Кристина Старк

Цианид

© Кристина Старк, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Ты – горсть кристаллов, от которых немеет язык, густеет кровь, тяжелеют веки и смерть неизбежна. Я не могу дышать, бледнею, срываюсь на крик, и я знаю, что это конец, но вдруг чувствую нежность чьих-то рук – кто-то рядом, не спит, охраняет мой сон, держит за руку, носит питье и сидит у постели. «Боль будет страшной, ночь будет темной, – шепчет он. – Но рассвет уже скоро, и я буду здесь, и яд не смертелен».

Глава 1

Курьер

Зверь не сразу сгрызает кость, сначала он облизывает ее.

Ночь не сразу становится ночью. Ей предшествует полумрак.

Страх не сразу будет страхом. Сначала ты почувствуешь только легкий дискомфорт.

И яд, случается, тоже действует не сразу.

* * *

Девятнадцатое ноября 2020 года.

До сих пор помню этот день, как будто он был вчера: лил дождь, мое платье промокло до нитки, струи размывали пятна крови на асфальте, и незнакомец – пристальные голубые глаза, черный капюшон, из-под которого выбивались мокрые пряди волос, – коснулся моего плеча и задал вопрос, который перевернул мой мир…

Я возвращалась с работы затемно. Ехала на машине из сити-центра домой, в Черчтаун, где жила вместе с парнем. Бушевала непогода, струи дождя заштриховали пространство, ничего не возможно было разобрать, кроме воды и воздуха, воздуха и воды.

Машин было мало, я проехала Миллтаун, свернула на Дандрум Роуд, и вдруг увидела, как девушка на велосипеде далеко впереди потеряла управление. Ее вынесло с велосипедной полосы на дорогу, и она упала.

Я загнала машину на тротуар, включила аварийку и выбежала под дождь. Велосипедистка уже перевернулась на бок и села – все лицо было залито кровью. Кровь хлестала из носа, подбородок был стесан, губы разбиты. Она была в полной дезориентации, не могла говорить. Я пыталась помочь ей встать, но она не могла удержаться на ногах, теряла равновесие.

Я заподозрила сотрясение и вызвала скорую. Крови было так много, что у меня ком подкатил к горлу. Я прикладывала платок к ее носу, но с таким же успехом можно было пытаться осушить им реку.

В такие минуты никто не спрашивает, готова ли ты прийти на помощь, сможешь ли быть полезной истекающему кровью человеку. Такие моменты наступают без предупреждения и испытывают тебя на прочность.

Я не была крепким орешком, испугалась и запаниковала. Мне казалось, что я вот-вот отключусь вместе с велосипедисткой. Но, на мое счастье, рядом оказался какой-то парень в черной куртке со светоотражающими полосами. Сел рядом, посветил фонариком телефона женщине в глаза, осмотрел ее лицо и руки. Смог привести ее в чувство и был рядом до самого приезда скорой.

На его куртке был логотип службы доставки, он вез кому-то заказ, но плюнул на все, чтобы остаться рядом с нами. Наверняка у него в багажной сумке стыла еда, так что заказчик будет недоволен и менеджер устроит ему разнос, но тут на дороге человек сидел в луже крови – и он выбрал его.

Скорая ехала долго, минут пятнадцать. Дождь успел смыть с асфальта всю кровь, и мы втроем вымокли до нитки. Когда велосипедистку увезли, курьер коснулся моей руки, заглянул в глаза и задал вопрос, который я совершенно не ожидала услышать:

– Ты в порядке?

Меня трясло от холода, волосы липли к лицу, руки дрожали – должно быть, любой на его месте поинтересовался бы. Это была обычная вежливость, формальность, до ужаса простой вопрос – но он вогнал меня в состояние, близкое к эйфории. Внутри растеклось тепло. Мгновение назад хотелось плакать, забиться в угол, спрятать лицо – и вдруг все прошло.

Незнакомый парень, с глазами, голубыми, как газовое пламя, которого я видела впервые в жизни, одним вопросом погасил мое волнение и испуг.

Я не могла понять, что со мной творится. И что в этом вопросе такого, что у меня сердце бьется как бешеное? И почему мне и больно, и хорошо одновременно? И уж не схожу ли я с ума, насмотревшись на кровавые ручьи и продрогнув до боли в мышцах?

– Я в норме, – ответила я, кивая.

– Не сильно разнервничалась? Сможешь сесть за руль?

Я снова кивнула, подавив в себе порыв обнять его за то, что он так внимателен.

– Поезжай не спеша, – сказал он, сел на велосипед и уехал.

Я вернулась в машину, включила кондиционер на максимум и растерла лицо. Голова кружилась, то ли от холода, то ли от волнения.

На экране телефона высветилось несколько пропущенных звонков и сообщений:

«Где ты?» – спрашивал у меня мой парень.

«На дороге был небольшой инцидент», – написала я.

«Инцидент, растянувшийся на три часа? Ничего, что уже девять?»

«Я поздно выехала, было много работы».

Он ничего не ответил.

Я смотрела на нашу переписку несколько минут, и только тогда поняла, что же меня так зацепило в вопросе курьера: он был внимателен. В его голосе угадывалась забота, почти нежность. Словно ему было не все равно, как я себя чувствую и смогу ли доехать домой. При этом мы даже не были знакомы.

А Дерек, мой парень, не поинтересовался, как я, даже после слов «инцидент на дороге».

Это был невыносимый контраст, прожигающий как раскаленная спица. В тот вечер я прочувствовала его настолько остро, что уже не смогла выбросить из головы.

* * *

Мы с Дереком познакомились год назад на одном из корпоративных банкетов. Мой отец владеет крупной юридической фирмой, а Дерек был одним из его партнеров. Ему было тридцать три, он на девять лет старше меня. Нас познакомил отец. Я помню, как Дерек протянул мне руку, я в ответ протянула свою и, краснея, представилась: «Ванесса Энрайт, очень приятно». А Дерек ослепительно улыбнулся и ответил: «Просто Дерек. Или, может быть, тот, о ком ты будешь думать сегодня ночью, лежа в постели?»

Помню, я страшно смутилась, услышав это. Еще не зная меня, он уже позволил себе откровенный, почти интимный комментарий. Однако я все же посчитала такое знакомство романтичным. Тогда мне было двадцать четыре. У меня все еще не было большого опыта отношений. Я встречалась несколько раз с такими же зелеными, как и я сама, мальчишками из университета, но по-прежнему оставалась очень наивной. Я часто смущалась в компании мужчин повзрослее, когда они обращались ко мне, робела перед незнакомцами. Моих знакомых парней можно было пересчитать по пальцам, в основном это были бывшие однокурсники. На улице я не знакомилась и редко бывала в клубах…

Однако отец жаждал как можно скорее «пристроить» меня, передать в серьезные и надежные руки, которые позаботились бы и обо мне, и о втором его детище – фирме Enright Solicitors. Меня он по умолчанию считал неспособной управлять компанией. «Олененок не сможет тянуть стотонную телегу. Только тягловый жеребец», – так он однажды и сказал.

Возможно, эти две вещи – моя неопытность и железная отцовская хватка, которая распространялась на все, включая меня, – и определили мою судьбу. Отец не просто познакомил меня с мужчиной что надо, как он выразился. Он еще и сделал все, чтобы Дерек получил ко мне постоянный доступ.

Дерек стал часто появляться у нас в гостях, неизменно приглашался на все банкеты. Отец то и дело звал меня в офис фирмы, а когда я приходила, то выяснялось, что он страшно занят, или должен уйти на совещание, или любая из сотни других причин – и ко мне тут же выходил Дерек, звал на обед, осыпал комплиментами, отвозил домой…

Я присматривалась к нему. Он был высоким, темноволосым, зеленоглазым. Щетина была такой темной, что даже когда он брился начисто, подбородок и щеки сохраняли синеватый оттенок. В нем угадывалось нечто властное, неумолимое. Он умел ухаживать и не понимал слово «нет»: если я отказывалась от чего-либо, он настаивал до тех пор, пока я не сдавалась, будь то ужин, поход в кино или подарок.

Тогда я еще не знала, что если слово «нет» для мужчины – пустой звук, то это скорее повод бежать от него, нежели падать в объятия.

Однажды мы должны были поехать в Корк, в семейный загородный дом на рождественские праздники. Моя семья отправилась туда отдельно – отец сказал, что у машины какие-то неполадки, и ее лучше не нагружать. А мне он предложил поехать вместе с Дереком, которого пригласили тоже. К вечеру выяснилось, что машина родителей сломалась по дороге и они заночуют в Портлише. А я по прибытии оказалась одна в доме вместе с Дереком.

Помню, что мы пили чай, играли в шахматы, сходили вместе в ресторан, где он без конца мурлыкал песню «All I Want For Christmas Is You» [1]. Домой мы вернулись за полночь, замерзли, он налил мне немного вина. А потом еще. Я стремительно пьянела, но чувствовала себя в безопасности в нашем семейном доме. Что может случиться? Это мой дом. Родители знают, что мы здесь. Дерек работает на отца – он не просто незнакомец с улицы. Все будет хорошо.

Дерек начал целовать меня после третьего бокала. Я не могла понять, нравится мне или нет. Не была уверена, что хочу этого. Его рука скользнула ко мне под юбку, и тогда я решила, что делаю ошибку. Я попросила его притормозить, сказала, что не готова. Меня будто посадили на болид, который разогнался до скорости света, когда я хотела лишь неторопливой прогулки.

Дерек только улыбнулся в ответ и снова наполнил мой бокал…

Я не помню, что было потом. Проснулась в своей постели посреди ночи от рвотных спазмов, приподнялась на локтях и меня стошнило прямо на пол. Тогда же я заметила, что на мне нет одежды. Рядом спал Дерек, тоже абсолютно голый. В промежности все горело. Я поняла, что произошло: до Дерека у меня было несколько партнеров, так что я прекрасно знала, что ощущаешь после секса.

Утром я была сама не своя. Плакала, была напугана и не могла собраться с мыслями. Мне казалось, что мной воспользовались, подсыпали что-то в вино. Я не пила так много, чтобы попросту отключиться, но тем не менее это случилось! Меня сводили с ума паника, злость и страх, но…

Дерек тоже был расстроен и подавлен. Бродил из угла в угол, опустив в пол красные глаза. Сказал, что, как и я, ничего не помнит. Что все случилось спонтанно и неожиданно даже для него самого. Сказал, что ненавидит себя и что уедет сразу же после того, как приедут мои родители. Которым он конечно же расскажет, что произошло. Как же иначе. Потому что он не насильник и не злодей. Он друг семьи. Он коллега отца. И он влюблен в меня.

Безумно.

Он вышел из дома и вскоре вернулся с кошмарно дорогим букетом: лилии, ирисы, фрезии – и… встал передо мной на колени.

– Я все испортил, Ванесса… Я думал предложить тебе стать моей девушкой на этих каникулах. Даже сказал об этом твоим родителям. Они так обрадовались. И я с ума сошел от радости, не мог ни о чем думать. И теперь все испортил, идиот… Я уже отнес свои вещи в машину. Скоро они приедут и… Я наверно даже уволюсь из фирмы. Не смогу смотреть твоему отцу в глаза.

Я остановила его на середине монолога. Заставила встать с колен и попросила ничего не говорить родителям.

Я испытывала стыд. Боялась, что упаду в их глазах, как только они узнают, что я отдалась Дереку после третьего бокала. Тот факт, что я была пьяна, почему-то казался важным. Переворачивал все на сто восемьдесят градусов. Словно вопиющее доказательство того, что я сама была не против раздвинуть ноги. Сейчас я понимаю, что это была несусветная чушь, но тогда именно так я чувствовала и думала. А жаркое раскаяние Дерека заставило меня и вовсе проглотить боль и обиду.

Он не был похож на злодея. Злодеи не могут быть друзьями семьи или партнерами отца. Злодеи поджидают за углом, бьют по голове, угрожают ножом. И они не плачут потом и не приносят букеты. Так?

Это тоже было чушью. Плохие парни могут носить любые маски и, как правило, носят. Но, опять же, тогда я была ужасно, катастрофически наивна.

Родители ни о чем не узнали. Дерек засыпал меня извинениями, подарками, и провел со мной и моей семьей все рождественские праздники. Было очень много слов, эмоций, заверений в любви и аккуратного, завуалированного прессинга. Его раскаяние, внимание, настойчивость, то, как он говорил со мной, как ежедневно просил прощения, – все это обрушилось на меня, как океанический шторм.

Известно, что перед штормом могут устоять только укрепленные гавани. Я же была тонкой полоской песка на берегу – неуверенным и доверчивым человеком – так что, будем считать, меня просто смыло. Я всему верила. Я со всем соглашалась. Я все простила.

А потом и вовсе стала его девушкой.

Таково было начало моих отношения с Дереком Линчем: манипуляции, интриги и секс, который я не запомнила. Самая ужасная завязка из всех возможных. Но на этом мои проблемы не закончились.

На этом они только начались.

* * *

Я вытерла насухо волосы в машине, немного отогрелась, успокоилась и медленно влилась в поток. Капли дождя стучали по ветровому стеклу, диджей на 95FM рассказывал, что ирландцы вовсю записываются к стоматологам на Тенерифе – и вовсе не для того, чтобы полечить зубы, а чтобы втихую обойти ограничения на вылет и провести пару недель на курорте. Поездки на отдых были запрещены, а вот лечение – это же совсем другое дело!

Мне эти хитрости показались забавными. Я завидовала людям, которые ничего не боятся: ни эпидемии коронавируса, ни штрафов, ни проблем с полицией. Потому что сама жила в постоянном страхе.

Страхе, что могу сделать что-то так, не то сказать, не так посмотреть.

Дерек был очень раздражительным. Воспламенялся, как спирт, как разлитый бензин. Не проходило ни дня без крика или унижений. Любая моя ошибка была поводом устроить мне взбучку или такой неистовый секс, что я потом едва ходила. В буквальном смысле: мне было больно ходить. Однако я всему могла придумать оправдание. Буквально всему.

Грубый секс, заканчивающийся синяками и кровоподтеками? Прекрасно, таким вроде бы и должен быть секс. Жажда тотального контроля и желание доминировать? Отлично, скорее всего это значит, что я очень любима. Власть и уверенность, которые Дерек проявлял во всем? Да это же черты, свойственные настоящему мужчине.

Я была настолько наивна, что смогла бы увидеть прекрасное даже в пощечине. А если меня что-то и не устраивало, то я умело закрывала на это глаза. Мне казалось, что только истерички постоянно чего-то требуют, скандалят, добиваются какого-то особенного отношения, пока не вытопят из отношений всю любовь. А умные женщины поступают иначе: не придираются, умеют идти на компромисс, терпят и не зацикливаются на негативе.

Так я думала и была искренне уверена, что права.

До сегодняшнего дня. Когда вдруг, сидя в машине после инцидента на дороге, поняла, что мне не хочется возвращаться к Дереку. Что я скорее готова поменяться с велосипедисткой местами и отправиться в госпиталь, чем снова оказаться с ним под одной крышей. Что его дом, в который я переехала после начала наших отношений, вызывает у меня не больше радости, чем тюрьма или комната пыток.

* * *

В доме было тихо. Дерек сидел в полутемной гостиной, освещенной одинокой настольной лампой. Он захлопнул ноутбук, как только я переступила порог, и перевел на меня взгляд.

Многие считали его красавчиком. Высокий, широкоплечий, всегда стильно подстрижен и хорошо одет, идеальный одеколон, первоклассное чувство юмора. Я тоже когда-то купилась на это все.

– Не прошло и полгода, – протянул он.

Я повесила пальто на крючок в гардеробной, сняла туфли и аккуратно поставила их на подставку для обуви. Мои движения автоматически замедлились, будто я собиралась войти в клетку к неприрученному зверю.

– Прости, было много работы, а потом еще и авария на дороге. Я же уже объяснила в сообщении.

– Объяснила? – прищурился он. – А по-моему, просто отмахнулась от меня эсэмэской.

– А что мне нужно было сделать? Отправить тебе официальный, заверенный нотариусом запрос, что я задержусь?

Дерек обошел стол и встал напротив, закрывая проход в гостиную.

– Меня раздражает, что ты даже не пытаешься выглядеть виноватой. Я сижу как на иголках три часа, пока ты ходишь черт знает где, места себе не нахожу, а ты…

– Дерек, я ехала домой.

– Все это время?! Уже почти десять!

– Да! Все это время! Я выехала с работы в восемь! Прошу, давай не будем!

Дерек натянуто рассмеялся и стиснул двумя пальцами мой подбородок – почти жест нежности, если бы не сила нажима. Он сжимал мой подбородок все сильнее и сильнее, заставляя смотреть на него, пока мне не стало больно. Я ударила его по руке, оттолкнула и переступила порог гостиной. Он шумно выдохнул и схватил меня за волосы, заставив остановиться.

– Дерек, пожалуйста! – вскрикнула я.

Он резко развернул меня, схватил за ягодицы и притянул к себе.

Наши ссоры всегда возбуждали его. Он вмиг заводился, хватал меня за руки, задирал юбку. Становился злым и молчаливым, или наоборот, слишком разговорчивым: принимался отчитывать меня, грубить, называть сучкой и шлюшкой.

В начале наших отношений его вспыльчивость, всегда заканчивающаяся яростным сексом, казалась чем-то киношным, стильным и классным. Даже стоя на коленях и некрасиво давясь его членом, я умудрялась находить в его поведении какую-то темную романтику. И только спустя время начала осознавать – в том, что он делает, нет романтики и меня это совсем не возбуждает. Наоборот, пугает. Я контролировала ситуацию не больше, чем человек, стоящий посреди железнодорожных путей и силой мысли пытающийся остановить поезд, – то есть я не контролировала ничего вообще. Обычно, если я начинала возражать, то распаляла его еще больше. Даже отсутствие возбуждения с моей стороны и сухость в промежности не останавливали его. Он раздвигал мои ноги и тут же входил.

– Сегодня ничего не будет, – сказала я, отступая и пытаясь сбросить с себя его руки.

– И почему же? – ухмыльнулся он.

– Мне не нравится это, Дерек. Не нравится, что я не могу контролировать смены твоего настроения.

– Это и не должно быть в твоей власти – контролировать меня, – усмехнулся он, снова подходя так близко, что я ощутила жар его тела.

– Тогда надеюсь, это хотя бы в твоей власти? – спросила я. – Ты-то сам в состоянии контролировать свой гнев?

Он припер меня к стенке и низко склонил голову.

– У моего гнева есть причина. И если бы он по-настоящему пугал тебя, то ты бы вела себя соответствующе и старалась не провоцировать меня. Но глядя на твои выходки, я думаю, что мой гнев – это как раз то, чего ты добиваешься.

– Неправда. – Я сделала шаг в сторону, но Дерек схватил меня за запястье и заставил остановиться.

– Не смей уходить, когда я говорю с тобой.

– Я не ухожу, – ответила я, прикидывая в голове, как быстро смогу добраться до входной двери. На улице шел дождь, так что если Дерек решит бежать за мной, то непогода его охладит. Если же не охладит, то я просто поймаю такси и сбегу домой к родителям.

– Вот и умница, – сказал Дерек. – А теперь послушай меня: еще раз ты пропадешь с радара без предупреждений – и пожалеешь. Ты не будешь делать из меня идиота.

– Я не делаю из тебя идиота!

– Конечно, всего лишь исчезаешь на три часа, не удосужившись позвонить. – И он снова схватился за мой подбородок.

Я отпихнула его руку и бросилась в сторону. Он вцепился в мою одежду, сжал предплечья и швырнул на диван. Пока я боролась с ним, протестуя и пытаясь выскользнуть, он успел расстегнуть ремень и забрался на меня сверху. Он был тяжелым и массивным – невозможно сопротивляться. Его руки сжали мои запястья, как железные клещи. Я закрыла глаза и прекратила борьбу. Он стянул с меня белье и быстро овладел мной, резко выдыхая на каждом толчке.

Мне снова было больно, душили слезы. Только вот ни мои слезы, ни просьбы еще ни разу не остановили его.

Когда он закончил, я выбралась из-под него и, задыхаясь от обиды и на бегу поправляя юбку, рванула к двери. Распахнула ее, бросилась наружу и… врезалась в кого-то. Чьи-то руки остановили меня, на мгновение задержавшись на моих плечах. Волна холодного воздуха отбросила волосы с моего лба, мои ладони коснулись чужой куртки, и я не сразу убрала их, словно боялась остаться без опоры.

Передо мной стоял тот самый парень, который помог мне сегодня на дороге и чуть не довел меня до экзистенционального кризиса одним лишь вопросом о моем самочувствии… Половину лица скрывала тень от капюшона, но я все равно узнала его.

– Доставка из «Кей-Тауна», – проговорил он, пристально разглядывая мое лицо.

Я уже слышала его голос, но сейчас он показался мне особенно приятным. Вообще все в нем почему-то показалось приятным. Возможно только потому, что он пришел снаружи. Явился оттуда, куда я так сильно хотела убежать.

А курьер узнал меня.

– Кажется, у меня дежавю, – улыбнулся он и протянул бумажный пакет с едой.

Я не улыбнулась в ответ, не смогла. И пакет не взяла тоже. Мои руки тряслись, опустились вдоль тела и обвисли, словно обесточенные. Если я возьму протянутый пакет, то он уйдет, а я испытывала страшную нужду в том, чтобы он остался. Присутствие чужого человека – пусть всего на несколько минут – вернет мне почву под ногами.

– Что-то случилось? – спросил курьер, должно быть читая на моем лице совсем не те эмоции, с какими люди обычно встречают еду из ресторана.

Я облизала пересохшие губы, даже не пытаясь сказать что-то в ответ. С черного неба вовсю лило. Фонари раскачивались на ветру на противоположной стороне улицы, один из них то гас, то зажигался снова, как в фильме ужасов. Ветер задувал в дверной проем.

– Ну наконец-то, – сказал Дерек у меня за спиной, тоже подошел к двери, сунул курьеру наличку и забрал пакет.

Он как ни в чем ни бывало взял меня за руку, завел домой и захлопнул дверь прямо у курьера перед носом, даже не сказав «спасибо». Он понес еду в гостиную, напевая, будто вообще ничего не произошло.

Я не последовала за ним, прислонилась лбом к запертой двери и медленно выдохнула. Глаза жгло, я моргнула, и слезы скатились по щекам вниз.

– Я заказал роллы, креветки в панировке и корейское пиво.

Я обернулась через плечо и увидела, как Дерек раскладывает еду на столе. Неторопливо и напевая мелодию себе под нос. Он достал тарелки и наполнил два пивных бокала.

– Так что там случилось на дороге? Машина цела? – спросил Дерек как ни в чем не бывало, спокойно и благодушно.

Стоило ему выместить на мне злость и оттрахать, и он сразу же успокаивался. Становился таким, каким его знали другие: знаменитым адвокатом, примерным сыном, приятным соседом и завидным бойфрендом.

Я не ответила. Развернулась и вышла под козырек дома, на свежий воздух. Достала из кармана пачку сигарет и закурила. Горький дым наполнил рот, и эта горечь показалась приятной: наверно потому, что перебила привкус слюны Дерека и ощущение его губ и щетины на моем лице.

Я вообще никогда не курила до отношений с ним. Начала после того, как он в первый раз накинулся на меня, проигнорировав протест, и больше не смогла бросить. Сигареты успокаивали, дарили ощущение, что я бунтарка, которая ни черта не боится, даже смерти от рака легких, – а бунтарки обычно сами управляют своей жизнью, не так ли? Наверно курение было неким способом убедить саму себя в том, что у меня все под контролем.

Курьер не успел уехать, стоял перед домом, разглядывая карту в телефоне. Я поискала в карманах мелочь, чтобы оставить ему чаевые, но ничего не нашла, а возвращаться в дом не хотелось: там был Дерек, его голос, запах, его тьма, воспоминание о его руках на моем затылке и такая тяжесть в груди, будто на нее положили гранитную плиту.

Курьер оглянулся, когда я вышла на крыльцо.

– Все окей? – снова спросил он.

Ветер играл клочком его волос, выбившихся из-под капюшона: они потемнели от дождя и липли ко лбу.

– Да, – солгала я, утерла лицо рукавом и вымученно, с усилием улыбнулась.

Дверь позади меня распахнулась, и Дерек бросил мне с тихим рыком:

– Он еще тут? Скажи, что они снова забыли положить чек к заказу. Ну что за кретины. – И он захлопнул дверь, не желая тратить на это свое время.

Курьер к тому времени уже схватился за руль велосипеда и собирался исчезнуть.

– Простите, у вас не осталось чека к заказу? – окликнула я его.

– Если в пакете нет, то я могу скинуть его на электронную почту. Вы указали ее при заказе? – спросил он, и я снова поймала себя на мысли, что мне нравится его голос. И тембр, и выговор. У него было очень чистое дублинское произношение: каждое слово будто полировали до блеска, прежде чем оно сходило с его уст.

– Я не знаю. Не я делала заказ, а мой парень. Можно я дам вам свою почту?

– Без проблем, – ответил курьер и вытащил телефон. Я спустилась по ступенькам, ежась от холода, и подошла к нему.

На костяшках его пальцев были набиты буквы в готическом стиле с завитыми уголками – по одной на каждый палец. Татуировки всегда казались мне чем-то вульгарным и отталкивающим. Ни у меня, ни у Дерека не было ни одной. Но сейчас я устыдилась своей неприязни: в конце концов, этот человек только что привез нам еду, вымокнув до нитки.

– Мой адрес: «Ванесса-Энрайт-джимейл-точка-ком», – продиктовала я, по-прежнему пялясь на его руки.

– «Ванесса»? – переспросил он, повернув ко мне лицо. Я снова поразилась оттенку его глаз: светло-голубой, как синтетические кристаллы. Над правой бровью было тонкое серебряное кольцо, а левую рассекал надвое тонкий шрам – казалось, что бровь перечеркнута невидимым штрихом.

– Да, – кивнула я. – С двумя «с».

Курьер закончил записывать мой адрес, шутливо отдал честь и сказал:

– Я скину чек сегодня.

– Спасибо.

– Лучше не стойте под дождем, сегодня слишком холодно, – добавил он, сел на велосипед и через пару минут растворился во мраке ночи.

Я осталась на пороге, пока его светоотражающая куртка не исчезла за поворотом. Моя сигарета к тому времени догорела до фильтра, и я бросила ее в лужу. Ежась, я вернулась в дом. Дерек уже прикончил один бокал пива и налил второй.

– Я думал, ты уже не вернешься, – усмехнулся он, забрасывая в рот креветку и отпивая пиво из бокала. – Растаешь, моя сахарная, под дождем.

Я не ответила. Поднялась наверх в спальню и села за рабочий стол. Мои руки пахли сигаретным дымом и мокрые волосы липли к лицу. В отражении на черном экране лэптопа я увидела свое лицо – заостренное и бледное, словно его склеили из треугольных обрезков бумаги. На нижней губе запеклась темная капля крови. Должно быть, я прикусила ее, когда боролась с Дереком.

Сам он явился чуть позже. Откинул покрывало с кровати и расстегнул рубашку, косясь на меня пристальным взглядом из-под тяжелых век. Подошел сзади, опустил голову на мое плечо и коснулся губами кожи на моей шее – спокойно и ласково.

– Прости меня, – сказал он. – Ты знаешь, мне бывает тяжело контролировать себя, особенно когда ты исчезаешь, не считая нужным сообщить, где ты, и не сразу отвечаешь на сообщения. В такие минуты мне хочется сделать тебе больно. Но потом пелена спадает, и я чувствую, что перегнул палку. Как ты? Что-то болит?

Я ничего не ответила. Включила ноутбук и автоматически раскрыла почтовый аккаунт. Кроме рабочих писем и спама из магазинов одежды там больше ничего не было.

– Ванесса, я уже объяснял тебе тысячу раз, что со мной творится, когда ты делаешь из меня дурачка.

– Я ничего не делаю! – бросила я ему. – Ничего, что дает тебе право так поступать со мной!

– Как так? Это был просто секс.

– Не просто, и ты знаешь это! Это была месть, наказание!

– И что? Разве ты не любишь пожестче? Разве предпочитаешь унылую возню в постели? Я удивлюсь, если да! Я же вижу твое лицо, твои глаза, когда я делаю это с тобой. Ты горишь, ты на небо улетаешь.

Я нервно рассмеялась, но посреди смешка из горла вырвался всхлип, потом еще один. Самообладание покинуло меня, я уронила голову, и слезы потекли по лицу ручьями. Я захлебывалась, так много их было. Дерек обхватил меня руками, неистово целуя место за мочкой уха.

– Прости, если перестарался. Ну детка… Наши темпераменты немного не совпадают, но я буду стараться держать себя в руках. Ладно? Иди ко мне. Я никогда не сделаю тебе больно. По-настоящему больно – никогда. Только до того предела, который будет тебе нравиться. Обещаю.

Обычно Дерек каялся после каждого подобного происшествия и божился, что в следующий раз все будет иначе. И ему всегда удавалось найти те самые нужные слова, которые меняли и искажали все, что между нами происходило. Мои собственные боль и обида после его пламенных извинений начинали казаться чем-то эгоистичным и несущественным – чем-то, что нужно забыть и проглотить. Ведь так делают взрослые женщины?

Затем Дерек приносил мне бокал вина, ложился рядом, рассказывал об очередном деле, за которое взялся. Или о том, куда нам стоит съездить на выходных. Или о том, как ему нравится моя кожа и веснушки на спине и плечах.

Все странным образом возвращалось на круги своя раньше, чем сходили синяки с моих запястий. Я начинала видеть все произошедшее в ином свете: что, если мой парень действительно такой, как есть, и это не его вина? Да, ему сложно контролировать себя в иные моменты, но ведь у меня тоже случаются минуты, когда я теряю самообладание. Например, я на дух не переношу грязь и бардак. Злюсь, когда Дерек оставляет сущий хаос в ванной комнате после того, как искупается, или бросает грязное белье куда попало.

Нам нужно принимать друг друга и относиться с пониманием к тем или иным чертам характера. А если невмоготу, то можно раз обратиться к психологу. Взрослые люди не меняют партнера, чуть столкнувшись с трудностями. Взрослые люди помогают друг другу стать лучше.

Я в очередной раз убедила себя, что все в порядке, еще до того, как закончился день. Намекнула Дереку, что я не прочь снова сходить на встречу с психологом, – и тут же отказалась от идеи, увидев, как он закатывает глаза.

– Прости, Ванесса, но нет ни единого шанса, что мы снова будем тратить на это деньги. Если ты надеешься, что разговоры с этой трухлявой колодой сделают нашу жизнь лучше, то я даже не знаю, что сказать.

– Она показалась мне профессионалом, и после консультаций с ней все действительно стало лучше.

Впрочем, ненадолго.

– Если ты находишь какой-то особенный кайф в том, чтобы рассказывать незнакомой старухе, пусть хоть трижды дипломированному психологу, о том, как именно я кончаю тебе в рот, то вперед. Но меня там не будет. И тем деньгам, что ты потратишь, можно найти гораздо лучшее применение.

– Например, какое? – спросила я, с усилием заставляя себя успокоиться и не принимать его слова близко к сердцу.

– Не знаю, сделай грудь. Ты же говорила, что хочешь.

Я никогда не говорила Дереку, что хочу увеличить грудь. Спрашивала пару раз, не считает ли он ее слишком маленькой, на что он всегда туманно отвечал, что моя задница все равно нравится ему гораздо больше. Видимо он воспринял мои вопросы иначе: как неуверенность и жажду перемен.

– Я не буду увеличивать грудь, – ответила я. – У меня и так все в порядке.

– Верно. Лучше пусть на твои денежки грудь себе сделает та старая карга, – усмехнулся он. – Все лучше, чем оладьи в декольте.

– Поверить не могу, что ты успел заглянуть ей в вырез. – Я погасила свет и натянула одеяло до самого подбородка. Весь этот разговор был попросту неприятным.

– Я не заглядывал. И так могу представить, что там все плачевно.

– Мы все однажды постареем. К чему глумиться?

– А какой смысл постоянно на все делать серьезную мину? – усмехнулся Дерек. – Ванесса, будь попроще.

Я перевернулась на бок и закрыла глаза. И почему-то снова вспомнила, как курьер попросил меня не стоять под дождем. В этой просьбе было слишком много заботы и теплоты. Так много, что я до сих пор не могла ее усвоить. И уж тем более забыть.

Глава 2

Улыбнись, если хочешь…

Мои родители обожали Дерека. Считали, что он – совершенство, а мне несказанно повезло обратить на себя его внимание. К его приезду в доме всегда закатывали банкет, моя мать порхала вокруг него, очарованная и одурманенная его аурой – крепкой и мужественной, как хороший одеколон.

Отец вообще считал, что Дерек круче любого джекпота, и мечтал, чтобы до того момента, когда он будет вынужден отойти от дел, я успела выйти за Дерека замуж. Я была единственным ребенком, так что отцу срочно нужен был преемник и мужчина в семье. По его мнению, только мужчины и способны держать бизнес в своих руках так, чтоб он не развалился. А когда у отца начались проблемы с сердцем, его желание выдать меня замуж превратилось в настоящую манию.

Дерек устраивал его полностью: деятельный, ответственный, состоятельный мужчина, бизнес-партнер, хваткий адвокат, не чуравшийся скандальных дел, и – самое главное – он увлекся непутевой Ванессой Энрайт. Слишком начитанной, слишком себе на уме, предавшей дело отца и решившей связать свою жизнь с какой-то там газетой.

Я закончила факультет литературы в Тринити-колледже, писала статьи и вела колонку в молодежном журнале – и для отца это было сравнимо с крахом всей жизни. Практически то же самое, что стать отбросом общества и побираться. Он не одобрял мой выбор и надеялся, что хотя бы красота меня спасет: миленькое личико, огромные карие глаза и роскошные каштановые волосы. «С таким добром не пропадет даже журналистка», – именно так отец однажды и сказал.

Каждый раз, приезжая к семье в гости, я отбивалась от вопросов о том, когда же свадьба. Мы с Дереком встречались уже год и, по мнению моих родителей, этого срока было достаточно, чтобы уже потихоньку поглядывать в сторону церкви.

– Дерек! Какие люди! – Отец, как обычно, сначала поприветствовал моего парня и только потом меня. Сухо поцеловал меня в щеку и тут же схватился за рукав Дерека. – Как жизнь? Как новое дело?

– Лучше не бывает, – ослепительно улыбнулся Дерек и повел отца на веранду выкурить по сигарете.

Дерек словно увеличивался втрое, когда находился у нас дома. Раздувался, как пиявка, которую хорошо покормили. Уж не знаю, почему именно такое сравнение приходило на ум. Я часто ловила себя на мысли, что сравниваю Дерека с чем-то неприятным или скользким.

– Как ты, милая? – Мама расцеловала меня и протянула бокал легкого игристого вина. Себе она налила джин с тоником.

Она принарядилась к нашему приезду, надела синее платье от Ральфа Лорена и повязала шею ярко-желтым платком от Эрмес. Ее волосы, маникюр, манеры, улыбка, речь – все было безупречным. Я считала ее самой красивой женщиной из ныне живущих. Красивой и очень умной. Мама работала администратором в нашей юридической фирме, весь поток клиентов и дел шел через нее вот уже двадцать лет. Она знала о фирме даже больше отца. Однако, несмотря на все, что она делала, отец по-прежнему не считал, что женщина смогла бы управлять серьезным семейным бизнесом.

– Все хорошо, – ответила я и опустила глаза, чтобы проверить, не выглядывают ли из-под моих манжет синяки на запястьях. – А ты как?

– Плохо сплю, у нашего соседа, Тайлера, вечеринка за вечеринкой. Мои мешки под глазами скоро отвиснут до земли. Вся надежда только на молодого пастора, который пытается наставить его на путь истинный. Постоянно вижу их вместе.

– Тайлер Стаффорд в компании пастора? Ты имеешь в виду того самого Тайлера Стаффорда, который хотел купить соседнюю церковь, чтобы открыть там ночной клуб?

– Именно! Он! Но бог услышал мои молитвы и послал Тайлеру пастора! Или студента духовной семинарии, не знаю наверняка… Теперь расскажи, как ты.

– Завтра в «Зумере» выйдет большая статья, которую я написала. Отправлю тебе номер.

– О чем? – спросила мама. Словосочетания «большая статья» и «я написала» в одном предложении всегда настораживали ее, если не сказать пугали.

– О том, почему не этично смотреть порно и почему мы не должны делать это, если нас беспокоят судьбы людей, которые вовлечены в эту индустрию.

Мама закашлялась и джин-тоник потек по ее подбородку. Она схватила салфетку и принялась промокать лицо и шею.

– Я думала, ты пишешь для молодежного журнала.

– Так и есть.

– Не думаю, что подобные темы хоть как-то относятся к столь молодым…

– Люди в наше время получают доступ к порнографии в очень молодом возрасте. Поэтому начинать этот разговор стоит уже со школьниками.

– Думаешь, школьники смотрят порно? – вытаращилась мама.

– Да. К сожалению. Поэтому я считаю, разговор не помешает.

– Господи, Ванесса, только не поднимай эту тему за столом. У отца и так сердце слабое.

– Даже не думала, – проговорила я, запивая горечь вином. – Но вообще я горжусь своей работой и своей статьей. Я говорю о важных вещах, которые хочу донести до молодого поколения.

– А Дерек что сказал? – поинтересовалась моя мать, нервно сжимая в руке охапку салфеток.

Мнение Дерека в ее иерархии мнений всегда стояло чуть выше, чем мое.

– Что статья хороша, – соврала я.

Дерек относился к моей работе предвзято и высокомерно. Я показывала ему свои статьи, когда мы только начали встречаться, но, раз за разом видя на его лице снисходительную улыбку, перестала. Да и какой толк, если нам все равно нечего потом обсудить.

– Может ты бы лучше… – мама помолчала, подбирая слова, – помогла Дереку с его работой? Подготовка к судам требует времени и усилий.

– Ему не нужна моя помощь. Он прекрасно справляется сам. Вспомни, когда отец работал адвокатом…

– Я имею в виду другое: выглаженные рубашки, вкусный ужин, бокал вина, ты – красивая и отдохнувшая, сосредоточенная на его потребностях. Возможно, на ваше семейное благо это поработало бы куда лучше, чем твоя газета и твои статьи?

«Сосредоточенная на его потребностях» особенно сильно задело меня. Как будто его потребности были важнее моих, его работа – нужнее моей, а защищать в суде всяких подонков и насильников – Дерек почему-то с особым рвением брался за подобные дела – было важнее, чем говорить с подростками на важные темы.

– Ты же ухаживаешь за ним? – поинтересовалась мама, пристально разглядывая мое лицо. – Делаешь для него приятные мелочи?

– Конечно, само собой, – ответила я, прогоняя из головы воспоминание о вчерашнем вечере и сегодняшнем утре, когда Дерек, разозлившись на пролитый мной кофе, снова накинулся на меня и я не стала сопротивляться, чтобы все поскорее закончилось. Потом он извинялся всю дорогу до дома моих родителей и подавал мне пудру и карандаши из бардачка: я плакала, и макияж пришлось три раза поправлять.

– Конечно я делаю ему приятно, – повторила я и залпом допила вино.

– Ну вот и славно. Что за синяк у тебя на шее? Очень большой, – нахмурилась мама.

– Столкнулась с… с курьером, – соврала я. – Вышла из машины, он ехал мимо, и мы… чуть не убили друг друга.

– Этим людям не помешает лишняя пара глаз, – сказала мама, подливая мне вина. – Вчера по новостям увидела репортаж о развозчике пиццы, который попал под машину. Бедняга то ли в госпиталь угодил, то ли помер, не помню уже…

– О́рла, не пора ли подавать на стол? – послышался голос отца в коридоре, а потом появился и он сам в компании Дерека, который хохотал над какой-то шуткой и запрокинул голову так сильно, что можно было пересчитать все зубы – идеально белые.

– Пора, конечно пора, – заворковала мама и пошла на кухню. – Ванесса, милая, поможешь?

Я не сразу услышала ее просьбу. Мысленно до сих пор обрабатывала ее реплику про курьера и аварию. Я вдруг вспомнила, что так и не проверила почту сегодня, и решила сделать это сию секунду. Мне нужно было убедиться, что тот самый парень, с которым я вчера говорила, благополучно вернулся домой и отправил чек.

– Ванесса?

– Сейчас, одну минуту!

Я выбежала в сад, вытащила телефон и зашла в свой почтовый аккаунт. Письма не было. Я медленно выдохнула и потерла лоб, тоже внезапно ставший влажным и горячим. Зашла в поисковик и принялась искать последние новости о дорожных происшествиях: Гугл выгрузил море новостей, но ни одной про сбитого на дороге курьера.

– Орла вовсю суетится и уже обожгла руку, когда доставала картошку из духовки, – раздался над моим ухом голос Дерека, и я подскочила от неожиданности.

– Тогда почему бы тебе не пойти и не помочь ей? – сказала ему я.

– Моя рубашка стоит три сотни.

– И что? А на ней платье от Ральфа Лорена. – Я развернулась на каблуках и взялась за ручку двери, ведущей из сада в дом.

– Ненавижу, когда ты так делаешь, – прошептал Дерек, схватив меня за волосы. Аккуратно, но крепко. Со стороны наверно можно было бы принять за нежный флирт. Он начал наматывать мои волосы на свой кулак, медленно и со знанием дела.

– Делаю как? – охрипла я.

– Уходишь, когда я не договорил.

«Ну так может засунь мне в горло свой член прямо здесь?» – подумала я, оглядываясь на родителей, суетившихся на кухне.

Сквозь прозрачную дверь их было видно как на ладони. Мама порхала по кухне с посудой и столовыми приборами. Дерек проследил за моим взглядом, тоже увидел их и тут же выпустил мои волосы. Широко улыбнулся и процедил сквозь зубы:

– Кажется, ужин будет великолепным. Но я жду не дождусь десерта.

Его рука опустилась на мою задницу и ударила так сильно, что я вскрикнула. В ту же секунду мама оглянулась в нашу сторону, прижимая к груди стопку тарелок. Я натянуто улыбнулась ей, а Дерек помахал рукой как ни в чем не бывало.

Жаль, что люди в первую очередь полагаются на зрение. Но не на сердце и не на интуицию.

* * *

Я не знала, как прекратить думать о том курьере, который попал в аварию. Вероятность, что это именно мой курьер, была мала – в Дублине их тысячи, – но что, если звезды указали именно на него? Отчаявшись найти какую-либо информацию в интернете, я сразу же после ужина снова выскользнула в сад и принялась искать номер того ресторана, в котором Дерек вчера заказал еду. Кажется, он назывался «Кей-Таун», и я быстро нашла его вебсайт и контакты. Не представляя толком, что скажу, набрала номер. Трубку снял какой-то мужчина, представился каким-то незапоминающимся именем и добавил «слушаю вас».

– Я… Здравствуйте… Я бы хотела узнать… – Слова разбегались от меня, как от пьяной. – Вчера я сделала заказ на адрес Бреймор Роуд, девятнадцать, и…

– Да-да, я слушаю.

– И парень, который привез заказ, он… Мог бы привезти его снова? Если, конечно, он по-прежнему… работает.

На той стороне воцарилось молчание. От стыда я чуть было не бросила трубку, уже представляя странные встречные вопросы, но мой собеседник только уточнил еще раз мой адрес и спросил, на какое время доставить заказ.

– После восьми будет идеально, – ответила я. Самое время было снова спросить о курьере, но мой язык словно закостенел.

– Хотите еще дополнительную порцию лапши или риса? Или может десерт? У нас есть мороженое со вкусом зеленого чая, пальчики оближете.

– Прекрасно, не откажусь.

– Курьер может принять только наличку. С вас тридцать пять – сорок.

– Без проблем. Кстати, никто из ваших курьеров не попадал в аварии?

– Ваша еда обязательно будет доставлена, – уверил меня мой собеседник, очевидно решив, что я переживаю о заказе, распрощался и отключился.

Проклиная свое неумение расспросить обо всем прямо, я вернулась к столу, где уже подавали десерт. Мама водрузила на стол стеклянную трюфельную чашу, в которой слоями были выложены безе, ягоды и взбитые сливки. Отец подлил Дереку еще коньяка, невзирая на его протесты.

Пожалуй, мне нравилась идея, что отец будет поить его, пока тот стоять не сможет. Когда я буду за рулем, Дерек не станет приставать, а дома он завалится спать, потеряв ко мне всякий интерес. Так что, аллилуйя, вечер пройдет спокойно.

– Это винтажный «Хеннесси», Дерек, просто нектар богов, – вещал отец, хлопая рукой по столу. – Ванесса еще пешком под стол ходила, когда я купил его. Помню, шел за пеленками, а купил коньяк. Орла еще распекала меня, говорила, что в коньяк ребенка не завернешь! Женщины. Что с них взять? Одни пеленки на уме.

Бутылок коньяка у отца в подвале было примерно две сотни и о каждой он рассказывал одну и ту же историю. Дерек уже не раз слышал ее, но снова хохотал как полоумный.

– Напомни, в каком месте нужно смеяться, папа, – сказала я, вылавливая кусочки клубники из десерта. Его постоянные реплики о том, что женщины ни на что не годны, приводили меня в состояние тихой ярости.

– Ванесса, но ведь это и правда забавная история, – одернула меня мать, натянуто хихикая.

– Она всегда была такой, – усмехнулся отец, указывая на меня вилкой. – Ворчунья и моралистка. Надеюсь, дома она не устраивает тебе сладкую жизнь.

– Что ты, Бернард, дома ей устраиваю я, – широко улыбнулся Дерек, ничуть не смущаясь.

Сукин сын.

Отец с матерью рассмеялись. Я поднялась из-за стола и вышла в сад. Страшно хотелось курить, но родители были не в курсе, а выслушивать нравоучения было выше моих сил. На дворе почти стемнело. Вечер обещал быть сухим и тихим. Я снова проверила почтовый аккаунт и, не обнаружив новых писем, сунула телефон в карман.

Дерек уснул по дороге домой. Я растолкала его, когда остановила машину перед домом. Помогла ему выбраться из салона, подняться по ступенькам в спальню и лечь в постель. Постояла над ним с минуту – мне нравилось смотреть на него, когда он был безоружен и беззащитен, – и вышла, плотно прикрыв дверь. Словно Дерек был опасным животным, которое в любой момент могло пуститься по моим следам.

Впрочем, он и был им.

* * *

Примерно полгода назад, когда наш с Дереком конфетно-букетный период закончился, когда его отношение ко мне начало меняться, а ссоры стали неизменно заканчиваться сексуальной агрессией, я как-то собрала все свои вещи и вернулась в дом родителей, пока Дерек спал.

Родители встретили меня с такими лицами, будто это не я пришла, а налоговая проверка. Накинулись с расспросами. Я сказала, что Дерек совсем не такой, каким пытается казаться, что меня не устраивает его грубость и его неспособность контролировать свою злость. Что каждый раз, когда он проигрывает дело в суде, или получает штраф за превышение скорости или просто бесится от дурной погоды, – мне лучше не попадаться ему на глаза. Я не стала вдаваться в подробности, молча показала родителям синяки на руках.

– Он бьет тебя? – с недоверием спросила тогда мать.

До тех пор Дерек никогда не бил меня. Ни разу не ударил. Разве что зажимал в угол или хватал и удерживал на месте. Максимум мог толкнуть на кровать или на диван. Тогда мне казалось, что это даже насилием не назвать. Слово «насилие» иногда приходило мне в голову, когда я пыталась дать определение тому, что между нами происходит, но я всегда отвергала его. То, что с ним творилось, больше походило на внезапное помутнение, которое он не мог контролировать, и которое всегда возникало, когда он злился.

– Он не бьет меня, – ответила я родителям и больше ничего не смогла пояснить. Все было слишком сложно.

Они выдохнули, решили, что мы просто немного повздорили и Дерек, наверно, крепко держал меня за руки, не желая отпускать. На что еще хватило бы фантазии старомодных пятидесятилетних людей?

Утром Дерек явился за мной в дом родителей. Розы в руках – кошмарно дорогой букет, большой и тяжелый. Красный нос, словно он плакал, и раскаяние в глазах – такое огромное, что было видно за версту. Родители оставили нас наедине, и Дерек тут же пал к моим ногам. Буквально. Осел на пол, обнимая мои колени и задыхаясь от слез.

Сказал, что он всегда был «слишком страстным», осознает свою проблему и страдает от нее не меньше моего. Что он жертва – не угнетатель. И что я видела с самого начала, каков он. И что если меня и правда пугают его действия, то он готов меняться. Но только если я помогу ему, а не буду каждый раз сбегать в дом родителей, словно он чумной. Сказал, что я – лучшее, что было в его жизни, что его любовь так сильна, что он теряет над собой контроль, что он молит меня о прощении и не встанет с колен, пока я не прощу его.

Передо мной еще никогда так не извинялись. Его слова были подобны кружеву – безупречно красивому, под которым я перестала видеть открытую рану. Я утонула, запуталась в этих кружевах. Боли меньше не стало, стыда меньше не стало, но я больше не была уверена, что когда-либо была ранена.

Потом он сунул мне в руки розы, и я простила его. Когда любишь и чувствуешь себя виноватой, простишь какое угодно дерьмо. Даже нож в груди.

В тот день я окончательно решила, что причина наших ссор, скандалов и недопонимания – во мне. Ведь Дерек и правда ничего никогда не скрывал и не пытался казаться прекрасным принцем на белом коне. До побоев тоже никогда не доходило. А значит, в чем я пытаюсь его обвинить? Зачем хочу очернить?

Он несколько раз сводил меня в кино – на фильмы, где женщин похищали, связывали, принуждали к сексу, и – те были счастливы. Словно намекнул, чего он хочет от наших отношений. Интерес к BDSM-культуре в то время был на пике: о ней вещали из каждого утюга. Нетфликс наводнили фильмы про спальни в красных тонах и с актерами, которые почти никогда не появлялись в кадре одетыми. В нашем доме завелись наручники и плетка. Я постоянно ходила на работу в водолазках и свитерах с высоким воротом, чтобы спрятать синяки.

И все надеялась, что рано или поздно я войду во вкус и это начнет мне нравиться. Как устрицы или тофу: ведь их я тоже ненавидела, пока не распробовала… Но теперь, спустя год после начала наших отношений, моя надежда стала меньше горчичного зерна.

* * *

Дерек спал так крепко, что храп разносился по всему дому. Я спустилась в гостиную, разожгла камин и принялась менять ранозаживляющие пластыри на руках. С ними синяки сходили гораздо быстрее. Через две недели на работе планировали рождественский банкет, и я надеялась надеть платье с открытыми плечами.

Я почти закончила, когда в дверь позвонили. Я открыла и тут же почувствовала, как учащается дыхание.

Он был здесь. Живой и невредимый. Курьер, в чью куртку я вчера вцепилась, пытаясь прийти в себя после всего того, что сделал со мной Дерек. И тот, кто посоветовал мне вернуться домой и не стоять под дождем. Почему-то именно об этих его словах я думала снова и снова.

Парень стоял на пороге и выглядел так же, как вчера: капюшон на голове, выбивающаяся из-под него прядь темных волос, светоотражающая куртка, глаза – светло-голубые, пристальные.

У него было сбитое телосложение, ростом немного ниже Дерека, но шире в плечах. Наверно, играет в регби на досуге или регулярно торчит в спортзале…

– Ваш заказ, – сказал он с полуулыбкой, и я догадалась, что он тоже рад меня видеть. Протянул пакет с едой и добавил: – Приятного.

Я взяла еду, но дверь закрыть так и не смогла. Таращилась на него не в силах поверить, что вот он – жив, здоров и в полном порядке. Что это какого-то другого курьера показывали в новостях…

Вот бы еще он удосужился вчера прислать чек, чтобы я не металась весь день, как полоумная!

– Я ждала письмо, – сказала я, прижимая пакет к груди. Потом поняла, что это прозвучало странно, и добавила: – Я имею в виду чек, который ты обещал прислать.

– Я прислал его, – кивнул он.

– Разве? – моргнула я, растерявшись.

– Сто процентов.

– Я ничего не получила.

– Папку «Спам» проверила? Наши письма часто туда улетают, чтоб их…

Я зажмурилась и нервно рассмеялась. Папка «Спам»! Боже мой, сколько нервов я бы сэкономила, если бы вовремя включила мозги!

Курьер тем временем открыл свой почтовый аккаунт на телефоне и показал его мне. В отправленных ясно значилось письмо на мой адрес.

– Вот оно, «Ванесса Энрайт», – вслух сказал он, водя пальцем по названию моего электронного ящика, проверяя, что в нем нет ошибки. – В отправленных.

– Твою мать, – пробормотала я, чувствуя себя тупее пробки.

– Да ладно, с кем не бывает, – сказал он.

– Впредь буду регулярно проверять спам.

– Самое главное – проверять, но не читать его. Чревато повреждением мозга от рекламы липовой Виагры, секс-чатов и услуг по снятию порчи…

Я громко рассмеялась и тут же испугалась, что разбужу Дерека.

– Похоже, что ты все-таки иногда читаешь его, – сказала я.

– Ладно. Так и быть. Ты поймала меня с поличным, – рассмеялся он.

Его смех прозвучал легко и непринужденно в тишине ночи, и я поймала себя на мысли, что смех Дерека уже заставил бы меня напрячься.

Несколько секунд мы разглядывали друг друга, не в силах прекратить улыбаться. Мне захотелось узнать, как его зовут, но курьер опередил меня, внезапно тоже заговорив о моем имени:

– Ты в курсе, что имя Ванесса придумал ирландский писатель [2]?

– Слыхала, правда уже не помню кто – ответила я. – Джеймс Джойс? Брэм Стокер?

– Еще раньше. Восемнадцатый век, – подмигнул мне курьер.

– Восемнадцатый?! Серьезно? Теперь я поняла, почему от моего имени так и веет стариной: сразу на ум приходят напудренные парики, серванты и чучела фазанов. И фарфоровые Девы Марии.

– Да прекрати, – рассмеялся курьер. – Нет в нем старины, максимум легкий винтажный вайб. Кабриолеты, виниловые пластинки, фотопленка, коллекционное вино…

– Оу. Старина, оказывается, может быть стильной, – усмехнулась я.

– Она может быть чертовски стильной, – кивнул парень.

– Ладно. Раз так, то буду носить свое имя с гордостью. Как винтажный шарф от Эрмес.

– Именно, – сказал парень с улыбкой, пристально разглядывая меня.

Я стушевалась под его взглядом. Опустила глаза, ощущая внутри странное волнение. Мне было легко говорить с незнакомым человеком – так легко, как никогда с Дереком, и это было воистину удивительно.

Мне показалось, что курьер готов распрощаться. Он сделал шаг назад, и я поняла, что через мгновение он снова исчезнет в ночи. И вдруг я отчаянно захотела, чтобы он не уходил.

– У тебя не найдется зажигалки? – спросила я, по-прежнему прижимая к себе пакет с едой.

– Подожди, я проверю.

Я наблюдала за тем, как натянулась куртка на его груди, когда он сунул руки в карманы джинсов. Он и правда был классно сложен. Широкая грудь, широкие плечи, сильные руки.

– Держи, – он протянул мне зажигалку, и я прикурила сигарету, засыпав его благодарностями. Повертела его зажигалку в пальцах и, заметив на ней надпись, тут же прочла ее:

«Если хочешь секса со мной, то улыбнись, когда отдашь ее обратно».

Я выдохнула дым и в этот момент поняла, что улыбаюсь. Щекам стало жарко, и я нервно рассмеялась. Курьер не сразу понял, что на меня нашло, но как только глянул на зажигалку, тут же сообразил.

– О нет. Черт. Она случайно оказалась в кармане. Я не имел в виду… Твою мать… – Он возвел глаза к небу и в свете фонаря над крыльцом я увидела, что его щеки порозовели.

Я рассмеялась еще громче. Его смущение было искренним. Он и правда дал мне эту зажигалку без задней мысли, ни на что не намекая, и теперь растерялся.

– Забавная вещь, – сказала я. – Невозможно не улыбнуться, возвращая ее, – на это и расчет, так? Где ты такую нашел?

– Подарили. Нравится?

– Да. Дерзко.

– Тогда бери, она твоя, – сказал он. – Я все равно решил бросил курить.

– Нет, не могу! Это же подарок.

– Ванесса, серьезно, забери ее, – он протянул мне ее и вложил в мою ладонь.

Наши пальцы соприкоснулись, и даже не знаю, что понравилось мне больше: его прикосновение или то, что он назвал меня по имени.

– Окей, буду кадрить парней на улицах, – сказала я, вдыхая дым.

– Ты легко сможешь делать это и без зажигалки, – сказал он.

Странное чувство родилось внутри. Будто я не стояла на земле, а – совсем немного, на пару миллиметров, – парила над ней. Я не могла понять, почему мне так легко общаться с этим парнем. Будто мы были знакомы не первый день.

– Ты не спешишь? – спросила я. – Может, я выкурю еще одну, а ты побудешь тут?

– Не спешу. И даже могу составить тебе компанию, – ответил он, указывая глазами на мою сигарету. – Можно?

– А как же планы бросить курить?

– Мои планы не пострадают. Главное – из точки А прийти в точку Z, а все, что посередине, – не столь важно.

– Ну да, ну да, – кивнула я и протянула ему пачку. И ту самую зажигалку с непристойным предложением.

Он рассмеялся, когда увидел ее снова.

– Боже, смотреть на нее не могу, – простонал он.

– Да все окей, – сказала я.

– Намекать незнакомому человеку на секс, даже в шутливой форме? Не уверен, – сказал он, положил сигарету в рот и поднес зажигалку к лицу.

– Твое искреннее смущение нейтрализовало непристойный намек, – сказала я, не в состоянии оторвать взгляд от его губ и завитков сизого дыма, которые окружили его лицо.

– Ну раз так, то мне полегчало, – сказал он, вернул зажигалку и несколько долгих секунд смотрел на меня с легкой улыбкой. Потом переложил сигарету в левую руку и протянул мне правую:

– Митчелл.

– Очень приятно, – ответила я и пожала его ладонь.

Его велосипедные перчатки были холодными и влажными от дождя, и я вдруг поймала себя на мысли, что хотела бы, чтобы он снял их, и наши руки соприкоснулись, кожа к коже. Это была очень странная мысль, почти интимная.

И в эту я секунду почувствовала, как несколько холодных капель приземлилось на мое колено. Я тронула снизу пакет, который так и держала все это время, – он был липким.

– Черт, кажется, мое мороженое потекло.

– Все, беги спасай его, – ответил Митчелл, косясь на мои голые коленки.

– Стой, я же еще должна заплатить. Никуда не уходи!

– Есть, мэм, – улыбнулся он.

Я вернулась в дом, побежала на кухню, наспех вынимая мороженое из пакета, и – наткнулась на Дерека, который стоял возле холодильника и пил молоко прямо из упаковки.

Мое настроение так резко сменило плюс на минус, что из меня выбило все дыхание. Будто я была игроком регби и меня только что на полном ходу ударили в живот. Всего секунду назад я купалась в каком-то особенном тепле, но внезапно словно с головой ушла под лед, в смертельно холодную воду. Контраст был просто ошеломительным.

Дерек сунул молоко обратно в холодильник и поднял бровь:

– Куда спешим?

– Мне нужно спасти мороженое и заплатить курьеру, – я сунула руку в вазу с мелочевкой, но не нашла там ни одной купюры. – Здесь была наличка, ты не видел?

– Выгреб все вчера на сигареты.

– Хм… А в бумажнике у тебя что-нибудь есть?

– Наверно, но я не помню, где он, – ответил Дерек и пошел наверх, в спальню.

– Постой, может поищешь по карманам наличку? Мне очень нужно.

– Я после коньяка твоего отца не в состоянии найти ни одной причины жить, не говоря уже про поиск налички, – бросил он через плечо и ушел, тяжело переставляя ноги.

Митчелл ждал меня у порога, прислонившись плечом к кирпичной кладке, и докуривал сигарету. Он откинул капюшон, пока меня не было, и я впервые увидела его волосы: светлые, густые и слегка вьющиеся на макушке. Виски были выбриты. Россыпь мелких татуировок: крестик, ласточка, маленькая звезда – была разбросана по его шее. Ухо проколото в трех местах. Обычно так выглядели плохиши на бунтарских плакатах модной одежды.

Он оказался моложе, чем показалось сначала. Мне было двадцать пять, и ему, должно быть, примерно столько же. Он заметил, что я жадно разглядываю его, и не смог сдержать улыбку.

– У меня нет налички, – сказала я. – Но мы можем доехать до ближайшего банкомата, тут недалеко, и я расплачусь. Дашь мне пару минут, чтобы одеться? Я мигом!

Я кинулась было за пальто, но Митчелл остановил меня, коснувшись плеча.

– Иди поешь, пока еда не остыла. Скинешь деньги на счет или… – он помолчал, раздумывая, – или я могу заехать за ними завтра. Уверен, что буду в этих краях.

Он предлагал мне решить самой, хочу ли я увидеться с ним еще раз. Мне было проще скинуть ему деньги на счет, но слова «буду в этих краях» просто заворожили меня, как магическое заклинание.

– Буду рада, если ты заглянешь завтра, – ответила я, внезапно потеряв голос. Он прозвучал сипло и не слишком уверенно.

– Только если тебе это подходит, – поспешил добавить Митчелл.

– Да! Вполне! Просто миллион спасибо.

– Тогда до завтра? – проговорил он, набрасывая капюшон. Тень легла на его лицо, отчего челюсть и губы показались резко очерченными и особенно выразительными.

– До завтра, – ответила я. – Подожди… Так кто все-таки придумал мое имя?

– Свифт, – улыбнулся он.

Я провожала его взглядом, пока он шел к велосипеду. Уезжая, Митчелл оглянулся, и я махнула ему рукой. Не смогла удержаться. Пепел сигареты закружился в воздухе – серебряный и невесомый. А я в ту минуту была еще легче пепла.

Глава 3

Неправильно

Мы с Дереком долго притирались друг к другу. Первые несколько недель секса с ним мне было так больно, что я пила обезболивающее перед нашими свиданиями. Процесс не вызывал у меня никаких особенных эмоций или чувств. И у Дерека тоже. Он медленно возбуждался и долго не мог достичь разрядки. Он изливался в меня только спустя пару часов, когда я уже еле терпела боль. Он входил во вкус, только когда у меня появлялись ссадины и натертости. Мне было больно ходить после каждой нашей ночи.

Я винила себя за неумелость, считала себя недостаточно сексуальной. Старалась изо всех сил, соглашалась на любые эксперименты, лишь бы раззадорить его. Три месяца прошло, пока я не поняла, что ему нужно.

Однажды я опоздала на свидание на час. Застряла в пробке по дороге к его дому. Приехала, когда Дерек уже не надеялся меня дождаться. Помню, как позвонила в дверь, и он открыл: глаза сверкают от злости, руки сжались в кулаки в карманах, лицо – холодное, безжалостное.

– Ты злишься? – спросила я.

Я еще ни разу не видела, чтобы он злился, поэтому не сразу поняла, что к чему.

– Нет, просто сидел и думал, не заняться ли сексом со своей правой рукой, – ответил он.

Я рассмеялась. Шутка показалась мне смешной, хоть и намекала на то, что меня ждали в первую очередь для секса. А Дерек втащил меня внутрь и прижал к стене. Я выронила сумку от неожиданности. Он начал стягивать с меня одежду и бросать ее на пол прямо в прихожей.

– Дерек, подожди, не надо, – запротестовала я.

Мне хотелось сначала принять душ и настроиться на встречу, может быть сделать вместе что-то романтичное, но чем больше я протестовала, тем неистовей становились его действия. В итоге он уложил меня на пол прямо у двери, на коврик для обуви, и принялся трахать так, как еще не делал этого. Было больно, потому что я не успела толком возбудиться. Моя голова ударялась о дверь на каждом толчке.

Прежде он никогда не впадал в такое состояние, и меня охватила паника. Я снова и снова просила его остановиться, но он не слышал меня. Моя голова продолжала биться о дверь, пока он не кончил. С таким стоном, что наверно все соседи услышали. И впервые все дело заняло минут десять, не больше.

– Больше не опаздывай, – сказал он после, благодушно улыбаясь и помогая мне встать.

В ту ночь мне было больно спать на спине, потому что на затылке вылезла шишка. Боль в промежности мучила примерно с неделю, и на душе было гадко. Но я в очередной раз убедила себя, что боль – это любовь, агрессия – это страсть, а отказ остановиться – свидетельство силы его чувств.

Недавно нашим отношениям исполнился год. Было бы ложью сказать, что я страдала все это время. Вовсе нет. Дерек был умным, инициативным и хозяйственным. Я ни в чем не нуждалась, начиная с того дня, когда переехала к нему. Его дом был в идеальном состоянии, все на своих местах и всего в избытке. Мне нравилась его увлеченность адвокатской практикой, его азарт, с каким он рассказывал о делах, за которые брался. Нравилась его непробиваемая самоуверенность. Думаю, я была влюблена. А на мелочи я умела закрыть глаза. Ведь споры и недопонимание случаются в любых отношениях.

Например, Дереку не нравилась моя работа. Он считал ее моим промахом и говорил, что мне стоило пойти по стопам родителей в юриспруденцию. Может быть, сказал, еще не поздно бросить все и устроиться в контору к отцу. Хотя бы ассистентом: подавать адвокатам папки и носить им кофе.

Еще он легко раздражался по любому поводу, даже из-за мелочей. Не выносил, когда я начинала оспаривать его мнение или ставила под сомнение правоту. Бесился, если я принимала решения самостоятельно: как-то я сама вызвала сантехника и обговорила с ним детали ремонта в ванной – и Дерек как с тормозов слетел, когда узнал. Словно я оскорбила его своей независимостью и совершенно не ценю его мнение.

Постепенно я перестала принимать решения сама, перестала спорить с ним и научилась не расстраиваться, когда он говорил, что писать статьи для журнала – это блажь и нелепица.

Но с одной его чертой мне так и не удалось смириться, как я ни старалась. Той, что касалась нашей сексуальной жизни. Его возбуждала только агрессия и ссоры, но никогда романтика или нежность. Ни поцелуи, ни прикосновения, ни сама я не могли завести его. Но стоило мне сделать что-то не так, стоило пойти против его воли – и он накидывался на меня. Брал грубо, быстро и был глух к любым мольбам. Кровать в нашей спальне почти никогда не была тем местом, где мы занимались сексом. Секс случался где угодно, но не там. На лестнице, где я осмелилась поспорить с Дереком. В в его кабинете, где у него что-то не ладилось с работой. На кухне, где он случайно проливал на себя кофе. В прихожей у дверей, если я посмела опоздать.

Все случалось там, где он терял терпение.

А после он всегда уверял меня в любви. Ласково касался лица и волос. Интересовался самочувствием. Помогал надеть пальто и сесть в машину. Отвозил в самый дорогой ресторан в городе. Наливал вино и готов был слушать все, что я ни скажу. Относился ко мне, как к сокровищу всей жизни, которое не иначе сам вырыл из земли. Он менялся так резко и неожиданно, что захватывало дух от контраста.

Но менялся ненадолго.

Меня все это беспокоило, тяготило, пугало, но я не решалась разорвать с ним отношения.

Во-первых, мне почему-то казалось, что я постоянно все преувеличиваю. Даже мои родители всегда говорили мне об этом: что у меня слишком бурная фантазия и слишком впечатлительная натура.

Во-вторых, я понятия не имела, как все происходит у других пар. Что если агрессия в постели – это типичная и совершенно нормальная мужская черта? Те фильмы, которые крутили в кинотеатрах, и книги, которыми были уставлены витрины всех книжных, только подтверждали это. Агрессивные, самоуверенные, психопатичные мужчины были повсюду и, по-видимому, все женщины были от них без ума.

В-третьих, мне не у кого было попросить совета. Я была несколько раз у психолога, которому рассказала, что Дерек слишком раздражителен и часто повышает на меня голос. Но у меня так и не хватило духу рассказать, как он, бывает, заставляет меня встать на колени, обхватывает мою голову руками и использует мой рот так жестко, что у меня потом неделю болит горло. Я просто никак не могла рассказать об этом кому бы то ни было. Боже упаси подругам – я бы в глаза им смотреть не смогла. С матерью у меня тоже не было настолько доверительных отношений, а советы сетевых психологов заканчивались словами: «все в порядке, пока вам это нравится».

«Нравится ли мне это?» – спрашивала я себя часто, даже слишком часто – если точнее, то каждый день. И не могла ответить ни «да», ни «нет». А вдруг у меня все не так плохо? Я обманывала саму себя и обманывала жестоко. Но в тот момент не было никого, кому я могла бы довериться.

Ну и в-четвертых, наверно самый странный аргумент: я любила его. Или думала, что люблю. Особенно в те минуты, когда он был нежен или падал к моим ногам, извиняясь за жестокость. И эта любовь, как наркотик, отупляла и одурачивала меня. Я носила ее на своей шее, как жемчуг, не в силах понять, что это не ожерелье, а петля.

* * *

– Ты не думала обратиться к врачу? – спросила моя коллега Эми, когда мы вышли на улицу покурить.

Она указала взглядом на большой синяк на тыльной стороне моей ладони. Мне тут же захотелось спрятать его под манжетой пальто, но было поздно.

Мы работали вместе в редакции «Зумера»: я готовила статьи на социальную тематику, а она писала о технологиях, гаджетах и науке. Мы обе закончили Тринити, любили свою работу, артхаус и дизайнерские сумки. Мне было двадцать пять, а ей – сорок шесть, но, клянусь, я не чувствовала этой разницы. Когда я была совсем зеленой девчонкой, то думала, что сорок – это начало старости. Познакомившись с Эми, я поняла, что это начало удивительной поры, когда ты по-прежнему очень хороша, но уже финансово независима, самодостаточна и не нуждаешься в чьих-либо советах.

У Эми была космически богатая семья, и она легко могла позволить себе не работать, поэтому я точно знала, что журналистом она стала исключительно по призванию. В дождь и бурю она приезжала в офис, чтобы, как она говорила, сделать мир лучше. А не сделать, так попытаться. Мне нравилась ее преданность делу. И потрясающее чувство юмора. И, так и быть, признаюсь: то, с каким шиком она умела носить вещи, которые совершенно не умела носить я: береты и пестрые платья, комбинезоны и лаковые плащи, ковбойские сапоги и рубашки с рюшками. Я бы смотрелась в этой одежде, как участница школьного театра, а Эми выглядела иконой стиля. Ну просто Анна Винтур [3], дублинская версия.

– Этот синяк, честно говоря, выглядит не очень, – добавила Эми, разглядывая мою ладонь, когда я снова поднесла сигарету к губам. – Ванесса, я правда беспокоюсь. Уверена, есть средства для укрепления сосудов.

Я убедила всех в офисе, что страдаю повышенной ломкостью капилляров. Что стоит мне легко удариться, и я тут же расплачиваюсь за это синяками. В конце концов все перестали обращать на них внимание. Все, кроме Эми: она то и дело предлагала мне то мази, то витамины, то наведаться к специалисту по сосудам.

– Синяк не беспокоит меня и скоро пройдет, – успокоила ее я.

– Но причиной все же следует заняться, – сказала Эми, сделав акцент на слове «причина». В ту секунду мне показалось, что она догадывается о чем-то…

– Последний номер «Зумера» разлетелся, как бесплатные лотерейные билеты, – сменила тему Эми. – Это все твоя статья про порно. Смелая и актуальная.

– Думаю, все лавры стоит отдать Магде, которая подготовила разворот про BTS.

– Про меня опять говорите? У меня слух пугливой лани, и я услышала свое имя!

Я оглянулась и увидела спешащую к нам Магду. Вылитая принцесса Цирилла [4], и никак иначе. Светлые волосы и длинное красное пальто развевались на ветру. Магда тоже работала с нами в редакции: готовила материалы об искусстве, музыке и индустрии развлечений. Если бы я могла попросить у бога пару вещей, то попросила бы способность писать, как Магда, и выглядеть, как Магда. Есть люди, с которым природа была особенно щедра: дала и красоту, и талант, и умение нравиться абсолютно всем, как золото или хорошая погода.

– Ой, детка, всего лишь восторгаемся твоей способностью писать легендарные статьи о корейских бойз-бендах, – отшутилась Эми.

– Обожаю их, – выдохнула Магда, хлопая ладошками по карманам в поисках сигарет. – Вот что значит культурная экспансия. Ни один генерал и полководец никогда бы не сделал для Южной Кореи столько, сколько сделали семеро мальчишек. Я серьезно. Каждая вторая девочка-подросток теперь мечтает о корейце. И если это не феноменально, то покажите мне, где я ошиблась.

– Глядя на то, как разлетелся последний номер, ты не ошибаешься, – сказала Эми.

– Вот именно. Мои ровесницы мечтали о Джонах и Брайанах, а нынешние девчонки хотят Чонгука и Тэхена.

– И ради бога, – пожала плечами Эми, отпивая из чашки и оставляя на краю отпечаток темной помады. – Я считаю, что главное для мужчины – это быть добрым, ответственным и адекватным. А как тебя зовут: Джон, Тэхен или Игнасио – это дело десятое. Женщины выбирают мультикультурализм.

– А расизм придумали мужчины, чтобы посеять в нас предубеждения против потенциальных соперников. Бинго. Зловещий план раскрыт, – добавила Магда, энергично тыча в нас кружкой.

Я рассмеялась и закурила еще одну. Наши обеденные разговоры всегда поднимали мне настроение и погружали в состояние полного умиротворения. Даже если мы говорили о сложных и неоднозначных вещах, вроде абортов или политики, я все равно получала от разговора удовольствие. Мне нравилось подбрасывать своему мозгу темы, которые требовали осмысления.

– Твоя статья о порнографии – просто огонь, Ванесса, – сказала Эми. – Обязательно покажу ее своей дочери. Твои родители уже заценили?

– Нет. Стоило маме услышать слово «порно», и ее лицо покраснело так, будто моими голыми фотками обклеили все столбы в городе, – сострила я. – Жаль, что не все матери такие, как ты. Завидую твоим детям.

– О, будь спокойна, у меня с Сейджем и Долорес тоже случаются моменты полного непонимания, – рассмеялась Эми. – Будто мы с разных планет, из разных эпох, и говорить вынуждены по испорченному телефону. Лучше скажи, Дерек как, прочел твою статью?

– Да, – кивнула я.

– И как отнесся?

Дерек только ухмыльнулся, когда узнал о теме моей статьи и о выводах, которые я в ней сделала.

«Не смотреть порно? – переспросил он. – Может быть нам всем еще дружно взяться за руки и восславить Христа?»

– Ему понравилось, – ответила я, опуская глаза.

Почему-то я стыдилась признаться, что Дерек не оценил мой труд. И даже хуже – высмеял.

* * *

Я снова опоздала домой. Застряла в кошмарной пробке. Когда приехала, то минут пять сидела в машине, пытаясь унять дрожь во всем теле. Однако Дерека дома не оказалось. Я позвонила ему, но он не ответил.

Так даже лучше.

Я взяла на дом кучу работы. Нужно было закончить одну статью и набросать план еще одной. Мне нравилась моя способность писать, не дожидаясь вдохновения. Я могла работать быстро и эффективно, с головой уйдя в интересную мне тему. А вдохновение – боюсь, его придумали те, кому просто нужна причина откосить от работы.

Я очнулась ближе к девяти от звонка в дверь и, захлопнув ноутбук, пошла открывать. У Дерека всегда были ключи с собой, поэтому я уже знала, что это не он, а Митчелл. В голове стоял розовый туман, когда я открыла.

Однако за дверью стоял не курьер, для которого я уже заготовила свою самую теплую улыбку, а Дерек. Он перешагнул порог, швырнул ключи на столик, в ящиках которого мы хранили перчатки, зонты и ключи, и пошел на кухню, не разуваясь.

– Как дела? – спросила я, пытаясь определить по его лицу, в каком он настроении.

– У меня стащили телефон и кошелек из машины. Вот и все, если коротко о событиях дня.

– Черт… Ты позвонил в полицию?

– Да! Послал им, блин, голубя!

– Может стоило попросить телефон у прохожих? Учитывая, что в таких случаях время решает все…

– Ванесса, знаешь, что меня в тебе больше всего бесит? – оскалился Дерек. – То, что ты всегда и все знаешь лучше. Хотя тебя там даже не было.

– Почему ты сразу кидаешься на меня, стоит мне хоть что-то сказать? – спросила я, чувствуя, как от страха потеют ладони. – Я же просто предположила.

– Просто помолчи, окей? – сказал он, плеснул себе тоника и тут же залпом его выпил.

Я пожала плечами и собралась вернуться к своей работе, но он бросил мне в спину:

– Что у нас на ужин?

– Я ничего не готовила. Хочешь, что-то закажем?

– У меня изжога от китайской еды, пицца уже не лезет, а на бургерах я через пару месяцев перестану проходить в дверь, – сказал Дерек.

– А значит?..

– А значит, было бы приятно возвращаться домой и видеть на столе старания моей девушки.

– Ты же знаешь, что у меня это не слишком получается, я и дома-то никогда толком не готовила.

– Твое рвение в отношениях просто умиляет.

Я нервно рассмеялась.

– Окей, я в фартуке у плиты после работы – это рвение? Это то, чего ты на самом деле хочешь? Или просто ищешь повод снова сорваться?

– Ну вот опять я слышу этот прокурорский тон, только ох и ах, мы не в суде, а на кухне. И ты не прокурор, а журналистка, пишущая для малолеток.

– И что?

– А то, что это смешно.

– Прости, у меня слишком много дел, чтобы стоять тут и выслушивать от тебя не пойми что. – Я развернулась и направилась в кабинет.

Дерек прыгнул за мной следом, как ягуар, и схватил за руку. Будто только и ждал этого момента.

– Я говорил тебе не сметь уходить посреди разговора?

– Отпусти меня.

– Говорил или нет?

Я замерла на месте, прекращая сопротивление, которое обычно распаляло его только больше.

– Встань на колени, – сказал он.

– Нет.

– Ты сама знаешь, что лучше бы тебе сделать это.

Я молча опустилась перед ним на пол, приказывая себе не спорить. Дерек расстегнул ремень, приспустил брюки и высвободил член, уже вставший.

– Теперь загладь свою вину, и мы что-нибудь закажем на ужин, – сказал Дерек, запустил руки в мои волосы, стянул с них резинку и разбросал их по моим плечам.

«Не спорь», – шепнул мне внутренний голос, тихий и умоляющий.

Я принялась ласкать его обеими руками. Они тряслись, и я никак не могла унять дрожь.

– Это неправильно, – сказала я, охрипнув, и не решаясь поднять на Дерека глаза. – То, что ты делаешь со мной, – это неправильно…

– Твою мать, как же меня достали твои лекции! – Дерек оттолкнул меня, и я шлепнулась на задницу.

Он тут же опрокинул меня навзничь и навалился сверху. Его руки стянули с меня белье и развели колени в стороны. Я не двигалась и не издала ни звука. Просто лежала неподвижно, как на приеме у врача-гинеколога. Дерек вошел в меня, сделал пару движений бедрами, но внезапно остановился и сжал мой подбородок двумя пальцами:

– Так вот он твой план? Сделать все настолько скучным, насколько возможно? Что ж, возьми с полки Оскар. Роль бревна – твоя самая знаковая на данный момент. Ну, после трепетной лани и прокурора.

Я продолжала смотреть на него, не моргая, словно одно лишнее движение могло снова сорвать его с тормозов. Дерек зло рассмеялся, и в этот момент я почувствовала, что его эрекция опадает.

Он больше не хотел меня. Я не сопротивлялась и перестала возбуждать его.

Дерек молча встал, снова пошел на кухню и открыл холодильник. Я услышала булькающий звук, с каким жидкость перетекает из бутылки в стакан. Затем он так же молча прошествовал мимо меня наверх со стаканом джина. Запах можжевеловых веток наполнил гостиную. Я медленно выдохнула. Если он пьет, то больше не прикоснется ко мне сегодня. У него не стоял, если он пил.

Я поднялась, держась на стенку, словно стояла на коньках и мои ноги никак не могли найти точку опоры. Натянула белье, поправила платье, и в этот момент в дверь позвонили.

Глава 4

«Ангельские крылья»

Не знаю почему, но мне было сложно смотреть Митчеллу в глаза. Я поздоровалась с ним, вымученно улыбнулась и принялась отсчитывать наличку, которую должна была вернуть. Руки тряслись, и, кажется, он заметил это. Я протянула ему несколько банкнот, на что он ответил:

– С тобой все в порядке?

Я только кивнула, боясь, что если начну говорить, то расплачусь. Смотрела на молнию на его груди, не поднимая глаз. Заметила, что на этот раз на нем была не светоотражающая куртка, а другая: кожаная черная.

– Ванесса?

– Плохо себя чувствую, – пояснила я. – Спасибо, что приехал. Надеюсь, я не доставила тебе хлопот.

В ту минуту я ненавидела всех мужчин. Всех. Как некий собирательный образ, который был ответственен за все дерьмо, что происходило со мной.

– Я привез тебе кое-что, – ответил он, протягивая мне небольшой бумажный пакет.

– Что это?

– Сладкое.

Я взяла пакет, не хотела отказываться. Вынула из него коробку и вскрыла бумажный стикер. Внутри лежал большой пухлый пончик, посыпанный разноцветными шоколадными «пуговками»: розовыми, голубыми и зелеными. Я видела такие на витринах в торговых центрах, за ними всегда выстраивалась огромная очередь.

Дерек, грубо взявший меня пять минут назад прямо посреди гостиной, на голом полу, и издевающийся надо мной в процессе, и этот пончик, посыпанный «пуговками» – эти вещи словно принадлежали разным вселенным, на стыке которых я вдруг оказалась. Эти вещи контрастировали так же, как фургон маньяка и нежный поцелуй в нос.

