Иван Оченков, Антон Перунов

Азовский гамбит

Звонарь Никодим был уже немолод и забирался на колокольню с трудом. Давно следовало приискать ему замену, да все как-то недосуг было. Да и куда его тогда девать, старого? А тут такое дело, царица Катерина вот-вот должна от бремени разрешиться, и как, значит, родит, надо ударить в колокол. И чтобы не позже, чем иные и прочие! Первой, конечное дело, зазвонит колокольня Ивана Великого, потому как она не где-то у черта на куличках, а в самом Кремле. Понимать надо! А уж потом к ней присоединятся звонницы всех прочих соборов и церквей златоглавой Москвы.

– И будет благолепно! – наставительно добавил отец Геронтий.

– Все исполню, батюшка, не сомневайтесь, – почтительно поклонился звонарь.

– Смотри мне! – внушительно прогудел священник, после чего добавил со значением: – Чтобы не как в прошлый раз!

Тогда и впрямь вышло неладно, но Никодим, ей-ей, не виноват! Пришел к нему кум Семен, чтоб ему ни дна ни покрышки, окаянному! И ведь всегда этот стрелец таков, где бы ни появился, обязательно народ до греха доведет. Вот и тогда приперся, аспид, с цельной баклагой браги и давай жаловаться, как его по службе обошли и без награды оставили. А ведь он во время бунта самого набольшего вора Телятевского порешил и царский венец в казну вернул! И вот как было хорошего человека в его горе не поддержать?

Хотя, конечно, про то, что его совсем уж обошли, Семен брешет! Сказывают, Иван Федорович тогда с себя кафтан снял и ему на плечи надел, а помимо того и серебра отсыпали полной мерой, и иных наград не пожалели, да только Семке впрок ничего не пошло. Лавка сгорела, самого из Стремянного полка погнали, а все через его поганый язык! Ну да бог с ним, пустобрехом!

Вот поэтому он и пыхтел сейчас, забираясь на колокольню. Глядишь, благовест начнется, он уже тут как тут. Так потихоньку, карабкаясь с одной ступеньки на другую, старый звонарь добрался до верха своей колоколенки и только собрался передохнуть, как на Иване Великом начался перезвон.

– Слава тебе господи, успел! – перекрестился Никодим и схватился за прицепленную к билу веревку.

А над Москвой уже плыл малиновый перезвон. Заслышав его, многочисленные прохожие оборачивались к церквям и, сняв шапки, крестились, благодаря Господа за ниспосланную им милость. Все же, как ни крути, а это первый ребенок у государя, рожденный на Руси. Царевич Дмитрий с царевной Евгенией в неметчине на свет божий появились да крещены были по лютеранскому обряду. Уже здесь святейший патриарх Филарет ввел их в лоно православной матери-церкви, а то ведь стыдно сказать, царевича прежде, прости господи, Карлой[1] звали!

Когда зазвонили колокола, я, как и полагается верному мужу и отцу семейства, ждал в своих покоях, чем все кончится. Я – всея Великия Малыя и Белыя Руси Самодержец Иван Федорович. Или великий герцог Мекленбурга Иоганн Альбрехт Третий из рода Никлотингов. Тут уж кому как нравится. Ну а в прошлой, теперь уже такой далекой жизни Иван Никитин, глупо погибший от ножа грабителя и очнувшийся в теле юного принца.

Сколько приключений мне довелось пережить, сколько опасностей выпало на мою долю, в каких сражениях пришлось побывать, чтобы из простого принца, каких в Германии как блох на собаке, стать царем огромной страны, вы себе и представить не можете. Да вам и не надо. Главное, что я здесь и сейчас. На дворе глубокая осень 1620 года, или, как считают у нас, первая половина 7129 от Сотворения мира[2].

Смута давно кончилась, причем с совсем иными результатами, нежели в моем прошлом-будущем. Смоленск мы у поляков отобрали. Выход к Балтийскому морю шведам не отдали. Да и вообще, шведский король Густав Адольф мой лучший друг, не говоря уж о том, что я женат на его сестре. Это она сейчас рожает в покоях построенного мною для нее Теремного дворца. Причем довольно давно. Подробности мне не сообщают, но нетрудно догадаться, что роды выдались тяжелыми. Но, к счастью, все уже закончилось. Вон даже из сеней слышен топот сапог посланника, потом какой-то грохот…

– Надежа-государь! – открыл непутевой головой дверь споткнувшийся о порог торопыга.

– Ну?!

– Не вели казнить!

– Не буду.

– Вели слово молвить!

– Да говори уже!

– Пресветлая государыня царица Катерина Михайловна милостью Божьей от бремени благополучно разрешилась!

– Слава тебе господи! – истово перекрестился я, после чего снова посмотрел на посланца.

Тот уже успел приподняться и не лежит, протирая брюхом дорогой паркет, а стоит на коленях, улыбаясь во весь рот. Оно и понятно, принесшему радостную весть полагается награда, а уж за такое…

– Кто родился? – задал я самый главный вопрос.

– Э-э-э… – растерялся слуга.

Этого ему, судя по всему, не сказали, а сам поинтересоваться он не сообразил, и теперь улыбку на его курносом румяном лице медленно сменила растерянная гримаса.

– Так кто, мальчик или девочка?

– Не вели казнить!

– Снова-здорово, – махнул я рукой и потянулся к поясу.

Там у меня богато украшенная золотым шитьем калита – поясной кошель, в свое время давший прозвище первому великому князю Московскому. Вещь на самом деле довольно удобная и в некоторых случаях незаменимая. Вот как теперь.

– Держи, торопливый ты мой, – с усмешкой протянул принесшему благую весть юному придворному серебряную монету.

– Благодарствую, царь-батюшка! – облегченно вздохнул тот и попытался поцеловать мне руку.

Честно говоря, ужасно не люблю этого, как, впрочем, и земных поклонов, старинных, пошедших еще от Византии обычаев, и этикета, и прочих радостей монаршей жизни. Но положение обязывает, и приходится терпеть.

– Добрый ты, государь, – неодобрительно проворчал ближний боярин Иван Никитич Романов, составлявший мне компанию. – За что эдакого недотепу к руке допускать? Вот пару плетей за нерадивую службу в самый раз!

– Ладно тебе, – отмахнулся я, после чего снова обернулся к посланцу. – Что-то я тебя, брат, не припомню, ты чьих будешь?

– Из Горчаковых я! – с готовностью ответил тот, преданно поедая меня глазами. – Василием крестили.

– Так вот за кого патриарх просил…

– Готов служить тебе верой и правдой! – немного патетически воскликнул юноша, которого так и хочется назвать падаваном.

В принципе расклад понятен. Иван Никитич со своим родным братом Филаретом, мягко говоря, не ладит, а Горчаковы как раз активные сторонники патриарха. И глава Земского приказа, в отличие от меня многогрешного, чужака сразу почуял и теперь спуску не даст. Оно и хорошо, пусть между собой собачатся, меньше времени будет против меня злоумышлять!

Перед покоями царицы небольшое столпотворение. Входить внутрь персонам мужеского пола, за исключением особ духовного звания и докторов, не положено. Впрочем, сейчас и схимникам нельзя. Вон толпятся в углу с постным видом и по сторонам зыркают. Не иначе патриарха ждут.

Прочие придворные чины, спальники, стольники, напротив, лыбятся как пришибленные. Потому как любое событие в царской семье, не говоря уж о рождении ребенка вне зависимости от пола, все одно повод для наград всем тем, кто вообще никаким боком не причастен. Стоят и перебирают – что им от щедрот государевых перепадет? Кому кубок серебряный, кому чару золотую, кому шубу соболью… На войну дармоедов отправить, что ли? Пусть послужат родине, сукины дети!

Хотя, слава тебе господи, никакой войны пока что нет. С поляками «Вечный мир», да им сейчас и не до нас. С турками ратятся из-за Молдавского княжества. Те, в свою очередь, с ними по той же самой причине. И даже крымские татары после того, как казаки не без моей помощи захватили Азов, попритихли и старательно делают вид, что никакого дела до моих владений им нет и даже дороги туда не знают.

Кстати, о делах на Дунае. Никакой Румынии пока что нет и не предвидится, а на месте ее два вассальных от Блистательной Порты княжества. Валашское и Молдавское. Есть еще Трансильвания, тоже зависимая от турок, но большинство ее жителей даже не подозревают, что их потомки станут румынами, а искренне считают себя венграми.

Правят в этих княжествах те, кого назначат из Стамбула. Обычно это греки-фанариоты, заплатившие в казну султана приличествующую случаю сумму, но бывают и выходцы из местных боярских родов, как, например, княживший не так давно Стефан Томша. Я о нем, кстати, еще в прошлой жизни читал. Книжка, кажется, называлась «Племя Шоймару»[3]. Но не суть.

Этого самого Томшу с престола в Яссах[4] согнал польский магнат Потоцкий, усадив на него своего ставленника Александра Мовиле, или, как его называют у нас, Могилу. В Стамбуле подобную креативность, разумеется, не оценили и восстановили статус-кво. Правда, ненадолго, потому что Потоцкие тоже не успокоились, пока не втравили Речь Посполитую в на фиг никому не нужную войну. И как мне кажется, скоро кое-кто огребет. В моей истории, если я ничего не путаю, война продолжалась с переменным успехом и закончилась технической ничьей, но как будет здесь, даже не представляю. Ибо кое-кто успел растоптать всех бабочек на лугу…

Увидев меня, все присутствующие дружно бухнулись на колени, но я, не задерживаясь, прошел в покои Катарины. Та лежала бледная на большой кровати под балдахином. Рядом с мрачным видом суетился придворный лекарь О’Конор, а чуть поодаль няньки возились с ребенком. Моим ребенком.

– Как ты, Като? – тихо спросил я.

– Она вас не слышит, ваше величество, – поспешил пояснить врач.

– Спит?

– Скорее в забытьи.

– Это плохо?

– Все в руках божьих, – дипломатично отозвался тот.

По происхождению мой лейб-медик наполовину ирландец, наполовину француз и являет собой редкостное сочетание достоинств и недостатков обоих народов. Но мне он абсолютно предан, а также достаточно образован, да к тому же еще неглуп. Во всяком случае, когда я объяснял ему необходимость гигиены и антисептиков, не спорил, а четко выполнял все, что от него требуется. Обычно нынешние врачи в таких случаях встают в позу и начинают цитировать на латыни древних целителей, которые-де ничего подобного не завещали…

– Пьер, я хочу, чтобы ты сделал все возможное!

– Вы могли бы и не говорить этого, государь. Но я не всесилен.

– А ребенок здоров?

– О, ваше величество, с вашей дочерью все в порядке. Клянусь святым Патриком, мне не приходилось видеть прежде такого прелестного младенца.

– Так это дочь?

– Как, разве вам не сказали?

– Ну не то чтобы совсем не сказали, – усмехнулся я, осторожно принимая на руки теплый сверток. – Просто на радостях эту деталь забыли уточнить…

В этот момент дочь открыла глазки и удивленно уставилась на меня, как будто хотела спросить: «А ты вообще кто?» В сочетании со сморщенным красным личиком это выглядело очень забавно, и я не смог удержаться от улыбки.

– Красавицей будет, – убежденно сказала нянька певучим голосом.

– Дай-то бог, – недоверчиво отозвался я, после чего вернул младенца ей и размашисто осенил обоих крестным знамением.

– Кажется, государыня пришла в себя, – прошептал мне на ухо О’Конор.

– Като, милая, как ты? – тихо спросил я, подходя к жене.

Сразу видно, что роды дались ей тяжело. Бледный, покрытый испариной лоб, посеревшие губы и тяжелый взгляд. «Поставить бы ей капельницу с чем-нибудь укрепляющим», – мелькает в моей «премудрой» голове мысль.

– Кто родился, принц или принцесса? – нетвердым голосом спросила царица по-немецки.

– У нас с тобой родилась прекрасная дочь, – поспешил успокоить ее я.

– Жаль, – после недолгого молчания выдавила из себя она, – я надеялась подарить нашему дому еще одного наследника.

В этом вся Катарина. Ей плохо, она чуть не отдала богу душу во время родов, но все помыслы суровой шведской принцессы только о долге перед мужем и страной. В какой-то мере она, конечно, права. У нас с ней только один сын, и, если с ним что-нибудь случится, наследовать престол будет некому. Причем не только в Москве, но и в Мекленбурге. Но боже мой, неужели сейчас время?..

– Иоганн, я хотела бы попросить вас…

– Все, что угодно!

– Обещайте мне, что наши дочери не станут монахинями, – еле шепчет она.

– Не беспокойся об этом. Придет время, и мы вместе выберем нашим девочкам достойных женихов.

– И еще, – продолжила она, не обращая внимания на мои слова. – Когда меня не станет, вы должны будете жениться вновь. Обещайте, что ваша избранница не будет принадлежать к королевскому роду.

– Кать, что ты несешь? – изумился я ходу ее мыслей.

– Можете даже жениться на вашей Алене, если она так уж мила вашему сердцу. Единственное, о чем я прошу, чтобы никто не мог равняться по происхождению с нашим сыном Карлом Густавом. У него не должно быть соперников…

– Святые угодники! Боюсь даже подумать, откуда у тебя могли взяться такие идеи… Катя? Эй, док, кажется, она опять впала в забытье!

Услышав меня, доктор снова кинулся к своей пациентке и постарался ее растормошить, затем дал понюхать какой-то противной соли из склянки, после чего наконец схватил руку в тщетной надежде нащупать пульс. Не преуспев и в этом, Пьер поднес к ее губам маленькое зеркальце.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил я.

– Простите, ваше величество, – скорбно отозвался врач, – но государыня покинула нас.

– Что?!

Что было дальше, я помню не слишком хорошо. Передо мной проносились какие-то смутные образы, а я сидел на скамье и думал: за что мне это все? К несчастью, это далеко не первая потеря для меня. Если собрать всех близких мне друзей и соратников, которых я успел схоронить за эти несколько лет, вышел бы немалый погост…

– Выйди, государь, – попросила какая-то боярыня. – Надо матушку Катерину обмыть и одеть прилично. Не годится, чтобы ты на это смотрел.

Снаружи внезапно оказалось почти пусто. Бояре и придворные рассосались по закутам, чтобы не попасть под горячую руку, и только монахи в углу молились о душе скончавшейся царицы.

Нельзя сказать, чтобы Катарина была слишком уж популярна в народе. Напротив, многие в ней видели прежде всего чужеземку и иноверку, с большим трудом согласившуюся принять православие, а также одевавшуюся в непривычные для русских людей наряды. Пока она была жива, на нее смотрели неодобрительно, иной раз из толпы доносились нелестные выкрики, но шведская принцесса умела держать себя с таким достоинством, что все видевшие ее невольно проникались почтением.

– Сочувствую твоему горю, государь, – прогудел басом входящий Филарет.

– Благодарю, владыко, – отозвался я, обводя глазами многочисленную свиту русского патриарха.

Помимо священников и монахов у главы Русской церкви есть приказ, ведающий всеми хозяйственными делами, свои дьяки, стольники и даже стрелецкий полк. Одеты в черные кафтаны и скуфьи вместо шапок, но видно, что миряне. Эдакие гвардейцы кардинала на Среднерусской возвышенности! Правда, ссор у них с моими «мушкетерами» не случается, во всяком случае пока.

– Вижу, смутно у тебя на душе, сын мой.

– Я справлюсь.

– С Божьей помощью, постом и молитвой отчего же не справиться, – кивнул Филарет.

– Я к детям пойду. А ты уж проследи, чтобы все как надо сделали…

– Как пожелаешь, государь. Только вот…

– Что?

– Потолковать бы надо. Новости есть из Туретчины.

– Срочные?

– Неотложные.

– Хорошо, – кивнул я, сделав патриарху знак идти за мной.

– Говори! – велел я, как только мы остались одни.

– Султан Осман II с большим войском занял Дунайские княжества. Не сегодня, так завтра они сразятся с ляхами.

– Это не новость.

– А ведомо ли тебе, государь, что будут делать, когда побьют Гонсевского?

– Ну, если верх будет за Османом, то он, скорее всего, ударит по Польше. Места там богатые, добычи много.

– У турок войск втрое больше, так что побьют, а вот на Речь Посполитую турки не пойдут.

– И куда же они, по-твоему, направятся?

– На Азов.

– Это еще почему?

– Да потому, что нельзя султану казачью дерзость спускать. Константин Потоцкий всего лишь хотел своего князька на престол в Яссах подсадить. Но он глава богатого и знатного рода. Ему не впервой в большую политику рыло совать, и то турки взбеленились. А тут казаки, тати, шиши придорожные целый город у султана отняли. На своих стругах уже весь Крым и всю Туретчину обшарпали[5].

– Вести верные?

– Скоро доподлинно узнаем, государь.

– Н-да, изменил историю, нечего сказать!

– Что?

– Не обращай внимания, владыко. Это я о своем…

Не прошло и недели, как сведения, принесенные Филаретом, полностью подтвердились. Примчавшийся в Москву гонец привез грамоту. В сражении под Цецорой войска Речи Посполитой были полностью разгромлены. Большая часть воинов во главе с гетманом Жолкевским погибли, другие попали в плен, и лишь немногим удалось спастись.

Казалось бы, перед османской армией открылась дорога в богатые земли Подолии и Малой Польши. Защищающие их крепости и замки вряд ли смогут устоять перед натиском отборных янычар и могущественной турецкой артиллерии, а татарские орды вот-вот хлынут мутным потоком на многострадальную землю, но султан Осман приказал с поляками замириться, а своему победоносному воинству готовиться к походу на Азов. И теперь нам всем что-то нужно с этим делать.

– Ничто, даст бог, отобьются казачки, – беспечно отмахнулся стольник Анисим Пушкарев. – А коли и не сдюжат, так урон невелик!

– Не скажи, – покачал головой Иван Никитич Романов. – Если турки обратно Азов возьмут, мы тоже не возрадуемся. Опять татары начнут на наши рубежи набегами ходить. Все как есть разорят, нехристи!

Совещание проходит, что называется, в тесном кругу. Присутствуют только мои ближники, словом и делом доказавшие свою преданность и полезность Мекленбургскому дому. Романов, как я говорил, старший судья в Земском приказе. Можно сказать, министр внутренних дел. Выслужившийся из простых стрельцов Пушкарев – командир Стремянного полка. Барон Кароль фон Гершов начальствует над всеми немецкими наемниками. Клим Рюмин – дьяк Посольского приказа[6]. И последний по списку, но не по значению, мой бессменный телохранитель Корнилий Михальский.

– А что, султан Осман сам войско поведет или пошлет какого-нибудь пашу? – как бы невзначай поинтересовался бывший лисовчик.

– Да кто его знает, басурманина, – пожал плечами Рюмин. – С одной стороны, невместно ему против такого врага, как казаки, рать вести, а с другой…

– Ну-ну? – заинтересовался я.

– Некрепко он на престоле сидит, чтобы армию без пригляда оставлять.

– И значит?..

– И значит, он либо сам пойдет с войском, либо встанет где-то неподалеку, скажем, в самом Крыму.

– И что нам это даст? – повернулся я к Корнилию.

– Ну мало ли, – скромно усмехнулся Михальский, помимо всего прочего заслуженно слывущий специалистом по тайным операциям. – Все под Богом ходим!

– А хорошо ли Азов укреплен? – подал голос боярин Романов.

– Достаточно хорошо, – немного гортанно из-за акцента ответил ему фон Гершов. – Стены замка отремонтированы и укреплены, а вокруг них возведены земляные бастионы с пушками. С наскока такую крепость не взять!

– И много ли пушек?

– Только крупных привезено из Москвы больше восьмидесяти, да еще около двухсот своих было.

– И откуда только у казаков такие богатства? – с простодушным видом покачал головой Пушкарев. – Чай, немалых денег стоит.

– Известно откуда, – скромно усмехнулся я. – Бог послал!

На лицах присутствующих появились понимающие усмешки. Разумеется, весь этот банкет был за счет русской казны. Сами донцы после своих набегов на Крым и Туретчину в лучшем случае пожертвовали малую толику в монастыри, да и то лишь что не успели прогулять. На остальное у них просто не осталось. Так что пушки, порох и прочую амуницию им прислали из Москвы.

Зачем же этот аттракцион невиданной щедрости, спросите вы? Особенно с учетом того, что назвать казаков надежными союзниками у меня язык не повернется. И когда у атаманов-молодцев появляется возможность пограбить земли моего царства, они предаются этому благородному занятию с ничуть не меньшим азартом, чем любые другие.

Враг моего врага – мой друг, отвечу я вам. Донцы для крымчаков и османов лютые враги и никакого примирения между ними быть не может! И пока по Дону и его притокам стоят казачьи городки, мягкое подбрюшье Руси под защитой. Не очень надежной, но уж какая есть.

– Так что решим? – вопросительно посмотрел я на ближников.

– Не след теперь с турком воевать, – не отводя в сторону взгляда, твердо ответил Рюмин. – Если мы ратиться начнем, это на руку только ляхам да цесарцам будет!

– Верно дьяк говорит! – поддержал Клима Иван Никитич. – Не в том состоянии царство наше, чтобы османам вызов бросать. Нет у нас ни народишка, ни денег лишних. Помогли казакам, чем смогли, и будет с них!

– Понятно, – кивнул я. – Еще какие мнения есть?

– Да какие у нас мнения, – со смешком отвечал Анисим, – как ты, великий государь, повелишь, так и будет. Только…

– Что только?

– Да как тебе сказать, надежа. Помимо нас – верных твоих слуг, есть еще много на Руси иных и прочих. Гультяев, бобылей, просто праздношатающихся. Некоторых их них еще можно к делу приставить, а другие ничем не лучше татей придорожных. Мыслю я, что не худо бы их в Азов отправить, к казачкам на подмогу. И тем какой-никакой сикурс[7], – блеснул стольник иноземным словцом, – и нам тут спокойнее!

– Чтобы отправить, их вооружить да снарядить надо, – возразил Романов, – а это такая сарынь… как бы они с этой сброей на нас не повернулись!

– Если ваше величество пообещает прощение всем разбойникам, кто отправится защищать христианскую веру, – задумчиво заметил Михальский, – желающие найдутся.

– А ежели нет?

– А вот для таких непонятливых, – усмехнулся я, – есть Земский приказ!

– Как прикажешь, государь, – не стал спорить глава этого самого приказа.

– Ну а ты что скажешь, господин барон? – обернулся я к фон Гершову.

– Если вашему величеству будет угодно узнать мое мнение, – витиевато начал генерал, – то я, со своей стороны, полагаю, что будет недостаточно послать к казакам пушки и порох, а также рядовых волонтеров. Нужен надежный человек, хорошо знающий военное дело и при этом достаточно авторитетный. Тогда оборона может иметь успех. Кроме того, нужно иметь наготове войско, чтобы отразить возможное нападение подданных султана.

– Где же такого воеводу взять? – развел руками Иван Никитич. – Донцам наши бояре не указ!

– Это верно.

– А может, Федьку Панина? – как бы невзначай заметил Анисим. – В Азове он бывал, с атаманами дружен…

– Это хороший офицер! – кивнул фон Гершов.

– Справится! – подтвердил Михальский, у которого Федор в свое время начинал службу.

– Главное, чтобы какую-нибудь черкесскую девку опять домой не приволок, – продолжил Пушкарев невинным тоном. – А то ему жена точно чего-нибудь отрежет!

После этих слов от смешка не смог удержаться даже обычно невозмутимый Михальский. Год назад Панин вместе с небольшим отрядом был послан на помощь к осаждавшим Азов казакам. Именно им удалось подорвать ворота вражеской цитадели, после чего донцы ворвались внутрь и устроили резню. Добычей казаков тогда стало все имущество местных жителей, включая гарем местного паши. Все это, как водится, раздуванили[8] между участниками штурма, причем одна из наложниц стала добычей Федора, а тот, в свою очередь, не придумал ничего лучше, как привезти юную черкешенку в Москву. Скандал был дикий…

– На том и порешим, – кивнул я, скрывая улыбку. – Воевать не станем, но армию будем держать в готовности, чтобы у крымцев дурных мыслей не возникало. Ты прикинь, Иван Никитич, как об этом завтра в думе говорить станешь.

– Хорошо бы еще к ляхам верного человечка послать.

– Это зачем же?

– Может, получится возмутить тамошних магнатов против султана? Глядишь, нам полегче будет!

– Это вряд ли, – покачал я головой. – Дураков с гонором там хватает, однако же не все таковы. Полагаю, король Сигизмунд рад без меры, что воевать с турками не придется. Опять же ему на руку, что султан на нас пошел…

– Не на нас, а на казаков, – с хитрой улыбкой заметил боярин. – Тех самых, что сначала Самозванцу служили, а потом Владиславу.

– Ну не знаю. Попробовать, конечно, стоит, но вряд ли что выгорит. Хотя, может, запорожцев удастся на крымцев натравить? Подумайте, кого можно с поминками к старшине подослать?

– Как прикажешь, государь.

– Ну, тогда не задерживаю. Хотя… Корнилий, останься, есть небольшое дельце.

Все присутствующие тут же встали и, чинно поклонившись, отправились на выход, оставив меня с телохранителем наедине. И только Романов зачем-то замешкался.

– Что-то еще? – вопросительно посмотрел я на боярина, ничего не делавшего просто так.

– Да, государь, – утвердительно кивнул тот.

– Тогда говори, у меня от Михальского секретов нет.

– Как прикажешь, тем более что это касается и его.

– Вот как?

– Прости, Иван Федорович, но утаить от тебя сие не могу. Сам ведаешь, черный люд наш темен и к суевериям склонен, а потому любую дурость повторять готов.

– Что-то ты, Иван Никитич, издалека начал. Говори как есть!

– Толкуют в народе, – собравшись с духом, продолжил Романов, – что матушка Катерина не просто так померла.

– В смысле? – озадачился я. – Бояре, что ли, отравили?

– Кабы б, – скорбно вздохнул глава Земского приказа. – Сказывают, что Господь тебя наказал за то, что ты, сказавшись, что едешь на богомолье, сам в Неметчину отправился на княжеский съезд.

– Что за на хрен!

– Ходят такие слухи, – мрачно подтвердил Михальский.

– И ты молчал?!

– Не успел…

– Всегда вы так.

– Не кори своих верных слуг, государь, – заступился боярин. – Не все до наших ушей доходит сразу.

– Ладно, на каждый роток не накинешь платок. Однако самым крикливым языки все же укоротить! И хорошо бы найти тех, кто эти сплетни распространяет…

– А то ты не знаешь кто? – криво усмехнулся Романов.

– Ты на что это намекаешь?

– Иван Никитич прав, – буркнул Корнилий. – В окружении патриарха немало злонамеренных людей.

– Ладно, разберемся, – скрипнул я зубами.

– И вот еще что… – Боярин помялся. – Не посылай покуда за Вельяминовым. Пусть хоть год пройдет с кончины государыни.

Что в прошлом однозначно плохо, так это отсутствие привычных развлечений. Нет не то что телевидения или интернета, но даже газет. Нет, «Московские Куранты» у нас, конечно, выходят. Примерно раз в месяц. К тому же я заранее знаю, что там написано, по той простой причине, что лично утверждаю все, что там появится. Иноземную прессу тоже доставляют, но еще реже.

Театра не то чтобы совсем нет. В Кремле регулярно ставят различные мистерии[9], рассказывающие о житии и смерти святых великомучеников. Очень интересно, особенно когда ничего другого не наблюдается!

Можно еще устроить пир и пригласить скоморохов, которые будут скакать и прыгать, отпуская при этом матерные шутки, от которых даже рейтары краснеют. Правда, потом духовник с патриархом мне по очереди на мозги капают, мол, грех это, но куда деваться?

В общем, единственным доступным развлечением, не подпадающим под санкции церкви и при этом не совсем скучным, являются настольные игры. В особенности шахматы. В прошлой жизни я играл, но, что называется, без фанатизма, а тут отчего-то пристрастился.

На Руси, кстати, двигать фигуры по клетчатой доске любят издавна. Говорят, еще Иван IV, прозванный за жестокость Васильевичем, очень уважал эту игру. Вероятно, с той самой поры выигрывать у царя считается не то чтобы неприличным, а немножечко опасным. В общем, когда я пятерым боярам подряд поставил детский мат, стало понятно, что нужен партнер.

Неожиданно им стал мой бывший секретарь, а ныне преподаватель в царской школе при Славяно-греко-латинской академии Первушка Анциферов. Первая наша игра произошла довольно случайно, а теперь дьяк по вечерам с шахматной доской и мешком с фигурами приходит в Кремль. Служба у него такая! Игрок он, по всей видимости, не очень хороший, раз даже я справляюсь, но по местным меркам безбашенный. Выигрывать у царя, пусть даже и не все партии подряд, кроме него никто покуда не решался. Ну что ты будешь делать, никогда не было, и вот опять!

– Мат тебе, государь! – победно улыбнулся Первак.

– Кстати, как мои оболтусы? – поинтересовался я, положив короля на бок.

Оболтусы – это царевич Дмитрий и участник всех его детских проказ Петер. Обычно они стараются смыться из-под зоркого глаза приглядывающих за ними дядек и нянек, чтобы что-нибудь натворить. Но теперь холодно, и молодые люди чинно сидят рядом с нами на лавке, с азартом наблюдая за нашим поединком.

– Усердно постигают науки, – постным голосом докладывает их наставник в русской грамоте и письме, снова расставляя фигуры.

– Неужто совсем не озоруют?

– Бывает, – дипломатично отвечает Анциферов.

– А подробнее? – прищурился я, заметив, как напрягся Петька.

– Да так сразу и не упомнишь, – задумывается дьяк. – Разве что кто-то из них на поварне кошку поймал да привязал ей к хвосту ложку деревянную. Она, значит, бежит, а ложка тарахтит. Животина, понятное дело, пугается и шибче… так урок и сорвали!

– Это не мы, мой кайзер! – делает честные глаза Петер.

– Мы не знаем, кто это, – менее уверенным голосом добавляет царевич.

– И когда это случилось?

– Так сегодня.

– И ты сразу вспомнить не мог, – хмыкнул я, переставляя фигуру. – А почем знаешь, что они?

– Так ведь не признался никто и доносить не стал, – пожал плечами Первак.

– И что с того?

– Если бы кто другой, – принялся объяснять дьяк, – обязательно нашелся б наушник[10]. А на царевича клепать дураков нету!

– Логично, – хмыкнул я, оборачиваясь к пацанам. – Что скажете, лиходеи?

– Это не мы, – стоял на своем Петька.

– Уверен?

– Вот вам крест, мой кайзер!

Сочетание посконно православного «креста» с немецким титулованием в устах ушлого мальчугана звучало забавно. Мой отпрыск хотя и выглядел не столь нахально, но сдаваться и каяться тоже не собирался.

– Зачем вы это сделали? – печально спросил я у Дмитрия.

– Простите, отец, – неожиданно всхлипнул тот.

– Что случилось, мой мальчик?

Принц какое-то время крепился, но надолго его не хватило, и его маленькие плечи затряслись от рыданий. Петька обхватил своего высокородного приятеля руками, как будто хотел заслонить собой от чего-то ужасного, после чего, обернувшись ко мне, почти выкрикнул:

– Его королевское высочество очень устал и не мог больше учиться. Не наказывайте его, пожалуйста! Это я один во всем виноват…

– Ты скучаешь по маме? – печально спросил я сына, положив руку ему на голову.

Тот не смог ничего сказать в ответ и только судорожно кивнул. Вся его фигура выражала такое неподдельное горе, что мне стало непереносимо стыдно, что я так легко смирился с потерей, что не находил времени побыть с семьей, пока Катарина была жива. Что моими детьми занимаются чужие люди, а сам я вечно погружен в какие-то заботы и не вижу, как они страдают. Черт бы подрал твое каменное сердце, Иван Мекленбургский!

– Мне тоже ее не хватает, малыш. Знаешь, если тебе так трудно, можешь не ходить пока в школу.

– Нет, – всхлипнул он, вытирая нос рукавом. – Матушке бы это не понравилось.

– Вот это мужской разговор! Ладно, уже поздно. Отправляйтесь спать.

– Благословите, отец! – наклонил голову Дмитрий.

– Благословите, ваше величество! – привычной скороговоркой поддержал его Петер и встал рядом.

Дождавшись, когда я перекрещу их, мальчики по очереди приложились к руке и вышли. Дочери, Марфа и Евгения, по малолетству уже давно спали, но я еще все равно зайду к ним, чтобы поцеловать на ночь. А пока…

– Давай, что ли, еще одну? – посмотрел я на явно находящегося не в своей тарелке дьяка.

– Горе-то какое, – сочувственно вздохнул Анциферов. – Может, в другой раз?

– Нет, – помотал я головой. – надо же мне отыграться.

– Как повелишь, – покорно вздохнул Первак.

Первые несколько ходов мы сделали в молчании, но после третьего дьяк не выдержал и деликатно кашлянул.

– Что еще? – спросил я, зная его манеру.

– Отвлекся ты, государь, и сходил неладно. Может, переиграешь?

Мельком посмотрев на доску, я понял, что он имеет в виду. Его ферзь угрожал моему слону, после чего ожидалось неминуемое ухудшение позиции. Со стороны было похоже, что и впрямь зевнул…

– Нет, брат, – отмахнулся я. – Не стану…

– Тогда не взыщи, – взялся за фигуру дьяк.

Затем последовали еще два хода, и, когда наставник царевича мысленно уже праздновал победу, я нанес давно планируемый удар.

– Шах и мат, – передвинул я ферзя.

– Как это? – разинул рот Анциферов.

– Сколь раз тебе говорил, – пожал плечами я в ответ. – Считай ходы! А называется это гамбит. Ладно, хватит на сегодня. Завтра и послезавтра мне не до игры будет, а на третий день приходи опять. И это, приглядывай за моими…

– Все исполню, царь-батюшка! – принялся собирать шахматы дьяк, одновременно кланяясь и напряженно размышляя, как же он так опростоволосился.

Я давно понял, что, наметив верную комбинацию, Первушка забывает обо всем и перестает следить за доской, и в очередной раз обыграл его. Только сегодня это не доставило мне удовольствия.

Придумавшие шахматы древние индийцы говорили, что эта игра помогает тренировать разум полководца. Что ж, посмотрим, какой игрок молодой и, по слухам, мечтающий о славе самого Сулеймана Великолепного султан Осман.

Много воды унесла Двина в воды студеного моря с той поры, как у Михайло-Архангельского монастыря впервые появились иноземные купцы. Сначала просто торговали с кораблей, затем им на смену пришли постоянные торговые фактории. Русские тоже не сидели сложа руки, и вокруг обители выросли стены острога, потом появился посад, а лет восемь назад поселение объявили городом, который так и нарекли – Архангельском.

Несмотря на то что земли на севере для хлебопашества нехороши, жили местные обыватели по большей части справно, можно даже сказать, зажиточно, ибо кормило их море. Хлебушка, конечно, волнами не выкинет, но вот рыбки всяко-разно вдоволь. Не голодали, одним словом.

Оно, конечно, зима в здешних краях долгая, а лето всего ничего, а все же в отличие от Балтики вокруг нет такого количества жадных соседей, так и норовящих перекрыть дорогу негоциантам. А потому торговля, а вместе с ней и сам город все ширились и ширились. Оттого и место здешнего воеводы считалось весьма хлебным.

Минувшим летом «на кормление» сюда был поставлен боярин Никита Вельяминов. Сказывали, прежде он был у государя в чести, а потом незнамо за что попал в опалу. Так это или нет, никто доподлинно не ведал, а спрашивать не решались, ибо характером воевода был крут. Впрочем, обиды от него никакой местному люду не было. Поминки по чину своему принимал, не без этого, однако же лишнего не требовал. Судил же, коли такая нужда случалась, по справедливости.

Вместе с новым воеводой приехала и его семья. Жена Марья урожденная Долгорукова, да сестра Алена – вдова князя Щербатова, погибшего от рук воровских казаков. Были и дети, у самого Никиты дочь – Настенька, да у Алены сынишка Иван, приходившийся боярину соответственно племянником.

Зима выдалась в тот год снежная да морозная, иной раз такая вьюга, что по неделе из дома носа не высунешь, а потом смотришь, и ветер стих, и солнышко пригрело, отчего на улице хорошо, да и на сердце благодать! Одно нехорошо, ночь рано наступает. Вроде и времени на иноземных часах, стоящих у воеводы в горнице, именуемой по-новомодному кабинетом, а за окном хоть глаз выколи!

– Все ли благополучно, братец? – встретила вернувшегося домой воеводу Алена.

– Слава богу, все благополучно, – весело отозвался тот, кидая на руки холопов заиндевевшую на морозе шубу.

– А что за шум был?

– Пустое, – отмахнулся боярин. – Голландские моряки с флейта «Святое пророчество» от безделья пошли в кабак и там упились до изумления, после чего стали местных задирать. Ну те им и дали…

– Смертоубийства хоть не было?

– Не, не попустил Господь. То есть не успели. Прибежали стрельцы да всыпали и тем и другим, после чего всех в острог и отправили.

– Шкипер их, поди, жаловаться приходил?

– Не без того, – усмехнулся Никита.

– А ты что же?

– Посулил, что в другой раз всех в железа закую, после чего велел отпустить, как проспятся.

– Вот и ладно, – кивнула Алена. – Тогда ступай к столу, я уж распорядилась, чтобы накрывали.

– А где Марья? – спохватился воевода, что не видно жены.

– Недужится ей немного.

– Что такое?!

– Сказывает, голова болит.

– Знахарку звали?

– Вот еще! Чтобы она Марьюшку на лед посадила? Благодарю покорно, братец.

– А немецкого доктора?

– Конечно, только он, видать, вместе с теми моряками гулял.

– Точно, – вспомнил воевода. – Был там иноземец в темном платье. Как пить дать, лекарь! Эх, беда, что же делать-то?

– Не тревожься раньше времени. Трудно Маше здесь. Зима лютая, лето короткое. Ты целыми днями на службе. Вот и тяжко ей на душе.

– А ты как же?

– Я целый день при деле. С Ванечкой вожусь, а когда он спит, книги читаю. Хозяйство опять же. Ты вот что, Никитушка. Пригласил бы гостей в дом. Только не на пир, а на прием. Пусть с женами придут. Пока вы будете умные разговоры вести, мы тоже пообщаемся. Глядишь, Машеньке и повеселее будет!

– Будь по-твоему, – кивнул воевода. – А теперь вели обед подавать, проголодался, сил нет!

Впрочем, поесть боярину спокойно не дали. Только он, выпив с устатку малую чару можжевеловой водки, закусил ее копченой рыбкой и взялся за ложку, чтобы похлебать горячего, как со двора послышался громкий требовательный стук.

– Кого там еще черт принес? – не удержался Никита, после чего немного виновато посмотрел на сестру.

– Сейчас узнаем, – ровно отозвалась Алена, не любившая ругани.

– Гонец из Москвы прискакал, господин воевода! – крикнул вбежавший в трапезную холоп. – Сказывает, указ царский привез!

– Ишь ты, – насторожился Вельяминов и обеспокоенно посмотрел на побледневшую сестру.

Через минуту слуги почти волоком подтащили к нему почти сплошь покрытого инеем человека.

– Смотри, как замерз! – покачал головой хозяин дома и, налив полную чару водки, протянул прибывшему. – На-ко вот, выпей!

– Храни тебя Бог, боярин, – поблагодарил гонец, когда к нему вернулась способность говорить.

– Не за что, – отозвался Никита. – Благополучно ли добрался?

– Слава богу. Даже тати лесные не нападали, а от волков мы отбились!

– И много ли серых?

– Немало. Грешным делом, думал уж пороху с пулями не хватит.

– Что за весть привез ты нам?

– Скорбную, боярин. Государыня Катерина Михайловна волей Божьей скончалась!

– Горе-то какое! – искренне огорчился воевода, после чего истово перекрестился.

– А вот что в указе, не ведаю. Велено лично в руки передать!

– Давай, раз велено, – отозвался Вельяминов, принимая сшитый из толстой кожи цилиндр с висящей печатью.

Решительно сломав печать, он вытащил свернутую в трубочку грамоту и погрузился в чтение. Закончив, некоторое время сидел в задумчивости, после чего вдруг спохватился и спросил у посланника:

– Что-то никак не признаю тебя, ты чьих будешь?

– Из жильцов[11] я, боярин. Шемякиным прозываюсь, Михайло Матвеев сын.

– Погоди-ка, не твой ли отец у государя в смоленском походе постельничим был?

– Мой.

– Знавал я в старопрежние времена твоего родителя. Он жив ли?

– Этим летом помер, а меня на службу поверстали. Государь вспомнил о батюшкиных заслугах и повелел в жильцы определить.

– Садись, Миша, с нами за стол. Перекуси с дороги чем бог послал, да расскажи, что в Москве нового.

– Благодарствую, боярин, – с каким-то облегчением в голосе отозвался молодой человек и хотел скромно присесть с краешку.

Но Вельяминов не позволил, а усадил его рядом с собой и принялся усердно потчевать, даже велел сестре на правах хозяйки дома поднести юноше кубок. Явно не ожидавший подобной ласки парень растрогался и охотно отвечал на все вопросы. Однако скоро усталость взяла свое, и он начал клевать носом.

– Отнесите гостя в спальню, – велел воевода холопам, а когда они с Аленой остались одни, тихонько спросил: – Знаешь ли, что в сей грамоте?

– Повеление в Москву ехать, – спокойно ответила ему княгиня.

– А ведь я у государя в ногах валялся, просил меня воеводой услать, чтобы только тебя увезти подальше!

– Судьбы не избежать.

– То-то и оно. Что делать-то будем?

– Жить дальше, Никитушка.

Посольский обоз вышел из Москвы сразу после окончания Рождественского поста. Перед тем, как водится, поскакали ко всем воеводам гонцы, чтобы предупредить о том, что движется поезд и его надо уберечь от всяческих невзгод, а паче всего от разбоя. К иноземцам тоже были отправлены послания с заверениями в дружбе и желании жить в мире.

Впереди обоза двигался разъезд из московских служилых людей, которые будут охранять его до Можайска. Там их сменят местные, потом придет черед смолян, и так до самой границы. За передовым отрядом один за другим следуют поставленные на полозья возки, сани со всяким припасом и охрана из стрельцов и дворян. Всего ратных людей больше сотни, а с ними сам глава Посольского приказа и его ближайшие помощники, а также старшие и младшие подьячие, толмачи, переводчики[12] и конечно же слуги.

Из всех разрядов служилых людей по отечеству дьяки издревле были самой закрытой корпорацией. В самом деле, до боярина или окольничего, будь на то воля государева, может дослужиться любой. Но только дьяки с их книжной премудростью и обусловленной этим обособленностью от прочих могли вести делопроизводство и управлять приказами. И если бы не Смута, огненным колесом прокатившаяся по земле и людям и поставившая все с ног на голову, никогда бы бывшему боцману и перебежчику не бывать в дьяках!

Впрочем, Клим и сам был, что называется, парень не промах! У получившего под свое начало один из важнейших органов государственного управления, выше которого был разве что Разрядный приказ, Рюмина не было возможности постепенно вживаться в новую для него роль, привыкая к должности.

При тех вызовах, что стояли перед чудом выжившим государством, а паче всего таком беспокойном государе, как Иван Мекленбургский, времени на раскачку не было, и русским дипломатам требовалось подчас совершать прямо-таки немыслимое. Этого требовали и обстоятельства, и сам царь, который не признавал слова «нет». А потому пришлось колыванскому уроженцу засучить рукава и браться за работу. И первым делом было необходимо поменять весь уклад, или, как говорят иноземцы, провести реформу.

Одним из главных нововведений стало привлечение к службе иноземцев. Само по себе это не было чем-то из ряда вон выходящим. Ведь еще государь Иван III посылал сватать за себя царевну Софью Палеолог итальянца Ивана Фрязина. Но до сего момента это были все-таки разовые акции, а теперь в штат приказа на постоянной основе стали входить немцы из мекленбургских владений государя, пара переманенных из Литвы шляхтичей и даже один «скотский немец» – шотландец.

Вторым по счету, но не по значению, стало появление постоянных миссий при иноземных дворах. Если раньше послы, выполнив поставленную задачу, возвращались домой, то теперь они задерживались надолго, собирая и переправляя в Москву различные сведения, оказывали помощь купцам и вербовали нужных для русского государства людей. Правда, пока такие были лишь в родном для Иоганна Мекленбурге, в союзном Стокгольме и в имперской Вене, но, как говорится, лиха беда начало!

Царь требовал постоянно искать и привозить в Москву видных ученых, архитекторов, художников и музыкантов. Это стало еще одной постоянной заботой Рюмина, в приказе был отведен целый стол, или, как привыкли называть их приказные подьячие, повытье. К сожалению, успехи у нового направления дипломатической деятельности были пока невелики, но, по крайней мере, серьезных преподавателей в академии заметно прибавилось.

В Смоленске они, дождавшись, пока закончится ледоход, дружно погрузились на барки и мирно, с изрядным удобством и без суеты, но ходко поплыли вниз по Днепру, благополучно миновав стороной Киев и все опасности дороги.

В Запорожскую сечь Клим прибыл уже весной, в разгар половодья. Поначалу дело шло ни шатко ни валко. Обиженный на Москву вообще и на Ивана Мекленбургского в особенности самопровозглашенный гетман Сагайдачный принял посольство холодно. Приближенные его тоже воротили нос, а рядовые казаки, особенно из числа не слишком умных, частенько задирали охранявших дипломатическую миссию стрельцов и боярских детей. Однако далеко не все в Сечи относились к Москве враждебно.

Как-то поздним вечером, когда добрые люди уже ложатся спать, к Рюмину заявился известный своими набегами на турок Яков Неродич по прозвищу Бородавка. В отличие от шляхтича Коношевича-Сагайдачного, Яков происходил из простых казаков и всего в этой жизни добился сам, головой и саблей.

– Доброго здоровья, пан посол! – с кривой усмешкой поприветствовал он дьяка. – Гостя незваного примешь ли?

– И тебе не хворать, атаман, – отозвался Рюмин, показывая на лавку. – А что до приема, так это смотря с чем пришел…

– Слышал я, что наш гетман тебя неласково принял?

– Лично мне от Сагайдачного ласка без надобности, чай, он не девка.

– Ха-ха, – искренне развеселился Бородавка. – Как погляжу, ты, пан посол, в своего царя удался. Тот тоже на язык остер!

Клим в ответ только пожал плечами и кликнул слуг, чтобы принесли вина.

– Выпьешь, атаман?

– С хорошим человеком отчего же и не выпить? – охотно согласился казак.

