Василий Седугин

Владимир Мономах

I

Весной 1074 года из Берестья возвращался к отцу в Киев Владимир Мономах. Шел ему 21-й год, но позади было столько битв и военных походов, что иному человеку хватило бы на целую жизнь. В 13 лет был он посажен князем в Ростове, затем правил в Смоленске и Владимире-Волынском, усмирял своевольных удельных князей, отражал половецкие набеги, громил польские войска. И вот теперь его вызвал к себе отец. По какой причине, он не знал, но рад был хоть на время отвлечься от повседневных забот и пожить в стольном городе.

После долгих дорог, грязи, пыли, жары, скачек до одури и ночевок на соломе или подстилке с седлом под головой Киев с его добротными домами, теремами, церквами и храмом Святой Софии показался Владимиру сказочным городом. И народ здесь был особенным, по улицам люди ходили не спеша, солидно, без суеты и опаски, не как в тех городах, где пришлось ему жить; там бесконечные стычки то между князьями, то с иноземным войском, то с прорвавшимися в глубь страны кочевниками, и жители были неспокойными, издерганными, пугливыми…

Отец встретил его в своем тереме, приказал затопить баньку. С дороги трудно придумать лучшее удовольствие! Приятно посидеть, расслабиться в ожидании предстоящего мытья в пахнущем сыростью и березовыми вениками предбаннике.

Вошел русоволосый, кудрявый парень, весело проговорил:

– А что, князь, попаримся?

– Попаримся, братец! – в тон ему ответил Мономах.

– Добрыней меня звать. Венички я в мяте замочил, для каменки воду тоже с мятой приготовил. Расстарался для тебя, князь!

– Спасибо, Добрыня, за усердие!

– Спасибо потом будешь говорить, когда из баньки выйдешь.

Они вошли вовнутрь. Прямо перед ними располагалась печь с набросанными наверху каменьями; справа стояли две бочки, одна с водой холодной, другая – с горячей, на них висели медные ковши; на полу стояли две лоханки, деревянное ведро; слева слабо светилось окошечко, вдоль стены тянулась широкая полка, на нее Владимир улегся, всем телом ощущая сухой, горячий воздух.

Добрыня зачерпнул ковш воды и кинул на каменку, вода взорвалась хлопком, жаркий и легкий воздух волной обдал Владимира с головы до ног.

– Ах, как хорошо натопили! – проговорил он, берясь за веник. – Тебя, князь, березовым или липовым веничком? Некоторые предпочитают липовый, он помягче.

– Нет уж, давай березовым, да всю дорожную грязь из меня выпарь!

Добрыня сначала прошелся над спиной Владимира, слегка потряхивая веничком, затем стал хлестать все сильнее и сильнее.

– Ах, как на пользу идет, князь! – говорил при этом он. – Кожа у тебя из пунцовой становится малиновой. Ну-ка поддам-ка я еще парку!

Новая волна жгучего воздуха охватила все тело Владимира, он блаженно крякнул, подбодрил слугу:

– Шпарь, Добрыня, что есть силы!

– Изо всей силы нельзя, князь, толку от этого мало. Но посильнее смогу, это уж точно!

Он хлестал Мономаха, заставляя его переворачиваться с живота на спину и снова на живот. Князь спрыгивал, окунал голову в бочку с холодной водой и снова взбирался на полку, постанывая от удовольствия.

Наконец сказал:

– Хватит! Вдоволь ты меня напарил!

– Верно, князь! Кожа стала красной, как у рака!

Ночь проспал Мономах, будто один миг пролетел. Проснулся свежим, как сейчас народился. В трапезной ждал его отец, спросил с ласковой усмешкой:

– Мягка родительская постель?

– Мягче всякого пуха!

Сидели они за столом, очень похожие друг на друга: оба широкоплечие, кряжистые, с большими лобастыми головами, тяжелыми подбородками и глубоко посаженными голубыми глазами; у обоих волосы рыжеватые, кудрявые.

– Молодец, сын, далеко ты загнал моего братца Изяслава, в самые германские земли, – удовлетворенно говорил Всеволод. – Коварен и изворотлив Изяслав. Не может без злых проделок и пакостей. За спиной нас, братьев, умудрился каверзы строить. Можно ли простить ему такое коварство?

Став великим князем, Изяслав задумал установить неограниченную власть, подмять под себя остальных князей, для чего затеял тайные переговоры с постоянно бунтовавшим половецким князем и польским королем, втихомолку творя козни против своих братьев. Было ясно, что назревала на Руси смута, и медлить было нельзя.

– Не удивляйся, сын, что вместе с братом Святославом изгнали мы его из Киева, – говорил Всеволод приглушенно; видно было, что тяжело давался ему этот разговор. – Дело государственное, послаблений не терпит. Помягчай сердцем, потом таких бед наведешь на Русь, что годами не расхлебаешь и не раз кровью умоешься.

Изгнанный год назад из Киева, бежал Изяслав в Чехию и Германию, но не оставил мысли вернуть великокняжеский престол, собирал наемников, копил силы, плел сети заговоров.

– Во главе страны стоит теперь мой брат Святослав, – продолжал отец. – Обещал он, что не будет принимать важных решений, не согласуя со мной. Правда, и насчет него у меня серьезные подозрения. С детства он был злым и жестоким, подозрительным и хитрым. И дети пошли такие же. С виду такие красавцы удались, но каждого надо опасаться, на слово верить нельзя. Как говорится, на языке мед, а под языком лед. Но, Бог даст, все уляжется, и жизнь, наконец, пойдет спокойно и мирно.

Больше всего хотел Мономах, чтобы воцарились на земле Русской покой и тишина, поэтому был в полном согласии со своим отцом. К чему нескончаемые споры князей о том, где и как властвовать? По рубежам Руси столько врагов, которые только и подгадывают, как бы отхватить кусок земли или разграбить города и селения. Надо всем русским князьям соединить свои силы, не дать коням неприятеля ступить в пределы страны и не позволять жечь селения и уводить в полон русских людей.

– Задумал Святослав переделить столы согласно лествице, – после некоторого молчания проговорил Всеволод. – Потеснит он Изяславово семя, у нас тоже будут некоторые приращения.

На Руси был заведен свой порядок замещения княжеских владений, отличный от других стран Запада и Востока, – «лествица». В Западной Европе герцоги и графы превратили свои земли в наследственные владения и полностью отошли от короля. На Руси, согласно старым славянским родовым понятиям, считалось, что страной управляет род Рюриковичей по старшинству. Старший из них должен быть в Киеве великим князем; следующие по возрасту – в более близких к Киеву и сильных княжествах – Чернигове и Переяславле; средним князьям – менее влиятельные княжества, а уж молодым доставались самые отдаленные и бедные владения, такие, как Муром, Суздаль, Туров, Гродно, Требовль. Умирали старшие князья, их замещали младшие – строго по возрасту.

Однако род Рюриковичей размножался, распадался на несколько ветвей, и стало трудно распознавать, кто старше, а кто младше. При тогдашней привычке жениться рано (женитьба по закону разрешалась с 15 лет) иной племянник выходил старше дяди. Поэтому возникали споры и конфликты в борьбе за княжества, которые перерастали в феодальные войны. Усугубляла положение избыточность князей, некоторым из них просто не хватало городов и княжеств. Таких князей называли «князья-изгои». Они мотались от одного правителя к другому, стараясь найти поддержку в борьбе за владения, говоря при этом: «Ты нам брат старший, но если ты нас обижаешь, не даешь волостей, то сами будем искать их».

Запутывало положение своевольство тех правителей, которые волей судьбы становились великими князьями. Заняв киевский престол, они тотчас брались за перераспределение «столов» на Руси, отдавая сыновьям и своим близким богатые и влиятельные княжества. Этим и занялся новый великий князь Святослав. В первую очередь он отнял земли у своего брата, бывшего великого князя Изяслава, и передал их своим сыновьям: Ростов и Суздаль достались Олегу, в Новгороде сел Давыд, а Переяславлем завладел Глеб; себе Святослав оставил Чернигов, который считал своим родовым имением.

– За тобой он по-прежнему сохраняет Владимир-Волынский, – с гордостью произнес Всеволод. – Ты достойно показал себя защитником западных рубежей Руси, а до последнего времени они остаются главными. Пока Изяслав с большими богатствами находится в дальних странах, для нас сохраняется опасность вмешательства иноземных государств. Изяслав на свои сокровища может собрать наемников, за помощь пообещать правителям западных стран русские земли и двинуть на Русь крупные военные силы. Вот почему великий князь оставляет тебя на Волыни. Ты ему там очень нужен!

После беседы с отцом Владимир вышел во двор терема и здесь столкнулся со своим двоюродным братом Олегом.

– Мономах! – удивленно воскликнул тот. – Ты ли это? Ты так возмужал, стал совсем взрослым!

– Братец, какими судьбами в Киеве, а не в своих владениях?

Они обнялись. Мономах с трудом узнал Олега, с которым когда-то в детстве дни проводил в играх и увеселениях. Как он вырос, каким статным и мужественным стал! Широкие плечи, узкий стан и смелый взгляд синих глаз говорили о том, что из прежнего отчаянного мальчишки вырос настоящий воин.

– Ну ты и вымахал! – с неподдельным восхищением говорил Мономах. – И силища у тебя неимоверная. Чуть не задушил в объятиях!

– Ты тоже окреп. Руки такие могучие! Наверно, не в одной битве приходилось помахать мечом?

– Случалось. Наша детская выучка пригодилась. Недаром нас обучали дядьки-наставники. Помнишь, до седьмого пота гоняли?

– Еще бы!.. И куда ты теперь?

– Да так, вышел прогуляться.

– Тогда я с тобой.

Они побродили по Киеву, а вечером пришли в великокняжеский дворец, где Святослав давал пир в честь своих дружинников. Просторная гридница была заполнена гостями, вперемежку с мужчинами сидели и женщины; восточные византийские обычаи еще не успели укорениться в древнерусском обществе, женщины продолжали пользоваться большой свободой.

Олег орлиным взглядом быстро осмотрел сидящих за длинными столами гостей, кивнул в сторону одной из девиц:

– Подсядем вон к той красавице!

Мономах переступил с ноги на ногу:

– Неудобно как-то. Она с дружинником сидит, о чем-то беседуют. Вдруг это жених и невеста?

У Олега в глазах сверкнул холодный огонек, который был хорошо знаком Владимиру с детства: он появлялся тогда, когда тому хотелось сделать что-то по-своему, вопреки всем.

– Плевать! Я сажусь между ними, а ты заходи с другой стороны!

И Олег решительно направился к столу, отодвинул парня от девушки и втиснулся в узкий промежуток. Не теряя времени, стал говорить ей что-то, сияя ослепительной улыбкой. Мономах пристроился с другой стороны, благо место было свободным.

Пир был в самом разгаре, произносились все новые и новые здравицы. За шумом Владимир не слышал, о чем беседуют Олег и девушка, но разговор у них был оживленным, видно, его другу удалось чем-то увлечь свою новую знакомую. Неожиданно она повернулась к Мономаху и спросила:

– И ты, князь, одобряешь византийского императора, который ослепил тысячи болгар? Это мы с Олегом обсуждаем сочинение греческого монаха Григория.

От внезапного вопроса Мономах чуть не поперхнулся едой, торопливо проговорил, едва вникнув в суть вопроса:

– Я бы так делать не стал.

– Мономах с детства боялся кого-либо обидеть, – тотчас проговорил Олег. – Он был нежным, как девушка, я над ним частенько подшучивал!

– А я бы не стала издеваться над добрыми людьми, – ответила девушка. – Значит, ты и есть Владимир Мономах? Я о тебе слышала от своего отца.

– А кто твой отец? – спросил Владимир.

– Боярин Ратибор. А меня зовут Белославой.

Взгляд ее больших голубых глаз был веселым и в то же время внимательным, вдумчивым, а лицо такое красивое, что ему, до сих пор обращавшемуся в мужском обществе, казалось почти неземным. К тому же он чувствовал, что она поняла его растерянность и может подшутить над ним, а этого он боялся больше всего и поэтому старался уйти от начатого разговора; достаточно, если с ней будет беседовать один Олег, а он посидит около них молча.

Он кивнул головой и уткнулся взглядом в чашку. Олег, уязвленный, что перестал быть в центре внимания, нетерпеливо вмешался в разговор:

– А мне вспомнился поход против половцев. Мой отец вывел из Чернигова трехтысячную рать и на реке Снови встретил двенадцать тысяч половцев. Вот была жаркая битва! Меня окружила туча степняков, я вертелся, как волчок, и все-таки мы сумели обратить их в бегство!

– О твоей храбрости, князь, мы много наслышаны, – с легкой улыбкой проговорила Белослава и снова задала вопрос Мономаху:

– А в войне с Польшей были горячие стычки?

– Нет, больших сражений не было. Основные войска короля ушли воевать против Чехии. Поляков осталось немного, мы их быстро прогнали.

– Ляхи – ерунда! Разве это вояки? Вот половцы на своих конях наносят такие стремительные удары! – вновь вмешался Олег.

– Я про войну разговоры не очень люблю. Это мужское дело. Давайте лучше про что-нибудь другое побеседуем.

В это время пришли музыканты и ударили во все инструменты.

– Прочь разговоры! – вскочил с места Олег. – Приглашаю тебя, боярыня, на пляску!

Они вошли в круг. Мономах невольно залюбовался красивой парой. Высокие, стройные, они выделялись среди гостей; шли рука об руку, обмениваясь улыбками.

Проводив их взглядом, Мономах подошел к великому князю. Святослав сидел развалившись в кресле и надменно разговаривал с окружавшими его князьями и боярами. Помнил Владимир своего дядю человеком деловитым, непоседливым, вечно куда-то спешащим. Правда, и тогда он был высокомерен, но этого редко кто избегал из князей: само положение обязывало. Но сейчас, сев на киевский престол, совершенно изменился Святослав: каждое движение его было со значением, будто двигался он с одной целью, чтобы показать свое величие окружающим, каждое слово не произносил, а изрекал, глядел больше перед собой или куда-то вдаль, а если кого-то награждал своим взглядом, то должны были ценить его, как особую заслугу.

– Появились, великий князь, в северных волостях одетые в звериные шкуры, лохматые волхвы и мутят народ, – почтительно склонившись к Святославу, говорил боярин Годомысл. – Сопровождают их три сотни людей, и по пути грабят они и разоряют имения. А народ, смущенный их речами, приводит к ним богатых женщин, и волхвы взрезывают им кожу за плечами и вынимают оттуда и жито, и мед, и рыбу.

– Брешешь ты, боярин, не может быть такого, – небрежно бросил Святослав. – Как это мед и рыба могут помещаться в спинах женщин?

– Может или не может, нам неведомо, но жители об этом судачат на каждом перекрестке, – настаивал боярин. – Мало того, кидаются они в житницы этих женщин, вскрывают их, насыщаются сами и насыщают своих близких.

– Хватать надо бесовских людей и на деревьях вешать! – стукнув кулаком по подлокотнику кресла, зло проговорил великий князь. – Распустили народ, вот он и буйствует. Куда смотрят воеводы и князья Белозерска, Ростова и Ярославля? Вот я ужо возьмусь за них, будут они у меня знать!

– Уму непостижимо, великий князь, – вмешался боярин Ростислав. – Сколько времени прошло, как Русь стала христианской, а по стране ходят языческие жрецы и мутят народ. Говорят подлинную чушь, а народ продолжает им верить! Ведь вот недавно в Киеве объявился волхв. Он вещал, что на пятое лето Днепр потечет вспять и земли переступят с места на место: Греческая земля встанет на место Русской, а Русская на место Греческой. Иные смеялись, но многие слушали его и смущались душою.

– И что с этим волхвом? Схватили, выпороли прилюдно на торговой площади?

– Пока собирались, сгинул кудесник, как в воду канул.

Не очень удивился Мономах услышанному. Знал, что в отдаленных землях крепко держалась языческая вера, не расставался народ с поверьями. Видел он это, проезжая по землям и Ростовского, и Смоленского, и Владимирского княжеств, да и в Киеве было немногим лучше.

В гриднице становилось душновато. Хотелось на свежий воздух, и Владимир вышел на крыльцо. Солнце только село, небо в той стороне было такого нежного светло-зеленого цвета, что хотелось глядеться в него, не отрываясь. И он стоял и смотрел, ни о чем не думая. На душе было хорошо и спокойно.

– Князь мыслит о великом и вечном, – проговорил шутливый голос сзади, и, оглянувшись, Мономах увидел Белославу. Она стояла у двери, густые светлые волосы волнами падали ей на плечи, щеки разрумянились, а глаза лучились тем таинственным светом, который еще раньше, за столом, смутил его. Ожидая, что следом выйдет Олег, он ответил, трогаясь с места:

– Нет, боярыня, ни о чем не думаю. Домой направляюсь.

– Наскучило быть на пиру? – говорила она, догоняя его. – Чем же так не нравится тебе веселье?

– Веселье люблю, но устал от шума. Пока жил в различных городах, отвык от многолюдных увеселений. Народ праздники проводит не в духоте, а на улицах или уходит в луга. Там приволье и никакого стесненья.

Они пошли рядом. Улочки Киева были узкими, только двум телегам разъехаться, устланы жердями, виднелись кучки мусора и золы, которую жители выбрасывали прямо на дорогу. Дома, сложенные из бревен, смотрели на мир маленькими темными окошечками; редко в котором из них мелькал призрачный свет, – то горела лучина, освещая или запоздавший ужин хозяев, или работу прядильщицы, ткача или иного ремесленника.

– Я люблю прогуливаться по вечернему городу, – говорила Белослава, аккуратно ставя свои красиво сшитые остроносые башмачки. – Вокруг наступает такая умиротворенность во всем. Будто все начинает постепенно засыпать. И дома становятся как бы ниже, и деревья замирают, и даже люди, если и появляются на улицах, двигаются медленно, словно в полусне… Идешь, и хочется думать о чем-то хорошем.

– А мне вспоминаются вечера во время походов. Целый день на жаре, иногда и дождичек польет, ветры налетают, в седле устаешь. А вечером в природе наступает тишина. Удивительное дело, но вечера у нас почти всегда такие тихие! Вот как сейчас. Останавливаемся где-нибудь возле речки или озера, воины разжигают костер, варится ужин, а вокруг огня начинаются неторопливые разговоры. Вплотную подступает мрачный лес с различными шорохами, уханьем совы, а над костром нависает лохматая темнота, а тут рассказы про разные страшные случаи, даже кровь в жилах стынет…

– И про что же такое страшное повествуют воины?

– Ну про то, например, как в лесу встретился с лешим, который ростом выше самого большого дерева, а глаза горят желтым огнем… Или как кикимора, такая маленькая беззубая старушка, прыгает на пеньке и дразнится… Или водяной пытался кого-то затянуть в омут, когда тот купался после захода солнца… Да мало ли случаев бывает в жизни!

– Но ведь этих духов не существует на свете! Как же христиане могут рассказывать про такое, чего не бывает!

– Рассказывают. И все верят.

– И ты тоже?

– Кто его знает? Но так убедительно получается! Да и делать нечего, сиди и слушай. Все время быстрее бежит.

Так, разговаривая, подошли к боярскому терему.

– Здесь я живу, – сказала Белослава и, кинув озорной взгляд, добавила:

– Заходи в гости… при случае.

Он понял намек, ответил известной шуткой:

– Обязательно забегу… когда хозяев дома не будет!

Они рассмеялись.

– Но ты и вправду угадал, – продолжала Белослава. – Завтра мы уезжаем в Вышгород, навестить тетю.

– Счастливого пути! – пожелал напоследок Мономах и зашагал домой. На душе у него было радостно и безмятежно. Хороший выдался денек! И на пиру отдохнул, и с приятной девушкой познакомился.

Через неделю наступило торжество в честь Купалы. Праздник был языческий, но он совместился с днем Иоанна Крестителя и в народе стал именоваться днем Ивана Купалы. На Руси укоренялась христианская религия, но старинное забывалось не сразу.

День Ивана Купалы праздновался очень широко, на луга высыпал чуть ли не весь город. Рябило в глазах от разноцветья платков, платьев и рубашек. Кружились хороводы, прохаживались праздные люди, на кострах варились и жарились кушанья, многие, расстелив подстилки и ковры, сидели за кувшинами вина, пива и разнообразной закуской; между гуляющими ныряли лоточники, предлагая хмельное, пирожки, булки и прочую снедь. И над всем этим неслись звуки гуслей, свирелей, труб, сурн и бубен.

В приподнятом настроении подходил Мономах к гуляющей толпе. Издали заметил Олега. Тот стоял в окружении парней и девушек, чуть ли не на голову выше всех, рассказывал что-то забавное, все глядели на него и улыбались. Можно позавидовать его веселому нраву!

Мономах подошел поближе и увидел Белославу. Она стояла рядом с Олегом и тоже смотрела ему в лицо. И тут что-то кольнуло в сердце, то ли зависть, то ли еще что, он этого не понял. Олег увидел его и позвал:

– Мономах, присоединяйся к нам! А то мы без тебя совсем заскучали!

Делать нечего, надо входить в круг. Белослава, видя, как он бочком пристраивается к остальным, вдруг сорвалась с места:

– Хватит разговоров! Хочу веселиться!

Она схватила за руку Мономаха и потащила к ближайшему хороводу. Хоровод был в самом разгаре. Пели про девушку, которая плакалась своим подругам, что отец-батюшка не отпускает ее погулять и она одна-одинешенька сидит в тереме. Но появляется молодец с луком и стрелой и зовет к себе суженую:

Ау, милая моя!

Выходи-ка ты сюда.

Девушка выходит на его голос и обнимает любимого. Она готова бросить отчий дом и отправиться с ним в даль далекую.

Владимир двигался в такт песни и чувствовал в своей мозолистой ладони тонкую мягкую ручонку Белославы, и грудь его заливала непривычная нежность. Он изредка бросал на нее робкие взгляды и видел ее радостные, сияющие глаза.

Когда закончилась песня, девушки наперебой стали предлагать:

– Давайте другой хоровод заведем!

– Споем про веночки!

– Пусть в круг войдет Белослава!

Белослава вышла в середину, а хоровод в это время начал петь:

Ах по морю! Ах по морю!

Ах по морю, морю синему!

Плыла лебедь, плыла лебедь,

Лебедь белая моя.

Не тряхнется, не тряхнется,

Не тряхнется, не ворохнется.

Где ни взялся, где ни взялся,

Где ни взялся млад ясен сокол.

Убил, ушиб, убил, ушиб,

Убил, ушиб лебедь белую мою…

Владимир удивлялся, с какой легкостью, красотой и изяществом прошлась Белослава вдоль ряда парней и девушек, будто настоящая лебедушка спустилась с небес и заворожила своей красотой. Он не мог оторвать от нее взгляда. А она остановилась перед ним, взяла за руку и повела за собой. Девушки продолжали петь:

Красная девица-душа

Брала перья, брала перья,

Брала перья лебединые,

Клала в шапку, клала в шапку,

Клала в шапку соболиную,

Милу дружку, милу дружку,

Милу дружку на подушечку!

Белослава остановилась и прикоснулась губами к его щеке. Словно молния пронзила все его тело, он задохнулся от волнения и стал растерянно смотреть в ее смеющееся лицо и искрящиеся глаза.

– Целуйтесь! Целуйтесь! – кричали из хоровода, и он понял, что это надо сделать по условиям хороводной песни. Владимир ткнулся губами в ее горячую щеку, и они выбежали из круга.

А потом стали бродить по лугу. Никто на них не обращал внимания, каждый по-своему праздновал день Ивана Купалы, а они шли между гуляющими, перебрасываясь отдельными фразами, даря друг другу влюбленные взгляды. Голова его слегка кружилась, и он не чувствовал своего тела. Он не понимал, что с ним такое творится, и не хотел этого понимать; ему было хорошо рядом с Белославой, чувствовать ее трепетную руку, прикасаться к худенькому плечику и знать, что ей тоже приятно быть с ним.

Появились скоморохи. Их преследовали власти, считая представления «бесовскими играми», но народ любил и тянулся к ним, поэтому они продолжали выступать, несмотря на все запреты. Вот и сейчас едва показалась небольшая группа пестро разнаряженных людей с медведем на поводке, как к ним хлынули люди, окружили и с восторгом стали наблюдать за необыкновенными проделками своих любимцев.

Посмотрев скоморохов, Владимир и Белослава продолжали прогуливаться по лугу. Им попадались лоточники с едой и питьем, некоторые торговцы предлагали драгоценности. Владимир выбрал красивое ожерелье, надел на шею Белославе. Торговец, судя по одежде византиец, протянул серебряное зеркальце:

– Поглядись, боярыня! Оно так идет тебе, будто ты родилась с ним!

И действительно, усыпанное драгоценными каменьями – бирюзой и аметистом – золотое ожерелье прекрасно сочеталось с ее голубыми глазами и платьем; Белослава была неотразима. Мономах услышал восторженные восклицания собравшихся вокруг людей, которые невольно останавливались возле них, чтобы полюбоваться на красавицу.

Они продолжали медленно шествовать по лугу. Белослава, затаенно улыбаясь, постоянно трогала ожерелье. Иногда их руки соприкасались, и это доставляло ему небывалое наслаждение. Они подошли к большому кругу людей, наблюдавших за борьбой. В круг выходили обнаженные по пояс парни и старались положить друг друга на лопатки. Кому это удавалось сделать, тот награждался криками одобрения и похвалы.

Мономах увлек Белославу к другому зрелищу. Там соревновались наездники, которые стремились поразить стрелой деревянный круг, а затем срубить особым образом закрепленную лозу. Кто это делал, получал кружку вина. Азарт был велик. Зрители кричали, подпрыгивали на месте, махали руками, выражая свой восторг или разочарование. Мономах не утерпел, сказал Белославе:

– Знать бы, обязательно приехал бы на коне. Нас всему этому обучали с детских лет!

Возле края леса проходили соревнования на меткость стрельбы из лука. Желающему показать свое умение давались три стрелы. Затем парень подбрасывал высоко над собой сук из липы; стрелок должен был попасть в него. Пока что удалось это сделать двоим, да и то по одному разу. Мономах не утерпел, стал в очередь. Пустил первую стрелу – мимо! Вторая попала в дерево. На третий раз он долго примеривался, потом крикнул:

– Бросай!

Парень бросил сук, и стрела, пущенная Мономахом, хищно впилась в сук. Толпа взревела от восторга. К князю подошел виночерпий, преподнес кружку вина: выпей до дна, добрый молодец. Ты заслужил!

Владимир и без вина был пьян – и от победы, и от похвалы, обрушившейся на него, а больше от присутствия Белославы. Поэтому передал кружку мужичку, крутившемуся вокруг него и глядевшему на вино жадными, голодными глазами.

– Выпей за мое здоровье!

– С удовольствием, господин хороший!

Не заметили, как свечерело. На лугу зажгли костры, через них принялась прыгать молодежь. Считалось, что если удалось перемахнуть и не разнять рук, значит, этой паре выпадет счастливая семейная жизнь. Белослава так крепко уцепилась ручонкой за толстые пальцы Мономаха, так решительно горели ее глаза, что через огонь они перескочили рука в руке.

Возле костров закружились хороводы.

Кострома бела, румяна,

За что любишь ты Купалу?

Я за то люблю Купалу,

Что головушка кудрява,

А бородка кучерява[1].

А потом они уединились под большим дубом на краю леса, он обнял и поцеловал ее.

– И как только ты могла обратить на меня внимание? – удивлялся он.

– А на кого мне надо было еще глядеть?

– Как на кого? Олег сидел рядом. Такой красавец!

– Что толку, что красавец? Спеси в нем много. Только самого себя и видит.

– Девушки на нем так и виснут. Отбоя нет.

– Может, и так. Но только до того момента, пока не разберутся, какой он из себя.

– А какой он? По-моему, мужественный, красивый парень. Чего еще надо?

Белослава немного подумала и выпалила:

– Он жестокий и равнодушный к людям человек!

– Но ты его мало знаешь!

– Мы, девушки, чутьем определяем человека. Порой умом думаешь так, а сердце чувствует совсем по-другому. Поступишь против веления сердца, обязательно ошибешься.

– И про Олега ты сразу так подумала: равнодушный и жестокий человек?

– Да, когда еще беседовали за столом.

Потом они стали говорить о другом, но слова Белославы об Олеге сильно озадачили его. Он знал его с детства, нередко наблюдал, как эти черты характера проявлялись в играх и отношениях со сверстниками, и был удивлен, что Белослава быстро заметила их.

– Гляди, гляди, сколько огоньков появилось в лесу! – вдруг воскликнула она. – Не иначе как ищут цветок папоротника, который зацветает только в купальскую ночь!

Он знал это старинное поверье, что в этот праздник особенно бурно проявляет себя нечистая сила и можно поэтому найти зарытые клады, они на короткий срок становятся видимыми. Клады служили своего рода приманкой, на которую бесы ловили доверчивых людей. Но против бесов существовало верное средство – цветок папоротника, который зацветал только в купальскую ночь. Если его отыскать и сорвать, человеку станут известны все клады. Вот этот цветок и пытались найти люди, бродившие по лесу с факелами.

– Какая восхитительная ночь! – шептала Белослава, теснее прижимаясь к Мономаху. – Глухая темень мрачного леса… Таинственные огоньки… Многоголосое пение хороводов… Нам с детства говорили, что эта ночь наполнена чудодейственными, чародейными явлениями. Поверхность воды подернута серебристым блеском. Деревья переходят с места на место и разговаривают между собой шумом ветвей. Кто найдет цветок папоротника, тот может понимать язык всякого творения… Нет, никогда не забыть такой ночи!

Расстались перед самым восходом солнца, а на другой день вновь встретились и долго бродили по городу. Они останавливались перед Софийским собором, каменным изваянием удивительной красоты. Его золотые кресты устремлялись в самую высь, и если долго смотреть на них, то кажется, не облака, а сам собор плывет по голубому, бездонному небу… Среди теремов боярских и купеческих и домов горожан виднелись стройные колокольни храма Святого Георгия и Десятинной церкви с позолоченными куполами. Они поднялись на крепостную стену. В синей дымке простиралось степное Заднепровье; у берега Днепра раскинулись причалы, забитые русскими и иноземными кораблями, на причалах теснились амбары и другие торговые строения, наполненные товарами, свезенными со всего света. Они спускались на торговую площадь, где в рядах можно было приобрести шелковые ткани, пряности, драгоценные камни, браслеты и ожерелья, доставленные из восточных стран‚ оружие и военное снаряжение из Европы, песцовые, собольи и куньи меха, предлагаемые русскими купцами, радовали глаз изделия русских ремесленников тончайшей работы: украшенные сканью серьги, тисненые серебряные колты, золотые ожерелья с перегородчатой эмалью; сверкала на солнце посуда из серебра, рядами стояли гончарные поделки – кувшины, черпаки, амфоры, корчаги… Богат и славен был стольный город Руси – Киев!

А вечером вновь гулянье на лугах, снова костры, хороводы…

Прощаясь, Белослава сказала тихо:

– Я пьяная от счастья. Мне кажется, что все это совершается не наяву, а во сне…

Он подтвердил:

– Мне тоже кажется, что я не хожу, а летаю, парю в воздухе. И окружающее кажется ненастоящим, каким-то призрачным, точно в тумане. И вправду, Белослава, неужели это происходит в нашей жизни?..

II

Наутро Мономах завтракал вместе с отцом. Всеволод был необычайно оживлен, подшучивал над прислугой, несколько колких замечаний отпустил по адресу своей молодой жены Анны, половчанке, отчего та зарделась и поспешила под благовидным предлогом ускользнуть из трапезной.

Владимир был удивлен необычным поведением отца, но не придал этому особого значения.

Когда они остались одни, Всеволод вдруг посерьезнел и сказал:

– Наконец-то я могу сообщить причину, по которой вызвал тебя в Киев. Женить я тебя решил, сынок!

– Да я хоть завтра! – обрадованно ответил Владимир. – Я и сам собирался поговорить с тобой об этом.

– Ну и прекрасно! Просто чудесно все складывается! – радовался Всеволод. – Я думал, ты будешь упираться, придется уговаривать. Но оказывается, ты уже созрел для семейной жизни. Рано или поздно у всех происходит возмужание, я доволен, что это случилось именно сейчас.

– Да, отец, я готов изменить свою жизнь. Не будем откладывать дело в долгий ящик, прямо сейчас обговорим свадьбу.

– Мы так и сделаем. Тем более, что невеста уже в Новгороде и скоро прибудет в Киев.

– В каком Новгороде? О чем ты говоришь, отец? Она в Киеве, я только что вчера встречался с ней!

– С кем ты там любишься-милуешься, меня мало интересует. Я нашел тебе невесту в дальних странах, иноземную принцессу!

– К чему принцесса? У меня есть девушка, я люблю ее. Она из уважаемой боярской семьи, она будет достойной княгиней. А та, которую ты выбрал, пусть остается в Новгороде!

Всеволод посуровел, набычившись, стал смотреть на сына холодным, непреклонным взглядом. Наконец произнес:

– Уже поздно об этом говорить. Все решено без тебя, и обратной дороги нет. Раз я сказал, что женишься на выбранной невесте, то так и будет!

– Нет, отец! Я лучше уйду из дома, чем свяжу жизнь с какой-то другой женщиной! Я женюсь только на той, которая мила моему сердцу! – Владимир встал, намереваясь уйти.

– Сядь! – Всеволод с силой толкнул сына в кресло. – Ты не простой человек, который может поступить так, как ему заблагорассудится. Ты – князь! Я думаю, скоро станешь властителем нашей державы. Поэтому свои чувства обязан подчинять государственным интересам! Династический брак – это такой брак, когда можно выиграть войны и повергнуть противника, не ввязываясь в битву. Это лучше всех понимал твой дед, Ярослав Мудрый. Он породнился почти со всеми крупными европейскими дворами и обеспечил мир Руси. Свою сестру Добронегу он отдал за польского короля, а старшего сына женил на польской принцессе. Сам был женат на дочери шведского короля. В Норвегию за короля была выдана замуж младшая дочь Елизавета. Меня он женил на византийской принцессе, твоей матери. Моя сестра Анна была выдана за французского короля, а после его смерти сегодня правит Французской державой. Другая моя сестра вышла замуж за венгерского короля. Думаешь, зря он это сделал? Русь обрела покой, стала торговать со всем миром, с ней стали считаться, ее уважают во всех странах мира. Вот для чего существуют династические браки! Легко ли пришлось нам, детям его? Браки с нелюбимыми?.. Но мы вытерпели, потому что это надо было сделать для Руси!

Всеволод встал, прошелся по горнице. Продолжал:

– Мы с тобой люди государственные, и все наши дела и помыслы направлены на укрепление своей страны. Ты думаешь, мне очень хотелось брать в жены эту девочку-половчанку? Нисколько! Мне после смерти твоей матери ни на кого смотреть не хотелось. Но я переборол себя и поступил так, как повелевает долг. А мне надо было в первую очередь учитывать положение нашего Переяславского княжества, которое расположено на самой границе с половецкой степью, подвергается постоянным набегам и разграблению. Как обеспечить мир населению, защитить его от врага? Выход один: породниться с половецким ханом, что я и сделал. Теперь много лет, а может, и десятилетий народ будет жить в мире, потому что мой тесть никогда не решится напасть на своего зятя. Вот почему эта девочка оказалась в моем дворце. Я перешагнул через себя, не жалею и никогда не буду жалеть об этом!

Отец замолчал, упершись лбом в оконную раму. Владимир молча наблюдал за ним, не решаясь перечить.

– Я предполагал, как встретят половчанку в моей семье. Спасибо тебе, что ты понял меня и хорошо относишься к своей мачехе. Но Янка! Что творит твоя сестра Янка! Она житья не дает мачехе! У меня сердце разрывается, глядя на них! И все же прав я, а не она! Не видит она государства, а я вижу! Вот так-то!

Да, Мономах знал, как бурно отозвалась его сестра на появление мачехи-половчанки, не желала замечать, при ее появлении за столом с вызывающим видом вставала и уходила из трапезной.

– И когда в 1068 году половцы вознамерились организовать всеобщий поход на Русь, мой тесть не поддержал его, остался в степи. А это целая орда донецких кочевников. Тебе нетрудно представить, сколько жизней своих соотечественников я спас! Так кто прав, я или твоя сестра?

После долгого молчания Мономах спросил глухим голосом:

– Кого ты прочишь мне в жены?

– Дочь английского короля Гиту. Она прибыла на Русь полгода назад, жила в Новгороде, изучала наш язык, приняла православие. Скоро прибудет в Киев, и мы сыграем свадьбу. Так надо, сын! Мы должны крепить влияние нашего рода. При рождении тебе дали имя Мономаха – имя твоего деда, византийского императора. Теперь ты породнишься с самим английским королем. Не с каким-то боярином или мелким князем раздробленной Германии, а с правителем могущественной державы! Представляешь, как это поднимет наш род на Руси и среди окружающих стран!

– Но я полюбил другую, отец! – с болью в голосе произнес Мономах, однако уже без прежней уверенности в голосе.

– Я понимаю тебя. Сам пережил подобное. Но иди к себе и подумай хорошенько над тем, что я сказал, и принимай решение. Думаю, оно будет таким, какое нужно нашей державе!

Мономах отправился в свою горницу, бросился на кровать и сухими глазами уставился в потолок. Как он сможет расстаться с Белославой? Как сумеет сказать ей об этом? Как будет жить дальше без нее? Как он вообще сможет жить на белом свете, с разбитым сердцем, без любви? Жить по приказу отца, по обязанности, подчиняясь только государственным интересам? Жить без души, без ласки, без человеческого сострадания? Без всего того, без чего жизнь просто невозможна?

А может, встать и уйти из дворца? Бросить родителей, тем более матери в живых нет, а есть чужая, нелюбимая мачеха… Кинуть эту напыщенную, полную условностей, обеспеченную жизнь и уйти к Белославе. Ее родители едва ли одобрят их брак, не захотят ссориться со Всеволодом, вторым человеком в стране. Но они с Белославой не пропадут. Они построят домишко где-нибудь на краю леса, на речке, раскопают себе участок земли и заживут своим трудом. Появятся дети, много детей, а потом внуки. У них будет мало достатка, но много счастья…

От представленной картины у него сладко заныло сердце. Он хотел именно этого и в то же время знал, что никогда так не поступит. Ему с детства внушали ставить на первое место не свои желания, а благо своей Отчизны, интересы своей страны, преуспевание Руси. Ему это вбивали в голову и отец, и мать, и первый учитель – поп переяславской церкви Святого Михаила. Имя родины было постоянно на устах его сверстников, когда они играли в войну, сражались с воображаемыми врагами. Он это слышал в разговорах старших, рассказывавших о битвах и сражениях… Неужто он все это сможет предать?

Вконец измученный думами, отправился он вечером на свидание с Белославой. Она тотчас заметила его подавленное настроение, спросила с тревогой:

– У тебя неприятности?

Он хотел рассказать ей сразу, но не хватило духу. По тому, как она встретила его, как прильнула к нему и заглянула в глаза – влюбленно и преданно, – он понял, что не в состоянии выговорить роковые слова.

Они пошли по набережной Днепра. Темной громадой надвигалась ночь, пряча в сумрачной темноте заднепровские просторы; на западе догорала зловеще-красная заря. Разговор не клеился. Наконец Белослава остановилась перед ним и, глядя ему в глаза, спросила:

– Случилось что-то неприятное?

Он понял, что не может больше скрывать разговор с отцом, ответил:

– Отец решил женить меня на английской принцессе. Говорит, что это в интересах Руси.

– А ты?

– А что я? Я ведь – князь…

Она долго стояла потупившись. Наконец подняла голову и взглянула ему в лицо. Она смотрела немигаюче, ее глаза медленно наливались слезами, слезы потекли по щекам, редкие, крупные, но она не обращала на них внимания и продолжала упорно смотреть на него. И вдруг ее будто прорвало. Она обхватила его шею, прижалась к нему всем телом и сквозь слезы и рыдания стала говорить горестно:

– Я люблю тебя, Владимир! Я никого так не любила, как тебя! Я люблю тебя сильнее, чем всех своих родных! Я забываю обо всем, когда ты рядом со мной! Я жить без тебя не могу!

– Да, да, я тебя тоже люблю, – отвечал он, медленно разжимая ее руки и постепенно освобождаясь из ее объятий. – Но что поделаешь? Жизнь сильнее нас, и мы должны подчиниться.

Наконец он отстранился от нее. И тут Белослава замерла на какое-то время, стала смотреть куда-то вниз, лицо ее сильно побледнело и сделалось неподвижным и каким-то отстраненным. Как видно, она поняла наконец, что их расставание неизбежно и с этим надо смириться. Она, будто во сне, подняла руки к своему лицу, тонкими длинными пальцами машинально поправила волосы и произнесла безжизненным голосом:

– Да, да, жизнь нас сильнее… сильнее нас обоих.

Медленно повернулась и пошла прочь, старательно и аккуратно ступая по тропинке. Он молча смотрел ей вслед.

III

Гита прибыла в Переяславль в конце лета 1075 года. Владимир с отцом и свитой встречал ее на подходе к городу. С затаенным интересом наблюдал он, как из разнаряженного возка, поддерживаемая пестро одетыми слугами, вышла высокая, худенькая черноволосая девушка, большими темными глазами мельком взглянула на стоявшую перед ней толпу и тотчас потупилась, по сухощавому продолговатому лицу ее пробежала тень; ничем другим она не выдала своего волнения. Владимир шагнул навстречу, взял ее сухую, тоненькую ручку («У Белославы кисть мягкая, нежная!»). Она сбоку, искоса взглянула на него вопросительным и заинтересованным взглядом, бескровные губы ее тронула едва заметная улыбка, которая тотчас исчезла («Пухлые, чувственные губы Белославы сводили меня с ума!»). Он повел ее к своему возку, помог сесть, сам устроился рядом, сзади взгромоздился Всеволод; молодой лихой парень с кудрявым чубом щелкнул бичом, и пара резвых коней рысью поскакала по пыльной дороге; следом на некотором расстоянии следовала свита принцессы и князя.

Некоторое время ехали молча. Наконец Владимир, наклонившись к Гите, спросил вежливо:

– Как твое здоровье? Хорошо ли себя чувствуешь?

Она ответила, не поднимая глаз:

– Спасибо, князь. Здорова. И тебе здоровья желаю.

– Благополучно ли складывался путь до Переяславля?

– Хорошо доехали.

Владимир подивился, что Гита довольно сносно говорила по-русски. Он не ожидал, что за несколько месяцев она сумеет выучиться чужому языку, и это Мономах по достоинству оценил. Спрашивать было не о чем, да и не хотелось, ничем другим она его больше не заинтересовала. Он легонько вздохнул («Почему на ее месте сидит не Белослава? Мы бы с ней сейчас болтали без умолку!») и, откинувшись на спинку сиденья, молча просидел до конца пути.

Во дворце их ждали накрытые столы. Владимир и Гита сели во главе стола, по обе стороны от них отец и мачеха. Он думал, что Гита будет вести себя заискивающе, добиваясь его расположения, но она на него совсем не обращала внимания, лишь с достоинством отвечала на приветствия. В разгар веселья родители отошли по делам, а к Гите подсел Олег, был, как всегда, сама вежливость и любезность, разве что не расстилался перед ней. Наговорившись, пригласил в круг танцующих. Там она, тоненькая, худенькая, в русском женском уборе, сшитом из дорогих греческих тканей, плыла среди веселившихся людей, а он чертом вертелся вокруг нее. «Крутись, крутись, – удивляясь своему злорадству, подумал Мономах. – Не жалко, если и совсем заберешь эту заморскую птицу. А вот я из-под носа у тебя увел Белославу, так тебе и надо, бабскому угоднику!» Потом Олег и Гита вернулись к столу и продолжали увлеченно о чем-то беседовать.

На другой день начались приготовления к свадьбе. Они длились целый месяц. Заготавливались продукты, со всех сторон везли редкие кушанья, у купцов закупались заморские вина, в больших чанах варилось пиво, шились наряды. Владимир, привыкший к простоте быта в своих владениях и особенно во время военных походов, измучился на примерках, ему надоели угодливые выражения лиц пошивочных дел мастеров, он с трудом терпел, когда отвергалась одна одежда и ему предлагали примерить другую, потом третью, четвертую… Единственное, чем был доволен – по обычаю до свадьбы ему было запрещено видеться с невестой. Весь месяц он наслаждался свободой.

Мелькала иногда мысль пойти и поискать встречи с Белославой, но он твердо помнил завет отца: свято хранить княжескую и родовую честь, чтобы никакая худая молва не коснулась ее. А ему известно было, сколько глаз у каждой улицы…

Накануне свадьбы выбирались свадебные чины, составляющие необходимость брачного торжества: тысяцкого – главного чина со стороны жениха, посаженых отца и мать, сваху женихову и сваху невестину, сидячих бояр и боярынь; из прислуги назначали свечников, каравайников и фонарщиков. Ясельничий с кустом рябины обходил дворец и творил молитвы и заговоры против нечистой силы.

В день свадьбы Владимир встал со странным ощущением, будто не он, а кто-то другой одевается, завтракает, говорит с кем-то, ходит по дворцу, а он наблюдает за ним со стороны. Эта раздвоенность какое-то время забавляла его, а потом пришло равнодушие. Ему было безразлично происходящее вокруг него, он стал желать, чтобы быстрее все это закончилось.

Его обрядили, поставили посреди горницы. Вошел боярин, громко сказал:

– Государь, проси милости у Бога, время идти тебе к своему делу.

Они пошли в гридницу, где на уложенной мехами скамейке сидела невеста. Владимир опустился рядом. Что-то говорил священник, чем-то занимались с невестой женщины, он не понимал и не вникал. Запомнил только, как подскочил в вывернутой шубе ряженый, стал приплясывать и приговаривать:

– Желаем вам, князь и княгиня, иметь столько детей, сколько в моей шубе шерстей!

Их благословили родители, причем Гиту благословляли посаженые отец и мать, и процессия вышла на улицу. Там их ждали красочные возки, один для жениха, другой для невесты. Возки были устланы коврами, под дугою подвешены лисьи и волчьи хвосты, на седалища положены бархатные подушки.

Ехать было недалеко. Возле собора Святой Софии возки остановились, и по уложенной цветной материи жених и невеста направились к алтарю.

Когда венчал священник, Владимир впервые взглянул на Гиту и поразился ее спокойствию. Он был накануне душевного помрачения, а ее будто ничто не волновало, и это вызвало в нем волну раздражения. Тоже мне цаца выискалась!

При выходе из собора окружающие бросали в молодоженов семенами конопли и льна, желали счастья. Поезд вновь вернулся во дворец, и началось свадебное веселье. Присутствующие кричали, пели, громко играла музыка. По требованию разгоряченных людей он вставал и целовал Гиту в сухие, холодные губы, а в голове крутилась одна и та же мысль: «Скорее бы уж все кончилось…»

Дружкой был Олег. Он суетился, подкладывая молодоженам разную вкусную еду, но они, согласно обычаю, не имели права даже что-то отведать. Наконец Олег убрал лебедя и поставил жареную курицу, которую завернул в скатерть и подал жениху, а потом обратился к отцу и матери Мономаха:

– Благословите вести молодых опочивать.

Всеволод ответил:

– Благослови Бог!

Их повели в опочивальню. Там стояла широкая кровать с наложенными на ней перинами, пышными подушками; помещение было увешано дорогими мехами, пол устлан коврами, возле брачного ложа была поставлена кадушка с пшеницей и зажженными свечами. Пожелав спокойной ночи, все вышли.

Владимир сел на скамеечку, поглядел на Гиту. Она стояла посреди горницы по-прежнему спокойная, будто и не ее касался весь этот обряд, не она выходила замуж, не она связывала свою жизнь, свою судьбу с его жизнью и судьбой, и это породило в нем новую волну раздражения. Он собирался в первую брачную ночь быть с ней по возможности ласковым и нежным, но вместо этого вдруг вспомнил про старинный обряд разувания, дошедший со времен язычества и постепенно забывавшийся. Ему вдруг захотелось унизить ее и показать свою власть над ней.

И он вытянул ноги и приказал грубо:

– Снимай с мужа сапоги!

IV

Вскоре после свадьбы великий князь Святослав вызвал к себе Олега и Мономаха, усадил с собой за стол, стал угощать едой и питьем, говорил ласково:

– Выросли вы незаметно, Владимир вон семьей обзавелся. Старые старятся, молодые растут! Но это присказка, сказка будет впереди. Надумал я большое дело, которое потребует вашего участия. Нет мне большей веры никому, кроме вас! Оба вы честные люди и смелые воины, вы будете моей правой рукой.

Быстрым взглядом оглядев их, продолжал:

– Годы у вас почти одинаковые, Олег немного постарше тебя, Владимир. Но не на много. Так что легко будет вам понять друг друга, легче принимать решения.

– В чем дело, отец? – не вытерпел непоседливый Олег.

– В поход собираюсь отправить вас. Во главе большого войска думаю поставить, чтобы вернулись вы с победой и славой.

– И куда мы должны идти?

– Вот это главный вопрос – куда и против кого! – внезапно развеселился великий князь и неожиданно стукнул кулаком по столу. – Проучить надо некоторых правителей, чтобы они уважительнее относились к Руси, не принимали у себя разных проходимцев, не пригревали под своим крылышком врагов нашей родины!

– Значит – поход на запад? – догадался Мономах.

– Да, да, против чешского короля Врастислава, во владениях которого долгое время обретался изменник Изяслав. Вместе с вами пойдет польское войско. У поляков свои счеты с Чехией, они будут нашими надежными союзниками.

– И с ними есть договоренность? – спросил Олег.

– Разумеется. Все лето шли переговоры. Польский король начал их, потому что война эта выгодна в первую очередь ему. Ну и нам тоже в определенной мере…

Скрывал Святослав, что имел свои личные интересы в этом походе. Прошли годы, и забылась его победа на реке Снови, когда он с тремя тысячами разбил двенадцатитысячное войско половцев. Молва о нем тогда разнеслась по всей Руси. Вот ему и сейчас хотелось увенчать себя новыми победами, но уже в западных странах. Однако годы ушли, возглавить войско стало не по силам. Мономах и Олег должны были добыть славу и честь великому князю, показать мудрость и силу правителя.

– Отец, мы с Мономахом справимся! – горячо проговорил Олег.

– Не сомневаюсь, сын. Только мне надо определиться, кого из вас поставить старшим…

– Чего ж тут думать! У кого больше лет, тот и старший! – весело ответил Олег.

– Так-то оно так. Но я тут прикидывал в уме… Ты, Олег, пылок, безумно храбр, и это хорошо. Можешь выиграть битву, но не способен продумать весь ход боевых действий на месяцы вперед…

– Что-то я не пойму тебя, отец…

– Я веду разговор к тому, чтобы поставить во главе войска человека, устремленного в будущее, предвидящего все трудности и сложности похода. Иначе противник может переиграть, запутать, завести в ловушку и разгромить.

– Я, по-твоему, не обладаю такими качествами?

– Ты живешь сегодняшним днем, текущими заботами. Ты такой, и ничего с этим не поделаешь. Поэтому я решил поставить во главе войска Мономаха.

Олег опустил голову. Он не скрывал, что огорчен решением отца, но, подумав, нашел в себе силы сказать:

– Пусть будет так. Наверно, ты прав, отец. Я обещаю, что буду неукоснительно выполнять все приказы и распоряжения моего двоюродного брата.