– Эй, – Митчелл тронул меня за край рукава.

Я подняла на него глаза: он весь двоился из-за непролитых слез.

– Я могу тебе как-то помочь? Привезти обезболивающее или вызвать врача? Ты такая бледная.

– Скоро пройдет. Спасибо за предложение. И за пончик. Я его возьму. Спокойной ночи.

Я была не слишком рада гостям в этот вечер, и он понял это. В его глазах промелькнуло что-то похожее на сожаление, но он быстро справился с собой. Кивнул с улыбкой, пожелал мне спокойной ночи и пошел прочь.

– Митчелл! – окликнула его я.

Он оглянулся, и я зашагала к нему босиком по гравийной крошке. Она колола ноги, но боли я не чувствовала. Вся боль словно перетекла в голову и скопилась там в одно большое озеро.

– Мне нужно купить пластырь и обезболивающее. Здесь недалеко есть круглосуточный магазин, ты не мог бы составить мне компанию? Если, конечно, не очень спешишь.

Я должна была сбежать из дома хотя бы на полчаса, подышать воздухом и успокоиться. Мне казалось, что я тронусь умом, если не сделаю это.

– У меня есть идея, – ответил Митчелл. – Я должен вернуться в ресторан и отвезти Джуну, моему боссу, наличку. Можем поехать вместе. Потом купим все, что тебе нужно, и я верну тебя домой.

В тот момент я была готова сбежать с кем угодно и куда угодно. Даже с незнакомцем. Даже на край земли. Не раздумывая.

– Хорошо, только накину что-нибудь, – кивнула я.

Я зашла в дом, сняла с крючка пальто и обулась. Секундой позже решила, что ехать на велосипеде в пальто в длинными полами – не самая лучшая затея. Схватила куртку вместо пальто и решила сменить туфли на кроссовки. Собрала волосы в хвост, чтобы они не лезли Митчеллу в лицо, когда он будет везти меня по городу на раме велосипеда.

Идеально было бы просто взять свою машину. Но Дерек наверняка услышит звук мотора, спустится вниз, увидит этого парня и устроит скандал. Так что уж лучше велосипед.

Я тихо вышла из дома. Митчелл ждал меня под козырьком, прислонившись к стене плечом и глядя в вечерний мрак. Я закрыла дверь как можно тише, и, кажется, это не ускользнуло от взгляда Митчелла. Мы спустились с крыльца, и я последовала за ним, вдыхая аромат его одеколона. В нем угадывалось что-то ледяное и свежее, напоминающее воздух на побережье в декабре.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, шагая на противоположную сторону дороги.

– Более-менее.

Достаточно было покинуть дом, и мне уже стало лучше – словно сам воздух в нашем доме был отравлен, пропитан парами смертельного яда. Меня вдруг посетила мысль, что возможно вся моя жизнь – это один непрекращающийся симптом интоксикации, что мои отношения отравляют меня, как цианид.

Мы перешли улицу, Митчелл вынул ключи, и черный седан на низкой подвеске мигнул нам фарами.

– Ты на машине, – заметила вслух я.

– Сегодня да.

Митчелл распахнул передо мной дверь. Я села внутрь и расправила юбку на коленях. Внутри было тепло, пахло кожей и ванилью. Митчелл сел за руль, завел мотор, и мы двинулись сквозь ночь по залитой луной дороге.

– Что тебе больше по вкусу, велосипед или машина? – спросила я, лишь бы не молчать.

– Зависит от пробок и карты заказов, – ответил он. – В спокойные, незагруженные дни мне нравится велосипед, воздух и физические нагрузки. А если много работы и дороги не слишком загружены, то машине нет альтернатив.

– Я одно время думала пересесть на велосипед, – сказала я. – Экологически чистый транспорт, помощь планете и не нужно заморачиваться с бензином, страховкой, дорожным налогом и NCT[5]. Но после того инцидента как отрезало.

– Имеешь в виду ту велосипедистку, которой мы пытались помочь в нашу первую встречу?

– Да. Мне кажется, я после такого удара об землю не встала бы. Надеюсь, у нее все в порядке. И надеюсь, с тобой такого не случится.

– Я постараюсь смотреть в оба.

– И держи руль крепко.

– Да, мэм, – улыбнулся он.

– И если вдруг столкнешься с машиной и пострадаешь, то после обязательно сходи к врачу и возьми медицинское заключение. Тогда получишь приличные деньги от страховой. А если травмы серьезные, то лучше и вовсе обратиться к адвокату, он добьется больших выплат.

– Да, я слышал, что это хороший заработок в Ирландии, – рассмеялся он. – И для пострадавших, и для врачей, и для адвокатов, которые ведут подобные дела.

– Всякое бывает, – усмехнулась я.

Многие и правда ради денег бежали к врачу и адвокату, даже просто поцарапав коленки.

– Жаль, что зачастую это только жажда наживы и вредительство, – улыбнулся Митчелл, читая мои мысли.

– А ты не склонен ни к тому, ни к другому.

– Нет. А ты?

– Тоже нет, – кивнула я и добавила: – И жалею об этом.

Митчелл рассмеялся. Бросил взгляд в боковое зеркало и вырулил на большую дорогу. Мне нравилось, как уверенно и расслабленно он ведет машину. Словно ему нравится моя компания и он не хочет закончить поездку раньше времени.

– Где находится твой ресторан?

– В Голвее, – отшутился он, и я рассмеялась.

Городок Голвей находился на другом конце Ирландии, на западном побережье, в трех часах езды. Я так и представила, как мы выруливаем на М7 и исчезаем в ночи, а Дерек, мои родители и вся моя жизнь растворяются в дымке прошлого. Единственное, о чем я буду жалеть, – это мой пончик с шоколадными пуговками, который я оставила дома на тумбочке.

– Ладно, Голвей так Голвей, – улыбнулась я. – Откуда ты сам родом?

– Из Керри, – ответил он.

– Правда?! – воскликнула я. – И мои родители оттуда! Когда мне было десять, мы переехали в Дублин и отец открыл тут дело, но я помню свое раннее детство, когда каталась на лошадях и ловила лягушек в ручьях.

– Да ладно! Сто лет не встречал никого из Керри.

– И я.

– Мне нужно угостить тебя по такому случаю, – сказал он, глядя на дорогу.

Я посмотрела на его лицо. Мы стояли на светофоре и габаритные огни остановившейся впереди машины окрасили лицо Митчелла в ярко-красный.

– Ты уже угостил меня пончиком, – сказала я.

– Как насчет чая к пончику? – спросил Митчелл.

– Ну только если в него тоже насыплют шоколадных пуговок.

Митчелл рассмеялся и сказал, что без проблем. Он, так и быть, раздобудет для меня шоколадные пуговки, если это мое заветное желание.

Он свернул на небольшую улочку где-то в районе Таллы. Мы проехали метров двести и остановились у ресторана, оформленного в азиатском стиле, с надписью «Кей-Таун» над входом. Фасад был окрашен в красный цвет, настенные фонарики раскачивались на ветру, разбрасывая вокруг косые лучики. Вокруг не было ни души: слишком поздно для посетителей, слишком холодно и, ко всему прочему, – понедельник, мертвый день. Никто не ходит в рестораны в понедельник, так что владельцам даже приходится объявлять скидки в этот день.

Митчелл предложил мне зайти с ним внутрь, и я согласилась. Здание снаружи было неприметным, но как только мы вошли, то попали в уютное местечко с бамбуковой мебелью и низкими столиками. Всюду висели гроздья тусклых медных лампочек и гравюры, изображающие птиц и зверей.

Посетителей было мало, всего пара человек. Митчелл исчез на кухне, а я села за столик в уголке, пригладила волосы, глядя в лакированную поверхность стола, и проверила телефон. Дерек прислал мне сообщение «Где ты?», и я ответила, что вышла в аптеку за обезболивающим и пластырем. Он написал в ответ, что ему и так хреново и совсем необязательно пытаться вызвать у него чувство вины. Я не ответила. Перевела телефон в беззвучный режим и спрятала в карман.

Митчелл вернулся через пять минут с двумя большими стаканами. Он уже снял капюшон и расстегнул куртку: теплый свет лампочек освещал его лицо и шею. В яремной ямке была еще одна татуировка – когда он подошел ближе, оказалось, что какой-то корейский иероглиф.

– Как насчет бабл-чая? – спросил он, ставя на стол стаканы, и протянул мне пластиковую трубочку в бумажной упаковке. – Я взял манго и дыню.

– Просто праздник какой-то, – ответила я и выбрала чай со вкусом дыни. – Даже круче, чем шоколадные пуговки.

Митчелл подмигнул мне и сел напротив. Пробил трубочкой слой бумаги, которым был запечатан сверху стакан, и сделал глоток.

– Что случилось? – спросил он, касаясь пальцем синяка на тыльной стороне моей ладони.

– Ломкие сосуды, – ответила я.

Я часто врала о своих синяках и научилась отвечать быстро и без эмоций. – Стоит удариться, и я тут же покрываюсь синяками.

– С чем встретилась рука на этот раз?

С лицом Дерека.

– Не помню. Но раз уж мы заговорили о руках, то расскажи мне о своих татуировках. Что здесь написано? – и я коснулась букв на костяшках его пальцев. Потрогала все по порядку, перескакивая с пальца на палец. – «Felix Culpa». Что это значит?

– «Счастливая ошибка» на латыни, – пояснил он. Отпил чая и продолжил: – Или «благословенное падение». Означает что-то дерьмовое, что в итоге идет тебе на пользу. Католики обычно подразумевают грехопадение: мол, не было бы грехопадения – не было бы и человечества. Или казнь Иисуса: не случись она – не было бы искупления грехов. Это все и есть «Felix Culpa».

Я открыла рот, глядя на то, как легко он говорит о религии и значении латинских фраз. Честно признаться, я не думала, что получу настолько исчерпывающий ответ. Митчелл понял мое молчание по-своему. Рассмеялся и утер лоб.

– Прости, не хотел загрузить тебя. И к религии не имею никакого отношения. Просто эта фраза – она как зеркало моей жизни.

– Да вообще не загрузил! Наоборот, мне интересно! – выпалила я. – С тобой тоже случилось что-то плохое, что в итоге пошло тебе на пользу?

– Пожалуй, со всеми нами случается такое? – то ли спросил, то ли подытожил он.

Внезапно рядом с нашим столиком возник пожилой кореец с большим круглым животом, маленькой бородкой и двумя тарелками в руках. Митчелл поднялся и помог ему расставить все на столе. Я непонимающе захлопала ресницами.

– Я взял на себя смелость заказать нам ужин, – пояснил Митчелл. – И надеюсь, что тебе понравится. Не отказывайся, а не то Джун очень расстроится.

– Очень расстроюсь, – подтвердил кореец, комично грозя мне пальцем.

– Джун? Вы? Тот самый, который… – я прижала руку к губам. – Это ваш ресторан, да?

– Сегодня был мой, а завтра поглядим, – снова захихикал он. – Если эпидемия не пойдет на спад, то мы все в жо… В глубокой неопределенности.

Митчелл расхохотался и предложил Джуну поужинать с нами, но тот отказался. Похлопал Митчелла по плечу и сказал, что у него еще куча дел, так что он будет рад закончить их. Потом указал на наши тарелки и приказал есть скорее, пока не остыло.

* * *

Я давно не испытывала такого счастья и умиротворения, как в тот вечер с Митчеллом в ресторане «Кей-Таун». В один присест умяла тарелку стеклянной лапши с бобами, кимчи и салат из морепродуктов. Джун потом еще и десерт нам принес: рисовые пирожки с начинкой из сладкой фасоли. Я часто заказывала азиатскую еду, но она и близко не была такой вкусной. Должно быть, хорошая компания – она как дорогие специи: делает еду незабываемой. А компания Митчелла оказалась лучшей за очень долгое время. Я постоянно смеялась. Митчелл шутил и травил байки. Сказал, что когда Джун умрет, то ресторан достанется ему, потому что он Джуну дороже сына. Сам Джун, который в этот момент принес нам еще бабл-чая, сказал, что у него другие планы: он все продаст и купит себе и жене билеты на круизный лайнер.

«Хочешь сбежать от меня? Не выйдет, – сказал Митчелл, грозя ему зубочисткой. – Моя любовь к тебе одолеет океаны».

Джун предложил Митчеллу излить свою любовь на кого-то более симпатичного и менее лысого. «Вот на Ванессу, например».

Я расхохоталась в сотый раз за вечер. Митчелл повернулся ко мне, постучал пальцем по подбородку и сказал, что, пожалуй, это хорошая идея. Занимательная. По крайней мере, я-то уж точно не сбегу на круизный лайнер.

«Зависит от того, будут ли там пончики с шоколадными пуговками, – ответила я. – Если будут, то вынуждена тебя расстроить».

Из ресторана мы с Митчеллом вышли ближе к полуночи. Выкурили по сигарете, стоя под красным козырьком, увешанным фонариками.

– Я плохо на тебя влияю, – сказала я. – Ты снова куришь со мной.

Митчелл только рассмеялся, выдыхая дым в ночное небо. Мне нравилась его челюсть и легкая щетина на подбородке. Он умел выглядеть стильно. Дерек тратил много денег на одежду и аксессуары, обожал подчеркивать свой статус. Митчелл был стильным иначе. Я не заметила ни одного понтового лого на его одежде, но он выглядел роскошно. Казалось, заверни его даже в тряпье – и он сделает это тряпье актуальным. Надень на него мешок – и этот мешок захотят купить все модники мира. Он словно сам был стилем. Весь, начиная от вьющихся на макушке волос и выбритых висков и заканчивая буквами на костяшках его пальцев. Что-то бесконечно притягательное было в том, как он говорил, держал сигарету и смотрел на меня.

Ему было двадцать шесть: на год старше меня. Приехал в семнадцать лет в Дублин из провинции. Работал где придется, пока не встретил Джуна в прошлом году. «Кей-таун» стал его тихой гаванью, Джун – лучшим другом, а о прошлом Митчелл предпочел не говорить. Ни разу не упомянул о том, как жил, чем занимался, что за семья у него была.

Впрочем, я о своей жизни тоже не распространялась. Не хотелось портить этот вечер.

Митчелл довез меня до дома, пожелал спокойной ночи и сказал, что это был лучший вечер за долгое время. Я чувствовала то же самое. И еще странную необходимость найти любую причину, чтобы встретиться снова.

– У меня будет новогодний корпоратив на работе через две недели. Можно пригласить кого-то из семьи или друзей. Каждому выдали по два пригласительных. Хочешь заглянуть? Будет весело.

Митчелл запустил руку в волосы и спросил:

– Тот парень, с которым ты живешь, – вы вместе?

– Да, – кивнула я, внезапно холодея. Его вопрос резко вернул меня с небес на землю.

– Он тоже там будет, на банкете?

– Да. А что?

– Просто любопытно. У вас не все ладно, так?

Я запнулась и не смогла ответить на этот вопрос. Вопрос был слишком сложным, чтобы просто сказать «да» или «нет», а вдаваться в подробности я не хотела. Да и странно было вдруг начать обсуждать с Митчеллом мои отношения. Мне нравилась его компания, но мы были знакомы всего пару дней. Я по факту ничего о нем не знала. Кроме того, что мне так легко с ним, как никогда не было с Дереком.

– Мне показалось, что ты испугана до чертиков, когда сегодня открыла дверь, – заметил Митчелл, отстегнув ремень безопасности и повернувшись ко мне всем телом. – Я не хочу лезть к тебе в душу, поэтому просто скажу, что ты всегда можешь поговорить со мной. Мой отец страдал вспышками гнева, и я прекрасно знаю, что это такое и каково с этим жить.

Я повернула голову и посмотрела на его лицо. Он и сам не понял, как много важных слов сказал только что. Я словно шла все это время в кромешной тьме, а потом кто-то вдруг зажег звездочку над моей головой.

– На банкет приду, но не обещаю, что подойду к тебе близко. Не хочу давать твоим коллегам повод для сплетен, – улыбнулся он. – Больше всего меня интересует еда и разговоры после третьего стакана о философии и политике. Просто мечта провинциального мальчика, выросшего на ферме.

– Провинциальный мальчик? – повторила я, закатывая глаза. – Кто? Ты? Ну нет. У нас нашлось столько общих тем для разговора, сколько я даже с родителями не нахожу. И говоришь так связно, как не все мои коллеги говорят. И даже в столь юном возрасте успел изучить латынь. Страшно представить, что будет дальше!

– Президентский пост и сборник поэм, – рассмеялся Митчелл, нещадно подшучивая над собой, и снова вернулся к тому, с чего начал: – Мне показалось, что ты испугана. Если мои догадки верны и бывают минуты, когда ты не чувствуешь себя в безопасности рядом с ним, то мы можем придумать секретный код. Например, если ты позвонишь и закажешь «ангельские крылья» – я пойму, что ты хочешь увидеться и поговорить. А если попросишь «острые крылья», то я приеду с полицией так быстро, что у машины будет гореть резина. Как тебе такой план?

– А количество порций – это количество полицейских машин, которые мне нужны, – закончила я полусерьезно-полушутя.

Мне понравилась его идея, но в тот момент я не хотела признавать, что у меня есть проблемы. Настолько большие проблемы, что я готова использовать секретные коды.

– На самом деле все не так плохо, – поспешила успокоить его я.

– Это радует. Но если вдруг что, то ты знаешь, что делать, – сказал он.

Мы распрощались, и я пошла домой по темной улице. С ночного неба полился мелкий дождь, ветер задувал под куртку и фонари источали меланхоличный тусклый свет. Но мне было тепло и хорошо. Джун завернул мне рисовых пирожков с собой и сказал, чтобы я все съела до полуночи, пока теплые. «Сытым снятся сладкие сны», – добавил он.

Глава 5

Осталось только плохое

Через два дня после моего ужина с Митчеллом Дерек проиграл дело, на которое делал большие ставки. Затащил меня в спальню за руку, толкнул на кровать и принялся расстегивать ремень. Я лежала совершенно неподвижно, помня, что моя тактика несопротивления сработала в прошлый раз.

Дерек покончил с ремнем, подтянул меня за ноги к краю кровати и резко вошел. Я не шелохнулась. Даже брови не сдвинула. Разве что сжала в кулаках простынь – так сильно, что потом нашла в ней дырки от ногтей.

Дерек остановился. Тут же раскусил мой замысел и… разъярился еще сильнее.

– Не вздумай делать это снова, – сказал он мне.

– Делать ч-что? – проговорила я, заикаясь.

Он не ответил, схватил с пола свои брюки, вытянул ремень и сжал его в кулаке. Лицо, должно быть, предало меня, страх и паника отразились в глазах – и Дерек тут же понял, как меня расшевелить. Развернул меня на живот и хлестнул ремнем по ягодицам. Я вывернулась и попыталась сбежать из спальни. Он кинулся следом, настиг меня и принялся лупить ремнем – по груди, животу и бедрам. И пока я отбивалась, он уложил меня лицом в пол, вошел и кончил практически мгновенно.

Синяки на лице я увидела только через несколько часов, когда заглянула в зеркало. Ремень пару раз встретился и с моим лицом тоже. Огромная сине-красная отметина была на лбу, еще одна – на щеке, и веко левого глаза распухло и почернело. Грудь, живот и ягодицы вообще выглядели так, словно по ним каленым железом прошлись – рыхло и ало, как говяжий фарш.

Я впервые решилась обратиться в полицию. Позвонила в местный участок. Но пока шли гудки, мои глаза наткнулись на наручники и плетку, которые Дерек не раз использовал во время секса. Я представила, как полицейский спрашивает: рукоприкладствовал ли Дерек ранее? Я бы ответила да, и тогда меня попросили бы описать другие случаи тоже. Мне бы пришлось объяснять незнакомому человеку, что Дерек делает со мной в постели. В деталях. Мне пришлось бы ответить на множество сложных вопросов, одним из которых наверняка был бы такой: «Совершалось ли насилие по обоюдному согласию? Вы одобрили применение плетки и прочих игрушек? Вы уверены, что действия вашего партнера не были частью сексуальной игры? Вы можете проложить границу между игрой и жестокостью?»

Я не могла.

Я уже ни в чем не могла разобраться. А если не могу я сама, то как сможет полиция?

И нажала отбой раньше, чем мне ответил оператор.

Тем вечером Дерек снова мучился и долго извинялся, повторял «прости» до хрипоты. Признался мне, что никогда – никогда в жизни – не испытывал такого оргазма, как сегодня, когда порол меня ремнем и я кричала и извивалась под ним, и этот факт заставляет его ненавидеть самого себя. Бояться самого себя. И еще он совсем не знает, как ему быть дальше.

– Пороть меня каждый раз, когда тебе вздумается? – спросила я, утирая красные глаза.

А он не понял, что это был сарказм. Обнял меня, притянул к себе и сказал, что мои чувства для него превыше всего, и он не хочет делать это слишком часто.

– Хотя бы кожа должна успевать зажить, ты согласна? – сказал он, и я почувствовала, как холодею от ужаса, как на моем теле выступает пот, и все ссадины разом начинают жечь от соли.

Вечером Дерек решил заказать на дом еду и спросил, хочу ли я что-то корейское.

– Нет! – крикнула я так громко, что он рассмеялся.

Позволить Митчеллу увидеть меня в таком состоянии – да я скорее руки на себя наложу.

– Не зашел кимчи что ли? – вскинул бровь Дерек. – Ладно, закажу пиццу.

До самого корпоратива я не появлялась на работе. Работала из дому, обклеив себя ранозаживляющими пластырями. На работе наврала, что подхватила грипп. И ни разу за все эти дни не открыла дверь звонящим. Ни почтальону, ни собирателям пожертвований, ни соседке, когда та пришла за своей рисоваркой, которую я одолжила у нее.

Я боялась, что за дверью окажется Митчелл. И что мне придется как-то объяснить, что случилось с моим лицом. Придется снова врать – или взять да рассказать правду. И оба варианта были хуже некуда. Если я скажу, что врезалась в кухонный шкафчик, он не поверит и оскорбится моей ложью. А если признаюсь, что мой парень выпорол меня ремнем до крови, то открою ларец Пандоры, который уже невозможно будет закрыть.

Все изменится. Весь мой мир перевернется. Ничто не будет прежним, если кто-то узнает.

На меня навалилась страшная апатия и осознание бессмысленности всего, что меня окружало.

Я вспомнила, как на первом курсе университета поехала с друзьями в Лиссабон, и как-то так получилось, что я одна из всей компании была там без пары. В одном из баров ко мне начал клеиться незнакомец, и я, чтобы унять горечь одиночества, вышла с ним на улицу и позволила ему облапать себя за углом. Его руки шарили по моему телу, залезли в белье, и он даже успел сунуть свой палец мне во влагалище. До секса не дошло, я сбежала раньше, чем мной воспользовались, но вернувшись в гостиничный номер, все равно чувствовала себя грязной и униженной. Как будто мной вымыли заплеванную мостовую. Чувство отвращения к себе не покидало меня даже после того, как мы вернулись из Португалии. Это было очень мощное и странное чувство, ни на что не похожее.

И вот теперь, когда я стояла перед зеркалом и разглядывала красно-фиолетовые полосы на своем теле, то вдруг поняла, что те обжимания за углом бара были просто ерундой. А настоящее унижение – вот оно: мое отражение в зеркале, мое израненное тело, мои отношения и вся моя жизнь.

Тот незнакомец в Португалии хотя бы остановился и позволил мне уйти, когда я попросила его. Дерек же никогда не останавливался.

И никогда не позволял мне уйти.

* * *

За несколько дней до корпоратива я обнаружила в почте рекламную рассылку из ресторана «Кей-Таун», несколько электронных брошюр с обновленным меню и купон на два бесплатных стакана бабл-чая. И внезапно меня накрыло странное чувство, похожее то ли на ностальгию, то ли на отчаяние. Я разглядывала картинки с салатами и десертами и читала названия. И тут же вспомнила, как Митчелл за ужином протянул мне кусочек курицы на своей вилке и предложил мне попробовать. Я тогда подалась вперед, придерживая волосы, чтобы не упали в его тарелку, и сняла аппетитный кусочек губами. В том, чтобы есть с его вилки, коснуться ее ртом, было что-то странно интимное.

«Ну как?» – спросил он с улыбкой, пытаясь понять, нравится мне или нет.

«Очень остро, но… Слушай, я даже не думала, что мне может понравиться такая острая еда! Язык горит, но горит так приятно, – рассмеялась я, прижимая к губам салфетку. – Хочешь попробовать мою капусту? У нее интересный вкус: она и острая, и кислая, и сладкая, и соленая одновременно».

«Да», – кивнул Митчелл, и я протянула ему горстку капусты на своей вилке, пересыпанную белым и черным кунжутом.

Его губы сомкнулись над кончиком вилки, и внезапно со мной случилось что-то странное: легкий спазм в промежности – секундный, но невыносимо приятный. Я так смутилась, что опустила глаза в тарелку.

«Я не любитель салатов, но эти просто кайф», – вынес свой вердикт Митчелл. Я посмотрела на него и почему-то покраснела.

И вот теперь у меня в почте были фотографии тех самых салатов. И курица в остром соусе. И пирожки из рисовой муки с начинкой из сладкой фасоли.

Пронзительная боль разлилась в сердце, я закрыла почту и – тут же открыла ее заново, заметив кое-что необычное. Мой взгляд метнулся к адресу отправителя, и я увидела, что это не адрес ресторана. Это был другой почтовый аккаунт, принадлежавший некому М. Макферсону.

Я резко встала со стула и тут же села обратно. Почему-то страшно нервничая, нажала на аватар отправителя и увидела там… горы Керри. Он отправил мне письмо со своего личного ящика. Теперь я знаю, куда писать, если захочу связаться с ним.

Мне нужно было успокоиться, прийти в себя. Я спустилась на кухню и заварила себе большую чашку чая с мятой и шалфеем.

– Снова болит живот? – поинтересовался Дерек, следя за мной краем глаза.

После того, как он выпорол меня, у него до сих пор продолжалась фаза «заботливый парень». Он ловил каждое мое движение, понимал каждый жест, даже вспомнил, что я часто пью травяной чай, когда чувствую боль.

– Все в порядке, – ответила я. – Просто захотелось чего-то без кофеина.

– Как там твоя желчнокаменная болезнь? Прошла? – спросил он.

С моей желчнокаменной болезнью была связана одна из самых сильных наших ссор.

Я долго принимала контрацептивы в виде таблеток. Начала сразу же, как только стала спать с Дереком. А через несколько месяцев у меня начались страшные, резкие боли в правом подреберье. Гастроэнтеролог сообщил мне, что у меня появились камни в желчном и это побочный эффект от приема контрацептивов. Он отправил меня к гинекологу, а тот запретил контрацептивы с эстрогеном. Категорически. Предложил перейти на другой тип гормонов – прогестерон.

Побочные эффекты прогестерона были еще хуже: меня стали мучать отеки – утром мои ступни просто не влезали в туфли, а лицо выглядело так, словно я пристрастилась к алкоголю. У меня полностью расстроился менструальный цикл: месячные приходили хаотично, беспорядочно и могли продолжаться две-три недели. Каждое утро начиналось с приклеивания прокладки: на всякий случай. Полностью пропало желание, чаще хотелось повеситься, чем заняться сексом (но тут сложно было сказать, что было причиной: контрацептивы или Дерек). И еще что-то страшное стало твориться с моим настроением. Оно менялось от веселья до тоски, причем быстро, часто и без видимых причин.

– Эмоциональная лабильность, – заключил врач, когда я пришла к нему снова. – Боюсь, никакие гормональные средства вам не подходят. Как насчет презервативов? А также могу предложить вам внутриматочную спираль.

Он рассказал о возможных побочных эффектах спирали, и я тут же отмела ее. Спираль часто вызывала обильные, болезненные месячные и ассоциировалась с высоким риском внематочной беременности.

– Может все-таки презервативы? – снова спросила врач.

Дерек ненавидел их. И я прекрасно знала почему. Тот стиль, характер сексуальной жизни, которую он предпочитал, никак не вязался с презервативами. Они требовали времени, паузы, нескольких секунд, чтобы надеть их – а этого у Дерека не было, когда он накидывался на меня, поддавшись мгновенной смене настроения. Все, чего ему хотелось, – абсолютная свобода действий и отсутствие любых преград. Он не желал отвлекаться. Он не хотел идти в спальню за презервативом, когда у него вдруг возникала потребность «наказать» меня прямо посреди гостиной.

Я попросила врача написать официальное заключение, что таблетки мне не подходят и он рекомендует презервативы или спираль, – и с этой бумагой пошла к Дереку. Набралась смелости и еще раз предложила ему подумать над презервативами.

Дерек пробежал по заключению глазами, смял его в комок и швырнул в мусор.

– Я же уже сто раз говорил тебе, что не хочу никаких резинок. Сто раз объяснял, а в сто первый не буду. Просто нет терпения.

– Я знаю, что говорил, но у нас нет иного выхода. Мое тело не переносит контрацептивы. Можно было бы поставить спираль, но…

– Да, что насчет спирали?

– У нее тоже есть свои побочные эффекты, и к тому же это инородное тело в организме, которое может повести себя как угодно. Может проткнуть стенку матки, если что-то пойдет не так. Может вызвать внематочную беременность…

– Стоп, но ты же даже не пробовала!

– И не хочу пробовать! Я ознакомилась с побочными эффектами и приняла решение. Это мое тело и я вольна решать…

– Вольна вынуждать меня натягивать резинку каждый раз – ты это хотела сказать?

– Я не знаю, что еще могу сделать. Врач ясно написал, что…

– Да на хер этого врача! Они просто обожают перестраховываться! Напишут что угодно, лишь бы никакой ответственности не брать! Я каждый день веду дела в суде и знаю, как работают эти проныры!

– В моем случае я испытала все побочные эффекты таблеток на своей шкуре. Причем тут врачи?

– Что ж, теперь поставь спираль.

– Дерек, этот предмет введут в мою матку, и он будет там всегда, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в год! Влияя на меня бог знает как! При этом для тебя надеть презерватив на несколько минут – это проблема?

– Да, это проблема! И я не позволю этой проблеме похерить нашу сексуальную жизнь. И точка. Ищи любое другое средство, но я категорически против резинки.

– Может рожать тебе по ребенку каждый год? – вскинула бровь я.

Дерек расхохотался и закатил глаза.

– Боюсь, ребенок будет покрупнее и покрикливее спирали!

Мне так и не удалось убедить его перейти на презервативы, и я таки поставила внутриматочную спираль. Это решение аукнулось мне мгновенно: периодически у меня открывалось такое сильное кровотечение и начинались такие сильные спазмы, что в день уходила пачка прокладок и горсть обезболивающего. Такого со мной раньше не было, так что причиной точно была спираль.

Я не могла взять в толк, почему именно я должна расплачиваться за то, что было нашим общим с Дереком делом. Почему именно мое тело должно быть экспериментальной базой для гормонов, спиралей и прочего. Почему это именно я должна служить потребностям моего мужчины и жертвовать собой в то время, как он мог бы просто разорвать пакетик и на пять минут надеть презерватив.

Что ж, видимо его ощущения были богом, храмом и сакральной святыней, а я и мое тело – всего лишь средством служения, алтарем и жертвенным барашком, который своей кровью должен заплатить за радость великолепного божества.

Но больше этого меня задевало то, что Дерек так и не оценил мою жертву и не понял, на что я пошла, лишь бы продолжать делать его жизнь удобной. Лишь бы он и дальше мог кончать в меня без последствий.

Дни менструаций стали вырванными из жизни днями, когда я не могла ни работать, ни отдыхать, но я не получила за это ни слова благодарности.

Теперь Дерек стоял на кухне рядом и невинно интересовался моим самочувствием и моей желчнокаменной болезнью. А я даже ответить ничего не могла: ком стоял в горле.

Я вернулась в комнату и снова открыла почтовый аккаунт. Снова кликнула на картинку отправителя и пару минут разглядывала горы Керри, упиваясь странной нежностью. Кнопка «Ответить» так и манила, и я поддалась этому порыву: «Привет, Митчелл. Спасибо за купончики на бабл-чай. Я немного приболела. А ты как?»

* * *

Мы начали переписываться.

Никакого криминала. Он никогда не писал ночью, не флиртовал и не делал двусмысленных намеков. Чаще мы просто говорили о чем-то нейтральном: о работе, погоде, политике, коронавирусе, строили догадки, вернется ли общество к тому, что было раньше, или мы обречены носить маски до смертного одра.

Разговаривая с ним, я чувствовала себя… спокойно. Умиротворенно. Как будто находилась в тихой гавани. Ловила себя на том, что улыбаюсь. Тревожность и взвинченность, которые появлялись после общения с Дереком, исчезали, стоило мне открыть переписку с Митчеллом.

Я отправила ему пригласительный билет на корпоратив. До праздника оставалось два дня. Следы от ремня почти сошли. Я купила платье, черное сатиновое на тонких бретельках, и оно село идеально.

Дерек не любил мои корпоративы, был на них пару раз и после всегда обрушивал на меня шквал токсичной критики. То еда была недостаточно хороша, то музыка слишком старомодна, то мои коллеги слишком навязчивы.

В нашем коллективе было гораздо больше женщин, чем мужчин, и Дереку всегда доставалась куча внимания. Его знали все мои коллеги и считали трофеем: мужественен, привлекателен, адвокат, денег куры не клюют, живет в доме на триста квадратных метров, ездит на новом «мустанге», шутит и улыбается так, что хочется вцепиться в его рукав и молча пойти с ним туда, куда он поведет.

Все мои коллеги сошлись во мнении, что мне повезло. Только одна из них, Девлин, сказала за моей спиной, что я слишком невзрачна для такого мужчины, как Дерек.

Девлин составляла для нашего журнала тесты, гороскопы, ребусы и прочие развлечения. Я не верила в гороскопы, но бесконечно уважала ее труд. Чтобы составить действительно хороший развлекательный контент, нужен был талант, фантазия и энергия. Сначала мы с Девлин вместе ходили на перекуры и вместе обедали. Но общих тем для разговора у нас оказалось немного, и постепенно мы потеряли друг к другу интерес. А после ее ремарки о моей невзрачности и вовсе перестали общаться.

– И на хер ее, – заключила Магда, когда узнала обо всей этой истории. – Забудь. Она просто не поняла, почему у тебя Дерек, а у нее никого, и решила отыграться. Кстати, кто ты по гороскопу?

– А что? – рассмеялась я. – Кажется, Рыбы. Но не уверена на сто процентов.

– А то, что Рыбам Девлин в следующем месяце предрекает болезнь, неожиданные трудности, вереницу непреодолимых тягот и низвержение с облака потайных желаний и сокровенных мечт. И я подумала, что ты у нас точно Рыбы.

– Потайных желаний и сокровенных мечт, – повторила я, закатывая глаза. – Ну и обороты.

Магда рассмеялась и залпом допила кофе.

– Не говори.

– Ну а хорошее там что-то было?

– Естественно, нет. Все хорошее для Рыб уже закончилось, осталось только плохое.

Глава 6

Он мой

В день банкета мы с Дереком сильно повздорили. Он придирчиво оглядел мое платье и приказал мне надеть что-то другое.

– Почему? – спросила я, холодея.

Я была полностью готова, и у меня не было ни времени, ни желания подбирать, гладить и надевать какое-то другое платье.

– Ты выглядишь в нем как шлюха, вот почему, – сказал Дерек, и я инстинктивно отступила к двери, вдруг приготовившись к обороне.

– Не выгляжу. А если бы и выглядела, то что? – спросила я твердо, хотя кишки словно в узел стянуло.

– Мне не слишком приятно будет находиться рядом с тобой, вот что. Ты же в этом платье вся как напоказ. И, раз уж начистоту, твои синяки на груди и руках до сих пор видно. Ты хочешь и их выставить на всеобщее обозрение? Ничего, что люди начнут интересоваться?

– Так дело в том, что я выгляжу как шлюха, или все-таки в синяках? – спросила я. – И если в синяках, то почему ты не преминешь еще и оскорбить меня параллельно? Мы оба знаем, что это платье можно назвать скромным.

Дерек сузил глаза, как обычно, когда приходил в ярость, и принялся развязывать галстук.

– Ну скромным так скромным. Вперед, веселись. – Он швырнул в угол пиджак, и пошел наверх.

– Дерек! Пожалуйста! Давай просто поедем, мы и так опаздываем!

Я пошла за ним следом, раздражаясь от того, что должна снова вымаливать прощение непонятно за что.

– Если ты считаешь платье слишком открытым, то я могу набросить пиджак, окей? Не проблема!

Дерек вошел в нашу спальню и со всей дури толкнул за собой дверь. Та захлопнулась перед моим носом, едва не встретившись с лицом. Я положила руку на дверную ручку, но так и не решилась войти. Просто стояла под дверью, как провинившаяся школьница перед кабинетом директора.

– Дерек, – позвала я, проклиная себя за то, что решила спорить. Надо было молча переодеться и черт с ним.

– Я никуда не еду. Можешь отправляться туда сама.

– Я наброшу пиджак.

– Твою мать, ты глухая? Я никуда не еду, – рявкнул он из-за двери.

Я отступила. Чуть не споткнулась, путаясь в собственных ногах. Дерек решил наказать меня за неподчинение. Решил лишить меня праздника, потому что я осмелилась перечить ему. Вот так просто. Будь это какой-то другой банкет, я бы, измученная чувством вины, никуда не поехала тоже. Но это был первый праздник за долгое время после вирусных ограничений. Я страшно соскучилась по общению и веселью и не хотела пропускать его.

– Тогда я поеду сама. Ты уверен, что хочешь остаться? – спросила я, обращаясь к запертой двери.

Он не ответил.

Подчиняясь непонятному чувству вины, я в последний момент решила не надевать платье на бретельках. Наспех выбрала другое – красное кашемировое, но его пришлось тщательно выглаживать и еще искать клатч другого цвета и туфли, которые я давно не надевала и сунула куда-то далеко.

На корпоратив я опоздала на час. Официанты уже вовсю разносили закуски и шампанское. Я забыла накрасить губы и в отражении зеркала в лифте показалась себе такой нездорово бледной, будто какой-то вампир высосал из меня всю кровь.

«Вампир по имени Дерек?» – отозвался внутренний голос, и я невольно рассмеялась.

В банкетном зале было шумно, суетливо, и куча людей толпилась на террасе, куря и громко болтая. Кондиционеры работали вовсю: в платье на бретельках я бы наверно уже сто раз продрогла. Новые стандарты фильтрации воздуха, которые ввели после эпидемии, явно не были рассчитаны на мерзляков.

Большинство из нас уже получили две дозы вакцины, но многие по-прежнему носили маски, подобранные в тон нарядам. Они словно стали новым элементом повседневной моды. Вчера в торговом центре я видела целую витрину усыпанных стразами дизайнерских масок, которые стоили по пятьдесят евро за штуку. Внезапно я подумала, что если Дерек снова разукрасит мне лицо, то я просто надену маску – и никто не заподозрит неладное. Мы вступили в новую эру, когда насилие будет скрывать легче.

– Матерь божья! Можно пригласить вас на танец? – воскликнула Магда, целуя меня в обе щеки и протягивая стакан – джин с тоником и листочком мяты.

– Конечно можно. Только дай мне напиться.

– Ты же собиралась надеть другое – черное сатиновое? – оглядела меня она.

– Решила, что замерзну под кондиционерами.

– О нет, зря! – возразила Магда. – У нас тут сегодня намечается жара!

– Да ладно. Кто будет зажигать? Уж не Девлин ли со своими гороскопами?

– Ха-ха. Нет, упаси боже. Главред привел своих сыновей. Плюс пришли все стажеры из желтой прессы – те, что двумя этажами ниже. У Девлин аж пар из ушей идет, так сильно старается подцепить кого-то. В общем, я предрекаю всем незамужним зажигательный вечерок, полный греха и соблазнов. А где Дерек, кстати?

– Остался дома.

– Вы поссорились? – спросила Магда, пристально разглядывая меня.

– Немного, – призналась я.

– Я так и подумала. У тебя подавленный вид.

– Правда? Заметно?

– Ничего, джин все исправит, – улыбнулась она.

И в этот момент я увидела Митчелла. Он стоял на террасе и разговаривал с нашим главредом Эндрю. Эндрю всегда был невыносимым занудой с вечно кислым лицом, но сегодня преобразился: увлеченно рассказывал что-то Митчеллу и громко смеялся.

Митчелл выглядел роскошно. Белая рубашка обтягивала массивные плечи, расстегнутый ворот открывал загорелую шею с иероглифом в яремной ямке, брюки так классно сидели на заднице, что я засмотрелась. Он опирался правым локтем о перила, а в левой руке держал бокал с белым вином. Эндрю поднял с пола бутылку и подлил Митчеллу еще. Тот пытался протестовать, но в итоге сдался.

Я поморгала, разглядывая их. Тут что-то не вязалось. Эндрю обожал распекать всех парней в редакции. Считал их тупицами и неудачниками. Но Митчелл его словно очаровал. То ли своей аурой, то ли эрудированностью, но Эндрю просто светился. Словно сто лет не говорил с умным человеком и вдруг внезапно встретил такого.

– Хватит таращиться на красавчика, – шепнула мне Магда. – Никаких шансов, потому что Эндрю решил присвоить его себе.

– Не знала бы Эндрю, подумала бы, что он гей, – улыбнулась я.

– Нет, не гей. А вот парнишка, вероятно, да. Слишком хорошо одет для натурала. – Магда снова громко рассмеялась. – Не знаю, кто он, но боюсь, живым он отсюда не выйдет. Девлин проходу ему не давала, пока Эндрю не спас его. Господи, я лопну со смеху, если Девлин будет его окучивать весь вечер, а он в итоге окажется геем!

– Не думаю, что он гей, – ответила я.

И вспомнила, как Митчелл смотрел на меня, когда я снимала губами кусочек курицы с его вилки.

– Тем хуже для него, потому что Девлин уже подбирает подходящие пули для этого кролика, ха-ха.

Тут к нам подошла Эми и спросила, заметили ли мы того парня, который болтает с Эндрю.

– Заметили и даже мысленно трахнули, – ответила Магда, и они обе покатились со смеху. – Я гадаю, кто он. Хорошо одет, рубашка от Дольче и Габбана, и даже то, как он держит бокал… Господи, я таких стильных парней даже в Париже на неделе высокой моды не видела.

Я закусила губу, чтобы не выпалить: «Он мой! Он мой друг! Это с ним я иногда переписываюсь, и еще он натурал. На-ту-рал. Он мне конечно не объявлял свою ориентацию, но я просто знаю».

Меня затопила гордость и радость за него. Такая простая и ребяческая! Как будто Митчеллу на моих глазах вручали олимпийскую медаль или Оскар. Почему-то хотелось вскочить и крикнуть: «Да, детка! Да! Ты лучше всех!»

Митчелл словно почувствовал мой взгляд и повернул голову в мою сторону. Его голубые, как небеса, глаза увидели меня и просияли. Он едва заметно поднял бокал и подмигнул мне.

– Он на нас смотрит, он на нас смотрит! – громко зашептала Магда. – Девочки, держите либидо в узде, а не то ускачет!

Я хохотала, как ненормальная. Впервые за долгое время. И Митчелл смеялся тоже, глядя на меня. Эндрю даже пришлось обернуться, чтобы понять, что же его так развеселило.

* * *

Мне ужасно хотелось оказаться с ним вместе на террасе, выкурить по сигарете, ощутить его близость, поговорить. О чем угодно. Или просто постоять рядом, купаясь в лучах его ауры. Но вокруг него постоянно вертелись женщины, а ко мне он, следуя своему обещанию, подходить не торопился. Лишь однажды мы оказались возле столика с напитками и он, незаметно коснувшись моей руки, прошептал, что я ослепительно выгляжу.

«Все равно померкла в твоих лучах», – ответила я и похвалила его рубашку. Он сказал, что рубашка из секонд-хенда за два евро. «Врешь и не краснеешь», – ответила я, и он только рассмеялся в ответ.

В воздухе звучала «Heartburn» [6], и каждое слово словно падало внутрь меня: «Скажи мне, почему мое сердце болит каждый раз, когда вижу твое лицо?»

Девлин не давала Митчеллу проход весь вечер, и почему-то это подпортило мне настроение. Когда он в третий раз вышел с ней на террасу, я пошла к столику с напитками и одним махом хлопнула бокал вина. Обычно мне нравилось действие алкоголя: он снимал тревожность и страх – но сегодня имел обратный эффект. Странная тоска и взвинченность вымотали меня раньше, чем принесли десерт и начали раздавать подарочные сертификаты. На часах было только одиннадцать, а я уже хотела сбежать.

Последней каплей стала небольшая словесная перепалка с Девлин, когда мы с ней одновременно оказались на террасе.

– Привет, Ванесса. Чудесно выглядишь. А что же Дерек не пришел? Я слышала, он выиграл очередное громкое дело в суде. Как раз повод отпраздновать!

– Не горел желанием, – ответила я, заливая в себя алкоголь.

– А что же так? Вы вроде не так давно вместе, а ему уже скучно, – оскалилась она так широко, что губы вытянулись в ниточки. – Мужчину нужно уметь развлекать. Правда, Митчелл?

Девлин бросила кокетливый взгляд через плечо – оказалось, что Митчелл стоял совсем близко. Ближе, чем я думала, и конечно же слышал все.

– Скольких ты уже развлекла сегодня? – спросила я и, кивнув Митчеллу на прощание, пошла к выходу.

Ночь выдалась тихая и спокойная. Я будто протрезвела на свежем воздухе и тут же пожалела о своей колкости, сказанной Девлин. Нужно было просто включить игнор. Необязательно отвечать ударом на удар. Хотя, кто знает, может моя философия и сыграла со мной злую шутку. Может быть, если бы я не пыталась вечно все сглаживать, помалкивать и терпеть, то моя жизнь не была бы похожа на камеру пыток.

Я достала телефон, чтобы вызвать такси, и тут меня окликнули. Я обернулась, и мое сердце застучало быстро-быстро. Митчелл спешил ко мне, набрасывая пиджак на ходу. Ветер касался его светлых волос и, немного тронутые гелем, они блестели в свете фонарей. Он подошел ко мне, и почему-то мне захотелось прижаться лицом к его груди. Как будто он был тем, кто мог бы решить все мои проблемы.

– Ты вышла на перекур или собралась домой? – спросил он.

– Домой, – ответила я.

– Можно мне подвезти тебя?

– Разве ты не пил?

– Только один бокал с Эндрю, но это было два часа назад.

Я секунду подумала и сказала:

– Сможешь подобрать меня на соседней улице? Не хочу, чтобы кто-то из коллег увидел, что я уехала с тобой.

– Без проблем, – ответил он и добавил, оглянувшись на офис: – Если честно, я тоже сейчас чувствую себя преступником. Уж не знаю, почему.

Я рассмеялась и, пошатываясь, отправилась к тому месту, где мы условились встретиться. Через четверть часа Митчелл подобрал меня на Нортбрук Роуд и повез домой.

В тепле и уюте салона ко мне вернулось легкое опьянение. Все снова показалось простым и беззаботным. Дерек словно переехал жить в соседнюю галактику, а до той были миллионы световых лет. И все, что меня тяготило и тревожило, отчалило вместе с ним. Я снова была юной, смешливой, свободной и непуганой. Мной никто никогда не овладевал прямо на голом полу, пока я совсем не хотела этого. Никто никогда не повышал на меня голос и не насмехался надо мной. Никто не вселял в меня ужас одним своим взглядом или жестом. Любовь была чем-то реальным и, казалось, вот-вот нагрянет со дня на день. Секс не пугал и не вызывал отвращения. Наоборот, казался чем-то прекрасным, как праздник или выигрыш в лотерею.

– Ты пользовался сегодня популярностью, – сказала я слегка заплетающимся языком.

– Думаешь?

– Да. В тебе есть что-то притягивающее. И особенное. Ты не думал стать моделью? Тиктокером? Ютубером? Инфлюэнсером?

– Хватит, – рассмеялся он. – Это что, какие-то новомодные ругательства?

– Да знаешь ты, что это! Не прикидывайся. Я все не могу отделаться от мысли, что ты создан для того, чтобы купаться в лучах славы: кино, музыка, театр. И я думаю, это принесло бы тебе больше денег и контроля над своей жизнью, чем работа курьером.

– Мне нравится моя работа, – пожал плечами он. – По крайней мере сейчас она меня устраивает. То, что нужно. А там видно будет.

– Прости, если обидела. Я просто желаю тебе всего самого лучшего. Заработать миллион, объехать все страны, познать все радости мира…

Митчелл рассмеялся, громко и заразительно.

– Не волнуйся обо мне, Ванесса. Уж о ком, о ком, а обо мне не стоит.

Он и впрямь выглядел как тот, о ком не стоит переживать. Дерзко, сильно и чертовски самоуверенно. Я разглядывала его профиль и россыпь татуировок на шее. Наверно все его тело тоже забито татуировками. Начиная с торса и заканчивая… Господи, почему рядом с ним мне в голову постоянно приходят такие мысли, за которые стыдно?

– Значит, ты пишешь статьи на социальную тематику для «Зумера»? – внезапно спросил Митчелл, притормаживая на светофоре.

– Быстро ты выяснил, – рассмеялась я.

– Ваш главред страшно горд тобой. Сказал, что твоя последняя статья вывела журнал на новый уровень. Теперь мне интересно узнать подробности. Эндрю только обмолвился, что она о…

– Порно.

– Значит, он не шутил, – сказал Митчелл.

– Конечно не шутил. Эндрю вообще шутить не умеет.

– Расскажи больше.

– Тебе правда интересно? – спросила я.

– Очень.

Митчелл действительно выглядел заинтересованным, и этот интерес, который Дерек, например, никогда не проявлял, ужасно польстил мне. Я постаралась собрать воедино свои размокшие в алкоголе мозги и начала рассказывать:

– Если коротко, то я считаю порнографию неэтичным продуктом. Таким, от которого нам всем стоит отказаться, или который государству стоит взять под жесткий контроль, как сигареты или алкоголь. Потому что эта индустрия построена на жестокой человеческой эксплуатации. Когда мы заходим на порносайты, мы способствуем увеличению просмотров, кормим создателей порноконтента и помогаем расширению индустрии. Но при этом мы совершенно не знаем, получили ли женщины, снявшиеся в порно, достойное вознаграждение. Обращались ли с ними уважительно на съемочной площадке и вне ее. Все ли они давали согласие на съемку или видео сняли тайно. Все ли они совершеннолетние. Насколько разрушительно для их психики было все, на что они пошли. Насколько реально применяемое к ним насилие. Отвечали ли условия их труда минимальным требованиям безопасности? Возвращались ли они домой после съемок в целости и сохранности? На все эти вопросы нет ответов. Однако параллельно с этим индустрия приносит миллиарды тем, кто ею владеет. Миллиарды! Недавно в New York Times вышла статья журналиста Николаса Кристофа об одном из самых популярных в мире порносайтов. Он выяснил, что на сайте до сих пор находятся в открытом доступе видео реальных изнасилований; что на нем можно найти порно с несовершеннолетними, просто забив соответствующий возраст в поиск; а также там в изобилии лежат ролики с «порноместью» – видео, которые были выложены в интернет ради мести или шантажа. Многие жертвы пытаются покончить с собой, когда узнают, что ролики с ними не будут удалены. Учитывая всю эту изнанку, любой человек, которого хоть немного беспокоит этическая сторона вопроса, не должен смотреть порно. Мы не должны кормить хищников. Вот ты бы пошел в клуб, где реальные люди занимаются сексом у всех на глазах? Причем не было бы информации об их возрасте, и неизвестно было, хотят ли они сами этого или их принудили.

– Ноги бы моей там не было, – ответил Митчелл.

– Вот именно. Но порносайты – это такие же клубы. Просто находятся в виртуальном пространстве.

– Хм, я никогда не задумывался об этом, – ответил Митчелл. – Но теперь будет над чем поразмыслить.

– Правда? Ты задумался? – спросила я, испытывая просто ребяческий восторг.

– Да. Но у меня куча встречных вопросов. Что делать тем, кого порно заводит? Секс и голод – сильнейшие инстинкты человека. И если к выбору еды можно подойти обдуманно, то что делать с сексом? Чем его заменить, если не порно?

– Есть альтернативы, – кивнула я.

– Правда?

– Да. Анимация. Которая никому не причиняет боль и никого не эксплуатирует. Художники сидят в студиях и рисуют мультфильмы, которые, по моему мнению, совершенно не хуже реального порно. Некоторые даже лучше, – заявила я экспертным тоном. – Интересные сюжеты, потрясающая прорисовка деталей, женщины и монстры, прекрасные пленницы и демоны-похитители. Можно создать любую генетику, любую эстетику, абсолютно нереальную физиологию…

Митчелл расхохотался и потер лоб, выглядя немного смущенным. Я тоже рассмеялась, когда до меня дошло, что я слегка увлеклась. Лицо залило жаром, и я закрыла его руками.

Он остановил машину на обочине дороге, включил аварийку и, все еще хохоча, предложил сделать перекур. Я согласилась, и мы вышли под темное небо, усеянное звездами.

– Прекрати смеяться! – простонала я, обходя машину и приблизившись к нему. – Анимация – очень серьезное дело.

– Да, совершенно согласен.

– Прости, если я вывалила на тебя все это без предупреждения. Я забыла, что люди бывают неподготовленными.

– Я подготовлен. В вопросах порно я теперь просто эксперт.

– Не присваивай себе мои лавры! Это я эксперт по порно, а ты…

– Кто же?

– Всего лишь подающий надежды новичок.

– Подающий надежды, – повторил он, усмехаясь. – Ну хотя бы так.

Я сунула сигарету в рот, и Митчелл чиркнул зажигалкой. Я прикурила и посмотрела на него с пьяным весельем.

Знал бы он только, что я действительно эксперт в некоторых вещах. Например, в том, как быстро сводить синяки. Как не кричать, даже если очень больно. Как сохранять рассудок рядом с человеком, начисто лишенным самоконтроля.

– Если честно, твоя точка зрения перевернула мой мир, – сказал Митчелл. – Я теперь полностью перейду на анимированное порно. Когда приспичит, то смотреть буду исключительно на забавы фей и гоблинов. Пусть мои просмотры засчитываются пожилому аниматору-компьютерщику, рисующему хентай в маленькой студии на окраине Киото, которая не эксплуатирует реальных людей.

– Ты просек тему, – помахала пальцем я.

Митчелл рассмеялся, указал на мою сигарету и попросил затянуться один раз. Я протянула ему ее, но он не взял. Просто обхватил мою ладонь, поднес к губам и сделал затяжку. Пару минут мы так и стояли: моя рука в его руке, и его пальцы касаются и гладят мое запястье. Я переложила сигарету в другую руку, и наши пальцы переплелись. Он сжал мою ладонь, положил на свое плечо и, шагнув ко мне, вдруг очутился так близко, что меня всю окутал аромат его одеколона. Я выронила сигарету и коснулась ладонями его лица. И тогда он склонился, запустил пальцы в мои волосы и поцеловал меня.

Я хотела этого. Не могла прекратить думать об этом с того самого момента, когда оказалась с ним наедине в машине. Но когда он прижался к моим губам, горячо и настойчиво, меня охватила паника. На секунду мне вдруг стало так страшно, что я отпрянула. Только мои руки продолжали лежать на его плечах, будто сожалели, что все прекратилось.

Когда Дерек вдруг быстро подходил ко мне, высокий и массивный, хватал меня и впивался губами в мой рот, в меня всегда вселялся страх. Близость с мужчиной обычно ничем хорошим не заканчивалась, и, стоило Митчеллу приблизиться, мое тело мгновенно вспомнило об этом. Как животное, которое слишком часто били.

– Прости, я не хотел напугать тебя, – проговорил Митчелл, вглядываясь в мое лицо. Он по-прежнему был так близко, что я видела свое отражение в его зрачках.

– Нет, дело не в тебе! Я просто… просто… Извини, я даже объяснить толком не могу.

Он коснулся моей щеки, нежно провел по ней пальцами и шепнул мне:

– Хочешь начнем еще раз? Или нам лучше остановиться на этом? У меня и в мыслях не было испугать тебя. Это последнее, что я мог бы сделать.

Его голос тут же вернул мне спокойствие, а от слов внутри разлилось такое тепло, словно я выпила большой стакан глинтвейна. Митчелл провел большим пальцем по моей губе, и…

Мой мозг вышел в окно.

Завороженная его нежностью, я целовала его губы, а он – мои. Сначала верхнюю, затем нижнюю, и снова верхнюю, будто не могла решить, какая лучше. Его язык скользнул в мой рот, и я приняла его. Потом дала ему попробовать свой. Он застонал, положил горячие ладони на мои щеки, притягивая меня к себе.

Он целовался совсем не так, как Дерек. Дереку не было нужды дразнить меня или распалять – он просто брал, что хотел. Его поцелуи были клеймом, атрибутом власти. Часто он не целовал меня вообще. А поцелуи Митчелла словно говорили мне, что властью здесь обладаю только я – полной, безраздельной и неоспоримой. Что он бросится в воду, если я вдруг так захочу. Что он ляжет на рельсы, если я прикажу. Что мой язык в его рту может свести его с ума и мои руки могут творить с ним любые, даже самые странные вещи – он не будет против.

Вот что сказали мне его поцелуи. Что он в моей власти. И не только здесь и сейчас, под этим черным небом, на обочине пустынной дороги, в незнакомом районе, но и потом – в любой момент, когда я пожелаю.

Одурманенная, изголодавшаяся по ласке, я запустила руки под его рубашку и скользнула по его прессу и по его груди. Он развязал мой шарф и коснулся губами шеи. Я свела ноги, чувствуя такое дикое возбуждение, какого не испытывала вообще никогда в жизни. Если бы он просто притронулся в тот момент к моей промежности, коснулся пальцами моего нижнего белья – я бы тут же кончила.

Внезапно я почувствовала вибрацию в кармане. С досадой вынула телефон. Имя Дерека светилось на экране, будоража во мне тревогу и тоску. Митчелл тоже прочел его и сказал:

– Ответь ему. Скажи, что скоро будешь. И… Ванесса, давай встретимся еще раз. Где угодно, когда угодно, реши сама. Мне нужно увидеть тебя снова.

Он продолжал держать меня за руку и поглаживать мои пальцы. Но звонок Дерека словно вернул меня с небес на землю, и все происходящее между мной и Митчеллом вдруг показалось страшно неправильным. Чувство вины и раскаяние схватило меня за горло. Может не так уж неправ был Дерек, сказав, что я похожа на шлюху?

– Не думаю, что мы должны делать это, – сказала я, отступая. – Прости, что до этого дошло. Я просто перебрала… Отвези меня домой, пожалуйста.

Глава 7

Звучит как фетиш

Митчелл довез меня до поворота, сразу за которым был мой дом. Пытался поговорить со мной, но я была так подавлена, что едва могла два слова связать. Распрощались мы неловко и прохладно, как незнакомцы. Я так спешила вылезти из его машины, что забыла отстегнуть ремень. Пару секунд беспомощно пыталась встать на ноги, не понимая, почему не выходит. Потом наконец сообразила, что пристегнута, и, сгорая со стыда, сбросила ленту. Я точно выглядела смешно, как подвыпивший клоун. Но Митчелл даже не улыбнулся. Я поймала его взгляд, когда закрывала дверь, пристальный и беспокойный.

Я подождала, пока рокот мотора стихнет вдалеке, и дернула на себя ручку двери. Та не поддалась. Я позвонила, но никто не открыл. Я стояла на ветру в коктейльном платье и жала на кнопку звонка, пока не заболел палец.

«Ты дома? – написала я Дереку. – Открой, я приехала».

Он не прочитал его. Я позвонила ему, но он не ответил. Я села на крыльце, обняв руками колени. Зимняя стужа лезла под тонкую ткань платья. Пальцы так сильно замерзли, что я едва чувствовала их.

«Мустанг» Дерека стоял на площадке перед домом. Значит он здесь. Вряд ли отправился куда-то на такси. Он боялся подхватить коронавирус, так что пользовался им в исключительных случаях.

Он дома, что-то подсказывало мне. Просто ему охота отыграться.

Я подошла к его машине и ударила кулаком по капоту. У нее была очень чувствительная сигнализация: всю улицу тут же затопил вой противоугонной сирены. И, не прошло и минуты, Дерек распахнул дверь и выскочил на порог.

– Какого черта ты творишь? – рявкнул мне он, словно машина была его единственным сокровищем, а я – грязной бродяжкой, вертевшейся вокруг.

– Это был мой последний шанс попасть в дом, не так ли? – пояснила я.

– Как ты сорвала сирену? Ты знаешь, сколько эта машина стоит?

– Видимо куда дороже моего здоровья, – ответила я. Меня трясло от холода. И от гнева.

– Я не слышал твои звонки!

– Тогда откуда знаешь, что я звонила?

Дерек выключил сирену и схватил меня за локоть, когда я приблизилась.

– Прекрати корчить из себя обиженку.

– Обиженку?! Ты обращаешься со мной, как с животным. Как с какой-то бродячей собакой!

Дерек крепко, до боли, сжал мою руку.

– Может быть, только такое обращение и заставит тебя считаться с моим мнением?

– С каким еще мнением? Что мне надевать и чего не надевать?

– Да хотя бы!

Эта нелепая, отвратительная ссора на пороге страшно контрастировала с тем, как общался со мной Митчелл. С тем, как он смотрел на меня, касался меня и относился ко мне. Всего минуту назад я страшно сожалела о поцелуе с ним, но сейчас все вдруг вывернулось наизнанку и меня затопила совсем другая жалость: да мне домой не стоило возвращаться, вот что! Лучше б осталась целоваться с Митчеллом, чем весь этот яд, желчь, гной.

– Дерек, отпусти меня, ты делаешь мне больно.

Он и не подумал, наслаждался тем, что причиняет мне боль. Но на другой стороне улицы, у дома напротив, остановилась машина наших соседей, и из нее вышла пожилая пара. Мы были как на ладони под светом фонаря над крыльцом, и Дерек тут же выпустил мою руку. Я вошла в дом боком, не снимая туфель прошла на кухню, открыла холодильник и налила себе стакан джина с тоником. Дерек мог наброситься на меня в любую секунду. Я чувствовала это так же ясно, как мозоли на пальцах от непривычно тесных лодочек, поэтому заставила себя выпить. Если я напьюсь, то все не будет ощущаться так больно и невыносимо.

Какой-то тихий голос шептал мне, что мне нужно прекратить все прямо сейчас: взять ключи, снова сесть в машину и поехать в дом родителей. Вот так просто. Но я уже знала, что все совсем не просто. Он не даст мне уйти, он опутает меня паутиной слов, он докажет мне, что всего лишь рассердился, когда я ушла на вечеринку без него, и что проблема не в нем, а во мне – чуть что поджимающей хвост.

Я буду виновата, если уйду, а мне невыносимо было снова взвалить на себя вину за все наши ссоры. Уж лучше я останусь, и будь что будет. Скорее всего он просто поорет, остынет и все будет как прежде.

Я отхлебнула джина из стакана, приказывая себе успокоиться.

– На вечеринке было мало? – спросил Дерек, входя на кухню следом.

– Да, – сказала я, избегая смотреть на него.

– Ты нравишься мне пьяной, – вдруг заметил он, подходя ближе.

– Вот как, – пробормотала я.

– Да. Тогда с тебя резко слетает твоя корона, которую ты носишь, и ты наконец-то становишься обычной бабенкой. Простой, приземленной, дешевой и доступной. Которая наконец перестает корчить из себя черт знает что.

Я ничего не ответила. Налила себе еще джина и принялась пить, задыхаясь от его крепости. Рука тряслась.

– Скажешь что-нибудь? Нет? – поинтересовался Дерек.

– Я тоже нравлюсь себе пьяной, – ответила я, утирая губы. – Тогда мне не так страшно рядом с тобой.

– Плохо, – усмехнулся Дерек. – Меня заводит твой страх.

Он шагнул ко мне, положил руку на грудь. Сжал ее сквозь ткань платья. Я ничего не почувствовала, алкоголь превратил тело в вату. Залпом допила стакан и уставилась на Дерека. Его лицо немного расплывалось, словно на акварель плеснули воды. Он улыбался.

– От тебя воняет пьянчужкой. Потной и грязной, – шепнул он мне.

– И тебя это тоже заводит, не так ли? – спросила я. – Вот почему ты постоянно срываешься на мне и унижаешь – всего лишь пытаешься опустить меня до того уровня, который тебя так сильно возбуждает.

– И близко нет, – возразил он.

– Нет? Хочешь сказать, что не притронешься ко мне сегодня – пьяной и грязной?

Дерек понял, что я загнала его в ловушку. Если он накинется на меня сейчас, то признает, что его заводят «потные и грязные пьянчужки».

Он прищурился, его рука отпустила мою грудь, и я уж было подумала, что этот бой окончен. Зря. Дерек вдруг вцепился в мои плечи, надавил и заставил опуститься на колени. Одной рукой принялся расстегивать ширинку, а другую положил на мой затылок, погрузив пальцы в волосы.

– Открой рот, – сказал он.

Он не успел заставить меня сделать это. Я подалась вперед, и мой желудок тут же скрутили спазмы. Джин поднялся к горлу, и меня вырвало волной прямо Дереку на ноги. Он выпустил мои волосы и отступил, выругавшись. Кислый запах ударил в нос. Не оглядываясь, он ушел из кухни и оставил меня одну на полу.

Мне было паршиво и… радостно. Хоть я и сидела в луже рвоты, на этот раз я победила. Сегодня он оставит меня в покое. Я утерла лицо, поднялась на ноги и принялась убирать за собой. И в ту же секунду меня вдруг озарила мысль, что если уход человека приносит больше радости, чем его присутствие, то не признак ли это того, что пора со всем покончить? Может эти отношения наконец пора убить, как нежизнеспособное существо? Растереть ногой, как мерзкого слизня?

Покончив с уборкой, я свернулась калачиком на диване. Не горела желанием провести эту ночь с Дереком под одним одеялом. Забралась под плед и открыла почту. Минут пять смотрела на аватар аккаунта Митчелла, кусая губы. Мысли путались, голова раскалывалась, но я все же написала письмо. Возможно бессвязное, но искреннее и от чистого сердца:

«Спасибо, что пришел на банкет, подвез домой и просто за твою компанию этим вечером. Можно я буду с тобой откровенной? Мне хорошо рядом с тобой. Спокойно. С тобой в мою жизнь пришло что-то, чего я точно не ждала, но, как оказалось, страшно нуждалась: чувство, что все будет хорошо. Не знаю, как объяснить лучше. Нашу трапезу в «Кей-Тауне» я всегда вспоминаю с улыбкой. Твои сообщения греют мне душу. И тот поцелуй, признаюсь, понравился мне тоже. Даже больше: мне просто мозги вынесло. Но я не знаю, поступила ли правильно, позволив всему этому случиться. Сердце говорит – да, а совесть – нет. Я никогда никого не обманывала, и Дерека не хочу обманывать тоже, как бы плохи не были наши отношения. Поэтому вроде бы самое лучшее, что мне стоит сейчас сделать, – это прекратить писать тебе и не делать этого до тех пор, пока я не разберусь в себе. Но другой голос говорит, что если я прекращу общаться с тобой, то моя жизнь погрузится во мрак. Я не хочу, чтобы ты исчезал из нее. Но обещать тебе что-то взамен не могу тоже. Что мне делать, Митчелл? Мы можем быть просто друзьями? У меня такой хаос в мыслях, что самой не разобраться…»

Я отправила его, не перечитывая и толком не дописав. Побоялась, что если начну править, то не стану отправлять вообще. Митчелл ответил через полчаса – раньше, чем я заснула:

«Я не должен был целовать тебя. Прости, что не удержался, и теперь ты мучишься, не зная, как быть дальше. Ничего не нужно делать. Правда. Все гораздо проще. Мы можем быть друзьями. Я тоже хочу, чтобы ты осталась в моей жизни. Просто так. И меня не нужно прикармливать обещаниями, я понимаю, что ты в отношениях. Было бы глупо ждать этого. Спокойной ночи. Пиши, если понадобится компания. Или купоны на бабл-чай:) М.»

Я уснула на диване, прижав к груди телефон. С горящими щеками и обрывками той песни в голове, которая звучала в машине Митчелла:

«Вокруг меня мир, который не изменить.

Но мы можем лежать с тобой здесь и не выходить.

Я храню свое сердце в шкатулке подальше от бед.

И верна тебе буду, пока ты не скажешь “нет”…»[7]

* * *

Утром мы с Дереком встретились за завтраком. Я снова ждала от него какой-то выходки. Но он был сам на себя не был похож. Подавленный и тихий. Его глаза покраснели, руки дрожали, он блуждал по кухне, словно забыл, зачем пришел. В итоге склонился над кофеваркой и долго стоял так совершенно неподвижно, будто был высечен из камня.

– Что-то случилось? – спросила я.

Он не ответил, только утер лоб дрожащей рукой.

Тем утром ему сообщили, что умер его отец. Мистер Линч был совсем еще не стар, энергичен, полон сил, но коронавирус подкосил его так сильно, что врачи ничего не смогли сделать.

Известие застало нас врасплох. Дереку пришлось срочно уехать в Вексфорд. Я поехала за ним через два дня, когда наспех закончила дела на работе.

Я выпала из жизни на неделю, занимаясь организацией похорон. Все свалилось на мои плечи, потому что мать Дерека тоже слегла с коронавирусом, а сам Дерек заливал в себя алкоголь с утра до вечера – и, признаться, я была этому рада. Пока он пил, он не мог делать со мной то… что обычно делал.

Митчелл часто писал мне, и его сообщения были моим единственным источником радости посреди царства траурных приготовлений. Мы говорили обо всем на свете. О моих статьях, о его спортивных увлечениях (я была права, заподозрив в нем атлета: Митчелл по выходным играл в регби в местном любительском клубе); о любимой музыке и о планах на лето. Я хотела побывать в Барселоне, увидеть легендарную Саграда Фамилию и зайти в музей Пикассо. Митчелла влек Маршрут 66 или, как его еще называют, Дикий Атлантический Путь: дорога вдоль западного побережья Ирландии, пролегавшая среди скалистых обрывов. Мы болтали о корейской кухне и корейской музыке. Ему нравилось и то, и другое.

Я: наверно делаешь зарядку каждое утро под кей-поп?:-D

Митчелл: все гораздо серьезней: я знаю участников BTS по именам:)

Митчелл рассказал, что означает его татуировка в яремной ямке – почему-то она интересовала меня больше остальных. Однажды он потерял сознание на улице, прямо напротив ресторана Джуна. Джун помог ему прийти в себя и без конца повторял, что все будет хорошо – если не сегодня, то завтра точно.

«Татуировка означает «завтра» по-корейски. Как напоминание о том, что все будет хорошо».

«Глубокомысленно», – сказала я.

«А тебе что напоминает о том, что все будет хорошо?» – спросил он.

«Хм, интересный вопрос, мне надо подумать», – написала я, хотя в голове сразу же возник ответ: «Разговоры с тобой».

Митчелл не флиртовал со мной, не делал неудобные намеки. Я чувствовала себя комфортно, общаясь с ним. Будто мы дружили с детства – вот насколько. Но в мыслях я снова и снова возвращалась к той ночи, когда он поцеловал меня. Вспоминала, как ощущалась его кожа и щетина подбородка под моими пальцами. И как он касался меня, пока целовал.

Совсем не так, как Дерек.

Думая о Митчелле, я чувствовала непонятную тоску, словно забыла что-то драгоценное в трамвае, и трамвай уже уехал и не догнать. Эта тоска накатывала на меня волнами, и порой я просто захлебывалась в ней.

* * *

Мы с Дереком вернулись в Дублин через две недели, и я первым делом позвонила в «Кей-Таун» сделать заказ. Попросила суп, рисовые пирожки, мороженое со вкусом зеленого чая и… «ангельские крылья». Мне нужно было увидеть Митчелла. Просто постоять с ним на пороге пару минут. Дерек был дома весь вечер, но смотрел матч наверху и не спускался.

Весь день я места себе не находила, зачем-то нарядилась и накрасилась сильнее, чем обычно. Завила волосы и надела нескромное короткое платье с глубоким вырезом. Мне хотелось, чтобы сегодня, когда мы увидимся после долгой разлуки, Митчелл был впечатлен. Хотелось почувствовать его взгляд на моем теле и снова убедиться, что напряжение между нами – не плод моей фантазии.

В восемь вечера, когда позвонили в дверь, я уже была на взводе. Едва говорить могла от волнения – как в тот день, когда я впервые получила приглашение на свидание. Трясущимися пальцами я нажала на ручку и открыла.

На улице уже давно стемнело. Тусклый свет фонарей заливал улицу. Он приехал. Он был здесь. Правда стоял дальше, чем обычно – на расстоянии. Сияние светильника над моим крыльцом не доставало до него, и если бы не светоотражающие полосы на его куртке, то я бы наверно не сразу разглядела его в полумраке.

Я увидела его и словно опьянела: в голове разлился розовый туман – густой и плотный. Прикрыла за собой дверь и пошла к нему навстречу. На улице было градусов пять, но я не чувствовала холод. Подошла, вынула пакет из его рук и крепко обняла, ткнувшись лицом в грудь. Мне наверно нужно было поздороваться или спросить, как дела, но все слова словно раскатились по углам. Осталась только нужда в его прикосновении – острая, выматывающая.

Митчелл крепко обхватил меня руками, коснулся губами лба и тут же, словно очнувшись, отстранился.

– Твой парень может выглянуть в окно, Ванесса. Не стоит. Не здесь… Как ты?

– Хорошо. Мы только сегодня вернулись из Вексфорда, Дерек похоронил отца.

– Дерьмово.

– Да, жаль старика… Боже, что с твоим лицом?

И только тогда я заметила, что у Митчелла разбит подбородок. Сильно, до крови. Он коснулся его пальцем, проверяя, не слишком ли тот кровоточит, и тут я увидела, что еще и костяшки его пальцев стесаны и отекли.

– Что случилось?

– Подрезали на дороге, – пояснил он, кивнув на свой велосипед. – Ерунда. Все в порядке. Я закончу с заказами, поеду домой и займусь этим.

– Как?

– Ну не знаю, намажу йодом.

– Я имею в виду, как это случилось?

– Машина вылетела прямо передо мной, и мне пришлось резко затормозить. А задняя смела меня с дороги.

– Нужно обработать. Чем быстрее, тем лучше, – сказала я, холодея от одной только мысли, что он упал прямо на дороге, в трафике, среди несущихся мимо машин. – Зайди, я все сделаю.

– Нет, не стоит.

– Стоит! – возразила я.

– Он дома? – спросил Митчелл, кивнув на дом.

– Дома, но… Слушай, позволь мне просто обработать рану. Дерек не будет против. Он же не чудовище, – сказала я и тут же услышала, как хохотнул мой внутренний голос.

Мне таки удалось затащить Митчелла к нам домой, я быстро нашла на кухне коробку с перекисью и пластырями и вернулась в гостиную. Он снял капюшон, опустился на стул и протянул мне разбитую руку. Я размотала бинт и отрезала большой кусок.

Его близость дурманила меня. Каждый раз, когда я поднимала глаза, то замечала, что он смотрит на меня. Ну а я украдкой заглядывалась на него. На его лицо, губы и крепкие ладони. Воспоминания о том, как он целовал меня, внезапно накатили волной, и я снова ощутила спазм в животе.

Мне очень хотелось предложить ему кофе, сделать тосты, угостить его, поговорить с ним обо всем – неторопливо и долго, смакуя каждый момент, каждое его слово и каждый взгляд. Но этажом выше Дерек смотрел матч и мог спуститься в любой момент. Я закончила с рукой и приложила вату, смоченную в антисептике, к его подбородку. Митчелл вздрогнул от боли.

– Ванесса, я не хочу ставить тебя в неудобное положение. Достаточно, – попросил Митчелл. – Оно само заживет.

– Т-сс, – ответила я, даже спорить с ним не желая. И в ту же секунду на лестнице послышались шаги – Дерек в одних штанах спустился вниз с тарелкой и пустой упаковкой от чипсов.

Необъяснимая паника ударила под дых, но я сразу же взяла себя в руки и хладнокровно продолжила свое дело.

– Не знал, что у тебя гости, – заметил Дерек, замерев на мгновение у нижней ступеньки.

– Этот парень привез нам еду из «Кей-Тауна», и его подрезали на дороге. Я обработаю рану, и он уедет.

– Ясненько, – ответил Дерек и прошествовал мимо нас к холодильнику.

Наша гостиная была объединена с кухней в одно большое пространство. Их разделяли только барная стойка и кухонный «остров» с кофеваркой и башенкой из кофейных чашек.

Пока я прижимала вату к подбородку Митчелла, он следил за Дереком, прищурив глаза. Я случайно уронила пузырек с перекисью, и он разлился по полу. Я пошла на кухню искать другой.

– Для кого ты так прихорошилась? У нас будут гости? – спросил Дерек, как только я встала рядом с ним и открыла шкаф.

– Не будет гостей, просто так, – ответила я чуть слышно и почувствовала, что краснею. Митчелл точно все услышал, и меня это страшно смутило.

– Что ты заказала? – спросил Дерек.

– Корейскую еду.

– Опять?

– Да. Ты не против?

– Да лишь бы моя малышка была рада, – сказал Дерек как-то слишком уж благодушно.

А в следующую секунду я почувствовала, что он положил руку на мою задницу. Затем скользнул вниз к промежности, сминая платье и трогая пальцами мое белье.

Я отскочила от него, стряхивая его руку, и он рассмеялся.

– Хочу, чтобы ты чаще выглядела так, как выглядишь сейчас, – сказал он.

– Дерек, прекрати.

– Покажешь мне, что на тебе надето, когда он уйдет? – понизил голос Дерек, но слова прозвучали все равно достаточно громко, чтобы их услышали здесь абсолютно все.

Сгорая со стыда и чувствуя, как жар заливает лицо, я схватила с полки упаковку антисептического крема и пошла к Митчеллу. Он уже поднялся со стула, глядя на меня таким выражением лица, словно ему только что врезали по лицу со всей дури.

– Думаю, я в порядке, – ответил он хрипло, как только я скрутила крышечку с тюбика.

Лихорадочный румянец залил его лицо, и челюсть вдруг показалась особенно резкой и выпирающей. Он сжал зубы. Его рука тряслась, когда он снова накинул капюшон на голову. Митчелл пошел к выходу, не оглядываясь, и я поспешила за ним. Он вышел из дома, и я выскочила следом. Я захлопнула дверь, схватила его за руку и громко зашептала:

– Митчелл, пожалуйста!

Он остановился, развернулся и посмотрел на меня с немым вопросом. Мол, что еще мне от него нужно.

– Прости, я не думала, что он будет так себя вести. Ты не должен был увидеть это.

– Все хорошо, Ванесса, – сказал он. – Иди домой, не стой тут босиком.

– Митчелл, поговори со мной, – я сжимала его руку, панически, и не решалась отпустить.

– Ты собираешься спать с ним сегодня? – вдруг спросил он, разглядывая мое ярко накрашенное лицо и вырез платья. И я умолкла, шокированная этим прямым вопросом. Втянула в себя воздух, словно мне врезали под дых.

– Прости, – тут же извинился он. – Прости, это не мое дело. Конечно же это не мое гребаное дело. Я не должен был этого говорить.

Он подошел к своему велосипеду, вскочил на него и исчез быстрее, чем я успела сказать хоть что-то осмысленное.

Я вернулась в дом и принялась убирать со стола вату и обрывки бинтов. Внутри было паршиво, как как будто я только что смертельно обидела близкого человека.

– В следующий раз спроси меня перед тем, как притащишь в дом незнакомца, – сказал Дерек, по-прежнему стоя на кухне и любуясь на свое отражение в стекле двери, ведущей в сад.

– Он часто привозит нам еду, и я подумала, что стоит предложить помощь. Его подрезала машина на дороге и…

– Значит, часто привозит еду? – повторил Дерек и с ухмылкой добавил: – Забавно, что ты запомнила его. Не думал, что отброс вроде него, может обратить на себя внимание прекрасной Ванессы Элис Энрайт.

– Не говори так о людях. Тем более о тех, кто занимается таким тяжелым трудом. В дождь и снег, по опасным дорогам. Могли бы на социале сидеть и в потолок плевать – ты сам прекрасно знаешь, что социал ненамного меньше их зарплаты, – но они все равно берутся за эту работу. У меня вызывают огромное уважение все, кто занимается за копейки тяжелейшим трудом, будь то курьеры, дворники или уборщики.

Дерек рассмеялся и плеснул себе кипятка в чашку.

– Звучит как фетиш, – усмехнулся он, когда я повернулась к нему, сдвинув брови.

– В смысле?

– В смысле, что, может, у тебя тайное влечение к людям, которые ниже тебя по социальному статусу и над которыми ты тайно жаждешь доминировать, психологически и сексуально? – подмигнул мне он.

– Что за чушь?!

– Может, мне стоит быть настороже каждый раз, когда к нам приходят садовники или курьеры?

Я внутренне напряглась и испугалась, что Дерек и правда мог увидеть в окно что-то, чего не должен был.

– Почему-то меня возбуждает мысль, что ты бы могла увлечься отбросом вроде него, – сказал Дерек, медленно подходя ко мне. – Возможно, меня заводит унижение как вещь в себе. А связаться с курьером было бы, пожалуй, формой самоунижения. Как обмазать себя своими собственными…

– Дерек, прекрати! Просто прекрати это!

Он наклонился ко мне и тронул губами мою шею.

– Детка, я всего лишь пытаюсь немного раззадорить тебя, но ты, как обычно, только леденеешь. Что бы я ни сказал, ты сразу же обрастаешь шипами.

– Разве не это твоя конечная цель? – спросила я. – Разве мои шипы не привлекают тебя сильнее, чем все остальное?