– За здоровье его царского величества Ивана Федоровича Мекленбургского! – провозгласил дьяк.

– Добрый вояка, – одобрительно кивнул Яков и в два глотка осушил поданный ему кубок, после чего вытер пышные усы и добавил: – Вино тоже доброе!

– Вы встречались с ним? – высоко поднял бровь Клим.

– Та было разок, – ухмыльнулся Бородавка, но в подробности вдаваться не стал.

– Что же, теперь давай за твоего короля? – предложил Рюмин.

– Тю! – скривился, как от касторки, гость. – Та хай ему грец, песьему сыну!

– Не любишь Сигизмунда?

– А он не девка, чтобы его любить! – хохотнул казак, но тут же посерьезнел и протянул чарку. – Давай лучше выпьем за всех добрых людей, какого бы они звания ни были. За тех, кто с погаными воюет на суше и на море. Кто христиан вызволяет из неволи.

– За такое грех не выпить, – согласился дьяк, разливая по второму кругу.

– А теперь скажи мне, пан посол, – перешел к делу атаман, отодвигая от себя опустошенную посуду. – За каким бесом твой царь прислал тебя к славному низовому воинству?

– Слышал ли ты, что донские казаки год назад захватили Азов?

– Так про то разве глухие не слышали! По всем шинкам да майданам[13] бандуристы поют песни о славных степных рыцарях, постоявших за христианскую веру.

– А ведомо ли тебе, что турецкий султан намеревается примерно их наказать и собирает для того большое войско?

– И это не тайна.

– А не думаешь ли ты, атаман, что запорожским казакам не пристало в таком деле оставаться в стороне?

– И что тебе на это Сагайдачный ответил?

– Сказал, что у короля Сигизмунда с Османом мир и что он его рушить не станет!

– Гетман и старшина, а также все реестровые жалованья от круля ждут, – презрительно усмехнулся казак.

– Не дождутся.

– Это почему же?

– У Сигизмунда в казне мышь с голодухи повесилась. Нет у него денег!

– Польша страна не бедная.

– Не дадут ему магнаты ни полушки. Особенно для вашего брата казака! Так что сильно рты не разевайте. Помяни мое слово, не будет вам ни жалованья, ни реестра, ни королевской милости!

– Верные вести?

– Скоро сам все узнаешь, только поздно будет.

– Ладно, пусть о том у Сагайдачного голова болит. Скажи лучше, что ваш царь хочет?

– Нашему государю турецкий Азов тоже как кость в горле, а потому он донским казакам милостей не жалеет. Года не было, чтобы он им в жалованье прибавку не сделал. Зелья порохового, свинца, хлеба, сукна доброго шлет не жалея…

– Ой, и здоров же ты врать, пан посол, – рассмеялся Бородавка. – Думаешь, я не знаю, что того жалованья хватает, только чтобы с голода ноги не протянуть?

– А зачем больше? – нимало не смутился Рюмин. – В поход снарядиться этого хватает, а что до прочего, так разве у донцов нету сабель, чтобы добыть недостающее? Вот и вам бы, славным запорожцам, не сидеть на печи у своих баб под боком, а снарядиться и выйти на чайках в море. Чтобы султан – песий сын не знал, за какой бок хвататься, отбиваясь с разных сторон!

– Ишь как!

– Вот так! И всем бы от этого было хорошо, казакам – новые зипуны и слава вовеки, а православным людям передышка от постоянных набегов. Да пусть бы и католикам, все же какие ни есть, а христиане!

– Сладко поешь, – задумчиво заметил Яков и продолжил, как бы размышляя вслух: – Положим, собрать тысячу-другую добрых казаков хоть сейчас можно, и никакой гетман тому помешать не посмеет. Правда, и казну открыть не даст, чтобы вооружиться как следует…

– А если все же воспротивится? – осторожно спросил Клим.

– За такое враз можно булавы лишиться, а коли артачиться станет, так и головы!

– Да, порядки у вас крутые, – сочувственно вздохнул дьяк. – Но все же куда как хорошо бы стало, когда сначала гетмана сменили, а уж потом стали в поход собираться… да?

– Экий ты змий-искуситель! – покачал головой атаман.

– И все ж таки?

– Ну хорошо.

– И как это сделать?

– Сделать-то можно… скажи, точно король своих обещаний не выполнит?

– Кабы война на пороге, – усмехнулся Рюмин, – он да сенаторы вам еще не такого пообещали бы. Но раз с турками замирились, то и вы им больше без надобности. Погонят вас палками, будто псов шелудивых…

– Но-но, пан посол, ты говори, да не заговаривайся!

– Помяни мое слово, так и будет.

– Вот черт!

– Не поминай нечистого, – укоризненно заметил дьяк, осеняя себя на всякий случай крестным знамением.

– Деньги нужны, – мрачно заметил казак, не обращая внимания на возмущение собеседника.

– Много ли?

– Не так чтобы много, просто сразу и сейчас. Чтобы с нужными людьми переговорить. Кого угостить, а кого и умаслить…

– Если на благое дело, серебро найдется!

– А не боишься, что сбегу с ним? – пытливо взглянул на собеседника казак.

– В таком разе ты не меня обманешь, – пожал плечами посол, – а самого царя. А уж он-то долги взыскивать умеет… да и не убежишь ты. «Не таков человек Яков Бородавка, чтобы на его слово положиться было нельзя», – вот так мне государь и сказал в Москве.

– Неужто и он меня помнит? – изумился атаман.

– Конечно, помнит! – не моргнув глазом соврал Клим.

Кто бы сказал восемь лет назад новику Федьке Панину, отправлявшемуся в Москву на свой первый смотр, что он станет большим начальным человеком и полковником, он бы, наверное, не поверил. А вот поди ж ты…

Полк и на этот раз достался не из лучших, но ему к такому не привыкать. Охотников идти на Азов сыскалось не сказать чтобы с избытком, но почти две сотни набрать удалось сразу, и людишки все прибывали. Народ собрался всякий, по большей части, что и говорить, откровенно разбойный. И по ухваткам, и по гонору, и по кудлатым бородищам, и по тому, с какой сноровкой они обращались с оружием, коего у каждого имелось в товарном количестве.

Бирючи долго разъезжали по городам и селам, выкликая в кабаках и на площадях весть о царской милости для всех, кто жил лихим промыслом, для беглых помещичьих крестьян, боярских холопов и иных прочих, запятнавших себя службой полякам. Обещал государь Российский прощение всех обид и полное обеление, если верно выполнят службу. А всего и требовалось пойти охотником на Азов, помочь казакам оборону держать супротив турки.

Чесали, сидя у дымных костров и по затерянным в чащобах берлогам, воровские люди в затылках и прикидывали – нет ли тут какого обмана? А и соблазн велик! Ведь мало что царь прощение сулит, а стало быть, дарит шанс душегубцам и грабителям избегнуть знакомства с катом, дыбой и плахой. Он еще и в войско записать обещает, и оклад с кормовыми дать. Глядишь, и вовсе в служивые попасть получится. Тогда и заживем не как псы худые, а как люди.

Так что снимались ватаги с насиженных укрывищ и шли к славному граду Туле, где им и приказано было собираться. Там, в особо отстроенном лагере их записывали под любым прозвищем, которое они сами называли, осматривали на предмет телесного и умственного здравия, мыли в бане, а затем отправляли к старым служакам-капралам, как на немецкий манер стали называть десятников, среди которых наполовину были русские и немцы.

Первым делом всех упреждали, что явились они не к мамке на блины. Служба! Понимать надо! Порядок и дисциплину кровь из носу, хошь умри, а обеспечь. Все приказы исполнять разом и без обсуждений. И никаких поблажек. Прощение и милость государевы – дорогого стоят и маячат лишь где-то далеко впереди, за гранью небесного окоема, в далеком светлом будущем после славного окончания Азовской обороны.

«А ежли убьют меня, тогда как?» – спрашивали самые ушлые. На что получали лаконичный ответ: «Мертвые сраму не имут. Похоронят тебя православным чином и помянут товарищи добрым словом и чаркой водки. На все воля Божия. Знать, так на роду было написано. А ин все ж упокоишься честным человеком. Всем погибшим – полное обеление и воля для детей и потомков до двадцатого колена».

После разговоров началось самое сложное. Целыми днями, а то и ночами гоняли их безжалостные отцы-командиры. И пешим ходом, и в седле. И с мушкетом, и с саблей, и с пикой. Строем и поодиночке. Кто-то не выдерживал, сбегал. Таких ловили, нещадно били кнутом, а если выживал после порки, возвращали в строй. Другие, не сдержав норова, кидались, ощеря зубы, с утробным рычанием и матом, на начальников с кулаками, а то и оружно. Таких сразу рубили особые команды, надзирающие за порядком в лагере, а потом палачи с чудным прозванием «профосы» без лишних разговоров подвешивали высоко и коротко.

Крутенек оказался драгунский полковник Федор Панин. С таким не забалуешь. Когда эту нехитрую истину уразумел последний из добровольцев, порядка разом стало больше, а дела пошли не в пример веселее и глаже. Особое внимание Федор уделял обучению своих бойцов саперному делу.

Он заранее вытребовал себе в помощники старого знакомца Безе, а заодно и нескольких пушкарей. Понимал командир, что в обороне его бойцам придется, если понадобится, всякую службу справлять. И гренаду кидать, и из орудий палить картечью по супостатам, и мины с контрминами закладывать, и на заборолах и валах рубиться, и из ружей метко целить.

Вояки ему достались опытные, крови не боящиеся, дисциплину он среди них навел железную, всех слабаков вывел, остались одни крепкие телом и духом рубаки. С такими в огонь и в воду. Вот только строй держать толком они так и не научились. И шагать в ногу. Но он от них того и не требовал, готовя к другой работе.

Теперь настал час принятия присяги, а заодно выдачи форменной справы и оружия. До сих пор Панин не считал нужным снаряжать своих охотников, здраво рассудив, что для начального обучения и их обноски сгодятся.

– Каждый из вас, кто прошел отбор, будет записан в особый Охотницкий полк. Вы получите кафтаны, шапки, которые пошили в полковой швальне, а также прочее необходимое снаряжение и оружие. А сейчас вы, щучьи дети, удостоитесь чести принести присягу на верность нашему государю. Повторяйте слово в слово за мной!

Панин принялся громко зачитывать текст, останавливаясь после каждой фразы и давая новобранцам время нестройным хором откликнуться. Затем каждый подходил к особой полковой иконе, клал широкое крестное знамение, прикладывался к ней и получал благословление от опасливо косившегося на свою паству священника.

Не обошлось и без причастия. Рядом с батюшкой стоял на козлах пятиведерный бочонок хлебного вина, охраняемый самым ненавистным человеком в полку – старшим профосом, или, проще сказать, первым катом! Впрочем, на сей раз он никого не сек, а подавал чашу, иногда приговаривая, щерясь в густую черную бороду:

– Ожги душу, болезный!

После того как новые солдаты завершали церемонию, их по очереди заводили в приспособленный под арсенал сарай, где каждый получал форменную одежду, сапоги и оружие.

– Это что же, сермяга? – недовольно скривился коренастый крепыш по прозвищу Гуня, получив кафтан из некрашеного сукна и такого же цвета колпак с бараньей опушкой.

– Что, не нравится? – по-доброму улыбнулся капрал.

– Немцы вона в бархате да шелках щеголяют, – продолжал упорно бубнить недовольный, но уже менее решительным тоном.

– Ничто, – отмахнулся Панин и громко крикнул, обращаясь ко всем: – Коль не оплошаете в бою, у турок добудете себе зипунов красных, а покуда и так сойдет.

– Оно конечно, – вынуждены были согласиться охотники.

Хотя если подумать, так одежа была совсем недурна. Сукно доброе, сшито крепко, чего еще надо? Помимо кафтана и шапки каждый получил рубаху и шаровары, крепкие сапоги из черной юфти и такой же пояс с железной пряжкой.

Вооружили тоже хорошо. Все получили короткие сабли из свейского железа, быстро прозванные тесаками, а сверх того копья или бердыши с пищалями. Тем, кто пришел со своей сброей, разрешили ее оставить. Потому помимо огненного боя имелось немало луков и самострелов. Часто встречались также и окованные железом ослопы и кистени.

– Сущие разбойники! – покачал головой Безе, обращаясь к Панину.

– Для Азова сойдут и такие, – хмыкнул полковник, нисколько не заблуждавшийся по поводу своих подчиненных.

– Все наемники – канальи, – продолжал рассуждать хвативший за обедом хорошую чарку наливки француз. – Но эти просто исключительны, месье Теодор.

– Вы думаете?

– О, можете мне поверить! Я повидал мир и людей, шляющихся по нему с оружием. В нашей прекрасной Франции наемниками часто служат уроженцы Бретани и Гаскони. Это исключительные головорезы, доложу я вам, да к тому же преизряднейшие свиньи! Однако если посмотреть непредвзято, мои земляки сущие дети на фоне диких горцев из Шотландии. Грубые, жестокие, дурно воспитанные и при этом ужасно кровожадные! Неудивительно, что этих мерзавцев любят нанимать в Польше и Швеции… скажите, у вас нечем промочить горло?

– Держите, – протянул ему флягу Панин.

– Благодарю, – отозвался Безе и тут же приложился к горлышку.

– Не за что!

– Мон дье, что это? – округлил глаза подрывник.

– Мед.

– Варварский напиток, хотя и не лишенный определенного шарма! На чем я остановился?

– На шотландцах в Польше.

– Ах да. Так вот, каковы бы ни были эти дикие горцы, им далеко до поляков! Да! Причем если среди других народов свинство является прерогативой низших сословий, то в Речи Посполитой их хваленое шляхетство ничуть не уступает в этом самым отпетым представителям низов своего племени.

– Какого же мнения вы в таком случае о моем отечестве? – поинтересовался Федор.

– О, вы – великий народ! – расплылся в улыбке изрядно опьяневший француз. – Вы можете быть не менее стойкими в бою, чем немцы или швейцарцы, а атаковать не менее пылко, чем поляки или даже мы, французы. При всем при этом можете обходиться в походе малым, как нищие горцы Шотландии.

– А что насчет свинства?

– Мой добрый месье Теодор, – расплылся в умильной улыбке Безе. – Поверьте слову старого наемника, вы и в этом всех превосходите! Прошу прощения, у вас там ничего не осталось?

– Держите, – засмеялся Панин, протягивая флягу подрывнику. – Но пока, ваша милость, не совсем уж упились, скажите, не получали ли вы известий из Кукуя?

– Нет, а что?

– Мне обещали прислать доктора. Быть может, ваши друзья слышали что-нибудь?

– Нет, мой друг. Вы ведь и сами прекрасно знаете, хороший врач в этих местах такая редкость, что даже этот проходимец Пьер О’Конор ухитрился стать придворным лекарем его величества!

Несмотря на то что определенная правда в словах Безе была, полковой врач для охотников все же нашелся. За пару недель до отбытия к ним наконец прибыл долгожданный медикус, но какой! Панин думал, что это будет солидный господин, одетый во все черное, с сундуком, набитым книгами, хирургическими инструментами и лечебными снадобьями. Однако перед ним предстал молодой дворянин родом из далекого Чешского королевства. Под неказистой шубой кавалера скрывался нарядный камзол, а поверх на перевязи красовалась длинная шпага. Звали молодца Вацлав Попел.

– Вы точно лекарь? – удивился Федор. – Эта штука не больно-то похожа на ланцет.

– Можете мне поверить, ею я владею не хуже! – вскинулся чех.

Дело осложнялось тем, что Панин не слишком хорошо разумел по-немецки, а его новый знакомец по-русски и вовсе не говорил. Служивший же им толмачом капрал из Северной Германии или что-то напутал, или нарочно переводил неверно, так что дело едва не дошло до ссоры.

Ситуацию, как ни странно, спас Безе, оказавшийся против обыкновения трезвым. Одинаково плохо говоривший на всех наречиях, встречавшихся ему за время странствий, но при этом быстро соображавший француз сразу же понял, что речь идет о недоразумении, и поспешил вмешаться.

– Как радостно видеть в этих диких местах по-настоящему образованного человека! – обрадованно воскликнул он, встав между спорщиками. – Позвольте представиться, меня зовут Жак Безе, я инженер. С нашим колонелем[14] месье Паниным вы уже познакомились, а вы, капрал, можете идти ко всем чертям!

– Весьма рад знакомству, – сухо кивнул ничего не понимающий чех. – Но скажите господину оберсту, что я никому не позволю сомневаться в моем умении владеть шпагой!

– Вы, верно, не так все поняли! Месье колонель большой поклонник европейского фехтования, но ему совершенно не с кем тренироваться. Именно по этой причине он так и обрадовался вашему прибытию!

– Вот как, – немного смутился молодой человек. – В таком случае я всегда готов к его услугам.

Смотреть учебный бой Панина с Попелом собрался весь лагерь, кроме разве что часовых.

Полковник и его новый подчиненный без долгой разведки принялись смело, напористо атаковать и контратаковать, не желая уступать друг другу. Ловко действуя клинками, нанося и парируя из разных позиций, энергично работая ногами и скача, словно молодые петухи. Лязгала сталь, неслись яростные, полные задора и силы крики. Вацлав был, пожалуй, искуснее своего начальника, но Федор имел больше опыта, да к тому же частенько применял приемы из польской или турецкой школы фехтования, к которым его противник оказался не готов. В общем, по всеобщему признанию, у них вышла ничья.

– Такого рубаку надо бы в драку, а не дырки в наших шкурах штопать, – судачили меж собой одни.

– Прислали еще одного немчуру на нашу голову! – откликались другие.

Таким образом, у молодого эскулапа появился вполне заслуженный авторитет, а когда он показал, как умеет палить из пистолетов, прямо из седла сбив одну за другой все мишени, он и вовсе поднялся на небывалую высоту. Кроме того, скоро выяснилось, что у чешского языка есть определенное сходство с русским и доктор хоть и кое-как, но все-таки может общаться с потенциальными пациентами.

Несколько позже вслед за врачом прибыл целый возок лечебных снадобий, присланный из обычно прижимистого на такие дела Аптекарского приказа, и тогда молодой чех, словно спохватившись, решил взяться за прямые свои дела. Провел полный осмотр всех служивых, вынеся компетентное заключение: все здоровы и годны!

И так уж случилось, что первым испытавшим его лекарское искусство стал его недавний соперник на фехтовальном поединке. Буквально через пару дней в отведенную под лекарню избушку заглянул сам господин полковник. Бегло осмотрев импровизированный лазарет, Федор несколько смущенно признался доктору, что страдает от болей в подмышке.

– Что? – разумеется, ничего не понял из сказанного Вацлав.

– Да как же тебе объяснить-то? – озадаченно хмыкнул Панин и жестами показал, где именно у него приключилась хворь.

– Надеюсь, это не есть последствие нашего упражнения? – глубокомысленно заметил чех.

– Видишь, какое дело, – продолжил объяснять пациент. – Просто я на днях поранил ладонь о сучок, будь он неладен. Думал, тьфу, мелочь, царапина. Ан не тут-то было. Сначала покраснело вокруг ранки, потом трясти начало как от лихоманки[15], в жар бросать. А теперь болит – страсть как, рука толком не двигается, мешает сильно.

– Раздевайтесь, герр оберст. Сейчас я вас осмотрю. Поднимите руку. Так. Понятно. В царапину попала грязь, начал образовываться лимфангоит, испорченная жидкость, поднимаясь вверх к плечу, скопилась в узле, который и располагается под мышкой. У вас purulent lymphadenitis, что с латинского и означает «гнойный лимфаденит». Красное, плотное образование. Тут надо или ждать, пока он сам вскроется, или оперировать.

– Да чего уж там, – махнул рукой мало что понявший из его пространных объяснений Панин. – Режь, коли надо!

– Тогда вот возьмите, выпейте, это немного убавит боль. – Попел подал полковнику полный стакан крепчайшего спирта. Дождавшись, когда тот одним долгим глотком выцедит огненный напиток, распорядился: – Ложитесь на спину и запрокиньте руку.

Взяв ланцет, он примерился и недрогнувшей рукой провел первую в своей жизни самостоятельную хирургическую операцию, сделав широкий разрез и раскрыв гнойник, из которого сразу брызнул гной.

Разведя крючками края раны пошире для облегчения оттока, закатал из корпии дренажную салфетку, смочил ее в кипяченом растворе соли и вложил один конец прямо в рану.

– Надо терпеть! – твердо сказал он, заметив, что пациент сжал от боли зубы. – Теперь извольте сесть. Да, вот так. Сейчас я наложу повязку.

Кривившийся поначалу полковник внезапно ощутил заметное облегчение. С каждым вздохом боль оставляла его. Молодой, здоровый организм, получив помощь извне, сам принялся энергично выталкивать из себя заразу.

– Если бинты будут намокать, не стоит этого опасаться. Даже хорошо, значит, гной продолжает выходить. Приходите к вечеру, сделаем перевязку и поменяем incile fascia[16], – снова сверкнул познаниями в латыни молодой эскулап.

– Чего? – еле шевеля пересохшими губами, спросил Федор.

– Я вижу, вам легче, герр оберст. Давайте я помогу вам одеться. Думаю, через пару дней вы будете в полном порядке. Разве что останется рубец.

– Да хрен с тобой, мели чего хочешь, лишь бы помогло, – тяжело дыша, отозвался Панин. – Коли и впрямь поправлюсь, век помнить буду, а нет, так не обессудь!

Дождавшись, пока командир уйдет, чех обессиленно рухнул на лавку. Вот теперь пальцы его заплясали, все тело затрясло от сдерживаемого панического ужаса. Едва слышным шепотом он произнес:

– Подумать только, Вацек, ты только что провел операцию… Рассек гнойник… Но ведь ты никакой не медик! Что же будет дальше? Во что ты ввязался, дурная голова?! Надо было сказать, что нарыв сам вскроется. А если что случится с этим полковником? Меня же живьем закопают…

Ночью Вацлаву не спалось. Все казалось, что вот-вот к нему ворвутся бородатые русские ратники и, скрутив, потащат на большой плац посреди лагеря, где проходили все церемонии, от молебнов до порки провинившихся. Там зло ухмыляющийся профос зачитает приговор, после чего его непременно повесят. А может, того хуже, посадят на кол. Говорят, эти русские большие искусники в варварских способах казни.

Иногда усталость брала свое, и молодой человек ненадолго забывался, но тогда ему было еще хуже, потому что во сне приходили видения прошлого, которое он желал бы навсегда забыть.

Несмотря на небольшие лета, Попел успел многое повидать. С восторгом восприняв Пражскую дефенестрацию[17], он, как и многие другие его товарищи, приветствовал избрание на чешский трон Фридриха Пфальцского. А когда глубоко оскорбленный всеми этими событиями император Фердинанд Габсбург послал на усмирение восставших протестантов войска, недоучившийся студент старейшего в Восточной Европе Карлова университета тут же добровольно вступил в армию. Однако в сражении на Белой горе войско протестантов потерпело сокрушительное поражение.

Новичку-рейтару повезло, он выжил и сумел, загнав коня, бежать обратно в мятежную столицу Богемии – Прагу. Но вскоре вынужден был, бросив последние пожитки, в спешке покинуть и ее. Оставшись без средств к существованию, молодой человек снова завербовался на военную службу, на сей раз к курфюрсту Саксонии.

Кто знает, возможно, на этот раз его военная карьера и сложилась бы, если бы не случай. Однажды во время марша на них напала вражеская конница, и некоторые из его товарищей бросились бежать. Остальные, впрочем, успели кое-как построиться и начали отбиваться, а потом к ним подошла помощь. Все вроде бы окончилось благополучно, но трусов после боя повесили, и именно Вацлаву выпал жребий помогать профосу.

Его не страшила схватка ни с пешим противником, ни с конным. Он мог, стиснув зубы, идти в строю, не обращая внимания на картечь. Но зрелище человеческого тела, дергающегося в петле, неизменно вызывало в нем дрожь…

Вот гремит барабанная дробь, вот от сильного удара из-под ног приговоренного вылетает скамья, и тот начинает пляску смерти, после чего бессильно обвисает. Казалось бы, все кончено, но руки покойника внезапно оказываются развязанными и тянутся к петле, захлестнувшей шею. Еще секунда, и оказавшийся на свободе мертвец стаскивает с головы мешок и выставляет на свет божий синюшное лицо с закатившимися глазами и высунутым от удушья языком, после чего принимается утробно хохотать… но что самое страшное – это лицо самого Вацлава!

– Черт, снова этот проклятый сон! – пробормотал молодой человек, прогоняя остатки дремы.

Рука его нечаянно зацепилась за лежащий рядом с ним на кровати медицинский трактат, и драгоценная книга с негромким стуком упала на земляной пол. Быстро нагнувшись, он поднял свою единственную надежду на спасение и, прижав к груди, невольно припомнил обстоятельства, при которых получил этот труд.

Все случилось после одной из стычек, когда капитан их банды наемников – мрачный саксонец по фамилии Штире, получил давно причитавшуюся ему мушкетную пулю. Другой на месте старого вояки непременно сдох бы от свинцового отравления, но не таков был их капитан.

Видно, ни ангелам, ни чертям его грешная душа не приглянулась, и Штире в беспамятстве и горячке все еще цеплялся за жизнь, когда его подручные неизвестно откуда притащили перепуганного пожилого доктора, имевшего неосторожность путешествовать в столь неспокойное время. Вместе с ним была доставлена его жена – миловидная дама средних лет в дорогом платье и белоснежном чепце.

– Вот что, господин доктор, – без обиняков начал профос Кирх, бывший в их отряде помимо всего прочего казначеем. – Если вы спасете эту трижды никчемную жизнь, мы, так и быть, пощадим вашу. И даже, чем черт не шутит, может быть, заплатим за беспокойство!

– А если ваш командир умрет? – спросил дрожащим голосом врач.

– Тогда мы похороним его вместе с вашей ученой милостью!

– А ваша прелестная супруга очень близко познакомится со всеми нашими бойцами! – мерзко осклабившись, добавил капрал Нильс, вызвав обморок у несчастной женщины.

– Ты думаешь, она и впрямь так хороша? – высоко поднял брови профос.

– Уж получше тех шлюх, что следуют за нами вместе с маркитантами!

– Хорошо, я согласен, – обреченно кивнул пленник. – Но мне нужен помощник. По возможности аккуратный и хотя бы не слишком пьяный.

– У тебя есть кто-нибудь на примете? – повернулся к капралу Кирх.

– Пожалуй, я пришлю этого недотепу Попела. Из тех, кого я знаю, только он хоть немного соответствует такому описанию…

Явившись на зов начальства, Вацлав удивленно окинул взором собравшуюся здесь странную компанию и спросил:

– Что я должен делать?

– Будешь помогать этому шарлатану и гляди хорошенько, чтобы он или его женушка не сбежали!

– Вы думаете, что капитана еще можно спасти?

– Не твоя забота думать, щенок! Но ты все же старайся, иначе вешать этого мерзкого старикашку придется тоже тебе!

В этот момент жена доктора наконец-то пришла в себя. Кажется, женщина не очень понимала, что вокруг происходит, но инстинктивно чувствовала опасность. Лихорадочно обведя всех присутствующих глазами, она остановила свой взгляд на Вацлаве и, казалось, безмолвно попросила его о помощи…

– Я согласен!

На улице уже светало, спать больше не хотелось, и, чтобы разогнать столь некстати нахлынувшие воспоминания, Попел решил пройтись. Быстро одевшись и накинув поверх камзола плащ, он вышел вон из своей избушки. Весна уже вступала в свои права, однако по утрам все еще случались заморозки, и под сапогами медикуса то и дело похрустывала ледяная корочка. Приткнувшийся к стене лекарни часовой на появление доктора не отреагировал.

– Проснись, каналья! – беззлобно ткнул кулаком в бок прикорнувшего солдата Вацлав и пошел дальше.

Подойдя к берегу протекавшей рядом речки, названия которой он так и не удосужился выяснить, доктор вдруг с ностальгией подумал, что эта местность, в сущности, не так уж сильно отличается от его родной Моравии, где у него было маленькое родовое поместье – скорее даже ферма.

– Эх, доведется ли мне еще увидеть отчий дом? – спросил сам себя он и не смог ответить.

Вдруг совсем рядом раздался приглушенный топот копыт, какой бывает, если обмотать ноги лошадей тряпками. Хорошо знавший этот звук Вацлав встрепенулся и положил руку на эфес шпаги. Вскоре показались и всадники.

– Кто таков? – грозно крикнул на него один из верховых, поигрывая плетью.

– А вы кто? – вопросом на вопрос ответил прекрасно понявший его чех.

– Шайтан! – прошипел второй, выглядевший сущим дикарем в лисьем малахае, и внезапно спрыгнул прямо на плечи самозваному бакалавру.

Вместе они быстро скрутили доктора, но убивать не стали, а подождали, пока к ним не приблизилась еще одна группа всадников.

– Доброе утро, – неожиданно приветливо поздоровался с ним по-немецки молодой человек примерно тех же лет, что и сам Попел. – Кажется, мои спутники напугали вас?

И, повернувшись к незнакомому, богато одетому на польский манер пану, распорядился:

– Это уж слишком. Развяжите его немедленно.

В отличие от остальных, одетых весьма пестро, но в основном в русские или польские одежды, на этом господине был простой, но весьма добротный камзол, какие обычно носят рейтарские офицеры, и широкополая шляпа. На боку его красовалась шпага, а из ольстр[18] торчали рукояти пистолетов.

– Вовсе нет! – едва получив свободу, смело ответил ему Вацлав, раздувая от гнева ноздри и время от времени нервно поглядывая на мрачные и, казалось, ничего не выражающие лица своих пленителей.

Идея заявиться в лагерь Панина рано утром и постараться застать всех врасплох принадлежала Михальскому. Корнилий когда-то был наставником юного Федьки и теперь относился к тому с какой-то странной смесью покровительства и строгости, поэтому никогда не упускал случая подловить своего недавнего подопечного на какой-либо оплошности.

Мне эта идея не то чтобы понравилась, но почему бы и не потрафить бывшему лисовчику? В общем, мы обмотали копыта наших коней тряпками и попытались пробраться вдоль берега к лагерю охотников, где и наткнулись на иноземного офицера, оказавшегося весьма ершистым и бдительным малым. Что, впрочем, не помешало его захватить.

– Кто вы такие? – еще раз громко крикнул он нам, явно надеясь, что поднятый им шум будет слышен в лагере.

– Мы друзья полковника Панина и хотели устроить ему небольшой сюрприз.

– И поэтому старались быть скрытными и напали на меня?

– Стреляный воробей, – ухмыльнулся я. – Такого на мякине не проведешь. Ладно, отпустите его!

– Может… – многозначительно хмыкнул Михальский, явно подразумевая силовое решение вопроса.

– Полно, неужто не наигрался? – отказался я и снова обратился к незнакомцу: – Как вас зовут, герр офицер? Я был уверен, что знаю всех иноземцев в полку нашего друга, но ваше лицо мне незнакомо.

– Я не офицер, а полковой лекарь. Меня зовут Вацлав Попел.

– Ах да, я что-то слышал о вашей милости! Вы совсем недавно прибыли из Мекленбурга, и в Аптекарском приказе вас сразу же отправили сюда.

– Именно так, герр…

– Можете звать меня Иоганном, – отозвался я. – А вы, я так понимаю, чех?

– С вашего позволения, мораванин.

– И какая же нелегкая занесла вас в Мекленбург? Хотя что это я, ходят слухи, что он переполнен беженцами из Богемии.

– Да, я один из тех несчастных, кого злая воля императора Фердинанда заставила покинуть отчий дом.

– Простите, но вы не больно-то похожи на простого обывателя, бегущего от войны. Скорее вам бы пошел костюм военного. Где вы учились лекарскому искусству?

– Я окончил Пражский университет, – немного приврал Вацлав.

– О вашей альма-матер идет слава по всей Европе! – ухмыльнулся я. – Так, значит, вы – пеликан?[19]

– К вашим услугам, – уклонился от прямого ответа Попел, не успевший толком окончить даже факультет свободных искусств.

Судя по всему, наше появление и болтовня с эскулапом все же привлекли внимание часовых, и над военным лагерем поплыли звуки горна и барабанная дробь.

– Вот видишь? – обернулся я к Корнилию. – Служба несется вполне исправно!

– Ну-ну, – недоверчиво буркнул Михальский.

– Надеюсь, мы еще встретимся, пан Попел, и ради всего святого не обижайтесь на моих спутников, – снова обратился я к чеху. – А теперь нам пора.

– Непременно, герр Иоганн, – довольно двусмысленно отозвался тот и вежливо поклонился.

Охотницкий полк в целом мне понравился. Было понятно, что дисциплины вчерашним татям и беглым не хватает, маршировать они и вовсе толком не умеют, однако в осажденной крепости последнее не так уж и нужно. Им главное от турок отбиваться, а с этим они должны справиться. Что же до порядка, то тут все карты в руки Панину. Сумеет удержать этот варнацкий сброд в руках, значит, победит.

Федька встретил меня радостно, архаровцев своих демонстрировал даже с какой-то гордостью. Вот, мол, какие ни есть, а вымуштровал! Кстати, «архаровцами» разных беспутных и отчаянных еще никто, кроме меня, не называет. Странно, я-то был уверен, что это исконное выражение. Так сказать, из глубины веков, а вот поди ж ты![20]

– Ну что там, молодец! – похвалил я стольника. – Большего с таким сбродом, да за такое малое время и пожелать грех.

– Благодарю, государь, на добром слове, – с достоинством поклонился тот.

– Дело тебе поручаю тяжелое, да опасное, – продолжил я. – Азов, конечно, укрепили основательно, но ведь и османы с малыми силами не пойдут. Так что даже не знаю, свидимся ли еще на этом свете?

– Наше дело служивое, – пожал плечами Панин.

– Сулить награду, прежде чем дело сделано, не буду, не по мне это. Однако если есть какие просьбы, самое время сказать. Коли смогу, сделаю!

– Какие уж тут просьбы, государь, – развел руками Федька. – И так я твоею милостью паче всякой меры обласкан, мне за то вовек не рассчитаться!

– Скромность, брат, украшает женщин, хотя мы отчего-то чаще смотрим на нескромных. Ладно, как знаешь. Вернешься, тогда и награжу. Ну а если не будет на то Божьей милости, твои дети – мои дети. Не оставлю.

– Благодарствую, – снова поклонился стольник.

– Ладно, про дела семейные поговорили, может, чего для воинства твоего не хватает? Продовольствия или еще какого припаса, а то, может, оружия? Говори, пока не выступили.

– Пороху и свинца хоть и маловато, – лукаво усмехнувшись, отвечал Панин, – но, как ты, великий государь, говоришь, больше не унести. И насчет прочего так же. Людей, правда, и тысячи не набралось. Но тут уж сколько есть.

– Начальных людей в достатке ли?

– Капралов да поручиков я сам отбирал. Не справятся, с меня и спрос.

– Лекаря, видел, тебе прислали иноземного. Сведущ ли в искусстве своем?

– Медикус славный, – похвалил подчиненного Федор. – Да и вояка не из последних. В иное время я бы ему роту без раздумий доверил. Шпагой махать здоров, стреляет из пистоля также преизрядно, да и во врачебном деле дока!

– Сам, что ли, проверял?

– Ничего от тебя, ваше величество, не утаить. Был грех, захворал, так он враз вылечил!

– А что приключилось-то?

– Да язва какая-то с мудреным названием. Он говорил, да я ни черта, прости господи, не понял. Ну и ножичком своим чик – и как не бывало!

– Что же, изрядно. Только скажи мне еще вот что: он рану вином хлебным обрабатывал?

– Конечно, – с готовностью кивнул стольник. – Цельный стакан выделил. Да злющего какого, я малым делом не задохнулся, когда пил.

– Понятно. Изнутри, значит, продезинфицировал.

– Ага. А что, как-то иначе надо?

– Да как тебе сказать, дружище, – усмехнулся я. – Определенный смысл в таком применении есть, но надо все же снаружи!

– Эва как, – искренне удивился Панин.

– И вот еще что, Федя. Помни, что ты едешь не просто воевать, а и политику вести. Учти это. Давай-ка я тебе коротенько обрисую все расклады, чтобы ты хоть примерно ориентировался. Смотри. За Волгой, как тебе, наверное, известно, прежде кочевала Большая Ногайская орда, которая издавна нам присягу давала, но в последние годы с востока их стали сильно подпирать калмыки. Настоящие монголы с сильной панцирной, копейной конницей. Бьют они, одним словом, татар и в хвост и в гриву. Вот те и засуетились. Да так, что снялись всем табором и ушли аж за Дон, к Перекопу. А с ними заодно упылили и малые ногаи – они Казыевым улусом прозываются и прежде по Кубани кочевали. Вот почему казакам удалось Азов так легко взять. Прежде они не раз пробовали его на зуб, но самое большее удавалось пожечь посады. А потом подтягивались ногайские орды, и йок. Приходилось донцам расходиться по домам.

– Так нам это на руку?

– Как сказать, дружище. Подданные из ногайцев, конечно, так себе. Но теперь они точно будут под рукой хана, а рука у него крепкая. Будут ходить вместе с ним в походы, никуда не денутся. Так что Джанибек-Гирей только сильнее стал.

– И что делать? Вряд ли ногаи захотят вернуться.

– А вот тут не скажи. Доходят вести, что притесняют их в Крыму. Скотину отобрали, всячески обижают. В общем, недовольных много. А потому вот тебе мой наказ. Как прибудешь на место, все хорошенько разведай и, если представится случай, с мурзами ногайскими переведайся. Можешь от моего имени им пообещать прощение и защиту, если хана в решающий момент оставят.

– Государь, а как же те, как их, мунгальцы? Они же опять учнут татаровей бить?

– Калмыки? Это не твоя задача, уж послали людей в Астрахань, должны вскорости привести под нашу руку обе орды джунгарские. Одним словом, договорятся.

Мне легко было это утверждать, я отлично помнил, что в России будет целый регион, населенный калмыками. Воевать же славные батыры за Россию будут без малого две сотни лет, пока большая часть из них не снимется и не уйдет в Джунгарию, на запад цинского Китая. Но это уже совсем другая эпоха. Нас никак не касающаяся.

Не успел еще Панин отойти от приватного разговора с самим царем, как его подхватил под локоток бывший наставник и настойчиво потянул в сторону, подальше от досужих глаз и ушей.

– Вот что, мил-друг Федор свет-Семенович. Есть у меня к тебе еще одно поручение окромя главного. Сам понимаешь, казаки, особливо запорожские, народец воровской, доверия к ним у меня отродясь не было, может, оттого и живой по сию пору. Вот и ты сторожись. За спиной присматривай, как бы кто нож в нее не сунул ненароком. Понял ли?

– Да вроде знаком уже с ними, воевали вместях, – засомневался Панин.

– Эх, что за люди, учишь их, учишь, а все равно хоть кол на голове теши, – сокрушенно покачал головой царский ближник. – Сколь раз тебе говорено, что нельзя в нашем деле опаску терять! Внял ли?

– Так точно! – браво отозвался полковник.

– То-то же. Это еще не вся сказка. Слушай дело. Есть у меня в Азове свои люди. Не спрашивай кто, не скажу. Ты лучше там собственных доглядчиков заведи, раз уж по второму кругу туда навострился, значит, и третий будет. Опять же ты у нас теперь вроде как большой дока по казакам. Так что обрастай знакомствами и не пренебрегай всякого рода доброхотами, кои могут тебе разные важные новости и секреты сообщать. А на такие дела выдам я тебе серебра двадцать рублей. Деньги немалые, так что расходуй с умом.

Кошель с монетами незаметно перекочевал из рук в руки.

– И это еще не всё. Теперь главное. Дошла до меня весточка, так, слушок, словцо, оброненное по случаю, что есть среди казачьей старшины предатель. Так это или нет, отсюда не разглядеть, да Тихий Дон не то место, чтобы сыск по всем правилам вести. Но все же имей и такую опаску. И вообще, сделай все, чтобы Азов выстоял! Присматривайся, нет ли среди местных соглядатаев татарских. Не сообщается ли кто с турками. Ну а коли найдешь, так дави гниду без всякой жалости!

– Помилуй, Корнилий, да как я это смогу сделать?

– Голова тебе на что дана? Шапку носить? Думай. Все одно кроме тебя некому. Подыщи человека толкового, поставь на это дело. Но смотри, чтоб надежный был и за языком следил, а не уследит, так и укороти. Все уразумел, господин полковник?

– Да, – тяжело вздохнул Панин. И без того трудная задача его теперь обретала почти неподъемный вес. Сначала сам царь в политику его толкал, теперь вот еще и Михальский дровишек в костер подбросил. А и оплошать перед своим наставником и командиром было никак невозможно.

«Перемелется, мука будет. Тут главное начать, а там, глядишь, куда кривая и вывезет… – утешил себя Федя. – Ничего, с Божьей помощью справлюсь и с этой задачкой».

На другой день их отряд пешим порядком выступил в сторону верховьев Дона. Впереди, как водится, небольшие конные разъезды из местных служилых людей, не то охранявшие новых царских ратников от неведомой напасти, не то следившие, чтобы вчерашние тати по душевной простоте чего не натворили.

За ними потащился значительный обоз, спешно собранный из местных крестьян для исполнения ими гужевой повинности, со всяческим припасом – от оружия, свинца и порохового зелья до провианта. И пускай царь вроде бы к Азову никакого касательства не имел, а знамя, искусно расшитое в кремлевских мастерских, казакам изготовили и теперь везли вместе с иконами, церковной утварью и небольшим клиром для поставления православных храмов в «славном граде Азове» и отправления богослужения.

Дороги еще толком не просохли, а потому возы часто и густо приходилось выталкивать из грязи матерящимся охотникам. Утешало всех только скорое окончание марша. До пристани в верховьях Воронежа – речки, в честь которой был назван и город, где их уже поджидали дощаники, оставалось всего полдня пути.

При таких обстоятельствах нечего было и думать, чтобы идти в добром порядке поротно, как предполагалось изначально. Разбившиеся на артели служивые шли рядом с телегами, готовили пищу на привалах, там же и ночевали, а вокруг них чертом носились на неказистых ногайских конях полковые офицеры, поддерживая порядок и задавая направление движения.

Попелу, как человеку сугубо мирной профессии, оседланной лошади не выделили, и он ехал все в том же возке, что прислали из Аптекарского приказа. Возчика тоже не нашлось, и бравому чеху пришлось бы путешествовать одному, но в последний момент перед выездом явно смущенный Панин привел к нему какого-то совсем юного паренька и поручил его заботам медикуса.

– Пособлять тебе будет, – попытался объяснить Федор. – Коней запрягать-распрягать, кормить, чистить, кашу варить опять же, если придется… в общем, пригляди за ним!

– Хорошо, – охотно согласился Вацлав, давно просивший помощника. – А он умеет управлять повозкой?

– И нечего со мной спорить! – нахмурился опять ничего не понявший полковник. – Сказано, с тобой поедет, значит, поедет!

– Ладно, потом разберемся, – вздохнул врач и знаками показал своему спутнику, чтобы тот садился рядом с ним на облучок.

Обрадованный его сговорчивостью Панин поспешил откланяться, шепнув напоследок пареньку:

– Веди себя смирно, Фатима, да слушайся господина доктора. Глядишь, все и обойдется!

Поражение протестантов в битве на Праздном поле, как и следовало ожидать, ударило по всем чехам. Даже те из них, кто принадлежал к католической церкви, на своей шкуре испытали, каково живется в захваченной иноземцами стране. Сторонники императора, большинство из которых было немцами, итальянцами или испанцами, рассыпавшись по землям королевства, занимались «наведением порядка», поиском еретиков, но главным образом – бесконечными грабежами.

Что самое ужасное, не было никакого способа уберечься от этой напасти. Стоило обывателям откупиться от одних мародеров, им на смену приходили другие и забирали то, что ненароком уцелело от предыдущих. Заплатить следующим было нечем, и тогда разнузданная солдатня отбирала последнее, сопровождая реквизиции насилием и убийствами.

И если такова была судьба католиков, что уж тут говорить о приверженцах Реформации. Для них оставалась только одна возможность сохранить остатки состояния, честь и саму жизнь – бежать! И они бежали… Кто в одиночку, кто малыми группами, а иной раз и целыми караванами стремились несчастные на север, во владения князей-протестантов, но главным образом в Мекленбург, ставший для них воистину землей обетованной и ковчегом спасения. Сам же его великий государь уподоблялся в проповедях протестантских пасторов ветхозаветному Ною и пророку Моисею, выведшему «народ израилев» из Египта.

На всех границах герцогства расположились отряды стражи, задачей которых было брать под свою защиту беженцев и направлять их путь дальше. Да, тем, кому посчастливилось добраться до безопасных мест, предлагались три варианта на выбор. Остаться в самом Мекленбурге, отправиться в далекую Россию, где правил столь добрый и милостивый герцог, как Иоганн Альбрехт, или же на свой страх и риск убираться ко всем чертям, хоть через море в Швецию, хоть через океан в Америку.

Многие соглашались остаться, тем более что в Ростоке и прилегающих к нему территориях хватало свободной земли, а в городе и особенно в порту всегда требовались рабочие руки. Другие устремили свой путь в Новый Свет, горя желанием нести истинную веру заблудшим дикарям, но немалое число все же садились на корабли, чтобы отправиться на Восток. Ибо как сказано в Святом Писании «Ex oriente lux» (Свет с Востока). Там, на девственных территориях, вдали от религиозных гонений и распрей они и намеревались начать жизнь с чистого листа.

Проще всего было людям, владевшим каким-нибудь мастерством или полезным для русского царя знанием. Любому, объявившему себя врачом, аптекарем, ремесленником, каменщиком, литейщиком или рудознатцем, устраивали требовательную коллегиальную проверку. В случае ее успешного прохождения предлагали отправиться в Россию, для чего давали некоторую сумму на проезд и первое обзаведение. Нельзя сказать, чтобы от желающих не было отбоя, но все же народ потянулся…

Вот только новая родина тоже не всегда приветливо встречала переселенцев. Местные жители, в памяти которых были еще свежи события Смуты, смотрели на новоприбывших иноземцев с недоверием и страхом.

– Что же это делается, православные?! – кликушествовал у заставы на Ростовском тракте босой поп-расстрига в изодранном подряснике. – Басурмане иноверные яко саранча на святую Русь лезут, а вы и ни гугу! Скоро вас всех в латиняне перекрестят, а вам и горя мало…

– Не знаю, как там с саранчой, – задумчиво заметил прислушивающийся к его речам купец в богатом кафтане, – а Земского приказа кое-кому не миновать.