Сказав это, Олег встал и удалился. Глядя ему вслед, Святослав проговорил:

– Самолюбив! Но, наверно, каждый на его месте был бы недоволен. Ничего, перемелется – мука будет. Главное, чтобы дело не пострадало. Поэтому своего решения я не изменю.

Они просидели долго, обсуждая, каких князей необходимо привлечь к походу, каков будет обоз, что брать из продовольствия и снаряжения.

Когда Мономах сказал Гите о предстоящем походе, по ее лицу пробежала тень. Задумавшись, она произнесла:

– Я опасаюсь походов. Боюсь с тех пор, когда отец допустил ошибку перед битвой под Гастингсом. Только что он выиграл сражение. Разгромил норвежского конунга Гарольда Смелого. Это случилось на севере страны. И тут пришло известие о высадке норманнов на юге. Высадились большие силы, вел их Вильгельм Рыжебородый. Отец двинулся навстречу ему. Войску пришлось идти через всю страну. Отец измотал его длинным переходом. А потом бросил в бой, не дав отдохнуть. Англы были разгромлены, а мой отец погиб. Бароны потом говорили, надо было остановиться хоть на сутки. Ведь битва склонялась в нашу сторону. Но не хватило сил на последний натиск. Самый последний, решающий. Потому что воины не отдохнули, не набрались сил перед сражением. Постарайся, супруг, не повторить этой ошибки в своих походах!

Мономах уже знал, что после победы под Гастингсом Вильгельм Рыжебородый захватил Лондон и установил норманнское господство над всей Англией. Королевская семья бежала на один из островов, оттуда переправилась во Фландрию, затем в Данию, ко двору короля Свена, который находился в состоянии войны с норманнами. С его помощью братья Гиты пытались собрать войско и отвоевать отцовские владения, но потерпели неудачу. Гита с родственниками влачила жалкое существование на скупые подачки датской королевской семьи…

Когда Мономах впервые услышал рассказ о прежней жизни Гиты, он не почувствовал к ней большого сострадания. Умом он, конечно, понимал, что ей пришлось многое пережить, но сердце оставалось глухим к ее бедам. Что поделаешь, судьба всех правителей такова: сегодня ты у власти, а завтра могут выкинуть на обочину; на Руси во время феодальных смут он немало повидал такого… Только подумал огорченно: «И стоило отцу свататься к изгнанной из страны принцессе! Неужели не мог найти подходящую пару из правящего дома?»

Они сидели за столом, завтракали. Слуги бесшумно меняли блюда, наливали напитки. Владимир был несколько удивлен: жена впервые проявила к нему участие. До этого она вела себя сдержанно и замкнуто, видно, была занята своими переживаниями. Ее слова он выслушал внимательно, ответил вежливо, но прохладно:

– Я буду осторожен в походе.

Некоторое время ели молча. Потом Гита наклонилась к нему и прошептала на ухо:

– Владимир, я что-то хочу сообщить тебе важное…

Он отложил ложку, взглянул на нее и увидел сияющие глаза и загадочное выражение лица. Спросил сухо:

– Что случилось?

Она будто поперхнулась и наклонилась над чашкой. Ответила отстраненно:

– Об этом потом.

Он пожал плечами. Завтрак закончили в молчании.

Вся зима 1076 года прошла в сборах к походу. Как-то к Мономаху подошла мачеха, сказала с улыбкой:

– Ничего не замечаешь за своей супругой?

Он непонимающе взглянул на нее.

– Беременна она. Какими же вы, мужики, слепыми бываете!

Это известие не обрадовало и не огорчило его. Он только спросил:

– А что мне делать? Как поступать?

– А так, как и прежде, – игриво засмеялась мачеха, почти ровня его жене. – Но не мешало бы сделать какой-нибудь подарок Гите.

Он вспомнил разговор за столом, когда Гита хотела что-то сказать ему важное, а потом раздумала, и только теперь понял, что она намеревалась сообщить ему о своей беременности. Не понял он ее тогда… Ну не понял и не понял, теперь стало ясно. Что от этого изменилось? – как-то равнодушно думалось ему.

Он сходил на рынок, у новгородского торговца выбрал понравившиеся серьги, преподнес Гите. Она взглянула ему в глаза, губы тронула едва заметная улыбка:

– Спасибо…

А потом спросила:

– Кого бы ты хотел – мальчика или девочку?

Он подумал, ответил:

– Мужчины всегда хотят мальчиков. Но я молю Бога, чтобы ты благополучно разрешилась от бремени.

И, помедлив, спросил участливо:

– Как себя чувствуешь? Ничего не болит?

Она благодарно улыбнулась ему:

– Спасибо. Я здорова.

В апреле, как установились дороги, к Владимиру-Волынскому подошла дружина великого князя Святослава во главе с тысяцким Ратибором. Следом за ней явился Олег с ростово-суздальской ратью, Всеволод прислал переяславскую дружину, Мономах подготовил местные силы. Большое войско, обремененное обозом, двинулось в западном направлении.

– Ты хоть напоследок виделся со своей любимой? – подскакав к Мономаху, спросил Олег.

– Конечно. С женой – и не проститься?

– Я не про жену говорю. К Белославе перед дорогой завернул?

– Как можно? Я женатый человек.

– У вас такая любовь, за версту видно. Я бы не утерпел!

– Нехорошо это. Недостойно князя. И вообще женатого человека.

– А, вечно ты проповеди и поучения читаешь, – разочарованно протянул Олег. – Скучный ты человек, Мономах!

Олег поскакал дальше, а Владимир погрузился в думы. Брат разбередил старую рану. Как тяжело было в первые недели и месяцы после расставания с Белославой! Как рвался к ней, чтобы хоть издали увидеть ее, проводить взглядом… Но находил в себе силы, наступал на свою тоску и, наконец, переломил себя. В последнее время стал вроде забывать ее. И вот так некстати Олег напомнил…

Поход проходил спокойно. У Калиша соединились с польским войском. Король Болеслав пригласил русских князей в свой шатер. Шатер был из желтого шелка, внутри наполнен мягким солнечным светом. Посредине стоял походный столик со складными стульчиками. Королю было за пятьдесят, но он сидел молодецки подбоченившись, изредка трогая лихо закрученные усы.

– Проше паны! Угощайтесь без стеснения. Чувствуйте себя как дома!

Рядом с ним располагалась королева Ядвига, дама лет двадцати. Увидев ее, Олег сразу стал задумчивым, движения его сделались медленными, а глаза томными, глубокими. Никто этого не заметил. Зато королева стала украдкой кидать на него любопытные взгляды.

– Я рад видеть русских князей на своей земле, – говорил Болеслав, любезно и в то же время свысока поглядывая на гостей. – Польские короли всегда ценили близкие связи с соседней Русью. Моя мать русская, а тетя отдана замуж за русского князя, сына Ярослава Мудрого. Я тоже со своей стороны много сил и старания прилагаю для укрепления дружеских отношений. И наш совместный поход против общего врага, чешского пособника Германской империи, еще одно подтверждение тому.

«Однако ты не побрезговал воспользоваться феодальной усобицей на Руси, чтобы отхватить у нас Червенские земли, – подумал про себя Мономах, внимательно слушая короля. – И если бы я не вышиб твои войска из наших волостей, ты до сих пор считал бы их захват за проявление братских чувств к нашей стране».

Но вслух сказал:

– Мы высоко ценим дружбу великого польского государства и готовы всячески поддерживать ее.

Затем перешли к текущим заботам. Король поинтересовался, достаточно ли взяли с собой продовольственных запасов русы, не нужна ли какая помощь. Мономах ответил, что спокоен за пропитание воинов, а если возникнет нужда, то везет с собой казну, за счет которой будет куплено все нужное в пути. Вопрос был важным, королю не хотелось стычек населения с русскими воинами, а Мономаху не нужна была вражда поляков.

Много внимания было уделено порядку следования войск, их взаимодействию в пути, устанавливались способы связи между подразделениями. Потом приступили к трапезе, которая затянулась допоздна. Король, разгоряченный хмельным, расчувствовался настолько, что проводил русских князей за пределы шатра. Олег шел последним и, когда Болеслав скрылся за пологом, повернулся к королеве и горячо прошептал:

– Пани, я без ума от твоей красоты!

Она вспыхнула и наградила его жарким, влюбленным взглядом. Он выскочил наружу, не чувствуя под собой ног.

Наутро началось движение войск. Стояли хорошие летние денечки. Дорога проходила через пашни и луга, разбросанные по отрогам Карпат. Олег скакал вдоль дороги, обгоняя колонну войск. Увидел красивый разброс цветов, слез с коня, набрал охапку и поскакал дальше. Он знал, что впереди следует королева. А вот и ее возок, окруженный телохранителями. Олег привстал на стременах, вглядываясь в группу конников, у него хищно изогнулись лепестки носа, в глазах появился холодный блеск. Выждав момент, он толкнул каблуками сапог коня, подскочил к возку, умудрился между телохранителями найти небольшой промежуток, пронырнул в него и оказался возле королевы. Она изумленно смотрела на него. Не теряя времени, Олег подал ей букет и, гикнув, вырвался из окружения стражников и умчался вдаль. Это произошло столь стремительно, что никто не успел что-либо понять, только Ядвига, прижав цветы к груди, растроганно смотрела вслед русскому князю…

Войска подошли к Одре, началась переправа. Первыми тронулись всадники. Молча, не сходя с коней, сотни вошли в воду, и река запестрела разноцветными плащами. Следом с телегами, камнестрелами, камнями для метания поплыли сколоченные на берегу плоты; слышались голоса начальников, командовавших воинами, те изо всех сил налегали на большие весла, чтобы течение не снесло их далеко от места переправы. Между ними быстро двигались лодчонки, нанятые у местного населения.

– Впервые вижу такую силу, – говорил Олег, радостно блестя глазами. – У меня сердце ликует при виде такой картины. Так бы и перелетел на ту сторону!

– Переправляйся, раз не терпится, – с улыбкой отвечал Мономах. – Наладишь движение подразделений по Чешскому лесу. Кинь во все стороны разъезды, как бы противник не устроил засады.

Олега только и видели.

Мономах отплыл с последним плотом.

Сумрак Чешского леса не смутил русские войска. Леса были привычны, большинство воинов выросли в них. Появись противник в чаще, тотчас бы изготовились для встречного боя. Но, видно, не по нутру было закованным в железо рыцарям сражаться среди деревьев; им подавай широкое поле, где можно развернуться широким строем и ударить плотными рядами.

И точно: только миновали леса, как увидели чешские и германские войска. Мономах подскакал к польскому королю, стал говорить возбужденно:

– Надо побыстрее развернуть силы. Пока наши войска выбираются из леса, чехи с немцами имеют прекрасную возможность разбить нас по частям. Опасный момент наступил, надо во что бы то ни стало остановить противника, если он попытается напасть на нас.

– Мои войска идут первыми, – отвечал Болеслав. – Я приказал занять позицию в центре, чтобы прикрыть дорогу. За моей спиной ваши полки спокойно выйдут из леса и займут правое и левое крыло от меня.

Мономаху понравилось распоряжение короля. «Точность расчета, правильное решение, – подумал он про себя. – С таким союзником можно спокойно идти в бой».

Олегу Мономах поручил левое крыло, передав в его подчинение ростово-суздальскую рать и дружину великого князя; под свою руку он взял своих воинов и переяславские полки.

Противник все же не утерпел и ударил во время развертывания союзных войск. Тяжелая рыцарская конница выставила копья, тронулась с места и, набирая ход, грузно поскакала на поляков. Прогнулась, застонала под тысячами копыт покрытая зеленой травой земля. Навстречу им вылетели тучи стрел, кое-где вызвав замешательство и нарушение порядка; однако основная масса продолжала неумолимо приближаться к плотному строю поляков; те выставили вперед длинные пики, приняв на них передовые ряды рыцарей. Оба строя сомкнулись, и воздух огласился грохотом железа, криками людей и ржанием коней; началось страшное, беспощадное избиение одной группы людей другой.

Поляки под напором закованных в железо воинов стали медленно пятиться. Но тут Мономах бросил своих дружинников во фланг рыцарей. Не успевшие перестроиться в боевую линию конники тем не менее дружно напали и внесли сумятицу в ряды неприятеля. Его натиск на королевские войска ослаб, поляки выстояли. Но в это время против Мономаха двинулись пешие войска, ему пришлось срочно отводить своих дружинников на исходные позиции и готовить к отражению нового нападения чехов. Дружина его выполнила свою первую задачу: общая линия союзных войск была восстановлена.

Противник подтягивал силы, но уже выходили из леса и становились в ряды переяславские дружинники. Мономах с замиранием сердца следил за их действиями: успеют ли они занять свои места? Хватит ли у них сил, не отдохнув, отразить удар неприятеля?.. Тут он вспомнил рассказ Гиты, как ее отец бросил в сражение усталых воинов. История повторялась, и он ничего не мог поделать.

Переяславцы кое-как поравняли ряды и тут же вступили в бой. Первый натиск был отражен, началось изнурительное сражение. Мономах приказал боярину Драгомиру останавливать задержавшихся воинов в лесу и ждать его приказа; нельзя вступать в сражение, не имея запасного полка.

Бой разгорался. Бойцы гибли, их заменяли новые. Мономах носился вдоль бьющихся рядов, подбадривал воинов, кидался в схватку там, где слабели, прогибались ратники, своим примером вел их вперед. Вся линия боя напряглась, как натянутая тетива; казалось, еще одно усилие, еще один удар мечей – и кто-то не выдержит, побежит. Но время шло, противники стояли насмерть.

Мономах подскочил к королю, выкрикнул вгорячах:

– Не чувствуешь ослабления натиска чехов? Может, помочь запасным полком и совместно опрокинем центр неприятеля?

Болеслав посмотрел на обрызганное кровью лицо русского князя, его обнаженный меч, прищурил зоркие глаза, ответил не спеша:

– Мне кажется, Олег удачно перебросил часть своих сил в сторону леса и теснит врагов. Неплохо бы тебе, князь, ударить свежими силами по краю обороны. Тогда мы создадим угрозу окружения, и чехи не выдержат!

– Твои войска выстоят? Не отступят?

– Моим шляхте и холопам зазорно бежать перед презренными чехами! – с неожиданным пафосом проговорил король.

«Поляк всегда остается поляком, – направляясь к лесу, думал Мономах. – Высокомерие у них на первом месте!» Он подскакал к запасному полку, крикнул:

– Братцы! Пришел и наш черед! Ударим во всю силу по ворогу!

Тут же развернул коня и вырвался на простор. Он вел конницу, направляя ее на самый край чешско-германского войска. На ходу увидел: противник заметил его бросок и кинул запасные силы. Бой разгорелся с еще большим ожесточением.

Мономах сражался в первых рядах, подбадривая соотечественников. Тяжелый меч его работал безостановочно, прокладывая дорогу. С боков его прикрывали телохранители, оберегая от случайных ударов. На какое-то время они прорвались вперед и заградили его от противника. Мономах привстал на стременах, оглянулся. Поляки мужественно держались в центре, а вот Олег со своими воинами теснил неприятеля; в разношерстной волнующейся массе метался, словно подхваченный вихрем, его белый плащ; Олег сражался в самой гуще войск. «Храбрый, чертяка!» – с восхищением подумал Мономах, кидаясь в схватку.

Успех Олега воодушевил воинов-союзников, они тоже стали постепенно, но неуклонно продвигаться вперед. Вскоре Олег стал нависать над вражеским центром; противник дрогнул и стал отступать по всей линии битвы, а потом побежал в сторону своего обоза. Там, загородившись повозками, несколько тысяч чехов и немцев пытались обороняться, но вал за валом, как потоп, обрушивалась на них конница, лезли на повозки пешцы, сокрушали, ломили, топили в крови любые попытки сопротивления. Защитники обоза рассыпались и побежали по полю. Рыцари сбрасывали с себя латы, срывали с коней тяжелую броню и стремились скрыться в зарослях близлежащего леса. Однако немногим удалось достичь его, поле и луг перед ним были устланы трупами разгромленного противника.

После небольшого отдыха войско двинулось в глубь Чехии. Маленькие крепости сдавались без боя. Отказался отворить ворота только Хлумец – крупный город, окруженный каменной стеной. На коротком совещании Болеслав и Мономах решили взять его без подготовки, с ходу. Однако горожане обрушили на головы наступавших весь набор запасенных средств – от стрел и дротиков до горячей смолы и кипятка. Приступ захлебнулся.

Тогда начались основательные приготовления. В лесу был выбран толстый кряжистый дуб. Его срубили, заострили, а потом обили листами железа и поставили на колеса. Получился мощный таран. Его подвезли к воротам и стали бить в них, упорно, настойчиво и безостановочно. К стенам были подвезены камнеметы, с их помощью крушили зубцы, за которыми прятались защитники. Сколачивались длинные лестницы. Работа кипела, надо было торопиться, могли подойти дополнительные войска германского императора, союзника чехов.

Олег иногда выезжал к самим стенам, медленно следовал вдоль них, задумчиво осматривал мощные укрепления. Наконец обратился к Мономаху:

– А что, если взобраться с южной стороны? Подготовим два отряда, один из них возглавлю я. Ночи стоят темные, факелы освещают только верх стены. Бросим клич, желающие найдутся. Ну как, рискнем?

Мономах раздумывал недолго:

– Можно попробовать. Только на себя бери подготовку, а на стену лезть смысла нет. Без тебя обойдутся.

У Олега холодно блеснули глаза, он ничего не ответил и ускакал прочь.

Подготовка была закончена быстро. Во второй половине ночи охотники с лестницами на плечах двинулись к крепости и растворились в темноте. Мономах оглянулся. Только что рядом на коне сидел Олег, и будто сгинул. Неспокойная, неуемная душа, опять нашел себе какое-то дело.

Стояла тишина. Только на фоне темного неба виднелись фигурки часовых, расхаживавших по стене, тусклый свет от факелов освещал зубчатый верх. Внезапно там началась беготня, раздался шум, крики, звон оружия, тяжелое падение тел, треск ломаемого дерева, – то разбивались лестницы. У Мономаха холодом охватило сердце: замысел рушился в самом начале, видно, противник зорко следил за подступами к крепости.

Однако под этот шум другой отряд, во главе которого встал Олег (сбежал-таки от Мономаха!), сумел незаметно взобраться на площадку, заколоть стражников и протрубить в рог. Тотчас Мономах к этому месту кинул наготове стоявшую тысячу воинов. Не успели чехи опомниться, как русы оказались наверху, растеклись по стене, а потом ворвались в город. До обеда шли ожесточенные сражения на улицах, пока чехи не выбросили белый флаг. Вооруженные схватки закончились, начался повальный грабеж.

На другой день в помещении городского магистрата Болеслав и Мономах давали пир. Здесь были воеводы и тысяцкие, князья и гетманы. Сначала пили за победу, потом за здоровье короля Болеслава и князя Мономаха, за войско польское и русское. А потом встал король и сказал:

– Я поднимаю бокал за князя, славного воина Олега Святославича, благодаря находчивости и безрассудной смелости которого нам так быстро удалось взять эту крепость. Многие ему лета!

И тут все стали дружно хвалить Олега. А он сидел прямой, устремив взгляд куда-то поверх голов, щеки его зарделись, на губах играла едва заметная улыбка. Он мельком взглянул на королеву Ядвигу. Она с восторгом смотрела на него.

Королю захотелось поохотиться, Мономах поддержал его, и с большой свитой они отправились в близлежащие леса. Олег был оставлен в городе, принимал выборных от купцов и ремесленников, разбирал жалобы и заявления.

И тут к нему подошла пожилая женщина, закутанная в платок, сказала, наклонившись к его уху:

– Князь, тебя ждет моя госпожа в одном доме. Дом недалеко, я провожу.

– Кто такая? – встрепенулся Олег.

– Ее имя я не могу назвать, но ты должен догадаться сам.

И Олег понял, о ком идет речь. Здесь могла быть только одна дама, которая хотела увидеть его.

Неизвестная привела его к небольшому, красивому дому, отворила калитку и впустила во дворик. Приложив пальчик к губам, заставила ждать, а сама скрылась в помещении. Через короткое время выглянула, поманила к себе.

Олег вошел в комнату, освещенную слабым светом, лившимся из небольших окон, и увидел сидящую в кресле королеву Ядвигу. Она большими блестящими глазами смотрела на него. Он кинулся к ней в ноги, проговорил страстно, с надрывом:

– О пани! Я без ума от счастья снова лицезреть твое прекрасное, словно ослепительное солнце, обворожительное личико!

– Встань, князь, – сказала королева мягким грудным голосом. – Я тоже рада видеть тебя.

– Не смею, моя госпожа. Я твой раб и могу находиться только у ног твоих!

– От всего сердца идут твои слова, князь, или только от притворства?

– Верь, верь мне, богиня! С первого раза, как только увидел тебя, ты покорила меня своей красотой!

– Так сядь же рядом со мной. Я приказываю! – нарочито строго произнесла Ядвига, не сводя влюбленного взгляда с Олега.

Он покорился, примостился рядом с ней.

– Знаю, князь, что ты проявляешь чудеса храбрости на поле боя. Скажи мне, кому ты посвящаешь свои подвиги? Кто эта счастливая женщина, которая может гордиться своей властью над тобой?

– Ты, моя прекрасная избранница! Только ради тебя я кидался в самую пучину сражений!

– Неужто у тебя не было до этого возлюбленной?

– Нет! Никого я так не любил, как тебя. Ты у меня первая, пламенная любовь!

– Ах, князь, ты совсем околдовал меня и своей красотой, и своими словами! Я чувствую себя перед тобой слабой и беззащитной!

Так поворковали они еще некоторое время, потом королева стала прощаться. Олег спросил:

– Когда мы снова свидимся, ясновельможная пани?

– Моя служанка известит тебя, – ответила она, подарив на прощание ласковый, обнадеживающий взгляд.

Олег вернулся в купеческий дом, в котором поселился вместе с Мономахом. Тот только что прибыл с охоты, разоблачался возле вешалки. Олег схватил его в охапку и закружил по комнате, восторженно выкрикивая:

– Знал бы ты, с кем я был на свидании! Какая женщина влюбилась в меня!

– Задушил, совсем задушил, чертяка, – шутливо отбивался от него Владимир. – Не боишься в чужой стране доверяться женщине?

– Она меня любит! А любовь хоть в своей, хоть в чужой стране всегда остается любовью!

– Не скажи! Чехи только что отчаянно обороняли свой город. Из-за ненависти к захватчикам подошлют девицу, которая может и отравить, и еще что угодно сделать. Все-таки ты – князь!

– А она не чешка! Она – полячка!

– Стой, стой, какая полячка? Город же чешский.

– Ну и что? А она совсем другого рода-племени!

Мономах немного подумал, спросил серьезно:

– Уж не с польской ли королевой ты шашни завел?

– А хотя бы!

– Ты что, сдурел? С огнем шутишь!

У Олега холодно блеснули синие глаза, рот ощерился.

– А я люблю с огнем шутить! Чтобы искры из глаз летели!

– Искры искрами, но большие неприятности можем нажить из-за тебя, братец!

Олег весело отмахнулся:

– Небось!

На другой день к Олегу подошла служанка королевы, оглянувшись, пошептала:

– Госпожа ждет тебя, князь, в том же доме…

Олег не стал медлить, тотчас отправился на свидание. Все было как накануне, только Олег действовал уже более смело и напористо. После коротких слов приветствия он обнял Ядвигу за пояс, нежно прижал к себе, стал горячо шептать на ушко:

– Я всю ночь не мог уснуть, думая о тебе! Ты меня свела с ума! Для меня нет женщины прекрасней тебя, моя повелительница!

Королева повернула к нему пылающее лицо, невольно качнулась всем телом, и он стал целовать ее в горячие губы.

– Князь, князь, – шептала она, – с тобой я впервые узнала, что такое настоящая любовь! Мой муж, он такой старый, так с ним скучно и тошно! Я готова бежать с тобой хоть на край света!

Он говорил ей еще какие-то страстные слова, не слишком вникая в их смысл, она отвечала ему столь же пламенно и пылко.

Неожиданно в комнату вбежала служанка, проговорила испуганно:

– Идут охранники с королем! Что делать, королева?

Олег вихрем выскочил во двор. Там уже стояло человек пять вооруженных, преградили путь. Выкрикнув: «Вот я вам!» Олег кинулся на них, по пути раздавая кулаками кому по голове, кому по лицу…

Мономах сидел за столом и перекусывал, когда в комнату ворвался Олег. Глаза сполошные, весь взъерошенный, взбудораженный, проговорил срывающимся голосом:

– Король меня прихватил!

– Только этого не хватало! – в сердцах произнес Мономах. – Ты хоть на глаза ему не попадался?

– Видел он меня! Он в калитку входил, а я в сад сиганул!

Мономах задумался, потом проговорил озабоченно:

– Это хуже. Может и сюда заявиться, твоей выдачи потребовать.

– Как выдачи? Зачем я ему?

– Под суд отдаст. За прелюбодеяние. За такое преступление судят очень строго!

– Но никакого прелюбодеяния не было! Мы только целовались…

– Не все ли равно. Отрубят голову – и дело с концом!

– Шутишь? В «Русской правде» о прелюбодеянии не говорится ничего. Неужели поляки более жестоки?

– Да, я слышал, они не прощают ни жене, ни любовнику.

В это время в комнату вошел гридень, сказал, поклонившись:

– Князь, гетман Пшебыльский пришел. Требует, чтобы ты его принял!

– Зови!

И – Олегу:

– Может, скроешься в какой-нибудь комнате?

– Еще чего! – высокомерно ответил князь. – Буду я прятаться от какого-то полячишки!

Вошел гетман Пшебыльский, по-петушиному разнаряженный, с лихими усами. Проговорил, выставив вперед правую ногу:

– Ясновельможный пан Мономах! Король польский Болеслав требует выдачи князя Олега для честного суда сей же час!

Голова у Олега дернулась, он напрягся, готовый к немедленному действию. Мономах поднял руку, успокаивая его. Ответил поляку:

– Пусть король польский Болеслав изложит свою жалобу письменно, я разберусь и, если сочту необходимым, накажу виновника самым строгим образом.

– Так прикажете передать моему королю?

– Так и передай.

Гетман удалился.

Тотчас Олег вскочил с места, забегал по комнате, выкрикивая:

– Нет, вы подумайте! Какая наглость! Какое высокомерие! Какой-то гетманишко является и требует выдачи русского князя! Где еще такое водится? Только поляки с их надменностью и зазнайством способны на такое!

Он долго еще кипятился, пока Мономах не прервал его:

– Успокойся брат. Никакой выдачи не будет. Ни под каким видом. Я завтра пойду и лично поговорю с королем. Думаю, удастся уладить дело миром.

– Может, сегодня отправишься? Чего тянуть?

– Нет, пусть успокоятся, смирятся. Потом будем разговаривать.

Однако на другое утро поступило совершенно неожиданное сообщение: польские войска снялись и отправились на родину, оставив русских один на один с чехами и немцами. Мономах собрал военный совет.

– Что будем делать, господа военачальники?

– Вот к чему может привести безответственное поведение! – вспыхнул воевода переяславских войск Дмитр. – Расхлебывайся теперь за похождения князя!

Олег что-то хотел сказать, но его перебил тысяцкий Ратибор:

– Думаю, дело не в Олеге вовсе. До меня дошел слух, будто король польский снюхался с ворогом. Еще до первого сражения видели мои люди в стане поляков чешского посла Лопату, который просил у короля мира, а взамен предлагал тысячу гривен серебра. А вчера прискакал гонец с известием, что против короны восстали поморяне и пруссы. Вот Болеслав и вынужден был срочно двинуть свои войска на север.

– Теперь уж не столь важно, по какой причине ушли союзники, – мрачно проговорил Мономах. – Важно то, что мы остались одни и надо решать, что делать: идти в глубь Чехии или возвращаться на родину?

– Чего думать? – встрепенулся Олег. – Враг разбит, потерял много крепостей, взяли мы крупный город Хлумец. Разве можно останавливаться на полпути? Я думаю, надо прямой дорогой идти на Прагу!

– Можно и идти, только с каким войском? – возразил ему Ратибор. – Поляки ушли, а это почти половина воинов. В сражениях потери понесли немалые. А у чешского короля и германского императора подкрепления под боком, пополнить свои полки они смогут за считаные дни.

– Ты забываешь про боевой дух войска. Противник разбит, он бежит, среди воинов полное разложение, – вмешался воевода Дмитр.

– Откуда тебе известно? – спросил Ратибор.

– От пленных. Сдаются пачками, не успеваем в обоз отправлять. Многое от них наслышались!

– Так что же, господа военачальники, значит, большинство за продолжение похода? – спросил Мономах. – Тогда так и постановляем.

Наутро русское войско двинулось к городу Кутна. Сорок верст прошли за два дня. Обложили крепость со всех сторон, стали готовить тараны, камнеметы и лестницы к приступу. Но утром следующего дня отворились ворота и из них вышли с иконами и склоненными знаменами безоружные люди. Навстречу им выехал Мономах.

– С чем явились, почтенные горожане? – спросил он их.

– Смилуйся, князь, – выступил вперед седобородый старик. – Не разоряй нашего города. А мы готовы выплатить выкуп в сто гривен серебра.

– Хорошо, – ответил Мономах. – Ни один дом не будет тронут нашими воинами. Мы переночуем, а завтра двинемся дальше, на Прагу.

В распоряжение русских воинов было предоставлено жилье горожан, они были накормлены и напоены. А утром прибыло посольство чешского короля во главе с епископом.

– Наш король Врастислав восхищен героизмом русских воинов и предлагает заключить между нашими странами мир на вечные времена, – сказал он.

– И какие же условия выдвигает ваш король? – спросил Мономах.

– Король предлагает откуп в пятьсот гривен серебра и запас ествы на обратную дорогу.

Владимир Мономах подумал. Он отвоевал огромные по протяженности земли Чешского королевства, были разбиты лучшие войска, перед ним лежала столица противника. Надо требовать больше, чтобы возвратиться на родину победителем и с большими богатствами!

И он ответил:

– Я поверну свои полки обратно, если ваш король выделит дары на каждого воина и семьям погибших воинов, а также уплатит тысячу гривен серебром и снабдит ествой, как было тобой сказано.

Епископ поклонился, и посольство отбыло в Прагу. Через неделю пришел ответ, что все условия Мономаха приняты, а откуп прибудет через пару дней и поступит в полное распоряжение русского князя.

Русское войско возвращалось домой со славой, отяжеленное добычей и богатыми дарами. В Киев входили окруженные ликующей толпой горожан. Владимир и Олег ехали рядом, стремя в стремя. Оба были в красочных княжеских одеждах, прикрытые пурпурными плащами. За время похода они сильно сдружились. Кровное родство их еще более укрепилось воинским братством. Они как бы дополняли друг друга: искренний и пылкий в чувствах Олег уравновешивался спокойствием и рассудительностью сдержанного Мономаха. Оба талантливые, искусные полководцы, сумевшие проявить себя и в организации войска, и в сражении на поле боя, и во взятии вражеских городов и крепостей. Люди приветствовали их, видя в них достойных преемников своих отцов-князей.

Дома Мономаха ждала приятная неожиданность: Гита родила сына. С удивлением заметил он изменения в жене: черты ее лица сгладились, глаза сделались глубокими и проникновенными, а движения стали медленными и плавными. Подошел к кроватке. Гита ревниво смотрела за выражением его лица, пытаясь угадать, рад ли он рождению наследника. А он смотрел на маленькое сморщенное личико ребенка и думал о том, что через какое-то время это крохотное создание вырастет и заменит его на княжеском престоле… Чудеса, да и только! Потом подумал, что, наверно, Гита ждет от него выражения признательности за рождение ребенка. Он обнял ее и поцеловал в щеку…

Потом стали обсуждать важный вопрос крещения сына. Насчет крестной матери решила сразу – это будет сестра Мономаха, Евпраксия. А вот кого выбрать в крестные отцы, немного поспорили. Дед младенца, Всеволод, предложил было воеводу Ратибора, но Мономах на правах отца настоял на своем двоюродном брате – Олеге. Так и порешили. Крещение прошло в Софийском соборе. Княжича нарекли двойным именем – русским в честь славного предка Мстислава Владимировича и Гарольдом в память погибшего отца Гиты, короля Англии.

V

27 декабря того же 1076 года внезапно, как пишет летописец, «от разрезания желвака» преставился князь Святослав. Его место занял Всеволод, отец Мономаха. Но не успел он укрепить свою власть, как с запада на него двинулся Изяслав, изгнанный когда-то братьями из Киева и долго обретавшийся в различных странах. Ему наконец удалось заручиться поддержкой папы римского, а через него польского короля и собрать значительное войско; с ним он и отправился на завоевание великокняжеского престола. Всеволод собрал киевскую рать и пошел навстречу. Братья встретились в чистом поле. Но битвы не случилось, они сумели договориться. Всеволод уступил великокняжеский престол Изяславу, своему старшему брату. А потом начался передел княжеских владений. У Святославичей было отнято их родовое имение Чернигов, его забрал себе Всеволод; ему же отошли Переяславль, Ростов, Суздаль и Смоленск; Смоленск он передал Мономаху. Изяслав подчинил себе Туров, Владимир-Волынский и Новгород, из которого изгнали Глеба Святославича. Олег лишился Ростово-Суздальского княжества и был отдан под надзор Всеволода, он стал князем-изгоем.

Таким образом, Изяслав и Всеволод поделили Русь между собой, лишив почти всех владений князей только что всесильного рода Святославичей. Эта несправедливость не могла остаться без последствий.

Летом 1077 года Мономах приехал к отцу в Чернигов. Едва устроился в княжеском дворце, как побежал искать своего двоюродного брата и милого друга Олега, чтобы вспомнить боевой поход в Чехию и выпить за их крепкую дружбу. Олега он увидел в одной из горниц, бросился обнимать. Но брат встретил его восторженные чувства сухо, почти неприязненно.

– Ну как мой крестник, жив, здоров? – спросил он холодно.

– Растет Мстислав крепкий, настоящий сбитень! Уже ходит!

– Ну, дай Бог… Как ты этот год?

– Ох, лучше не вспоминать, – вздохнул Владимир. – Заартачился полоцкий князь, со своей дружиной напал на Новгород, и великий князь послал меня с дружиной на Полоцк. И знаешь, кого дал в союзники? Половецкое войско! Этих угрюмых, узкоглазых, молчаливых хищников на низких мохнатых лошаденках. До чего же надо дойти в ссорах и междоусобицах русским князьям, если на своих же русских наводить исконных врагов?..

Мономах замолчал, сухими невидящими глазами стал смотреть куда-то в угол, как видно еще переживая картину нашествия кочевников на полоцкие земли…

– Полоцк мы взяли приступом, – продолжал он глухим голосом, – а потом началось разграбление русских земель. Сердце кровью обливалось, когда в степь двинулся огромный половецкий обоз, полный всякого добра, связанных русских пленников, которых продадут на невольничьих рынках Крыма, Византии… И это мы, русские князья, вершим своими руками! Грабим сами, а главное – позволяем грабить хищникам-кочевникам!

Олег долго молчал, потом какими-то странно потемневшими глазами посмотрел на Мономаха и вдруг заговорил горячо, напористо:

– Разве эта одна несправедливость творится на Руси? А лишать отчих владений? Это как расценить? Я только что был князем. Владел пусть захудалыми Ростовом и Суздалем. Но я там был полным хозяином, мог поступать так, как хотел. А что сейчас? Изяслав вместе с твоим отцом отняли у меня все. Я живу в Чернигове, как пленник. Черниговским княжеством владел мой отец, это моя отчина, я должен здесь править, а властвует Всеволод. Здесь я увидел свет, крестился в соборе Спаса, в этом же соборе лежат останки моего отца и старшего брата. Я вырос в этих краях, я знаю каждую тропку в Черниговских лесах, потому что в детстве бегал за грибами и ягодами. На черниговских стенах с мечом в руках отстаивал родной город от врагов. А кто я теперь? Никто! Князь-изгой! За каждым моим шагом следят люди твоего отца, он хозяйствует на земле моих предков! Это-то как вынести?

Мономаху было больно за брата, он попытался его успокоить:

– Это временно. Вгорячах великий князь отослал тебя подальше от Киева, чтобы подумать, какое княжество отдать во владение. Не надо горячиться. Не ты первый, не ты последний. Нас, Рюриковичей, столько расплодилось, что на всех уже не хватает княжеств. Скоро на Руси будут жить одни Рюриковичи, – пошутил он и взглянул в лицо Олега в надежде, что и он поддержит или хотя бы поймет его шутку. Но тот был мрачен и по-прежнему непримирим, проговорил глухо:

– Настоящее бесчестье творится на Руси. Как приходит новый великий князь в Киев, так сразу устраивает великий передел Руси в пользу своего рода. Так было раньше, так случилось и сейчас. Изяслав вместе с твоим отцом поделили страну между собой, а Святославичи получили жалкие, отдаленные уделы или, как я, превратились в бездомных бродяг. Вот только что мне сегодня рассказали: Изяслав изгнал из Новгорода моего брата Глеба, тот бежал в Заволочье, за Северную Двину, и он погиб от рук неизвестного убийцы. По чьему приказу убили, можно только догадываться. А на его место знаешь кого посадил? Сына своего, Святополка. Вот так! А ты говоришь!..

– Ладно, брат, давай выпьем. Чуточку потерпи, думаю, все уладится.

В глазах Олега промелькнул знакомый холодный блеск, он ничего не ответил, встал и молча вышел.

С тяжелым чувством уходил с этого пира Владимир Мономах. А наутро к нему в горницу вбежал гридень и, задыхаясь, сообщил страшную весть:

– Олег бежал из Чернигова! Прихватил с собой всю черниговскую казну, дорогие заморские золотые и серебряные сосуды, все-все самое ценное!

– И куда направился? – спросил пораженный Владимир.

– Говорят, в Тмутаракань, к двоюродному брату Борису. Напоследок поклялся, что скоро вернется с войском и с боем возвратит себе отчий черниговский престол!

Владимир сразу понял, что на Руси начинаются новые великие междоусобия, потому что поднимается весь род Святославичей, род упрямый и жестокий, который в достижении своих целей не остановится ни перед чем, а возглавит его Олег Святославич, полководческие таланты которого он, Мономах, высоко ценил.

Изяслав и Всеволод завтракали, пригласили присесть Мономаха. Отец, бросив искоса взгляд на сына, спросил:

– Слышал новость?

– Про Олега?

– И что думаешь по этому поводу?

Мономах положил ложку возле себя, ответил не спеша:

– Вскорости Олега надо ждать с войском под Черниговом. Я бы подтянул киевскую и переяславскую дружину и встал на его пути.

Братья рассмеялись, а Изяслав ответил:

– Не надо из мыши делать кота. Достаточно пошевелить мне одним пальчиком, как этот Олег окажется где-нибудь в Муромских лесах или еще дальше. Не забывай: в наших с твоим отцом руках сегодня без малого вся Русь!

Отец согласно кивал головой.

Владимир хотел возразить, что Олег не смирится, ему наплевать, каков перед ним противник, но подумал, что это будет выглядеть непочтительно к старшим, ведь ему было всего двадцать три года, а он будет указывать великому князю и отцу…

А через пару месяцев неожиданно для всех с конными отрядами и половецкими ордами к границам Руси вышли Олег и Борис и стремительно двинулись на Чернигов. Всеволод был застигнут врасплох, кое-как успел собрать свою дружину и пошел навстречу. 26 августа 1078 года на реке Сожице он был разбит наголову и с немногими людьми бежал в Киев. Олег без боя занял Чернигов. В то же время половцы волчьей стаей рассыпались по Черниговской земле, грабя города, села и погосты. Стон стоял на Черниговской земле. «Олег же и Борис пришли в Чернигов, мня, что одолели уже, а земле Русской много зла сотворили, пролив кровь христианскую, за которую взыщет с них Бог, и ответ дадут они за погубленные души христианские», – писал летописец.

Владимир Мономах в это время был в своем владении, в Смоленской земле. Получив известие о нападении Олега и Бориса на Чернигов, он поднял дружину и повел в Киев на соединение с войсками других князей. Чернигов был осажден. Но Олег и Борис бежали на юг, чтобы вернуться с еще большими силами. Княжеские войска двинулись им навстречу.

Дружина Мономаха вышла в степь. Распогодилось. Августовское солнце раскалило дорогу, кони подняли серые облака пыли. По обеим сторонам дороги ходили волны вызревшей пшеницы. Хотелось пить, но Владимир знал, что достаточно пригубить баклажку, как потом одолеет жажда, не оторвешься от воды. Он мерно покачивался в такт шагам коня, убаюканный дремой. Ему казалось, что он не едет, а плывет по безбрежной, напоенной острыми степными запахами равнине; он иногда поднимал набухшие веки, глядел вперед и снова погружался в сладкое забытье.

Заночевали под открытым небом. Встали с восходом солнца. Наскоро позавтракали, двинулись дальше. Было по-утреннему прохладно, голова ясная, думалось легко. Из ума в последние дни не выходили мысли про Олега. Как же так получилось, что они с ним оказались по разные стороны противоборствующих сил? Как они, двоюродные братья, спаянные воинской дружбой, едут сейчас навстречу друг другу, чтобы встретиться в смертельном бою? И как он, Владимир, поступит, если в схватке перед ним окажется Олег, крестный его сына? Неужели будут рубиться, как враги? У Мономаха даже мурашки пошли по спине, когда он представил эту картину. Нет, это невозможно!

И случившееся не более чем недоразумение. «Горяч, слишком горяч ты, Олег, – мысленно разговаривал Владимир со своим братом. – Потерпел бы чуть-чуть, подождал, пока великий князь примет окончательное решение и определит тебе удел. Слепому видно, что твое пребывание в Чернигове было временным. Не может Изяслав не оценить боевого князя, одаренного полководца. Ты это доказал во время похода в Чехию. Дал бы он тебе княжество, пусть для начала отдаленное, захудалое, но потом все равно приблизил к Киеву. С твоими способностями и престол великого князя по плечу. А ты поспешил, опрометчиво бросил вызов самому Изяславу. Да еще половцев с собой привел. Что это тебе даст, кроме ненависти? Как ты мог так поступить, Олег? Ах, Олег, Олег…»

Началась дикая степь. Вдали замелькали всадники, было не разобрать, свои или чужие. Но вот они приблизились, и стало ясно, что это была разведка противника. И тут из-за степного марева стала выдвигаться тмутараканская рать.

Войско остановилось, началось перестроение к бою. Мономах со своей дружиной оказался в самом центре. Подскакал Изяслав, глаза его сполошно горели.

– Вдарим по центру, только пух полетит! – крикнул он запальчиво.

– Обойти могут, разве не видишь? – предостерег его Мономах.

– Не успеют! Разрежем пополам, а потом уничтожим по частям! – уверенно ответил тот.

Владимир взглянул вперед. Млела перед ним желтая, иссушенная за лето степь. Невысоко плясали жаворонки. Узкой лентой вилась тихая речка, возле нее село – Нежатино Поле. Как-то не верилось, что скоро здесь разыграется кровавое сражение. Гулко били в виски сердечные удары. Владимир вынул из ножен меч, стал держать его в вытянутой руке, чтобы она налилась тяжестью для удара…

А у противника между тем шло совещание. Силы были неравны, поэтому Олег стал уговаривать Бориса пойти на переговоры с князьями:

– Не пойдем против них, не можем мы противостоять четырем князьям, но пошлем со смирением к дядьям своим.

Однако Борис, отличавшийся самонадеянным и недалеким умом, ответил ему с явной насмешкой:

– Смотри, я готов и стану против всех!

Он сам повел в бой тмутараканскую рать. Изяслав не замедлил бросить навстречу ему киевскую дружину. Закипел жестокий встречный бой. Борис был убит, его силы были разгромлены и бежали. Однако в разгар боя небольшая группа южан прорвалась сквозь строй и напала на великого князя. Один из воинов нанес Изяславу смертельный удар в спину…

Великим князем Руси стал Всеволод, отец Владимира Мономаха. Он устроил новый передел владений княжествами. Изяславовы сыновья сразу же были оттеснены в сторону, Святославичи получили второстепенные столы: Роману была оставлена Тмутаракань, а Олегу – далекий, лесной Муром, окраина Руси.

Зато в свои руки Всеволод взял все знаменитые русские города – Киев, Чернигов, Переяславль, Смоленск, Ростов, Суздаль. Больше половины русских земель стали достоянием его дома. Ранее спокойный и мудрый правитель, он в одночасье превратился в жестокого и порой коварного владыку, не желавшего считаться с интересами и пожеланиями других княжеских родов. Неизбежна была новая феодальная смута.

И она началась. Уже в 1079 году против великого князя выступил брат Олега, тмутараканский князь Роман Святославич. Но на войну он отправился не только со своей дружиной, а решил повести за собой полчища половцев. Руси грозило новое разорение.

Весть о выдвижении соединенного русско-половецкого войска Владимиру Мономаху принес гонец с пограничной заставы.

– Беда, князь. Черной тучей идут вороги!

– Когда их ждать в Чернигове?

– Судя по пути, ими избранному, направляются они на Киевское княжество, князь!

Наскоро поцеловав Гиту и сынишку, Мономах вскочил на коня и в сопровождении своей дружины поскакал к Киеву. Уже в пути его перехватил гонец от отца с приказом повернуть на Переяславль.

Войска соединились южнее Переяславля. Отец, невысокий, поджарый, со злым прищуром синих глаз, прохаживался возле шатра и говорил, презрительно стягивая в сторону жесткие губы:

– Этот Роман всегда был недалеким человеком, не зря даже Изяслав отправил его в далекую Тмутаракань.

– Но он ведет с собой полчища кочевников!

– Ведет-то он ведет. Но вот только доведет ли он их до Руси?

– А что ему может помешать?

– Забыл, кто у тебя в мачехах? – вдруг резко спросил сына Всеволод. – Половчанка! Думаешь, зря я женился на ней? Зря посылал сватов к половецкому хану, вез дорогие подарки? Династический брак в наше время – это великая сила. Он означает длительный мир с тем царским домом, с которым удалось породниться. Когда на русскую землю с корабля сошла византийская принцесса Анастасия, твоя мать, я уже знал, что это на десятилетия вперед означает для Руси мир с великой империей. Так и сегодня. Разве половецкий хан забыл, кому он отдал свою дочь? Разве решится сражаться против родного дитяти? Все мы чьи-то отцы и чьи-то дети, и останемся ими до конца своей жизни. И будем подчиняться единым для людей законам родства…

– Ты послал гонцов к половецкому хану, отец?

– А как ты думаешь? Неужели упущу такую возможность? Вот уже пять дней как ускакали в степь приближенные Анны, супруги моей. Половцы. Так что должны договориться.

Всеволод пригласил сына в шатер, усадил за небольшой походный столик, слуги быстро поставили им еду, питье. Стали разговаривать неторопливо.

– Тебе только двадцать пять лет, а ты уже второй по влиянию князь на Руси, – говорил Всеволод, руками выбирая кусок баранины повкуснее. – У тебя дальновидный ум, крепкая воля, за тобой много побед. Ты будешь достойным моим преемником – великим князем!

– Но есть старше меня в других княжеских родах. Они займут твое место, – возразил Мономах. – Лествицу никто не отменял!

– Вот и надо, пока у меня великокняжеская власть, укрепиться нашему роду! – перегнувшись через стол и горячо дыша в лицо сыну, проговорил Всеволод. – Сейчас половина страны в наших руках, а через несколько лет мы еще больше заберем! На примете у меня Новгород. Сидит там Святополк, сын Изяслава. По отзывам местных жителей, никудышный правитель. Думаю забрать новгородский стол под свою руку. Пусть тогда кто-нибудь попытается выступить против моего рода!

– Значит, снова войны, снова братоубийство, снова кровь, – произнес Мономах с невольной дрожью в голосе.

– Никакого сопротивления нашему роду не будет, если после меня вы будете держаться вместе! – почти выкрикнул Всеволод. Потом вскочил и стал бегать по шатру. – Почему в последнее время шла смута на Руси? Потому что ни у одного княжеского рода не было перевеса в силах. Не было рода, который смог бы привести другие к повиновению! А теперь есть, есть! Мы – сила! У нас всех больше земли, богатства, вооруженных людей! Кто против нас может пойти? Так, мелочь! Вот увидишь, как я скручу Романа! Только сок из него брызнет!

Побегав по шатру, великий князь несколько успокоился, присел на скамейку. Мономах спросил:

– Насколько я знаю, все мои братья получили по наделу. Кому же ты намерен передать Новгородское княжество?

Всеволод вскинул взгляд на сына, некоторое время непонимающе глядел на него, ответил нехотя:

– Не знаю, пока не решил… Знаю только одно: Новгород надо взять в любом случае.

После некоторого молчания вдруг спросил:

– А твоему сыну Мстиславу сколько лет?

– Да мал он еще для княжения…

Всеволод весело подмигнул:

– Ничего. Скоро подрастет. Вот ему и подарим северные земли Руси!

На другой день вернулось посольство, направленное к половецкому хану женой Всеволода, Анной. Послы рассказали, что к ногам властителя степей были положены золотые и серебряные сосуды, паволоки, узорочье и чернь, ковры и драгоценные шкурки. Было обещано, что к этому богатству тесть, великий князь Киевский, добавит еще больше различного богатства, только половцы не должны трогать границы Руси. Хан осведомился о здоровье своей дочери, великой княгини Руси, и обещал сохранить клятву о вечном мире с северным соседом.

Не успели уехать русские послы, как в стан хана прискакал тмутараканский князь Роман Святославич. Соскочив с загнанного коня, он влетел в шатер и стал выкрикивать в лицо хану:

– Где твое слово, данное мне? Почему ты нарушил свою клятву и не идешь на Русь?

Хан даже не взглянул на невоздержанного князя, только дал незаметный знак своим телохранителям. Сверкнули в полутьме шатра кривые половецкие сабли, и Роман, обливаясь кровью, упал на ковер. Уже через месяц в Тмутаракань прибыл Ратибор, наместник великого князя Всеволода. Тмутаракань стала частью Всеволодова удела.

Итак, двое братьев-Святославичей – Глеб и Роман – были убиты, а последний, Олег, внезапно пропал где-то в Тмутараканском княжестве. Прошел слух, что его захватили в плен хазары и продали в рабство.

VI

Великий князь Всеволод наградил своего сына Владимира Мономаха сразу тремя богатыми и обширными княжествами – Черниговским, Смоленским и Ростово-Суздальским. Мономах взялся за их обустройство. В первую очередь надо было обновить крепостные стены, башни, ворота, чтобы обезопасить себя от половецких набегов. Завершив эту работу, он приступил к строительству храма Спаса в Чернигове.

Мономах все чаще и чаще задумывался над осложняющимся положением как внутри, так и на границах Руси. Неумолимым валом накатывались одна за другой феодальные смуты. Пользуясь ими, половцы совершали разбойничьи набеги на русские земли. В этих условиях нужен был неприступный город-замок, где можно было бы отсидеться от врагов внутренних и внешних, откуда можно было грозить своим недругам. Такие города-замки он видел во время похода в Чехию, знал, как трудно было их брать приступом. И у него созрела мысль построить подобное сооружение в своих владениях.

Во время частых перемещений по Руси Мономах давно заприметил старинный город Любеч, расположенный на Днепре, на полпути между Смоленском и Киевом. На берегу днепровского затона была пристань, где собирались торговые суда разных стран, а недалеко от города раскинулась сосновая корабельная роща. Над городом круто поднималась Замковая гора со стареньким детинцем, который брал боем еще Вещий Олег. Тут-то и замыслил Мономах построить новый неприступный замок.