– Тонко. Розочка у тебя между ногами – просто прелесть, но когда она утыкана шипами, все становится гораздо интереснее. – И Дерек снова запустил руку мне под платье.

Вопрос Митчелла о том, собираюсь ли я спать с Дереком сегодня, до сих пор звучал в моей голове. И еще выражение его лица, когда он задал его, отпечаталось в памяти как картинка. Дерек был моим парнем, а Митчелл был просто другом, но почему-то я испытывала ужасный стыд именно перед Митчеллом.

Я не хотела, чтобы Дерек прикасался ко мне. По крайней мере, сегодня. Когда аромат одеколона Митчелла все еще витал в гостиной и не успел выветриться.

Дерек тем временем скользнул пальцами под мое белье и принялся поглаживать меня.

– Не сейчас, Дерек.

– Да хватит, Ванесса. Для кого же ты тогда наряжалась? Для кого надела это коротенькое платье? Все ляжки на виду. Уж не для курьера ли? – рассмеялся он.

Я вытащила его руку из своих трусов, включила воду и принялась мыть стаканы.

– Может позовем его, если он еще не уехал? Ты отсосешь ему, пока я буду смотреть. Малышка Ванесса на коленях перед отбросом, пропахшим безденежьем и кимчи. Идеальный порносюжет.

Я развернулась и оттолкнула его. Дерек всего лишь извращенно шутил, как делал это часто, но его стеб над Митчеллом вдруг наполнил меня бешеной злостью. А Дерек только моей злости и хотел: схватил меня за плечи, развернул и задрал платье. Он вообще быстро умел находить ту кнопку, которая заставляла меня трястись от эмоций, а потом просто давил на нее и давил, и давил без остановки.

Я вырвалась и побежала к двери. Он догнал, схватил за волосы и повалил меня на пол. Я сопротивлялась, боролась и мешала ему снять с меня трусы. Он схватил мой ботинок с обувной полки и замахнулся.

– Отлуплю тебя вот этим, если не дашь снять их. Обещаю.

На ботинке был высокий каблук с металлической набойкой. Таким можно убить при желании. Я прекратила бороться, отползла к двери и натянула платье на колени. Слезы хлынули из глаз, и Дерек опустил ботинок. Он расстегнул ремень, уложил меня на дверной коврик, стянул с меня белье и резко вошел. Его член показался мне ледяным, будто был не живой плотью, а высечен изо льда. Или вообще был каким-то отдельным существом, вроде осьминога или огромной личинки. Я чувствовала, как он двигается во мне, омерзительный, твердый, холодный.

– Скажи, что хочешь отсосать курьеру, – вдруг сказал он. – Слизать грязь с его обуви, а потом отсосать. Говори.

– Да пошел ты на хер!

Дерек положил руку на мое горло и сжал, вовсю работая бедрами, врезаясь в меня со всей мощью своего безжалостного тела. Стало трудно дышать, но он не отпускал. Я вцепилась ногтями в его лицо, сопротивляясь так отчаянно, будто боролась с дикой гориллой. Дерек рыкнул от боли, размахнулся и дал мне пощечину. Потом еще одну. Вторая его рука продолжала меня душить.

– Говори, иначе я не знаю, что сделаю с тобой, – повторил он.

– Хочу отсосать курьеру, – проговорила я одними губами, задыхаясь.

– И слизать грязь с его обуви. Повторяй.

– Слизать грязь с его обуви…

– Какая же ты грязная шлюха. Ты знаешь об этом?

Я молчала, вцепившись в его руку и пытаясь сдвинуть ее со своей шеи. Дерек склонился надо мной и внезапно его лицо показалось мне серым, как чешуя рыбы. Вместо рта у него была присоска, как у пиявки – огромная и влажная. Из нее вытекала синяя слизь и капала мне на лицо.

– Ты грязная мерзкая шлюха и не достойна даже того, чтобы сосать член бродяге. Повторяй, а не то я просто задушу тебя.

Я повторила. Дерек снял руку с моей шеи и кончил.

Глава 8

Любовь такая

– Я знаю, что ты пугаешься, когда это происходит, но… Но, господи, то, что ты даришь мне, – это чистое блаженство. У меня были девушки до тебя, ты и сама знаешь, но ни с одной из них не случалось то, что происходит у меня с тобой. Это так сносит мне крышу, что я не знаю, есть ли в мире вообще что-то лучше. Наркотики – просто смех по сравнению с тем, что я испытываю во время секса с тобой. Я даже слов подобрать не могу. Но потом я вижу, что снова напугал тебя и ты плачешь, и я не знаю, как быть дальше! Я не хочу тебя бить, даже если твои глаза умоляют об этом. Думаю, что будет достаточно немного унизить, но и это доводит тебя до слез. И тогда у меня опускаются руки! Я не понимаю, как нам быть дальше, если ты ведешь себя как трепетная школьница, а мне нужно гораздо больше, Ванесса. Мне нужно…

– Насиловать меня? – произнесла я беззвучно, но он услышал.

Дерек все это время сидел надо мной и обрабатывал перекисью мои ссадины, пока я навзрыд плакала в постели, – но сейчас вдруг вскочил на ноги и вытаращился на меня.

– Насиловать? – переспросил он. – Значит вот как ты это видишь? Матерь божья! Ванесса! Да что с тобой?! Что ты несешь?!

Он запустил пальцы в свои волосы и с силой их сжал. Закружил по комнате, как акула, которую заперли в узком пространстве.

– Я никогда не принуждал тебя ни к чему, никогда! Все, что между нами происходило, – происходило с твоего позволения. Ты одобряла это – не вербально, да, но твое лицо говорило о многом. Твои глаза – если бы ты видела их, то поняла бы, что они сами приглашают меня, и твое тело хочет большего, чем ты даже можешь осмыслить! И вот теперь тебе в голову пришло… Господи, ты видишь то, чего нет, и слишком остро реагируешь на все! Иногда меня пугает, как много мрака сидит в тебе, что даже любовь и страсть ты воспринимаешь, как нападение! Ванесса… – Дерек склонился надо мной и взял за руку. – Как мне помочь тебе? Как еще убедить, что я люблю тебя, а то, что между нами происходит, – это проявление любви? Эта страсть, эти эмоции, этот адреналин – это любовь!

Я зажмурилась, чувствуя, что опять теряю связь с реальностью. Я снова засомневалась в своей вменяемости. В том, что говорил Дерек, была какая-то особенная, непонятная мне, но логика. Он словно был врачом, а я – сумасшедшим пациентом на его попечении, которому давно требовалась помощь.

После каждого инцидента с ним я чувствовала себя использованной и униженной, но стоило ему начать плести паутину своих слов – и я вдруг видела все в кривом зеркале, которое было таким же огромным, как мироздание. Реальность внезапно искажалась, и я уже не могла понять, то ли Дерек монстр, то ли это я – сумасшедшая.

Когда Дерек вышел принести мне воды, я вдруг ощутила острую, дикую нужду в том, чтобы запереть за ним дверь. Замков на внутренних дверях в этом доме не было, поэтому я словно в тумане встала с постели и принялась двигать комод, чтобы забаррикадироваться. Он был неподъемным, я чуть не сорвала себе ногти и не вывихнула плечо.

Дерек вернулся раньше, чем мне удалось сдвинуть комод хотя бы на пару сантиметров. Спросил, что я делаю и не помочь ли мне. Я сказала, что просто уронила сережку за комод, но ничего страшного, достану потом.

Если бы сережку. Боюсь, я уронила и разбила вдребезги всю свою жизнь.

Я вышла из комнаты и спустилась вниз. У входной двери царил хаос: перевернутый комод и разбросанная обувь, два моих наращенных акриловых ногтя, которые я сломала во время борьбы, клок волос, нижнее белье, разорванное надвое, осколки вазы, что стояла на комоде, и пятна крови. Только сейчас я поняла, что лежала прямо на осколках, когда Дерек овладел мной. Моя бедра и ноги все были в порезах, кровь сочилась до сих пор.

А посреди всего этого хаоса я вдруг увидела упаковку от того пончика, который однажды привез мне Митчелл. Я не выбросила ее, сохранила в верхнем ящике комода. Картонка, в которой было больше доброты, чем во всей моей вселенной. Не знаю, что случилось со мной в ту секунду. Наверно, это был внезапный проблеск, озарение, торнадо мыслей, их оглушительный рев в моей голове. Дерек не остановится. Не изменится. Он будет продолжать, пока не сделает из меня удобное, бессловесное существо, не имеющее ни своего мнения, ни своих чувств. Он перекроит меня под свой вкус. Отрежет лишнее, пришьет нужное. Захочет – погладит, захочет – разорвет. Он может изуродовать меня в приступе ярости. Может убить. Обхватит шею чуть сильнее в следующий раз. Ударит шпилькой каблука. Его разум в очередной раз померкнет, как неисправная лампочка, и, пока будет темно, может произойти что угодно. То, что случается сплошь и рядом с другими. То, что потом показывают в выпусках новостей…

«Беги, – шепнул мне внутренний голос. – Любовь не может калечить. Если калечит – то это не любовь. Просто беги».

И, повинуясь этому голосу, я побежала. Сунула голые ноги в угги, схватила ключи от машины и вылетела на улицу. Чуть не грохнулась на крыльце в спешке, не закрыла толком дверь. Забилась в машину и завела мотор. Руки тряслись, в животе словно лежал камень, но машина уже неслась по дороге сквозь ночной мрак, и я не собиралась ее останавливать.

* * *

Родители встретили меня с такими лицами, будто больше обрадовались бы апокалипсису, чем мне. Мать оглядела мои угги, помятое платье, спутанные волосы и наверняка подумала, что женщина с фамилией Энрайт не может так выглядеть. Даже мертвая она должна выглядеть лучше. Отец предложил мне «пузырьков», как он называл газировку, и усадил за стол. Они спросили, что случилось, и я рассказала, что мы с Дереком снова повздорили. И что на этот раз мне по-настоящему страшно. И не только от того, что он делает, а еще и от того, как он умеет все вывернуть. Я начинаю сомневаться в собственной вменяемости после общения с ним. Я не могу отделаться от мысли, что я сошла с ума.

– Что именно он сделал? – спросила мама, с недоверием вглядываясь в мое лицо. Я снова вспомнила, как Дерек душил меня, но даже не это было самым страшным. Больше всего меня ранило то, что он заставлял меня в тот момент говорить.

– Он говорил мне… отвратительные вещи.

Я оглядела лица родителей, и мои мысли разбежались в стороны, как насекомые. Отец закатил глаза, и это не ускользнуло от моего внимания.

– Милая, еще никто не умирал от крепкого словечка, – сказал он.

– Это не просто крепкие словечки! Это… Это вербальное насилие.

– Что именно он сказал? – спросила мать.

– Я просто не могу повторить это, – ответила я.

– Ванесса, послушай, – заключил отец, подливая мне газировки. – Все пары проходят через трудности. Это обычное дело. Не было еще ни одной, у кого в доме было бы только сладкое да розовое. Тебе нужно работать над этим и постараться не сбегать от проблемы, как только она появляется. Как говорится, ругайтесь, деритесь, но вместе ложитесь.

Я схватилась за стакан и случайно опрокинула его. Газировка залила скатерть, и мама, поджав губы, пошла за тряпкой. Мои родители не слышали то, что я хотела им сказать, даже не пытались.

– Со временем ты научишься подстраиваться под него, и ссор не будет, нужно только понимать, как реагировать и…

– Он насилует меня! – выдохнула я, непонятно откуда набравшись решимости. – Он загоняет меня в угол и насилует. И изнасиловал сегодня тоже. Я не хотела. Я пыталась убежать, но…

Отец остановил меня жестом и спросил:

– Ты спровоцировала его? Что ты сказала и сделала?

Я схватилась за горло, снова чувствуя, как мне не хватает кислорода. Его вопрос выбил почву у меня из-под ног. Я встала из-за стола, держась за него обеими руками, как за перила, за которыми – пропасть.

– Мы повздорили перед этим, но я не считаю, что любые сказанные мной слова могут быть поводом или оправданием для насилия.

– В идеальном мире, где люди сделаны из винтиков, болтиков и электрических проводков – да. Но мы живем в несовершенном мире, и мы сделаны из плоти и крови. Ты должна осознавать, что твои действия могут иметь эффект.

– Это то, что ты обычно говоришь жертвам изнасилований в суде? – усмехнулась я так широко, что свело мышцы лица. – Что они несут ответственность за то, что с ними случается?

Внезапно я вспомнила историю, которая наделала шума в СМИ пару лет назад. Адвокат мужчины, обвиненного в изнасиловании, принес в суд кружевные трусики жертвы в качестве вещественного доказательства. Он заявил присяжным, что кружевные трусики не исключают возможность того, что жертва испытывала влечение к ответчику и была готова к сексуальным отношениям. «Вы должны посмотреть, как она была одета. На ней были кружевные стринги», – добавил он.

В итоге обвиняемого оправдали. Его жертве, на кружевное белье которой смотрели все участники судебного процесса, было всего семнадцать лет [8].

Этот случай стал достоянием прессы и вызвал волну гнева среди ирландок. Улицы охватили протесты. В соцсетях развернулась компания #thisisnotconsent [9], в поддержку которой женщины выкладывали в соцсети фотографии своего нижнего белья с подписью «Это не согласие». А член ирландского парламента Рут Коппингер в знак протеста принесла на заседание женское нижнее белье, чтобы напомнить политикам, что демонстрировать подобные вещи в здании суда – это так же неуместно, как и приносить их на заседание парламента.

Помню, отец только глаза закатывал, читая об этом в газетах. Тогда я не особо озаботилась произошедшим. Я была слишком наивной и зеленой, у меня еще не было сексуальных отношений, красивое кружевное белье я тоже не носила и думала, что его действительно надевают только тогда, когда хотят кого-то соблазнить. Все мужчины казались мне добрыми парнями, и еще отец постоянно говорил, что мужчин демонизируют все, кому не лень. Я была на стороне отца, я любила его, и он был для меня авторитетом.

Но в ту секунду, когда он спросил, не спровоцировали ли я чем-то Дерека, я поняла, что мое отношение к отцу навсегда изменилось. Отныне между нами будет непреодолимая пропасть.

– Ты повышала на него голос? Разозлила чем-то? Что на тебе было надето в тот момент? – продолжил отец, и я расхохоталась, истерично и громко.

Я еще никогда не была так близка к тому, чтобы ударить отца. Залепить ему пощечину. Сделать ему так же больно, как он сделал мне.

– Ты, как всегда, зришь в корень, папа. На мне и в самом деле в тот момент были кружевные трусы. И еще очень короткое платье. И я накрасилась, подвела карандашом глаза и густо накрасила ресницы. А значит сама спровоцировала своего парня. Ты это хочешь сказать?

Он пожал плечами, еще не поняв, к чему я клоню.

– А если Дерека возбуждают не только мои кружевные трусы, но и вся я?! Мое лицо, мой рот, моя манера говорить, любая моя одежда и вообще я вся для него как один большой фетиш – значит ли это, что я провоцирую его одним своим существованием? А раз так, то он волен делать со мной все, что хочет и когда хочет?

Отец склонил голову набок и поднял в воздух палец, протестуя. Наверно точно так же делал в суде.

– Послушай, дорогая. Изнасиловать может незнакомец на улице. Но человек, с которым ты живешь сама по доброй воле вот уже год – разве справедливо обвинять его в чем-то подобном, Ванесса? К тому же я знаю Дерека с пеленок. У него прекрасная семья. И он великолепный адвокат и…

– И поэтому он никак не может швырнуть меня на кровать, вытащить ремень и отхлестать до крови, а потом еще и взять меня несмотря на сопротивление? Так? Потому что ты проверил его родословную до пятого колена и он всегда машет хвостом, когда видит тебя?!

Я сорвала с крючка свое пальто, вылетела из дома и понеслась к своей машине. Мама выбежала за мной.

– Ванесса, куда ты пойдешь? Ванесса! Останься до утра, и утром вы с отцом помиритесь.

– Помиримся? Думаешь, я чем-то обидела его тоже? Чем же? Не кинулась ему на шею со словами «спасибо, папуля, что объяснил мне, почему я заслуживаю насилие»? – истерично рассмеялась я.

– Ты можешь быть тысячу раз права, но, чтобы добиться своего, всегда нужно время и терпение.

– Я всего лишь хотела, чтобы мне поверили и подсказали, что делать! И на это не нужно время или терпение. Ты либо веришь, любишь и поддерживаешь – либо нет!

Я принялась рыться в карманах, разыскивая ключи от машины, но вспомнила, что оставила их в доме, на столике для сумок. Развернулась и в этот момент увидела отца, спускающегося по ступенькам. На секунду вообразила, что он изменил свое мнение, прозрел, глядя на то, что произошло со мной. Но он, торопливо подойдя, сунул мне в руки свой телефон.

– Дерек звонит, волнуется о тебе, ты должна поговорить с ним.

Я отпихнула его с пути и побежала в дом.

– Ванесса! – рявкнул мне в след отец и зазвенел в воздухе моими ключами. – Я не отдам их, пока ты не ответишь Дереку!

Я развернулась и застыла, хватая ртом воздух. Кинулась к отцу, попыталась вырвать ключи, но он упрямо сжал их в кулаке и спрятал в карман. Силы оставили меня. Слезы ярости заволокли глаза.

– Хорошо. Давай телефон.

И, как только отец отдал мне его, я размахнулась и со всей дури швырнула его навороченный айфон об землю. Осколки экрана разлетелись по асфальту. Потом я развернулась и побежала к воротам.

– Ванесса! Ванесса! – орал мне вслед отец, но я даже не оглянулась.

* * *

Я не хотела возвращаться в дом Дерека, а больше мне некуда было идти. Жаль, что у меня не было с собой ни гроша – так быстро я выскочила за порог, – иначе бы отправилась в отель на ночь, чтобы прийти в себя.

Вариантов осталось немного: трамвай или автобус, Магда или Эми, гостиница или, на худой конец, лавочка в парке. Я почти дошла до трамвайной остановки, когда рядом притормозила машина и из окна выглянуло знакомое лицо: это был наш сосед, Тайлер Стаффорд, который своими ночными вечеринками доводил мою мать до нервного тика. Мы знали друг друга со школы, а его семья была драгоценными клиентами фирмы отца.

– Кого я вижу! Малышка Ви собственной персоной! Может тебя подвезти?

– Да, если не сложно! – закивала я. – Тебя мне просто бог послал.

– Так оно и было, – усмехнулся Тайлер. – Пять минут назад Господь позвонил мне и отдал распоряжение. Видать, присматривает за тобой. Преподобный Майкл подтвердит.

На пассажирском сидел незнакомый парень – должно быть, тот самый студент семинарии, которого упоминала моя мать.

– Точно присматривает, – кивнул тот с улыбкой.

«Тогда пусть шарахнет Дерека молнией. Насмерть», – подумала я, забралась на заднее сиденье, и мы понеслись вперед под какой-то страшно агрессивный трек от Ghostemane.

– Как дела у миссис и мистера Энрайт? – спросил Тайлер, улыбаясь.

– Надеюсь, ужасно, – ответила я, и он так расхохотался, что чуть управление не потерял.

– Мы с преподобным Майклом помолимся об их благополучии, – сказал он, когда перестал смеяться.

– Моих родителей курирует другой департамент, и звонок Сатане будет как раз по адресу.

– О, Сатана в моем телефонном списочке тоже есть, – усмехнулся Тайлер.

– Не смешно, – ответил его друг, закатывая глаза.

– Думаешь? – закусил губу Тайлер, толкнув Майкла в плечо. – Ладно, я удалю его номер, так и быть. Все ради тебя.

– Иди к черту, – улыбнулся его приятель.

– Преподобный Майкл! Ну что за выражения! Я был о вас лучшего мнения… И, кстати, как мне идти к черту, если вы будете ревновать?

К тому времени, когда мы доехали до Таллы, я немного пришла в себя и уже не хотела безостановочно плакать.

– Хочешь, напишу про тебя статью в газету? – спросила я у Тайлера, больше не зная, как выразить свою благодарность.

– Я сам готов тебе заплатить, если ты только не будешь ничего писать! – отшутился он.

Его имя постоянно мелькало в прессе, скандалы тянулись за ним, как мантия принца. Я рассмеялась, осознав, что только что предложила утопающему стакан воды.

Мы распрощались, и я зашагала по улице, оглядываясь по сторонам, пока не нашла красный фасад с вывеской «Кей-Таун».

Это был первое место, которое пришло мне на ум, когда Тайлер спросил, куда меня подбросить.

* * *

Минут пять я собиралась с силами. Не сразу смогла заставить себя открыть дверь и зайти внутрь. Задавала сама себе вопросы и отвечала на них, словно проверяя, имею ли я право беспокоить других людей, достаточно ли серьезны мои причины отвлекать их от работы. Наверно звучит глупо, но в тот момент я чувствовала себя окончательно затравленной, непрошенной, ненужной.

Я зашла внутрь и спросила у незнакомого парня на кассе, могу ли я поговорить с Митчеллом или с Джуном. Джун явился сразу же, узнал меня и расплылся в улыбке – просто засветился, как луна. Сказал, что Митчелл должен вернуться, когда разделается с очередным заказом, но он не знает точно, когда это случится. Усадив меня за стол, он принес мне рисовых пирожков и стакан чая.

После всего, что произошло, это место показалось мне частью какой-то иной реальности. Я будто все еще находилась в аду, но уже с видом на рай.

Мне показалось, что я ждала целую вечность. До того момента, когда я услышала звон колокольчика над дверью, я словно успела состариться до седин…

Митчелл шагнул с улицы внутрь, в полосу медового света, стягивая на ходу куртку и откидывая капюшон. Чувство, похожее на эйфорию, затопило меня до макушки. Он исчез на кухне, но через две минуты вышел оттуда снова, оглядывая зал. Наши глаза встретились.

Я почему-то встала, когда он направился к моему столику, а когда подошел – бросилась ему на шею, не в силах справиться с эмоциями.

– Эй… Несса… – зашептал он. – Что стряслось? Почему ты здесь?

Я так и не смогла ничего ответить. Митчелл усадил меня за столик и ушел. Вернулся через две минуты с бокалом чего-то прозрачного.

– Выпей, станет лучше, – сказал он, внимательно оглядывая меня.

Я совершенно точно выглядела ужасно. Всклокоченно, испуганно и неряшливо. Стакан чая и пирожок, которые чуть раньше принес мне Джун, лежали передо мной нетронутые. Аппетита не было вообще.

– Что случилось? – повторил он.

Я бы и рада была рассказать, но все слова слиплись в мягкий, липкий ком, и их невозможно было разделить на предложения. Я взяла бокал и сделала большой глоток. Жидкость была на вкус как вино.

– Я даже не знаю, с чего начать. И уже не понимаю, где реальный мир, а где мои фантазии. Мне кажется, что в моей жизни происходит что-то ужасное, но когда множество людей говорит, что это все мое воспаленное воображение, то я не знаю, что думать, – сказала я.

– Он что-то сделал? – тут же спросил Митчелл, словно всегда знал гораздо больше, чем я рассказывала.

– Нет, – автоматически соврала я, не смогла признаться.

– Точно?

Я сглотнула, утерла лоб. И пока молчала, собирая слова, Митчелл вдруг протянул руку и коснулся моего виска.

– У тебя нет клочка волос вот здесь, – сказал он едва слышно, будто растерял весь голос. – И на этом месте, где его нет, запеклась кровь. Начни с того, как это произошло.

Я замерла на месте, словно была преступницей и меня только что вывели на чистую воду. Коснулась пальцами левого виска и почувствовала корочку на коже. Дерек поймал меня за волосы у двери – теперь я вспомнила.

– Я не слишком хорошо обращаюсь с щипцами для завивки волос, – соврала я, даже не решаясь смотреть на него.

– Или это он не слишком хорошо обращается с тобой? – вдруг спросил Митчелл.

Меня снова затрясло, я начала пить вино мелкими глотками, чтобы успокоиться. Митчелл положил свою ладонь на мою руку и сжал ее. И то ли его ладонь была горячей, как огонь, – то ли моя холоднее льда.

– А может это любовь такая, – сказала я, поднимая на него глаза.

– А бьет – значит любит? – спросил он, пристально глядя.

– Он не бьет меня. Просто иногда…

– Поколачивает, – закончил Митчелл.

Я опустила голову, утирая рукавом лицо. Он передвинул стул, притянул меня к себе и обхватил руками. Его ладони принялись гладить мои плечи и спину. И в тех местах, где он прикасался ко мне, с меня словно опадали шипы и оставалась только мягкая человеческая кожа, которой нет нужды защищаться.

Я вцепилась в его куртку, крепко, до боли в пальцах. Он стер слезы с моего лица и принялся шептать слова поддержки, которые действовали как обезболивающее. Вино и разговор помогли мне прийти в себя. Я не стала рассказывать, что случилось между мной и Дереком, стыдилась. Но, думаю, Митчелл и сам многое понял.

– Тебе есть куда пойти? – спросил он.

Я не сразу ответила, раздумывала. И Митчелл тут же поинтересовался:

– Ты же не думаешь вернуться обратно?

– Нет. Если только…

Если только мое извращенное, опасное чувство вины не поднимется на поверхность, как аллигатор, и не начнет вопить мне, что я сама во всем виновата, а Дерек – ну он просто такой, какой есть: пылкий, страстный и страшно сексуальный – с акцентом на слове «страшно».

– Если только что? – спросил Митчелл.

– Иногда мне кажется, что я все преувеличиваю. И это чувство – оно словно в бездну меня тянет за ногу…

– Послушай, – Митчелл взял меня за плечи и сказал, твердо, настойчиво: – Ты не можешь вернуться к нему. Даже того, что я вижу, – он снова коснулся моего виска, – уже достаточно, чтобы больше никогда не возвращаться. А наверно есть еще то, о чем я ни сном ни духом. Поэтому если тебе нужен кто-то, кто заверил бы твои чувства и признал, что они адекватны, то я могу сделать это прямо сейчас. Я свидетельствую, что ты ничего не преувеличиваешь, Несса, ты не сумасшедшая и ни в коем случае не должна возвращаться обратно. Точка.

Это было больше, чем просто слова. Это была инъекция силы и зерно здравого смысла, которые мне нужно было получить снаружи, потому что мои собственные силы и здравый смысл давно были похоронены под толстым слоем насмешек, унижений и насилия… И еще это ласковое «Несса» – я чуть не расплакалась снова, как только услышала его. Так меня называли в детстве, очень давно…

– Тебе есть куда пойти? – снова спросил Митчелл, явно считая закрытым вопрос о моем возвращении.

Я решила, что мне все же нужно поехать к родителям и провести у них пару дней, пока в моей голове, как феникс из пепла, не возродится ясность. А там видно будет. Жизнь не окончена, просто находится в глубокой заднице.

Я позвонила матери и приготовилась выслушать от нее кучу всего, но она не стала распекать меня. Наоборот, говорила тихо, словно прикрывала трубку рукой. Я сказала, что хочу пожить дома, пока не решу, что делать дальше, на что она ответила:

– Дерек здесь.

Я сглотнула ком в горле. Левый глаз начал дергаться.

– Он здесь и собирается вернуть тебя.

– Даже не начинай, мама.

– Я не начинаю, – ответила она. – Наоборот, хочу уберечь тебя. Послушай. Отец не станет его выставлять на улицу, а Дерек, если ты приедешь, покоя тебе не даст. Поэтому если тебе есть, к кому пойти на пару дней, то иди. Я скажу Дереку, что тебе нужно время и чтобы он не искал тебя, а ты пока поживи у кого-то из своих подруг, ладно?

Митчелл, пока я говорила, принес мне еще один бокал вина и тарелку горячей еды.

Я распрощалась с матерью и набрала Эми, но та не ответила. Эми всегда ложилась рано, возведя «beauty sleep» в статус религии. Думаю, сейчас уже видела десятый сон. Тогда я набрала Магду. Та тут же сняла трубку и спросила, в порядке ли я. Словно знала, что этот звонок посреди ночи однажды случится.

Я попросилась к ней на пару дней, но она сказала, что уехала ночевать к своему парню. «Если сможешь заехать ко мне и взять ключи от моей квартиры, то приезжай! Правда, я далековато – в Дроэде».

До Дроэды был час езды. Я посмотрела на Митчелла, который сидел напротив, и подумала, что он будет не в восторге, если я попрошу его подкинуть меня до Дроэды в разгар его вечерней смены.

– Что там? – спросил он, когда я закончила разговор.

– Дерек ждет меня в доме родителей, и мама посоветовала не приезжать. Моя подруга даст мне крышу над головой, если я смогу приехать к ней в Дроэду и взять ключ от ее дублинской квартиры. Я не собираюсь просить тебя отвезти меня в Дроэду, но, может быть, ты бы смог занять мне денег на такси? Я без машины и без денег сегодня ночью. Все отдам, как только верну свою кредитку. Она осталась в доме Дерека, и возвращаться туда мне совсем не хочется…

– Ты можешь остаться у меня, – ответил Митчелл, и я умолкла на полуслове. Мысли сразу же разлетелись в разные стороны. Но не от радости, а от паники.

Я не хотела ночевать дома у незнакомца. Даже у такого, как Митчелл. Он был бесконечно добр ко мне, но Дерек научил меня остерегаться. Необъяснимый страх остаться вдвоем наедине сидел внутри – точно так же, как сидела внутри моя внутриматочная спираль, – и я никак не смогла бы вынуть его, избавиться. Вряд ли Митчелл смог бы сделать со мной что-то плохое, но я не была уверена в этом на сто процентов.

Я ведь даже не знаю его.

Да, он всегда готов прийти на помощь, и у меня внутри разливается тепло, когда вижу его, но ведь Дерек тоже прекрасен в глазах женщин, которые его не знают.

– Я не могу, Митчелл. Спасибо, но я просто не могу, – ответила я, краснея.

– У тебя будет отдельная комната, и на двери есть внутренний замок: тебя никто не потревожит, включая меня. Клянусь, что пальцем тебя не трону. Тебе не о чем волноваться, – поспешил добавить он.

– Я умом понимаю это, но не могу перебороть себя, – я шумно выдохнула. – Прости меня, прошу. Я чувствую себя неблагодарной тварью, которая не достойна помощи и которая сама виновата в том, что от нее все отворачиваются…

– Нет, Ванесса, прекрати. Это посттравматический синдром. Твоя психика пытается защитить тебя. Допивай вино, и я отвезу тебя в Дроэду.

* * *

Мы уже минут десять ехали по направлению к Дроэде. Руки Митчелла лежали на руле, и только тогда я заметила, что его правая кисть, которую я сегодня обрабатывала перекисью, – очень отекла и стала сине-бордовой. Запястье опухло тоже. Он с трудом поворачивал руль, морщась от любых движений, хотя ни слова не сказал мне.

Я включила свет в салоне, пока мы стояли на светофоре, и оглядела его руку. Митчелл не только стесал костяшки – он еще и сильно ушиб ее, когда упал. Черт, а если у него перелом? Я внезапно вспомнила, что люди, случается, ломают себе кости, но не знают об этом – не чувствуют боль из-за отека.

– Мы не поедем в Дроэду, Митчелл, – сказала я. – Я буду свиньей, если заставлю тебя час крутить руль с вот такой рукой. А потом столько же в обратную сторону. Давай все-таки поедем к тебе.

– Все нормально, не переживай, – заспорил он. – Просто небольшой ушиб.

– Тебе больно, и я это вижу. Аж зубы сжимаешь на поворотах. И подбородок твой мне не нравится.

– Странно, обычно девчонкам нравится мой подбородок, – отшутился он.

– Я о ране, ты понял. Вот заживет, и мне тоже будет нравиться.

Митчелл рассмеялся и снова потрогал его пальцем.

– Не трогай грязными руками. Отвалится – чем девчонок кадрить будешь?

– Я рад, что ты потихоньку приходишь в себя, – благодушно улыбнулся он.

– Это все вино, – призналась я. – Такое чувство, что мне вкололи инъекцию… похерона. Лошадиную дозу. Что это было? Какая-то корейская настойка?

– Рисовое вино Джуна, – ответил Митчелл. – Он готовит его по рецепту своей бабушки.

– Теперь, когда мне будет плохо, я буду пить рисовое вино.

– Когда тебе плохо, лучше говорить с людьми, – сказал Митчелл. – Ладно?

– Попробую. А теперь разворачивайся и поехали к тебе. Если у тебя правда есть отдельная комната и кровать.

– Есть. Не переживай ни о чем.

Глава 9

Не просто благодарность

Митчелл жил в Талла – юго-западном пригороде Дублина, в старом таунхаусе на окраине, и после дома Дерека его жилье показалось мне крошечным. Здесь не было трехметровых потолков, шикарной мебели на заказ, панорамных окон и дубового пола. В гостиной хватило место только для дивана, обеденного столика и полки с книгами. В маленькую кухню едва помещались холодильник и микроволновка. А ванную комнату моя мать назвала бы обувной коробкой.

Но наверно даже Хилтон в ту минуту не обрадовал бы меня так, как это место. Тут было немного не прибрано, во всем угадывалась легкая запущенность холостяцкого жилья, но тихо, спокойно, уютно. Пол у старого камина, прикрытого металлической задвижкой, был усыпан пеплом – значит, рабочий, и совсем недавно Митчелл разводил в нем огонь. Настенная лампа отбрасывала на пол круг теплого света. Прозрачная дверь вела на балкон, а за ней открывался вид на живописную пустошь, залитую лунным светом.

– Это конечно не те хоромы, в которых ты живешь, – сказал Митчелл, убирая мое пальто в шкаф у входа, – но, думаю, пару дней продержишься.

– Хоромы теряют свою привлекательность, если живешь с человеком, чью смену настроения боишься пропустить. Лучше уж домик лесника, чем замок ужасов.

– Лесник к твоим услугам, – улыбнулся Митчелл.

Я зашла в ванную комнату вымыть руки и заглянула в зеркало. Меня сейчас можно было выставлять на порог вместо декораций на Хэллоуин. Я выглядела бледной и потерянной, как привидение…

После я прошлась по гостиной, разглядывая узоры на каминной плитке. Мне действительно нравилось здесь. Единственное, что смутило, – спальня. Вернее то, что она была одна.

– Я посплю на диване, – объяснил Митчелл.

– Когда ты сказал, что у меня будет своя комната, я не думала, что тебе придется отдать мне свою. Теперь мне стыдно…

Митчелл достал из комода комплект чистого постельного белья, подошел ко мне и сказал:

– За что? Прекрати… Ты сможешь сама перестелить постель? Боюсь, я едва могу шевелить рукой.

Я перевела взгляд на его кисть. Ее так раздуло, что было страшно смотреть.

– Тебе нужно в травмпункт, сделать рентген.

– Займусь этим завтра. Я просто на последнем издыхании, – ответил он.

– Я помогу тебе застелить диван. И давай туго перебинтуем кисть? Если там смещение, то лучше его зафиксировать. Чем мне еще помочь? – спросила я.

– Я не при смерти, не волнуйся, – самоуверенно улыбнулся он. Но от повязки все-таки не отказался.

Он снял толстовку и остался в одной обегающей черной футболке. На его предплечьях было полно татуировок: звезды, цветы, зубчатый силуэт гор, протянувшийся от запястья до локтя. Но больше всего мне понравились сами руки: они были крепкими и рельефными, как у атлета. На вечеринке рукава рубашки скрывали их, но теперь я могла увидеть их полностью и… получила от зрелища удовольствие. С Дереком такого не было. Не припомню, чтобы мне хотелось разглядывать его. Задерживать взгляд на его лице или руках. И только сейчас отсутствие этого желания показалось мне странным. Только сейчас.

– Мне нравятся твои тату, – сказала я, надеясь, что Митчелл не воспримет это как флирт. – И это забавно, учитывая, что обычно они меня отталкивают.

– Почему так?

– Не знаю, наверно воспитание. Все бунтарское меня немного пугает: татуировки, кожаные куртки, пирсинг, наркотики, тяжелая музыка…

– А между тем ты тоже бунтарка, – усмехнулся Митчелл. – Которая пишет бунтарские статьи о порно.

Я рассмеялась, качая головой.

– У меня не было выбора. Сложно смотреть на эксплуатацию и делать вид, что это нормально.

Митчелл помолчал, раздумывая над чем-то.

– Ты бы запретила порно совсем, если бы это было в твоей власти?

– Хм… Нет. Это неверный подход.

– Почему?

– Потому что любое явление, которое вынуждают уйти в подполье, в итоге приобретает уродливые формы. Если запретить порностудии, то для тех, кто вынужден сниматься в порно – а большинство из этих людей приходят туда по нужде, – все станет еще хуже. Их можно будет запугивать, травить, шантажировать, обманывать, не платить деньги. Нельзя запрещать то, от чего люди все равно не смогут отказаться: алкоголь, сигареты, порнографию, проституцию. Это как вместо того, чтобы лечить гнойную рану, просто прикрыть ее кружевной повязкой и сказать, что заражения нет. Но ведь заражение никуда не денется, и рана продолжит гнить… Простой пример: там, где проституция легализована, человек, предоставляющий секс-услуги, в случае насилия сможет обратиться в полицию. Он будет защищен. Ему нечего будет скрывать. Если же проституция запрещена, то те, кто в нее вовлечен, лишатся защиты. Никто не станет обращаться в полицию, никто не будет требовать справедливой платы за свои услуги или безопасности. Мы никогда не узнаем, что творится с раной, прикрытой кружевом. То же самое с абортами. Там, где их запрещают, их не становится меньше. Зато взлетает смертность среди тех, кого прооперировали в подполье падкие на деньги врачи. То же самое с порно…

– Логично, – ответил Митчелл. – Но тогда что бы ты сделала?

– Обязала бы все студии получать государственную регистрацию, и только контент этих студий мог бы быть размещен на публичных сайтах. Все видео должна была бы сопровождать документация, подтверждающая возраст участников и их согласие. Запретила бы функцию скачивания порно, чтобы криминальный контент – такой, как секс-эксплуатация несовершеннолетних или порно-месть, – невозможно было скачать и перезалить куда-то. Замораживала бы любое видео по первому требованию и проводила бы тщательное расследование… Понимаю, что сложно, дорого и потребует времени, но порноиндустрия приносит колоссальные прибыли, и нет ни одной причины ни к чему ее не обязывать.

Я подняла глаза на Митчелла и заметила, что он пристально смотрит на меня. Словно я рассказывала ему что-то, чего больше никто никогда не расскажет. Я не привыкла получать столько внимания от кого бы то ни было, и тут же умолкла.

– Я увлеклась, – пробормотала я, робея под его взглядом. – Иногда мне кажется, что если бы не журналистика, то я бы пошла в полицию.

– Мне нравятся твои рассуждения, – сказал он. – И полицейский из тебя вышел бы что надо.

– И форма у них крутая, – улыбнулась я.

– О да, с удовольствием посмотрел бы на тебя в форме.

– В этой фразе есть какой-то эротический подтекст? – Я толкнула его в бок.

– Нет! – улыбнулся Митчелл. – Я правда имел в виду настоящую полицейскую форму, а не…

– А не костюм из секс-шопа?

– Совсем не костюм из секс-шопа!

– Ладно, поверю тебе на слово.

Я закончила бинтовать его запястье, и теперь мы сидели за столом друг напротив друга. Я заварила две чашки чая, Митчелл бросил упаковку промасленного торфа в камин, и какое-то время мы просто смотрели на огонь и потягивали ройбуш. От моего стула до камина был всего метр, не больше. За столом, кроме нас с Митчеллом, больше никто не уместился бы. Рукой, казалось, можно дотянуться до потолка. И эта теснота странным образом усилила мой внутренний покой и чувство безопасности. Я словно была загнанным зверем, который долго несся сквозь терновник, убегая от охотника, и вдруг прошмыгнул в маленькую узкую нору, в конце которой его ждало тихое, устланное пухом пристанище.

– Прости еще раз за то, что ты увидел сегодня, – сказала я, разглядывая огненные языки и внезапно вспомнив о том, что мучало меня все это время. – Я не думала, что Дерек… будет так себя вести при свидетелях. Мне очень стыдно…

– Забудь, – сказал Митчелл. – Мне не надо было заходить в твой дом. Как чувствовал, что не стоит. Достаточно было просто разговора на пороге, чтобы…

– Что?

– И так все мозги растерять, – признался он.

Странное тепло разлилось внутри – плотное и густое, как подтаявший шоколад.

– Я рада, что ты появился в моей жизни, – призналась я. – И счастлива, что теперь могу общаться с тобой, когда захочу, в любой момент. В тебе оказалось то, в чем я сильно нуждалась: мне спокойно рядом с тобой. С первой встречи и до сих пор.

Митчелл посмотрел на мое лицо, коснулся пряди волос и заправил ее мне за ухо. Его глаза были полны нежности. Прикосновение его руки – легким, как снежные хлопья. Наверно он поцеловал бы меня, если бы не его обещание не прикасаться ко мне. Я и сама вдруг захотела поцеловать его, но боялась, что это подтолкнет нас к тому, чего я не хотела. Мысли о близости вызывали у меня в эту минуту только гнев и панику.

– А я рад общаться с тобой, – сказал он наконец. – А теперь иди спать, пока я не бросил к твоим ногам еще и свое сердце.

Митчелл явно подшучивал надо мной, но у меня внутри разлилась такая слабость, словно я снова напилась рисового вина.

– Спасибо за перевязку, – сказал он, поднимаясь и разминая мышцы.

– Спасибо за пристанище, – ответила я, вставая тоже.

Я ушла спать в его комнату. Нашла в комоде одну из его футболок, которые он разрешил мне взять в качестве ночнушки. На мне по-прежнему было то самое платье, которое я надела утром, прихорашиваясь для Митчелла. И это же платье было на мне, когда Дерек набросился на меня. На нем до сих пор были пятна и даже прореха на бедре – Дерек порвал его, когда пытался снять с меня белье. Я с трудом могла смотреть на него. Скомкала, спрятала под угол матраса и погасила свет.

В гостиной, светлой и уютной, я чувствовала себя спокойно, но стоило оказаться в темноте, и внезапно на меня навалились воспоминания дня. Даже не воспоминания, а пугающее кино, карусель мельтешащих перед глазами кадров. Снова и снова я видела навалившегося на меня Дерека, чувствовала его безжалостные руки, его внутреннюю тьму, глядящую на меня через разрезы его глаз. Вспомнила, как сжимала ноги, пытаясь не дать ему войти в меня, и как он таскал меня за волосы, чтобы я присмирела от боли и шока.

Удушающая паника накатила на меня как океанический прибой – ледяная и бурная. Я тихо встала, подошла к двери и бесшумно заперла ее. Вернулась в постель и закрыла лицо руками, беззвучно всхлипывая.

Мне было стыдно за то, что я все-таки решила закрыть дверь на ключ. Умом понимала, что не доверять Митчеллу после всего, что он сделал для меня, – это верх паранойи. Но я ничего не могла с собой поделать. Дерек надругался и вывел из строя не только мое тело, но и какой-то винтик в голове, отвечающий за доверие, симпатию и адекватное восприятие других людей.

* * *

Я вскочила посреди ночи от кошмара. Мне снился Дерек, преследующий меня в темных коридорах незнакомого дома. Я бежала, но ноги словно увязали в липкой смоле. Когда я упала, раздирая в кровь ладони и коленки, Дерек настиг меня, склонился и помог встать.

«Что же ты бежала от меня, маленькая? – спросил он. – Я всего лишь хотел предложить тебе помощь».

Он уселся рядом и стал бинтовать мои руки и колени. Я следила за его движениями, но пропустила момент, когда он начал наворачивать бинты еще и вокруг ножек стула, привязывая меня к нему. Бинты опутали меня полностью, с ног до головы. Только мой рот Дерек оставил открытым. Не говоря ни слова, он расстегнул ширинку и достал член…

Я кричала и боролась с одеялом. В дверь стучали, кто-то барабанил в нее с той стороны, и в ту секунду мне показалось, что это Дерек. Что это он стоит там с бинтами наготове. Только спустя несколько жутких минут я поняла, что это Митчелл, что он услышал мои крики и решил меня разбудить.

– Ванесса, – громко повторял он, нажимая на ручку двери. – Ты в порядке? Ванесса!

Я зажгла прикроватную лампу, и только тогда ужас отпустил меня. Подошла к двери и трясущимися руками повернула в ней ключ. Митчелл стоял на пороге – взъерошенный, бледный, грудь вздымается, словно он бежал ко мне из другого графства.

– Мне приснился кошмар, – сказала я, утирая мокрый лоб. – Прости, что разбудила.

– Тебе нужно что-то? – спросил он.

– Нет. То есть да. Ты можешь немного побыть со мной?

* * *

На балконе было холодно, но холод притупил панику и привел в чувство. Митчелл принес и накинул мне на плечи свою куртку, заварил чай и – настоящий друг – дал сигарету. Небо уже светлело: будто темные чернила начали разбавлять чистой водой.

– Дерек писал мне весь вечер, – сказала я, вынимая телефон из кармана. – Я не отвечала на звонки, и он решил завалить меня сообщениями. Самое жуткое, что он умеет писать их так, что никто не заподозрит в них плохое. Вот например: «Ты будешь сожалеть о своем решении». Вроде бы звучит как просто наставление и совет, но на самом деле это означает: «Я отомщу тебе». У меня кровь стынет, когда я читаю их. Посмотришь – нормальные буквы, нормальные предложения, но я знаю, что скрывается за его спокойствием. Он как кастет, замотанный в бархатный платок. Сверху мягко – внутри металл. И еще… он умеет повернуть все так, что я начинаю чувствовать себя виноватой. Мне начинает казаться, что я слишком остро реагирую, что у меня с головой не все в порядке, что это я обижаю его, заставляю его страдать, что у меня не хватает чувственности осознать его потребности, что у меня нет благородства не выносить сор из избы, что я кидаюсь к родителям и совершенно зря заставляю их нервничать, что любые его действия спровоцированы мной самой… Это не первый раз, когда я ушла от него. Но каждый раз, когда он делает что-то дурное со мной, то потом… Боже, Митчелл, ты не представляешь, как человек может меняться. Желая вернуть меня, он преображается. Все становится, как в начале отношений: романтика и сказка Диснея, все посыпано глиттером, розовые облака, сахарная вата вместо земли… Но не проходит и пары недель, и все снова превращается в хоррор.

– Мне кажется, тебе нужно как можно скорее сделать две вещи, – сказал Митчелл, глядя мне прямо в глаза. – Первое: сменить номер. И второе: начать верить самой себе и своим чувствам – той маленькой запуганной девочке, которая сидит внутри и жаждет до тебя достучаться. Верь ей. А не тому, кто тычет в тебя пальцем и говорит, что ты слишком чувствительная, нервная, сумасшедшая, неадекватная, на всю голову больная и далее по списку…

Митчелл помолчал и добавил:

– Я когда-то проходил через все это. Со своим отцом. Как и ты, сомневался в собственной адекватности, и чувство непонятной вины просто сжирало меня целиком после общения с ним. Кто здесь неблагодарный ублюдок? Митчелл. Кто виноват во всех проблемах? Митчелл. Кто причина всех проблем? Кто заслуживает побоев и порки? Тоже я…

– Это ужасно, – сказала я. – Как ты смог это прекратить?

– Оно само прекратилось. Он курил в доме, сигарета упала на ковер. Начался пожар. Он был пьян и не смог вовремя выбраться. Попал со страшными ожогами в больницу и… – Митчелл покачал головой, горько усмехаясь. – Успел сказать перед смертью, что в том, что с ним произошло, тоже виноват я. Тогда я уже понял, что он ублюдочный нарцисс и манипулятор, а у них всегда виноваты все, кроме них самих. Они не способны признавать вину и, даже убив кого-то, скажут, что их спровоцировали, вынудили, довели, не поняли. Ты имеешь дело с таким же человеком, Ванесса. Но ни я, ни твои подруги, ни близкие не сделают за тебя то, что ты должна сделать сама: во-первых, порвать все связи с ним. Только так и можно разорвать порочный круг. Не читать сообщения, не отвечать, не пытаться что-то объяснить ему. Тебе нужно остаться наедине со своей маленькой девочкой. И пока твой парень не будет лить тебе в уши свой смертоносный яд, эта девочка успеет прийти в себя… А второе, что стоит сделать: перестать верить чужим словам и начать верить только поступкам. Будто смотришь немое кино. Слова – колдовство, которое может ослепить, свести с ума и одурачить…

– Черная магия, не иначе.

– Самая настоящая. А если ею владеет подонок, то уноси ноги и не оглядывайся.

– Спасибо, Митчелл, – сказала я, глядя вверх, чтобы не пролить слезы. Слишком уж много их скопилось в глазах. Но плакать я не хотела. Наоборот, какая-то странная необъяснимая легкость наполнила меня всю. Впервые за долгое время мне показалось, что я могу сама управлять своей жизнью и что для этого не нужно ничье разрешение.

– На здоровье. А теперь иди в кровать. Тут холодно, как в сердце у нарцисса.

Я рассмеялась, стряхнула пепел с сигареты и поплотнее закуталась в куртку.

– Уже иду. Докурю только. Как твой план бросить?

– Пока тебя не было, все шло чудесно. Теперь ты здесь и меня снова тянет… Дашь затянуться?

– Нет, даже не думай, – сказала я. – Так ты никогда не бросишь.

– Брошу. Главное, из точки А прийти в точку Z, а все, что посередине…

– Не столь важно, да? Я это уже слышала от тебя, и, по-моему, это херня собачья, – рассмеялась я и подняла сигарету над своей головой, когда Митчелл потянулся за ней.

– Совсем не херня, а гениальный план, который не дает сбиться с цели, – сказал Митчелл. – Если не ругаешь себя за провалы, то будет гораздо больше сил продолжать.

– Ага, ну да, – сказала я, помахивая сигаретой у него перед лицом. – Только все равно херня собачья.

Митчелл поймал мою руку и попытался отобрать у меня сигарету, но я только сильнее сжала фильтр пальцами.

– Будешь упорствовать, и она сломается, – сказала я. – Так что успокойся и иди спать.

Успокоиться и идти спать очевидно не входило в его планы. Он придвинулся ко мне и повторил то, что уже однажды делал: поднес мою руку к своим губам, обхватил конец сигареты и сделал затяжку. Его губы коснулись моих пальцев, и он, казалось, намеренно затягивался дольше, лишь бы продлить этот контакт.

Я замерла, прислушиваясь к своим чувствам, и поняла, что мне по-прежнему хорошо и спокойно. Ничто не пугает меня и не заставляет нервничать. Наоборот, его нежность казалась какой-то до абсурда немыслимой роскошью. Чем-то, что попало ко мне по ошибке.

Митчелл отвернулся и выдохнул дым, но его рука продолжала держать мою. Он ласкал пальцами мое запястье, посылая невидимые искры всем моим нервам. И в том месте, где он касался меня, словно зарождалась целительная магия, которая растекалась по моим венам и лечила меня всю от боли, от страха и от отчаяния. От этой магии сходили синяки и заживали ссадины, она питала меня, как молоко питает новорожденное существо.

Я ответила на его прикосновение: переплела пальцы с его пальцами, прижалась к его плечу. Он обвил меня рукой за талию, и пару минут мы просто стояли, обнявшись.

– Прости, что заперла дверь сегодня ночью, – пробормотала я. – Я не хочу, чтобы ты думал, будто я не верю тебе или боюсь тебя. Это не так. Просто иногда я совсем не могу контролировать свой страх. Он живет сам по себе, отдельно от меня, и не я управляю им, а он мной. Может, Дерек был прав, и я в самом деле не в себе и не умею управлять своими эмоциями… Схожу с ума – так медленно, что сама не замечаю этого…

– Прекрати, – ответил Митчелл. – Это панические атаки. Это пройдет. Этот сукин сын сделал из тебя параноика, который боится собственной тени. Дай себе время, делай то, что делает тебя счастливой, и пусть дверь будет закрыта, если так ты сможешь лучше спать. Окей?

Я кивнула и, переполненная благодарностью, дотянулась до него и прижалась губами к его губам. Мне хотелось убедить его, что я не боюсь. Пусть знает, что когда у меня нет панических атак, то мне до головокружения приятно быть с ним рядом.

– Я буду получать поцелуй за каждый совет? – улыбнулся Митчелл, закатывая глаза.

– Не знаю. Может быть.

– Прекрасно, тогда я дам тебе еще один.

– Давай.

– Тебе не стоит целовать меня только потому, что ты благодарна, ладно? Я не сделал ничего такого, чего не сделал бы на моем месте кто-то другой. – Он легонько похлопал меня по щеке и выпустил из объятий.

– Это не просто благодарность, – сказала я, цепляясь за его рукав и чувствуя отчаяние от того, что он воспринял мои действия как попытку расплатиться. – Я не знаю, как объяснить, но когда я с тобой, то чувствую себя… нормальным человеком.

– Знаю, – сказал он. – Подозревал, что тебе просто нужно чье-то тепло, чтобы не тронуться. Но я не хочу пользоваться этим, Несса. Мог бы, но не хочу. У меня голова идет кругом, когда ты стоишь рядом, но даже просто поцеловать тебя означало бы воспользоваться тобой. Понимаешь?

Еще бы. Он решил держать меня на расстоянии, пока я не приду в себя. Пока не произойдет некая детоксикация и я не перестану шарахаться от любой тени и запирать дверь на ключ. Если, конечно, это время наступит. Кто знает, вдруг Дерек сделал со мной что-то непоправимое.

– Значит, голова идет кругом? – переспросила я.

– Надеюсь, остальные слова ты услышала тоже, – рассмеялся он.

– Услышала. Ты не будешь со мной целоваться, пока я не начну умолять.

– Пока ты не встанешь на ноги. Давай остановимся на этой формулировке.

– А если не встану? Так и останусь параноиком?

– Нет, – сказал он. – На пепелище всегда вырастает трава.

– Ты дождешься этого момента?

Митчелл улыбнулся, коснулся моей руки и снова погладил мое запястье.

– Забавно, что в твоем видении будущего есть я. Это неожиданно и приятно. Но я не буду тешить себя мечтами, что, как только ты придешь в себя, наши пути не разойдутся.

– Не разойдутся, – сказала я с таким упрямством, что Митчелл даже рассмеялся.

– Посмотрим, – улыбнулся он.

– Посмотрим, – повторила я.

Почти рассвело. Оказывается, мы полночи провели вместе. Просто болтая и изредка прерываясь на чай и сигарету. И, без преувеличений, это была лучшая ночь в моей жизни.

Глава 10

Может быть твоим

Запястье Митчелла оказалось серьезно травмированным. Ему наложили шину в травмпункте и сказали, чтобы он не вздумал шевелить им целых четыре недели. Вождение и велосипед отныне под запретом. За руль на обратном пути из госпиталя села я.

Митчелл выглядел подавленным. Понятное дело. Ему только что дали понять, что он месяц не сможет работать.

– Не грузи себя, ладно? – сказала я. – Это не конец света. Ты позаботился обо мне вчера, а я позабочусь о тебе сегодня. А там и рука заживет.

Он только головой покачал и вымолвил что-то вроде «проклятье».

– Мне только что пришла в голову идея. Я не хочу возвращаться в дом родителей, придется снимать квартиру. А аренда – это огромные деньги. Половина моей зарплаты. Я подумала, что могла бы платить их тебе.

– Ни копейки не возьму, – отрезал Митчелл, глядя в окно. – Даже не предлагай.

– Но ведь это нормальное предложение! Я живу у тебя, я плачу тебе, взаимовыгодное сотрудничество, что тебя тут смущает?

– Все, – сказал он так мрачно, что я рассмеялась.

– Вообще-то брать деньги за жилье – это нормально.

– Но не у той, кому больше некуда пойти.

Мы долго препирались. Он категорически отказался брать у меня деньги, но я таки выторговала себе право быть полезной.

– Отныне вся еда и все счета – на мне, – заявила я. – Хочешь ты этого или нет.

– Не хочу.

– И что же ты сделаешь, если я буду каждый день приходить домой с полными пакетами провизии?

– Ванесса, я серьезно! Предупреждаю тебя, даже не думай!

– Не будешь же ты отправлять меня обратно в магазин возвращать хлеб и молоко, это просто смешно, – продолжала я как ни в чем не бывало. – А деньги на оплату счетов будут магическим образом появляться в конвертике у нас на пороге. Ты, конечно, можешь подумать, что это я их туда подкладываю, но это буду не я. Это будут эльфы. Милые такие, зеленые, которые хотят нам помочь.

Митчелл рассмеялся, откинул голову на подголовник, глядя на меня, как на маленького шкодливого кота, который скоро совсем его доведет.

– Ты невыносима. Покоя мне от тебя нет.

– Ты тоже. Дурень горделивый.

– Напомни, когда твоя подруга возвращается из Дроэды? – спросил он, подначивая меня.

– Никогда, – сказала я, невинно хлопая ресницами. – Вообще никогда.

* * *

Несколько дней спустя мама написала мне и сказала, что забрала все мои вещи из дома Дерека; все они у нее, и я могу взять их в любой момент. Моей радости не было предела. Я уже третий день носила футболку Митчелла, его кофту и его же штаны. Пора было наконец объявиться на работе, но не в таком же виде. Еще мне позарез нужен был мой ноутбук. И кредитка. И косметика. И все остальное, начиная от бритвы и заканчивая моей машиной.

Я планировала отправиться к родителям сама, но в последний момент попросила Митчелла поехать со мной. Отец до сих пор был на взводе: слал мне какую-то чушь в сообщениях, мол, я поступаю, как распоследняя дура.

Митчелл даже вопросов задавать не стал, сразу же согласился. На такси мы приехали в Леопардстаун [10], где жили мои родители. Моя мать чуть в обморок не упала, увидев рядом со мной парня, забитого татуировками. А отец не стеснялся в выражениях, пытаясь, как он выразился, вправить мне мозги. На Митчелла он даже внимания сначала не обратил: подумал, что это наемный рабочий, который будет носить мои вещи в машину.

Потом отец бегал за мной по всему дому, пытаясь всучить мне телефон и заставить поговорить с Дереком.

– Я не буду звонить ему, – отрезала я, наспех сортируя свою одежду: у Митчелла дома не было достаточно места, чтобы забрать все, поэтому я хотела взять только самое необходимое.

– Тогда я позвоню, – сказал отец и принялся тыкать пальцем в экран телефона.

– Между Дереком и мной все кончено. Сколько раз я должна повторить это, чтобы ты понял?

– Все кончено для тебя, но не для него. Ты ушла и даже не потрудилась объяснить ему причину. Бедный парень ночевал здесь, все ждал, что ты объявишься. И уж не знаю, что вы там не поделили, но проблемы надо решать, а не убегать от них!

– Он солгал, если сказал, что понятия не имеет, что произошло. Он прекрасно знает, что произошло! И пусть спасибо скажет, что я не пошла в полицию!

– И что же произошло, ну-ка?

– Я уже рассказала тебе. Жаль, что ты не поверил.

– Изнасилование? – сказал отец с усмешкой. – Ах, ну конечно.

Я проглотила ком в горле, утрамбовала одежду в коробку и попросила Митчелла отнести ее в машину. Но он не услышал меня: смотрел на моего отца так пристально и холодно, словно тот был его личным врагом.

– Митчелл? – снова позвала его я.

– Только если ты пойдешь со мной, – наконец сказал он, и я поняла, что он просто боится оставить меня здесь одну.

– А это кто вообще? – отец наконец соизволил заметить его. – Разве наемным рабочим не следует делать все молча?

– Он мой друг.

Отец секунду молчал, вытаращившись. Очевидно, крепко сбитый парень, весь покрытый татуировками, с перебинтованной рукой и разбитым подбородком, никак, по мнению отца, не мог быть моим другом. Разве что сутенером, в чьи сети я угодила. Или моим дилером, который подсадил меня на какие-то забористые наркотики, – иначе чем же еще объяснить мое бредовое поведение? Или вообще, о ужас, моим новым любовником, который увел меня от идеального, несравненного Дерека.

О да, отец так и подумал. Его лицо стало белым, а глаза налились кровью.

– Что ты наделала, Ванесса? Ты променяла Дерека на вот это? И кто же это? – Он повернулся к Митчеллу, раздувшись, как индюк. – Твой новый хахаль?

– Митчелл, ты бы не мог отнести мои вещи в машину? – запаниковала я, опасаясь, что отец сейчас начнет поливать его грязью, а я никак не могла этого допустить.

– Нет, – ответил Митчелл, улыбнувшись так, словно я говорила полную несусветицу. – Я не оставлю тебя с ним наедине.

– Лучше себя не оставляй с ней наедине, – вздыбился отец. – Потому что ты загубишь ей всю жизнь. Пустишь под откос. Я вижу таких, как ты, толпами в суде. Прощелыги без отца и матери, торговцы наркотиками, уличная шпана, все в наколках, все битые-перебитые, заканчивающие свои дни в тюрьме рано или поздно.

– Замолчи! Не смей так говорить о том, кого ты совсем не знаешь! – заорала я, вскакивая на ноги.

– Тебе есть что предложить ей? – как ни в чем не бывало продолжил отец. – А ведь она – золотая девочка. Лучшая частная школа Дублина, Тринити колледж, будущая наследница огромной юридической фирмы. Машину-то ее видел? Выгляни в окно и посмотри на вон тот навороченный «Мерс» последней модели. А тряпки ее видел? – Отец подошел, вырвал коробку из моих рук и вывалил все ее содержимое на пол. – Одна эта гора тряпок стоит больше, чем ты сможешь когда-нибудь заработать.

– Я ненавижу тебя! – заорала я. – Боже, как же я ненавижу тебя!

В ту секунду я была готова кинуться на него с кулаками, но Митчелл схватил меня в охапку, как буйного пациента. Он сам молчал все это время, невозмутимый как скала. Только в глазах отражались раздражение и насмешка.

– Вы закончили, мистер Энрайт? – сказал Митчелл, когда отец выдохся и на секунду умолк. – Спасибо за ваше экспертное мнение о Ванессе и обо мне. Жаль только, что нам совсем нечего делать с этим вашим мнением. Разве что подтереться им.

– Что ты себе позволяешь, сопляк?

– К сожалению, гораздо меньше, чем вы. Воспитание не то.

Митчелл так тонко намекнул моему отцу, что из них двоих скорее мой отец ведет себя как уличная шпана, что я невольно усмехнулась.

– Убирайся из моего дома, пока я не вызвал полицию, шваль! – побагровел отец. – Тебе вообще стоит помалкивать. Нет ничего, чем тебе в данной ситуации стоит гордиться. Конечно, может у тебя в штанах то самое богатство, ради которого моя дочь бросает лучшего юриста страны, но, поверь, это богатство ее не долго радовать будет. Надоест рано или поздно, и вот тогда она выкинет тебя из жизни, как выкинула Дерека. Ты расплатишься за все, что натворил, той же монетой!

– Бернард, прекрати! – выпалила моя мать так громко, что дрогнули стены.

Все это время она молча стояла у окна, переводя глаза с меня, на отца, на Митчелла и обратно. Но теперь выскочила в центр комнаты и встала между мной и отцом, с лицом, перекошенным от ярости. Обычно она никогда не спорила с отцом, а тут бросилась на мою защиту как львица.

– Не смей поносить так собственную дочь! – воскликнула она. – И ты знать не знаешь, что произошло той ночью между ней и Дереком!

– Как будто ты знаешь? – ответил отец, раздосадованный ее отповедью.

– Конечно знаю. Ведь она сама рассказала. И если бы ты не был бессовестным эгоистом, то поверил бы тоже! Потому что глаза у нее в ту ночь были – как будто сам черт таскал ее в пекло!

Мама развернулась ко мне и сказала:

– Не слушай отца. Не ему жить с теми, кого он тебе сватает. Не ему ложиться с ними в постель. Не ему терпеть чужие выходки. Тебе жить, тебе ложиться и тебе терпеть. А значит ты будешь выбирать. А теперь ступай. Возьми то, что можешь взять, а остальное я отправлю тебе службой доставки. Вот ключи от твоей машины.

Отец сплюнул на пол и ушел из гостиной. Я бросилась к маме на шею, обнимая ее так сильно, что наверно даже сделала больно.

– Ну-ну, все будет хорошо, – прошептала она. – В остальном ты в порядке? Тебе хорошо у друзей?

Я закивала, хватая воздух ртом и не в состоянии ответить словами.

– Хорошо. Это хорошо. Это самое главное и… – моя мать перевела взгляд на Митчелла и закончила, обращаясь к нему: – Я не знаю, что у вас за отношения, но Ванесса – самое дорогое, что у меня есть. Я на руках ее носила. Я утирала ей слезы. Я учила ее говорить. Если с ней что-то случится. Если с ее головы хоть волос упадет…

– Если с ней что-то и случится, то отныне только хорошее, мэм, – ответил Митчелл. – Вы можете быть спокойны.

* * *

Покидая родительский дом, я едва не плакала. Митчеллу даже пришлось пересесть за руль, пока я не приду в себя. Он молчал, мрачно глядя перед собой, рассеянно гладил мое плечо и словно всю дорогу обдумывал чей-то план убийства. Я еще никогда не видела его таким погруженным в себя.

– Что произошло той ночью, когда ты ушла от своего парня? – наконец спросил он, поворачивая ко мне мрачное лицо. – Он не просто ударил тебя, так?

Я втянула в себя воздух, лицо вдруг стало горячим, как будто было обожжено.

– Все это время я думал, что он бил тебя, но… Боже, мне даже в голову не пришло, что все могло быть настолько хуже. Несса, поговори со мной. Ты можешь рассказать мне все. Твой отец обмолвился, что…

– Я не могу, Митчелл! Просто не могу об этом говорить!

– Если Дерек насиловал тебя, то ты должна обратиться в полицию. Это серьезно, это…

– Вот поэтому я и не говорила тебе, – оборвала его я. – Потому что не хотела, чтобы меня подталкивали к тому, что бессмысленно. В моей ситуации все бессмысленно, Митчелл. Дерек на короткой ноге с такими людьми, что не сядет, даже если прикончит кого-то! И он опытный адвокат, который уже много лет защищает всякий сброд, включая насильников. Уж не знаю, почему он это делает – то ли потому, что эти клиенты платят больше всех, то ли потому, что он чувствует с этими ублюдками астральную связь. Но он выйдет сухим из воды, а я… Митчелл, я не готова морально к тому, чтобы кучка присяжных с умным лицом решала, не слишком ли кружевным было мое белье и не напрашивалась ли я на это сама. Даже мой собственный отец не поверил мне, Митчелл! Спросил, что на мне было надето и не повышала ли я на него голос. Сказал, что изнасиловать может незнакомец на улице, а человек, с которым я в отношениях, с которым живу сама по доброй воле, – нет!

Я зажала рукой рот и согнулась пополам, ткнувшись лбом в колени. Митчелл остановил машину на обочине и помог мне выйти. Обнял и… вдруг, словно больше не знал, как еще меня успокоить, принялся целовать мое лицо: лоб, глаза, щеки. Его губы нашли мои и он прижался к ним так горячо, как будто этот поцелуй мог все исправить и всему вернуть порядок. А я, будучи слишком расстроенной, чтобы думать о последствиях, принялась целовать его.

– Поплачь, – шептал он. – Боль уйдет, вот увидишь.

Вкус его губ, аромат одеколона, ласковые поцелуи вернули меня к жизни. А все, что произошло в доме отца, внезапно отступило под натиском моей новой проблемы: боже правый, как же я смогу жить с ним под одной крышей и не наделать ошибок?

Мимо ехали машины. Некоторые сигналили, завидев целующуюся на обочине парочку. Кто-то даже высунулся из окна и присвистнул. А мы все стояли, как заколдованные, и целовались. Солнце роняло лучи на капот машины, ветер ерошил волосы, мое лицо было залито слезами, но внутри я чувствовала так много счастья, сколько люди обычно чувствуют, лишь сойдя с ума.

* * *

– Если бы мой отец мог представить, как много ты для меня сделал, он бы взял свои слова обратно, – сказала я Митчеллу, когда мы вернулись домой.

Мне было ужасно стыдно. Будь я на месте Митчелла, ошметки моей гордости пришлось бы собирать по всему Дублину.

– Да забудь, – сказал он. – Старик просто хочет, чтобы ты делала правильные выборы в жизни, и если бы не его мизогиния и эмоциональная глухота, то я бы вполне оценил его речь. И еще, если бы не он, то я бы так и не узнал, что с тобой на самом деле произошло.

Митчелл помог мне снять пальто и повесил его на крючок, смахивая пылинки.

– Ведь так? Ты бы не сказала мне?

– Об этом сложно говорить, – ответила я. – И вдвойне сложнее, когда чувствуешь себя виноватой в том, что с тобой случилось. Я до сих пор не уверена, что моей вины не было. Может мне и правда стоило делать некоторые вещи иначе – и тогда Дерек тоже вел бы себя иначе.

– Типичные мысли жертвы газлайтинга, – прокомментировал Митчелл.

– Думаешь? – спросила я.

– Знаю, – ответил он и повел на кухню. Там предложил мне стул и принялся готовить кофе, закатав рукава.

– Чувство вины – это смертельное оружие, – продолжил он, как только кофемолка перестала шуметь. – Оно заставляет людей думать, что они достойны самого ужасного обращения. Я хорошо помню отношения моей матери с отцом. Он при любом удобном случае пытался посеять в ней это чувство, удобрить и добиться того, чтобы оно цвело пышным цветом. Она без конца извинялась, сомневалась в себе, пресмыкалась, считала себя неисправимой идиоткой, а его – тем, кто пытается сделать ее лучше. Чувство вины стало ее второй натурой. К тому времени она уже боялась лишнее слово сказать. Полностью лишилась своих собственных суждений, своего мнения. Что бы он ни сказал ей – она соглашалась. Что бы они ни сделал с ней – думала, что заслуживает это…

Митчелл сунул мне в руки чашку кофе с густой молочной пенкой и сел рядом.

– Выброси в окно свое чувство вины, Ванесса. Какие бы ужасные ошибки ты ни сделала: пригоревший омлет, пролитый кофе, запоздалое возвращение домой, упрямство, твое собственное мнение… – принялся перечислять Митчелл, – ты не заслуживала того, что он с тобой сделал. И точка. Максимум, на который он имел право, – шлепнуть тебя по заднице, да и то аккуратно и спросив разрешения.

Я отпила кофе и посмотрела на Митчелла. Тот закончил размешивать сахар в чашке, облизал ложку, и на мгновение мне захотелось стать этой самой ложкой. Чтобы он держал меня в руках и…

– Что? – улыбнулся он, ловя мой взгляд.

– Ничего, – смутилась я, краснея. – Просто ты кажешься мне чем-то таким, чего я никак не заслуживала и получила по ошибке.

– То же чувство, – ответил он. – Один в один. Что сейчас ко мне нагрянет полиция, арестует и скажет, что я похитил то, что никак не может быть моим.

«Очень даже может, – мысленно ответила я. – Оно очень даже может быть твоим».

Глава 11

Из точки A в точку Z

Я сказала Эндрю, что приболела, и он разрешил мне поработать из дома. «Но все статьи чтобы были в срок», – прибавил он и пожелал мне скорейшего выздоровления. До конца недели мне нужно было закончить две статьи, и я взялась за работу. Первая была почти готова, осталось только пройтись по ней свежим взглядом и отправить Магде и Эми для вычитки. И еще я дала ее Митчеллу. Его рассуждения об абьюзе, нездоровом чувстве вины и о психологическом насилии – все это произвело на меня впечатление, и я подумала, что вдруг ему тоже будет интересно прочесть мою статью.

Он не отказался. Взял мой ноутбук, сел на балконе, выпросил у меня сигарету и принялся читать. Что-то жутко сексуальное было в том, как он сидел, закинув ногу на ногу, держал сигарету и вчитывался в мою статью. Пожалуй, это было некой формой взаимопроникновения: его мысль погружалась в мой текст, а мой текст проникал в него. В ту минуту даже телесное единение не выглядело для меня столь горячо.

Я пошла на кухню, сделала две чашки кофе и вернулась на балкон. Вечер выдался теплый и тихий. Низкие облака были пронизаны заходящим солнцем. В воздухе чувствовался легкий привкус дыма и дождевой влаги.

Я написала статью о контрацепции. Задалась вопросом, почему именно женщины обязаны принимать таблетки, использовать противозачаточные пластыри, ставить спирали, расхлебывать последствия, решать проблемы со здоровьем. В то время как мужчины, всего лишь надев презерватив, могли бы избавить своих возлюбленных от стольких мытарств. Они могли бы просто пожертвовать небольшой частью своих ощущений, но не делают этого. А женщины, не задавая вопросов, предпочитают пить препараты, которые полностью перестраивают их гормональную систему и имеют такой огромный список потенциальных побочных эффектов, что те даже не умещаются на одну страницу медицинского вкладыша. Мне казалось странным, что вещи сложились именно так и никто не задает вопросов. Никто не кричит, что это несправедливо, хотя это действительно несправедливо.

– Ты снова показала мне то, над чем я никогда раньше не задумывался, – сказал Митчелл, передав мне ноут и задумчиво стряхивая пепел с сигареты. – И, пожалуй, я согласен, что контрацепция полностью легла на ваши плечи. Ну а мы… А мы просто получаем удовольствие и делаем вид, что так и должно быть.

– Правда? – спросила я. – Ты правда согласен? Мне было интересно узнать точку зрения мужчины.

– Если отбросить эмоции и брать в расчет только факты, то трудно не согласиться. Такое отношение и правда не имеет ничего общего с заботой. «Дорогая, не могла бы ты полностью перестроить свою гормональную систему таблетками, чтобы мне было приятнее кончать?» «Милая, тебе не сложно постоянно носить в матке инородный предмет, лишь бы я не надевал презерватив на пять минут?» «Детка, не могла бы ты вживить себе под кожу капсулу с гормонами, лишь бы мой оргазм был сильнее?» – Митчелл рассмеялся, потер лоб ладонью. – Просто дичь какая-то.

– Вот именно.

– Рискну предположить, что в твоих отношениях бремя контрацепции тоже легло на тебя? – спросил он.

Я кивнула, отвела глаза и принялась искать сигареты по карманам. Почему-то мне было стыдно. Стыдно, что я пишу такие злободневные, пылающие праведным гневом статьи, но сама при этом ношу спираль в матке.

Митчелл помолчал, коснулся моей ладони и сказал:

– Ничего, это тоже был опыт. Ты прошла через него, осознала что-то новое и теперь поделишься этим с миром.

– До сих пор прохожу через это, – призналась я.

– Тогда ты можешь прекратить принимать их, не так ли? – сказал Митчелл, поняв, о чем я. – Теперь ты сама можешь распоряжаться своим телом и никому не угождать.

– Я не пью таблетки. У меня спираль.

– А, окей, – просто ответил он, словно мы говорили о каких-то совершенно банальных вещах. И то, что говорить с ним об этом было так просто, внезапно поразило меня до глубины души.

– Что насчет тебя? – спросила я. – Как ты относишься к презервативам?

– Лично я – прекрасно.

– Да ладно. Так бывает?

До настоящего момента мне казалось, что все мужчины просто ненавидят презервативы. Опыт моих подруг и тех женщин, которых я опросила, собирая материал для статьи, подтверждал это.

– Конечно, – сказал он. – Во-первых, это единственный способ не подцепить что-нибудь. Во-вторых, только так я могу быть уверенным, что у меня не будет детей, которых я не планировал. Ну и в-третьих, они слегка притупляют чувствительность, а значит, можно заниматься этим гораздо дольше.

Я глубоко затянулась, чувствуя, как лицо заливает краска. Его слова, такие простые, произвели на меня сильнейший эффект. Я представила, как он занимается этим. Долго. Неторопливо. Со знанием дела. Не пытаясь наспех зажать партнершу в угол и трахнуть, пока не убежала. С полной уверенностью, что она и так никуда не сбежит. Не захочет убегать.

Сама концепция долгого неторопливого секса, в котором нет принуждения, а значит, необходимости сделать все быстро, была для меня чем-то новым. Я не представляла, чем же именно можно заниматься долго. И что еще могут делать руки мужчины, если им нет нужды удерживать и причинять боль…

Внезапно я почувствовала ревность ко всем бывшим партнершам Митчелла. Ко всем тем, с кем сексом занимались иначе – не так, как со мной. Я почему-то была уверена, что он делает это иначе и так, как понравилось бы любой…

– Можно задать тебе личный вопрос? – спросила я, поднимая на него глаза.

– Можно, – кивнул он.

– Почему ты ни с кем не встречаешься?

– Обязательно должен? – Он не сдержал улыбку.

– Мне кажется невероятным, что ты свободен. Что не нашлось кого-то, кто вцепился бы в тебя мертвой хваткой.

– Невезение вцепилось в меня мертвой хваткой, – отшутился Митчелл, кивая на перебинтованное запястье. – И судьба периодически хватает меня за задницу как питбуль. И, видит бог, мне этого достаточно.

Я рассмеялась над сравнением судьбы с питбулем. Похоже, что моя судьба схожей породы – психованный стаффордширский терьер.

– Когда у тебя в последний раз были отношения? – спросила я. Любопытство все не отпускало меня.

– Примерно год назад. Затем был период, когда я полностью потерял контроль над своей жизнью. Я долго приходил в себя, собирал все воедино, так что времени на отношения просто не осталось. Несправедливо начинать их, когда ты сам – хаос на двух ногах.

– А как ты теперь?

– Ближайший месяц вынужден есть добытую девушкой еду и отдирать от плинтуса свою самооценку, – сказал он, кивая на запястье, – а в остальном прекрасно.

– Прекрати винить себя, с кем угодно могло случиться. Лучше радуйся, что машина не переехала тебя целиком. Тогда все было бы намного хуже.

Если бы Митчелл не появился в моей жизни, я бы до сих пор была с Дереком. Чтобы захотеть изменений, нужно понять, что имеешь и что могла бы иметь. Осознать разницу. Каждый раз, когда Митчелл говорил со мной, касался, делал для меня маленькие, но важные вещи – принес пончик, попросил не стоять под дождем, поддержал в трудную минуту, – я сравнивала. А сравнив и сделав выводы, нашла в себе силы уйти.

– Если б меня переехала машина, мир бы много не потерял, – сказал Митчелл, полностью разрушив дурашливым сарказмом возвышенность моих размышлений.

– Зато потеряла бы я, – сказала я, глядя в даль.

Небо опустилось совсем низко. Казалось, если вытянуть руку, то можно тронуть облака. Повозить в них руками и вытащить со дна горсть звезд.

Я знала, что Митчелл смотрит на меня, угадывала боковым зрением, но не решалась встретить его взгляд. Боялась, он прочтет в нем, что я, как школьница, втрескалась в него по уши.

* * *

Той ночью я пришла к Митчеллу в гостиную в очень тонкой ночной рубашке на голое тело. Мне хотелось оказаться рядом с ним, и будь что будет. Если он чувствует то же, что и я, то я хочу разделить с ним эту ночь и эту постель. Если же нет, и я неправильно истолковала его заботу, взгляд и поцелуи – то мы просто разойдемся по своим спальням.

Вот таким казался мне мир в тот вечер: простым и ясным, без полутонов. Мы будем либо любовниками, либо друзьями, и оба варианта меня устроят.

Митчелл еще не спал, но уже погасил верхний свет и оставил только настенный светильник. Меня немного трясло, в животе ощущалась странная тяжесть, какую часто чувствуешь, когда лифт начинает стремительно опускаться вниз. Мысли вообще разбежались в стороны, как букашки. Я подошла к дивану, на котором Митчелл читал книгу, уже укрывшись по пояс одеялом.

Он заслышал мои шаги и поднял глаза. Окинул взглядом мои голые ноги, пару раз медленно моргнул, словно привыкая к мысли, что я здесь, пришла сама, и под моей рубашкой ничего нет.

На нем была светлая майка, открывавшая плечи и горло, разрисованные воздушными ажурными татуировками. На фоне белой простыни его тело выглядело слишком контрастным и объемным. Он казался больше, чем днем, когда был полностью одет. Мышцы рук бугрились под кожей. Вены выступали на тыльных сторонах ладоней. И весь он был воплощением той силы, которая не спрашивает у тебя, сдашься ли ты ей. Она просто протягивает мускулистую руку и берет свое.

– Несса, – произнес Митчелл – скорее даже утвердительно, чем с вопросом.

Я остановилась перед ним, внезапно почувствовав себя полностью голой. Он скользнул взглядом по моей груди. По моему телу, моим ногам, моим волосам, рассыпавшимся по плечам. И то, что я увидела в его взгляде, заставило меня сделать маленький шаг назад.

Это был взгляд, полный тлеющих углей, искр, сумрака, лунного света, превращающего людей в оборотней, – взгляд человека, который готов обладать тобой. Поглощающий взгляд.

Митчелл даже не шелохнулся, словно боялся спугнуть ночное животное. Его руки продолжали упираться в матрас, его спина опиралась на спинку дивана, книга лежала на его коленях. Он не сделал ничего, только смотрел на меня – но страх уже принялся разливаться по моим венам.

Один вид его мощного, полуобнаженного тела заставил меня сжать ноги и прикрыть грудь. Я отвела глаза, сделала еще один шаг назад и быстро ушла в свою комнату.

Меня трясло. Я заперла дверь, пытаясь отдышаться. Перед тем, как прийти к нему, я больше часа провела в своей комнате, прихорашиваясь. Уложила волосы, накрасила ресницы, распылила в воздухе духи и вошла в облако, чтобы оно окутало меня, – единственное «одеяние», которое осталось бы на мне после того, как Митчелл снял бы с меня рубашку. Но одной минуты рядом с ним хватило, чтобы испытать такую сильную паническую атаку, какие у меня не всегда случались даже с Дереком. Возможно потому, что Митчелл был массивнее и шире в плечах, рельеф его тела был почти агрессивным. Он был явно сильнее Дерека. Он явно, как и Дерек, мог бы сделать со мной все, что угодно.