– За что его, дядечка? – испуганно спросил сопровождавший его худой отрок, одетый, может, самую малость похуже.

– За то, что воду мутит, – сплюнул тот, после чего поманил молодого человека к себе пальцем и прошептал так, чтобы другие не слышали: – Ведаешь ли, что государь с патриархом велели попов, не разумеющих грамоте и учиться не желающих, приходов и сана лишать?

– Ага.

– Вот он и разоряется. Смекаешь?

– Так, может, велеть холопам его схватить да на съезжую?

– Ты что, дитятко, совсем головушкой скорбен? – изумился подобному предложению купец. – Нешто не ведаешь, что у нас на Руси-матушке доводчику – первый кнут? И вообще, недосуг нам…

– А что же делать?

– Да ничего не делать, а проезжать быстрее, пока этот убогий на царя хулу возводить не стал. Тогда точно греха не оберешься!

Прежде заставы были устроены для взимания с проезжавших торговцев пошлин, и при них постоянно находился подьячий и крепкий караул из стрельцов. Однако еще прошлым летом государь Иван Федорович упразднил все внутренние таможни в стране, и теперь служивые стояли только у самих ворот и ни во что особо не вмешивались. Едут себе торговые люди – и пусть едут. Кричит юродствующий – и пусть себе горло надрывает, лишь бы крамольного чего не ляпнул!

Еще немного, и все могло бы закончиться благополучно, но въезд в ворота купцам преградил поезд какого-то боярина, путешествовавшего со своими домочадцами и холопами, а с другой стороны к заставе подошли несколько любопытствующих иноземцев.

– Глядите, православные, – заголосил обрадованный расстрига, – вот они, слуги антихристовы! Это они царицу Катерину со свету сжили за то, что она истинную веру приняла!

Как это часто бывает в России, при жизни шведскую принцессу не жаловали. Одни за то, что она одевалась в более привычное для нее иноземное платье и не желала сидеть взаперти, а, напротив, вела очень активный образ жизни. Другие за то, что не сразу приняла православие, а долгое время придерживалась лютеранства. Третьи просто не любили иноземцев вне зависимости от национальности, пола и вероисповедания.

Но стоило несчастной женщине умереть родами, как настроения в народе резко переменились. Все стали ее жалеть и любить, с благодарностью вспоминая щедрые пожертвования монастырям и храмам, а также нескудную милостыню нищим. Поэтому крики оборванного попа если и не убедили присутствующих, то все же привлекли всеобщее внимание.

– Вот паскуда! – сокрушенно вздохнул купец. – Ей-ей, доведет до греха!

– Глядите, вон они, окаянные! – дрожа от возбуждения, брызгал слюной расстрига, подбираясь все ближе.

– Что хочет этот человек? – испуганно спросил один из иностранцев.

– Не знаю, – пожал плечами второй. – Кажется, это уличный проповедник.

– Но к чему он призывает? И почему эти люди идут за ним?

– У них такие же лица, как у наших соседей после победы католиков на Белой горе, – подал голос третий. – И вероятно, они тоже не слишком любят иноверцев.

– Не может быть, – нервно возразил второй. – Иоганн Альбрехт издал указ о веротерпимости в своем царстве. Я сам его читал. Никто не смеет ставить нам в вину нашу веру, если мы не будем проповедовать среди его русских подданных.

– А вы уверены, что эти люди тоже читали его указ?

Пока они так препирались между собой, благоприятное время для бегства оказалось безвозвратно утеряно и пути отступления надежно перекрыты неулыбчивыми бородатыми мужиками и столь же суровыми женщинами. А впереди них с безумным взглядом фанатика шел расстрига.

– Что это там? – поинтересовался боярин у охранявших ворота стрельцов.

– Опять отец Афанасий воду мутит, – пожал плечами капрал. – Должно быть, давно от патриарших слуг палки не получал.

– Батюшку батогами? – удивился проезжий.

– Чай, он не ангельского чина, – усмехнулся начальник караула. – Скажи лучше, господин, под каким прозванием тебя в проезжие листы вписать, да по которому делу следуешь.

– Архангелогородский воевода боярин Вельяминов по именному государеву указу.

– Вот оно что, – ухмыльнулся было стрелец, но тут же согнал с лица глумливую усмешку и почтительно поклонился.

– А что там иноземцы делают? – снова подал голос с высоты седла боярин.

– Где?

– Да вон их ваш поп с какими-то людьми окружил!

– Вот же сукин сын! – выругался капрал. – Не мог подождать, пока нас сменят…

– Наверное, я полковнику-то вашему расскажу, каково службу несете, – посулил боярин, несколько лет назад сам бывший главным судьей в Стрелецком приказе.

– По уставу не могем оставить пост! – сделал деревянное лицо начальник караула.

– Ну и ладно, – отмахнулся от него Никита и, дав шенкеля своему коню, понесся прямо на толпу, на ходу разворачивая плеть.

Следом за ним, но с некоторым отставанием, двинулись вооруженные боевые холопы.

Путь от Архангельского града до белокаменной Москвы неблизок. Выезжали еще по снегу на санях, и уже в пути пришлось заменять полозья высокими колесами с коваными ободьями. Случалось по дороге всякое, но все же разбойники на хорошо охраняемый боярский поезд напасть так и не решились, а вот звери лесные, оголодавшие за зиму, так и вились вокруг. Особенно досаждали волки, но после того, как охранникам удалось подстрелить парочку особенно наглых, отстали и они.

Но чем ближе они подбирались к столице, тем больше одолевали Вельяминова тяжкие думы. Зачем его вызвал царь, было понятно. Раз царица Катерина померла, стало быть, Иван Федорович свободен и может теперь жениться на его сестре. Вот только где же оно такое видано, чтобы русские государи под венец вдов вели?

С другой стороны, он ведь и не такое откалывал. Ладно старые московские порядки, которые иноземному князю вовсе даже чужие, но ведь Иоганн Альбрехт еще будучи принцем чудил так, что окружающие только ахали. Так что может и жениться, наплевав на мнение всего света.

Беда была лишь в том, что баб вокруг государя всегда вертелось столько, что иной раз и вспомнить соромно. «Что, если он и Алену видит только лишь полюбовницей?» – не давала покоя Никите предательская мысль, и чем усерднее он гнал ее от себя, тем чаще она возвращалась и продолжала терзать ему сердце.

Сказать, что Вельяминов был предан царю, – не сказать ничего! Тот, еще будучи простым принцем, выкупил его из шведского плена, приблизил к себе, а когда Никита, командовавший отрядом русских рейтар, пожелал вместе со всеми товарищами присоединиться к ополчению Минина и Пожарского, отпустил без единого упрека. Да не так, как взял, голыми и босыми, а вооруженными и в доспехах, да на справных конях. Во всем русском воинстве не было тогда полка, снаряженного лучше, чем Вельяминовский. И после, когда Иоганна Альбрехта избрали царем, о верной службе не забыл и продолжал жаловать. Шутка ли, в такие лета в бояре выйти, хотя в предках никого выше стольника не бывало!

Так что ради Ивана Федоровича он бы не то что жизнь, саму душу не пожалел бы отдать… но не сестру! И не честь!

– И что теперь делать? – неожиданно для себя спросил он вслух.

– Не тревожься раньше времени, братец, – просто ответила ему оказавшаяся рядом Алена. – Что суждено, того не миновать!

– Как же мне не тревожиться, сестрица? – тяжело вздохнул тот. – Ведь только в Москве покажемся, как всякий встречный-поперечный пальцем тыкать станет! Вот, скажет, царская полюб…

– Не смей! – обожгла его яростным взглядом молодая женщина. – Ни ты и никто иной не посмеет сказать, что я родовую честь уронила!

– Да, я-то знаю, но люди что скажут?!

– На каждый роток не накинешь платок, – уже спокойно ответила ему сестра, и Никита в который раз удивился ее самообладанию. – Да и пусть их. В лицо не посмеют, а по углам пусть шипят, змеюки подколодные!

Дело происходило на последнем перед въездом в столицу яме. Нельзя сказать, чтобы Никита совсем уж успокоился, но внешне приободрился и велел холопам подать себе вместо дорожного платья новый кафтан, богато украшенный золотыми шнурами и шитьем, да пожалованную царем шапку.

– Коня какого седлать прикажешь? – правильно понял намерения хозяина начальствующий над слугами ключник Лукьян.

– До ворот поеду на чалом мерине, – распорядился Вельяминов, – а перед ними пересяду на Снежка.

– Все сделаем, – поклонился ключник и велел оседлать для боярина помимо неказистого дорожного конька белого как снег аргамака, происходившего от жеребца, захваченного в свое время у самого Радзивилла.

– Вот еще что, – остановил его Никита Иванович. – Сам с прочими холопами снарядитесь как следует. Чтобы в панцирях все, и с огненным боем, да при саблях. Внял ли?

– Чего ж тут непонятного, господин, все сладим, коли велишь. Но не прикажешь ли и тебе оружие подать?

– Нет, – отказался хозяин. – Мне и плети довольно.

Так что перед готовыми взбунтоваться москвичами Вельяминов оказался весьма представительно одетым, а за его спиной маячило полдюжины верховых слуг, снаряженных не хуже, чем царевы рейтары на войну.

– Стойте, православные! – крикнул он окружившим иноземцев посадским. – Почто разбой творите?

– А тебе какое дело?! – огрызнулся высокий и худой как жердь мужик в заплатанном зипуне.

– Плетей захотел? – миролюбиво осведомился не желавший доводить дело до драки Вельяминов.

– Не мешайся, господин, – более почтительным тоном отвечал не желающий уступать горожанин. – Это немцы, и мы их бить будем!

– Это за что же? – нахмурился Никита.

– А почто они матушку-государыню уморили, и вообще понаехали!

– Ты думай, что говоришь! – строго прервал его боярин. – За такие слова и на дыбу угодить недолго…

– А ты кто таков? – окрысился на незваного заступника расстрига. – Почто за немчуру заступаешься?

Давно почувствовавшие, что дело пахнет жареным, иноземцы при виде вступившегося за них знатного дворянина приободрились и попытались к нему пробраться, но не тут-то было. Мужики и бабы сомкнули ряды и не позволили им двигаться дальше. Тогда они принялись кричать:

– Спасите нас, добрый господин! Мы не сделали никому ничего дурного!

– Чего? – машинально переспросил ничего не понявший Никита.

– Они говорят, что ни в чем не виноваты и не причинили никому зла, – пояснила непонятно откуда взявшаяся княгиня Щербатова.

– Кой черт тебе в карете не сиделось, сестрица! – с досадой промычал сквозь зубы Вельяминов и легонько сдавил бока своего скакуна.

Правильно понявший намерения своего хозяина конь сделал шаг вперед и едва не сбил широкой грудью зачинщика бунта.

– Гляньте, православные, – взвизгнул расстрига, – отца вашего духовного едва копытами не стоптали!

– Одумайтесь, люди! – зычно прокричал боярин, не давая опомниться остальным. – Не слушайте кликуш, не то беды не оберетесь!

– Да кто ты таков? – раздавалось со всех сторон.

– Вы что, ополоумели?! – подал голос из-за спины хозяина Лукьян. – Перед вами царский воевода боярин Вельяминов. Ломайте шапки, сукины дети!

– Это который? – раздался из толпы насмешливый голос.

– Тот самый, кто с ополчением князя Пожарского Москву у поляков отбивал! Кто с государем Иваном Федоровичем у Чертопольских ворот насмерть стоял, а потом королевича Владислава отражал. Вот он каков!

– А, брат полюбовницы царской! – ощерился никак не желавший униматься поп и тут же завопил с новой силой: – Это они царицу Катерину смертию уморили!

– Ах ты, мать-перемать! – возмутился такому несправедливому обвинению Никита и, пришпорив коня, бросился в погоню за языкатым кутейником.

Даже на таком могучем боевом скакуне пробиваться сквозь толпу дело непростое, но разозлившийся от нападок на свой честный род и любимую сестру боярин упрямо рвался вперед, хлеща направо и налево плетью. Не ожидавшие такой развязки москвичи шарахнулись в разные стороны и только доведший-таки до греха людей расстрига, подобрав полы изодранного подрясника, бросился улепетывать. В два скачка догнав зачинщика, Никита принялся со всей богатырской силой и боярской щедростью лупцевать того семихвосткой, приговаривая при этом:

– Запорю сукина сына!

– Зачем божьего человека мордуешь? – попробовал было вступиться за попа один из горожан, вывернувший из ближайшей телеги оглоблю.

Встав между всадником и охающим расстригой, он принялся размахивать своим орудием, не давая приблизиться к ним, но разъяренный Никита недолго думая вскочил ногами на седло и спрыгнул с высоты на заступника, разом обезоружив и сбив того с ног.

Увидев такую развязку, одни горожане бросились разбегаться, другие попытались прийти на помощь своему собрату, но вокруг него стеной стали боевые холопы и ощетинились оружием.

– Где этот треклятый поп?! – ругался на чем свет стоит Вельяминов, но тот, воспользовавшись всеобщим смятением, успел улизнуть.

– Ушел, – виновато отозвался Лукьян.

– Так догоните!

– Прости, господин, только если мы его ловить станем, то кто будет обоз охранять, а ведь там супружница твоя, да сестрица, да дети малые!

– Тьфу, пропасть! – выругался Никита, но делать нечего, и он отдал приказ двигаться дальше.

В усадьбе загодя предупрежденные о приезде хозяина холопы встретили их жарко натопленной баней и начисто выскобленными горницами, в которых одуряюще пахло свежеприготовленными яствами и разносолами.

– Откушай, батюшка, поди, утомился в дороге, – низко кланяясь, приговаривала мать Лукьяна Агафья, подавая угощение на рушнике.

– Благодарствую, – отозвался боярин, – только теперь, пожалуй, недосуг. Вдруг государь в Кремль вызовет.

– Нет, кормилец, – помотала головой старушка. – Не вызовет. Он уж неделю как ускакал из Москвы-то!

– Куда?

– Да кто же его знает! Сели вместе с Михальским на коней да и умчались.

– Ишь ты, а на кого столицу оставил?

– Известно на кого, – усмехнулся входящий в ворота Пушкарев. – На боярина Романова, конечно. Здрав будь, Никита свет-Иванович! Примешь ли гостя незваного?

– Тебе, брат Анисим, завсегда рад, – распахнул объятия Вельяминов.

Когда-то они вместе оказались в плену, потом попали на службу к герцогу Мекленбургскому, прошли бок о бок не одну битву и в конце концов, несмотря на разницу в происхождении, крепко сдружились.

– Тише, медведь архангельский, спину сломаешь! – шутливо закряхтел полковник, после чего они по русскому обычаю трижды расцеловались.

– Ничто, я поломаю, я и полечу! Пойдем, раз такое дело, в баньке попаримся, а потом посидим как следует. Вино есть фряжское да гишпанское, водка гданская, чего желаешь?

– Отчего же не попариться с хорошим человеком. Заодно и потолкуем!

– Доброго здоровьичка, Никита Иванович, – раздался из-за спины отчима звонкий, будто серебряный колокольчик, голосок Марии Пушкаревой. – Каково добрались, поздорову ли супруга ваша и сестрица с детками?

– И ты здесь, егоза, – усмехнулся боярин. – Слава богу, все благополучно у нас.

Маша, хорошо знавшая о приверженности хозяина дома старым обычаям, чинно поклонилась ему в пояс, не став изображать новоманерный книксен.

– Эко ты выросла да похорошела, – не удержался от похвалы Вельяминов. – Совсем невестой стала. От женихов, поди, отбоя нет?

– Да где там, – махнул рукой Анисим и добавил, будто жалуясь: – Ведь никакого сладу с девкой нет, кто уж тут обзарится на такое-то добро!

– Неужто вовсе никто? – притворно удивился Никита.

– Да есть один дурачок, который по ней сохнет, а она из него веревки вьет да узлом вяжет!

– Полно тебе, батюшка, напраслину на меня возводить, – с притворным смирением заявила девушка, потупив очи долу. – Уж я-то всегда отцовской воле послушна!

– Ты, верно, супругу мою да сестрицу проведать хотела? – спросил боярин. – Так ступай, девонька, в горницу. Нечего тебе тут столбеть холопам на потеху.

Получив разрешение, девушка скользнула мимо гостеприимного хозяина и, стуча каблучками, поднялась по лестнице. Они с Аленой и впрямь с давних пор стали близкими подругами, и теперь после долгой разлуки им следовало многое обсудить.

Мужчины тоже не стали терять времени даром и отправились в баню, где хорошенько попарились, потом выпили, после чего сделали еще заход и уже расслабленные и чистые засели в горнице у стола, заставленного баклагами с вином и разнообразной закуской.

– Зачем меня государь вызвал? – спросил о наболевшем Никита, осушив очередную чару.

– Сам, поди, знаешь, – хитро усмехнулся Анисим, но, заметив, как побагровело лицо товарища, подвинулся к нему поближе и зашептал заговорщицким тоном: – Не об том думаешь, брат!

– А о чем надо?

– Война скоро будет, и государю верные люди во как занадобятся!

– С кем война-то?

– С турком.

– Ополоумел?! Куда с нашим сиротством султана воевать?

– Не мы его, а он нас. Дошли вести, что Осман собрался рать послать противу казаков, что в Азове сидят, и для того даже с поляками замирился.

– Враки! На что это ему, когда у него под носом земли куда как обильнее и богаче?

– Враки не враки, а государь велел Азов укрепить и помощь туда послать.

– А я тут при чем?

– Ты дураком-то не прикидывайся! Если у границ какая-никакая заварушка случится, ты думаешь, наш Иоганн дома усидит?

– Нет, – мотнул головой Никита.

– Вот. И на кого ему тогда Москву оставить, не братьям же Романовым?

– Отчего бы и не им? Они друг дружку терпеть не могут, вот и не дадут один другому злоумышлять.

– Брось. Ворон ворону глаз не выклюет. Тут человек по-настоящему верный надобен. Как раз такой, как ты!

– Чай, и получше меня родом люди найдутся.

– Это как сказать, – сожалеюще, будто разговаривая с неразумным дитятей, протянул Пушкарев. – Простому служивому человеку, хотя бы и в бояре вышедшему, таковой чести много. А вот шурину государеву оно бы и в самый раз!

– А где он, шурин?

– Ты из себя мальца несмышленого-то не строй! Или не видел, как он на Алену смотрит?

– Он так на всех баб смотрит, от его взгляда даже беременеют, бывает!

– Нешто плохо дядей царевича быть? Что ты смотришь на меня, как немецкий рейтар на колбасу?! Даже если случится какой грех, сам, поди, ведаешь, он своих детей не бросает. Лизки Лямкиной дочь и ту признал, а ведь Лизка, тьфу, соромно сказать, маркитантка, девка гулящая была! А Алена твоя…

– Не тронь ее, не то зашибу!

– Да слушай же ты, дурила! Алена твоя из хорошего рода. И дети от нее будут русские. Смекаешь?!

– Не женятся государи на вдовах!

– До сей поры, может, и не женились, хотя…

– Чего хотя?

– Темный ты человек, Никита. Необразованный.

– Полегче!

– Нет, я тебе точно говорю. Вот моя Машка – та ученая! Не зря книжки читает. Вот, к примеру, слышал ли ты об одном из славнейших римских Цезарей – Августе, прости господи, язык сломаешь, Октавиане?

– И чего с ним не так?

– Все так. И даже женился он не на девице, а бабу с дитем за себя взял. Вот!

– И что с того?

– Вот дурья голова! Если самому Августу не зазорно было, отчего бы и нашему Иоганну так не сделать?

– То дела давние, – недоверчиво покачал головой боярин. – К тому же наш государь на иных и прочих кесарей не смотрит, а все по-своему делает.

– Вот и не теряйся!

– Ладно, давай лучше выпьем.

– Давай.

– Слушай, – задумался Никита, опрокинув в себя очередную чару, – а что из этого всего вышло?

– Из чего?

– Ну из женитьбы этого самого Августа на бабе с дитем?

– Не знаю, – развел руками Анисим. – Машка до той поры еще не дочла, а сам я токмо по слогам разбирать могу да счет до сотни знаю.

В другой половине боярской усадьбы в это время шел ничуть не менее интересный разговор. Женщины и их гостья тоже посетили баню, благо она у Вельяминовых была большая, а потом чинно расселись за столом в светелке сестры хозяина дома. Детей няньки уложили спать, жена Никиты, уставшая с дороги, тоже вскоре отправилась к себе, и Алена с Машкой остались одни.

– Как хорошо, что ты приехала, – улыбнулась Пушкарева. – Мне тут в Москве и поговорить иной раз не с кем.

– Разве нет у тебя сестры или матери? – высоко подняла бровь княгиня.

– Да что ты такое говоришь, Аленушка! – всплеснула руками юная подружка. – У матушки одни домашние заботы на уме, с ней разве посекретничаешь?

– А Глаша?

– И та с тех пор, как замуж выскочила, недалеко ушла! Все «Мой Первушенька ненаглядный, сокол ясный, голубь сизокрылый!» – очень похоже передразнила она отсутствующую сестру, отчего обе тут же засмеялись.

– А ты разве замуж не собираешься? – лукаво улыбнулась Щербатова.

– Что я там не видела? За детьми ходить, да сопли им вытирать я и в Кремле могу, слава богу, меня туда с отцом всякий день пускают.

– А Петя твой как же?

– А что Петя? Он супротив отца не пойдет, а князь Пожарский ему на стрелецкой дочери жениться не дозволит.

– А если государь прикажет?

– До того ли ему? У него одна война на уме да дела всякие. Вон опять ускакал незнамо куда да почитай неделю глаз не кажет. А без него до того скучно, что и передать нельзя. Царевич с царевнами взаперти сидят, мистерий и тех не устраивают!

– Вот горе-то, – понимающе усмехнулась Алена.

– Да! А я уж не молодешенька, уже аж семнадцатый год пошел, а жизни вокруг никакой нет. Так и состарюсь, ничего не узнав и не увидев!

– Что уж мне тогда говорить?

– Ты совсем другое дело, – со значением в голосе заявила девушка, – тебя он любит!

– Любить, детка, можно по-разному, – горько покачала головой молодая вдова. – Ты думаешь, он Лизку Лямкину не любил или ту Настю, к которой каждый год на могилу ездит и поминанье заказывает?

– Нашла с кем сравнивать, – фыркнула Машка. – Ты – такая… такая… даже краше меня!

– Так они тоже не кривые были.

– И что? И вообще, нашла о чем вспоминать. Вот увидишь, вернется государь из своего похода и сразу к тебе посватается!

– Эх, Машенька, где ты такое видела, чтобы царь на вдове женился?

– Видеть, врать не буду, не видела, а вот читать – читала. В старопрежние времена случалось такое! Вот Цезарь Август, к примеру…

– Ага, только детей у него своих не было, и трон наследовал его пасынок Тиберий, при котором Христа распяли! Маша, ты таковыми разговорами моего сына Ванечку погубить хочешь?

– Ой, что ты, – испугалась девушка. – Он у тебя такой славный… и так схож с…

– На мальчика маленького он похож, а более ни на кого! – строго прервала ее Алена.

– Ладно-ладно, не буду больше! Только ведь у государя лишь один сын, а ты ему уж точно еще родить сможешь…

– Машка!

– Все, не буду, не буду! Однако будь ты царица, да намекни князю Дмитрию Михайловичу, он, верно, сына неволить не станет…

– Ишь хитрюга какая! Я думала, она обо мне печалится, а у нее своя корысть на уме!

– Да ладно тебе, Аленушка, ведь так бы всем было хорошо. Ну признайся, коли бы он посватался, ты бы согласилась?

– Эх, девонька, не то что согласилась, босиком бы по снегу побежала… да только…

– Что только?

– Ничего. Спать пора. Батюшка твой, видать, сегодня домой не пойдет, так что ложись у меня. Утро вечера мудренее, тогда и поговорим.

Утро и впрямь оказалось мудренее, в том смысле, что подкинуло только что прибывшему боярину и его домашним новых забот. И началось все в самую рань, когда в ворота усадьбы затарабанили древками копий царские ратники.

– Кто там? – зычно выкрикнул Лукьян, на всякий случай обойдясь без ругани, а то мало ли кого нелегкая принесла.

– Открывайте! – послышалась с той стороны ломаная речь с немецким акцентом. – Господин фон Гершов желает видеть хозяина!

Царский ближник, будь он хоть трижды немец, не та фигура, чтобы держать его на улице, так что ворота вельяминовские холопы без промедления отворили. Но опаску тоже терять не след, а потому въехавших во двор всадников тут же окружили вооруженные люди. Те, к слову, явились снаряженные как на войну. Сам хозяин и его засидевшийся гость вышли навстречу и теперь внимательно взирали с высоты крыльца на прибывших. Приказать принести себе кафтаны они, правда, не догадались и стояли в одних рубашках, но зато с обнаженными саблями в руках.

– О, барон приперся, – узнал фон Гершова Анисим.

– Здравствуй, друг Кароль, – более радушно поприветствовал померанца хозяин дома. – Заходи, гостем будешь.

– Благодарю, – изобразил вежливый поклон начальник всех немецких наемников в русском царстве и, спешившись, поднялся к друзьям. – Только гостить теперь недосуг.

– Случилось чего? – поинтересовался Пушкарев и, чтобы не упасть, схватился свободной рукой за перила.

– Вы что, пили? – принюхался фон Гершов.

– Так за встречу!

– О майн гот, в городе творится черт знает что, а вы пьянствовать!

– Да что случилось-то?

– Бунт!

– Тьфу, немец проклятый, – с досадой пробормотал Анисим, – так хорошо сидели, а он все испортил!

Дальнейший путь Охотницкого полка проходил по воде. Течение, слава богу, было попутным, так что грести вчерашним татям было не тяжело. Иногда, впрочем, случались мели, и тогда барки приходилось разгружать и тянуть бечевой, но чем ниже они спускались, тем шире и полноводнее становилась река и тем меньше хлопот было у новоиспеченных царских ратников.

Еще меньше их оказалось у полкового лекаря пана Попела. Его возок, единственный, к слову, из всего обоза отправившийся дальше, был погружен на самую широкую барку, или как его еще называли – струг. В нем находились присланные из Аптекарского приказа снадобья, а под ним само собой устроилось спальное место для эскулапа и его нежданного помощника.

Этот странноватый парень взял на себя большую часть хозяйственных забот, впрочем, Вацлав и не подумал ему препятствовать. Убедившись, что его спутник с привычной ловкостью и сноровкой управляется со всеми делами, молодой человек предпочел заняться своими, а именно самообразованием. Целые дни напролет, а иногда и ночи он проводил за чтением медицинского трактата, посвященного полевой хирургии, который он так удачно раздобыл в Мекленбурге.

Не жалея ни себя, ни времени, при надобности и немилосердно коптящих и потрескивающих сальных свечей, Вацек вгрызался в тяжелый, написанный на латыни текст. Голова пухла от терминов. А хотелось запомнить сразу и всё. Благо на память он никогда не жаловался, что и помогало прежде в учебе. Там, где другие часами корпели над фолиантами и зубрили наизусть, ему хватало пару раз прочесть, чтобы наутро без запинки отвечать самым строгим экзаменаторам.

Жаль только с медициной прием, отлично помогавший при освоении «артес формалес» и «артес реалес»[21], срабатывал не всегда. Ведь мало запомнить слова, надо еще разобраться, чтобы верно поставить диагноз, ведь иначе невозможно будет ответить на три проклятых вопроса: как, когда и чем лечить? Тут без практики и вдумчивого разбирательства делать нечего.

Самозваному доктору в очередной раз припомнился тот день прошлой осени, который и определил его дальнейшую стезю и судьбу.

Доктор наклонился над раной и, втянув длинным носом воздух, ясно ощутил сладковатый запах тления. «Гангрена. Шансов нет». Он оглянулся на молодую жену и с тоской посмотрел на ее бледное лицо. «Надо тянуть время. Что-то делать. И искать средства к спасению. А пока будем изображать кипучую деятельность».

– Мне нужен свет. И пусть все уйдут, – твердо и решительно, с давно усвоенной манерой приказывать и распоряжаться, произнес врач.

– Но-но, ишь раскомандовался, – буркнул угрюмо капрал Нильс.

– В таком случае я снимаю с себя всю ответственность, – со всей возможной твердостью заявил он, внутренне замерев в ожидании ответа.

– Вот что, ребята, – вмешался молчавший до сих пор Кирх. – Похоже, лепила говорит дело. Так что не станем ему мешать… что уши развесили, сукины дети? Ну-ка, марш отсюда, пока я вам ноги не повыдергивал!

Спорить с профосом никто не решился, и солдаты начали спешно покидать комнату своего командира, пока быстрое на расправу начальство не приступило к исполнению своих угроз.

– Благодарю вас, – поклонился врач.

– Попридержите ваши благодарности до того момента, пока капитан не выздоровеет! А теперь приступайте к лечению, и старайтесь хорошенько.

– Я сделаю все возможное…

– Теперь что касается тебя, чех, – обернулся к Вацлаву профос, не обращая внимания на заверения доктора. – Следи за лепилой и его женой в оба глаза, или я тебя…

Он положил руку на рукоять кошкодера и так выразительно взглянул в глаза подчиненному, что того пробрало до самых печенок.

– Я все сделаю, герр Кирх!

– Конечно, сделаешь, – криво усмехнулся профос и, резко развернувшись, вышел прочь, притворив за собой тяжелую дверь.

– Молодой человек, я вижу, вы не чужды образованности. Как вы угодили в общество наемников? – неожиданно задал вопрос доктор.

Вацлав, за годы учебы в Каролинуме привыкший бойко отвечать своим профессорам, тут же отозвался, уловив знакомую наставническую интонацию.

– Да, герр доктор, я немного недоучился на факультете свободных искусств. А здесь оказался волей злого фатума, – несколько пафосно и церемонно ответил бывший студент.

– Похвально. Какие-то занятия по медицине посещали?

– Да, ходил на лекции по анатомии к профессору Войтеку и читал труды Парацельса.

– Что же, прекрасно. В таком случае я с некоторой обоснованностью могу обращаться к вам, как к коллеге, герр… Попел. – Старый врач цеплялся за соломинку и старался как можно скорее выстроить контакт с молодым солдатом. – Я ведь могу вас так называть?

– К вашим услугам, герр…

– Кноринг. Доктор Ростокского университета Кноринг.

– В другое время я сказал бы, что рад знакомству…

– Давайте оставим любезности до более подходящего случая, коллега. Теперь же нам необходимо извлечь пулю и постараться удалить омертвевшие ткани. Это требует срочного вмешательства. Соблаговолите принести мой сундучок с инструментами. Мне почему-то кажется, что вам это будет проще, чем мне.

– Я, конечно, принесу ваши вещи, – кивнул Вацлав, опасливо покосившись на лежащего в забытьи капитана, – но, боюсь, это все, чем смогу помочь. – Одно дело резать противника в бою, но вот чтобы оперировать…

– Воля ваша, но одному мне точно не справиться. Так что оставляю выбор за вами, коллега.

– Э-э-э… ну коли так… постараюсь помочь, – вяло промямлил обычно бойкий Попел.

Больше всего его пугала перспектива разделить участь хирурга и быть вздернутым на шибенице. Он никак не мог забыть ледяной взгляд Кирха. Так смотрят на ненужную вещь, а не на боевого товарища. Но деваться некуда. И он, утерев выступивший на лбу пот, отправился за медицинскими принадлежностями доктора, мысленно проклиная его появление здесь. «Ну зачем он поперся в дорогу? Сидел бы дома! Капитан отправился бы к чертям, а я сидел бы и пил пиво в обнимку с той пышной девицей, что строила мне глазки».

– Хватит разговоров, идите и принесите мой сундучок с инструментами. Он в карете, под сиденьем.

– Сделаю.

За дверью никого не оказалось. А Вацлав, грешным делом, уж думал, что их будут караулить. Но как видно, капрал с профосом были так уверены в своем подчиненном, что не сочли нужным назначать часового, а может, просто забыли.

Это немного приободрило студента, и он, спускаясь по лестнице, даже принялся насвистывать незатейливый мотивчик модной среди пражаков песенки. Внизу царил разгул, пьянство и дебош. Ландскнехты, почуяв послабление дисциплины, разом потеряли облик бравых вояк, превратившись в банду мародеров. Пиво лилось рекой из разбитых бочек, повсюду валялись объедки от безжалостно забитой и зажаренной животины, в большом очаге запекалась целиком туша теленка, сведенного у кого-то из местных жителей и разделанного тут же во дворе при свете обильно чадящих факелов.

С сеновала неслись пронзительные женские вопли, перекрывавшие гогот солдатни. Хорошо знавшего, до какой степени скотства могут дойти его боевые товарищи, Вацлава передернуло, и он едва смог удержать недавно съеденный обед в желудке. Карета доктора так и стояла, лишившись лошадей, брошенная в дальнем углу, почти у ворот. Попелу не потребовалось много времени, чтобы отыскать сундук. Он обхватил его и, прижав к груди, едва не побежал обратно в дом, чтобы поскорее укрыться там от созерцания творящихся вокруг бесчинств.

– Вот и вы, коллега. Давайте поспешим, пациент уже и без того скорее мертв, чем жив. Сейчас я раскрою рану, надо добраться до пули, а она, судя по всему, засела глубоко.

– А что делать мне?

– Все, что я прикажу, – лаконично ответил доктор Кноринг.

Взяв в руки ланцет, лекарь приступил к операции. Но не успел он сделать и двух разрезов, как тело капитана сотрясла сильная судорога, из пересохшего, обескровленного рта пошла кровавая пена. Он дернулся еще несколько раз в агонии и испустил дух, вытянувшись во весь рост и уставившись остекленевшими глазами в темный потолок.

Доктор прижал пальцы к шее наемника, подержал несколько мгновений и коротко констатировал:

– Он мертв. Медицина тут бессильна.

– Что нам делать, герр доктор? – потерянно пробормотал Попел.

– Бежать, конечно, коллега. И немедленно, – отозвался лекарь. Слова его прозвучали удивительно спокойно, как будто он говорил о чем-то обыденном и очевидном.

– Да, бежать. Но куда? Как? На чем?

– Вероятно, через окно. А дальше – тут поблизости река. Найдем лодку и поплывем вниз по течению, Мюльде впадает в Эльбу, а там постараемся получить места на крупной речной барке и поплывем дальше к морю.

Твердость и ясность речи герра Кноринга произвела на Попела сильное впечатление и заметно укрепила его. Раскрыв раму, Вацек выглянул наружу и, убедившись, что никого подозрительного поблизости не видно, принялся связывать узлами портупею и ремень капитана. Полученная таким образом веревка конечно же не доставала до земли, но в данный момент это было не важно.

Первым в путь отправился доктор. Несмотря на свой весьма преклонный с точки зрения вчерашнего студента возраст, эскулап с некоторой даже ловкостью спустился вниз, а когда их импровизированный канат кончился, вполне удачно спрыгнул. Следующей была очередь фрау Кноринг. К сожалению, нечего было и думать, чтобы женщина смогла спуститься на руках, поэтому им пришлось проявить фантазию.

– Вы хотите обвязать меня за талию? – зачем-то облизав губы, спросила она, глядя прямо в глаза молодому человеку.

– Нет, моя госпожа, в таком случае веревка может вас задушить. Я сделаю петлю, в которую вы сядете, а когда вы спуститесь, отпущу ее.

– Но я же упаду!

– Надеюсь, ваш супруг сможет поймать вас.

– Боюсь, что не разделяю вашего оптимизма, герр Попел. Мой муж давно уже не так молод и силен, как вы.

– В любом случае у нас нет иного выхода. Однако клянусь вам, моя госпожа, что если вы повредите ногу, то я буду нести вашу милость на руках.

– Ах, какой вы все-таки галантный кавалер, – в первый раз за время их разговора смутилась женщина. – В таком случае мне ничего не остается, как положиться на вашу силу и благородство.

В отличие от доктора фрау Кноринг была еще достаточно молода и недурна собой, а ее зад, который пришлось обвязывать Вацлаву, весьма пышен и упруг. Во время этой операции они волей-неволей оказались лицом к лицу, и та вдруг впилась в губы молодого человека горячим поцелуем.

– Герр Попел, – взволнованно прошептала она, – спасите нас, и, клянусь богом, я сделаю все, чтобы вы не пожалели об этом!

Кровь ударила в голову Вацлаву, никак не ожидавшему подобного от добропорядочной фрау, и он, в свою очередь, впился в мягкие податливые губы, но их обладательница ловко вывернулась из его объятий.

– Я же сказала, когда спасете, – с легким укором шепнула она. – У нас ведь совершенно нет времени!

Оспорить этот аргумент молодой человек не смог бы при всем желании. Поэтому он сначала помог женщине перебраться через подоконник, а затем стал осторожно спускать вниз, а как только веревка закончилась, свесился сколько можно из окна и только потом разжал руку. Кажется, все прошло гладко, и фрау Кноринг подобно ангелу смогла благополучно сойти на грешную землю.

Теперь ее супругу следовало забросить импровизированную веревку назад, но, судя по всему, предыдущий подвиг совершенно истощил силы престарелого доктора. Раз за разом он швырял связанные в моток портупею и ремни в распахнутое окно, но не мог докинуть и до половины. Наконец Вацлаву это надоело, и он попытался знаками объяснить своим спутникам, чтобы они прекратили бесплодные попытки и что он догонит их у реки. В конце концов, один раз он уже сумел пройти мимо наемников, так почему бы не сделать это снова?

Едва Попел решился на очередной безумный поступок, как ему в голову пришла идея. Под кроватью стоял сундучок с вещами капитана. Ключ от замка висел на шнурке на шее спящего вечным сном Штире. Срезав его ножом, Вацек вытащил сундук и открыл. Как и ожидалось, их капитан не хранил свои сбережения у отрядного казначея и по совместительству профоса Кирха. Помимо прочего барахла, внутри оказался патент на содержание отряда наемников, письменный прибор, отделанный черненым серебром, и увесистый кошель. Спрятав драгоценную добычу за пазуху, Вацлав убрал сундук назад. Можно было идти.

– Полагаю, теперь мы в расчете, – пробормотал, глядя на пожелтевшее лицо покойника, молодой пройдоха и, постаравшись придать себе как можно более беспечный вид, направился на выход.

Если бы Попел имел несчастье встретить в этот момент своего капрала Нильса или, того хуже, профоса Кирха, он непременно попался бы, и тогда ничто не спасло бы его шкуру от самого ужасного наказания, какое только могло прийти в голову наемникам. К его удаче, капрал и профос оказались заняты своими делами, а увлекшимся безудержной пьянкой рядовым ландскнехтам было не до него.

Без приключений выбравшись из придорожной корчмы, имевшей несчастье приглянуться наемным воякам, он сделал вид, что собрался помочиться в кустах, и скрылся. С трудом удержавшись от искушения броситься бежать, молодой человек направился прямиком к реке.

Дело оставалось за малым – найти чету Кноринг и отправиться вместе со своими новыми товарищами как можно дальше от этих мест. Но к немалому удивлению и разочарованию Вацлава, ни доктора, ни его прекрасной супруги на берегу не оказалось. Что еще хуже, не было там и лодок, хотя, судя по следам, они должны были быть.

– Неужели они меня бросили? – изумился парень. – Черт, что же делать?..

Возвращаться в корчму нечего было и думать, Кирх не простит ему ни смерти капитана, ни пропажи пленников, а уж если прознает про кошель с золотом, украденный у покойного Штире, то лучше бы тогда Вацеку и вовсе не родиться. Как обезумевший он принялся метаться по берегу, надеясь найти хоть что-то пригодное для плавания, и удача в который раз улыбнулась вчерашнему студенту. Немного поодаль от причала в кустах нашлась совсем маленькая утлая лодчонка, которую, судя по всему, не заметил предприимчивый эскулап, когда хотел лишить озверевших наемников средств для погони. Весла рядом с ней не оказалось, но поблизости отыскалась длинная палка, которой можно было отталкиваться от дна.

Одним махом дотащив свою добычу до воды, Попел столкнул ее в реку и, забравшись внутрь, принялся с силой упираться в каменистое дно своим шестом, разгоняя утлый челн, который и без того бодро понесли быстрые черные, в искрах опрокинутых звезд и лунных отблесков воды Мюльде.

– Вот черт! – помотал головой Вацлав, отгоняя не самые приятные воспоминания, и без особого интереса посмотрел на паренька, волею судьбы и полковника Панина ставшего его спутником.

За дорогу они перемолвились разве что парой слов. С одной стороны, «парнишка» лет четырнадцати-пятнадцати вроде не из русских – чернявый, и черты лица не славянские, с другой – и сам Вацлав по-русски едва мог связно сказать несколько фраз. Так что ничего удивительного. И все же…

Время от времени он поглядывал на подкидыша и с каждым разом все отчетливее убеждался, что дело тут нечисто. И личико у возницы слишком уж смазливое, и фигурка уж больно хрупкая.

«Неужто герр оберст потащил с собой переодетую полюбовницу, а мне ее подкинул, чтобы укрыть от досужих глаз?» – мелькнула в голове странная мысль.

Он еще раз пристально понаблюдал за подозрительным возницей. Наряд у того был мешковатый, шапка надвинута по самые глаза, так и не поймешь. В бедрах фигура не то чтобы широка, грудь вроде и не заметно, но ее ведь и забинтовать можно. Плечи узкие, руки тонкие, но то ведь и у адамова семени случается, особенно по молодым летам. И все же что-то подсказывало ему – точно, девка!

В какой-то момент, когда их караван остановился на дневку, эта мысль так заняла его воображение, что он не нашел ничего лучше, как спросить у самого Панина.

– Герр оберст, вы знает, ассистент мой – млада жена[22], – путая чешские и русские слова, начал он. – Пришел зептать… э-э-э… спрошивать, цо делат, як быт? – И окончательно потеряв нить русских слов, добавил на чешском: – Tojenìjaký nesmysl[23].

Федька, разом напрягшийся от первых же косноязычных слов доктора, сумел-таки продраться сквозь его лингвистические построения и, уразумев, что тот говорит, не стал спешить с ответом, тщательно обдумывая предстоящую речь. Взвесив все «за» и «против», он решил быть откровенным с этим непонятным чехом, к которому он сам, толком не понимая с чего, проникся доверием.

– Догадался-таки? – тяжело вздохнул он. – Вот что, пан доктор, хоть и млада, но не женка, а девка. Навязалась на мою голову год назад в Азове. Спас ее, уберег душу христианскую от погибели. Одначе теперь сам не разумею, что с ней делать. Поселил ее в доме своем в Москве, думал со временем, как войдет в возраст, замуж выдать. А она как услыхала, что вдругорядь меня к Азову засылают, ополоумела. Просила с собой взять, в ноги кидалась. Да я не уступил. Оставил с женой в усадьбе. А она, вишь, егоза, косы срезала, по-мужски нарядилась да шасть сюда, к нам. Я и знать не знал, и ведать не ведал. А тут гляжу – что за напасть? Неужто Фатима? Вот и пришлось ее к тебе приставить. Ты уж не выдай, господин лекарь. А за мной дело не станет, отплачу. Только гляди, не забижай сироту! Ты, как я погляжу, кавалер знатный и, по всему видать, тот еще дамский угодник. Фатима не про тебя.

Попел далеко не все уразумел из долгой речи полковника, но и того, что понял, хватило, чтобы сделать выводы. Он старательно закивал и горячо заверил Панина:

– Budu chránit. Neboj se. Jako sestra[24].

– На том и порешим, – с облегчением выдохнул Федька, завершая этот непростой разговор.

Проводив Панина и его охотников, я приказал возвращаться в Москву. Кой черт понес меня из столицы по такому незначительному делу, как проверка новоприборного полка, спросите вы? Не знаю, что ответить. Муторно мне на душе после смерти Катарины. Чувствую, что есть на мне вина, но никак не могу даже сам себе сформулировать, в чем она заключается.

Вообще смерть при родах в эти времена явление совершенно обыденное. Правда, чаще это случается с молодыми женщинами, рожающими впервые, но бывает всяко. И вроде все сделал, что от меня зависит, для искоренения антисанитарии и улучшения медицины хотя бы в царском дворце, а вот поди ж ты. Не уберег.

Впрочем, есть еще одна причина. С давних пор повелось в нашем богоспасаемом отечестве: если хочешь, чтобы было сделано по-человечески, сделай это сам. Ручное управление, мать его. Вся система так построена, что без окрика из Москвы в провинции мало кто пошевелится. Бывают, конечно, исключения. Но редко. Вот и приходится царю мотаться туда-сюда как ужаленному. В какой-то мере начинаю понимать Петра Великого из нашей истории, которому тоже не сиделось.

Я, правда, за топор сам не хватаюсь и в кузнице молотом не машу. Мастеров искусных на Руси-матушке, слава богу, хватает, а если каких нет, так я завезу. Заваруха в Германии надолго, это я точно знаю, и даже такой шебутной попаданец, как Иоганн Альбрехт Мекленбургский, тут ничего не изменит. Поэтому будут бежать с насиженных мест ремесленники, инженеры, врачи и люди иных мирных профессий. Я всех приму, если опять же мои верные слуги не напортачат.

Надо сказать, проводы Панина и его бойцов были не единственной причиной посещения Тулы. Мне давно хотелось навестить моего давнего приятеля Рутгера Ван Дейка и посмотреть, как он устроился, тем более что имеется более чем серьезный повод. Голландец за прошедшие годы не то чтобы совсем обрусел, но крепко прижился на месте и осел на пожалованной ему земле. Теперь у него под Тулой целых три мануфактуры, чугунолитейная, железоделательная и оружейная. Впрочем, не слишком большие. Устроены они просто, можно даже сказать, примитивно. От речки Тулицы отводится вода в небольшой пруд, а на плотине ставится водяная мельница. От нее, в свою очередь, идет привод на все потребные механизмы, от мехов, подающих воздух в горны, до тяжеленного механического молота, проковывающего железо. Все, как видите, несложно, но тем не менее продукции от них столько, что казна не успевает ее выкупать, а потому более половины уходит на сторону.

– Интересно, – хмыкнул я, посмотрев на немногочисленных рабочих, – как ты успеваешь столько делать?

– Разве это много, государь? – пожал плечами мой старый товарищ. – У вас огромная страна, и требуется гораздо больше.

– А что там за амбар строится? – заинтересовался я.

– Хочу поставить большие вальцы, как у нас в Голландии. Будем катать железо. Если все пойдет, как планируется, через пару лет вашему величеству не будет нужды закупать в Швеции латы для своих рейтар.

– Звучит хорошо, но как ты справишься с такими большими заказами?