Крепость была возведена в точном соответствии с желаниями и намерениями князя. По тем временам она была по сути неприступной. Если бы враг попытался ее захватить, то ему сначала пришлось бы преодолеть сухой ров и мостовую башню; затем он оказывался в узком проезде между двумя стенами, где негде было развернуть свои силы. Зато их поражали бы оборонявшиеся воины, расположенные на уступах стен.

Далее на их пути вставала главная башня с окованными железными листами дубовыми воротами. Преодолев их, противник попадал на маленький дворик. Следующие ворота с двумя башнями, стоящими по бокам стены, пройти тоже было непросто. В глубине двора возвышалось самое высокое здание замка – башня (вежа). Это отдельно стоящее, не связанное с крепостными стенами сооружение, могло служить последним прибежищем защитников.

За башней располагался большой княжеский дворец. Он был двухъярусным с тремя высокими теремами. Нижний ярус был разделен на множество мелких помещений; здесь находились печи, хранились запасы, жила челядь. На втором ярусе имелось большое помещение – «сени» или «гридница» для пиров и большая княжеская палата, украшенная майоликовыми щитами и рогами оленей и туров. В замке была также небольшая церковь.

Замок был снабжен множеством клетей-кладовых и складов для продуктов, бочек с вином и медом, были вырыты колодцы для хранения зерна и получения воды. В нем 200–300 защитникам можно было просидеть только на своих припасах более года. Судя по летописям, в ХI–XII веках осада никогда не велась долее шести недель. Следовательно, любечский замок Мономаха был обеспечен всем с избытком.

Князья вели себя смирно, поэтому и соседи не решались трогать рубежи Руси. Только в 1080 году восстали переяславские торки. Долгие годы они жили в мире и согласии с Киевом, стерегли русские границы, помогали в войнах с половцами. Но вновь назначенный на правление в Переяславское княжество Ростислав повел себя с ними грубо и надменно, перестал платить уложенную за охрану границы дань. И тогда они заратились. Пришли в движение все торкские станы и двинулись на Киев.

Великий князь тотчас послал гонца в Чернигов к Мономаху. Тот не стал медлить, не стал собирать большие силы, а кинул на торков свою дружину. Он воспользовался тем, что противник разбросал свои отряды от Переяславля до Киева, и начал бить их по частям. Скоро торки запросили милости и пощады и вновь вернулись к прежней пограничной службе.

Потом отец бросил его против вятичей. Славянское племя, проживавшее в междуречье Волги и Оки и верховьях Дона, когда-то имело свою государственность. Из поколения в поколение передавалось среди них предание о княжестве Вантит со столицей Корьдно на правом берегу Оки, и свободолюбивый народ не хотел подчиняться Киеву. Вятичи воевали с князем Святославом и Владимиром Святым, а теперь вновь отказались служить Всеволоду. Тогда великий князь бросил против них войско Мономаха.

Первые два похода закончились ничем. Дружина прошла сквозь леса, так и не встретив неприятеля. Лишь во время третьего похода князь настиг и разгромил вятичского племенного вождя Ходоту, но тот сумел скрыться.

Ко второй зиме князь готовился по-иному. Прежде всего он заслал своих лазутчиков в вятичские поселения, занял основные из них и завез туда всякого припаса. И когда ударили морозы, Ходота вынужден был пойти отогреваться по избам и землянкам. Мономах настиг его в одной из зимовок. Дружинники вырубили всех, кто попался в этом сражении.

Не так часто приходилось видеться с Гитой. Она родила ему еще двух сыновей – Святослава и Романа. Встречи их больше напоминали свидания двух друзей. Мономах оценил ум и выдержку супруги. Ни жалоб, ни упреков. Только душевность и стремление помочь советами или добрым участием. Он никогда не задавал себе вопроса, любит ли ее. Он свыкся с ней, она стала необходимостью в его неспокойной и наполненной постоянными опасностями жизни.

Как-то, будучи в гостях у своего отца, на улице встретил Белославу. Будто кто-то бросил ему в лицо горсть жара, так запылали щеки, перехватило дыхание. У Белославы тоже неестественно заблестели глаза. Они долго смотрели друг другу в глаза, пытясь справиться с волнением. Наконец она спросила:

– Надолго прибыл в стольный град?

Он проглотил комок в горле, ответил хриплым голосом:

– Нет. Дел много. Снова в поход иду.

– Как ты живешь? Все ли ладно в семье?

– Да. Трое сыновей народилось. А ты как?

– Замуж вышла за боярина Могуту. Только…

– Что – только?

Она пожала плечами, ответила уклончиво:

– Нашла я для себя увлекательное дело. Ходят ко мне в терем девочки из окружающих домов. Обучаю я их писанию, ремеслам, пению и иным полезным им занятиям. Наведывается монах Василий из Печерского монастыря, обучает девочек ритории и врачебной хитрости. Ни с чем не сравнима любовь и привязанность детей, тем и живу…

Не мог Мономах, вернувшись в Чернигов, в тот день появиться перед Гитой, а сразу с дороги отправился в леса, где и пропадал неделю. Любил он охоту и риск, связанный с поединками с дикими зверями. С гордостью писал впоследствии в своих воспоминаниях: «А вот что я в Чернигове делал: своими руками вязал я в пущах десять и двадцать живых коней, а кроме того разъезжал по равнине, ловил своими руками тех же диких коней. Два тура метали меня рогами вместе с конем, олень меня один бодал, а из двух лосей один ногами топтал, другой рогами бодал. Вепрь у меня с бедра меч сорвал, медведь мне у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мной поверг, и Бог соблюл меня невредимым. И с коня много падал, голову себе дважды разбивал, и руки и ноги свои повреждал – в юности своей повреждал, не дорожа жизнью своею, не щадя головы своей».

VII

После поражения у села Нежатина Нива Олег с телохранителями и остатками войск бежал на юг. По пути встречались отдельные половецкие кочевья, потом отряды каких-то кавказских народов, то ли ясов, то ли касогов, но он не останавливался, мчал и мчал вдоль берега Азовского моря. Возле реки Кубань повернул на запад, и привольные, с высокими травами степи сменились песчаниками с иссушенной солнцем травой; то слева, то справа появлялись порой небольшие заливчики с соленой водой: местность низменная, унылая, с солончаками, и так до самой Тмутаракани.

Мысли его часто возвращались к Мономаху. Он понимал, что своими поступками он разорвал отношения с ним. Но это было неизбежно, рано или поздно должно было произойти, успокаивал он себя. Слишком они разные люди. Он, Олег, открыт людям, всегда прям и откровенен, а Мономах старается остаться в тени, таится и приспосабливается. Он сумел влезть в доверие к его отцу, и тот поставил его во главе войска во время похода в Чехию. А как Мономах поступил, когда Всеволод стал великим князем? Они вместе подмяли под себя пол-Руси, а его, Олега, засунули куда-то в леса к полудикому племени мурома!

В душе Олег сознавал, что скорее всего Всеволод даже не советовался с Мономахом, распределяя между князьями столы. Он все решал единолично. Но ему тешило душу винить Мономаха во всех грехах. Это оправдывало его в собственных поступках, поднимало надо всеми, а особенно над Мономахом, и он все более и более бередил себя такими мыслями.

Возле княжеского дворца Олег спрыгнул с коня, кинулся к крыльцу. Навстречу ему уже спешил его брат, Роман, в широко раскрытых глазах немой вопрос.

– Вчистую проиграли, – произнес Олег, и сами собой скривились сочные губы, он был готов вот-вот разрыдаться от обиды и отчаяния.

– Ну ладно, ладно, – обняв за плечи, успокаивал его Роман. – Дай время, мы еще покажем. Начисто истребим семя Всеволодово!

– Много они нагнали войска… Как я уговаривал Бориса не драться! Так нет, первым ринулся в бой!

– И где он? Отстал?

– Погиб Борис! До конца бился, не хотел позорного бегства!

Роман остановился от неожиданности, переспросил:

– Неужто погиб?

– Его смерть зачтется Всеволодову роду! – с ненавистью проговорил Олег и, обгоняя брата, стремительно зашагал внутрь дворца.

После бани братья встретились за обеденным столом. Роман, с кудрявой черной шевелюрой и узкими злыми глазами, бесшабашный и не отличавшийся умом, тотчас стал говорить горячо и напористо:

– Война только начинается! У меня припасено серебро, есть кое-что из ценностей, приобретенных в свое время у византийских и арабских купцов. Не пожалею, брат! Все кину на покупку наемников! Половецкие ханы жадно смотрят на Киевские земли, им только дай предлог, они охотно нас поддержат!

Роман и Олег стали готовить поход на Киев. Союзники и наемники подбирались с большим трудом. Поражения, нанесенные русскими князьями половцам, многому научили ханов, у них уже не было того задора, который наблюдался ранее. Что касается наемников из кавказских народов, то они заламывали такую цену, что приходилось только руками разводить.

К лету 1079 года стало ясно, что лишь небольшие отряды днепровских половцев согласны идти на Русь; теперь Роман стал возлагать все надежды на донецких половцев.

– Они давно не ходили в походы, истосковались по добыче. Какой кочевник может жить без грабежа? – горячо говорил он брату. – Уговорю, завалю подарками! Не устоят, поддержат!

– Так-то так, – сомневался Олег, привыкший взвешивать все за и против. – Но только не забывай, что Всеволод не так давно женился на дочери половецкого хана, что кочует по реке Донец…

– Ерунда! Сам знаешь, что половцы никогда никаких договоров не соблюдали! У них главное правило – это обмануть противника, обвести вокруг пальца и урвать добычу пожирнее!

В середине лета Роман с войском выступил в поход. Олег вынужден был остаться в Тмутаракани, его неожиданно скрутила лихорадка. Но уже в начале августа вернулись воины: они сообщили, что донецкие половцы не только не поддержали Романа, но хан приказал убить князя; его труп был брошен на съедение собакам.

Ярость охватила Олега, он ни о чем не думал, не хотел ничего, кроме мести великому князю Всеволоду, которого вполне справедливо обвинял в смерти любимого брата. Олег после трехдневной тризны вскочил на коня и поскакал сначала к ясам и касогам, чтобы подбить их на поход против Руси. На подарки он не скупился, дикие горцы только восторженно цокали языками, глядя на драгоценности и узорочье; получив такие сокровища, они готовы были идти за ним куда угодно, хоть на край света. Одновременно он проехал по становищам днепровских половцев, расписывая им, какие богатства их ждут на Руси; успех похода он брал на себя. Ханы были готовы попытаться рискнуть в очередной раз, тем более, что приглашал их в поход на Русь не кто-нибудь, а сам русский князь, это оправдывало их в своих глазах и закладывало некое законное основание под грабительское нашествие. Зато Олегу, как видно, не приходило в голову, что он своими руками готовит страшное бедствие для своей родины, разорение городов и селений, пожарища и ограбления, увод в плен сотен тысяч русских пленных, которых продадут в рабство на невольничьих рынках Крыма и Византии…

За зиму и весну 1080 года Олег подготовил большой поход на Русь. Но он продолжал собирать все новые силы. Как-то в конце весны в Тмутаракань приехал отряд хазар. Их предводитель, бек Истеми, явился во дворец, сделал легкий поклон, кинул разбойничий взгляд на Олега, проговорил молодцевато:

– Князь, наслышан я, что ты готовишь набег на Русь. Не возьмешь ли моих воинов с собой?

– И много их у тебя? – спросил Олег, обрадованный новому пополнению.

– Тысяча! Тысяча отважных наездников, готовых по первому моему зову ринуться на неприятеля!

– Очень вовремя подоспел! – Олег подошел к беку и обнял его. – Где находится твой отряд?

– У стен Тмутаракани, князь. Можешь хоть сейчас устроить им смотр!

– Но сколько возьмешь за помощь?

– Ничего! Наша плата – добыча во время набега! Обещай, князь: что бы мы ни добыли на Руси, оставалось бы у нас.

– Даю княжеское слово. А слово у меня твердое!

– Тогда жду в поле, где перед тобой пройдут мои орлы, чтобы доказать верность тебе!

Смотр был назначен на утро следующего дня. Олег надел праздничный княжеский наряд, его начищенный до блеска панцирь ярко блестел на солнце, на ходу развевались длинные светлые волосы. Князь был красив, мужественен, исполнен воинского духа. С собой он взял двух дружинников как почетное сопровождение; отказавшись от охраны: он показывал полное доверие хазарскому предводителю.

Едва миновали ворота, как Олег увидел хазарский отряд. Он стоял в поле, растянувшись от залива до кустарников; строй всадников был ровным, каким бывает только у хорошо обученных воинов. Это порадовало князя. Он пришпорил коня и вихрем понесся к группе всадников, среди которых узнал бека. Не доезжая нескольких шагов, поднял коня на дыбы, весело крикнул:

– Приветствую тебя, достославный бек, и все твое воинство! Я рад видеть вас, готовых для выполнения славных дел!

– И мы тебя приветствуем, князь Олег! – откликнулся Истеми. – Не желаешь ли вблизи посмотреть на моих орлов?

Они объехали строй всадников, остановились посредине. Олег развернул коня, поставил его рядом с конем бека.

– А что, князь, хороший ли вид у моих всадников? – спросил хазарский предводитель. – Хорошо ли они вооружены, бодрый ли у них вид?

– Во время сражения буду твою тысячу держать под своей рукой, чтобы в решающий момент нанести сокрушающий удар по неприятелю! – с воодушевлением ответил Олег.

– Мои воины в твоем распоряжении, князь, – продолжал бек. – Приказывай, они готовы выполнить любое твое распоряжение!

Олег прищурил синие глаза, прикидывая, с чего начать, какую сотню двинуть первой, а какие следом. Он уже привстал на стременах и собирался выкрикнуть слова приказа, как вдруг почувствовал сильный удар в голову: строй хазар дрогнул, искривился и взмыл в небо; последнее, что он увидел, была грива его коня, которая вдруг кинулась ему в лицо…

– Вяжите и быстрее отвезите на греческий корабль, там ждут его, – брезгливо проговорил бек. – Мы честно отработали подарки, которые прислал нам великий князь Киевский Всеволод!

VIII

Олег проснулся от жгучей боли в спине и резкого окрика над головой:

– Хватит спать! Берись за весла!

Он открыл глаза. Над ним колыхалось бородатое лицо с вытаращенными рачьими глазами.

– Чего развалился? Шевелись!

Взметнулся хлыст, и хлесткий удар пришелся по лицу, задев левый глаз; потом на всю жизнь останется след от этого удара, а в минуты волнения левую щеку будет одолевать тик, и со стороны будет казаться, будто князь подмигивает кому-то.

– Как ты смеешь бить меня, холоп? – с негодованием воскликнул он, приподнимаясь со своего места, и только тут заметил, что его руки цепями прикованы к веслу. – Прочь с глаз моих!

Новый удар хлыста поверг его на пол.

– Поговори! Запорю, мерзкий раб!

До него дошло, что человек говорит с ним по-гречески, а он отвечает по-русски. Греческий, как почти все князья, он знал хорошо. Ему обучали с детства, и он умел не только читать и писать, но и довольно сносно разговаривать. Владеть греческим было почетно среди русских феодалов.

«Запорет!» – мелькнула в воспаленном мозгу мысль, и он, почти не соображая, сел на скамейку, взялся за весло и стал грести. Где-то сверху бил барабан, задавая ритм движению; опасаясь хлыста, Олег греб изо всех сил, и больше надсмотрщик к нему не подходил.

Потихоньку он стал оглядываться, стараясь узнать, где находится. Над ним низко нависал потолок, под ногами прокатывалась вода, и он понял, что находится в трюме какого-то судна. За бортом шелестели волны, что-то поскрипывало, и этот скрип напоминал Олегу куриный «разговор». В полутьме виднелись фигуры гребцов, скамейки, на которых они сидели, поблескивали цепи, которыми они были прикованы к веслам. У Олега по спине пробежал холодок: он понял, что попал в страшное место, куда ссылали преступников и рабов и откуда обратного пути не было, кроме пучины моря. Он слышал о гребных судах, а сейчас сам оказался на одном из них.

Корабль все больше и больше покачивало, как видно, усиливался ветер. Наконец надсмотрщик приказал:

– Суши весла!

Весла были втащены в трюм, а отверстия закрыты дощечками. Гребцы тотчас легли на скамейки, бессильно разбросав руки. Олег последовал их примеру.

Постепенно ветер крепчал, началась качка, которая становилась все более настойчивой. Явился какой-то бородатый человек, раздал всем гребцам по паре вареных рыб, а затем поспешно поднялся наверх, закрыв за собой крышку. В трюме стало совершенно темно, хоть глаз выколи. Только бухали в борт волны, отчего судно дрожало, будто живое.

Шторм между тем разошелся не на шутку. Волны начали мотать корабль, как щепку. Олега вдруг что-то толкало снизу так, что он едва удерживался руками за скамейку; потом судно проваливалось между волн, появлялось чувство невесомости, отчего замирало сердце. Потом начались толчки с разных сторон. Он цеплялся изо всех сил, но короткие мощные удары кидали его то взад, то вперед, вместе с ним летели гребцы, кувыркаясь друг на друга. Только начинали подниматься, как новый толчок перекидывал их на новое место. Сначала раздавались громкая ругань, проклятия, но потом люди были так измучены этой жестокой пыткой, что покорились и молча выносили все мучения…

Буря бушевала всю ночь и стихла только к утру. Гребцы забылись тяжелым, мучительным сном. Видно, в этот день высшие силы были благосклонны к ним, задул попутный ветер, судно помчалось на парусах, и нужды в гребцах не было целые сутки.

У Олега болела голова, разъеденные соленой водой саднили рубцы, полученные от хлыста надсмотрщика, ломило тело, избитое бурей, но он выспался, и появился интерес к жизни. В полутьме стал приглядываться к соседям, прислушиваться к их негромкому разговору. Наконец с ним завел беседу гребец со скамейки, расположенной напротив. Говорили на греческом.

– Откуда ты? – спросил сосед, бородатый, весь заросший черными волосами, только глазки-угольки поглядывали живо и неукротимо; был он гол, лишь грязная набедренная повязка прикрывала часть его тела.

Олег помедлил с ответом. Рассказать правду означало подвергнуть себя неизвестному риску. Поэтому ответил:

– Из русов я. Из Чернигова. Воином был у князя в дружине.

– А как сюда попал?

– Половцы захватили в плен. Продали в рабство. А ты откуда?

– Из Херсонеса. Есть такой город в Крыму. Слышал?

– Приходилось. В чем твоя вина?

– Задолжал хозяину, расплатиться не мог. Он и продал в рабы.

– И давно мотаешься по морю?

– Второй год. Чего только не навидался?! Два раза случался мор среди гребцов. Умирали прямо за веслом. Приходили моряки и выбрасывали трупы в море. Страшно было смотреть!

– Как же ты выжил?

– Кто его знает! Наверно, Господь Бог хранил…

– Звать-то хоть как?

– Хрисанфом. А тебя?

Олег назвался.

– Неужели отсюда нет никакого выхода? Неужто придется сгнить в этом смраде? – спросил он после некоторого молчания.

– Куда сбежишь? Кругом море.

– А как к пристани причалят?

– Охраняют! И цепи не перегрызешь. Хозяин не хочет лишиться своих работников, мы больших денег стоим.

– А кто у нас хозяин?

– Купец византийский. Владеет многими судами. Но сам сидит в Константинополе. Тут его доверенный распоряжается.

– А этот доверенный человек – злой или добрый?

– Кто его знает… Наше дело одно – греби, когда приказывают!

От бессилия изменить свою жизнь, от безысходности Олегом овладевало отупение, он переставал что-либо соображать и понимать в происходившем. Порой ему казалось, что это не он сидит в вонючем трюме, а кто-то другой, ему неизвестный человек, а он издали, со стороны наблюдает за ним. По ночам снились сны, будто он каким-то чудесным образом освобождается от оков и вновь становится вольным человеком, гуляет то по лугу, то по своему любимому Чернигову. И долго еще после пробуждения жил он этими снами, надеясь на чудо…

Раз в день приходил надсмотрщик, освобождал от цепей пять человек и заставлял вычерпывать скопившуюся в трюме воду с нечистотами. Наступила очередь и Олега. Ему было приказано принимать ведра и выплескивать содержимое за борт. Когда вылез на волю, голова закружилась от свежего морского воздуха. Он распрямился и некоторое время стоял, оглядываясь вокруг. Корабль с надувшимися парусами ходко бежал по светло-зеленым, с пенистыми гребешками волнам. Солнце разливало свой свет в безбрежном мире, дробилось в тысячах ослепительных блестках раскинувшегося вокруг морского простора. Воля, бесценная воля, как ты близка и как далека!..

По палубе прохаживались люди, на него никто не обращал внимания. Работа шла неспешно, рабам торопиться некуда, а Олегу хотелось растянуть эти сладостные мгновения до бесконечности. К нему подошел один из моряков, проговорил удивленно:

– Князь Олег, ты ли это?

Он оглянулся. Перед ним стоял парень лет двадцати, русоволосый, с синими глазами. Несомненно земляк!

– Кто ты? – спросил он, ощущая, как сладостное чувство разливается в нем от звуков родного языка.

– Твой воин. Немиркой звать. Мы вместе сражались против половцев. Я попал в плен, а потом сбежал и нанялся на этот корабль.

– Это здорово! Это здорово! – обрадовался Олег. – Ты поможешь мне освободиться из рабства! А я уж тебя награжу!

Лицо у парня приняло постное выражение. Он отвернулся, проговорил поскучневшим голосом:

– Где там! Я тут один из русов, остальные чужие люди. Разве с ними кашу сваришь?

– Мы придумаем! Мы обязательно что-то придумаем! – почти в беспамятстве твердил князь даже тогда, когда парень отошел от него.

С этой встречи Олег повеселел, внутренне собрался. Не может быть такого, чтобы он сгнил в этом вонючем трюме! Надо только набраться терпения, выждать подходящий случай и действовать, действовать смело, решительно, наверняка! А он, Олег, это умеет делать, он сможет найти выход из безнадежного положения!

После недельного плавания прибыли в Константинополь. В отверстие для весла видел Олег нагромождение каменных домов, посреди которых высилось величественное здание собора Святой Софии. У пристани – скопление различных судов, они стояли друг возле друга, удивительно, что нашлось место для их посудины.

Десять дней стояния в порту были хорошим отдыхом и для рабов. Их продолжали держать в трюме, зато никакими делами они не занимались, отсыпались, восстанавливали силы. Единственная забота – вычерпывать воду из трюма да поднести товар, что вносило приятное разнообразие в серую жизнь. Немирка куда-то пропал, видно прогуливал заработанные деньги в злачных местах столицы Византийской империи.

Наконец отошли в море. По тому, что солнце светило теперь в нос судна, Олег понял, что плывут в южном направлении, в Эгейское море. Значит, все дальше от родины, все дальше от дома…

На третий день плавания установилась тихая погода, ударил барабан, явился надсмотрщик, рабы взялись за весла. В полдень неожиданно по палубе загрохотали, забегали, закричали. В трюм заглянуло бритое лицо, закричало отчаянно:

– Пори всех подряд! Пусть гребут что есть силы!

Хлыст заходил по спинам гребцов. А барабан учащал и учащал удары. Олег взмок, пот тек по всему телу, мышцы, кажется, вот-вот разорвутся. Гребцы стали выкрикивать проклятия, а барабан бил все быстрее и быстрее…

Вдруг послышался удар, треск дерева. Судно задрожало всем корпусом и остановилось. Гребцы побросали весла, замерли. Надсмотрщик опрометью выскочил наружу. А на палубе началось столпотворение; раздавались крики, лязг металла, топот множества ног. В трюм влетел Немирка, прижался к Олегу, в страхе трясясь всем телом.

– Что случилось? – спросил его князь.

– Морские разбойники напали! – задыхаясь, ответил он. – Убивают всех подряд!

В этот момент сверху потекла на них клейкая струйка. Олег потрогал пальцем – кровь! Он встал, произнес спокойно:

– Братцы, я думаю, к нам пришло освобождение. Разбойникам нечего брать у рабов. Они могут дать нам свободу!

Он взял из рук Немирки меч и выдрал им штырь, к которому крепилась цепь. Передал меч Хрисанфу, тот другим. Скоро все гребцы были свободны. Олег первым пошел наверх. По палубе ходили вооруженные люди в разномастной одежде. Они были возбуждены, в их руках были мечи и кинжалы. К Олегу подошел один из них, невысокий, широкоплечий, с длинными усами и бедовыми глазами.

– Ты кто такой? Откуда явился? – спросил он хриплым голосом.

Олег спокойно выдержал его взгляд, ответил, потрясая перед его глазами цепями:

– Не видишь? Рабы мы! А хотим быть свободными людьми!

– Ишь какой храбрый! Ты знаешь, с кем разговариваешь?

– С морским разбойником, легко догадаться.

– С предводителем пиратов Игнатием. Слышал о таком?

– Нет, у нас на Руси о тебе не ведают.

– Значит, ты из русов? И кем же ты там был?

– Княжеским воином.

– Воины нужны. Пойдешь ко мне в услужение?

– Зачисляй вместе с моим другом Немиркой.

– Ну, а вы что скажете? – обратился он к остальным гребцам. – Чего выбираете: веселую, разгульную жизнь со мной или морскую пучину?

Гребцы дружно загомонили:

– Бери к себе, Игнатий…

– Все лучше, чем гнить в трюме…

– Согласны, о чем разговор!

Игнатий поделил свою команду и бывших рабов между двумя кораблями, и оба судна, подгоняемые попутным ветром, поплыли в дальние морские просторы. Олег с Немиркой попали на судно, где командовал Игнатий. Им были определены два подвесных гамака, Олегу новая постель показалась царским ложем.

На другой день завиднелась земля, они вошли в небольшой заливчик, встали на якоря.

– Значит, так, – распоряжался Игнатий, прохаживаясь на палубе среди пиратов. – Этой ночью надо разведать приморский городок Кимы. Он расположен рядом, вон за тем полуостровом. Пойдут две лодки. Сейчас заранее приготовиться самым тщательным образом. В первую очередь обмотать весла, чтобы ни одного звука не раздалось. С собой брать кинжалы, применять оружие лишь в крайнем случае. За ночь обернуться туда и обратно. Выяснить, сколько купеческих судов. Ни одно из них не трогать. Ни в коем случае. Сделать так, чтобы вас не заметили, ничего не заподозрили. А утром вернуться.

В число разведчиков попали Олег и Немирка. Отчалили, когда солнце стало клониться к краю неба. Судно быстро удалялось. С правой стороны высился крутой скалистый берег с редкими деревьями, чудом уцепившимися на небольших площадках. Под веслом мелкими бурунами вертелась светло-зеленая прозрачная вода. Олег весело поглядел на Немирку, подмигнул. «Кому как, а мне нравится такая рисковая жизнь! – хотелось сказать Олегу. – Не унывай, Немирка, мы еще поживем и поборемся!». Тот ответил улыбкой.

Когда завернули за полуостров, на море упала темнота, неожиданно, как всегда бывает на юге. Вдали виднелись дрожащие огни города. До него было еще далеко, но отчетливо слышались различные звуки: то заржет лошадь, то крикнет петух, а то заорет осел…

Грести пришлось долго. Только в полночь прибыли к пристани. Стояло до десятка судов. Надо было объехать каждое, чтобы узнать, чем они загружены. На палубе первого стояли аккуратно уложенные кирпичи, наверно, привезены на какую-то важную стройку. Второй корабль был наполнен солью. Третий, судя по всему, вез разнообразный товар, он был упакован в мешки, разложенные вдоль бортов. Это было то, что надо.

Так разведали все суда, заранее определив нужные для себя. После этого отправились в обратный путь.

Игнатий сведениями остался доволен. Он определил шесть судов, которые предстояло разграбить, распределил пиратов на каждое из них. В то же время, как и накануне, от судна отошли шесть лодок, на них, плотно усевшись, плыли двадцать четыре пирата. В полночь они были возле города. Разведчики указывали нужные суда. На них тихо высаживались группы разбойников, исчезали в темноте, а лодки плыли к следующей посудине.

Через некоторое время послышались сдавленные крики, звон оружия, где-то мелькнул и тотчас погас факел… Но в целом на пристани хранилась ночная тишина, никто в городе не догадывался о нападении пиратов.

Скоро отяжеленные добычей лодки отправились в обратный путь. Разгружались с первыми лучами утреннего солнца. Возбужденные, опьяненные успехом пираты быстро покидали мешки с товаром на свои суда. Едва уложили добычу, как Игнатий приказал сниматься с якорей. Пиратские корабли ушли в морские просторы.

И тут началось повальное пьянство. Такого разгула Олег не видел никогда. Кажется, пираты забыли про все на свете, кроме вина. У бочки выбили дно и черпали кружками, бокалами, мисками, тарелками, кастрюлями и прочей посудой, какая оказывалась под рукой. Тут же в большом количестве пожиралась всевозможная пища. Люди шатались по палубе, обнимались, целовались, орали песни. Им было наплевать, что суда остались без управления и бежали по воле волн неизвестно куда.

Олег всегда брезгливо относился к пьянству, а здесь, как он видел, безудержное бражничество могло привести к гибели кораблей. Он подошел к Игнатию и сказал ему об этом.

– О чем ты? – спросил его тот, держа в одной руке объемный бокал, а в другой баранью ногу.

– С морем шутить нельзя, – пытался внушить ему Олег. – Налетит шторм, потопит суда, погибнут люди. Ты должен остановить гулянье и расставить людей по своим местам.

– Ничего не случится! – бесшабашно отвечал тот. – Мы так всегда гуляем! И до нас пьянствовали и после нас будут! И никто не тонул! Так что бери побольше кружку и наливай вина! Ты, я вижу, добрый воин, и я с удовольствием с тобой выпью за наше братство!

– Нет, я не могу столько пить. Свою долю выпил, хватит.

– Тогда становись в руль. И пусть тебе помогает этот парень. Он что, тоже из трезвенников?

– Немирка не пьет совсем.

– Святые люди! Прямиком в рай попадете. Ну, а нам, грешным, вы уж оставьте ад! Там наверняка хмельное водится!

Олег понял, что обращаться к кому-либо бесполезно. Надежда была только на самих себя, и они с Немиркой стали по очереди сменять друг друга у руля. Суда неслись в неизвестную даль.

На третий день с утра появилась земля. Пираты выползали на палубу, осоловелыми глазами глядели вокруг, черпали вино, выпивали. Кто-то тут же засыпал, кто-то как тень бродил по судну, натыкался на предметы, замирал удивленный, будто видел их впервые, а потом шел дальше, видно не зная, куда себя деть.

На палубе появился Игнатий. Он долго внимательно смотрел на край неба, на приближающуюся землю, потом начал выкрикивать:

– Эй, пьяные рожи! Хватит бражничать! Подплываем к Криту! Становитесь по своим местам!

Пинками и зуботычинами поднял некоторых на ноги, заставил заняться снастями. Так или иначе, но, к удивлению Олега, судно удачно подошло к пристани какого-то небольшого городка и причалило. Тут же все отправились в город продолжать пьянство, но теперь в корчмах и тавернах.

Олег и Немирка остались на судне. Еды было вдоволь, никто не мешал им отсыпаться после долгого изнурительного плавания. Иногда появлялся кто-то из пиратов, забирал вещи на пропой и вновь отправлялся в город. Заявился и Игнатий, спросил дружелюбно:

– Вас и девки не привлекают? Вы прямо ангелы какие-то, а не люди. Крылышки ангельские у вас еще не выросли?

Потом подсел к ним, стал угощать копченым мясом.

– А не боитесь, что придут стражники и вас всех арестуют? – спросил его Олег.

– Какие стражники? Откуда они возьмутся? – искренне удивился Игнатий.

– Как откуда? Насколько я знаю, остров Крит принадлежит Византии, на него распространяется власть императора. Что, не хватит у него воинов, чтобы надеть на вас оковы?

Игнатий от души рассмеялся. Он смеялся долго, до слез.

– Какой император? Какая Византия? – наконец проговорил он. – Да Крит уже давно земля наша, пиратская! Здесь мы хозяева, здесь наши владения! Только наши, и больше никого!

– Выходит, эти суда вокруг тоже пиратские?

– Конечно! И это только часть наших сил! Все побережье острова утыкано пиратскими судами. Здесь их сотни!

– Но как же император, – начал было Олег, но Игнатий перебил его:

– Что ты заладил – император, император! Пусть он попробует сунуться! Да ему и не до нас. Он с турками воюет, они под самый Константинополь подходят, их нападения надо отбивать. А мы что? Мы империю не трогаем, нам хватает добычи в море!

– Удивительно! Я бы на месте правителя Византии снарядил флот и в два счета разгромил это скопище выпивох!

– Пытался один такой, да ничего не получилось! Являлась сюда в свое время флотилия императора Михаила Третьего Пьяницы, но ее так потрепали, что она с позором бежала в Константинополь!

И началась для Олега и Немирки странная, необычная жизнь, которой они не хотели, но из которой не могли вырваться. Пропившись, пираты отправлялись в море, нападали на какой-нибудь корабль и грабили его. Или в ночной тьме незаметно подкрадывались к пристани очередного городка и обчищали торговые суда, чтобы кинуться в новый загул. Оставшись наедине, Олег и Немирка говорили между собой, что творят беззаконие, богопротивное дело, но оправдывали свои действия тем, что не по своей воле вовлечены в разбой, что Бог видит и все простит.

Пираты относились к ним как к равным. Только один, которого звали Мехосом, вечно недовольный, капризный, с неприятным взглядом глубоко запрятанных маленьких глаз, при удобном случае старался чем-то задеть их, особенно Олега, даже пытался задраться. И вот однажды, когда после удачного грабежа купеческого судна началось повальное пьянство, он подошел к Олегу с двумя бокалами вина, предложил:

– Выпей со мной, рус! Вино хорошее, большой выдержки. Сам пробовал!

– Не хочу, – ответил Олег и пошел к корме.

Однако Мехос зашел к нему спереди и загородил дорогу.

– Что, брезгуешь? И чем же я тебе не угодил?

– Не хочется, вот и весь разговор.

– Нет, ты благородного из себя корчишь! Я ведь вижу, как ты воротишь рожу от нашего брата!

– Не выдумывай. Я одинаково тяну лямку моряка, как и все.

– Нет, не как все! Всегда-то ты в стороне, во всем избегаешь дружбы с нами!

– У меня есть друг, ты знаешь. А вообще-то это не твое дело.

– Нет, мое! Мое, понятно тебе?.. Ну так выпьешь со мной или нет?

Вокруг них уже собрались другие пираты, с интересом наблюдали за развитием разговора, предвкушая ссору, а может, и драку, собираясь повеселиться, потому что жизнь на корабле была до одури скучной.

Присутствие многих людей неожиданно раззадорило Олега. В другое время он, наверно, выпил бы с этим Мехосом и они мирно разошлись, но тут неожиданно уперся, шагнул к нему поближе и прошипел:

– Отвяжись, кому сказано? Пей один!

– Ах, вон как! А я хочу твою шкуру проверить своим кинжальчиком!

– Проверь, коли успеешь!

Олег схватился за клинок, который обычно висел у него на поясе. Нет клинка! Видно, оставил в гамаке. Морозец пробежал по его спине, но он тотчас взял себя в руки. Увидев его безоружным, один из пиратов кинул ему свой кинжал. Но Олега понесло. С пяти пет его обучали обращению с различными видами оружия. Обучали лучшие воины, которых отец выбирал среди своих дружинников. Полтора десятка лет с утра до вечера сражались они на княжеском дворе, оттачивая свое мастерство. И не только с оружием. В бою случалось всякое, могли выбить его из рук, поэтому бывалые воины заставляли идти безоружным на вооруженного противника. И вот теперь кровь ударила в голову Олега, он, ногой откинув брошенный кинжал, стал ждать нападения Мехоса. Тут заволновались пираты, начали выкрикивать:

– Нечестно, Мехос!

– Брось кинжал, Мехос!

– Закончи ссору миром!

Мехос сперва опешил, увидев, что Олег встал перед ним безоружным, некоторое время колебался, но потом решительно двинулся на Олега. Тот спокойно ждал его. А когда пират сделал выпад кинжалом, он перехватил его руку и резко вывернул ее ему за спину. Мехос громко крикнул от острой боли. Олег некоторое время подержал его, а потом оттолкнул от себя в толпу.

Пираты взревели от восторга, бросились обнимать Олега, совали ему кружки с вином, предлагали выпить. Пришлось уступить, и в этот день Олег впервые напился допьяна.

Он думал, что Мехос не простит ему обиды, но тот уже на другой день подошел к нему, хлопнул кулаком по спине, проговорил восхищенно:

– Ну и силен же ты драться!

А потом добавил миролюбиво:

– Будем считать, что ничего между нами не было.

Слово свое он сдержал, никогда больше к Олегу не приставал, хотя и дружбы особой не выказывал.

Миновал год, пошел второй. В схватках теряли людей, от пробоины, полученной при таране, затонул один из кораблей. Во время дележа добычи Игнатий брал свою долю, как предводитель ватаги, и кроме того откладывал, как он говорил, на черный день. Всякое могло случиться в беспокойной, полной опасности жизни морских разбойников. Все это понимали и такие действия своего руководителя одобряли. Каждый раз он вынимал сокровища и показывал всей команде, сколько у них накопилось золота, серебра и драгоценных камней. Унести их с собой он не мог, морское братство Крита не позволило бы ему где-либо скрыться, а в море у него не было такой возможности. Поэтому все были спокойны за свою долю.

Однажды сильный ветер погнал судно к берегу. Игнатий сам встал у руля, руководил действиями команды.

– Я знаю здешние места, мы несколько раз заходили в бухту, которая должна быть где-то рядом, – озабоченно говорил Игнатий, всматриваясь в серую мглистую круговерть. – Если не просмотрим, то спасем и корабль, и себя.

Возле него стояла группа пиратов, среди них Олег, внимательно слушали своего предводителя и тоже старались разглядеть заливчик.

– Следите, где прерывается прибой, – наставительно говорил Игнатий. – Видите, белеют кипящие волны? Это они разбиваются о скалы, туда идти незачем. Когда белая полоса исчезнет, тотчас кричите мне, это будет вход в бухту!

Прошло некоторое время, один из моряков крикнул:

– Вижу! Вижу полосу без прибоя!

В то место и направил корабль Игнатий. Когда до входа в залив оставалось совсем немного, раздался громкий треск, судно задрожало и остановилось.

– Сели на мель! Напоролись на подводные камни! – закричало несколько голосов.

Кинулись к бортам, но там яростно кидались волны, осыпали моряков тучами брызг. Судно развернуло, поставило боком к набегающим волнам, оно сильно накренилось, грозя перевернуться.

– Страшное позади, – сказал Игнатий, обойдя корабль вдоль бортов и побывав в трюме. – Буря стихает, пробоина небольшая. Завтра ее отремонтируем, приведем корабль в порядок, а наступит прилив, снимемся и поплывем дальше.

– А если не снимемся? – спросил кто-то.

– У нас есть лодка, высадимся на берег, – спокойно ответил Игнатий.

Пираты разбрелись по своим гамакам и спокойно проспали ночь. Утро их встретило тихой солнечной погодой, бури будто не бывало.

– Завтракаем и принимаемся за ремонт! – сказал один из пиратов. – А где Игнатий? Будите его, сколько можно спать!

Вошли в каюту главаря. Гамак был пуст. Туда– сюда – нигде нет. Кинулись к лодке – ее и след простыл. Смылся предводитель! И все накопления с собой забрал!

Раздались голоса:

– Сбежал, когда мы спали!

– Наверно, и корабль на мель посадил нарочно!

– Конечно! Он же сам сказал, что места эти хорошо знает!

– Черт с ним, Игнатием! Заделаем пробоину и еще добудем и золота, и серебра!

Однако, когда осмотрели трюм, поняли, что разворотило все днище и ни о каком ремонте не может быть и речи. Недаром предводитель сбежал, он это знал еще вчера!

Из палубы и верхней части судна построили плот, переправились на берег. Там пираты разбрелись кто куда. Олег и Немирка пошли вдоль моря в северном направлении, рассчитывая, что рано или поздно наткнутся на какой-нибудь порт. Так оно и вышло. С десяток дней, где дорогами, где тропками пробирались от селения к селению и, наконец, прибыли в город Смирна, откуда попутным кораблем отплыли в Константинополь.

IX

К причалу Константинополя встали утром. Приятно было после многодневного плавания вновь оказаться на твердой земле. Они шли по пристани, и их слегка покачивало, им все казалось, что под ногами зыбкая, водяная масса моря, и они по привычке ставили ноги пошире.

– Сначала попробуем разыскать корабль, который идет в Тмутаракань, – сказал Олег.

Это оказалось делом нелегким. Сотни судов стояли возле причала, терлись бортами один возле другого. Из каких стран только их не было! Попадались посудины и из Руси, но или киевские, или новгородские, или из других городов, но только не из Тмутаракани.

Наконец напали на тот, который был им нужен.

– Когда обратно собираетесь? – спросил Олег.

– Ишь какой прыткий! – весело ответил один из моряков. – Только причалили, а он уж обратно наладил. Подожди, вот как наш купец расторгуется да товар закупит для Руси, вот тогда и поплывем.

– Много ли ваш хозяин тратит времени на распродажу?

– Когда как. Иногда месяц, иногда больше, а бывает, и за неделю управляется. Наведывайтесь, не ошибетесь.

– Делать нечего, Немирка, – говорил Олег, когда они вышли из пристани, – придется искать какое-нибудь жилье.

Они стали подниматься по замощенной камнем улице к центру города, спрашивая у встречных, не знают ли они, кто сдает угол для проживания. Им охотно отвечали. Заходили по указанным адресам, но пока ничего подходящего не попадалось. Наконец у одной старушки сняли комнату в одноэтажном глинобитном доме. Комната небольшая, но чистая, с земляным полом и окном, закрытым слюдой; возле стен располагались две кровати, а посредине стоял стол с табуретами. Если выйти на мощеный дворик, то открывался прекрасный вид на залив Золотой Рог; где-то далеко за заливом, за Русским морем, раскинулась желанная родина, Русь…

Когда устроились, Олег сказал:

– Надоела мне эта одежда. Не мужицкая какая-то. То ли платье бабье, то ли что…

Они ходили в туниках – длинных балахонах с короткими рукавами, чувствовали себя крайне неуютно, хотелось надеть штаны и сапоги, облачиться в рубашку и перепоясаться ремешком…

Отправились на рынок. Их было несколько. Они располагались на площадях, кроме того, много лавок с товарами были раскинуты по улочкам. Здесь торговали купцы со всех стран тогдашнего мира: из Вавилона, Ширвана, Персии, Индии, Египта, Ханаана, Венгрии, Италии, Испании, Франкского государства, Руси… Олег и Немирка здоровались с русскими купцами, предлагавшими меха, воск и мед, выспрашивали, как идут дела на Руси. Один из них, солидный, с брюшком, сказал Олегу:

– А тебя, князь, давно похоронили. Слух прошел, будто продали тебя в рабство и сгинул ты где-то в морях…

У Олега холодно блеснули синие глаза, он ответил, зло скривив пухлые губы:

– Ну это мы еще посмотрим, кто кого похоронит!

Нужной одежды не оказалось. Но он купил тонкую византийскую ткань и в мастерской заказал для обоих штаны и рубашки, а себе – корзно, княжеский плащ, отороченный золотистой каймой. Хотел было приобрести понравившиеся ему красные сапоги, но продавец отсоветовал: красные сапоги имел право носить в Византии только император, так что можно было много бед нажить на никчемном деле. Он остановился на голубом цвете, к тому же его покорили различные безделушки из золота и серебра, навешанные на сапогах. Немирка довольствовался башмаками, в них было не так жарко ногам.

Одежда была готова через три дня. Мастер увивался вокруг них, расхваливая свою работу. И вправду, пошита она была искусно. Немирка, глядя на Олега, сказал с восхищением:

– Как красиво на тебе глядится облачение! Ты прямо весь светишься, князь. Глаз не отвести!

– Я так чувствую себя, будто одной ногой ступил на родную землю, – произнес Олег растроганным голосом. – Маленький праздник получился сегодня у нас с тобой, Немирка. Надо его продолжить. Пойдем в корчму, устроим застолье.

В Константинополе было много злачных мест, которые привлекали посетителей красотой обстановки, музыкой, песнями корабельщиков и смазливыми и веселыми женщинами, продававшими свои ласки. Корчма, в которую пришли русы, была просторной, с мраморными столами и скамейками, окна были большими, в них были вставлены восьмиугольные стекла, признак богатства владельца. В углу сидели музыканты, на флейте и лире играли греческие мелодии. Народу было много, но места им нашлись.

Обслуга быстро принесла заказанные блюда: хлеб, мясо жареное, индюшачьи крылышки с луком и маслом, мандарины, апельсины и, конечно, вино в кувшине.

– Эх, Немирка, давай выпьем сначала за то, чтобы быстрее вернуться на родину! Истосковалась душа по нашим просторам. Во сне вижу необозримые леса и медленные реки. Ну а эта жара, как она с ума еще не свела?

– И пиратская жизнь. Просто чудом удалось вырваться живыми и здоровыми!

– И за это выпьем, Немирка!

К ним подсела девица со следами былой красоты, стала просить вина.

– Налей ей, Немирка, – сказал по-русски Олег. – Пусть отвяжется!

– А тебе, князь, не хотелось бы с ней позабавиться?

– Не к лицу князю общаться с такими женщинами, – брезгливо ответил Олег и тут же вспомнил Ядвигу: где она, сумела ли выкрутиться в тот раз? Наверно, все обошлось, такие женщины нигде не пропадут!

– Она приглашает меня куда-то, – через некоторое время сказал Немирка. – Говорит, что отворит для меня врата рая.

– Так иди! Только сначала поторгуйся насчет цены этих ворот, – с усмешкой сказал Олег.

Немирка и девушка ушли. Олег потягивал вино, неторопливо ел и оглядывал посетителей. И вдруг одно лицо привлекло его внимание. Где-то он его видел. Но не бритое, а с бородой… Ба, да это сам предводитель пиратов Игнатий сидит недалеко! Вот где встретился, голубчик!

Олег продолжал сидеть, чувствуя, как по всему телу разливается горячая волна непреодолимого возбуждения. В нем просыпался азарт воина, увидевшего своего врага. Ну нет, так ты от меня не уйдешь, подленькая твоя душонка!

Олег медленным, кошачьим шагом подошел к Игнатию. Тот сидел на краю двухместной скамейки, приставленной к стене. Олег с маху сдвинул его и, таким образом, отрезал путь к отступлению.

– А вот и Игнатий объявился! – притворно радостно проговорил он и обнял бывшего пирата. – Думаю, куда мой друг запропастился? А он вон где вынырнул, в столице империи!

Игнатий взглянул на него и изменился в лице. Однако быстро справился со своей растерянностью, ответил с хрипотцой в голосе:

– Ба, Олег! Как ты здесь оказался?

– Да вот пришел свой должок получить. Аль запамятовал?

– Ну почему же, почему… Раз должен, то отдам, о чем разговор.

– Вот и ладненько. Только немедленно расплатись. И по всей справедливости.

– Это кто такой? – спросил один из сидевших с Игнатием мужчин, здоровенный, с тяжелыми руками и мрачным непроницаемым лицом.

– Может, познакомишь? – встрял в разговор другой, тоже, как видно, не избегавший драк и поножовщины; два шрама пересекали его лицо.

– Как не познакомить! – воскликнул Игнатий нарочито беззаботно, а у самого забегали маленькие черненькие глазки. – Это мой друг, вместе по морям скитались, в соленых водах шкуры дубили!

– Так как насчет должка? – не отставал Олег. – Возвращай немедленно, иначе…

– Ну не здесь же. Кругом столько народа, а я вдруг монеты и драгоценности выложу…

– Выйдем во двор?

У Игнатия неестественно заблестели глаза, он кинул многозначительный взгляд на своих приятелей, ответил поспешно:

– Конечно, конечно. Там и долг верну!

Олег встал и пошел первым, положив руку на кинжал. Следом за ним зашагал мрачный мужчина, затем Игнатий, а замыкающим оказался человек со шрамом.

Едва Олег переступил порог, как резко обернулся и рукояткой кинжала ударил в висок здоровяка. Тот странно хрюкнул и пал к его ногам. Князь тотчас отскочил и приготовился к обороне. Он уже заметил растерянность у своих врагов. Такого оборота событий они не ожидали. А надо было! Игнатию не следовало забывать, как он, Олег, разделался в свое время с Мехосом!

Олег стоял и ждал, когда кто-то попытается напасть на него. Игнатий внимательно наблюдал за ним, потом тихо, сквозь зубы сказал напарнику:

– Давай вместе…

Но не успел он это проговорить, как Олег отскочил в сторону и оказался один на один с человеком со шрамом. Тот от неожиданности отступил на несколько шагов. Тогда князь напал на Игнатия, кинжал в его руках засверкал от быстрых, неуловимых движений. Бывший пират пришел в замешательство, и Олег ткнул ему в левую сторону груди. Игнатий упал на мостовую, изо рта у него потекла струйка крови. Видя это, последний противник кинулся бежать вдоль улицы и скоро исчез за углом.

Олег вытер кинжал и вернулся в корчму, сел за свой стол. Его всего трясло, но он, не подав вида, принялся за вино и закуску.

Музыканты продолжали играть, заглушая разговор посетителей, к нему, пытаясь соблазнить, подсаживались две девицы, но он налил им вина и отправил прочь. Вино было допито, пора было возвращаться к себе. И в этот момент в помещение вошли два стражника вместе с бежавшим мужчиной. Олег увидел их еще у порога и подумал, что зря засиделся и не ушел раньше. Но теперь было уже поздно.

Стражники подошли к нему, один из них задал вопрос:

– Этот?

– Он самый. Своими глазами видел, – ответил мужчина со шрамом.

– Эй ты, пошли с нами!

Олег как можно спокойнее спросил:

– Это ты мне?

– А кому же еще? Поживей, поживей, а то силой возьмем!

– С какой стати я должен куда-то идти?

– Там объясним.

– Никуда я не пойду, – и Олег отвернулся.

Стражники перемигнулись и кинулись на него. Но он легко их расшвырял, проговорил возмущенно:

– Какое вы имеете право арестовывать меня, князя русского?

Тогда на него напали и стражники, и работники корчмы, скрутили, привели к главному стражнику района, толстому, с одутловатым лицом. Тот взглянул на Олега маленькими заплывшими глазками, спросил казенно, без выражения:

– Это еще что за разнаряженного индюка привели?

– Говорит, что какой-то князь русский. Может, врет!

– И что же он натворил, этот князь?

– Двух человек прикончил.

– Так, так. Убийца, значит. Будем разбираться. Развяжите его.

С Олега сняли веревки, он расправил руки, принял независимый вид.

– Почему ты стал убийцей? – спросил главный стражник.

– На меня напали и хотели ограбить, – ответил Олег, придумавший ответ, пока его вели. – Что мне оставалось делать? Это несложно проверить, рядом с грабителями должны валяться их кинжалы.

– Это так? – спросил начальник у своих стражников.

– Да, он говорит правду. Вот оружие тех двоих.

– А почему не подчинился моим людям? Разве не знаешь, что за сопротивление властям будешь отвечать перед судом?

– Я – иностранец! К тому же – князь! Я требую к себе уважения! Я буду жаловаться!