Я свернулась на кровати в позе эмбриона, сжав в руках одеяло и молча желая себе всего наихудшего. Внезапно на меня навалилась тяжелая, вакуумная тишина. Так тихо бывает наверно только в космосе. И в этой тишине я отчетливо услышала стук в дверь и свое имя.

– Ванесса, – повторил Митчелл, стоя за дверью. – Если ты еще не спишь, то послушай меня. Я знаю, что нравлюсь тебе. Чувствую это. А ты нравишься мне. Так сильно, что… Наверно дурацкое сравнение, но всегда, когда ты оказываешься рядом, у меня возникает чувство, будто я вмазался. Эйфория, туман в голове, мысли вразброд. Иногда все ощущается так остро, что становится страшно. Даже мне бывает страшно, от того, что происходит, что же говорить о тебе. Я точно знаю, что однажды ты выберешься из плена этого страха и станешь собой. Все будет – и будет лучше, чем в твоих мечтах. И то, что не выходит сейчас, – еще ничего не значит. Главное, из точки А прийти в точку Z – а все, что между ними, – не столь важно.

Он постоял еще немного под дверью и ушел. Меня снова окутала тишина, но другая. Теплая и мягкая, как хлебный мякиш. Я взяла телефон и послала Митчеллу сообщение:

«Спасибо за все, что ты сказал. И за то, что ты понимаешь меня даже больше, чем я сама. Если я когда-нибудь и доберусь до точки Z, то только потому, что ты был рядом».

Я отправила сообщение и тут же получила ответ:

«Доберешься, не сомневайся. И не только до Z, а до любой точки, какую только вообразишь. Точку невозврата в отношениях ты уже прошла, и точка опоры у тебя тоже есть. Все остальное – вопрос времени».

«А еще я хочу множество точек соприкосновения. С тобой», – подумала я.

Внезапно тяжесть и чувство случившейся катастрофы отпустили меня. Впервые за долгое время мне стало так легко, словно я была снегом или лепестками сакуры.

«Спокойно ночи, Несса», – написал мне Митчелл.

«Спокойной ночи, точка опоры», – ответила я.

Глава 12

Время и нежность

На следующий день у меня началась менструация. Я приняла двойную дозу обезболивающего, много спала и весь день не выходила из комнаты, так что Митчелл даже забеспокоился. Ближе к вечеру он постучал в дверь, и я разрешила ему войти.

– Ты в норме? – спросил он и, увидев меня, насторожился. – Тебе плохо?

В такие дни я чувствовала себя ужасно. Меня выматывала боль, постоянные спазмы, кровотечение было таким сильным, что приходилось обкладывать себя полотенцами на всякий случай, чтобы не испортить постельное белье. Но хуже всего было то, что обычные обезболивающие мне не помогали и приходилось пить более сильные, которые действовали, как наркотики. Дерек говорил, что я бессвязно говорю в такие дни, и даже мои глаза выглядят так, будто я покурила марихуаны, а то и чего позабористей.

– Все нормально. У меня просто… – я попыталась подобрать слово, которое могла бы без смущения сказать парню, но так и не нашла подходящее. Голова совсем не соображала. Митчелл терпеливо ждал ответа, и тогда я, отчаявшись найти синоним, проговорила: – Месячные.

– А, – совершенно спокойно отреагировал он. – Что-то нужно?

– Можешь выбросить меня из окна? – пошутила я, но сказала это слишком серьезным тоном, так что Митчелл даже не улыбнулся.

– Тебе больно?

– Уже нет. Но я приняла двойную дозу обезболивающего, и начались другие эффекты: тошнит, и голова не соображает.

– Что за таблетки ты пьешь?

– Какие-то особенно сильные. Мне прописали их при менструальной боли.

– А те, что попроще и без побочек, не помогают?

– Нет.

– Совсем без таблеток не можешь тоже?

– Я крайне плохо переношу боль: если она слишком сильная, то у меня могут начаться галлюцинации. А хуже них нет ничего на свете. Уж лучше пусть вовсю тошнит, чем видеть, как предметы двигаются сами собой или меняют форму…

– Ничего себе, – пробормотал он и сел на край кровати. Его рука легла на мой лоб. – Ты как лед, будто половину крови потеряла. И всегда оно так?

– После установки спирали всегда.

– А без нее было лучше?

– Ну, по крайней мере, из окна прыгать не хотелось, – сказала я, пытаясь стряхнуть оцепенение.

Митчелл пару минут молчал, разглядывая меня.

– Давай я что-нибудь приготовлю тебе? Ты голодна? Может, чего-то хочешь?

– Если сможешь довести меня до балкона и дать сигарету, то буду благодарна тебе до конца дней. Может, даже возведу тебе памятник. И обязуюсь до самой смерти стирать с него голубиный помет.

– Ну конечно, как тут отказать, – улыбнулся он. Помог мне подняться, завернул в одеяло и подхватил на руки. Мне было так плохо, что я даже протестовать не стала.

На балконе он усадил меня к себе на колени, как огромного младенца-переростка, но сигарету так и не дал. Сказал, что организму и так невесело.

– Ты должна съездить к врачу и достать ее, – сказал он, поглаживая мою спину. – Сколько ты уже мучаешься?

– Полгода. Но кажется, что вечность.

– Дерьмово, – пробормотал он и добавил: – Почему ты не избавилась от нее сразу, как только поняла, что она не подходит?

– От всего другого мне было еще хуже.

– Презерватив?

– А иметь дело с презервативами Дерек не захотел.

– Что значит не захотел? Он же видел, что с тобой происходит?! – изумился Митчелл.

– Видел.

– Тебе нужно было поставить его перед выбором: или так, или больше никак.

– Он не тот человек, с которым можно что-либо обсудить. Выбор он оставил только за собой.

– То есть, он всегда делал все, что хотел, не интересуясь твоим мнением?

– Сейчас я наконец поняла, что да.

– Это было сложно осмыслить? – совершенно серьезно, без сарказма, спросил Митчелл.

– Очень. И не только это, а все, что между нами происходило. Я не понимала, не осознавала и не представляла, через что прохожу с ним. Он смог убедить меня – бог знает как, – что у нас нормальные отношения. А если и возникают проблемы, так это всецело моя вина. И я верила в это, искренне. Я пыталась проанализировать наши благополучные и счастливые дни и неизменно приходила к выводу, что это вознаграждение за терпение, любовь и заботу о нем. А когда наступали плохие дни – дни жестокости, ярости и гнева, – я думала, что это просто наказание за мои ошибки, за все, что я делаю не так. За мой скверный характер, дерзость или глупость. Я жила с такими установками долго, они были очень сильны. И наверно до сих пор живу. Их невозможно поменять за день, или за неделю, или за месяц. Многим нужны годы… Я не знаю, сколько понадобится мне.

– У тебя были отношения с кем-то еще? У тебя был шанс сравнить?

– Были. Но опыт был не настолько большим, чтобы научиться отделять бриллианты от стекла. И мне всегда втолковывали, что нужно беречь то, что есть. Пытаться исправить, если оно тебя не устраивает. Стараться изменить человека или измениться самой, а не убегать от проблемы. Есть люди, которые без конца штопают и латают свою рубаху, но им никогда не придет в голову выбросить ее и купить другую. Наверно, это случилось со мной…

Очередной мучительный спазм прошел сквозь меня невидимой иглой, и я обхватила Митчелла за шею, прижимаясь лицом к его груди и мелко дыша. Он убрал с моего лица мокрые, липнущие к коже волосы и потрогал лоб.

– Давай я сделаю тебе кофе и что-то перекусить? – спросил он. – Даже покормлю, если не сможешь держать ложку.

– Ну давай, – пробормотала я, поднимая глаза и встречаясь с его пронизывающим взглядом. – Можно мне съесть тебя?

– Можно, – ответил он, разглядывая мое лицо. Словно пытался понять, кто это говорит с ним: я или мои таблетки. – Как только тебе станет лучше, ты сразу можешь прийти ко мне и выбрать себе мою самую лучшую часть. Я приготовлю ее для тебя и разогрею.

– И какую же часть ты для меня разогреешь? – рассмеялась я, пристально разглядывая его губы.

– У меня есть много… вкусных. Вы точно не уйдете голодной, мисс.

– Это радует. Обожаю, когда… много и вкусно. И долго, – добавила я, не слишком задумываясь над тем, что говорю.

Митчелл рассмеялся.

– Ты и правда забавная под этими таблетками.

У меня в голове пронеслась мысль, которую я тут же озвучила:

– Может, мне стоит в следующий раз заручиться их помощью, когда я решу снова прийти к тебе? Мне кажется, они не только помогают от боли, но и немного… раскрепощают.

– Нет, – сказал Митчелл. – Тебе не нужно раскрепощаться. У тебя все в порядке с чувственностью, Ванесса. Тебе нужно просто заново научиться доверять. А это не сделают таблетки. Только время и нежность.

Митчелл снова поднял меня на руки и понес на кухню. И пока он запекал на гриле булочку с сыром и варил мне кофе, у меня в мыслях продолжали звучать сказанные им слова: «время и нежность».

* * *

Ближе к вечеру боль усилилась. Мне снова стало так плохо, что я едва могла говорить. Митчелл, не желая оставлять меня одну, лег со мной рядом, и весь вечер мы провели на одной кровати. Что-то немыслимо приятное заключалось в его близости. Хотелось раствориться в его прикосновениях. Чтобы он был тем элементом, который будет окружать меня всюду, как водород или углерод.

Сквозь полудрему, уже после того, как мы погасили свет, я почувствовала, как он снимает мою руку со своего плеча и тихо встает.

– Митчелл? – позвала я.

– Да?

– Останься со мной этой ночью. Побудь рядом.

Я знала, что панических атак сегодня не будет. Я была слишком вымотала и обессилена, чтобы чувствовать хоть что-то, кроме усталости.

– Не хочу беспокоить тебя, – ответил Митчелл. – Не волнуйся, я буду совсем рядом. Позови меня, если вдруг что.

– Все равно хочу, чтобы ты остался. Сегодня мне не будет страшно. Мне так плохо, что любая потенциальная угроза кажется скорее избавлением. Даже если бы меня сейчас бросили в клетку к людоеду, я бы тут же полила себя майонезом и посыпала петрушкой. Мол, ешь и покончим с этим.

Митчелл рассмеялся, но спорить не стал. Сходил умылся, принял душ и вернулся ко мне в пижамных штанах и футболке. Я кое-как тоже сумела принять душ, прицепила к трусам самую большую прокладку во вселенной и вернулась в спальню.

Я забралась под одеяло, прижалась к плечу Митчелла и вдохнула чистый запах его одежды, дезодоранта с нотками цитруса. Положила ладонь на его грудь, наслаждаясь его присутствием и теплом. Его рука скользнула под мои плечи, притягивая меня к нему. Несколько минут мы лежали в полной тишине, слушая едва различимое трепетание секундной стрелки на часах. Потом, сама не вполне отдавая отчет своим действиям, я запустила руку под его футболку и провела пальцами по коже.

Вверх, к яремной ямке. Вниз, к прессу. Снова вверх. Моя ладонь коснулась его соска и нащупала в нем крохотный металлический «гвоздик».

– Ого, – прошептала я, – круто. А у меня, кстати, тоже кое-что проколото.

– Что? – спросил он.

– Клитор.

– Серьезно? – спросил Митчелл, вдруг охрипнув. Он и правда на секунду поверил мне.

– Нет, – рассмеялась я. – Разве я похожа на женщину, у которой может быть пирсинг в клиторе?

– Да.

– Ты шутишь.

– Если пирсинг в клиторе – это свидетельство раскованности и сексуальности, то я вполне могу представить тебя с ним, так как считаю тебя сексуальной, – ответил он.

– Спасибо, – пробормотала я, по-прежнему играя с «гвоздиком» и лаская ладонью его грудь.

– Несса, – выдохнул Митчелл, перебирая пальцами мои волосы. – Если ты хочешь, чтобы сон покинул меня, то ты на верном пути.

– Прости, – прошептала я, разглядывая в полумраке его лицо. – Не могу остановиться. Твоя кожа как бархат.

– Неужели?

– Да. Хочешь узнать, на что похожа моя?

Его смех прозвучал низко и хрипло. Так мог бы смеяться серый волк, которому ягненок предложил погладить его кудряшки.

– Спи уже, пожалуйста, – прошептал он мне в ухо, но цепная реакция уже запустилась: он был заинтригован. Его рука дотронулась до моей и заскользила выше: по плечу, по ключице, выше к шее. Большой палец коснулся моей щеки, потом губ, исследуя и дразня. Мне хотелось, чтобы его пальцы проникли в мой рот и наша игра зашла чуть дальше, чем мы планировали…

– Ты – шелк, – прошептал мне Митчелл, убирая руку. – И с тобой нельзя обращаться иначе, чем с шелком.

Я чувствовала его эрекцию бедром, он даже говорить не мог толком – так был возбужден. Но стоило мне притронуться к нему сквозь ткань штанов, и он остановил меня. Поймал мое запястье и отвел в сторону.

– Я не могу делать все это с тобой, пока ты под таблетками, – сказал Митчелл, перемещая руку на мои лопатки и прижимая меня к себе. – Не хочу, пока ты такая уязвимая. Утром вещи могут выглядеть иначе, чем ночью. Сейчас не время и не место для того, чтобы… зайти так далеко.

Он сжал мою руку и уложил ее себе на грудь. Туда, где под его бархатной кожей стучало сердце.

– А теперь поспи, – сказал он, ясно дав мне понять, что намерен закругляться.

– Можно зайти не очень далеко, – прошептала я.

Он рассмеялся, сверкая в полумраке улыбкой.

– Пощади меня.

– Можно зайти за предел совсем чуть-чуть, – еще тише сказала я.

– Окей, давай попробуем, – сдался он.

– Закрой глаза.

Он подчинился. Я села на постели и сняла с себя пижамный топ. Сверху на мне ничего не осталось.

– Теперь ты можешь посмотреть.

Митчелл открыл глаза. Его взгляд изменился, зрачки расширились, он замер. Так реагируют кошки на движение в полумраке. Но я не испытала паники. Мне нравилось все, что с ним происходило. Нравилось, как пристально он смотрел…

– Это гораздо больше того, к чему я был готов, – сказал Митчелл.

Я рассмеялась, наслаждаясь его смущением. Легла рядом. И как только моя голова коснулась подушки, он сделал то, что я ожидала меньше всего: укрыл меня одеялом до самого подбородка. Я снова рассмеялась. Прижалась к его плечу, мозги плавились от этой близости, но я больше не хотела дразнить его. В конце концов, сейчас мы бы все равно не смогли заняться любовью.

– Знаешь, что меня больше всего сводит с ума? – спросила я.

– Что?

– То, что ты джентльмен.

* * *

Митчелл не отходил от меня, пока мне не стало лучше. Готовил для меня, ходил в магазин и покупал прокладки, витамины и сладкое, сидел со мной на балконе, завернув меня в одеяло. Мы спали в одной постели, я привыкла засыпать на его плече, аромат его одеколона умиротворял меня лучше снотворного. Мне нравилась его ласка, которая влекла меня так же сильно, как умирающего в пустыне влечет вода. Нравилось, как он останавливал меня, стоило нам зайти немного дальше обычного. Митчелл боялся, что ко мне снова вернутся панические атаки, и был осторожен.

На пятый день боль отпустила, и я перестала пить таблетки. Сознание прояснилось до пронзительной резкости, и тогда я по-настоящему оценила поступок Митчелла: он был рядом все это время, но не позволил себе воспользоваться мной, пока я не слишком отличалась от овоща.

К тому моменту провести с ним ночь уже стало моим самым навязчивым желанием. Признаться в чувствах и будь что будет казалось самым естественным поступком. Благодарность за все, что он делал для меня, трансформировалась в настолько большое и мощное чувство, что иногда становилось страшно, что я вообще способна испытывать настолько сильные эмоции.

Митчелл попытался снова перебраться к себе, как только мне полегчало. Я увидела, что он заново застилает диван в гостиной, остановила его и попросила оставить все, как есть.

– Тебе нужно твое личное пространство, – заспорил он.

– Мне нужен ты, – просто сказала я.

Мне показалось, он был рад уступить. Лицо светилось от радости, и мне приятно было осознавать, что я могу так легко сделать его счастливым. Дерека сделать счастливым я так и не смогла, но только повстречав Митчелла, поняла, что в том не было моей вины.

* * *

Через несколько дней я вернулась на работу. Магда и Эми тут же потащили меня в кафе на завтрак, я даже толком пальто скинуть не успела.

– Как ты? Где пропадала? Ты не представляешь, что тут было. Что у вас с Дереком? Вы расстались? – они сыпали вопросами наперебой.

– Расстались, – кивнула я, внезапно потея. – А что было?

– Он приходил сюда, – шепнула Магда, приближая ко мне свое напудренное личико с большими тревожными глазами. – Как-то прошел через секьюрити на входе, рыскал по всем этажам, искал тебя. Ты не говоришь ему, где ты?

Дурное, гадкое чувство шевельнулось внутри, будто я вдруг узнала, что мой сосед – маньяк.

– Я ушла от него.

– Может вам стоит поговорить? – спросила Эми, отпивая кофе. – Он выглядел странно. Очень злился, и это было заметно. Как будто ты ушла без всяких объяснений.

– Он знает, что сделал, Эми. Я не исчезла без причины. У меня был серьезный повод уйти.

Магда и Эми опустили глаза, и мне показалось, что они снова ищут синяки на моих руках.

– А насчет встретиться и поговорить: нет, не могу. Я не чувствую себя в безопасности рядом с ним.

Я держала в руках чашку с кофе и тайком нюхала свое запястье. Перед работой я взяла одеколон Митчелла и брызнула немного себе на руку. Аромат напоминал мне о нем, успокаивал, дарил его незримое присутствие.

– Ты живешь у родителей? – поинтересовалась Магда. – Прости, что тогда совсем некстати уехала в Дроэду. В кои-то веки подруге понадобилось пристанище, а я…

– Даже не думай себя винить! Я сняла небольшое жилье в Талла и пока пересижу там все бури.

– В Талла? Райончик по слухам не очень.

– На самом деле он не так плох. И… – мне захотелось добавить, что я еще никогда не чувствовала себя в такой безопасности, но промолчала. Все, что касалось Митчелла, почему-то хотелось спрятать от всего мира.

– А с семьей как? – спросила Эми. – Они поддержали твое решение? Кажется, твой отец был без ума от Дерека…

– Мама поддержала, отец – взбесился. Я даже не дала ему свой новый номер телефона.

– Все настолько плохо? – спросила Эми.

– Отец мечтает передать свою фирму в надежные руки. Он вложил в нее всего себя и всю свою жизнь. Но уверен, что женщина не способна обеспечить ей процветание, и если я не выйду за Дерека, то дело его жизни пойдет прахом.

– Чертов сексист.

– Иногда мне кажется, что я живу в какой-то параллельной вселенной, где женщина до сих пор – обычный объект сделки. Но еще хуже то, что я пишу все эти расчудесные статьи для журнала, а потом приезжаю в родной дом, где со мной обращаются, как с рабыней. Будь моя воля, я бы предпочла родиться у фермера, ей-богу. Фирма отца не стоит того, чем мне предлагают за нее заплатить.

– Прямо как в средние века, – заметила Магда. – Когда дворянские семьи, у которых дела шли не очень хорошо, выдавали своих дочерей за любого прощелыгу с деньгами, лишь бы расплатиться с долгами. Утонченных нежных красавиц с титулами и родословной швыряли коммерсантам и богатым фермерам, как куски мяса. У меня мурашки по коже, когда я представляю это: всю жизнь учишь поэзию, французский и как делать идеальный книксен, а заканчиваешь в постели у мерзкого кораблевладельца, которого знают все портовые проститутки, и кто двух слов связать не может без матросского мата.

– Вот и я заплачу за свою «дворянскую» кровь, – усмехнулась я. – Если только не открещусь от семьи.

Внезапно меня посетила мысль, что свободы все-таки можно добиться. Правда придется заплатить за нее большую цену.

– Кстати, ты хорошо выглядишь, – сказала Эми. – Что это? Благотворное отсутствие Дерека? Волшебный воздух Таллы? Косметика с ретинолом? А ведь гороскоп Девлин пророчил тебе вереницу непреодолимых тягот и низвержение с облака потайных желаний и сокровенных мечт! Это просто непристойно, Ванесса, так сиять своими глазами вопреки всем гороскопам, – со смехом закончила она.

Глядя утром в зеркало лифта, я и правда подумала, что выгляжу хорошо. Даже после пяти дней непереносимой боли. Это все влияние Митчелла и его забота. Я набрала два кило после того, как поселилась у него. Лицо больше не выглядело таким заостренным, перестали выпирать скулы. Даже румянец вернулся, хотя я всегда была анемично, болезненно бледной.

– Корейская кухня, – сказала я. – И пончики с шоколадными пуговками. И бабл-чай. И еще долгий качественный сон.

– Признайся, ты замутила с корейцем? – спросила Магда с таким медом в голосе, что мы все повалились на стол от смеха.

– Я ни с кем не встречаюсь, – сказала я, и, пожалуй, это даже ложью нельзя было назвать.

Мы с Митчеллом жили вместе, спали в одной кровати, он пытался помочь мне собрать мою жизнь воедино, беспокоился обо мне, даже кормил меня, когда мне было плохо. Я обсуждала с ним такие вещи, которые никогда не обсуждала с Дереком. Но мы не были парнем и девушкой, и неизвестно было, станем ли. Я не готова обременять его собой и своими паническими атаками.

Все было до того туманно и неопределенно, что я совсем не чувствовала угрызений совести, когда сказала подругам, что ни с кем не встречаюсь.

Впрочем, не думаю, что они поверили. Скорее всего, лицо таки выдало меня. Уверена, я выглядела, как Сейлор Мун во время волшебного превращения. «Лунная призма, дай мне силу!» Ну разве что звезда во лбу не светилась. Хотя как знать…

* * *

В тот день я нашла письмо от Дерека на своем рабочем столе. Я открыла его, готовясь к чему угодно. Честно, даже к смертельному порошку, насыпанному в конверт.

Внутри оказалась только небольшая записка. Никакого яда. Впрочем, слова были так же токсичны:

«Я был готов к чему угодно, к тому, что ты слишком труслива, неопытна, холодна, злопамятна, и готов был закрыть глаза на что угодно до тех пор, пока ты будешь работать над своими недостатками. Но к чему я не был готов – это к тому, что моя маленькая невинная Ванесса окажется самой настоящей шлюхой. Не успела остыть наша постель, а ты уже прыгнула в чужую. А может, и вовсе спала в двух, пока тебя не вынудили выбрать одну? Все, о чем я подозревал, оказалось правдой, и почему-то это ранит сильнее всего».

Я смяла записку в кулаке. Уверена, Дереку не стоило большого труда узнать о Митчелле. Отец мог сказать ему. Или Дерек нанял кого-то, чтобы проследить за мной. Меня это не сильно беспокоило. А вот то, что он легко сумел войти в мой офис, – весьма.

Мне было страшно, то и дело казалось, что Дерек вдруг выйдет из-за угла и накинется на меня. Я показала записку Эми и Магде, как только мы встретились за обедом. Эми прочла ее и усмехнулась:

– И часто он прибегал к подобному?

– К чему именно?

– К тому, что я вижу в этой записке: оскорблениям; намекам, что он идеален, а ты должна работать над своими недостатками, чтобы возвыситься до него; попыткам доказать, что он здесь жертва; и конечно же обожаемому всеми манипуляторами слову «шлюха».

– Теперь я поняла, что часто, – сказала я. – А раньше просто закрывала на это глаза. Пока пьешь яд по каплям каждый день, то привыкаешь к нему. Но если пройти детоксикацию, то сразу же понимаешь, насколько херово все было.

– Шлю-ю-ха, – процитировала Магда, тоже разглядывая записку. – Куда же без «шлюхи», когда дело доходит до разрыва. Я бы скорее удивилась, если б обошлось без нее.

Я дала себе слово отныне не поддаваться на провокации Дерека. Но все равно он умудрялся каждый раз находить слова, которые ранили меня. Он достиг в этом искусстве невероятных высот.

– Если я скажу, что я и правда… в близких отношениях кое с кем, – начала я, – и познакомилась с этим парнем еще до разрыва с Дереком, имеет ли он основания… – я запнулась, подбирая слова.

– Основания делать что? Называть тебя шлюхой? – вскинула бровь Эми. – Нет, не имеет. Начнем с того, что ты можешь сама решать, когда и с кем быть. Ты имеешь право соглашаться или отказываться, начинать отношения или прекращать их. Ты имеешь право распоряжаться своей жизнью. Но не всем это нравится. Многие предпочитают, чтобы женщина была удобной и тихой, как вещь. Дерек как раз из их числа. А слово «шлюха» – его инквизиторский меч, которым он машет направо и налево, когда не может достать тебя голыми руками.

– Черт, аж захотелось поднять тост за всех шлюх мира, – сказала Магда. – То есть за всех этих прекрасных и независимых женщин, которые сами решают, с кем и когда встречаться.

– За шлюх! – воскликнула Эми так громко, что все в кафе начали оглядываться.

Я расхохоталась и тоже подняла свой стакан. Если я шлюха только потому, что посмела уйти, и только потому, что посмела принять помощь от другого мужчины, то я счастлива быть шлюхой, Дерек.

Глава 13

Поломанный человек

У отца не было моего нового номера, но я знала, что рано или поздно он раздобудет его у матери и обязательно позвонит. Так и случилось в один из промозглых вечеров, когда на часах было около девяти. Мы с Митчеллом уже закончили ужинать и теперь хотели посмотреть что-нибудь на Нетфликсе, лежа в кровати с банкой мороженого. Я ответила на звонок, хотя интуиция шептала мне просто сбросить его и сунуть телефон подальше.

– Привет, милая, – сказал отец.

– Не звони мне, – ответила я. – Мне нечего тебе сказать.

– Прошу, выслушай, – взмолился он так отчаянно, что я забеспокоилась, все ли хорошо. – Во-первых, мне жаль, что между нами все так повернулось. Во-вторых, после всего, что я наговорил тебе, даже не знаю, могу ли просить тебя об одолжении…

– В чем дело? – ответила, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Отец редко говорил со мной так доброжелательно и еще реже просил о чем-либо.

– Мама уехала в гости к Луизе, а я неважно себя чувствую. Если бы ты только могла приехать и немного побыть со мной.

Мамина сестра Луиза жила на другом конце Ирландии, в Корке, так что мама возвращаться точно сегодня не планировала. А отец меня беспокоил: у него давно были серьезные проблемы с сердцем.

– Я приеду, но хочу, чтобы ты вызвал врача тоже.

– Он уже приезжал утром. Измерил давление и температуру и сказал, что в больницу пока рано. Но я чувствую так, словно… мне немного осталось. Могу я повидать тебя, милая?

Моя тревога переросла в панику. Стало совсем не по себе.

– Буду через полчаса. Пожалуйста, вызови врача снова. У тебя что-то болит?

– Сердце, – ответил он. – Я, конечно, позвоню врачу еще раз, но хочу увидеть тебя тоже, моя милая.

Я чувствовала себя вымотанной к концу дня, но когда отец сказал, что хочет видеть меня, да еще и так ласково, я чуть не расплакалась.

– Что случилось? – спросил Митчелл, когда я закончила звонок и принялась быстро одеваться.

– Отцу нехорошо, а мама в другом графстве, в гостях. Мне нужно съездить к нему. Говорит, что хочет увидеть меня. Боже, я надеюсь, он в порядке.

– Я поеду с тобой, – сказал Митчелл и тоже стал одеваться.

– Правда? Ты смог бы? – обрадовалась я.

Дерек редко поддавался порыву и делал для меня что-то, а Митчелл баловал меня постоянно. Но я все равно не могла привыкнуть к этому. В глубине души считала, что не достойна помощи или внимания, поэтому случиться она может только по волшебству.

– Не хочу отпускать тебя одну, – объяснил он, натягивая толстовку. – Ты не против?

– Вообще-то я счастлива, – сказала я, разглядывая его и восторженно улыбаясь.

До дома моих родителей в Леопардстауне было меньше получаса езды, но из-за непогоды поездка затянулась.

Когда мы приехали, только окно кабинета и светилось, в остальных комнатах было темно. Я отперла тяжелую дверь со стеклянными витражными вставками, и мы вошли внутрь. Зажгла свет на первом этаже, показала Митчеллу гостиную и предложила ему подождать меня внизу. Если у отца с сердцем нехорошо, то Митчелла ему лучше не видеть. Митчелл не возражал, так что я повесила свой плащ на крючок и пошла наверх.

Отец много времени проводил в своем кабинете, который был весь уставлен шкафами с документами. Он часто приносил сюда дела клиентов, подолгу разбирался с ними, оставаясь там глубоко за полночь. Большой массивный стол из темного лакированного дерева стоял у окна, и еще у отца было шикарное кожаное кресло с высокой спинкой и полированными подлокотниками. Я не раз видела его сидящим в этом кресле с чашкой кофе, и в такие минуты он напоминал мне героя какого-то старого, стильного кино.

Я вошла в его кабинет и первым делом взглянула на кресло. Отец сидел в нем, развернувшись ко мне спиной, и смотрел в окно. Одна рука свесилась с подлокотника, вторая была закинула за голову.

– Привет. Как ты? – спросила я, переступая порог. – Прости, что ехала долго, там такой ливень. Почему ты не лег, если чувствуешь себя плохо?

Я поглядела в маленькое настенное зеркало, поправила волосы, снова посмотрела на кресло и потеряла дар речи.

В нем сидел не отец. Теперь оно было развернуто, и я увидела того, кого меньше всего ожидала увидеть. Ледяная дрожь пробежала по коже, будто я стояла голой под зимним дождем. Все тело одеревенело.

Дерек медленно поднялся на ноги, положив ладони на стол. На нем была черная рубашка, золотые запонки, и тот самый ремень, которым он когда-то выпорол меня до крови.

Я развернулась и кинулась к двери, но голос Дерека остановил меня: он звучал так, словно в его спину был воткнут нож и сейчас он просто умирал от страшной боли.

– Ванесса, ради всего святого. Поговори со мной.

Интуиция говорила мне убираться отсюда как можно скорее, а сердце дало слабину. Я остановилась на пороге, вцепившись рукой в край стены.

– Где мой отец? Как это понимать?

– Бернард сжалился и решил помочь мне. Я не мог тебя найти. Больше не знал, к кому обратиться. Прости его, он хотел как лучше.

– Что тебе нужно? – спросила я, немного успокоившись. Если Дерек и был зол, то сейчас полностью держал себя в руках.

– Я не знал, где ты. Хотел поговорить, потому что одного твоего исчезновения не достаточно, чтобы поставить точку. Я хочу услышать от тебя, что все кончено. Хочу убедиться, что ты действительно так решила.

– Все кончено, – сказала я. – Если это именно то, что ты хотел услышать, то вот: кончено и точка.

Дерек вышел из-за стола и сделал ко мне шаг. Я вытянула руку, останавливая его. Его присутствие еще куда ни шло, но его близость пугала до чертиков.

– Стой там, где стоишь. Я буду говорить с тобой, только если ты не двинешься с места.

– Так вот как малышка Ванесса выбрасывает людей из своей жизни, – улыбнулся он, впрочем, скорее грустно, чем саркастично. – Я не думал, что ты способна на это.

– А на что ты надеялся?! – воскликнула я, чувствуя, как праведный гнев начинает затапливать меня всю, от пяток до корней волос. – На что?! Что я смогу вечно терпеть твою агрессию, твои насмешки, бесконечные смены настроения?! Ты сделал меня параноиком, Дерек! Ты сделал меня больной!

Он закрыл лицо руками, опять опустился в кресло, и я поняла, что он плачет. Странное и неудобное чувство жалости к нему вдруг шевельнулось внутри. Я видела его всяким – яростным, неадекватным, жестоким, но его слезы всегда впечатляли меня сильнее всего.

– Дерек, послушай, – сказала я. – Ты бы уничтожил меня. Уж не знаю, сознательно или случайно, но если бы я осталась с тобой, то добром бы это не кончилось. Пожалуйста, прими это. Тебе нужно меняться, чтобы суметь построить здоровые отношения. Не работая над собой, ты всегда будешь одинок.

Дерек поднялся, не глядя на меня, вышел из-за стола и стал бродить по кабинету, как запертое в клетке животное.

– Что дает тебе право обвинять во всем только меня, но ни слова не сказать о себе? – спросил он. – Почему моя малышка постоянно носит на голове невидимую корону? Мне бывает сложно контролировать себя, и это всегда выливается в кучу проблем, но ты… Неужели ты правда считаешь себя ангелом, Ванесса? Я не спал трое суток после того, как ты исчезла. Я не мог работать, есть, пить, жить. Я чувствовал ужасную вину, но не мог найти тебя, чтобы извиниться. Все твои вещи все еще были в моем доме, – повсюду! – но ты словно растворилась в воздухе. Твои родители были готовы поговорить со мной в любой момент, но не ты. Они были готовы принять меня, но не ты. Они жалели меня, но не ты. Я понимаю твои чувства, я знаю, что в очередной раз сделал тебе больно, но ты… Даже ни на секунду ты не усомнилась в том, что просто бросить человека в вакуум и исчезнуть – это единственный правильный вариант. А если бы у нас были дети – ты бы поступила с ними так же? Сбежала бы, испугавшись проблем и совсем не желая бороться? А если бы твои родители ошиблись – неужели ты бы и их выкинула из своей жизни? Нет? Что ж, наверно я думал, что мы с тобой близки примерно так же. Что мы – единое целое, и все, что между нами было, ты не сможешь взять и перечеркнуть одним движением пальца.

Дерек остановился посреди кабинета, развел руками и мимо меня пошел к двери. Я отошла в сторону, чтобы пропустить его.

– Пожалуй, это все, что я хотел сказать, Ванесса.

Он распахнул дверь, оглянулся на меня и добавил:

– Не волнуйся, больше ты меня не увидишь. Тебе есть что сказать на прощание?

Мне нечего было сказать. Внутри не было ничего, кроме замешательства и, как ни странно, чувства вины. Почему-то я снова чувствовала вину.

Дерек схватился за ручку двери, опустил голову и с минуту просто неподвижно стоял. Мне показалось, что он снова плачет. Это было невыносимо. Я даже шагнула к нему на нетвердых ногах, чтобы не оставаться на расстоянии, демонстрируя свое презрение.

– Дерек, от расставания мы оба только выиграем. Я не подхожу тебе, а ты – мне. Я устала жить в страхе рядом с тобой. Страх и счастье – это несовместимые вещи.

– Думаешь? – Дерек повернулся ко мне. – Думаешь, они несовместимы?

– Уверена в этом.

– То есть хочешь сказать, что каждый раз, когда я делал что-то неожиданное, спонтанное, безумное, – ты не испытывала ничего, кроме страха?

– Да.

– Лгунья, – прошептал он, вытягивая руку и касаясь моей щеки. – Ты просто не видела свои глаза, когда случались эти самые спонтанности и неожиданности. Твои глаза, Ванесса, – в них были написаны все твои мысли.

Я отступила. Вот оно – чистое зло: слова о том, что он видел в моих глазах. Но ведь мои глаза не могут говорить за меня. Выражение моего лица не может изъясняться. Ничто в моем теле нельзя трактовать как согласие или страсть. Только мой рот, произносящий слова «да» или «нет», – достоверный источник информации.

– Ты видел там только то, что хотел видеть, – ответила я. – Я же не испытывала ничего, кроме страха. Теперь отойди от двери, я ухожу.

Его рука легла на мое запястье. Вторая рука обхватила мою шею. Дерек шагнул ко мне, зарылся лицом в мои волосы и глубоко вдохнул.

– Нет, – шепнул он. – Кроме страха, ты испытывала еще море чувств, которые больше никогда не испытаешь ни с кем другим. А когда поймешь это, то вернешься ко мне.

Я вырвала свое запястье из его пальцев, оттолкнула его и дернула дверь на себя, но Дерек захлопнул ее перед моим носом, навалившись плечом. Волна удушающей паники затопила меня, и я почти успела выкрикнуть «Митчелл!», но Дерек зажал мне рот и оттащил от двери.

– Загляни в саму себя в эту минуту, прямо сейчас, и ты поймешь, что твой страх – это всего лишь ключик к двери, а за дверью – такой кайф, что все наркотики мира просто теряют смысл.

Дерек припер меня лицом к стенке и прижался сзади, навалившись всем телом. Бесцеремонно сунул руку под резинку моих штанов и впился губами в мою шею. Его ладонь так сильно зажала мне рот, что могла бы сломать мне челюсть.

«Митчелл!» – заплакала я, давясь слюной.

– Ванесса, моя Ванесса, – повторял Дерек. – Ты всегда будешь моей, всегда.

Одна его рука продолжала зажимать мне рот, другая рывком стащила с меня джинсы, и в следующую секунду я услышала звон его ремня. Слезы покатились по моему лицу, когда я поняла, что он снова собирается сделать.

Его член уперся в мои ягодицы, и это прикосновение испугало меня сильнее, чем если бы Дерек приставил ко мне лезвие ножа.

Я шире открыла рот под его ладонью, и его пальцы, почувствовав под собой пустоту, тут же залезли мне в рот. И тогда я сжала зубы так сильно, что Дерек содрогнулся всем телом. Он отдернул руку, и мгновения свободы мне хватило, чтобы заорать во всю силу своих легких:

– МИТЧЕЛЛ!

Дерек ударил меня по лицу так сильно, что на секунду все помутнело, и я осела на пол. Потом запер дверь на ключ и вернулся ко мне. Перевернул меня на живот и навалился сверху, намотав на одну руку мои волосы, а другой снова зажав мне рот. Мое лицо лежало в луже крови, которая текла из носа. Член Дерека снова уперся в меня, на этот раз в промежность, и я поняла, что больше не хочу жить. Что я просто не смогу после этого жить. Можно будет принять все обезболивающее из пачки за раз, и тогда все станет хорошо.

У мертвых не бывает плохо…

В дверь ударили чьи-то кулаки. Потом, когда она не поддалась, на нее навалилась вся мощь чьего-то тела. А когда и этого оказалось недостаточно, ее начали выбивать с таким грохотом, который, казалось, мог бы разбудить весь район.

Дверь слетела с петель после третьего удара. Митчелл шагнул в проем двери – я не видела его, потому что мое лицо было прижато к полу, но знала, что это он. Звук, совершенно не похожий на голос человека, слетел с его губ, и в следующую секунду Дерека на мне уже не было – его тело просто отлетело в сторону и врезалось в шкаф. На пол посыпались папки и пачки документов.

Я приподнялась на локтях и огляделась. Дерек сидел на полу, схватившись за лицо, засыпанный бумагами, кровь хлестала из его носа густыми струями. Митчелл поднял его, схватив за воротник, занес назад руку и впечатал кулак Дереку в лицо. Потом еще раз и еще. Алые брызги полетели во все стороны. Дерек потерял равновесие и рухнул на пол.

Митчелл подошел ко мне и помог встать. Его руки обхватили меня и притянули к груди. Он гладил меня по голове, пока я ревела и цеплялась за его толстовку так сильно, будто он вот-вот мог исчезнуть.

– Иди в машину, – сказал мне Митчелл, отстраняясь и вглядываясь в мое лицо огромными безумными глазами. – Жди меня там.

Дерек пытался встать на ноги. Митчелл оглянулся на него, сдвинув брови и поигрывая желваками.

– Что ты собираешься делать? – проговорила я, теряя голос.

– Иди, Несса. Что бы я ни сделал, это все равно будет меньше, чем он заслуживает. Жди меня в машине. Я приду через десять минут. Не возвращайся.

– Ванесса, – прохрипел Дерек. – Малышка… Ты снова все не так поняла!

В ту же секунду крохотная мысль заступиться за него – исчезла. Да на хрен его! Да даже если ты будешь сдыхать у меня на глазах, я пальцем не пошевелю!

Я выпустила из рук толстовку Митчелла, утерла капающую из носа кровь и пошла к выходу. Дерек звал меня, но я даже не оглянулась.

По дороге из дома на парковку я наткнулась на отца, который, по-видимому, сидел все это время в саду, в домике для гостей, и смотрел телек, но грохот слетевшей с петель двери заставил его выйти.

– Ванесса?! – воскликнул он, стряхивая с колен крошки чипсов. – Что произошло? Что за шум? Вы уже поговорили?

Я поглядела на эти крошки, на стакан кока-колы в его руке, и у меня закружилась голова от осознания того, что пока Дерек чуть снова не изнасиловал меня, прямо в моем доме, отец жевал чипсы и пил колу. А после изнасилования он бы открыл еще бутылочку и вместе с Дереком выпил за мое здоровье.

– Ты знал, что он уже однажды сделал со мной, но тем не менее снова устроил мне с ним встречу. Причем обманом, – сказала я отцу, наставив трясущийся палец ему в грудь. – Ты не слышишь, что я говорю тебе, не видишь, не веришь. Мое слово никогда не будет чем-то заслуживающим доверия, так, папа? Тогда послушай меня. Я отказываюсь от права наследования. Мне не нужно ни твое состояние, ни твоя фирма, будь она проклята, можешь подарить ее Дереку. Можешь трахаться с ним сам, если тебе так сильно нужен еще один член в семье, а я не буду даже под дулом пистолета.

– Что ты себе позволяешь, соплячка?! – рявкнул он, но я замахнулась и со всей дури ударила его кулаком в лицо. Злость придала мне столько сил, что у отца откинулась голова и он сел на землю, схватившись за нос.

– Больше никогда не смей звонить мне. Я больше никто тебе. Никто! – И я пошла к машине, пытаясь отдышаться и взять себя в руки.

В машине было так холодно, что зуб на зуб не попадал. Я включила кондиционер и, глядя в зеркало, вытерла с лица запекшуюся кровь. На моей блузке были сорваны все пуговицы, и было видно выглядывающий лифчик, но я заметила это только сейчас. Внезапно к горлу подкатила сильная тошнота, я открыла дверцу, и меня тут же вырвало на декоративную плитку, которой была выложена площадка на домашней парковке.

Митчелл вернулся через десять минут, как и обещал. Нырнул в салон и прижал меня к себе – так судорожно, будто не верил, что я жива. Костяшки его пальцев снова были стесаны, повязка на руке, которая была белой, теперь стала грязно-бурой. Его лицо было непроницаемым, как облачная пелена в дождливый день. Его рука нашла мою ладонь и сжала – как будто была источником энергии и могла подзарядить меня.

– Он живой? – спросила я таким ровным голосом, будто речь шла не о человеке, а о жуке.

– К сожалению, – ответил Митчелл и завел мотор. – Ты в порядке? Тупой вопрос, знаю, что нет. Но поговори со мной. Говори что-нибудь. Что мне еще сделать для тебя?

– Я в порядке. Ты уже и так сделал много. Просто поехали домой, я больше не хочу видеть это место.

– Кстати, нос у твоего папаши – загляденье. Мы встретились на крыльце, – мрачно улыбнулся Митчелл. – Чьих рук работа? Твоих?

– Угу, – ответила я, глядя в окно.

– Серьезно? Ты врезала отцу?

– Да. И еще отреклась от права наследования. Завтра подготовлю документы и отправлю ему официальное письмо. Это был единственный способ откупиться от всего этого дерьма. Дерек теперь точно оставит меня в покое, потому что у меня не будет ни фирмы, ни состояния. Теперь я буду нищей. И наверно меня должно это парить, но почему-то вообще не парит. Наоборот, с меня как будто сняли петлю, и я наконец могу вдохнуть. Единственное, о чем я жалею: что не сделала этого раньше.

Митчелл только кивал, слушая мой бунтарский монолог. Ничего не сказал. Вырулил с подъездной дорожки за ворота и влился в трафик.

– Считаешь, что я сглупила? – спросила я.

– Нет. Наоборот. Горжусь тобой. Нужно иметь стальные яйца, чтобы отказаться от больших денег.

– Думаешь?

– Знаю.

– Тоже однажды отказывался от больших денег? – спросила я. Ведь именно это он и имел в виду.

Но Митчелл не ответил, предпочел сменить тему:

– Ты точно цела? Хочешь, я отвезу тебя в больницу? А еще лучше поехать в полицейский участок. Эта тварь заслуживает тюрьмы.

Я помолчала, вглядываясь в темноту города. Снова пошел дождь. Серебряные струи текли по лобовому стеклу.

– Я до сих пор помню несколько дел об изнасилованиях, которые вел отец, – сказала я. – Истории были очень грязные, но всех, кого он защищал, оправдали. У меня нет веры в эту систему, Митчелл. Она не работает, в ней полно лазеек, дыр и серых зон. Если у тебя достаточно денег и связей, то можно отделаться очень легко. У Дерека есть и то, и другое. Поэтому единственное место, где я хочу сейчас оказаться, – это твой дом.

* * *

Я так и не смогла уснуть той ночью. Меня лихорадило, руки тряслись, как я ни старалась успокоиться. Разговоры не помогали, сигареты и холодный душ – тоже. Митчелл заварил мне чай с мятой, до горечи насыщенный, и я смогла поспать пару часов, свернувшись клубком на его постели.

Когда я проснулась, за окном по-прежнему было темно. На часах – 3:55. В полусне я наткнулась на руку Митчелла, которая обнимала меня, но я не сразу поняла, что это его рука. С криком я выскочила из кровати, побежала к выходу и врезалась в закрытую дверь. Митчелл вскочил, разбуженный грохотом, зажег свет и бросился ко мне. Но я, завидев его, забилась в угол, закрыла лицо руками и заплакала. Один звук его тяжелых шагов и очертания фигуры привели меня в ужас. Мне казалось, что он сейчас убьет меня. Сердце замолотило в груди, кровь зашумела в ушах. Я хватала воздух ртом, пытаясь продышаться, но в нем словно совсем не было кислорода… Такой сильной панической атаки со мной еще никогда не случалось, она просто сожрала меня полностью, живьем.

Митчелл остановился посреди комнаты, как вкопанный, со стоном повторяя мое имя.

– Это я, Несса, все в порядке, я здесь, это я, – шептал он. – Я принесу тебе воды, дыши, это приступ.

Он вышел за дверь и вернулся через пару минут. Но за эти пару минут я успела запереть дверь на задвижку. Митчелл постучал, но я не открыла. Позвал меня по имени, но я только попросила его уйти.

– Я оставлю воду здесь, за дверью, – сказал он, больше не пытаясь войти. – Попробуй дышать глубже, хорошо? Все будет хорошо. Я рядом. Был и буду.

Я сидела под дверью, слушала его голос и так сильно плакала, что болело горло. Зажимала себе рукой рот, лишь бы не издать ни звука. Лишь бы Митчелл не понял, как мне плохо, и не пытался войти снова. Страх просто парализовал меня. Я настолько потеряла самоконтроль, что не могла встать на ноги. Мне казалось, что стены медленно сдвигаются, а шторы шевелятся сами собой.

В голову лезли панические мысли, что Митчелл стоит за дверью и думает, как бы войти. Или у него есть запасной ключ, и он в любую минуту может им воспользоваться. Я вспомнила, что повязка на его руке была красной, когда он вернулся в машину, а значит, он еще сильнее Дерека. Он тоже мужчина, а значит, тоже опасен, думала я. Эти мысли распиливали мое сознание на кусочки. Казалось, что еще чуть-чуть, и я сойду с ума. А может быть уже сошла! Ведь я считаю угрозой того единственного человека, который спас меня.

Митчелл дрался за меня – а я записала его в монстры. Он отдал мне комнату, кровать, свое время, свое личное пространство, свое внимание – а я позволила себе думать, что он такой же, как и Дерек. Митчелл носил меня на руках на балкон, лишь бы я глотнула свежего воздуха, – а я заперла дверь на ключ прямо перед его носом.

Паника начала утихать, а мой стыд перед Митчеллом становился все больше и больше с каждой минутой. Рос, как волдырь, и в итоге лопнул.

Я показалась себе до того отвратительной, что на следующее утро не смогла смотреть в зеркало. Я презирала себя. За все сразу. За свой страх, за свои психические расстройства, за то, что пользовалась добротой Митчелла, но при этом в глубине души считала его животным. За то, что парня, который вчера дверь снес с петель ради меня, я тоже записала в список врагов. Выперла его из своей комнаты и так и не впустила.

Ночь была кошмаром, а утро стало и того хуже. Не в силах прогнать презрение к самой себе, я собрала в чемодан вещи и, беззвучно утирая слезы, постелила чистое белье на кровать. Пора было перестать пользоваться его постелью. И его добротой.

Еще я позвонила Магде и попросила приютить меня, пока я не найду себе жилье. Та согласилась и ничего не стала спрашивать, но я знала, что по приездe меня ждет шквал вопросов, на которые мне придется как-то ответить.

Собравшись с силами, я открыла задвижку на двери и медленно вышла. В гостиной было пусто и на кухне тоже. Митчелла я увидела на балконе. Он курил, опершись о перила. Я остановилась, любуясь им, и в глазах снова начало двоиться от непролитых слез.

Что со мной не так? Почему все, с кем я живу под одной крышей, начинают однажды ненавидеть меня? Отец, Дерек, а теперь и Митчелл. В том, что Митчелл ненавидит тоже, я не сомневалась. Если бы меня за дверь выставил тот, ради кого я проливала кровь, что бы я чувствовала? Ничего хорошего.

Митчелл почувствовал мой взгляд и оглянулся. Бросил сигарету, распахнул дверь на балкон и вошел внутрь. Его брови сошлись на переносице, когда он увидел, что я полностью одета и держу чемодан.

– Куда ты? – спросил он, даже не пытаясь подойти ко мне.

– Думаю, я должна уйти. Я позвонила Магде, она приютит меня, пока я не подыщу себе жилье.

– Почему? – выдохнул он. – Почему ты уходишь?

Я медленно опустилась на стул, сложила руки на коленях, совершенно не понимая, куда еще их деть. Митчелл ждал от меня ответа, а я все молчала.

– Ванесса, – позвал он, медленно подошел и опустился передо мной на корточки. – Несса, поговори со мной.

– Я не должна пользоваться твоей добротой, – сказала я, наконец подобрав нужные слова. – Я хочу уйти до того, как ты возненавидишь меня за все, что я делаю. Дерек тоже возненавидел меня за мой страх. За то, что я всегда боялась его. А теперь вот все повторяется с тобой. Я не хочу, чтобы ты…

– Остановись, – сказал он. – Давай я сделаю тебе кофе, и ты побудешь немного здесь, пока я соберу воедино свои мысли. Ладно?

– Ладно, – сдалась я.

– Давай посидим на балконе. Дай мне минуту.

Он принялся готовить кофе, пока я, подхватив табурет, побрела на балкон. День близился к полудню. Солнца не было, но и дождя – тоже. В молочной дымке на горизонте плескались деревья. Ветер стих, и можно было расслышать, как звенит колокол в какой-то далекой церкви.

Митчелл появился на балконе и дал мне чашку. Его рука немного дрожала. Он зажег сигарету, глубоко затянулся и пристально посмотрел на меня.

– Послушай, – сказал он. – Ты вообще не должна обо мне думать, окей? О том, что я чувствую, чего достоин или не достоин и так далее – это все дело десятое. Все, о чем ты сейчас должна думать, – это ты сама.

Он помолчал, отвел прядь волос от моего лица и продолжил:

– Я в порядке. Я не плачу от обиды, не считаю тебя неблагодарной, не дуюсь как малое дитя, и закрытая дверь меня вообще не парит. Все, что меня парит, – это твое состояние. И если замок на двери как-то поможет тебе удержать душевное равновесие, то значит я голосую за закрытую дверь обеими руками. Я представляю, что у тебя творится в душе после нападения, и то, что ты вообще в состоянии говорить после вчерашнего, – это уже нечто. И я так горжусь тобой, как никем никогда не гордился. Горжусь, люблю тебя, восхищаюсь тобой и никуда тебя не отпущу. Нет, отпущу конечно, если ты категорически не захочешь оставаться, но сердце у меня будет обливаться кровью.

Я отвернулась и закрыла лицо руками. На словах «люблю тебя» меня затрясло от эмоций, и они были слишком сильными для небольшого прощального разговора.

Митчелл сел ближе, коснулся моей спины и принялся поглаживать меня, как ребенка, который упал и разбил колени.

– Ты не считаешь меня неблагодарной тварью? – спросила я.

– Я считаю тварями совсем других людей, Ванесса. И меня совсем не беспокоит твой страх передо мной, потому что это не проблема, это следствие. И он пройдет сам, как только исчезнет проблема.

– Он может навсегда остаться со мной, Митчелл. Я не уверена, что смогу быть нормальной, получать удовольствие от жизни, близости, отношений. И это еще одна причина, по которой мне хочется исчезнуть из твоей жизни. Чтобы ты не тратил свое время на… поломанного человека.

– Поломанного человека, – повторил он с улыбкой и притянул меня к себе. – А если я хочу тратить свое время на этого поломанного человека? Хочу склеивать его по кусочкам, соединять вместе осколки, а потом смотреть на него и наслаждаться тем, что он снова целый?

– Так бывает? – спросила я. – В разрушенных вещах нет ничего прекрасного.

– Нет, есть. Ты слышала про кинцуги? Это японское искусство склеивать золотом битую посуду. Лак смешивают с порошком драгоценного металла и заливают трещины. Такая посуда в Японии ценится даже выше, чем целая, потому что кинцуги делает ее уникальной и ни на что не похожей. Так же и с людьми, я считаю. Травмы не уродуют, а делают уникальными. Они рассказывают историю и напоминают не о трагедии, а о том, что человек выжил.

Митчелл достал еще одну сигарету – видимо слишком сильно нервничал. Какое-то время молчал, обдумывая что-то. Словно какая-то мысль не давала ему покоя, кружилась в голове и сводила с ума.

– Можно предложить тебе кое-что? – наконец сказал он. – Возможно, сейчас это не самое уместное предложение, но… – он задумался, пытаясь подобрать нужные слова, – но оно может дать тебе опору и уверенность, что ты не одна.

– И что же это? – притихла я.

– Ты бы хотела быть моей девушкой?

Глава 14

Цветы из-под пепла

Люди часто привязываются к странным вещам. Иногда диву даешься, глядя на старика, который все возится со своим «Шевроле» семидесятого года; или на ребенка, который всюду таскает за собой облезшего плюшевого медведя. И Митчелл тоже внезапно пополнил ряды чудаков, когда предложил отношения женщине, запирающей себя на ночь на ключ.

До сегодняшнего дня я была уверена, что мужчины никогда не предлагают отношения тем, с кем еще не спали. Как не покупают матрас, на котором никогда не лежали. Как не берут бочку вина, не попробовав бокал. Поэтому предложение ввергло меня в замешательство.

– Зачем тебе это? – спросила я, совершенно растерявшись.

– Если мы как-то обозначим наши отношения, то твои проблемы станут нашими общими, а это позволит тебе по-другому относиться к ним. Я знаю, что проблемы становятся не такими страшными, когда есть кто-то, кто хотел бы их с тобой разделить.

– Ты не будешь счастлив со мной. Я даже дать тебе толком ничего не смогу.

Он стоял рядом, облокотившись на перила. Выглядел очень уставшим, словно тоже глаз ночью не сомкнул. Рубашка на груди слегка разошлась, открывая мне узоры на его коже и иероглиф в яремной ямке.

– Ты о сексе? – спросил он.

– О нем тоже.

– Что, если он уже был? – сказал он со спокойной улыбкой. – В моей голове. В твоей голове. В этой химии, что бушует между нами. В твоих прикосновениях и поцелуях, о которых я думаю снова и снова. Ты права, ты не дашь мне много, потому что уже дала больше, чем я мог просить. Ты очертишь свое личное пространство, которое я не буду пересекать. Я не против запертой двери, если твой сон будет крепче. Тебе не придется волноваться о бывшем или о том, что он может сделать. Я решу все твои проблемы, включая эту. Ты можешь рассчитывать на меня в любой момент.

– Это… Это слишком щедро, – сказала я, тронутая до глубины души.

– На самом деле это минимум, который должен быть в любых отношениях, – ответил он, и я поразилась мысли, что, возможно, он прав.

– Ну а взамен что ты хочешь? – поинтересовалась я.

– Чтобы ты не думала о себе, как о человеке, не заслуживающем любви. А панические атаки и запертую дверь не воспринимала как повод презирать себя. Вот и все, что мне нужно.

Я медленно встала с табуретки, взяла сигарету у него из пальцев и нервно затянулась. У меня кружилась голова от всего сказанного. Даже вино никогда не делало мои ноги такими слабыми.

– Почему? – спросила я и в одно это слово вложила все свое удивление.

– Почему, что? – улыбнулся он, ласково касаясь моего подбородка. – Почему я хочу быть с тобой и меня не парят любые сложности?

– Да.

– Наверно потому, что втрескался в тебя, как мальчишка, – сказал он. – Не знаю, насколько такой ответ тебя устроит, но, боюсь, это единственный, который более-менее все объясняет.

Я смотрела на него во все глаза и пыталась запомнить этот момент в деталях: я и он стоим на балконе его дома, так близко, что соприкасаются кончики нашей обуви. Я просто тону в его близости и аромате одеколона. Его рука гуляет по моему предплечью – вниз и вверх. Его ясные, светло-голубые глаза блуждают по моему лицу, но чаще всего задерживаются на губах. Он только что вывернул передо мной душу наизнанку – и теперь ждет моего решения. Мне кажется, что если я скажу «нет», то он и вида не подаст, но я точно раню его в самое сердце.

Этот момент был настолько прекрасен, что хотелось запечатлеть его на камеру или нарисовать красками. Мне казалось, что лучшего в моей жизни уже просто не случится.

– Знаешь, это все так возвышенно, – улыбнулась я. – И что, ты совсем не будешь рассчитывать на секс со мной, Митчелл Макферсон?

– Нет, у нас будут чисто платонические отношения, как у восьмиклассников, – сказал он полусерьезно-полушутя.

– Думаешь, восьмиклассники еще не занимаются непристойностями?

– Не разрушай мою веру в этот мир.

– Ладно, не буду, – сказала я. – Когда мне нужно дать тебе ответ?

– Никакой спешки, думай столько, сколько нужно, – ответил он. – Если это случится хотя бы до моего семидесятилетия, то прекрасно. Боюсь, после я буду уже не так привлекателен, чтобы вовлечь тебя в эту авантюру.

Я смеялась во весь голос. И поверить не могла, что этот день, начавшийся так печально и невыносимо, может развернуть курс на сто восемьдесят градусов и из полнейшего хаоса и мрака вдруг вынырнуть в тихие лазурные воды.

* * *

В тот день, когда Дерек предложил мне встречаться, он сводил меня в ресторан, затем привез к себе и скрепил начало наших отношений спонтанным совокуплением на полу гостиной. Мне показалось, что все случилось слишком грубо и неожиданно, было скорее больно, чем приятно, но тогда я списала все на свою неопытность в общении с настолько темпераментными мужчинами. Потом Дерек показал мне ванную комнату и оставил «освежиться». Я встала под душ и неожиданно для себя самой расплакалась. Мне казалось, что со мной что-то не так. Мое тело словно не было приспособлено к интимным отношениям. В промежности было сухо, грудь была слишком чувствительной и болезненной на ощупь, на коже – в тех местах, где Дерек сжимал ее, – остались красные следы. Я водила мылом по коже и мечтала вместе с потом избавиться от сомнений. Решила, что мне просто нужно больше практики и опыта.

Моя семья была в восторге, когда узнала, что мы начали встречаться. И мне не хотелось их разочаровать. Я был полна решимости стать полноценной женщиной, такой, как в кино: уверенной в себе, раскрепощенной, получающей удовольствие всякий раз, когда партнер сует ей руки в трусы.

Но все шло вопреки моим планам: мне не нравился грубый секс, страсть пугала, а спонтанность и жесткость никогда не вызывали ничего, кроме желания разреветься. У меня не получалось быть горячей сексуальной партнершей, и я без конца винила себя в этом.

Не знаю, как так вышло, но я вдруг обмолвилась об этом, когда мы с Митчеллом вышли вечером прогуляться. Сумерки цвета пепла уже осыпались на землю, были тихо и почти не холодно. Феникс-парк был безумно красив даже в это время года. Митчелл обнимал меня за плечи, я поила его кофе из своего стакана. После всего, что случилось вчера в доме отца, эта прогулка ощущалась как полет на крыльях в облаках. Меня переполняло доверие и желание выговориться.

– Не уверена, что со мной все в порядке. Я никогда не получала удовольствие от близости. Все, что он делал со мной, вызывало только желание поскорее закончить.

– Почему ты решила, что проблема в тебе, а не в нем? – спросил Митчелл, затягивая шарф на моей шее и поправляя шапку.

– Ну он-то получал удовольствие, – возразила я.

– О да, – закатил глаза Митчелл. – Только вот секс – это не столовая с самообслуживанием, где каждый сам беспокоится о том, как и чем себя насытить. В идеале это ресторан, где ты получаешь полный сервис, и если еда не вызывает аппетита, то проблема как раз не в тебе, а в умениях шеф-повара.

Я рассмеялась, чувствуя, что густо краснею.

– Думаю, он просто не водил тебя в ресторан, – заметил Митчелл, отпивая кофе и многозначительно подмигнув.

– Митчелл, если между нами когда-нибудь что-нибудь случится и ты посчитаешь меня… холодной, то скажи мне об этом, хорошо? – попросила я, чувствуя, как от волнения потеют ладони. – Я сама этого не пойму, но хотя бы буду осознавать свою проблему.

– Какую проблему? – улыбнулся он, останавливаясь посреди парковой дорожки.

– Холодности, – шепнула я.

– Хм, – он положил ладонь на мою щеку. – Не сказал бы, что ты холодная. Ты очень даже теплая.

– Ты понял, что я имею в виду, – проворчала я.

Митчелл положил вторую ладонь на мою щеку и прошептал:

– С этой стороны тоже теплая. Очень.

Я рассмеялась, закатывая глаза. Митчелл смотрел на меня пристально, блуждая взглядом по моему лицу.

– Мне интересно, твой нос – какой он, – продолжил он свою игру. – Теплый или как льдинка?

– Льдинка, – буркнула я.

Митчелл поцеловал меня в нос и сказал:

– Оказывается, ты совсем себя не знаешь… Как насчет лба? Могу поспорить, он тоже теплый.

Я обхватила его руками, блаженно улыбаясь. Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

– Ну как? – улыбнулась я.

– Как пламя.

– Ну конечно…

– И это мы еще не дошли до самого горячего, – шепнул он.

– До чего? – спросила я, уже зная ответ.

Митчелл наклонился и поцеловал меня в губы. Я прижалась к нему всем телом и ответила на поцелуй. Игры закончились, и внезапно все стало до дрожи серьезно. Его губы ласкали меня, дразнили, доказывали, что я не лед и не камень, а живая и теплая… Я застонала, до того хорошо мне было. Он углубил поцелуй, проник в меня, коснулся моего языка своим и выпустил, дыша так же тяжело, как и я. Мы оба будто только что пробежали короткую дистанцию…

– Я точно знаю, что в тебе нет никакой холодности, Несса, – сказал он. – И тебе докажу тоже, если доказательства до сих пор нужны.

Вокруг прогуливались люди с собаками, проезжали велосипедисты, и старики пили кофе на скамейках, но нас с ним словно окружала вакуумная сфера, внутрь которой не проникал ни шум, ни чужая суета. Внутри были только мы и пьянящее, густое и сладкое, как взбитые сливки, чувство счастья: меня держали в объятиях, ласкали и не собирались сделать больно.

* * *

Я никогда не спрашивала у Митчелла, что именно он сделал с Дереком. Мне было все равно. Даже если бы он четвертовал его и удобрил останками розы в мамином саду, я бы бровью не повела. Однако я все-таки узнала, что с ним случилось. Мама позвонила мне на следующий день, когда вернулась от Луизы. Рассказала, что в дом вломился неизвестный, выбил дверь в кабинет и напал на Дерека, который был у отца в гостях.

– Какой ужас, – без всяких эмоций сказала я, подкрашивая губы у зеркала. – Это отец тебе сказал?

– Да. Дерека не узнать, – ответила мама, шмыгая носом. – Отделали так, что страшно смотреть.

– Я уверена, что таким, как он, это только на пользу.

– Ванесса, не говори так. Я, конечно, не слишком жалую Дерека после того, что ты мне о нем рассказала, но насилие никогда не было способно решить никакие проблемы.

Я оглянулась на Митчелла, который в тот момент разговаривал по телефону с Джуном, сунув перебинтованную кисть в задний карман джинсов, и в очередной раз ощутила необъятную благодарность.

– Насилие, может, и не решает проблемы. А вот насилие над насильниками возвращает равновесие кармическим весам. Ты можешь, конечно, спорить, мама, но любой, кто совершает насилие над насильником, будет отныне моим личным героем.

– Самосуд – это не романтично и не прекрасно, Ванесса. Это пережиток дремучей древности. Если человек виновен – его нужно вести в суд.

– Ну конечно, – сказала я, даже не пытаясь скрыть сарказм. – Еще бы этот суд работал как надо.

– Ты становишься такой агрессивной и резкой, Ванесса. Даже не знаю, хорошо это или плохо. Если бы ты увидела Дерека, то изменила бы мнение.

Я ничего не ответила. Снова оглянулась на Митчелла и смотрела, как он застилает диван пледом, стараясь не слишком тревожить кисть. Он заметил, что я смотрю на него, и подмигнул. Мама прекратила говорить о Дереке и спросила, как у меня дела, хорошо ли мне живется у друзей и не хочу ли я приехать к ней на кофе в субботу.

– Все хорошо. Как насчет кофейни в городе? – спросила я. Возвращаться в родительский дом я отныне не планировала даже ради матери. – Заодно расскажу тебе, что именно случилось с дверью в отцовский кабинет.

– То есть? – переспросила мама после долгой паузы. – Разве он солгал мне?

– Давай встретимся в субботу. Я не в состоянии сейчас говорить об этом. Может, через неделю меня немного отпустит, и тогда смогу. До встречи.

– Все окей? – спросил Митчелл, когда я закончила разговор.

– Да, – кивнула я, разглядывая застеленный пледом диван, на котором ему снова предстояло коротать ночи. – Ты правда не против спать отдельно?

– Мы уже говорили, и ты знаешь мой ответ, – сказал он, посылая мне улыбку.

– Знаю. Но мне все равно не по себе.

– Зато я счастлив, – сказал он. – Ты будешь крепко спать, и единственное, что тебя может беспокоить – это мой зверский храп.

Его подшучивания над тем, что казалось мне огромной проблемой, согревали мне душу. Хотелось отблагодарить его за это и дать понять, что как только мои панические атаки пройдут, я не останусь в долгу. И я придумала, как это сделать.

Вечером мы вместе посмотрели сериал, прикончили банку арахисового мороженого, и я ушла в свою комнату. «Спокойной ночи, Митчелл», – написала я ему в мессенджер, когда услышала, что он щелкнул выключателем и лег.

«Спокойной ночи, Ванесса», – ответил он.

«Можно мне отблагодарить тебя за все, что ты делаешь?»

«Я не делаю ничего особенного, так что и благодарить не за что» + сердечко.

«А если все равно хочу, можно?»

«Что ты задумала?» – спросил он, и я представила, как он улыбается, лежа в темноте и глядя на экран телефона.

«Просто небольшое пожелание спокойной ночи», – ответила я и приложила к сообщению фотографию: свое селфи, снятое в полумраке комнаты, на котором мою грудь прикрывали только волосы, рассыпавшиеся по плечам. Причем прикрывали весьма слегка.

«Ох, Несса…………»

«Получилось порадовать тебя?»

«Порадовать и вызвать множество других реакций, которые я не в состоянии контролировать».

Я рассмеялась так громко, что Митчелл, наверно, услышал даже за закрытой дверью.

«Я разрешаю тебе помочь своим реакциям, глядя на мое фото. Совсем не против».

«…………» – прислал он, и я снова рассмеялась.

«Спокойной ночи, Митчелл».

«Подожди».

Спустя пару секунду он тоже прислал свое селфи, на котором был без футболки. Мышцы бугрились под загорелой кожей, волосы были растрепаны и влажно блестели после душа. Я поймала себя на мысли, что совсем не прочь приложиться губами к его соскам. К каждому по очереди. Водить языком по его пирсингу. Исследовать его тело, каждый сантиметр. И позволить ему сделать то же самое со мной… Мои фантазии помчали вперед, как дикие, не угнаться.

«Ты тоже вызываешь у меня множество реакций, которые сложно контролировать, Митчелл».

«Я тайно надеялся на это».

Разглядывая его фото, я скользнула пальцами вниз, под резинку своего нижнего белья, и внезапно обнаружила влагу. Ее было так много, что впору было искать бумажные салфетки. Гору бумажных салфеток. Я была потрясена. Будто случайно обнаружила потайную дверь в комнате, которую всегда считала пустой.

* * *

Я проснулась раньше Митчелла на следующий день. Тихонько проскользнула на кухню и стала готовить завтрак, беззвучно напевая себе под нос. Разбила на сковородку яйца, поджарила хлеб в тостере, посыпала яичницу чеддером и кусочками авокадо и осталась очень довольна результатом. Когда я принялась варить кофе, стараясь не греметь чашками, то услышала шаги, и в следующую секунду на кухне объявился Митчелл, сонно потягиваясь.

– Доброе утро, бойфренд, – сказала я ему, и он тут же замер. Остановился посреди кухни, ошарашенно улыбаясь и прищурив один глаз.

– Можно поподробней с этого места? – проговорил он. – Кажется, я что-то пропустил.

– Пропустил, – кивнула я, невозмутимо протирая полотенцем чашки. – У тебя теперь есть девушка. Ее зовут Ванесса. От имени немного веет чучелами фазанов и напудренными париками, но все остальное вроде бы ничего. Она не смущается, разговаривая о порно, неплохо готовит свое коронное блюдо – яичницу, и по слухам вроде как… не холодная, а огонь.

Митчелл рассмеялся, подошел ко мне и положил ладони на мои щеки.

– Серьезно? – вымолвил он, вглядываясь в мои глаза, словно ожидая подвоха.

– Серьезней некуда. Ты рад?

– Это лучшая новость за последние двадцать шесть лет.

– То есть за всю твою жизнь? – улыбнулась я.

– Да, – сказал он и заключил меня в объятия.

Я закрыла глаза от наслаждения, держа в одной руке чашку, а в другой – упаковку молотого кофе. На мне была очень свободная полупрозрачная ночная рубашка, которая съехала с моего плеча, и Митчелл принялся ставить на него поцелуи, как печати. Я просто умирала от избытка нежности. Это так и ощущалось: будто во мне ее так много, что она не умещается внутри, и, чтобы не лопнуть, мне нужно выплеснуть ее на кого-то. Обильно и щедро.

– Как спал? – прошептала я, встречая его губы.

– Честно? Ужасно.

– Почему?

– Сложно спать с частью тела, которая увидела твое фото и спать передумала.

– Непристойности с утра пораньше, идеально, – рассмеялась я.

– Какие еще непристойности? Я имел в виду мозг. А ты о чем подумала? – улыбнулся он.

Я вспомнила о вчерашней переписке и почувствовала, как краска заливает лицо. Митчелл, очевидно, подумал о том же, потому что развернулся и сказал, что будет пить кофе на другом конце комнаты. И чтобы я не смела приближаться к нему или сходила в свою комнату и накинула что-то менее прозрачное.

Я сжалилась над ним и набросила на себя толстый шерстяной плед. Он сказал, что даже плед слишком сексуально смотрится на мне, и, пожалуй, он не будет смотреть на меня вовсе. Заявил, что лучше будет смотреть на кружочки желтков на своей тарелке, хотя после вчерашних селфи любые кружочки вызывают у него жесткую эрекцию. Весь наш завтрак я смеялась так, что есть толком не могла. Это было очень забавное и приятное утро, теплое и пушистое, как любимая пижама.

Мы упивались каждой его минутой, ровно как и новым статусом наших отношений. Теперь мы были не просто людьми, делившими одно жилье, а двумя частями чего-то целого. Двумя сторонами света, соединяющимися в одно небо.

Митчелл был прав, сказав, что если мы как-то обозначим наши отношения, то мои проблемы станут нашими общими проблемами, а это позволит мне начать по-другому относиться к ним. В то утро я ощущала все сказанное им так явственно, будто эти слова были материальны, как огонь или сталь, и теперь они точно так же, как огонь и сталь, могли отогреть и защитить меня.

* * *

Ближе к обеду Митчелл ушел на пробежку, а я взялась за работу над очередной статьей. И пока набрасывала план, получила письмо от отца, который, отчаявшись добраться до меня через телефон, взялся за электронную почту и накатал мне большое и злое письмо:

«Дерек решил не заявлять на того мальца, с которым ты явилась позавчера и который вышиб дверь в мой кабинет, стоило ему приревновать. Так что пусть спит спокойно, хотя по нему плачет тюрьма. Но тебе, дочка, я предлагаю подумать вот над чем: неужели ты думаешь, что он не станет разочарованием? Дерек сказал, что этот тип возил к вам еду из ресторана. Серьезно? Это твой выбор? На что ты будешь жить? В каких условиях? Вашего нищенского дохода может и хватит на жилье и продукты, но та жизнь, к которой ты привыкла, останется в прошлом. Ты не сможешь позволить себе новую машину, когда эта надоест. Не будешь ездить в путешествия по шесть раз за год. Забудь о дорогой одежде и роскошных ресторанах. А теперь скажи – чуть более нежный мальчик стоит всех этих мучений? Дерек признался мне, что возможно был слишком… страстен с тобой. Что вероятно твоя натура создана для более спокойных отношений с человеком, который беднее тебя и над которым ты могла бы доминировать. Мне трудно обо всем этом судить. Я не знаток новомодных веяний, но я точно знаю, что зов тела может обманывать. Я занимаюсь бракоразводными делами вот уже тридцать лет и точно знаю, что люди, не подходящие друг другу по статусу, никогда не бывают счастливы вместе. Адвокатша не будет счастлива с официантом, а владелец транснациональной корпорации не найдет счастье с деревенской простушкой. И точно так же Ванесса Элис Энрайт, наследница крупной юридической фирмы, недолго будет миловаться с мальчишкой с улицы, у которого ни образования, ни манер, ни будущего. Придет время, и ты сама поймешь, что дела постельные – это еще не все. Я буду ждать этого момента и дождусь. А ты до той поры постарайся хотя бы не забеременеть. Он уж точно заинтересован в том, чтобы на всю жизнь связать себя с такими, как мы».

Я быстро почитала сообщение и еще быстрее написала ответ, который так и жег мне язык с самой первой секунды:

«Жаль, что ты забыл, что ты и сам не из богатой семьи, а деньги на свое образование и первое дело занял у родителей мамы. Ее ты ни разу не обвинил в том, что она связалась с простаком. Так вот, продолжай эту прекрасную традицию и со мной. Буду благодарна».

Я сразу же отправила письмо – можно сказать, швырнула его отцу, захлопнула ноутбук и пошла на балкон курить. Сидела там полчаса и хмурилась, пока не пришел Митчелл.

– Все в норме? – спросил он, заглядывая на балкон.

– Да. Просто отец не знает, чем еще заняться, – сказала я и чмокнула Митчелла в губы.

– Он звонил?

– Написал.

– Снова хочет свести тебя с бывшим? – поинтересовался Митчелл, стаскивая мокрую майку и опасно усмехаясь.

– Нет. Решил напомнить, что счастье заключается в деньгах, – пожала плечами я, с неизменным интересом разглядывая обнаженный торс Митчелла.

– Ну, он прав частично.

– Нет, он не прав, – сказала я, нервно раскуривая очередную сигарету и пытаясь унять в пальцах дрожь. – Я всю жизнь сорила деньгами, ела в дорогих ресторанах, носила Баленсиагу и меняла машину каждый год от скуки. К двадцати пяти годам я объездила полмира. А теперь посмотри на меня – я затравленный, сломленный и психически нестабильный человек, который шарахается от своей тени. Меня так умело обработали, что насилие и унижение воспринимались как нечто, что я заслужила. Иногда у меня случаются такие панические атаки, что не хочется жить. Потом я оказалась у тебя, и впервые за долгое время ко мне вернулось чувство, что жизнь прекрасна. У меня есть только моя зарплата, которая чуть выше минимальной, я сама приготовила яичницу сегодня утром, а вместо Барселоны мы прогуляемся вдоль реки, у которой наверно даже названия нет. Но я счастлива, мне спокойно, и моя психика приходит в норму впервые за долгое время. Мне не хочется бежать, прятаться, покончить с собой. Наоборот. Хочется жить, просыпаться, дышать и быть счастливой. И если мой пример – это не доказательство того, что деньги не имеют никакой силы, то я не знаю, что тут еще можно сказать. Конечно, деньги не бывают лишними, но глобально они ничего не решают. Деньги – они как красивая винная бутылка, а твое счастье и мироощущение – тот напиток, который плещется внутри. Кажется, что они взаимосвязаны, и чем красивее бутылка, тем вкуснее будет вино, но ведь это не так. Красота бутылки никак не влияет на содержимое – внутри может оказаться как нектар богов, так и уксус. И вот я просыпаюсь каждое утро и думаю: лучше я буду пить нектар богов из жестянки, чем уксус из хрустального графина, – закончила я.

Митчелл взял у меня сигарету, сделал одну затяжку и выдохнул, глядя вдаль – на солнце, медленно гуляющее по крышам соседних домов. Ласково коснулся моей щеки и сказал:

– Я согласен, что главное – найти нектар. Но все же его куда приятней пить из хрусталя, чем из жестянки.

– Да мне не важно, Митчелл. Не важно, поверь. Богатство – это просто блажь, без которой я прекрасно проживу.

– Можно мне поделиться с тобой кое-чем? – спросил он. – Я давно хотел, но как-то не было случая.

– Смотря чем, – пробормотала я, разглядывая его самодовольное лицо и надеясь, что он не станет ради меня играть в лотерею или участвовать в каких-то сомнительных авантюрах, вроде финансовых пирамид.

– Я планирую поступить в Королевский хирургический колледж этим летом. Нужно сдать экзамены, я уже готов к ним, и внести оплату за первый год. Мы ни в чем не будем нуждаться. Я знаю, что в роскоши не заключается смысл жизни, но мне бы хотелось подарить ее тебе однажды. Просто так.

Он улыбнулся, задорно и совсем по-мальчишески, чмокнул меня в лоб и ушел в душ. А я так и осталась стоять посреди балкона, хлопая глазами. Митчелл умел удивлять. Он делал это постоянно с момента нашей первой встречи и уверенно продолжал эту традицию.

* * *

После обмена фотографиями прошлой ночью между нами что-то изменилось. Стало интенсивней и ярче, будто ветер подул на угли. Вчера я так возбудилась, глядя на его фото, что даже задумалась над новой главой в наших отношениях. Но стоило мне закрыть глаза и вообразить, как его тело ложится на мое, – и мне опять становилось не по себе.

Днем я наводила порядок в комнате, увидела свои таблетки и вспомнила, что они успокаивали не только боль, но и тревогу.

Митчелл тогда сказал, что не хотел бы, чтобы я принимала таблетки лишь бы снять нервозность, но я не видела иного решения для своей проблемы. Мое сердце хотело сделать этого парня счастливым. Мой страх возражал, что я не готова. А таблетки шепнули, что могут решить все неудобства.

Поэтому сразу после ужина я достала из блистера две штуки, положила на язык и запила чаем. В своей комнате я надела самое красивое нижнее белье, что у меня было. Завила волосы: вид у меня с ними становился романтичный и игривый, как у девчушки из романтичной комедии. Набросила сверху легкий шелковый халат и пришла к Митчеллу в гостиную.

Он сидел над своими пособиями для поступающих и не сразу поднял голову. А когда поднял, то медленно отложил все, что перед ним лежало, и, глубоко дыша, откинулся на спинку стула.

Теплый свет заливал его лицо и плечи. Отблески играли в растрепанных волосах. Я медленно приблизилась к нему и, не дыша, села на его колени, лицом к лицу. Митчелл так осторожно коснулся моей щеки, словно я была хрупкой драгоценностью, а не человеком. Я развязала тесемки халата и медленно спустила его с плеч.

– Ты уверена? – тихо спросил он, глядя на меня то ли с вожделением, то ли со страхом.

– Тсс, – остановила его я, положив палец на его мягкие теплые губы. Потом наклонилась и поцеловала его, тут же ощутив бедрами, как напряглось его тело подо мной.

Мой страх ушел. Таблетки сделали меня мягкой и податливой, как сливочное масло. Руки не тряслись, как обычно случалось, стоило Митчеллу приблизиться, и тревожность ушла глубоко на дно, как затонувший лайнер.

Митчелл расстегнул застежку моего лифчика и медленно, сантиметр за сантиметром, снял его. Свет лампы упал на мою обнаженную грудь, и я услышала, как он выдохнул – так тяжело, будто что-то ранило его.

– Я нравлюсь тебе? – спросила я.

– Настолько, что я боюсь к тебе прикоснуться.

Я рассмеялась, погладила его по плечам, млея от того, как твердо ощущались его мышцы под моим пальцами. Он обхватил мою грудь и ласково припал к ней ртом. Его губы сомкнулись над соском, посасывая его. Я придвинулась к нему ближе, стремительно пьянея от его прикосновений.

– Иди ко мне, – прошептал он, притягивая меня к себе ближе и усаживая прямо туда, где ткань его джинсов уже вовсю натянулась. – Ты чувствуешь меня?

Я кивнула, тут же утрачивая остатки разума под его взглядом. Так плавился бы шоколад на летней жаре.

– Я хочу, чтобы ты сказала мне, если почувствуешь страх или дискомфорт. Хорошо? И я сразу остановлюсь.