– Почему только я? В Туле довольно мастеров. Они будут покупать у меня лист и делать кирасы и шлемы. Это будет выгодно для казны.

– Да уж всяко лучше, чем у нашего брата Густава Адольфа.

– Или в Нидерландах, – скупо улыбнулся Ван Дейк.

– Это точно. Кстати, а кровельное железо сделать можешь?

– Если будет заказ, сделаем.

– С игуменом Дамианом больше не ссоритесь?

– А что, жаловаться перестал?

– Говоря по совести, не знаю. Патриарх не досаждает, и ладно.

История была старая. Началось все с пожалования Рутгеру вотчины. Бояре разом подняли крик в думе, вот, мол, православных отдают в кабалу еретикам. Пришлось тогда сказать, что Ван Дейк воспринял святое крещение и, таким образом, матюк не по адресу. Мой голландец если и удивился внезапной смене конфессии, то сильно возмущаться не стал. Понял, что таковы правила игры, да и, как я уже говорил, прикипел к здешним местам.

В общем, крестился и стал тульским городовым дворянином Родионом Яковлевичем Вандеевым. После чего тут же возникла очередная сложность. Как оказалось, земля, на которой теперь стояла одна из его мануфактур, издавна приглянулась здешнему Предтеченскому монастырю. Луга у них там, что ли, были или еще какие угодья, я уж и не помню. Пока они были пожалованы близкому царю-иноверцу, игумен Дамиан благоразумно помалкивал, но как только тот стал православным, тут же решил с этого что-нибудь поиметь. А поскольку новоиспеченного дворянина Вандеева жизнь к такому не готовила, он тонких намеков божьего слуги сразу не понял. Вот и полетела к только что вернувшемуся из плена патриарху ябеда на худо соблюдающего посты прихожанина.

Филарет тоже не с первого раза вник в суть конфликта и за малым не наворотил дел. В общем, кончилось все тем, что вмешался я и прямо заявил главе церкви, что храмов и монастырей в Русском царстве в большом избытке, а вот мануфактур, способных выплавлять по двести пудов чугуна в день, из которых потом отливаются пушки, ядра и множество иных полезных вещей, остро не хватает. К чести Романова следует отметить, что он быстро сориентировался и не стал настаивать на своем, после чего конфликт затих сам собой.

– Местные еще не пробовали такие же мельницы ставить?

– Пока только присматриваются, – пожал плечами Ван Дейк.

– Что так?

– Дорого. У вас, государь, в стране нет банков, а потому купцу или ремесленнику нет возможности взять ссуду на новое дело.

– А ростовщики?

– Легче самому удавиться.

– Ладно, пойдем, покажешь, что там с новыми ружьями делается.

С огнестрельным оружием у нас беда. Нет, его, конечно, делали и раньше, но в весьма малых количествах и в основном фитильные пищали, уже давно не отвечающие современным требованиям. Поэтому до сих пор его приходилось закупать в Швеции, Голландии или Англии. Оттуда к нам везут легкие кремневые пистолеты и карабины, тяжелые фитильные мушкеты, а также сабли, шпаги и много что еще.

Теперь же я надеюсь, ситуация изменится. На оружейной мануфактуре Ван Дейка запущено производство новых ружей. Достаточно длинноствольные, калибром в семь линий, но при этом сравнительно легкие и с давно нравящимися мне батарейными замками французского типа и железными шомполами. На конце шестигранный ствол становится круглым, для крепления настоящего штыка вместо применявшегося в моих войсках до сих пор багинета. Стоит все это удовольствие весьма недешево, но, полагаю, оно окупится.

– Вот, государь, – не без гордости показал мне Рутгер амбар, в котором проходит окончательная сборка ружей, после чего они отправляются на испытания.

– И тут народу немного, – снова отметил я.

– Больше пока не надо, – пояснил хозяин. – Замки изготавливают в ином месте, ложа тоже привозят готовые.

– Ну-ка, дай мне вот это, – попросил я, и сборщик – рыжий парень со смешливыми глазами подал мне готовое ружье, уже прозванное на иноземный манер фузеей.

– Ничего так, ухватистое, – повертел я в руках оружие, выполнив что-то вроде строевых приемов.

– Ага, – расплылся в улыбке парень. – Только можно сделать еще легче.

– Это как же? – заинтересовался я.

– Дык, шомпол же тяжелый, – с готовностью ответил рыжий рационализатор. – И денег стоит немерено. Коли оставить деревянный, как у дедовских пищалей, так и легче будет, и дешевле для казны обойдется.

На лице Рутгера появилось выражение досады. С одной стороны, он, видимо, в чем-то согласен со своим работником, с другой, как и всякий начальник, не любил, когда подчиненные лезут куда не просят.

– Ты на войне бывал ли? – спросил я у работника.

– Не довелось, – со вздохом ответил тот. – В Смуту я еще мал был, а как в возраст вошел, на нас татарских набегов еще не было.

– Оно и видно. В бою, друг ситный, бывают такие моменты, когда стрелять надо часто и много, и с железным шомполом это гораздо проще. И вот когда такой случай произойдет, будешь локти кусать, что пожалел денег на хорошее оружие, да поздно будет!

– Прости, великий государь, бес попутал! – повинился парень, со всей определенностью почувствовавший, что не минует плетей.

– Не за что, – усмехнулся я. – Вообще, то, что ты о казне заботу имеешь, похвально. Половине моих бояр это и в голову не приходит. Просто надо думать, где стоит сэкономить, а где скупой дважды заплатит. Внял ли?

– Понял, государь.

– Ладно, работай, – махнул я рукой и обернулся к Ван Дейку. – Ты, свет мой Родион Яковлевич, что спросить хотел или так просто рот разинул?

– Если вы, ваше величество, снизошли до объяснений ничтожнейшему из моих работников, то, быть может, не пожалеете своего драгоценного времени, чтобы и мне кое-что разъяснить?

– Экое длинное вступление, – усмехнулся я. – Ну спрашивай.

– Государь, вы уверены в необходимости новых багинетов, надеваемых прямо на ствол? Просто это лишняя работа, причем на станке. Тратится время и инструмент, увеличивается конечная стоимость, но ради чего?

В отличие от своего работника Рутгер в бою бывал, причем неоднократно, и крепко-накрепко запомнил, что страшнее ощенившейся пиками терции ничего нет. Мушкетеры только поддерживают ее своим огнем, а потом, если доходит до дела, отбрасывают свои тяжелые ружья и хватаются за шпаги или тесаки, стараясь поднырнуть под пики, чтобы достать врагов. Мушкет в данном случае совсем неудобен.

– Я вполне согласен, что в некоторых случаях багинет – отличная придумка. К тому же его можно использовать как кинжал. Но этот ваш штык на втулке? Нет, не знаю, тем более что пика все равно длиннее.

– А как стрелять с багинетом в стволе? – не без ехидства в голосе интересуюсь я.

– Пусть вытащат, – следует простой как монетка в четверть деньги ответ.

– Штык есть? – решаю положить я конец спору.

– Конечно, – пожимает плечами Ван Дейк и велит принести.

Примкнув штык, я на практике показываю возможность зарядить фузею, не снимая его, то есть скусываю патрон, засыпаю немного на полку, затем остальную часть пороха в ствол, забиваю шомполом патрон вместо пыжа и закатываю следом пулю, досыпаю остатки пороха на полку и взвожу курок. Все это время ружье готово к бою не только в качестве дубины, но, судя по лицам присутствующих, они еще не убеждены, только на лице хозяина мануфактуры заметно легкое беспокойство.

– Вот видите, – объявляю я, закончив приготовления и беря оружие на изготовку.

– Ваше величество, надеюсь, вы не собираетесь стрелять?

– Что, боитесь?!

– Нет, но все же в помещении это делать не стоит.

– Ладно, уговорили. Кстати, ствол испытан?

– Конечно. Вот клеймо нашей испытательной станции. Без него ни один ствол не может попасть на сборку.

– Это хорошо. А много ли готовых ружей?

– Уже больше восьмисот.

В глубине души у меня на краткий миг возникает сожаление. Этого количества было бы как раз достаточно для вооружения Панинского полка, но я тут же подавляю его. Как там дело обернется, еще не ясно, так что отсылать новейшее вооружение казакам не стоит. Они и сами те еще «верноподданные», да и туркам могут попасть в качестве трофея. А оно надо?

Следующим городом, который непременно следовало посетить, был Серпухов, где сидел на воеводстве московский дворянин[25] Алексей Наумов. Не то чтобы я сильно по нему соскучился, но просто в этом городе в числе прочих должны были размещаться беженцы из Европы. Вот и посмотрю на обратном пути, как местная администрация справляется.

Несмотря на близость к столице, город этот довольно часто становился объектом нападений крымских татар, отчего в нем еще при Годунове был построен каменный кремль. С тех пор враги неоднократно подступали к его стенам, жгли посады, захватывали в плен не успевших укрыться обывателей, но сам Серпухов всякий раз оставался неприступным.

Не знаю, заметили ли нас, когда мы промчались мимо города в Тулу, или, быть может, здешнее начальство предупредил какой-то доброхот, но встретили колокольным звоном и хлебом-солью. Воеводе, судя по всему, недужилось, но он все же нашел силы подать мне серебряное блюдо с караваем, затем честно выстоял молебен в церкви, после которого, будучи уже бледным как тень, позвал за стол угоститься чем бог послал.

– Не побрезгуй, государь, моим скромным домишком, – поклонился он. – Отведай хлеба-соли…

– Благодарствую, этого я уже вкусил, – усмехнулся я. – Однако немного подкрепиться с дороги не помешает. Веди, показывай, как живешь!

Жил мой верный слуга, как и следовало ожидать, весьма недурно. И в свежесрубленном тереме, и наряженных в одинаковые кафтаны холопах, а также во всем устройстве чувствовалась основательность и добротность. По обычаю хозяину самому следовало подавать столь высокому гостю еду, напитки и прочие угощения, но бедолага уже едва держался на ногах, а потому я велел ему сесть.

– Ты сильно не суетись, небось найдется кому чарку наполнить.

– Да как же, царь-батюшка, ведь честь-то какая…

– Садись, сказано тебе! Береги силы, мы еще пойдем смотреть, в каком состоянии крепость, да что для моих иноземных подданных приготовлено.

– Помилуй, государь…

– Ну или вели кому из своих помощников меня сопроводить.

– Если позволите, я вполне осведомлен об этих вопросах и могу быть полезным вашему августейшему величеству, – вылез из-за спины воеводы какой-то местный чиновник, одетый в щегольской жупан на польский манер. Его лицо показалось мне смутно знакомым.

Говорил он витиевато, но не так, как русские бояре, когда хотят придать своей речи значимость и шпарят по-церковнославянски, будто псалтырь читают, а скорее как человек, долго живший в Европе и привыкший к тамошним оборотам.

– Это Ванька Грамотин, – пояснил мне Корнилий, заставив поморщиться самозваного помощника, и я сразу же вспомнил этого по-своему незаурядного человека.

Выдвинулся тот еще при Годунове, заняв одно из самых видных мест, на какое только мог претендовать человек его происхождения, и став ни много ни мало старшим подьячим в Посольском приказе. Когда на Москву двинулся первый Лжедмитрий, перебежал к нему и получил уже чин думного дьяка. После смерти последнего тут же присягнул Шуйскому, затем предал и его. Впоследствии он стал сторонником короля Сигизмунда и даже на какое-то время прижился при польском дворе, однако после заключения мирного договора был вынужден вернуться на родину.

В принципе вполне обычная история для тех лет, но все же Грамотину удалось выйти из ряда. От прочих представителей правящего класса в России он отличался тем, что безоговорочно принял польский образ жизни, выучился их языку и даже вести себя старался будто был природным шляхтичем. Поговаривали даже, что прогрессивный дьяк на чужбине тайно принял католичество, но тут никто свечку не держал.

Поскольку я в то время издал указ о прощении всех перебежчиков, если те сложат оружие и вернутся в Россию, Грамотин на полном серьезе претендовал на возвращение на свою прежнюю должность в Посольский приказ, тем более что за него выступали и Филарет, и Шеин, и многие другие представители знати. Но тут, что называется, нашла коса на камень.

Во внешнеполитическом ведомстве мне нужны были стопроцентно верные люди, и потому его главой остался Клим Рюмин, а ушлый дьяк получил иное назначение, благо дел в приказе хватало.

– Отчего бы и нет, – кивнул я.

– Зелена вина, государь? – ретиво взялся за выполнение обязанностей стольника Грамотин.

– Благодарю, но в дороге я не пью крепких напитков, так что лучше кваса.

– Как вам будет угодно, – поклонился тот, не подав и вида, что обескуражен простонародными вкусами своего царя.

На еду я тоже не слишком налегал, а потому после легкого обеда мы, против обычая, отправились не спать, а осматривать город. Меньше всего времени занял кремль. Было видно, что за крепостными стенами и башнями здесь следят, пушки находятся на своих местах, и есть даже полдюжины совсем новых, чугунного литья с клеймами мануфактуры Ван Дейка. Стрельцы и пушкари дело свое знают, а арсенал полон. В общем и целом тут все понятно. Возможность нападения вполне реальна, и на безопасности никто не экономит.

Для приема беженцев из Европы тоже все было более или менее готово. Построено несколько больших сараев, способных принять на первое время сотни две людей, созданы запасы продовольствия на такое же количество народу. Значит, администрация ворон не ловит, что радует, и радует весьма.

– Изрядно, – похвалил я зардевшегося дьяка.

– Помимо того, ваше величество, – принялся хвалить себя Грамотин, – я лично наметил несколько мест, где можно поставить городки для ваших иноземных подданных. Чтобы земля была добрая, и лес рядом для стройки, а также речка. Плохо только, что не ведаю, кто именно сюда прибудет, а то бы выбрал лучше.

– Ты о чем?

– Ну как же, – только что не всплеснул руками чиновник. – Если все больше пашенные будут, это одно, а если мастеровые или купцы, так совсем иное. Уж я писал в приказ, чтобы уточнить, да разве ответа дождешься?

– Не отвечают, стало быть? – усмехнулся я, услышав уж больно явный намек на то, что без него работа в приказе встала.

– Боюсь, что не только мне, – многозначительно отозвался дьяк.

– Иван… как бишь тебя по батюшке?

– Тарасов сын, – облизнул внезапно пересохшие губы чиновник.

– Так вот, Иван… ты, если что сказать хочешь, так прямо и говори. Нечего вокруг да около хороводы водить, я этого не люблю.

– Государь, – начал тот, лихорадочно блестя глазами, – известно ли вам, что среди черных людей зреет недовольство?

– Чем именно?

– Прибытием большого количества иноземцев. Сами знаете, народ наш темен и непросвещен, а потому склонен ко всякого рода суевериям…

– Конкретнее, – перебил я его. – Кто чем недоволен и кто к чему склонен?

– Да все по-разному. Простые мужики опасаются, что всю добрую землю немцы займут, а их похолопят. Ремесленники боятся, что иноземные мастера будут искуснее их и все заказы отберут. И купцы туда же, вот, мол, дадут чужеземным негоциантам льготу, так мы все по миру и пойдем. Попы и те народ подзуживают, дескать, пустим в дом иноверцев, так они нас в латинство введут!

– В приказ писал, говоришь? – нахмурился я.

– Писал, да что толку, – махнул рукой Грамотин. – Пока господин Рюмин в Москве был, еще как-то шевелились, а теперь и вовсе молчат, будто чурбаны стоеросовые!

– А напиши-ка, Иван сын Тарасов, для меня лично все, что знаешь. Подробно и обстоятельно, а я на досуге почитаю.

– Так готово уже, – вытащил из-за пазухи грамотку дьяк.

– Ты гляди, какой предусмотрительный! – усмехнулся я, но бумагу принял. – Ладно, веди дальше, показывай!

Последним по порядку, но не по значению объектом для инспекции стала кузнечная слобода. Дело в том, что с момента основания Серпухов был весьма значительным центром металлургии и оружейного дела. Не таким большим, конечно, как прежде была Устюжна или теперь стала Тула, но все же серпуховский уклад[26] был известен и ценился по всей Руси.

Мануфактур, правда, еще не завели, но добрых мастеров хватало. Одни ковали холодное оружие всех видов, другие занимались бронями от совсем простых кольчуг до полных доспехов, богато изукрашенных золотой и серебряной насечкой. Имелись также пищальники, хотя и совсем немного. Делали они, кстати, уже не пищали, а настоящие мушкеты по образцу, присланному из Пушкарского приказа.

Собственно, то же касалось и производителей холодного оружия. Хочешь, чтобы казна купила у тебя саблю и бердыш? Будь добр, выполняй требования заказчика. Нововведения, хоть и со скрипом, постепенно внедрялись в повседневную жизнь, медленно, но верно изменяя ее.

Не обошлось и без обычного для подобных случаев подношения. Мастеровые скооперировались и преподнесли моему величеству трехчетвертной доспех со шлемом, в убранстве которого причудливо переплелись русские и иноземные традиции, а в придачу к нему палаш, шестопер и почему-то рогатину. Стоят и переминаются с ноги на ногу, видать, что-то хотят.

– Работа добрая, угодили, – сдержанно похвалил я подарок. – Если есть какие просьбы, не стесняйтесь.

– Надежа-государь, – рухнули синхронно на колени принаряженные по такому случаю бородатые мужики. – Не вели в нашем граде иноземцам селиться, сделай милость!

– Это чем они вам не угодили? – поинтересовался я, находясь при этом в легком охренении от непосредственности своих подданных.

Те, впрочем, тоже застыли, как видно не ожидая подобной дотошности от царя. Дескать, что тут непонятного, не хотим, и все тут!

– А что мы от них хорошего видели? – поднял голову самый здоровый из них.

– А что худого? Люди они по большей части мирные да богобоязненные. В родных землях их латиняне притесняют, вот они и ищут спокойной жизни на чужбине. Поставят дома, распашут землю. Для того им инструмент разный понадобится, те же топоры, пилы, плуги для пахоты. У кого они их покупать будут? У вас же! Разве вам от этого плохо будет?

– Так-то оно так, – почесал косматую голову посадский. – А все же не нашей веры люди.

– Ты во Христа веруешь? – спросил я.

– Да как же иначе?! – изумился тот и истово перекрестился двумя перстами.

– Вот и они так же. Разница-то невелика совсем. Нет, если ты собрался богословом стать, то темы для диспутов всегда найдутся…

– Хи-хи, – не удержался от смеха самый пожилой из делегатов, аккуратный седой старичок с подозрительно красным носом. – Аникею токмо в попы и осталось!

– Не, я по кузнечному делу, – с ходу отказался под всеобщий хохот здоровяк. – И вообще, ежели иноземцы пашенные, так я, пожалуй, не супротив.

– А если кузнецы? – снова встрял старик.

– И что, боитесь, вам работы меньше будет? – спросил я.

– Не то чтобы боимся, но опасение такое имеем!

– Напрасно. Пока я на Руси царствую, работы всем хватит, обещаю! Особенно если делать ее будете не хуже, чем когда этот доспех ладили. За работу всем жалую кафтаны за казенный кошт и по рублю денег.

На этой торжественной ноте аудиенция закончилась. Грамотин, почуяв, что впечатлений мне на сегодня достаточно, принялся энергично выпроваживать делегатов вон. Дескать, приняли, выслушали, обещали сильно не притеснять – какого вам еще рожна надобно? Пошли вон, пока царь не передумал!

– И что, многие так думают? – спросил я, когда дьяк управился.

– Многие, – не стал отрицать очевидного тот.

– Ладно, погостил и будет. Пора возвращаться в Москву.

– Поздно уже, государь, куда на ночь глядя-то? Переночуйте, а с утра со свежими силами и поскачете.

– Что скажешь? – обернулся я к молчавшему до сих пор Михальскому.

– Лошадям надо отдохнуть, – коротко отозвался тот.

– Ну и ладно, – не стал спорить я. – Поехали к воеводе.

Судя по всему, Наумову немного полегчало, и теперь московский дворянин суетливо сновал по терему туда-сюда, давая одно за другим ценные указания прислуге, от которых беспорядка становилось все больше и больше.

– Семья-то у него есть? – поинтересовался я, глядя, как он старается.

– Вдовец, – охотно отозвался Грамотин. – Старшие сыновья в жильцах служат, а с ним только дочка осталась.

– Вот как? – удивился я, поскольку не видел в доме воеводы ни одной души женского пола, если не считать холопок.

– Прячет, – скривив губы в тонкой улыбке, пояснил дьяк, правильно истолковав мое недоумение.

– Не понял?!

– Так ведь, – замялся чиновник, явно подбирая слова, – девке-то пятнадцатый год пошел. Самый, можно сказать, сок. Далеко ли тут до греха, если…

– Боится, что на кого-то из моих стольников глаз положит?

– Точно! – с облегчением выдохнул Грамотин.

– Ну это он зря, я свою банду в строгости держу!

В глазах дьяка промелькнула глумливая усмешка, и он, наклонившись к моему уху, горячо зашептал:

– А девка-то не худа, телом бела, лицом румяна, коли повелишь, так никуда Наумов не денется, пришлет постель стелить. Чай, не маленькая, управится…

– Вот что, любезный, – холодно перебил я его. – Ты бы определился, чем по жизни заниматься желаешь. Если государственными делами, то это одно, а если в сводни метишь, так совсем другое…

– Помилуйте, ваше величество, – не на шутку перепугался Грамотин. – Бес попутал…

– Оставь нечистого в покое, – махнул я рукой и направился в отведенную мне горницу, оставив посеревшего от осознания сделанной ошибки дьяка.

Увы, выспаться в ту ночь мне было не суждено. Сначала сон просто не шел. В голову лезли всякие беспорядочные мысли, вспоминалось, что успел сделать за прожитые в этом времени годы, но более всего то, до чего руки так и не дошли. Потом во дворе раздался какой-то шум, послышались ахи и охи, началась беготня. Я уже хотел было плюнуть на все и выйти, как в дверь ко мне постучались.

– Кто здесь? – раздался встревоженный голос спальника, которому, в отличие от меня, ничто не помешало наслаждаться сном.

– Войдите! – велел я, положив по привычке руку на рукоять доппельфастера.

– Беда, государь, – заглянул ко мне в комнату Михальский. – в Москве бунт!

– Что?

– Прискакал гонец. Он еле жив, так что спрашивать его бесполезно. Успел сказать только, что в столице начались беспорядки. Горожане нападают на иноземцев. Кукуй и Кремль взяты в осаду.

– Седлать коней! – велел я, спрыгивая с кровати.

– Может, подождем до утра?

– Если лошади еще не отдохнули, возьми запасных у воеводы!

– Как прикажете, – не стал больше спорить Корнилий и бросился отдавать распоряжения.

Через несколько минут я одетый и снаряженный вышел во двор. Ратники моей охраны выводили оседланных лошадей, зато встревоженный воевода бегал по двору в одной рубашке и раздавал приказания таким же полураздетым холопам. Завидев меня, он тут же подскочил и затараторил, как будто боялся, что опять высунется какой-нибудь «доброволец» и завладеет моим вниманием:

– Сейчас в набат ударим и стрельцов соберем да на конь посадим, а вестовых к окрестным дворянам и боярским детям уже послали. К утру соберем конно, людно и оружно.

– И много их? – поинтересовался я.

– Стрельцов в гарнизоне полторы сотни. А дворян и детей боярских сорок три. Если каждый с собой не менее двух боевых холопов приведет, сотня конной рати будет.

– Они хоть раз на смотр все явились? – недоверчиво хмыкнул я.

– То на смотр, – почтительно возразил Наумов, – а то по цареву зову. Нетчики среди местных есть, врать не стану, а вот дураков не видал!

– Значит, так. Половину стрельцов оставь в городе и сам с ними будь. Нельзя Серпухов без защиты держать. Не спорь с царем! Ты хвор, сам вижу, однако человек верный и распорядительный, потому наградой не обделю. Дворянам скажи, чтобы нас догоняли, а мы пойдем прямиком на Москву. Все!

В этот момент Михальский лично подвел мне коня и хотел было помочь сесть, но я не стал его дожидаться и вскочил в седло.

– Все готовы?

– Да, ваше величество.

– Тогда не будем задерживаться. Хотя… где Грамотин?

– Да вон он стоит, – указал Михальский на дьяка, одетого поверх жупана в добротную, немецкой работы кирасу и с польской корабелой на поясе.

– Подай ему заводного коня. Он едет с нами!

– У него свой есть, – буркнул мой телохранитель, которому Грамотин активно не нравился.

Шли мы хоть быстро, но без особой спешки, на ходу обрастая все новыми и новыми возникающими из предрассветных сумерек отрядами и отдельными бойцами. Одни были на добрых конях и в крепких доспехах, другие на чуть живых клячах и в лучшем случае в дедовых кольчугах, а то и вовсе в тягиляях. У кого-то помимо сабель имелись пистолеты и карабины, а иные обходились саадаками, с луком и стрелами. Но все новоприбывшие горели желанием послужить государю и Отечеству и унять неведомо откуда взявшуюся крамолу.

Какой силой разносилась весть среди служивых помещиков – ведомо, наверное, лишь Господу Богу да еще Корнилию, расстаравшемуся ради такого дела. Но к утру вокруг меня, разрастаясь словно снежный ком, катящийся с горы, шло по московской дороге целое конное войско, продолжавшее с каждой верстой усиливаться.

Во главе его находился ваш покорный слуга в тех самых подаренных кузнецами серпуховскими трехчетвертных латах. Поначалу я не собирался их надевать, обходясь своим помнившим лучшие годы кожаным камзолом, который, по правде сказать, в глубине души считал если не заговоренным, то уж наверняка счастливым. Однако все присоединявшиеся к нам служивые люди непременно желали увидеть царя и, мягко говоря, удивлялись скромности государева облачения.

В общем, положение обязывает, и я приказал подать мне столь кстати сделанный подарок. Тем более что ничего иного у меня все равно под рукой не имелось. Вид, впрочем, получился вполне внушительный, и подданные, что называется, прониклись.

Старшие каждого из отрядов по заведенному порядку подъезжали ко мне, называя себя и силу своей дружины. Я милостиво кивал и мановением руки указывал им место в строю, заодно стребовав с дьяка Грамотина вести полный список всех явившихся по государеву зову.

Слух о том, что царь идет на столицу с сильным войском, успел опередить мою маленькую армию, так что, как только мы подошли к Москве, нас уже встречали. Сначала небольшие группки людей, при виде вооруженных всадников тут же валящихся на колени и смиренно ожидавших своей участи, а потом целые депутации с хлебом-солью принимали «избавителей».

Странный все-таки народ москвичи. Ухитрившиеся пережить Смуту горожане были резкими, как детский понос. Оружие или на худой конец кистень имелось у каждого, и, как только начинались беспорядки, они без тени сомнения пускали его в ход. Но потом начинались погромы и их непременные спутники пожары, после чего на народ внезапно снисходило прозрение: «Что же мы натворили!» И теперь те же самые люди с лихорадочным блеском в глазах встречали своего царя и искренне ждали от него милости.

Впрочем, каяться и сдаваться поспешили далеко не все. Немалое число горожан, успевших сбиться в крупные, до нескольких сотен бойцов, шайки, вовсе не желали прекращать столь прибыльное дело, как разбой, и уж тем более возвращать награбленное. Укрепившись в самой бедной замоскворецкой слободе, которую так и называли – Голутвенной, и подмосковном селе Семеновском, они соорудили по их окраинам нечто вроде баррикад и сели в крепкую оборону.

– Эй, православные, царь идет, бегите, – крикнул всклокоченный рябой мужичонка, – не то все на кол попадем!

– Стой, курвины дети! – заорал на вздумавших было последовать умному совету выбившийся во время погромов в атаманы приказный ярыжка[27] Ванька Харламов. – Не наш это царь, а немецкий! С немцами на нас и идет. Бей их, не боись!

– Нет, – покачал кудлатой головой соглядатай. – Иноземцев не видать. Дворянская конница с ним.

– Ты что мне перечить вздумал! – разъярился главарь. – Чем наши кровопивцы лучше латинских? Такая же сарынь[28], и бить их нужно так же!

– Как же, бить, – угрюмо отозвался чернобородый Семен, служивший некогда в стрельцах. – Они, чай, в бронях да с огненным боем. Не сдюжим!

Правда, наученный прежним горьким опытом, он не стал кричать и доказывать свою правоту, а, напротив, постарался незаметно ретироваться. Поучаствовав в разграблении нескольких лавок в Китай-городе, он успел разжиться кое-чем ценным и теперь вовсе не собирался складывать буйную голову под саблями царских ратников.

На его счастье, Харламов не заметил этого маневра, поскольку в этот момент давал наставления своему подручному.

– Слышь, Кузьма, возьми десяток ребят, да подпалите несколько изб.

– Так ведь пожар начнется, – изумился тот. – Мужики свои халупы тушить кинутся, кто же тогда с немецкими прихвостнями драться станет?

– Вот и хорошо, вот и ладно, – оскалился Ванька. – Неразбериха начнется, глядишь, не до нас им станет. А мы тем часом и уйдем!

– Сделаю, – осклабился сразу же повеселевший подручный и побежал исполнять приказ.

– Ступай с Богом, – напутствовал его главарь, после чего развернулся к остальным и стал искать глазами Семена.

– Эй, православные, где этот, как его, чернобородый?

– Да, кажись, только что тут был, – разводили руками восставшие.

Хотя остро вспыхнувшее недовольство народа было направлено против иноземцев вообще и беженцев в частности, главными пострадавшими, как всегда, оказались русские. У кого-то сгорел дом, кому-то разнесли лавку, третьему во время поисков всеобщей гармонии и справедливости ненароком проломили голову – и так по всей Москве.

Беженцы, настрадавшись в своих Европах, конечно, получили на орехи и у нас, но большей частью сумели уцелеть, затворившись на Кукуе и в иных слободах, куда их разместили по прибытии. Главную роль в спасении их сыграли совместные усилия рейтар и мушкетеров фон Гершова, стрельцов Стремянного полка Пушкарева и так вовремя прибывшего боярина Вельяминова, в самые горячие часы взявшего на себя заботу о столице моего царства и защиту многих тысяч новоприбывших переселенцев.

А вот члены Боярской думы себя, мягко говоря, не проявили. Большинство из них или в панике бежали из столицы, или, похватав самое ценное, заперлись вместе с домочадцами в Кремле, усиленно делая вид, что происходящее за речкой Неглинной их никак не касается. Но разбор полетов еще впереди, а пока же перед нами стояли более насущные проблемы.

Войдя в город, мы первым делом рассеяли толпы бунтовщиков, осаждавшие Кукуй. Наслышанные о богатствах тамошних обывателей, они все это время настойчиво пытались его захватить, но, наткнувшись на умелое и стойкое сопротивление, раз за разом откатывались. Тем не менее соблазн оказался столь велик, что алчущие иноземной крови, а паче всего чужого добра, упорно не желали добровольно расходиться, пока перед ними не появилась дворянская конница.

Трудно сказать, на что рассчитывали бунтовщики, но вид суровых и вооруженных до зубов ратников, да еще и во главе с самим царем сильно охладил их пыл. После первого же данного нами залпа большинство восставших начали разбегаться, бросая на ходу оружие, и лишь самые упертые попытались оказать сопротивление, но были разом сметены и перебиты. За остальными вскачь бросились, свистя и улюлюкая, всадники поместной конницы, соревнуясь между собой, кто больше приведет пленных.

– Вот что, господа хорошие, – предупредил я их еще до начала боя. – Помните, что все бунтовщики суть мои подданные, а стало быть, все равно что дети. Заблудшие, бестолковые, но дети. А посему приказываю зверств не чинить, кровь без надобности не лить, малолеток не бить, с бабами не воевать! Всем понятно?

– Может, лучше посечь крапивное семя? – осторожно поинтересовался некстати высунувший нос Грамотин. – Другим для острастки.

В иное время я послал бы дьяка ко всем чертям, чтобы не умничал, когда его не просят, но теперь на меня смотрели сотни людей, взявшихся ради меня за оружие, и в глазах их читался тот же вопрос.

– А подати, когда все уляжется, ты платить будешь? – осведомился я и обратился ко всем: – Вот что, господа дворяне и дети боярские, я вам скажу. Государство наше велико и обильно, много в нем земли и лесов, а также богатств всяких, но вот народу мало. И не стоит его попусту губить. Поэтому действовать будем так. Коли бунтовщик милосердия нашего не ценит и сдаваться не желает, бейте его без всякой жалости! Но уж если он сдается, так придержи саблю…

– И тех, кто душегубством отметился, тоже миловать прикажешь? – криво усмехнулся серпуховский дворянин Алексей Жилин.

– А вот для этого, слуги мои верные, есть Разбойный да Земский приказы и суд. Проведут дознание, и если вина есть, то накажут. Самых злых смертью, иных ссылкой, прочих посекут для порядка, а кого, может, и так отпустят. К примеру, в Сибирь на вечное поселение. Пусть тоже пользу по мере сил отечеству нашему приносят!

– Ишь ты, – покрутил головой помещик. – Ну да на все твоя царская воля. Прикажешь казнить, будем казнить, а нет, и так ладно.

– Тогда с Богом! – велел я и подумал, что если позволить сейчас бессудные расправы, то зачинщиков следствие может и не доискаться.

Получив приказ, конные дворяне, на ходу разворачивая строй, двинулись сначала шагом, потом перешли на легкую рысь, а перед тем как врубиться в толпу бунтовщиков, перешли в галоп. Те, у кого имелись в ольстрах и за поясами пистолеты, разрядили их по мятежникам, а потом пустили в дело сабли, и пошла потеха.

Восставшие, правда, тоже оказались не лыком шиты. Хотя настоящих копий у них за редким исключением не имелось, прочим вполне хватало дубин, оглобель и вывернутых из заборов кольев. Многие москвичи довольно ловко владели этим эрзац-оружием и сильными ударами ухитрялись вышибать боярских детей из седел, а потом на них наваливались с топорами остальные.

Однако, как говорится в народе, сила солому ломит, конница принялась теснить бунтовщиков, а там, где дворянам удавалось прорвать строй, тут же начиналась резня. К тому же осажденные в Кукуе немцы заметили, что к ним идет подмога, и уже строились для атаки.

Затем загремели барабаны, и из ворот стройными рядами вышла настоящая баталия, ощетинившаяся пиками. За ними гурьбой последовали мушкетеры, тут же выбежавшие во фланги, поддержав атаку пикинеров дружными залпами.

Оказавшись меж двух огней, восставшие дрогнули и бросились наутек, спасая свои жизни и свободу. Так что скоро все было кончено.

– Рад видеть ваше царское величество в добром здравии, – любезно поприветствовал меня командовавший атакой баталии фон Гершов.

– И тебе не хворать, – усмехнулся я с высоты седла. – Много потерь?

– Пока трудно сказать, – пожал плечами барон. – Но внутрь мы их не пустили. Так что дома целы, и обыватели по большей части тоже.

– Ладно, коли так. Теперь пора двигаться дальше. Оставь сколь требуется для охраны, а с остальными выдвигайся за мной.

– Слушаюсь, государь.

К сожалению, чем дальше мы продвигались к центру города, тем больше жертв и разрушений встречалось нам на пути. Неубранные трупы, разбитые и разграбленные дома и торговые лавки. Особенно сильно пострадал Китай-город, а вот стрелецкая слобода и Кремль уцелели. Что, впрочем, неудивительно. В первой нашлись вооруженные и решительные люди, сумевшие дать укорот грабителям, а второй был огорожен высокими стенами и рвом, через которые бунтовщики не сумели перебраться.

Надо сказать, что встретили нас настороженно. Стрелять из пушек, правда, не стали, но и ворота открывать не торопились. И лишь когда я в сопровождении Корнилия выехал вперед и снял шлем, на воротной башне началась суета.

– Откройте своему царю! – зычно крикнул мой телохранитель и сделал знак горнисту, чтобы тот протрубил.

– Государь, ты ли это? – крикнул какой-то ратник, выглянув из бойницы.

– А вы, вашу мать, кого ждали? – вызверился я. – Ну-ка, открывайте, пока целы!

– Сейчас, батюшка! – отозвался служивый и тут же исчез из поля зрения.

– То-то же, – скривился я.

Однако время шло, а ворота так и оставались недвижимыми, и в какой-то момент я потерял терпение.

– Вы, чтоб вас так и разэтак, там околели все, что ли?!

– Нет, мой кайзер, все живы, – высунулась из бойницы мальчишеская голова. – Просто солдаты разбирают завал.

– Петька, это ты, что ли? – удивился я.

– Да.

– Какого черта, прости господи, ты тут делаешь?

– Во дворце ужасно скучно, вот я и пришел посмотреть.

– Зашибись! – покачал я головой. – Как там наши?

– Все в порядке, мой кайзер, – правильно понял меня мелкий проныра. – Нас с принцессами хорошо охраняют.

– Оно и видно, – усмехнулся я. – Надеюсь, Дмитрию хватило ума не последовать за тобой?

– Как можно, государь? – искренне удивился парень. – Это я последовал за его высочеством!

– Что?!

– Я здесь, отец! – появилась еще одна голова в бойнице.

– О нет!

– Мы с Петером пошли на разведку…

– Клянусь богом, кое-кто в Кремле не переживет сегодняшний день!

В этот момент ворота все-таки открылись, и я, пришпорив коня, не разбирая дороги, влетел внутрь. Судя по количеству бревен, камней и какого-то хлама, валяющегося по обе стороны от проезда, осажденные постарались на славу, когда заваливали проход. Однако мне почему-то не хотелось хвалить их предусмотрительность. Впрочем, и ругать рядовых стрельцов явно не стоило, тем более что к воротам спешно приближались фигуры покрупнее.

Походу здесь собралась вся или почти вся Боярская дума. Одни, как Шеин, были в полном воинском облачении и с оружием, другие, вроде Романова, в парадных ферязях и высоких горлатных шапках, третьи, очевидно, не успели толком одеться при бегстве и теперь выглядели не слишком презентабельно. Особняком стоял Филарет в окружении клира. Судя по полному облачению, они только что закончили молебен.

– Отец! – кинулся ко мне Дмитрий, а следом за ним и Петька. Возможно, именно это и спасло кое-кого от немедленной расправы.

Я соскочил с седла и бросился обнимать своих мальчишек.

– Эх вы, неслухи!

– Почему ты не взял меня с собой? И Петера?!

– Да, и меня!

Разумеется, взять их с собой я не смог бы в любом случае. Просто потому, что им еще рано сидеть в седле, а брать с собой карету… ну вы понимаете? Да, пришлось бы тащить целый обоз с припасами и слугами, которые смогли бы заботиться о детях, и какая тогда, к лешему, инспекция? И самое главное, сколько бы она продлилась? Тут, как выяснилось, столицу и на неделю нельзя оставить без присмотра.

– Я думал, тут безопаснее, – вздохнул я, особо выделив слово «думал». – Вокруг мои верные люди, они смогут приглядеть за вами и уберечь от беды.

– Помилуй, батюшка, – правильно поняли ход моих мыслей бояре и начали опускаться на колени.

Страшно не люблю этот рабский обычай, но тут уж никого не удерживаю. Ибо накипело.

– Куда, позвольте спросить, смотрели в Разбойном и Земском приказе? Почему вовремя не узнали о готовящихся беспорядках и не пресекли?

– Прости, государь, не уследил, – глухо ответил Романов, еще ниже склонив седую голову.

– И как так получилось, – обернулся я к Шеину, – что царь сам должен собирать ополчение, а в Разрядной избе никто и не почесался?

– Что уж там, виноваты мы, – отвечал герой обороны Смоленска. – Уж больно быстро все произошло.

– И почему, в бога душу мать, ни одна сволочь не приглядывает за царской семьей, а все заняты черт знает чем! – окончательно не выдержал я и начал ругаться на чем свет стоит.

– Помилуй!.. – завыл первый судья приказа Большой казны Шереметев, в ведении которого как раз и находилась царская резиденция вместе со всем двором, а также поварнями, ткацкими и швейными мастерскими и всеми прочими службами.

– Значит, так, – зло посмотрел я на лучших людей государства. – Если через пять минут…

Сказать, что случится через такой короткий промежуток времени, я не успел, поскольку с башен кто-то заорал дурным голосом:

– Пожар!

– Где? – задрал я голову, пытаясь рассмотреть кричавшего.

– Везде, – растерянно отозвался часовой. – По всей Москве задымило!

– Твою ж дивизию, – выругался я и как ужаленный побежал на стены, громыхая несуразными в данной ситуации доспехами.

Над столицей и впрямь тут и там поднимались дымы, а кое-где уже и полыхало.

– Вот это да! – с боязливым восхищением хором воскликнули оказавшиеся рядом Митька с Петькой.

– Что творят ироды… Они ж пол-Москвы спалят! – охнул взобравшийся за нами следом патриарх.

– Вот что, владыко, – вздохнул я. – Твой полк сейчас где?

– Патриаршие палаты охраняет.

– Выводи его в город и занимай Замоскворечье, пока оно не запылало. Если где гореть начнет – тушите, поймаете поджигателей – рубите. В общем, действуйте.

– Маловато нас для эдакого дела.

– Монахов привлеки. Царедворцам ведра раздай. Что хочешь делай, а чтобы огонь дальше не распространялся.

– Все исполню, государь. Сам-то ты куда?

– Заканчивать надо с бунтом, а затем пожар тушить.

– Батюшка, мы с тобой! – снова высунулись мальчишки.

– Вот еще что, – вздохнул я. – Поскольку на нянек и спальников надежды никакой нет, присмотри сам за этими двумя огнеборцами.

– И это исполню, – кивнул Филарет, после чего размашисто благословил меня: – Пусть тебя Бог хранит, царь православный!

– Только на него и надежда, – скрипнул я зубами и так же резво побежал вниз.

Дмитрий с Петером хотели было воспользоваться моментом и технично смыться, но патриарх был не тем человеком, от кого можно легко ускользнуть.

– Стоять, чада! Али не слышали, как царь вас моему попечению поручил?

– Но, владыко!

– Ничего не ведаю, сказано стоять, стало быть, выполняйте. Не то враз березовой каши отведаете. Я вам не Шереметев, у меня не забалуете!

– Ну уж принца-то вы, ваше святейшество, пороть не станете, – рассудительно заметил Петер, опасливо косясь на патриарха.

– Вот ты за обоих и получишь, – не растерялся глава Русской церкви, – а станешь умствовать, так и втройне.

– Я – лютеранин, – набычился мальчишка.

– А я – поп, мне и окрестить недолго!

Сраженный последним доводом юный приятель царевича замолк и старался более не отсвечивать.

Что такое пожар в деревянном городе? Это ад. Одно спасало – пока сильного ветра нет. А на небе даже тучки появились, вот бы сейчас дождиком ливануло с высоты, какая подмога огнеборцам! Но нет, ни капельки, а потому мы мчались сквозь огонь и дым, чтобы вышибить из города бунтовщиков, после чего можно было приступить к тушению пожаров.

К счастью, народ уже и сам стал отходить от развернувшейся в столице кровавой вакханалии. Увидев, что власть наконец-таки появилась и занята их спасением, люди сами выходили из домов и, выстраиваясь тут же в цепи, передавали друг другу ведра. Там, где потушить не получалось, горящие терема, избы и сараи раскатывались по бревнышку. Из охваченных пламенем домов выносили немощных и угоревших, выводили из клетей скотину.

А мы тем временем двигались дальше, пока наконец не добрались до Голутвенной слободы. Там тоже пылало, но нечего было и думать прорваться внутрь, потому что озверевшие защитники стояли насмерть. Когда дворянская конница попыталась нахрапом прорваться, на нее со всех сторон кинулись вооруженные дрекольем бродяги и принялись избивать не ожидавших такого горячего приема боярских детей. К тому же не слишком богатые на пороховое зелье ополченцы успели растратить свои заряды и не смогли поддержать атаку стрельбой.

В общем, после недолгой, но отчаянной схватки подмосковные помещики не выдержали и были вынуждены откатиться назад.

– Пороху бы, – еле выдохнул чумазый от дыма дворянин, едва не свалившись с коня рядом со мной. – Без огненного боя не сладим!

– А лучше пару рот пехоты, – заметил я, лихорадочно осматривая окрестности в поисках решения.

– Или хотя бы воды. Мочи нет терпеть жажду.

– Дайте же человеку пить! – крикнул я, но, как на грех, все фляги оказались пусты, а ни колодца, ни ручья поблизости не имелось.

– Отходить надо, – шепнул старавшийся держаться рядом Грамотин, но я в ответ так бешено взглянул на него, что у дьяка сразу же пропала охота давать советы.

Так уж случилось, что я, пройдя охваченную бунтом Москву, до сих пор ни разу не то чтобы не пустил в дело шпагу, а даже не обнажил ее. Никто, полагаю, находясь в здравом уме, не обвинил бы меня в том, что я боюсь крови, но… убивать своих подданных, пусть и бунтовщиков, мне почему-то страшно не хотелось. Да, уже завтра начнутся суды, и многих из них потащат на плаху, а я буду утверждать приговоры, но…

– Кажется, время пришло, – вздохнул я, спешиваясь.

– Не пускайте его! – вскрикнул Грамотин, видимо догадавшийся, что именно я задумал, и вместе с другими дворянами встал между мной и мятежной слободой.

– Не позорь нас, надежа, – попросил хотевший пить воин, – нешто мы сами с татями, шишами подзаборными, не сладим?

– Не нужно вам встревать в это, – вторил ему Михальский. – Не царское дело с холопами биться!

– Гляди, подмога! – радостно взвизгнул не перестававший следить за окрестностями дьяк.

Я оглянулся и в самом деле увидел, как к нам на помощь спешат конные драгуны, за спиной у каждого сидел стрелец с бердышом, а впереди них скакал высокий боярин в блестящей кирасе и шлеме. Заметив нашу заминку, он приказал своему воинству строиться, причем в первых двух шеренгах встали всадники, а сразу за ними спешившиеся пехотинцы.

– Товсь! – проревел их командир, выдернув из ножен палаш.

Оказавшиеся впереди драгуны вытащили из ольстр карабины и взвели курки.

– Пли!

Стройный залп хлестнул по восставшим свинцом, после чего пришедшие к нам на помощь ратники рванули в атаку. Такого напора мятежники выдержать не могли и сначала немного поддались назад, а затем и вовсе бросились разбегаться в надежде спасти свои жизни. Вот только спрятаться в охваченной пожаром слободе было негде. С одной стороны огонь, с другой озверевшие от неожиданно упорного сопротивления и потерь дворяне. И никто, даже я, теперь и не думал их останавливать.

– Здрав будь, государь, – с достоинством поклонился мне боярин и снял шлем.