Главный стражник немного подумал, решил: зачем ему связываться с каким-то высоким гостем, может, лучше дело столкнуть на вышестоящих начальников?

Приказал:

– Ладно, раз так, то отведите князя к префекту.

Префект Константинополя Халкидоний отвечал за снабжение продовольствием столицы, деятельность корпораций ремесленников и торговцев, а также за поддержание порядка. У него уже были неприятности из-за болгарских бояр, случайно задержанных на рынке и избитых его подчиненными; за это он чуть не лишился своего места. Повторения подобного, да еще с русским князем, он не хотел ни в каком виде, поэтому встретил Олега у порога своего кабинета, провел к столу, усадил в кресло, стал осведомляться о здоровье, о том, как устроился тот в Константинополе, нет ли каких жалоб. Получив удовлетворительные ответы, префект тотчас отправил русского князя с почетным сопровождением к лагофету дрома Николаю Калликлу, второму после императора человеку в государстве. В его ведении находились иностранные дела, вот пусть и разбирается с русским князем!

Лагофет дрома чрезвычайно обрадовался появлению русского князя в Константинополе. Дело в том, что Византийская империя в эти годы переживала тяжелые времена. В 1057 году с прекращением Македонской династии наступает полоса длительной анархии. За четверть века на престоле сменяются пять императоров. С севера Византия подвергается нападениям печенегов, из Италии ее вытесняют норманны, а на востоке турки-сельджуки захватывают всю Малую Азию и овладевают городом Никеей, расположенным менее чем в ста километрах от столицы, так что император из окон своего дворца мог видеть горы, принадлежавшие туркам. Империю потрясали народные восстания и смуты феодальной знати. Флота не было. От сухопутных войск оставались жалкие остатки. Империя была накануне гибели.

Конец тридцатилетней анархии положил переворот 1 апреля 1081 года, когда Алексей Комнин сверг Никифора Вотаниата и стал императором, основателем династии Комнинов. Это был энергичный, предприимчивый и незаурядный правитель. Он сумел мобилизовать все силы государства, а они были еще значительными: это и Константинополь, крупнейший торговый центр тогдашнего мира, и греческие города, являвшиеся производителями пурпуровых и шелковых тканей, и традиции византийской администрации, позволявшие извлекать из подвластной территории обильные доходы. Соседние народы постоянно изумлялись кажущейся неистощимости императорских сокровищ.

Другим источником могущества Византийской империи была хитрая византийская дипломатия. Путем подкупа, стравливания врагов и других приемов удавалось сдерживать натиск многочисленных врагов. В этой борьбе важную роль играли русские отряды, которые иногда сражались в войске византийцев. Православная Византия стремилась как можно теснее привязать к себе православную Русь. Именно поэтому второй после императора человек в государстве Николай Калликл так обрадовался русскому князю.

Как только Олег появился в дверях кабинета, Калликл встал из-за стола и направился ему навстречу. Одет он был в тунику, поверх ее был накинут долматик, вышитый на плечах и по краю; роскошную одежду дополнял палий – длинный кусок дорогой ткани с вышивкой и круговым вырезом горловины; длинное заднее полотнище он перебросил через левую руку. Широкое лицо его улыбалось всеми морщинами, ласковые и хитрые глаза ощупывали Олега самым внимательным образом.

– Рад, рад видеть русского князя в своих апартаментах, – говорил он, беря Олега за руку и проводя к столу. – Садись, князь, в это кресло, предназначенное для самых дорогих гостей. С какими целями и намерениями прибыл в нашу страну?

– С единственным желанием увидеть лучший в мире город, столицу великой Византийской империи, – отвечал Олег. – Я восхищен ее великолепным собором Святой Софии, многочисленными дворцами, а также самыми богатыми рынками. У меня будет что рассказать по прибытии на родину.

– Скажи мне, князь, кто сейчас правит на Руси? Последние купцы, с которыми я беседовал, называют имя Изяслава.

– Нет, Изяслав погиб в битве с половцами, – чуть помедлив, ответил Олег. – На престоле сегодня сын Ярослава Мудрого – Всеволод, мой дядя.

– А что твой отец, он жив и приближен к престолу?

– Нет, мой отец Святослав умер. Он был в свое время великим князем Руси и снискал своим правлением любовь и уважение подданных.

– Да-да, мне докладывали, припоминаю… Так почему же ты не наследовал верховную власть после его смерти?

– У нас существует другое правило передачи власти. Не от отца сыну, как в Византии, а по старшинству. После смерти великого князя Ярослава Мудрого правили его сыновья: сначала его старший Изяслав, потом мой отец, Святослав Ярославич, а теперь Всвеволод.

– Дай Бог великому князю Всеволоду многие лета правления! – подняв кверху руки, привычно проговорил лагофет дрома. – Но все мы смертны. Кто на сегодня является старшим в роде Рюриковичей? Кто наследует после Всеволода киевский престол?

В глазах Олега мелькнул бесовский огонек, но он его тотчас загасил, ответил смиренно:

– Как видно, придется мне. Я самый старший среди внуков Ярослава Мудрого. Остальные мои двоюродные братья младше меня.

После этих слов Николай Калликл взглянул на Олега с еще большей заинтересованностью, приблизил свое кресло к его креслу и спросил вкрадчивым голосом:

– И как видится будущему великому князю Руси его правление? Кто будет в друзьях у него, а кого он посчитает своим врагом?

– До посещения вашей страны я не мог точно ответить на этот вопрос. Однако сейчас такой ответ у меня есть. Я увидел военное могущество и несметные богатства Византии, поразительный расцвет культуры. Я покорен вашей страной, лагофет дрома, и Византия будет моим лучшим другом.

– Так-так-так, – оживился Калликл. – А против кого направит свой гнев будущий правитель?

– У нас главный враг – половцы, которые беспрестанно нападают на наши земли и разоряют города и селения. С ними у нас борьба не на жизнь, а на смерть.

– Ну, а нельзя ли как-то с ними замириться?

– Какой смысл? Мы мирились, потом снова ссорились. К тому же это такой народ, что сегодня они подписывают договор, клянутся в вечной дружбе, а завтра нарушают и договоры, и клятвы и снова нападают, разоряют и грабят.

– Жаль, очень жаль… А если бы Византия вмешалась в ваши дела на стороне Руси, принудила половцев к вечному миру? Как бы ты посмотрел на это?

– Но зачем вам? В чем ваш интерес?

– Самый простой. Нам бы хотелось, чтобы русские и половецкие полки ударили по печенегам, угрожающим нашим северным территориям.

«Это ты хочешь, чтобы русы умирали за спокойствие византийских границ! На-ко выкуси! Ничего у тебя не получится, дорогой лагофет дрома. Не на того напал!» – подумал про себя Олег, уже вправду считая себя наследником престола. Но вслух произнес:

– Я бы с удовольствием принял посредническую помощь Византии и действовал бы заодно с половецкими ханами против печенегов.

Калликл благосклонно взглянул на Олега, спросил улыбаясь:

– Князь путешествует с супругой или один?

– Я не женат. Не довелось.

Лагофет дрома хитровато прищурился, произнес таинственно:

– У императора дочка на выданье. Может статься, что приглянетесь друг другу, а династический брак скрепил бы военный союз двух могущественных государств!

По тому, как загорелись глаза, лагофет дрома понял, что предложение его пришлось по душе князю, и добавил:

– Через два дня император Алексей Комнин дает пир в своем дворце. Не изволит ли князь поприсутствовать на нем?

Олег без колебаний согласился.

Из дворца он уходил окрыленным. Еще бы! Ему уже виделось, как он, изгнанный из Руси, проданный в рабство и давно вычеркнутый из политической жизни страны, вдруг вернется на родину с красавицей-женой, принцессой Византийской империи!

Пир происходил в Жемчужном дворце, в котором проводились только летние мероприятия. Олег вошел в него и восхитился красотой и изысканностью сооружения. Дворец был расположен на самом берегу, из него открывался прекрасный вид на Босфор. Солнце стояло в зените, и его лучи отражались на мраморе высоких изящных колонн, поддерживающих легкий ажурный свод дворца; между колоннами стояли статуи героев и богов. В этом пространстве двигались знатные люди столицы в тогах и пеплумах, шелестели трепетавшие ткани одежды и уборов, которые придавали гостям значительный, почти неземной вид; казалось, это сами скульптуры сошли с места и двигаются по мозаичному расцвеченному полу.

В глубине дворца были установлены столы и низкие сиденья без спинок. Возле них хлопотали рабы, размещая на столах золотую и серебряную посуду, разнося сосуды с вином и различные кушанья. Олегу отвели место за столом, расположенным в середине зала, рядом с какими-то аристократами.

Гости расположились, но никто не приступал к еде и питью; все ждали появления императора. Наконец он вышел на помост, где стоял его стол с седалищами наподобие трона. В зале установилась благоговейная тишина. Алексей Комнин был высоким, сухощавым сорокалетним мужчиной с покатыми плечами и тяжелой головой; привлекали к себе его большие выразительные глаза и длинная черная борода; он был в белом одеянии, пурпурной, шитой золотом порфире и широкой хламиде. Рядом с ним расположилась императрица в наряде из голубой ткани с золотом. За отдельным столиком присели принц и принцесса.

Олег с появления принцессы не отрывал от нее взгляда. Была она маленького роста, худенькая, с большой копной черных волос, из-за которых, а также дальности расстояния он никак не мог рассмотреть лица. Она казалась ему порой красивой, а иногда не очень. «Да что я в самом деле, – одернул он себя. – Возомнил себя женихом принцессы. У нее и без меня, наверно, столько ухажеров!»

Пир разгорался. Играли музыканты. В перерывах между музыкой выступали поэты, читали стихи. Их кто-то слушал, а большинство громко разговаривали. Соседи Олега, двое – мужчина и женщина, были заняты друг другом и на него не обращали никакого внимания. А ему так и лучше, не приходилось отвечать на различные вопросы. Он попивал вино, ел не спеша изысканные кушанья, рассматривал присутствующих.

И тут его внимание привлекло красивое личико молоденькой девушки, наверно, лет пятнадцати-шестнадцати, как он определил для себя. Она была с родителями, которые занялись разговорами с соседями. Предоставленная самой себе, девушка явно скучала, порой подносила к маленькому ротику с малиновыми губками кусочки еды, медленно жевала и рассеянно смотрела по сторонам.

Олега тотчас охватил азарт охотника за девичьими сердцами. Чутье говорило ему, что эта дичь может легко попасть в его сети. Он тотчас напустил на себя томный вид и стал неотрывно смотреть на нее. Сначала она не замечала его внимания, но потом взглянула ему в лицо, сперва мимоходом, потом внимательнее. И вдруг глаза ее засияли; они были такими лучистыми, что загородили весь мир; кроме этих глаз для него не существовало ничего!

Девушка отвела взгляд, а потом снова стала смотреть на него, и ее глаза были полны восхищения и счастья! У него перехватило дыхание, он не мог уже ни о чем думать, не хотел никого видеть, кроме этого прекрасного создания. Да, ради такой девушки можно было проплыть моря и океаны, пережить штормы и ураганы, чтобы всей силой своего горячего сердца испытать на себе ее пленительные чары.

Тут к нему подошел лагофет дрома, наклонился к уху, произнес:

– Князь, тебя приглашает к себе император Алексей Комнин.

Сначала он не понял о чем идет речь. Потом слова сановника дошли до его сознания, и им овладело чувство нетерпеливого ожидания больших перемен в своей жизни. Наступал его звездный час! Он уже забыл про девушку, теперь он думал о том, как правильно повести себя с императором, как не допустить какой-нибудь глупой ошибки, из-за волнения не совершить оплошности, понравиться императору и его дочери, и тогда ему откроется дорога к престолу великого князя!

Вслед за Калликлом Олег поднялся на помост, встал перед императором, сделал легкий поклон. Вблизи Алексей Комнин выглядел немного старше, его большие черные глаза внимательно осматривали князя. Олег выдержал его острый, пронзительный взгляд, проговорил спокойно:

– Князь русский, Олег, приветствует его Величество Самодержавие и желает ему долгих лет счастливого правления.

Император хотел было подать ему руку для поцелуя, но вовремя спохватился: эта церемония создавала вечные пререкания и замешательство во время царских приемов правителей северных стран, они были горды и упрямо подчеркивали свое равенство с ним, императором. Мановением руки он указал на место возле себя, задал несколько незначащих вопросов и отвернулся; Олег был предоставлен самому себе.

Он тотчас воспользовался этим и обратил внимание на принцессу, которая оказалась рядом. Олег передвинул тарелочку с каким-то кушаньем поближе к ней и проговорил воркующим голосом:

– Не изволит твое высочество откушать это прекрасное блюдо?

Принцесса глянула на него, и весь пыл его пропал. Она была очень некрасивой. Узенькое личико с острым подбородком, какого-то неопределенного цвета глаза, тонкий длинный нос. Она кокетливо улыбнулась, показав маленькие зубки, ответила писклявым голосом:

– Спасибо, славный воин. Как тебя звать?

– Я князь русский Олег. Позволь мне узнать твое имя, красавица.

Она зарделась, ответила:

– Меня зовут Параскевой.

Олег тотчас начал расточать перед ней набор тех привычных возвышенных слов, которые обычно употреблял для соблазнения девушек, а в душе его начиналось смятение: он понял, что никогда и ни за что не женится на принцессе. Хотя он и шел иногда напролом в своей жизни, но у него, как у всякого самовлюбленного человека, в душе преобладало желание жить так, как ему желалось, как ему нравилось; ему хотелось, чтобы весь мир лежал у его ног и служил ему, но чтобы он никому не был должен; любое насилие над своими чувствами он отвергал, тем более если видел, что оно грозит ему на длительное время. Нет, даже ради киевского престола не согласится он на брак с этой замухрышкой; терпеть ее рядом с собой всю жизнь Олег не согласился бы ни за что на свете.

Он продолжал с ней разговаривать, а сам уже подумывал о том, как бы сбежать с помоста. Уйти просто так было немыслимо, это означало пойти против императорской воли, а как попросить разрешения у властителя, он не знал; бесполезно было отпрашиваться и у принцессы, та разве что руками не вцепилась в него, стараясь удержать возле себя.

Но вот он краем глаза заметил, что император встал и направился куда-то, видно вызвали по каким-то важным делам. Нельзя было терять ни мгновения! Олег пробормотал какие-то слова извинения, сбежал с помоста и сел на свое место. Он почувствовал, будто огромная тяжесть свалилась с его плеч. Взглянул в сторону, где сидела та прекрасная девушка. Она была за прежним столом и смотрела на него. Взгляд ее был полон восхищения, она видела, как он беседовал с самим императором, а для многих это было недостижимой мечтой!

Родители девушки перебрались к соседним столикам и были заняты беседой, и Олег решился. Кошачьей походкой подошел к ее столу, присел рядом. Она показалась воздушной в своем необыкновенно красивом пеплуме, от нее исходил запах чудесного аромата.

– Позволь мне, прелестная красавица, занять место возле тебя, – сказал он смиренно.

Она склонила головку, не спуская с него блестящих глаз.

– Прошу тебя, скажи мне свое имя, – попросил он.

– Феофания, – ответила она приятным низким голосом.

– А я князь русский Олег. Я рад познакомиться с тобой.

Она вновь склонила головку, показывая, что принимает его ухаживания.

– Как тебе наша столица? – спросила она.

– Я в восторге от ваших храмов и дворцов, от богатства и роскоши огромного города, – отвечал он, и слова лились сами собой, будто кто-то подсказывал. – Я покорен гостеприимством тех людей, с которыми приходится встречаться, приветливостью горожан. Я здесь нашел вторую родину…

Он еще некоторое время восторженно рассказывал ей о своих впечатлениях от Византии, а сам незаметно рассматривал ее. И чем дольше глядел, тем больше она ему нравилась. У нее были нежные очертания лица, темные, полные страсти глаза, трепетные лепестки носа, согласно моде в тонкую линию выщипанные брови. Да, ради такой девушки он был готов пойти хоть на край света!

По всему было видно, что пир приближался к концу, и она могла вместе с родителями вот-вот уйти. И поэтому Олег проговорил горячо и торопливо:

– Феофания, ты мне очень понравилась, я не хочу терять тебя. Верь мне, я говорю искренне.

Она улыбнулась в знак того, что верит ему.

– Мы должны встретиться. Скажи, когда мы сможем увидеться?

– Наш дворец расположен возле церкви Святого Спаса, ты легко найдешь. А я скажу своим слугам, чтобы они известили меня о твоем приходе.

– Спасибо, спасибо, моя красавица, – проговорил он, пятясь и не спуская с нее глаз. – Жди меня, я обязательно приду!

Вечером следующего дня он был у дворца Феофании, попросил слугу вызвать ее. К его удивлению, слуга тотчас выполнил его просьбу. Феофания вышла из парадной двери и побежала, не отрывая от него сияющего взгляда, и даже споткнулась на ровном месте, но не обратила на это внимания.

– Я так ждала тебя, – сказала она, задыхаясь от волнения.

– А я едва дотерпел до вечера, – ответил он искренне. – Мне кажется, время тянулось так медленно, как колымага поднимается в гору.

Она рассмеялась тихонько, радостно. Они пошли рядом.

Константинопольские улицы были неширокими, не шире киевских или черниговских, замощены не жердями, тонкими деревьями и хворостом, как на Руси, а камнем. Центр города занимали дома богатых: кирпичные, двухэтажные, с плоскими крышами, которые одновременно служили и террасами; на них сидели за столами или прогуливались облаченные в тоги и туники мужчины и женщины, перекусывали, пили напитки. Окна домов выходили на двор, а вдоль улицы тянулись сплошные глухие стены; на стенах были высечены имена владельцев; входные двери были железными, на крепких запорах.

По мере того, как Олег и Феофания удалялись от центра города, стали все чаще попадаться жилища бедняков, одноэтажные, глинобитные или саманные, с покатыми крышами из тростника.

– А у нас на Руси дома все деревянные. Даже терема бояр и купцов.

– И нет никаких построек из кирпича?

– Только храмы да редко дворцы князей. В Киеве построен очень красивый собор Святой Софии. Он вызывает изумление у всех, кто его видел.

– И он красивее нашего собора?

– Нет, он меньше размерами, да и по внутреннему убранству уступает. Но все равно прекрасный. Самый лучший на Руси.

– Расскажи мне еще о своей стране. Она отличается от нашей?

– Конечно. Например, сейчас у вас уже вечер, но все еще так жарко, что дышать нечем. А у нас в это время прохлада наступает, выйдешь прогуляться и отдыхаешь и телом, и душой. А мало тебе улиц, иди за город, там прямо к крепостным воротам подступают леса, такие необъятные, что можно идти несколько дней, а им конца-края нет.

– Удивительно! Но если кругом леса, то где же море?

– У нас его нет совсем.

– Разве можно жить без моря? А как доставляют вам товары? Как передвигаются люди, только на лошадях?

– Да, на конях, ну и по рекам. У нас много спокойных, полноводных рек. В них очень много рыбы. Ходить на зорьке порыбачить – это такое удовольствие!

– Мы покупаем рыбу на рынке. Самую разную и очень вкусную.

– Это не то. Когда сам поймаешь да еще сваришь уху на костре, она такая вкусная!

Они некоторое время прошли молча. Потом Феофания поежилась и проговорила тихо:

– Говорят, зимой у вас бывает очень холодно, снегу много наметает и вода замерзает.

– Все верно. Снега столько навалит, что порой дома с крышей покрывает.

– А как же выбираетесь наружу?

Действительно, как? Дворец княжеский сверх крыши никогда не заметало, потому что он был двухъярусный, на такой снега у зимы не хватало. А вот крестьянские избы, как он слышал, заваливало по трубу. Вот, наверно, через трубу и выбираются. Он так и сказал.

Феофания фыркнула, спросила лукаво:

– А потом все черные от сажи ходят?

Олег промолчал, понимая, что влип окончательно и упал в ее глазах ниже некуда.

Но Феофания продолжала допрашивать, будто не заметив его замешательства:

– А когда ударят сильные морозы, вы сидите по домам и никуда не выходите?

– Почему? Одеваемся в меховую одежду, и никакой мороз нам не страшен. У вас дорого стоят меха из куницы, соболя, а у нас их носят многие селяне или горожане.

Феофания некоторое время думала, наморщив лобик, потом проговорила убежденно:

– Такого не может быть. Я еще соглашусь, что у вас жители зимой выходят из дома через трубу, но чтобы простой народ одевался в драгоценные меха!..

Вот ведь какая штука, подумал Олег. Феофания поверила в то, что он сочинил на ходу, будто зимой русы выходят из дома через трубу, но отказалась принять за истину то, что на Руси было обыденным делом: охотники били в лесах пушного зверя и шили из драгоценных шкурок себе разнообразную одежду…

На прощание он нежно прижал ее к себе и поцеловал в щечку. Она вся вспыхнула и прильнула к нему.

– Я без ума от тебя, – сказал он.

– Ты мне тоже стал дороже всех на свете, – ответила она.

Потом они стали встречаться почти каждый день. Олег удивлялся искренности и непосредственности Феофании, как она во всем доверяла ему, и боялся в чем-либо обмануть ее.

Через несколько дней пришлось пойти на встречу с Параскевой, иначе его ждали самые неожиданные последствия. Она приняла его в императорском саду. Рядами высаженные яблони наливали плоды, между ними расстилался зеленый ковер изумрудной зелени. Принцесса жеманно протянула ему руку, повела к расцвеченной скамейке, предложила место рядом с собой.

– Князь, – спросила она, – ты с нетерпением ждал нашей встречи?

– Конечно, ваше высочество.

– Зови меня Параскевой. А знаешь, князь…

– Тогда я просто Олег.

– Хорошо, Олег. Так вот, ты мне вчера приснился во сне.

– Надеюсь в благопристойном виде?

– Вполне. А после пробуждения у меня сладко ныло сердце.

– Тебе надо было обратиться к врачу.

– Ах, шалунишка! Ты мой врач. Неужели не понял?

Олег давно догадался, что принцесса домогается его любви, откровенно тяготился ее вниманием и старался придумать что-то такое, что позволило бы ему отвязаться от нее.

– Скажи, Олег, а у тебя много осталось девушек на Руси?

– Мне было не до них. Приходилось много воевать.

– А у нас каждый уважающий себя аристократ старается завести себе любовницу. Военачальники берут с собой их даже в походы.

О разврате, царившем в византийском обществе, Олег был наслышан достаточно много. Ответил:

– Мы ценим верность в любви и семейной жизни. Так заведено исстари, а древним правилам у нас следуют очень строго и неукоснительно.

– Ах, как бы я хотела иметь верного друга! – вздохнула она и искоса взглянула на него. – Я бы тоже стала ему надежной опорой!

Олег ничего не ответил.

Молчание затягивалось, принцессе становилось неудобно. Она вглядывалась в лицо Олега, видно надеясь, что он возьмет продолжение разговора в свои руки, но тот упорно молчал.

Наконец принцесса встала, проговорила скучным голосом:

– К сожалению, мне пора на прием во дворце. Надеюсь, мы еще встретимся с тобой, князь?

– Я тоже рассчитываю на это, принцесса.

– Я желаю встретиться послезавтра. Может, тогда ты будешь более разговорчив?

– Завтра я выезжаю из Константинополя по своим делам. Вернусь через неделю, – на ходу соврал он.

– Хорошо, тогда ровно через неделю в это же время я жду тебя.

– Конечно, принцесса.

Он поклонился и пошел по гравийной дорожке к выходу. Завернув за поворот, облегченно вздохнул: пронесло! Черта с два ты меня дождешься! Ни через неделю, ни через месяц ты не увидишь меня, принцесса! Скорее лягушка на болоте соловьем запоет, чем я к тебе приду!

Через две недели Олега вызвал к себе лагофет дрома, принял в том же обширном кабинете с массивным столом. Молча указав на кресло перед собой, подался вперед и проговорил свистящим шепотом:

– Ты что творишь, князь? Неужели в тебе нет ни капельки разума? Разве можно играть с огнем?

Олег ответил с искренним недоумением:

– Я веду себя должным образом и ни разу не нарушил византийских законов.

– Я не о том! Разве тебе не назначала встречу принцесса Параскева?

– Да, вроде бы…

– И он говорит «вроде бы», когда его приглашает к себе дочь императора! Отвечай мне, почему не явился во дворец в указанное ею время?

– Я посчитал, что она сделала это из вежливости…

– Ты не имеешь права рассуждать, когда дело касается императорской семьи. Ты должен только подчиняться!

– Хорошо, я готов исправить свою ошибку.

– Нет, ты не исправляешь, а усугубляешь ситуацию! Что у тебя за шашни с этой Феофанией Музалон? Это что, назло принцессе?

Олег похолодел. Значит, за ним следили императорские ищейки, скорее всего по приказу самой принцессы, иначе кому еще он нужен! Выходит, она знает, что он никуда из столицы не выезжал, а проводил время с другой девушкой.

Не зная что ответить, Олег молчал. Калликл прошелся вдоль длинного стола, взглянул на Олега, сказал:

– Император дал согласие на династический брак, принцесса готова выйти за тебя замуж, а ты выделываешь замысловатые кренделя и думаешь, это тебе сойдет с рук! Значит, так. К Музалонам больше ни шагу, о Феофании забудь. Завтра вечером тебя ждет принцесса, она, по ее словам, жить без тебя не может. Ну, а как быть дальше, будет решать сам император.

С тяжелым сердцем вышел Олег из Большого дворца. Он в чужой стране, полностью во власти императора. Малейшее ослушание, и он погубит и себя, и любимую. Иного выхода нет, как жениться на этой кикиморе. Жениться, везти ее на Русь, а потом… Потом можно и развестись, законы Русской Правды и обычаи тому не препятствуют. Так и придется, видно, поступить.

А как быть с Феофанией? Идти к ней и все рассказать или избежать сцены расставания, слез, рыданий?.. Нет, это нечестно, надо поведать ей все как есть. Да и сам он не сможет разлучиться навсегда, не повидав ее.

Феофания встретила его радостная и, как обычно, стала щебетать о разных новостях. Наконец спросила:

– А почему ты молчишь? Что-то случилось?

– Да, случилось, – выдавил он из себя. – И очень неприятное.

– Поделись, может, я смогу помочь тебе!

– Едва ли… Нет, наверняка это тебе не по плечу. И наверно, никто не в силах мне помочь.

– Расскажи! Хватит тебе мучить меня!

Он взял ее за плечи и повернул к себе, серьезно взглянул в глаза.

– Феофания, император решил женить меня на своей дочери.

Она сразу сникла, со страхом смотрела на него, в ее больших глазах стали копиться слезы.

– И ты… ты согласился? – наконец выговорила она.

– За мной следят… Со мной только что разговаривал лагофет дрома и грозил многими бедами. Приказал прекратить встречи с тобой. Разве можно пойти против императорской воли?

В глазах Феофании блеснул злой огонек, лицо ее приобрело отчаянное выражение. Она сказала с вызовом:

– Ну, это мы еще посмотрим, кто кого! И какое они имеют право вмешиваться в нашу любовь? Ты меня по-настоящему любишь?

– Да. Я ради любви к тебе готов на любой, даже безрассудный поступок.

– Тогда так: мы сбежим! У нас есть имение за городом, там церквушка. Местный священник нас обвенчает. У нас многие так поступают, когда родители против или еще что-то мешает. Они сговариваются и тайно венчаются. И тогда против воли Бога даже император бессилен!

– А как твои родители? Они проклянут тебя!

– Я знаю своих отца и мать. Немного поругают, но потом все равно простят. Я убеждена в этом!

– И ты решишься сбежать со мной? Неужели у тебя на это хватит мужества, Феофания?

Вместо ответа она приникла головой к его груди. После долгого молчания ответила:

– Если ты будешь со мной, я готова на все.

Олег раньше слышал, что гречанки страстны, решительны и до отчаянности, до опрометчивости мужественны в любви, но от Феофании этого почему-то не ожидал.

Однако такое безрассудство было в его духе, и он немедленно согласился.

Спросил:

– Когда бежим?

Она тотчас, не размышляя, ответила:

– Завтра утром. Приходи ко дворцу, нас будут ждать кони.

Олег был возбужден, но голова работала четко и ясно. Такое же состояние у него было накануне бегства из Чернигова, когда решил побороться с великим князем за свое родовое имение. Он тогда знал, что пойдет на все, чтобы добиться своего: поднимет на войну пол-Руси, пригласит в помощь половцев или кого-то другого, кто пойдет с ним, уплатит любые ценности за помощь. Как и при всяком риске, возможны неудачи, но был уверен, что никогда не смирится с поражением, будет вновь и вновь делать попытки достичь победы.

Так же он был настроен и в эту ночь перед побегом. Опасности только раззадоривали его, давали дополнительные силы, настраивали на решительные действия. Пусть потом придется сожалеть о содеянном, но сегодня он поступит так, как задумал: против воли императора женится на Феофании, а потом будь что будет!

Утром Олег был на месте. Кони стояли оседланные. Явилась Феофания, закутанная в ткани, лицо ее было прикрыто темной вуалью. Она кивнула Олегу, слуга подсадил ее на коня, и они тронулись в направлении Золотых ворот. Ехали молча, понимая, что всякое может случиться. Однако вот и Золотые ворота, стража пропускает их, не обращая внимания, как и многих других, отправляющихся в дорогу по своим делам. И тогда Феофания приблизилась к Олегу и, приподняв сеточку, проговорила радостно:

– Олег, мы вместе! Мы свободны!

Он привлек к себе ее худенькое тельце, поцеловал и, задохнувшись от переполнявших его чувств, ответил горячо:

– Я восхищен твоим мужеством, Феофания!

Дорога прошла спокойно, и к обеду они были в имении. Это было двухэтажное ажурное строение на берегу реки, со всех сторон его окружали кущи деревьев. Поистине райский уголок!

Отдохнув, отправились в близлежащее селение. Слуги Феофании нашли двух свидетелей, священник небольшой церквушки обвенчал их. Переночевав, утром следующего дня они отправились в Константинополь. Феофания молчала, но Олег чувствовал, что она побаивается встречи с родителями.

Когда вошли во дворец, Феофания оставила Олега в зале, а сама пошла в их покои. Олег напрягся, ожидая услышать громкие крики и проклятия. Однако этого не случилось. Через некоторое время вышли отец, Феодор Музалон, полный сил мужчина, и мать, женщина увядающей красоты.

Отец внимательно, с ног до головы осмотрел Олега черными живыми глазами, сказал с усмешкой:

– Что ж, князь, если случилась такая большая любовь у вас с дочерью, то мы с матерью противиться не будем. Намерения твои серьезные, это похвально, только перед венчанием надо было поговорить с нами. Мы – родители, первыми должны были узнать о вашем решении вступить в брак.

– Мы виноваты перед вами, – ответил Олег, не зная, имеет ли он право называть его отцом, как это принято на Руси, или в Византии другие обычаи. – Но мы не хотели перекладывать свою ответственность за случившееся перед императором на ваши плечи.

– Тогда вдвойне похвально твое мужество. Проходи и располагайся. Теперь мой дом – твой дом.

Неделя ушла на подготовку свадьбы. Гости собрались в воскресенье, в середине дня. Род Музалонов был одним из самых знатных и богатых в столице, и пришли люди только из высшего света. Начались поздравления, посыпались богатые подарки. Молодые своей красотой вызывали непритворное восхищение присутствующих, и они не жалели хвалебных слов.

В самый разгар свадьбы в залу неожиданно явились пять стражников, прошли к жениху и невесте и встали по обе стороны от них. Начальник стражи призвал всех к тишине и тут же зачитал указ императора, который гласил, что за нарушение его воли князь Олег и Феофания Музалон навечно ссылаются на далекий остров Родос. От себя он добавил, что на сборы дается час времени, после чего их препроводят на корабль, который отправит к месту отбывания ссылки.

В зале установилось гробовое молчание. Потом гости стали потихоньку выходить из залы и разъезжаться по домам. Мрачный хозяин и его заплаканная жена бестолково тыкались в разные углы, стараясь собрать Олега и Феофанию в далекий путь. Наконец слуги набили чемоданы и большие узлы, погрузили на телеги и в возок и отправились в порт. Там их ждала быстроходная императорская триера. Короткие прощальные слова, неутешные слезы и последние объятия, и триера, хищно выставив острый нос, медленно отошла от пристани и заскользила по ровным водам залива Золотой Рог…

Едва вышли из пролива Дарданеллы, прихватил шторм. Ветер свистел в реях, снастях, завывал в надстройках. Волны глухо били в корму, с треском резали планширь, стремительно пролетали от кормы до носа. За что ни возьмись, все мокрое; какие-то предметы метались по палубе, чуть зазевался – и сам поехал по ее мокрой, скользкой поверхности; в воздухе крутилась соленая водяная пыль.

Олег за время пиратской жизни успел привыкнуть к буйству морской стихии, но Феофания переносила ее с трудом. Морская болезнь измотала ее, и она, обессиленная, лежала в гамаке, отказываясь от еды. Только на третий день, когда установилась хорошая погода, перекусила кусочком соленой рыбы со ржаным хлебом. Но потом погода наладилась, и Феофания повеселела.

Родос встретил их первозданной тишиной. Возле пристани ютился небольшой старинный городок, на холме примостился монастырь, где Олегу и Феофании были отведены каморки для жилья. Они были заняты сами собой и не особо скучали. В первые дни им большое удовольствие доставляли прогулки по острову, где все было для них ново и интересно. Они бродили по горам, изрезанным руслами рек, по которым текли ручейки воды, а порой виднелись лишь песок и галька. В долинах располагались деревни, где крестьяне занимались земледелием и разведением тонкорунных овец и коз. В больших количествах здесь произрастали оливковые деревья и смоковницы. Жители были очень доброжелательны, поили их молоком, предлагали вино, овощи, баранину и козий сыр. С наступлением ночи они часто выходили из каморок и садились на ступеньки крыльца, вдыхали прохладный морской воздух, слушали пение цикад и любовались высоким небом с большими южными звездами.

Событием в жизни городка было прибытие очередного купеческого судна. Когда-то Родос был крупным торговым центром, куда сходились морские пути и из Византии, и из Египта, и из стран Европы. Но теперь рядом оказались турки-сельджуки, они порой совершали нападения, ввиду чего торговля захирела и купеческие суда не часто баловали своим посещением этот остров, оказавшийся на окраине Византийской империи. Поэтому, когда через пару месяцев их пребывания в ссылке неожиданно причалил торговый корабль, жители потянулись на пристань; среди них был и Олег; Феофания занемогла и осталась в монастыре.

Олег спускался к морю, думая о чем-то своем, как вдруг его остановил удивленный голос:

– Олег, это ты или мне показалось?

Он оглянулся. Рядом с ним стоял Мехос, с которым ему однажды пришлось сойтись в смертельной схватке на пиратском судне. Тот стоял и улыбался, приветливо и даже радостно. К своему удивлению, и Олег не почувствовал к нему ни ненависти, ни вражды; наоборот, ему было даже приятно встретиться на этом уединенном острове с соратником по морскому разбою.

– Здравствуй, Мехос, – ответил Олег и протянул руку. Мехос обрадованно ее пожал. – Ты на этом корыте прибыл? Нанялся моряком?

– Бери выше! Теперь это мой корабль. Я на нем мотаюсь по свету и торгую разными полезными людям товарами.

– Вон как! Значит, купцом заделался?

– Угадал. Остались кое-какие сбережения от прошлой жизни, я их не стал пропивать, а купил, как ты говоришь, это корыто.

– Молодец! Скажу честно, не ожидал от тебя такой прыти. Тем более рад за тебя, что занялся полезным делом.

– Я доволен! И по-прежнему в море, и от властей не надо прятаться. Хотя, – он жуликовато прищурился и приблизился к уху Олега, – старую закваску никуда не денешь, нет-нет да и забродит. Плывем как-то, а навстречу купчик плюхает, из какой-то Генуи. Так я его тряхнул по старой привычке, товар забрал, а посудину отправил ко дну… А ты-то что тут делаешь?

Олег рассказал. Мехос задумался, сказал задумчиво:

– Сгниешь среди этих голых скал… Бежать не собираешься?

– С собой возьмешь?

– А почему бы и нет? Только скажи, куда плыть. В Константинополь тебе заявляться нельзя, да и в другие порты Византии тоже…

– И не надо! Отвезешь прямиком на Русь, в Тмутаракань, век обязан буду. Не только щедро уплачу за услугу, но и получишь право без пошлины торговать в моем княжестве.

– Решено! Чего не сделаешь для друга! – Мехос хлопнул Олега по плечу. – Будь готов к отплытию. Проскочим мимо столицы и уйдем в Черное море. Кто нас сможет остановить?

– Когда собираешься отчалить?

– Поторгую с неделю, а потом только нас и видели!

Олег потихоньку сообщил обо всем Феофании. Чтобы обмануть бдительность монахов, которым было поручено следить за каждым шагом ссыльных, они по-прежнему совершали прогулки по острову и ни разу не приблизились к кораблю. Только в день отплытия, прихватив драгоценности, вошли на судно и закрылись в каюте. Тотчас Мехос приказал отдать концы, и судно вышло в открытое море. Долгое время не могли прийти в себя, веря и не веря в свое спасение…

В Тмутаракани пристали поздним вечером. Оставив Феофанию на корабле, Олег пошел к своим друзьям и приятелям, с которыми три года назад собирался в поход на Чернигов. Его помнили, за ним пошли. Той же ночью все сообщники в количестве до трехсот человек собрались возле дома, где он остановился, а рано утром внезапно напали на терем, в котором жили князья Давыд и Володарь, поставленные великим князем. Обоих захватили прямо в постели, привели к Олегу. Он им сказал, холодно поблескивая синими глазами:

– Вы княжили незаконно, в моей вотчине. Идите отсюда подобру-поздорову, я вас не трону. Но только обратно не возвращайтесь, если не хотите сложить свои головы на плахе.

Давыд и Володарь отправились во Владимиро-Волынское княжество и стали в нем готовиться к захвату власти.

Тем же утром был схвачен и хазарский бек Истеми со своими людьми, к этому времени перебравшийся на постоянное жительство в город. Олег даже не стал с ним разговаривать, а приказал повесить на центральной площади. Тмутараканское княжество перешло в его руки.

Слух о появлении Олега быстро распространился по Руси. Нестор записал в своей летописи «Повесть временных лет»: «В год 6591 (1083). Пришел Олег из Греческой земли к Тмутаракани, и схватил Давыда и Володаря Ростиславича, и сел в Тмутаракани. И посек хазар, которые советовали убить брата его и его самого, а Давыда и Володаря отпустил».

X

Великий князь Руси Всеволод все больше старел и слабел. Он уже не возглавлял войска, а сидел в своем дворце и все с большим безразличием слушал вести, которые приносили ему со всех концов света купцы и лазутчики. Пользуясь ослаблением центральной власти, поднимались враги. То там, то здесь вспыхивали межкняжеские распри, родственные неурядицы, грозившие вовлечь страну в кровавую усобицу. Видя раздор на Руси, лезли жадные до грабежа кочевники, воинственные венгры, высокомерные поляки. Старый Всеволод уже не мог возглавлять войска и вместо себя посылал своего сына. Владимир Мономах почти не слезал с коня. Зимой половцы напали на Стародуб. Вели их ханы Асадук и Саука. Они намеревались, используя хорошую дорогу по замерзшей Десне, разорить богатейшие черниговские земли. Действовали кочевники коварно и хитро, заметая следы. Но изворотливее их оказался Мономах. Стремительным переходом своей дружины он пересек их путь и в густых прибрежных кустах устроил засаду. Русы ударили по врагу со всех сторон и на ровном льду вырубили большую часть разбойников, остальные попали в плен. Было освобождено много невольников, возвращены награбленные богатства.

А через полгода в Киев прибежал Ярополк Изяславич, изгнанный из Владимира-Волынского Володарем и Давыдом. И вновь Всеволод посылает Мономаха восстанавливать порядок на Руси, дав ему киевскую дружину. На Волыни уже знали, что к тридцати годам Мономах не проиграл ни одного сражения, поэтому смирились без брани.

Когда возвращался в Киев, застала весть: половцы взяли город Горошин. Мономах повернул свое войско против степняков и прогнал за реку Хорол…

Кажется, можно было отдохнуть от ратных забот в кругу семьи. Но – нет. Тут же приходит весть с юга: Давыд на Днепре ограбил греческих купцов. Пришлось разбираться с ним.

Не успел оглянуться, как за спиной поднял мятеж двоюродный брат Ярополк, чтобы отделиться от Киевской Руси. Он бежал к ляхам и стал готовить войну Польши против Руси. Кое-как удалось уговорить брата взять в управление Владимир-Волынский и перестать творить каверзы против своей родины.

Порой Русь напоминала Мономаху большой закипающий котел, когда выливаешь ведро холодной воды в одно место и буруны утихают, но в это же время они возникают в другой стороне; плеснул туда, а бурлит уже в третьем, четвертом месте…

13 апреля 1093 года умер великий князь Всеволод. На престол заступил Святополк Изяславич, который был на три года старше Мономаха и поэтому, согласно лествице, имел все права занять это высокое место. Тотчас начался передел столов. Святополк отнял у Мономаха Смоленск, туда был посажен брат Олега – Давыд Святославич; Смоленск, давно бывший в руках Всеволодова дома, отошел теперь к Святославичам. У Мономаха остались Чернигов, Переяславль, Ростов, Суздаль и Новгород, где сидел его сын Мстислав.

Святополк был слабым, бездарным, себялюбивым, своевольным и корыстолюбивым человеком. О его жадности проведали и иностранные купцы в бытность, когда он правил еще в Новгороде, дали в долг большие деньги. Отдавать было нечем. И тогда князь предоставил большие льготы иностранным гостям. Ропот поднялся среди торговых людей, дело чуть не дошло до бунта.

Едва Святополк заступил на киевский престол, как к нему прибыли представители половецких ханов с предложением возобновления мира. Это означало, что великий князь должен был передать им золото, ткани, скот и одежду. Так поступали все правители до него, покупая мир и покой для Руси. Но недалекий и жадный Святополк решил запугать степняков и бросил послов в темницу. И тогда полчища кочевников двинулись на Русь. Святополк растерялся окончательно. Он приказал отпустить послов, но разбойники дорвались до желанной добычи и остановить их было невозможно. Великий князь обратился за помощью к удельным князьям.

Мономах был вне себя от ярости. Он клял Святополка, этого тщеславного, жадного скупца. Как можно было бросать вызов половцам! Русь неустроенна, раздроблена, раздирается феодальными смутами, сил в руках великого князя немного, а удельные князья сидят по своим владениям и не спешат на помощь.

Свою дружину он собрал быстро, под Киевом соединился с ратью Святополка и Ростислава, своего младшего брата, правившего в Переяславле.

Святополк и Мономах пошли в Печерский монастырь помолиться и попросить благословения игумена, а Ростислав остался на берегу Днепра. Стоял весенний солнечный денек. В воинах бродила молодая кровь, хотелось чего-то необыкновенного. Первым не выдержал князь, которому не было еще и двадцати лет. Он отстегнул от пояса баклажку с вином и стал пить, подавая пример остальным. Началось повальное пьянство.

В это время с горки стал спускаться какой-то старик в монашеской одежде. Одни из воинов окликнул его:

– Эй, дедушка, откуда бредешь?

– Из монастыря, юноша, – спокойно ответил старец.

– Как зовут тебя?

– Инок Григорий, чадо.

– Смотри, споткнешься, нос разобьешь! – юродствовал воин.

– Костей не соберешь, старый! – поддержал его другой.

Мучившиеся от безделья дружинники нашли себе потеху и стали выкрикивать потешные и срамные слова.

Старец остановился в печали, посмотрел на них и изрек:

– О чада мои! Вам бы нужно иметь умиление и многих молитв искать, а вы зло делаете. Не угодно это Богу. Плачьте о своей погибели и кайтесь в согрешениях своих, чтобы хоть в страшный день принять отраду. Суд уже настиг вас, все вы с князем вашим умрете в воде.

Слова старца вызвали приступ хохота. Многие хватались за животы, дурашливо катались по земле. Ростислав подошел к нему в упор и сказал:

– Врешь, старик! Сам ты умрешь от воды. А ну, вяжите его!

Несколько воинов подскочили к старику, связали ему руки и ноги, повесили на шею камень и с хохотом кинули в Днепр.

– Пей досыта водицы, дед!

Киевская, черниговская и переяславская дружины двинулись на юг, на помощь осажденному половцами городу Торческу. Сил было немного: не откликнулись на призыв великого князя ни смоленский, ни тмутараканский, ни владимиро-волынский, ни другие князья.

Святополк и Мономах взяли только конные полки, чтобы опередить половцев и встретить их на Трипольском валу. Половцы уткнутся в вал, а рядом река Стугна. Вал невелик, но конному половцу невозможно въехать на его крутые бока, да еще через реку надо перебираться. Волей-неволей степнякам придется спешиться, а это потеря быстроты и неожиданности натиска. Вот тут и можно будет на них навалиться!

После обеда небо заволокло тучами, заморосил дождичек, который вскоре перешел в ливень. Мономах накинул плащ, невольно прислушиваясь, как конь копытами шлепал по лужам. Стало зябко и неуютно.

Но вот впереди показалась река Стугна. И почти одновременно появились лавины половецкой конницы. Противники заняли оба берега реки, которая гнала мутные потоки воды. Из-за дождя пришлось обходиться без огня, ужинали солониной и хлебом, запивали вином и квасом.

Святополк в своем шатре собрал военный совет. Снаружи бушевала стихия, но под парусиной было сухо, горело несколько свечей. Великий князь уселся на походный стульчик, правую руку упер в ремень, меч положил вдоль ноги, старался держаться уверенно и властно.

– Что ж, получилось так, как я и задумал, – начал он, разглаживая вислый ус. – Половцы в растерянности. Они не ожидали столь скорого подхода наших войск. Завтра мы первыми ударим и прогоним их в степь!

Бояре согласно закивали головами.

Святополк остановил взгляд на хмуром лице Мономаха, спросил:

– Я вижу, князь Черниговский со мной не согласен?

– Согласен, великий князь, – ответил Мономах. – По всем признакам, наше появление перед Стугной явилось совершенной неожиданностью для противника. Я бы попытался воспользоваться этим и предложил заключить с ним мир. Половцы значительно превосходят нас в силе. Чтобы их достать, нам надо преодолеть водный рубеж, а это связано с большим риском. К тому же каждая битва несет в себе много неожиданностей, надо готовиться ко всему. А отступать через быстрые потоки реки…

– Отступать мы не будем! – выкрикнул один из бояр Святополка, прибывший с ним из Турова.

– Вот-вот! – еще более приободрился Святополк. – Били степняков прежде русские князья. Побьем и мы!

– Начнется битва, погибнут многие русские воины. Не лучше ли избежать крови и разойтись миром? – не унимался Мономах.

– Мы не трусы! – снова перебил его другой боярин. – Хотим биться! Перейдем на ту сторону!

Окружение великого князя одобрительно зашумело.

– Так тому и быть! – заключил Святополк, закрывая совет.

К утру дождь прекратился, выглянуло невеселое солнце. Святополк красиво проскакал вдоль строя русов, остановился перед Мономахом.

– Как видишь, Бог на нашей стороне! Продует ветерком, солнышко подсушит. Ударим во всю мочь на силу половецкую, только пух полетит!

Войско переправилось на ту сторону реки, встало на валу. В центре Святополк поставил переяславцев Ростислава, Мономаха расположил с левой стороны от него, сам встал справа.

Половцы широкой лавиной подошли к валу, остановились на значительном расстоянии. Вот небольшой отряд выскочил на быстрых конях и помчался вдоль строя русов, осыпая их тучей стрел. Не успела эта группа всадников умчаться за линию основных сил, как вырвались новые степняки, и рой длинных тяжелых стрел устремился на неподвижный строй. За второй волной последовали третья, четвертая… Святополк нервничал, видя, как его воины несут большие потери, а он не может ничем ответить. Бой начинался совсем не так, как он предполагал. Наконец не выдержал и бросился вперед, увлекая за собой киевлян. Половцы только этого и ждали. Их удар был настолько сильным, что правое крыло русов дрогнуло и стало подаваться к валу. И вот уже половцы на их плечах взобрались на вал. Ни Ростислав, ни Мономах не могли ничем помочь: на них навалились превосходящие силы противника.

Мономах оказался в самом центре сражения. Он дважды бросал своих конников на врага, отгонял от вала, но возвращался обратно, видя, что может быть окружен. Потом почувствовал, что наступил перелом. Кочевники лезли со всех сторон. Владимир понял, что врагам удалось разгромить киевлян, и теперь они всеми силами бросились на Ростислава. Русы стали медленно пятиться к реке, с остервенением отбиваясь от озверевшего врага.

Выскочив на берег, Мономах с ужасом увидел, что река вспухла желтыми потоками и вот-вот выйдет из берегов. Видно, в ее верховьях прошли еще более сильные дожди, и большая вода дошла до них. Выставив линию лучников, он приказал своим воинам переправляться на ту сторону.

Недалеко от него оказался Ростислав. Его братишка был растерян, шлем сбит с его головы, мокрые волосы ниспадали на лицо, он что-то выкрикивал, пятясь к реке. Наконец его конь вошел в воду и поплыл, но сильный поток развернул лошадь, она завалилась на бок. Мономах и еще несколько воинов бросились к нему, но железные доспехи потянули юношу на дно. Он несколько раз беспомощно взмахнул руками и исчез в бурлящем водовороте. Мономах обезумел, выкрикнул что-то нечленораздельное. К нему кинулись дружинники, подхватили на руки и вытащили на берег. Там его усадили на коня, и он, мокрый, согнувшись, с потухшим, мертвым взглядом, не оглядываясь, поехал прочь от страшного места.

Это было единственное поражение Владимира Мономаха за всю его долгую жизнь, наполненную многочисленными битвами и сражениями.

Войска медленно двигались на север, отбивая наскоки отдельных отрядов половцев. Впрочем, долго их не преследовали: враг торжествовал небывалую победу и не стал испытывать судьбу в борьбе с вооруженными людьми, их ждала беззащитная Русь с ее богатствами и многочисленными пленными, которых можно было увести и продать в рабство.

«Это Бог напустил на нас поганых, не их милуя, а нас наказывая, чтобы мы воздержались от злых дел, – писал летописец. – Наказывает он нас нашествием поганых; это ведь бич его, чтобы мы, опомнившись, воздержались от злого пути своего…

И наказаны теперь. Как поступили, так и страдаем: города все опустели, села опустели; пройдем через поля, где паслись стада коней, овцы и волы, и все пусто – ныне увидим; нивы заросшие стали жилищем зверям. Но надеемся все же на милость Божью, справедливо наказывает нас благой Владыка, «не по беззаконию нашему соделал нам, но по грехам нашим воздал нам».

Половцы завоевали много и возвратились к Торческу, и изнемогли люди в городе от голода, и сдались врагам. Половцы же, взяв город, запалили его огнем, и людей поделили, и много христианского народа повели в вежи к семьям своим и сродникам своим; страждущие, печальные, замученные, стужей скованные, в голоде, жажде и беде, с осунувшимися лицами, почерневшими телами, в неведомой стране, с языком воспаленным, раздетые бродя и босые, с ногами, исколотыми тернием, со слезами отвечали они друг другу, говоря: «Я был из этого города», а другой: «А я из того села»; так вопрошали они друг друга со слезами, род свой называя и вздыхая, взоры возводя на небо к Вышнему, ведающему сокровенное».