– Да, – согласилась я.

Он подхватил меня на руки и посадил на стол, сдвинув к краю учебники. Когда он встал напротив, я увидела, что его члену совсем тесно в штанах.

– Митчелл, мы можем пойти в постель? Я не хочу делать это в гостиной.

Дважды просить не пришлось, он отнес меня в постель и приглушил свет. Медленно снял рубашку и взялся за ремень. Все было хорошо, пока я не услышала металлический звон пряжки. Этот звук никогда не предвещал ничего приятного. Он полоснул по нервам, и я тут же интуитивно, не думая, отодвинулась к дальнему краю кровати, комкая простыню. Я зажмурилась и приказала себе расслабиться и ровно дышать, хотя кислород словно исчез из комнаты.

– Несса? – проговорил Митчелл.

– Что? – прошептала я, не открывая глаза.

– Ты дрожишь.

– Прости.

Митчелл прекратил раздеваться и лег рядом. Кровать скрипнула под весом его тела.

– Хочешь, чтобы мы остановились?

– А ты?..

Он рассмеялся, тихо и совсем без раздражения.

– Здесь решаешь ты, не я. Открой глаза, посмотри на меня, – попросил он.

Я подчинилась и посмотрела в склоненное надо мной лицо.

– Давай не будем раздеваться, ладно? Все слишком быстро, а я не хочу тебя пугать. Мы сделаем что-то… маленькое. И нестрашное.

Я рассмеялась и почувствовала, как напряжение снова оставляет меня.

– Например что?

– Дай мне свою руку, – попросил Митчелл, легко касаясь губами моих губ.

Я повиновалась, он взял мою ладонь и положил на свою грудь. Я снова почувствовала металлический шарик пирсинга под своими пальцами и его теплую, бархатную кожу, которая покрывалась мурашками там, где я ее трогала.

– Когда ты касаешься меня, это уже секс, – сказал он.

Его голос, нежность и то, что он остановился, лишь бы не пугать меня, – все это вернуло мне спокойствие. Я перестала трястись, выдохнула, провела ладонью по его груди вверх и вниз. Простое движение, но как же бурно Митчелл отреагировал на него: дыхание сбилось, лицо порозовело, пальцы впились в простынь, на предплечьях проступили вены. Я была счастлива, не могла поверить, что этого может быть достаточно, чтобы мужчина завелся…

– Коснись меня снова, – попросил Митчелл.

– Ты хочешь этого?

– Безумно.

Дерек никогда не просил моей ласки. Наоборот, ему нравилось мое сопротивление и борьба. Поэтому в ласках я была просто никчемной, в чем тут же призналась.

– Это не никчемность, – сказал Митчелл. – Это твои нежные цветы пытаются пробиться наружу сквозь толстый слой пепла, камней и битого стекла, которыми их завалило. Самые прекрасные цветы.

Он коснулся моих губ своими. Я снова провела ладонью по его груди, но на этот раз не остановилась у ремня, а скользнула ниже – туда, где его желание уже достигло пика. Погладила его через ткань – чуть смелее, увереннее. Меня возбуждала его нежность, его тихие слова, которые он шептал мне на ухо, его поцелуи и желание не сделать мне больно.

Успокоенная и обласканная, я сама расстегнула его ремень и запустила руку под ткань его штанов, под кромку белья. А рука Митчелла скользнула под резинку моих пижамных шорт, и его пальцы коснулись моей промежности, такой разгоряченной, что белье внезапно стало тесным.

– Как ты могла вообразить себя холодной, Несса… – пробормотал он мне в шею, – если ты открытый огонь?

Меня затопило такое счастье, будто мной восхитились впервые в жизни. Будто я всю жизнь была оборвышем, попрошайкой, третьим сортом – и вдруг меня короновали! Одели в золото, бархат и положили меч к моим ногам…

Он ласкал меня: его пальцы гладили меня, скользили вверх и вниз вдоль клитора, творя со мной что-то невообразимое. А я ласкала его, неторопливо, прислушиваясь к своим ощущениям. Я чувствовала себя окрыленной, пьяной от счастья и… обманутой. Оказывается, все это время, пока Дерек вытирал об меня ноги, я могла бы быть наградой для другого человека. И он относился бы ко мне, как к награде, а не как к подстилке.

Так случилась наша первая близость. Проникновения не было, мы не зашли далеко. Все было предельно осторожно, словно мы играли с заряженными револьверами. Но в этой нежной, как кружево, близости было больше секса, чем в ярости самых знойных самцов.

Я даже не смогла сдержать слез, когда все закончилось. Уткнулась в его грудь, тихо всхлипывая. Митчелл развернул к себе мое лицо, пытаясь успокоить и поглаживая мои щеки. Смотрел минуту, две, вглядываясь в мои зрачки. Он аккуратно повернул мой подбородок к свету лампы и тихо спросил:

– Ты принимала таблетки?

Глава 15

Нечто первоклассное

Его простой вопрос посеял во мне такой страх и панику, что у меня пропал голос. Почему-то я не могла вынести его взгляд.

– Прости меня, – зашептала я, закрывая глаза, лишь бы он больше не видел зрачков, которые меня выдали. – Я просто пыталась найти способ снять стресс и сделать для тебя хоть что-то. Я знаю, ты не хотел, чтобы я принимала их, но я не знала, как убрать страх.

Я села на кровати, комкая простынь и сжимая в кулаках одеяло. Чувство удушающей паники было настолько сильным, что меня начало трясти.

– Тихо, тихо, – Митчелл тоже сел, положил горячие ладони на мои щеки и принялся успокаивать. – Я ни в чем тебя не виню. Ни в чем. Ты взрослый человек и имеешь право поступать, как считаешь нужным. Не закрывайся и не бойся.

Он обнял меня и то, что он совсем не вышел из себя, ни капли, – потрясло меня едва ли не сильнее только что случившихся крышесносных ласк.

– Я бы не хотел, чтобы ты принимала таблетки только чтобы расслабиться, – сказал он. – Но это не значит, что я буду злиться или считать себя оскорбленным, окей? Ты не моя собственность, и я не могу указывать тебе, что делать, Несса. Ты можешь принять мои пожелания, а можешь отвергнуть. Но, что бы ты ни решила, я хочу быть с тобой.

Только встречая безусловное добро, понимаешь, как много встречала зла. Только выходя на яркий свет, осознаешь, как долго сидела в темноте. Только в нежных руках начинаешь постигать, как много боли тебе причинили тебе другие.

Я обняла его, беспорядочно целуя и благодаря. Он наверно так и не понял, насколько ужасной реакции я ожидала от него и насколько восхитительную получила. Он доверял мне, он не пытался мной управлять или даже просто высказать свое недовольство, и это открытие было ничуть не хуже оргазма, до которого он меня только что довел.

Все, что случилось той ночью, и правда напоминало пепелище, на котором Митчелл неторопливо и аккуратно искал крохотные бутоны моих цветов и, голыми руками разгребая щебень, стекло и пепел, помогал им пробиться к свету.

* * *

– Вот у кого все прекрасно, – сказала Эми, целуя меня в щеку. – Рассказывай, милая, как у тебя дела? Ты сияешь ярче, чем виниры Эндрю, а это, согласись, серьезное заявление.

Мы с Эми и Магдой только что завалились в кафе через дорогу от офиса и планировали напиться кофе до невменяемости. Утро было таким серым и промозглым, что, казалось, без кофеина и сахара его совершенно невозможно осмыслить и пережить.

– Я просто хорошо ем и сплю, – улыбнулась я, отбрасывая на спину промокшие волосы и стряхивая капли с плаща.

– Что ешь, с кем спишь? – подмигнула Магда, наспех заказывая официанту кофе и тосты с вареньем.

– Секрет, – сказала я.

– Ох уж эти секретики, а мы, может, хотим подробностей, – улыбнулась Магда, усаживаясь рядом и потирая замерзшие руки.

– Обойдетесь.

Эми и Магда рассмеялись, переглядываясь.

– Что? – спросила я.

– Я была в Талле позавчера. Ездила в NCT-центр на техосмотр и… Ну, в общем, Дублин маленький, ты же в курсе. Я видела тебя с каким-то горячим красавчиком в парке у реки, – сказала Магда, улыбаясь так радостно, словно только что нашла пятьдесят евро прямо под столом.

– Тебе показалось, – ответила я, но предательский румянец похоже все-таки выдал меня.

– Вы держались за руки, – добавила Магда.

– Что? За руки?! – подскочила Эми. – Это становится все интересней.

– Это у него ты живешь?

– Вы встречаетесь?

– Не тот ли это парень, который был на нашем корпоративе? Мне показалось, что это был он.

– Нет, – пискнула я, снова чувствуя, как жар заливает лицо.

Магда чокнулась стаканом с Эми, и обе довольно рассмеялись.

– Ванесса встречается с красавчиком с вечеринки, вот что. Обалдеть. И судя по лицу, это правда.

Я закрыла лицо руками, кошмарно краснея.

– Я не была готова к такому допросу, это нечестно.

– Мы сами не были к такому готовы, – рассмеялась Магда. – Тихоня Ванесса и самый горячий очаровашка, которого наш женский коллектив когда-либо видел.

– Теперь понятно, как он попал на наш банкет. Вы уже тогда были вместе?

– Нет, между нами на тот момент ничего не было. У меня просто был лишний билет, – пояснила я.

– А, ну да, ну да, – засмеялись они.

– Клянусь!

– Ты счастлива? – просила Эми, ласково ероша мои волосы. – По лицу и так видно, но ты скажи вслух.

– Очень, – призналась я. – Все так, как я и мечтать не могла.

– Родители в курсе?

– Да. Но лучше бы не были. Отец как с катушек слетел, хочет, чтобы я вернулась к Дереку.

– А чем Очаровашка ему не угодил?

– Митчелл не дотягивает до отцовских стандартов идеальности. Летом готовится поступать в Королевский Хирургический колледж, а пока подрабатывает курьером. Я с ним и познакомилась, собственно, когда он еду к нам привез.

– Курьер? Могу представить, какой разнос тебе устроила семья, – покачала головой Эми.

– У меня просто война с ними, если честно, – призналась я. – Пришлось отказаться от родительских денег и от права наследования. Пришлось практически порвать с ними, чтобы больше не видеть Дерека, которого они без конца приводят ко мне, будто он племенной жеребец, а я… Ну вы поняли. Но я не собираюсь опускать руки. Я знаю, за что борюсь. Мне хорошо с Митчеллом. До головокружения. Рядом с ним всегда такое чувство, будто… я дома. Думаю, я наконец счастлива.

– Вообще-то это заметно даже без слов, – кивнула Магда. – Ты еще никогда так не сияла. Просто стадионы тобой освещать можно. И мы очень за тебя рады. Продолжай в том же духе и не вздумай останавливаться.

Я была так растрогана, что украдкой даже смахнула слезу.

– Не реви. Ты свое уже отревела, – сказала Эми. – Лучше расскажи нам об Очаровашке побольше. Ты обмолвилась, что он готовится к поступлению в Королевский Хирургический?

– Да, уже этим летом!

– Прекрасное решение. Учитывая, что зарплата хирурга во много раз больше журналистского пайка…

– Что есть, то есть, – согласилась я. – Странно, что у нас каждый второй не идет в хирурги. Это же как джекпот сорвать…

– А я тебе объясню почему, – сказала Эми, жестом требуя у официанта подлить нам всем кофе. – Во-первых, учеба дорогая. Если ты не талантливый выпускник школы, набравший проходной балл, то будешь платить восемь тысяч евро в год. Помножь это на пять-шесть лет. Во-вторых, прибавь стоимость ренты в кампусе – еще десять тысяч в год. На подработку вряд ли останется время: нужно учиться, чтобы поспевать за программой, а если без подработки, то придется жестко экономить. Быть студентом-медиком без того, чтобы кто-то прикрыл твою спину, – это все равно что быть голодным бродягой. Ну и в-третьих, это тяжелая учеба. Нужно быть способным усвоить колоссальные объемы информации, а с этим у нашего поколения блогеров и инста-моделей[11] большие сложности. Вот и получается, что даже зарплата в сто тысяч евро не спасает страну от недостатка врачей. Большинство просто идет сразу же после школы продавать кроссовки и обслуживать столики…

Я поболтала в чашке остатки кофе и залпом выпила. До настоящего момента я даже не задумывалась, насколько тяжело быть студентом, если у тебя нет состоятельных родителей. Моя семья оплатила мне учебу в Тринити, жилье, машину и безбедную студенческую жизнь. Но, интересно, как бы я выкручивалась, если бы помимо платы за обучение должна была бы еще и содержать себя. Что собирается делать Митчелл, когда поступит? Будет днем слушать лекции, а ночью развозить еду? А когда же он собирается спать? А когда будет сидеть в библиотеке и зубрить многостраничные медицинские учебники?

Ему нужен тыл.

И этим тылом могла бы стать я.

* * *

Митчелл заехал за мной после работы. Он весь день развозил заказы. Кисть еще не зажила, но он божился, что она болит гораздо меньше и крутить руль практически не больно. Я только глаза закатывала и даже злилась. Мне казалось, что он совсем себя не щадит.

А после, не заезжая домой, мы отправились прямиком в женскую клинику, где врач вынула мою внутриматочную спираль. Было больно, весь вечер мучили сильные спазмы, но меня переполняло огромное счастье и легкость. Я словно избавилась не только от мучений, но и от незримого груза своих прошлых отношений.

Дома Митчелл приготовил мне равиоли, принес теплое молоко и таблетку парацетамола, и я все слопала в один присест. Потом он завернул меня в одеяло, обнял и мы смотрели «Бриджертонов», без конца подкалывая друг друга. Он сказал, что из меня вышла бы самая настоящая герцогиня, а я заявила, причем совершенно серьезно, что из него вышел бы роскошный герцог.

– В тебе есть нечто первоклассное, – сказала я. – Да, думаю, ты и сам это знаешь.

– Первоклассное умение водить велосипед, – сказал он с показной серьезностью, и я рассмеялась.

– Да ладно вам, господин Макферсон. Вы входите в комнату, и все прекращают говорить. Вывели умение носить рубашку на запредельный уровень мастерства. Обращаетесь с женщинами так по-рыцарски, что хочется вернуть обратно средние века. А, и еще целуетесь так, как будто у вас докторская степень в этом искусстве.

Митчелл откинул голову и расхохотался. Он отказывался признавать свою офигенность и первоклассность, но, думаю, в глубине души знал это. Не может быть, чтобы еще никто не сказал ему об этом или он сам не прочитал это во взглядах других женщин.

– Я сегодня призналась подругам, что встречаюсь с тобой, – сказала я. – С тем самым горячим парнем, который был на банкете.

– Ох. Наступает мой звездный час? – усмехнулся он, целуя меня в волосы.

– Скорее мой звездный час. Мои подруги запомнили тебя так хорошо, будто ты был первой и последней в их жизни суперзвездой.

– Да прекрати, – рассмеялся он.

– Они правда запомнили тебя. Так что не спорь, когда я говорю, что из тебя вышел бы первоклассный герцог.

– Шмерцог, – закончил Митчелл, совершенно отказываясь воспринимать меня всерьез.

Я бросила в него подушку, он увернулся, схватил меня за одеяло и притянул к себе. Прижался губами к моим губам, и я тут же забыла, о чем мы говорили.

Мы снова спали в одной постели в ту ночь. Ничего не было, просто обнимались и медленно, лениво целовались, сплетаясь ногами и руками.

– Если бы ты мог получить какую-то одну вещь прямо сейчас, что бы это было? – прошептала я.

Мне хотелось услышать что-то вроде «твою любовь» или «сделать тебя своей» и полностью раствориться в этом ответе. Но Митчелл подумал секунду и сказал:

– Чтобы ты больше никогда не страдала.

Глава 16

Демоны прошлого

В субботу я встретилась с мамой в кафе. Мы заказали оладьи с ягодным соусом и капучино. Она так пристально изучала мое лицо, словно на нем были написаны самые последние скандальные новости. Мама выглядела очень устало и озабоченно, мне даже показалось, что она заболела.

– Я в порядке, – поспешила сказать она, как только мы уселись за столик. – Просто Тайлер Стаффорд вчера решил прокрутить по кругу всю дискографию Гоустмейна. Под песню «Сыт по горло» я встретила рассвет. Не спрашивай, откуда я все это знаю…

– Кажется, это самое крутое, что я от тебя слышала, – рассмеялась я.

– «Сыт по горло, тошнит от наркотиков, показушной любви и драмы, куплю хату своей маме, думаю, конец не за горами…» [12] – пропела мама, постукивая туфелькой по ножке стола.

– Так и до музыкального обозревателя недалеко, – сказала я. – Если фирма обанкротится, могу пробить для тебя авторскую колонку в «Зумере»… Хочешь, поговорю с ним?

– Не надо. Справедливости ради, он старается взяться за ум. Молодой пастор приезжает к нему чуть ли не каждый день. Вчера я даже поймала его у машины, на которой он приехал, и пожелала терпения и сил. Они Библию изучают вместе, представляешь!

Я вспомнила, как Тайлер и этот самый пастор смотрели друг на друга в ту ночь, когда подбросили меня до «Кей-Тауна». Скорее всего, они были любовниками. Просто друзья не поедали бы друг друга глазами.

– Библию? А, ну тогда все точно будет хорошо, – ответила я, пряча улыбку.

– Что произошло в кабинете отца, когда меня не было? – спросила мама, резко меняя тему. Она то и дело поправляла воротник, словно ей было тяжело дышать.

Я отпила кофе и, размазывая вилкой ягодный соус по тарелке, все рассказала. О том, как отец позвонил мне и сказал, что плохо себя чувствует. Как я прилетела к нему сломя голову. Как в его кабинете вместо него оказался Дерек. Как он начал с извинений, а закончил тем, что снова накинулся на меня. И если бы не Митчелл, который приехал со мной и услышал мои крики, то все повторилось бы снова.

– Ты веришь мне? – спросила я.

Мне было важно, чтобы она поверила. Пусть весь мир сомневается в моих словах, но мне страшно нужно было, чтобы поверила мама. Она утерла красные глаза и крепко сжала мою руку.

– Кому же мне еще верить, как не тебе? – проговорила она. – Что было дальше?

– Митчелл пришел мне на помощь, врезал Дереку и велел мне идти в машину. В гостиной я встретила отца и сказала ему, что отказываюсь от права наследования и знать его не хочу. Нет иного пути остановить его с этим бесконечным сватовством…

– Отмени это решение, Ванесса, – сказала мама, поднимая на меня огромные красные глаза с немного размазанной тушью.

– Нет, – упрямо ответила я. – Если отец не считает меня за человека разумного, способного самостоятельно распоряжаться нашим бизнесом, то может пустить свою компанию с молотка. Мне нет до нее дела.

– Вообще-то отец очень переживает о тебе. Если бы ты только могла приехать к нам и поговорить с ним…

– Боже упаси, – ответила я. – Этого не будет. Он заманил меня! Заманил в тот кабинет! Зная при этом, что Дерек сделал со мной!

Мама тяжело вздохнула и снова сжала мою руку. Оладьи стыли на тарелке, и ни я, ни она не могли наконец начать есть.

– Ты не собираешься вообще приезжать в наш дом? Не можешь же ты вечно жить у друзей.

– У этого друга могу. Он не против и всегда меня поддержит.

И тут мама поняла, что к чему. Ее глаза расширились, и она спросила:

– Ты живешь с этим парнем, Митчеллом? Я думала, что ты поселилась у Магды, а он просто вещи забрать помог. Боже, только не говори мне…

– Да, я живу с ним.

Она покачала головой, взяла вилку и распилила оладьи надвое. Так энергично, что соус брызнул во все стороны. Забрызгал даже ее белый немыслимо дорогой жакет с золотыми пуговицами, но она даже не заметила этого.

– И как тебе с ним живется? Ты хотя бы узнала его? Кто он? Откуда он? Что у него за семья?

– Он совсем не похож на Дерека. Вот и все, что я скажу.

Мама вдруг рассмеялась, приложила салфетку ко рту.

– Ванесса, детка, быть непохожим на Дерека – это чертовски мало. Это так мало, что с таким же успехом ты могла бы предложить себя первому встречному на улице. Что если этот тип совсем тебя не достоин?

– А почему не достоин? Что тебя смущает? Его татуировки? Его внешний вид? Или то, что он работает курьером? Тебе не кажется, что это бесчеловечно – судить о ком-то так поверхностно?

– Да ничто меня не смущает, Ванесса. Я всего лишь говорю, что ты вообще не знаешь его, и прошу подумать над тем, что заставляет тебя жить и спать с ним. Может быть, этот малец просто голову тебе заморочил.

Мы помолчали, долго, минут пять. Съели молча оладьи и допили кофе. Я все это время думала над ответом.

– Знаешь, рядом с Митчеллом я чувствую себя принцессой. Как будто у меня корона на голове, а он – рыцарь, который ради меня стрелу поймает и кровь прольет. И если этого недостаточно, чтобы влюбиться в мужчину, то что еще нужно? Благородное происхождение? Крутая профессия? Дом в Килларни? Ролексы и мерсы? Ну так все это было у меня, мама, и могу сказать, что толку от этого не много. Это просто золотая шелуха. А под ней все может оказаться гнилым до самой сердцевины.

Мама ничего не ответила. Поковыряла вилкой в тарелке и подытожила:

– Это все красиво в теории, но есть один вопрос, на который тебе в итоге придется ответить, а именно: что он может тебе дать?

– Да много чего! Защиту, покой, безопасность, личное пространство, заботу, уважение, адекватность, здоровую психику, нежность, ласку, позитив, дружбу, поддержку, понимание, желание просыпаться утром, счастье, уверенность в себе, серотонин, крепкую руку, надежное плечо, чувство, что со мной никогда ничего не случится. Мне продолжать? Этого достаточно? Или ты бы хотела видеть еще и мерс в этом списке, а без него все перечисленное не стоит внимания?

Мама долго переваривала услышанное, опустив глаза и сжимая в кулаке вилку.

– Может этого и достаточно, милая, – наконец сказала она. – Я всего лишь хочу, чтобы моему ребенку было хорошо. Конечно, не в мерседесах счастье. Особенно, если один у тебя уже есть.

* * *

В конце января Магда затащила меня в кинотеатр на какую-то страшно популярную мелодраму о мафиози, который похитил девушку и решил держать ее в плену, пока она не влюбится в него.

Примерно на середине я малодушно соврала Магде, что пролила на себя колу и мне нужно домой. Вышла из кинотеатра и, пытаясь успокоиться, побрела домой под дождем.

На самом деле меня трясло от увиденного, и чувство бессильного гнева клокотало внутри. В том, чтобы похитить человека, держать под замком и принуждать к жесткому сексу, вообще-то не было ничего романтичного. Не было ничего притягательного в мужчине, который решил, что женщина будет принадлежать ему, и точка. Меня пугала ярость и сексуальная агрессия, которая была возведена в статус волшебной грезы – причем не только в этом фильме, но и во многих других.

Насилие надевало маску романтики, ослепительно улыбалось и выходило на сцену. Оно, как селебрити, пожимало всем руки, заигрывало с репортерами и позировало перед камерами. Засахаренное, романтизированное и украшенное вишенкой, пролезло в повседневную жизнь. Отовсюду рекламировали фильмы о насилии и книги о насилии, в которых страстные агрессоры, окутанные магической аурой, просто не знали, как еще проявить свою любовь, если не через жестокость и абьюз. По плохишам, без разрешения лезущим к тебе в трусы, сохли все школьницы. По наглым подонкам сходили с ума даже мои коллеги – интеллигентные женщины за тридцать. Агрессивные мачо, помешанные на доминировании, возвели унижение в ранг искусства и смотрели на тебя со всех рекламных щитов.

Но, черт, какое бы имя оно ни брало, в какие бы наряды ни рядилось, насилие оставалось насилием! Женщинам просто шептали «люблю» в перерывах между сексуальной эксплуатацией и полной эмоциональной выжимкой. Им дарили подарки, их осыпали комплиментами, но при этом продолжали плевать на принцип согласия и их собственное мнение. Оскорбляли, держали в плену, совали им член в рот при каждом удобном случае… Любовь? Да нет ее здесь, и не было. Нас просто обвели вокруг пальца. Мы едим дерьмо вместо тирамису и просим еще…

Я шла домой, энергично перешагивая через лужи, и очертания будущей статьи для «Зумера» уже принялись вырисовываться в моей голове. Я уже представила, как задаю читателям наводящие вопросы: «Ладно, а если мы заменим богатого сексуального мафиози на какого-нибудь жуткого маньяка из соседнего подъезда, который совсем не красавец и с деньгами у которого тоже туго. На досуге он любит делать чучела из бродячих кошек, а по вечерам берет бинокль и подглядывает в чужие спальни. А еще ему хочется женщину, но те считают его чудаковатым и не хотят иметь с ним дел. И вот этот самый тип решает похитить вас и держать в своей квартире, пока вы в него не влюбитесь. Еще он намерен заняться с вами сексом. И не один раз. Даже если вы этого не хотите. А теперь вопрос: считаете ли вы эту ситуацию по-прежнему романтичной? И если нет, то что именно оттолкнуло вас от этого типа? Бедность? Отсутствие физической привлекательности? Почему этот похититель автоматически теряет свой романтичный ореол и превращается в банального маньяка? А может, из любых отношений стоит мысленно вычесть статус, молодость, деньги и сексапильность – и тогда сразу станет ясно, в чем их суть? Может быть, в агрессивных хищниках на самом деле нет ничего прекрасного и романтичного – соскреби с них красивую глазурь из статуса и богатства и увидишь вещи в настолько неприглядном свете, что захочется выть…»

Митчелл вернулся поздно, так что у меня был весь день, чтобы закончить статью. Я дала ему черновик и спросила, что он думает.

– «Останется ли сказка о романтическом абьюзе сказкой, если из нее вычесть статус и богатство?» – прочел он вслух последнюю строчку моей статьи и откинулся на спинку дивана, задумавшись. – Интересный вопрос. Думаю, что нет.

– И я так думаю. Любая пришла бы в ужас, если бы ее похитил какой-то жуткий маньяк, живущий в подвале и питающийся отбросами. Однако если маньяк владеет островами и особняками, и выглядит, как Микеле Морроне [13], то его можно простить. И даже мечтать о нем. Что с нами не так? Сегодня я была в кино, а там примерно полсотни женщин и юных девчушек взахлеб смотрели фильм, где героиню похитил и принуждал к сексу какой-то мафиози. Это вообще как? – спросила я Митчелла, обхватив колени руками.

– Возможно, это просто сексуальные фантазии, а фантазии не имеют ничего общего с тем, к чему мы готовы в реальности. Два непересекающихся мира.

– Но фантазии могут трансформировать психику, они могут влиять на нее и со временем превратить во что угодно. Они подготавливают почву. Я боюсь, что все эти книги и фильмы по чуть-чуть вдалбливают, шепчут юным девчушкам, что домогательства, насилие и унижение – это просто темная разновидность романтики. Митчелл, даже я, взрослая женщина, которая пишет статьи на социальную тематику и закончила Тринити, год жила с человеком, который настолько умело мог мной манипулировать, что даже очень жестокие вещи воспринимались мной как норма и как нечто, что я сама заслужила. Что говорить о юных и наивных? А больнее всего то, что эти книги в основном пишут женщины. Практически все книги о нездоровых отношениях и бесчувственных подонках, окутанных романтической аурой, написаны женщинами. Зачем мы так сами с собой? Мы доказываем и нашептываем другим, что назвать женщину сукой и сунуть ей руку в трусы без разрешения – это на самом деле горячо и романтично. Избить, потому что приревновал, – нормально. Похитить и заставить подчиняться – волшебно. И, проворачивая все это, мы сбиваем с толку и толкаем к пропасти целое поколение девочек. Боже, я правда не понимаю, почему женщин так сильно влекут агрессивные подонки.

– Я не выныриваю из книг по биологии с тех пор, как решил поступить на медицинский. Хочешь посмотреть на все это с точки зрения эволюции? – спросил Митчелл, загадочно улыбаясь, словно был фокусником, предлагающим мне волшебный трюк.

– Давай, – кивнула я, отчаявшись найти хоть какое-то объяснение всему, что я видела вокруг.

– На молодой возраст приходится пик выработки тестостерона у мужчин. Факт. А его повышенный уровень прямо коррелирует с жестокостью и агрессией. Большинство тех, кто сидит в тюрьме, – это мужчины до тридцати лет. Тоже факт. А у наиболее жестоких преступников были обнаружены самые высокие уровни тестостерона. Это не случайность. Паззл складывался именно в такую картинку миллионы лет. Всем нашим предкам, вплоть до лобстеров, нужно было бороться за ресурсы и уничтожать соперников. Агрессия была нужна. Агрессивных любили, выбирали и почитали. У нас в крови засела тяга к тем, кто жесток. Женщинам сама природа шепчет: «Если он жесток, то будет победителем, а значит ему стоит подарить свои яйцеклетки», – улыбнулся Митчелл. – Прошли тысячи лет, но какая-то древняя зона в мозгу до сих пор сигнализирует прекрасному полу, что агрессия – это первый признак прекрасного победителя.

– Что же ты наделал, мозг, – простонала я.

– Он не поспевает за развитием социума. Он не в курсе, что мы уже вышли из пещер. Он не знает, что агрессия в нашем новом мире чаще вредит, чем помогает. Агрессорам сложно строить карьеру, сложно уживаться в коллективе, у них гораздо больше проблем с законом. Наступает время тех, кто адекватен и умеет идти на контакт.

– Но нас по инерции манят ненормальные и жестокие.

– Ничего, не расстраивайся, мозг со временем все поймет и наверстает. Через несколько тысяч лет так точно, – сказал Митчелл.

– Черт, кажется, мы в заднице.

Митчелл отложил ноутбук и притянул меня к себе, растирая руками мои плечи.

– Наверно, багаж, доставшийся нам от предков, и правда не самый лучший, но я верю, что адекватных людей по-прежнему больше. И они на своих плечах вытащат из пропасти этот мир.

– Таких людей, как ты, – прошептала я. – Разгребающих пепел и стекло.

– Нет, таких, как ты, – улыбнулся он. – Решительно пишущих статьи на сложные темы.

– Может, я слишком остро все воспринимаю? – спросила я. – Иногда я думаю, вот было бы хорошо смотреть на мир, как все. Не чувствовать этой раздирающей несправедливости на каждом шагу, не видеть, как почва разъезжается под ногами, и не мечтать все исправить.

– Нет, – сказал Митчелл, откинул волосы мне за спину и поцеловал в лоб. – Будь такой, какая ты есть. Кому-то нужно чувствовать боль и несправедливость острее других, чтобы ощутить ее раньше и предостеречь. Ты рождена, чтобы быть на линии фронта – на самой передовой. И твои чувства – это твое оружие.

– Не знаю… Это больно и страшно – быть на линии фронта.

– Ничего, ты не одна, я рядом, – сказал он.

* * *

В ту ночь я снова пришла к нему поздно и в одной ночной рубашке на голое тело. Я не стала пить таблетки, решила, что справлюсь без них, хотя ноги подкашивались от волнения.

Митчелл следил за мной взглядом, когда я вошла в комнату, и этот взгляд был почти физически ощутим: он был горячим, как расплавленный воск, – на грани того, что можно вынести.

– Не шевелись, – попросила я, робея. – И закрой глаза. Можно мне просто побыть рядом с тобой?

Он подчинился: вытянулся на диване и закрыл глаза. Я погасила свет, сняла с себя ночную рубашку и легла рядом. Положила руку на его грудь, касаясь его так осторожно, будто могла сделать больно. Мне нравилось, как его кожа покрывалась мурашками под моими пальцами и как учащалось его дыхание. Нравилась его безоружность и мысль, что он никогда не сделает мне больно.

Я склонилась над ним и принялась ставить поцелуи на его шее, груди и животе. Тревоги и волнения не было. Митчелл не шевелился, дав мне полную свободу действий. Так, наверно, отдавали себя жрицам храмов юные воины перед боем: целиком и полностью, помня, что завтра война, а может и смерть. Его грудь вздымалась, будто под ней бушевал невидимый океан.

– Можно? – спросила я, расстегивая молнию на его джинсах.

Митчелл открыл глаза и посмотрел на меня затуманенными, голодными глазами и ответил:

– Если это то, чего хочется тебе.

О, это было именно то, чего хотелось мне. У меня руки тряслись от нетерпения, когда я закончила с молнией и приспустила его белье. Мои пальцы принялись ласкать его, мои губы заскользили по его плоти. Мы лежали в простынях, пахнущих свежим хлопком. Его рука касалась моей щеки, снова и снова, будто он хотел удостовериться, что все это ему не снится. Небеса были здесь – в этой комнате. Рай был здесь – под потолком нашей спальни.

Но вдруг перед глазами промелькнуло секундное воспоминание о том, как Дерек «учил» меня делать минет. Он сказал, что мое горло слишком «не тренированное» – стоит ему протиснуться чуть глубже, и у меня начинаются рвотные спазмы – и это «нехорошо». Вспомнила, как Дерек притягивал мою голову к себе – так сильно, что лоб упирался в низ его живота, – и держал, чтобы я «привыкла». Я задыхалась, но он не отпускал. Ему нравилась моя беспомощность, он заводился, когда унижал меня. Случалось, меня тошнило прямо в процессе, но даже тогда он не прекращал.

Волна удушья накатила на меня снова, как тогда. Я остановилась, пытаясь прогнать из мыслей образ Дерека, называющего меня «блевотной шлюшкой». Однажды меня вырвало, и он размазал рвоту по моему лицу.

Я отдернула руки от Митчелла, распрямилась и почувствовала, как на мгновение теряю ориентацию в пространстве. К горлу снова подкатила тошнота, как тогда.

– Ванесса? – позвал Митчелл где-то далеко, пока я пыталась справиться с волной тремора, прокатившейся по всему моему телу.

– Несса, – повторил он, и я почувствовала, как его руки ложатся на мое лицо, ныряют в волосы, ласково поглаживая.

Митчелл хотел успокоить меня, но прикосновение напомнило мне то, что делал Дерек. Тот тоже запускал пальцы в мои волосы и клал ладони на затылок. А потом использовал мою голову как предмет для своего удовлетворения. Как неживой, ничего не чувствующий предмет.

Я оттолкнула руки Митчелла и сползла с кровати. Со мной творилось что-то жуткое. Внутри все жгло, тошнило так сильно, будто меня только что накормили стеклом. Закончилось тем, что я вылетела из комнаты и побежала в ванную, где меня рвало до боли в горле. Измученная, я свернулась в клубок на коврике и заплакала от отвращения к самой себе.

Мужчина, который так много сделал для меня, который был воплощением всего самого лучшего в моей жизни, который так сильно влек и возбуждал меня – только что получил от меня подарок: меня вырвало, как только я прикоснулась к нему губами. И если это не самое настоящие унижение – то что тогда?

Ту ночь я снова провела в своей спальне одна. Обливаясь слезами и пытаясь прогнать из головы уже не впервые возникшую мысль, что я должна оставить Митчелла. Он страдал вместе со мной. Может быть, даже сильнее. Я подвесила его за веревки между небом и землей, вцепившись в него, но не в состоянии дать то, чего он хотел. Сколько времени он еще выдержит, прежде чем сдастся и предложит мне расстаться? Сколько раз я еще буду оставлять его одного в постели и – бежать, прятаться, трястись от панических атак, забившись в угол?

Он не выдержит долго. Может быть, уже сейчас понял, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на женщину с психическими расстройствами, которая сможет вынести близость только под таблетками. Которая никогда не будет достаточно раскрепощена. Она будет вести бой со своими демонами, но раз за разом проигрывать им.

Глава 17

Вдребезги

Я не спала ночью и наутро чувствовала себя больной. Ближе к семи утра встала, оделась, набросила пальто и вышла на балкон. Хотелось накуриться сигарет до невменяемости, собрать вещи и исчезнуть. Вернуться в родительский дом, забиться в спальню, которая когда-то была моей, и не выходить оттуда до самой весны. Похоронить себя под старым одеялом, пронести в комнату бутылку виски и пить его прямо из горлышка. Курить прямо в комнате у окна, наплевав на мнение родителей. Уволиться, носить свои бесформенные юношеские свитера, которые мать зачем-то до сих пор хранит дома. Посадить в саду цветы, много цветов, смотреть, как их ростки тянутся к солнцу, и завидовать упорству сильных. Не все ростки выживают. Некоторые так и не выходят из-под земли…

– Ванесса.

Я оглянулась и увидела Митчелла, который тоже набросил куртку и вышел на балкон: сна ни в одном глазу, собранный и бодрый, будто встал еще до рассвета. У него было две чашки кофе, одну из которых он протянул мне.

– Привет, – шепнул он, целуя меня в висок. – Как ты?

– Ужасно, – ответила я, отворачиваясь.

Он словно не услышал меня, обнял и спросил:

– Хочешь, позавтракаем где-нибудь? Или съездим в шоппинг-центр, поищем подарок Джуну, он закатывает вечеринку в честь шестидесятилетия в эту пятницу. Закроется пораньше и весь ресторан будет в нашем распоряжении до рассвета. Надеюсь, ты сможешь выдержать шесть часов BTS и Blackpink [14], – улыбнулся он и снова поцеловал меня.

Сигарета почти выпала из моих пальцев. Я глянула на Митчелла, беспомощно утопая в его глазах – голубых, как небо после дождя. Он, казалось, вообще не помнил, что произошло ночью. Будто я не сбежала от него снова, как сумасшедшая, бросив его наедине со своими ожиданиями и эрекцией.

– Что? – спросил он, ловя мой взгляд.

– Я не думала, что после вчерашнего ты вообще… захочешь говорить со мной.

– А что было вчера? – спросил он, обхватив пальцами мое запястье и поднеся мою руку к своему лицу вместе с сигаретой.

– Много чего, – пробормотала я. – И такого, за что мне стыдно.

Митчелл выдохнул в сторону дым, погладил меня по щеке и сказал:

– Несса, с тобой долго обращались так, как мужчина не должен обращаться с женщиной. Новые отношения для тебя – минное поле, по которому страшно ходить. У тебя снова случилась паническая атака, ты проплакала всю ночь, наверно снова во всем обвиняя себя, хотя ни в чем ты не виновата. А теперь скажи, за что именно тебе стыдно?

Вопрос был явно риторическим. Он поставил свою чашку кофе на подоконник, обнял меня и закончил:

– Ты надеялась, что все будет легко, но, как оказалось, психические травмы – это не то, что можно просто замести под коврик или отправить в слив. Будет сложно. Это не последняя ночь, когда мы будем засыпать по отдельности. Они еще повторятся – эти ночи, когда ты будешь тихо плакать, а мне будет хотеться просунуть тебе под дверь свое сердце, лишь бы ты видела, что оно по-прежнему твое… Несса… Мы обязательно разгребем это стекло. Даже голыми руками.

Я даже «спасибо» не смогла сказать. Просто стояла в его объятиях, качая в себе свою боль, боясь расплескать ее. Еще не ясно было, что со всей это болью делать и как жить дальше, однако Митчелл снова дал мне понять, что не откажется от меня после очередного провала. Что он по-прежнему хочет меня, невзирая на все мои травмы, проблемы и то постоянство, с которым я раз за разом оставляла его в постели одиноким и неудовлетворенным.

– Ну что? Завтрак, шоппинг и поиски самого нелепого подарка для старины Джуна? – снова спросил Митчелл как ни в чем не бывало.

– Аминь, – буркнула я и, глупо улыбаясь, обняла его за шею. – И бабл-чай, если можно.

* * *

В день рождения Джуна мне не удалось уйти с работы, поэтому ехать мы с Митчеллом решили туда по отдельности. Он – чуть раньше, чтобы помочь с организацией. Я – позже, когда разделаюсь со всеми делами. Девлин неожиданно заболела, и составлять гороскопы с шуточными тестами наспех пришлось мне и Эми.

– Рыбы в этом месяце получат вместо вереницы непреодолимых тягот осуществление своих потайных желаний и сокровенных мечт. Похоже на стиль Девлин? По-моему, один в один, – сказала Эми, размахивая ручкой, и заговорщицким тоном добавила: – Чего еще ты хочешь? Требуй! Фантастического богатства? Испепеляющей страсти? Фантасмагории невообразимых чудес? Твой персональный астролог к твоим услугам.

– А можно что-то простое и полезное? Безболезненных месячных или нормального секса в кои-то веки?

– Да конечно можно! Так и напишем: Рыбы в феврале наконец дождутся безболезненных месячных и в кои-то веки нормального секса! Что еще?

– Научиться носить береты и отбивать подонкам яйца.

– Принимается.

– И чтоб все шлюхи мира были счастливы.

– Аллилуйя!

Мы с Эми так увлеклись, что я совсем забыла про время. До семи оставалась четверть часа, а мне еще по городу предстояло катить.

– Беги, беги! Хорошо повеселись! – сказала мне Эми, постукивая по клавишам ноутбука. – А я тем временем, пока Девлин будет лечить цистит, подарю людям немного счастья. А когда номер уезжает в типографию, напомни?

– Послезавтра.

– Успею, значит!

Когда я вышла из офиса, уже совсем стемнело. Моя машина одиноко стояла на опустевшей парковке, и луна серебрила ей бочок. Я набрала Митчелла, сказала ему, что совсем скоро приеду, сунула телефон в карман и… тут меня позвали.

Я резко оглянулась, мгновенно сжимаясь в комок от одного тембра этого голоса. Дерек стоял на противоположном конце парковки. Его машина была там же, только я поначалу не заметила ее за массивным кроссовером Эми. Меня затрясло так сильно, что я чуть не выронила ключи. Как обезумевшая, едва не крича, я открыла дверь и прыгнула внутрь. Заблокировала дверь, завела мотор и дала себе ровно пять секунд, чтобы успокоиться. Руки тряслись так, что я не могла переключать передачи.

Дерек подошел к моей машине и склонился к окну, заглядывая внутрь. Меня и его разделяло только стекло, и почему-то все это напомнило мне передачу с канала Дискавери – ту, где аквалангисты садились в клетку и погружались в морскую пучину, чтобы понаблюдать за акулами. И людей от акул отделяла только сомнительной крепости решетка.

– Ванесса, – позвал он и постучал по стеклу.

Митчелл здорово отделал его. Синяки еще не сошли с лица – оно все еще хранило фиолетовые следы, было заостренным и почти незнакомым, как будто моя память успела частично стереть его.

Я дала задний ход, отводя глаза и больше не желая смотреть на самого опасного хищника моей жизни. Он до сих пор заставлял меня сходить с ума от страха.

– Ванесса! – с нажимом повторил он, выскакивая перед моей машиной и мешая мне проехать к выходу. Я панически сглотнула, засигналила, надеясь, что выйдет кто-то из офисных охранников и избавит меня от необходимости решать эту проблему самостоятельно. Я бы скорее села в подводную клетку и опустилась в кишащие акулами воды, чем согласилась выйти и поговорить с ним.

Дерек понял это и тогда вынул из заднего кармана сложенный вчетверо лист, перевалился через капот и прижал этот лист к стеклу.

И то, что было напечатано на той бумажке, заставило меня медленно отпустить руль. Там были фотографии Митчелла, его имя, фамилия, дата рождения и еще много мелкого, мелкого текста. Сердце забилось так быстро, будто меня угостили стимуляторами.

– Возьми это, не пожалеешь, – сказал Дерек, жестом предлагая мне опустить стекло.

«Уезжай, не бери у него ничего!» – зашептало мне сердце, но разум уже вовсю орал, что если Дерек, ослепленный ревностью и местью, взялся за Митчелла, то лучше бы мне быть в курсе всего, что он замышляет. У Дерека была власть, много власти, и еще связи с людьми, одного слова которых хватило бы, чтобы Митчелл поплатился за то, что разбил Дереку лицо.

– Что тебе надо? – спросила я, опуская стекло, но только на пару миллиметров – ровно столько, сколько было нужно, чтобы лучше его расслышать.

– Ничего. Наоборот, кое-что от меня очень пригодится тебе.

– Как самоуверенно, – усмехнулась я, но не смело, а как-то вымученно: стекло отражало мое лицо, бледное и испуганное.

Дерек сунул в щель свою бумажку и, улыбаясь, сказал:

– Ты думаешь, что я, испытывающий к тебе слишком много чувств – так много, что иногда перестаю контролировать себя, – так вот, ты думаешь, что я – это худшее, что могло с тобой случиться? Пара инцидентов, которые можно было бы сгладить простым разговором и внимательностью друг к другу, заставили тебя бежать сломя голову прочь. Как по-детски! И ладно бы только это, но ты поспешила кинуться в объятия к тому, о ком вообще ничего не знаешь. А он конечно же не расскажет. Ибо зачем? Гораздо умнее молчать и, даст бог, обрюхатить дурочку Ванессу раньше, чем у нее глаза откроются.

Лист бумаги проскользнул в салон и упал на мои колени.

– Я не знаю, был ли у нас шанс, ибо во всем, что я делал, ты видела одни лишь извращения и жестокость. Хотя, клянусь богом, для меня это было проявление любви. Да, слишком сильной для твоей натуры. Слишком откровенной для такой неподготовленной женщины, как ты. Мне стоило быть аккуратней с тобой. Не доверять этому пошлому голодному огоньку в твоих глазах, который зажигался всякий раз, стоило мне тронуть тебя. Много чего можно было сделать иначе, согласен. Но прежде, чем бросать в меня камень и записывать в список злодеев, посмотри на того, кого ты выбрала в качестве замены, и посмотри внимательно. Вся жизнь может пойти наперекосяк, если сделать не тот выбор. Трахаться с отбросом, который и мизинца твоего не стоит, ради удовлетворения своих тайных фантазий – это еще куда ни шло. Трахайся на здоровье. Но не позволяй ему голову тебе задурить. Пожалей отца. Бернард не заслуживает того, чтобы его фирму прибрал к рукам малолетний уголовник.

Дерек развернулся и сел в свой «мустанг». Завелся мотор, свет фар прорезал вечерний сумрак – и он умчал.

Я сунула сигарету в рот, чиркнула зажигалкой и закурила прямо в салоне. Я никогда не курила в своей машине, но в ту минуту мои ноги так ослабли и тело налилось такой свинцовой тяжестью, что я не могла подняться. Трясущимися руками я развернула бумагу и прочла все, что там было написано.

Митчелл никогда не рассказывал мне о своем прошлом, разве что небольшие детали. И практически все они были связаны с его детством – ни слова о недавнем времени. Но теперь это прошлое ворвалось в мою жизнь бешеным торнадо. Буквы сложились в строки, а строки вонзились в меня тучей ядовитых, остро отточенных стрел…

* * *

Митчелл был наркокурьером. Был связан с одной из самых жестоких банд Северного Дублина. Отсидел два года за распространение и хранение наркотиков. После освобождения нашел себе работу курьера и завязал с криминалом (ну или сделал вид, что завязал). Здесь же были его фотографии из следственного изолятора: он выглядел моложе и до неузнаваемости жестко: заостренные черты лица, тяжелый взгляд. Совсем иная версия человека, которого я знала. Или думала, что знаю.

Я выкурила целых три сигареты одну за другой, но так и не смогла прийти в себя. Достала телефон, вбила имя Митчелла в поиск и нашла несколько упоминаний на новостных сайтах о его аресте и приговоре. Я никогда не искала Митчелла в интернете. Это казалось мне чем-то странным: рыть на кого-то информацию, но теперь я пожалела об этом. Лучше бы я узнала обо всем раньше и иначе. Не от Дерека.

Боже, почему же он сам не рассказал мне?! И до того, как предложил мне стать его девушкой!

Мысли роились, сбились в огромную кучу, в густой и жалящий пчелиный рой. Невозможно было выхватить какую-то одну – они атаковали меня одновременно, шумно, толпой.

Криминал всегда пугал меня. Клиенты отца, на которых я, случалось, натыкалась, когда приходила в его адвокатскую контору, – сбитые, крепкие, коротко стриженные парни, все в дорогих брендовых вещах, с опасным прищуром и характерным выговором, – вселяли в меня ужас. Однажды, когда мне было лет пятнадцать, один из них даже заговорил со мной: «Ты дочка Энрайта? У тебя славный папаша, детка. За хорошие деньги даже дьявола отмажет в Судный день. Никогда б не поверил, что у него может родиться такой ангелочек».

Я до смерти боялась всего, что выходило за рамки закона. Отец подлил масла в огонь, читая мне криминальные сводки с ранних лет. Должно быть, думал, что будущей адвокатше лучше заранее начать привыкать к характеру и духу этой работы. Но эффект все это произвело прямо противоположный. Одна только мысль, чтобы защищать какого-то подонка в суде, вселяла в меня отвращение. Конечно, если бы я стала адвокатом, то имела бы дело и с хорошими, несправедливо обвиненными людьми. Но не часто, ибо хорошим людям, совершившим преступление по глупости или случайно, обычно не требовался дорогой адвокат – а значит, и в контору Энрайтов они бы не обращались.

Если бы я знала, что Митчелл имел дело с незаконными вещами, я бы даже заговорить с ним не смогла. И дело было не в снобизме или предвзятом отношении, а в том паническом страхе и чувстве отторжения, который вызывало у меня все криминальное.

Даже культовое кино, романтизирующее преступность, вроде «Крестного отца», «Банд Нью-Йорка» и «Одиннадцати друзей Оушена», не смогло смягчить мое отношение к ней.

Возможно, мое сознание жило в некоем идеализированном мирке, посыпанном сахарной пудрой и шоколадной стружкой, но я ничего не могла с собой поделать. Криминал был для меня чем-то абсолютно негативным, беспросветно-черным, и ничто не смогло бы убедить меня, что внутри него могут быть оттенки. Ничто не заставило бы поверить, что мафиози может быть джентльменом, что торговец наркотиками может быть славным парнем, что насильник может быть примерным семьянином.

Я уронила лицо в ладони и плакала, пока от макияжа не осталась одна мазня. Даже вздрогнула, когда посмотрела в зеркало. Я не могла прийти на вечеринку Джуна в таком виде. Да и вообще больше не хотела ни на какую вечеринку. Я завела мотор и помчала в дом Митчелла, едва разбирая дорогу. Слезы застилали глаза, размывая мир в калейдоскоп – нелепый и жуткий.

Митчелл позвонил мне, пока я ехала, но я не нашла в себе сил ответить. Вернувшись, я замерла на пороге нашего дома, как ночное животное, застигнутое на дороге лучами дальнего света, и горе обрушилось на меня. Захотелось забиться под одеяло и ждать того, кто сможет меня утешить. Только вот единственный, кто мог бы это сделать, был также тем, кто разбил мне сердце.

Я зашла в спальню, сняла платье, подол которого был залит моими слезами и каплями потекшей туши, открыла шкаф в поисках другой одежды и… внезапно что-то заставило меня застыть на месте. Какое-то неясное подозрение. Я распахнула ту часть гардеробного шкафа, где были вещи Митчелла: несколько простых рубашек, толстовок и стопка футболок. В верхние отделения я никогда не заглядывала, но теперь внутренний голос приказал мне сделать это. Я забралась на стул и открыла верхние дверцы.

Здесь тоже была одежда, но это было совсем не то, что Митчелл обычно носил. Я увидела ярлыки, и мои глаза полезли на лоб: несколько курток и толстовок от Stone Island, рубашки Boss и немыслимо дорогие дизайнерские футболки, обувь от Balenciaga, кожаные ремни от Gucci. Я залезла в самый верхний ящик и обомлела. Там лежали очень дорогие аксессуары и часы, а также несколько пустых коробок от бижутерии с чеками и сертификатами. Та цепочка, которую Митчелл носил на шее, была сделана из платины и стоила десять тысяч евро. Сертификат был выписан на его имя. Вещи, на которые простой курьер не в состоянии заработать, даже если сотрет себя в порошок, развозя заказы.

Я сползла с табурета и села на кровать. Мозг беспомощно тонул во всей этой информации: наркокурьер, преступник, отсидел, был связан с бандой!

Я закрыла лицо руками, размазывая по лицу слезы и сопли. Телефон снова зазвонил, и я вздрогнула, словно услышала не рингтон, а вопль.

– Все в порядке? – спросил Митчелл, когда я приняла звонок. – Может подобрать тебя где-то?

– Не надо, – ответила я таким голосом, что сама его не узнала. – Было много работы. Я скоро буду.

Я все равно не смогу прятаться, оттягивать этот разговор и делать вид, что ничего не случилось. Мне нужно было выяснить все прямо сейчас, пока моя крыша не слетела окончательно.

То платье, в котором я планировала поехать на вечеринку и которое залила слезами и тушью, невозможно было наспех привести в порядок. Я вынула из шкафа другое – белое, обтягивающее, с глубоким вырезом на спине. Пожалуй, оно было слишком откровенным. Из-за открытой спины его нужно было носить без лифчика, но ткань была очень тонкой, и через нее просвечивали соски. Слишком расстроенная, чтобы париться над этой проблемой и искать решение, я просто разделила волосы на две части и позволила им струиться по груди.

Подходящие к платью туфли тоже плевали на все приличия: каблук был слишком, почти порнографически высоким. И на это тоже плевать, подумала я, наспех приводя лицо в порядок и выстраивая в голове план разговора. Я была хороша в построении планов, например, на раз-два могла расписать план большой статьи. Однако, когда доходило до реальной жизни, мои планы почему-то рушились быстрее, чем я успевала дописать их до конца.

На вечеринку я опоздала на полтора часа. Вошла с черного входа, когда веселье было уже в самом разгаре. Внутри было шумно и суетливо, BTS громыхали из колонок, столики уставлены закусками, которых было так много, что гости за вечер так и не успели их разгрести. Рисовое вино и соджу [15] сияло в маленьких стаканчиках. С потолка свисал серпантин и огромные красные звезды.

А потом я увидела Митчелла. Он стоял в стороне и рассеянно кивал какому-то парню, который что-то увлеченно рассказывал, пытаясь перекричать музыку. Митчелл сжимал в руке телефон и то и дело смотрел на дисплей. Он звонил мне, когда я уже подъезжала, и мне показалось, что и сейчас тоже он смотрит именно на мой номер. Мне показалось, что он ждет меня и очень сильно.

Он выглядел роскошно: на нем была одна из его безумно дорогих рубашек – тех, что он держал в верхнем шкафу. Идеально сидящие на его заднице и явно не в Penneys купленные брюки. Цепочка за десять тысяч отбрасывала отблески на шею. Золотой, опасный мальчик, скрывающий свои богатства, нажитые нечистым путем. И вовсе не курьер. Вовсе не тот, в кого я влюбилась.

Вот откуда в нем этот стиль, эта уверенность, эта гипнотическая раскрепощенность и легкость, с которой он вливался в любое общество. Он просто знает, что такое большие деньги. А деньги всегда делают людей расслабленными и уверенными в себе – как крепкий алкоголь.

Джун приметил меня раньше, чем Митчелл. Выходил из подсобки и наткнулся на меня. На старике был фартук с нарисованными на нем атлетическими «кубиками» и нелепая бумажная конусообразная шляпа именинника. Не будь я по уши залита гормонами стресса, непременно рассмеялась бы.

– Вау! Я сейчас ослепну от твоей красоты, милая Несса! – воскликнул он и поцеловал меня в обе щеки.

– С днем рождения, Джун, – проговорила я, обнимая его. – Пусть исполнятся все мечты.

– Да куда ж они денутся, мать их! Спасибо, что пришла! Митчелл все ждет тебя! Митчелл! Сынок! Ты только глянь, кто тут!

Я замерла на месте, как будто туфли намертво приклеились к полу – ни шага не могла сделать вперед. Митчелл поднял голову и увидел меня. Все вокруг медленно закружилось и поплыло. Я схватилась за плечо Джуна, чтобы не грохнуться. Комок подкатил к горлу – большой и колючий.

Митчелл подошел ко мне, глядя так, будто не узнавал. Обнял и прошептал на ухо: «Ну наконец-то. Господи, я так тебя ждал. Какая же ты красивая…»

Слезы стояли в глазах, мне пришлось запрокинуть голову, чтобы не пролить их. Внезапно на меня накатило страшное онемение и непонятная слабость во всем теле. Будто я лежала в горячей ванне и пила вино бокал за бокалом – вот такая сильная слабость. Захотелось просто забыть обо всем, что я узнала. Отодвинуть, замести в самый дальний уголок и больше никогда не возвращаться к этому. Рука Митчелла покровительственно легла на мою голую спину, медленно поглаживая, лаская. Если одно прикосновение могло сделать меня абсолютно невменяемой, то это было именно такое прикосновение. Его губы коснулись моей шеи – горячие и истосковавшиеся.

А потом он крепко обнял меня за талию и представил всем на вечеринке.

Как свою девушку.

И я ничего не сказала в ответ. Не остановила его. Не схватила его за руку, требуя подробного рассказа о его прошлом. Не завопила: «Вообще-то все кончено, и ты сам в этом виноват!» Я просто не смогла уничтожить этот момент, когда Митчелл с сияющими глазами знакомил меня со своими друзьями – с такой гордостью, будто я была знаменитостью. Этот мужчина источал такие сильные магнетические чувства ко мне, что только самая бессердечная и жестокая сука смогла бы прилюдно отвергнуть их.

Я не была такой.

Я была мягкой и сентиментальной, поэтому позволила ему обнимать себя, ухаживать, баловать, кормить меня с ложечки, подливать мне соджу, целовать меня так, что подкашивались колени. А внутри оплакивала нас, тихо и горько. Как будто снова была юной, несмышленой девочкой, и мне только что вдребезги разбили сердце.

* * *

Я напилась на вечеринке. Хватала бокал за бокалом, пока ноги не перестали держать. Смеялась как ненормальная над шутками незнакомцев. Танцевала до упада. Флиртовала с Митчеллом так грязно, что он чуть не утащил меня в туалет, чтобы урвать пару поцелуев. Он думал, что я счастлива. А я пыталась залить свою боль и забыть обо всем, что узнала. Мы с ним часто выходили курить, и я не трезвела даже на холодном ветру. Наоборот, все больше увязала в его голодном взгляде, прикосновениях и чувстве обреченности.

– Больше не надевай это платье, потому что у меня непрекращающийся стояк, который я не знаю, как унять, – прошептал мне Митчелл, когда мы вышли на улицу, в темный переулок, что начинался сразу за черным входом.

– Тогда, может, нам как-то стоит решить эту проблему? – спросила я, касаясь пальцем его ширинки.

Я была так пьяна, что могла бы даже трахнуться с ним напоследок. Идея не пугала, наоборот, казалась отчаянно прекрасной и романтичной. И плевать, что он – наркокурьер, и плевать, что отсидел два года. Я знала, что обманываю себя, но во мне было слишком много алкоголя, чтобы подумать обо всем как следует.

Митчелл ничего не ответил. Завернул меня в свою куртку, чтоб не мерзла, прижал к стене и медленно, ласково запустил мне руку под платье.

«Меня тошнит от этой фальшивой любви, такой фальшивой любви» [16]– громыхало из ресторана.

Я смотрела Митчеллу в глаза, а он смотрел на меня. Его пальцы проникли под мое белье, поглаживая и дразня. «Я хочу быть хорошим парнем только для тебя. Я захвачу мир только для тебя…»

Я прижалась к его губам и внезапно разревелась – так тяжело, что он застонал от шока.

– Все будет, Несса. У нас все будет, – повторял он, должно быть решив, что я расстроена нашими проблемами в интимной жизни.

– Ничего не будет, – пробормотала я, размазывая слезы и не в силах смотреть на него. – Потому что я знаю, кто ты. Я все знаю, Митчелл. Про твое прошлое, твою судимость, про все.

«Я люблю тебя, как безумец, люблю, как чокнутый, но это фальшивая любовь, фальшивая любовь…»

Глава 18

Felix culpa

Митчелл вызвал такси и всю дорогу прижимал меня к себе, запустив руку в мои волосы. Я требовала рассказать мне все сейчас же, он попросил потерпеть до дома: не хотел говорить при водителе. Я смирилась, умолкла и смотрела на проносящиеся за окном улицы – холодные и темные. В душе было так же – лед и мрак. Я плакала без остановки.

На ступеньках дома я споткнулась, и Митчелл подхватил меня на руки. Я обхватила его бедрами, и он понес меня наверх, горячо дыша в мои волосы. Одна его ладонь сжимала мою задницу, другая – спину.

Он не стал зажигать свет в доме. Усадил меня на диван, а сам вышел на балкон и чиркнул зажигалкой. Я увидела, как огонек осветил его лицо. Когда он затянулся, я подумала, что возможно это последний раз, когда я вижу его. Его руки дрожали, он едва мог держать сигарету.

Я вышла к нему на балкон, тоже попросила зажигалку и сказала:

– Почему ты не сказал раньше?

– Не знал как.

– Но знал же, что это рано или поздно всплывет?

Митчелл не ответил, затянулся, утирая мокрый лоб.

– Ты должен был сделать это, Митчелл. И до того, как предложил мне стать твоей девушкой.

– Я знаю, Ванесса. Знаю. Как и то, что, узнав правду, ты бы исчезла из моей жизни. Без вариантов. А я боялся тебя потерять. Панически. Считай это трусостью, эгоизмом, собственничеством, чем угодно, но я так и не смог заставить себя поговорить с тобой… И еще этот подонок, с которым ты встречалась… Я знал, что если ты уйдешь, то он тут же тебя найдет. И не мог допустить этого. Пока он ходит по улицам, ты не будешь в безопасности…

– А с тобой буду? – выпалила я и тут же пожалела о своем вопросе. Митчелл уставился на меня так, будто я только что дала ему пощечину. Но ничего не ответил.

– Расскажи мне обо всем, прямо сейчас.

Он растер ладонями лицо, бледное и растерянное.

– Дай мне минуту собраться с мыслями.

* * *

– В пятнадцать меня завербовали продавать марихуану на улицах. Его звали Тони, и он казался мне самым крутым парнем на свете… – начал Митчелл, расстегивая рубашку и бросая ее на спинку стула. Почти с ненавистью.

Я следила за ним, сидя на диване и притянув ноги к груди. Митчелл нырнул в черную толстовку с капюшоном, выпил одним махом банку энергетика, словно пытаясь протрезветь как можно скорее, и продолжил:

– У Тони была дорогая тачка, черный как смоль BMW, какие водятся только у рок-звезд. Куча денег, которыми он сорил налево и направо. И еще американский питбуль шоу-класса. Я был без ума от собак – особенно от таких, бесстрашных и массивных. Собственно, так я и познакомился с Тони: подошел однажды на улице к щенку, который сидел на привязи у винного магазина. Через минуту вышел хозяин, угостил меня пивом и подарил пачку сигарет. Я уже тогда растаял и был готов ловить каждое его слово. Обычно у меня не было ни гроша.

«Держи, братуха, – сказал он, подставляя мне кулак для приветствия, и я тут же вытянул свой. – Ты местный?»

«Угу», – кивнул я, поглаживая собаку.

«Наверно всех тут знаешь?» – спросил он.

«Ну еще бы», – ответил я.

«А вот я – никого. Иногда выйду с собакой вечерком, и такая тоска, хоть вешайся. Завтра опять сюда приду. Подтягивайся, если нечего делать», – сказал он, прыгнул в тачку и укатил.

Естественно, я пришел на следующий день. Я был заинтригован, мне нравился его вайб – такой гламурно-криминальный, как в кино. Тони угощал меня напитками, покупал сигареты, оставлял мне нянчить Плюшку – своего питбуля, приглашал меня и Ника, моего младшего брата, на вечеринки в свой дом, где всего было в избытке: алкоголя, развлечений, девушек, веселья, травки. Тони всегда был добр к нам, всегда рад приютить и ничего не просил взамен. Ну разве что… оставить пару закладок в нужных местах там, где он скажет.

Я не хотел влезать в это. Я был балбесом, но не идиотом. Знал, что наркотики – это не шутки. Но все сложилось иначе…

Мой отец был жестоким, импульсивным типом, раздражающимся от любого сказанного поперек слова. Бесился от всякой ерунды, постоянно искал, к чему придраться. Обожал рукоприкладствовать и вдобавок ко всему прочему регулярно напивался до чертиков – два любимых хобби Грэма Макферсона. А моя мать не могла от него уйти. Некуда было, да и зарплаты кассира не хватило бы, чтобы растить двух сыновей. Пока однажды мой отец не отправил ее в больницу, разозлившись из-за очередной безделицы. Я не буду рассказывать, что он с ней сделал, просто не могу, даже столько лет спустя…

Митчелл открыл еще одну банку энергетика, сделал глоток и шумно выдохнул:

– Я мечтал избавить свою мать от этого ублюдка. Любой ценой и как можно быстрее. В тот же вечер, когда ее забрали в больницу, я позвонил Тони и согласился делать любую работу. А через два месяца положил перед матерью толстую пачку денег и сказал: «Теперь ты готова уйти от него? Уходи. Пошел он на хрен. Мы проживем без него».

Через полгода я уже вовсю торговал марихуаной. Оставлял товар там, где просили. Привозил куда надо. Едва успевал деньги собирать, которых внезапно стало так много, что я не знал, на что их тратить.

«Ты только смотри в оба, – говорил Тони. – И держи язык за зубами, если накроют. Срок тебе не дадут, так как ты несовершеннолетний, отделаешься. Но что что бы ни случилось, я позабочусь о твоем брате и маме. Я своих не кидаю. Пока меня не кинут, первым никогда не кидаю».

Тони торговал не только марихуаной, но и веществами, за которые сажают надолго. Я узнал об этом не сразу. Только когда нашего общего с Тони приятеля, Дару, взяли с партией прямо у него в гараже. Тот сел на семь лет, но со следствием сотрудничать не стал, покрывал Тони и его бизнес. А Тони позаботился о семье Дары. Те ни в чем не нуждались, пока он сидел. Я никогда не думал о том, что с ними было бы, если б Дара выложил все полиции.

В девятнадцать я в первый раз перевез партию кокаина через границу в Северную Ирландию. Тони всегда говорил, что у меня талант оставаться незамеченным и не привлекать к себе внимание. Наверно так оно и было. Мое лицо – лицо прелестного мальчугана из хорошей семьи – стало моим козырем. Я мог выглядеть как парень из элитного колледжа: беленький свитер от Ральфа Лорена, хипстерский берет, большие очки, чемодан, в котором не иначе как книги или проигрыватель с пластинками. Никаких кожаных курток, агрессивных ботинок и коротко бритых волос. Я мог перевоплощаться, как оборотень. Тогда у меня не было ни одной татуировки (почти все я сделал уже после того, как завязал с дилерством) – я был чистым, розовощеким и немного растерянным. Умел быть. И еще у меня были стальные нервы. Я мог пройти мимо отряда таможенников с собаками с полным чемоданом кокаина и глазом не моргнуть. Перевозил его не только в Северную Ирландию, но и в Королевство, и на остров Мэн. Водил дружбу не только с Тони, но и с теми, на кого Тони работал. Мне дали прозвище Невидимка за то, что меня ни разу не поймали. Уже в двадцать два я перевозил партии, которые стоили… – собьешься, пока нули считать будешь.

Но, видимо, всему приходит конец. Я попался на одной из перевозок. Успел сбросить большую часть груза, но не все, и в итоге сел на два года. Вышел в двадцать четыре… Тони не подвел и все это время пекся о моей матери и о Нике. Хотя лучше бы держался от них подальше, – Митчелл открыл форточку, подкурил еще одну сигарету и выпустил облако дыма в предрассветное небо. – Ник подсел на героин, пока меня не было. Капитально. Я вернулся, а он уже таял, как лед под солнцем. Ни дня не мог без дозы. Я отправил его на реабилитацию, там его поставили на ноги, но стоило ему вернуться – и он снова сел на иглу.

Я вернулся к тому, чем занимался. Невозможно было не вернуться. Большую часть моего имущества арестовали после суда. Снова нужны были деньги. Лечить Ника, содержать мать, продолжать вести тот образ жизни, к которому я привык. Образ жизни затягивает так же сильно, как и наркотики. Если ты привык ездить на дорогих машинах и жить во дворцах, ты пропал.

Тони был рад меня видеть и еще больше рад был подкинуть новую работу. Предложил перевезти десять килограмм героина в Ливерпуль. Так много я никогда не брал. Но Тони дал мне в напарники Дару, которого тогда уже выпустили условно-досрочно. На Дару можно положиться, это знали все.

Даре тоже нужны были деньги. Мы недолго думая согласились. Десять пакетов, по килограмму каждый, засунули под дверные панели новой «Ауди» и двинули в направлении Белфаста, а оттуда через переправу планировали добраться до Ливерпуля.

– Сколько это – десять килограммов героина? – спросила я. – В евро.

– Примерно пять миллионов, если по уличной стоимости, – ответил Митчелл и, усмехнувшись, добавил: – Или пятнадцать лет… Дара почуял неладное задолго до переправы. Просто на измене был всю дорогу. Руки тряслись так сильно, что он не смог бы сигарету подкурить. Я же не чувствовал ничего. Словно чутье притупилось начисто.

Мы пересекли границу с Северной Ирландией, почти доехали до Белфаста, и тут Дару накрыло. Он стал оглядываться по сторонам, шарить в бардачке, писать сообщения кому-то. Потом попросил остановить машину, и я понял, что дальше повезу груз сам: у Дары нервы окончательно сдали. Он вышвырнул свой телефон в канаву по дороге, потом, когда я припарковался у обочины посреди полей, сказал мне:

«Все равно далеко не убежим. Митч, мы с тобой вот уже столько лет вместе, а я все не говорил, какой ты славный пацан…»

«Да проваливай, давай», – сказал я ему. Меня тошнило от того, что он решил слиться в самый последний момент.

«Мы не можем сесть вдвоем, понимаешь? – продолжал он. – Моей семье нужен тот, кто о ней позаботится!»

«Вылетай, чувак», – усмехнулся я, раздражаясь так сильно, что уже был готов разбить ему лицо.

«Позаботься о Ханне и о моей дочке, окей? Тони я не доверяю, а вот тебе – да. С тобой они не пропадут».

«Что ты несешь? Вываливайся и беги заботься о них сам!»

«Митч, за нами хвост. Давно. Ты не просек? Я далеко не убегу, и ты не убежишь. С собаками это не прокатит. Выловят даже в поле».

Дара повернулся ко мне, потрепал по щеке, как любимого братишку, попрощался и… Впечатал мне кулак в лицо. Удар был такой, что я вырубился. Очнулся уже в багажнике с залитым кровью лицом и связанными руками. И примерно через десять минут нас взяли по наводке. Нашли героин, отвезли в изолятор, допрашивали… Меня выпустили через пару суток, потому что Дара навешал им, что взял заложника. Полиция пыталась доказать мою причастность к этому грузу, но Тони подкинул мне хорошего адвоката и даже свидетелей, которые видели, как Дара похищал меня, приставив пушку к виску.

Я легко отделался. А Дара сел еще на пятнадцать лет. Его Тони вытаскивать не стал. Кому-то нужно было сесть.

Я чувствовал себя так дерьмово, как никогда раньше. Думал сдаться. Был в тюрьме у Дары, виделся с ним. Сказал, что спать не могу. Я правда не мог. Ради меня никто никогда ничего не делал, и тут вдруг это. Дара в ответ обматерил меня и на хер послал. Сказал, что у него там все дружбаны и он найдет десять членов на мою прелестную задницу, если мне вздумается сдаться. И сказал, что если с Ханной что-то случится, то он выйдет и сделает из меня Ханну. Такую же маленькую и послушную.

Я смеялся сквозь слезы. Сукин сын… Он смог уговорить меня не сливать псу под хвост его старания.

Я расплатился с Тони и его баронами за потерянный груз. Продал все, что у меня было: дома, машины, переехал в этот крохотный домишко. Осталась ерунда: тряпки и вот это, – Митчелл подцепил пальцем свою платиновую цепочку, глядя в пол. – А Дара… Его не стало через два месяца. Убили в тюремной драке. Если бы я был рядом, он до сих пор был бы жив. Никогда себе не прощу, что послушал его. Кучу дерьма себе простил, но это не прощу.

А через несколько дней после смерти Дары Ник умер от передозировки. Я нашел его на полу его квартиры уже без пульса. Мы были неразлучны с детства, все делили пополам, ради него я готов был на все: драться, воевать, рисковать – с кем угодно, будь то уголовники, бароны или полиция. Но я не смог уберечь его от «убийцы из пакетика» – более того, я сам познакомил его с теми, у кого всегда есть доза.

Мои руки были в крови, это я нажал на курок, я надел ему петлю на шею. Ему и черт знает еще скольким людям. Сколько их – таких вот Ников – закончили свою жизнь в двадцать, употребив то, что я им привез? Десятки? Сотни? А еще наверняка были девушки, подростки. Получается, я убил не одного. Многих…

Тони всегда говорил, что я слишком часто думаю о других. Предупреждал, что это добром не закончится, что это моя худшая черта. Но в итоге оказалось, что это лучшее, что во мне есть.

В тот момент, когда я нашел брата мертвым, я и покончил с дилерством. Ник смотрел на меня стеклянными глазами – и пусть было поздно, но я пообещал ему, что отныне, что бы ни случилось, как бы хреново ни было, я не возьмусь за это снова.

Я похоронил Ника, но не мог смириться с его смертью. Не мог себя простить. Мой разум оказался на такой темной стороне, откуда сложно выбраться. Я забывался в алкоголе, курил по две пачки за день. Только наркотиков избегал: видел, что они делают с людьми.

Это было за год до знакомства с тобой. Я едва помню те дни. Был как не в себе, не ел и не пил. Бродил по улицам, искал в прохожих Ника, пока однажды не потерял сознание на улице. Мне помог незнакомец. Привел меня в чувство, завел к себе, в ресторан, в котором работал, принес тарелку рамена и стакан соджу. Это был Джун. А потом еще и работу дал и плечо подставил. Просто так, за красивые глаза. Не знаю, где бы я был, если б не он. Это он помог мне пережить боль утраты, сунув в руки велосипед и заставляя наворачивать километры по городу – незамысловатая работа, но она буквально спасла мою голову. И это он подкинул мне идею прекратить уничтожать себя, пойти учиться, отстроить свою жизнь заново, что я и решил сделать. Ну а остальное ты знаешь.

Митчелл коснулся татуировок на своих костяшках и закончил:

– Felix culpa. Благословенное падение. Я бы столького не понял, если бы не рухнул на самое дно.

– Тони оставил тебя в покое? Ты расплатился с ним? – спросила я.

– До последнего цента. Наши дорожки разошлись и больше не пересекутся.

* * *

Когда Митчелл закончил свой рассказ, небо за окном стало пепельно-серым. Где-то далеко, в предрассветном сумраке кричали чайки – надрывно и тоскливо. В камине завывал ветер, и мне хотелось начать подвывать ему тоже. Я по-прежнему была пьяна, и только шок, который объял меня после всего, что рассказал Митчелл, удерживал от некрасивых, сопливых рыданий.

Митчелл сидел на стуле у окна и выглядел так устало, словно мешки таскал всю ночь. Ждал от меня какой-то реакции, но я не могла мысли собрать воедино – не то что слова.

Не каждый день твой восхитительный, чудесный парень оказывается наркокурьером с бурным прошлым.

– Мне нужно… подумать обо всем этом, – наконец сказала я, внезапно теряя голос. – Я не знаю, как быть. Я не была готова ко всему этому, Митчелл.

– Конечно, – кивнул он, закрывая глаза, будто только что услышал приговор – ему, нам, нашим отношениям.

– Я вернусь к родителям сегодня и решу, что делать дальше.

Митчелл резко выдохнул и повернулся ко мне с мольбой в глазах:

– Только не туда, Ванесса. Прошу тебя. Я не смогу спать, зная, что твой бывший в любой момент может нагрянуть к тебе.

Я совсем забыла о Дереке. Начисто. После рассказа Митчелла Дерек показался просто позапрошлогодним кошмаром.

– Что ты предлагаешь?

– Ты можешь остаться здесь, пока не примешь решение?

– Нет.

– Почему? Ты боишься меня?

Я не испытывала страх, но поняла, что совсем не знаю его. Внезапно камера выхватила моего героя под таким ракурсом, к которому я совсем не была готова. Тот милый, простой, заботливый парень, в руках которого я нашла утешение, оказался кем-то совершенно иным и незнакомым. Он был полон неизвестности и непредсказуемости.

Как и Дерек.

Мне еще предстояло постичь его заново. И не ясно было, что меня в итоге ждет. Будь настороже, если у человека обнаружилось потайное дно. Наверняка после него обнаружишь еще десять.

– Я… не знаю, – наконец ответила я, чувствуя себя дезертиром. Солдатом, который сбежал с линии фронта, стоило ему услышать первый выстрел.

– Ты хочешь уехать во что бы то ни стало? – спросил он.

– Так будет лучше всего.

– Ты можешь пожить где-то еще, не у родителей?

– Я не могу всю жизнь прятаться от Дерека или вечно жить у друзей.

– А я не могу отпустить тебя туда, где с тобой может что-то случится, черт возьми! – повысил голос он.

– Ну так, может, запри меня в этой комнате?! – заорала я.

Митчелл вскинул бровь, пытаясь понять, шучу я или нет, и, судя по блеску в глазах, был настроен решительно.

– Мне придется сделать это, если ты откажешься слушать голос разума. Знаю, ты не большая фанатка чокнутых мафиози, которые похищают женщин и держат их в плену, но, Ванесса, ты не поедешь в тот дом, пока эта тварь ходит по земле. Я никак не могу отпустить тебя туда. Я с ума сойду. А если с тобой что-то случится, то… Боже, я же просто убью его. И снова сяду! Пожалуйста, я не знаю, как мне еще тебя уговорить. Я готов продать последнее, что у меня есть, и снять для тебя номер в хорошем отеле на месяц, год – сколько надо! И я сделаю это, если ты категорически против оставаться здесь со мной. Ты не знаешь меня совсем.

– Вот именно, – сказала я, поднимаясь с дивана и пытаясь стоять прямо. Меня шатало и подташнивало. – Вот именно, я совсем не знаю тебя! И это паршивое чувство! У меня так часто выбивали почву из-под ног, что я больше не хочу никаких сюрпризов. Митчелл, я хочу парня-курьера, простого и понятного, который не имеет никакого отношения к криминалу, не носит платиновые цепи и у которого нет двойного дна, как у шляпы фокусника!

Митчелл сделал ко мне шаг, и, заметив, как я напряглась, остановился на полпути, беспомощно выдыхая:

– Я больше не имею никакого отношения к криминалу. Я покончил со всем этим дерьмом. Даже цепочки скоро не будет: мне нужны деньги на учебу. Это правда. Если б я до сих пор возил наркотики, то, поверь, мы бы жили не здесь.

Я стояла на месте, не в силах сказать ничего осмысленного. Тогда Митчелл все-таки медленно приблизился ко мне и сказал:

– Я понял, что ты хочешь прекратить отношения со мной. Не вопрос. Я сам облажался, когда решил умолчать о своем прошлом. Но если у меня есть хоть малейший шанс уговорить тебя остаться и не ехать в тот проклятый дом, то скажи, как мне это сделать. Я поставлю еще десять внутренних замков на твою дверь. Буду ночевать в машине на улице. Что угодно, лишь бы ты чувствовала себя в безопасности. Пожалуйста, Несса, останься здесь, – повторил он, коснулся моего плеча и мягко сжал его. – Я не могу отпустить тебя, пока не буду уверен, что этот подонок не подступится к тебе.

Возвращаться в родной дом мне и правда не хотелось, обременять собой подруг – тоже. Я могла бы пожить у Магды или Эми пару дней, но не неделю и не две. Мне срочно нужно было мое собственное жилье, но этот процесс точно займет пару месяцев: в Дублине всегда было туго с арендой.

Митчелл молча смотрел, как я борюсь с собой, и, когда понял, что сомнения побеждают, сказал:

– Я даю тебе слово, что пальцем тебя не трону, пока ты будешь здесь в качестве моего гостя. У нас больше нет никаких отношений, ты обозначила это ясно, поэтому ты – мой гость. А с гостями можно только… кофе пить и говорить про погоду. Если тебя беспокоит, что снова может что-то начаться, то просто забудь об этом. Больше ничего не будет. Я обещаю.

– Мне нужно подумать, – ответила я. – Сейчас мне нечего сказать. Есть что-то еще, о чем я не знаю?

Пожалуй, этот вопрос прозвучал отвратительно. Со снисходительностью сытой богатой девочки, отчитывающей голодного уличного пацана. Нужно было задать его как-то иначе, а лучше не спрашивать вообще…

– В смысле «еще»? – с ледяной ухмылкой ответил Митчелл. – Я никого не убил, никого не ограбил, никого не изнасиловал, если ты имеешь в виду подобные вещи.

– Ты не имеешь права обижаться! – выдохнула я. – После того, как ты умолчал о столь важных фактах своей жизни, обижаться здесь имею право только я!

– Ты права, – кивнул он. – Я жалею, что не собрал по крупицам свою храбрость и не сказал тебе сразу, но теперь могу дать тебе слово, что ты знаешь все. И во всем, что я творил, я раскаиваюсь. Если б я мог вернуться в прошлое, то нашел бы способ жить иначе.

Митчелл попытался меня обнять, но я отпрянула. Мне нужна была холодная голова, а его объятия были дурманом. Тогда он, не глядя на меня, ушел на балкон и зажег сигарету. Его трясло. И меня тоже. Я знала, что это конец, хотя еще не призналась себе в этом.

Глава 19

«Приболела»

Я закрыла дверь и обвела взглядом пустую темную спальню. Сняла платье, такое нелепое и кокетливое, бросила его на пол и несколько минут разглядывала свое отражение в лакированной поверхности дверцы шкафа.