– И ты на все четыре ветра, Никита, – горько усмехнулся я. – Так у вас, кажется, в Архангельском граде говорят?

– Ага, – согласился Вельяминов, давно переставший удивляться моим словам. – Рыбаки тамошние так меж собой здороваются.

– Вовремя ты, брат, подоспел. Хотя, признаться, я тебя давно ждал. Что не ехал?

– Не гневайся, Иван Федорович, – отвечал мне воевода. – Уж больно дел много.

– Знаю, друг мой, все знаю. Наслышан о твоей службе, и о проекте Гостиный двор в камне перестроить, и уж тем более о том, что ты в своих вотчинах канатные мануфактуры завел.

– Не о своем прибытке радею, – немного смутился Никита, – но токмо о пользе государственной…

– Да я не в претензии, – успокоил я старого друга. – Просто понимаешь, какое дело, ты мне сейчас здесь нужен.

– На все твоя царская воля, – пожал плечами тот, – а только нешто в Москве людей служилых не стало?

– Людей-то много, верных мало, а толковые и вовсе наперечет… короче, хватит рассусоливать, дел много. Приехал, вот и впрягайся, а хомут я для тебя всегда сыщу, даже не сомневайся!

– Вот за это благодарствую. Всегда рад твоей царской милости услужить!

– Ваше величество, – снова высунулся Грамотин, – не повелите ли сыск начать по горячим следам? Не то, помяните мое слово, поздно будет. Разбегутся окаянные, не сыщем потом.

– Тоже верно, – вынужден был согласиться я. – Значит, так: раз вызвался, на тебя это дело и нагружу. Возьми у Вельяминова с десяток стрельцов, да у Михальского с полдесятка, и имайте воров. С теми, кто за оружие взялся, делай что хочешь, но дознайся до имен зачинщиков. К прочим имей милость. С этого момента – ты ведаешь всеми делами в Земском приказе. Докладывать о ходе следствия будешь мне лично каждое утро, а если дело важное, приходи сразу же.

– Благодарю за доверие, ваше величество, – бросился ко мне дьяк и поцеловал руку в латной перчатке, прежде чем я успел ее убрать. – Жизнь положу, а все исполню!

– Ну-ну, – хмыкнул я и, взобравшись с помощью рассыпавшегося в любезностях чиновника в седло, велел своим людям: – Трогай!

– Не слишком ли вы приблизили этого человека, государь? – негромко спросил меня Михальский, как только мы отъехали. – О нем известно не так много, и среди этого мало хорошего!

– Думаешь, предаст?

– Кто знает, – пожал плечами литвин. – Но прежде он не был замечен в верности!

– Не он один. Что же до прочего… а ты у меня зачем? Телохранитель? Вот и приглядывай!

– Как будет угодно, – приложил руку к сердцу бывший лисовчик и, немного отстав, занял место за моей спиной, слева от Вельяминова.

Обратный путь занял немало времени. То тут, то там нам преграждали дорогу пожары и горожане, пытавшиеся их тушить. Иной раз я приказывал спешиться и пособить в этом тяжком деле, но часто помощь уже запоздала, и оставалось только смотреть, как пылают терема и хозяйственные постройки.

Кремля мы достигли только вечером, грязные, пропахшие потом и дымом, многие были ранены, да еще сверх того и обожжены. Страшно хотелось есть, а пуще того пить, да еще, пожалуй, помыться. Едва мы проехали через ворота и остановились у коновязи рядом с Золотым крыльцом, к нам со всех сторон бросились слуги и холопы. Стали принимать лошадей, помогать спешиваться пораненным.

– Слушай сюда, – велел я встречавшему меня стольнику. – Людей и лошадей напоить, накормить и разместить.

– Все исполним, государь, – торопливо закивал тот, опасливо косясь на моих закопченных и окровавленных спутников.

– Смотри, проверю! – бросил я напоследок и пошел наверх по ступенькам крутой, выложенной белым тесаным камнем лестнице к Грановитой палате.

Зачем меня туда понесло, точно сказать не могу. Просто захотелось войти внутрь тронного зала Кремлевского дворца и увидеть, что здесь все по-прежнему. И надо сказать, у меня получилось. Все действительно было как раньше.

Вдоль стен палаты на дубовых, оббитых драгоценным красным бархатом скамьях теснились члены Боярской думы. Холеные, сытые, чистые и принаряженные. Вокруг них, под сводами арок толпились чины поменьше, стольники да стряпчие и имевшие допуск во дворец московские дворяне. А из углов встревоженно выглядывали прочие придворные и слуги.

Звонко ступая по поливным плитам пола подкованными каблуками ботфортов, я медленно прошел по залу и как был грязный после долгого марша и боя, пропахший на улицах столицы порохом и гарью от пожаров, сел на трон. Ошарашенные моим внезапным появлением бояре и их прихвостни стояли безмолвно, будто мешком ударенные, не смея ни слова сказать, ни глаза опустить. Так продолжалось довольно долго, пока я наконец не нарушил молчание.

– Ну что, слуги мои верные, – тяжело роняя слова, начал я, – от двух напастей я сегодня с Божьей помощью Москву уберег. Осталась еще одна…

– Это какая же? – вылез вперед «славящийся» своей недалекостью, да еще родством с Романовыми князь Сицкий, кажется первым из всей знати получивший в свое время прозвище «Тушинский перелет».

– Дураки, которых я перед собой вижу! – невольно вызверился я. – Откуда вы такие взялись? Как вас только земля носит?!

– На что гневаешься, надежа? – искренне удивился боярин.

– На себя, – махнул я рукой. – Это ведь я вам позволил в думе заседать да приказами руководить. Мира хотел в государстве, спокойствия хоть на десяток лет. Вот и получил на свою голову…

– Нешто мы твоему царскому величеству не радели?

– Да уж, радели, нечего сказать. Как вышло так, что случился бунт? Не в одной слободе, а разом по всей Москве! И почему вы, мерины сивобородые, ни хрена не сделали, чтобы это безобразие предотвратить? Почему не докладывали ранее? Почему не пресекли в самом зародыше? Почему допустили столицу до такого разора довести? Без малого едва вся не выгорела! Такого с самой Смуты не случалось! А если б я утром не прибыл в Москву конно и оружно? Отвечайте!

– Моя вина, государь, – отпихнул в сторону неразумного родственника Иван Никитич Романов, после чего покаянно склонил голову. – Недоглядел. А паче всего не придал важности доходившим до меня слухам. Думал, не сподвигнется народишко на замятню. Ан тут кто-то их в един час поднял!

– Слушай, боярин, какого, прости меня господи, черта ты мне сказки рассказываешь? Кто зачинщики, почему смутьяны до сих пор не в железах на дыбе, а все еще на воле бродят и людей моих с верного пути сбивают?!

– Так ведь ищем, государь.

– Плохо ищете! Да и поздно уже суетиться, так что… короче, посидишь пару-тройку годков воеводой в Сибири, а там видно будет. И смотри, чтобы дело делал, а то так там и останешься.

По палате прошел шепоток, в нем слышались и облегчение, что гроза миновала над иными прочими, и даже радость от свержения доселе неприкосновенного боярина – брата самого патриарха. Ну я вам сейчас задам! Шептунам!

– Это кто там зашебуршился, будто мышь под веником? За весь разор и урон столице моей и народу заплатите всей думой. Раз уж не уберегли, до бунта и пожара попустили – будете отвечать златом-серебром! Все! А особливо те, кто по чину обязан был пресечь и грудью встать на страже порядка! Недоволен я вами, бояре! Местничаете, рядитесь, своекорыстно живете, а делом не радеете! Какая же вы соль земли? Ежели не солона, то и не соль, а прах. Долго я терпел ваши пустые речи, интриги и коварства. Хватит! Вижу, доброго слова вы не понимаете… Есть тут дьяки?

– Как не быть, батюшка, – степенно поклонился Федор Сукин.

– Доставай чернильницу!

– Всегда при себе.

– Тогда пиши. Я, Иван Федорович, царь, великий князь и самодержец и прочая и прочая, запрещаю отныне и впредь всякое местничество!

– Как? – ахнули никак не ожидавшие подобного поворота думцы.

– Да вот так! Буду теперь сам назначать на должности сообразно заслугам и сообразуясь с пользой Отечеству нашему.

Зал зароптал все громче и громче, вот уже и сановные люди Руси повскакивали с широких камчатых лавок и с перекошенными злостью рожами полезли ко мне едва не с кулаками.

– Не бывать тому! – заорал снова вылезший вперед князь Сицкий, брызжа слюной. – Молодешенек ты еще, чтобы вековые законы наши попирать да отменять! Одни девки на уме! Оттого много не ведаешь, а лучших людей слушать не желаешь да обиды нам чинишь! Окружил себя худородными, вроде Вельяминова. Да пес с ним, с Никиткой, он хоть русского корня человек, а не литвин приблудный и не немец! Сам небось видишь, каково народ наш иноземцев принимает, а мы тебе разве не говорили, что нельзя их привечать?!

– Не допустим! – вторил ему боярин Морозов и тоже принялся зачитывать мне обвинения, а заодно излагая боярскую «программу партии»:

– Вот чего делать надо! Иноземцев, не пожелавших в истинную веру креститься, на Русь не пускать! Купчишек прижать, а то больно много воли взяли! Воевод назначать только из высокородных, ибо они – хребет государству! Черный народишко, кой проживает в праздности и блуде, холопить! Земские соборы не созывать, а все дела решать в думе! А собирать ее из лучших людей, а не из всякой рвани без роду-племени!

– Осадите назад, лучшие люди! – усмехнулся я, показывая расходившимся боярам на вбегавших в палату ратников из отряда Михальского.

В мгновение ока телохранители окружили и меня, и никак не предполагавших подобного поворота событий думцев, ожидая лишь приказа, чтобы начать резню. Но в этот момент, когда кровопролитие казалось уже неизбежным, со своего богатого кресла, напоминающего трон, величественно поднялся Филарет и, вознеся руки высоко над укрытой камилавкой головой, прорычал, словно посреди битвы:

– Стойте, православные! – загремел на всю палату зычный голос патриарха. – Одумайтесь, вы же с царем говорите!

Не знаю, имел ли Федор Никитич талант от природы или научился актерскому мастерству за долгую жизнь, но выглядел он сейчас просто великолепно. Статный, в парадном облачении иерарха Русской церкви, он встал между нами с посохом наперевес и принялся увещевать свою паству. Причем совершенно не стесняясь в выражениях. Без мата патриарх, впрочем, обошелся, но про псов смердящих, порождений Ирода и детей Иудиных мы наслушались вдоволь.

– Благодарю, ваше святейшество, за столь своевременное вмешательство, – криво усмехнулся я. – Не дали взять греха на душу!

– Бога благодари, государь, – глухо отозвался Филарет, – что же до прочего, то все мы в твоей власти. Хочешь казни, хочешь милуй. Но если все же под топор пошлешь, то для примера начни с меня!

– Не торопись, владыко. Рано тебе еще венец мученический примерять. А вот за паству твою, ты уж не взыщи, я возьмусь. Все же они малым часом на своего государя и помазанника Божия руку не подняли. Каинова печать на всех них! Посему никого из них более в своей думе видеть не желаю! Всех лишаю чинов и мест! Пусть отправляются по своим домам и ждут указа.

– Нешто казнить станешь?

– Зачем же сразу казнить? Сначала судить, а там каждому по его вине. Если дознаемся до измены, это одно. Если просто глупость, дам возможность отслужить. Кто справится с порученным, помилую, нет – так не обессудьте!

– Вотчины отбирать будешь?

– Нет. Что от отцов-дедов досталось, то свято. И что даровано законными государями, прежде на московском престоле сидевшими, тоже не трону. А вот с поместьями, которые многие из вас незаконно захватили и присвоили, придется попрощаться. Все вернете в казну, равно как и полученный от них доход.

Услышав это, бояре призадумались. Как бы ни был богат каждый из них, при достижении думного чина вдобавок к вотчинам все получали весьма солидный по размерам поместный оклад, который затем всеми правдами и неправдами старались превратить в свою собственность. Многим это удавалось, что вызывало глухое недовольство в рядах простых дворян, не имеющих никаких иных источников дохода, кроме маленьких поместий и весьма скудного жалованья.

Но еще больше их испугала многозначительная оговорка про «законных государей». А кто они, законные-то? Годунов, к примеру, он еще законный или уже не совсем? А Шуйский, не говоря уж о Лжедмитриях, не скупившихся на раздачу земель своим сторонникам? Когда меня выбрали на престол, по умолчанию были признаны действительными все пожалования и чины, данные прежними государями. И вот вам здрасте пожалуйста, Юрьев день во всей красе, только не бесправным крестьянам, а аристократии. Обидно…

– Не слишком ли круто забираешь, государь?! – раздался чей-то голос из толпы. – Как бы не напороться…

Михальский уже рванулся выискать смутьяна, но я остановил его движением руки.

– Как по мне, так еще и мало!

Тот же голос выкрикнул новое:

– На немцев надеешься? Думаешь, защитят тебя наемники? А ино перекупить их за злато и мы можем!

– Ты посмотри, какой богатый, – ухмыльнулся я. – Прежде плакались, что оскудели, а оно видишь как обернулось!

– Ничто, отольются кошке мышкины слезки, – не унимался все тот же смутьян, очевидно полный решимости «пострадать» за правое дело. – Попомнишь еще…

Но толпа вокруг него все редела, и скоро болтун, в котором я не без удивления признал Мишку Салтыкова, остался совсем один.

– То-то смотрю, мне голос таким знакомым показался, – покачал я головой. – Кто тебя сюда вообще пустил? А знаешь что, убогий, раз ты такой боевой, а прочие тебя молчком поддержали вместо того, чтобы по харе дать, то вот вам приказ – берите сабли в руки да идите воевать Семеновское сельцо. Там бунтовщики укрепились, только вас, видать, и дожидаются!

– Как?! – хрюкнул от неожиданности князь Сицкий.

– Каком кверху, – любезно пояснил ему я.

– Мы не оружны, бездоспешны, на смерть шлешь, ирод! – не унимался Салтыков.

– Уж за это не беспокойся. В Кремле оружия и доспехов не на одну сотню ландскнехтов достанет.

– Что ж нам, пешими в бой идти?

– А вы чего ждали, что вам всем по арабскому скакуну за вашу «службу» подарят? Ладно, хватит разговоров. Думу я покамест распускаю, что с ней делать далее, решу. А вы завтра выслушаете волю мою и наказ каждому. Те, кто выживет, естественно.

– Государь, не губи слуг твоих верных! – опять вмешался патриарх. – Неправильно сие. Отложи бой до утра, пусть соберут дружины, одоспешатся, тогда и воюют с крамольниками.

Что же, с церковью надо жить в мире, так что, пожалуй, придется согласиться. Пока.

– Как скажешь, владыко. Завтра так завтра, – не стал перечить я, после чего, развернувшись к думцам, заметил: – И помните, не вы соль сей земли. Не за вами правда. А значит, и нет за вами силы, потому как не в силе Бог, но в правде. И потому без вас найдется кому службу нести. Много на Руси достойных и верных мужей. И дворян, и стрельцов, и посадских, и крестьян! Не вашими молитвами и трудами Смуту преодолели. Нижегородцы ополчение собрали, от всего народа! И собор Земский не вашей волей управляется, а волей всей земли! Быть по сему!

– На черный народ надеешься, так он же тебя на вилы и подымет, – буркнул Сицкий.

– Поживем – увидим. Устал я от вас, бородачи. Затвердите накрепко, больше я от вас таких фокусов не потерплю. Это последний раз! И даже если казнить не стану, монастырей на Руси, слава богу, в достатке. Будете сидеть там, пока не взвоете. И запомните, кто в нетях завтра скажется, пусть лучше сам себе мельничный жернов на шею наденет, да в воду кинется. Большие дела впереди, а вы мне тут такие представления устраивать вздумали! Так что покайтесь, пока время есть, да за ум возьмитесь! Я все сказал. Идите по домам и думайте, пока голова на плечах имеется.

Отстояв поле боя и наблюдая, как «цвет земли русской» покидает палату, я принялся задумчиво разглядывать покрытые росписью стены. А в голове тем временем прорезались простые, насквозь бытовые мыслишки. Сейчас бы помыться и перекусить чего-нибудь, а потом все остальное…

– Все ушли, государь, – тихо заметил Михальский.

– Ну и слава богу.

– Может, зря вы их отпустили?

– А что надо было, порешить всех во главе с патриархом?

– Нет, конечно, но, по крайней мере, Салтыков с князем Сицким вполне заслужили за свои слова кару.

– Чтобы завтра Филарет объявил их мучениками?

– Я слышал, прежде вы не боялись ни церкви, ни людской молвы…

– Ты о чем это?

– Говорят, что в первый свой визит в Росток вы без промедления повесили канцлера.

– Ну да, было дело. Только далеко не сразу, а после следствия и суда. Так что меньше слушай Пушкарева, он еще и не такое расскажет.

– Прошу прощения, ваше величество, если позволил себе лишнего!

– Нет, все в порядке, – поспешил успокоить я телохранителя. – Я вполне понимаю твое беспокойство, но завтра все так или иначе решится. Пусть бояре пойдут на штурм, а там уж Бог решит, кому жить, а кому уже пора на тот свет.

– Как прикажете, ваше… – склонил голову Корнилий, но не успел договорить, поскольку я схватил его за руку и, склонившись к самому уху бывшего лисовчика, прошептал:

– Но не забудь приготовить к завтрашнему утру парочку хороших стрелков. Не стоит все отдавать на волю случая!

Получив повеление, Михальский нехорошо усмехнулся и поклонился, приложив руку к сердцу, показывая, что все исполнит. Но я уже выходил из зала, поскольку припомнил еще об одном безотлагательном деле. Возможно, самом главном сегодня.

– Отец! – кинулся ко мне Дмитрий, как только я переступил порог женской половины дворца, где после смерти Катарины в окружении мамок и нянек проживали мои дети.

– Ну как вы тут? – обнял я сына, затем Петера, после чего потрепал непослушные вихры обоим.

– Скучно, – не стал кривить душой мальчишка. – Его святейшество не разрешал нам выходить.

– Экий тиран! – усмехнулся я.

Здесь все мирно и покойно, словно и не бушевала только что в стенах Грановитой палаты буря. И оттого на душе становилось легче. Вот за что надо бороться. Чтобы не сожрали злодеи детей наших! Да пусть скрипят зубами, пусть хоть до корней сотрут. Не видать им власти на Руси! Хватит их порядкам позволять вертеть огромной страной!

– А еще он обещал перекрестить меня в православие, – наябедничал Петька.

– Вот как? И что же ты ответил?

– Я, мой кайзер, сказал ему, что это противоречит вашему указу о веротерпимости!

– Чую, Петька, быть тебе юристом-законником! – заржал я, глядя на его серьезный вид.

В этот момент няньки привели дочерей, одетых в одинаковые вышитые рубашки и сарафанчики. С любопытством поглядывая в мою сторону, они жались к юбкам своих наставниц, не решаясь подойти.

– Ну что же вы? – присел я перед ними, раскрывая объятия, и девчонки с визгом бросились ко мне, стараясь опередить одна другую.

– От тебя дымом пахнет, – наморщила хорошенький носик Марфа.

– И по́том, – добавила Женя.

– Но мы все равно тебя любим, – хором сообщили обе и звонко чмокнули в щеки.

– И я вас, малышки.

– А что ты нам привез?

Простой вопрос едва не поставил меня в тупик, поскольку за всеми этими событиями я про подарки и думать забыл. Однако смущаться было не в моих правилах.

– Массу всего! – как можно более загадочным голосом сообщил я.

– И где они? – загорелись детские глазенки.

– Пока что в обозе. Я поставил самых храбрых и верных воинов охранять их. Но сегодня вечером, самый край завтра утром, я вам их отдам. Хорошо?

– Ладно, – милостиво согласились две маленькие госпожи, после чего отправились назад к нянькам.

Мальчиков тоже увели, и в горнице осталась только одна девушка, в которой я не сразу признал фрейлину моей покойной супруги.

– Что тебе, Анхелика?

– Вашему величеству нужно привести себя в порядок, – без обиняков начала она. – Принять ванну, сменить рубашку. Я могла бы помочь…

– А ты разве не замужем? – удивился я, припомнив, что Катарина несколько раз пыталась устроить личную жизнь своей любвеобильной придворной.

– Увы, мой кайзер, – томно отозвалась та. – Один мой жених уехал на войну и не вернулся, другой имел неосторожность упасть пьяным в лужу и захлебнуться. Но, клянусь честью, даже если бы я была замужем, это не помешало бы мне быть полезной вашему царскому величеству!

– Нисколько не сомневаюсь, – нервно сглотнул я, глядя на пышную грудь, красиво очерченные губы и абсолютно бесстыжие глаза.

Собственно, а пуркуа бы и не па?

В общем, до стола и еды я добрался не скоро, хотя помыться все-таки успел. Но стоило мне взяться за ложку, как из-за дверей высунулся испуганный стольник и неуверенно доложил:

– Ивашка Грамотин просит принять до твоей царской милости. Бает, что по твоему именному повелению пришел…

– Вы пожрать спокойно царю дадите?! – выразительно взглянул я на него и лишь потом, с тяжелым вздохом велел все-таки пропустить: – Введите гражданина дьяка!

Тот, судя по всему, времени зря не терял, на еду и сон не отвлекался, а потому явился пред мои светлы очи все в том же изрядно задымленном за прошедший день жупане. Помимо гари от него пахло потом, кровью и… человеческим страданием. Не могу объяснить природы этого запаха, но ни с чем не могу его перепутать. Так пахнут профосы наемников, пыточные застенки, а еще боярин Романов, когда приходит с докладом прямо из Земского приказа.

– Садись, коли пришел, – махнул я рукой в направлении скамьи.

– Не смею в присутствии вашего величества, – попробовал отказаться Грамотин, но, когда я на него рыкнул, осторожно примостился на краешек, всем своим видом изображая смирение пополам с благоговением.

– Говори, что нарыл, – велел я, не без огорчения отодвинув от себя тарелку с густыми, наваристыми щами.

Услышав приказ, дьяк вскочил и, просеменив ко мне на полусогнутых, подобрался поближе, после чего горячо зашептал:

– Измена, государь!

– Спасибо, я заметил, – хмыкнул я, едва удержавшись, чтобы не назвать его Капитаном Очевидность. – Как бы бунт кругом!

– Нет, не там крамола завелась, – продолжал Грамотин, опасливо покосившись на нахмурившегося от подобной вольности Михальского, – не на улицах, не среди черного люда! Среди бояр она да в приказах!

– А вот с этого момента поподробнее, – насторожился я.

– Подстрекали народишко к бунту во многих местах, да к тому же в одно время.

– Кто именно?

– Юродивые, попы-расстриги, купчишки мелкие, коих до той поры в Москве никто не видел, скоморохи еще, – принялся перечислять дьяк.

– Имена, приметы есть?

– Все тут, – с готовностью показал на опросные листы тот.

– Отдельный список написать не догадался?

– Как же, государь, вот он, – вытащил из-за пазухи Грамотин скатанный в свиток лист бумаги.

– Уже лучше, – кивнул я и бегло просмотрел на неровный столбец с именами и приметами зачинщиков.

Впрочем, все эти отцы Афанасии да Антипки со скобяным товаром, а уж тем более история о кривом скоморохе со страшной харей мне ни о чем не говорили.

– Корнилий, – кивнул я телохранителю, – посмотри, может, ты знакомцев сыщешь?

Стоявший за моей спиной Михальский взял лист и, бегло его просмотрев, сунул себе в карман.

– Сыщем.

– Как знать, – покачал головой дьяк. – Беда в том еще, что доносы и ябеды на сих злонамеренных людишек в Земский приказ давно шли.

– И что?

– Простите, ваше царское величество, за мою дерзость, но часто ли вам докладывали об этих беспорядках?

– До сего момента не было, – вынужден был признать я.

– И еще, – продолжал докладывать дьяк. – Попы, кои вели предерзостные речи, не просто по кабакам да подворотням шлялись. Есть видоки[29], что оным злодеям в монастырях столичных приют давали, а иных и в патриарших палатах видели!

– Интересно. Но неужели дело только в подстрекателях?

– Чего?

– Понимаешь, разлюбезный мой Иван Тарасович, – терпеливо пояснил я, – людям, особенно простым, для того чтобы выйти из дома, бросить все дела и начать бузить, нужна веская причина. Вот я и хочу, чтобы ты ее сыскал. Отчего народ озлобился?

– Так доискаться-то немудрено, – приосанился, услышав, как я назвал его с «вичем», Грамотин. – Перво-наперво народ начал злобиться от оскудения. Цены на хлеб и прочую снедь за последний месяц поднялись без малого на треть, а накануне начала бунта взлетели разом почитай вдвое от прежних.

– Продолжай.

– Отчего так случилось, не скажу, потому как сам покуда не уяснил, а грех на душу брать не желаю. Сам-то я тем часом в Серпухове обретался, службу тебе справляя. Но разумею, не обошлось тут без сговора. Как пить дать, обуяла купчишек жадность. А с другой стороны, обеднел народишко, особенно голытьба, вот и решились на разбой! Но что хуже всего, власти московские при начале возмущений никак себя не показали, а ведь тогда еще можно было дело миром решить. Припугнуть торгашей или государевы амбары отворить, чтобы цены сбить. Но куда там, разве им есть до того дело? Затворились за высокими стенами, а опричь боярских дворов хоть трава не расти!

– С этим ясно. Что дальше?

– Другая причина – множество иноземцев, понаехавших в Москву. Места им в Немецкой слободе разместиться не хватило, вот подьячие в приказе от невеликого ума и надумали расселять их по избам горожан. Те, понятное дело, друг с дружкой не то что договориться, но и уразуметь не смогли. Сами, поди, ведаете, ваше величество, обычаи да привычки у всех разные, оттого всяческие нелепицы и обиды взаимные. От них же и до драки с поножовщиной недалече. Посему мыслю так: надо всех приезжих как можно быстрее по разным местам расселить. Пусть строятся, землю пашут, ремеслами занимаются, а плоды трудов своих на рынках продают. А у продавцов не про веру, а про цену спрашивают.

– Разумно говоришь. Продолжай!

– Ну и напоследок, государь, не велите казнить, коли по скудоумию что не так скажу. Была и третья причина.

– Говори, – разрешил я.

– Смерть государыни тоже народ взбаламутила, – решительно начал дьяк. – На немцев клевещут, мол, они ее со свету сжили, за вероотступничество. Понятно, что глупость сие, но слухи такие в народе ходят. Простите, государь, если неладно сказал, а только утаивать правду не в моем обычае! Сам не раз про то слышал и в опросных листах читал…

– Это все?

– Нет. Но про то мне и думать соромно, не то что августейшей особе в глаза сказать.

– Господи! – не выдержал я. – Где же ты таких велеречивых оборотов понабрался? Сказано тебе, говори прямо!

– Помилуйте, ваше величество!

– Пока вроде не за что казнить, так что и миловать не к спеху. Говори, собачий сын, хватит из меня жилы тянуть!

– Толковали иные, что вы, государь, постов не соблюдаете, телятину едите и к блуду склонность имеете. Царицу сами со свету сжили, чтобы девок распутных в Кремль водить! – разом выпалил дьяк и зажмурился.

– Твою ж мать! – только и смог ответить я на это. – И многие такое плетут?

– Слава богу, нет. Тем же, кто осмелился, я уж хотел было приказать языки подрезать да поостерегся от самовольства. А ну как ваше величество пожелает следствие провести? Потому прошу высочайшего разъяснения: что дальше делать?

– Ни хрена не делать, – отмахнулся я.

– Как же это?!

– Да вот так! Если начнем людей калечить за разговоры, сразу все узнают и подумают, что это правда. А тут поболтают языком немного да через время самим надоест!

– Как будет угодно вашему величеству! – с готовностью согласился дьяк, хотя по глазам было видно, что он мою снисходительность не одобряет.

Едва первый солнечный луч коснулся тесаной кровли Теремного дворца, как на нее взлетел петух, ухитрившийся ускользнуть с поварни во время вчерашней неразберихи, и громко, как будто желая что-то кому-то доказать, закукарекал.

– Какого черта? – пробурчал лежащий на кровати мужчина и, перевернувшись на другой бок, попытался уснуть, но тут несносная птица заголосила снова.

Приподняв голову, он осмотрелся в горнице, как будто видел ее впервые, потом остановил взгляд на сладко посапывающей пышнотелой блондинке. Осторожно выбравшись из-под одеяла, чтобы не потревожить сон любвеобильной фемины, русский царь накинул на обнаженное тело шелковый халат, подаренный в числе прочего персидским шахом, и собрался было выйти вон, но не тут-то было.

Как выяснилось, женщина, приложившая все усилия, чтобы утомившийся за долгий день государь умаялся еще больше, вовсе не спала. Приподнявшись на кровати так, чтобы была видна ее грудь, она похлопала ангельскими глазками на кукольном личике и жалобно спросила:

– Вы уже уходите, мой кайзер?

– Увы, моя дорогая Анхелика, – усмехнулся тот, – но дела государства не могут ждать!

– Ах, как это печально, – сложила она губки бантиком, явно напрашиваясь на поцелуй, но государь ограничился тем, что помахал рукой, и вышел вон.

На лице любвеобильной фемины на мгновение появилось выражение досады, и она не смогла удержаться от колкого замечания:

– Значит, это все? Ой, а разговоров-то было!

Хотя если поразмыслить хорошенько, все было совсем неплохо. Странник, за которым она столь упорно охотилась, оказался вовсе не так неприступен. К тому же нельзя сказать, чтобы он был плохим любовником. Вовсе нет, мекленбуржец был страстен, внимателен к ее желаниям и упорен в достижении цели, однако… где хотя бы маленький подарок для женщины, отдавшей ему без остатка всю себя? Золотое колье с драгоценными каменьями, а лучше сразу поместье? Нет, право же, все мужчины одинаковы!

Но ничего, она ведь не такая дура, как эта простушка Лямке или много о себе воображающая Алена Вельяминова! Будут у нее и бриллианты, и обширное поместье, а может, даже… От открывающихся перспектив у девушки захватило дух, и она, решительно откинув одеяло, встала, полная решимости продолжить борьбу и победить. Впрочем, если бы она видела сейчас своего любовника, оптимизма у нее явно бы поубавилась, но, к счастью или, наоборот, к сожалению, способности видеть сквозь стены у Анхелики не наблюдалось.

Выйдя из горницы, я решительно прошел мимо застывших при виде меня как каменные изваяния часовых. Если бы на их месте оказались спальники, за смешки и улыбки последовала бы немедленная расправа, но это были ратники из хоругви Михальского. Корнилий и раньше иногда вел себя как параноик, а после первых известий о бунте и вовсе наплевал на все условности и обычаи, выставляя рядом с моей спальней караул из своих людей. Эти ребята не раз прикрывали мне спину в сражениях, так что им некоторые вольности вполне простительны. Главное, чтобы не на людях.

Добравшись до мыльни, я скинул халат и, взяв в руки полный ушат остывшей уже воды, вылил ее на себя. В голове сразу прояснилось.

– Ваня, Ваня, что же ты творишь?! – покачал я головой, глядя на неверное отражение в кадке с водой.

Впрочем, вопрос был, что называется, риторическим и ответа я на него давать не собирался. Еще пара ушатов окончательно вернули мне бодрость духа и ясность мысли. Я зычно крикнул, подзывая придворных:

– Эй, лежебоки! Подавайте одеваться!

За стеной сразу же послышался какой-то шум, затем началась суета, и дворцовые холопы во главе со стряпчим притащили мне платье. Поскольку в бой я сегодня идти не собирался, оно на сей раз русское. Довольно длинная рубаха из тончайшего льна с косым воротом и искусной вышивкой и такие же подштанники. Затем зипун из зеленого сукна с желтой оторочкой и синие порты. Длинный кушак, сапожки из красного сафьяна, шапка с красным верхом. А поверх всего богато украшенная золотым шитьем и шнурами однорядка[30] из зеленой тафты. Короче, красота неописуемая!

И конечно же оружие. Неизменная шпага, подаренная когда-то Густавом Адольфом, и парный к ней кинжал, да еще два небольших пистолета работы Первуши Исаева. Тоже самых простых, без всяких драгоценных камней, золота и прочих излишеств, только с серебряной насечкой по стволу и замку, без которых совсем уже нельзя.

Разумеется, у русского царя имеется и другое вооружение. Парадное, а потому богато изукрашенное. Его задача придавать блеск моему царствованию и поражать подданных роскошью. Его носят за царями специально обученные люди – рынды. У одного сабля, у другого рогатина, третий с саадаком, и так далее. Всего почти два десятка человек.

При мне появилась еще пара с царским карабином и пистолетами. Их тоже изготовил Исаев, но на сей раз, что называется, с полным фаршем. Приклад и ложа ружья, как и рукояти двух пистолей, покрыты сплошным узором из филиграни, по стволу и замку золотая насечка, а драгоценных камней больше, чем у иного иноземного правителя на короне. При всем при том у них неплохой бой, я проверял. Но все же ходить в бой с произведением ювелирного искусства в руках немного чересчур даже для меня.

– Вы разве не наденете доспехи, государь? – встревоженно поинтересовался Михальский.

– И рад бы, да придется, – тяжело вздохнул я. – Ты не представляешь, как они мне вчера надоели. Когда снял, думал, что заново народился.

– Жар костей не ломит, – пробурчал Корнилий, и вокруг меня тут же засуетились оруженосцы, принесшие парадную байдану[31], на каждом кольце которой были высечены цитаты из Святого Писания.

Бояре, окольничие и думные дворяне не подвели. В указанный час все явились на службу в сопровождении вооруженных до зубов боевых холопов. Все в доспехах и на хороших конях. Иногда даже зависть берет – откуда у них такие?

Вообще, с лошадьми на Руси-матушке беда! Своих почитай что и нет, а купить толком негде. Основной поставщик – ногайцы, приводящие каждую осень на торги табуны в десяток тысяч голов. Животные крепкие, выносливые, неприхотливые, но при всех этих достоинствах низкорослые, а потому для латной кавалерии не годящиеся.

Поляки для своей крылатой гусарии покупают арабских скакунов у турок. Те, правда, торгуют только меринами, но у нас и тех нет. Остаются только редкие трофеи, вроде Снежка, которого когда-то отбили у татар литвины, а потом захватили мы вместе с сидящим на нем Кшиштофом Радзивиллом. Литвинский магнат, к слову, до сих пор на меня злобится, причем не столько за плен, это как раз дело житейское, а за то, что я ему жеребца не вернул!

Теперь этот самый белоснежный красавец-аргамак – главный производитель на царском конном заводе, где помимо него собраны самые лучшие лошади, каких только удалось достать по всей Европе. В основном, конечно, это брауншвейгские тяжеловесы. Тут моя драгоценная матушка герцогиня Клара Мария посодействовала. Вот потихоньку улучшаем породу, но сколько потребуется времени, чтобы пересадить армию на добрых коней, одному богу известно.

А пока хорошие лошади доступны только самым богатым и влиятельным людям, и большинство из них сейчас передо мной. Разодетые и важные, в блестящих доспехах они выглядят весьма авантажно. С какой стороны за саблю браться, тоже знают, без этого умения сейчас долго не протянешь. Ну вот пусть и послужат, так сказать, царю и Отечеству!

– Все ли явились? – громко спросил я.

Ответом мне было красноречивое молчание.

– Не понял?

– Салтыков сбежал, – скривился как от зубной боли Романов и сразу же добавил, будто оправдываясь: – А куда неведомо!

– Все у нас так. Натворили дел, а кто непонятно, куда делись неведомо, – вздохнул я и обернулся к Михальскому: – Сыскать сукина сына! Побегом своим он сам признался в крамоле и злоумышлении противу государя. Стало быть, вот вам суд мой скорый и правый. Приговариваю: виновен! Объявить Салтыкова вне закона, за голову – живого или мертвого – назначить награду, немного, скажем, десять рублей. Все вотчины и владения его – отписать на казну. Родню в Сибирь – хоть бы и в Нерчинск, пущай пользу приносят, а не крамолы куют.

– Помилуйте, ваше царское величество, сгинут дети, не дойдут! – отозвался патриарх.

– Тоже верно. С детьми мы не воюем. Велю забрать малых мне на двор, в учебу. Будем воспитывать правильно, чтобы выросли верными слугами престола царского!

– Сделаем, государь, – досадливо поморщился Корнилий. – А что, князь Сицкий здесь ли?

– Мы отродясь от боя не бегали! – с вызовом отвечал тот, выехав из боярского строя, и враждебно уставился на бывшего лисовчика.

– Государь, мы готовы по слову твоему в бой отправиться, – пробасил из-под шлема боярин Шеин, явно желая прекратить перепалку. – Хочешь, сам нас веди, а нет, так назначь воеводу!

– Командует осадой Семеновского боярин Вельяминов. Вот ему под начало и поступите. А если кто вздумает местничать, так я свое слово уже сказал! – ответил ему я, подходя к коноводам.

Вскочив в седло, я сделал знак Михальскому, чтобы тот вместе со своим отрядом следовал за мной, и ударил каблуками по лошадиным бокам. Поданный мне мерин, не почувствовав с самого начала укола шпор, попробовал было финтить, но я сумел усмирить его, и скоро мы ехали по улицам Москвы в сторону Семеновского.

Не знаю, то ли самое это село, где в известной только мне истории Петр I создал один из своих потешных полков, но сейчас это небольшой населенный пункт на полтора десятка дворов, и только покосившаяся от времени церквушка не дает права называть его деревней.

По сведениям, добытым мне Грамотиным, именно там обосновались заводчики и предводители бунта. Сколотив из недовольных несколько крупных шаек, они устроили ряд удачных налетов на Москву, после которых возвращались к себе с богатой добычей. После того как я вместе с собранными по всему Подмосковью дворянами начал громить восставших в столице, они вернулись в село, где стали лагерем. Неоднократно правительственные войска пытались выбить их оттуда, но были вынуждены отступить.

Еще накануне я велел Пушкареву с Вельяминовым блокировать их там и ни в коем случае не выпускать. В тот момент я, конечно, даже не подозревал, как меня примут думцы, но решать вопрос с бунтовщиками все равно пришлось бы. Ну что же, почему бы не совместить приятное с полезным?

– Надеюсь, ваше величество, вы не собираетесь вести их в бой лично? – спросил, поравнявшись со мной, Михальский.

– Много чести, – усмехнулся я. – Скажу лучше, от Никиты с Анисимом вестей не было?

– Пока нет, и это меня немного тревожит.

– Главное, чтобы они воров не упустили. Может, нам самим следует послать вперед разведку?

– Кажется, не стоит, – покачал головой литвин. – Вон видите, по дороге пыль столбом? Бьюсь об заклад, что это посланник от наших. Так что скоро мы и так все узнаем.

И верно, скоро к нам подскакал запыхавшийся, будто не верхом ехал, а своими ногами пробежал не меньше версты, стрелецкий офицер.

– Беда, государь! – прохрипел он, соскочив с коня.

– Кто таков? – прикрикнул на него Михальский.

– Полусотник Стремянного полка Тимофей Маслов!

– Говори, что стряслось.

– Ушли воры!

– Как?!

– Ума не приложу, как сие приключилось. Мы к ним в село не лезли, а они оттуда носа не казали. Гул стоял такой, будто там не бунтовщики, а ярмарка. Слышно было, что пели, гуляли да время от времени из ружей постреливали. А ближе к полуночи все стихло, а потом как полезут из всех щелей, будто клопы…

– А у вас что, сабель не было?

– Как не быть, государь! Все у нас было: и сабли, и бердыши, и пищали. Как воры пошли, там мы их стрелять, а потом и рубить почали. Уж так били, что любо-дорого, да в пылу боя не уследили. Самые набольшие среди разбойников углядели, где у нас слабое место, да туда и ударили. Посекли заслон, да и пропали в нощи.

– Если бы из Кремля вчера сразу после заседания думы послали гонца, – задумчиво заметил Корнилий, – он бы как раз к полуночи добрался до места!

– Не в том беда, что воры сбежали, – снова подал голос стрелец. – Полковник Пушкарев велел передать, что боярин Вельяминов ранен!

– Как?! – взвился я. – Куда? Опасно ли?

– Не ведаю, государь, а только сомнение имею, доживет ли Никита Иванович до святого причастия…

– Твою мать! – не выдержал я и, ударив коня каблуками, галопом полетел к Семеновскому.

Ночью мятежники, пользуясь тем, что густые облака заволокли луну, отчего было не видно ни зги, малыми группами просочились сквозь редкие заслоны помещиков – к слову, особо и не горевших биться впотьмах. Дворяне уже мысленно подсчитывали предстоящие награды и мечтали о переводе в жильцы, а то и в ряды московской избранной тысячи. Отчего даже и слыша подозрительные звуки, доносящиеся из темноты, предпочли их не заметить, в крайнем случае делая один выстрел куда-то в сторону предполагаемой опасности.

Если большая часть людей атамана Белобородова уходила из села Семеновского тихо, то особо подобранный отряд умелых и одоспешенных бойцов, снабженных к тому же огненным боем, вышел точно к позиции, где разместился сам командующий заплотом – боярин Никита Вельяминов. Подобравшись накоротке и дав дружный залп, смутьяны набросились на дозоры, окружающие лагерь, и, разом смяв их, ворвались внутрь.

И тут могло случиться худшее, непоправимое. Если бы не сам Вельяминов. Никите в ту ночь никак не удавалось сомкнуть глаз. Он даже не стал снимать бронь и всех своих ближников заставил оставаться в полной боевой готовности. Словно чуял или боевым опытом своим предполагал угрозу.

Так что когда противник влетел в центр лагеря государевых людей, его встретил пусть и нестройный, но все же довольно плотный ружейный огонь. Это сбило наступательный порыв бунтовщиков. Завязалась сеча. В ближнем бою сам Никита и его бойцы оказались крепче и опытнее, а когда со всех сторон начали сбегаться злые со сна дворяне, обложив нападавших с флангов, то те предпочли быстро ретироваться. Вышло это у них ловко и слаженно.

Никита дрался, как и положено вождю, в первых рядах, рубя своей длинной, с широкой елманью, тяжелой саблей направо и налево. Но буквально в последний миг в него разом выстрелили трое из пистолей. Две пули счастливо миновали боярина, а третья краем зацепила шлем, промяв его, отчего Вельяминов сразу потерял сознание и начал валиться с седла. Увидев это, его слуги тут же бросились на помощь и унесли раненого господина в тыл. Им вслед из темноты донеслось радостное улюлюканье, которое, впрочем, тут же стихло. Бой кончился так же внезапно, как и начался. Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь стонами раненых.

Но все это я узнал позже, когда на всем скаку влетел во все еще носящий следы боя дворянский лагерь, а за мной, как демоны из преисподней, неслись Михальский и его хоругвь.

– Где он?! – заорал я, спрыгивая с седла.

– Там, – испуганно отозвался совсем молодой боярский сын, едва успев подхватить брошенные ему поводья.

Шатров серпуховские дворяне с собой не брали, а потому бледный как смерть Вельяминов лежал на куче лапника, застеленного его же плащом. Голова его была перевязана какой-то не слишком чистой тряпицей, но крови или иных повреждений было не видно.

– Никита, друг, – бросился я к нему, – что с тобой?

– Живой я, государь, – слабо улыбнулся тот.

– Как ты меня напугал!

– Ничто, бывало и хуже, – попытался приподняться Вельяминов. – Даст Бог, поправлюсь. Голова вот только болит и кружится, а так все бы и ничего.

– Лежи! – строго прикрикнул я, сообразив по симптомам, что именно случилось с моим ближником. – Раз сотрясение есть, значит, мозги в наличии, а стало быть, их поберечь нужно!

– Что за хвороба такая? – удивился Никита.

– Ничего страшного, – поспешил успокоить я его. – Просто тебе на какое-то время нужен полный покой. Лежать, резких движений не делать и пить что-нибудь успокоительное.

– Чего? – совсем уж изумленно спросил боярин, не замечавший за мной прежде склонности к медицине.

– Откуда мне знать чего? – огрызнулся я. – Доберусь до О’Конора, тогда и спрошу, каких тебе снадобий в пасть напихать!

– Помилосердствуйте, ваше величество, – откинул голову на свое импровизированное ложе Вельяминов, – а не то я от такого лечения точно без покаяния останусь!

– Раз шутить можешь, значит, выздоравливаешь! – пришел к выводу я. – Надо бы тебя домой отправить, вот только как?

– Можно сделать носилки и закрепить их между двух коней, – подсказал Михальский. – Или же изготовить волокушу, вроде той, на которой ваше тогда еще королевское высочество тащило меня в лесах под Смоленском.

– Нет, – поспешил я пресечь рационализаторские предложения. – Эдак его еще больше растрясет. Нужна рессорная коляска.

– Единственная известная мне карета с рессорами находится в Кремле, – заметил Корнилий, имея в виду подарок, сделанный когда-то мною покойной Катарине. Пройдет целый день, пока мы сможем ее сюда доставить.

– Тогда телега с мягчайшим сеном. Колеса тоже обмотать чем-нибудь мягким и везти шагом!

– Ничто, выдержу и без этих хитростей, – попытался вмешаться Вельяминов. – Отправьте меня домой как есть…

– Не спорь с царем!

– Алена там, – едва шевеля губами, шепнул мне Никита. – Ждет тебя…

– Что? – не понял я сначала смысла сказанных мне слов, а когда сообразил, то только нахмурился.

Бог знает что у людей в головах творится. Мне ведь реально он нужен, а не его сестра, как бы я к ней ни относился в прошлом. Чтобы верный человек в тяжкую минуту был рядом! Чтобы было кому мою спину прикрыть!

– Ну что, владыко, – криво усмехнулся Лыков, с вызовом посмотрев на патриарха. – Так ли случилось, как ты измысливал? Испугался царь Ивашка? Одумался? Стал лучших людей слушать?

Глава Русской церкви неодобрительно зыркнул на предводителя боярской оппозиции, но возражать не стал, предоставляя ему закончить свою мысль.

– Вы небось доселе думаете, что он может только в чистом поле скакать с сабелькой, да девок по сеновалам валять? – повернулся князь к сидящим по лавкам думцам, тайком собравшимся в патриарших палатах.

– А разве нет? – буркнул насупившийся Шереметев. – Что он дельного для державы сделал?