XI

Вернувшись из Византии, Олег повел себя смирно и покорно. Он видел силу Всеволода и Мономаха, которые подмяли под себя пол-Руси, и понимал бессмысленность борьбы с ними. Все свои помыслы он направил на семью. Ему большое удовольствие доставляло заботиться о Феофании, доставлять маленькие радости. Она довольно быстро привыкла к новой жизни, ей понравилось быть хозяйкой княжества, льстило поклонение и почитание подданных, подарки, которые они несли. Вскоре у них родился первенец – Всеволод, который занял все ее мысли, заслонил весь мир.

И тут пришло сообщение из Киева о смерти великого князя Всеволода, а через некоторое время прискакал гонец из Смоленска, от брата Давыда. Тот сообщил, что захватил Новгород и выгнал оттуда сына Мономаха – Мстислава. «Пора действовать! – писал брат. – Не теряй времени, иди на Чернигов, возвращай отчее имение!»

И Олег понял, что пробил его час. Но он не стал спешить, а начал тщательную подготовку к походу, которая заняла у него более года. Он укрепил свою дружину новыми воинами, набрал наемников среди северокавказских народов, послал щедрые дары половецким ханам, обещая за помощь богатую добычу в русских землях.

Наконец в августе 1094 года его дружина, поддержанная огромным половецким войском, появилась под Черниговом. Город был взят в плотное кольцо. Олег приказал сжечь посады, чтобы показать, что не уйдет, пока не возьмет город, бывшее владение своего отца. Половцы бросились грабить округу.

Рано утром 7 августа войска Олега пошли на приступ. Половцы стояли в стороне, они ждали своего часа, чтобы, когда русы истощили себя во взаимной борьбе, без больших потерь взять Чернигов и подвергнуть его грабежу, а жителей увести в полон.

Мономах выбрал себе место на крепостной стене между двумя башнями. В его дружину влились вооруженные крестьяне, городской люд. Горе-вояки, мечи держали как палки. Но других воинов не было, и обучать их времени тоже не было. Женщины, подростки кипятили воду и смолу.

Прислонившись плечом к зубцу, он мрачно наблюдал, как из Олегова стана выскакивали воины и торопливо бежали к крепостной стене. Скоро они будут рядом, их надо будет поражать всеми силами и средствами, убивать и калечить русских людей, таких же, как он сам. Кто выдумал эту проклятую войну?..

Вот снова встретились они с Олегом. Надеялся он, что поражение под Нежатиным Полем образумит, успокоит двоюродного брата, что поймет он, насколько губителен для Руси его союз с половцами. Но нет, ни неудача на поле брани, ни пребывание в Византии, как видно, нисколько не повлияли на него. Да, он всегда был вспыльчивым, самолюбивым, всегда себя ставил впереди всего остального, но не думал и не предполагал он, Мономах, что свои выгоды Олег будет считать выше интересов своей родины. «Видно, в этом и кроется разница между мной и моим братом, – думал Владимир. – Я готов жизнь отдать за Русь, она у меня всегда на первом месте, ради нее я живу. А ему Русь – это лишь земля, где он должен властвовать, где следует подчинить себе все новые и новые пространства, а какими средствами – ему все равно. Он не видит людей, не хочет замечать их страданий, не обращает внимания на беды, которые несет жителям страны своими действиями. В этом различие между нами, здесь пролегает пропасть, которая нас разделяет. Если бы он повернулся лицом к Отчизне, мы снова были бы вместе. Но не заметно, чтобы он смирил свою гордыню. Стало быть, мира между нами быть не может, и война продолжится до тех пор, пока кто-то не одолеет».

Приступ был отбит с большими потерями для Олегова войска. Под стенами крепости среди головешек и битых лестниц валялись трупы, ползали и стонали раненые. Подъехали всадники, стали кричать, чтобы позволили убрать своих; убитых похоронить по-христиански, а раненых перевязать и унести с собой. Со стен отвечали, что препятствий чинить не станут.

На княжеском совете гадали, пойдет или не пойдет Олег на новый приступ? Ряды защитников тоже значительно поредели, противник мог прорваться, а там недалеко до беды…

– Надо, князь, идти на переговоры, – хмуро говорил Дмитра Иворович, держа между коленами длинный меч. – Показали мы Олегу, что город будет защищаться. Можно выторговать выгодные условия мира.

– А не примет ли он это за нашу слабость? – возразил осторожный Ратибор.

– Может. Но если тмутараканцам удастся прорваться, а следом хлынут половцы?..

Мономах прохаживался по горнице. Сказал после долгого молчания:

– Не будем торопиться. Любая война несет долю риска. Думается мне, что не решится Олег напасть на город в ближайшие дни. Надо ему зализать раны. И половцев он постарается не допустить в Чернигов. Как-никак, но он намерен править Черниговской землей, а грабежей степняков черниговцы ему не простят. Не резон Олегу восстанавливать против себя своих подданных… Давайте подождем.

На седьмой день осады к главным воротам подъехал всадник, заиграл в рожок. Когда отворилось окошечко, крикнул:

– Приглашает князь Олег своего брата Владимира на переговоры в чистое поле. Говорит, что надо решать споры родственников не оружием, а добрым согласием.

Доложили Мономаху. Тот не замедлил с ответом:

– Передайте брату Олегу, что согласен на мирные переговоры.

Встретились они на виду обоих войск. Владимир Мономах подъехал рысцой, не спеша слез с коня, взял его под уздцы. Олег примчал галопом, поднял коня на дыбы, легко соскочил на землю, высокий, тонкий, гибкий. Внешностью он пошел в мать, женственное лицо его с мягкими чертами было красиво, губы толстые, чувственные. Только большие глаза смотрели холодно и настороженно, они были будто с другого лица, жили своей жизнью, выдавая внутренний мир этого человека, равнодушного и беспощадного к людям.

– Здравствуй, брат, – сквозь зубы сказал Олег, вглядываясь в непроницаемое лицо Мономаха.

– Здравствуй, брат, – ответил Мономах, не шелохнувшись. Они долго стояли, молча разглядывая друг друга. Помнили то время, когда вместе шли походом в Чехию, когда были не только братьями, но и лучшими друзьями, когда бок о бок сражались против общего неприятеля, не щадили своей жизни ради общей победы, ради славы Руси. А теперь разделы и переделы Рюриковых земель превратили их в непримиримых, смертельных врагов.

– Пришел я получить отчину свою, – вымолвил, наконец, Олег, едва шевеля непослушными губами.

– Это моя отчина. Я получил ее от отца своего, – ответил Мономах, не отводя свинцового взгляда от лица Олега.

– Незаконно получил ты ее. В обход стародавних обычаев отдал Чернигов отец твой, великий князь Киевский Всеволод. И ты это знаешь.

– Решения великого князя всегда признавались на Руси.

– Но не те, которые нарушали лествицу. Она сложилась до нас и будет жить после нас. И мы обязаны признавать и следовать ей. Иначе – кровь.

– Крови хочешь ты. Даже разбойников-половцев привел в родную страну.

– Потому что я прав в нашем споре. И ты должен уступить.

– Если я уступлю, то только силе. Правда на моей стороне.

– Тогда будет кровь. Кровь русских людей. Я не хочу этого.

– Я тоже не хочу.

– Тогда верни мою отчину.

– А что остается мне?

– Ты получишь Переяславское княжество. Оно принадлежит тебе по праву старшинства.

Мономах долго стоял и думал. Собственно, он уже все решил еще до переговоров. Нужно было выторговать Переяславское княжество, но это только для начала. Теперь следовало получить ручательство безопасности для себя, своей семьи и окружения. Пойдет ли на это Олег? Не обманет ли? Не захочет поквитаться с ним, Мономахом, раз и навсегда? Разве впервой ему проливать кровь ради достижения своих целей? Тем более, когда под рукой шайка полудиких степняков…

Однако Олег понял долгое молчание Мономаха по-своему. Он решил, что тот не собирается отдавать ему Черниговского княжества, а это означало, что придется идти на новый приступ. А Олег знал, что воины его, положив столько голов у стен города, не намерены снова карабкаться по высоким лестницам навстречу своей смерти. Что касается половцев, то, действительно, ему не хотелось отдавать им на грабеж и насилие свое будущее владение… И он сказал несколько торопливо:

– Давай забудем прошлые распри, Мономах! Я предлагаю честный раздел владений рода Рюриковичей. Строго по старшинству. Издавна так сложилось, что первым городом на Руси был Киев, за ним следовал Чернигов, а уж потом – Переяславль. Святополк среди нас самый старший, ему по праву принадлежит Киев и великое княжение. Я тебя старше на три года, мне положен Чернигов. А тебе отойдет Переяславль – один из славных городов страны.

– Хорошо, – ответил Мономах. – Но ты должен обещать наш безопасный проезд до Переяславля.

– Обещаю, – тотчас проговорил Олег, по-видимому, не ожидавший столь быстрого согласия Мономаха.

– Готов ли поклясться на кресте? – сурово спросил его Мономах.

Олег на мгновение задумался.

Клятве на кресте на Руси придавали чрезвычайно важное значение. Так повелось, что нарушить крестное целование считалось делом бесчестным. И если становилось явью, что человек принес ложную клятву, то он не получал причастия даже при последнем издыхании. Такого человека до конца жизни преследовало презрение окружающих, ему не разрешали входить в церковь, ему плевали вслед. Русы были твердо убеждены, что клятвопреступники никогда не замолят своего греха и после своей смерти прямиком направятся на вечные муки в ад.

Именно поэтому князь тмутараканский ответил не сразу. Он взглянул на стан своих воинов, на войско половецкое, на город Чернигов, что-то прикинул в уме, потом сказал твердо:

– Да, я готов целовать крест.

– Хорошо. Я жду.

Олег снял с себя большой серебряный крест, перекрестился и трижды поцеловал его.

Мономах облегченно вздохнул.

– Да будет так, – сказал он. – Завтра в полдень я оставлю Чернигов.

Они разъехались, больше не сказав друг другу ни слова.

На следующий день все войско Олега и половецкие конники скопились возле главной башни городских укреплений. Ровно в полдень дубовые, обшитые железом ворота медленно отворились, в них показались дружинники Владимира Мономаха. Олегово войско отхлынуло в стороны, оттесняя половцев и освобождая проезд. Первым выехал Мономах. Сжимая рукоятку сабли и пристально вглядываясь в лица Олеговых воинов, отгородивших собой всадников на низеньких лохматых лошаденках, он хмуро наблюдал, как из-под пушистых треухов смотрели на них злые и жадные глазки степных разбойников, готовых, словно стая волков, в любой момент кинуться на соблазнительную жертву.

В конце людского коридора на белом коне, покрытом красной, расшитой серебряными нитями попоной, восседал Олег. На нем были блестящие доспехи и длинный, до самой земли, белый шелковый, с красной каймою плащ. Он в упор смотрел на Владимира Мономаха, рядом с которым ехали его жена Гита и пятеро сыновей. Мономах тоже не сводил упрямого взгляда со своего двоюродного брата. Так они разминулись, упорные в своей вражде и непримиримости.

XII

Владимир Мономах обосновался в Переяславле, центре крупнейшего русского княжества, расположенного на границе с половецкими землями. Надо было укреплять дружину, которая понесла большие потери в битве на Стугне и в противостоянии Олегу Святославичу. Большие работы были произведены по укреплению крепостных стен города.

В разгар всех этих хлопот, в феврале 1095 года, половецкие орды под командованием ханов Итларя и Китана вышли к Переяславлю, под стенами разбили станы, зажгли костры. Потом ханы направили послов к Мономаху с требованием уплатить богатые дары, тогда они снимутся и уйдут в степь, не разоряя русских земель. Послы вели себя нагло и весело. Видно, ханы были уверены в совершенной беспомощности Мономаха и своей полной безнаказанности.

Мономах решил потянуть время. Он стал говорить послам, что половцы нарушили договор, что он не может решить вопроса о войне и мире, не посоветовавшись с великим князем, а пока предлагает обменяться заложниками, чтобы ни у одной стороны не было сомнений. Послы согласились.

Наутро Владимир Мономах в качестве заложника отправил своего четвертого сына – десятилетнего Святослава. Никогда не приходилось ему провожать его в такую страшную дорогу. Сыну был подведен боевой княжеский конь, изукрашенный дорогой сбруей, покрытый красивым, шитым золотом чепраком. Сам Святослав был в червленом плаще, позолоченном шлеме. Несмотря на возраст, выглядел он строго и внушительно. Каждый, кто взглянул на него, сразу бы определил, что это не кто-нибудь, а княжеский сын.

В тот же день в Переяславль въехал хан Итларь с дружиной. Их разместили на приготовленном дворе воеводы Ратибора неподалеку от княжеского дворца.

Вечером из Киева от великого князя прискакал гонец, княжеский дружинник Славята, и передал речи Святополка, чтобы Мономах держался до последней возможности. Дело в том, что основная часть половецких сил ушла на Византию и под Константинополем была разбита греческими войсками, многие пленены и ослеплены, другие разбежались, так что помощи врагу ждать неоткуда. Под Переяславлем неприятель долго не продержится, убеждал великий князь, потому что зимой кормов им взять негде. Но сам Святополк помощи не обещал, отговариваясь нехваткой людей и своей скудостью.

У Мономаха собрался совет. Он сказал:

– Великий князь советует держаться сколько можно долго, дескать половцы скоро уйдут из-за бескормицы. По нашим подсчетам, они привезли на возах столько сена, что хватит на месяц, а то и больше. К тому же по окрестностям у смердов награбят премного. Так что на быстрый их отход рассчитывать нечего. А долго мы не продержимся, у нас нет ни сильной дружины, ни запасов продовольствия. Что будем делать, господа военачальники?

Первым выступил Ратибор, бывалый и опытный воевода. В свое время он был посадником в Тмутаракани, но его изгнал оттуда Олег, потом служил тысяцким в Киеве, а теперь руководил войсками Мономаха.

– Прав князь, – густым басом проговорил он. – Не резон нам затевать войну с язычниками. Но и дань платить накладно. Откупиться – это значит отдать последнее. Тогда мы не создадим нового войска, не изготовим нового оружия, не будет средств на обновление крепостных стен.

– Тогда надо напасть и разгромить степняков в поле! – горячо высказался Иван Войтиш.

– Нарушить договор, который только что скрепили? – возмущенно спросил Мономах. – Где это видано, чтобы русский князь не держал слова? Кто же нас после этого уважать будет? Кто пойдет на переговоры? Лучше погибнуть, чем опозорить свое имя!

– Смотря с кем имеешь дело! – не сдавался Войтиш. – Ну с венграми или поляками я понимаю, не говоря о русских князьях. Так у нас принято. Но с половцами? Сколько раз они нас обманывали! Да вот хоть на этот раз, разве не пришли они под Переяславль в нарушение недавнего договора?

Действительно, после поражения на Стугне великий князь Всеволод вынужден был просить мира у половцев. Для установления дружеских отношений он высватал за себя дочь хана Тугоркана – владыки правобережных половцев. Вскоре состоялась свадьба, половчанка стала великой княжной Руси. Несмотря на это половцы вновь появились в русских землях.

– Разве в первый раз не соблюдают они соглашения? – с возмущением продолжал Войтиш. – Сегодня заключают, завтра нарушают. Как им выгодно, так и поступают. Даже брачные союзы для них ничего не значат. Видно, с ними следует воевать по-другому, чем с венграми и поляками. Порой мне кажется, не следует придерживаться вообще никаких правил войны. Они хитрят, а ты должен быть еще хитрее. Они идут на обман, так ты их трижды обмани!

– Верно, боярин, – неожиданно поддержал Войтиша Ратибор. – Они поставили нас в безвыходное положение своей бессовестностью, а мы о чести говорим!

– Значит, и ты, Ратибор, настаиваешь на нарушении договора? – удивился Мономах.

– Настаиваю, князь. Каков привет, таков и ответ.

– И другие воеводы и бояре так думают?

Все дружно закивали головами.

Мономах устало опустился на кресло. Потом – тихо:

– А как же мой сын?

– Выкрадем! – тотчас ответил Войтиш. – Половцы ничего не подозревают, настроены безмятежно. Пошлем небольшой отряд и похитим Святослава. А потом на спящих навалимся и перережем!

– Складно говоришь…

– Другого выхода нет, – как отрубил Ратибор.

– Хорошо, – чуть подумав, согласился Мономах. – Давайте обсудим все подробно.

Следующим днем повезли люди Мономаха теплую шубу для Святослава, потому что наступили холода и в шатре княжич мог простудиться. Не заподозрили половцы никакого умысла в этом и провели русов прямо в шатер, где содержался сын Мономаха. Место его пребывания было установлено.

Ночью несколько воинов незаметно выскользнули из крепости и направились в половецкий лагерь. Среди них были русы и торки, хорошо говорившие по-половецки, все они были одеты в половецкое платье. В стане противника на них никто не обратил внимания. Они открыто подошли к шатру, где содержался княжич, и закололи беззаботно беседовавшую у костра охрану. Одна часть ворвалась в шатер, а другая стала пускать в ночное небо огненные стрелы.

Тут же открылись крепостные ворота и к половецкому лагерю понеслась конная дружина русов. Удар был столь неожиданным, что степняки ничего не смогли понять. Началась паника. Хан Китан с телохранителями был окружен, и все они были изрублены. Кочевники метались между шатрами и гибли под русскими мечами. Лишь немногие ушли в ночную степь. Войско Китана перестало существовать.

Ничего этого не знал хан Итларь. Вместе с дружиной он весь вечер пил и веселился на дворе Ратибора. Наутро они собрались в натопленной избе и принялись за завтрак. И в тот же миг воины Ратибора подскочили к дверям и заперли их.

Часть русов забралась на потолок, подняла заранее подрезанные потолочные доски и стала пускать в половцев стрелы. Ольбер, сын воеводы Ратибора, первой стрелой угодил прямо в сердце хана Итларя. Половцы заметались по избе, кинулись к окнам, но там их встретили мечами дружинники Мономаха. Вскоре было все кончено. «И так страшно окончил жизнь свою Итларь, в неделю сыропостную, в часу первом дня, месяца февраля в двадцать четвертый день», – писал летописец Нестор.

После такого разгрома двух половецких орд Владимир Мономах решил предпринять глубокий поход в степь. Он пригласил принять участие в нем Святополка и Олега. Олег отказался. Более того, имея давний союз с половцами, он принял у себя бежавшего из-под Переяславля Итларева сына.

Но великий князь привел свои полки под Переяславль, и объединенное киевско-переяславское войско впервые в истории вторглось в половецкие владения. Мономах с любопытством вглядывался в раскинувшийся в ковыльной степи кочевой стан из темно-фиолетовых громад шатров и кибиток, вокруг которых догорали ночные костры и дремали караульщики, в загонах стоял скот, побрехивали собаки. Половцы спокойно почивали, уверенные в своей безопасности, потому что никто и никогда не решался напасть на них на их же земле. Если для половцев это было место проживания, то для русов – рассадник набегов и разбоя, несчастий и клятвопреступлений, насилий и обманов, и ничего, кроме ненависти, не испытывал и Мономах, и все воины-русы к этому половецкому стану.

В предутренней темноте взвились сигнальные огненные стрелы, и русы с криками и гиканьем понеслись между шатрами, рубя выбегающих из них воинов. Мономаха охватила опьяняющая страсть убийства, когда человек не задумывается, кто перед ним, а рука не знает пощады…

После разгрома нескольких станов Мономах заметил, что половцы стали оказывать все более ожесточенное сопротивление. Они были лишены той подвижности, которую обычно приписывают кочевникам. Для Причерноморских степей характерны обильные снегопады с большой толщиной снега. В таких условиях скот не может питаться подножным кормом. И в снежную зиму половцы вынуждены были держаться возле мест зимовок с заготовленным кормом для скота, а летом – сенокосов, поэтому с подходом русов они не убегали со своих стоянок, а быстро составляли свои телеги в несколько кругов, накидывали на них бычьи шкуры, чтобы русы не могли поджечь их, и, укрывшись внутри этих колец, отчаянно отбивались от неприятеля. Через проходы между телегами они порой вырывались конными отрядами на смелые вылазки. Однако подавляющее превосходство русов ломало всякое сопротивление, и вот уже десятки повозок с завоеванной добычей – коврами, сосудами, тканями, войлоком – двигались в сторону Переяславля, рядом с ними победители гнали отбитый скот и множество пленных.

Далеко за город выбежали жители встречать победителей. Ликованию не было предела. Впервые русы ходили в глубь степи, и этот поход завершился блестящим успехом! Казалось, наступил конец разбойничьим налётам степняков и теперь мир и покой установятся на Руси.

В честь славной победы в большой палате своего дворца Владимир Мономах устроил пир. Во главе пиршества восседал великий князь Святополк, рядом с ним – хозяин Переяславской земли, а далее, сохраняя старшинство, располагались воеводы и бояре, знатные гости и прославленные дружинники. Столы ломились от яств и питья. Пришли музыканты и скоморохи, началось большое веселье. Рядовые воины пировали прямо на улицах, для этого выкатили бочки вина и пива, зажарили туши телят и баранов. Переяславль праздновал победу.

XIII

Феофании Чернигов понравился больше, чем Тмутаракань, но она скучала по морю. С ним выросла в Константинополе, оно сопровождало ее всю жизнь, она даже не представляла, что может быть жизнь без него. И вдруг вокруг нее сомкнулись дремучие леса, непонятные и страшные. Она боялась ходить, избегала ездить по ним. Эта безмолвная зеленая масса без конца и края подавляла ее, пугала загадочной тишиной и безмолвием, ей порой казалось, что в них на каждом шагу подстерегают страшные звери и загадочные существа. Олег только подсмеивался. Он был уверен, что жена скоро привыкнет, и не придавал ее страхам особого значения. Впрочем, ей оставалось не так много времени на такие несущественные, пустяковые переживания: вслед за Всеволодом на свет появились Святослав и Игорь, и хлопот у матери был полон рот.

Олег же чувствовал себя в Чернигове, как в осажденной крепости. С трех сторон его подпирали владения Мономаха и Святополка, и в любое время могли двинуться на него многочисленные войска, чтобы вновь изгнать в далекую Тмутаракань. Только со стороны половецких степей чувствовал он себя в безопасности, ежегодно посылал подарки ханам и рассчитывал на их помощь. Именно поэтому не пошел он с дружиной в Переяславль, когда ханы Итларь и Китан осадили город; более того, он приветил у себя сына Итларя, бежавшего из-под Переяславля с немногими людьми. Писал Нестор в своей «Повести временных лет»: «И послали Святополк и Владимир к Олегу, говоря так: «Вот ты не пошел с нами на поганых, которые губили землю Русскую, а держишь у себя Итларевича – либо убей, либо дай его нам. Он враг нам и Русской земле». Олег же не послушался того, и была между ними вражда».

Скоро вражда переросла в войну. Осенью 1095 года сын Мономаха, Изяслав, посаженный отцом в Ростово-Суздальском княжестве, неожиданно напал на Смоленск, которым правил брат Олега – Давыд, но получил отпор. Тогда он обрушился на Олеговы владения, захватил Курск, а затем лесной Муром. Олег был вне себя. Развоевался щенок! Считает себя умелым полководцем, которому все дозволено. Папочка его силой подпирает, вот и хорохорится. Доберется он до него, только пух полетит!

Олег ждал Мономаховых войск под Чернигов, поэтому не мог укоротить бойкого Изяслава. Но неожиданно в 1096 году прискакал гонец от Святополка и Владимира с предложением приехать на княжеский съезд, чтобы обсудить совместные действия против половцев. «Приди в Киев, – писали они, – да заключим договор о Русской земле перед епископами и перед игуменами, и перед мужами отцов наших, и перед людьми городскими, чтобы оборонили мы Русскую землю от поганых».

Ярость охватила Олега, когда прочитал он это послание. Князья забирают его земли и в то же время приглашают на переговоры для совместных действий! Ложь в каждом слове, ложь и обман! Хотят заманить в Киев, а потом схватить и казнить! Но не на такого напали. Он, Олег, не какой-нибудь князь-изгой, он – правитель могущественного Черниговского княжества! Придет время, он еще поборется за престол великого князя! И Олег ответил дерзко и высокомерно: «Не пристойно судить меня епископу или игумену, или смердам».

Знал, что не простят ему таких оскорбительных слов князья, и не ошибся. Вскоре пограничная стража донесла, что объединенное киевско-переяславское войско двинулось на Чернигов. Олег тотчас собрал вече. В отличие от севера, где народные собрания проходили постоянно, на юге князья с ними не считались и прибегали к их совету и помощи только в исключительных случаях. Такой случай наступил в Чернигове.

Ударили в вечевой колокол. Народ пошел на площадь неохотно, будто подгоняемый неволей. Когда князь вышел на помост, его встретила гробовая тишина.

– Господа черниговцы! – стал говорить Олег. – Вы знаете, что по рождению я ваш, черниговский. Здесь прошло мое детство, здесь похоронен мой отец. Попытались Святополк и сын его Мономах отобрать мое родовое имение, но отстоял я его. Теперь они снова идут на наш город, чтобы прогнать меня. Так не дадим лиходеям сотворить свое гнусное дело, дружно выйдем на стены и грудью защитим наши старинные права!

Площадь долго молчала. Наконец не спеша вышел крепкий мужик, одетый в опрятную рубашку, перепоясанную ремешком, холстинные штаны и кожаные поршни, сделанные из куска кожи и стянутые по краям ремешком. Поклонился князю, потом народу. Проговорил не спеша, но с силой:

– Зовешь нас, князь, на стены, стало быть, на смерть. А нам надо хорошо подумать, стоит ли идти за тобой. Очень хорошо подумать. Потому что совсем недавно навел ты на нашу Черниговскую землю супостатов, поганых половцев. Всю округу они опустошили, села пожгли. Где были поля, там сегодня черная гарь, а где паслись стада коней, овцы и волы, там все пусто и нивы заросли сорняком и чертополохом. Так что не собираюсь я становиться с тобой на крепостную стену и призываю честной народ открыть ворота великому князю Киевскому и защитнику нашему от злого ворога Мономаху!

Мужчина закончил свою речь и сошел с помоста.

– Кто еще желает высказаться? – спросил Олег.

Площадь молчала, и было что-то зловещее в этом молчании. Тишина продолжалась долго, а потом народ стал расходиться по домам.

Олег вернулся во дворец. Что делать? Черниговцы отвернулись от него, это совершенно ясно. Бежать в Тмутаракань, снова набирать наемников, поднимать половцев? Но Святополк и Владимир не дадут себя застать врасплох, заранее подготовятся, и неизвестно, чем закончится его новая затея. Надо остаться в Черниговской земле, опереться на верных людей. А они есть, они ждут его, Олега. Чернигов не единственный город в княжестве. Есть Путивль, Новгород-Северский, Дебрянск. Или хотя бы отдаленный Стародуб, там сидит посадником Богша, он был верным слугой еще его отцу. Семью оставить в Чернигове, князья ее не тронут, а самому поспешить к бывалому испытанному воину Богше.

Олег заскочил в светлицу жены, наскоро поцеловал ее, детей, сказал, что уедет ненадолго, и, ничего толком не объяснив, отбыл с дружиной на север.

Богша, пожилой мужчина лет пятидесяти, высокий, с длинной бородой и большими навыкате глазами, тепло приветствовал князя, приказал слугам разместить дружину, а сам повел Олега в свой терем. Там уже суетилась челядь, выставляла на стол угощение. Принялись за еду, сдабривая ее вином. Богша неторопливо расспрашивал князя о его здоровье, о семье, выжидая, когда сам князь начнет разговор, по какому поводу прибыл в город. Наконец Олег счел нужным приступить к делу, ради которого явился:

– Пошли на меня Святополк и Владимир, подступают к Чернигову. Приходится мне искать приюта среди верных мне подданных.

Богша крякнул, спросил:

– Стало быть, с большими силами идут?

– Да, все полки собрали.

– И чем ты им не угодил?

– Нетрудно догадаться. Зарятся на мои отчие владения. Отнимал у меня их Мономах, теперь повторить собирается. Старая картина, делят Русь и никак не могут успокоиться.

– Известно, жадности людей нет предела. Им все мало. Как будто на тот свет с собой заберут. Но ничего, князь, народ стародубский не даст тебя в обиду. Соберу сегодня вече, подопрем тебя всем миром…

– Только не вече! – перебил его Олег (потом будет стыдно за эту торопливость, но неудача на народном собрании в Чернигове жалящей занозой сидела в сердце). – Дай указание, посадник, сам. Народ, я думаю, поддержит тебя.

– Хорошо, князь, как хочешь. Распоряжусь, не впервой.

Через неделю подошло объединенное войско князей. Олег хмуро смотрел как разворачивались большие силы, охватывая город со всех сторон. Слышно было, как застучали топоры, готовя таран и штурмовые лестницы.

Подошел Богша, спокойный, невозмутимый, стал говорить, продолжая наблюдать за противником:

– Смолы запасено достаточно, котлы с водой кипятятся на кострах. С людьми говорил со многими, настроены решительно. Так что отобьемся, князь, не дадим тебя в обиду!

Подумав, добавил:

– С продовольствием, правда, неважно. Как-то не ожидали такого поворота, не предполагали, что придется сесть в осаду. Но да ладно, авось ненадолго задержатся под городом Святополк с Владимиром.

Зная упорный характер Мономаха, не очень верил Олег в последнее утверждение посадника; если бы пришел один великий князь, то можно было надеяться на такой исход. Но решающее слово принадлежало не Святополку, а Мономаху, а тот умел добиваться своего.

Три дня войско готовилось к приступу, на четвертый пошло на крепостные стены.

– Русы идут против русов, – донесся до Олега голос Богши. – И ведь ничего нельзя поделать! Что за жизнь проклятая наступила?

Первые ряды осаждавших остановились и стали пускать стрелы. Горожане ответили тем же. Подкатили два тарана, стали бить в стену. Как видно, нетерпение овладело князьями, потому что не стали они ждать, когда будет выломан проход, а кинули на стены воинов с лестницами. Тотчас бой разгорелся с неистовой силой. Олег не вытерпел, с мечом кинулся к месту, где на площадку вылезло несколько вражеских ратников. Жар, бросившийся в голову, задурманил сознание, помутил разум. Он нанес страшный удар по деревянному щиту молодого воина. Щит раскололся надвое. Не давая ему опомниться, Олег ткнул его в подреберье, противник покачнулся, а потом рухнул ему в ноги, будто за что-то попросил прощения. Князь, не обращая внимания на него, ринулся в самую гущу схватки…

Приступ был отбит, а затем еще два. Тараны не смогли взломать дубовые бревна. Горожане облили их смолой и подожгли.

Тогда князья перешли к осаде. Через месяц в городе закончился запас продовольствия. Богша вошел в горницу к Олегу, сказал озабоченно:

– Ропот идет среди горожан. Хотят сдаваться.

– Нельзя сдаваться, посадник! – загорячился Олег. – Немного еще продержимся, и уйдут супостаты!

– Да какие они супостаты, – возразил Богша. – Свои, русы. Да еще во главе с великим князем…

– Все равно. Раз уперлись, надо стоять до конца!

– Так-то оно так… Только ропот начался среди горожан. Видно, князья не дремлют. Подозреваю я, что заслали лазутчиков в Стародуб, пускают они разные слухи…

– Что еще за слухи? – встрепенулся Олег. – Вешать таких надо на деревьях! Чего жалеть? Война идет, а вы нянькаетесь, как с малыми детьми!

– Нянькайся не нянькайся, а слухи очень зловредные. Стали говорить в народе, будто ты, князь, неправду сказал, что Чернигов у тебя отобрать хотят Всеволод с Владимиром. На самом деле по-иному дело обстоит.

– Это как – по-другому?

– А так! – уже резко ответил посадник. – Посылали-де Святополк и Владимир приглашение тебе, князь, принять участие в съезде князей, чтобы объединить все силы и ударить по половцам. А ты, говорят, отказался. Вот они и пришли в твои земли, чтобы заставить изменить решение!

Это было столь неожиданно для Олега, что он на мгновение растерялся, не зная что ответить. Наступила неловкая пауза. И Богша понял, что слух правдивый. Полуотвернувшись, сказал:

– Извини, князь, но только не намерен я больше класть головы горожан ради капризов твоих. Замиряйся с князьями и отправляйся в поход вместе со всеми против поганых. Это тебе последнее слово от жителей города и от меня тоже!

У Олега не оставалось выхода, и он смирился. Тридцать три дня оборонялся Стародуб, а потом открыл ворота. Из них вышел Олег, посадник, священники с хоругвями и иконами и почетные горожане, поклонились великому князю Руси Святополку, попросили прощения за свою строптивость. Святополк простил и разрешил вернуться в город, а Олега забрал в свой шатер. Там вместе с Владимиром Мономахом повел он с ним строгий разговор.

– Почему ты, князь, оказываешь непослушание мне, хозяину земли Русской? – спрашивал он его. – Зачем отказался прийти со своим войском по моему зову?

– Боялся несправедливостей, – отвечал Олег, непримиримо сжав губы. – Думал, вызываете меня не на съезд князей, а чтобы расправиться со мной за Чернигов.

– Следовало бы! – вмешался Мономах. – Это надо же: привел на Русь поганых и разрешил им грабить русские земли!

Олег сузил глаза и, вперив злой взгляд во Владимира, ответил, раздельно выговаривая каждое слово:

– А не ты ли первым пригласил степняков и вместе с ними разграбил и сжег Полоцк? Или забыл?

– Нет, не забыл. Только не я зазвал кочевников, а великий князь Изяслав, а я со своей дружиной оказался с ними рядом.

– Не только рядом, но совместно с половцами разоряли полоцкую землю! У себя в глазах бревна не видишь, а у меня соломинку заметил!

– Ничего себе – соломинка! Отчую землю в прах обратил!

– Ну хватит-хватит, – остановил двоюродных братьев великий князь. – Что было, то миновало. Теперь давайте думать о том, как жить дальше. Подумал я и решил так. Пусть Олег оставит Чернигов и отправится пока к брату в Смоленск. Это будет ему наказанием за строптивость и непослушание. Да и от половцев проживать будет далеко, союз их сам собой разрушится. Но Чернигов останется за его родом, за Святославичами. Кто там сядет, пусть решают сами. Вот так я постановил!

Только вышел Мономах из шатра, как подскочил к нему торк, стал выкрикивать сполошно:

– Беда, князь! Скорей поспешай домой, князь! Жена умерла!

Будто жаром обдало всего Мономаха. Его Гиты нет на белом свете! Надо быстрее мчаться домой, хоть на похороны успеть!

Не раздумывая, вскочил на коня и галопом понесся по дороге на Переяславль. Что случилось за то время, пока был в походе? Когда уезжал, была она беременна на последнем месяце. Не иначе тяжелые роды и повитухи не смогли уберечь княгиню!

Мономах скакал, а тяжелые думы одолевали его, мешали мысли, заставляли перебирать в уме прошлое, взглянуть на свое поведение со стороны. Что видела она, Гита, на Руси? Приехала в чужую страну, в чужой народ, с другим языком и иной культурой. Она искала для себя опору прежде всего в нем, своем супруге, но нашла ли? Нет, до последних дней был он с ней сдержан и холоден. Она дарила ему одного сына за другим, а он не мог преодолеть отчуждения к ней, видно, помнил свою старую любовь, свою Белославу… Но так ли это? Да нет, пожалуй. После встречи с Белославой в Киеве он как-то успокоился, ушел куда-то вдаль ее образ, почти не вспоминал он о ней. Что было, то прошло. Но и к Гите не почувствовал никакого влечения. Нет, он не обижал ее, был ровным и внимательным в обращении, ни разу не повысил голоса. Но не давал он ей теплоты, ни тем более любви. И она все терпела! Ни разу не пожаловалась, ни разу не укорила его. Соберет в поход, скажет напутственные слова, ласково встретит… Такую жену на руках бы носить!… И вот ее нет, и он уже не сможет попросить у нее прощения, покаяться в своей черствости и бездушии… Ах, если бы можно было вернуть все назад!

Меняя в каждом городе коней, на третий день прискакал в Переяславль. Бросил узду выскочившему ему навстречу гридю, спросил:

– Куда положили княгиню?

– В своей светлице она, – ответил тот.

Мономах взбежал по лестнице, настежь растворил тяжелые входные двери и помчался на верхний ярус. Встречные люди шарахались от него.

Наконец ворвался в светлицу. На кровати лежала Гита, бледная, измученная, но с просветленным взглядом. Рядом с ней виднелось розовенькое личико новорожденного. Гита была жива! И тут Владимир упал на колени, взял ее худенькую тоненькую ручку и прижался к ней щекой, словно безумный повторяя одно и то же слово:

– Жива! Жива! Жива!

Потом выяснили, почему дошел до него такой нелепый слух. У Гиты были трудные роды. Повитухи стали бояться за ее жизнь. Послали гонца к Мономаху, велели передать: «Поспешай, князь, домой, жена при смерти». Гонец загнал коня, в окрестностях Переяславля он пал. И тут оказался недалеко конный торок, плохо понимавший по-русски. Гонец попросил его срочно сообщить Мономаху, что жена его при смерти. Но тот, услыхав слова «жена» и «смерть», передал весть по-своему.

С тех пор Мономаха будто подменили. Он почувствовал необыкновенную нежность к Гите, этой хрупкой, но мужественной женщине. Он провожал ее взглядом, он не стеснялся показать ей свою любовь. И Гита расцвела. Из хмурой, сдержанной женщины она превратилась в спокойную, величественную княгиню, покорявшую своей особой, своеобразной красотой, заботливым и чутким отношением к своим подданным.

Думая о Гите, невольно сравнивал он ее судьбу с судьбой сестры своей Евпраксии. Была она высватана в Германию за маркграфа Нордмарки Генриха и за пределами Руси претерпела много бед. Жениху в то время было семнадцать лет, а Евпраксии четырнадцать. Четыре года провела сестра в монастыре, готовясь к замужеству. Наконец приняла католическую веру, взяла себе имя Адельгейды. Она и прежде поражала красотой, но теперь просто завораживала окружающих.

Евпраксия прожила замужем год. Молодой маркграф неожиданно и загадочно умер. Снова монастырь, снова затворничество. Но ею увлекся германский император Генрих IV. Она тоже была очарована его сухим, измученным лицом с огромными горящими глазами, которые околдовывали и притягивали к себе. Она не знала, что это было следствие ночных служб в тайной секте монахов-николаитов, сопровождавшихся развратными оргиями.

В 1089 году Евпраксия стала императрицей Германии. Генрих IV начал войну против папы римского и с огромным войском вторгся в Италию. С собой он взял свою жену. Однако в пути она сбежала, разослав епископам Германии письма с объяснениями причин своего разрыва с мужем. Она писала о тех ужасных унижениях и оскорблениях, которые позволял по отношению к ней Генрих, о его развращенности, о том, что он понуждал ее участвовать в оргиях, издевался над ее целомудрием.

Однако Генриху IV удалось настичь жену и заточить ее в крепость Верону‚ прибежище николаитов. Он намеревался сломить ее волю, но в ней был крепок дух, унаследованный от родителей. Ей удалось бежать из замка. Она прибыла на церковный собор и в присутствии четырех тысяч священников и тридцати тысяч мирян, собравшихся под открытым небом, не щадя себя, рассказала о всех мерзостях мужа. Люди, пораженные, слушали самоистязания молодой женщины, молились. Евпраксия, которой в ту пору исполнилось двадцать пять лет, сумела убедить присутствующих в своей правоте, она была полностью оправдана. Генрих IV был судим папским судом, отрешен от престола и умер в бесславии.

Евпраксия покинула Германию. Сначала она жила у своей тетки Анастасии Ярославны в Венгрии, но вскоре уехала в Киев, ушла в монастырь, где и закончила свою жизнь.

XIV

Не успел Владимир Мономах вернуться из похода против Олега, как из степи пришло известие, что половцы собираются к новому набегу на Русь. Подготовив Переяславль к отпору врага, поспешил в Киев. Великий князь встретил его сообщение спокойно:

– Я уже снарядил ценные подарки своему тестю, хану Тугоркану. Собираюсь попросить его удержать опрометчивых властителей от нападения на наши земли. Думаю, не стоит беспокоиться, на сей раз избежим половецкого нашествия.

Успокоенный, Мономах отправился к своему сыну в Новгород. Но в это время хан Боняк со своей ордой неожиданно вышел к Киеву, разграбил и пожег городки и селения вокруг столицы, овладел богатым селом Берестовом, где издавна был загородный двор великих князей, и с большой добычей скрылся в бескрайних степных просторах.

Одновременно возле Переяславля появился хан Куря, разорил округу и тоже безнаказанно удалился в места своего кочевья.

Мономах срочно покинул Новгород. В Киеве его ждала совершенно неожиданная весть: тесть Святополка, хан Тугоркан, не только не удержал половецких ханов от набега, но сам со всей своей ордой нагрянул на Переяславль и осадил его. Великий князь был вне себя от ярости.

– Ну, дорогой тестюшка, видно, придется как следует проучить тебя! – говорил он, вышагивая из угла в угол своей горницы. – Это же надо такое удумать: против родной дочери воевать! Видно, никогда ничего святого не было у степняков и не будет! Понимают они только одну силу! Коль могуч противник, они уважают его. Коли слабый, нападают, грабят, разоряют. Но я им покажу, на что способен киевский князь!

Святополк собирался совершить быстрый переход к Переяславлю и внезапно напасть на растянувшиеся вокруг крепости половецкие войска. Но у Мономаха оказался более хитрый замысел: отрезать кочевников от степи и нанести удар в спину. Святополк согласился.

Киевская и переяславская дружины стремительным маршем прошлись по правому берегу Днепра, переправились на другую сторону и оказались за спиной половцев. Это случилось ночью. А утром враг пошел на приступ города. И в этот момент на них обрушились русы с двух сторон – из степи и из города. Началась страшная рубка. В этой сечи половецкая орда была уничтожена почти полностью, сам Тугоркан и его сын зарублены. «Наутро же нашли Тугоркана мертвого, и взял его Святополк как тестя своего и врага и, привезя его к Киеву, похоронил его на Берестовом, между путем, ведущим на Берестово, и другим, ведущим к монастырю», – пишет в летописи Нестор.

Только расправились с Тугорканом, как вновь к Киеву подошел хитрый и изворотливый хан Боняк. Он появился ранним утром. Пограничная стража проморгала вторжение орды, а городская охрана приняла орду за один из обозов, которые часто приезжали в столицу с продовольствием. Боняк мог ворваться в город, но он не решился на это, слишком велик и силен был город Киев. Начался повальный грабеж его окрестностей. Половцы запалили предградье, выжгли Стефанов монастырь и окружающие деревни. Затем они ворвались в Печерский монастырь. Монахи в это время почивали в своих кельях после заутрени. Враги пошли по кельям, высекая двери и вынося все, что попадется под руки. Они сожгли дом Святой Богородицы, церковь, хватали иконы и говорили: «Где есть Бог их? Пусть поможет им и спасет их!»

От Печерского монастыря половцы двинулись к Выдубицкому Всеволожскому монастырю и овладели им, пожгли его постройки и церкви, разгромили и в пепел превратили княжеский двор.

Когда Святополк и Мономах примчались под Киев, Боняк, отяжеленный награбленным добром и полоном, ушел в степь. Их взору предстали лишь сожженные деревни и монастыри, перепуганные жители, вылезавшие из своих укрытий, да изрытая колесами телег и копытами лошадей степь…

Жадно слушал Олег Святославич рассказ заезжего купца о тех потерях, которые понесли Святополк и Мономах во время набегов половецких ханов на Русь. Находился он в то время в Смоленске у своего брата.

– Вот самое время ударить по Мономаху! – опередил его мысли такой же горячий и вспыльчивый Давыд. – Сколько войск у Изяслава и Мстислава? Так, пустяки! Да и какие они полководцы? Сосунки! Одним махом можно взять и Ростов с Суздалем, и Новгород!

– Но с какими силами? – возражал для вида Олег. – Привел я с собой свою дружину, кое-кто из стародубцев и черниговцев увязались, – и все! Что можно сделать с таким воинством?

– Я тебе подсоблю. Свою дружину отдам!

– Но ты сам собирался по Новгороду ударить…

– Подожду! У меня в руках Смоленское княжество, а у тебя ничего нет. Ты – князь-изгой! Я о тебе забочусь. Сколько будешь без земли мотаться?

– Это-то так, терять мне нечего…

– Что я и говорю! Думаю, надо тебе на Рязань и Муром идти. Это наши исконные владения, народ там привык считать себя в составе Черниговского княжества. Так что встретят тебя как своего господина.

– И воинов можно набрать…

– Вот-вот! В самую точку метишь!

И Олег решился. С небольшими силами вышел он к Рязани. Город на Оке встретил его как родного. Издавна Рязань враждовала с Ростовом и Суздалем и так и не приняла нового князя Изяслава, посаженного Мономахом. Рязанцы охотно пошли в войско Олега, и он двинулся на Муром. Ему верилось, что дело кончится миром. Не может не знать Изяслав, что Муром – его отчина. Он должен открыть ворота и вернуть ему город. Уступить должен крестник своему крестному отцу. И он послал Изяславу письмо: «Иди в волость отца своего Ростов, а эта волость отца моего. Хочу же, сев в Муроме, договор заключить с отцом твоим. Это ведь он меня выгнал из города отца моего. Или и ты мне здесь моего же хлеба не хочешь дать?»

Олег настолько верил в возможность мирного разрешения спора, что даже не поверил, когда ему сообщили о выходе войск Изяслава из Мурома. Первой его мыслью было: «Решил вступить в переговоры, имея за своей спиной сильную рать. Что ж, довод сильный, наверно, и я бы тоже так поступил».

Однако скоро выяснилось, что Изяслав разворачивает свои полки для боя. И тут им овладела злость. «Ах, вон как! Решил испытать судьбу. Щенок мокрогубый, я тебя проучу, как со мной, опытным полководцем, сражаться!»

Впрочем, Изяслав расставил свои силы довольно умело, Олег даже подивился этому, но тут же вспомнил: «С ним воевода Ставка Гордятич. Его ума дело! Надо быть поосторожней, тот не упустит возможности использовать любой мой промах».

Изяслав ударил первым. Олег увидел, как крестник встал во главе дружины и врезался в центр его войск. Там все закипело, перемешалось. Некоторое время сохранялось равновесие, но потом тмутараканцы стали медленно отступать. Изредка Олег видел позолоченный, с большим пером шлем княжича, тот со своими телохранителями глубоко врубился в строй его войск. «Ну, погоди же, щенок. Вот я тебя!» – прошептал Олег и кинул против зарвавшейся молодежи своих бронированных дружинников. Он увидел, как опытные воины легко рассекли толпу суздальцев, ростовцев и муромцев и отрезали княжича от основных сил. «Попалась птичка в сетку! – удовлетворенно подумал князь. – Нашел с кем воевать! У тебя это первый бой, а у меня за спиной не одно сражение, а мое умение руководить полками отмечали великие князья!»

Противник был разгромлен. Олег, объезжая поле боя, наткнулся на крестника. Изяслав лежал среди погибших воинов. Шлем его, смятый ударами, валялся в стороне, позолоченный панцирь разрублен в плече, лицо в крови, а рука еще продолжала сжимать меч. На минуту в сердце Олега шевельнулась жалость. Вспомнилось, как Изяслав, тогда еще семилетний ребенок, сидел у него на коленях, ел подаренный им медовый пряник и говорил, радостно улыбаясь:

– Ты у меня добрый, крестный. Столько подарков привозил! Вкуснее этих пряников я ничего не едал!

Кажется, недавно это было. И вот теперь лежит он бездыханный у его ног и в его смерти повинен и он, Олег, а больше виновата проклятая жизнь, которая наступила на Руси, когда русы идут против русов и родичи воюют против родичей… Он приказал своим воинам забрать тело Изяслава и унести с поля боя. И, уже следуя за телегой, на которой лежал племянник, он подумал, что теперь между ним и родом Мономаха пролегла еще одна кровавая борозда, и ей уже не изгладиться до самой смерти.

Муром открыл ему ворота. Изяслав по его приказу был погребен в муромском монастыре Святого Спаса. А затем, не делая передышки, Олег бросил свои войска на Суздаль, взял его приступом и разграбил. Следом за Суздалем пал Ростов и другие, более мелкие города. Теперь уже весь обширный край от Рязани до Белоозера был под его властью. За него стояли княжества Черниговское, где сидел брат Ярослав, и Смоленское с Глебом Святославичем. Население было обложено высокой данью, словно это были земли какого-то иноземного государства, а не Руси. Олег на вырученные средства поспешно вооружал свои войска; в том, что против него пойдет род Мономахов, он не сомневался ни на мгновение, двоюродный брат был известен ему очень хорошо. Одно не мог определить он точно, с какой стороны по нему ударят: то ли Мономах сам пойдет, то ли пошлет своего старшего сына Мстислава, сидевшего в Новгороде. Владимира он побаивался, потому что тот, кроме Стугны, не знал ни одного поражения; что касается Мстислава, то за противника он его не считал. Такой же неоперившийся птенец, как и Изяслав.

И тут получил он письмо от Мономаха. Содержание потрясло его. Несмотря на гибель сына, предлагал Владимир забыть прошлые обиды, примириться и установить мир. «А что мы такое, люди грешные и худые? Сегодня живы, а завтра мертвы, сегодня и в славе и чести, а завтра в гробу и забыты. Другие собранное нами разделят. Посмотри, брат, на отцов наших: что они скопили и на что им одежды? Только и есть у них, что сделали душе своей… И если будешь каяться Богу и ко мне будешь добр сердцем, послав посла своего или епископа, то напиши грамоту с правдою, тогда и волость получишь добром, и наше сердце обратишь к себе, и лучше будем, чем прежде: не враг я тебе, не мститель… Ибо не хочу я зла, но добра хочу братии в Русской земле… Если же кто из нас не хочет добра и мира христианам, пусть тому от Бога мира не видать душе своей на том свете!»

Прочитав письмо, долго ходил Олег по горнице. Был поздний вечер, но свет не зажигали, ничто не отвлекало, думалось легко. Первым его побуждением было отправить письмо двоюродному брату со словами примирения. Действительно, сколько можно испытывать друг друга бранью и ненавистью, сколько можно терзать землю грабежами и насилием? Не лучше ли спокойно договориться и жить в мире, как предлагает Мономах?..

Но тут же удушающей волной навалилась прежняя обида, как, пользуясь смертью отца, великого князя Святослава, отобрали у него, Олега, все владения и сделали из него князя-изгоя. И ведь не остановились тогда Всеволод с Мономахом, а отхватили себе пол-Руси! Потому что сила была у них, а не у него! А вот сегодня все наоборот! Нынче в его руках большая часть русских княжеств. Он сегодня могущественен, как никогда. Поэтому-то Мономах и залебезил перед ним, поэтому-то и запросил мира. Но он не поддастся на уговоры, не заглотит приманку. Он знает, что Мономах, выждав время, снова ударит по нему и вновь сделает князем-изгоем. Нет, он, Олег, подтянет силы из Тмутаракани, Чернигова, Смоленска, наберет воинов в Рязани, Муроме, Ростове, Суздале и нанесет удар по Новгороду, а потом и Киеву. Спор пойдет не за какие-то земли, а за великокняжеский престол! Лучшего случая, чем сегодня, больше никогда не представится, и надо использовать его в полную меру!

И Олег ничего не ответил на послание Мономаха, а стал собирать войско со всех своих необъятных владений. Но тут произошло то, чего он никак не ожидал. Этот сосунок, этот, как он считал, неоперившийся птенец Мстислав с новгородской дружиной неожиданно вышел к Ростову и Суздалю и оба города взял без боя: население их всегда признавало только власть Мономаха и с радостью открыло ворота его сыну. Не задерживаясь, Мстислав двинулся на Муром.