Мне никогда не нравилось мое тело. Оно было каким-то подростково-неказистым. Я часто сутулилась – привычка из детства: в тринадцать лет я слишком быстро вытянулась и, чтобы не казаться выше ровесников, опускала плечи и старалась выглядеть ниже. Я никогда не восхищалась собой, не любовалась – наоборот, прятала свою худобу в бесформенные свитера, объемные пальто и оверсайз-платья.

Но что-то причудливое и волшебное случилось, пока я жила у Митчелла. Я чувствовала себя иначе, я ощущала себя другой Ванессой Энрайт – сексуальной, соблазнительной, желанной. Даже мое тело будто изменилось за это время: бедра стали круглее, грудь – полнее, губы – чувственнее. Я часто чувствовала себя возбужденной, смешливой, раскрепощенной. Мне хотелось наряжаться в сексуальное белье, краситься, завивать кудри. Хотелось носить кружева, покупать духи, смотреть непристойные фильмы – анимацию конечно же. Засыпать с рукой в трусах, удовлетворив себя раз или даже несколько, целоваться с Митчеллом на балконе, дразнить его, одеваясь к завтраку так, чтобы одежда ничего не скрывала.

Все ощущалось так, будто мой гормональный фон, который раньше напоминал пустыню, вдруг расцвел и превратился во влажный тропический лес. Мое тело отозвалось на зов Митчелла. На его ласку, его нежность и его прикосновения. Как выжженная степь реагирует на дожди, так и мое тело реагировало на него. Моя сексуальность раскрылась, как бутон, и самоощущение тоже изменилось: созрело, налилось.

И вот теперь, когда это случилось, мне предстояло снова повернуть кран, перекрыть его любовь и приготовиться к тому, что цветок начнет увядать. Я вернусь в родной дом, снова начну прятаться в свитера, заброшу косметику, променяю кружева на толстые флисовые пижамы. Перестану любить себя и буду скрывать ото всех свое тело, как монархи скрывают незаконнорожденных детей.

Но зато ты насладишься своей правильностью, порядочностью и стремлением к порядку, не так ли, Ванесса? Этот преступник больше не будет касаться тебя. Больше не испортит твою снежно-чистую ауру своим темным прошлым. Ты останешься чистенькой и миленькой, как булочка с корицей, сливочный пломбир, чашка молока. Родители будут довольны. Твое эго будет удовлетворено. А Митчелл не достоин даже воздухом одним дышать с тобой. Не так ли, несравненная Ванесса Элис Энрайт?

И плевать, что это только благодаря ему ты жива. Только благодаря ему еще не сошла с ума. И плевать, что он отдал тебе все, что у него было, и ничего взамен не попросил. И к черту тот факт, что он – самый надежный и достойный мужчина из всех, что ты встречала.

Я села на пол и меня словно ударил невидимый прибой – швырнул об камни, накрыл с головой и перекрыл мне кислород. Как я могла так поступить с ним? Вышвырнуть из своей жизни сразу же, как только узнала о его прошлом. Потребовать объяснений и, получив их, хладнокровно уйти в другую комнату. Усомниться в том, что он действительно покончил со всем. Отвергнуть его.

В этот момент до моего уха долетел звук рингтона, и Митчелл ответил:

– Все в порядке, старина. Домчали за пять минут. На торт не остались, потому что… Да просто поддались порыву и решили поехать домой. Ты не в обиде? Спасибо, Джун. Ты знаешь, что ты лучше всех, старина… Слушай, ты слишком пьян, иди спать. Знаю, знаю, что мы должны повторить… Обещаю, что останемся на торт в следующий раз… Да, моя девушка самая красивая, все это теперь знают. Ты перестанешь теперь называть меня неудачником? – И Митчелл рассмеялся, тихо и натянуто. – Иди спать, Джун. Я приеду после обеда. Круто оторвались… Пока.

Митчелл закончил разговор, и я услышала скрип диванных пружин. Он лег и погасил свет. А я стояла у двери, прижавшись к ней лбом и тихо шмыгая носом.

Этот маленький разговор, который я услышала, был моментом такой сильной и искренней симпатии и поддержки, что вся моя любовь к Митчеллу тут же показалась мне просто горсткой лицемерия.

Джун вытащил Митчелла со дна, подставил плечо и помог встать на ноги. Джун был несокрушимой опорой и абсолютным добром. Вот на каких людях держится мир и человечество. Вот такой человек никогда не будет упрекать тебя за твое прошлое или считать, что ты не достоин его дружбы.

А я… Я же просто сбежала, подхватив свою корону и сморщив нос. Никчемная пустышка, испугавшаяся скелетов в шкафу. Готовая принимать любовь, но не готовая прощать ошибки.

В ту минуту я так ненавидела себя, что смогла бы врезать самой себе. И сделала это. Ударила себя по щеке так сильно, что осела на пол. Казалось, что этот вечер – это крах меня, как человека и партнера.

Дерек так сильно сжал меня в своем кулаке, сломал и раздавил, что я перестала чувствовать глубокую симпатию к людям. Я научилась бросать неудобных, отказываться от сомнительных, сбегать от тех, кто не оправдал моих высоких надежд. Я стала расчетливой и злой. Мое сердце окаменело, и душа моя стала черной, как чернила осьминога. Все видят во мне душку Нессу с оленьими глазами и обаянием котенка, но на самом деле я способна быть жестокой и могу вышвырнуть из своей жизни даже того, кто проливал за меня кровь.

«Иди к нему, пожалуйста, иди», – молил внутренний голос.

«У тебя не хватит духу остаться с ним, потому что ты маленькая, надменная, высокомерная трусиха, поэтому просто оставь его в покое», – говорил другой.

«Люби его, как будто прошлого не было».

«Ты не способна любить так, будто прошлого не было».

Последнюю фразу в моей голове озвучил голос Дерека. Он часто говорил мне о том, на что я способна и на что не способна. Особенно любил делать это после того, как бросал меня на кровати с разорванным бельем и синяками по всему телу. «Ты не способна любить безусловно. Не способна отключать мозги. Ты пугаешься всего, что выходит за рамки. Ты слишком правильная. Не умеешь принимать людей со всеми их недостатками. Почему ты любишь только светлое и белое? Почему ты думаешь, что ты лучше всех?! Как мне выбить из тебя твое высокомерие? Как мне доказать тебе, что ты такая же, как и все?»

Голос Дерека в моей голове становился все громче и громче. Он словно сам целиком забрался ко мне в голову и принялся поучать и насмехаться. Я затрясла головой, как будто он был насекомым, залетевшим в мое ухо.

Испытывая удушающую панику, я подбежала к комоду и принялась искать таблетки. Нашла, вскрыла блистер и выпила сразу две штуки. Мне нужно было успокоиться, взять себя в руки, пока не случился очередной приступ. Я не хотела, чтобы Митчелл увидел, что у меня снова паническая атака. Не сейчас, не в этот раз…

Таблетки не подействовали. Меня по-прежнему трясло, и глаза жгло от соли. Я достала из блистера еще одну. А потом еще одну. Я была готова выпить всю пачку, лишь бы Митчелл ничего не заподозрил. Я не могла обидеть его еще сильнее, чем обидела уже.

Я не помню, сколько таблеток приняла. Должно быть, много, потому что потолок стал внезапно закручиваться в спираль и медленно опускаться на меня. Стало трудно дышать. Язык вдруг стал неповоротливым и будто занял весь рот. Я встала с кровати и тут же рухнула на пол, полностью теряясь в пространстве. Случайно зацепила выдвинутый ящик комода, он пошатнулся, и все, что стояло сверху, посыпалось вниз: стакан с водой, зеркало, телефон, моя бижутерия, фен и расчески. Зеркало разбилось, осколки полетели во все стороны.

Митчелл постучал и спросил, все ли в порядке. Я не смогла ответить, и тогда он просто вошел. Влетел, как торнадо, включил свет. Увидел меня на полу среди осколков, подхватил на руки, спросил, не порезалась ли я. Я не ответила, он развернул мое лицо к свету, и, когда увидел мои глаза, испугался.

– Что ты принимала? Опять те таблетки? – спросил он. – Ванесса, ты можешь говорить? Ты можешь сказать хоть что-то?

Я не смогла ответить. Все рассыпалось на куски мозаики, и лицо Митчелла тоже. Мои пальцы тряслись все сильнее, я нашла руку Митчелла и сжала ее, хотя не была уверена, что это рука, а не ножка стула, например.

Митчелл уложил меня на кровать и ушел. И больше не вернулся. Я ждала его всю ночь, но его и след простыл. Ждала год, сто лет, целую вечность. Успела погибнуть Земля, а за ней и вся галактика. Все звезды стали красными карликами и взорвались. Все исчезло кроме моей кровати и меня – ожидающей Митчелла.

По крайней мере так это все запомнилось.

На самом деле Митчелл выскочил всего на секунду, чтобы вызвать скорую, и сразу же вернулся. Распахнул окно, положил мне подушку под голову и укрыл пледом.

«Митчелл, я не хотела. Не думала, что будет такой эффект. Наоборот, показалось, что я привыкла к ним и они не действуют. А мне очень нужно было успокоиться. Я не хотела, чтобы ты увидел еще одну паническую атаку и подумал, что стал причиной. Я не хотела обижать тебя снова. Я думала, что справлюсь с ней сама», – вот это все я хотела объяснить ему, но получилось сказать только самое первое слово:

– Митчелл…

– Все будет хорошо. Врачи уже едут, – ответил он, целуя меня в лоб и сжимая мои ладони. – Я люблю тебя.

* * *

Я провела два дня в больнице под капельницами.

К чувству вины за то, что я струсила и отреклась от Митчелла, прибавилось еще и самоуничижение: я чуть не отправила его за решетку. О, думаю, полиция была бы только рада взяться за него снова, обнаружив мертвую девушку в его спальне. Я могла задохнуться прямо в кровати, если бы оказалась в доме одна…

Но все это было только началом моих бед.

Обо всем, что случилось позже, я узнала не сразу. Митчелл сообщил моим родителям, что я в больнице. Те приехали и заклеймили его проклятым дилером и причиной всех моих бед. Обвинили его в том, что он подсадил меня на наркотики. Он пытался оправдаться и спорить с ними, но Энрайтов не переспорит даже черт. Митчелл уехал, чтобы дать им остыть, а когда приехал следующим утром, не нашел меня в палате. Отец позаботился, чтобы меня перевели в другую больницу, а потом и вовсе забрал домой – туда, где до меня не добрался бы даже спецназ, что уж говорить о простом смертном.

Глава 20

Переступлю

Я открыла глаза, а Митчелла рядом не было. Родители солгали мне, что вообще его не видели. Я требовала, чтобы меня отвезли к моему парню, но отец только рассмеялся в ответ и сказал, что если придется использовать силу, чтобы удержать меня от бредовых поступков, то он использует ее.

До того дня я не подозревала, что с двадцатипятилетней женщиной могут обращаться как с ребенком. Могут запереть в спальне, отобрать телефон, добавлять успокоительное в еду, заговаривать зубы так умело, что она и не поймет, что находится под стражей.

Родители даже отвечали на сообщения от моего имени, которые приходили на мой телефон. Я бы не поверила, если бы Магда не показала мне переписку с якобы мной. Они пытались скрыть то, что я была в больнице. Никто не должен был узнать, что дела у Ванессы Энрайт настолько плохи, что она перебрала таблеток.

Магде написали от моего имени: «Я приболела». Эндрю сказали то же и выпросили неделю отпуска за свой счет. А Митчелла просто заблокировали. Я об этом тоже узнала не сразу.

Мне было так плохо, что я не могла встать с постели. Спала целыми днями, чувствовала страшную слабость. Аппетит исчез: еда казалось несъедобной, как камни или древесная стружка. Голова не соображала: от нее было не больше толку, чем от резинового мяча. Я списала все на последствия передозировки, но дело было вовсе не в ней. Родители решили подержать меня на очень сильных препаратах, лишь бы я не кинулась обратно к «проклятому дилеру». И не придумали ничего лучше, чем превратить меня в овощ.

То ли на третий, то ли на пятый день после моего возвращения из госпиталя мама объявила, что нам стоит съездить на отдых, и выложила передо мной два билета в Италию. К тому моменту я уже заподозрила неладное. На мой вопрос о Митчелле родители ответили, что тот ни разу не позвонил, а это было просто невозможно. Митчелл так сильно переживал о моем возвращении домой, что непременно наведался бы.

– А что в Италии ловить зимой? – спросила я, разглядывая мамино лицо. Она накрасилась сильнее, чем обычно. Выглядела почти кукольно, пытаясь скрыть косметикой бледность и изможденность.

– Прогулки по Риму, Пантеон и Римский форум, кофе на балкончике с видом на Колизей, боже, там так красиво сейчас. И мне очень хочется, чтобы ты немного отдохнула после… – она не стала продолжать, только дернула плечом, будто пыталась отделаться от гадкого насекомого.

– После чего? – спросила я, сдвинув брови.

– Ты запуталась, милая. Ты пошла не по тому пути.

– Ты так говоришь, как будто я стала героиновой наркоманкой, хотя эти таблетки мне, между прочим, врач прописал! Это была случайная передозировка!

– Случайности не случайны, – спокойно сказала мама, снова придвигая ко мне билеты.

– Намекаешь, что я таки наркоманка?!

– Я принесу тебе воды.

– А я не хочу воды! И в Италию не хочу! Я хочу свой телефон, и немедленно!

Мама медленно встала, расправила юбку и сказала:

– Я все-таки принесу тебе воды, а потом поговорим.

Через пять минут в моих руках оказался стакан с водой, у которой был едва заметный химический запах и немного – совсем немного – горьковатый привкус. Я выпила несколько глотков и снова стала проваливаться в болезненную дрему.

– Подумай над Италией, хорошо? – шепнула мама, поправляя подушку. – Билеты все равно уже не вернуть. Тебе понравится там. Ты такая бледная и такая худенькая. Просто смотреть больно. Поспи, а вечером я принесу тебе покушать.

Заключенной. Вот кем я стала в доме собственных родителей. Заложницей без своего мнения, без права обсуждать что-либо, без надежды на освобождение.

Дни проходили в полусне. Похожие друг на друга, как таблетки из одного блистера. Неразличимые, бесцветные и безвкусные. Я не вставала с постели, не было сил. Только однажды случилось нечто из ряда вон: я услышала голос Митчелла. Он доносился откуда-то издалека, из сумеречной серости, которая уже заволокла окна.

Я сделала нечеловеческое усилие и приподнялась на руках. Потом еще одно усилие – и села на кровати. Голос продолжал звучать. Митчелл был где-то рядом, только вот я никак не могла понять где. Я поставила ноги на пол и, держась за стены, пошла на его голос, как заплутавшие в подземелье идут на свет. Открыла дверь и вышла в коридор, пошатываясь. Добрела до родительской спальни и подошла к окну. Окно было прямо над крыльцом, а на крыльце стоял Митчелл.

– Я не уйду, пока не поговорю с ней, – сказал он. Я не сдержала слез, как только поняла, как он близко.

– Проваливай, не то будешь иметь дело с полицией. Они с удовольствием займутся тобой, – ответил мой отец.

Я попыталась открыть окно, но оно было наглухо закрыто. Я тянула ручку, но так и не смогла справиться с ним.

– А полиция с удовольствием займется вами, мистер Энрайт. Как только узнает, что вы держите совершеннолетнего человека под замком.

– Валяй, попробуй, – усмехнулся мой отец.

Я положила ладони на стекло и позвала Митчелла, но мой голос был так слаб, что я сама едва слышала его.

– Ванессы здесь нет, – солгал отец и попытался закрыть дверь.

– Митчелл, – повторила я беззвучно, молясь, чтобы он услышал меня. Кое-как я собрала все силы и ударила ладонями по стеклу. Даже мотылек ударил бы сильнее, но я надеялась на чудо. Снова и снова я лупила ладонями по стеклу, пока не перестала их чувствовать.

Митчелл отступил от двери и, словно повинуясь предчувствию, поднял голову. Наши глаза встретились и…

Он просто смел моего отца с пути и рванул в дом.

– Ванесса! – его голос заполнил все пространство коридоров. – НЕССА!

Мама вбежала в комнату первой и заперла дверь на ключ. Выхватила телефон и нажала три кнопки. Всего три кнопки – значит, позвонила в полицию.

– Не делай этого, мама, – сказала я. – Мы обе знаем, кто здесь настоящий злодей. И это не Митчелл.

– А кто тогда? Я? Да как ты смеешь?! – выпалила она и добавила, уже в трубку: – Офицер, в нашем доме неизвестный, наш адрес…

– Мама, я уйду отсюда в любом случае. Либо сейчас живой, либо завтра утром меня вынесут мертвую. Выбирай.

Она подняла на меня полные ужаса глаза, но тут же взяла себя в руки:

– Не вздумай говорить так, Ванесса!

В дверь ударили кулаки.

– Несса! Ты там?!

– Убирайся! – выпалила моя мать в сторону запертой двери. – Ты слышишь? Убирайся! Я не отдам тебе свою дочь!

– Лучше отойди от двери, мам, – сказала я.

Митчелл снес дверь с петель. Он не говорил, не вступал в перепалку с моей матерью и не стал терять время попусту. Заглянул мне в глаза, положил ладони на щеки и спросил:

– Ты хочешь уйти отсюда?

– Да, – кивнула я, мертвой хваткой вцепившись в его куртку.

Мои ноги не держали меня, пот выступил на лбу, любая попытка сделать что-то или сказать казалась последним, на что я способна. Митчелл подхватил меня на руки и понес к двери.

Мой отец стоял у выхода с таким видом, будто стал свидетелем самого нелепого шоу на свете:

– Ты не заберешь ее отсюда, не посмеешь, – сказал он, безумно сверкая глазами. – Я отправлю тебя за решетку, уничтожу!

Митчелл прижал меня к груди и низким предупреждающим тоном ответил:

– Попробуй остановить меня.

– Ты погубишь ее.

– А что же ее спасет? Нейролептики? – усмехнулся Митчелл. – С дороги.

Плохо помню, что было потом. Силы оставили меня. Запомнились только вопли родителей. И смутно, урывками, что Митчелл таки врезал моему отцу. Потом он унес меня в свою машину, не обращая на них внимания, как акула не обращает внимание на планктон. Мы не успели отъехать: во двор влетела полицейская машина, из нее высыпали люди в форме и велели всем оставаться на местах.

Им пяти минут хватило, чтобы понять, что закон на моей стороне. Что взрослый человек, не признанный недееспособным, имеет право находиться где пожелает и с кем пожелает. Не знаю, на что они надеялись, вызвав полицию. Наверно мечтали, что Митчелл сбежит в ужасе, заслышав сирену.

Черта с два.

Он все же увез меня оттуда. Я свернулась калачиком на пассажирском сиденье, и он сжимал мою ледяную ладонь, когда не переключал передачи. В горле стоял комок, глаза жгло, в голове разлился сумрак. Наперебой лезли ужасные мысли.

– Я хочу умереть, Митчелл, – помню, сказала я. – Не могу больше, я так устала, что нет сил даже просто… жить.

Он конвульсивно сжал мои пальцы, бросив сцепление, и машина резко дернулась.

– Давай я расскажу тебе, где я вижу нас совсем скоро? – сказал он хрипло. – Мы отправимся вместе в Барселону. Уже летом. Ты же хотела в Барселону, правда? Снимем номер с уютным балкончиком и видом на Саграда Фамилию. Будем пить сангрию, есть хамон и гулять по Las Ramblas. Будем дурачиться и делать селфи на фоне каждой вывески на испанском. Каждую ночь ты будешь спать в моих объятиях и знать, что ты в безопасности. Страх и боль станут просто призраками. Ты будешь счастлива, вот увидишь, и, возвращаясь мысленно в этот момент, с трудом сможешь поверить, что могла думать о смерти. Ты будешь сидеть на пляже с большой тарелкой медовых чуррос [17], в панамке с фламинго, смотреть на меня в нелепых шортах с арбузиками, хохотать и думать: «Я правда хотела умереть? Я серьезно на секунду подумала, что это выход?..»

Я слушала его, прикрыв глаза и втянув голову в плечи. Почти рассмеялась на «панамке с фламинго» и «шортах с арбузиками». Мне казалось, что меня лечит один его голос.

– Жизнь может быть иной. Легкой и простой, – сказал Митчелл, отбрасывая волосы с моего плеча и поглаживая мою щеку. – Пообещай, что дашь мне время доказать это.

– Обещаю, – кивнула я.

– Клянешься мизинцем? [18] – спросил он и выставил мизинец, уже готовый для торжественной «присяги».

– Хитро, мистер Макферсон. Признайся, ты знал, что «клятву мизинца» я точно никогда не нарушу.

* * *

Я окончательно пришла в себя в его доме, в его постели, объятая тишиной. За окном уже стемнело, я не знала, сколько спала. Я села на кровати. Голова впервые не казалась пустой и тяжелой одновременно. Мысли были кристально ясными, зрение – четким, и еще я внезапно ощутила голод. Впервые за много дней. Я завернулась в одеяло и вышла из комнаты.

Митчелл стоял на балконе, опершись плечом о дверной косяк. Не курил, не пил кофе, просто стоял и смотрел вдаль, сунув руки в карманы. Я позвала его, и он оглянулся. Подошел ко мне и притянул к себе, беспорядочно целуя мое лицо. Я обняла его за шею, вдыхая его запах, впитывая его нежность.

– Прости, – повторял он, – прости, что не сделал этого раньше… Твои родители четыре дня твердили, что ты не дома, а в некой частной клинике, и я повелся…

– Как ты понял, где я?

– Интуиция… Ты ни разу не попыталась связаться со мной, твой телефон был вне зоны. Будь ты в обычной больнице, тебе бы обязательно позволили оставить его при себе. И тогда я решил, что все это слишком похоже на домашний арест…

– Домашнюю камеру пыток, если точнее… Я бы погибла там, Митчелл. До сих пор не могу избавиться от жуткого ощущения, что это был не мой родной дом, а портал в ад. Вкус то ли пепла на языке, то ли серы. И наверно сам дьявол ходил ночью пить с моими родителями на брудершафт…

Митчелл только головой покачал и прижал меня к себе крепче. Я закрыла глаза от блаженства и сказала:

– Мы так и не поговорили с тобой нормально с тех пор, как все выяснилось, и я не знаю, что с нашими отношениями, но… Мы можем отмотать все обратно? Мне плевать на твое прошлое, оно больше не пугает меня. Гораздо страшнее быть далеко от тебя… Я хочу быть с тобой. Можно все вернуть?

– Можно, – ответил он, не раздумывая. – Тебе все можно.

До сих пор я не верила, что в отношениях все может быть просто. Что помириться после ссоры так легко. Что для примирения хватит обычных слов и не нужно будет унижаться перед мужчиной, вымаливать его прощение, подносить ему свое тело в качестве жертвенного ягненка. Я не думала, что можно просто обнять человека и попросить его о чем-то – и он тут же ответит тебе взаимностью.

Все эти чувства были настолько сильными, что из меня вышибло дыхание.

– Оказывается, любить адекватного человека так просто и легко. И совсем не страшно, – прошептала я в его губы.

– И я люблю тебя, – ответил он, тая под моими прикосновениями и глядя на меня одурманенными, пьяными от счастья глазами.

Только сейчас я наконец в деталях разглядела, каким изможденным стало его лицо. Глубокие тени залегли под глазами, на подбородке и щеках отросла грубая щетина. По нему словно отряды солдат шагали все это время, пока меня не было рядом. А Митчелл жадно разглядывал меня, скользил взглядом по моему лицу, будто проверял, на месте ли каждая черточка.

Я коснулась его лица, положила руки на его щеки и поцеловала в губы, умирая от тоски по нему. Все эти дни были сплошной беспросветной черной рекой, в которой я беспомощно тонула, но сегодня у меня вдруг получилось спастись и увидеть свет. И светом этим был Митчелл. Дурея от близости к нему, я принялась ласкать его губы своими, обвила руками его шею, придвинулась к нему так близко, что моя грудь уперлась в его. Он ответил мне, жадно втянул мою нижнюю губу, но так же быстро выпустил, будто повинуясь внутренней команде.

– Не сегодня. Ты едва на ноги встала. Я не хочу пользоваться тобой…

– Зато я ужасно хочу воспользоваться тобой, – прошептала я, и Митчелл рассмеялся. Но снова вернуться к тому, на чем мы прервались, так и не позволил.

Мы провели остаток вечера в постели. Я не могла оторваться от его губ. Его руки обвились вокруг моего тела, и мне даже шевелиться не хотелось, чтобы он не вздумал менять позу. Его волосы пахли дождем, кожа – мятным гелем для душа, и еще мы совсем не курили в ту ночь, ни разу, поэтому, когда целовались, я чувствовала только его собственный вкус. Пожалуй, стоило совсем бросить.

– Прости, что я совершенно не способна решать свои собственные проблемы, и это приходится делать тебе, – проговорила я, утирая глаза. – Это то, что я ненавижу в себе больше всего.

– Боюсь, мало кто в состоянии решать свои проблемы, оказавшись один на один со стаей бешеных собак. Понимаешь, о чем я? – спросил Митчелл. – К сожалению, большинство твоих проблем требует грубой физической силы, Несса. Будь она у тебя – не было бы и проблем. Ни отец, ни тот чокнутый, с которым ты встречалась, не посмели бы пальцем тебя тронуть… Так что проблема не в тебе, а в тех, кто злоупотребляет своей силой.

– Я жалею, что у меня нет горы мышц.

– А я нет, – улыбнулся Митчелл, лаская мои плечи, которые в его ладонях казались совсем крохотными.

– Я хочу научиться убивать голыми руками.

– Тебе не придется. Я буду делать это для тебя, – сказал он, и я рассмеялась. Мне понравилось, что он сказал это абсолютно серьезно.

– Думаю, утром родители заявятся сюда. Если Дерек накопал на тебя целое досье, то боюсь, они с отцом уже и адрес твой знают.

– Пускай заявятся, – сказал Митчелл так спокойно, словно у него был тесак наготове и парочка огнестрелов.

– Ты не представляешь, на что они способны, когда выходят из себя.

– А они не представляют, на что способен я, – усмехнулся Митчелл, лаская мою щеку костяшками пальцев. – Не думай о них вообще. Я никому не позволю добраться до тебя.

* * *

Родители не явились за мной на следующий день. И на день после – тоже. Я была так рада этому, что едва по воздуху не летала.

Я понемногу приходила в себя. Начала с аппетитом есть, наводить порядок в доме, расставлять баночки в ванной ровными рядками. Лежала в ванне и пела песни, пекла печенье, наряжалась в дорогущие пиджаки Митчелла и устраивала для него представления, изображая наркодилера. Он смеялся и говорил, что еще чуть-чуть – и меня можно выпускать на улицу вовлекать малолетних в наркобизнес.

Я вернулась к работе, созвонилась с коллегами и Эндрю, который сразу же сообщил мне, что недомогания недомоганиями, но пора бы положить на стол парочку новых статей, на которые у читателей «Зумера» большой спрос. Я тут же взялась за дело. Все мои вещи, включая ноутбук, по-прежнему были здесь, у Митчелла, что меня несказанно обрадовало.

По вечерам мы с Митчеллом гуляли по городу, пили американо, кормили оленей в Феникс-парке. Мне казалось, что я еще никогда в жизни не была так счастлива. Улыбка не сходила с моего лица, мир преобразился: стал ярким, пронзительно-красивым, как неоновый пейзаж, воссозданный в компьютерной графике. Все казалось преисполненным особенного смысла: даже слоганы на билбордах, даже обрывки песен, которые доносились до меня в торговых центрах, даже рекламные буклеты, которые бросали в наш почтовый ящик.

Мы часто называли друг друга «мой парень» и «моя девушка», наслаждаясь тем, как это звучало.

«Чем мой парень сегодня собирается заняться?»

«Что моя девушка хочет на завтрак?»

«У моего парня шикарная задница».

«Моя девушка просто булочка с корицей».

И так далее, и тому подобное. Я таяла от его комплиментов и даже начала верить им. Митчелл говорил, что у меня самый восхитительный в мире смех, что его заводят мои прикосновения, даже самые невинные, что мои губы – это запрещенное оружие, и меня следовало бы арестовать за них. Возможно, для кого-то это звучало слишком ванильно, но мне – той, которой всю жизнь заталкивали в глотку кайенский перец с табаско, – казалось, что лучше ванили нет ничего на свете, что нежность – куда прекраснее, чем страсть и неистовство, а доброта – невероятно сексуальна.

Именно так: меня возбуждала доброта. Гораздо больше, чем то, что в наше время принято считать сексуальным: пошлость, порочность, бесстыдство, маскулинность, власть.

Мы засыпали вместе каждую ночь. Я растворялась в его ласке. Она питала меня, как вода питает сорванный цветок. Я становилась сильнее, я раскрывала лепестки, я пускала корни. Митчелл сдувал с меня пепел и стеклянную крошку. Я наконец-то жила.

Желание отблагодарить его стало почти навязчивым. Я без конца думала о сексе с ним. Мечтала о том моменте, когда выброшу из головы все, что мешает мне любить его. Мои панические атаки не посмеют все испортить. Призраки прошлого и воспоминания о том, как обращался со мной Дерек, исчезнут, как дым. Во мне и вокруг меня останется только любовь – концентрированная, как мед, как сахарный сироп, в котором погибнет все гнилостное и плохое.

Глава 21

Обомлеешь

После того, как я отказалась от права наследования и денег родителей, мне пришлось пересмотреть свои траты, забыть о дорогих ресторанах и отдыхе за границей. Пришлось чаще обращать внимание на ценник в магазине и найти более дешевую медицинскую страховку. Мы ютились в небольшом таунхаусе в Талле, на многом экономили, редко могли позволить себе устриц или мраморную говядину, но все же, вопреки прогнозам отца, я была счастлива. Каждая, кто однажды навзрыд плакала в «Мерседесе» или лежала на полу роскошной спальни с разбитым лицом, точно знает, что счастье не в деньгах. Счастье – в стабильной психике и в отношениях, в которых тебя уважают. Счастье – это когда любую проблему можно решить спокойным разговором. Это когда ты никогда не боишься. Это просыпаться утром и знать, что все будет хорошо.

Прекрасно понимая, что работа – наш единственный тыл, мы с Митчеллом погрузились в нее с головой. Он готовился к поступлению днем, а вечерами развозил заказы. Я не поднимая головы писала статьи. Днем мы почти не видели друг друга, сражаясь за благополучие нашего маленького мира, но зато ночью, когда он возвращался домой, а я откладывала ноутбук, – рай опускался с небес прямо в наш дом. Мы говорили, пили вино, запекали наггетсы в духовке. Слушали музыку, завернувшись в одно одеяло. Целовались так много, будто, кроме сегодняшнего дня, у нас больше не было иных. Мы засыпали в одной постели, обычно заласкав друг друга до изнеможения. Его нежность и тепло исцелили меня. Я утопала в лучах его любви, которые он источал так щедро, будто был полуденным солнцем. А воспоминания о том, что Дерек творил со мной, становились все мельче, как мошкара.

Однажды я проснулась и поняла, что он больше не имеет надо мной власти. Никакой.

– Как насчет следующей пятницы? – спросила я у Митчелла, забравшись на него сверху, пока он лежал в постели.

– С радостью, – ответил он.

– Ты даже не знаешь, что я хочу предложить, – рассмеялась я.

– Я готов на все, что угодно, если там будешь ты.

– И даже к нашей первой ночи? – спросила я невозмутимо, для пущего эффекта сделав совершенно серьезное лицо.

Митчелл, блаженно жмурившийся все это время, так широко раскрыл глаза, что я подумала: вот сейчас провалюсь в них, как в колодцы. Он медленно убрал прядь волос с моего лица и сказал:

– И даже к нашей первой ночи, моя любовь, если ты чувствуешь, что пора.

– Пора, – сказала я. – Я хочу, чтобы ты повел меня дальше, чем эта граница, на которой мы стоим. Гораздо дальше…

– Ну раз мисс Энрайт хочет дальше, значит будет дальше, – прошептал он.

– И глубже, – сказала я, с удовольствием изображая бесстыдную бойкую девчонку, для которой непристойности – родной язык.

– О, с этим проблем не будет, – ответил он и притянул меня к себе.

Его тело напряглось подо мной, он положил руки на мои бедра и легко сжал их, поглаживая и касаясь пальцами резинки моего белья.

– Мы можем поужинать где-то. Мисс Энрайт наденет то белое платье, которое следует носить без лифчика и которое вызывает непрекращающуюся эрекцию.

– Да ты, оказывается, в деталях запомнил его, – рассмеялась я.

– Оно навеки отпечаталось в моей памяти, – улыбнулся Митчелл. – Давай вырвемся из этих стен? Я забронирую номер в отеле с видом на весь город. И еще можно будет… Нет, пожалуй, оставлю кое-что в качестве сюрприза.

– Звучит, как сказка, – промурлыкала я.

– Я не знаю, как доживу до пятницы, – прошептал он.

– Я бы сказала тебе. Но вот беда, не знаю тоже.

* * *

Когда я встречалась с Дереком, то всегда приходила в офис раньше всех. Мне нужно было успокоиться, собраться, сосредоточиться, успеть покрыть синяки тональным кремом, пока в офисе не стало слишком много народу. Перестать быть той женщиной, которую бесцеремонно хватают за руки и осыпают грубостями, и снова стать той, которая пишет серьезные статьи, рассуждает о проблемах социума и мечтает подбросить пищу для ума целому поколению.

Но с Митчеллом я стала безбожно опаздывать каждый день. Каждая минута нашего совместного утра была сокровищем. Я хотела нежиться с ним в постели, вместе пить кофе, оттягивать расставание до самого последнего момента. Приводила себя в порядок я уже в машине, пока стояла на светофорах: красилась, расчесывалась и застегивала пуговицы на манжетах.

Я часто прибегала такая взъерошенная, что Эми с Магдой смеялись. У нас даже появилось что-то вроде маленького утреннего ритуала: мне помогали уложить волосы, проверяли, правильно ли застегнуты пуговицы на моей рубашке и одинаковая ли обувь на моих ногах. Однажды я пришла в разных кроссовках и заметила только к обеду, когда Магда сказала мне об этом.

Однако все это была исключительно приятная рассеянность. Мне нравилось это состояние невесомости, потерянности во времени, розовый фильтр везде, куда бы я ни посмотрела. И ни крах отношений с родителями, ни воспоминания о моей прошлой жизни с Дереком, ни извечно кислые взгляды моей коллеги Девлин, которые она на меня бросала, – не могли вытеснить из меня счастье. У меня его было больше, чем я могла усвоить, больше, чем обычный человек вообще способен осознать.

Но видимо жизнь устроена так, что все хорошее так или иначе будет уравновешено вещами не столь приятными. Случилось то, что иногда случается с другими, но мы не думали, что может случиться с нами: Эми перепутала файлы, и в печать ушел ее шуточный гороскоп, который мы с ней, хихикая, написали накануне сдачи номера в типографию. Эндрю матерился, рвал и метал, стажеры старались не поднимать головы, воздух искрил от пропитавшего его электричества.

– «Рыбы в феврале наконец дождутся безболезненных месячных и в кои-то веки нормального секса. Научатся носить береты и отбивать подонкам яйца! – цитировал Эндрю сквозь зубы, потрясая свежим номером и смертельно бледнея. – Все шлюхи мира, независимо от зодиакальных знаков, будут счастливы. У Близнецов никогда не закончатся сигареты, как, впрочем, и у остальных знаков зодиака, а если и закончатся, то бог пошлет им щедрое утешение: марихуану, коньяк и анимированное порно. Не повезет только одному знаку зодиака: Скорпионам, которых в этом месяце ждет интоксикация от их собственной высокомерности и странная сыпь на половых органах. А также, вероятно, геморрой. От геморроя помогают фиалки и музыка Шопена, но это не точно…» А теперь я хочу знать, кого уволить за это и прямо сейчас! – закончил Эндрю, швыряя журнал на пол.

Эми выбежала из кабинета, и я нескоро нашла ее в подсобке, где хранили пакеты с кофе, упаковки чая и сухие овсяные завтраки.

– Это конец, – прошептала она, когда увидела меня.

– Успокойся, Эндрю уже отошел, весь офис в эйфории, а читатели «Зумера» наконец-то дождались оригинального гороскопа.

– Какое унижение… Я, наверно, пойду свои вещи паковать, – простонала Эми.

– Эндрю остыл, говорю тебе. Выпил валерьянку, послушал Моцарта и уже прекратил плакать. Я бы на твоем месте больше переживала о Девлин, которая объявила нам войну, потому что ее гороскопы после твоего никто даже вспомнить не может.

– Де-е-евлин! – протянула Эми, возводя глаза к небу. – Теперь у меня точно есть смертельный враг.

– Успокойся, правда, – сказала я и помогла ей подняться на ноги. – Если тебя уволят за гороскоп, я этого так не оставлю, дойду до Гаагского суда.

Эми рассмеялась, и мы с ней побрели обратно в офис, где каждый второй тихонько хлопал ее по плечу.

Девлин и правда восприняла все случившееся как персональный выпад. Будто бы я и Эми – две противные мошенницы и циркачки, которые вместо того, чтобы уважить ее вынужденное отсутствие и подготовить достойный материал, решили устроить балаган в ее астрологическом храме. Она даже смотреть на нас не могла. А когда я попыталась поговорить с ней и объяснить, что гороскоп попал в номер по ошибке, – едва кофе на голову мне не вылила.

– Нам не о чем говорить, Энрайт. Все, что я подозревала, оказалось правдой, которая охарактеризовала вас всех весьма красноречиво.

– Что оказалось правдой? – спросила я, чувствуя себя так, будто разговариваю с обидчивым ребенком.

Девлин поджала губы, пригладила белокурые волосы и ответила:

– Ты презираешь меня, мою работу и мой знак зодиака. Но знаешь что, меня это не парит вообще, потому что у меня все прекрасно. Так прекрасно, что ты обомлеешь, когда узнаешь. – И она пошла прочь со вздернутым носом, победно улыбаясь.

Я хотела побежать за ней, чтобы все-таки помириться, но Магда, которая наблюдала за нами из дальнего угла офисной кофейни, окликнула меня и остановила.

– Оставь свою энергию для кого-то другого. Для своего парня. Или меня. Или вон того кактуса на окошке, который скорее превратится в сакуру, чем Девлин простит тебя. Дохлый номер.

– Но мы с Эми правда не хотели ее подставить, – сказала я, усаживаясь с ней рядом. – Этот гороскоп и в номер-то не должен был попасть.

– Даже не пытайся оправдаться, мы все знаем, что ты зло во плоти и сделала это специально, – рассмеялась Магда, отбрасывая волосы за спину. – И не только нашептала Эми этот гороскоп, но и собственноручно отпечатала весь тираж в типографии, злобно хихикая в полумраке своей ведьмовской пещеры.

Я расхохоталась, но все равно чувствовала себя виноватой. Понимала, что это глупо и нелепо, но что-то грызло меня. И еще победный вид Девлин, с которым она закончила наш разговор, не давал мне покоя. Что она имела в виду, бросив мне «обомлеешь, когда узнаешь»?

* * *

Ответ на свой вопрос я получила ровно через два дня, и Девлин оказалась права: я действительно обомлела.

В среду вечером после работы я вышла на крыльцо и набрала Митчелла. Он обычно забирал меня: не хотел, чтобы Дерек снова подловил меня у офиса.

Митчелл сказал, что будет через пять минут, так что я просто стояла на крыльце, смотрела на черное небо и придумывала, что бы нам вдвоем приготовить на ужин.

Вечерний полумрак прорезали фары и на парковку заехал… нет, не Митчелл. Черный «мустанг», от одного вида которого меня бросило в холодный пот. Дерек снова был здесь. Снова посмел явиться сюда.

Я панически отступила назад и наткнулась спиной на кого-то. Резко оглянулась и увидела Девлин, которая бросила парочку ругательств мне прямо в лицо.

– Твою мать! Смотри, куда пятишься, Энрайт! – Она обошла меня и зашагала вниз по ступенькам.

Прямо к машине Дерека.

Когда она открыла дверцу, меня просто к земле пригвоздило. А когда склонилась и поцеловала его, я подумала, что мне точно не помешал бы стул, чтобы присесть. Секундой позже машина выехала с парковки и растворилась в плотном вечернем трафике.

Когда приехал Митчелл, я едва слова могла складывать в предложения.

– Ты бледная. Все окей?

– Я только что увидела, как аллигатор утащил антилопу на дно. Прямо посреди Дублина.

* * *

Я места не находила себе весь вечер и всю ночь. Девлин была своенравной, капризной, завистливой девчонкой, с которой у меня не получалось найти общий язык. Но я никогда не желала ей зла, ни разу у меня не промелькнула мысль, что она заслуживает страданий или ужасных отношений. Их не заслуживает ни одна женщина независимо от того, нравится она мне или нет.

На следующий день, едва переступив порог офиса, я тут же пошла разыскивать Девлин. Та сидела на своем обычном месте, говорила по телефону и поливала свой лимон, который по слухам сама вырастила из семечки.

– Мы можем поговорить, Девлин? – спросила я.

Она закатила глаза, шепнула в трубку «Пока, милый, и я тебя» и повернулась ко мне, изображая на лице фальшивую улыбку.

– Судя по твоему кислому лицу, ты уже в курсе, Энрайт.

Я взяла стул и села напротив.

– Ты не представляешь, во что ввязываешься, – сказала ей тихо я.

– И во что же? – усмехнулась она.

– Дерек может быть жестоким. Очень. У него проблемы с самоконтролем и своеобразное понимание того, что есть страсть. Иногда он может делать вещи, которые…

– Хватит, – сказала Девлин, поднялась из-за стола и громко добавила: – Спасибо за заботу о моем лимоне, Энрайт, но теперь я буду поливать его сама.

– Девлин, я встречалась с Дереком почти год. Он может причинять боль. И любит это делать.

– Боль? – рассмеялась она. Наклонилась, положила руки на стол и, глядя мне прямо в глаза, сказала: – Если ты была слишком труслива для сильных чувств и настоящей страсти, то почему думаешь, что все такие?

– Это он тебе сказал? – выдохнула я.

– Это и еще многое. И даже о том, что ты придешь и будешь нести невесть что, он тоже предупредил. Так что зря стараешься, Энрайт. Я не поверю ни единому твоему слову.

– И что же за причины у тебя больше верить ему, чем мне, Девлин? Ты знаешь о нем ровным счетом ничего. А я столько дерьма выгребла из наших с ним отношений, что…

– Успокойся, Энрайт! Поздно! Он мой, и у тебя нет ни единого шанса отвоевать его обратно.

– Девлин, – широко улыбаясь, сказала я. – Да я бы даже за все деньги мира не вернулась к нему. Я хочу просто предупредить тебя.

– Извини, но это больше похоже на банальную ревность брошенки.

– Не он меня бросил, Девлин. Это я ушла. Потому что боялась за свою жизнь.

Девлин сделала вид, что не услышала. Открыла ноутбук и принялась работать. Я приказала себе взять себя в руки, склонилась над ней и сказала то, что обязана была сказать:

– Я в счастливых отношениях с мужчиной, который любит и ценит меня. И единственная причина, по которой я сейчас говорю с тобой, – это женская солидарность и абсолютная уверенность в том, что никто не заслуживает физического или психологического террора. Мне нет дела до твоей личной жизни, и я больше не буду подходить к тебе с подобными разговорами. Возможно, ты даже будешь счастлива первое время. Но, Девлин, если случится что-то, что испугает тебя, или просто захочется с кем-то поговорить, то ты всегда можешь прийти ко мне. Я чувствую ответственность за тебя, не понимаю почему. Наверно, ее чувствовал бы каждый, кто уже побывал у аллигатора в пасти и выжил.

Девлин снова рассмеялась, но уже тише, и глаза на этот раз не закатывала. Я развернулась и пошла к своему рабочему столу. Боже, пусть эта пташка окажется не слишком интересной добычей для кота, и он бросит ее прежде, чем искалечит.

* * *

«Женщины не слишком любят женщин. Эту антипатию передали нам первые доисторические самки, для которых заполучить самца означало обрести защиту, пищу, теплую пещеру и выживание. А все конкурентки, следовательно, пророчили судьбу прямо противоположную: одиночество, уязвимость, отсутствие защиты и гибель. Борьба за самца как за некий ресурс велась испокон веков. Прошли тысячи лет, мужчины перестали быть ресурсом, женщины теперь сами и добытчицы, и защитницы, и обладательницы надежных пещер, но наша антипатия друг к другу по-прежнему глубока.

Когда мужчина изменяет или покидает семью – виновата она, другая, бессовестная разлучница, но не наш мужчина.

Когда он, наоборот, уходит из чужой семьи к нам – снова виновата она, его бывшая, истеричка и клуша, которую милый никак не мог выносить.

Когда у нее не складывается, мы злорадствуем.

Когда она на вершине, объясняем ее успех просто: она шлюха, карьеристка, или просто подфартило.

Когда наш возлюбленный говорит нам «ты не такая, как все», мы воспринимаем это как комплимент, по-детски радуясь и молча соглашаясь с тем, что все остальные женщины в мире никуда не годятся.

Мы, женщины, гордимся тем, что вхожи в мужскую компанию, и не стесняемся говорить, что нам легче дружить с парнями, чем с женщинами. Мы же такие компанейские и клевые – не то, что все остальные бабенки, не достойные такой привилегии.

Мы, женщины, смеемся над теми женщинами, которые плохо водят, насмехаемся над теми, кто стремится освоить «мужскую» профессию, сами отпускаем сексистские шутки и используем фразы «дерется, как девчонка», «ноет, как баба», «бабские разговоры», «женская логика», «девичья память», с удовольствием используя слово «женский» в значении «второсортный».

Мы отрицаем талант других женщин (да ей просто повезло), красоту других женщин (да она просто легла под нож), ум других женщин (какой еще ум?), трудолюбие других женщин (да ее просто продвинули).

Мы с удовольствием навешиваем ярлыки: тупая, подлая, страшная, неразборчивая, злая.

Мы всегда найдем что-то, во что можно ткнуть пальцем:

вот эта одиночка и брошенка – а у этой опять новый мужик;

она такая невзрачная и серая – а у той сплошь и рядом показуха и хайп;

вон та работу никак не найдет – а эта карьеристка проклятая;

сделала бы что-то со своим носом, грудью, морщинами – а у этой, поглядите, уже ринопластика, силикон и ботокс;

у нее целлюлит, аж в глаза лезет – а у той почему нет целлюлита? Ах, да это же фотошоп!

Эта все никак не родит! – а та родила, да лучше б не рожала.

У любого бриллианта будет найден изъян. В объяснении любого успеха будет упомянута древнейшая профессия. А список причин, почему та или иная женщина заслуживает негатива и презрения, будет таким долгим, что позавидует любой преступник.

Ненависть женщин друг к другу не знает границ. Голос пещерной самки, которая не успокоилась, пока не уничтожила всех других самок вокруг своей пещеры, шепчет нам, что нужно хватать копье – настоящее или словесное – и всаживать его прямо в сердце. Он говорит нам, что за счет уничтожения других женщин можно возвыситься. Что полив всех грязью, можно выглядеть прекраснее. Что ты будешь на вершине горы, если станешь безжалостной и жестокой.

И десятки тысяч лет тому назад этот голос был прав.

Но сейчас он невозможно отстал от реальности и закапывает нас всех в одну большую братскую – вернее, сестринскую – могилу. Пока мы, женщины, воюем друг с другом и заняты взаимным уничтожением, мы не начнем спасать друг друга. Нам это просто в голову не придет.

Пока мы наслаждаемся тем, что другая женщина оказалась в грязи, мы не начнем искать того, кто ее в эту грязь столкнул.

Пока нам нравится, что она истекает кровью, нас не заботит, кто пустил ей кровь.

Пока нас радуют ее слезы – разве начнем мы искать того, кто стал их причиной?

Следуя своему древнему внутреннему голосу, мы бросим другую женщину там, где она споткнулась, тонет, погибает, – и даже не поймем, что тут не так.

Но есть хорошая новость: можно не слушать этот голос. Можно протянуть руку, а не пройти мимо. Подсказать, как справиться с проблемой, а не заявить, что проблема – это она сама. Предупредить ее, что насилие – это ненормально, а не говорить, что она сама его спровоцировала. Поверить ей, а не тысяче умных всезнающих экспертов, которые хором уже поставили ей кучу диагнозов. Похвалить ее за смелость, ум, успех, красоту, силу. Увидеть ее слабую сторону и промолчать. Увидеть ее сильные качества – и восхититься ими.

Чтобы бороться с любой проблемой, будь то дискриминация, насилие, нетерпимость или миллион других, нам нужно научиться симпатизировать жертве. А чтобы симпатизировать ей, нам нужно перестать ненавидеть ее. А чтобы перестать ненавидеть ее, нам нужно прекратить слушать голос пещерной самки, готовой уничтожать других женщин только за то, что они существуют.

Нам нужно прекратить слушать этот голос раз и навсегда».

Митчелл отложил ноут с наброском моей статьи. Я сидела рядом, нервно покусывая ногти, в ожидании вердикта.

– Надеюсь я не слишком уподобилась религиозному фанатику, который только и умеет повторять: «Давайте же любить друг друга! Давайте же возьмемся за руки и восславим Иисуса!»

– Ха-ха. Вовсе нет. Это было сильно вообще-то.

– Люди и правда могли бы быть добрее друг к другу, и особенно женщины к женщинам. Но почему-то в нас слишком много яда.

– Думаю, как ты и сказала, все дело во внутривидовой конкуренции. Мы давно вышли из пещеры и стали носить портфели и очки, но наша гормональная система до сих пор один в один подобна гормональной системе древней обезьяны. А той гормоны шептали, что конкурентки – это угроза.

– А хорошие новости будут? – вздохнула я.

– Да. Ты находишь потрясающие темы для размышлений прямо из воздуха.

– Ох, ну спасибо, – рассмеялась я. – Отправлю-ка благодарственную открытку Девлин. Все это махом пронеслось в моей голове, когда она отвергла мои чистосердечные попытки предупредить ее. Может, стоит попытаться еще раз?

– Ты уже сделала достаточно. Меня только беспокоит, что эта тварь продолжает виться кругами вокруг твоего офиса. Не выходи одна вечером, пока не убедишься, что я приехал и жду тебя на парковке.

– Окей. Но боюсь, рано или поздно Дерек проберется туда. Например, заявится вместе с Девлин на корпоратив.

– Буду рад увидеться с ним на корпоративе, – сказал Митчелл, лениво подбрасывая яблоко на ладони. – А вот он, скорей всего, – не очень.

Мы собрались поужинать сегодня в «Кей-Тауне». Я уже успела накраситься, принарядиться и даже надеть одну туфлю, как вдруг телефон Митчелла зазвонил. Он глянул на экран и показал его мне: звонила моя мать.

После того, как Митчелл увез меня из родительского дома, прошло ровно три недели. Мой телефон остался у родителей, и я не собиралась за ним возвращаться. Купила себе новый. Родители все это время писали мне на почту, умоляя встретиться и поговорить, но я категорически отказалась приближаться к ним. Тогда мать принялась выпрашивать у меня номер Митчелла на экстренный случай, как она выразилась. Я не собиралась давать его, но Митчелл сказал, что не прочь быть моим «агентом». По крайней мере, это и мне нервы сбережет, и у родителей будет со мной какая-никакая связь. Я сдалась и отправила матери его номер, намекнув, что они могут звонить ему только в самом экстренном случае.

Видимо, этот экстренный случай только что произошел.

Митчелл вопросительно глянул на меня, мол, хочу ли я поговорить со своей матерью, но я только головой помотала.

– Нет, она не хочет говорить, миссис Энрайт. Ей что-то передать?

Я слышала голос матери, но не разбирала слов. Да и плевать мне было, что ей надо. Пусть будет благодарна за то, что я в полицию не пошла после всего, что они со мной делали.

– Я передам ей, – сказал Митчелл, когда выслушал. – И она решит, хочет ли приехать.

– Сразу говорю, не приеду, – пробормотала я, докрашивая ресницы. – Даже под дулом пистолета.

Митчелл распрощался с моей матерью, подошел ко мне, погладил мое плечо и сказал:

– Твой отец в больнице. Он на аппаратах и совсем плох.

Глава 22

Добр ли он?

– Это очередная уловка, – вымолвила я и хладнокровно продолжила прихорашиваться перед зеркалом, но внутри уже вовсю набирало обороты дурное предчувствие.

В конце концов я отложила косметику и закрыла лицо руками. Митчелл обнял меня и сказал:

– Я понимаю твой страх, но думаю, стоит поехать. Ты будешь жалеть, если… – Он не стал договаривать, но я поняла, что он имеет в виду.

– Да ложь это все, – прошептала я, не в силах отделаться от чувства, что семья снова взяла меня на крючок. – Митчелл, они держали меня на препаратах, лишь бы я не ушла! Обращались как с собственностью! Я поеду туда, а меня там ждет конвой, нанятый отцом…

– Я пойду с тобой. Пока я рядом, никто не посмеет тронуть тебя, – сказал он.

– У моей семьи нет страха ни перед чем. Ни перед людьми, ни перед богом, ни перед совестью.

– Есть кое-что, чего боятся все, – усмехнулся Митчелл. – Например, сломанный нос. Но, кажется, твоему отцу и так не сладко.

Я невольно улыбнулась и крепко обняла его. Только он и мог смягчить мое неизбежное столкновение с реальностью, навстречу которой я неслась с сумасшедшей скоростью.

* * *

Я страшно нервничала всю дорогу, жалела о своем решении и цеплялась за локоть Митчелла, будто нас собирались навеки разлучить. Но как только мы прибыли в госпиталь и как только мама сжала меня в объятиях, вся нервозность тут же ушла.

– Ты прекрасно выглядишь, – прошептала она, пристально разглядывая нас с Митчеллом.

Пожалуй, мы были слишком принаряжены для больницы: на мне было легкое вечернее платье и слишком много бижутерии, а на Митчелле – одна из его роскошных рубашек и черный пиджак.

– Прости, что мы одеты совершенно не к месту. Мы собирались на ужин к друзьям, когда ты позвонила. Не было времени переодеваться, – пояснила я, поначалу решив, что мама шокирована нашим внешним видом: на ней-то был скромный кардиган и длинная серая юбка. Волосы собраны в пучок, на лице ни следа косметики.

Но скоро до меня дошло, что удивило ее совсем другое: Митчелл. Мама так долго разглядывала его, словно вообще не узнавала или не могла поверить, что он может выглядеть, как адвокат из ее конторы. А потом – я глазам своим не поверила – протянула Митчеллу руку. Наверно, выпила столько валерьянки, что опьянела, – другого объяснения я просто не находила.

– Здравствуй, Митчелл, – сказала она и сжала его ладонь. – Спасибо, что уговорил Ванессу. Я знаю, что если б не ты, она бы вряд ли приехала.

Это была правда, и я не стала ее переубеждать. Митчелл только холодно кивнул в ответ. Мы оба слишком хорошо помнили, при каких обстоятельствах виделись с моими родителями в последний раз.

– Где папа? – спросила я. – Как он?

– Очень плох. Ты можешь поговорить с ним?

– Для этого и приехала, – сказала я, мысленно собираясь с силами.

Мать подвела меня к двери палаты, постучала и нажала на ручку. Я заметила, что ее рука трясется. Сама она решила подождать снаружи и Митчелла попросила остаться с ней. В палату я вошла одна.

Медсестра, которая хлопотала у кровати отца, попросила меня не задерживаться, так как ему очень – просто очень! – нужен покой.

– Мне не нужен покой, – резко возразил тот, перебив медсестру и едва рукой на нее не махая, как на назойливую муху. – Мне нужна моя дочь. Оставьте нас.

– Конечно, мистер Энрайт, – ослепительно улыбнулась медсестра, но я уже знала, что она принесет ему ужин позднее всех пациентов и следующий укол всадит в задницу так, что ему мало не покажется.

Я подошла к постели отца и села рядом. Чувства, которые, казалось, совсем умерли – вдруг налетели на меня, оглушили и заполнили всю душу. Отец выглядел так беспомощно и слабо, что защемило сердце. Я б наверно вообще расплакалась, если бы не помнила, что отец ненавидит проявление слабости. Он всегда был крепким орешком и, глядя на «нюни», только сильнее раздражался.

Но сегодня мир вдруг перевернулся с ног на голову, нарушились все его законы, и все пошло не так: отец глянул на меня, вытянул руки и вдруг расплакался сам. Так душераздирающе, что я испугалась.

– Твое сердце, твое сердце! Прекрати, – зашептала я. – Тебе нужно беречь свое сердце! Что же ты делаешь…

– Да к чертям собачьим мое сердце, – выругался он, прижимая меня к себе. – И меня всего к чертям тоже.

– Что ты говоришь, не надо.

– Милая… Как же так… Ты же мое дитя…

Он принялся бормотать что-то бессвязное, снова расплакался, потом снова выругался. Я подумала, что он под лекарствами, и заглянула в его глаза, но они были ясными. Ясными, пронзительными и гневными. Он злился на кого-то. Возможно, на свое сердце, или на судьбу, или на время, которое рано или поздно превращает тебя, короля жизни, в беспомощного старика.

– Ты в порядке? – спросила я, сжимая его руку. – Не переживай так, все будет хорошо. Твое сердце все выдержит.

– Да чтоб его! Как же так, матерь божья, – и он снова стал плакать и бормотать.

– Не волнуйся, ты выкарабкаешься. Ты всегда был крут, папа.

– Да я не о себе переживаю, – ответил он, сжимая челюсти так, что заходили желваки. – Не о себе. А о тебе.

– Обо мне? У меня все хорошо.

Отец заглянул мне в глаза и вдруг спросил, утерев мокрое лицо широкой ладонью:

– Этот парнишка – он добр к тебе?

Я ожидала какого угодно вопроса, но не такого. Доброта для отца всегда была чем-то бессмысленным и не стоящим внимания, как старые башмаки или просроченный кефир. И тут вдруг, лежа на больничной кройке, весь опутанный датчиками, с кислородной трубкой в носу, он поинтересовался, добр ли Митчелл.

– Думаю, он любит меня.

– Я не спрашивал, любит ли, – перебил меня отец, впрочем, беззлобно. – Мне интересно, добр ли он. Любовь – вещь грязная, непостижимая, переменчивая, как оборотень, как холодная морская тварь. Но доброта – это другое дело. Доброта есть доброта. Она проста и понятна, как золото или хлеб. Только доброму человеку и можно доверить свою дочь. Не умному, не богатому, не знатному, а доброму. Добр ли к тебе он?

– Да, он добр, – ответила я, нисколько не сомневаясь в ответе.

Отец удовлетворенно кивнул, задумался. Нашел мою ладонь и вновь крепко сжал обеими руками.

– А теперь скажи мне вот что. Если бы ты могла поступить по совести, но при этом должна была бы вдребезги разбить сердце любимого человека, что бы ты выбрала? – спросил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Просто скажи стоит ли справедливость одного вдребезги разбитого сердца?

Отец так крепко сжал мою ладонь, что мне стало больно. Что-то грызло его изнутри, не давало ему успокоиться, мучало и тяготило, и, желая ободрить его, я сказала:

– Если справедливость означает счастье многих сердец, а разбитым будет только одно, то я выбираю справедливость.

Он снова заплакал, горько и тяжело. Потом кое-как взял себя в руки и ответил:

– Что ж, тогда я сделаю все, чтобы выйти отсюда на своих двоих. И не успокоюсь, пока не сделаю то, что надо сделать. Видит бог.

– Может, расскажешь, что случилось? – спросила я, вконец разволновавшись.

– Скоро, – ответил он. – Совсем скоро. А теперь ступай, милая. Я совсем без сил, а мне еще понадобится мое проклятое сердце. И пусть этот твой Митчелл будет к тебе добр.

– Ты больше не злишься на него? Он не виноват в том, что я оказалась в больнице. Это были мои таблетки, и я пила их, чтобы предотвратить паническую атаку. Это не передозировка, а Митчелл – не дилер. Я говорила об этом неоднократно, но хочу повторить еще раз. Это он вызвал скорую, и это ему я обязана жизнью. И в отличие от Дерека – да, он добр ко мне.

Отец молча выслушал меня. На имени Дерека у него вдруг дернулась половина лица, словно я напомнила ему о главной причине наших разногласий.

– До тех пор, пока он добр к тебе, пусть будет хоть дилером, хоть шулером, хоть блогером, – вымолвил мой отец и откинулся на подушку, прикрывая глаза. – Ступай, милая. Мы скоро увидимся снова.

– Обещаешь?

– Обещаю. Смерть не возьмет меня, пока я не довел дело до конца.

* * *

Я вышла из палаты. Митчелл ждал меня, меряя шагами коридор, и, как мне показалось, выдохнул с облегчением, когда увидел, что я спокойна. Не плачу, не испугана и даже в состоянии улыбнуться ему.

Моя мать сидела на стуле у противоположной стены и смотрела на меня глазами, полными слез. Я обняла Митчелла, шепнула ему, что все в порядке. Потом села рядом с матерью и сказала, что отец вовсе не так плох, как кажется, что все будет хорошо.

– Не сомневаюсь в этом, – кивнула она, касаясь пряди моих волос.

– Тогда почему плачешь? – спросила я.

Мама не ответила. Заправила мою прядь за ухо и поцеловала в лоб.

– Нас всех ждут нелегкие времена, – наконец сказала она, потуже запахивая кардиган на груди. – Но я хочу, чтобы ты помнила, что мы с папой всегда будем твоей опорой. Что бы ни стряслось, сколько бы недоразумений ни случилось в прошлом, какой бы тяжелой ни казалась ситуация, мы всегда будем твоей крепостью, а ты – нашей маленькой девочкой.

– О чем ты? Какие нелегкие времена? – спросила я, в который раз за вечер чуя неладное. – У отца что-то диагностировали?

– Все будет хорошо, – сказала мама без всяких эмоций. И я вдруг подумала, что наверно с таким же спокойствием говорит робот на терпящих бедствие судах. Люди бегают, орут, падают за борт, гибнут, а электроника ласково и задушевно повторяет: «У нас вышли из строя все двигатели, дно пробито, и мы затонем через пять минут. Я была рада служить вам все это время».

Когда мы с Митчеллом вышли на крыльцо, мне стало так не по себе, что холодок пополз по спине.

– Они что-то скрывают, – сказала я. – Что-то стряслось, пока меня не было дома. Я не могу отделаться от мысли, что проблема вовсе не в сердечной недостаточности отца, это скорее следствие.

– Давай будем решать проблемы по мере поступления, – предложил Митчелл, взяв меня за руку и укладывая мою ладонь на сгиб своего локтя. – Мы все равно не можем исправить то, чего не знаем.

– Наверно, у отца проблемы с фирмой. Или мама решила бросить его и тоже найти себе молодого курьера.

Митчелл рассмеялся и приобнял меня за плечи.

– Молодой курьер – это серьезно.

– Очень, – улыбнулась я.

– Скоро все узнаем. Ты голодна? Давай все-таки поужинаем где-то, раз уж мы при параде.

– Пожалуй, голодна. А ты?

– С удовольствием съел бы сейчас что-то горячее и сочное, но раз уж нельзя тебя, то давай поищем стейк-хаус.

* * *

После того, как Митчелл увез меня из дома родителей, я чувствовала себя лучше некуда. Ничто не тревожило меня и ничто не напоминало о моих прошлых отношениях. Митчеллу словно удалось откачать меня после смертельной дозы цианида; разгрести тонну пепла и стекла, которыми были засыпаны мои чувства, – и они, как цветы, потянулись вверх.

Нам всем нужен такой человек в жизни. Тот, кто откопает нас из-под завала, залечит раны, завернет в одеяло своей любви и покажет другую сторону жизни: светлую. Весь порох, пепел, боль и разрушение останутся позади. Умчатся грозовые облака, и вселенная пошлет тебе океан теплоты, молочный свет, сахарную нежность, сливочный вкус поцелуев.

Нам всем нужен человек-опора, человек-тепло, человек-надежда. И если бог посылает нам такого, то первое, что нужно сделать, – держаться за него. А второе: отблагодарить.

Каждый раз, когда я видела пристальный взгляд Митчелла, скользящий по моему лицу и телу, внутри разливалось тепло, предвкушение и огромное желание сделать его счастливым. И еще уверенность, что наша первая ночь будет с первой до последней минуты волшебной.

После госпиталя мы поужинали в городе. К полуночи вернулись домой и долго сидели у огня. В камине потрескивали поленья, оранжевые блики рассыпались по полу, во мне плескался такой необъятный океан счастья, что, казалось, хватит, чтобы весь мир сделать счастливым. Разом бы прекратились все войны, забылись все распри, все люди взялись бы за руки и дружно запели. Вот как много счастья было у меня внутри: океан и еще ведерко.

– Мне ужасно хочется тебя поцеловать, – сказала я. – Можно?

– Нужно, – ответил Митчелл, притягивая меня к себе.

Я коснулась губами его губ, провела кончиком языка по нижней. Голова немного кружилась после бокала вина. Кровь пела в венах, и мое сердце вместе с ней. Я сунула обе руки Митчеллу под рубашку, скользнула по груди, тронула пирсинг в его соске.

– Осторожно, – хрипло шепнул Митчелл. – А не то пятница случится у нас прямо сейчас.

– Может, и пусть? – прошептала я.

– Потерпи, Несса, – улыбнулся он. – Оно того стоит. Нас уже ждет номер в «Шелбурне» и роскошная постель, потом нам принесут ужин, бутылку Дом Периньона, и мы встретим восход в шелковых халатах, объедаясь тигровыми креветками… Надеюсь, не слишком пошло?

– Ужасно пошло, – сказала я. – Но мне нравится.

– Правда?

– Да. Вот только я против таких космических трат. Это совсем не обязательно. Я настаиваю на отеле попроще и шампанское подешевле тоже подойдет.

– Каких еще космических трат? – спросил он. – Я просто продам одну из своих рубашек.

Сегодня вечером, когда мы ужинали в дорогом стейк-хаусе, Митчелл смотрелся как рыба в своей стихии. Он умел выглядеть как принц, и пусть корона была невидимой, но манеры у него были королевские. И он оставил там ужасно щедрые чаевые. Не потому, что хотел пустить пыль в глаза. Просто, думаю, когда-то привык так делать.

– Ты не скучаешь по богатству? – спросила я у Митчелла, вытянув ноги и шевеля пальцами перед камином.

– Бывает, – ответил он. – Особенно когда случаются паршивые дни или смертельная усталость. Но потом я вспоминаю, что у всего есть изнанка. Что за красивую жизнь придется слишком дорого заплатить, а раз так, то не пошла бы она к черту… И потом, смотря что считать богатством. Можно просыпаться в самом дорогом пентхаусе города, начинать утро с бутылки «Кристалла» и жить с постоянным чувством в подкорке, что ты можешь потерять все в любой момент. Тебя или арестуют, или прихлопнут – и это только вопрос времени. Либо же ты можешь просыпаться в месте попроще, «Кристалл» будешь пить, скажем, раз в полгода, и чтобы заработать на жизнь, тебе придется хорошенько попотеть. Но спать ты будешь спокойно, и совесть твоя будет чиста. У меня была возможность сравнить первый вариант со вторым, и я однозначно выбираю второй… Ну а ты? Скучаешь по богатству? – спросил он.

– Смотря что считать богатством, – повторила я его фразу. – Иногда мне хочется крабов. Большую тарелку. В сливочном соусе. И еще спустить зарплату на драгоценности. Или купить какой-то немыслимо дорогой плащ от Берберри. Но обладание чем-либо – это самообман. Крабы не поднимут твою самооценку. Бриллианты не докажут, что ты заслуживаешь любви. А плащ не утрет слезы. В итоге выходит, что самое важное – это отношения с теми, кто нас любит и кого любим мы. Это и есть богатство.

– Глубокомысленно, – сказал Митчелл. – Но, черт, теперь мне тоже захотелось крабов в сливочном соусе.

– А мне «Кристалла», – сказала я.

– Думаю, пока у нас есть мой шкаф с одеждой, мы не пропадем.

Я рассмеялась, пихнула его локтем в бок.

– Почему ты до сих пор все не распродал? Любовь к хорошим шмоткам? – подначила его я.

– Вообще-то уже распродал большую часть, – ответил Митчелл. – Это скромные остатки, которые не занимают много места. Ну и приятно знать, что если мне вдруг приспичит выпить «Кристалла», то я знаю, что делать.

– Расскажи еще что-нибудь. У тебя были дорогие машины?

– О да, и не только машины. Дома, антиквариат, предметы искусства, яхта…

– Правда? У моих родителей тоже есть яхта. Может мы даже однажды проплывали мимо друг друга жарким деньком где-нибудь в районе Дан-Лири?

– Надеюсь, что нет, потому я бы тебе вряд ли понравился.

– Это почему? Дай угадаю, ты вечно был пьян в хлам, нос в коксе, и десять девчонок висели на тебе как пиявки?

Митчелл рассмеялся, сверкая в полумраке улыбкой.

– Почти фотографическая точность. Кроме кокаина. Я никогда не употреблял тяжелые наркотики.

– Что останавливало?

– Видел, чем это обычно заканчивается. А ты? Пробовала?

– Как-то раз, еще в университете, покурила марихуану. Организм не простил: рвало и было так плохо, что казалось, все, конец.

– Значит косяк был слишком крепким. Если на сленге, то ты «поймала бледного».

– Я предпочитаю выражение «felix culpa», – усмехнулась я. – Потому что именно в ту ночь поняла: к черту наркотики. Как отрезало.

– И прекрасно. Я представляю тебя под наркотиками где-нибудь на студенческой пьянке, и, честно, меня бросает в холодный пот, – сказал Митчелл. – Женщины под наркотиками – слишком легкая добыча.

В тот момент я подумала, женщины – всегда легкая добыча. Даже если они трезвы, осторожны и бдительны. Немного манипуляций, газлайтинга, шантажа, ласковых угроз – и сама не поймешь, как это произошло. А потом еще и винить во всем будешь только себя.

Есть хищники, которым не нужны ни нож, ни удавка. Они не караулят за углом, не набрасывают мешок на голову, у них нет клыков и когтей. Но у них есть особое умение: хорошо подвешенный язык. Они, как пауки, искусно плетут паутину, в которую ты влетаешь и из которой уже не выберешься живой.

* * *

В ту ночь я снова увидела кошмар. Такой реалистичный, что плакала во сне. Ко мне снова явился Дерек. Он весь был окутан серым туманом, но я знала, что это он: слышала его голос и чувствовала запах его одеколона – приторно-сладкий, с какими-то ядреными специями.

Он коснулся моего лба, но я не смогла сбросить его руку: Дерек, как черный маг, навел на меня какие-то страшные чары, и меня парализовало полностью.

«Я так скучаю по тебе, малышка, – проговорил Дерек, лаская мое лицо, засовывая пальцы мне в рот, похлопывая по щекам. – И ты скучаешь, я знаю это. Ты решила заставить меня ревновать, связавшись с этим отбросом, и у тебя получилось. У тебя это отлично получилось. Но мы оба знаем, что этот молокосос со мной рядом не стоял. Отброс, вообразивший себя твоим избавителем. Ты лежишь рядом с ним с ровным лицом и сухой киской. А он наверно еще и спрашивает, можно ли тронуть тебя пальцем. Может, даже просит подписать согласие на соитие? – Дерек глухо рассмеялся, взял прядь моих волос и намотал ее на свой кулак. – А потом, помяв тебе слегка сиськи, десять раз сказав «простите», «извините», «позвольте» и «моя госпожа», он слезает с тебя и шепчет в ушко милые банальности. И это то, о чем ты мечтала?»

«Катись ко всем чертям, проклятый психопат», – ответила я, но изо рта вышла только слюна, густая и горькая.

«Что ты говоришь? – переспросил Дерек, отпуская прядь моих волос и расстегивая рубашку на моей груди. – Хочешь, чтобы я тебе напомнил, насколько лучше все может быть?»

Он так сильно стиснул мою грудь, что я захлебнулась воплем, но опять этот вопль не вышел дальше моего горла. Потом Дерек поднял одеяло, обнажил мои ноги и таз и притянул к себе. Я пыталась сбросить с себя кошмарное оцепенение, но не могла. Мое тело было как ватой набито: я чувствовала все, что он со мной делает, но не могла пошевелиться.

«Оставь меня, тварь! Оставь!» – заорала я, но услышала только скрип пружин: Дерек склонился надо мной, раздвинул ноги и резко вошел. Его бедра задвигались в безумном, убийственном ритме. Это был не секс, это была казнь, поножовщина без ножа, надругательство.

Я кричала так сильно, что могла бы разбудить весь город, но из горла не вышло ни звука – только целое море слюны. Мое лицо утопало в ней, она стекала по подбородку на подушку, я захлебывалась ею, не могла дышать.

Дерек кончил и снова укрыл меня одеялом. Принялся нежно гладить мое лицо, вытер его салфеткой расправил на подушке мои волосы.

«Тебя стошнило, моя маленькая. Это все из-за лекарств, которые ты приняла. Какая жалость…»

* * *

Я проснулась, резко села на кровати и беззвучно заплакала. Митчелл спал рядом, и я зажала себе рот, чтобы не разбудить его. Тихо выбралась из постели, завернулась в его халат и вышла на балкон.

Ночь была холодной и черной, как болотная грязь. Звезд не было видно: все покрыла густая темная пелена. Где-то кричали и дрались городские лисицы, луна покачивалась в ветвях деревьев – белая и неподвижная, как утопленница.

В горле до сих пор стоял ком, зуб на зуб не попадал, мои руки тряслись. Снова захотелось схватиться за сигарету, но мы с Митчеллом решили бросить и совсем не курили уже много дней. Я не хотела начинать снова, да еще и тайком, поэтому просто походила по балкону, хватая холодный воздух ртом. Только тогда меня понемногу отпустило.

Митчелл спал, и сквозь дверное стекло я видела очертания его тела, залитого лунным светом. Его грудь ровно вздымалась, и он по-прежнему обнимал то место, где я лежала пять минут назад. Казалось, что даже во сне он заботится обо мне и защищает.

Господи, как же они с Дереком не похожи, подумала я. Словно были рождены на разных планетах. Будто миллионы лет эволюции работали в совершенно разных направлениях, пока наконец не произвели на свет двух совершенно разных мужчин. Один – хладнокровный хищник с ледяным сердцем и крепкими челюстями. Опасный, как гиена, едкий, как щелочь. Когда он любит, лучше замереть на месте и не делать лишних движений. А когда он ненавидит – надо просто бежать, но вряд ли убежишь. Он будет использовать тебя, пока от тебя не останется кучка костей. Он будет плести крепкую паутину, из которой почти невозможно выбраться, и накачивать тебя ядом, пока не переварит полностью.

А другой – надежный, как скала, и горячий, как нагретый полуденным солнцем песок. С ним ты выживешь даже в ледяной пустыне. Он будет греть и стеречь тебя, как верный хаски. Он скорее сам превратится в лед, чем позволит холоду добраться до тебя. Ты забудешь с ним, что такое боль и ужас. Все оттенки синего сойдут с твоей кожи. Он залижет твои раны и не оставит, даже если ты будешь горсткой пепла, обломками, пылью. Он будет постоянен, как рассвет. Стабилен, как морские приливы и отливы. Его чувства не будут головоломкой, которую нужно разгадать, или черным дулом, из которого в любую секунду может вылететь что угодно: и птица, и пуля. Конечно, у него тоже будут острые грани – у кого их нет? – но он всегда будет держать нож рукояткой вперед.

Постоянство недооценено.

Стабильность недооценена.

Доброта недооценена.

А человечность и нежность даже не идут в списке того, что мы в первую очередь ищем в избраннике.

Нас влекут мужчины, полные пороха, стекла и токсичной маскулинности, – те, кто будут присваивать нас, доминировать и владеть. Но не те, у кого внутри теплота, или нежность, или готовность обогреть нас и заставить забыть о плохом.

На повестке дня большой член, но мало кто вспоминает, как важно большое сердце. Нам подавай широкую грудь, но как насчет широкой души? Мы мечтаем о парне со стабильным заработком, но забыли, что стабильная психика – куда важнее. Мы хотим, чтобы нас хорошенько трахали, но почему не мечтаем в первую очередь о том, чтобы уважали?

Господи, что же случилось с миром, если герои наших фантазий – это всегда плохие парни, а хорошими мы просто время от времени утешаемся? Что случилось с нами, если жестокость пьянит как вино, если насилие кажется темной разновидностью романтики, если попытки обладать нами как собственностью – умиляют, а психопаты заставляют сердце биться в ускоренном ритме?

В какую минуту все изменилось и стало настолько извращенным? Ведь еще поколение наших матерей мечтало о рыцарях, принцах и джентльменах. Кто же успел внушить нам, что сила любви прямо пропорциональна той силе, с которой нас швыряют на кровать?

Я еще немного постояла на балконе, подставляя лицо холодному ветру. Потом вернулась к Митчеллу и забралась в постель. Я так заледенела на балконе, что боялась к нему прикоснуться. Решила, что согреюсь как-нибудь сама, отодвинулась на край кровати, но Митчелл вдруг притянул меня к себе и заключил в свои медвежьи объятия. Я прижалась спиной к его груди, млея от исходящей от него теплоты.

– Митчелл, я слишком холодная, – прошептала я.

– Горячая, – возразил он, даже в полусне собираясь отстаивать свою точку зрения.

Его дыхание снова стало ровным, а я долго лежала в темноте, растворяясь в его близости. Если бы у меня забрали абсолютно все и оставили только тепло его рук, то, клянусь, я бы считала себя богатой.

Глава 23

Прошлого нет

Едва я перешагнула порог офиса на следующий день, меня тут же позвал Эндрю и приглашающе распахнул дверь в свой кабинет.

Мы с Эндрю неплохо ладили, он всегда хвалил мои статьи и с большим энтузиазмом отзывался о моей будущей журналистской карьере. Можно сказать, мы сработались, и если бы не его извечно кислое выражение лица и немного ворчливая натура, то Эндрю был бы идеальном боссом.

– Нам нужно кое-что обсудить, Ванесса, – сказал он, отхлебывая кофе и переходя сразу к делу. – Это касается твоей статьи, которая должна была выйти в следующем номере. Так вот, она не выйдет.

– Почему? – спросила я потрясенно. Еще никогда мои статьи не заворачивали и не откладывали до лучших времен.

– Ты слыхала о книге «Кровавые поцелуи»?

«Кровавые поцелуи», написанные какой-то молодой писательницей из Лимерика, уже пару месяцев держались в национальном топе бестселлеров. В ней рассказывалось о девушке, безумно влюбленной в законченного подонка. Чего там только не было: манипуляции, насилие, оскорбления, и красной нитью через все повествование шла мысль, что отношения с неуравновешенным психопатом могут быть чистым кайфом. Книга разошлась сумасшедшим тиражом, ее даже собирались экранизировать.

– Слышала, – ответила я, уже чуя неладное.

– Нам заказали рекламный обзор на нее, который должен выйти как раз в следующем номере. И твоя статья, осуждающая… кхм… темпераментных книжных героев, – она… Нет, не подумай, что я хочу сказать о ней что-то плохое, вовсе нет. Я прекрасно понял все, что ты хотела сказать. Но в одном номере с рекламным обзором она не выйдет. Это как уксус и соду класть в один стакан, понимаешь? Будет как минимум нелепо.

Я медленно моргнула пару раз, пытаясь удостовериться, что это все происходит наяву. Что Эндрю в самом деле только что отменил выход моей статьи, лишь бы не делать антирекламу бестселлеру. Внутри полыхнул огонь, но я взяла себя в руки, как и положено профессионалу. В конце концов, мы с Эндрю работали на благо одного и того же издания.

– Ладно, – ответила я. – Не самый приятный сюрприз, но раз уж на кону доходы от рекламы…

– Именно, Ванесса. Я рад, что ты поняла. Никогда не сомневался в том, что ты умница.

В этом ответе было столько приторной мужской снисходительности, что меня передернуло. Но я ничего не сказала. Просто встала и собралась на выход, однако Эндрю остановил меня:

– Это еще не все. Только половина того, что нужно обсудить.

Я вернулась и опять села, вымученно улыбаясь: у меня даже уголки рта заболели, так я старалась.

– Твои статьи, Ванесса, – произнес Эндрю с таким лицом, будто сидел на иголках. – Смотри. Мне они нравятся. Я понимаю их от первого до последнего слова. Мне тоже не по себе от проблем, которые ты разоблачаешь, но наши читатели… Не все готовы к такой острой и радикальной подаче материала.

– В смысле?

– Я не хотел поднимать раньше этот вопрос, но раз уж мы здесь. Дело в том, что на твои статьи в редакцию приходит много жалоб. У нас достаточно взрослая аудитория, но тем не менее, не все готовы читать материалы про абьюз, насилие, контрацепцию, ну все эти… женские штучки. Наша аудитория состоит ведь не только из девушек, но и из молодых парней, которым интересны совсем другие темы.

Я все еще не успела отойти от фразы, что абьюз и насилие – это «женские штучки», а Эндрю уже вовсю летел вперед:

– Это очень сложные и неоднозначные темы, Ванесса. И они очень, очень плохо продаются. Конечно, борьба за права, эмансипация, женские движения и так далее – это все важно, но моя работа заключается еще и в том, чтобы этот журнал банально приносил прибыль. А значит, он должен содержать то, что молодежи по-настоящему интересно. Ты меня понимаешь?

Я не могла вымолвить ни слова, мне казалось, что меня вот-вот стошнит. Эндрю с таким же успехом мог просто избить меня доской – чувства были бы те же.