– А кто у поляков Смоленск отнял? Кто войско наше на свой лад перестроил и везде своих людей расставил? Кто купчишкам и прочим черным людям такую волю дал, что они только ему в рот и смотрят? Ведь если все быстро не сделать, они же все за него горой станут и нам горло перегрызут! – злобно ощерился Борис Михайлович и, не выдержав, громыхнул по столу кулаком. – Дивлюсь я, как он вас, скудоумных, вообще по кольям не рассадил! Вот бы хорошо сидели…

– Зачем ему самому пачкаться? – отозвался Шеин. – Можно же в бой на бунтовщиков послать, и вся недолга.

– А вы заводчикам велели разбежаться и рады?

– А что делать было, идти татей сечь?

– Я вам говорил, что делать… Извести поганый мекленбургский род под корень! Чтобы духу его на Святой Руси не было!!!

– Оно и теперь не поздно, – пискнул снова угодивший в опалу Салтыков.

– Как бы не так! Теперь он настороже. Беса тешить ложится, и то рядом его псы караулят. На поварнях все блюда по три раза разные люди пробуют.

– Ну послушали бы мы тебя, – нарушил наконец затянувшееся молчание Филарет. – Что дальше? Новая Смута? Со свеями война?

– С чего бы это?

– А ты не забыл, кому царевич Дмитрий племянником доводится?

– Какой он вам Дмитрий, – скривился Лыков. – Карла немецкая, боле никто! А что будет, я вам сейчас обскажу. На сыск кого поставили, Ивашку Грамотина? Вот этот пес вас всех и сыщет!

– Пустое! – отмахнулся Филарет. – Это наш человек. Из моих рук кормится…

– Помяни мое слово, за эту руку он тебя и укусит!

– Отчего ты так думаешь? – нахмурил брови патриарх.

– Ненадежен он. Помани его кошелем с золотом, сразу предаст!

– Корыстолюбив, то верно, – уже не так уверенно возразил глава Русской церкви. – Но ведь не дурак, чтобы против нас идти!

В этот момент в палату, где собрались бояре, черной тенью проскользнул инок и, подойдя к патриарху, что-то зашептал тому на ухо. Патриарх выслушал его и отпустил, размашисто при этом перекрестив.

– Случилось чего? – осторожно поинтересовался Шереметев, когда молчание Филарета стало совсем уж невыносимым.

– Государь кличет, – глухо отозвался тот.

– Зачем это?

– Не ведаю покуда, – пожал плечами патриарх.

– Пойдешь? – хрипло спросил Лыков.

– Мне бояться нечего. Однако вы меня не ждите. Расходитесь по своим дворам да сидите тихо.

Сыск – дело, требующее, с одной стороны, быстроты, а с другой – обстоятельности. Коли промедлишь, так воры, чего доброго, следы замести успеют, а станешь торопиться паче меры, так и вовсе можно чего важного не заметить, и тогда супостаты и вовсе наказания избегнут. Поэтому, как говорили древние латиняне – фестина ленте, то есть поспешай медленно! Вот Грамотин и не торопился, стараясь ничего не упустить.

– Как зовут? – почти ласково осведомился он у только что притащенного ярыжками чернобородого мужика.

– Семеном, – отозвался тот и с надеждой посмотрел на дьяка.

– Из каких будешь?

– Из стрельцов.

– Какого полка?

– Не служу я ныне.

– Отчего так?

– Увечье получил на царской службе.

– Вот оно что. Тогда как же ты, песий сын, посмел бунтовать противу своего государя?

– Не было такого! Да и куда мне при моем сиротстве…

– Что-то особых увечий я на тебе не наблюдаю. Руки-ноги на месте, голова тоже не посечена.

– Грех тебе такое говорить, господин! – весьма натурально всхлипнул бывший стрелец. – Ноги-то у меня есть, да вот только ходить не желают, негодные. Оттого и вся жизнь моя наперекосяк пошла. А ведь я на хорошем счету был, меня сам государь знает!

– Хватит врать-то! – мелко захихикал дьяк. – Царь его знает! Ох, уморил, проклятый…

– А вот знает, ибо это я царский венец у вора Телятевского сыскал!

– Да что с того, коли на тебя видоки показывают, что ты с атаманами бунтовщиков якшался? – закинул удочку Грамотин и по реакции допрашиваемого с ликованием понял, что не ошибся.

– Поклеп! – не очень уверенно заявил Семен, и глаза у него забегали туда-сюда.

– Ой ли? А вот тут написано, – ткнул пальцем в первую попавшуюся бумагу дьяк, – что ты вместе с Гераськой Харламовым цельный день ходил!

– Помилуй, боярин! – упал на колени бывший стрелец. – Ходил, верно, но не по своей воле! Заставили меня окаянные! Знали, что я в старопрежние времена ратником был не из последних, вот и хотели на свою сторону поставить. Только куда мне убогому… то есть я им так и сказал, что, мол, на измену пойтить не могу!

– А они что?

– Да посмеялись над моим сиротством…

– Ладно, – неожиданно согласился с совсем павшим духом Семеном Грамотин. – Вижу я, что человек ты прямой и Бога гневить не стал бы. Но скажи мне, может, видел ты или слыхал от воровских атаманов про связи их с боярами московскими, а то, может, и выше?

– Куда выше уж? – ужаснулся стрелец.

– Не знаю, – с простодушным видом развел руками дьяк. – Иные сказывают, что воры на патриарший двор ходили…

– Такого не видал, врать не стану! – Чернобородый задумался. – А вот…

– Что? – оживился Грамотин.

– Харламов при мне одну цидулку[32] диктовал…

– Хорошо! А кому? Может, патриарху или боярину…

– Нет, дьяку какому-то.

– И то хлеб! А в какой приказ?

– Не в приказ, а в Серпухов…

– Что?! – напрягся Грамотин.

– Да, точно, – заторопился стрелец. – В Серпухов. Я все как есть слышал!

– Ах ты пес! – вскочил как ужаленный дьяк. – Скоморохом себя вообразил?!!

– Что ты, господин, – испуганно отшатнулся Семен, почуяв неладное. – Если не так что сказал, так ты меня поправь, я ведь не со зла…

– Отрубить ему голову! – коротко приказал дьяк. – Да не мешкая!

– За что? – завыл чернобородый, пытаясь вырваться из рук стражников, но те, привыкшие за последние дни к подобным расправам, уже тащили его вон из допросной избы.

Оказавшись снаружи, ярыжки на минуту задумались. Казнить несчастного самим им не хотелось, да и, строго говоря, не по чину. Нет, если бы дьяк пошел следом, они бы исполнили приговор не задумываясь, но тот отчего-то остался внутри и принялся отбирать у писца опросные листы.

– Что делать будем? – спросил один.

– Была бы хоть сабля… – нерешительно протянул второй.

– Ополоумел! – строго одернул его товарищ. – Наше ли дело головы сечь? Давай отведем его к кату, пусть он и старается!

– А ну как он артачиться станет?

– Да с чего бы?!

– Не знаю. Скажет, вам надо, вы и рубите!

– Вот тогда топор и возьмешь.

– Братцы, – взмолился Семен. – Не берите грех на душу, отпустите меня за-ради Христа!

– Какой ты нам брат, морда чернявая? – удивились ярыги. – Ты вор и бунтовщик!

– Спасите! – заблажил стрелец, невольно привлекая к себе внимание окружающих. – Помогите!

Не ожидавшие подобной наглости конвоиры обиделись и принялись награждать неблагодарного арестанта тумаками и ругательствами, отчего шума стало еще больше.

– Почто бьете? – властно осведомился у них богато одетый всадник, в котором служители правопорядка, к своему ужасу, признали известного душегуба Михальского.

– Господин Грамотин велел, – только и смог выдавить из себя один из них.

– Да ни за что! – снова подал голос Семен. – Неповинен я ни в чем, как есть неповинен!

– Врешь, собака! – искренне возмутился второй ярыжка. – Кабы ты у нас невинен был, тебе бы голову ссечь не велели…

– Это верно, – не смог удержаться от смешка царский телохранитель. – Невинных только если батогами, да и то в меру.

– Так и я о чем!

– Господин Михальский, – взмолился бывший стрелец. – Спаси меня от неправой казни, если не за-ради моих былых заслуг, так хоть во Христа имя!

– Ты знаешь меня? – удивился Корнилий.

– Так и ты меня помнить должен. Я ж тот самый стрелец, что вора Телятевского побил и царский венец отнял…

– Семен?!

– Я, господине мой добрый! Не дай погибнуть душе без покаяния!

– Вот что, – велел ярыгам бывший лисовчик, – человека сего я от вас забираю, ибо ведаю за ним слово и дело государево!

– Твоя воля, – поклонился первый из них, – а только что нам нашему начальному человеку сказать, коли спросит, куда этот супостат девался?

– Если дьяку Ивану Тарасову сыну Грамотину так интересно, – хищно улыбнулся Михальский, – так пусть у меня и спросит.

– А может, не станем ничего дьяку-то говорить? – задумчиво сказал второй, провожая взглядом подручных царского телохранителя, забравшего у них добычу.

– Опасно, – покачал головой его товарищ, – а ну как они встретятся?

– Скажешь тоже! Где такое видано, чтобы от Михальского живыми возвращались?

Ожидая Филарета, я немного нервничал. Мужик он умный и жесткий, и при всем при том очень популярный. Для аристократии он в доску свой, потому что один из них. Вместе от Годунова натерпелись, вместе Самозванцу кланялись, вместе польского королевича на царствование звали, а также предавали, наушничали, родиной торговали…

Простому народу тоже свой, во-первых, потому что русский, а во-вторых, любят у нас «страдальцев», а Филарет, как ни крути, в плену был, причем не во Владиславовой думе, как иные и прочие. А что патриархом стал в Тушине, так его за это даже неистовый Гермоген[33] не корил.

Помимо всего, хоть и выставляет себя ревнителем старины, вовсе не чуждается нововведений. Понимает пользу образования, книгопечатания, мануфактур и прочего. Более того, сторонник централизованного государства и сильной руки, правда, понимает это своеобразно. В той истории, что здесь знаю только я, был чем-то вроде кардинала Ришелье. Заполучить бы такого в союзники, цены бы ему не было… только как?

– Благослови, владыко, – поклонился я вошедшему Филарету.

Тот на мгновение смешался, видимо, не ожидал. Дело в том, что обычно положенный церемониал мы соблюдаем только на людях, а вот наедине у нас разговор другой. В таких случаях ни он, ни я не стесняемся.

– На доброе дело или не очень? – мрачно осведомился глава церкви.

– А вот это для кого как. Для государства нашего и страны, полагаю, что доброе. Для людей же по-разному.

– Так не бывает, чтобы всем хорошо, – согласился патриарх. – Ладно, говори что замыслил. Если что хорошее задумал, то благословлю, а нет, так не обессудь!

– Земский собор хочу созвать.

– На худородных опереться хочешь или пятину на свои затеи непонятные попросить?

– Ни то ни другое. Хотя, конечно, если получится, не откажусь. Но главное не в этом. Ты, верно, слышал, что самые доверенные мои дьяки заняты изучением наших древних законов, указов, а также тех, что в иных землях есть?

– Откуда мне знать о делах государственных? – постным голосом отозвался Филарет, но по выражению лица ясно было: все он знает. Донесли доброхоты!

– И вот что выяснилось, владыко. Прежние указы часто и густо друг другу противоречат. Да что там, даже в приказах все по-разному устроено. В одних книгах одно записано, в других иное…

– А кто, великий государь, виноват в том, что ты за неполный десяток лет своего царствования больше указов издал, чем прежние цари со времен Стоглавого собора?

– А ты думаешь, там все гладко?

– Церкви земные дела безразличны, мы Господу служим!

– Будь по-твоему, – пожал плечами я. – Если желаешь, расскажу тебе про задумки, кои будут касаться церкви. Все белые земли, а равно и слободы, не важно, вотчинные или монастырские, будут упразднены. Все станут посадскими и будут нести государственное тягло. То же касается церковного суда, да и вообще всей автономии. Закон будет един для всех!

Патриарх открыл было рот, чтобы возразить, но я поспешил остановить его.

– Это еще не все! Дослушай сначала, а потом возражать будешь. Те вотчины, что были приобретены монастырями за последние сто лет, будут у вас отобраны для испомещения дворян и детей боярских.

– И тех, что пожертвованы по посмертным вкладам? – не выдержал Филарет.

– Все! – отрезал я. – Закон будет прост. Владеешь землей – служи. Иному не быть! А если кто желает на дело богоугодное дать, так пусть дает деньгами или еще каким припасом, но не землею!

– А если не согласимся?

– Тогда всю землю отберу!

– Я смотрю, государь, ты по младости лет совсем Бога не боишься?

– Бога боюсь. Греха тоже. Но в том, что монастыри, яко пауки, все вокруг себя своею паутиной оплели и последние соки из людей и округи высасывают, я Божьей воли не вижу. Не то он заповедовал!

– А ведомо ли тебе, государь, что если бы не полные кладовые Троице-Сергиевой обители, то поляки в Смуту верх одержали бы?

– Ведомо, владыко. Как и то, что мало в каких монастырях этому примеру последовали. А еще мне ведомо, что именно ты отца Авраамия[34] на Соловки сослал!

– Он сам пожелал туда вернуться! – сверкнул глазами патриарх.

– Ой ли?

– Могу поклясться!

– Даже так… Владыко, а ты уверен, что это я, многогрешный, Бога не боюсь?

– Думай что хочешь, царь православный. Нет на мне этого греха. Не ладили мы с Палицыным, это верно. Перечил он мне. Но Господь мне порукой, я его не ссылал!

– Стало быть, если я его верну, перечить не станешь?

– Нет, – покачал головой Филарет. – Не испугаешь меня сим. Все одно на твои бесовские затеи благословления не дам!

– Пугаю?! – изумился я. – Даже не начинал!

– А можешь?

– Ну, Федор Никитич, сам напросился. Было у отца вашего пятеро сыновей. И трое из них в ссылке умерли. Как именно, не знаю, но осталось ровно двое. Ты и Иван Никитич, который Земским приказом заведовал и в том, что бунт случился, прямо виноват.

– Али не знаешь, что мы с ним не в ладах?

– Может, и так, а может, вы предо мной комедию ломали. Но как ни крути, кровь-то родная! Это первое. Мишка твой ни в чем не виноват, так что казнить не стану. Но могу ведь и наградить. Скажем, воеводством в Сибири. А что, чем Тобольск худ? Долго ли он там со своими недугами протянет? Это второе.

– И крестника своего не пожалеешь?! – ахнул Романов, на мгновение став из главы Русской церкви просто дедом и отцом.

– А ты бы пожалел?!

– Прокляну! Завтра же с амвона тебя и род твой!

– Это только если доживешь!

– Не посмеешь! – не слишком уверенно заявил патриарх. – Даже Иоанн Мучитель на такое не решился бы.

– Да неужели? А Филипп Колычев, наверное, от старости преставился?!

Ответом мне было долгое молчание, после чего Филарет глухо спросил:

– Чего ты хочешь?

– Какая разница, чего я хочу? Важно то, что для государства требуется. Руси без православия не жить, это верно. Но ведь и православию без России не быть. Кто кроме нас есть? Фанариоты лукавые, что многажды хуже турок? Или литвинские магнаты, давно в душе ставшие униатами? Нет, только мы остались.

– Давно ли ты сам греческую веру воспринял?

– Что, не похож на вас? – грустно усмехнулся я. – Почти десять лет царствую, а никого не казнил без вины, не предал, не разорил ради собственного удовольствия. Так, что ли? Вы на меня малым делом с кулаками в думе не кинулись, а я никого не велел медведями затравить. Даже сейчас грожу тебе, а ты мне не веришь, что злодействовать стану. А ведь ты, владыко, как ни крути, изменник! Спрашиваешь, чего я хочу? На самом деле немного.

– И чего же?

– Простых вещей. Помощи. Поддержки. Преданности.

– А взамен хочешь церковь по миру пустить? И желаешь, чтобы я, патриарх русский, тебя поддержал? Да в уме ли ты?! В свое время великий государь Иван Васильевич Третий также хотел земли монастырские под свою руку прибрать, да только с годами одумался и не стал творить пагубы сей!

– Есть и иной путь. Вотчин церковных не трону. Налогами только обложу и велю даточных людей давать в войско. Твоих родных тоже за-ради их прежней верной службы пощажу. Ни земель, ни иных богатств отнимать не стану. Напротив, дело поручу легкое и, коли опять не опростоволосятся, так и опалу сниму. Ты же как хочешь. Или монастырь себе сам выбери, или вовсе в мир вернись. Тебя ведь против твоей воли постригли? А я на твое место найду человека духом свободного и помыслами великого. Такого, чтобы не только про сегодняшний день думал, но и про грядущее мыслить мог. О том, что вокруг делается. Что надобно не за мошну держаться, а народ просвещать. Книги печатать. Дома каменные строить. Веру Христову в самые дальние уголки нести. В Сибирь, на Кавказ и иные места…

– Да бывают ли такие?

– Один точно есть. Во Франции. Княжеского рода, кардинал тамошний и первый министр короля. С врагами воюет, аристократов к ногтю прижал, ремеслам покровительствует, – начал рассказывать я, одновременно пытаясь вспомнить, добился ли на этот момент Ришелье хотя бы половины того, что я описал.

– Уж я не знаю, как там во Франции, а у нас, многогрешных, кардиналов не водится…

– Тогда вспомни святителя Алексея Бяконта, бывшего регентом во время малолетства князя Дмитрия Ивановича. Разве он не крепил государство? Не смирял удельных князей? Разве без его трудов удалось бы татар на поле Куликовом одолеть…

– То когда было!

– А сейчас разве от крымцев угроза меньше? Разве не уводят они людей наших в неволю? Разве не разоряют городов и сел? Помоги мне, Федор Никитич, поддержи, чтобы я мог это разбойничье гнездо каленым железом выжечь!

– Помилуй, государь! Где мы, а где Крым? Куда нам с нашим сиротством против осман с татарами!

– Если бы Сергий Радонежский и Дмитрий Донской так думали, мы бы доселе под Казанью ходили! – почти выкрикнул я, но потом посмотрел на Филарета и махнул рукой. – Я прежде думал, что ты… Все, уходи. Достал ты меня!

– Не боишься живым отпустить?

– Нет.

– Что ты за человек? – вздохнул патриарх. – Только что мне и роду моему погибелью угрожал, а затем, яко змий-искуситель, дорогу к раю на земле расписывать начал.

– Уж каков есть. Решай, Федор Никитич, кто ты – боярин спесивый, как твои сородичи, или муж государственный? Будешь со мной или против меня, а то, может, отойдешь в сторону…

– Подумать мне надо.

– Полезное занятие. Я всегда так делаю.

Хотя отделка Теремного дворца не завершена до сих пор, он выгодно отличался от прочих строений Кремля, предназначенных для проживания царской семьи. Высокие потолки, большие стрельчатые окна и просторные помещения. Стены, правда, еще не расписаны, но, по крайней мере, на них нет этих ужасных аляповатых рисунков, как в прочих палатах с их низкими сводами и маленькими оконцами, почти не пропускающими света из-за толстых мутных стекол.

«Ну ничего, этим можно будет заняться позже, а теперь есть более важные дела!» – подумала Анхелика и любезно, но не теряя при этом достоинства, кивнула просителю.

– Так я могу надеяться, моя добрая госпожа? – заискивающе улыбнулся тот, не переставая сжимать дрожащими руками тощий кошель.

– Конечно, герр…

– Шнайдер.

– Да-да, я сегодня же поговорю с его величеством о вашем деле и нисколько не сомневаюсь в положительном решении!

– Тысяча благодарностей, – рассыпался тот в любезностях, одновременно пятясь, – одно лишь ваше благорасположение вызывает во мне…

Что вызывает в нем расположение царской любовницы, скромный негоциант сказать не успел, поскольку в этот момент она с силой выдернула из его рук мешочек с деньгами.

– Боюсь, герр Шнайдер, – безапелляционно заявила ушлая девица, взвесив в руке добычу, – что, если вы и дальше рассчитываете пользоваться моим благорасположением, вам надо несколько увеличить количество благодарностей!

– Конечно, – невольно сглотнул слюну купец, видя, как его подношение исчезает за корсажем. – Как только я получу подряд на поставку амуниции храбрым рейтарам нашего доброго кайзера, я смогу по-настоящему отблагодарить мою покровительницу!

– Неужели вы сомневаетесь в моем влиянии? – нахмурилась Анхелика.

– Как можно! Я лишь сетую на проклятую бедность, не позволяющую мне оценить по достоинству вашу дружбу.

– Держитесь меня, герр Шнайдер, и вы никогда не будете называть себя бедняком! – милостиво улыбнулась фрейлина и величественным жестом отпустила посетителя.

Кажется, жизнь все-таки налаживается. Пусть его величество пока еще не осыпал ее подарками, такая разумная и практичная девушка, как она, всегда найдет способ извлечь выгоду из своего положения.

– Микитка, чтоб тебя разэдак! – раздался снаружи чей-то истошный крик. – Где царские кони?

– Веду уже, – отозвался молодой голос.

– Быстрее, анафема, а то через тебя все батогов получим!

«Кажется, мой милый Иоганн куда-то собирается, – прикусила пухлую губку Анхелика. – Нехорошо отпускать его одного…»

– Ваше величество! – выскочила она перед царем и присела в глубоком реверансе, чтобы все в подробностях могли разглядеть ее декольте.

– Что тебе? – отозвался я, досадуя, что не смог удержаться и все же скользнул взглядом по выдающимся прелестям немного перезрелой девицы.

– Вы нас покидаете? – ангельским колокольчиком прозвенел ее голосок.

– Да, мне нужно в Кукуй, – без особой теплоты ответил я.

– Вашим детям немного скучно в последнее время, государь. Вы не могли бы взять нас с собой с тем, чтобы принц и принцессы могли хоть немного развеяться?

– Боюсь, май либер фрейлейн, – немного любезнее отозвался я, не обратив поначалу внимания на слово «нас», – Москва теперь представляет собой не самое лучшее зрелище.

– Это так, мой кайзер, но Иноземная слобода совершенно не пострадала.

– Это может быть небезопасно, – заметил Михальский.

– Разве нам может что-либо угрожать, когда рядом такие храбрые рыцари, как вы?

– В самом деле, может, возьмем ребятню с собой? – задумался я.

– Как вам будет угодно. Только нужен экипаж.

– Герр Михальский, – поспешила вмешаться Анхелика, – если запрячь ту большую карету, то дети прекрасно в ней разместятся, и их не укачает дорогой.

– Она предназначена для парадного выезда государыни! – строго отозвался мой телохранитель.

– Неужели маленькие принцессы недостойны ее? – с наивным видом захлопала голубыми глазками фрейлина.

– И правда, чего ей зря стоять, – согласился я, чтобы прекратить надоевшую мне перепалку. – Пусть запрягают, только побыстрее. Меня ждут.

– Как прикажете, – не стал больше спорить Михальский и принялся отдавать необходимые распоряжения.

– Микитка! – заорал на весь кремлевский двор все тот же голос. – Где ты, проклятущий?

– Чего еще?

– Карету надо запрячь!

– Это еще зачем?

– Да быстрее же ты, обалдуй! Не знаешь, что ли, царь ждать не любит!

– Да бегу ужо!

Не прошло и получаса, как парадный экипаж был готов и подъехал к крыльцу, где уже выстроились в ряд Дмитрий с Петькой и Евгения с Марфой с их няньками в сопровождении Анхелики.

– Так, ваши высочества, извольте занять свои места, – скомандовала ушлая девица, как будто всегда только этим и занималась.

Девочки, для которых в стенах Кремля и впрямь было не слишком много развлечений, юркнули в карету, за ними с оханьем бросились служанки, после чего места заняли царевич и его спутник, а уж потом с комфортом разместилась фрейлина, сдвинув мальчиков на край лавки.

– Ты что-нибудь понимаешь? – тихонько спросил Дмитрий у приятеля, пока Анхелика расправляла складки своего пышного платья.

– Я вам потом объясню, – отозвался тот, неодобрительно поглядывая на новоявленную наставницу.

– Мы готовы! – соизволила сообщить в окошко Анхелика, после чего плотно задернула шторку и обратилась к детям: – Сейчас перед вами, ваши высочества, будет варварская Москва, где совершенно не на что смотреть, но, когда мы прибудем в Иноземную слободу, я тут же разрешу вам осмотреть окрестности!

– Спокойнее, мой принц, – прошептал шкодливо ухмыльнувшийся Петер. – Кажется, я знаю, что делать.

Немецкая слобода за годы, прошедшие после моего воцарения на русском престоле, основательно расстроилась и расползлась вширь. Выглядела она почти как обычный немецкий городок того времени – с аккуратными палисадниками, островерхими крышами и даже кое-где попадающимися фахверками.

За последние месяцы населения в ней прибавилось едва ли не втрое, так что впору из слободы в отдельный город переименовывать. Только вот никак не решу, просто в Кукуй или лучше Кукуевград? А то, может, Кукуйбург, на радость подданным. Представляю, как они переиначат… Шучу, конечно.

Самое большое здание в Иноземной слободе – лютеранская кирха. Именно там предполагалось провести встречу с местными. Однако день оказался слишком хорош, чтобы запираться в четырех стенах. Легкий, освежающий ветерок, на небе ни облачка, солнышко пригревало своими ласковыми лучами, всюду буйство молодой зелени и весенних ароматов. И пока никакой мошкары. Благодать, одним словом.

Поэтому я решил, что данное мероприятие вполне удобнее будет провести и на лужайке перед церковью. Бюргеры быстренько подсуетились, расстелили прямо на вымощенной деревянными плахами площади большой ковер, поставили самое помпезное, щедро украшенное резьбой и позолотой кресло, напоминающее трон. Сам я, разумеется, с важным видом устроился на импровизированном троне, а за моей спиной как изваяния встали фон Гершов с Михальским. Все, можно начинать, зовите иностранных гостей!

Представшая предо мной многолюдная делегация выглядела внушительно, но что более важно, представляла собой практически всех прижившихся в России иностранцев. С правого фланга толпились голландцы в строгих черных камзолах с белоснежными отложными воротниками. Слева не менее представительная группа подданных короля Якова Стюарта – отдельно англичане и подозрительно поглядывающие на них шотландцы.

Ближе к центру рядком выстроились шведы. В последнее время, то есть после смерти Катарины, дела у них идут не так хорошо. Прежде они всегда могли рассчитывать на заступничество царицы, откровенно благоволящей к своим соотечественникам, но теперь ее нет, и у шведских негоциантов на душе неспокойно.

В центре, особняком ото всех, стояли мои старинные подданные – мекленбуржцы, ощущавшие себя в России едва ли не хозяевами положения и «белыми господами», возвышающимися над коренным народом страны. Свято убежденные, что я такой же, как они, немец, только более высокого происхождения, удачно занявший сказочный трон московских царей, с их неисчислимыми богатствами, соболями, дешевизной еды, многолюдством населения и бескрайними просторами восточных земель. Так что желания у них были просты и незамысловаты – получать выгоды от такой улыбки фортуны, разом превратившей глубоко провинциальный Мекленбург в центр мировой политики и могущества.

Так все виделось им. И разубеждать моих «земляков» я даже не пытался. Тем более что по части упертости германец ничем не уступит русскому, а если дело касается гордыни и чувства собственного превосходства, то и обойдет всякого иного с хорошей форой. С другой стороны, эти ребята были глубоко преданы мне лично и всегда готовы к драке. Вот и во время последнего бунта даже пивовары с горшечниками закрыли свои лавки и дружно встали под знамена фон Гершова. К тому же почти у всех них имелось оружие, которым они недурно владели.

Но самой крупной компанией оказались чехи. Среди вынужденных переселенцев нашлись промышленники, купцы, солдаты, профессора Карлова университета, бежавшие из Праги, и даже «Чешские братья» во главе с самим Амосом Коменским[35], выдающимся практиком и теоретиком педагогики. И конечно, земледельцы, жаждущие получить свой кусок земли и поскорее приступить к ее вспашке, благо и время самое подходящее.

Появились они передо мной не вдруг. Вскоре после подавления бунта вся эта веселая и разношерстная публика не сговариваясь избрала своим послом фон Гершова, принялась осаждать меня, вразнобой выпрашивая аудиенции. Естественно, Лелек получал от всех подарки и, как мог, старался донести просьбы до моих августейших ушей. Я же, как тот Васька, лишь слушал да ел. Но всему приходит конец. Устав от бесконечных просьб, мое величество решило встретиться со всеми разом, чтобы зря не тратить время. Тем более и пора уже поговорить толком.

В стране большие перемены, и новым ее жителям, конечно, есть о чем спросить, попросить, а то и потребовать. Тем паче обещания я давал. Хотя обещать не значит жениться… Царь я или не царь? Так что послушаем, с чем пришли гости дорогие.

И первым был тот самый показавшийся мне поначалу смешным вопрос о существенном расширении границ Немецкой слободы, а более того, о придании ей статуса города и получения привилегий согласно Магдебургскому праву, вроде как вольным градом желают быть и сами собой править, а мне отчислять лишь ренту. Заодно и стены хотят поставить по периметру, для защиты, и стражу свою завести, а также просят выделить роту мушкетеров для постоянной охраны себя любимых.

Дальше рассказали, что желают храмы побольше отстроить – и кирху, и костел. Полная свобода вероисповедания и мирное сосуществование конфессий, особенно наглядные на фоне европейской войны, в немалой степени как раз разностью религий и объясняющейся. Хотя на деле вопрос, конечно, в другом. В деньгах и власти.

Идея сама по себе интересная. Можно и по всей России со временем такую реформу провести, выстраивая местное управление на базе объединения русских и немецких установлений. Глядишь, и выйдет толк из земств и магистратов! Но это потом, надо все обдумать тщательно и взвесить. А пока слушаем главного британского агента в России, мистера Джорджа Кингсли.

– Государь, – напыщенно начал речь представитель английской компании, предварительно помахав шляпой, – мы весьма рады возможности приветствовать ваше величество и поздравить вас с успешным подавлением бунта!

Едва он договорил, все присутствующие вне зависимости от национальности и вероисповедания дружно поклонились. Говорил он, кстати, по-английски и без обычного по этикету толмача. Дело в том, что русский царь имеет репутацию человека просвещенного, да к тому же еще и полиглота. Поэтому с англичанами, шведами, поляками и прочими немцами я говорю на их родных наречиях. Это, помимо всего прочего, помогает установить доверительные отношения.

– Благодарю вас, Джордж. Но если это все, что вы хотели мне сказать, то, право же, не стоило утруждать себя.

– Вовсе нет, сир, – смешался британец. – Просто нам всем хотелось бы, чтобы подобные эксцессы более не происходили…

– Мне тоже, мой друг. Однако, как вам, вероятно, известно, мои русские подданные обладают от природы весьма живым темпераментом, и потому время от времени подобные казусы случаются.

– Вы, ваше величество, несомненно, правы, но я все же поостерегся бы называть грабежи и убийства просто казусами.

– Кстати, мистер Кингсли, разрешите мои сомнения. Мне доложили, что разбойникам недавно удалось разграбить купеческий караван на Волге. Виновные, впрочем, были скоро найдены, равно как и отобранные ими у несчастных негоциантов товары. И представьте себе, каково же было удивление моих подданных, когда они нашли среди этих товаров табак и вино!

– Видите ли, государь… – замялся англичанин. – Мы свято чтим запрет вашего величества на торговлю табаком и винами в России, хотя и не понимаем причины подобных строгостей. Однако хочу напомнить, что этот запрет не является абсолютным. По вашему великодушному разрешению иноземцы могут иметь некоторое количество табака для собственных нужд!

– Мистер Кингсли, вы отнимаете мое время!

– Я уверен, что найденный табак не является собственностью подданных британской короны.

– Уже лучше. Это именно то, что я хотел от вас услышать. Что касается прочего, то спешу заверить всех собравшихся здесь, что их жизни, здоровью и имуществу ничто не угрожает. Я, как законный государь Русского царства, гарантирую выполнение всех дарованных мною прав и свобод, разумеется, при непременном соблюдении законов моей страны. Также выражаю вечную признательность любезным моим подданным, поспешившим выступить на защиту своего сюзерена с оружием в руках. Ваше рвение не останется без награды!

– Хох, кайзер! – дружно выкрикнули мекленбуржцы, не забыв смерить пренебрежительными взглядами своих соседей.

– Ваше величество, – низко поклонился вышедший вперед Коменский. – Могу я отнять немного вашего драгоценного времени?

– Конечно, друг мой. Более того, я сам собирался переговорить с вами и рад, что наши желания совпадают. Для меня большая честь видеть в моих землях столь достойного мужа, прославленного своей ученостью.

– Вы слишком добры, государь, – едва не поперхнулся молодой человек, бывший всего лишь двумя годами старше меня.

– Не скромничайте, мой друг. Как ни далека от нас Прага, мы наслышаны об одном из самых талантливых ее ректоров.

– Но как? – простодушно развел руками Ян, видимо не привыкший к столь любезному обращению.

– Ну я все-таки не только русский царь, но и германский фюрст. Вы ведь учились в Гейдельбергском университете, не так ли?

– Да, ваше величество!

– Моя матушка тоже хотела, чтобы я там учился, но, к сожалению, судьба распорядилась иначе.

Последнее было чистой правдой. Герцогиня Клара Мария и впрямь желала, чтобы ее непутевый отпрыск получил достойное его происхождения образование именно в этом университете. Но, к сожалению или к счастью, тут уж как посмотреть, юный принц пожелал перед этим немножко погостить в Кляйнештадте.

– Я полагаю, в Гейдельберге гордились бы таким учеником, – дипломатично заметил Коменский.

– Итак, о чем вы хотели со мной поговорить?

– Прошу простить мне мою дерзость, государь, но я, равно как и мои соотечественники, хотел бы прояснить нашу дальнейшую судьбу. Когда мы оказались в Мекленбурге, одним из нас обещали землю, другим – возможность заниматься своим ремеслом…

– Они получат все, что было обещано. Земли у нас много, искусные мастера нам нужны, однако…

– Что, ваше величество? – с готовностью спросил Ян, видя, что я остановился.

– Неужели вы мечтали стать фермером?

– Нет, конечно. Мне было сказано, что нужны преподаватели в русский университет, но…

– Что – но?

– Но его нет!

– В таком случае его необходимо создать.

– За те недели, что нахожусь в вашей, государь, столице, я взял на себя труд составить проекты устава и царского статута для первого российского университета. Вот эти документы. – И он с почтительным поклоном передал их мне.

– Замечательно! Именно на такую инициативу я и рассчитывал, приглашая столь деятельного и высокоученого мужа и просветителя. Жду и впредь от вас, господин ректор, усердия и реальных свершений на ниве насаждения образования в моем богоспасаемом государстве.

– Боюсь, это будет очень трудно.

– Что вас смущает?

– Видите ли… – замялся Ян. – Я чужак в этой стране, и мне не совсем понятны ваши законы и обычаи. Здешние чиновники, которые, кажется, должны во всем нам помогать, усиленно делают вид, что знать не знают о наших проблемах. А люди, давно переехавшие в Москву, узнав об этих затруднениях, смеются и утверждают, что надо давать подарки. Но откуда у нас, бедных беженцев, деньги на подношения? К тому же разве не вы пригласили нас сюда?

Судя по всему, вопрос оказался, что называется, животрепещущим и вызвал большое оживление у всех присутствующих. Некоторые даже зашумели, явно рассчитывая, что их слова достанут до моего уха.

– Нам обещали хлеб, мясо и иные продукты, но мы не получили ничего!

– А еще меха для одежды!

– А за открытие пивоварни требуют десять сороков белок, а я даже не знаю, что это!

В принципе все понятно. Чинуши везде и всегда одинаковы, назови их хоть асессорами, хоть подьячими, суть от этого не меняется. И да, подарки мои дьяки требуют почти в открытую, невзирая на риск попасться. Сам видел, как Никита Романов таскал за бороду нерадивого подьячего, вымогавшего взятку у челобитчика, и грозил подвесить на дыбе. Ничего не помогло. То есть схваченный на горячем коррупционер конечно же каялся и божился, что больше так не будет, после чего с прежним пылом принялся за старое.

– Минуточку тишины, господа! – прервал я их. – Мне, конечно, прискорбно слышать о мздоимстве приказного люда, но все же, полагаю, разбираться надо в каждом случае отдельно. Я считаю, что непозволительно мазать грязью моих слуг, прежде не разобравшись в произошедшем. В каком-то деле причина затяжки может быть от дьяков никак не зависящей. Но в любом случае вам следует написать жалобу, или, как принято называть ее здесь, челобитную и подать ее дьяку Грамотину, который и будет заниматься этой проблемой.

– Дьяку? – с изрядным скепсисом на лице переспросил Коменский.

– Вполне понимаю ваши опасения, но Иван Тарасович долго жил за границей и не чужд просвещения, а потому, уверен, вы найдете общий язык. Но чтобы вам было совсем спокойно… скажите, вы играете в шахматы?

– Да, – удивился Ян.

– Прекрасно. Вы будете приходить ко мне в Кремль и информировать обо всех неурядицах, какие только возникнут в делах.

– Как вам будет угодно, но при чем тут шахматы?

– Приходите и тогда узнаете.

Для себя отметил, что каким бы толковым ни был Коменский, а без русского специалиста ему эту задачу не вывезти. Есть у меня на примете один очень грамотный товарищ. Анисим Михайлов Радишевский – ученик самого первопечатника Ивана Федорова! В начале этого года он с помпой презентовал мне плоды своих многолетних трудов. Называлось это фундаментальное и охватывающее почти все отрасли военного дела произведение «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки». Подписано было скромно: «Написал сию Воинскую книгу к царскому величеству его государский холоп, многогрешный Онисим Михайлов в великом и царствующем граде Москве в лето 7129 сентября в 26 день[36]».

Человек он многогранный, истинный сын эпохи универсалов и энциклопедистов! Пушкарских дел мастер, военный инженер-розмысл, печатник, гидротехник, строящий глубочайшие в России колодцы, а еще и инженер-строитель, полиглот и настоящий ученый. Мужик он в возрасте, но еще очень даже бодрый и полный сил. Вот пусть и станет проректором и отвечает за все общение с приказными и прочими начальниками.

Убедившись, что русский царь голов не откусывает, кровью не питается и вообще весьма мил и прост в общении, ко мне один за другим потянулись представители разных групп иноземцев и беженцев. Каждый нес готовый проект. Большинству требовалась земля для поселения. В размере и качестве, а заодно всякие льготы и помощь с моей стороны. И, само собой, все просили о налоговых послаблениях, о скромной арендной плате за землю и еще много о чем.

Другие жаждали основать предприятия. Стекольные, суконные, ткацкие, кожевенные, бумажные мануфактуры, селитряницы, пороховые мельницы, литейные, медные и железоделательные заводы. Многие горели желанием получить право на поиск руд и дальнейшую их разработку согласно недавнему моему указу, разрешающему всем вести геологоразведку и добычу при условии сдачи злата-серебра в казну. Каждому требовалось определить место, опять же подыскать работников, обеспечить ресурсами, особенно лесом, который пока что единственный источник для плавильных печей.

Все происходящее меня весьма порадовало. Если хотя бы часть из затеянного воплотится в жизнь, страна получит сразу и много! А мы подсобим!

Моим детям, разумеется, было весьма мало дела до встречи их царственного отца и местных жителей. Девчонкам просто хотелось побегать по травке, да так, чтобы над ними не квохтали кремлевские мамки и няньки. У мальчишек тоже мгновенно образовались свои дела, а вот фрейлейн Анхелику события возле кирхи как раз таки очень интересовали. Более всего ей, конечно, хотелось бы находиться подле государя, всем своим видом показывая, кто занял столь завидное место и к кому теперь следует обращаться по разным щекотливым вопросам, но до этого пока не дошло.

Однако быть, ну или хотя бы казаться главной воспитательницей царских детей тоже неплохо, а потому она всячески демонстрировала заботу и внимание к ним.

– Принцесса Евгения, принцесса Марта! Будьте немного аккуратнее, ведь на ваших высочествах новые платья! Петер, принц Карл Густав, куда вы запропастились?

Проклятье! – чертыхнулась про себя девушка, кажется, эти два сорванца, воспользовавшись тем, что все внимание наставницы занято происходившим неподалеку совещанием, куда-то смылись. И конечно же виноват этот дурно воспитанный брауншвейгский простолюдин! Зачем только Иоганн Альбрехт держит его рядом со своим наследником? Ведь очевидно же, что этот сын конюха дурно влияет на принца! Хотя если верны слухи…

– Мы здесь, фрейлейн, – гаркнул подобравшийся к ней совсем близко Петер, заставив вздрогнуть.

– Как вы меня напугали, несносный мальчишка! – прошипела фрейлина. – В который раз говорю вам, не смейте подкрадываться ко мне, иначе пожалеете!

– Я тоже здесь, – с независимым видом перебил ее Дмитрий. – Вы нас зачем-то искали?

– Да, ваше высочество, – растянула пухлые губки в натужной улыбке Анхелика. – Дело в том, что вам не подобает бегать на виду иноземцев и ваших будущих подданных, как простолюдину. Вы должны…

– И что же я, по-вашему, должен? – презрительно усмехнулся принц, делая шаг в сторону и вынуждая строгую наставницу повернуться вслед за ним.

Если его высочество рассчитывал подобным образом поставить фрейлину в тупик, то он ошибся. У придворной его покойной матери было припасено множество мудрых сентенций о том, как именно должен вести себя благовоспитанный наследник престола, и она немедленно вывалила на его голову целый ворох этой беспросветной мудрости. Беда была лишь в том, что, вещая Карлу все эти умные вещи, она совсем выпустила из вида его шаловливого товарища.

Наконец встреча царя с жителями Кукуя и беженцами из Богемии была окончена. Теперь Анхелике следовало показать, как хорошо она ладит с детьми своего любовника, но при этом не забыть продемонстрировать свою грацию и красоту. И если с первыми двумя из перечисленного все обстояло более чем благополучно, то последнее можно было и подправить. С этой целью девушка вернулась к карете и открыла маленький сундучок, в котором у нее хранились пудра, помада, румяна и еще кое-какие средства, продаваемые за весьма немалые деньги лейб-медиком О’Конором.

Щелкнув крышкой, на внутренней стороне которой было весьма искусно вделано зеркальце, девушка хотела было освежить свою несравненную красоту, но внезапно встретилась глазами с чем-то жутко зеленым и при этом невообразимо гадким.

Крик, доносившийся от кареты, был настолько отчаянным и громким, что я тут же оставил своих собеседников и, не теряя ни минуты, бросился на помощь, впереди собственных телохранителей. В мгновение ока мы достигли цели и нашли истерически визжащую Анхелику и испуганных принцесс вместе с няньками. Пацаны отсутствовали, и это было подозрительно.

– Что случилось?! – строго спросил я.

Раскрасневшееся лицо фрейлины перекосилось, и она, не переставая скулить, показала пальцем в сторону валяющегося на земле сундучка. Кажется, это было что-то вроде ее косметички. Вокруг раскатились бутылочки с какими-то снадобьями, кисточки, баночки и тому подобная мелочь, а сверху сидела самая настоящая лягушка и ошарашенно смотрела на творившийся бедлам.

– Как это мило, – не удержался от ухмылки я, припомнив одну из сказок еще не родившихся братьев Гримм. – Фрейлейн Анхелика, вероятно, захотела получить своего принца, но что-то пошло не так.

– Ваше величество, – всхлипнула она, размазывая сопли по совсем еще недавно миловидной, а теперь ставшей совершенно отталкивающей физиономии. – Я ужасно боюсь этих тварей…

– Ничего страшного, – хмыкнул я и развернулся к фон Гершову. – Кароль, дружище, твой дом совсем рядом. Будь любезен, дай приют этой милой барышне, пусть она немного успокоится и приведет себя в порядок.

– Конечно, мой кайзер, – почтительно поклонился барон.

– Детей, пожалуй, отправьте в Кремль. Хватит с них на сегодня прогулок.

– Как прикажете. Надеюсь, вы окажете честь посетить мое скромное жилище?

– Я бы с удовольствием, старина, но у меня еще много дел. К тому же я хотел бы навестить Никиту Вельяминова.

– Надеюсь, ему уже лучше?

– Судя по словам О’Конора, все именно так, но я хотел бы убедиться в этом лично.

– В таком случае разрешите мне сопровождать принца и принцесс?

– Да, конечно. Займись этим.

Все это время мальчики прятались за каретой, внимательно наблюдая за происходящим и гадая, догадаются ли взрослые об их проделке.

– Кажется, Анхелику ведут в дом барона, – доложил приятелю Петер.

– Вот и славно! Уж больно она стала надоедливой в последнее время.

– А сюда идет господин фон Гершов.

– Это плохо. Он умный и может догадаться, тогда нам несдобровать!

– Рад приветствовать, ваше высочество! – громко сказал Кароль, подойдя к карете.

– И вам здравствуйте, господин барон! – улыбнулся во весь рот приятель принца, вылезший из укрытия первым.

– Добрый день, молодой человек, хотя, может статься, для вас он будет не таким уж добрым!

– Отчего так? – с простодушным видом поинтересовался мальчик.

– Так уж заведено, мой юный друг, что за некоторые проделки шалуны вроде вас очень близко знакомятся с розгами! – охотно пояснил фон Гершов. – Но где же ваш высокородный друг, почему он не желает почтить нас своим присутствием? Или он так испугался, что…

– Я здесь, – тут же выскочил покрасневший от злости Дмитрий. – И вовсе я ничего не боюсь! И в том, что случилось, нет вины Петера, это целиком и полностью моя затея!

– Отрадно слышать, ваше высочество, что вы готовы отвечать за собственные поступки и не пытаетесь прикрыться слугой. Однако позволено ли мне будет спросить, чем же вызвана ваша немилость к бедной фрейлейн Анхелике?

– Она… она… – едва не задохнулся принц, пытаясь сформулировать причину своего неудовольствия, но так и не сумел подобрать правильные слова.

– Исчерпывающе! – понимающе хмыкнул барон, после чего доверительно наклонился к мальчику и негромко сказал: – Ваш царственный отец славится своим рыцарским отношениям к особам женского пола, и даже заклятые враги не смеют упрекнуть его в неучтивости к дамам. И если вы, мой принц, позволите дать вам совет, то я рекомендую следовать его примеру. Вы поняли меня?

– Да!

– Прекрасно, в таком случае мы можем возвращаться в Кремль. Извольте занять место в карете, а я тем временем позабочусь о ваших сестрах.

– Хорошо, – вздохнул принц и послушно проследовал в экипаж.

– Что же касается вас, молодой человек, – обратился фон Гершов к Петеру, – то вам следует умерить свой темперамент. Ибо терпение его величества вовсе не так велико, как об этом склонны думать многие его подданные!