Решительные действия княжича спутали все замыслы Олега. Он не успел подтянуть силы и не был готов к сражению с превосходящими силами противника. И тогда он пошел на хитрость и предложил мир. Он обещал забыть все обиды и уйти в свою волость. «Мстислав же, поверив обману, распустил дружину по селам… и, когда Мстислав обедал, пришла весть ему, что Олег на Клязьме, подошел тайком. Мстислав же, доверившись ему, не расставил сторожей», – писал летописец.

Своим неожиданным выходом Олег намеревался напугать Мстислава, рассчитывая, что тот побежит к Новгороду. Однако княжич проявил поистине отцовскую хватку, он быстро собрал своих воинов и заступил своему крестному пути.

Тут пришлось смутиться Олегу. Не ожидал он такой твердости и непреклонности от своего племянника. Четыре дня стоял, не решаясь начать бой. А в это время к Мстиславу подошло подкрепление, посланное Мономахом: переяславское войско во главе с сыном Вячеславом и половецким ханом Кунуем. И Мстислав первым ударил по противнику.

Бой с самого начала стал развертываться не так, как хотелось бы Олегу. Его войско сразу прогнулось и стало отступать. Напрасно он метался на коне, подбадривая своих бойцов; слишком был силен напор новгородской дружины. К тому же стала заходить в бок половецкая конница. Против нее он бросил свою дружину, сумел отогнать, но лишился запасных войск, которыми мог бы повлиять на окончательный исход сражения. Тревожно вглядывался он в картину боя, надеясь найти какой-нибудь изъян в действиях Мстислава и использовать его, но племянник действовал безукоризненно. С досадой приходилось признать, что сын наследовал полководческие способности своего отца, Мономаха. Олегу оставалось лишь ждать, чем закончится сражение, и полагаться на какое-то чудо.

Но чуда не свершилось. Наоборот, все складывалось как нельзя хуже. В разгар сражения, когда еще не было ясно, чья возьмет, из леса вышла рать под стягом Владимира Мономаха. Это был полк Вячеслава. Однако воины Олегова войска подумали, что сам непобедимый Мономах явился перед ними, испугались и побежали. Олег тоже был смущен таким поворотом дела. «И увидел Олег, что двинулся стяг Владимиров и стал заходить в тыл ему, – писал летописец, – и, убоявшись, бежал Олег, и одолел Мстислав».

Олег бежал сначала в Муром, потом в Рязань, а потом в леса, только сведущие люди знали, где он скрывается. И тогда послал ему письмо Мстислав: «Не убегай никуда, но пошли к братии своей с мольбой не лишать тебя Русской земли. И я пошлю к отцу просить за тебя».

И Олег покорился. Ему уже шел пятый десяток лет, голова седела, силы были на исходе. Он поцеловал крест в знак примирения и стал ждать решения своей участи.

XV

Теребовль – небольшой городишко-крепость на водном пути из Балтийского моря в Черное по рекам Висла, Западный Буг и Днестр. Торговлишка не очень оживленная, далеко до Киева и Новгорода, но все же рынок не пустовал, забредали сюда не только русские, но и заморские купцы. Теребовльское княжество считалось отдаленным, вроде Муромского или Ростовского, поэтому отдавалось в руки младшим князьям. Под боком разбойные половцы и неспокойные венгры, так что правителям – самим до себя, а до общерусских дел просто не хватало сил.

Так было до Василько Ростиславича. Этот двадцатилетний князь, высокий, с красивой кудрявой головой и бесшабашными голубыми глазами, вывел княжество на ведущее место в политической жизни Западной Руси. Он отказался от роскошной жизни во дворце, сократил другие расходы и создал сильное войско. Затем Василько направил послов к половецкому хану Тугоркану и предложил свою дружбу. Степняк готовил набег на Византию и пригласил русского князя поучаствовать в нем. Тот сразу согласился. И вот объединенные силы половцев и русских пересекли Дунай и по болгарской земле направились к византийским пределам. Василько любил перемены, новые земли, жадно наблюдал жизнь других народов. С удивлением рассматривал он селения с произвольно раскиданными домами. Каждый дом стоял посредине земельного участка, причем передние окна обязательно смотрели на полдень. Лесов было мало, поэтому преобладали дома-мазанки: ставился плетень, он обмазывался глиной, покрывался соломенной крышей – вот вам и дом. Во многих дворах стояли юрты – дома потомков кочевников-болгар, которые давно перешли к земледелию и переняли славянские типы домов, но не могли совсем отойти от обычаев своих предков: зимой жили в домах, а летом перебирались в юрты.

И – кругом роскошные сады, вызывавшие зависть у воинов. Кроме яблонь, вишен, кустов смородины и крыжовника в них плодоносили виноград, апельсины, мандарины и другие южные диковины…

Поражала Василька болгарская одежда. Он был восхищен красочностью и богатством орнамента костюмов, яркими цветами. Болгары одевались так, будто каждый день у них был праздничным, причем поступали так и горожане, и сельчане.

Половцев население встречало враждебно, видно много натерпелось в свое время от степняков. Но русов привечали с лаской и радушием. Утром они угощали воинов молоком с хлебом, потрохами и фрикадельками, на обед предлагали тушеную фасоль с мясом и разные овощи, в ужин у них было мясо с всевозможными гарнирами.

Объединенные силы половцев и русов ударили по фракийским владениям империи. Селения в течение десятилетий не знали нападений с севера, поэтому в домах и дворцах скопились большие богатства. Тугоркан, этот хитрый разбойник, не стал увлекаться грабежом и вывел войска в тот момент, когда византийские отряды вышли из Адрианополя и направились в сторону болгарской границы, намереваясь отрезать ему пути отступления. С богатой добычей союзники благополучно вернулись на родину.

Успех окрылил Василька. И когда на западные земли напали польские войска, он не стал медлить, а тут же прискакал во Владимир-Волынский к Давыду Игоревичу, забросал предложениями немедленных действий:

– Чего ждать? Пока поляки не разорят нашу окраину? Князь, собирай полки, ударим внезапно и прогоним ворога! Готовься, а я заскочу к Володарю, подниму его, и тогда никакие силы перед нами не устоят!

Слившись воедино, полки Василька, Давыда и Володаря вышла к реке Сан и встретились с войском короля Владислава. Князья рассчитывали, что поляки, занятые грабежом, рассеялись по стране и их легко будет бить по частям. Но, как видно, у противника успешно работала разведка и перед собой они увидели плотные ряды пешцев и всадников. На солнце блестели металлические панцири и красиво разрисованные щиты. Над ними развевались хоругви – с крестами, орлом, львом, волком…

Князья съехались перед строем своего войска, негромко переговаривались, разглядывая строй противника.

– Чего они замерли, а, Володарь? – спрашивал сумрачный, с колючим взглядом Давыд.

– Черт их знает! – пожал плечами тот. – Чего-то задумали, а может, просто не решаются лезть в битву.

– Не вступить ли в переговоры? Битва как палка, она всегда о двух концах. Как бы одним по нам не ударила…

– Не ударит! – вскинулся шальной Василько. – Вот посмотрите, как от этих разнаряженных петухов пух полетит!

– Храбре-е-е-ец! – скривив толстые обветренные губы, насмешливо проговорил Давыд. – Смотри, как бы тебе самому перо не вставили!

В это время шелохнулись ряды поляков и двинулись вперед. Князья, толкнув ногами коней, заторопились на свои места.

В центре войска встал Василько, крылья справа и слева заняли Давыд и Володарь. Русы не стали ожидать нападения противника, а сами двинулись навстречу. Сначала шагали медленно, но волнение и азарт все больше овладевали воинами, они невольно ускорили шаг, а потом побежали; руки вскинули мечи, а рты искривились в истошном крике:

– Аааа!

В воздухе столкнулись две тучи стрел, пущенных на ходу, кто-то вскрикнул, кто-то упал, но на них не обращали внимания, все стремились вперед. Обе лавины встретились, к возгласам людей добавились ржание коней, глухие удары мечей, все это слилось в один протяжный вой. Бились неистово, отчаянно. Кое-где закованным в броню полякам удавалось прогнуть ряды русов, но туда тотчас устремлялся Василько, вдохновлял, подбадривал; его красный плащ, словно встревоженная птица, метался между рядами воинов, и они, глядя на князя, собирались с новыми силами, сдерживали натиск противника, восстанавливали положение.

Численное превосходство русов постепенно сказывалось на ходе битвы. Центр все больше и больше вгрызался в строй поляков, разрезая их напополам. Видя это, Василько забрал под свое начало конницу, оставленную в запасе, и повел в обход правого крыла противника. Удар в спину поверг в панику вражеских воинов, началось его повсеместное отступление, скоро превратившееся в бегство…

Василько стал героем дня. На пиру, устроенном в честь победы на поле брани, несколько раз поднимали бокалы с вином в его честь. Даже хмурый молчун Давыд выдавил из себя несколько хвалебных слов:

– Храбро, храбро сражался, князь, ничего не скажешь…

Уже на обратном пути гонец принес весть, что, пользуясь уходом войск, на Теребовльское княжество напал венгерский король Коломан, пограбил пограничные волости и ушел обратно. Василько вгорячах погнался за ним. Догнать не сумел, зато опустошил пограничные районы Венгрии и вернулся с богатой добычей. Жители Теребовля с восторгом встречали своего удачливого князя.

Миновал год. Как-то от Давыда пришло приглашение на пир, который князь давал в честь своего сорокалетия. Василько не замедлил прибыть во Владимир-Волынский. Дворец князя кишел гостями. Давыд сидел во главе длинного стола в гриднице, наливал бокалы и отсылал их тем гостям, которых хотел выделить; гости часто вставали и провозглашали здравицы как в честь хозяина, так и его супруги, а также за победы, одержанные русским войском.

Вот встал Володарь, невысокий, но кряжистый, с хитрыми глазками, высоко поднял свой бокал, сказал зычным голосом:

– Я хочу предложить выпить за здоровье теребовльского князя Василька, который сумел сокрушить византийские, польские и венгерские войска! Слава ему!

– Слава! Слава! Слава! – дружно ответила гридница.

В голову Василька ударил хмель, закрутил, завертел. Он поднялся, тряхнул светлыми кудрями, проговорил с жаром:

– Не поминали здесь имя Владимира Мономаха. Я предлагаю выпить в его честь! Он делает все, чтобы сплотить Русь. Он хлопочет с той стороны Днепра, а я стараюсь с этой. Думаю, нам удастся объединить усилия и добиться победы над половецкой степью!

В гриднице вдруг стало необычно тихо. Пораженные, все молча смотрели на него. Каждый понимал, что дальнейшее усиление влияния Василька будет означать ограничение власти князей, каждый из которых стремился к независимости от Киева. Киев – Киевом, а тут объявился князь, который хочет прибрать их к рукам здесь, на Волынщине…

Однако Василько спьяну не заметил всего этого, выпил до дна свой бокал, сел на скамью и тотчас стал о чем-то беседовать со своим соседом. Постепенно и другие занялись разговорами, и вроде бы забыли об этом случае. Пир разгорался, скоро перешли к песням и пляскам.

Василько в какой-то момент почувствовал, что ему стало жарко, и он решил выйти на свежий воздух. Спустился на нижний ярус, освещенный факелами, побрел к двери. И тут к нему подошла богато одетая девушка, сказала:

– Князь, давай я тебя поддержу.

Он вперил в нее пьяные глаза, ответил недовольно:

– Это еще зачем? Я что, один не дойду?

Она взяла его под руку, прошептала:

– Тихо, тихо, князь. Мне сказать тебе надо что-то…

Он послушался. Они вышли на крыльцо. Оглянувшись и убедившись, что никого вокруг не было, девушка зашептала торопливо:

– Бежать тебе надо, князь! Немедленно скрываться из дворца и из города!

– Это еще почему?! – уставился он на нее, стараясь разглядеть лицо. Было полутемно, но все же он отметил про себя, что была она красива и принадлежала к какому-то знатному семейству.

– Кто ты такая? – спросил он ее.

– Я дочь князя Давыда, Снежана. Я случайно услышала, что прибыл тайный посол из Византии, привез золото и серебро моему отцу и велел убрать тебя, князь, любыми способами и средствами…

– Почему ты мне помогаешь? Могу ли я тебе верить?

– Люб ты мне, князь. Я еще во время похода против поляков заметила тебя, как ты молодецки ехал на коне перед нашим дворцом. Снишься мне с тех пор, не даешь покоя в моих девичьих мечтах…

Василько подивился такому бесхитростному существу, которое так искренне призналось в своих чувствах. Правда, он давно привык, что девушки выделяют его среди других парней, спокойно принимал их знаки внимания, но сейчас слова этой красавицы по-настоящему тронули его.

Он сказал:

– Я верю тебе. Выведешь меня в безопасное место?

Она кивнула головой и пошла по улице. Он тронулся следом. Она была в голубом шелковом платье, которое облегало ее стройный стан; по спине струилась коса. «Незамужняя. Замужние заплетают волосы в две косы», – отметил он и подивился, что в таком состоянии еще может что-то замечать.

Снежана остановилась перед небольшим домиком, провела вовнутрь.

– Здесь живет наша служанка, она до завтрашнего вечера пробудет во дворце. Так что тебя никто не побеспокоит. Отдыхай, князь, спокойно.

В темноте пошарила в углу, затем кресалом стала высекать огонь. Скоро засветилась лучина, и Василько увидел светец – деревянную стойку, укрепленную на подставке. На самом верху виднелась железная рогулька из трех пальцев, на нее и положила она лучину. Внизу стояла лоханка с водой, туда падали угольки от горящей лучины. Оглядевшись, он увидел обычную избу: в углу стояла большая печь, возле нее деревянная кровать с постелью, у стены располагались стол со скамейками, почти у самого потолка виднелись небольшие окошечки, закрытые бычьими пузырями.

Он прошел к столу, присел возле него. Сказал:

– Останься со мной. Мне будет скучно одному.

Она – строго:

– Негоже девушке оставаться наедине с незнакомым парнем, да еще в чужом доме.

– Мы уже познакомились. И вдобавок ты мне очень понравилась.

Он заметил, что от последних слов на щеках у нее выступил румянец, но она тотчас справилась со своим волнением и сказала:

– Отдыхай, князь. Завтра утром я приду и помогу уехать из города.

И ушла.

Василько некоторое время с приятным чувством думал о девушке, потом незаметно уснул. Проснулся, когда сквозь окошечко пробивался слабый солнечный свет и в избе стали видны все предметы. Он потянулся, прислушался к себе. Вроде бы все в порядке, голова не болит. Вспомнил Снежану, захотелось еще раз увидеть ее, и он отправился во дворец. Там и хозяин, и гости уже сидели за столом, ели, пили вино и пиво. Появление Василька встретили громкими приветствиями и шутками:

– Князь, садись рядом!

– Где пропадал всю ночь?

– Видно, у какой-то вдовушки под боком пригрелся!

«Приснилась, что ли, мне девушка? – глядя на веселые и дружелюбные лица присутствующих, подумал он. Ему не верилось, что кто-то мог замышлять плохое против него. – Нет, вчера все было, просто Снежане что-то померещилось».

Он сел рядом с князем и включился в веселье, но сам взглядом искал Снежану. В гриднице она не появлялась. Он встал и вышел в коридор, затем спустился вниз. Ее нигде не было. Тогда он решил прогуляться по улице и спокойно обдумать свое положение – то ли ехать домой, то ли остаться еще на некоторое время. Она появилась внезапно, видно, незаметно наблюдала за ним. Он чрезвычайно обрадовался и не стал скрывать этого:

– Снежана, я искал тебя.

– Почему ты не уехал? – свистящим шепотом спросила она. – Тебя могут убить в любое время! Ты подвергаешь свою жизнь смертельной опасности!

– Бог не выдаст, свинья не съест! – беззаботно ответил он. – Зато я встретил тебя. Надеюсь, сегодня не покинешь меня так же поспешно, как вчера?

– Не знаю, князь… Я не знаю, что мне делать. Всякое может случиться.

– Я хоть нравлюсь тебе немного?

Она лукаво взглянула ему в лицо, ответила:

– Может, немного…

– Мне и столько хватит! – радостно проговорил он. – Я знаю, что никакая девушка не нравилась мне так, как ты!

– Обманываешь поди? Куда ни заявишься, за тобой хоровод девушек выстраивается!

– Оглянешься, и никого нет! – шутил он.

Они шли, и оба радостно улыбались. Молодым что? Была вроде опасность, но теперь все забыто, они заняты только друг другом. Василько незаметно разглядывал девушку. Была она высока ростом, под стать ему, с горделивой осанкой и красивым лицом, которому небольшой с горбинкой нос придавал царственный вид. Ах, хороша будет княгиня теребовльская!

– Сегодня после обеда я уеду, – сказал Василько, искоса продолжая наблюдать за ней. – Но постараюсь в ближайшее время навестить ваш город, чтобы повидаться с тобой. Ты будешь ждать меня?

– Очень нужно! Разве своих парней не хватает? – кидая на него сияющие взгляды, отвечала она. – Приедут такие, смутят девичье сердце, потом пропадут, а ты сохни в одиночестве.

– Я не дам тебе времени тосковать. Скоро вернусь и заберу с собой.

– Ишь какой скорый! Мне подумать надо.

– Думай, только недолго!

Утром следующего дня Василько уехал, обещав Снежане воротиться не позднее чем через месяц. Однако обстоятельства повернулись так, что они встретились гораздо раньше. Давно ходил слух, что Мономах предпринимает силы собрать съезд князей, чтобы объединить усилия для отпора врагам, в первую очередь половцам. В душе Василько не верил, что ему это удастся сделать, потому что не только переяславскому, но и великому князю Руси удельные правители не хотели повиноваться и при возможности старались показать свою независимость от Киева. Но через неделю после возвращения из похода против венгров прискакал гонец от Святополка с приказом явиться на съезд князей, который намечалось провести в Любече.

«Заскочу по пути во Владимир, – подумал Василько. – Скажу, что к Давыду, дескать вместе поедем в Любеч. А сам еще раз повидаюсь со Снежаной!»

Так и сделал. Но во Владимире ему сообщили, что Давыд отбыл днем ранее, так что если он хочет повидаться с ним и о чем-то переговорить, то должен поспешить. Но Василько не нужен был Давыд и торопиться он не собирался, а, наоборот, остался на два дня в городе. Это были славные дни! Вместе со Снежаной они подолгу гуляли по улицам и в окрестностях города. Она оказалась чрезвычайно внимательной и умной собеседницей. Они говорили про книги, которые тогда имели хождение в княжеских и боярских семьях. Василько был покорен написанной по-славянски «Александрией», повествующей о подвигах и победах Александра Македонского.

– Меня восхищает, что Александр всегда первым устремлялся на противника, – говорил он увлеченно. – Его несколько раз ранили, а однажды от гибели его спас воин. Но зато македонское войско безоглядно устремлялось за ним и побеждало!

– Но зачем полководцу рисковать своей жизнью? – резонно возражала ему Снежана. – По-моему, он должен руководить своим войском, это его дело…

– И прятаться за спинами своих подчиненных? Что тогда подумают обо мне, князе, рядовые воины?

Снежана рассказывала о греческой философии, которую преподавал приехавший из Византии грек Феоктист.

– Особенно мне понравились рассуждения философа Платона о душе, – раздумчиво говорила она, неторопливо вышагивая по цветастому лугу и старательно глядя себе под ноги. – Оказывается, у каждого человека своя душа, непохожая на души других людей. Поэтому мы такие разные, такие неповторимые. Некоторые рождаются с душами ремесленников, другие – чтобы стать крестьянами или торговцами, а иным выпадает честь появиться на свет боярами и князьями. Каждый занят своим делом, и благодаря этому наблюдается такая согласованность в государстве. И еще меня удивило то, что Платон не говорит о потустороннем мире, а считает, что мы никогда не покинем Землю и будем жить на ней вечно.

– Это как? – удивился Василько. – Все видят, что люди рождаются, живут какое-то время, а потом умирают.

– Умирают люди, а души их переселяются из одного тела в другое, потому что душа вечна и бессмертна…

В последнюю их встречу, когда на город опустилась темнота, он привлек к себе Снежану и поцеловал. Она доверчиво прижалась к нему.

– Жди меня, – сказал он ей. – Как вернусь из Любеча, сразу приеду к твоим родителям со сватами!

По пути в Любеч Василько остановился в Киеве, зашел к первому попавшемуся ростовщику, чтобы занять денег. Им оказался старый еврей с ласковыми глазами. Услужливо улыбаясь, он проводил его в чисто прибранную избу, усадил за стол, предложил пива. Василько с дороги с удовольствием выпил бокал. Потом перешел к делу.

– Пришел я к тебе с понятным для тебя делом, – начал он…

Ростовщик качнулся тонким гибким телом, почтительно ждал, что скажет князь.

– Да как тебя звать-то? – спросил Василько, которому не очень нравилась его чрезмерная угодливость.

– Иосифом, ваша честь.

– И давно ты здесь обитаешь, Иосиф?

– Не очень. Как стал великим князем Святополк, так и приехал из Германии. Меня сам Святополк пригласил.

– И за какие-такие заслуги он тебя вытребовал?

– Деньги понадобились, вот и сговорились.

– Понятно. Так вот, Иосиф, дай мне взаймы шестьдесят гривен. Нужны в княжеском хозяйстве. Через год отдам с резой (процентами).

Иосиф закивал головой, зачем-то открыл и снова закрыл ящик в столе, наконец ответил:

– Очень большая сумма, не знаю, сумеем ли мы договориться.

– Отчего же? Думаешь, не отдам? Буду я из-за паршивых гривен позорить свое княжеское звание!

– Да, да, конечно. Но в последнее время реза слишком повысилась, не знаю, устроит ли она тебя, князь.

– Не на много, я думаю. Недавно в полтора раза долг увеличивался.

– В два раза больше придется отдать, – тихо проговорил еврей, будто боясь обидеть князя.

– Как в два раза? Но это грабеж среди бела дня! – не выдержал Василько. – Куда же Святополк смотрит?

– Он тоже под такую же резу берет…

«Ну уж нет, великий князь никогда на такие кабальные займы не пойдет! – думал про себя Василько, зная прижимистый характер киевского властителя. – Скорее всего, для него эти ростовщики идут на уступки, только с нашего брата дерут сколько захотят».

Встречаясь с людьми в Киеве, Василько скоро убедился в правильности своих подозрений. Ему говорили, что Святополк пригласил из Германии евреев-ростовщиков. Они приехали, понастроили дома, возвели синагогу. Обосновавшись, вдруг резко снизили резу, к ним хлынули все заемщики, и тем самым они сразу разорили русских ростовщиков. А когда стали хозяевами положения, установили плату, равную двум долгам! Если же кто не сумел заплатить вовремя, то драли и три долга! Киевляне были недовольны, но разве пойдешь против ростовщиков, которых поддерживал сам великий князь!

Съезд князей проходил во дворце любечского замка. Посредине просторной гридницы, завешанной оружием и коврами, стоял стол с яствами и винами. Василько с любопытством наблюдал за собравшимися князьями, от которых зависели жизнь и спокойствие страны. Вот к столу направился великий князь Святополк. Он был высокого роста, плечист и худ, на нем дрябло обвисал длинный кафтан, воротник которого облегал коричневую морщинистую шею. Лицо его, удлиненное, с тонким покривленным носом и белым полукругом усов, было брезгливым, а глубокопосаженные глаза смотрели подозрительно и требовательно. Недолюбливали его в народе, считали тщеславным и жадным до богатства.

За ним шествовал Владимир Мономах, невысокий, кряжистый, с кудрявой рыжеватой головой и широкой бородой. Приковывали к себе большие выразительные глаза, гордая осанка; весь вид его говорил о том, что этот человек привык отдавать приказы и чтобы ему подчинялись. Знали, что все силы направлял он на отражение вражеских нашествий и установление мира на Руси, народ связывал с ним свои надежды на будущее и уже начинал складывать о нем легенды и сказания.

В сторонке ото всех присел за стол Олег Святославич, ссутулившийся и рано постаревший. Лицо его, некогда красивое, теперь было изборождено морщинами, глаза слезились и смотрели холодно и недоверчиво. Много бед принес он людям, наводя на родную землю орды половцев, за что в народе был прозван Олегом Гориславичем.

Василько уселся рядом с Давыдом. Совещание открыл великий князь Святополк. Не большой мастер произносить речи, говорил он отрывисто, с трудом подбирая слова. Он подтвердил законность владения своими землями всеми князьями и призвал уважать это право. Иначе, говорил он, никогда в стране не наступит мира и спокойствия.

Следом выступил Мономах. Он тотчас приковал к себе внимание присутствующих. Горячо и взволнованно рассказывал, какие беды на Русь несут полчища половцев, которые не выполняют ни договоров, ни данных слов и обещаний, а признают только силу. Войска у половцев намного меньше, чем у русских князей, но русы действуют разрозненно, малым числом, более того – иногда призывают степняков на Русскую землю как своих союзников, разоряя родную землю. Настало время соединить силы, двинуться в глубь половецких степей и прогнать врага подальше к морю, чтобы у них никогда не возникала мысль напасть на Русь.

Долго совещались князья, а под конец сказали друг другу: «Зачем губим Русскую землю, сами между собой устраивая распри? А половцы в землю нашу несут розно и рады, что между нами идут войны. Да отныне объединимся единым сердцем и будем блюсти Русскую землю, и пусть каждый владеет отчиной своей». И на том целовали крест: «Если отныне кто на кого пойдет, против того будем мы все и крест честной». Сказали все: «Да будет против того крест честной и вся земля Русская».

Василько вернулся в Киев в радостном настроении. Теперь князья против врагов будут действовать сообща. Теперь никакой противник не страшен! Вместе с Давыдом и Володарем и при поддержке великого князя он навсегда отобьет охоту польского и венгерского королей нападать на западные русские земли!…

Василько был приглашен на пир, который в честь успешного окончания съезда давал в своем дворце великий князь Святополк. Все были искренне рады тому, что наконец-то закончились споры и распри и наступил на Руси длительный мир. Василько не заметил, как в самый разгар пира тихо удалились Святополк и Давыд. Они уединились в одной из дальних горниц и повели тайный разговор.

– А я говорю, что князь теребовльский Василько метит в великие князья! – тыча перед собой короткими толстыми пальцами, убеждал Давыд Святополка. – Он настойчиво и упорно прокладывает себе дорогу. Смотри сам: не побрезговав союзом с половецким ханом Тугорканом, он идет на Византию. Ты знаешь, какое восхищение было у народа, когда он вернулся с большой добычей! Чтобы показать свою щедрость, бросал разную рухлядь в толпу, а та с диким восторженным ревом хватала на лету, прославляя удачливого князя! А что дальше? Нападает на западные пределы польский король, заметь – очень далеко от его княжества! И как он поступает в этом случае? Собирает свою дружину и идет против него! А потом прогоняет венгров и опустошает их землю…

– Но это очень хорошо! – не выдерживает Святополк. – Насчет Византии ничего не могу сказать, а вот что он пришел к вам с Володарем на помощь против поляков и венгров, это похвально!

– Было бы похвально, если бы не подчинил свои действия одной цели: захватить власть в Киеве!

– Откуда тебе известно? Мне кажется, ты просто наговариваешь на него, князь!

– Он сам об этом объявил на пире во Владимире! Что он соединится с Владимиром Мономахом и против такой силы не устоит никто! И эти слова слышал не только я, слышали все!

Святополк задумался. То, что князья мало с ним считаются и действуют самостоятельно, его уже мало волновало, он к этому привык и считал в порядке вещей. Но если бы кто-то из них попытался покуситься на место великого князя, он стер бы того с лица земли. Ревниво присматривался он к Владимиру Мономаху, который год от года все больше и больше завоевывал любовь народа, думал, что он воспользуется когда-то своим влиянием для свержения его, Святополка, с престола. Мономах своим поведением ослабил эти подозрения, но не уничтожил полностью; в глубине души Святополку казалось, что Мономах подловит удобный случай и использует его в полную силу. И вот теперь выясняется, что между известными и любимыми в народе князьями Мономахом и Васильком установилась тесная связь, а может, даже союз или, что еще хуже, подготовлен заговор. Нет, этого терпеть больше нельзя!

– Если Мономах и Василько объединятся, против них нет на Руси силы, чтобы противостоять! – горячо говорил Давыд.

Это и Святополк понимал. Вся его власть, как великого князя, распространялась только на Киевскую землю да города Туров, Пинск и Слуцк; за границей этих владений его влияние кончалось, там господствовали удельные князья. А вот у Мономаха, а теперь и у Василька под рукой оказывались огромные пространства по обе стороны Днепра! Верно говорит Давыд, нет опаснее этих двух людей!

– Стереть их в порошок! – не выдержал запьяневший Святополк и с ожесточением потер кулак о кулак. – Чтобы духа от них не осталось на земле!

– Мономаха, может, и не удастся убрать, а вот что касается Василька, то это пока по силам…

– Хоть Василька, хоть Мономаха!

– Правильно, великий князь! Поделом будет им понести от тебя заслуженную кару! Но Мономах человек выдержанный, а от Василька можно ждать всего. Шальной человек! Его надо брать первым! Если не схватим Василька, то ни тебе не княжить в Киеве, ни мне – во Владимире!

И тогда послушался Святополк Давыда и дал согласие на расправу с Васильком.

Рано утром 5 ноября 1097 года Василько отправил обоз с инвентарем, закупленным на взятый у ростовщика заем, в Теребовль, а сам поехал помолиться в монастырь Святого Михаила. Помолившись, вернулся на подворье, намереваясь отбыть домой. Вдруг от Святополка прискакал гридень, передал слова великого князя:

– Устраиваю я сегодня вечером свои именины. Почти меня своим посещением, князь!

Немного подумав, ответил Василько:

– Передай великому князю, что не могу остаться еще на день. Получил тревожное известие из дома, как бы не случилось войны.

Не успела осесть пыль, поднятая конем гридня, как прискакал новый гонец от Давыда:

– Не уезжай, князь, не ослушайся брата старшего. А завтра мы вместе поедем в родные края.

Но и на этот раз отказался Василько прибыть в великокняжеский дворец. Узнав об этом, сказал Давыд Святополку:

– Видишь ли – не помнит Василько о тебе, ходя под твоей рукой. Когда же уйдет в свою волость, сам увидишь, займет Туров, Пинск и другие города твои. Тогда помянешь меня. Но позови его теперь, схвати и отдай мне.

Тогда во второй раз послал Святополк гридня к теребовльскому князю:

– Если не хочешь остаться до именин моих, то приди сейчас, поприветствуешь меня и посидим все с Давыдом.

И Василько решил навестить великого князя. Отдав распоряжения, он сел на коня и направился к великокняжескому дворцу. Когда подъезжал, из-за угла шмыгнул к нему незнакомый отрок, остановил посреди улицы и проговорил придушенным голосом:

– Не езди, княже. Хотят тебя схватить!

– Откуда тебе известно? – строго спросил его Василько.

– Случайно услышал, как Давыд отдавал приказание людям своим. Верь мне, князь!

Прикинул в уме Василько. Кто может его схватить? Только что князья целовали крест, говоря: если кто на кого пойдет, то на того будет крест и все мы.

И, подумав так, перекрестился он и сказал:

– Воля Господня да будет!

Святополк встречал его на красном крыльце, шагнул навстречу, трижды поцеловал в щеки.

– Добро пожаловать, князь! Рад, что решил остаться на праздник.

– Не могу задержаться, брат. Я уже и обозу велел идти вперед.

– Ну что ж!… Тогда заходи во дворец, перекусишь на дорожку.

Святополк провел Василько к себе в горницу, усадил за уставленный едой и питьем стол. За ним сидел хмурый Давыд, прятал глаза.

– Посидите здесь, – сказал Святополк, – а я пойду распоряжусь.

После его ухода Василько налил себе и Давыду вина, весело проговорил:

– Воспользуемся гостеприимством хозяина, полакомимся изысканными блюдами! А ты чего хмурый сидишь? С похмелья, что ли, не оклемаешься?

Давыд молча покивал головой, выпил вместе с Василько.

– Вот ведь какие люди рождаются разные, – продолжал теребовльский князь. – Одни напьются в стельку, но утром встают, будто вина в рот не брали. А есть такие, что утром голову от подушки не могут поднять.

Давыд промычал что-то неопределенное. Потом спросил:

– И куда великий князь подевался?

– Наверно, где-нибудь рядом.

– Я пойду за ним, а ты, брат, посиди.

Василько остался один. Он налил себе еще немного вина, выпил, принялся за еду. Вдруг шумно открылась дверь и в горницу вошли три незнакомых дружинника. Василько, не поворачиваясь к ним, спросил:

– Вас великий князь послал? Присаживайтесь к столу, угощайтесь без стеснения.

– Да, нас Святополк прислал, – ответил насмешливо один из вошедших. – Да только по другому поводу!

И, не дав опомниться князю, кинулся на него. Василько резко встал, отшвырнул его к стене, спросил с гневом:

– Ты что, белены объелся? На кого руку поднимаешь? На князя?

– На князя, на князя! – заговорили двое других и схватили Василька за руки.

– Ну, не на того напали! – распаляясь, выкрикнул Василько и расшвырял их, как котят. Но тут же в горницу вломились еще двое, все вместе они заломили князю руки и надели двойные оковы.

– Позовите Святополка! Немедленно позовите! – не унимался Василько.

– А чего его звать? – проговорил один из дружинников, нагло заглядывая князю в лицо. – Мы как раз по его приказу тебя и заковали!

– Не может быть! Не мог Святополк совершить насилие надо мной! Он крест в Любече целовал!

Дружинники удалились, заперев горницу. Василько лежал на полу, скованный по рукам и ногам. Что случилось? Почему над ним совершено такое насилие? В чем он провинился? Был вместе со всеми князьями в Любече, поддержал решения съезда, целовал крест. Ни одного слова противного не сказал ни великому князю, ни другим князьям. Чем он обидел Святополка?

Время тянулось медленно. Слышно было, как за дверью ходили люди, но к нему никто не являлся. Он не знал, что в это время собравшиеся бояре решали его судьбу. Святополк, едва сдерживая волнение, говорил им, что Василько во Владимире на многолюдном пиру открыто заявлял, что объединится с Мономахом и свергнет его, великого князя, с престола. «Как быть, бояре?» – спрашивал он.

Посовещавшись, ответили бояре:

– Тебе, князь, следует заботиться о голове своей. Если правду сказал Давыд, пусть понесет Василько наказание. Но если Давыд сказал неправду, то пусть сам примет месть от Бога и отвечает перед Богом.

С тем же вопросом обратился Святополк и к игуменам – настоятелям монастырей и старшим священникам церквей. Те стали просить за Василька, считая его невиновным. Но Святополк вдруг уперся на своем:

– Верю Давыду. Никогда он меня не обманывал, всегда стоял за правду!

Той же ночью Василька перевезли в небольшой городок Белгород, расположенный в десяти километрах от Киева, завели в небольшую избу. Оставшись один, он огляделся, подкатился к порогу, ногами толкнул дверь. Она была не заперта. Подумал: «Значит, здесь решили освободить». Мысль о скором освобождении никогда не покидала его, потому что никакой вины за собой он не чувствовал.

Почти тут же вошел низкорослый и щуплый торок Берендий, овчар Святополка. Хищно ощерившись, взглянул на него, сел в угол и стал с показательным видом точить нож.

– Что, решил напугать? – насмешливо спросил его Василько. – Напрасно стараешься. Не на того напал!

Следом за ним шумно ввалились еще двое мужчин. Он их хорошо знал. Это были конюхи. Один был в подчинении Святополка, звали его Сновидом Изечевичем. Другой служил Давыду, имя его было Дмитр.

– Вы зачем меня привезли сюда? Скажете наконец?

– Сейчас ответим, – двусмысленно ответил Дмитр. – Мы все тебе скажем.

– Освободите меня. Побаловались и хватит!

– Мы освободим. Мы тебя сейчас так освободим, что свету белому рад не будешь! – вмешался в разговор Сновид Изечевич, постилая на полу ковер.

– Что вы надумали делать со мной? Не забывайте: я – князь! За любое насилие ответите перед великим князем!

– Ответим, ответим, – проговорил Дмитр и незаметно подмигнул торку и Сновиду. Все трое кинулись на скованного Василька и вцепились в него. Началась жаркая борьба. Изловчившись, Василько стряхнул их с себя и, ощерив окровавленные губы, проговорил, тяжело дыша:

– Прочь, холопы! Говорю же вам: наказаны будете за злодеяние!

– Дмитр, скликивай остальных! – приказал Сновид.

Сновид выглянул в дверь, стал звать:

– Эй, кто там! На помощь!

Вбежали еще двое, все набросились на князя, повалили его и стали держать за руки и ноги. Но Василько продолжал сопротивляться, выгибаясь дугой и норовя вывернуться из рук насильников. Тогда Дмитр выкрикнул:

– Тащите доску! Прижмем его к полу!

– Да где же ее взять? – спросил Сновид.

– На печке видел! – проговорил один из прибежавших мужиков. – До чего же сильный, черт!

Достали доску, положили на грудь Василька, по сторонам ее сели оба конюха и придавили так сильно, что хрустнули косточки. Василько громко крикнул от боли и бессилия:

– Что ж вы делаете, проклятые!

Он зажмурился и отвернулся, поэтому не видел, как подошел торок и молниеносным движением ножа вывернул ему глаз. Только перед ним вдруг вспыхнуло ярко-красное пламя и невыносимо острая боль пронзила все тело. Василько испустил долгий истошный крик и потерял сознание. Торок тотчас вынул второй глаз, показал его присутствующим:

– Хотите, вам прилажу еще одни зенки?

Все шарахнулись от него, пятясь, удалились из избы. Торок хмыкнул, отер окровавленный нож о свою рубашку, не спеша подошел к двери, крикнул:

– Эй, вы! Уберите его наконец!

Дмитр и Сновид завернули бесчувственного Василько в окровавленный ковер, взвалили на телегу и поехали по дороге на Владимир. К вечеру прибыли в небольшой городок Звиждень.

– Выпить бы, – сказал Дмитр. – Целый день во рту ни росинки.

– А есть на что?

– На тебя рассчитываю.

– У меня в кошельке вошь на аркане.

– Проклятье! После такого кровавого дела сполоснуть нутро не на что!

– Может, продать вещь какую-нибудь? Вон ковер под князем.

– Он весь в кровище. Кто возьмет?

– Тогда рубашку снимем. Шелковая, вышитая золотой нитью. Постирать, хорошую цену можно запросить.

– Снимай. Все равно ему не нужна.

– Что, умер?

– Кто его знает. Не умер, так сдохнет в дороге.

Дмитр снял с князя рубашку, пошли в дом попа, где, как они знали, торговали хмельным. Их встретила попадья.

– Слышь, матушка, – обратился к ней Сновид, – купи у нас рубашку. Знатная рубашка, батюшке будет как раз!

– Да она вся в кровище! – всплеснула руками попадья. – Аль зарезали кого?

– Князь Василько в телеге лежит. В чем-то перед великим князем провинился, ну торок его ножом и пырнул.

– Насмерть?

– Да вроде нет.

– И вы его на улице бросили? Да что же вы, не люди, что ли! Ироды проклятые, человека без помощи оставили!

– Ладно, ладно, ты нам хмельного поставь да еды поболе. А потом делай что хочешь.

Попадья выставила на стол кувшин с вином и кое-что из закуски, а сама постирала рубашку, прихватила черную тряпку и отправилась к телеге. Василько лежал недвижим. Причитая, стала одевать. В это время Василько очнулся, спросил:

– Где я?

Она ответила:

– В Звиждень-городе.

– Пить. Пить хочу. Все нутро горит.

Она быстро сбегала в дом, принесла ковш воды. Он жадно выпил, потрогал рубашку, сказал хрипло:

– Зачем сняли ее с меня? Лучше бы в той сорочке кровавой смерть принял и предстал перед Богом.

Во Владимир прибыли на шестой день. Раны у Василька присохли, не кровоточили. Его поместили в темницу боярина Вакеева и приставили стеречь тридцать человек и двух отроков, Улана и Колчка.

XVI

Томясь в темнице, Василько потерял счет времени. Наступление утра он узнавал только по тому, что начиналось движение за дверью и ему приносили еду. Он пытался заговорить с охранниками, но те отмалчивались, видно, было запрещено говорить с ним. Он обследовал помещение и знал его наизусть: голые стены с единственным окном, закрытым кованой решеткой, бок печи, от которой исходило тепло. Возле стены стояла кровать с постелью, небольшой столик и стул. Вот и вся обстановка.

Многое передумал он в одиночестве, а больше всего казнился тем, что вовремя не послушался Снежаны и не поберегся Давыда. Почему он доверял ему? Да потому, что Давыд даже во Владимире не предпринимал никаких действий, чтобы расправиться с ним, и дал спокойно уехать. А в Киеве под крылом великого князя Василько чувствовал себя вне опасности и никак не мог предположить, что Давыд сможет сговориться со Святополком. И вот такая жестокая плата за свою беспечность и недоверие к предупреждениям Снежаны…

О Снежане он думал постоянно. Ему доставляло огромное наслаждение перебирать в памяти их встречи, вспоминать все, о чем говорили они, их единственный поцелуй… Ах, если бы он не поехал тогда в Любеч, а увез ее с собой в Теребовль и устроил свадьбу! Жили бы теперь в любви и согласии, были счастливы и благополучны!.. Конечно, он потерял свою любимую, разве дочери князя нужен слепой человек, калека?.. Он не предавался несбыточным желаниям, он не мечтал о возвращении ее, он жил прошлыми встречами, и ему от этого становилось теплее, это придавало силы и помогало переживать заточение.

Порой его мысли переходили на то, кто может спасти его. У брата Володаря мало сил, не сумеет он одолеть Давыда и Святополка. Вот если бы за это взялся Мономах, у него такая мощь и такое влияние на Руси, что перед ним и великий князь не устоит. Но за кого он теперь? Считает ли его невиновным? Тогда обязательно поможет. Но если встанет на сторону его врагов, то гнить ему в темнице до скончания века…

Однажды он лежал в кровати. Неожиданно открылась дверь, послышались легкие шаги, возле него кто-то остановился, и Василько чуть не задохнулся от волнения: он почувствовал запах существа, который не мог спутать ни с каким другим! Перед ним была Снежана! И тут же на лицо его упали горячие капли, и он понял, что это были ее слезы. Он встрепенулся, простер руку перед собой, нащупал платье, руку ее, грудь, шею, мокрое от слез лицо…

– Снежана, ты ли это? – не веря в свое счастье, проговорил он. – Как ты здесь оказалась?

– Что они с тобой сделали? – задыхаясь от рыданий, проговорила она. – Как можно решиться на такое, чтобы отнять у невинного человека белый свет?

– Бог наказал меня за высокомерие, – промолвил через короткое молчание Василько. – Наслал он на меня кару, низложил и смирил. Думал я: на землю Польскую пойду зимой и летом, и завладею землею Польскою, и отомщу за землю Русскую. И потом хотел захватить болгар дунайских и посадить их у себя. И захотел отпроситься у Святополка и Владимира Мономаха идти на половцев – либо славу себе добуду, либо голову сложу за Русскую землю. Других помыслов в сердце моем не было ни на Святополка, ни на Давыда, отца твоего. И вот клянусь Богом и его пришествием, что не замышлял я зла братии своей ни в чем.

– Я пойду снова к отцу и сделаю все, чтобы отпустил он тебя на волю!

– Ты говорила с ним? Он сказал, почему держит меня в темнице?

– Да. Его заставляет делать это Святополк. Он не может пойти против великого князя. А к твоим бедам он не имеет никакого отношения.

– Что говорят во Владимире о Мономахе? Не объявился он поблизости?

– Нет, ничего подобного я не слышала.

– Значит, никто меня не выручит и не выйти мне из темницы…

– Неправда! Я сегодня снова буду у отца! Я уговорю его освободить тебя! Он меня послушается!

Снежана не сказала, какой тяжелый разговор у нее случился с отцом, как Давыд кричал и стучал ногами, как обещал выгнать ее из дома, если она не перестанет думать о Васильке. Однако нашла коса на камень, не отступила Снежана, а пошла к охране, подкупила богатым подарком, и впустили они ее к князю.

– Не знаю я одного, – медленно проговорил Василько, – знает ли о том, где я нахожусь, мой брат, Володарь? Или по-прежнему считает, что еще живу в Киеве?

– Едва ли ему известно, потому что даже во Владимире мало кто знает о тебе…

– Снежана, любимая, у меня к тебе большая просьба, – горячо заговорил Василько. – Дай знать моему брату обо мне. Пошли с кем-нибудь весточку. Это моя единственная надежда. Кроме брата, некому мне помочь! Пошли верного слугу, уплати ему щедро, ничего не жалей!

– Я поеду сама. Я обязательно тебе помогу! – говорила она, вся в слезах. – Верь мне, я тебя не брошу!

– Нет, Снежана, ты не должна связывать свою судьбу с моей. Я слепой, я калека на всю жизнь. Ты найдешь себе человека, ты еще полюбишь. А мне оставь воспоминания о незабываемых встречах с тобой!

– Жди! Мы обязательно будем вместе! – сказала она, обнимая и целуя его на прощанье.

Из темницы Снежана сразу прошла на конюшню и приказала заложить свой возок. Она не раз выезжала на прогулки одна, поэтому никто не увидел в ее действиях ничего необычного. Снежана прихватила узелок с едой и питьем, немного драгоценностей и отправилась по дороге на Перемышль.

Поездка протекала спокойно, и на четвертый день она уже въезжала в город, возвышавшийся на высоком холме над рекой Сан, за которой простирались польские земли. Много вынес на себе пограничный город, отстаивая Русь от нашествий высокомерных панов, не раз был сожжен и разрушен, но вновь и вновь восстанавливался и заступал пути завоевателям. Недаром говорили русы: «Знай, ляше: по Сан – наше!»

Володарь был до боли похож на Василько, только выглядел значительно старше. Он приветливо встретил Снежану, внимательно выслушал. Когда она закончила свой рассказ, всплеснул руками и проговорил с болью в голосе:

– Ах, брат, брат, как же он не уберегся! Как позволил себя обмануть! Кто же такой Святополк, если смог отдать столь бесчеловечное приказание! Но что говорит отец, неужели он не в силах освободить моего брата?

– Да, он боится мести великого князя, что тот может отнять у него Владимирское княжество.

– Хорошо, я помогу ему. Я двину против него свои рати, и это будет оправданием ему. Он скажет великому князю, что подчинился силе.

Володарь тут же послал Давыду гонца, а на третий день выступил в поход. Вместе с ним отправилась и Снежана.

Давыд их опередил и ждал в крепости Бужск. Володарь остановил войска и пригласил его на переговоры. Недолго думал Давыд и явился в шатер, который Володарь поставил на берегу Южного Буга.

Долго молча смотрели князья друг на друга, видно пытаясь понять мысли и разгадать намерения. Наконец Володарь спросил:

– Почему ты, Давыд, сотворив зло, не каешься в нем? Вспомни же, сколько зла натворил!

Но Давыд тотчас возразил ему:

– Разве я это сделал, разве в моем это было городе? Я сам боялся, чтобы и меня не схватили и не поступили со мной так же. Поневоле пришлось мне пристать к заговору и подчиниться.

Володарь подумал, продолжал:

– Бог – свидетель тому, а нынче отпусти брата моего, и сотворю с тобою мир.

Но ответил Давыд:

– Нет, не могу отпустить твоего брата, потому как не хочу прогневить великого князя. Лучше с тобой воевать, чем со Святополком.

– Что ж, – вставая, проговорил Володарь, – пусть будет между нами война!

Но в это время открылся полог, и в шатер вошла Снежана.

– Как ты здесь оказалась? – вскочив со стульчика, удивленно спросил Давыд. – Как ты могла уехать из дома без моего разрешения?

– Я уже взрослая, отец, и могу устраивать свою жизнь так, как хочу. Еще Ярослав Мудрый издал указ о том, что девушка свободна сделать свой выбор, а кто будет мешать ей в этом, будет наказан штрафом!

– Но я уже сказал тебе, что никогда не дам согласия на брак с Васильком! Неужели забыла наш прошлый разговор?

– Отец, ты знаешь меня: я такая же упрямая, как и ты. Поэтому еще раз заявляю: кроме Василька, у меня не будет мужа!

Давыд осекся и как-то сразу сник. Присел на стул, проговорил устало:

– Раз уж и дочь против меня, то… Ладно, Володарь, я освобожу твоего брата, хотя знаю, что Святополк не простит мне этого. Пусть будет мир между нами!

И первым протянул руку.

Снежана поехала вместе с отцом во Владимир, чтобы самой присутствовать при освобождении Василька. В пути Давыд говорил ей:

– Зачем ты связываешь свою жизнь с уродливым человеком? Чего ты нашла в нем? Я тебе подыщу красавца хоть из бояр, хоть из князей, а если захочешь, и за принца заморского отдам!

– Нет, отец, – отвечала Снежана. – Я твердо решила: только Василько станет моим мужем.

Когда князя вывели из темницы, она первая подошла к нему, обняла и поцеловала. А потом они отправились в Теребовль, где и была сыграна свадьба.

Первые месяцы жили они в безмятежной радости, а потом Василько стал задумываться и томиться. На вопросы Снежаны ответил:

– Не могу я спокойно жить, когда знаю, что во Владимире бражничают и гуляют те, кто отнял у меня белый свет. Должны они понести наказание!

Снежана пыталась его успокоить, говоря, что он должен простить их, а наказание они понесут от Бога, он определит их на муки вечные в аду. Но его неожиданно поддержал Володарь. И вот весной 1098 года соединенное войско отправилось к Владимиру и осадило его со всех сторон. Братья засылали лазутчиков в город, которые говорили людям:

– Князья Василько и Володарь пришли не на город ваш, не на вас, но на врагов своих. А если хотите за них биться, то мы готовы, либо выдайте врагов наших.

Горожане потребовали от князя созвать вече. На нем они сказали:

– Выдай мужей этих, не будем биться из-за них, а за тебя биться можем.

Ничего не оставалось Давыду, как выдать истязателей Василька. Все они были повешены и расстреляны стрелами. После этого Василько и Володарь увели войска в свои княжества.

Когда прибыл Василько в Теребовль, прискакал гонец от Владимира Мономаха. Узнал он от него, что после получения вести о зле, сотворенном над ним, поднял переяславский князь свою дружину, пригласил с собой Олега и Давыда Святославичей и двинулся с ними на Киев, чтобы наказать Святополка за тяжкое преступление. Но отговорился великий князь, свалив всю вину на Давыда Игоревича. Тогда пошел Мономах на Давыда, войско его недалеко от Владимира, и просит он Василька соединиться с ним для удара по Владимиру. Однако Василько ответил, что пусть Мономах возвращается в свои владения, они с Давыдом сами разберутся в своих спорах без пролития крови. Мономах отвел войска за Днепр.

Однако и после этого спокойствие не пришло в западные земли Руси. Святополк понял, что Давыд опорочил себя в глазах всех русов, и решил использовать это для расширения своих владений. Он двинул свою дружину в волынские земли и захватил Владимир; Давыд бежал в Польшу к королю Владиславу. После этого великий князь неожиданно повернул свои силы против Василька и Володаря. Братья, узнав об этом, встретили противника возле местечка Рожня. Василько спросил:

– Как расположил войска Святополк?