– Ну вот умница, я всегда говорил, что ты умница. Нам нужно немного изменить тематику твоих статей. Совсем твою колонку я закрывать не хочу, но ей очень необходима модернизация. Изменение угла зрения, сглаживание острых тем до удобоваримых, может быть, убрать излишний драматизм, излишнюю социальность. Ты писала о жертвах порноиндустрии, я тогда закрыл на это глаза, хоть это и было излишне драматично. Но почему бы нам, скажем, не написать что-то подобное, но в более позитивном ключе? Сейчас целая новая профессия появилась: вебкам-модели. Девушки, которые зарабатывают прямыми эфирами в интернете, часто это эротические эфиры. Думаю, читателям было бы интересно прочитать об их жизни и работе. Почему бы тебе не найти какую-то успешную на этом поприще девчушку и не взять интервью? Или вот другая твоя статья, в которой ты написала, что бремя контрацепции легло на плечи женщин. Я на нее тоже закрыл глаза в прошлый раз, хотя, честно говоря, аудитории гораздо интереснее было бы прочитать о, ну скажем, разновидностях секс-игрушек или о сексуальной совместимости знаков зодиака. Это же так интересно!..

Я так сильно вцепилась пальцами в ручки кресла, что сломала ноготь. Правда, заметила это не сразу – уже потом, когда варила себе тройную порцию кофе.

– Девлин мне вчера рассказала, – продолжал Эндрю, – что, оказывается, помимо стандартного знака зодиака, который определен положением Солнца в момент рождения, у каждого человека есть еще и лунный знак, который определяется положением Луны! Я даже не догадывался об этом, а ведь лунный знак определяет внутренний мир и скрытые эмоции человека, представляешь? Вот ты кто по гороскопу, Ванесса?

– Я… Я не помню, Эндрю.

– Девлин тебе все рассчитает, она просто умница. Ну просто умница. Я вот даже не догадывался, что у меня Луна в Козероге! А это значит, что мне нужно стараться усерднее отстаивать свое мнение, потому что многие попытаются воспользоваться моей мягкостью. Может быть, и тебе стоит поискать первопричину твоей озлобленности на мужчин, Ванесса? Например, если Луна в Деве, то это может нарушить равновесие мягкости и твердости.

Я посмотрела прямо Эндрю в глаза. Они были большими и неестественно светлыми. И еще показались пустыми. Совершенно пустыми, как скорлупки орехов.

– Почему ты решил, что я обозлена на мужчин, Эндрю? – спросила я, чувствуя такую тяжесть в солнечном сплетении, будто проглотила пушечное ядро.

– Это чувствуется в твоей литературной подаче. И не только я это заметил. Девлин, к примеру, как чуткий к личным качествам специалист…

– Хватит о ней, прошу, – перебила я Эндрю, вцепившись в подлокотники. – И позволь мне оправдаться: у меня нет озлобленности на мужчин – только на сложившуюся систему взглядов, которая рисует женщин вторым сортом. И эту систему, между прочим, часто поддерживают не только мужчины, но и женщины. А также есть мужчины и женщины, которые категорически против нее. Дело не в гендере вообще, а в системе взглядов…

– Я не буду спорить, Ванесса, просто посоветую тебе обратить внимание на тон, с которым ты сейчас говоришь: внутри ты очень мягкий и приятный человек, но твой голос и манера речи могут создать ложное впечатление. То же самое может происходить с твоими статьями, понимаешь? Возможно, проблема не в тебе, а в образе твоего самовыражения?

Боже правый, кто бы знал, как сильно я хотела послать Эндрю на хер и в знак протеста уволиться. Но не будет ли слишком наивно думать, что в редакции другого журнала мои материалы будут более востребованными? И ведь покинув работу, я потеряю доступ к сердцам тысяч читателей. Отдам их Девлин с ее гороскопами и журналистам, которые пишут, как здорово жить и спать с насильником.

– А что будет с моей статьей? Ты вообще когда-нибудь планируешь выпустить ее? – ровно спросила я, приказывая себе успокоиться.

– Поживем – увидим. Не буду обещать. Но точно не в одном номере с обзором «Кровавых поцелуев». Будет нечестно расстроить рекламодателя и насмарку пустить труды Девлин.

– Причем здесь Девлин?

– О, я не сказал? Это она напишет обзор на «Кровавые поцелуи». Я видел черновой вариант, это просто грандиозно. Все девочки будут пищать и мечтать тоже заполучить немножечко кровавых поцелуев, ха-ха.

Из кабинета Эндрю я вышла в таком состоянии, что с трудом дотащилась до своего стола. Магда, видя, что я едва не плачу, взяла меня под руку, вывела на улицу и даже принялась гладить по голове, как ребенка.

– Что стряслось? – спросила она, и я выложила ей все, что сказал Эндрю. О том, что социальные темы, по его мнению, плохо продаются; что на мои работы поступают жалобы; что моя статья о романтизации насилия не выйдет в следующем номере, а может и не выйдет вообще – зато «Зумер» украсит хвалебная рецензия Девлин на книжку, превозносящую насилие.

– У меня такое ощущение, что меня выбросило из автобуса на резком повороте – ну и он поехал дальше, а я осталась лежать на обочине со сломанной шеей. И еще он сказал, что у меня озлобленность на мужчин. Меня и правда так воспринимают, Магда? Сказать слово в защиту женщин – это автоматически означает ненавидеть мужчин?

– Господи, что?! – рассмеялась Магда, нервно затягиваясь. – Что за дичь! Если бы ты была обозлена на мужчин, то не встречалась бы с Митчеллом, а нашла себе симпатичную, горячую подружку, – закончила она. – Логично?

– Спасибо. Мне нужно было услышать это.

– Секретничаете без меня?! – донеслось до нас, и мы увидели Эми, комично перескакивающую через лужи в лакированных туфлях.

– Что ты, какие секреты! – воскликнула Магда. – Разве что малюсенькие секретики.

– Выкладывайте!

Я пересказала Эми все, что сказал Эндрю, содрогаясь чуть ли не на каждом слове.

– Нет у тебя озлобленности на мужчин, – фыркнула Эми. – Иначе бы ты дел с ними не имела. Жила б не тужила, а все потребности решала бы большим, красивым дилдо.

Я рассмеялась так громко, что наверно даже Эндрю услышал в своем кабинете.

– Именно, – подтвердила Магда. – Не обязательно ради потребностей заводить себе целого мужчину. Можно взять только отдельные детали, отлитые из резины, которые после использования поместятся в ящик. И, в отличие от цельного мужчины, будут вести себя наилучшим образом.

– Клуб мужененавистниц предлагаю считать основанным, – сказала Эми.

Только они и спасли мой день. А после работы еще и затащили в паб через дорогу для «психологической реабилитации». После двух стаканов пива мне стало так хорошо, будто мужчин никогда не существовало. Шутка. Пожалуй, я бы не хотела жить в мире, в котором бы не было Митчелла. Или других добрых, надежных, адекватных парней, которых вовсе не мало. Силиконовым дилдо не решить потребность в ласке и понимании, которые нужны нам как воздух.

Митчелл забрал меня из бара после одиннадцати, невозмутимо реагируя на молчаливый восторг моих подруг. Они уже заочно любили его после всех тех пьяных комплиментов, которыми я осыпала Митчелла еще до его приезда. Ну разве что член его не описала, слава богу, сдержалась…

– Как ты? Лучше? – спросил он, наклоняясь ко мне в машине и горячо целуя.

Еще днем я позвонила ему и рассказала про разговор с Эндрю, так что он был в курсе.

– Гораздо лучше. Не знаю, как будет завтра, но сегодня все мои печали потонули в «Гиннессе». А твой поцелуй снова сделал этот день идеальным.

– Всегда пожалуйста, – ответил Митчелл и повторил то, что уже раз десять сказал по телефону: – У тебя прекрасные статьи, сильные темы и великолепный стиль подачи. И если Эндрю не в состоянии оценить их и предлагает тебе начать писать на развлекательные темы, то стоит послать его к чертям собачьим.

– Я не могу потерять работу, сам понимаешь.

– Потерять и правда было бы фигово, а вот сменить на другую – почему нет? Может, пришло время начать писать для более серьезных изданий? Уверен, в мире полно таких, которые с радостью прислушаются к твоему голосу.

– Думаешь? – только и смогла ответить я, внезапно чувствуя такой прилив благодарности и радости, что захотелось высунуть голову в окно и запищать.

– Уверен, что скоро тебе станет тесно в этом журнале. Не сегодня, так завтра. Так что нет смысла грустить из-за выводов Эндрю. Забудь о них вообще. Тебя ждет большое будущее, и тебе не стоит прогибаться под чужое мнение.

– Спасибо, Митчелл, – сказала я, шмыгая носом, страшно тронутая его поддержкой.

– Возьми эту статью, которую он отверг, и отправь в… где бы ты мечтала опубликоваться?

– «New York Times», «Vogue», «Cosmopolitan», «Vanity Fair»… Но, господи, даже не знаю, каковы шансы пробиться туда.

– Кажется, я снова слышу неуверенность.

– Да, это снова я, маленький жучок-журналист, на которого сегодня наступил сапог главреда.

Митчелл положил руку на мое колено и ласково сжал.

– Давай договоримся, – сказал он. – Ты прекращаешь транслировать в космос свою неуверенность, а я сделаю тебе дома какао, и мы вместе примем душ. Как тебе такой план?

– Предложение, от которого невозможно отказаться.

* * *

– Странно, что мы с тобой еще ни разу не поссорились, – сказала я Митчеллу, когда мы покончили с поздним ужином. Он убрал посуду в посудомойку и принялся варить мне какао. Я благодушно следила за ним, как кот за мышкой. Митчелл снял свитшот и остался в футболке, аппетитно облегающей его плечи.

– А должны? – спросил он.

– У всех случаются ссоры. Мой телефон мог бы разрядиться, и ты бы часа два не мог связаться со мной. Или я могла бы пролить кофе на твои учебники. Или сбежала бы к родителям после ссоры.

– И что, по-твоему, я бы сделал? – усмехнулся Митчелл, ставя передо мной кружку с какао, густо посыпанным маршмеллоу и политым шоколадным соусом.

– Разозлился, – сказала я.

– Из-за чего? Книг и разряженного телефона? – улыбнулся он, словно не понимая.

– Ну, не знаю. Есть же что-то, что могло бы вывести тебя из себя?

– Пожалуй, да. Разозлился бы, если б у тебя были проблемы, а ты бы мне не сказала. Или если бы пожертвовала ради меня чем-то важным, чем не должна была бы жертвовать. Но даже тогда это была бы не совсем злость. Скорее нечто, что нам нужно решить. Словами. А теперь расскажи, что могло бы разозлить тебя.

– Все то же самое. И если бы к тебе какая-то девица клеилась и тебе это понравилось.

– Клеящиеся девицы исключены. Кроме той, у которой имя Ванесса Энрайт. Надеюсь, она приклеится и больше не отклеится. Как репейник.

Я рассмеялась, воображая себя хваткой и цепкой девицей. Но так и не смогла толком вообразить.

– Ты никогда не рассказывал мне о своих предыдущих отношениях. Почему вы расстались?

– Она узнала, что мне придется все распродать. Не всякий человек, привыкший жить в самом дорогом пентхаусе столицы, сможет переехать в такое место, как это, – Митчелл обвел рукой нашу скромную гостиную. – Впрочем, все, что ни делается, – к лучшему.

– Felix Culpa, – проговорила я, вылавливая из чашки маршмеллоу.

– Именно. Только рухнув на самое дно, ты сможешь понять, кто предан тебе, а не твоему банковскому счету.

Я допила какао, поставила кружку на стол и прижалась к Митчеллу. Он обнял меня, положил руку на плечи и поцеловал в висок.

– Теперь по списку совместный душ, – сказала я.

– Есть, мэм.

В ванной комнате он сам раздел меня, медленно и осторожно, словно я была хрупкой, как карточный домик. Мы встали под горячие струи, он выдавил на ладонь жидкое мыло и принялся гладить мои плечи, спину и бедра. Раньше, в самом начале наших отношений, я чувствовала себя скованно с ним рядом, но чем больше я узнавала его, тем меньше становилось напряжения. Сейчас я могла стоять перед ним полностью раздетая, и у меня не тряслись колени. Разве что сердце колотилось, как ненормальное, но это была приятная нервозность.

Мне то и дело хотелось кричать всем с балкона: «А вы тоже принимаете душ вместе, а потом сидите вместе в одном одеяле с ромашковым чаем? А вы тоже ходите вместе за покупками, и он берет для вас пачку шоколадного мороженого, а вы протестуете, потому что вам нужно сбросить пару кило, а он все равно его покупает, закатив глаза? И вы тоже едете в машине домой и смеетесь над шутками, которые даже пересказать потом сложно, настолько они нелепые и дурацкие? Нет? Тогда завидуйте нам!»

Митчелл возбудился, пока массировал мою кожу. Я провела рукой по его бедру и спросила, внезапно охрипнув:

– Хочешь, мы сделаем это прямо здесь и сейчас?

– Нет, – ответил он после долгой паузы.

– Почему? Боишься, что рано? Я не запаникую. Все стало гораздо лучше с тех пор, как мы познакомились. Мне правда лучше.

– Я верю тебе и очень рад, но дело не в этом.

– А в чем?

– Меня угнетает это место, в котором мы живем, – пояснил он. – Я жалею, что сейчас не могу предложить тебе ничего лучше.

– Прекрати…

– Это правда. Ты заслуживаешь красивой жизни. Поэтому позволь мне сделать хотя бы нашу первую ночь волшебной. Пусть будет бархат, шелк, бутылка «Кристалла», мать его, во льду и все так густо усыпано розами, что не видно пола. Это не так дорого, в конце концов. Я отобью эти деньги за пару недель. Зато воспоминания будут бесценны.

Я обняла его и пару минут неподвижно стояла, растроганно шмыгая носом и прижавшись лбом к его груди. Он обхватил меня руками. Я тонула в его нежности, мыльной пене и своих чувствах.

– Я ценю твое желание сделать что-то особенное для меня, но мне правда все равно, где это случится.

– Мне не все равно.

– Не могу понять, ты слишком романтичный или слишком упрямый, – проворчала я.

– Где-то посредине, – усмехнулся он. – Повернись, я намылю тебе спину.

Я не стала поворачиваться. Медленно опустилась перед ним на колени. Его член был прямо перед моим лицом, и внезапно мне захотелось принять его в себя полностью и соединиться с его телом в одно. До сих пор мы не занимались оральным сексом. Решили не торопиться после того, как первая и последняя попытка закончилась крахом. Но теперь мне хотелось попробовать еще раз. Тренировка, пробный заплыв, тест перед пятницей.

– Ты разрешишь мне сделать все самой? – спросила я. – Не двигайся, ладно? Мне бы хотелось контролировать ситуацию.

– Несса… – только и смог вымолвить он, совершенно не ожидав подобного поворота.

Мои руки немного дрожали, но предвкушение было сильнее. Вера в нас была сильнее. Митчелл не шевелился. Он полностью отдал мне власть и контроль, и я приступила к делу. Его дыхание сбилось, и он ухватился за стену, не сводя с меня одурманенных глаз.

– Я люблю тебя, – повторял он. И стонал. И запрокидывал голову, пытаясь отдышаться.

Я чувствовала себя всесильной. Будто всю жизнь была простой смертной, но внезапно открыла в себе магические способности, причем колоссальные. Я не была неумелой. Не была бесчувственной и холодной. Все, что Дерек говорил обо мне и моей сексуальности, – «Твой рот – как прорезь для пуговицы – такой же несексуальный, я будто трахаю школьницу или куклу», – все было ложью. Ему просто нравилось раздирать в клочья мою психику. Он не мог возбудиться, пока не видел слезы и страх. Он банально питался моей кровью и плотью, как вампир.

Митчелл вдруг отстранился так резко, что я чуть не потеряла равновесие. Мне показалось, что я сделала ему больно. Но нет – в его глазах не было боли, только блаженство.

– Я не знаю, как ты отреагируешь… Не хочу сделать что-то не так… – пробормотал он хрипло, останавливая мою ладонь.

– В чем дело?

– Я больше не в силах сдерживаться, но… Давай я продолжу сам… Ты не должна.

– Почему? – спросила я непонимающе. – Я что-то делаю не так?

– Господи, нет, ты делаешь все идеально, – сказал мне он. – Но твое лицо в опасной близости от… того, чем все закончится.

И тогда до меня дошло. Он был готов защитить меня от всего, что могло уязвить или обидеть. Он хотел, чтобы близость больше никогда не стала для меня унижением. Но не успел понять мои границы и теперь был в замешательстве.

– Ты можешь кончить на меня, – сказала я, снова ласково прикасаясь к нему. – Если я правильно тебя поняла.

– Ты не против?

– Нет, – сказала я, глядя ему прямо в глаза.

Я оценила его аккуратность и то, что он вообще озаботился этим. Дерек никогда бы не спросил. Ему бы это даже в голову не пришло.

«Можно?», «Ты не против?», «Ты хочешь?», «Тебе нравится?», «Как ты относишься к…?» – это были вопросы, присущие здоровым отношениям. И они были так же прекрасны, как здоровые отношения. И я радовалась им, как нищий обрадовался бы драгоценностям.

На этот раз мы дошли до конца. Я парила над землей, когда он излился. Радовалась, что смогла зайти так далеко.

Почти до рая.

Глава 24

Смертельная доза

Однажды ты проснешься с любовью своей жизни в одной постели. Вы приготовите блинчики, сварите кофе, и все будет хорошо.

Я бы хотела услышать эти слова раньше, в самые мрачные моменты жизни, потому что в этих словах – пророчество. В этих словах – энергия, которая может подпитать, когда все остальные ресурсы на исходе. Эти слова так просты, но в них так много надежды.

Послушай, ты проснешься с любовью своей жизни!

Поверь, все правда будет хорошо!

Мы проснулись в одиннадцать. Голые и счастливые в хаосе смятых простыней. Нажарили блинчиков и сварили кофе. Митчелл протянул мне банку абрикосового джема и подлил сливок в чашку. Я закончила намазывать тосты сливочным маслом. Мы сели и стали есть, глядя друг на друга влюбленными глазами. Солнце освещало всю кухню, залило стены и пол, и всю мою жизнь.

– Я съем тебя завтра, – сказал Митчелл, стирая с моей губы каплю джема и облизывая палец. Сказал это с абсолютно серьезным лицом, только в глазах прыгали чертики. Потом он коснулся моего подбородка и спросил: – Вчера в душе… Все было хорошо?

– Да, – сказала я. – Когда я с тобой, мне нравится близость. Ты показал мне другой мир, в котором я раньше никогда не была… В моей голове часто звучит голос Дерека, который говорит мне гадости. Они возбуждали его. И большинство из них я помню. Но когда я с тобой, мне хочется все забыть все и начать жить с чистого листа.

Митчелл наклонился и поцеловал меня. У его губ был вкус абрикосового джема.

– Не верь этому голосу. Все, что он говорит, – ложь. Жалкая попытка затащить тебя на то дно, где он жил и царствовал.

– Я постараюсь.

– Слушай меня, окей? – попросил он. – А я говорю тебе, что ты прекрасна, Ванесса Энрайт. Все в тебе. Твои чувства, твои мысли, твое тело, твоя деликатность, и смелость, и душа. Глядя на тебя, я испытываю только одно неприятное чувство – страшное сожаление, что не встретил тебя раньше.

– Можно мне записать твой голос на диктофон и слушать, когда мне плохо?

– Можно. А лучше приходи ко мне, я буду повторять все это, пока тебе не станет лучше.

– Ладно.

Митчелл подмигнул мне и поднялся. Его пресс и дорожка волос, исчезавшая за ремнем, оказались прямо перед моим лицом, и все, что случилось вчера в душе, вдруг вспомнилось с новой силой. Какой была его кожа на вкус, и как он стонал, пока я ласкала его. Его стоны – это то, что отныне я бы хотела слышать каждый день.

– Хватит поедать меня глазами, мисс Энрайт. Ваш взгляд меня заводит, а мне пора ехать к Джуну. И желательно сделать это без стояка, – сказал Митчелл.

– Да не смотрю я на вас, мистер Макферсон.

– Врунишка.

– Просто вспомнила, как сладко ты стонал вчера.

– Даже гранитный обелиск застонал бы, уж поверь, – рассмеялся он.

– Мне это понравилось. Заставлять тебя стонать.

– Тогда мы созданы друг для друга. – улыбнулся он.

* * *

Митчелл был в душе, когда в дверь позвонили. Я как раз закончила убирать со стола и пошла открывать. К нам редко кто-то заходил. Разве что почтальон.

Я была готова ко всему, но когда открыла, то внезапно забыла как дышать. Передо мной стояли два высоких крепких парня в полицейской форме.

Они явно не ожидали увидеть здесь меня, потому что их глаза слегка расширились.

– Эм-м, мы ищем Митчелла Макферсона, – сказал один из них, пристально разглядывая меня.

Мой инстинкт, или чутье, или черт знает как еще назвать это чувство неповиновения и готовности пойти против всего, даже против Гарды[19], – тут же заговорило вместо меня:

– Его здесь нет. Что-то передать ему?

Полицейские оглядели пространство за моей спиной.

– Нет, мы зайдем позже. Когда он будет?

– Я не знаю, – ответила я, выдержала их взгляд и захлопнула дверь.

Меня трясло. Колотило так, будто я провалилась в снег. В этот момент Митчелл вышел из душа в хлопковом халате. Я подбежала к нему и шепотом сказала:

– Тебя ищет Гарда. Я сказала им, что тебя нет. Что делать?

– Гарда? – переспросил он.

– Да! Полицейские! Двое!

– Как они выглядели?

– Один с рыжей бородой, другой низкорослый с волосами, зачесанными вот так, – я поводила руками перед лицом, изображая пышную челку. – Они сказали, что зайдут снова.

Я так дрожала, что Митчелл обнял мои плечи и принялся растирать их.

– Несса, все в порядке. Подожди секунду.

Он пошел к двери и распахнул ее. Я кинулась за ним с паническим шепотом: «Остановись! Что ты делаешь? Митчелл!»

Он высунулся в коридор и – позвал их. Окликнул парней в форме, матерь божья. Те еще не ушли и вернулись обратно. А потом Митчелл и вовсе пригласил их к нам в дом, и те вошли, посмеиваясь и похлопывая Митчелла по плечу. Прямо воссоединение трех мушкетеров.

– Ванесса, это Райан и Джон, – представил мне их Митчелл. – Мы вместе играем по выходным в регби в местном клубе.

– Мы тут соседний район патрулировали и решили зайти на чай, – сказал рыжебородый по имени Райан.

Волна облегчения чуть с ног меня не свалила. Но лицо залило таким жаром, что мне пришлось убежать в ванную комнату, чтобы прийти в себя.

– Вот это преданность, старина. Береги ее, – услышала я слова второго полицейского, Джона. – Боюсь, даже моя жена не прикрыла бы меня так, как твоя девушка, а мы с Мэри уже двадцать лет вместе!

– Ванесса забыла, что я дома. Я собирался уйти на работу, – пояснил Митчелл. – Мы добропорядочные граждане. Просто святые. Ну, вы и сами в курсе.

– Да никаких сомнений, приятель, мы ни на что не намекаем, – заговорили те, хихикая.

– Да в задницу идите, – рассмеялся Митчелл.

Он пришел ко мне в ванную и обнял.

– Несс, ты в порядке? – спросил он, с улыбкой разглядывая мое лицо.

– Боже, я так испугалась, Митчелл. И мне так стыдно, что я подумала, что ты мог снова нарваться на проблемы с полицией. Я не знаю, почему я соврала им. Это был просто… неконтролируемый порыв защитить тебя, клянусь, я не считаю, что ты до сих пор делаешь что-то противозаконное!

– Тихо, тихо, – сказал он, обхватив мое лицо ладонями. – Ты не сделала ничего, что могло бы меня уязвить. Наоборот! Господи, моя девушка готова врать полиции ради меня! Да я просто на седьмом небе от счастья.

– Правда? – буркнула я, пряча лицо у него на груди.

– Да. Идем я представлю им тебя. Они слышали о тебе уже не раз, осталось познакомить.

– Теперь они будут думать бог весть что обо мне!

– Или завидовать мне! – рассмеялся он. – И уж поверь, если они смогли записать в друзья бывшего наркокурьера, то твой нимб их просто ослепит.

– Нимб, конечно, – закатила глаза я. – Значит, они в курсе, что у тебя был срок?

– Да. Но их больше волнует мое умение забивать мяч в ворота, чем мое прошлое. Парни скорее отмажут меня перед законом, чем лишатся игрока в команде.

– Шутишь…

– Шучу. Идем. Возможно, они будут подкалывать тебя на эту тему, но это невинные шутки.

– О, господи, надеюсь не будут.

Мы с Митчеллом вышли из ванной, и я тут же услышала:

– Полиция, вы арестованы!

Все смеялись так громко, что я снова покраснела. Райан протянул мне руку и сказал, что рад знакомству. Я пожала его ладонь, нервно улыбаясь.

– Если бы можно было умирать от смущения, то я бы уже давно лежала вот тут посреди гостиной, остывшая, – сказала я.

– О нет, мисс, спасибо, но нам такого добра и так хватает, – оглушительно рассмеялся Райан.

Мы долго гоняли кофе и говорили – в основном о регби и чемпионате среди непрофессионалов, в котором их клуб тоже решил поучаствовать. Мне понравилось, что у Митчелла есть друзья среди полицейских. Что он не записал Гарду в список личных врагов и не пытался убедить всех вокруг, что он – ангел небесный, когда-то несправедливо брошенный за решетку, а полиция – подонки, испортившие ему жизнь.

В Митчелле было качество, которое мне безумно нравилось: ответственность за себя, свою жизнь и свои поступки. Здоровое, критическое отношение к себе и полное отсутствие самовлюбленности. В нем вообще не было нарциссизма или самолюбования. Он ни разу не выделывался передо мной, не рассказывал, как он крут, не пытался казаться кем-то, кем он не был. Не самоутверждался, принижая других. Не старался возвыситься, доказывая, что все вокруг – мусор, а вот он – золотой соверен.

Я так привыкла к тому, как вел себя Дерек, что Митчелл просто сводил меня с ума своей адекватностью. Я таяла от восторга, когда вместо того, чтобы жаловаться на правительство, или судьбу, или соседей, или налоги, или полицию, или обвинять кого-то в своих бедах, он просто говорил, что жизнь не сахар – но это не повод расстраиваться. В нем был огромный резерв силы и веры в лучшее, к которому хотелось подсоединиться и больше никогда не терять.

* * *

В пятницу я взяла выходной и решила посвятить весь день приятным хлопотам: купила красивое нижнее белье, сходила в салон и, чтобы снять нервозность, успела помедитировать, сидя на коврике посреди гостиной в квадратике полуденного солнца.

В планах осталось только навестить отца, которому стало настолько лучше, что его выписали домой.

Родители позвали меня в гости тоже именно в пятницу, и я решила не отказываться, хотя встречу трудно было впихнуть в график. Я предупредила их, что времени у меня будет немного и заглянуть я смогу всего на часик в районе шести. Митчелл уже забронировал столик в ресторане на восемь вечера, а после ужина мы планировали отправиться сразу в гостиницу. Все мои мысли были уже там – под балдахином нашей супер-кинг кровати, где он окончательно излечит мою душу.

С родителями мы встретились в шесть. Мама нервничала, без конца предлагала всем чай и перекладывала столовые приборы с места на место. Ее платье мелькало по всей кухне, не задерживаясь нигде ни на секунду. Отец тоже был странно суетлив. Слишком часто потирал лицо. Бродил по гостиной, словно ему вдруг в голову пришла некая математическая задача. Когда мы наконец уселись за стол, мама налила всем чая. Я заметила, что ее руки трясутся так сильно, будто она стоит босиком на льду.

Мы пили чай всего минут пять. Едва мне показалось, что разговор начал завязываться, как отец снова поднялся и сказал:

– Милая, я хочу показать тебе кое-что в саду.

– Что именно? – спросила я.

– Есть один… фрукт, который я хочу… посадить.

Отец ненавидел садоводство, поэтому все это прозвучало так нелепо, что я рассмеялась. Да еще эти паузы, которые он делал после каждого слова, – я испугалась, уж не нарушилась ли у него речь после приступа.

Он протянул мне руку и кивнул на сад. По дороге он захватил свой ноутбук, и мы вышли на веранду, уже овеянную вечерней прохладой. Сели за столик, и он принялся рассказывать мне о саде, растениях и о том, как это хорошо – начать наконец отличать полезное растение от бурьяна. Что они все могут быть ужасно похожи, и что только опытный глаз сможет отличить одно от другого.

Отец вывел меня сюда, чтобы наконец рассказать, что за проблемы у нашей семьи, и я ждала, когда он наконец соберется с мыслями. Я надеялась, что это не будет что-то действительно дерьмовое, потому что в тот вечер я хотела сбежать от любых проблем. В тот вечер я хотела быть абсолютно, стопроцентно счастливой.

Митчелл глядел на меня в окно, кивая тому, что говорила моя мать. Он улыбнулся мне, и я помахала ему.

– Так что за фрукт ты хотел посадить? – спросила я.

– Это страшная дрянь, – ответил отец, нашел мою руку и сжал.

– Тогда зачем сажать? – спросила я, все еще не понимая, к чему он клонит.

– Чтобы он сгнил в тюрьме. Это человек, Ванесса. Я хочу посадить человека. Пожизненно.

Целую минуту я сидела молча, пытаясь привести в порядок дыхание. У меня проскользнула мысль, что он накопал что-то на Митчелла и сейчас выложит мне целую тонну компромата. Вывалит ее на меня, и я останусь погребена под ней. Смертельно. Навсегда.

– И что это за человек? – спросила я, теряя голос.

Отец встал. Достал из кармана сигару, раскурил ее и принялся так нервно втягивать дым, что казалось, вместе с дымом сейчас втянет в себя весь воздух в саду.

– Это Дерек. Я хочу посадить Дерека. И посажу. Вопрос только в том, на сколько.

Я испытала что-то вроде облегчения. Боже! Это не Митчелл! Но облегчение тут же утонуло в лавине тревоги. Отец обожал Дерека, был просто без ума от него. Если его так резко перемкнуло с плюса на минус, то значит случилось что-то действительно страшное.

– Что произошло? – спросила я, сцепив под столом руки – так крепко, что заболели пальцы.

– Он… Он… – отец попытался начать говорить, но вдруг его горло словно судорогой свело. Ему пришлось умолкнуть, чтобы успокоиться.

– Папа, все хорошо, – ласково сказала я. – Мы все живы, здоровы, остальное наладится.

– Все наладится, это точно. Когда я посажу эту тварь, тогда все и наладится.

– Что он сделал? Это из-за него ты тогда оказался в больнице? – озарило меня.

Отец не ответил, потер лицо, будто пытаясь привести себя в чувство. Но я поняла, что мои догадки верны. Это из-за Дерека он так переволновался, что чуть не умер!

– Дело в том, что после твоей передозировки и возвращения из больницы мы страшно боялись, что ты можешь сделать что-то неадекватное, – начал он. – Сбежать или навредить себе, или еще что-то…

– Папа, я была под такими сильными препаратами, что не помню те дни.

– Знаю, знаю. Мы пытались подстраховаться. Даже слишком.

– И?

– Мы с мамой заранее установили камеру в твоей комнате. Нам нужно было знать, что ты в порядке. Нам было очень страшно после того, что с тобой случилось. После той передозировки я узнал, что такое настоящий страх за ребенка, поэтому держать тебя дома на успокоительных, пока этот Митчелл не отвяжется, или ты от него, – казалось наилучшим решением. Тогда мы с мамой были уверены, что вся проблема в нем. Что он – корень всех твоих бед…

– П-продолжай, – сказала я, вдруг начав заикаться.

– В общем, мы установили камеру. Спрятали в светильнике так, что ее даже детектив не нашел бы. После того, как Митчелл забрал тебя, мы вытащили все файлы с домашнего сервера, на который шла запись. С ними нужно было что-то сделать, либо сохранить, либо стереть…

Отец склонился над столом и закрыл лицо руками.

– Я… Я должен сказать тебе еще кое-что. Прежде, чем продолжу. И умоляю тебя попытаться понять и простить меня. Дерек приезжал проведать нас, когда узнал, что с тобой приключилось.

– Дерек?!

– Да. И он был очень расстроен. Плакал. Хотел тебя увидеть. Он был так плох, что я позволил ему подняться в твою комнату. Мамы не было дома. Она бы не позволила тревожить тебя. А я… сделал это.

– Ты позволил Дереку пойти проведать меня? – нервно рассмеялась я. – После всего, что он делал?

– Он плакал. Он умолял.

– Боже, да цирк это все! И причем тут это? Я вообще не помню, чтобы Дерек приходил. Я не видела его.

– Ты была под сильным снотворным и не запомнила, что…

Отец снова сжал мою руку и посмотрел на меня с такой болью во взгляде, будто кто-то втыкал в него иголки одну за другой, в самые болезненные места.

– Что не запомнила? – переспросила я.

– На камере… На видео…

Отца трясло так, что я испугалась, что ему сейчас снова станет плохо. Он смертельно побледнел и был не в состоянии вымолвить то, что хотел сказать.

– Покажи мне видео, – ровным тоном сказала я. – Просто включи. Ты ведь для этого взял сюда с собой ноут? Что он сделал?

Я думала, что отец откажет и мне придется уговаривать его, но он сдался и сразу же открыл ноутбук, будто знал, что все равно не сможет пересказать увиденное. Он развернул его ко мне, включил видео и отошел, снова схватившись за сигару.

– Я не знал, доченька, я не знал. Не думал, что подобное может случиться, – он снова и снова повторял эти слова, пока, сгорбившись, не ушел от стола аж на другую сторону сада.

Я уставилась на экран с раскрытым на полную видео. Это была моя комната и я, спящая в кровати. Первые несколько секунд ничего не происходило, казалось, что я смотрю на статичную картинку. Затем в комнату вошел Дерек. Он сел на край моей кровати, пару минут что-то говорил – камера не записала звук, только изображение. Потом…

Мне показалось, что меня сейчас стошнит. Перед глазами вдруг поплыла мелкая пыльца, как перед обмороком. Я потерла лицо, оно горело.

Дерек положил руку на мои ноги, прикрытые одеялом, и погладил ту, что была ближе к нему. Водил рукой вверх и вниз и что-то бормотал. Потом наклонился и рукой похлопал по моему лицу. Я спала и не реагировала на него. Он снова похлопал меня по щекам, желая убедиться, что я в полной отключке. А когда убедился, то сдвинул одеяло в сторону, обнажая мои ноги и нижнюю часть тела.

Я окаменела. Я просто превратилась в гранитную крошку, едва веря глазам. Дерек расстегнул ширинку…

Я нажала на паузу, подняла глаза и глянула в окно, за которым Митчелл разговаривал с моей матерью. Он заметил, что я смотрю на него, и помахал рукой. Я вымученно улыбнулась, стараясь показать ему, что все хорошо.

Абсолютно все хорошо.

Все хорошо.

Лицевые мышцы чуть не подвели меня – едва не стали двигаться сами собой. Едва не превратили мое лицо в гримасу ужаса. Слезы жгли глаза, крик застыл в горле, но Митчелл смотрел на меня в окно. А я не хотела, чтобы он понял, что мне плохо.

Потому что мне нужно было досмотреть проклятое видео до конца.

Я снова запустила его и уставилась на экран. Дерек притянул меня за ноги к краю кровати. Я пошевелилась во сне, вяло протестуя, но видимо мне дали просто животную дозу снотворного. Он развел в стороны мои ноги и сдвинул в сторону ткань моего нижнего белья. Его пальцы копались в моей промежности, жестко, безжалостно. Мяли мою плоть. Потом он склонился надо мной, сунул в меня член и принялся насиловать мое безжизненное тело. Он что-то говорил, пока делал это. Выплевывал какие-то слова в мое спящее лицо, вовсю двигая бедрами. Как машина. Как бездушный механизм, созданный для того, чтобы уничтожать.

По моим щекам потекли слезы и закапали на клавиатуру. Я быстро стерла их и нажала на стрелку «Вправо», чтобы ускорить видео. Дерек вышел из меня и бросил мое тело так же резко, как и начал. Взял мою голову за волосы и притянул к краю кровати. Он открыл пальцами мой рот, не обращая внимания на то, что я вяло шевелюсь и даже не полностью нахожусь в отключке, – и сунул свой член мне в рот.

Я подумала, что мне не нужно смотреть дальше. Внутренний голос вопил, что я увидела достаточно, что продолжать – это просто жестоко травмировать себя. Но другой голос сказал, что я должна знать все, что случилось. От и до. И даже если увиденное уничтожит меня, я все равно должна знать.

Дерек натягивал мою голову на свой паршивый член, схватив обеими руками мои волосы. Наконец судороги прострелили все его тело, и он кончил. Его сперма начала вытекать из моего рта прямо на подушку, когда он отстранился. Он схватил пачку салфеток и попытался все вытереть, но следы все равно остались на подушке и на простыне. Я уже знала, что он скажет потом моим родителям.

Что меня стошнило во сне.

Странно, но я уже знала все, что он говорил в тот момент. Думаю, какая-то часть моего сознания, которая не полностью спала в ту минуту, все запомнила. Тот сон, в котором Дерек насиловал мое безжизненное тело, – не был сном, он был реальностью.

Дерек быстро вернул моему телу исходное положение: укрыл одеялом и пригладил волосы. Спрятал все салфетки в карманы, вышел из комнаты и закрыл дверь.

Я опустила крышку ноутбука и снова подняла глаза. Митчелла в окне больше не было, но на меня смотрела мама. Она знала, что отец только что показал мне. И на ее сером, зареванном, измотанном лице отразилась такая нечеловеческая боль, что невыносимо было видеть.

Отец снова сел за стол и, не глядя на меня, сказал:

– Я не оставлю этого, Ванесса. Не оставлю. Я знаю, что это тяжело, но, пожалуйста, держись. С такими уликами, как эта, у него нет ни единого шанса. Он сядет. Сгниет в тюрьме. Я позабочусь об этом. Я был слеп. Я был глуп. Он делал это и раньше, так? В ту ночь, когда ты прибежала домой, он тоже изнасиловал тебя, так?

– Остановись, папа. Просто остановись.

Я медленно встала, и он тоже поднялся следом, опираясь на стол.

– Будь сильной, – сказал он, утирая глаза. – Прошу тебя, будь сильной. Нам нужно засадить его туда, где он больше не сможет творить все это. Ни с кем.

– Я больше не могу… Говорить об этом. Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Я не могу сейчас, – сказала я, хватая ртом воздух.

Папа прижал меня к себе, обхватил руками, и моя выдержка дала трещину. Я начала рыдать так сильно, что едва могла стоять на ногах. И отец заплакал со мной, беззвучно, но его плечи вовсю тряслись. У меня кружилась голова и чувство было такое, будто это конец: я приняла смертельную дозу яда, после которой редко выживают. Он уже растекся по моему телу, проник в каждую клетку.

– Твой друг идет сюда, – шепнул мне отец, не выпуская меня из объятий. – Наверно, я не имею права давать тебе советы после всего, что случилось. Я дискредитировал себя как отец и как тот, на кого ты можешь положиться. Но все же я очень прошу тебя не говорить ничего Митчеллу до поры до времени. Скажешь потом, когда Дерек будет за решеткой. Боль и злость могут сыграть с людьми плохую шутку. Это я говорю как адвокат, который видел людей в состоянии аффекта и разгребал проблемы, к которым оно привело…

– Несса! – Митчелл окликнул меня и, увидев, что мои плечи трясутся, а лицо залито слезами, ринулся ко мне вихрем.

Отец выпустил меня и отвернулся. Митчелл подбежал ко мне и заключил в объятия. Готов был кинуться защитить меня, но пока не знал, от кого.

– Ты в порядке? Что случилось? Что он сказал?

– Все хорошо, – кивнула я, крепко обнимая его шею руками. – Я просто… Я просто…

Митчелл отстранился, заглянул мне в глаза и стер слезы с моего лица. Потом оглянулся на отца, который уже направился в дом, тяжело переставляя ноги.

– Он правда ничего не наговорил тебе?

– Нет. Просто у него проблемы со здоровьем, – ответила я. – Я хочу попрощаться с мамой, и давай уедем отсюда.

Стоило мне переступить порог, и я оказалась в материнских объятиях. Она ничего не сказала, но мы поняли друг друга без слов.

– У тебя есть успокоительное? – шепнула я ей на ухо. – Любое. Мне нужно немного прямо сейчас, иначе я сойду с ума.

Она ушла на кухню и тут же вернулась со стаканом воды.

– Валерьянка, – одними губами сказала она, пока Митчелл ждал меня у дверей. – Пей. Я люблю тебя. Не беспокойся ни о чем. Мы все решим. Мы этого так не оставим.

Я выпила весь стакан и снова обняла ее, вдыхая слабый запах ее духов, таких родных. На мгновение мне снова стало десять лет, и я только что на всем ходу упала с велосипеда и ободрала всю кожу с колен. А она подняла меня, прижала к груди и сказала, что все заживет. И следа не останется. А значит, не о чем печалиться.

Глава 25

Если ты любишь меня

Мне следовало перенести запланированное на другой день. Не случился бы конец света. Однако отменить все означало проиграть Дереку очередную битву, снова позволить ему дотянуться до меня своими мерзкими щупальцами и разрушить самый счастливый день в моей жизни. А я устала проигрывать и быть жертвой, которую жизнь швыряет из стороны в сторону, как прибой. Я устала быть той, кто не в силах управлять своей судьбой.

Я решила не отступать. То, что случилось в спальне родительского дома, – всего лишь еще один осколок, а осколков этих во мне и так засела сотня. Так что не важно, одной раной больше или меньше.

Несколько раз я плакала в туалете ресторана, кое-как приводила себя в порядок, освежала пудрой лицо и возвращалась к Митчеллу. Кусок не лез в горло, но я ела. Хотелось рыдать, но я улыбалась. Хотелось отключиться и ничего не чувствовать, но я держала глаза широко открытыми. Я не собиралась протянуть Дереку на блюдечке свое счастье и позволить уничтожить его. Он не дождется, что я сдамся.

– Ты такая молчаливая… Мы можем все отменить, – предложил Митчелл, сжав мою ладонь и пристально вглядываясь в мое лицо. – Ресторан и гостиница простояли здесь сотню лет и простоят столько, сколько нужно.

– Нет, – выпалила я, перевернула ладонь и переплела свои пальцы с его. – Нет. Я не хочу ничего отменять. Все будет хорошо.

Митчелл внутренне расслабился и послал мне ободряющую улыбку.

– Я люблю тебя. Хочешь еще немного вина?

Я перевела взгляд на бутылку и на вино в бокалах – золотисто-янтарное, и поняла, что вообще не запомнила, когда его принесли и как открыли. Мое настоящее ускользало от меня, я тонула в прошлом, мне нужно было сделать над собой усилие, иначе этот вечер просто не отложится в моей памяти. Останется только боль и тоска.

«Проваливай из моей головы, Дерек. Начиная с настоящей секунды я больше ни разу не подумаю о тебе, тварь. Ты не достоин даже моих мыслей».

Я посмотрела вокруг, только сейчас наконец разглядев убранство ресторана. Это было одно из самых роскошных мест в городе с внутренним садом и окнами от пола до потолка. Белоснежные скатерти, вышитые золотом, свечи в дорогих подсвечниках, бокалы на длинных-длинных ножках. С нашего места открывался потрясающий вид на реку Лиффи, в которой отражалось закатное небо.

Я посмотрела на Митчелла, сфокусировала взгляд на его лице и словно только сейчас полностью ощутила его присутствие. Он роскошно выглядел. Если бы мы не были знакомы и мне бы представили его как какого-нибудь молодого отпрыска неизвестной мне королевской семьи – я бы ни на секунду усомнилась, что он будущий король. Все в нем дурманило меня. И его улыбка, и пристальные глаза небесного оттенка, темно-синяя рубашка, облегавшая широкие плечи, и незримая, но ощутимая аура покровительства и любви ко мне, в которую мне хотелось погрузиться, как в горячую воду, и больше никогда не выходить.

– Да, я хочу еще вина, – сказала я, утопая в сиянии его взгляда.

Он подлил мне еще и сказал:

– Я говорил с твоей матерью сегодня. Впервые так долго. Состояние твоего отца тоже беспокоит ее, но у нее был боевой настрой. И еще она очень любит тебя, Несса.

– Что она тебе сказала? – улыбнулась я.

– Что если я стану причиной твоих слез, то она вздернет меня на самом высоком дереве в вашем саду.

Я рассмеялась, закрыла лицо руками.

– Господи. Я поговорю с ней.

– Я не то чтобы жалуюсь. Это было даже мило.

– Угрожать тебе? Нет, не мило. Ужас какой, – я была и возмущена, и не могла перестать смеяться. Вообще моя мать была ужасно интеллигентной, но, видимо, отныне будет нервничать при виде любого мужчины рядом со мной.

– Я попрошу ее не говорить подобного, – сказала я.

– Не бери в голову. Она просто хочет видеть тебя счастливой.

Я коснулась лица Митчелла, погладила его по щеке.

– А я хочу видеть счастливым тебя.

Это было моим единственным желанием. Черт с ним с Дереком, с моей психикой, с моей работой. На хрен газету, мои статьи, Девлин и Эндрю, мое прошлое и мое будущее. Плевать на то, выдержу я все это, в конце концов, или сойду с ума. Но я должна успеть сделать Митчелла счастливым. Отблагодарить его за все. Я так мало могу дать ему – всего лишь свою любовь, – так неужели не дам хотя бы этого?

– Ты уже сделала меня счастливым, – сказал он.

– О, я уверена, до предела мы еще не дошли.

«Давай, – сказала я себе, – приди в себя, сделай то, что делают все женщины на свиданиях, пофлиртуй, покажи, что ты по-прежнему живая и теплая, а не превратилась в гранит после всего, что увидела».

Я сбросила туфлю и провела голой стопой по его голени под столом. Вверх и вниз, лаская его ногу. Потом наклонилась к нему и призналась, что на мне нет нижнего белья. И что он может убедиться в этом, если даст мне свою руку под столом.

Митчелл наклонился ко мне и прошептал:

– Ты не представляешь, что я сделаю с тобой в гостинице.

В его голосе было столько тепла и желания, любая растаяла бы. Но мне вдруг стало не по себе. Словно иголка вонзилась в еще не зажившую рану. Эту фразу не раз говорил мне Дерек, и сейчас будто он сам пролетел мимо как полуночный призрак.

Но я приказала своим чувствам успокоиться и не предавать меня. Митчелл не имел в виду ничего плохого, животного, страшного.

Он любит меня.

Он не сделает мне больно.

– Поехали? – спросил он, когда мы разделались с ужином и расплатились.

Я кивнула и поднялась на нетвердых ногах.

Я не собиралась отступать, хотя чувствовала такую слабость, будто мне уже сто лет и сегодня последний день мой жизни.

* * *

Восторг маленькой девочки, которая обожает все королевское, бархатное и мраморное, просто затопил меня, когда я увидела наш гостиничный номер.

– Ты с ума сошел? Сколько он стоит?

– Не больше, чем наши воспоминания. Иди сюда, покажи мне себя, – ответил Митчелл, захлопнул дверь и прижал меня к стене. Я шагнула в его объятия, покачиваясь на каблуках.

Он медленно снял с меня плащ, взялся за бретельку платья и стянул ее с моего плеча. То же самое проделал со второй. Расстегнул лифчик и выпустил мои груди наружу. Они уперлась в его ладони, выпрашивая ласки.

– Если бы я только мог съесть тебя целиком, – прошептал он, припадая губами к моим соскам.

Я погрузила пальцы в его волосы и закрыла глаза, думая только о том, как сильно я хочу быть исцеленной. Пусть он излечит меня. Пусть его поцелуи выведут меня на свет из царства стекла и пепла.

Его руки, наигравшись с моей грудью, расстегнули у платья молнию и позволили ему упасть на пол. Я взялась за пуговицы его рубашки и только сейчас заметила, что он сделал еще одну татуировку на шее – чуть ниже иероглифа «завтра» в яремной ямке. На этот раз это было английское слово, всего одно: «tonight» [20]. Краснота еще не сошла по контуру букв, и казалось, что они пылают.

– «Сегодня ночью», – прочитала я вслух. – Что именно?

– Все. Жизнь, счастье, мы. Я больше не хочу гнаться за завтрашним днем. Давай жить сейчас. Пусть все самое лучшее начнется сегодня ночью.

Это было красиво. Просто, глубокомысленно и романтично. В этом словно был весь он.

Митчелл поднял меня на руки, и я обхватила его бедрами, прижимаясь к нему разгоряченным телом. Он отнес меня в постель – огромную и высокую под шифоновым пологом. Опустил на узорчатое покрывало, и я утонула в красном шелке. Полумрак расплескался вокруг нас, теплый и ласковый. Меня трясло от волнения, адреналин бурлил в венах, и кожа горела там, где Митчелл касался меня.

– Я хочу тебя так сильно, что почти не соображаю, – сказал он. – Но если вдруг что-то будет не так, то останови меня. Мы не торопимся на последний поезд, у нас впереди вся жизнь.

– Да, – согласилась я, вцепившись в его плечи так крепко, будто тонула.

Митчелл уложил меня на спину, покрывая такими жаркими поцелуями, что из меня вышибло все дыхание. Пламя тлело в его глазах, желание на грани того, что можно вынести. В его мышцах таилась безумная сила, в его движениях чувствовался опыт, мне казалось, что будь я кем-то другим – и он бы занялся со мной сексом иначе. Горячо и без мозгов.

Но он знал, что у меня было, знал, через что я прошла, и знал, что мне нужно: ласка. Касания легкие, как солнечный свет. Секс, который не напомнит мне о насилии.

Он был нежен, и я боготворила его за это.

Его руки словно подняли меня и унесли в другой мир, где любить можно иначе – без крови под ногтями, без боли в горле, без ощущения, что ты грязь, из грязи родилась и грязью подохнешь. В этом новом мире мужчина не был верховным божеством, а женщина не была его извечной подстилкой, нет, тут были только инь и ян, равносильные, равноправные, перетекающие друг в друга.

– Спасибо, – прошептала я ему, прислоняясь мокрым лбом к его груди.

– За что?

За то, что я теперь не мусор, не подопытный кролик, не секс-игрушка. Не девочка для битья, не жертвенный ягненок, не руины. За то, что спас, поднял из пепла, вытащил со дна омута. За то, что я чувствую себя отогретой, возлюбленной, живой. За то, что мне хочется кричать, плакать от блаженства, заниматься с тобой любовью, растворяться в твоей нежности, жить.

– За все, – проговорила я.

Он убрал волосы с моего лица и прижался губами к моим губам. Возбуждение достигло такого пика, что у меня потемнело в глазах. Простыни сбились в ком. В комнате стало жарко. Рука Митчелла двинулась вниз, и его пальцы заполнили меня, скользнули внутрь. Стон сорвался с его губ.

Я увидела его глаза с широкими от возбуждения зрачками: радужной оболочки почти не было видно, отчего они казались иссиня-черными. Я отражалась в них – светлое пятно на фоне красного покрывала. Митчелл нашел мою ладонь и заставил сжать его член. Его рука обхватила мою и стала двигаться вверх и вниз, повелевая, настаивая, требуя. Это было движение доминанта, уверенное и почти агрессивное. Он словно на мгновение, но все же потерял над собой контроль – на меня будто жар полыхнул из открытой духовки.

Я запретила себе реагировать на это негативно. В конце концов, он человек, не машина. Его чувства – это комплимент, дар, свидетельство, что он хочет меня так сильно, что теряет голову. Я люблю его и за эти эмоции тоже, мне по вкусу даже темнота в его глазах.

И в ту же секунду голос Дерека шепнул мне в ухо:

«Со мной ты не была такой великодушной. Когда я пытался втолковать тебе то же самое – ты была слепа, глуха и холодна…»

Вены на руках Митчелла раздулись от напряжения, и на секунду мне показалось, что сейчас он прикажет мне встать на колени и показать, на что способен мой рот.

«Он не попросит. Потому что твой рот – как прорезь для пуговицы, такой же несексуальный…»

«Убирайся к черту, ты, тварь!» – мысленно заорала я, зажмуриваясь.

Митчелл тут же выпустил мою руку, когда понял, что она трясется, притормозил и зашептал мне слова любви, но в моей голове уже проскочила черная искра – крохотная оса с металлическими крыльями и смертоносным жалом, которая будет кружить в моей голове, пока не сведет с ума.

Я остановила Митчелла и резко села на кровати:

– Прямо сейчас… Я хочу тебя до одури… Можно?

Дважды просить не пришлось. Он и так был на грани. Тут же потянулся к прикроватному столику за презервативами, раскрыл один из них и быстро, умело надел. Я легла на спину, раскрылась ему навстречу, и он тут же мучительно, медленно вошел. Сначала не глубоко, дразня, но с каждым движением бедер стал погружаться все глубже. Его взгляд снова застлал туман. Кожа липла к коже – мокрая и горячая. Пот тек с меня градом…

«От тебя воняет пьянчужкой. Потной и грязной», – прошептал Дерек.

«Ты омерзительна, но меня возбуждает мысль, что ты бы могла увлечься отбросом вроде него».

«Ты отсосешь ему, а я буду смотреть. Я всегда буду смотреть, потому что всегда буду здесь – в твоей голове».

Я зажмурилась, обвила шею Митчелла, и слезы вдруг потекли из моих глаз ручьями. Стон вырвался из горла – нет, даже не стон, а вой. Картинка, где Дерек насилует мое тело, вдруг снова встала перед глазами. Это изображение словно выжгли на моей сетчатке. Я моргала, но не могла прогнать его.

Все закружилось, как перед обмороком. Смешалось. Очертания номера гостиницы вдруг напомнили мне ту проклятую спальню в родительском доме, в которой все случилось. Лицо Митчелла вдруг на секунду обрело схожесть с лицом Дерека. Всего на секунду, но я едва не потеряла сознание от ужаса.

– Несса, – Митчелл остановился и принялся целовать мое лицо, успокаивая. – Несса, все хорошо. Иди ко мне…

Его нежность была непостижимой. Его терпение и любовь казались какой-то абсурдной, сказочной роскошью. Я словно была жалкой бродяжкой, а он раз за разом протягивал мне золотые слитки: «Возьми. Возьми еще. Тебе же нужно. А мне не жаль». Ему и правда было не жаль, но я не могла перестать думать, что не заслуживаю все это. Что я просто самозванка, не достойная ржавой ложки, не то что золота.

– Продолжай, – взмолилась я, зажмуриваясь и прижимая к себе его бедра.

Я не собиралась останавливаться. Не была готова к еще одному краху.

– Давай мы сделаем паузу, я приготовлю ванну, мы просто полежим в ней вместе, – предложил он.

– Не останавливайся! – выпалила я, по-прежнему не раскрывая глаз. – Мне нужно сделать это.

– У тебя снова паническая атака, я не могу…

– Да просто трахни меня, Митчелл! Черт возьми, неужели это так сложно?!

Мне было страшно снова глянуть на его лицо, я боялась, что снова увижу сходство с Дереком, – поэтому я повернулась к нему спиной, встала на четвереньки и попросила еще раз:

– Если ты любишь меня, то сделай это. Я хочу этого! Неужели ты откажешь мне?!

Он не мог отказать. Снова погрузился в меня, его руки сжали мои бедра. Я выгнула спину, приспосабливаясь к его ритму. Все глубже и глубже. Быстрее и быстрее. Слезы снова потекли из глаз. Движения Митчелла начали причинять кошмарную боль. От былого блаженства и следа не осталось. Я снова была сухой, как песок в пустыне. Будто и не женщина вовсе, а дерево, камень, труп.

Безжизненный, бесчувственный и холодный.

Митчелл застонал, я закусила губу, чтобы плач не вырвался наружу.

– Я люблю тебя, – выдохнул он, склонившись надо мной и обхватив руками мою грудь. – Боже, я так люблю тебя.

И тут я увидела, что простыни под нами такого же нежно-голубого цвета, как и те, в родительском доме. А потом я увидела сперму. Много спермы. Она текла по моим бедрам ручьями и впитывалась в простыню. Я моргнула – и видение исчезло. Моргнула опять – и сперма снова была повсюду.

– Я люблю тебя, – повторял Митчелл. – Очень люблю. Хоть ты и слегка неумела.

– Что?

– Но мне нравится твоя неумелость, – продолжал он, – и холодность. Ты как бревно, обтянутое кожей. Снаружи прекрасна, но внутри – дерево. Мертвец. Мне нравится, что ты всегда такая сухая, как песок в пустыне. Нравится, что тебе больно. Потому что только боль и отличает тебя от мертвечины.

Я глянула через плечо, чтобы убедиться, что Митчелл просто шутит, грубо и мерзко шутит, но Митчелла больше не было. Рядом со мной на кровати сидел Дерек. Его член выскользнул из меня и теперь колыхался на воздухе. Как раскаленный железный прут, светился в темноте. Руки со вздутыми венами снова потянулись ко мне. Я завизжала, оттолкнула его и упала с кровати. Свалилась на задницу и поползла прочь.

Дерек поднялся с кровати и стал наступать. Его член раскачивался перед ним, как третья конечность, и шевелился, как щупальце осьминога. Я завизжала, вскочила на ноги и бросилась к двери.

Я бежала по коридорам гостиницы в чем мать родила, не обращая внимания на персонал и других постояльцев, пока не увидела огромную стеклянную дверь, ведущую на террасу. У меня не было времени дожидаться лифта, а на террасе наверняка есть пожарная лестница. Дерек был уже близко, следовал за мной по пятам, размахивая руками – такими огромными, что могли бы переломить меня пополам, как спичку. Я уже слышала его шаги и его звериный крик.

Дверь на террасу оказалась заперта. Я толкнула ее плечом, но она не поддалась. Стекло было толстым, но в ту минуту я была готова сразиться даже с пуленепробиваемым триплексом. Мне нужно было вырваться отсюда, убежать и спрятаться, иначе ад, иначе смерть.

Я сорвала со стены картину в тяжелой раме и ударила по стеклянной двери. Вложила в удар всю силу, которой внезапно у меня стало хоть отбавляй. Я могла бы снести стену, если бы захотела.

Стекло брызнуло во все стороны, водопадом хлынуло вниз. Мои ноги обожгла волна осколков, и я упала прямо на ковер из раскрошенного стекла. Я не думала, что его будет так много. Оно было повсюду: стеклянное море, океан. Я не могла встать, как ни пыталась…

– Ванесса! – услышала я позади, и в эту секунду еще один огромный кусок стекла выпал из дверной рамы и с грохотом разлетелся. Веер осколков обжег мои ноги, бедра, грудь.

– Не двигайся! – снова и снова повторял Дерек, склонившись надо мной и протягивая ко мне свои огромные, страшные руки. – Только не двигайся!

Вокруг начал нарастать гул голосов, крики, топот.

– Да пошел ты! – выдохнула я. – Я буду двигаться! Я больше никогда не буду удобной, молчаливой вещью, которой ты можешь пользоваться!

– Несса! Не шевелись! Ты делаешь себе хуже!

Я моргнула: Дерека больше не было. Надо мной склонился Митчелл, бледный как смерть. Я протянула руку, чтобы коснуться его лица, и увидела, что она вся в крови. Голова закружилось, все вокруг поплыло.

Митчелл поднял меня с пола, подхватил на руки, прижимая меня к себе. Кусочки стекла падали на пол со звоном, будто он вынул меня из ванны, наполненной стеклянной крошкой.

Странное спокойствие наконец разлилось внутри: мне больше не было страшно. В голове было пусто и тихо. Только Митчелл без остановки кричал кому-то:

– Ремень? Галстук? Что угодно!

Он пытался спасти меня, пытался остановить кровь, которая хлестала из моих порезов, пропитывая столетние ковры «Шелбурна».

– Не нужно, – пробормотала я. – Я все равно не смогу жить после всего, что он сделал со мной. Остановись. Пусть все закончится здесь.

– Шарф подойдет тоже! – крикнул он кому-то, потом склонился ко мне и прошептал, хрипло и прерывисто:

– Не закончится, Несса. Я не отдам тебя этой тьме.

Глава 26

Будто завтра война

Я хотела, чтобы следующий день не настал. Мечтала, чтобы мне больше не пришлось открывать глаза. Но он наступил, ввалился в комнату, серый, безжалостный, невыносимый. Проник под мою одежду, под ногти, под веки и заставил вспомнить обо всем, что случилось вчера. У тех, кого подвергают пыткам, обычно не спрашивают, хотят они этого или нет. Их просто пытают.

Я отошла от снотворного и увидела родителей у моей постели. Мама плакала. Отец сжал голову руками, будто хотел раздавить.

– Как ты? – в один голос спросили они.

– Митчелл не виноват, понятно? – тут же сказала я, как только поняла, где нахожусь. – Он ни при чем вообще. У меня случился нервный срыв, Митчелл спас меня, даже не думайте хоть слово ему сказать.

– Тихо, тихо, – зашептала мама, аккуратно убирая волосы с моего лица. – Мы и не думали ни в чем обвинять его.

– Хорошо, – кивнула я, внезапно снова чувствуя кошмарную усталость. – Где он?

– Говорит с врачом, скоро вернется.

– Хорошо, – беззвучно повторила я, исчерпав весь запас сил.

– Мы обратились в полицию, Дерек арестован, – сказал отец. – Тебе нужно будет только поговорить со следователем, дать показания и написать формальное заявление. Не обязательно прямо сейчас, пусть тебе станет лучше. Я подготовлю все документы, все улики…

– Бернард, – остановила его мать, – это подождет.

– Знаю, что подождет, – ответил он. – Просто хочу, чтобы ты знала, дочка, – он снова повернулся ко мне, – что тебе не о чем переживать. Мы обо всем позаботимся, а ты поправляйся, ладно?

Я кивнула, не поднимая глаз. Обе мои руки были перебинтованы до локтя. Бандаж чувствовался на ногах тоже. Я приподняла край одеяла и увидела, что меня всю перетянули бинтами, даже живот и таз. Кое-где сквозь ткань проступили багровые пятна.

Я знала, что на этот раз не отделаюсь легко. Это уже не просто синяки или ссадины, которые сходили без следа. На этот раз шрамов будет столько, что я больше никогда не смогу надеть платье. Никогда не почувствую себя красивой. Никогда не отважусь раздеться перед мужчиной. Да и не придется раздеваться. Моя последняя ночь с мужчиной была вчера.

И больше не повторится.

– Вы же ничего не сказали ему? – спросила я. – О том, что сделал Дерек. Я не хочу, чтобы Митчелл знал.

– Не сказали. Но будет суд, Ванесса, на котором тебе нужно будет присутствовать. Ты не сможешь скрывать все. Если вы встречаетесь, то он узнает рано или поздно.

– Он не узнает. Судебный процесс пройдет в закрытом режиме, я имею право на конфиденциальность. Не нужно впутывать Митчелла во все это.

– Он смог бы поддержать тебя, если бы ты рассказала ему.

Нет. Ни в одном языке мира не было подходящих слов, чтобы рассказать ему, что со мной случилось.

* * *

Митчелл вошел в палату, и мои родители быстро распрощались. Я ждала от них враждебности, подвоха, косых взглядов, но зря. Отец хлопнул Митчелла по плечу, мать поцеловала на прощанье.

– Кажется, твоих родителей подменили, – улыбнулся он, опускаясь на колени рядом с моей кроватью. – Как ты?

Он вел себя как ни в чем не бывало. Будто вчера ничего не произошло. И вообще будто мы сейчас не в больнице, а на курорте, и единственная наша беда – это плохая кухня и односпальная кровать. Он храбрился, шутил, но я видела его лицо, серое и уставшее, круги под глазами, искусанные губы, ссадину на щеке, разбитые кулаки. Когда он бежал за мной по коридорам «Шелбурна», голой и визжащей, его пытались остановить другие постояльцы, решив, что он угроза. Ему пришлось драться, чтобы продолжить путь и догнать меня раньше, чем случится непоправимое.

Вместо ночи любви я снова заставила этого парня пройти через мыслимое и немыслимое унижение. Втянула его в сомнительную авантюру под названием «Ванесса Энрайт и ее дерьмо». Господи, я настолько неадекватна, что даже галлюцинирую без наркотиков! А что же будет завтра? Я прыгну с балкона, а на него укажут пальцем? Я наглотаюсь таблеток, а его назовут дилером? Я буду разжигать костер, а ему придется танцевать на углях?

Отношения – это не только веселье. Отношения – это не просто блажь. Это еще и ответственность. Способность позаботиться о другом человеке, когда он нуждается в помощи. Взять все в свои руки, когда он не в состоянии. Это способность подарить ему лучшую жизнь из всех возможных.

– Я бросаю тебя. Все кончено, – сказала я, когда Митчелл взял меня за руку.

Слезам я не позволила пролиться, так что они потекли в горло. Я хрипло закашлялась.

– Кончено, – повторила я, едва веря тому, что говорю.

– Окей, – ответил Митчелл так просто, как будто речь шла не о наших отношениях, а о какой-нибудь футболке, которую я больше не желала носить.

– Почему ты не воспринимаешь меня всерьез? – проговорила я. – Я не шучу. Я больше не хочу быть с тобой. Ты можешь начать нормальные отношения с кем-то другим.

– Я знаю, что ты не шутишь, Несса, – ответил он, хмурясь. – Просто не хочу обсуждать это сейчас, когда ты только-только отошла от снотворных.

– Мое решение не изменится, даже когда я отойду полностью. Ты не будешь с такой, как я.

Митчелл с минуту молчал, поглаживая мои руки. Я избегала смотреть ему в глаза. За окном стоял серый сумрак, мельчайшие капли дождя заволокли стекло вуалью. Хотелось плакать, громко, навзрыд.

– С какой «такой»? – спросил он.

– С… ненормальной.

– Послушай, – сказал он. – А что такое эта пресловутая нормальность? Кто ее определяет? И почему мы так ее превозносим? Мы не идеальны. Нас не создают по чертежам или безошибочным схемам. Мы рождаемся несовершенными, живем несовершенными и умираем несовершенными. Ты травмирована, но почему думаешь, что для меня это будет проблемой? Тебе больно, но почему я не могу разделить с тобой эту боль? Ты проходишь через сложный период в своей жизни – но почему ты решила, что это делает тебя хуже тех, у кого нет никаких проблем? Меня не напрягает, что мы год не будем заниматься сексом. Или два. Или столько, сколько нужно. Не напрягает помогать тебе справиться с этим. И меня совсем не пугает этот период в нашей жизни. Это период, Несса, это не навсегда. Я не сторонник теории «все пропало». Ничего не пропало, пока солнце светит.

Я перевела взгляд на окно. Солнце, словно подыгрывая Митчеллу, вышло из-за туч и теперь освещало застывшие на стекле капли. Но оно было тусклым и меланхоличным, как улыбка суицидника.

Я ничего не ответила. Не знала, что тут можно ответить.

– Давай сделаем так, – предложил Митчелл, коснувшись моего лица. – Я съезжу в город за едой, раздобуду тебе что-то вкусное. Займет полчаса-час, там жуть, что творится. А когда вернусь, ты окончательно придешь в себя и скажешь, что ты решила.

– Я скажу сейчас…

– А я не приму твой ответ сейчас, – сказал он спокойно.

Он на удивление хорошо держался. Или просто начал понимать, что я говорю резонные вещи. К черту эмоции. Это было лучшее, что я могла ему предложить.

– Боюсь, у тебя нет выбора, – сказала я. – Прощай, Митчелл.

Прощай, лучшее, что со мной случалось.

* * *

Митчелл поцеловал меня в лоб, сказал, что не будет прощаться, и ушел. И внезапно в комнате стало пусто. В моем сердце стало пусто. Моя жизнь стала пустой. Черный, невыносимый вакуум заполнил все. Я выбралась из постели и подошла к окну, едва шевеля туго перебинтованными ногами. Я пыталась осмыслить все, что произошло. Я пыталась осмыслить, что между ним и мной все кончено.

В комнате остался едва уловимый запах его одеколона. На моем лбу тлело прикосновение его губ. В сердце засели его слова – все до единого, которые он сказал, пытаясь изменить мое решение. Но его самого здесь больше не было.

Матерь божья, все правда кончено.

Я вцепилась пальцами в подоконник, сглатывая слезы. Воспоминания пролетели вихрем перед моим мысленным взором, и какими же яркими они были. Это было лучшее кино на свете. Вот мы с Митчеллом впервые заговорили, стоя под козырьком дома, идет дождь, его волосы промокли, и еще он смотрит на меня так, будто внезапно узнал во мне знакомого человека… Вот мы с ним впервые оказываемся в одной машине. Снаружи ночь, зато в салоне тепло и тихо, и меня сводит с ума запах его одеколона… Вот мы впервые поцеловались, и мне и жутко, и хорошо одновременно: его близость пьянит, как вино… А вот я впервые оказываюсь у него дома, мне больше некуда идти, немного некомфортно, потому что по большому счету мы едва знакомы, но сердце шепчет, что все будет хорошо. Здесь со мной точно все будет хорошо… А вот Митчелл впервые читает мою статью, сидя на балконе с ноутбуком и тонкой дамской сигаретой: у него закончились свои и он попросил у меня. Он выглядит до того гламурно в эту минуту, что мне хочется смеяться…

А потом – плакать, когда я возвращаюсь в настоящее и вспоминаю, что произошло. Мое лицо, лоб, рот – все перекосила судорога. Я вижу свое отражение в стекле – жуткое, пугающее, застывшее в беззвучном рыдании.

Что если, отказавшись от него, я перерезала тот последний трос, который удерживал меня над пропастью, и сама обрекла себя на погибель?

* * *

Из больницы я вернулась в родительский дом. Моя комната была заставлена коробками. Митчелл по моей просьбе вернул мои вещи, пока меня не было. Я не сразу взялась за эти коробки. Два дня они стояли нетронутыми, как памятники моей прошлой жизни. Картонные гробы, в которых я похоронила наши отношения.

На третий день я открыла одну из них, достала стопку аккуратно сложенной одежды. Я представила, как Митчелл собирает все в коробки, в комнате хаос и страшная тишина, как среди руин города, в котором все погибли. На столе – бутылка виски. Он соберет все вещи, а потом напьется.

Я представила, как он выходит на балкон и зажигает первую за полгода сигарету. Он бросил курить, но плохие привычки никогда не уходят полностью, они просто подкарауливают нас там, где мы упадем.

«Прекрати, – сказала я себе. – Он не будет напиваться или курить. Он справится, он сильный».

Джун позвонил мне однажды, спросил, что стряслось. Митчелл взял отгул на несколько дней и совсем не отвечал на его звонки. Я призналась, что мы расстались. Джун долго молчал. Наконец вымолвил, что уж лучше б коронавирус его подкосил, чем эти новости. Спросил, как я и не нужно ли чего.

– Присмотри за ним, ладно? – попросила я.

– Это само собой, – ответил он.

– Я надеюсь, он будет в порядке, – сказала я.

– Есть такая корейская поговорка, Ванесса: если даже небо рухнет, отверстие, чтобы вылезти, найдется, – ответил Джун.

Я начала посещать психолога после того, как вышла из госпиталя. Ее нашел для меня Митчелл. Написал мне письмо и попросил связаться с ней. Два раза в неделю я приезжала к Софи в клинику на терапию. Это были долгие и непростые разговоры, после которых я чувствовала себя окрыленной и опустошенной одновременно.

Было не просто рассказать о моих отношениях с Дереком и об их последствиях. О моих панических атаках и о том, что произошло со мной в гостинице. Иногда я очень сильно плакала. Иногда злилась. Иногда просто не могла взять себя в руки от отчаяния. Но постепенно эти реакции стали смягчаться, словно, облекая чувства в слова и переживая их заново, я начинала по-другому реагировать на воспоминания.

Осколки стекла, которые я так долго носила за пазухой, начали превращаться в ожерелье из стеклянных бусин. Я по-прежнему была обречена носить их до конца жизни, но хотя бы их края больше не резали кожу.

В целом мне становилось лучше день ото дня. Черная полоса понемногу перетекала в серую – чернила размывались водой. Раны на руках и ногах заживали. Митчелл часто снился мне, и я чувствовала себя рожденной заново каждое утро: он словно незримо обнимал меня ночами…

Только одно известие выбило у меня почву из-под ног. Я узнала, что Дерек вышел под залог и до самого суда будет на свободе.

– Это обычная практика, но не волнуйся, по распоряжению суда он не имеет права приближаться к тебе или как-либо связываться с тобой, – сказал мне отец.

Я ничего не ответила, но чувство было такое, как будто только что посмотрела экстренный выпуск новостей, в котором сообщили, что тигр-людоед сбежал из зоопарка и бродит по городу.

* * *

Примерно в то же время, когда я пыталась встать на ноги после всего случившегося, мне написал Эндрю и сообщил «прекрасные новости»:

«Обзор Девлин на «Кровавые поцелуи» просто вывел журнал на новый уровень! Ты не представляешь, что у нас тут творится, Ванесса! Тиражи разлетелись, как лотерейные билеты. Электронная почта редакции битком набита. А сама автор «Кровавых поцелуев» даже пригласила наш редакторский состав поговорить о книге в прямом эфире на ТВ. Я жалею только, что все это время так мало пытался вникнуть в то, чего на самом деле хотят женщины! Пойми я это раньше, и я повел бы журнал в совершенно ином направлении. Кто ж знал, что в первую очередь мы должны найти дорожку не к мозгам читательниц, а к их сердцу! К их тайным мечтам, потребностям, желаниям! Современные женщины хотят раскрепощения, страсти, ярости, побыть рабой, игрушкой, пленницей. Испытать эту безумную страсть, оставляющую синяки и царапины. Кто сказал, что миру нужно равноправие, до идеальности вымеренное линейкой? Может, вся истина и суть в двойственности? Инь и ян правят миром, слабость и сила, холод и огонь, хаос и порядок. Кто-то должен подчиняться, прогибаться, соблазнять свой покорностью, принимать на себя безумство и страсть сильной стороны. Вот в чем красота отношений и жизни в целом: в доминировании и подчинении, в страсти и покорности… На следующей неделе будет встреча директоров, и мы обговорим новый курс нашего журнала. Нам нужно больше пикантности, секса и откровенности. Я уже набросал список примерных статей: «Как удержать парня: интимные техники, которые он не забудет», «Позвольте мужчине быть мужчиной: опасным и непредсказуемым», «Секреты идеальной девушки: шлюха в постели, богиня на кухне», «После этих рецептов он точно на тебе женится!», «Токсичные отношения: что ты могла сделать не так?», «Нужен ли нам феминизм? Подводные камни нынче модного движения», «Прокачиваем женскую энергию: экспресс-курс». И еще нам нужен обзор на новый роман! «В плену у зверя»! Это новый бестселлер, который скоро будут сметать с полок! Поправляйся скорее, Ванесса! Жду тебя для больших свершений! Эндрю».

Я перечитала письмо еще раз, и чувство внутри было такое, будто… мой дом горит. Все, что было мне дорого, превращается в золу. Стекла вылетают из рам, осколки ранят меня снова, пепел кружится в воздухе, а я стою и ничего не могу сделать. Уже совсем ничего.

Я ответила Эндрю через несколько часов, когда поняла, что иного пути нет. Журнал не будет писать о том, что важно, до тех пор, пока есть то, за что платят. Равноправие, здоровые отношения, борьба с мизогинией, насилием и домогательствами – это все просто мошкара, когда вокруг полно серьезной дичи, и эта дичь точно не оставит тебя голодным.

Я написала Эндрю, что ухожу из журнала.

* * *

Я ехала в офис, чтобы забрать вещи и попрощаться со всеми. Эми и Магда настаивали на прощальной вечеринке, даже предложили организовать ее, но у меня не было желания пить или плясать. На костях любимого ребенка не пляшут, а журнал был моим ребенком – единственным, любимым, драгоценным. Уникальное издание, которое теперь стараниями Эндрю превратится в пустышку.

«Не плачь, соберись», – приказала я себе, входя в холл редакции. Не хватало еще, чтобы Эндрю запомнил меня настолько подавленной. Пусть лучше помнит решительной и бесстрашной. В конце концов, моя карьера не окончена, а «Зумер» – не последнее место, где мне удалось проявить себя, – а раз так, то к чему лить слезы?

Впрочем, они все же пролились, когда Эми и Магда сжали меня в объятиях и потащили пить кофе на кухню. Вот кого мне будет не хватать: нас. Наших маленьких разговоров, одобрения, поддержки, смеха Магды, философии Эми – всего, что согревало меня, когда отовсюду подступали мрак и холод.

Эндрю присоединился к нам тоже, принес мне подарок, блокнот в кожаном переплете и бутылку «Writer’s Tears»[21], обнял и сказал, что он безутешен. Он и правда не хотел меня отпускать. Сразу же, как только получил мое письмо, предложил поднять зарплату и даже намекнул на позицию главного редактора в обозримом будущем. Я отказалась. Мне не нужна корона в королевстве тьмы. Я лучше буду кухаркой в царстве света. Там, где найду распахнутые сердца и умы, где будет возможность свободно дышать и писать на актуальные и интересные мне темы. Я сказала Эндрю заранее все как есть. Он ответил, что мои идейные порывы понятны, но журналу, к сожалению, нужно еще и приносить доход, а идейность и доход – понятия часто взаимоисключающие. На этом наши переговоры и закончились. Я знала, что он уже начал искать человека на мое место.

Девлин тоже присоединилась к нашему небольшому прощальному чаепитию, чего я никак не ожидала. Подарила мне книгу об астрологии, словно в последний раз пытаясь наставить меня на путь истинный, и экземпляр «Кровавых поцелуев».

– Возможно, здесь описываются не самые здоровые отношения, но сюжет и интрига просто на высоте, – сказала Девлин. – Тебе понравится.

– Да кому они нужны, эти здоровые отношения, – с сарказмом ответила я, натужно улыбаясь.

– Вот именно! – совершенно искренне согласилась Девлин. – Во всем должна быть перчинка.

Я не стала продолжать тему. Достаточно было того, что моя рубашка промокла на спине и комок встал в горле.

Мы встретились с Девлин снова у лифта, когда я собралась уходить.

– У тебя уже есть новое место работы на примете? – спросила она. – В эпоху пандемии не так-то просто найти что-то пристойное.

– Нет, но меня это не пугает. Что-то найду.

– Смело. Я бы побоялась уходить…

– А тебе и не нужно уходить. Тебя ждет прекрасное будущее в этом журнале, Девлин, – совершенно искренне сказала я. – Ты на своем месте и в состоянии дать этому журналу то, что ему нужно.

– Спасибо, – кивнула она.

Пару минут мы молчали, я следила за тем, как меняется номер этажа на дисплее, и еще раз нажала кнопку, словно это могло ускорить движение лифта.

– Ванесса? – Девлин вдруг коснулась моего плеча. – Дошли слухи, что ты была в больнице. Надеюсь, все хорошо?

– Более-менее, – ответила я, разглядывая концы своих туфель. Мне следовало надеть колготки поплотнее. В этих, если приглядеться, можно было разглядеть красные полоски свежих шрамов.

– Мне нужно кое-что рассказать тебе, – вдруг сказала Девлин, глядя на меня в упор. – Боюсь, другого шанса не будет.

Ее глаза слегка покраснели, тушь сбилась в комки, ресницы слиплись, будто она не так давно плакала.

– Ладно, – ответила я. – Хочешь попьем кофе на кухне?

– Нет, – покачала головой Девлин. – Не здесь. Тут у каждой стены три пары ушей. Как насчет кофейни в городе? Моя машина к твоим услугам. Если, конечно, ты не спешишь.

– Не спешу.

– Спасибо, – сказала она. – Спасибо, Ванесса. Я мигом, только сумку возьму.

* * *

В машине Девлин царил хаос. Стопка грязных бумажных салфеток вываливалась из бардачка. Недопитый стакан кофе источал кислый запах. В ту минуту мне подумалось, что так может выглядеть только машина человека с депрессией. Я снова присмотрелась к Девлин. Она выглядела подавленной и молчаливой. Сальные волосы, облезший лак на ногтях, растрескавшиеся губы. Я гадала, выглядела ли я так же, когда была с Дереком.

– Ты до сих пор встречаешься с ним? – спросила я.

Девлин поняла, о ком я.

– Я… Я не знаю. – Она потерла лицо ладонями, откинула голову на подголовник и посмотрела вверх, смаргивая слезы. – У него какие-то проблемы, но он не разговаривает со мной, не делится ничем, практически не выходит на связь. Но в последний раз, когда мы виделись, он звонил кому-то и упоминал твое имя в телефонном звонке… Ванесса, его проблемы как-то связаны с тобой? Я не знаю, что делать, и как помочь ему…

– Тебе не нужно помогать ему, Девлин. Самое лучшее, что ты сейчас можешь сделать, – это бежать от него. Надеюсь, вы не успели съехаться?

– Нет. Но я хочу понять, что происходит.

– Ничего такого, чего бы он не заслужил.

– О чем ты?

– Единственное, что я могу сказать: он – психопат-нарцисс, который не ощущает грань между добром и злом и не понимает, как много боли причиняет другим. Я не знаю человека страшнее и безжалостнее и хочу предупредить тебя в очередной раз: будь осторожна с ним. Хотя бы пока…

– Пока он на свободе? – закончила она.

Я не думала, что Девлин знает о предстоящем суде. Никогда бы не поверила, что Дерек может рассказать ей о том, что сделал со мной. Хотя вряд ли он выложил ей правду. Мог наговорить что угодно…

– Ему грозит тюрьма, я права?

Мне нечего было ответить. Я не могла делиться деталями предстоящего суда. И тем более не собиралась помогать ей спасать Дерека. Да если он подыхать будет на моих глазах, я пальцем не пошевелю.

– Я пойду, Девлин, – сказала я, хватаясь за ручку дверцы. – Я не хочу обсуждать с тобой Дерека. Мне все равно, что с ним будет.