– Ваша милость, а куда направился наш добрый кайзер? – спросил мальчик, увидев, что царь и его свита вскочили на коней и на рысях тронулись вон из слободы.

– Как говорят русские, если вы, мой юный друг, будете много знать, то скоро состаритесь. А теперь извольте следовать за вашим господином.

За то время, что я не появлялся на вельяминовском дворе, здесь ничего не переменилось. Разве что бревна сруба чуть потемнели, да флюгер в виде всадника над кровлей боярского дома потерял блеск.

Узнав о моем прибытии, Никита, разумеется, лежать не стал, а вышел мне навстречу, едва успев накинуть на себя парадный кафтан.

– Здрав будь на многие лета, великий государь, – поклонился он мне большим обычаем, а вышедшая вслед за ним дворня повалилась в ноги.

– Да я-то здоров, – усмехнулся я, глядя на все еще бледного от хвори ближника. – Вот ты как?

– Благодарение Господу, на поправку пошел, – певуче протянула его супруга Марья и с поклоном подала мне полную чашу с вином. – Испей с дороги, государь.

День и впрямь выдался жарким, а потому я не без удовольствия отхлебнул прохладной романеи[37], после чего по обычаю расцеловал хозяйку в обе щеки.

– Окажи нам честь, пройди в дом. Отобедай с нами.

– Да я бы с радостью, вот только…

– Не обижай, великий государь, верных слуг своих, – раздался из-за спины Никиты голос княгини Щербатовой.

Я поднял взгляд, и на какой-то миг мир перестал для меня существовать. Из-за ежедневных забот о государстве и семейных дел я стал забывать, как выглядит Алена и что она для меня значит. Но стоило мне встретиться с ней взглядом, и я едва не лишился дара речи. Строгий вдовий наряд не делал ее старухой, а, казалось, напротив, еще больше подчеркивал белизну кожи и безукоризненность черт лица. Губы по-прежнему не нуждались в помаде, а из-под соболиных бровей смотрели все те же прекрасные глаза.

– Хотя почему бы и не зайти, – едва ворочая ставшим таким непослушным языком, отвечал ей я.

Не помню, что делал, какие яства отведывал, с кем и о чем разговаривал, но лишь одна мысль не давала мне покоя. Не поторопись я тогда, утверждая никому не принесший счастья брак, мы бы сейчас оба были свободны…

– Государь, – донесся из окружающего меня тумана чей-то настойчивый шепот. – Государь!

– Что? – непонимающе обернулся я к Михальскому.

– Салтыкова схватили.

– Что?

– Мишку Салтыкова, говорю, взяли!

– Да и черт с ним, тащите в приказ, пусть с ним Грамотин разбирается!

– Не можно сие! – угрюмо отозвался Корнилий.

– Это еще почему?

– Мишку не земские ярыги, а мои люди схватили, и в Земском приказе о том, слава богу, пока что никто не прознал. В иное время не стал бы я вас тревожить, но сейчас не то что часу, минуты нет!

– Ладно, – приподнялся я со своего места, с трудом прогоняя морок. – Простите, дорогие хозяева, но государственные дела сами себя не переделают. Пора ехать!

Мне прежде не раз приходилось бывать в пыточных камерах различных приказов. Но о том, что такое, если можно так выразиться, подразделение есть в структуре моей охраны, я даже не подозревал. Ей-богу, до сих пор думал, что если Корнилию и его подручным удается схватить злодея, то они в лучшем случае проводят достаточно жесткий экспресс-допрос, а потом отправляют задержанного по назначению в Земский или Разбойный приказ. Кстати, знаете, чем они отличаются? Земский занимается лихими людьми в Москве, а Разбойный по всей остальной России.

Но вот пожалуйста. Оказывается, в строении, отданном для расквартирования хоругви Михальского, помимо конюшни, кордегардии, казармы и прочих необходимых помещений имеется и небольшой подвал, в котором есть и дыба, и все необходимые инструменты, и даже горн для придания последним, так сказать, нужной кондиции.

На дыбе сейчас висел человек, в котором я без труда узнал Мишку Салтыкова – племянника Филарета и двоюродного брата Миши Романова. Он сейчас практически без одежды, в одних подштанниках. Прикреплен за руки. Это, кстати, еще по-божески, дыба механизм такой, можно и за ребро крюком подцепить. Не возрадуешься!

Рядом за небольшим столиком устроился с пером и бумагой один из ратников Корнилия, знающий грамоту, другой ратник исполняет обязанности палача.

– Молчит? – поинтересовался я.

– Какое там, – пробубнил в нос писарь. – Поет как тетерев на току.

В этот момент служилый поднял глаза и, увидев, что в подземелье спустился царь, страшно побледнел и попытался вскочить, едва не расплескав чернила из небольшой вапницы[38].

– Прости, великий государь! – поклонился он в пояс, сорвав с головы шапку.

– Не дергайся, – поспешил успокоить я служивого. – Приставили тебя к делу, вот и занимайся!

– Слушаюсь!

– Пришел, ирод! – просипел сверху узник.

– Ты же ко мне не идешь? – пожал я плечами. – Вот и пришлось ноги бить.

– Все скоморошничаешь? – сплюнул Салтыков.

– Да нет, это ты у нас шутник, а я так, погулять вышел, – отмахнулся я и стал просматривать допросные листы.

Как оказалось, писарь не врал. Попавший в узилище московский дворянин и не думал отпираться или что-нибудь скрывать. Напротив, он сразу же признался в злоумышлении против меня и моей семьи, а также в том, что подобные планы в той или иной степени поддерживает вся боярская верхушка. Все это сопровождалось безудержной руганью и обвинениями вашего покорного слуги и его ближников во всех смертных грехах, от ереси до сластолюбия.

Вообще, народ сейчас, что называется, безбашенный и стесняться в выражениях не привык. Даже простолюдины, угодив в Земский приказ, как правило, не спешат каяться, а, напротив, так и сыплют поносными словами на всех, начиная с задержавших их ярыг до ведущих допрос подьячих и палача.

А если в разработку нынешних правоохранителей угодил «служилый человек по отечеству», то и вовсе шум будет такой, хоть святых выноси.

– Стало быть, и патриарх с вами? – вопросительно посмотрел я на Салтыкова.

– Все тебя, христопродавца, ненавидят, – лихорадочно блестя глазами, подтвердил Мишка. – Всем ты поперек горла. Даже кто твою сторону по первости держали и те одумались!

– Ты понимаешь, сукин сын, что этими своими словами всю свою родню под монастырь подвел? Хотя какой монастырь, тут хорошо, если просто плахой, а не колом пахнет!

– Кто от царя Ирода пострадает, все будут в Царстве Небесном!

– Ну тебе-то, клятвопреступнику, никакого рая не видать, – хмыкнул я в ответ и повернулся к Михальскому: – Что думаешь?

– Если он говорит правду, ты вы и ваша семья в большой опасности!

– А если это оговор?

– Но какой в этом смысл?

– Очень простой. Если я начну репрессии против всех старых родов сразу, это заставит их объединиться против меня.

– А если они уже это сделали?

– Тогда храни нас Господь, ибо никакой иной надежды не остается.

– Кроме нас – ваших верных слуг.

– Да-да, а также наемников, стрельцов и немцев из Иноземной слободы.

– Может быть, – немного помявшись, спросил бывший лисовчик, – вам не стоит собирать теперь Земский собор?

– Это еще почему?

– Но ведь тогда в Москву соберется шляхта со всей страны. Это ведь тысячи опытных воинов. Если ваши магнаты сумеют привлечь их на свою сторону, мы можем и не устоять.

– Ты думаешь, это возможно?

– На сеймах в Речи Посполитой такое случается нередко.

– Это так, только там среди делегатов нет ни горожан, ни крестьян. Хотя ты прав, кое-какие меры предосторожности не помешают. Скажи, кто-нибудь знает о поимке Салтыкова?

– Нет. Мы взяли его, когда он пытался выбраться из Москвы. Все его люди убиты, а трупы их спрятаны.

– А твои надежны?

– Государь, вы могли бы не спрашивать об этом.

– Хорошо. Пусть все будет как есть, а мы с тобой сейчас отправимся к Грамотину. Интересно будет узнать, до чего докопался он.

– Ваше величество, – задержал меня Михальский. – Дело в том, что есть еще одно обстоятельство, о котором вам необходимо знать.

– Да ты сегодня просто полон сюрпризов. Ладно, рассказывай.

– Если позволите, не здесь.

После смрада и духоты мрачного пыточного подвала я с удовольствием втянул ноздрями свежий воздух. В какой-то момент даже чуть не закружилась голова, и я остановился на крыльце, опершись на резные перильца. Сзади послышались шаги.

– Вы помните этого человека, государь? – спросил Корнилий.

– Рожа вроде знакомая, – отозвался я, оглянувшись на чернобородого худого мужика.

– Батюшка, – грохнулся тот на колени, – нешто ты не признаешь вернейшего своего холопа, увечным ставшего на твоей службе?! Живота ради твоей царской милости не жалевшего…

– Кто таков?! – строго прервал я столь некстати открывшийся фонтан красноречия.

– Семен я, стрелец бывший Стремянного полка…

– Ты вора Телятевского нашел, а вместе с ним венец царский?

– Я, кормилец!

– Помню. Здесь как оказался?

– Слово и дело за мной государево!

– Ишь как. Ну рассказывай.

– Слушаю, царь-батюшка! Только… что рассказывать-то?

– Не понял?!

– Ваше величество, – поспешил вмешаться Михальский, – если позволите, я поведаю все, что удалось выяснить у этого человека.

– Все страньше и страньше. Ну ладно, поведай.

– Во время бунта этот человек пристал к разбойникам, грабившим сначала Замоскворечье, а потом добравшимся и до центра столицы и даже пытавшимся ворваться в Китай-город.

– Ничего себе!

– Помилуй, государь! – завыл чернобородый, стуча головой по дощатому настилу.

– Будучи, несмотря на свое увечье, воинским человеком, он выдвинулся среди прочих воров и даже стал подручным атамана Харламова и собственными ушами слышал, как тот получал письма от некоего дьяка из Серпухова.

– Слышал, – подтвердил Семен.

– Более того, отправлял тому ответные послания.

– И это было!

– И кто же это? – холодея от бешенства, спросил я.

– Имен не называлось, но… Разве в Серпухове было много дьяков?

– Ты хочешь сказать, что это…

– Я не знаю, ваше величество, кто был этот изменник, но совершенно точно уверен, что Грамотин приказал казнить этого стрельца, едва услышав название города.

– А вот это уже серьезно!

Варшава встретила посольство Рюмина неприветливо. В столицу Речи Посполитой со всех сторон съезжались делегаты на предстоящий сейм. С каждым следовала немалая свита из слуг и домочадцев. Следом за ними потянулись прочие шляхтичи, одни состоятельные, а иные по большей части нищие, но от того не менее воинственные и гонористые. И всем этим людям вне зависимости от происхождения и количества денег требовалось где-то разместиться, отчего цены на сдаваемое жилье разом взлетели до небес.

Все корчмы, трактиры и прочие места оказались переполнены этой публикой. На кухнях, где с утра до вечера суетились повара, все время жарились, пеклись и варились свиные и телячьи туши, множество птицы от домашних пулярок и каплунов до диких фазанов и перепелок. А также различные пироги с мясом, кислой капустой, грибами и еще бог весть с чем, а к ним в придачу, чтобы ясновельможные паны, не приведи господь, не подавились, разливанное море пива, различных вин, но более всего водки.

И все это каждый день съедалось и выпивалось, а на следующий начиналось сызнова.

– А еще говорят, что это москали пьяницы, – криво усмехнулся Рюмин, наблюдая из своего угла за непрекращающимся кутежом и прислушиваясь к разговорам разгоряченных посетителей.

В отличие от прочих членов посольства Клим при прогулках по городу всегда переодевался в немецкое платье, оттого не слишком бросался в глаза и теперь мог без помех наблюдать за местными жителями, что и делал в последние несколько дней, пока дожидался аудиенции у короля.

– А я говорю вам, – надрывался дородный пан с пышными усами и изрядной лысиной, – что нам никак нельзя идти на мир с басурманами!

– Браво, пан Адам! – горячо поддержали его собутыльники.

– И уж подавно нам не следует отказываться от Дунайских княжеств, а также выплачивать султану Осману контрибуцию!

– Так, пан Криницкий! Пусть их холера заберет!

– И как бы ни хотел этого наш добрый король Сигизмунд, мы не позволим заключить ему столь похабный мир!

– Недозволям! – дружно вскинули кубки шляхтичи и немедля осушили их.

Пока они были заняты пьянкой и политическими речами, в общий зал зашел молодой человек в богатом жупане и при сабле, что явно указывало на его благородное происхождение, но выглядел он при этом совсем не заносчиво, а скорее даже скромно.

– Вы позволите присесть рядом с вами? – вежливо спросил он у Рюмина.

– Извольте, – любезно ответил ему дьяк.

– Благодарю вас, ясновельможный пан. Говоря по совести, я ужасно хочу есть, а все харчевни в Варшаве переполнены.

– Присаживайтесь, мой друг, места хватит, да к тому же готовят здесь недурно. Вы, верно, приехали на сейм?

– Да. Меня зовут Ян Корбут, и я депутат от Литвы.

– Карл Рюмме, к вашим услугам.

– Весьма рад знакомству.

– Что ваша милость желает? – подскочил к новому и, судя по внешнему виду, денежному клиенту слуга.

– Жаркого, пирогов и пива.

– Может быть, водки? У нас есть очень хорошая, гданьская…

– Нет, благодарю.

– Как угодно, – немного поскучнел половой, но в этот момент молодой человек сунул ему монетку, и он, разом повеселев, вихрем умчался выполнять заказ.

– Вы тоже за то, чтобы драться с турками, как эти господа? – показал на шумную компанию Клим.

– Лично я нет, – пожал плечами его новый знакомый. – В войне нет ничего хорошего, уж я-то знаю, о чем говорю. Хотя, если быть откровенным, мы в Литве не верим, что с татарами может быть мир.

– Вы воевали? – высоко приподнял бровь Рюмин. – Простите мое удивление, но вы так молоды.

– Да. Я принимал участие в походе на Москву, и, хотя для меня та несчастная кампания закончилась более чем благополучно, я до сих пор с содроганием вспоминаю, через что мне пришлось пройти.

– Вы позволите вас угостить, пока доставляют заказ? – поднял кувшин Клим.

– Только если вы в качестве ответной любезности разделите со мной трапезу.

– Благодарю, но я уже сыт, – едва заметно улыбнулся дьяк и наполнил глиняные кружки до краев.

– Прозит! – отозвался его новый знакомый и немедленно выпил. – Езус Мария, как мне этого не хватало!

– Так, значит, вы не слишком уверены в польском воинстве? – продолжил расспрашивать Рюмин, видя, как заблестели глаза собеседника.

– Я этого не говорил, – замотал головой литвин. – Наши гусары – самая лучшая конница во всем мире, и никто не сможет устоять перед ее натиском. Да вот беда, кварцяное войско[39] слишком мало, а магнаты приводят на поле боя свои регименты[40], только когда дело касается их лично.

– Но ведь его величество всегда может призвать на службу казаков, не так ли?

– Конечно, герр Рюмме, – скроил кислую рожу Корбут. – Вот только это такое лекарство, что ничуть не лучше болезни.

– Отчего вы так думаете?

– Вы, верно, издалека, раз спрашиваете такие вещи! Запорожцы, чтобы вы знали, такие же разбойники, что и татары, хоть и называют себя христианами. Стоит им почуять силу, они сразу начинают требовать себе новых привилегий, расширения реестра и прочих невозможных вещей.

– Я слышал, что король Сигизмунд и без того обещал им…

– Да им, пся крев, сколько ни обещай, все мало! – громыхнул по столу кулаком Янек, но тут же устыдился своей грубости и продолжил уже спокойно: – Прошу прощения у вашей милости, что повел себя столь недостойно, да только казаки те еще собаки!

Пока они так беседовали, компания, занявшая места в центре зала, совсем уж упилась, и дородному шляхтичу стало не перед кем витийствовать. Убедившись в очередной раз, что его никто не слушает, он махнул рукой и, обведя заведение мутными глазами, сфокусировал их на Рюмине с его соседом.

– Разрази меня гром, да это же не кто иной, как пан Ян Корбут! – вскричал оратор и почти бегом бросился к их столу.

– Пан Адам Криницкий? – удивился молодой человек.

– Да кто же, если не я!

– Рад вас видеть, – промямлил Корбут.

– Пся крев, а уж я-то как рад! – куда более искренне воскликнул его старый приятель, после чего обернулся к стойке, за которой стоял хозяин заведения, и повелительно крикнул: – Эй, любезный, распорядись-ка принести нам самой лучшей водки, какая только есть в твоем гадюшнике! Нам с моим лучшим другом надо выпить за встречу, холера ясна!

Пан Криницкий за время, что они не виделись, ничуть не изменился. Все такой же шумный и компанейский любитель выпить и хорошенько закусить, он то и дело произносил тосты, попутно расспрашивал Яна о делах и семье.

– Как поживает прекрасная пани Агнешка? Кстати, где вы остановились?

– Я приехал один.

– И она тебя отпустила? – округлил глаза Криницкий. – Вот холера, кто бы рассказал, ни за что бы не поверил.

– Ну что ты, право, – смутился Корбут.

– Хотя не то дивно, что она тебя отпустила, а то, что ты ее оставил…

– Что ты имеешь в виду?

– Что ты так встрепенулся? Я всего лишь хотел узнать, как у нее дела.

– Благодарю, недурно!

– Так давайте выпьем за ее здоровье и красоту!

– Я хоть и не знаком с фрау Корбут, – поддержал его Рюмме, – но, пожалуй, тоже не откажусь.

– Как, – удивился Криницкий, – вы разве не слышали про дочку бывшего дерптского воеводы?

– Нет.

– Тогда вы многое упустили, пан, не знаю, как вас…

– Рюмме, – суховато, но спокойно подсказал Рюмин.

– Весьма рад знакомству, разрешите представиться, пан Адам Криницкий герба Вовк. Так вот, она была еще совсем юной девчонкой, когда перед ее красотой не устоял сам, не к ночи будь помянут, Мекленбургский дьявол – герцог-странник! Затем жертвой ее чар пал сам королевич Владислав…

– Пан Адам! – вскричал побледневший как мел литвин. – Кабы не твой несносный язык, ты до сих пор жил бы в нашем доме!

– Но досталась она вместе со всем своим приданым моему доброму другу! – умильно улыбнулся забулдыга, словно и не заметив последней фразы молодого шляхтича. – Я, извольте видеть, сам гулял на их свадьбе и хочу сказать, что ни до, ни после не видал более прекрасной невесты!

– И что, большое было приданое? – высоко поднял бровь дьяк.

– Достаточное, чтобы не заметить некоторый урон девичьей чести! – громко прошептал, наклонившись к нему, Криницкий, обдав ядреным запахом перегара.

– Что ты сказал? – подозрительно спросил его молодой шляхтич, предпочтя сделать вид, что не расслышал навет в адрес дражайшей половины.

– Я говорю, что свет не видывал такой красавицы, как супруга твоей милости, а потому при встрече, уж будь любезен, передай ей от меня нижайший поклон!

Трудно сказать, поверил ли ему то бледневший, то красневший как маков цвет Янек, но все равно долго обижаться он не смог, да и как было таить зло на такого веселого и легкого человека, как пан Адам?

Через некоторое время Рюмин, заплатив по счету, распрощался с новыми знакомыми и тихо выскользнул на улицу, направившись к дому, который ему с немалым трудом и за круглую сумму удалось снять на месяц для посольства. Одним из заданий, данных ему царем, было склонить польских магнатов к войне с Турцией, для чего не жалеть ни денег, ни драгоценных мехов.

Но походив по улицам Варшавы, глава Посольского приказа убедился, что особых трат для выполнения этой миссии не потребуется. Польская шляхта сама была воинственно настроена, так что подталкивать ее было совершенно излишним.

На следующий день король Сигизмунд все же согласился принять русского посланника, для чего устроил пышный прием в Королевском замке, недавно построенном на месте старой крепости Мазовецких князей. Сам выборный монарх разместился на троне, а вдоль стен расположились сенаторы Речи Посполитой.

На сей раз Рюмин в соответствии с дипломатическим протоколом принарядился в богато украшенную золотым шитьем ферязь и отороченную драгоценным соболем шапку.

– Великий государь, царь и великий князь всея Руси, а также Великий герцог Мекленбурга… – Клим без остановки, можно сказать, на одном дыхании, торжественно и основательно продолжил перечислять все многочисленные титулы своего государя, не упустив ничего, дабы не умалить чести русского царя. И только завершив, продолжил: – Шлет своему брату королю Польши и Великому князю Литвы эти скромные дары и просит не помнить зла, а согласно христианским заповедям жить в мире и согласии, – провозгласил дьяк и три раза негромко хлопнул в ладоши.

Повинуясь этому знаку, шедшие за его спиной стольники вышли вперед, так чтобы все видели шкурки соболей, которых они несли на вытянутых руках.

– Ах!.. – невольно прошелестело от одного конца тронного зала до другого, ибо меха, которые преподнес королю его дальний родственник из Москвы, были сродни чуду.

– Здоров ли мой… брат, царь Иван? – после небольшой паузы осведомился король.

– Его царское величество пребывает в добром здравии, чего желает и своему брату королю Сигизмунду!

– Что шлет мне мой брат помимо даров?

– Уверения в глубочайшем уважении и предложение забыть прежние распри, заключив оборонительный союз против Османской империи!

После этих слов по залу снова поползли шепотки, иногда прерывающиеся смешками и не слишком лестными для русского посла замечаниями.

– Мы не собираемся вести войну с Блистательной Портой, – скривил тонкие губы в презрительной усмешке король. – А вот с моим братом, царем Иваном, у нас есть серьезные разногласия.

Услышав это, придворные и большинство сенаторов разразились довольным смехом. Впрочем, некоторые не поддержали их веселье, а, напротив, напряглись, ожидая ответа.

– В Москве достаточно извещены о миролюбии вашего королевского величества, – почтительно поклонился Рюмин. – Однако хочу заметить, что нежелания воевать недостаточно для мира. Нужно еще, чтобы войны не хотел противник, чего никак нельзя сказать о молодом султане Османе! И если известные враги всего христианского мира – турки пожелают пойти войной на Речь Посполитую, то не лучше ли, чтобы прославленный своими победами Иван Мекленбургский стал вашим союзником, а не противником?

– Вы угрожаете нам? – напрягся Сигизмунд.

– Вовсе нет! – развел руками посол. – Мой государь готов забыть былые обиды и протянуть руку помощи вашему королевскому величеству. Что же касается имеющихся между нашими государствами противоречий, то при наличии доброй воли их всегда можно разрешить!

– И каким же образом?

– Самым естественным, по границам, определенным самим Господом.

– Что вы имеете в виду?

– Днепр. Левый берег наш, правый – ваш! От верховьев у Смоленска до Ворсклы и самого Черного моря.

– Это неслыханно! – крикнул кто-то из сенаторов, а остальные тут же поддержали его. – Левобережье наше! Может, еще и Витебск за вами признать? Или Полоцк отдать?!

Яблоком раздора в последние годы даже и после заключения мира с Речью Посполитой оставались земли Левобережья Днепра, взятые на копье победоносной русской армией вскоре после смоленского разгрома поляков. Чернигов, еще с 1610 года стоявший полностью сожженным и разграбленным, и отвоевывать не пришлось, просто на руинах поставили острог, разместили в нем отряд стрельцов и рассадили вокруг казаков и сотню помещиков.

С тех пор город, переживший погром сродни Батыеву, постепенно оживал. Но войска Иоганна тогда не остановились на достигнутом, а с ходу взяли и Полтаву, и Лубны, выйдя затем к восточному берегу Днепра, явочным порядком проведя по нему границу Русского царства. С тех пор поляки только и ждали часа, чтобы вернуть себе отнятые владения. Они еще готовы были признать старые, времен Ивана Грозного рубежи, но отказаться от Левобережья им было не под силу, о чем особо пеклись князья Вишневецкие, потерявшие огромные владения.

– Какие еще «мудрые предложения» прислал наш брат? – не без сарказма поинтересовался король.

– Мой государь предлагает обменяться постоянными посольствами и готов предоставить участок земли в Москве на условиях экстерриториальности, разумеется, такого же шага мы ожидаем от вашего королевского величества.

– Что это значит?

– Что здание посольства Речи Посполитой в Москве и Русского царства в Варшаве будут неприкосновенны для властей принимающей стороны. Исходя из принципа diplomatique immunitatem[41]. – Под финал своей речи для большей убедительности Рюмин еще и продемонстрировал хорошее знание латыни.

– Любопытное условие.

– Также мы готовы обсудить торговый договор и взаимное снижение пошлин. Кроме того, нас беспокоит бедственное положение православных в вашем государстве.

– А как насчет прав католиков во владениях вашего царя?! – снова выкрикнул тот же голос.

– Наш государь славен своей веротерпимостью, – спокойно парировал выкрик дьяк. – Да будет вам известно, что и в Мекленбурге, и в Москве нет никаких гонений на иноверцев при соблюдении последними законов нашего государства.

– Вас послушать, так у вас и жиды равные права имеют!

– А почему ясновельможного пана так интересуют евреи? – картинно удивился Рюмин. – Или его выбрали в сейм от Краковской синагоги?

Ответом ему был дружный хохот сенаторов и придворных, поскольку поднятый на смех депутат и впрямь был родом из Кракова.

– Благодарю вас, господин посол, – наклонил украшенную короной голову Сигизмунд, давая понять, что аудиенция окончена. – Позже мы передадим ответ вашему государю, а пока прошу оставаться нашим гостем. Нам было бы приятно видеть вас на балу, который мы намерены дать сегодня вечером.

– Покорно благодарю, ваше королевское величество, – поклонился дьяк и, немного попятившись, вместе со своими спутниками покинул тронный зал.

Зачем люди ходят на балы? Кто-то, может быть, потанцевать и развлечься, но большинство присутствующих заняты делом. Молодые шляхтичи из древних, но обедневших родов ищут богатых невест, а родители паненок, напротив, следят, чтобы их перезрелым дочерям не вскружил голову какой-нибудь вертопрах.

И уж конечно во время таких пышных увеселений, тем более устраиваемых самим королем, не отдыхают государственные мужи, ибо для них все эти празднества часто не более чем способ встретиться с нужными людьми и без помех обсудить важные вопросы.

Думный дьяк Рюмин прибыл на торжество в приподнятом настроении, ибо как раз сегодня ему таки удалось добиться крупного успеха. Дело в том, что, пока он ожидал приема у короля, некий шляхтич сумел договориться с мелким чиновником, чтобы тот скопировал для него новый договор между Речью Посполитой и Османской империей. Обошлось это совсем недорого, а то, что Стах Лозинский не первый год служил в московском Посольском приказе, желавший немного подзаработать клерк так и не узнал.

Зато главе этого самого приказа удалось выяснить, что в новом договоре была прописана контрибуция в размере двухсот тысяч дукатов туркам и шестидесяти тысяч крымскому хану, а также полный отказ от влияния в Дунайских княжествах и запрет запорожцам на набеги на земли Блистательной Порты и ее вассалов. В случае же нарушения казаками этих условий Речь Посполитая обязывалась вносить денежную компенсацию за причиненный ущерб.

– Пан Станислав, надеюсь, вы знаете, что делать? – хитро усмехнулся Клим.

– Так есть, – расплылся в улыбке поляк и, получив кошель с серебром, отправился на улицы Варшавы, распускать слухи о «небывалом унижении Отчизны».

Обходя столичные трактиры, он щедро угощал всех выпивкой, пространно разглагольствуя о том, что поражение вышло по вине трусов и предателей – молдаван. А само польское воинство непобедимо! И позор поражения требуется смыть кровью врага. Казаки?.. А что казаки? Надо этих голодранцев нанять и бросить в бой, заодно хамов поуменьшить в числе! А то расплодились, как блохи на собаке.

Зато пехота из этого отребья добротная и дешевая. А ведь можно и не платить. Пообещать долю в добыче с вражеского обоза, а потом и вовсе ничего не дать! Конечно, до наемных немцев, швейцарцев или шотландцев казакам далеко, но кое-что и они могут, особенно если на поле битвы выйдут, сияя доспехами и золотом знамен, славные рыцари, великие потомки сарматов – польские гусары и вся шляхетская рать! Вот тогда мы покажем туркам, что такое воинский дух и сила!

Озвучивал он и размер дани, которую предстояло заплатить Варшаве, и это вызывало в сердцах шляхетства такой боевой пыл, что, казалось, они немедля готовы отправиться на войну против безбожных басурман.

Слова эти, конечно, находили самый живой отклик в гонористых сердцах слушателей, отвечавших громогласными криками и звоном чарок, опустошаемых во славу польского оружия и здравие короля Сигизмунда, который, по слухам, и сам был не прочь продолжить войну. И очень скоро эти слухи, обрастая как снежный ком по пути все новыми подробностями, зажили своей жизнью и прокатились по всей Варшаве, от самых роскошных дворцов до последних халуп.

Но это произошло чуть позже, а пока господин Рюмин гулял по залам королевского замка, раскланиваясь со знакомыми и любуясь прекрасными паненками. Впрочем, долго его одиночество не продлилось. К нему подошел слуга и почтительно попросил следовать за ним. Идя по длинным коридорам, они скоро оказались перед покоями Сигизмунда, где дьяк едва не столкнулся с двумя важными господами в немецкой одежде, в которых он не без удивления узнал братьев герцогов Курляндии и Семигалии Фридриха и Вильгельма. Их переговоры явно прошли не слишком удачно, потому что физиономии у представителей семейства Кетлер выражали недовольство. Но перекинуться даже парой слов им не удалось, пришлось ограничиться короткими взаимными приветствиями.

– Король ждет вас, господин посол, – тихо шепнул ему появившийся из-за портьеры слуга.

– А, вот и вы, – хмыкнул Сигизмунд, увидев склонившегося в почтительном поклоне Рюмина.

– К услугам вашего величества, – отозвался тот.

– К услугам?! – саркастически воскликнул король. – Как бы не так! Вы, милейший, присланы самозваным русским царем, чтобы ограбить и нас, и наше государство! Но знайте, хотя мы, подчиняясь обстоятельствам, были вынуждены признать Иоганна Альбрехта Мекленбургского на Московском престоле, но более никаких уступок не будет. Так можете ему и передать! Какое нахальство, требовать от нас Северские земли, Витебск и Левобережье с Лубнами. Да мы и на Чернигов согласились лишь потому, что это никому не нужная пустошь! Полоцк! Какой, к дьяволу, Полоцк?! Там мои войска! Попробуйте только напасть!

– Ваше королевское величество, – с изысканной вежливостью начал дьяк, дождавшись окончания королевского словоизвержения. – Все усилия нашего царя Ивана Федоровича направлены исключительно на поддержание мира в Русском царстве. И если ему не удастся помириться с вами, то он просто вынужден будет заключить союз с султаном Османом. Поймите правильно, и наш христианнейший государь, и я лично всем сердцем против этого противоестественного союза, но если нам не оставят выбора, мы будем просто вынуждены пойти на этот ужасный шаг. А если вспомнить, что с королем Швеции Густавом Адольфом нашу державу и без того связывают союз, родство и дружба, положение Речи Посполитой может стать совсем уж незавидным…

– Вы опять смеете угрожать мне? – подскочил Сигизмунд.

– Как можно! – вполне натурально возмутился Рюмин. – Мы лишь показываем, в какой ужасной ситуации оказались, и искренне молим вас о помощи, чтобы не допустить роковой ошибки!

– Хороша мольба! – всплеснул руками король. – Вы приставили мне нож к горлу и говорите, что просите помощи!

– Ваше величество, простите мою дерзость, но вы с моим государем уже были врагами, и ничем хорошим это не кончилось. Может быть, пришло время для дружбы?

– Нам нужно подумать, – наморщил лоб король. – Вскоре вы получите наш ответ, а теперь ступайте!

Выйдя из королевских покоев, Рюмин облегченно вздохнул и отправился искать Кетлеров. У него имелось одно деликатное поручение к братьям герцогам, и то, что они сами приехали в Варшаву, оказалось большой удачей.

Курляндия – маленький осколок некогда славного Ливонского ордена, зажатый между владениями богатой, но не слишком хорошо устроенной Речи Посполитой и так и зыркающей, где бы урвать кусок чужого добра, вечно голодной Швеции. Правили там потомки последнего гроссмейстера – братья Вильгельм и Фридрих Кетлеры, и главной их заботой было сохранить хоть что-то из наследия своих славных предков.

Надобно заметить, что получалось это у братьев не слишком хорошо. Сильные соседи то и дело норовили отнять у них хоть небольшой кус земли, и особенно в этом преуспела именно Польша, от которой маленькое герцогство находилось в вассальной зависимости. Но что хуже всего, некоторые подданные братьев вполне сочувствовали этим вороватым устремлениям соседей, посчитав, очевидно, что лучше присоединиться к сильному и богатому королевству, чем оставаться независимым голодранцем.

Разумеется, Кетлерам подобные рассуждения не слишком-то нравились, и, когда такой вопрос был в очередной раз поднят в местном ландтаге, Вильгельм недолго думая приказал инициатора повесить.

Скандал получился знатный. Во-первых, курляндские бароны не оценили подобной заботы своего суверена, здраво рассудив, что территориальная целостность – это, конечно, хорошо, но вот берега терять все-таки не стоит. Во-вторых, король Сигизмунд, давно с неодобрением поглядывавший на слишком самостоятельную политику братьев, тут же воспользовался моментом и добился изгнания строптивого герцога.

Все это Рюмин, разумеется, знал, а потому сразу же догадался, что Кетлеры приехали на сейм, чтобы попытаться отстоять права своей семьи, но не преуспели. Сенаторы Речи Посполитой, как и следовало ожидать, тоже не оценили казнь представителя рыцарского сословия, а король заступаться за них не стал, ибо у него в этом деле был свой интерес.

Все дело в том, что Фридрих, в отличие от брата, был бездетен, и, если лишить Вильгельма и его потомство прав на престол, туда вполне можно будет усадить младшего сына Сигизмунда – Яна Казимира!

– Господа, – низко поклонился Рюмин, – позвольте передать вам от имени моего государя уверения в его глубочайшем почтении и безмерном расположении к вашим высочествам!

– Это что-то новенькое, – криво усмехнулся Вильгельм. – В прошлую нашу встречу он едва не взял нашу бедную Курляндию на шпагу.

– Передайте его царскому величеству, – поспешил вмешаться Фридрих, пока брат не наговорил послу дерзостей, – что мы весьма тронуты его участием, а наше почтение вкупе с расположением ничуть не уступает тому, что он проявил к нам прежде. Кстати, он здоров?

– Его величество находится в добром здравии, хотя и несколько опечален произошедшим с его родственниками.

– Мы слышали печальную весть о кончине царицы Катарины Шведской и скорбим вместе с Иоганном Альбрехтом, – намеренно назвал царя его прежним именем Вильгельм. – Но, быть может, случилось еще какое-то горе, о котором нас не проинформировали?

– Именно так. Случилось. Хотя мой государь уверен, что вы осведомлены. Я сейчас говорю о беде, постигшей одну знатную фамилию, находящуюся в весьма близком родстве с Мекленбургским домом. О вашей семье, ваше высочество!

– Потрудитесь излагать свои мысли яснее!

– Все просто, господа. Иван Федорович весьма обеспокоен намерениями польского короля лишить семью Кетлер трона, принадлежащего вам по праву, и готов протянуть вашим высочествам руку помощи!

– Да как он смеет… – дернулся было Вильгельм, но старший брат его остановил.

– О какого рода помощи идет речь? – не скрывая своей заинтересованности, спросил Фридрих.

– Его царское величество готов заключить союз с домом Кетлеров и дать любые гарантии неприкосновенности их владений.

– Что он хочет взамен?

– Ничего. Вы же, в конце концов, родственники, хотя и дальние. Однако если на то будет обоюдное согласие высоких договаривающихся сторон, это родство можно углубить.

– Углубить?

– Ваше высочество, – вздохнул Рюмин с видом учителя, которому приходится объяснять очевидные вещи нерадивому ученику, – вы ведь желаете, чтобы наследником короны Кетлеров стал ваш племянник Якоб, сын вашего высокородного брата герцога Вильгельма, не так ли?

Братья-герцоги настороженно переглянулись, после чего Фридрих кивнул.

– А его королевское величество Сигизмунд, в свою очередь, был бы совсем не против, если на это место усядется его младший сын?

– Черт бы побрал этого мерзкого паписта! – выкрикнул побледневший Вильгельм.

– Вот что я скажу вам, ваши высочества. С сыном бесправного изгнанника поляки могут сделать все, что им заблагорассудится, разве что…

– Что?! – в один голос спросили братья.

– Разве что тестем этого мальчика станет русский царь.

– Иоганн Альбрехт желает, чтобы наш Якоб женился на одной из его дочерей? – уточнил любивший во всем порядок Фридрих.

– Его царское величество предлагает сохранить за вашим родом герцогство Курляндское! – строго поправил его посол, после чего добавил с улыбкой: – Ну и заодно породниться.

– Надеюсь, речь идет о законной дочери? – с гордым видом осведомился Вильгельм, но, наткнувшись на выразительный взгляд брата, немного сбавил тон и продолжил почти вежливо: – Просто он имеет обыкновение признавать своих бастардов, а невеста Якоба должна иметь безупречное происхождение, иначе…

– С вашего позволения, я не стану упоминать, что король Дании Кристиан счел возможным одобрить помолвку своего сына с принцессой Марией Агнессой Мекленбургской. Замечу лишь, что у его величества есть три дочери, руки которых свободны от обязательств. Но советую поторопиться, ибо это положение не продлится слишком уж долго!

– Мы весьма польщены подобным предложением, – пихнул в бок своего брата Фридрих, – и просим лишь немного времени, чтобы как следует обдумать его.

– Разумеется, ваше высочество, – поклонился дьяк. – Я пробуду в Варшаве еще какое-то время, и вы всегда сможете известить меня о принятом вами решении либо послать гонца в Москву самостоятельно. Единственное, о чем я прошу, это соблюдать известную осторожность. И я, и ваши высочества находимся здесь отнюдь не в окружении друзей. Я полагаю, нет надобности извещать их о предстоящем союзе заблаговременно.

– Скажите мне одно, – перебил Рюмина герцог Вильгельм, – откуда его величество Иоганн Альбрехт узнал, что мы непременно будем на сейме?

– Не знаю, – вполне искренне отозвался посол, решив не упоминать, что следующим пунктом в его путешествии должна была стать Курляндия. – Говоря по совести, господа, я давно уже перестал удивляться прозорливости моего государя.

– Скоро вы узнаете наш ответ, – подал голос Фридрих, давая понять, что аудиенция окончена.

– Не знаю, как ты, а я согласен! – с мрачной решимостью перебил его младший брат.

– Вильгельм! – предостерегающе воскликнул Фридрих, но тот уже не слушал его.

– Говорят, что тонущий может схватиться и за змею, а нам предложил руку Странник. В такой ситуации глупо раздумывать, а уж тем более отталкивать ее. Я согласен, господин посол, да и мой брат тоже. Скажите, что мы должны сделать?

– Его величество предвидел подобное развитие событий, – с непроницаемым видом ответил Рюмин. – Приходите завтра ко мне, и я передам вам патент на чин полковника русской службы. Согласно ему вы можете сформировать кавалерийский эскадрон, с которым прибудете в Москву. Принц Якоб должен будет приехать с вами.

– Но он еще так юн. Ему нужно получить образование…

– Разве вы не слышали, что в Москве скоро откроется университет, за честь преподавать в котором уже сражаются лучшие профессора Ростока и Праги? К слову, там же будет проходить обучение наследника престола царевича Дмитрия. Государю будет очень приятно видеть рядом с царевичем вашего сына.

– Это весьма важное уточнение, – кивнул с довольным видом Фридрих. – Если наследники двух корон подружатся в юности, то в дальнейшем это пойдет только на пользу их отношениям!

– Что ж, это весьма разумные условия, – добавил Вильгельм, – единственное возражение, которое приходит мне в голову, так это что командовать эскадроном не слишком почетно для человека моего положения!

– Ваше высочество, – улыбнулся Рюмин. – Если позволите дать вам совет, рекомендую иметь в этом регименте двойной комплект офицеров, чтобы по прибытии в Москву развернуть его в полк.

– И еще… – помялся будущий сват русского царя.

– У вас нет денег? – без обиняков спросил дьяк. – Мой государь позаботился и об этом. Помимо патента вы получите вексель, в котором указана сумма вполне достаточная для формирования требуемого отряда. А еще я завтра же распоряжусь отправить вам некоторое количество мехов. Все вместе это покроет все расходы и позволит вашему высочеству прибыть в русскую столицу с необходимым блеском.

– Щедрость нашего дорогого Иоганна Альбрехта не знает границ!

Русский посол в ответ поспешил поклониться, чтобы братья-герцоги не заметили иронической усмешки. «Каждую копеечку отработаете, каждую беличью шкурку!»

– А какого рода войск эскадрон предстоит мне сформировать? – спохватился Вильгельм. – Кирасир или, быть может, любезных сердцу нашего дорогого родственника рейтар?

– Латышских конных стрелков, – с непроницаемым видом ответил ему Рюмин и, видя недоумение в глазах герцогов, пожал плечами. – Таково желание моего государя!

Чем нехороша Иноземная слобода, или, как называют ее москвичи, Кукуй, так это тем, что находится далеко от Кремля. Пешком налегке не сбегаешь, да и не положено такой видной госпоже, как любовница самого царя, бить свои белы ноженьки о пыльную дорогу. Во всяком случае, именно так считала фрейлейн Анхелика, а потому потребовала, чтобы ей подали карету.

– Что, простите? – холодно осведомилась баронесса фон Гершов, которой отчего-то совсем не нравилась постоялица, навязанная государем.

– Но мне необходимо попасть во дворец!

– Зачем?

– Э-э-э… – не нашлась сразу с ответом фрейлина. – Я уверена, что его величество желает видеть меня!

– Если бы наш добрый кайзер пожелал этого, он наверняка дал бы знать моему мужу.

– Но ваш благородный супруг еще не возвращался.

– Вот именно. Поэтому я рекомендую вам, милочка, набраться терпения и ждать.

– А как же дети его величества? Кто позаботится о них?

– Полагаю, в Кремле достаточно слуг и придворных, чтобы принц и принцессы ни в чем не нуждались.

– Но я желала бы…

– Послушайте меня, фрейлейн, мне совершенно безразличны ваши чаяния. Государь повелел, чтобы вы остались погостить в нашем доме, и я повиновалась. Однако из этого не следует, что мне приятно ваше общество. Если вам угодно покинуть мой дом, я не стану этому препятствовать, ибо не имею приказа удерживать вас силой, но в мои планы также не входит оказывать вам какое-либо содействие!

– Что это все значит?!

– Бог мой, вы еще и туповаты. Ладно, постараюсь быть более доходчивой. То, что вам удалось проникнуть в постель его величества, не делает вас госпожой. По крайней мере для меня.

– Как вы смеете?!

– Что?! Это как вы – грязная девка смеете отдавать мне распоряжения в собственном доме? Мне, урожденной графине Буксгевден!

– Вы пожалеете об этих словах!

– Убирайтесь прочь отсюда, иначе пожалеть придется вам!

Ошалевшей от подобной отповеди Анхелике пришлось спешно ретироваться и думать, каким образом можно вернуться в Кремль. Экипажей в Иноземной слободе было не так много, и вряд ли кто согласился бы одолжить его незадачливой фрейлине покойной государыни. Оставались только ломовые возчики из числа тех, что доставляли к царскому двору необходимые припасы, но их следовало еще найти и договориться.

Таким образом, на выложенную брусчаткой мостовую перед Теремным дворцом она смогла ступить только на следующий день. Слава богу, в карауле у ворот оказались мекленбургские гвардейцы, и ей удалось миновать их почти без урона. Ну если не считать за таковой пару сальных взглядов и крепких солдатских шуточек. Быстро пройдя во дворец, она почти без сил добралась до своих покоев и, заметив соседку, почти простонала:

– Кайса, голубушка, распорядись, чтобы мне приготовили ванну!

– Да уж, помыться бы тебе не помешало, – заметила финка, даже не подумав выполнять ее распоряжение.

– Почему ты стоишь? – недоуменно спросила Анхелика.

– Во-первых, я тебе не служанка. А во-вторых, тебе прежде нужно показаться новой дворовой боярыне. Она, кажется, хотела тебя видеть.

– Новой боярыне? Откуда она взялась? Я ее знаю?

– О да, – не удержалась от язвительной улыбки Кайса.

К несчастью, бедной фрейлине так и не удалось привести себя в порядок перед тем, как она предстала перед новой главой женской половины дворца, и потому она и без того чувствовала себя неловко, но, когда их глаза встретились, Анхелике показалось, что пол уходит у нее из-под ног.

– Собирай свои вещи и проваливай отсюда! – коротко велела ей княгиня Щербатова, смерив презрительным взглядом из-под черной по-вдовьи кики.

– Ты?.. – только и смогла пролепетать фрейлина.

– Я.

– Но ты не смеешь так со мной обращаться!

– Смею! И если ты немедленно не угомонишься, то не возрадуешься!

– Да я тебя!.. – кинулась на давнюю соперницу девушка, но непонятно откуда взявшиеся холопки схватили ее за руки и удержали на месте.

– Пошла вон!

Надо сказать, что Анхелика оказалась не единственной, кто потерял свое место в тот вечер. Вторым был пришедший ко мне на доклад Грамотин.

– Ну, чем порадуешь, Иван Тарасович? – приветливо встретил я дьяка и указал ему на стул.

– Благодарствую, ваше величество, – поклонился тот и осторожно присел на краешек, укладывая рядом с собой на столе принесенные бумаги. – А только порадовать мне вас нечем.

– Что, все так плохо?

– Государь, – состроил скорбную рожу дьяк, – к несчастью, сведения о том, что в деле могут быть замешаны бояре и церковные иерархи, начинают обрастать подробностями. Уже и имена появились, и настоящие преступления за ними записаны по показаниям видоков и допрошенных воров.

Я бегло проглядел переданные мне Грамотиным бумаги, прочитал знакомые имена и фамилии, особо отметив, что патриарх и его брат нигде не упомянуты даже вскользь.

– И что ж, Романовы никаким боком касательства к мятежу не имеют?

– Пока что так выходит… – осторожно ответил дьяк.