– Дружину свою поставил в центре, а крыльями ему служат туровцы и пинчане, – ответил Володарь.

– Значит, и сам Святополк стоит в середине.

– Да, я вижу его. Он на белом коне гарцует впереди.

– Тогда я поведу своих воинов в бой. Он должен будет увидеть меня!

Одетый во все черное, с черной повязкой на глазах, высокий, гибкий телом, подняв над собой крест, направился Василько в сторону врага. Он шел и говорил громко:

– Святополк, ты в Любече крест целовал хранить мир и спокойствие на Руси. Но вот сперва отнял ты зрение у меня, а теперь хочешь взять душу мою. Да будет между нами крест этот!

Смутились воины Святополковы, увидев человека во всем черном, над которым блестел золотой крест, как знамение Божие. Начался среди них ропот, некоторые стали говорить, что это сам Бог хочет покарать их князя за злодеяние, совершенное им над Василько. И дрогнули их сердца, и не выдержали они натиска объединенного войска, и побежали. А впереди всех на боевом коне убегал Святополк, великий князь Киевский.

Затворился он во Владимире, ожидая нападения братьев. Но те остановились на границах княжеств и сказали: «Надлежит нам на своем рубеже стать», – и вернулись обратно.

Тогда Святополк направил в Венгрию своего сына Ярослава, который вместе с королем Коломаном привел большое венгерское войско под Перемышль. Однако Володарь не дрогнул и организовал прочную оборону города.

Между тем Давыд, не получив поддержки польского короля, бежал в степь к хану Боняку. Старый лис был рад очередной раз совершить набег, пограбить русские земли. Он привел свою орду под Перемышль. Половцы разделились на две части. Одну возглавил Боняк, вторую Алтунова. Первым напал Алтунова. Его всадники с места сорвались в галоп и, подняв мечи, свистя, крича и воя, помчались на венгров. Боняк и Давыд, улыбаясь, смотрели, как разворачиваются в лаву легкие сотни. Вот они, подскакав к первому ряду венгров, пустили стрелы и завернули коней назад. Венгры погнались за ними. Вся конная масса промчалась мимо Боняка. Тогда он напал на венгров со спины, а Алтунова ударил спереди. Началась безжалостная рубка. Венгры, сжатые с двух сторон, не выдержали и побежали. Часть из них утонула в Сане, другие пытались скрыться в горах, но многие были изрублены безжалостным противником. После этого сражения Давыд осадил Владимир, где Святополком был оставлен его сын, Мстислав.

Владимирцы стали обороняться. Однако во время очередной перестрелки был смертельно ранен Мстислав. Тогда жители собрали вече, на котором сказали:

– Вот, князь убит; и если сдадимся, Святополк погубит нас всех.

Послали они гонцов к великому князю, которые передали решение вече:

– Сын твой убит, а мы изнемогаем от голода. Если не придешь, люди хотят сдаться, не могут стерпеть голода.

Святополк направил к Владимиру своего воеводу Путяту, который внезапно напал и разгромил Давыда. Давыд вновь убежал к Боняку, привел половцев и захватил Владимир. Но недолго правил он в нем; пришел Святополк и прогнал его в Польшу.

Три года полыхала междоусобная война на западных окраинах Руси. Горели города, вытаптывались поля селян, грабились лавки торговцев и мастерские ремесленников, народ разбегался по лесам, бедствовал и погибал от голода и холода. Половцы уводили с собой возы награбленного добра и вереницы плененных русов…

Наконец в 1100 году обратился Давыд к Святополку, Мономаху, Олегу и Давыду Святославичам со слезной просьбой:

– Хочу, братья, прийти к вам и пожаловаться на свои обиды.

Пригласили князья его к себе на совет в город Витичев, что на Днепре. Прибыл он, сел перед ними и спросил:

– Зачем призвали меня? Вот я. У кого на меня обида?

И ответил ему Мономах:

– Ты приехал с жалобой к нам, сидишь с братьями своими на одном ковре – почему же не жалуешься? На кого из нас у тебя жалоба?

И не ответил Давыд ничего. Тогда князья удалились и стали совещаться. Потом вернулись к Давыду и объявили ему свою волю:

– Не хотим дать тебе стола Владимирского, ибо вверг ты нож в нас, чего не бывало в Русской земле. И мы тебя не схватим и никакого зла тебе не сделаем, но вот что даем тебе – отправляйся и садись в Дорогобуже.

И послушался Давыд князей, сел в Дорогобуже, где и умер. А Владимирское княжество великий князь присоединил к своим владениям. На этом закончилась разорительная война и наступил мир.

XVII

На Витичевском съезде – после определения судьбы Давыда – князья договорились о совместном походе против половцев. Это была замечательная победа Мономаха! Сколько доказывал, сколько убеждал он каждого из них объединиться и ударить по степнякам, чтобы раз и навсегда отвадить от русских границ, но те отговаривались происходившими тогда смутами и междоусобными войнами. Но наконец стало тихо на Руси, нечем стало оправдывать свое уклонение от большого и важного дела. Было договорено, что не станут русы обороняться, как поступали до сих пор, а пойдут в степь и будут гнать противника подальше от пограничных рубежей к морю, истребляя воинскую силу, как это делал ранее Ярослав Мудрый, разгромивший торков, или как совершили совсем недавно Мономах со Святополком, застав половцев не подготовленными к отпору на своих стойбищах. Именно тогда Мономах пришел к выводу, что против кочевников надо выходить или поздней зимой, или ранней весной, когда их отощавшие за зиму кони не в состоянии соревноваться в беге с сытыми и откормленными скакунами русов. Упустишь время – и они сами придут на Русь.

Осень и зиму провел Мономах в подготовке к походу. Исполнилось ему уже сорок семь лет. У него было девять детей – семь сыновей и две дочери, Гита была чревата десятым ребенком. Старший Мстислав сидел в Новгороде, остальные в Ростове, Суздале и Смоленске. Слава его гремела по всей Руси, в народе слагались о нем сказания и легенды, как о защитнике родины от врагов. С ним считался великий князь Святополк, без его участия не принимал ни одного важного решения и даже побаивался его силы и влияния, стараясь при удобном случае ограничить воздействие переяславского князя на русские дела.

Поутихли старые враги Мономаха – Святославичи. Они смяты и расколоты. Если раньше Олег открыто уклонялся от совместных действий, то теперь шел рядом с ним против Давыда Игоревича, однако по-прежнему избегал участия в походах против половцев. Давыд и Ярослав следовали за ним, поддерживали все действия и решения старшего брата.

Успокоился и полоцкий князь Всеслав. Он испокон веков только и ждал, когда князья уведут дружины на юг, чтобы совершить свой очередной дерзкий налет на Смоленск или Новгород. Но время берет свое: чародей – неуловимый воин Всеслав – стал дряхл телом, еле двигался; теперь надо было обезопасить себя от его драчливых сыновей – Давыда и Глеба.

Мономах подготовил свои войска к походу, сделали все необходимое и другие князья, осталось наметить время выступления. И тут пришло известие из Киева, что великий князь отказывается от похода в степь и вступает в переговоры с половецкими ханами. Владимир не выдержал, поскакал в столицу. Святополка он застал во дворце. На какое-то мгновенье по его лицу пробежала тень, но он тотчас взял себя в руки, широко и приветливо улыбнулся, проговорил радушно:

– Рад тебя видеть, князь! Устал с дороги? Я прикажу натопить баньку. Попарься, смой дорожную пыль и грязь…

– Это потом! А сейчас мне бы хотелось поговорить о походе в степь.

– Похода не будет! Я так решил.

– Почему? Ведь все готово. Полки стоят в ожидании твоего приказа. Такая большая работа проделана, и все насмарку?

– Боеготовность войск никогда не считалась напрасным делом. Мы в любое время должны быть в состоянии отразить нападение кочевников. Но сейчас неподходящее время идти в степь.

– И что мешает?

– А ты разве не знаешь, что в Бресте поднялся против меня мой племянник Ярослав Ярополчич, что снова замутилась Русская земля? Как можно уходить в глубь вражеской территории, ожидая получить нож в спину от своих подданных?

Слышал Мономах о новых раздорах в западных землях, но знал также, что Святополку удалось быстро загасить их и установить мир. Ярослава Ярополчича он схватил, заковал и привез в Киев. Но за него просили митрополит и игумены. Они умолили Святополка, тот взял с племянника клятву у гроба Бориса и Глеба и отпустил домой. На том все и закончилось. Так что зря он приводит этот случай как главную причину отмены намеченных действий.

Однако произнес совсем другое:

– Вся жизнь последнего времени показывает, что невозможно замириться с половцами. Сколько у нас с ними было договоров, заключались династические браки – и все напрасно.

– Знаю. Народ уж такой ненадежный – половцы. Что можно с этим поделать?

– Дело не в народе, а в правителях. Что они могут получить от своих подданных, какие богатства? Степняк постоянно кочует, перемещается с места на место. У него кибитка, юрта, несколько лошадей да овцы – вот и все его богатство. Только себя прокормить, ну еще дань хану заплатить. А ханы хотят жить в роскоши. Откуда ее взять? Лишь в набегах на соседние страны. Внезапно выйти из степи, проскочить мимо пограничных крепостей и ударить по незащищенным городишкам и совсем открытым селам, пограбить, захватить полон и тотчас скрыться в своих пределах на быстроногих конях. В этом вся жизнь половецких правителей. Мир им не нужен. Мир для них – это потеря источников дохода и всех богатств, которые ожидают их при продаже русских невольников на причерноморских рынках. И в борьбе за этот порядок они используют все средства, легко нарушая различные миры и династические браки. И на этот раз я уверен, великий князь, что мир мы заключим, но наверняка они его при удобном случае нарушат.

– А почему ты уверен, что нам удастся договориться? Ведь из твоих слов выходит, что им невыгодно жить в согласии с нами.

– Половцы имеют на Руси много ушей и глаз и прекрасно осведомлены обо всем, что делается. Ты думаешь, они не знают о том, что все князья готовы идти в дикую степь, что можем собрать гораздо больше сил, чем они? Все им известно! Притом сейчас весна, кони у них за время зимовки отощали и не годятся для набега. Поверь мне, великий князь: спокойствие на границе сейчас выгоднее для половцев, чем для нас! Нельзя отменять поход! Мы только подыграем врагу, а взамен не получим ничего!

– Поздно говорить об этом. Приказание об отмене похода я уже разослал. Меня в этом поддержал Олег Святославич, а он бывалый и умелый воин!

Можно ли было сомневаться в этом! Всегда Олег поддерживал Святополка, когда он в чем-то выступал против Мономаха. И на этот раз это не было исключением.

В начале сентября 1101 года русские князья и половецкие ханы прибыли в небольшой городок Саков, расположенный в двадцати верстах к юго-востоку от Киева. Поле у Сакова было заставлено многочисленными шатрами – и русскими, и половецкими. Явились все крупные донские и приднепровские ханы. Здесь были Шарукан, Боняк, Аепа, другой Аепа, Алтунопа и еще более мелкие властители. Они приехали с телохранителями; с малыми дружинами были и русские князья.

Первое совещание произошло в шатре Святополка. Сидели тесно на лавках, укрытых дорогими коврами. Напротив Мономаха расположился Боняк, худощавый, жилистый, с коричневым, морщинистым, словно печеное яблоко, лицом и хитрыми бегающими глазами. Сколько раз гонялись за ним Мономах со Святополком, пытаясь настигнуть на бродах рек, но он всегда умело ускользал в необъятные просторы степи и избегал заслуженной кары.

Рядом с ним сидел Алтунопа, очень подвижный, со взрывчатым характером хан лет двадцати. Это он в битве под Перемышлем сумел завлечь венгерские войска в ловушку, где они и были разгромлены. Плечом к плечу с Алтунопой разместился Белдюзь, крупноголовый, с блестящими глазами, полный сил и здоровья, смелый и решительный. Сколько крови на совести этих сейчас смирных людей, сколько загубленных жизней! Рука бы не дрогнула у Мономаха, чтобы рубануть по этим умильным, с подобострастным выражением рожам! Но он сидел спокойно, только бледность, разлившаяся по щекам, выдавала его волнение и негодование.

Первым выступил великий князь Святополк. Он высказал все обиды, нанесенные половцами русским землям, напомнил, как они заключали договора и нарушали их, потребовал отменить денежный откуп, который приходилось платить ханам за то, чтобы они не нападали.

Вслед за ним стал говорить Боняк. Он вменял в вину русским князьям, что они не соблюдают сроков выплаты оговоренной многими соглашениями платы за мир и спокойствие на границе, а переяславский князь обманным путем заманил в ловушку и уничтожил ханов Итларя и Китана, перерезал их воинов.

Не успел сесть на свое место Боняк, как поднялся Мономах и стал обвинять половецких ханов в разбое. Воевать следует не с мирным населением, а с войском, говорил он. Пусть не думают ханы, что это сойдет им с рук; грабя и насилуя простых жителей, они подвергают смертельной опасности своих подданных. Можно представить, как поведут себя русские воины, когда войдут в пределы половецких степей…

Выступали и другие князья и ханы, изливая накопившиеся обиды. Так продолжалось день, второй, третий… Наконец 15 сентября 1101 года правители дали обещание хранить мир, не нарушать чужих рубежей, а русские земли отныне перестанут платить ежегодные денежные уклады половецким коленам и путь на обе стороны для послов будет чист.

На следующий день шатры были свернуты и поле под Саковом очистилось. Ханы ускакали в степи, а князья разъехались по своим городам.

С разным настроением расставались Святополк и Мономах. Великий князь был горд, что впервые удалось ему собрать в одном шатре столько князей и ханов, что впервые они установили договор о нормальных отношениях, и верил, что он будет соблюдаться обеими сторонами. Об этом он и сказал напоследок:

– Думаю, на десятки лет Русь избавилась от разорительных набегов. Народ нам скажет спасибо.

Мономах кивнул головой в знак согласия и ничего не ответил. Он признавал успех совещания, знал, что на Руси это известие встретят с радостью, но по-прежнему не верил в долговечность мира.

Конец 1101 и первая половина 1102 года прошли спокойно. Степь будто вымерла. В Киеве и Чернигове ликовали и втайне подсмеивались над Мономахом: неужели он до сих пор не бросил мысль о походе в глубь степи? Нет, он не расстался с ней. Сорок лет половецких набегов доказывали его правоту. Он продолжал готовить свое войско к вторжению в половецкие земли, перебирал народ в Переяславле, ездил с этой целью в Новгород к Мстиславу, оттуда в Смоленск и Ростов к Святославу. К этому времени Гита родила своего восьмого сына, которого нарекли Андреем в честь греческого святого Андрея Стратилата. После этого она занемогла и на долгие недели оставалась в Переяславле, не сопровождая, как обычно, мужа в его поездках по городам и волостям.

Осенью 1102 года во время пребывания в Смоленске ему пришла весть из Киева, поданная Святополком через срочного гонца: Боняк вошел в Переяславскую землю, ограбил волость, идет к городкам на реке Суле.

Вот оно, началось! Половцы получили год хорошей передышки, раскололи намечавшийся единый строй русских князей и ныне, как всегда по осени, на сытых, откормленных за лето конях ринулись на Русь. Опытный, хитрый и изворотливый Боняк оказался первым, но следом за ним жди и других ханов. Хорошо, что у него стоят обученные рати, готовые хоть сегодня сразиться с кочевниками!

Владимир застал Святополка крайне озабоченным.

– Боняк спалил пограничные крепости по реке Суле и внезапно пропал, ушел в неизвестном направлении. Куда, по-твоему, он мог пойти?

Мономах подумал, ответил:

– Возможно, в степь вернулся, но это маловероятно. В сторону Киева он не пойдет, знает, что мы его здесь ждем. Стало быть, один путь ему остается – на север, в глубь русских земель. Там нетронутые селения и города, есть чем поживиться.

– Тогда выступаем по дороге на Прилук и далее к Путивлю, может, удастся перекрыть пути этому хищнику.

Взяв конных дружинников, оба князя отправились по обозначенной дороге. Но при подходе к Прилукам их догнал гонец с известием, что Боняк прошел вдоль половецкой границы, переправился через Днепр и теперь громит поселения совсем в другой стороне – по реке Рось.

– До чего же изворотливый и изобретательный человек! – невольно вырвалось у Святополка. – Это ведь надо, так хитро нас обвести! Мы даже не подумали, что он может пойти этим путем!

– И в который раз обманывает… А помнишь, как он чуть Киев не захватил ранним утром? Думала стража, что торговый обоз движется к городу, даже тревоги не подняли… Но сколько кувшин ни ходит по воду, все равно сломит голову! Думаю, что настигну его где-нибудь и изрублю к чертовой матери! – в сердцах проговорил Мономах.

Пока поворачивали обратно, пока скакали по размытой дождями дороге, пока переправились через Днепр, Боняк разграбил волости и успел скрыться в степи. Только осталась перепаханная колесами и разбитая копытами земля с лужицами грязноватой дождевой воды, да впопыхах брошенные кое-где награбленные вещи…

Возвращались молча. Хотелось Мономаху укорить великого князя за близорукость, за то, что поверил степным разбойникам. Послушай его, Мономаха, совета, не на Руси был бы сейчас Боняк, не грабил и не разорял бы селения, а прятался где-нибудь в степи возле Азовского или Черного морей от карающего русского меча и жители не испытывали бы ужаса от набега кочевников. Но промолчал Мономах, зная, что Святополк думает о том же. И – верно: после долгого молчания он вздохнул, огляделся и произнес изменившимся голосом:

– Сегодня же направлю приглашения князьям, чтобы собирались на съезд. Будем решать вопрос о выходе в глубь половецких степей всеми нашими силами.

Новый 1103 год начался со знамений. В конце января три дня стояла над Русью пожарная заря и был такой свет всю ночь, как от полной светящейся луны. 5 февраля было знамение на Луне, а 7 февраля на Солнце: огородилось солнце тремя дугами и были другие дуги, хребтами одна к другой. Благоверные люди молились Богу со слезами, некоторые считали – эти знамения ко злу, а другие – к добру.

В начале марта 1103 года собрались Святополк и Мономах со своими дружинами в Долобске. Мономах понимал важность момента, знал, что если упустит его, потом не скоро представится возможность объединить силы для разгрома половцев. На их дружины – киевскую и переяславскую – смотрели рати во всех княжествах Руси, их веское слово порой было главным, определяющим для принятия решения на местах.

Воины расположились возле небольшого Долобского озера. Сидели на пологом берегу, обогреваемом щедрым весенним солнышком; уже взошла на нем молодая изумрудно-чистая травка, не успевшая покрыться пылью. В совершенно неподвижную гладь озера опрокинулось голубое небо, так насыщенное голубизной и такое бездонное, что дух захватывало. Размашисто распростерлось по нему легкое белесое перистое облако, по краям которого жались коричнево-темные, местами багровые от солнечных лучей маленькие тучки; слева, в конце озера плавало ослепительно белое утреннее солнце. И все это окаймлялось отражением прибрежных деревьев, опрокинутыми вершинами вниз, и стояли они, будто рисованные единым мазком большого мастера, темно-зеленые, строгие и величественные. Окрестность озера наполнялась криком, кряком, посвистом крыльев. Возбужденно носились стайки чирков и шилохвосток, на воде качались семьи уток. Стайки уточек, выставив красные перепончатые лапки, опускались на воду.

Святополк первое слово предоставил Мономаху. Тот на какое-то время смешался, потому что не готов был открывать совещание, но потом собрался и кратко изложил свой замысел: ударить по половцам тогда, когда они не ожидают – ранней весной; кони после зимней бескормицы у них еще не набрали сил и не смогут по быстроте соревноваться с конями русов. Дело в том, что совсем недавно, четыре десятилетия назад, они кочевали за Волгой, где зимы малоснежные, лошади питались подножным кормом, поэтому не приходилось заготавливать сено на зиму. В Причерноморье наметаются огромные сугробы, вся надежда была на косу, которой кочевники еще не научились пользоваться так, как земледельцы-русы; сена, как правило, на всю зиму хватало с натяжкой, кони голодали, тощали и были малобоеспособны.

Когда он изложил свои мысли, наступила полная тишина. Все казалось необычным в способах военных действий князя, но настолько убедительным, что трудно было что-либо возразить.

Однако возражения нашлись. Первым нарушил молчание сотский святополковской дружины Скрынь. Высокий, плечистый, с красиво посаженной головой, он некоторое время разглаживал на штанах грубые складки, потом поднял на Владимира синие глаза и произнес:

– Мономах не учел важной стороны дела: распутицу. В наших краях чернозем, а его можно сравнить только с глиной, так он прилипает к ногам людей, копытам лошадей и колесам телег. Боюсь, что отойдем от границ и застрянем где-нибудь в непролазной грязи.

– Ты, видно, забыл, князь, – насмешливо ответил Владимир, – что редкий поход обходится без проливных дождей. Иногда дожди льют несколько дней подряд, но все равно войска двигаются. Почему на этот раз мы повернем назад?

– А ты забыл поговорку, князь: летом дожди льют три дня, а сохнет один день. Постоим некоторое время после грозы, ветер продует – и мы дальше. А весной нужны недели, когда сойдет снег, чтобы дороги наладились. Сроду никуда не трогались, пока пути не установятся.

– Ничего! – подбодрил Мономах. – В степи хороший травяной покров, пройдем. Не так ли, молодежь? – обратился он к юным дружинникам.

Те дружно закивали головами, загалдели:

– Подумаешь, какая-то распутица!

– Нам бы до дела дорваться, мы тогда покажем степнякам!

– Веди нас, Мономах!

Это произвело впечатление, среди воинов установилось настроение в пользу похода, это было видно по лицам. Но тут вмешался десятский из его дружины по имени Радовил, сухощавый, с цепким, пронырливым взглядом. Он задал вопрос:

– Как будем реки переходить? Только что сошел снег, наступило половодье. Где в степи взять лес для строительства мостов или плотов?

– Не будет больших рек на нашем пути. Воевать будем между Днепром и Доном, там много балок и оврагов, да ровная степь, луга. Мы со Святополком ходили по половецким кочевьям, знаем.

Вроде бы на все вопросы ответил Мономах, он уже собирался подводить итоги и дать некоторые советы и наставления на подготовку к походу, как вдруг заговорил один из сотских Святополковой дружины. Он сказал:

– Как можно отрывать смердов от пашни весной? Если селянин не засеет поле, то чем будет кормиться страна весь год? Не годится, князь, теперь весною идти в поход, погубим смердов и коней, и пашню их.

Встрепенулся Мономах. Понял, что в самое чувствительное место ударил сотский. Если убедительно не ответить, то перенесут князья поход на осень. А это означало выступить против них по старинке, в самое неудачное для русских войск время, и кто знает, сколько выходов предпримут ханы, накормив своих коней сочной весенней травой, сколько погубят они и самих русских смердов, и их пашни, о чем так пекутся сегодня Святополковы дружинники, и городов, и слобод, и многое другое.

– Дивлюсь я, дружина, – заговорил Владимир, – что лошадей жалеете, на которых пашут! А почему не промыслите о том, что вот начнет пахать смерд и, приехав, половчанин застрелит его из лука. А лошадь его возьмет, а в село его приехав, возьмет жену его и все его именье? Так лошади вам жаль, а самого смерда разве не жаль?

Долго говорил еще Мономах, убеждая воинов, что они больше потеряют, если половцы разорят, перебьют и уведут в полон их кормильцев. Кто будет тогда пахать землю на этой пашне?

Когда он закончил, встал со своего места Святополк и сказал:

– Вот я готов уже.

И ответил ему Владимир:

– Это ты, брат, великое добро сотворишь земле Русской.

Тотчас были посланы гонцы к Олегу и Давыду Святославичам и другим князьям с призывом: «Пойдите на половцев, да будем либо живы, либо мертвы». Давыд Святославич тотчас ответил согласием, а Олег не захотел идти в степь, сказав причину:

– Нездоров.

В конце марта большая русская рать вышла из Киева. Владимир Мономах вместе со Святополком стояли на возвышенности и оглядывали проходящие войска. Первой шла киевская дружина, за ней переяславская. Во главе новгородских войск ехал на белом коне старший сын Мономаха – Мстислав, не только внешностью, но и способностями похожий на отца. Куда бы ни направляли его Святополк и Мономах, везде он добивался успеха. Мстислав разгромил даже такого умелого полководца, как Олег Святославич, многие видели в нем будущего великого князя Руси. Другой сын Мономаха, Ярослав, вел ростово-суздальских воинов, его погодок Роман – смоленских. Впервые прислал свои отряды Полоцк. После смерти злейшего врага Мономаха князя Всеслава на престол заступил его сын Давыд, он привел свою дружину. Важно выступал Давыд Святославич, он прибыл во главе черниговского войска в числе первых и в беседах со Святополком старался защитить своего брата, Олега Святославича, к случаю и без случая рассказывая о его болезни. Из западных земель пришли с полками Мстислав, племянник Давыда Игоревича, и Вячеслав Ярополчич, племянник Святополка. Сердце Мономаха переполнялось радостью и гордостью: такой силы Русь не собирала со времен Ярослава Мудрого!

Часть войска погрузилась в лодки и отправилась вниз по течению Днепра, другая на конях двинулась вдоль реки. Население столицы повысыпало на холмы и возвышенности, наблюдая красочную картину движения больших масс вооруженных людей. Яркое весеннее солнце высвечивало разноцветную одежду и вооружение русского войска. Среди народа царило одно настроение: войска непременно должны вернуться с победой!

Возле днепровских порогов воины вышли из лодий, и все войско двинулось в глубь половецких степей. А в это время среди половцев шло совещание. Старейший и опытнейший Уруссоба уговаривал остальных ханов немедля, как это было в 1101 году, заключить мир с русами, отдать им откуп и тем спасти вежи.

– Попросим мира у Руси, так как крепко они будут биться с нами, ибо много зла сотворили мы Русской земле.

Однако нашлись молодые, горячие ханы, которые рвались в бой и не совсем ясно представляли себе силы русских князей. Особенно горячился Алтунопа, которому везло в сражениях, и он слепо верил в свою звезду. Молодые стыдили Уруссобу:

– Если ты боишься Руси, то мы не боимся. Перебив этих, пойдем в землю их и завладеем городами их, и кто избавит их от нас?

Ханы решили принять бой. Они медленно отступали, собирая силы. Вдали постоянно виднелись половецкие всадники, сторожили каждый шаг. У русов тоже от самого Днепра по округе были рассеяны дозоры. На четвертый день при подходе к Сутеню Мономах подозвал к себе сына Мстислава, приказал:

– Возьми пару сотен дружинников, поразведай впереди. Будь осмотрителен, в оврагах и балках может быть засада!

Мстислав кивнул головой и молча отъехал. Владимир был уверен в своем сыне: вдумчивый, умеющий все предусмотреть и рассчитать, он был похож на него, Мономаха; он не даст поймать себя на какой-нибудь уловке; наоборот, сам может обмануть врага. И верно, едва удалившись от своих войск, князь приглядел глубокие овраги и спрятал часть своих дружинников, а с остальными продолжал движение вперед. Внезапно показались конные половцы, завизжали, замахали арканами, кинулись на русов. Русы не спеша завернули назад, заманивая противника. Они делали вид, будто стараются скакать в полную силу, но им мешает тяжелое вооружение. Но вот Мстислав остановился, а с ним и дружинники. Затем, развернув коней, они ударили по неприятелю. В это же время из балок и оврагов выскочили воины, находившиеся в засаде. Половцы были окружены, началась безжалостная рубка. Весь половецкий дозор был вырублен, в этой жаркой схватке погиб смелый и удачливый Алтунопа, возглавлявший дозор.

Слух о гибели Алтунопы, которого хорошо знали в русском войске, был встречен с ликованием. Нужно было закрепить пусть небольшой, но очень важный успех, и Мономах продолжал двигаться вперед.

4 апреля 1103 года ранним утром обе рати встали друг перед другом. К Владимиру Мономаху подскочил Давыд Святославич, выкрикнул, горяча коня:

– Ставь, князь, мою дружину рядом со своей в средину построения!

Мономах уже имел план предстоящего сражения. Он знал сильную сторону кочевников: имея легкую, подвижную конницу, налетали они вихрем на врага, сметая все на своем пути; нечасто выдерживала конница противника такой удар. В широкой, просторной и ровной степи половцы были полными хозяевами, могли ударить в лоб или обойти с боков, а иногда и со спины. Им трудно было противостоять. Но Мономах нашел силу, которой степняки боялись. Это были пешие воины. Встав плотной стеной, они выставляли перед собой длинные пики: передний ряд становился на колени и упирал их одним концом в землю, а острием – против конников; второй выставлял их на уровень груди, а третий и остальные клали пики на плечи впереди стоящих воинов. Таким образом перед строем получался частокол острых пик, который являлся непреодолимой преградой для всадников. Вот их-то и намерен был Мономах поставить в центре русского войска. Поэтому ответил Давыду:

– Занимай место на левом крыле. Пуще всего следи за тем, чтобы степняки не обошли и не ударили в бок.

– Сделаем, князь, можешь не сомневаться! – уверенно ответил черниговский князь. – Не обманут нас поганые!

Конные дружины были расставлены по обоим крыльям войска. Как повелось исстари, бой начинали кочевники. Мономах, заняв возвышенное место, наблюдал, как метались в разные стороны конные отряды. Со стороны покажется, что там царит беспорядок, что просто всадникам не стоится на месте, вот они гоняют своих лошадей, горяча перед боем. Но Мономах знал, что ханы делают все с умом, перемещениями пытаются запутать русских князей, скрывая направление главного удара. Наконец передвижения закончились, половецкое войско как бы затаилось, и Мономах понял, что сейчас конная лавина хлынет на строй русов.

Так оно и случилось. Ряды всадников, издали казавшиеся серой, однообразной массой, стронулись с места, заколыхались и стали приближаться. Через некоторое время раздался дробный топот тысяч копыт, первые нестройные выкрики разгоряченных воинов, которые все более и более усиливались, пока не превратились в один мощный гул. Однако опытный взгляд Мономаха примечал, что не было былой быстроты в беге половецких коней, что не столь стремительной была конная лавина. Оголодавшие за зиму кони тяжело несли своих всадников по вязкой, непросохшей земле, теряя в этом беге последние силы.

Вот конники подняли луки и на ходу выпустили тучи стрел: стрелы полетели и в половцев. Среди мчавшихся половцев кое-где возникло замешательство и расстройство: то падали пораженные стрелами люди и кони. Послышались крики и ржание коней среди русских.

Половцы приближались. Строй русов шевельнулся, взметнулись пики и плавно опустились. Многочисленные учения, проходившие накануне похода, дали о себе знать, воины четко выполняли приказы своих военачальников, стена остроконечных пик нацелилась на скакавших степняков. Еще мгновенье – и груда скакунов напоролась на стальные жала. Взвиваясь от смертельных ран, падали кони, подминая под себя всадников, перед строем русов тотчас образовалось месиво из коней и людей. Вперед выскакивали пешие русы с засапожными ножами и приканчивали раненых, выбитых из седел половцев. Бой шел яростный, безжалостный.

К Мономаху подскакали дозорные:

– Князь, в тылу замечены скопления конных половцев!

– Много ли их?

– С полтысячи наберется!

Мономах тотчас подъехал к Ярославу, приказал:

– Забирай свою дружину, отгоняй неприятельские силы!

Мономах не сомневался, что сын выполнит задание. Половцы имели более слабую защиту, чем русские воины. У них вместо панциря и кольчуги чаще всего применялась кожа буйвола, тогда как у многих русов даже кони носили бронь. Поэтому кочевники брали численностью, внезапностью или какой-нибудь хитростью; в правильном бою они неизменно уступали.

Не успели отразить нападение с тыла, как прискакал связной от Давыда Игоревича: половцы потеснили его дружину, нужна была помощь. Мономах выделил две сотни из своей дружины, они подоспели вовремя и восстановили положение. Но через некоторое время с той же просьбой обратился князь полоцкий, пришлось помогать и ему.

Это были обычные издержки крупного сражения, когда неясно было, на чьей стороне перевес; у воинов еще были свежие силы, они сражались в полную меру. Но тонким чутьем улавливал Мономах, что враг не тот, нет у него прежнего напора, не так быстро совершает он передвижения, чтобы создать перевес в том или ином месте; на какое-то, пусть небольшое, время русы его опережают. И вот уже начали проламывать они правый край противника. Напрасно ханы бросали туда подкрепления, напрасно их воины с отчаянной храбростью кидались в гущу схватки, стараясь остановить продвижение упорных русов: все бесполезно. Тогда ханы попытались прорваться в центре, направив туда несколько сот конников. Однако пешцы не дрогнули. Мономах дивился мужеству ремесленников и селян, недавно взявших оружие в руки: истекая кровью, они не пропустили степных головорезов, всю жизнь промышлявших грабежом и разбоем.

Между тем на правом крыле русы все больше и больше нависали над центром. Мономах бросил на левое крыло свою дружину, теперь и оно стало угрожать половцам; обстановка складывалась так, что основные силы врага могли попасть в окружение. Половцам пора было спасать свои головы. Стиснутые с трех сторон, они стали вырываться из клещей, чтобы умчаться в степь. В этой ожесточенной рубке, как отмечает летопись, пала масса рядовых воинов и двадцать ханов, среди которых были Уруссоба, Кчия, Арсланапа, Китанопа, Кумана, Асупа, Куртка, Ченегрепа, Сурьябарь и другие.

В руки русов попал отчаянный рубака и давнишний враг хан Белдюзь, не раз ускользавший от возмездия во время набегов на Русь. Привели его к великому князю, но Святополк отправил к Мономаху: он руководил сражением, он и станет решать участь пленника.

И вот стоит Белдюзь перед Владимиром на коленях, весь окровавленный, с горящими глазами, еще не остывший от боя.

– Назови, князь, какое богатство тебе надобно за мою жизнь, скоро оно будет лежать у твоих ног!

Знает Мономах, сколько бед принес этот бандит на Русь, сколько пограбил семей, убил малых детей и стариков, и увел в неволю, в рабство. Каким богатством это измеришь? И можно ли измерить? Отпусти его, завтра он соберет ватагу таких же разбойников, и вновь они ринутся на Русь, грабя и насилуя…

И Мономах произнес слова, как приговор:

– Знай, что нарушенная клятва захватила вас! Ибо сколько раз, дав клятву, вы все-таки воевали с Русскою землею? Почему не учил ты сыновей своих и род свой не нарушать клятвы, но проливали кровь христианскую? Да будет кровь твоя на голове твоей!

Мономах дал знак своим дружинникам, те с обнаженными саблями бросились к половецкому хану и изрубили его.

Ликующие победители выстроились перед своими князьями, и Мономах произнес перед ними речь. Он поздравил всех со знаменательной победой и заключил:

– Вот день, который даровал Господь, возрадуемся и возвеселимся в этот день, ибо Бог избавил нас от врагов наших, и покорил врагов наших, и сокрушил головы змеиные, и передал достояние их людям русским!

Дав немного отдохнуть, Мономах повел войска в глубь половецких степей, где были имения ханов, их стада овец и коз, паслись табуны лошадей. Не только ради одного сражения собирал он людей со всей Руси; важно было обессилить врага не только в военном отношении, но и разорить их места обитания, показать, что могут русы наказать половцев за набеги на Русь, чтобы почувствовали они на себе, что такое вторжение чужеземных войск, какие беды и несчастья оно несет и чтобы сам народ половецкий удерживал своих отцов и сыновей от нападений на другие страны.

Возвращались русские войска с огромным полоном, со многими возами всякого рухла, ковров, золотых и серебряных сосудов. Следом за войском радостной толпой поспешали освобожденные пленники, за обозом тянулись захваченные половцы. Русские города с восторгом встречали победителей.

XVIII

После похода затихли половцы. Не было с их стороны набегов ни в 1103, ни в 1104, ни в 1105 годах. Но Мономах хорошо знал, что не все они побиты, что это только пробный поход в глубь степей, что придется этот путь утверждать и осваивать, потому что где-то с немалым войском кочевали Шурукан, Боняк, Старый Аепа и другие ханы. И в своих расчетах он оказался прав.

Свой пробный налет половцы совершили летом 1106 года. Небольшой отряд проскочил пограничные укрепления и вышел к крепости Зареченск. Святополк тотчас послал против него полки Яна и Ивана Захарьича, которые зашли половцам в тыл, отрезали от степи и разгромили. Остатки их бежали восвояси, побросав весь полон.

В начале 1107 года внезапно тяжело заболела Гита. Сначала крепилась, но с наступлением весны слегла и больше не вставала. Она просила положить ее на солнечной стороне, подолгу глядела на пробуждающуюся зелень, радовалась первым цветочкам, которые приносил ей муж. Как-то сказала:

– Привиделась мне мама. Будто стоит на берегу Темзы, а небо хмурое, как всегда в Англии, и туман низкий стелется. Глядит она на меня ласковыми глазами и манит к себе легонько: «Возвертайся, дочка, на родину, скорее возвертайся. Заждались мы тебя». И так мне захотелось вновь побывать в отчем дворце, что я не выдержала и заплакала…

– По утрам сны бывают глубокими, и часто видится детство, умершие родители, – сказал рядом стоявший кудесник. – Так что ничего удивительного в твоем сне, княгиня, нет и не стоит ему придавать особого значения.

– Соскучилась я по Англии, – продолжала Гита, и на глазах ее выступили слезы, столь непривычные для нее. – Так бы поднялась на крыльях и полетела! Какие там изумрудные луга, как часто поливают их ливни! Я так люблю пасмурные дни, когда по крыше барабанят капли дождя, а ты стоишь у окна и смотришь в колеблющуюся светло-серую даль…

– У нас тоже бывают дожди, – осторожно произнес Мономах. – Думаю, скоро придут тучи и прольют благодатную влагу…

– Нет, здесь все не так, как на моей родине, – разволновалась Гита. – Налетают грозы, сверкают молнии, гремит такой оглушительный гром, что сотрясается земля. Я боюсь такого разгула стихии. Мне по нраву тихие ненастные дни. Они наводят на грусть, и хочется думать о чем-то хорошем, тайном, сокровенном…

Увидел Мономах свою жену совсем с другой стороны. Никак не думал, что в душе она такая мечтательница, всегда считал ее холодной и расчетливой, свои действия подчиняющей только трезвому уму…

Когда вышли на улицу, кудесник сказал задумчиво:

– Вещий сон она видела. Усматриваю я в зове матери предвозвещение скорой ее кончины. Не в Англию она зовет ее, а к себе на вечный покой. Тебе, князь, надо знать и готовиться к этому.

Окружил Мономах Гиту лекарями и кудесниками, надеясь на выздоровление, но она таяла день ото дня и 7 мая 1107 года ее не стало. На какое-то время ему показалось, что жизнь его тоже кончается, что ему недолго осталось жить, что следом за ней уйдет и он. Но жизнь брала свое, могучей рукой вовлекала в свою круговерть, лечила тяжелые, глубокие раны, заставляла забывать о безвозвратных потерях.

Только отслужили сорокоуст, как из степи стали поступать слухи о готовящемся набеге половцев. Слухи темные, неясные, неизвестно кем пущенные, потому что на границе было пока спокойно, но Владимир насторожился, послал на рубеж дополнительные дозоры. Поехал в Киев, чтобы обговорить с великим князем совместные действия против возможных выходов степняков.

Святополк в это время праздновал свою свадьбу. В очередной раз овдовев, он высватал для себя сестру византийского императора Варвару Комнину. Тем самым он нанес удар Мономаху, издавна гордившемуся родственными узами с константинопольским двором. Хотя и шел ему седьмой десяток, но держался он молодцом, Мономах вынужден был признать, что за последнее время он даже помолодел, видно, женитьба благотворно повлияла на него.

– Пойдем, познакомлю со своей супругой, – обнимая его за плечи, воркующим голосом говорил он. – Греческий не забыл? Вот хорошо, побеседуешь с ней, а то, кроме своих слуг, ей не с кем общаться. Нашего-то языка она не знает!

Невеста оказалась семнадцатилетней девушкой, чернявой, с маленькими угольками-глазками, приятным личиком и худеньким станом. Попав в чужую страну, она совсем растерялась и выглядела довольно жалко, хотя в расторопных слугах недостатка у нее не было. Мономаху она сказала, что в новой стране ей все нравится и она счастлива, что вышла замуж за великого князя. Она так говорила, а в глазах ее он читал страх за свое будущее и тоску по родине. Наверно, так чувствовала себя и Гита, когда прибыла на Русь, только умела прятать свои чувства глубоко внутри себя, и он даже не догадывался о ее переживаниях.

Только молодые после венчания вышли из собора Святой Софии, как гонец принес весть о вторжении Боняка в переяславские земли. Мономах приблизился к Святополку, шепнул на ухо:

– Боняк в моих пределах. Спокойно довершай свадьбу, я сам с ним разберусь!

Сколько может этот хитрый хан обманывать его, Мономаха, грабить и убивать и невредимым ускользать в степь? Пора покончить с ним одним ударом, захватив живым или мертвым! Сейчас самое время для этого, потому что знает он все пути-дороги в своем княжестве и не должен упустить злодея!

С ним скакала сотня из его дружины. Влетели в разоренную и сожженную деревню. Кругом ни души. Только в подвале нашел перепуганную старуху.

– Где народ? – стал спрашивать ее один из дружинников. – Говори быстрее, старая!

Она стала плакать, размазывая слезы по грязным щекам.

– Ты что, язык проглотила? Тебя спрашивают, куда все подевались?

Наконец старуха раскрыла беззубый рот, прошамкала:

– Нет никого. Половцы всех увели.

– Может, в лесах успели попрятаться?

Старуха замахала обеими руками.

– Куда там! Налетели поганые, как будто с неба свалились! Никто не знал, никто не ведал. Всех похватали, повязали и увели…

Мономах выскочил наружу. Он был бледен, как смерть, руки его тряслись. Дрожащими губами произнес:

– Людей надо выручать. По следам поедем, должны настичь!

– Но нас мало, – пытался урезонить его сотский Ярумил. – Завернем в Переяславль, заберем дружину…

– Вот ты и скачи! А хана я не должен упустить. Догоню, а потом видно будет!

Следы вели к югу от Переяславля. Вырвались на вершину холма. Среди степи привольно раскинулись изгибы серебристой ленты реки Трубеж, в двух верстах от них вброд переправлялись степняки. Лишь небольшая часть с полоном оставалась на правом берегу. Гикнули конники, кинулись на врага! Их не страшило, что половцы, увидев малое число воинов, могут вернуться и ударить по ним; важно было успеть отбить русских людей, уводимых в рабство!

Схватка была короткой. Часть половцев была изрублена, другая сумела ускользнуть от возмездия. Двое были захвачены в плен. Их допрашивал Мономах.

– Где Боняк?

– Сбежал в степь, князь.

– Что с полоном? Много ли людей увел?

– Немного, князь. Сначала обоз с добычей переправляли. И вы тут нежданно-негаданно…

– А что вас не выручили? Ведь русов немного, легко было смять!

– Награбленное спасали.

Все верно, для разбойников всегда на первом месте похищенное…

Что ж, Боняк снова ушел, зато полон отбили. Люди подходили, целовали руки, кланялись до земли, благодарили за спасение:

– Видно вас Бог послал, из неволи вызволили…

– Мы уж и с родиной попрощались…

Знал по горькому опыту Мономах, что не успокоятся ханы и вновь появятся в русских пределах, поэтому звал князей на помощь. Первыми с войском пришли два его сына – Ярополк и Вячеслав. На призыв откликнулся великий князь Святополк и направил свою дружину. Снова явился Мстислав, внук Игоря Ярославича. И, наконец, во главе черниговских и новгород-северских воинов прибыл Олег Святославич. Миновали годы вражды, последние походы вновь сблизили двоюродных братьев. Олег основательно укрепился в отчих владениях, никаких переделов не предвиделось, он уверенно чувствовал себя и в помощи половцев больше не нуждался, поэтому порвал с ними всякие отношения.

Мономах тепло приветствовал своего родича и повел во дворец. Прожитые годы наложили на них свой отпечаток. Не было уже прежнего блеска в глазах, взгляд их был вдумчивый и умудренный, движения спокойные и неторопливые. Они сидели в горнице с видом на степь, не спеша беседовали.

– Все ли живы-здоровы в семье? – спрашивал Владимир.

– Слава Богу, – отвечал Олег. – А как твои?

– Благодарю. Феофания по-прежнему хозяйствует?

– Любит управлять слугами. Хлебом не корми, а дай покомандовать!

Знал Мономах, что охоч был до слабого пола Олег в юности, а вот потом остепенился, жил со своей супругой в любви и согласии, родились у них трое сыновей и четверо дочерей, все красавцы, с горячей греческой кровью. Кое-кто из них обзавелся семьями, приумножался род Святославичей.

– Много ли внуков на свет появилось? – спросил он Олега.

– Пока двое.

– Я тебя опередил. У меня уже пятеро бегают!

– Удивительное дело, – улыбнулся Олег, и глаза его засветились каким-то необыкновенным светом, – внуков больше любишь, чем детей! Кажутся они такими чудесными созданиями, что дышать на них боишься, не то что пожурить за что-то!

– Я тоже не могу нарадоваться на своих, – признался Мономах.

Затем перешли к вопросам подготовки войска к отпору половецкого набега, который неумолимо надвигался со стороны степей.

На этот раз явилось большое объединенное полчище ханов Боняка и Шурукана. В августе 1107 года оно осадило крепость Лубно. Небольшой пограничный отряд поддержали горожане, приступ степняков был отбит. Тогда они рассыпались по уезду, грабя и забирая в полон жителей. Потянулись в небо длинные дымы от сжигаемых селений, поползли обозы с награбленным добром. Но на этот раз разбой был пресечен в самом начале. Конница во главе с Олегом зашла в степь и отрезала пути отступления противнику, а Мономах ударил в лоб. Половцы были окружены и заметались, ища пути спасения. По приказу князей грабителей уничтожали без всякой пощады, вырубая целые отряды. Врага преследовали несколько десятков верст до реки Хорола. Немногим удалось прорваться в родные просторы. Был убит хан Таз, Боняков брат, захвачены в плен хан Сугра и его брат. На броде через Хорол завязалась ожесточенная схватка, русские воины стремились добраться до Шарукана и взять в плен. Он был уже близок, но старый лис кинул навстречу русам своих телохранителей. Все до одного они были изрублены, но хан сумел сбежать. Это случилось 12 августа.

Довольные успехом, возвращались двоюродные братья из пограничья. Ехали рядом, разбирали различные стороны и случаи прошедших стычек и сражений. Неожиданно Олег сказал:

– Знаю, настороженно относишься к моим отношениям с половцами. Но все же хотелось обратить внимание на то, что в последнее время ханы Аепа и другой Аепа стоят в стороне от набегов на Русь и уклоняются от союза с Боняком и Шаруканом. Нелегко достается им такое мирное добрососедство с нами.

– Это почему же?

– В степи долгими десятилетиями удерживались у власти только те ханы, которые поднимали и возглавляли воинов в набегах на Русь, Болгарию, Византию или на владения торков, берендеев, печенегов. Захватывались табуны лошадей, большие богатства, скот, пленники. Это в короткий срок обогащало и ханов, и знать, и рядовых воинов. Поэтому-то половцы так упорно лезут в соседние страны, хотя и несут огромные потери. И будут лезть, пока мы их не разобьем и не обессилим окончательно.

– Пока мы этого не сделали. Нужен поход в глубокую степь – загнать их за Дон, за Волгу. Вот тогда они успокоятся!

– Я тоже так думаю и готов поддержать тебя. Но пока речь не об этом. Почему мы должны только воевать? А почему бы их не расколоть и не привлечь некоторых ханов на свою сторону?

– И что ты предлагаешь? Династический брак?

– А почему бы и нет?

– Сколько их было! А толку никакого.

– Тут тоже с умом надо подходить. С такими, как Тугоркан, Боняк и Шарукан, даже не стоит затевать дело. Горбатого могила исправит.

Мономах помолчал некоторое время, проговорил задумчиво:

– А неплохую мысль ты подал, Олег. Оба хана, эти Аепы, совсем недалеко от Переяславского княжества кочуют. Если станут они и дальше блюсти мир, очень большая выгода мне будет. И граница станет безопасной, и при случае предупредят они о намечающемся набеге…

– Вот-вот, я об этом тоже хотел сказать тебе!

– Предлагаешь заслать к ним сватов? – повернув к Олегу веселое лицо, спросил Владимир.

– Стоит породниться! Мы поддержим миролюбивые настроения ханов и укрепим их власть над подданными.

В конце августа было снаряжено большое посольство к ханам. Владимир и Олег ехали в сопровождении многочисленных и богато одетых дружинников, с развернутыми стягами, в червленых плащах и золоченых шлемах. На многих возках везли они с собой дары ханам – золото, серебро, русское узорочье, пушнину, вино. И впервые за многие годы их встречало не войско половецкое, а разнаряженные ханы с телохранителями и простой народ, высыпавший из многочисленных шатров. В шелковом шатре, просвеченном солнечным светом, было уютно, сладко пахло настоем нездешних диковинных трав, пол был устлан мягкими коврами.

Начинался пир. Между здравицами в честь русских и половецких правителей не спеша велись переговоры о женитьбе Юрия Владимировича на дочери Аепы, внучке хана Осени, с которым немало битв было у русских князей, а Святослава Олеговича на дочери другого Аепы, внучке хана Гиргеня, с которым русы воевали не меньше же.

– Совет да любовь! – провозглашали русские князья.

– Вечный мир между нашими народами! – отвечали половецкие ханы.

Через несколько дней двоюродные братья с сыновьями и невестками возвращались на Русь. Следом за ними тянулись возы с половецкими дарами, гнали табуны лошадей, ехала половецкая свита, которая отныне должна была жить около дочерей хана Аепы и другого хана Аепы в Переяславле и Новгород-Северском и в тех стольных городах, куда пошлют своих сыновей князья в будущем.

XIX

Утишились половцы на годы. Не решались даже близко подходить к русским границам. Но знал Мономах, что где-то в глубине степей копили силы Шарукан, Боняк и другие ханы. Поэтому решил не давать им покоя. В декабре 1109 года послал он своего воеводу Дмитра Иворовича против донских вежей. На санных возах везли воины зимние шатры, еду и питье, сами были одеты в теплую одежду. Знал князь, что бедствуют степняки зимой, для их коней корма не хватает и они не такие быстрые, как летом. Да и сами половцы испытывают большой недостаток в пище, их часто посещают голодные дни. Но, главное, не подозревают степные разбойники, что кто-то может потревожить их в таком отдалении, сроду такого не было. Так что самое время ударить по их зимним стойбищам!

И верно: прошел воевода по снежным равнинам до самого Дона, разгромил половецкие отряды, пытавшиеся оказать ему сопротивление, и благополучно вернулся обратно с большой добычей.

Мономах решил не давать покоя половцам и следующей зимой отправился в поход. На этот раз его поддержали великий князь Святополк и черниговский князь Давыд Святославич. Пригласил он с собой и Олега, но тот отказался, сославшись на нездоровье. И, действительно, приходили вести из Новгород-Северского, что двоюродный брат сильно занемог, ослаб телом и душой и почти не выходит из княжеского дворца. Но своих воинов он отправил вместе со своим братом, Давыдом Святославичем.

Поход проходил очень тяжело. Стояли лютые морозы, дули сильные ветры. Воины замерзали, начался падеж коней. Половцы загодя уходили в глубь степей, не принимая боя, и не было возможности догнать их. Даже не дойдя до Донца, пришлось повернуть назад. Однако неудача 1110 года не сломила воли Мономаха, он с удвоенной силой стал готовить новый поход.