– Постой! – выпалила Девлин. – Ванесса!

Она схватила меня за руку и задела локтем недопитый стакан кофе, стоявший в подстаканнике между сиденьями. Тот опрокинулся и остатки хлынули ей на юбку. Темно-коричневое пятно растеклось по ткани. Девлин выругалась, стала хватать из бардачка бумажные салфетки, пытаясь спасти одежду.

– Не уходи, – попросила она. – Больше ни слова о нем. Я по-прежнему очень хочу поговорить с тобой и выпить кофе. Прошу тебя.

Я кивнула, не смогла иначе. Что бы Девлин ни чувствовала к Дереку, ей явно нужна была помощь. Такие, как Дерек, обладают воистину дьявольским даром превращать людей в руины.

– Ты не возражаешь, если я забегу домой и переоденусь? – спросила Девлин.

– Поехали.

Девлин жила недалеко от работы, в Ратгаре. Пока мы неторопливо катили по улицам, совсем стемнело. Уютно сияли окна кофеен и баров. Я опустила окно и вдохнула вечерний воздух. В нем было что-то пронзительно печальное. Будто завтра война. Или катастрофа. Или конец человечества.

Тоска по Митчеллу вдруг хлынула в сердце: прежде мы часто ездили вместе на машине, рассекая сумерки. Его рука лежала на моем колене, k-pop лился из динамиков, мы подпевали, не понимая ни слова по-корейски, и смеялись, как ненормальные. Он целовал меня на каждом светофоре, его губы пахли черным сахаром, ванилью и бабл-чаем. Мне казалось, что так будет всегда, что счастье никогда не закончится, я открыла его вечный источник…

Девлин припарковала свой «Мини» у скромной пятиэтажки из красного кирпича.

– Я мигом, – сказала она. – Только застираю пятно на юбке, иначе его потом ничто не возьмет… Кстати! У меня для тебя письмо от Митчелла.

– От Митчелла? – изумилась я.

– Я принесла пару дней назад корреспонденцию домой, не успела перечитать все в офисе. И, видимо, случайно схватила письмо, которое пришло на твое имя. На конверте написано, что от него. Мне захватить его?

– Конечно!

– Да! И еще я съезжаю скоро. Пока не придумала, куда бы пристроить свои цветы. Может, ты могла бы взять себе лимон и гиацинты?

– Без проблем. Могу отвезти их своей матери, она любит цветы.

– Прекрасно. Тогда поможешь мне принести все в машину? А то пятый этаж…

За письмом от Митчелла я была готова бежать хоть на двадцатый. Мы поднялись по ступенькам в ее квартиру. Девин три раза роняла ключи, пока не попала в замочную скважину. Потом наконец открыла и зажгла свет.

– Прости, – сказала она, как только я зашла и повесила плащ на крючок.

– За что?

– Я соврала про письмо и цветы, боялась, что иначе тебя не уговорить…

– Ты о чем?

Скрипнула дверь. Я обернулась и – кровь ударила в виски так резко, что подкосились ноги. Меня бросило в пот, я схватилась за ручку двери, но Дерек опередил меня. Вцепился в мою руку стальной хваткой и прошептал:

– Не раньше, чем ты поговоришь со мной.

У меня пропал голос. Я продолжала тянуться к двери, панически поскуливая. Мощный животный инстинкт вопил громче сирены: «Беги, беги, беги!»

Но Дерек просто заткнул его одним словом:

– Пожалуйста.

Он коснулся пряди моих волос, почти ласково, и повторил:

– Пожалуйста, Ванесса.

Но это была обманчивая ласка. Это была ласка мясника. Нежность, с какой гладят ножом по шее.

Глава 27

Щупальца

Дерек изменился. То ли это я забыла, как он выглядит, то ли это он стал еще больше и выше. Еще сильнее и злее. Отросшая черная щетина на подбородке сделала лицо жестким и резким. От него исходило электричество. Если бы я щелкнула выключателем, то его глаза продолжили бы гореть в темноте, как угли. На нем была серая футболка, спортивные штаны и расстегнутая черная толстовка. Он не оказался здесь случайно. Он давно ждал меня, облачившись в домашнюю одежду, попивая чай и считая минуты. Девлин привела меня к нему, потому что он так хотел.

– Ванесса, мы хотим просто поговорить с тобой, – сказала Девлин примирительно. – Я знаю, что вы с Дереком не ладите, но…

– Не ладим? – переспросила я, теряя голос. – Ты понятия не имеешь, что происходит! Дерек, ты не можешь приближаться ко мне! – Я забилась в угол, не сводя с него глаз. – Ты не можешь говорить со мной. Ты не понял, насколько все серьезно? Это решение суда. Это условие твоего освобождения под залог. Ты отправишься в тюрьму, если не дашь мне уйти прямо сейчас!

– Закончила? – спросил он.

Его руки были сжаты в кулаки в карманах. Желваки ходили под кожей. Глаза сузились, как у бешеного пса перед атакой.

– Теперь зайди в комнату и сядь. Ты не уйдешь, пока внимательно не выслушаешь меня.

– Это не займет много времени, – снова влезла Девлин, словно опасаясь, что про нее забудут.

– Уйди на кухню, – бросил ей Дерек, и она тут же опустила глаза, как провинившаяся собака. Потом втянула голову в плечи и ушла на кухню, ни разу не оглянувшись.

Дерек взял меня за локоть, завел в гостиную и захлопнул за нами дверь. Заставил сесть в кресло, придвинул второе и сел напротив. У меня сбилось дыхание, когда он уставился на меня с ледяной ухмылкой. Когда-то мне нравилась эта ухмылка, теперь же я едва не плакала от ужаса.

– Ты заберешь заявление, – сказал он, двигая челюстью влево и вправо и постукивая кулаком одной руки по ладони второй. – Ты пояснишь, что все всё неправильно поняли, а у тебя не хватило духу сказать правду. Ты признаешься, что все было сделано с твоего согласия. Что это была твоя давняя фантазия – чтобы тебя трахнули, пока ты была в отключке. Забавы, которые не всем дано понять. Все обвинения должны быть сняты, и ты постараешься изо всех сил вытащить меня из того дерьма, в которое меня столкнула.

– Ты изнасиловал меня, Дерек. Ты посмел воспользоваться моим телом, когда я даже понять не могла, что происходит. Ты… Ты… – Я закрыла лицо руками, задыхаясь.

– Я скучал по тебе, дурочка. Как ненормальный. Я злился. Я сходил с ума. А кто причина? Кто, Ванесса? Ты, которая не смогла даже порвать со мной по-человечески! Ты выбросила меня из жизни, даже не удостоившись понять, что творится у меня в душе. Тебя возмущает, что я воспользовался тобой, серьезно? Как будто ты не относилась ко мне как в куску дерьма все это время! Это просто бумеранг прилетел к тебе, любовь моя. Бумеранг, за который ты хочешь, чтобы я расплатился жизнью? Серьезно? Тебе мало того, что от моей репутации ничего не осталось. Мало того, что я выложил половину своего состояния за залог. Мало, что мои отношения с твоим отцом навсегда испорчены. Всего мало. Тебе нужна моя смерть за гребаной решеткой, так? Откуда в таком нежном существе столько злобы? Откуда столько ненависти в твоей красивой головке, Ванесса Энрайт? В чем я провинился, любовь моя? В том, что любил тебя сильнее, чем ты могла понять?

Паутина. Огромная, прочная, смертельная. И Его Высочество Паук, который не выпустит меня, пока не сожрет целиком. Пока его яд не растворит все мои внутренности и от меня ничего не останется, кроме пустой оболочки.

– Забери заявление, и мы квиты. Я как-нибудь встану на ноги после всего, через что прошел. Мне не много надо: женщина, которая не строит из себя хрустальную, и отношения, которые она не будет выносить на чужой суд. Я нашел такую. Теперь осталось уладить все с тобой.

Его голос внезапно смягчился. Он протянул руку и коснулся моей коленки.

– Я часто возвращаюсь мыслями в те времена, когда мы были вместе. А ты? Твоя неопытность сводила меня с ума. Твой страх возбуждал. Ты никак не могла понять, что со мной не так. Тебе хотелось отношений как в сказках Диснея. Ты плакала, когда получала острый перец вместо ванили. Ты не хотела играть в мои игры, только в свои. А я ошибался, решив, что со временем ты войдешь во вкус. Ох, я должен был сдаться сразу. Оставить тебя розовощеким мальчишкам, развозчикам пиццы и студентам без гроша. Я должен был отпустить тебя. Но я не смог. Чувства к тебе были сильнее разума. Они до сих пор сильнее разума. Сильнее морали, норм приличия и закона. Я потерял над собой контроль, когда увидел тебя в той комнате на постели. Это случается с людьми. Особенно с теми, кто любит.

Дерек придвинулся ближе и прислонился лбом к моему лбу. Я закрыла глаза, пытаясь совладать со своим дыханием. Паутина опутала мое тело, мои мысли, мою душу. Я знала, что Дерек даже дьявола убедит в том, что он прав. Или нет, он и был дьяволом.

Дерек улыбнулся, смахнул невидимые пылинки со штанин и поднялся. Дотянулся до подоконника и взял стопку бумаг.

– Просто подпиши здесь и здесь, – сказал он, положив передо мной ручку. – Это отказ от данных ранее показаний. Я отправлю их своему адвокату, а он уже свяжется со следствием.

– Можно войти? – пискнула за дверью Девлин и, не дожидаясь ответа, вошла.

В ее руках был поднос, на подносе – три чашки и сложенное башенкой печенье. Зрелище, потрясшее меня своей нелепостью. Все равно что устроить чаепитие на гильотине.

Она медленно приблизилась к нам, словно пол был усыпан стеклом, и поставила поднос на стол. Ткань рукавов съехала вверх, и внезапно я увидела то, что предпочла бы никогда не видеть. Ни на руках Девлин, ни на чьих-либо других руках. Черные, как ежевичные пятна, синяки на обоих запястьях. Когда-то у меня были такие же.

– Я не просил, – сказал ей Дерек, сузив глаза.

Девлин вымученно улыбнулась и снова взялась за поднос, намереваясь унести. Она всегда была бойкой девчонкой, разговорчивой, резкой, смешливой, а теперь даже взгляд изменился: стал пустым, тусклым, как пыль. Я узнала этот взгляд. Когда я встречалась с Дереком, то не раз видела такой же в зеркале.

– Оставь, – сказала я, касаясь ее руки. – Разговор все равно окончен, я не буду ничего подписывать.

Я вылетела в прихожую, пользуясь моментом, и дернула дверь на себя. Она не поддалась. Моего плаща, в кармане которого лежал телефон, больше не было на крючке.

– Как это понимать? Верните мне мою одежду и откройте дверь! Сейчас же!

Дерек вышел за мной следом в прихожую, разминая шею.

– Ты не уйдешь, пока не подпишешь документы, – сказал он, понижая голос.

– Суд будет очень рад узнать, как именно ты заполучил мою подпись, – спокойно сказала я, рассчитывая на его здравомыслие.

– Это если ты будешь в состоянии говорить, – еще тише сказал Дерек.

– Ты угрожаешь мне? – хмыкнула я, но кишки завязались узлом от ужаса.

– Я всего лишь прошу тебя хорошо подумать.

– Мои подруги в курсе, что я отправилась пить кофе с Девлин. Моя машина осталась на рабочей парковке. На улицах полно камер, по которым восстановят мой след. А ты не настолько туп, чтобы держать меня здесь силой.

Дерек вытянул руку и коснулся моей щеки.

– Ты в курсе, какой максимальный срок за изнасилование? – улыбнулся он. – Нет? Пожизненное заключение. А знаешь, какой срок за двойное изнасилование? Тоже пожизненное. А сколько мне дадут за изнасилование с убийством? Тоже пожизненное, не больше. Ты следишь за моей мыслью?

– Дерек, что ты такое говоришь?! – заорала Девлин.

– На хрен пошла отсюда, – бросил он ей, оглянувшись.

У меня было только это мгновение.

Одно-единственное. Он все равно не выпустит меня отсюда. Сначала заставит подписать бумаги, а потом… Даже бог не знает, на что способен этот монстр.

Я схватила со столика мраморную статуэтку и ударила Дерека по затылку. Он качнулся, вцепился в дверной косяк. Я размахнулась еще раз, но он успел перехватить мою руку.

– Проклятая сука! – выдохнул он яростно, вырвал из моих рук статуэтку и ударил в ответ. Один раз, второй, третий…

Кровь залила глаза. Я качнулась, землю унесло из-под ног. Девлин завизжала во все горло. А потом мир вокруг меня закончился, погас.

* * *

Подушка была красного цвета, острая боль сводила с ума – будто кто-то водил ножом по внутренней стороне моего черепа. Я коснулась лба пальцами и нащупала глубокое рассечение. Кожа разошлась на сантиметр, кончики моих пальцев легко помещались между краями. Шея и лицо были липкими от крови.

В комнате царил полумрак, слегка разбавленный светом тусклой зеленой лампы. Тьма засела в углах. По потолку ползали тени.

– Ты сама виновата, – выдохнул Дерек, возникая из ниоткуда. – Ты сама.

Он вцепился руками в спинку кровати, на которой я лежала, и уставился на меня огромными красными глазами.

– Где Девлин? – спросила я.

Он махнул рукой в сторону двери, и я увидела ее, неподвижно лежащую на полу в коридоре.

– Что ты с ней сделал? – прохрипела я.

– Просто заставил умолкнуть и не верещать. А теперь сижу и думаю, что мне сделать с тобой.

– Она жива?!

Желчь подступила к горлу. Дерек продолжал смотреть на меня в упор, не мигая, будто манекен. Капли пота с его лба падали на мой лоб. Он облизал пересохшие губы и улыбнулся, криво, страшно.

– Я подпишу твои бумаги, – сказала я, избегая смотреть ему в глаза. Не хотела встречаться взглядом с тьмой, пожирающей его изнутри.

– Они мне уже не помогут, – усмехнулся он, и снова кивнул на тело Девлин.

– Я отзову свое заявление. Что бы ни случилось с Девлин – опишу как несчастный случай. Дай мне уйти, Дерек. Ты победил. Дай мне просто уйти.

Он похлопал по карманам, закурил и выпустил облако дыма мне в лицо.

– Я не верю ни единому твоему слову, – сказал он. – Ты подставляла меня сто раз и подставишь в сто первый. Поднимайся.

Дерек взял меня за локоть и потянул вверх. Я села, в глазах двоилось. Мокрые от крови волосы липли к шее и плечам. Тени на потолке закружились. Тьма шевельнулась и поползла из углов, перебирая ножками, как сколопендра. Дерек поставил меня на ноги, придерживая за воротник мертвой хваткой. Я едва доставала ему до плеча, таким массивным он был. Голова закружилась, и я упала вперед, уткнувшись лицом ему в грудь. Он сжал мои плечи. Его дыхание ударило мне в висок – горячее, как воздух в пустыне.

Я знала, что он убьет меня. А если не убьет, то превратит в параноика, который до конца жизни не вымолвит ни слова. Мрак, который сидел в нем все это время, наконец завладел им полностью – Дерек позволил ему. Его пальцы подняли мой подбородок. Я заморгала, глядя на него сквозь ресницы, слипшиеся от крови.

– Что мне с тобой сделать? – повторил он, шаря по мне взглядом. – Что бы ты хотела сделать напоследок?

Где-то далеко за окном промчалась машина скорой. Окна квартиры Девлин выходили на город. Луна заливала все серебром: дороги и крыши, реки и мосты. Где-то там был Чарльмонт, место моей работы; Черчтаун, откуда я бежала; Талла, где я была счастлива, и гостиница «Шелбурн», где я потеряла столько крови, что чуть не погибла. Где Митчелл снова пытался спасти меня от демонов, подаренных Дереком. Но разве можно было спастись?

Ни бог, ни ангел-хранитель, ни рыцарь в золотых доспехах, ни молитвы, ни магический круг, ни святая вода не смогли бы меня спасти.

Дерек приложил свою сигарету к моим губам. Я не пошевелилась, и тогда он просто затушил ее об мою блузку. Затем бросил окурок на пол и положил руку мне на шею, то ли лаская, то ли приготовившись удавить. Вот так просто. Мгновение – и меня не станет…

– Нет! – выпалила я, вцепившись в его ладонь. – Пожалуйста. Если это конец, то я хочу умереть в постели. Ты можешь делать со мной все, что захочешь. Я не против…

– Смотрите-ка, сука соскучилась по хозяину? – он склонил голову набок, будто видел впервые.

– Давай закажем еду, – продолжила я. – Отпразднуем твою победу. Да, я могу есть с пола, как твоя послушная сука. А после оближу и пол, и твои руки. Я напишу родителям, что буду поздно. Можешь не торопиться, ты успеешь сделать все, что хочешь.

Мое предложение уже завладело его фантазией: я видела, как сузились его глаза. Просто убить меня было бы слишком скучно, и он знал это. Дерек вынул мой телефон из своего кармана, и я сказала ему пароль. Он написал моей матери, что я остаюсь у подруг на ночь. Потом он спросил, что я хочу на ужин.

Как в старые добрые времена.

– Только без фокусов, когда я буду говорить по телефону, – сказал Дерек. – Иди в ванную. Услышу хоть звук – и ты умрешь.

Он позвонил и сделал заказ. Я слышала, как он продиктовал адрес и положил телефон на стол. Я склонилась над раковиной и включила воду. Она была еле теплой – такой же, какой скоро буду я.

Дерек вошел следом и стал позади, разглядывая меня со спины. Я подняла голову, посмотрела в зеркало и встретилась с ним глазами. Меня так трясло, что я не могла набрать воды в ладони.

– Как быстро ее привезут? – спросила я, приготовившись тянуть время до последнего.

– Неужели ты спешишь? – ответил он, сжав мои плечи и заставив развернуться.

Меня словно парализовало, дыхание стало прерывистым, как хрип умирающего. От ужаса я не могла даже плакать. Дерек рывком сдернул блузку с моих плеч. Пуговицы полетели во все стороны, запрыгали по полу. Вслед за блузкой расправился с лифчиком – разодрал его голыми руками.

– Ты все такая же, – сказал он. – Такая, как я помню. Словно ушла только вчера… Как оно было? С этим курьером? Лучше, чем со мной?

Я не пошевелилась. Тремор стал таким сильным, что напоминал предсмертные конвульсии. Я обхватила себя руками, лишь бы те не дергались в воздухе, как подключенные к электродам.

– Отброс хорошо тебя трахал? Или он только кулаками махать умеет?

Легкие окончательно подвели меня. Я схватилась за горло, пытаясь вспомнить, как дышать. Я уже знала, что будет дальше, – будто видела в магическом шаре. Он начнет душить меня, а потом…

– Совсем не изменилась. Такая же заторможенная и холодная. Будто вмерзла в лед. Наверно, даже мертвеца можно расшевелить быстрее, чем тебя, Ванесса.

Дерек сжал мою шею и втолкнул в душевую кабинку. Я задела спиной полку. На пол посыпались бутылки и зубные щетки. Он сорвал душевую насадку и намотал металлический шланг вокруг моей шеи. Я сопротивлялась, пыталась удержаться на ногах. Мои пятки скользили и дергались на мокром полу. Снова открылось рассечение на лбу, и кровь брызнула в разные стороны – все вокруг было в красных разводах: и стены, и кафель, и Дерек.

Он ослабил металлический узел, когда я почти отключилась от удушья. Пот лил с его лба, ткань брюк натянулась в промежности, он был возбужден так сильно, что трясся. Я лежала на ледяном кафеле. Потолок казался таким низким, будто готов был обрушиться и раздавить меня окончательно. Красные капли застыли на пластике душевой кабинки. Всюду валялось стекло: вдребезги разбилась какая-то бутылка. Дерек включил воду, чтоб смыть кровь с моего лица и груди. Струи врезались в мою кожу, как жала.

– Не забудь открыть, когда привезут еду, – пробормотала я в полуотключке. – Не пропусти звонок.

– Жаль, что мысли о еде до сих пор занимают тебя больше, чем мысли обо мне, – ответил Дерек.

Он заставил меня сесть и расстегнул ширинку. Тьма разлилась перед глазами. Его руки легли на мой затылок. Я ждала звонка в дверь, воя сирены за окном, но их все не было и не было. Шум воды и хриплое дыхание Дерека поглотили все звуки извне, что могли проникнуть в это место. Место, где я погибну.

Я опустила глаза и внезапно увидела, что у Дерека нет обуви на ногах. Да и ног тоже нет. Вместо них из штанин выглядывали щупальца осьминога. Черные, блестящие и гладкие, как смола. Толстые, мясистые присоски сочились голубоватой жидкостью, которая растекалась по полу. Он больше не был человеком. Он был смертельной тварью, насквозь пропитанной ядом. Его пот, кровь, слюна, сперма – все вызывало интоксикацию, паралич, остановку сердца.

Я моргнула, и видение исчезло. Моргнула снова – и щупальца вновь были тут, повсюду: торчали из штанин его брюк, шарили по моему затылку, вываливались из расстегнутой ширинки. Содержимое моего желудка подступило к горлу, и меня стошнило, сильно, фонтаном. Дерека это не смутило. А, может, даже завело еще больше. Он рывком поднял меня на ноги, прижал к стене, навалился, и его щупальца принялись срывать с меня последнюю одежду, терзать мое тело, заливать ядом все, к чему прикасались.

Я сглупила, когда побоялась умереть.

Теперь я хочу умереть.

Я устала есть пригоршнями этот яд, уж лучше смерть, спать в земле на траурном бархате, стать травой и ничего не чувствовать…

Дверь распахнулась так резко, что из нее вылетело стекло. Кто-то стоял в полумраке на пороге. Потом он шагнул вперед, в полосу света, и я увидела его глаза – голубые, как газовый огонь, обрамленные темными ресницами. Над правой бровью было тонкое серебряное кольцо, а левую рассекал надвое тонкий шрам: казалось, что бровь перечеркнута невидимым штрихом.

Чудовищно долгую секунду я смотрела на Митчелла, а Митчелл смотрел на меня. Я заставлю себя забыть многие вещи, но не смогу стереть из памяти этот момент: я, он и чудовище между нами. Секунда, растянувшаяся на века. Время, застывшее в камень.

А потом снова наступил хаос: звенело стекло и грохотали двери, падали зеркала и брызгала кровь. Кто-то плакал: то ли я, то ли кто-то другой. Щупальца выпустили меня, я упала на пол, но не почувствовала боли. И через мгновение все стало тихо: меня словно завернули в бархатный вакуум, в тишину. Пульс замедлился. Страх смерти отступил, и безумная, животная боязнь за Митчелла – тоже. Он справится с Дереком. Никаких сомнений. Даже если у того будет оружие в кармане или ярость утроит его силу – Митчелл победит.

Когда Дерек спросил, что я хочу на ужин, я сказала: острые крылья. Три порции. А значит, полицию Митчелл вызвал тоже.

* * *

Я открыла глаза. Надо мной навис потолок ванной комнаты. Все той же. Кто-то перевязывал мне голову и вытирал салфеткой лицо. Чьи-то руки в голубых перчатках мелькали перед глазами. Откуда-то доносился голос Девлин, разбавленный всхлипами.

– Все в порядке, – сказала незнакомка в желто-оранжевом жилете. Фельдшер.

Я моргнула и внезапно сквозь застилающий глаза туман разглядела Митчелла. Его лицо плыло надо мной в серебристом тумане. Я присмотрелась и увидела в его глазах то, чего не видела никогда прежде: слезы.

Глава 28

Трещины, залитые золотом

Полгода спустя

– Гороскоп на октябрь! Рыбы наконец нырнут в свой океан любви и счастья. Черная полоса закончится, а белая будет такой долгой, что ее со спокойной совестью можно назвать новой эпохой. Горести отступят. Боль уйдет в историю, станет просто воспоминанием. Рыбы, это ваш шанс перевернуть страницу. Метеорология обещает заморозки, зато астрология – жаркие ночи! Вероятен выигрыш в лотерею или весточка от старого друга. Так что, Рыбы, купите лотерейный билет и проверяйте почтовый ящик!

Девлин откладывает свежий номер «Зумера» и подмигивает. Я не могу сдержать смех.

– Признайся, ты просто придумываешь то, что люди хотят услышать, – закатываю глаза я.

– Ну нет, я провожу сложные вычисления. Выигрышные лотерейные номера не подскажу, извини, а вот жаркие ночи я видела в расчетах своими глазами! – хохочет Девлин.

Я отвожу взгляд. Чувствую капли пота, проступающие вдоль позвоночника. Жаркие ночи – о, это добро ждет меня разве что в следующей жизни.

Девлин открывает еще одну бутылку сидра и протягивает мне. Я пью, подставляя лицо солнцу. Мы только что закончили украшать гостиную родительского дома к вечеринке: годовщина у родителей.

– Как ты вообще? – спрашивает Девлин.

Мы сблизились после той ночи. Она чуть не погибла тоже. Дерек так сильно приложил ее головой об дверной косяк, что она до сих пор восстанавливается. Мучается от сильнейшей головной боли, сидит на таблетках…

Я простила ее за то, что она устроила мне встречу с ним. Смогла понять, что она тоже была жертвой, которую запугали, использовали, заставили потерять связь с реальностью. Дерек убедил ее, что хочет просто поговорить со мной, и она боялась отказать ему.

– Более-менее, – отвечаю я.

– Вы с Митчеллом все еще не вместе?

Девлин часто упоминает Митчелла. Буквально каждый раз, когда мы видимся. Историю о том, что Митчелл сделал с Дереком той ночью, я слышала уже раз сто, но каждый раз снова слушаю с удовольствием.

«Митчелл просто уничтожал его голыми руками, как машина, пока не приехала полиция… Моя мама квартиру потом три дня мыла. Дерека оттуда уносили, представь! Увезла скорая без сознания… Мама нашла его зуб за унитазом, и я повесила его на нитку как напоминание о том, что вселенная не слепа! Что у нее есть глаза – во-о-от такие, которыми она все видит!»

Я обожаю эту историю. И ненавижу. Каждый раз, когда Девлин рассказывает ее, мне хочется и смеяться, и пролить все слезы. Я и жалею, что не увидела все своими глазами, и радуюсь, что потеряла сознание так быстро. Но чаще всего я стараюсь просто не думать об этом, потому что в ту ночь Митчелл увидел меня униженную и использованную, грязную и разрушенную, голую в луже крови и рвоты, с ног до головы опутанную щупальцами жуткой твари.

Да, мне уже тысячу раз сказали, что это не моя вина, но меня все равно пожирает стыд, когда я думаю об этом. Страшный стыд. Я вспоминаю взгляд Митчелла, и у меня сжимается нутро, как будто я падаю вниз с высоты.

Я по-прежнему встречаюсь с психологом два раза в неделю. Каждый раз Софи словно открывает мою душу волшебным ключом и выметает оттуда очередную горсть боли и печали. Но с этим стыдом, который я чувствую перед Митчеллом, пока ни она, ни я не смогли совладать. Это одна из причин, по которой я больше не могу общаться с ним. Даже просто по-дружески. Мне тяжело думать о том, что он видел меня в минуту абсолютной ничтожности, в самой нижней точке…

Митчелл не раз предлагал мне помощь, хотел быть рядом, пока шел суд, но я отказалась. Это было выше моих сил – позволить ему узнать о моих отношениях с Дереком в деталях. Тогда он решил, что именно это мне и нужно: дистанция, – и оставил меня в покое. Если, конечно, то место, где я в итоге оказалась, можно назвать покоем. Это скорее длинная, непрекращающаяся летаргия. Я функционирую, я работаю, я дышу и стараюсь не раскисать, но все словно вполсилы, на холостых. Я часто плачу и не могу собрать себя воедино – будто я не человек, а горстка стеклянных шариков. Софи говорит, что мое состояние – не камень, а вода, оно будет меняться, мне станет лучше. Говорит, что психика – это не орган, а процесс. Но пока мне кажется, что я застряла в своем горе, как бабочка в смоле. И эта смола скорее застынет в камень, чем растворится.

– Мне кажется, ты бы быстрее встала на ноги, если бы не избегала его, – говорит Девлин. – Нам нужны близкие люди, друзья, любовники. Разговоры и секс – панацея от всего. Уверена, психолог говорит тебе примерно то же самое.

Я только головой качаю. Хорошо, что токсичные отношения не успели покалечить ее. Эта отрава разъедает быстрее концентрированной кислоты, но Девлин как-то сумела выскочить из нее раньше, чем сгорела.

– Митчелл заслуживает лучшей доли, – говорю я.

– Может, позволь ему самому решить, что есть эта лучшая доля? Он взрослый человек, – замечает Девлин, отпивая из стакана. – Когда ты виделась с ним последний раз? Если что, у меня нулевой интерес. Мы с Эндрю встречаться начали. Он предсказуем, как дни недели, но после Дерека я просто тащусь от предсказуемости. Господи! Кто бы знал, что нет ничего круче предсказуемости! А еще мы идеально подходим друг другу по лунному знаку зодиака. Шутка ли! – добавляет она на полном серьезе.

Я допиваю сидр залпом, больше всего желая, чтобы Девлин сменила тему. У меня больше нет сил говорить о Митчелле. Каждый раз, когда я слышу его имя, мне хочется упасть на пол, как пятилетка, и рыдать. Но она повторяет вопрос:

– Ну так когда? Давно?

– Мы не виделись полгода, – отвечаю я и вдруг сама ужасаюсь тому, как это долго. Это чуть ли не вечность.

– Интересно, как у него дела. Он, наверно, уже поступил в университет, – слышу я, и из кухни выходят Эми и Магда с черничными кексами на подносах.

– Хватит подслушивать, – говорю я, закатывая глаза.

– Мы не можем, мы слишком обеспокоены твоей личной жизнью, – так серьезно говорит Магда, будто она как минимум сенатор на трибуне, а моя личная жизнь – это предмет государственной важности.

Я начинаю смеяться, и мои подружки тоже.

– Спасибо, – говорю. – Я тронута, госпожа сенаторша.

Мама заходит в комнату, садится с нами, мы и ей наливаем сидра. Она обожает моих коллег, со всеми успела подружиться. Ей кажется, что без них я бы совсем скисла.

– Миссис Энрайт, – окликает ее Девлин. – Что бы вы могли сказать нам с высоты своего жизненного опыта о мужчинах и отношениях? Я уверена, вам есть чем поделиться.

Мама смеется, пьет сидр, оттопырив мизинец, и говорит:

– Есть одна древняя мудрость, к которой я мысленно возвращаюсь снова и снова. И всем рекомендую осмыслить ее глубину. Она звучит так: если ты постоянно плачешь, находясь в отношениях, то тебе стоит остановиться и спросить себя: «Мужчина ли тот, кто со мной рядом? Или это гребаный лук?!»

Мы все хохочем, и я громче всех. Все это больше смахивает на анекдот, чем на древнюю мудрость. Но тем не менее, я тут же представляю Дерека с луковицей вместо головы и в костюме из луковой шелухи. Глаза начинают слезиться от одного воспоминания! Я мысленно стряхиваю его со своей дощечки в большой мусорный бак и закрываю плотно крышку.

* * *

Суд прошел в закрытом режиме, как и все суды по делам об изнасилованиях. Посторонней публики в зале не было. Пресса присутствовала, но журналистам запретили сообщать имена или другие личные данные в статьях или репортажах. Судья отдал им подробные инструкции касательно того, что они могут публиковать и что нет. Отец объяснил мне, что позже я могу отказаться от своей анонимности и сделать публичные заявления, но только в случае обвинительного приговора Дереку. До тех пор он тоже имел право на полную анонимность.

Я чувствовала себя защищенной, но морально была готова к чему угодно. Подробности дела по-прежнему могли просочиться в газеты. Так часто случалось. Медиа, жаждущие подробностей и готовые за них платить, – это бушующая стихия, которую невозможно контролировать одними указаниями суда.

Когда слушания близились к концу, я наткнулась на статью в интернете, которая «разоблачила» меня по фото папарацци. Нас с отцом сфотографировали, когда мы покинули здание суда через черный выход и собирались сесть в машину.

Автор статьи, анонимный журналист, утверждал, что участниками резонансного дела об изнасиловании молодой женщины прямо в доме ее родителей, вероятно, являются Ванесса Энрайт – дочь знаменитого адвоката, Бернарда Энрайта, и Дерек Линч – бывший партнер Энрайта по фирме. Статья была бестактной и саркастичной. Автор не скрывал удовлетворения, копаясь в деталях. «Бумеранг возмездия вернулся и ударил Энрайта прямо в голову. Он столько лет защищал насильников, причем блестяще, но теперь пришло время собирать камни. Пока неизвестно, чем закончится суд, но заранее можно сказать две вещи. Во-первых, у Энрайта хорошо подвешен язык, а во-вторых, женщинам в наше время верят куда охотней, особенно если ты миленькая девушка из хорошей семьи, с огромными глазами, полными слез».

Вот так просто. Будто главным в этой истории было не само изнасилование, не криминальная статья и не чья-то личная трагедия. Будто не было улик, видео, суда и фактов, а только неоднозначная история моего отца, над которой стоило поглумиться, и отвратительный толстый намек, что женщины склонны лишний раз лгать и строить из себя жертв.

Статью перепечатала пара новостных порталов, специализирующихся на скандальных вбросах, а после все стало достоянием соцсетей.

Я прочла о себе многое. Вещи, которые не стоило читать. В них было много враждебности, насмешки и злорадства. Один из комментаторов утверждал, что знал Дерека и тот «отличный парень», кричал, что его наверняка подставили, а я, должно быть, – одна из тех «злющих никчемных бабенок», которые не знают, как отомстить мужику. Другой оказался хорошим знатоком моих статей и, указав на их «феминистический вайб», сказал, что я неспроста замешана в этом деле. Наверняка у меня зуб на всех мужчин, включая «бедного Дерека Линча». Третий заявил, что ходил со мной в одну школу, и помнит, что я всегда была мечтательной тихоней, которая не в состоянии за себя постоять. «Не боец», – заключил он.

Я не собиралась реагировать на весь этот мусор, но последнее особенно сильно уязвило меня.

«Окей, я не боец! – хотелось крикнуть в ответ. – Не амазонка, не Жанна Д’Арк, не Кэти Тейлор [22]. Но неужели только бойцам полагается уважение и счастье?»

Культ силы и успеха, который наше общество довело до абсурда, мешает людям понять, что нет ничего дурного в том, чтобы быть слабым и тихим. Нет ничего порочного в мягкости или доверчивости. Я не обязана быть воином, чтобы иметь право на уважение или спокойную жизнь. Я не должна размахивать кулаками направо и налево, чтобы доказать свое право на существование. Может, стоит лечить совсем другое больное место? Может, стоит создать новый культ – культ неприкосновенности слабых, например? Или культ безусловного осуждения тех, кто угнетает и травмирует?

Боже правый, пусть мы научимся быть милосердными к тем, у кого нет сил сражаться. К тем, кто загнан в угол, лишился всех сил, потерял веру в себя. Пусть я никогда не услышу «ты сама виновата», «ты сама позволила вытирать о себя ноги», «ты видела, с кем связываешься», «ты могла уйти от него раньше – что ж не ушла?», «ты должна быть сильной», «ты должна была сделать то, се, пятое и десятое…» Пусть ни одной не посмеют сказать, что это именно ее поступки привели туда, где она в итоге оказалась.

Может быть, случится чудо и наступит день, когда жертва перестанет быть ответственной за свои беды и наконец станет ответственным угнетатель.

* * *

Дерека признали виновным. Дали тринадцать лет колонии. Его не спасли ни связи, ни адвокатский опыт, ни самый дорогой адвокат в столице. Мой отец сделал все возможное и невозможное, чтобы он не отделался легко. Он так яростно взялся за это дело, что позабыл даже о проблемах со здоровьем.

Я очень сблизилась с родителями, пока шел суд. Так, как никогда прежде. То, что со мной произошло, перевернуло их взгляд на многие вещи. Отец стал чуть ли не феминистом, перестал защищать всяких подонков в суде и занялся помощью потерпевшим. Мама с головой ушла в благотворительность. Фирма начала предоставлять бесплатные консультации жертвам насилия и передавать часть доходов в фонды помощи.

Видеть эти перемены было истинным блаженством. Меня тяготило лишь то, что я должна была заплатить так дорого, чтобы наконец заслужить их доверие и любовь. И еще печалил тот факт, что только насилие, заснятое на пленку, убедило моих родителей, что мой бывший парень – монстр. И меня до сих пор сводит с ума мысль, что я – не единственная, кому пришлось или придется пройти через подобное…

Но я стараюсь сохранять веру в лучшее. Вера – это горящая спичка в заледеневших ладонях, и пусть она почти не дает ни тепла, ни света, но уж лучше с ней, чем остаться в кромешной тьме.

* * *

В кабинете у Софи сладко пахнет ванилью, занавески колышутся на легком ветру. Когда ветер взвивает занавеску достаточно высоко, я вижу испанский ресторанчик на противоположной стороне дороги. Красно-желтые флажки, прикрепленные к фасаду, трепещут на ветру, а вывеска обещает лучший хамон во всем Дублине.

Я вдруг вспоминаю все те слова, что шептал мне Митчелл, когда отвоевал меня у родителей и повез домой: про Барселону, про панамку с фламинго и шорты с арбузиками. Каждый раз мне хочется и плакать, и смеяться одновременно.

– Закрой глаза, – говорит Софи, помогая мне поудобнее устроиться на диване. – Вообрази место, в котором ты бы хотела оказаться прямо сейчас. Представь его в деталях. Я дам тебе десять минут.

Мне даже воображать это место не надо. Оно и так стоит у меня перед глазами: мы с Митчеллом коротаем отпуск в Испании и только что проснулись в номере с видом на фантастическую Саграда Фамилию. На маленьком балкончике стоит столик, а на нем – цветы, чашки и наш завтрак. Нам принесли медовые чуррос и черный кофе. Мы всю ночь занимались любовью и так устали, что теперь еле шевелимся. Пытаемся проснуться, попивая кофе. Несколько крошек упало Митчеллу на грудь и пресс, и я наклоняюсь и подбираю их губами. Утреннее солнце купает нас в своих лучах, я хочу обнять весь мир, хочу кричать на всю Барселону, что я влюблена. «Собирайся, – говорю я Митчеллу. – Мне нужно успеть показать всей Барселоне своего шикарного парня!» Он смеется и отвечает: «Подожди, для пущей красы я должен надеть свои шорты с арбузиками!»

Не выдерживаю, открываю глаза раньше положенного срока. Воображаемая картинка так хороша, что хочется напиться.

– Расскажешь? – просит Софи, и я рассказываю.

Она постукивает пальцем по подбородку и спрашивает:

– А теперь скажи, что мешает тебе воплотить эту мечту в жизнь? Дай мне пять причин, почему это невозможно, а потом мы проверим, реальны ли эти причины.

– Первая. Я просто ненавижу отели.

– Ты ненавидишь воспоминания, в которых был некий отель. Но не все отели!

– Вторая. Я не могу заниматься любовью.

– Пока что. Но нет ни одной причины полагать, что это навсегда.

– Третья. Я не встречаюсь с Митчеллом.

– О, вовсе не обязательно встречаться с кем-то, чтобы провести уикенд в Барселоне.

Я невольно хохочу, закатывая глаза.

– Софи, ты просто прелесть.

– Это взаимно, – кивает она. – Что там дальше?

– У меня все тело в шрамах.

– Люди без ног занимаются любовью. Люди без рук занимаются любовью. Ветераны войны, между прочим, тоже. Твои шрамы – это часть твоей личной истории. Напоминание о том, что ты выжила. Это символ продолжения жизни, а не окончания. Это трещины, залитые золотом.

– Кинцуги, – говорю я, наслаждаясь тем, что именно Митчелл когда-то рассказал мне об этом искусстве.

– Именно. Многие думают, что кинцуги – это просто изысканный способ починки разбитой посуды. Но на самом деле это еще и философия принятия недостатков и изъянов. В нашем обществе царит культ совершенства: совершенных тел и совершенных изобретений. А все, что не совершенно, вызывает гнев и стыд. Мы маскируем шрамы, растяжки, стыдимся трещин и следов ремонта, прячем повреждения, избавляемся от всего, что сломано или перестало быть идеальным. А кинцуги напоминает нам, что смысл не в совершенстве, а в исцелении. Что даже если ты разрушена, разбита, травмирована – ты по-прежнему можешь жить, быть прекрасной, нужной и счастливой.

Софи просит меня назвать пятую причину, и я говорю, что боюсь провала. Не переживу еще один.

– Мы с тобой здесь, чтобы он не случился, – заключает Софи. – Все остальное – детали. Послушай, Ванесса, твое желание исполнится. Я не могу сказать наверняка, когда, в каком месте и с кем – это тоже детали, но ты точно окажешься в этом моменте – в моменте абсолютного счастья, баланса и удовлетворенности.

Софи – профессионал с огромным опытом в лечении посттравматического синдрома, работает с жертвами насилия всю свою жизнь, и я подозревала, что ее услуги стоят немало. Но Митчелл, который нашел ее и все устроил, сказал, что это благотворительная программа и Софи консультирует меня бесплатно. Я же была так наивна, счастлива и воодушевлена терапией, что поверила этому.

Только осенью, закончив курс, я узнала, что Софи консультировала меня вовсе не по благотворительной программе. Ей заплатили по полной стоимости. Митчелл отдал все свои сбережения, чтобы оплатить этот курс. Чувствовал ответственность за меня и пытался помочь хотя бы так, раз уж не смог никак иначе.

И еще я узнала, что он успешно сдал экзамены в медицинский, но в итоге так и не был туда зачислен, потому что не внес оплату за обучение.

* * *

У мистера О’Коннелла участливое, приятное лицо, но холодные, пристальные глаза. Он не из тех, кого легко разжалобить или впечатлить. Он – ректор Королевского Хирургического колледжа, куда Митчелл поступал летом.

Я только что выложила ему всю правду о том, почему Митчелл не смог внести оплату за первый семестр, и теперь готова умолять его принять Митчелла обратно. Семестр уже начался, но мне удалось добиться аудиенции с ректором только сейчас, в октябре, до того он был занят.

– Мисс Энрайт, – отвечает тот, ласково улыбаясь и разглядывая мою визитку. – Я впечатлен вашим рассказом и я правда хотел бы помочь, но дело в том, что его место уже занято. Ничего нельзя поделать. Не забирать же место у другого человека? А квота на их количество ограничена жесткими правилами. Все, что я могу сделать, – это пожелать удачи мистеру Макферсону на экзаменах в следующем году. Он блестяще сдал их в первый раз, а значит, сдаст и во второй. Не отчаивайтесь. И я желаю вам скорейшего прогресса с лечением вашего посттравматического синдрома.

Если бы ректор просто выставил меня за дверь без объяснений, то я бы со скандалом кинулась в бой, требуя вернуть Митчеллу его место. Но, к сожалению, он страшно вежлив. И только что доходчиво объяснил мне, почему места не будет. И сражаться в этой ситуации или умолять или падать на колени, совершенно бессмысленно.

– Спасибо большое, мистер О’Коннелл, – отвечаю я, чувствуя, как жар разочарования заливает лицо и комок подкатывает к горлу. – Спасибо, что хотя бы выслушали меня. Я действительно ценю это.

Я прощаюсь, и только на пороге меня настигает мысль, что я могу предложить ему что-то взамен. Написать о нем большую хвалебную статью или предложить ему любую юридическую помощь в фирме отца. Но я вовремя включаю мозги. Один потерянный год не стоит того, чтобы предлагать взятку. Да еще и бросать тень на имя Митчелла подобными предложениями – просто верх безрассудства.

– До свидания, мистер О’Коннелл, – говорю я напоследок, затягивая шарф и вынимая из кармана перчатки. – Простите, если отвлекла вас от важных дел. Я должна была попытаться, потому что Митчелл так часто спасал мне жизнь, что я сбилась со счета. Он будет восхитительным врачом в один прекрасный день, я уверена в этом, а также в том, что университет только выиграет, приняв такого студента. Правда. Вот, пожалуй, теперь я сказала все, мистер О’Коннелл.

На выходе из университета я останавливаюсь, перевожу дыхание и смотрю на небо – синтетически голубое, будто выкроенное из полиэстра. Шум и суета города будоражат, люди спешат по своим делам, кутаясь в плащи и сжимая в руках кофейные стаканчики. Разочарование лежит на сердце и бессилие валится горой на плечи. На парковке у машины меня уже дожидается моя команда поддержки. Я говорю им, что миссия провалена. Эми сует мне кофе в руки, Магда готова обматерить всех О’Коннелов, Девлин приказывает не раскисать. Им только не хватает чирлидерских помпонов и плаката с надписью «Ванесса, вперед!».

– Ничего, зато ты боролась, – говорят они, разглядывая мое кислое лицо.

– Без результата.

– В карму все равно зачтется, – вещает Девлин. – Небо все записывает в свой голубой блокнотик.

* * *

Шесть месяцев и четыре дня.

Мне кажется, я начинаю забывать, как он выглядит, смеется, держит сигарету, целуется…

Вчера я едва не разревелась, когда увидела «Унесенных ветром» [23] в книжном магазине. Его имя преследует меня повсюду. Многие вещи вызывают такие сильные, болезненные ассоциации, что приходится избегать их. Я почти не заказываю корейскую еду, стараюсь не ездить в Таллу или в те места, где мы бывали вдвоем, и давно удалила из своего плейлиста все песни Мика Фланнери [24] – мы с Митчеллом слишком часто слушали их, пока были вместе.

«На самом деле это хорошее время, чтобы встать на ноги, осмыслить пережитое, понять, что тебе вообще нужно от отношений с кем бы то ни было, и самое главное – залечить свою травму, – однажды сказала Софи. – Не залечив ее, не стоит начинать встречаться даже с самым прекрасным парнем. Самолет с неисправным шасси будет раз за разом терпеть катастрофу, как бы хорошо он ни летал…»

Теперь, постфактум, я понимаю это. Слишком много забот и переживаний можно подкинуть другому человеку, если не исцелить то, что у тебя болит.

Но также я осознаю, что другие люди могут быть важной частью твоего исцеления. Нужно только найти баланс. Когда я встретила Митчелла, мне нужны были поддержка, защита и новая модель отношений, которую я могла бы примерить на себя. Все равно что носить военный комбинезон целый год, а потом вдруг увидеть роскошное платье в витрине – любая не устояла бы. Мне нужно было поверить, что я создана не только для грязи, траншей и перебежек под пулями, но и для бала, танца с галантным партнером, прогулки на карете под звездным небом.

И Митчелл легко убедил меня, что да, для бала и кареты я создана тоже. Вернись я вдруг в прошлое, я бы начала встречаться с ним снова. Без сомнений. Чего бы это ни стоило. Я бы швырнула себя навстречу его любви, как парашютисты швыряют себя навстречу небу. Я хотела выжить после отравления, а он был антидотом, который мне сама судьба протянула на блюдце. Он был самым драгоценным подарком из всех, что получала. Без пафоса и преувеличения именно так. И пусть я потеряла этот подарок раньше, чем успела до конца развернуть оберточную бумагу, я не жалею о том, что обладала им – пусть даже так недолго.

Это были целительные и очень добрые отношения. Мы не проецировали друг на друга свои травмы, не впали в нездоровую созависимость и ничего не требовали друг от друга, кроме человечности и адекватности. И даже то, что Митчелл не преследовал меня после расставания, не названивал, не давил, а уважал мое решение, – стало еще одним подтверждением, что эти отношения были прекрасны.

Возможно, однажды я наберусь смелости начать с кем-то роман. Митчелл к тому времени наверняка тоже кого-то встретит – женщины не настолько слепы, чтобы не увидеть бриллиант среди гравийной крошки. Не знаю, пересекутся ли наши дороги снова, но, как бы то ни было, я не смогу забыть чувство защищенности, покоя и полной расслабленности, которое испытывала рядом с ним, и всегда буду искать в отношениях нечто похожее.

В конце концов, в моем багаже есть не только мрак, боль и стыд, Митчелл оставил в нем множество драгоценных вещей: доброту, нежность, готовность стоять со мной на одной ступеньке – не выше и не ниже, и глубокую уверенность в том, что я сексуальна и достойна любви. Я буду хранить все эти драгоценности, доставать время от времени, пристально разглядывать, перебирать и помнить.

Чтобы однажды не пропустить в ком-то другом.

Я снова слышу песню «Trouble» [25], пока еду от психолога домой. Ее слишком часто крутят по 104FM, пора бы запомнить и держаться от этой радиостанции подальше. Воспоминания накатывают взрывной волной. Лицо начинает гореть, будто я стою у костра. Под эту песню мы с Митчеллом однажды танцевали на балконе. На мне был его пиджак, а под ним – ничего. Я так бесстыдно жалась к нему, что он завелся и шепнул мне, что мы сейчас – просто бесплатное порно для всей улицы. «Наконец-то мир дождался этичного порно», – объявила я, и он рассмеялся.

Какой же нескончаемой эйфорией были те дни, я с утра до ночи чувствовала себя пьяной без алкоголя…

Ну вот я снова думаю о нем.

Больно, глаза на мокром месте. Я ищу бумажные салфетки в бардачке и внезапно нахожу ту самую зажигалку. «Если хочешь секса со мной, то улыбнись, когда отдашь ее обратно».

«Пожалуйста, хватит!» – обращаюсь я ко вселенной, захлопываю бардачок и в этот момент вижу, как меня обгоняет курьер – какой-то незнакомый парень, но у него такая же куртка со светоотражающими полосами, как у Митчелла, и это просто разрыв сердца.

Практически все – разрыв сердца вот уже шесть месяцев. Все напоминает о нем, включая сегодняшний вечер – он ужасно похож на тот, когда мы с Митчеллом впервые встретились: снова льет дождь как из ведра, вода смешивается с воздухом, огни габаритных огней так ярко отражаются от мокрого асфальта, что кажется, дорога сделана из стекла.

Чувство дежавю внутри сильнее порывов ветра и шума дождя. Кажется, что я перенеслась в прошлое и сегодня – тот самый день, когда мы с Митчеллом впервые встретились.

Я даже вижу впереди силуэт велосипедиста и тайно желаю, чтобы я в этот миг действительно оказалась в прошлом. Пусть велосипедист потеряет управление, пусть проезжающий мимо курьер остановится, пусть я выбегу из машины и снова увижу его – мою судьбу с глазами, голубыми, как газовое пламя…

Но на этот раз велосипедист не падает. Он уверенно мчит вперед, пока не растворяется в ночи.

* * *

Я люблю позднюю осень. Промозглые туманные утра и ранние вечера, запах дыма из каминных труб и низкое небо. Затяжные дожди, окна в бриллиантах мелких капель, красные ягоды и желтые листья. А еще увядшие розы и ветер, поющий в каминной трубе.

И разливающаяся в воздухе тоска по чему-то, чего ты никогда не знала и никогда не имела.

Наверное, осень – это перманентное состояние моей души. Время остановиться, оглянуться, сжечь мосты, построить новые. Отпустить то, что тревожит. Исцелить то, что болит. Забыть все, что должно быть забыто. Ну или хотя бы попытаться.

Я снова на вечеринке – на этот раз празднуем Хэллоуин в гостях у Эми. Дом весь в бумажных скелетах, пластиковых черепах и войлочных воронах. Я весь день вырезала Джокера из тыквы и пекла ореховое печенье вместе с Долорес, дочерью Эми. Вечером приехали Магда и Девлин на машине, украшенной акриловой паутиной. Осталось раздать конфеты соседским детям, разлить по кружкам глинтвейн и включить ужастик, который будет больше смахивать на комедию. После всего, что я пережила, кино больше не в силах меня испугать.

Я не фанат Хэллоуина: не люблю видеть кровь или синяки, даже нарисованные. Радуюсь, когда время близится к глубокой ночи, и поток ряженых детишек резко иссякает. Последние посетители приходят ровно в девять. Дверной звонок хохочет ведьмовским смехом. Я вытираю руки о передник, распахиваю дверь и несколько долгих секунд не могу прийти в себя от изумления.

– Ванесса, открой! – командует Эми из кухни. – Там не дети, а доставка! Я заказала еду.

Я и сама уже вижу, что это не дети.

Сердце бьется как сумасшедшее. Перед глазами будто взорвался воздушный шар с конфетти: все мелькает, кружится и блестит. Руки дрожат так сильно, что я прячу их в задние карманы брюк.

Митчелл стоит у нижней ступеньки крыльца: в одной руке бумажный пакет, в другой – черный глянцевый шлем – очевидно, пересел с велосипеда на мотоцикл. Капли дождя блестят на кожаной куртке. Волосы стали чуть длиннее, только виски, как обычно, выбриты под ноль. Я разглядываю его, жадно поедаю глазами. Меня словно парализовало, я не могу сделать ни шагу, стою как статуя на пороге и не шевелюсь. Внутри – боль страшной силы и такая же эйфория.

Митчелл разводит руки в стороны, раскрывая объятия, и я срываюсь с места. Сбегаю по ступенькам и оказываюсь в его руках. Он обнимает меня, прижимает к груди. Золотая пыль плывет перед глазами, как перед обмороком. Я обвиваю руками его шею, он пахнет дождем и одеколоном, аромат которого я мгновенно узнаю: я столько раз засыпала, дыша им. Ощущение узнавания и близости такое сильное, что я чувствую себя пьяной. Пьяной, обкуренной, наевшейся экстази.

– Несса? Это правда ты? – говорит он, взяв мое лицо в ладони. – Как ты?

– Хорошо. Вроде бы. А ты? – спрашиваю я.

– В полном шоке. Не ожидал увидеть тебя здесь.

– Я тоже, – говорю я, вцепившись в его плечи. – Но сейчас шок пройдет и, клянусь, я врежу тебе за то, что ты сделал.

– Что я сделал? – вскидывает бровь он и закусывает губу, пряча улыбку.

– Пожертвовал обучением ради меня. Выложил все, что у тебя было, за самого титулованного психолога, у которой запись на три года вперед и которая написала книгу о посттравматическом синдроме! Ты в своем уме? Ты хоть понимаешь, что ты натворил?

– Я в своем уме, – улыбается Митчелл, поглаживая мою щеку. – И я ничего не потерял. Серьезно. Год – это ничто. Смотри, уже октябрь, до нового года рукой подать, а там всего ничего и снова вступительные экзамены.

– А вдруг тебе не повезет с ними во второй раз?

– Это не вопрос везения, – отвечает Митчелл, по-ребячески задорно. – Это вопрос моей гениальной памяти, а ее мне, надеюсь, не отшибет до следующих экзаменов.

– Уж я надеюсь, что не отшибет!

– Лучше скажи, как терапия? Тебе легче?

– Легче! – рявкаю я, тыча пальцем ему в грудь. – Но не меняй тему! Если вдруг снова захочешь распродать ради меня последнее, то поинтересуйся моим мнением! Мне приятна твоя забота, но не ценой твоего будущего, ясно?!

– Тебе нужна была помощь, и срочно. Все остальное могло подождать. А теперь я хочу, чтобы ты прекратила переживать обо мне, прямо сейчас, а не то я приму жесткие меры, – говорит он с улыбкой.

– Жесткие меры? Это какие же?

– Не знаю, увезу тебя в кофейню и буду поить кофе, пока не лопнешь.

– Запредельная жестокость.

– Вот именно. Или в парк аттракционов, где посажу на «вертолетики». Будет страшно, очень, но ты не сможешь убежать, пока вертолетик не остановится.

– Боюсь, твой злодейский план не сработает. Ты же знаешь, что это мой любимый аттракцион?

– Знаю, – сознается Митчелл.

– Мучитель из тебя не очень. Просто беда.

– Вот черт. Надеюсь, с этим можно как-то жить.

Я снова смеюсь, и он тоже. Боже, как же хорошо с ним рядом. Как спокойно и легко. Все в нем обволакивает меня, как шелковый кокон, как сахарная вата, как теплый плед. И мысль, что я сглупила, когда отказалась от него, вдруг пронзает меня как копье. Он смог бы исцелить меня, если бы я дала ему достаточно времени. Конечно, он смог бы…

Есть люди, за которых нужно держаться. Они являются к нам в самое мрачное время жизни, и там, где они идут, расступается тьма, разбегаются монстры и всходят цветы сквозь толщу пепла и битого стекла. Эти люди не будут безупречны, всесильны и порой сами будут нуждаться в заботе, но в их отношении к тебе, нежности и доброте можно найти исцеление даже от смертельного яда.

Я убираю руки с его плеч, утираю лоб. Я не хочу прощаться, но не держать же его здесь до утра, вцепившись в его куртку. Смотрю Митчеллу в глаза, переминаюсь с ноги на ногу, как потерявшийся ребенок, и не знаю, как отпустить его, не потеряв лицо и не разревевшись у него на глазах.

Митчелл протягивает мне пакет с едой, который я машинально беру. Он не торопится прощаться. Его глаза блуждают по моему лицу, будто стараются запомнить перед очередной долгой разлукой. Я тоже не знаю, когда мы увидимся снова и увидимся ли вообще, и эта неопределенность внезапно пугает меня до дрожи. Как приставленный к боку нож.

Выдыхаю. Заставляю себя улыбнуться, хотя все плывет от непролитых слез. Пора прощаться. Я убью Эми за такие шутки, вот что. Могла бы предупредить! К таким встречам нужно морально готовиться за полгода! А потом наверно пойду поплачу в туалете, подальше от чужих глаз, как делаю это каждый день последние полгода.

– Как я и думал, там жуть, что творилось, – вдруг говорит Митчелл. – Прости, что не меня было так долго. Но теперь я тут и готов услышать ответ на свой вопрос.

– Какой вопрос? – переспрашиваю я, вообще не улавливая, о чем он.

– Ты по-прежнему хочешь расстаться? – с улыбкой спрашивает он.

И тогда до меня доходит.

Он предлагает мне вообразить, что мы не расставались вовсе. Предлагает сделать вид, что не было никакой разлуки. Он просто вышел за едой, как и обещал мне в палате больницы, а теперь наконец вернулся с тремя коробками горячей «Маргариты»…

Я качаю головой и всхлипываю так громко, что за моей спиной отворяется дверь. Полоса яркого света падает на крыльцо. Мы с Митчеллом стоим, как преступники в луче прожектора. Ну или как звезды Бродвея на засыпанной листьями сцене.

– Ванесса, все хорошо? – шепотом спрашивает кто-то из подруг у меня за спиной. Не могу разобрать, кто именно, душат слезы. Я только киваю в ответ. Жду, когда дверь снова закроется, и шагаю Митчеллу в объятия. Он обнимает меня, зарывается лицом в мои волосы и выдыхает – будто некий бесконечный, выматывающий марафон наконец окончен.

Теперь все точно будет хорошо.

Октябрьский холод лезет под свитер, руки заледенели, но я чувствую такое блаженство и такую легкость, как будто гравитации больше нет и меня унесло в небо. Я пробиваю головой облака, несусь сквозь звездную пыль, нагреваюсь так сильно, что начинаю светиться.

Люди превозносят любовь, словно это некое абсолютное благо, стопроцентный рецепт счастья, золотой слиток. Но любовь может быть опасна, токсична и разрушительна, если в ней нет доброты.

Будь у меня минута на трибуне, я бы хотела рассказать всему миру, что любовь, как стихия, может быть разной. Как облака, может принимать любые формы. Как небеса, может быть и сказкой в неоновых оттенках, и угольным мраком. Ты можешь нарваться на такую любовь, из-под которой будешь выползать полуживой, как из-под бетонной плиты. Любовь – не всегда солнечные зайчики и хрустальные снежинки. Иногда это катастрофа: радиация, вулканический пепел и кислотные дожди…

А доброта – это теплая куртка. Это крепкие стены. Это крыша, свет, камин, кружка какао и запах горячего пирога. С добротой ты точно выживешь. С ней ты никогда не окажешься по горло в грязи в ледяной канаве. С добротой ты можешь отдаться чувствам без риска погибнуть. Что бы ни творилось под небесами – затмения или торнадо, дожди или снегопады, зима или зной – все будет прекрасным рядом с тем, кто к тебе добр.

Вместо эпилога

«Дорогой «Зумер», простите, а что с вами происходит в последнее время? Очевидно, ваш редакторский состав кто-то захватил в заложники, иначе чем еще объяснить весь тот бред, который вы издаете в последних номерах. «После этих рецептов он точно на тебе женится!», «Как удержать парня: интимные техники, которые он не забудет», – это что, шутка? Хватит воспевать мужчину как величайшее творение природы и драгоценный приз, который нам позарез надо заслужить, удержать и ублажить. Хватит доказывать женщинам, что они представляют ценность, только если состоят в отношениях. Нет, мужчину не надо удерживать, если он не удерживается сам. И ради него не надо быть богиней секса или королевой кухни. И женщина прекрасна, даже если одинока. И клеймо невостребованности обществу стоит засунуть себе в задницу, вот что. И ваш журнал, пожалуй, туда же. Хорошо, что Энрайт ушла и Макбрайд тоже. Хотя бы тень не упадет на головы действительно хороших колумнистов».

«Позвольте мужчине быть мужчиной: властным, опасным и непредсказуемым»? Серьезно? Я не сплю? В наш век, когда мир захлестнула эпидемия насилия, когда невозможно идти ночью по улице, не оглядываясь, когда в новостях каждый день видишь репортажи о фемицидах, когда женщины чаще погибают от рук своих партнеров, чем от рук незнакомцев, – вы осмеливаетесь писать подобное? После массивной рекламы «Кровавых поцелуев» было чувство, что журнал взял неправильный курс, но теперь это уже не чувство, а прискорбный факт. Желаю вам обанкротиться как можно скорее и не делать мир хуже, чем он есть».

Здравствуйте, «Зумер». Я покупала вас своим дочерям, но после «Секретов идеальной девушки: шлюха в постели, богиня на кухне», решила, что хватит. И дело не в старомодности, уверяю вас. А в том, что общество накладывает на женщин слишком много безумных требований, и эти требования уже стоят поперек горла: будь шлюхой в постели, богиней на кухне, лошадью на работе, фотомоделью по жизни, идеальной матерью, не набирай вес, не запускай дом, не выходи из дома без макияжа, лучше выходи из декрета через три месяца, зарабатывай свои собственные деньги, ходи в спортзал, будь женственной, изучи упражнения Кегеля, умей готовить шарлотку десятью способами, не груби, не уставай, не смей ныть, и – вишенка на торте – сумей удержать своего мужика… Однако зачем его удерживать при таком списке талантов и умений? Зачем, если ты сама себе мужик? К чему кого-то обслуживать, подавать ужин, ублажать? И зачем мне пытаться совмещать модель и актрису порно, если он – уж точно не Генри Кавилл и уж тем более не Мануэль Феррара?»

«После этих рецептов он женится на вас». Правда? Счастье-то какое! Предел моих мечтаний! Наконец-то я буду при муже, потому что без него я никто. Минутка сарказма окончена. И любовь к вашему журналу тоже».

«Дорогая редакция «Зумера», верните колонку Ванессы Энрайт и снова станьте тем изданием, каким были не так давно. Вы не представляете, насколько никчемный материал печатаете. Прокачка женской энергии? Серьезно? А что не так с теми, кто не хочет быть женственными? Я вот люблю запонки, автоспорт и играю в регби на досуге. А моему другу нравятся глянцевые журналы, рубашки пастельных оттенков и фильмы про любовь. Женщина не обязана быть женственной, а мужчина не обязан быть мужественным. Женщина не обязана стоять у плиты в кружевных чулках, а мужчина не обязан качать бицуху и изображать из себя Дуэйна Скалу Джонсона 24/7. Любой человек уникален и прекрасен, а женственность и мужественность – просто ярлыки, которые не несут никакой пользы. Наоборот, только калечат тех, кто не влезает в рамки. Стряхните с себя установки прошлого века и начните печатать что-то более актуальное. Что за черт?!»

«Токсичные отношения: что ты могла сделать не так?» Конечно, во всем всегда виновата жертва. Этот шлак даже комментировать не хочется, поэтому просто пожелаю вам поскорее закрыться. Слышал, что Энрайт для вас больше не пишет и другие достойные колумнисты тоже. Неужели вы не видите, что Титаник идет ко дну, и стремительно?»

«Я тут наткнулась на статью в вашем журнале. «Нужен ли нам феминизм? Подводные камни нынче модного движения». Кхм… В смысле нужно ли нам отстаивать права женщин? Да вы что, зачем? И какие такие права? Женщины все равно ни на что не годятся. У них развита только одна зона мозга – та, которая умеет складывать овощи в кастрюлю, нажимать кнопки на стиральной машине и определять качественные подгузники. Шутка, конечно, и надеюсь, вы тоже пошутили! Иначе дела у вас совсем плохи, дорогой «Зумер». Кстати, название «Пещерный бумер» подошло бы вам куда лучше. Благодарю за внимание!»

Магда не устает пересылать мне письма, приходящие в редакцию, сопровождая их кучей эмоджи – хохочущих и подмигивающих. Она одна из немногих, кто до сих пор остался в «Зумере», хотя уже подыскивает другое место. Эми ушла сразу после меня, тоже не смогла смириться со сменой курса. И даже Девлин не слишком довольна происходящим и поглядывает в сторону изданий, которые не успели прогневить свою аудиторию так сильно.

Я читаю эти письма, и на душе теплеет. Какая-то особенная нежность и радость разливается внутри. Будто я годами поливала и удобряла свой сад, ни на что не надеясь, и вот наконец увидела, что он прекрасен и стоит в полном цвету! Ничто не пропало зря, мои статьи не забыты, мои слова живут в чьем-то сердце, а раз так – то я счастлива. И пусть придется помучиться в неизвестности ближайшие несколько месяцев, пока я ищу новую работу, – эти месяцы будут легкими и волшебными, как снег на Рождество.

Среди сообщений Магды я вижу письмо от неизвестного отправителя и без раздумий открываю его. Пробегаюсь глазами по тексту и замираю как ребенок у наряженной елки, под которой гора подарков. Мое удивление так велико, что хочется вскочить и завопить. Что я, признаться, и делаю. Потом я хватаю телефон и звоню. Митчелл отвечает после первого гудка.

– Привет. Все окей? – спрашивает он.

– Митчелл, Vogue берет мою статью! Ту самую, которую не захотел печатать Эндрю!

– Серьезно? Правда? С ума сойти!

– Еще как с ума сойти, особенно если учесть, что эту статью я им даже не посылала! – говорю я.

Митчелл смеется, и я жалею, что не вижу его лицо в эту минуту.

– Прости, я боялся, что ты так и не сделаешь это сама, – говорит он.

– Спасибо, – шепчу я.

– И тебе спасибо, – отвечает он.

– Мне за что?

– Несса, это похоже на розыгрыш, но мне написали из университета и снова предложили место! С условием, что я нагоню материал…

– Матерь божья! Митчелл! Ты сможешь внести оплату? Я займу сколько надо!

– Не волнуйся, что-то придумаю. Джун так сильно матерился, узнав, что я не обратился к нему за помощью, что, пожалуй, на этот раз я просто обязан одолжить у него денег. Если не хочу расстаться с жизнью… А теперь-ка скажи, – продолжает он. – Это ты приложила к этому руку?

– Что?! Причем тут я?

– Да просто секретарь ректора заодно попросила зайти и забрать перчатку, которую мисс Энрайт обронила в его кабинете.

Я умолкаю, хохочу, краснею и на этот раз радуюсь, что мы не общаемся по видеосвязи, потому что лицо у меня сейчас точно как томатный соус.

– Я не знаю, как отблагодарить тебя, – говорит он.

– У меня та же проблема…

– Думаю, мы можем обсудить это сегодня за ужином. Это и еще парочку важных вещей.

– Каких?

– Где нам в срочном порядке раздобыть панамку с фламинго и шорты с арбузиками, потому что билеты в Барселону я уже купил.

Я молчу, долго, потом все-таки включаю видеосвязь. Мне хочется видеть его лицо, и чтобы он видел мое. Митчелл тоже переключается на видео. Он в продуктовом магазине, я вижу за его спиной полки с морепродуктами. Он выглядит немного подозрительно, будто я только что поймала его на горячем.

– Что ты там замышляешь? – спрашиваю я.

– Я замышляю ужин, который сам приготовлю, – смеется он. – В лучших традициях ностальгирующих богачей нас ждут крабы в сливочном соусе, мраморные стейки и цезарь.

Это будет наше первое свидание после той внезапной встречи на крыльце. Возможно, отнюдь не внезапной, а весьма спланированной, но, боюсь, правду я уже не узнаю: Эми не из тех, кто раскалывается на допросе.

– Господи, это серьезно, – говорю я. – Не покупай спиртное, ладно? Я принесу бутылку «Кристалла». В лучших традициях ностальгирующих богачей.

– Не стоит, – говорит он. – Я и так буду пьян от одного твоего присутствия.

– Да ладно.

– Серьезно, Несса. Буду просто в хлам, как только увижу тебя снова.

Я смеюсь. Меня переполняют эмоции, я чувствую себя невесомой, чистой и невинной, как будто только родилась. Будто я еще никогда не испытывала боль, никогда не тряслась от ужаса и никогда не видела зла. Я всегда чувствую себя так рядом с ним: будто только-только явилась в этот мир, впервые увидела его, и этот мир, черт возьми, – прекрасен.

От автора

Женщины, которых я сейчас перечислю, – жительницы разных стран, они разного возраста, разных профессий, достатка и с разным жизненным путем. Однако у них есть кое-что общее. Они все были хладнокровно убиты мужчинами, с которыми состояли в романтических отношениях:

Рива Стенкамп – южноафриканская модель и актриса, была застрелена своим парнем, атлетом, паралимпийским чемпионом, в ванной комнате их дома.

Гэбби Петито – американская блогер, была задушена своим парнем на совместном кэмпинге в Вайоминге.

Анастасия Ещенко – молодая аспирантка из Санкт-Петербурга, была убита мужчиной, с которым встречалась, профессором университета.

Эбигейл Бибер – американская женщина-полицейский, была застрелена во время ссоры своим парнем-детективом в их совместном отпуске.

Ана Абулабан – была застрелена своим мужем, популярным блогером, в собственной квартире. Мотив – ревность.

Каролин Крауч – убита своим мужем-пилотом в их общем доме, в котором также находилась их годовалая дочка…

Ванесса Энрайт должна была умереть тоже. Ванная комната в квартире, где поджидал ее Дерек, должна была стать местом ее последнего вздоха. Однако я посчитала, что книги не обязательно должны быть так же жестоки, как жизнь. Пусть в книгах случаются чудеса. Пусть в книгах на помощь жертве придет сильный и небезразличный человек. Пусть в книгах будет надежда.

Ванессе повезло намного больше, чем Риве, Гэбби, Анастасии и другим, однако истории, похожие на истории этих женщин, продолжают происходить и не прекратятся в обозримом будущем.

Причин, приводящих к этим трагедиям, много, и они гораздо глубже, чем «сама дура», «довела» или «психанул». Эти причины могут произрастать из множества социальных, культурных и психологических предпосылок, на которые мы не всегда обращаем внимание, а должны. Романтизация насилия – одна из этих причин.

Фильмы и книги, трактующие агрессию, манию контроля, токсичную маскулинность, жестокость как красивые черты мужского характера и оправдывающие силой чувств какие угодно поступки – все это абсолютное зло, которое в итоге становится реальностью.

Помню, будучи совсем юной девушкой, я прочитала роман, в котором главный герой, поддавшись ярости и ревности, изнасиловал свою невесту. Ее попросту оклеветали, но вместо прямого разговора герой решил сразу приступить к отмщению.

Я, шестнадцатилетняя, трактовала этот поступок как любовь: герой так сильно любит героиню, что совершенно не может сдерживать свои чувства. Да он же голову потерял – вот какая любовь! Это не жестокость, это ревность, а ревность – это прекрасно!

Боюсь, если бы судьба столкнула меня с подобным мужчиной в реальной жизни, я была бы уверена, что любые совершаемые им дикости – это нормально, это просто результат силы его чувств. Ведь так мужчины ведут себя в книгах, а у этих книг – всегда хэппи-энд и «жили они долго и счастливо».

Двадцать лет спустя я больше не вижу ничего прекрасного в подобных сценах, будь то книги, кино или реальная жизнь. Но, к сожалению, очень многие продолжают видеть. А также ищут, находят и попадают в подобные отношения в реальной жизни.

Мне хотелось немного разбавить хор, воспевающий жестокость и абьюз, и написать совсем другую книгу. В которой было бы чуть больше реализма и некрасивой правды, а именно: отношения, в которых присутствует насилие, – травмируют, а то и вовсе заканчиваются трагично. А ревность, жестокость и мания контроля – не имеют никакого отношения к любви и силе чувств.

Также мне хотелось показать, что из подобных отношений не так-то просто вырваться. Особенно если человек обладает даром убеждения, преследует, постоянно просит прощения и каждый раз клянется, что это в последний раз.

И, конечно, хотелось подчеркнуть, что такие парни обитают во всех социальных слоях. Зачастую это вовсе не уличный сброд, а красавцы, завидные женихи с высшим образованием и престижной профессий. Еще раз взгляните на список реальных жертв и их бойфрендов-убийц: атлет-чемпион, профессор, детектив, пилот…

У домашнего насилия нет социального класса, нет расы, нет географии. Оно случается и с богатыми, и с бедными, и с ирландками, и с русскими, с женщинами любого цвета кожи, любой религии и любого жизненного пути. Также жертвами могут быть мужчины, хоть и в гораздо меньшей пропорции.

После начала пандемии насилие и вовсе захватило мир, многие оказались заперты в четырех стенах не только с романтичными принцами, но и с неуравновешенными агрессорами. А количество мест, куда можно уйти или получить адекватную помощь, – резко уменьшилось. Взлетел процент избиений, изнасилований, смертей. Мы впервые увидели, на что способно насилие, какими катастрофическими могут быть масштабы. Однако поменялось ли наше отношение к нему? Стали ли мы смотреть иначе на агрессивных мужчин? Изменилось ли наше восприятие героев книг и кино?

Если главный герой унижает девушку, похищает, принуждает к сексу, ставит в безвыходное положение, травит, запугивает, превращает ее жизнь в ад – появляется ли у нас желание бросить книгу/фильм, возникает ли мысль, что романтизация насилия – это не нормально? Или, по-прежнему затаив дыхание, мы с наслаждением наблюдаем, как мужчина уничтожает женщину, и до сих пор оправдываем это «любовью», «темпераментом» и еще бог знает чем?

Я надеюсь, что пройдет время и мы научимся проводить четкую границу между страстью и агрессией, любовью и эксплуатацией, губительным и прекрасным. И в искусстве, и в реальной жизни. Надеюсь, что будет меньше книг и кино, где герои-психопаты, агрессоры, хищники овеяны романтическим и сексуальным ореолом. И больше – об обратной стороне отношений с такими людьми. Чтобы мы наконец перестали восхищаться ими и научились остерегаться и осуждать. А также изменили свое отношение к жертвам подобных отношений. Во многих случаях их презирают и насмехаются, обвиняя их самих в том, что с ними случилось.

Мир до сих пор не научился с состраданием и пониманием относиться к слабым. Он восхищается силой, превозносит супергероев, обожает тех, кто в состоянии сокрушать своих врагов мощью или хитростью.

Когда эта книга была на стадии редактуры, мой агент искал кинокомпанию для ее потенциальной киноадаптации. Все, с кем ему удалось связаться, отвергли эту историю. Мне показалась интересной причина отказа, которой я сейчас с вами поделюсь. Киношников не устраивал главный персонаж книги. «Интересно наблюдать за героем, который после мытарств и всех ударов судьбы резко меняется: ну, скажем, берет автомат и идет всех мочить или что-то в этом духе, – сказали киношники. – Здесь же герой не геройствует – и это «не окей». Никому не интересно смотреть на тех, кто не в состоянии совершить прыжок через голову, трансформироваться, уничтожить всех злодеев».

Понятно, да? Список требований к главному герою – огромен, но самое главное из них – не сметь быть слабым. Слабые не достойны кино, не заслуживают отдельной истории, никому не нужны. Мир не любит слабых, и точка! Но я рада, что законы кино не распространяются на книги, и я могу рассказать о герое, который не геройствует. О ситуациях, когда у женщины нет сил. О травмах, которые не заживают по щелчку пальцев. О проблемах, которые не решаются автоматными очередями.

Ванесса не хватается за оружие, не заказывает Дерека наемному убийце, не плетет интриги и не придумывает фантастические способы избавления от своего преследователя. Она – как это было бы в реальной жизни – может полагаться только на семью, друзей, близкого человека и на правосудие. И создав ее именно такой, я хочу адресовать вселенной один очень важный посыл: это нормально – быть слабой! Это нормально – не иметь возможностей, сил, смелости расправиться со своими врагами. Слабость – это не то, за что должно быть стыдно. Ты не обязана быть супергероем в плаще, чтобы иметь право на существование. Ты не обязана владеть кунг-фу, чтобы обрести свое место под солнцем. Жизнь – не кино. Ты заслуживаешь уважения и любви, даже если ты обычный человек. Самый обычный. Пусть киношники не восхищаются такими. Но знай, что восхищаюсь я.

Благодарности

Хочу от всей души поблагодарить всех, кто помог мне с редактурой этой книги. В первую очередь моего мужа, который остается моим лучшим критиком и рубит правду-матку, даже рискуя остаться без жены. Шутка. Думаю, тебе стоит переквалифицироваться в профессионального литературного критика и открыть свою собственную редакторскую контору. Да, ты насколько хорош в этом!

Спасибо моим бета-ридерам за все те прекрасные комментарии, советы и предложения, которые я с удовольствием приняла.

Огромная благодарность моим редакторам и всем специалистам, благодаря которым эта книга увидит свет. Я счастлива сотрудничать с вами!

И, наконец, спасибо моим читателям! Тем, кто со мной давно, и тем, кто только-только познакомился с моим творчеством. Я знаю, что в мире миллионы книг, но вы выбрали мою, чтоб провести с ней время. Я рада и польщена. Надеюсь, что наше знакомство продолжится и вы с удовольствием прочтете другие мои книги.

Кристина Старк

Декабрь 2021 г.

Плейлист

Heartburn – Wafia

Fake Love – BTS

Cut – BONES

Toxic – 2WEI

Backbone – KALEO

Fed Up – Ghostemane

Melanchoholic – Ghostemane

Good Die Young – Elley Duhé

Death by Dishonor – Ghostemane

The Winds of Change – Ghostemane

Long & Lost – Florence + The Machine

WhereTheTreesMeetTheFreeway – BONES

Trouble – Mick Flannery, Susan O’Neill

Kill Yourself (Part III) – $uicedeboy$

Get What You Give – Mick Flannery

Cyanide – Barren Gates, Kuoga

Six Feet Under – Billie Eilish

Ocean – Elsa & Emilie

Примечания

1

«Все, чего я хочу на Рождество, – это тебя».

2

Имя Ванесса действительно было создано ирландским писателем Джонатаном Свифтом. Для его создания он взял первые три буквы фамилии своей избранницы Эстер Ванхомри и прибавил к ним «Эсса» – уменьшительно-ласкательное прозвище для Эстер.

3

Анна Винтур – британская журналистка, главный редактор американского издания журнала Vogue.

4

Принцесса Цирилла – один из центральных персонажей литератур-ной саги «Ведьмак» Анджея Сапковского.

5

Обязательный ежегодный техосмотр в Ирландии.

6

«Heartburn» – песня австралийской исполнительницы Wafia.

7

Авторский перевод песни Good Die Young певицы Elley Duhé.

8

Это реальная история, случившаяся в Ирландии в 2018 году.

9

«Это не согласие».

10

Пригород в Южном Дублине.

11

Здесь и далее: деятельность метаплатформы Meta Platforms Inc и ее соцсетей Facebook и Instagram запрещена на территории РФ.

12

Текст песни «Fed Up» исполнителя Ghostemane в переводе автора

13

Итальянский актер и певец.

14

Корейские поп-группы.

15

Рисовая водка.

16

Здесь и далее фрагменты текста песни «Fake Love» корейской поп-группы BTS.

17

Чу́ррос (исп. churros) – сладкая обжаренная выпечка из заварного теста.

18

Клятва мизинцем (Pinky Promise) – распространенная в Ирландии детская традиция давать друг другу клятву, сцепив мизинцы.

19

Garda Síochána – название полиции в Ирландии.

20

Tonight (англ.) – «сегодня вечером/ ночью».

21

Ирландский виски. Название переводится как «слезы писателя».

22

Ирландская боксерша, олимпийская чемпионка 2012 года, чемпионка мира, Европы и Ирландии по боксу среди женщин.

23

Роман «Унесенные ветром» написала американская писательница Маргарет Митчелл.

24

Ирландский музыкант и певец.

25

«Беды» – песня в исполнении Mick Flannery и Susan O’Neill.

Content

Кристина Старк
Цианид

Глава 1 Курьер

Глава 2 Улыбнись, если хочешь…

Глава 3 Неправильно

Глава 4 «Ангельские крылья»

Глава 5 Осталось только плохое

Глава 6 Он мой

Глава 7 Звучит как фетиш

Глава 8 Любовь такая

Глава 9 Не просто благодарность

Глава 10 Может быть твоим

Глава 11 Из точки A в точку Z

Глава 12 Время и нежность

Глава 13 Поломанный человек

Глава 14 Цветы из-под пепла

Глава 15 Нечто первоклассное

Глава 16 Демоны прошлого

Глава 17 Вдребезги

Глава 18 Felix culpa

Глава 19 «Приболела»

Глава 20 Переступлю

Глава 21 Обомлеешь

Глава 22 Добр ли он?

Глава 23 Прошлого нет

Глава 24 Смертельная доза

Глава 25 Если ты любишь меня

Глава 26 Будто завтра война

Глава 27 Щупальца

Глава 28 Трещины, залитые золотом

Вместо эпилога

От автора

Благодарности

Плейлист

Примечания