В начале 1110 года ему исполнилось 57 лет. Голова густо покрылась сединой, но сердце оставалось молодым, и ему самому не верилось в свои годы: если бы не летоисчисление и не зеркало, то дал бы он себе от силы тридцать – тридцать пять лет. Весной по своим делам он приехал в Киев. Торжествующая задорная зелень, ослепительно яркое солнце и ликование пробудившейся природы рождали в нем неясные тревоги, смутные воспоминания. Ему все казалось, что вот-вот из-за поворота появится кто-то знакомый по юношеским годам, окликнет кто-нибудь из его друзей, обнимутся они и вспомнят светлые годы, и сердце от этого сжималось сладостно и тревожно. Но шли совсем незнакомые люди, мимо него текла молодежь нового поколения, и от этого становилось грустно и до слез тоскливо.

Он уже закончил все свои дела и собирался возвращаться в Переяславль, как увидел идущую ему навстречу женщину, вид которой заставил чаще биться его сердце. Сначала он даже не поверил, но это была она, Белослава! Чуть располневшая, но по-прежнему со стройным станом, шла она уверенно и спокойно, не замечая никого вокруг. Ее красивое лицо тронули годы, придав ему умудренность и даже какое-то величие. Если правильна поговорка, что в пятьдесят лет каждый человек получает то лицо, которое заслужил, то Белослава достойно прожила эти годы, мельком подумал Мономах.

– Белослава, ты ли это? – тихо спросил он, остановившись перед ней.

Она взглянула на него большими глазами (у него захолонуло сердце: прежние, когда-то любимые очи, и время их не изменило!), и вдруг они вспыхнули неподдельной радостью.

– Владимир! – с нежностью произнесла она. – Как я рада тебя видеть! Никак не предполагала встретить на улицах Киева. Какими судьбами? Думала, что ты опять в какие-нибудь походы отправился…

Ее слова, словно музыка, трогали его сердце, бередили прежние раны. Он не мог оторвать взгляда от ее лица. Да, время не пожалело и ее. Вокруг губ и глаз появились морщины, в густых волосах проступила седина, но, несмотря на годы, она была по-прежнему красива, поразительно красива!

Они пошли рядом.

– Так ты не ответил на мой вопрос, – сказала она, улыбаясь той затаенной улыбкой, которую он любил. – Надолго ли прибыл в столицу?

– Вторую неделю кручусь по своим делам. На днях собираюсь в Переяславль. А ты по-прежнему занимаешься с учениками?

– Да. Ты не представляешь, как это захватывающе интересно! Дети забирают тебя полностью, без них жизни не представляю. Такие они забавные! На днях мальчик из младшей группы во время занятия вдруг встал и пошел к выходу. Я его спрашиваю: «Любомир, ты куда?» А он отвечает: «У меня сегодня бабушка пекла блины. Я сейчас поем и вернусь».

Они посмеялись.

– Как же так, – спросил он, – ты столько времени отдаешь детям, и муж не выказывает недовольства?

– Когда был жив, мирился. Но вот уже шесть лет как погиб где-то в степи в войне против половцев.

– Я тоже свою Гиту похоронил…

Они некоторое время шли молча, каждый думая о своем.

– Раньше была убеждена, что с уходом молодости жизнь заканчивается, – раздумчиво говорила она. – Ан нет, началась новая полоса, не менее интересная, чем прежде. Выросли дети, они уже не требуют постоянного пригляда, у них своя судьба. Пробуждаются какие-то неведомые силы, хочется устроить все по-новому, по-умному, а не сгоряча, не впопыхах, как в юности…

Мономах слушал и удивлялся: Белослава говорила будто про него, и он подобное переживал в своей душе. И он сказал:

– Да, на жизнь начинаешь смотреть по-иному. Я первого сына, Мстислава, в одиннадцать лет отправил княжить в Новгород. Как он рос и мужал, даже не могу сказать. Но теперь это уважаемый на Новгородчине князь, побил умелого и опытного полководца Олега Святославича, что очень многого стоит. Женил на шведской принцессе, живут вроде дружно…

Сказал последние слова и пожалел. Сразу вспомнилась их юношеская любовь, в которую внезапно вторглась английская принцесса. Он мельком взглянул на Белославу и увидел, как потемнело ее лицо, но она тотчас справилась со своими чувствами и сказала:

– Я слышала много хорошего про Мстислава. Говорят, он весь пошел в тебя, даже внешностью.

– У меня на него большие надежды. Хотелось бы под старость передать ему бразды правления в княжестве.

Он хотел рассказать о гибели второго сына, Изяслава, но подумал, что это внесет в их беседу печаль и навеет горестные мысли, поэтому стал рассказывать, как с Олегом Святославичем ездили в степь сватать половецких принцесс, нарочито подчеркивая какие-то забавные, веселые моменты, и она смеялась вместе с ним.

– А я своих детей и поженила, и отдала замуж в Киеве, так что живут они возле меня, согревают душу. Почти каждый день то я у них бываю, то они ко мне приходят.

Они прошли от Вышнего града, угнездившегося на самой вершине горы обрывистого берега Днепра, к другой крепости, называемой Звенигород, и спустились к посаду Пасынча Беседа. Добротные двухэтажные терема и дома князей и бояр, окруженные глухими заборами, сменились на одноэтажные, с маленькими окошечками, закрытыми бычьими пузырями, реже слюдой или стеклом. По Взборичеву взвозу, где великокняжеские тиуны и мытники взимали дань за переправу и торговую пошлину, почему он и получил такое название, они прошли на Подол, расположенный при впадении в Днепр реки Почайны; здесь был расположен киевский рынок, собравший торговых людей едва ли не со всего тогдашнего мира. Ломились от товаров днепровские причалы и амбары, завалены были ими торги. Раскладывались на лавках и развешивались на жердях песцовые, собольи и куньи меха, главное богатство Руси, прославившее ее далеко за морями. Рядом лежали изделия русских умельцев: посуда из серебра, отделанная чеканным узором, тисненые серебряные колты, золотые ожерелья с перегородчатой эмалью, украшенные тончайшей сканью серьги, изделия из червленого серебра. Рядами стояли гончарные поделки – кувшины, черпаки, корчаги, чашки. Показывали труды своих рук кожемяки, кузнецы, косторезы, тесляры и прочий ремесленный люд. Арабские купцы предлагали шелковые ткани, пряности, драгоценные камни, браслеты и ожерелья; гости из Византии выносили на торг златотканые паволоки, золотые и серебряные украшения, аксамиты, дорогие вина и оружие.

Мономах купил богатое ожерелье и преподнес Белославе. Она поколебалась, но потом приняла; легкий румянец выступил у нее на щеках, когда одевал он его.

– Люблю я Киев, – заговорил Владимир совсем о другом, чтобы помочь ей побороть свое смущение. – Когда подъезжаешь к нему из степи, издали кажется он большим красочным кораблем, который плывет по просторным днепровским водам. Сначала замечаешь величественные купола Святой Софии, Десятинной церкви и храма Святого Георгия, потом выступают крепостные стены и Золотые ворота… Чем ближе, тем радостней становится на душе. Такая могучая и величественная столица у Руси!

– А я люблю прогулки по улицам, особенно вечерами. Устанавливается тишина, небо очищается, и разгорается нежная заря. Идешь, и на сердце ложится спокойствие и умиротворение, и хочется думать о чем-то хорошем, приятном…

– Красив Киев, но все равно в Переяславль тянет. Как говорится, хорошо в гостях, а дома лучше!

– Это верно. Да и смутно стало у нас, как-то нехорошо в последнее время.

– Почему?

– Слухи какие-то темные ходят, разговоры тревожные ведутся.

– А о чем?

– Святополком недовольны. Говорят, что погряз он в сребролюбии, отдает через других людей деньги в рост и нечестно наживается.

– И кто же они – другие люди?

– Пригласил великий князь в Киев иностранных ростовщиков, которые при его помощи разорили русских ростовщиков и забрали все дело в свои руки. Дерут они теперь такую резу, о которой никогда не слыхивали на Руси. Людей за невыплаченные долги кабалят, продают в рабство.

– Пока бояре и купцы стоят за Святополка, никакой бунт ему не страшен.

– Недовольны и они. Не видят они в нем настоящего хозяина земли Русской.

– Авось все обойдется, – задумчиво проговорил Мономах. – Народ всегда недоволен. Тяжело ему. И землю паши, и товары производи, и налоги плати, да еще княжеские усобицы терпи. А тут еще половцы под боком, покоя не дают…

Он проводил ее до терема, в котором она жила, на прощание взглянул в глаза и понял, что ошибался, когда подумал, что они не изменились. Нет, выражение их было не девичьим, наивно-доверчивым; взгляд их был глубоким и понимающим, умудренным жизнью. Но от этого они были еще красивее, чем раньше.

Он сказал:

– Завтра ко мне придет черниговский игумен Даниил. Он только что вернулся из путешествия по святым местам. Мне кажется, расскажет много интересного. Не желаешь послушать?

Игумен Даниил оказался сухощавым мужчиной лет сорока, с внимательным, умиротворенным взглядом синих глаз; сидя в кресле, перед собой держал он посох из незнакомого дерева; говорил спокойно, ровно, словно не он видел необычные чудеса, а кто-то другой.

– Шестнадцать месяцев путешествовал я по заморским краям, – начал он свой рассказ. – Сначала прибыл я в Константинополь, который русы зовут Царьградом. От Царьграда шел триста верст до Средиземного моря. Побывал я на острове Хиосе, где покоится прах Иоанна Богослова и исходит в день его памяти земная пыль святая, ее берут люди на исцеление всех болезней. Здесь же в пещере лежат тела семи отроков, которые проспали триста шестьдесят лет. Они уснули при императоре Декии и проснулись при императоре Феодосии. А далее в море находится множество островов. Все они обитаемы людьми и скотом и расположены недалеко друг от друга. Там же я посетил остров Родос, большой и очень богатый. На этом острове был в неволе русский князь Олег, но я уже не застал его.

«Вон куда закинула судьба Олега Святославича! – подумал Мономах, слушая игумена. – А он рассказывал мне только о своей жизни в Константинополе».

– Потом прибыл я на остров Крит. На этом острове есть высокая гора, где царица Елена поставила большой кипарисовый крест на изгнание бесов и на исцеление всяких недугов, вложила в этот крест гвоздь, которым был прибит Христос при распятии. Бывают у этого креста и ныне знамения и чудеса. Стоит на воздухе этот крест, ничем не скреплен с землей, только духом святым держится на воздухе. И я, недостойный, поклонился этой святыне, видел ее своими очами грешными и походил по всему острову успешно.

Перед Даниилом на столе лежала разнообразная еда, стояли кувшины с вином, но он брал только кусочки хлеба и рыбы, неторопливо жевал, не прерывая рассказа.

– Прибыл я в Иерусалим, который стоит в дебрях, среди высоких каменных гор. Увидев великий город, многие люди плачут от радости. Никто не может не прослезиться, ступив на желанную землю и в святые места, где Христос претерпел мучения ради людей. Поклонился я гробу Господню, который высечен в каменной стене, наподобие небольшой пещерки, с малыми дверцами, в ней по правой стороне стоит небольшая лавка, высеченная из того же пещерного камня. И на этой лавке лежало тело Иисуса Христа…

Особенно дотошно расспрашивал Мономах про королевство крестоносцев, созданное в 1100 году. Правил в нем король Болдуин, который несколько раз принимал у себя игумена Даниила и живо интересовался жизнью на Руси. А потом взял его с собой в поход на Дамаск против неверных. Поход проходил при благословлении и участии священников, которые служили свою службу, чтобы укрепить мужеством души воинов.

С великими почестями проводил Владимир Мономах игумена в Чернигов, где видный писатель Древней Руси напишет знаменитый труд «Житие и хождение игумена Даниила Русской земли», которое вскоре станет любимым чтивом русского человека.

Когда остались одни, Владимир задумчиво проговорил:

– Папа римский, все архиепископы и епископы помогали крестоносцам в борьбе с неверными, благословляли их и шли в Иерусалим вместе с войском. Нам тоже надо устроить поход против поганых язычников. Это придаст всему делу особый смысл, и слава о нем пойдет не только по всем русским землям, но достигнет Константинополя, Рима и западных стран. Узнают о нем в Иерусалимском государстве, порадуется нашим победам и король Болдуин.

Крестовый поход против половцев начался 26 февраля 1111 года. Принял участие в нем великий князь Святополк с сыном Ярославом, киевской дружиной и пешими воинами, Владимир Мономах с сыновьями Мстиславом, Вячеславом, Ярополком, Юрием и десятилетним Андреем, с ними отправились переяславская и смоленская дружины и пешцы из всех Мономаховых земель; Давыд Святославич явился с сыновьями Святославом, Всеволодом, Ростиславом и сыновьями Олега – Всеволодом, Игорем, Святославом. Шли с ними дружины и пешие воины из Чернигова, Новгород-Северского и других подвластных Святославичам городов.

Митрополит Никифор, как и просил Мономах, прислал епископов и попов с крестами, со всей церковной утварью, со всеми ризами, приказал и другим попам храмов Чернигова и Переяславля всячески помогать князьям в этом самом большом для Русской земли походе в степь. Ехал с Мономахом и игумен Даниил, позднее он напишет содержательные записки об этом значительном событии.

При выходе из Переяславля возле Епископских ворот священники вынесли крест, а потом мимо креста с пением двинулся весь клир во главе с епископами. Все воины, в том числе и князья, проезжая и проходя мимо креста, получали благословение переяславского владыки и долго еще, целых одиннадцать верст, до реки Альты впереди ратей шли церковные люди.

От всего виденного – и от огромного войска, собранного почти со всей Руси, и от освящения похода русской православной церковью, и от воодушевления, которое читалось на лицах всех воинов – Мономах испытывал особый душевный подъем. Он твердо верил в победу. Не могли не победить поганых русские рати, шедшие в степь с такими великими целями – защиты родины и святой веры. Он помнил тепло поцелуя Белославы и ее прощальные слова:

– Возвращайся, Владимир, живым и здоровым. Я не представляю жизни без тебя.

Через двадцать дней тяжелого перехода по осевшему снегу с многочисленными проталинами, где выступала черная грязь, войска подошли к столице донских половцев Шаруканю, названной так по имени хана Шарукана. Воины приготовились увидеть красивый город с домами и теремами, а перед их взорами открылось скопление кибиток, глинобитных домиков, шатров; все это нестройное степное селение было опоясано невысоким земляным валом.

Русы говорили насмешливо:

– Это и есть столица?

– А вал перешагнуть можно…

– Крепость, тоже мне…

Действительно, русское войско умело брать рубленные из дерева и сложенные из камня крепости, а земляные валы могли быть преградой разве что для конницы.

Видно, это понимали и половцы. Едва столица была окружена русами, как на вал выбежали горожане и подали знак, что не хотят оказывать сопротивления, а желают вступить в переговоры. Вскоре из ворот вышли видные жители Шарукани, неся в руках чаши с вином и рыбу на огромных серебряных блюдах; город сдавался на милость князей и обязывался уплатить тот откуп, который они назначат.

Владимир Мономах поставил условия: жителям сдать все оружие, отогнать в русский стан коней, немедля отпустить всех русских пленников, а также пленных торков, берендеев и людей иных земель, кто захочет быть свободным. А для войска приказал выдать все золото и паволоки, что есть в домах, все ценное имение, взамен же обещал жизнь и жилище.

Русская рать задержалась в Шурукани всего один день и направилась к другому половецкому городу, Сугрову. Сугров был таким же степным городом, как и Шурукань, но укреплен посильнее: земляной вал здесь был выше, а поверх его было воткнуто кольё – заостренные жерди.

Мономах направил к крепости трех всадников для переговоров. Они подъехали на безопасное расстояние, один из воинов вынул рожок и трижды просигналил, вызывая жителей на переговоры. Защитники молча наблюдали за русами. Потом какой-то знатный половец что-то громко закричал, воины разом подняли луки, выпустили стрелы и стали бесноваться, как видно выражая желание отстаивать город до конца.

Тогда русская рать медленно, не спеша обошла Сугров со всех сторон. Воины стали пускать стрелы с горящими смоляными наконечниками. Кольё на земляном валу, просушенное и прокаленное жарким весенним солнцем, загорелось и заполыхало ярким пламенем. Вперед были выдвинуты метательные орудия, которые начали кидать длинные жерди со смоляными факелами; вскоре вспыхнули строения в городе, и дым стал расползаться по степи. Немногочисленных колодцев не хватало, чтобы пламя залить водой. Вскоре Сугров представлял собой одно огромное пожарище. Когда пламя немного поутихло, русы ворвались в город…

После взятия Сугрова русские рати вышли к Дону. Князья собрались на военный совет. Вид у всех был возбужденно-радостный. Еще бы, в такую глубь степей русское войско еще ни разу не заходило!

– Половцам больше отступать некуда, – горяча коня, говорил Святополк. – Или им придется принимать бой, или уходить за Дон, а там и за Волгу.

– Значит, будет бой, – поддержал его Давыд Святославич. – Не уйдут из степей половцы, пока мы их не прогоним.

– Что говорит разведка? – обратился Мономах к воеводе Дмитру Иворовичу.

– Подошли все ханы, скопились большие силы.

– Тогда с Богом! Будем готовиться к бою.

К вечеру южный край неба закрыли скопища конницы. Они ширились, приближались, и скоро стали различимы половецкие всадники. Русы молча следили за действиями степняков. Как всегда, Мономах поставил пеших воинов в середине, крылья заняли конные дружины. Вместе со Всеволодом проехал перед рядами воинов, приказывая крепко стоять против неприятеля. Он напомнил слова русского полководца, князя Святослава Старого, который воодушевлял войска словами: «Так не посрамим земли русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвые сраму не имут!» Но мы, добавил он, добьемся здесь победы, чтобы навсегда пресечь всякие попытки половцев разорять наши селения и уводить в полон наших людей!

Воины ответили дружно:

– Головы готовы сложить за святую Русь!

Солнце клонилось к вечеру, когда на русские рати понеслась лавина половецкой конницы. Вражеских сил было столько, что удар был нанесен и по центру, и по обоим крыльям одновременно. Скованные большими силами, князья не могли ни осмотреться, ни помочь друг другу. И воевали кочевники не так, как прежде. Раньше они старались сокрушить противника стремительной атакой и, если не удавалось это сделать, тотчас отходили; сейчас же ввязались в длительный, тяжелый рукопашный бой, стремясь прорвать строй русов. Сражение шло на их родной земле, и это придавало им дополнительные силы. До захода солнца продолжалась жестокая, кровавая сеча, лишь темнота разъединила борющиеся стороны.

Обессиленные воины садились на мокрую землю там, где находились, и ночь провели, не снимая броней и кольчуг и не выпуская из рук оружия. Но противник не проявлял активности ни на другой, ни на третий день, видно, копил силы. Наконец утром 27 марта 1111 года еще большее войско врага изготовилось к нападению.

– К половцам подошло значительное пополнение, – озабоченно говорил Святополк. – Бой ожидается жестокий и кровопролитный. Надо нам, князьям, встать во главе воинов, чтобы своим примером вселить в них новые силы.

Мономах с ним согласился. Сев на коней, князья выехали перед строем и заняли место впереди. По рядам прошел легкий гул, воины приветствовали своих военачальников, подтянулись, приободрились.

Мономах правил коня вблизи ратников, вглядываясь в их лица, и видел, каким нетерпением горят их глаза. Значит, не иссяк их дух во время долгого похода, сбережены силы для решительного сражения! И тут к нему пришло решение, которое давно созревало в его голове. Всегда русы сначала оборонялись, а потом наносили ответный удар. А если поступить наоборот, не ждать нападения степняков и первыми напасть на их построения? Неожиданные, не избитые и внезапные решения, подкрепленные высоким духом бойцов, всегда приносили ему победу. Стоит рискнуть и на этот раз, тем более что воины ждут от него чего-то необычного, что помогло бы сокрушить врага.

И Мономах решился. Он подскакал к воеводам и князьям, стоявшим впереди построения, и приказал двигаться вперед. Рати восприняли его новый приказ с большим воодушевлением. Сначала медленно, а потом все более набирая быстроту, поскакали вперед конные дружины, дружно тронулась с места и зашагала пешая рать.

Половцы еще не успели завершить боевое построение, когда по ним ударили русские полки и дружины. С самого начала были сорваны все замыслы ханов. Половцы растерялись, на ходу стараясь перестроить свои ряды. Внесла сумятицу во вражеские силы и внезапно вывалившаяся из-за края неба огромная туча. Подул сильный ветер, хлынули потоки дождя. Тотчас Мономах развернул свои полки таким образом, чтобы дождь и ветер хлестали половцам в лицо. С короткого расстояния русы кинулись на разрозненные силы врага. Бронированные конница и пешая рать сразу пробили в линии врага огромные бреши, все более и более расширяя и углубляя их. Скоро степняки стали отступать, а потом побежали к Дону, надеясь найти спасение на бродах. Много их было порублено на берегу, немало потопло в глубоких водах великой реки.

«Так вот и теперь, с Божьей помощью, по молитвам Богородицы и святых ангелов, – писал летописец, – возвращались русские князья восвояси со славой великой, разнесшейся ко всем людям, так и по всем дальним странам, то есть к грекам, венграм, полякам и чехам, даже и до Рима дошла она, на славу Богу».

ХХ

Ликующие толпы жителей выходили навстречу войску с небывалой добычей и вереницами пленников. Торжества по случаю победы шли в Киеве, Переяславле, Чернигове и других городах. Однако Мономах недолго задержался на них. Вдруг почувствовал большую усталость – и от тяжких государственных дел, и бесконечных поездок и походов, и дорожной неустроенности; хотелось домашнего уюта и женской заботы. И он, оставив вместо себя сына Святослава, уехал в имение Белославы, расположенное на реке Тетерев.

Боярское владение пряталось в густых лесах, которые тянулись до самого края неба. В тихие зеленоватые, просвечивающие голубизной, воды реки падали темно-зеленые отражения деревьев, по берегам росли осока и камыши, плавали изумительной белизны лилии, среди них гордо стояли желтые кувшинки. Возле широкой песчаной отмели раскиданы были избушки селян, в сторонке стоял боярский терем, а на небольшом холме возвышалась церковь. Здесь, в стороне от многочисленных глаз, и обвенчались Мономах и Белослава. Свадьбу справляли также скромно, с малым числом людей. Какие могут быть празднества, когда у каждого из них росли внуки, их чувства были проверены временем и не требовали какого-то особого признания и утверждения. Наоборот, шумные веселья могли вызвать только досаду и раздражение.

А потом началась спокойная, умиротворенная жизнь, будто и не было вокруг войн и междоусобиц. И верно: половцы загнаны далеко от рубежей Руси – за Дон и Железные ворота (в Прикаспий, за город Дербент), а те, которые остались в степях, замирены и заверяют о неизменной дружбе и преданности. Другие соседи тоже не пытаются беспокоить русские границы. Тишина и мир установились на земле. Владимиру нравилось встать утром попозднее, выйти на открытую площадку терема, присесть за небольшой столик. Перед ним открывался захватывающий вид на серебристый изгиб реки и теряющиеся в синей дымке леса. Появлялась Белослава, еще теплая ото сна и пахнущая постелью, ставила перед ним крынку парного молока с белым хлебом и садилась напротив. Он ел, а она наблюдала за ним, и ему было приятно ее внимание. Затем он поудобнее устраивался в кресле и брал книгу. С собой он привез новые сочинения греческих писателей – «Шестиднев», «Беседы Василия Великого», «Слово Григория Богослова», которые начали распространяться среди грамотных людей. Нравилось ему читать «Изборник» Святослава Ярославича, полный премудрых писаний и размышлений. Не верилось, что такое мог написать человек суетный, завистливый и жадный. Сложен человек, трудно его понять!

От Гиты остались книги, привезенные из Англии – «Отцовское поучение» и «Слово некоего отца к сыну своему». Он листал страницы, задумывался. У него растут сыновья, внуки, он тоже мог бы много полезного и разумного рассказать им, что видел и пережил, к каким выводам пришел. Пожалуй, имение Белославы как раз подходящее место для сочинительства, и он как-нибудь займется им в ближайшее время.

Вечерами с Белославой отправлялся он гулять по берегу Тетерева. Кажется, никогда больше не любил он ее, как в эти прогулки. Она сбрасывала с себя все заботы, все бренное, лицо ее становилось одухотворенным и возвышенным, и что-то неземное виделось ему в ее спокойных, умудренных жизнью глазах. Порой они перебрасывались несколькими словами, но чаще молчали, и им не было скучно; наоборот, они ощущали такую полноту жизни, какую не чувствовали никогда. Любовь их была глубокой и ровной, они были преисполнены вниманием и заботой друг к другу. Они наслаждались ею без юношеской горячности, неоправданной ревности, без взлетов и падений; они жили любовью спокойной и насыщенной.

После похода на Дон в 1111 году степь затихла. Ни в 1112, ни в 1113 году оттуда не было ни одного выхода. Владимир изредка выезжал в Переяславль, иногда бывал в Киеве, но в основном жил на Тетереве. 19 марта 1113 года в час дня явилось людям знамение: солнце внезапно затмилось, и осталось от него совсем мало, оно напоминало месяц рогами вниз. И поползли слухи, что это затмение не к добру. Заволновалась Белослава и стала собираться в Киев. Там у нее жили родители, и почему-то стало думаться, что может с ними что-то случиться, если она не навестит их.

Прибыла она в Киев в середине апреля и не узнала родного города. Улицы были запружены вооруженными людьми. С топорами, косами, вилами, палками и камнями бегали разъяренные толпы и кричали что-то страшное, непонятное. Кое-как сумела пробраться до дома, где испуганные отец и мать, волнуясь и перебивая друг друга, рассказали ей о последних событиях в столице. 16 апреля в Вышгороде скончался великий князь Святополк. Ничто не предвещало его столь быстрой кончины. Накануне отстоял он пасхальную полунощницу и раннюю заутреню, потом сидел за праздничным столом. Был он светел и весел. Но вскоре после трапезы занемог и умер. Прах его на ладье привезли в Киев. И плакали по нему бояре и дружина его. Отпев над ним полагающиеся молитвы, похоронили в церкви Святого Михаила, которую он сам построил. Жена его, княгиня, щедро разделила богатства по монастырям, и попам, и убогим, так что дивились люди, ибо такой щедрой милостыни никто не сотворял.

Все шло так, как обычно бывает после смерти великого князя. Как вдруг случилось непредвиденное. Согласно старинному обычаю – лествице – киевский престол должен был занять кто-то из Святославичей – Олег или Давыд. Воевода Путята уже послал к ним гонцов, приглашая приехать в столицу.

Об этом узнали жители Киева. Только что, года два назад, полностью сгорел пригород – Подол. Тогда в поджоге его народ дружно обвинил ростовщиков-евреев, которым, дескать, выгодно было пустить по ветру накопленные богатства ремесленников и торговцев, живших на Подоле, чтобы они обратились к ним за займами: так можно было в короткий срок нажиться! Ненависть в народе накопилась такая, что достаточно было одной искры, чтобы Подол взорвался. Такой искрой оказалось приглашение на престол Святославичей. Народ кричал, что и Путята, и Святославичи держат сторону ростовщиков и если на престол заступит или Давыд, или Олег, то вконец разорят киевлян. 17 апреля толпы разъяренных жителей выплеснулись на улицы. Именно в это время прибыла Белослава в столицу и стала свидетелем разгула стихии народных масс. Отец ее, восьмидесятилетний старец, но еще крепкий, с палкой в руке обходил частокол, ограждавший терем и подсобные строения, и расставлял вооруженных людей. С цепей были спущены сторожевые псы, они отчаянно лаяли и бросались на ограду. Боярин говорил:

– Коли сунется чернь, рубите головы безо всякой пощады!

Через некоторое время к терему подошла толпа, в ворота стали бить чем-то тяжелым, наверно, бревном. Они задрожали и вот-вот должны были рухнуть. Тогда, поддерживаемый слугами, над частоколом поднялся боярин, хрипловатым старческим голосом начал выкрикивать:

– К кому вы рветесь, подлецы и разбойники! Или я кровь не проливал вместе с Мономахом в половецких степях? Или не стоял я грудью на Нежатином Поле против безбожного Олега Святославича? Разве когда-нибудь я ростовщиков поддерживал? Вы что, с ума посходили все?

Речь старца привела в чувство толпу. Сначала наступило молчание, потом раздались голоса:

– И правда, не к тому терему подошли…

– Не замечен боярин в шашнях с ростовщиками…

– Пойдем к дому Путяты!

Толпа кинулась на Старокиевскую гору, разгромила терем ненавистного Путяты и многих других знатных людей. Дотла сжигались дома ростовщиков. Большая часть из них спряталась в синагоге и огородилась, приготовившись к осаде. Писал летописец: «Киевляне разграбили двор Путяты, тысяцкого, пошли на евреев, разграбили их».

Бунт многотысячной толпы грозил разорением всех богатых семей и гибелью страны, потому что рядом затаились половцы; им достаточно было любого удобного случая, чтобы огненным валом пройтись по Русской земле. Только один человек мог остановить рассвирепевшую толпу и преградить путь степным разбойникам. Им был Владимир Мономах. И тогда послали к нему гонцов и стали звать:

– Пойди, князь, на стол отчий и дедов.

Мономах колебался. Если откликнуться немедленно на призыв киевлян, то можно было вызвать ярость Святославичей, собиравшихся занять великокняжеский престол. А у Святославичей были огромные вооруженные силы, которые они могли двинуть на Киев. Это сулило новые распри, новую войну, новые нашествия иноплеменников… И Владимир отказался.

Однако мятеж в Киеве продолжал разрастаться. На другой день восставший народ вновь осадил боярские и купеческие дома, пытался приступом взять синагогу, окружил великокняжеский дворец, выкрикивая угрозы в адрес правителей. Дружина заперлась за крепкими стенами, не решаясь вступить в схватку с огромной толпой.

Разгулявшаяся вольница бросилась в сторону Печерского и Выдубицкого монастырей, грозясь расправиться с монахами, некоторые из них были замешаны в ростовщических махинациях. В мятеж вовлекались все новые и новые сотни людей, пробудились окрестные слободы, поднялись против своих господ смерды, закупы, рядовичи. Холопы вышли из повиновения своим хозяевам, должники отказывались платить и долг, и резу, расправляясь с самыми ненавистными заимодавцами. Грозный призрак народной расправы со всеми богатыми людьми вставал над Русской землей.

К вечеру этого дня в Софийском соборе митрополит Никифор собрал киевскую верхушку. Приспешники рода Святославичей вынуждены были отказаться от Давыда и Олега и согласились звать на престол Владимира Мономаха. Согласие правящих кругов столицы было достигнуто. Тогда митрополит вышел к народу, сообщил о решении пригласить на престол переяславского князя и пообещал, что он рассудит всех судом праведным и воздаст за обиды по заслугам. Толпа ответила:

– Хотим Мономаха!

Гонцы повезли Владимиру короткое и грозное письмо от больших людей Киева, которое сохранилось в летописи: «Пойди, князь, в Киев; если же не пойдешь, то знай, что много зла произойдет, это не только Путятин двор или сотских и евреев пограбят, а еще нападут на невестку твою (на вдову Святополка), и на бояр, и на монастыри, и будешь ты ответ держать, князь, если разграбят монастыри».

20 апреля 1113 года Владимир Мономах подъехал к Киеву. Ему навстречу вышли митрополит, епископы, бояре и огромные толпы людей, которые хорошо знали переяславского князя как защитника родной земли от иноземных завоевателей и набегов половецких ханов, как противника княжеских усобиц, много сделавшего для успокоения отечества. Когда князь с дружиной проехал по улицам Киева, бунт окончательно стих. Мономах поселился в великокняжеском дворце, к нему переехала Белослава.

По прошествии нескольких дней с княжеского крыльца, на площади близ Софийского собора, на Подоле и на торге, в селах и слободах глашатаи прокричали народу новый «Устав Владимира Всеволодовича». Отныне резы были ограничены, нельзя было брать более пятидесяти процентов годовых. Если кто-то дважды заплатил по процентам, то ему оставалось отдать только сам долг, а если вернул проценты три раза, то долг прощался. Теперь мздоимцам невозможно было кабалить людей, как это было прежде, они уже не могли разорять их и волочить на площадь, где прилюдно избивали плетьми. С несправедливыми резами, тяжким бременем лежавшими на народе, было покончено раз и навсегда.

Вскоре «Устав» был дополнен, было улучшено положение закупов, рядовичей, смердов и холопов. Теперь и закуп, если он дважды заплатил господину резу за взятый долг, уже не должен был третий раз отрабатывать на господской земле. Получили послабления и другие сельские жители. После этого утишилась Русская земля.

ХХI

Но по-иному повели себя половецкие ханы. Услышав о смерти Святополка и начавшемся мятеже в Киеве, решили они воспользоваться очередной усобицей на Руси и перешли границу. Приднепровских половцев привел старый враг Боняк, а донских возглавил сват и, казалось, надежный друг Мономаха первый Аепа. Он долго крепился, сохраняя мир, но теперь, когда пошатнулась власть на Руси, решил, что наступило его время. Половцы захватили городок Выру, пограбили его и пожгли и встали около Переяславля.

Мономах, получив известие с рубежей, поднял переяславскую и киевскую дружины и, не теряя времени, двинулся против врага. Его поддержал Олег Святославич, лично приведя свою дружину. С грустью глядел Мономах на двоюродного брата, когда-то мужественного красавца, покорителя женских сердец, а ныне согбенного болезнями и старостью человека, с трудом садившегося в седло. Соединенное войско вышло к Переяславлю, готовое к боевым действия, но половцы, не принимая боя, бежали в степь.

Мир на границах позволил Владимиру Мономаху заняться внутренними делами. В первую очередь он обратил внимание на летописание, в котором для потомков излагалась деятельность русских князей. Центром создания летописей был Печерский монастырь, где особенно большую работу провел монах Никон, который в 70-е годы XI века начал летописный свод. Его работу продолжал талантливый историк и горячий патриот Нестор. Свой труд он назвал «Повесть временных лет». Летопись создавалась во время правления великого князя Святополка, человека завистливого и жадного до богатства. Однако Никон представил его как великого воителя, многократного победителя половцев, праведного судью и щедрого человека. Он умолчал о его участии в ослеплении Василька, корыстолюбии, его поощрении ростовщиков в ограблении заемщиков и блуде с одной из своих наложниц, которую он слушался во всем в последние годы.

Между тем достоянием грамотных людей были писания о подлинных деяниях Святополка других летописцев. Так, участие Святополка в ослеплении Василька нашло отражение в сочинении некоего попа Василия, которому Василько рассказал об этом лично. В походе русских войск в половецкую степь принимал участие игумен Даниил, тот самый, который создал повествование о хождении в святые места. Ни о каких подвигах Святополка там, естественно, не было ни слова, зато Мономах был представлен достойно.

После смерти Нестора Владимир изъял «Повесть временных лет» из Печерского монастыря и передал монаху Выдубицкого монастыря Сильвестру, который по его указанию сделал в летописи соответствующие исправления и добавления, а в конце приписал: «Игумен Сильвестр Святого Михаила написал книгу эту, летописец, надеясь от Бога милость получить, при князе Владимире, когда княжил он в Киеве, а я в это время игуменствовал у Святого Михаила в 6624 (1116) году, индикта в девятый год. А кто читает книги эти – помолись за меня».

Внезапно заболел сын Святослав, князь переяславский. Мономах созвал лучших лекарей страны, в том числе монаха Агапита, который лечил и отца, и Святополка, и его, Мономаха. Однако никто не мог помочь, и 16 марта 1114 года Святослав умирает. Несправедлива жизнь вообще, но трижды несправедлива она, когда отнимает жизнь у детей раньше их родителей… Мономах стоял у гроба сына и вспоминал, как, кажется, совсем недавно обряжал Святослава в княжескую одежду и отправлял заложником к половецкому хану Китану, как удалось выкрасть его из ханского шатра и живым вернуть в Переяславль… Потом его мысли перенеслись на других близких, которых он потерял в последнее время. Ушла из жизни Гита, сестры, двоюродные сестры и братья. Ему шестьдесят лет, он еще способен повести за собой войска, хотя неизвестно, сколько отмерено ему в жизни.

1 мая 1115 года при великом скоплении народа было проведено освящение вновь построенного каменного храма в Вышгороде, а 2 мая в день Бориса и Глеба состоялось перенесение их мощей из старой, полуразвалившейся церкви в новый храм. Это должно было способствовать укреплению единства Руси. На такое важное действо съехались владыки со всей Руси. Были здесь стольные князья, Давыд и Олег Святославичи, их сыновья, Мономах с сыновьями, епископы Феоктист Черниговский, Лазарь Переяславский, Даниил Юрьевский, игумены Прохор Печерский и Сильвестр Выдубицкий, а также другие служители церкви.

Митрополит, епископы, игумены, облачившись в святительские ризы и возжегши свечи, с кадилами благовонными пришли к ракам святых, взяли раку Борисову и поставили ее на возок; этот возок за веревки поволокли князья и бояре. Впереди шли чернецы со свечами, за ними попы, игумены и епископы. Народу явилось столько, что трудно было везти раку, иные забрались на городские стены, чтобы лучше видеть, а в одном месте под напором толпы даже рухнула и была поломана переносная ограда. Было даже страшно смотреть на такое множество народа, писал летописец. По приказу Мономаха в толпу бросали порезанные куски паволоки, беличьи шкурки и серебряные монеты.

Таким же способом перевезли раку святого князя Глеба, ее поставили рядом с братом. Но тут произошла ссора между Владимиром Мономахом, Давыдом и Олегом. Как видно, Святославичи не могли простить Мономаху его новый взлет, что он не допустил их на великокняжеский престол и вновь отодвинул в дальний угол. Вспомнились и старые обиды: как у Олега отняли отчее имение и заставили скитаться по свету, продали в рабство. И Святославичи проявили неуступчивость, казалось бы, в не очень важном вопросе: куда поставить раки на вечное захоронение. Владимир указал им место посреди церкви и терем серебряный поставить над ними. Но Давыд и Олег хотели поместить их под сводом на правой стороне.

Мономах тоже не хотел покориться. Достаточно он натерпелся от Святославичей, которые изгнали его в свое время из Чернигова, не раз приводили поганых половцев на Русскую землю. Ему перевалило за шестьдесят, он стал великим князем, пусть на сей раз уступят его недруги! Его щеки пошли красными пятнами, он задрожал от ярости и схватился за рукоятку меча. То же самое сделали и дружинники с той и другой стороны. Ссора могла превратиться в кровавое побоище в святой церкви, на виду у множества народа. Такого допустить было нельзя! И тогда вмешался митрополит Никифор. Он сказал:

– Киньте жребий, и где угодно будет мученикам, там их и поставим.

Князья согласились. Положил Владимир свой жребий, а Давыд и Олег свой на святую трапезу. Выпал жребий Святославичей. Поставили раки святых князей под свод правой стороны.

Последняя вспышка окончательно подорвала силы Олега. После пышных торжеств и пиров он вернулся в Чернигов усталый и опустошенный и занемог. 1 августа 1115 года он умер, а 2-го был погребен в Спасском соборе рядом с отцом – великим князем Святославом Ярославичем.

Мономах тяжело переживал смерть двоюродного брата. Много всякого было между ними – и хорошего, и плохого. Но уходила целая эпоха, уходили люди его поколения, жизнь указывала, что неумолимая черта подступала и к нему, Мономаху. Он чувствовал, как слабело тело, хотя и не было немощно, а голова еще оставалась ясной. Все чаще приходили мысли о том, что следовало бы передать людям, прежде всего сыновьям, все то, что им выстрадано, передумано. И он стал писать свое «Поучение»:

«Я смиренный, дедом своим Ярославом, благословенным, славным, нареченным в крещении Василием, русским именем Владимир, отцом возлюбленным и матерью своей из рода Мономахов… И христианских ради людей, ибо сколько их соблюл по милости своей и отцовской от всех бед!… Дети мои или иной кто, слушая эту грамотку, не посмейтесь, но кому из детей моих она будет люба, пусть примет ее в сердце свое и не станет лениться, а будет трудиться».

И далее он стал описывать, в какие походы и против каких противников ходил, какие победы одерживал, как не жалел ни сил, ни жизни, защищая родную землю от различных врагов. Он старательно выписывал имена ханов половецких, которых громил в многочисленных сражениях, преследовал во время их грабительских набегов, отнимал добычу, освобождал пленников. «А всего походов было восемьдесят и три великих, а остальных и не упомню меньших. И миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать, и при отце, и без отца, а раздаривал много скота и много одежды своей».

С великой горечью и болью в сердце вспоминал он междоусобные войны, особенно с двоюродным братом Олегом. Как пытался сначала сохранить дружбу с ним, защитить от несправедливостей и обид со стороны великого князя. «И снова пришел я из Смоленска к отцу в Чернигов. И Олег пришел туда, из Владимира прогнанный, и я позвал его к себе на обед с отцом в Чернигов, на Красный двор, и дал ему триста гривен золота». Но не оценил брат его стараний, а бежал в Тмутаракань и привел с собой на Русь половецкие орды и пришлось встретиться с ним на поле брани. «Затем ходили мы опять в том же году с отцом и с Изяславом к Чернигову биться с Борисом и победили Бориса и Олега».

Не мог он забыть того унижения, что пережил под Черниговом от двоюродного брата, и подробно описал этот эпизод. «И потом Олег на меня пошел со всеми половцами к Чернигову, и билась дружина моя с ними восемь дней за малый вал, и не дала она им войти в острог. Сжалился я над христианскими душами и селами горящими и монастырями и сказал: «Пусть не похваляются язычники!» И отдал брату отца его стол, а сам пошел на стол отца своего в Переяславль. И вышли мы на святого Бориса день из Чернигова, и ехали сквозь полки половецкие, около ста человек, с детьми и женами. И облизывались на нас половцы, точно волки, стоя у перевоза и на горах. Бог и святой Борис не выдали меня им на поживу, невредимы дошли мы до Переяславля».

Вспоминал он жизнь свою, и казалось ему, что прожил он ее по заповедям, оставшимся от старых и мудрых людей, что старался побороть он в себе жестокость, гордость и другие пороки, а потому завещал своим детям: «Прочитав эту грамотку, потщитесь делать всякие добрые дела, славя Бога со святыми его. Смерти, дети, не бойтесь, ни войны, ни зверя, дело исполняйте мужское, как вам Бог пошлет. Ибо если я от войны, и от зверя, и от воды, и от падения с коня уберегся, то никто из вас не может повредить себя или быть убитым, пока не будет от Бога повелено. А если случится от Бога смерть, то ни отец, ни мать, ни братья не могут вас отнять от нее, но если и хорошее дело – остерегаться самому, то Божее сбережение лучше человеческого».

Он писал свое «Поучение», а жизнь властно вторгалась в тишину хоромов. Прискакал гонец с дунайских окраин, сообщил:

– Зять твой, Лев Диоген, собирает силы для похода против императора Алексея Комнина и просит помочь и войском, и снаряжением!

Еще в 1104 году отдал дочь Марию за сына бывшего византийского императора Романа Диогена, которого отстранил от власти новый император Алексей Комнин. Лев Диоген бежал в придунайские земли и стал готовиться к возврату отцовского престола. Как видно, к 1114 году ему удалось собрать значительные силы, и теперь надо было решить, стоит ли помогать ему в этой борьбе, настало ли время идти по следам великого предка, полководца Святослава Старого, и внедриться на западное побережье Русского моря?

Мономах собрал княжеский совет. На него прибыли его сыновья Мстислав и Вячеслав, Давыд Святославич и воевода Дмитр Иворович. Владимир изложил просьбу своего зятя, попросил высказаться. Первым стал говорить Давыд Святославич:

– Помочь Льву Диогену войсками – это значит начать войну с могущественной Византией. Легко начать войну, но трудно предугадать, чем и когда она закончится. Может она растянуться на годы. А все мы знаем коварную и хитрую византийскую дипломатию, как искусно умеет она натравливать страну на страну, сталкивать народы. Отошли рати к морю, тотчас получишь удар со степи, а может, и с какой-нибудь другой стороны.

– Так ты против посылки войска на Дунай? – спросил Мономах.

– Решительно возражаю. Половецкая опасность висит над нами постоянно. Как бы мы ни загоняли степняков за Дон, всегда они могут вернуться и напасть на наши земли.

– А что по этому поводу думает Мстислав? – обратился великий князь к своему сыну.

– Разумно рассуждает Давыд Святославич, – неторопливо ответил тот. – Что мы можем получить от этой войны?

– Если она удачно сложится, то намерен я присоединить прежние славянские земли по рекам Днестру и Бугу, где когда-то проживали тиверцы и уличи.

– Получить-то мы, может, и получим эти земли, – так же раздумчиво проговорил Мстислав. – Но вот сумеем ли их удержать? Там давно хозяйничают кочевники.

– И ты тоже так же думаешь? – спросил Мономах воеводу.

– Так, великий князь.

Мономах долго думал, потом произнес:

– Не станем рисковать. Послать войска всегда успеем. А вот отправить казну Льву, чтобы он набрал на нее наемников, по-моему, следует немедленно. А также надо внимательно следить за соседями, в первую очередь за половцами, узнавать их замыслы. Может, мы все-таки вернемся к вопросу о посылке рати на Дунай.

С этого совещания стал тайно помогать Мономах своему зятю. Были посланы ему золото, серебро и много пушнины, которая дорого стоила в тех краях, направлялись воинские отряды. Кроме того, подарки пошли половецким ханам из рода Тугоркана. После гибели хана его потомки жили в мире с Русью. Однако без грабительских набегов существовать они не могли, и Мономах умело направлял их устремления на византийские земли. Теперь были собраны и отосланы богатые подарки тугоркановичам, а те взамен двинули свои отряды в помощь Льву Диогену.

В 1116 году для зятя сложилась благоприятная обстановка. С востока на империю усилился натиск турок-сельджуков, которые стали появляться на окраинах Константинополя, грозя захватить столицу, с севера постоянно нападали печенеги и половцы, героическую борьбу вели болгары. И Леон решился на открытую войну. Поддержанный половцами, он вторгся в Придунавье, овладел многими городами и захватил Доростол, где полтора века назад его, Мономаха, пращур – Святослав Старый вел последний бой с византийцами. Владимир поднял свои войска и двинул на помощь зятю. Но и византийская дипломатия не дремала. К Леону были подосланы два сарацина, и он был убит в городе Дерестр. Тайные агенты пробрались в половецкие вежи и уговорили напасть на торков и печенегов. Два дня бились союзники, но были разгромлены и бежали в пределы Руси, прося Мономаха о помощи. Половцы в это время нацелились на Киев. Делать было нечего, русское войско вернулось обратно и двинулось в половецкую степь. Оно захватило города Сугров, Шарукань и Балин и вышло к Дону. Половцы спешно переправились на его левую сторону и скрылись в бескрайних степях. Русская рать с победой вернулась в Киев.

Между тем к Мономаху вернулась его дочь Мария, оставшаяся вдовой после гибели Льва Диогена. На руках у нее был сын Василий, претендент на византийский престол. Это давало повод Мономаху вмешаться во внутренние дела империи.

Только следовало ли это делать? Над этим долго размышлял великий князь. Он взвешивал все за и против. Да, в период его правления Русь стала другой. Она превратилась в единую, мощную державу, воинская сила которой опиралась на богатство бояр и купцов, труд многочисленных ремесленников и трудолюбивых селян. Прекратились смуты внутри страны, ни один местный правитель не смел выступить против киевского князя. Были повергнуты главные враги – половцы, мир и спокойствие царили на других границах.

В то же время купцы, побывавшие в Византии, рассказывали, что империя была истерзана крестоносцами, надломлена набегами, ослаблена войной с италийскими владыками, она была расколота междоусобной войной, которая велась за обладание престолом. Император Алексей Комнин был стар, слаб и болен. Настало то время, когда можно было принудить дряхлеющую империю пойти на уступки в торговых делах и в отношениях с Русью. И Мономах решился.

В 1119 году был объявлен сбор ратей в Киеве для большой войны с греками. Никто из князей не посмел отказаться от похода. Огромное войско заполнило столицу и ее окрестности.

Византия внимательно следила за приготовлениями Мономаха. И когда войско готово было двинуться на Дунай, в Киев прибыло посольство Алексея Комнина. Византия шла на невиданные уступки. Она преподносила Мономаху титул царя, вручала ему царский венец, скипетр и державу. Одновременно послы предложили ради укрепления дружеских отношений Руси и Византии обручить третьего сына Алексея Комнина Андроника с младшей дочерью Мстислава Владимировича Добронегой, в христианстве Ириной. В обмен Мономах должен был отступиться от притязаний на дунайские земли.

Послы ушли в отведенные им покои дворца, а великий князь стал совещаться с сыновьями – Мстиславом, Ярополком, Вячеславом и воеводой Фомой Ратибором. Было решено согласиться на предложение греков и в ответ направить в Константинополь русское посольство для утверждения договора.

После отмены похода на Византию наступили спокойные годы правления. Великий князь, а ныне царь Руси Владимир Мономах был окружен небывалой славой и почетом, его слово было законом для всех князей, за ним кто с опаской, а кто и со страхом наблюдали из окрестных земель.

Понимая, что лучшие годы им прожиты, Мономах перевел старшего сына Мстислава из Новгорода в Белгород, под Киев, и стал постепенно вводить его в круг государственных дел. Он хотел, чтобы и окружающие привыкали к нему, как наследнику киевского престола. Постепенно была переложена на него вся тяжкая ноша государственных дел; Мономах оставил за собой право мудрого советчика. Мстислав старательно и смело осваивал новые для него обязанности.

Жизнь текла своим чередом. Многих не стало на этом свете. Ушли из жизни трое его сыновей – Изяслав, Святослав и Роман, умерли Никифор и Даниил. В 1123 году в мир иной отправился последний из старших Святославичей – Давыд. В один год с ним избыл земную жизнь Сильвестр, епископ переяславский. А на следующий год один за другим покинули эту землю Василько и Володарь, до конца жизни неукротимо воевавшие с ляхами. Отошли от боевых дел боевые соратники Ратибор, Дмитр Иворович и Прокопий. Уехала погостить к родственникам на Тетерев и там внезапно скончалась Белослава.

В начале 1125 года Мономаху исполнилось семьдесят два года. Чувствуя приближение смерти, отправился он на реку Альту, в небольшой дом, построенный для него поблизости от храма Бориса и Глеба. Здесь 19 мая 1125 года он скончался. Его прах был доставлен на лодье в Киев, на почайновском причале переложен на сани и помещен в храме Святой Софии рядом с ракой отца его, великого князя Всеволода. Как писал летописец, ушел из жизни человек, просветивший Русскую землю, как солнце. Слава его прошла по всем странам, особенно же он был страшен поганым. Был он братолюбец и нищелюбец и добрый страдалец (труженик) за Русскую землю. Духовенство плакало по нему как по святому и доброму князю, потому что почитал он монашеский и священнический чин, давал им все потребное, церкви строил и украшал; когда входил в церковь и слышал пение, то не мог удержаться от слез, потому-то Бог и исполнял все его прошения, и жил он в благополучии. Весь народ плакал по нему, как плачут дети по отцу или по матери.

Примечания

1

«Веда Купалы».

Content

Василий Седугин
Владимир Мономах

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

ХХI

Примечания