– Очень хорошо. А что по другим городам, с кем сообщались, кого подговаривали, где еще бунт учинили? Про то собрал ты сведения?

– Да, государь. Посылали они гонцов, сообщались с ватагами разбойными на смоленской и тульской укра́инах, там со времен вашего похода на Смоленск осталось немало всякого народца воровского, грабят помещиков, на торговых людишек нападают, да и на литовские пределы ходят почасту.

– А по городам и уездам что сказать можешь?

– Больше всего мятежников поднялось в подмосковных городах, далее не успело полыхнуть, уж больно скоро ваше августейшее величество с победой вернулись в столицу.

– А в Серпухове что же, никто так и не заблажил? За вилы не схватился? Что там после нашего отъезда случилось, не знаешь?

– Воевода отписку вчера прислал, все тихо у них, разве что нескольким крикунам для вразумления батогов прописали, а опричь того ничего не сталось.

Я помолчал, ожидая продолжения, но так ничего более и не услышал, Грамотин попытался перевести разговор на другую тему, но тут я, поглядев ему в ясны очи, спросил:

– То есть правды своему государю ты, сукин сын, говорить не желаешь?

– Помилуйте, ваше величество! – изумился дьяк. – Все как на духу…

– С кем в столице сообщение имел, что знал о готовящемся бунте? – прервал я его причитания. – Сколь велика твоя доля в его подготовке? Говори сам, не то поволокут тебя, голубя сизого, на дыбу, там уж все расскажешь, да поздно будет.

Дьяк молча повалился на колени и стукнулся лбом о пол.

– Видит бог, государь, нет на мне вины!

– Не богохульствуй, собака. – Обернувшись к входу, я крикнул: – Корнилий, веди стрельца.

В кабинет тут же вошел царский телохранитель в сопровождении двух своих подручных, ведущих Семена.

– Поднимись, – велел я совсем упавшему духом Грамотину, – нечего полы пузом протирать. Вот смотри, узнаешь чернобородого?

– Нет, – еле прошептал помертвевшими губами дьяк.

– А за каким тогда хреном ты приказал его без суда и следствия живота лишить? Почему о сообщении атамана бунташного с каким-то дьяком в Серпухове мне не рассказал?

– Да, почто меня, сироту горемычного, калечного, смерти предать повелел! – заблажил Семен, да так истово и умильно, что я едва не рассмеялся, глядя на него. По сверкнувшим глазам Михальского понял, что и он еле сдержался от усмешки.

– Помолчи, Сеня. Не кудахчи. Ну, рассказывай, мил-друг, чего да как. Признаешь ли сего человека? Или нам твоих подручных вызвать, коим ты приказ отдавал?

– Не надо, государь. Признаю. С испугу распорядился. Прости меня.

– Это как же?! С перепугу жизнь христианскую едва не сгубили! – опять заблажил Семен, а по щекам его крупно, ручьями заструились слезы.

– Корнилий, уведи его, – поморщившись, распорядился я.

Бывший лисовчик выпроводил стрельца за дверь и немедля вернулся. Когда остались одни, я долго смотрел на гнилого корыстолюбца, карьериста и профессионального предателя. И вот чего с ним делать? Убить или заслать в Сибирь – не вопрос. А дальше что? Мне толковые люди нужны. А этот, по всему выходит, – ловкая шельма. И я теперь про него знаю едва ли не все…

Грамотин тем временем бледнел и скукоживался прямо на глазах. От недавнего роскошного кавалера мало что осталось. Но все же облика человеческого он не потерял, держался, как мог. Это хорошо.

– Значит, так, разлюбезный мой Иван Тарасович, тут тебе момент истины. Исповедуйся мне, аки отцу духовному, по всей правде, расскажи все, что знаешь, ничего не утаивая. И может быть, я тебя прощу. Но берегись, коли что скроешь, а потом я вызнаю, не просто смерти предам, а люто казню.

– Все скажу, государь, – опять упал на колени Грамотин.

И полилась из дьяка правда-матка. Начал едва ли не от Сотворения мира, с младых лет, потом и про самозванцев поведал, как им служил, как выслуживался. И про ляшского круля. А дальше пошло ближе к теме. Раскололся до задницы, сдав всех одним махом. Никого, аспид, не пожалел…

Долго пел он арию заморского гостя, изредка переходя с тенора на фальцет. Рассказал о том, как плел интриги на Москве, желая продвинуться в чинах и доходах, как сообщался с патриархом и боярами, как уговаривался о мятеже. Но тем часом сам жаждал не свержения моего, а приблизиться к высоким должностям. Ну, это не факт, хотя если по его характеру судить – запросто.

– Вот что тебе скажу, мил-человек. Казнить тебя покуда не стану. Но не прощаю. Жить тебе вроде как в долг. Будешь отныне псом моим цепным, знающим лишь руку хозяина. Какую кость брошу, то и твое. А больше ничего! Но помни: один раз украдешь хоть копейку, обманешь, не так сделаешь, начнешь выкручивать, не сносить тебе головы. Понял меня, убогий?

– Благодарю, ваше величество, век молить Бога буду, отслужу верой и правдой!

– С розыска бунташного тебя снимаю. Занимайся иноземцами и беженцами. Но учти, хоть один скажет, что ты с него взятки или подарков требовал, – собаками затравлю, чтобы порвали в клочья. И еще: стрельца этого тронуть не смей. Все же он, сукин сын, в свое время мне великую службу сослужил. А чтобы соблазну не было, помни, что Михальский за тобой приглядывать будет. Все, ступай.

Не чаявший уже спасения дьяк с трудом приподнялся и на негнущихся ногах хотел было подползти, чтобы поцеловать полу кафтана, но я ему не позволил.

– Ты еще здесь?

– Ухожу, ваше величество, – пробормотал тот и, пятясь, выполз из кабинета.

– Вот так, – вздохнул я, глядя на Михальского. – В кои веки показалось, что толкового человека встретил, ан видишь, как все обернулось?

– Да простит меня ваше величество, – скупо улыбнулся литвин, – но не вы ли однажды сказали мне, что всякий может принести пользу, будучи правильно употреблен? Отбросов нет, есть кадры, так, кажется?

– Все-то ты помнишь, дружище! Кстати, не знаешь, что там за шум? Вроде как женщины кричат?

– Полагаю, пани Анхелика вернулась, – равнодушно пожал плечами Корнилий, бывший, как всегда, в курсе всех событий.

– Вот как? – немного смутился я.

– Не беспокойтесь, ваше величество, – ухитрился остаться серьезным бывший лисовчик, хотя в глазах его промелькнула лукавая усмешка. – Мне почему-то кажется, что эта женщина более не станет вам докучать.

На площади перед Золотым крыльцом яблоку негде было упасть. В первых рядах стояли бояре, за ними окольничие и думные дворяне, а дальше дьяки всех разрядов, подьячие, писцы, выборные люди от стрелецких и солдатских полков и прочие чины.

На крыльце для нас с патриархом поставили два высоких кресла, а за ними заняли места мои ближники во главе с Никитой Вельяминовым, который со своей повязкой на голове и огнем в грозных очах отчего-то напоминал мне комиссара в пыльном шлеме из будущих времен.

– Вот вам новый князь-кесарь, – начал я свою речь. – За верную службу назначаю его главой правительства. А вам объявляю, что отныне власть будет разделена. В мои отлучки отныне он местоблюститель престола. Слушаться по такому времени как меня самого. Права и обязанности его определю указом царским.

– Это как же, государь? Две головы, что ли, будут на Руси править? – в который раз вылез вперед князь Сицкий, с надеждой поглядывая на Филарета.

– Цыц, шалопута! – отвесил подзатыльник непутевому родственнику стоявший подле Иван Никитич Романов, заслужив тем самым мой одобрительный взгляд.

– Значит, так, – пришлось прервать мне свою тронную речь. – Рот открывать без моего дозволения запрещаю, в другой раз на язык укорочу! Все слушайте и запоминайте. Царь – самодержец, источник закона и права. Под ним князь-кесарь, он же глава правительства, под ним все приказы и чины, кои есть власть исполнительная! Судьи с сего момента будут назначаться мной лично и выносить приговоры согласно писаным законам. Сие будет власть судебная. А третьей по счету, но не по значению, будет власть законодательная, которая эти самые законы составит, после чего представит мне на утверждение. Вот там и будет место думе Боярской, коей предстоит стать верхней палатой, сиречь сенатом. Далее. Теперь все служилые люди по отечеству, или, как говорят в иных землях, благородного происхождения будут зваться дворянами. Всех занесут в особые книги. Самых знатных и древних – в Бархатную. Прочих в Родословные.

– А разрядные книги куда денут? – не удержался от вопроса какой-то дьяк с редкой, как у козла, бороденкой и, устрашенный собственной дерзостью, тут же спрятался в толпе.

– Разрядные книги, – усмехнулся я, – велю отослать в Соловецкий монастырь на хранение. И если кто вздумает местничать, то сразу же отправится вслед за ними!

Вообще-то, по-хорошему, следовало бы эти книги сжечь. Но я почему-то решил сделать подарок будущим историкам. Все-таки эти документы хоть и отжили свое, но память-то о прошлом хранить надо!

– А теперь, слуги мои верные, – нарочито обернувшись к приказным людям, громко заявил я, – требуется без лихоимства и сутяжничества взяться и навести порядок с беженцами. Поток их зело велик. А и пользы от них для нашего царства будет много. Запустела земля, а она рук человеческих требует. Опричь того, на южной окраине да по Волге – сколько черноземов целинных простаивает, ждет хозяина. С каждого спрошу. За дело. И чтоб без волокиты. Старайтесь как для себя. А за мной не станет – награжу тех, кто душу вложит и сладит дело, щедро. По-царски.

Последние слова были встречены одобрительным гулом. Все-таки слушать про возможные награды людям всегда приятнее, чем про наказания. Хотя без последних и не обойтись.

– И еще вот чего, – продолжил я. – Все, кто к недавнему бунту причастны, будут отысканы и без всякой жалости преданы смерти. Одно могу обещать твердо: розыск мой и суд будет честен, верен и справедлив. А уж кого за руку поймают, пусть не обессудят. Сами себе яму копали, сами в нее и лягут! Стало мне известно, что многие из вас к этому злодейству причастны. А если не замешаны прямо, так бездействием своим помогали! Потому сразу после встречи нашей милости прошу в Земскую избу, ответите на вопросы. А поелику я – добрый и христианский государь, в последний раз призываю вас покаяться и признаться в винах своих здесь и сейчас! После поздно будет!

Бояре стали переглядываться меж собой, бросали отчаянные взгляды на хранящего безмолвие патриарха, и по рядам их, до сей поры молчаливым, побежал шепоток. Но тут вперед вышел Иван Никитич Романов – недавний глава Земского приказа. Повалясь на колени, сняв шапку и повинно повесив бритую голову, он глухим от волнения голосом начал давно заготовленную речь:

– Прости меня, государь, Христа ради. Повинен я в том, что не углядел, не донес тебе, не остановил тех, кто по скудости ума своего противу тебя злоумышлял. Не за себя, за детей прошу. Помилуй их, не лишай живота и жизни. Не отправляй в опалу. Будут они тебе слугами верными. Никита всегда твою руку держит, сам ко всему иноземному тянется и тобой, великий государь, и делами твоими вельми гордится!

– Повинную голову меч не сечет. Так и быть. Все мне поведаешь в подробностях, как было, тогда и решу судьбу твою. А за детей не бойся, ни имуществу, ни жизни их ничего не угрожает. Сын твой служить будет. А там уж от его старания все зависит!

Стоило мне договорить фразу, как будто плотину прорвало. Разом кинулись ко мне многие из думных людей, ползая на коленях и крича о винах своих! Что-либо понять в этом гомоне было категорически невозможно, потому пришлось призывать всех к порядку.

– А ну, молчать! Разорались, как на базаре! Рад видеть такую вашу смиренность и готовность признаться в злоумышлениях противу законной власти и раскаяться. Все пойдете на допросы и в подробностях расскажете следователям, как было дело! А дальше мой высокий и честный суд решит судьбу каждого.

Договорив, я обернулся к дьякам и с легкой усмешкой сказал:

– Вот и вам, слуги мои верные, работы привалило. Разведите их по комнатам и учините сыск по всем правилам. О результатах докладывать каждый день.

– А кто не раскаялся?

– А вот это они зря.

Ну а после демонстративного наказания виновных пришло время награждения причастных, или, как частенько говорили мои подданные, пожалования слонов. Дело в том, что некогда подаренный персидским шахом слон первое время сильно болел, отчего даже опасались, что он издохнет и содержавших его людей постигнет опала. Поэтому появилось нечто вроде проклятия: «Чтоб тебя царь слоном пожаловал!» В смысле, поручил совершенно гиблое дело, ну или наградил так, что лучше бы повесил.

Однако время шло, несносная зверюга хоть и похудела, но околевать отнюдь не собиралась, а, совсем напротив, изволила резвиться и даже как-то потоптала в одном посаде огороды, за что местные обыватели били мне челом и просили «ослобонить от постоя индийского чуда-юда». В общем, первоначальное значение потихоньку стало забываться, и теперь «пожалование слоном» означало хоть и не совсем понятную, но все-таки честь.

– Стремянного полка сотник Лопатин! – выкрикнул вышедший на крыльцо подьячий.

– Здесь я, – вышел из толпы начальный человек и, повернувшись к остальным, поклонился большим обычаем на три стороны.

– Сей храбрый муж, – продолжил глашатай, – услышав прельщения учинивших бунт воров, не токмо им не поддался, но и велел своим стрельцам бить их, стрелять и не дал чинить разорение в стольном граде Москве, за что государь жалует его серебряным блюдом, тридцатью рублями денег и новым кафтаном.

Дослушав указ, сотник еще раз поклонился, после чего трясущимися от радости руками принял награду и уступил место следующему. Простые ратники, начальные люди, боярские дети и московские дворяне получали в тот день награды независимо от разряда и древности рода.

– Серпуховский боярский сын… – снова начал подьячий, но тут же поправился: – То есть, тьфу ты, прости господи, дворянин российский, Аким Рожнов, подавляя бунт, посек воровских людишек нещадно и хоть и ранен был, но строя не покинул, а за то жалуется конем добрым и саблей из свейского железа, да пятнадцатью рублями денег!

– Патриаршего владычного полка стрелец Тимофей Рыков за то, что поймал расстригу Афоньку, жалуется пятью рублями денег и сукном на новый кафтан!

– Государева полка стряпчий князь Петр Пожарский, за многие его царскому величеству службы, а также то, что со своими холопами не дал ворам пограбить Заиконоспасский монастырь, жалуется чином стольника и ста рублями денег!

Услышав свое имя, молодой человек в нарядном кафтане тоже поклонился на все стороны, после чего громко выкрикнул, сжимая в руке шапку:

– Не вели казнить, государь, вели слово молвить!

– Случилось что-то? – удивился я.

– Случилось, – с покаянным видом кивнул парень. – Прости меня, раба своего недостойного, велика честь награду из рук твоих получить, да только не нужно мне ни чина, ни казны, ни иной милости!

– Чего же ты хочешь? – поинтересовался я с усмешкой, начиная догадываться, что попросит сын прославленного воеводы.

– Жениться, – сконфуженно отозвался тот.

– Ты гляди! – ахнули все присутствующие, после чего их потихоньку начал разбирать смех.

Я, грешным делом, тоже не выдержал и улыбнулся, уж больно забавное зрелище являл собой княжич, а глядя на меня, все заржали уже в открытую.

– А невеста согласна? – для порядка поинтересовался я, хотя заранее знал ответ.

– Согласна, государь! – раздался на всю площадь звонкий девичий голос, и рядом с красным как рак молодым Пожарским встала Маша Пушкарева.

– Вот дает девка! – не то осуждая, не то хваля, хмыкнул молчавший до сих пор патриарх.

– А родители? – хитро прищурился я.

– Потому и просим тебя, великий государь, разрешить нам повенчаться!

– А коли не разрешу без родительского согласия?

– На то твоя царская воля, – твердо заявил Петр, – а только мне без нее жизнь не мила!

– Будь по-вашему, – улыбнулся я, после чего обернулся к Филарету: – Ну что, владыко, осчастливим молодых? Церковь дает добро?

– Отчего же нет? – не стал артачиться глава церкви и на этот раз, после чего широко перекрестил молодых людей. – Во имя Отца и Сына и Духа Святого, благословляю вас, дети мои!

Бушевавший всю ночь ветер к утру немного утих и перестал поднимать громадные волны, едва не утопившие казачьи струги, возвращавшиеся домой с богатой добычей. По-хорошему, следовало пристать к берегу и, вытащив свои утлые суденышки, переждать непогоду, вот только земля вокруг чужая да неласковая. Не ровен час, налетят крымцы, чтобы поквитаться с казаками за их набеги, и не увидишь тогда ни Тихого Дона, ни света белого.

Но Господь на сей раз оказался милостив к христианскому воинству и не попустил погибнуть всем в морской пучине. И хотя из трех десятков стругов домой возвращалось лишь двадцать два, до Азова оставалось всего ничего. Пройти только пролив, называемый османами Таман-богаз[42], а там уж рукой подать.

– Весла на воду! – раздалась команда.

– Навались, коли деньги завелись! – весело крикнул пожилой уже казак по прозвищу Митька Лунь. – Ей-богу, как раздуваним добычу, пойду в кабак и целый месяц не выйду оттудова!

– А мне показалось, что ты ночью клялся, будто в монастырь уйдешь, если не потопнешь, – не без насмешки напомнил ему атаманивший в этом походе вместо так некстати захворавшего Родилова Исай Мартемьянов.

– И пойду, – не стал отпираться Лунь. – Токмо не теперь. Рано еще, не нагулялся!

– Ну и ладно, – усмехнулся Мартемьянов, пристально оглядывая море и сходившиеся с двух сторон высокие берега Тамани и Крыма.

– Гляди, атаман, – с тревогой скал Мишка Татаринов, выбранный есаулом после того, как отдал Богу свою грешную душу прежний.

– Что там? – нахмурился Исай.

– Каторга турецкая! – ахнул кто-то из казаков, увидев непонятно как сюда попавший османский корабль.

– Да не одна! – воскликнул второй. – Смотрите, вон еще…

– Эх, пропадем ни за грош…

– Погоди причитать, – прикрикнул на павшего духом казака Мишка. – Их шторм не меньше нашего потрепал!

Турецкие галеры и впрямь выглядели неказисто. С поломанными снастями и без признаков жизни на верхней палубе, они напоминали брошенные детьми игрушки. Однако скоро и на них разглядели казачьи струги, после чего забегали люди, затем в небо взметнулся дым от выстрела и на воду начали опускаться весла. К счастью, османам и впрямь было не до казаков, и вместо того, чтобы преследовать своих извечных врагов, они, напротив, поспешили к берегу, чтобы иметь возможность укрыться от славящихся своею удалью и безрассудством гяуров.

– Эх, надо было их пощипать! – с сожалением заметил Лунь, налегая на весло.

– Ничто, на полбочки меньше выпьешь, – усмехнулся в усы его сосед.

К Азову они подошли только на следующий день, ближе к вечеру. Увидев возвращение казаков, с Каланчи ударила пушка, а на Покровской церкви, устроенной в бывшей мечети, зазвонил присланный из Москвы колокол. Не успели струги подойти к пристани, как там оказался почти весь город. В основном, конечно, не ходившие в поход казаки во главе с войсковым атаманом, а также немногочисленное местное население, ну и конечно, купцы.

– Здрав будь, батька, – с показным смирением поклонился Родилову его давний соперник Мартемьянов.

– Здравствуй, Исай, – отозвался тот, после чего атаманы обнялись и поцеловались.

– Благополучно ли сходили?

– Слава богу, удачно. Пошарпали и татар, и туретчину во славу Божию. Взяли добычу и ясыря немало доставили.

– Потери большие?

– Нет, батька.

– Во имя Отца и Сына и Духа Святого! – загудел пришедший вместе со всеми на пристань отец Варфоломей, и все присутствующие дружно сняли шапки и принялись креститься.

Впрочем, благодарственный молебен надолго не затянулся. Бывший, по слухам, расстригой отец Варфоломей любил длинные застолья и короткие проповеди, и, возможно, поэтому был особенно любим своей паствой.

– Сам здоров ли? – спросил Татаринов у атамана после окончания церемонии.

– Бог весть что за хворь ко мне прицепилась, – вздохнул Епифан. – Давеча лекарь-немчин смотрел, да и то ничего путного не сказал.

– Откуда к нам эдакую птицу принесло? – удивился Мишка.

– Царь прислал вместе с целым полком ратников.

– Ого! А я думаю, что это за люди в одинаковой сермяге?

– Они.

– Что-то я не упомню у московских стрельцов таких кафтанов.

– Да какое там! Государь пообещал всем татям и ворам прощение, коли они к нам на помощь придут. Вот и набрал воинство. Вооружил, правда, справно. И припасов не пожалел. Зерна прислал, пороха, свинца, пушек.

– Хитер Иван Мекленбургский, – усмехнулся есаул. – Одним выстрелом двух зайцев!

– Намаемся, чую, мы с ними, – поморщился Родилов. – Мало нам свар меж запорожцами, низовыми и гультяями[43], так еще эти.

– Что, бузят чубатые?

– Уйти хотят, анафемы! – сплюнул войсковой атаман. – Говорят, что сам турецкий султан сюда придет с большим воинством, а потому какого беса здесь ждать.

– А низовые?

– Такие же песни поют. Через это что ни день, то драка с верховыми.

– Ладно, бог не выдаст, султан не съест. Завтра дуван начнем, потом гульба пойдет. Думаю, не до свар будет.

– Дай-то бог! – недоверчиво покачал головой Епифан.

– А кого царь воеводой прислал? – вдруг заинтересовался Татаринов. – Небось боярина какого?

– Как бы не так. Помнишь дружка своего – стольника Панина, который немецких розмыслов привез, чтобы те ворота подорвали? Вот его полковым головой и назначили. Видать, не жалко.

– Ишь ты! – усмехнулся Татаринов. – Это добрая весть. Он вояка справный!

– Если соскучился, то вон он в сторонке стоит и волком смотрит, – кивнул в сторону полковника Епифан.

Едва вдали завиднелись знакомые стены Азовской крепости, Панин облегченно выдохнул и истово перекрестился. А и то сказать, много пришлось трудов принять, чтобы без потерь довести караван до места.

Все дни, что огромная вереница стругов шла вниз по рекам, он без устали на легкой плоскодонке обходил растянувшийся без малого на полверсты караван, лично проверяя, крепко ли несут службу его солдаты и нет ли какого урона и беспорядка. Каждый вечер высылал дозорный дощаник, чтобы выбрать место и разбить стоянку на одном из многочисленных островов или высокому мысу, самой природой защищенном почти со всех сторон от внезапной атаки степняков крутыми склонами и рекой. Ставили рогатки и сторожу, разбивали лагерь, варили кулеш и кашу на весь полк.

Так и шли. Без особых приключений и происшествий. Когда люди заняты делом и целыми днями ворочают веслами, подгоняя свои ладьи по светлым донским водам, им не до ссор и брани. Разве что песню заведут, и польется раздольная, широкая многоголосая русская речь по-над берегами.

Едва прибыв в город, Федор первым делом озаботился встречей с атаманом Родиловым. Следовало немедля передать доставленные грузы. Шутка ли, одного только хлеба пять тысяч четвертей[44]! А кроме того, пороховое зелье, свинец, дюжина чугунных коротких дробовых пушек тульского завода и еще много всякого, включая и царево жалованье славному Донскому Войску.

А главное, он привел своих охотников, которых без промедления следовало определить на постой. Восемь сотен крепких мужиков, злых до драки и не боящихся ни своей, ни чужой крови. А учитывая, что весь нынешний гарнизон Азова насчитывал едва четыре тысячи донцов и тысячу их братов-запорожцев, прибавка выходила очень весомая.

Необходимо было также вызнать из первых рук, что придумали казаки для обороны крепости, выслушать новости и уяснить, как ловчее будет выполнить тайные поручения царя и Михальского.

Встреча прошла за столом, щедро накрытым в честь важного гостя в бывшей резиденции местного паши. Осетрина вареная и соленая, тройная уха, жареные перепелки, целый казан плова с молодой бараниной, ну и паюсная и ястычная икра, куда уж без них. Да к тому еще и бочонок доброго вина сыскался.

– Откуда такие разносолы? В прошлый раз, помнится, куда проще угощались.

– Не без того. Попался среди пленников кухарь знатный. Вот и надумал его при себе оставить, пущай нам животы радует.

– Это верно.

– Вот ты послушай, государев человек, – начал уже серьезный разговор войсковой атаман, разливая кахетинское по кружкам. – Поначалу, когда Азов только взяли, все ладно было. Турки да татары непуганые еще, с моря грозы не ждали, а потому и походы наши были удачны.

– Много добычи привезли? – с легкой усмешкой поинтересовался Панин.

– Грех жаловаться, – охотно подтвердил Епифан. – И злата-серебра, и оружия доброго, и ясыря, всего вдоволь было!

– А теперь что же?

– Как тебе сказать, боярин… – закашлялся Родилов.

– Я еще не боярин.

– Нам, казакам, один хрен, что в лоб, что по лбу, – продолжил атаман, справившись с хворью. – Так вот, басурмане, они ведь тоже не пальцем деланные, даром что нехристи. И сторожиться начали, и корабли воинские для дозоров посылать.

– Не стало прибытков?

– Хуже! Совсем оскудели мы. Голые и босые, нищие и голодные!

– Я ж и смотрю, – недоверчиво усмехнулся Федор, глядя на приодетого ради встречи с царевым посланцем атамана, а также богатый стол.

– Не туда ты смотришь, мил-человек! – ничуть не смутился казак. – Посуди сам, припасы огневые, какие оставались, порасстратили прошлым летом, когда татары приходили нас в осаду брать. Оно конечно, простояли крымцы двенадцать недель под стенами без толку да ушли. Однако и мы в расход вошли немалый. Нужду и глад терпели, а то ведь все зелье на басурман пожгли. Это хорошо, что ты столько пороху да свинца привез. Особливо же хлеба! За то тебе и людям твоим низкий поклон от всего Тихого Дона. Вот только разбегается народ с Азова. Нечего тут делать. Брань у нас великая промеж собой. Низовские и запорожцы кричат, что и вовсе город держать не хотят. Мол, невыгодно.

– И что делать будем? Крепость мы обязаны отстоять, таков приказ государя Ивана Федоровича!

– Ишь ты! – недоверчиво прищурился Родилов. – Неужто сам так и сказал?

– Хочешь, побожусь? – усмехнулся Панин. – Как на духу говорю, что его величество с малым отрядом к нам в лагерь под Тулой прискакал, проверил все и вот такое напутствие дал!

– Эва, – озадаченно хмыкнул атаман.

– Не веришь?

– Отчего же. Хотя и дивно сие. Ну да ладно, коли государь сам повелел, то мы уж расстараемся. Скоро из похода вернутся мои казачки, вот и соберем круг. А там всем сестрам по серьгам раздадим, а кого надо, то и вовсе… – не договорив, оборвал фразу атаман.

– Это хорошо, коли так. Полку моему требуется место под казармы.

– Домов свободных много, пусть занимают.

– Нет, – отрицательно мотнул головой Федор. – Надо не просто разместить, а так, чтобы они все вместе располагались, под присмотром начальных людей. Иначе враз разболтаются, тогда с ними никакого сладу не будет.

– Вот оно что, – понимающе кивнул Епифан. – Ладно, потеснимся, коли так.

– Хорошо. Еще лекарь иноземный есть с нами, надобно ему дом под лазарет выделить.

– Это дело доброе. Найдем и ему хоромину. Я вот и сам прихворнул. Может, твой немец полечит?

– Само собой. Заходи в любое время, атаман.

– Это так, присказка. А сказка у нас наперед будет, господин полковник. Оттого что мы Азов держим, великая польза народу православному и всей России. Сколько мы тут сидим, ни одного набега серьезного на Русь не прошло! Есть у нас послухи свои из числа русских пленников в Крыму, бают, что не раз слышали, как говорят мурзы и татаровя промеж себя, съезжаючись, и тужат гораздо об Азове: пропала-де у нас мало не треть государства, и простор, и воля в степи вся у нас отнята. Азов-де наша защита, а Крыму то была оборона немалая. И еще сказывают, ежели московские люди сядут крепко на Азове, тогда-де и до Перекопа всю степь у нас отымут, да и сам город, чают, возьмут. А после того и всем Крымом завладеют. Только царь людей пришлет с Руси в Азов и велит им на Крым идти – не десятью раз Крым воевать, однова[45] извоюют, а он вовеки пуст будет. Вот каково они думают! Потому никак нельзя крепость эту оставлять, за себя царю надобно Азов брать!

– Как оборону держать собираетесь?

– Приступом турки города не возьмут, это точно! А где османские пушки стены порушат, там будем тарасы ставить, набитые хрящом[46] и землей. Рвы раскопали, валы насыпали, стены, какие порушились, заново отстроили, наняв греков-каменщиков. А больше всего подкопы и ходы подземные, да «слухи» ведем. Волчьи ямы роем, туда порох закладывать будем. Придет турка, мы ужо угостим его на славу!

– То доброе дело! Я розмысла привез с собой, француза, Безе. Он в этом деле вам подмогой будет.

– Помню его, круглый такой коротышка! Ишь как нас царь-государь обласкал, и лекаря, и розмысла, и людей воинских, и припасов, и пушек прислал, ничего не пожалел, то честь для нас великая. Ценит Азов Иван Федорович!

– Иначе никак! – глядя прямо в глаза атаману, строго отозвался Федя.

– Понимаю, – в тон ему ответил и Родилов.

На том и порешили. И закрутилось. Одна сплошная беготня и заботы. Голову некогда приклонить, да чего там, поесть толком времени не находилось! Так, на бегу перехватит кусок и дальше.

Панину пришлось нелегко в первые дни. Разом навалилось столько задач, что голова шла кругом, ночами он не мог уснуть из-за навязчивых мыслей, то и дело поднимаясь выпить кваса, и, не паля лучину впотьмах, просто смотрел на ночное южное, все в россыпи огромных ярких звезд и широкой ленте Млечного Пути небо.

Казаки и сами трудились, крепя оборону истово и с полной отдачей. Не за кнут и пряник, а за совесть! Знали вольные люди, что их ждет, оттого и вкладывались всей душой. Это молодого полковника не могло не радовать. Захваченные общей атмосферой, прониклись и его подчиненные – бывшие воры и душегубцы. Подчиняясь напору и следуя примеру командира, они засучив рукава принялись работать вместе с донцами, укрепляя стены и копая подземные ходы, заодно и дополнительно укрепляя свои казармы в ожидании осады и обстрелов тяжелыми пушками со стороны османов.

Потому и стоял нынче Федор, и сурово смотрел на прибывших казаков. А заприметив побратима, повеселел. В тот же день, уже вместе, прихватив заодно и француза-минера Безе, они втроем отправились обследовать состояние фортификационных сооружений.

– Сам видишь, стена тонкая, не кирпишная – камень самород кладен и смазан глиною, оттого не крепка. Почасту обваливаются прясла от сильных дождей. Приходится их поновлять. Но то не беда. Сам, поди, помнишь, как взяли Азов, по городьбе нигде ни зубцов, ни обламов[47], ни боев поверху не было. Сыскали горододельцев искусных, так они нам всё понастроили. И нижние бои[48], и середние исделали для пушек.

– Сколько всего пищалей?

– Почти три сотни. Орудий вроде и много, да только калибром небольшие. Наших девять десятков – от шести гривенок до полугривенки ядро. Да тут по стенам взяли двести штук. Иной наряд без станков, попросту в камень вделан. Слава богу, государь нам пушек добрых прислал, есть чем от басурман отбиваться.

– Я смотрю, избы татарские выше городовой стены и прямо к ней примыкают.

– Это да, но не рушить же их. Начнется осада – посбивают.

– Тоже верно.

– Жак, – обернувшись к Безе, спросил француза Федор, – много из того, что ты думал тут сделать, казакам удалось осуществить?

– Меньше половины, мон колонель. Но и того немало. Хотя против осадной артиллерии этим фортификациям не устоять. Разобьют. Нынче наука требует trace italienne[49]. Что означает необходимость вести за рвом земляные завесы-куртины с бастионами и равелинами. Тут же старые каменные стены…

– Кто знает, может, и успеем еще чего накрутить…

– Мон дье, все будет зависеть от Провидения и того, сколько времени нам отпущено до начала битвы.

Если бы пару лет назад молодому чешскому дворянину Вацлаву Попелу сказали, что злая судьба занесет его бог знает куда, в маленькую крепостцу, захваченную местными разбойниками у злобных врагов христианского мира осман, он бы ни за что не поверил в подобную возможность. Однако вот вам пожалуйста – Азов, а в нем целые толпы вооруженного до зубов народа, притом самого зверского вида. И что самое интересное, никакого края света рядом не наблюдается, а знающие люди, напротив, говорят, будто именно здесь самая середина Ойкумены.

Если само путешествие обошлось для самозваного эскулапа и его таинственной помощницы без приключений, то стоило им прибыть на место, как происшествия посыпались будто из рога изобилия. И началось все с того, что местные жители попытались Попела обокрасть.

Дело в том, что ратники Охотницкого полка относились к непонятному иноземцу с опаской и старались держаться от него и его вещей как можно дальше. Поэтому как только повозку с аптекарскими припасами вытащили на пристань, караульные немедленно потеряли к ней интерес. Зато несколько аборигенов неопределенного возраста и исповедания таковой сразу же проявили и, если бы не бдительность Фатимы, непременно что-нибудь стащили бы.

– Тать! – тихонько шепнула она своему начальнику, одновременно показывая на удальца, нагло сунувшего нос в святая святых медицинской мысли.

– Psí syn![50] – выругался тот и схватил неудачливого воришку за шиворот.

– Пусти, дяденька! – заблажил тот, хотя по возрасту вряд ли уступал Попелу.

– Почто мальца обижаешь! – попробовал заступиться за уголовника бородатый сообщник с блестящей серьгой в ухе, но, напоровшись на бешеный взгляд и мгновенно обнаженную шпагу, предпочел ретироваться.

– Нашли у кого красть, – криво усмехнулся кто-то из наблюдавших за событиями охотников.

– Что такого?

– Так он же колдун! – без тени сомнения заявил служивый. – Не ровен час, порчу напустит, сгниете заживо и сами, и вся родня до седьмого колена!

– Да ну!

– Вот те и ну!

В общем, главным последствием этого происшествия стало то, что теперь и местные относились к Попелу с опаской. Так что единственным пациентом молодого врача в первое время оказался сам войсковой атаман – Епифан Родилов.

Случилось это на другой день после прибытия, когда Вацлаву наконец-то выделили помещение для лазарета. Им стала обычная татарская мазанка, прилепленная с внутренней стороны городской стены в Ташлаковом городке[51].

– Можете поселяться, – равнодушно заметил кривоногий казак, выполнявший роль квартирьера.

Выглядели апартаменты, прямо скажем, неказисто. Дверь сломана, окна зияли провалами, крыша обрушилась, а полы сплошным ковром покрывал непонятно откуда нанесенный мусор.

– Донер веттер![52] – только и смог сказать светило медицины, глядя на это убожество.

– Слышь, малой, – обратился к Фатиме провожатый, – скажи своему колдуну, чтобы заклинаниев не творил. А то у нас за такое разговор короткий – в куль да в воду!

– Не, – мотнула головой девушка, которую все принимали за мальчика, – то он ругается.

– Матерно? – заинтересовался казак.

– Не знаю. Вроде нет.

– Ну и ладно, лишь бы не колдовал!

Делать было нечего, пришлось попытаться навести хоть какой-то порядок, но в этот момент к ним и заявился Родилов. Кое-как ему удалось объяснить цель своего прихода непонятливому немцу, после чего Вацек торжественно усадил его на полуразбитый бочонок, заставил раздеться и принялся прослушивать с помощью медной трубки с раструбом на одном из концов.

– Нихт гут, – буркнул он, услышав хрипы.

– Чего? – переспросил атаман, опасливо косясь на самозваного эскулапа.

– Нехорошо, – повторил он по-чешски.

– Ась?

– Муллу надо звать, – перевела диагноз Фатима.

– Это еще зачем?

– А ты глянь, атаман, в каком доме доктор тебя принимать вынужден? Тут без Божьей помощи не обойтись!

– Дела, – тяжело вздохнул Родилов, после чего с надеждой поинтересовался: – А может, батюшкой обойдемся?

– Если найдете праведного, – не стала спорить переодетая девчонка.

– С этим беда, – после недолгого раздумья согласился атаман, вспомнивший, как отец Варфоломей ведет службы.

– Тогда муллу. Но только такого, чтобы хадж совершил.

– С этим еще хуже, – вздохнул Епифан и с надеждой спросил: – А если домик ваш починить?

– Вот починишь, тогда и приходи.

В общем, кончилось тем, что солдаты с казаками перекрыли в импровизированном лазарете крышу, затянули окна бычьим пузырем, а присланные атаманом ясырки навели порядок внутри. Таким образом, дом совершенно преобразился, а Вацек тем временем приготовил для атамана из привезенных с собою средств целебное снадобье, от которого Родилов, к искреннему удивлению лечащего врача, начал понемногу поправляться.

Но это случилось позже, а пока Попел, выпроводив первого пациента, обессиленно сел на свой сундук и прикрыл глаза, после чего перед его мысленным взором снова начали проплывать картины из недавнего прошлого.

Счастливо улизнув от бывших товарищей на утлой лодчонке, он отдался на волю течения Мюльде и бездумно смотрел на проплывающие мимо берега. Точнее, конечно, берега оставались на месте, а он двигался мимо них, но какая, в сущности, разница в его положении? Он остался совсем один, и очень скоро наемники обнаружат труп капитана, а заодно пропажу доктора с женой и Вацека, который должен был их охранять.

Сбросив хандру, парень встал во весь рост и, крепко упершись ногами в дно своего спасительного ковчега, с силой налегал на шест, стремясь как можно дальше уйти от этих мест и забыть все происшедшее, как дурной сон. В который раз он порадовался тому, что додумался прихватить с собой толстые кожаные перчатки, иначе ладони, несмотря на давние мозоли от древка пики, непременно стерлись бы в кровь. Понемногу светлело. С востока начали проглядывать еще не розовые, а сероватые проблески приближающегося рассвета. От реки несло ощутимо промозглой сыростью. Но Попелу было даже жарко, и он время от времени наклонялся, чтобы зачерпнуть воды и освежить разгоряченное лицо.

Время от времени он поминал недобрым словом всех по очереди, от пфальцского курфюрста и Фердинанда до хитрого доктора, так ловко обдурившего несчастного студента. Согревала ему душу только тяжесть монет за пазухой. «Ничего, не пропаду. Теперь главное уйти подальше. А там обживусь на новом месте, заведу дело. Стану почтенным бюргером или продолжу учебу, вот хоть бы и на врача. А почему нет? Военной службой я сыт по горло, в юристы что-то не тянет, а в богословы пусть другие идут. Это не по мне точно».

Вот так он и рассуждал сам с собой, не забывая гнать свою утлую посудину вниз по быстрому потоку Мюльде. И вдруг впереди он зорким глазом разглядел застрявшую посреди реки лодку с двумя пассажирами. Особый сюрреализм картине придавало то, что один из них стоял прямо на воде. Его ноги и на пару дюймов не скрывались под поверхностью, словно он был святым, способным ходить по водам, аки посуху.

– Застряли на мели? А ведь это мои знакомцы, доктор с веселой женушкой, которая много чего мне обещала. Ну держитесь теперь! – едва слышно пробормотал Попел, не желая нарушить предутреннюю тишину.

В лодке тоже заметили его и разом засуетились. Дама принялась призывно махать студенту рукой, а доктор в последнем бессильном рывке попытался-таки стянуть крепко застрявший челн на глубину.

Вацлав, перестав толкать вперед плоскодонку – хватало и силы течения, осторожно ощупывал своим батожком дно, не желая попасть в ту же ловушку, что и обманщик-доктор. Он плавно подвел свое плавсредство к месту аварии, ткнувшись носом в отмель.

– Доброе утро, господин доктор! – издевательски поклонился бывший студент.

– Здравствуйте, сударь, – только и смог выдавить из себя потерпевший крушение Кноринг.

– Я смотрю, ваше путешествие не затянулось?

– Так уж вышло.

– Это вас Бог наказал за то, что вы меня бросили! – сурово заявил Попел. – Ведь я спас вас обоих от неминуемой смерти, а может, еще чего похуже! И чем же вы мне отплатили? Черной неблагодарностью! По всем божеским и человеческим законам теперь я имею право расколоть ваш высокоученый череп и скинуть в Мюльде на корм ракам, кои, говорят знающие люди, очень большие охотники до мертвечины. Впрочем, я, наверное, не стану марать руки, а просто оставлю вас здесь. Воображаю, как обрадуются наемники, когда найдут беглецов, а они, уж будьте покойны, не угомонятся, пока не сыщут ваши милости. То-то будет потеха!

Доктор уселся обратно в полузатопленную лодку и скукожился, повинно свесив голову. Ответить ему явно было нечего. Зато его супруга с жаром принялась за дело.

– Ах, милый пан Вацлав, не будьте столь жестокосердны! Признаю, мы не очень-то красиво поступили с вами, но какой у нас был выбор? Ведь эти разбойники в любой момент могли хватиться нас! К тому же, видит бог, я все время твердила мужу, что это грех – бросить вас одного, но он меня не послушал…

– Что?! – изумленно воскликнул Кноринг, но жена не дала ему ни единого шанса оправдаться.

– Молчи, старый дурак! – пихнула она его в бок носком башмака, после чего продолжила щебетать, как ранняя пташка: – Пан Попел, зачем вспоминать былое? Вы ведь настоящий герой и конечно же не бросите нас в беде? Пожалуйста, помогите нам скорее, мы как никогда нуждаемся в вашей сильной руке. Наш корабль дал течь и начал набирать воду, вычерпывать ее было нечем, а когда мы ударились о камни, доски и вовсе треснули и разошлись…

– Экая неприятность, – бессердечно улыбнулся молодой человек.

– Карл, что же ты молчишь?! – еще раз пихнула супруга фрау Кноринг. – Попроси нашего друга о помощи, ведь это именно ты виноват перед ним!

– В самом деле, коллега, не годится сейчас вспоминать прошлые обиды. Вы ведь не злой человек, я знаю. Помогите нам, и, клянусь честью, я сделаю все, чтобы вы не пожалели о своем великодушии!

– Да-да, наш дом в Ростоке – ваш дом, мы выделим вам комнату с кроватью под балдахином и с пуховой периной! А какими обедами я буду вас кормить, милый пан Вацлав! – Во взгляде и голосе милой фрау читалось обещание не только накормить, но и лично согреть постель чешского молодца. – Герр Кноринг обязательно похлопочет, чтобы вас взяли на медицинский факультет университета, и примет вас к себе помощником на врачебную практику, верно, милый?

– Д-д-да, пожалуй, – не без сомнения в голосе проблеял окончательно раздавленный такими масштабными перспективами доктор. От него не укрылись авансы, бросаемые дражайшей супругой в адрес незадачливого студиозуса, но делать нечего, жить лекарю хотелось куда сильнее, чем сохранить свою честь…

– Черт с вами, – вздохнул бывший наемник, соблазнившись-таки обещанными благами, – я еще раз спасу ваши неблагодарные задницы!

Наклонившись, он ухватил Кноринга за грудки и легко встряхнул, так что у того лязгнули зубы.

– Вот что я скажу вам, господин доктор, – прошептал он. – Если вы или ваша супруга вздумаете еще раз сыграть со мной какую-нибудь глупую шутку, я найду способ заставить вас горько пожалеть о подобной опрометчивости!

– Конечно, герр Попел! – пискнул в ответ полузадушенный врач.

– А теперь перебирайтесь ко мне и не забудьте прихватить с собой весла. Вы будете грести, а я по-прежнему останусь стоять на корме. Вы же, фрау Кноринг, садитесь на носу. Давайте я помогу вам.

И он, галантно подхватив даму за талию, как пушинку перенес ее в свой челн.

– А теперь вперед! И не жалей рук, герр доктор! А не то, клянусь святым Вацлавом, мне придется крепко вздуть вашу милость!

Вот уже который месяц на недавно заведенной под Воронежем верфи целыми днями не переставая с утра до темноты, а ночи в это время коротки, стучали топоры, скрипели пилы, и перекрывала все сочная ругань на немецком, голландском, шведском и конечно же русском языках, так что иногда казалось, что дело происходит не на Руси, а как минимум в Вавилоне.

Собранные со всего света мастера строили для русского царя флот. Началось все, как обычно, с малого. В Голландии было заказано два корабля, тридцатидвухвесельная галера и тридцатишестипушечный галеас, после чего их в разобранном виде доставили сначала в Архангельск, а затем по внутренним водным путям должны были переправить на Волгу и там собрать. Однако со временем планы изменились, и строить корабли стали в Воронеже.

Руководить всеми этими работами были поставлены приказный дьяк Минин и иноземец Ян Петерсон, служивший государю еще в те времена, когда тот был простым германским принцем и не думал не гадал, что станет царем в далекой России. Нельзя сказать, чтобы они друг с другом не ладили, но споры промеж ними иной раз случались довольно громкие.

– Вот ты мне скажи, господин хороший, – кипятился Нефед Кузьмич, – почто иноземные мастера не закладывают большие корабли, а токмо малые?

– Потому что так будет правильно, – флегматично отвечал ему норвежец, доставая из кармана кисет с душистым табаком.

– А в царевом указе сказано, чтобы этих, как их, проклятущих… галеасов построить цельных три штуки, а галеров не менее двадцати вымпелов. Тьфу ты пропасть, слова-то какие выдумали!

– Галеры строить проще, вот сразу целый десяток и заложили. Мастера научатся и смогут строить более крупные суда.

– Так ить леса-то не хватит на всех!

– Значит, построят только галеры, – пожал плечами царский шкипер и раскурил свою трубку, обдав стольника клубами густого дыма.

– Вот басурманин проклятущий, – не выдержал издевательства Минин, – опять дымом плюется, ровно Сатана адским пламенем. А ведь есть царево повеление табака не курить!

– Мне его величество разрешает, – равнодушно заметил Петерсон и отвернулся.

Причина их разногласий была весьма проста. Хитроумный дьяк сразу же сообразил, что галеас – корабль более крупный и сильнее вооруженный, а потому и награда за его постройку будет куда весомей. А многоопытный шкипер, вся жизнь которого так или иначе была связана с кораблями, сразу же понял, что сушеного леса на все царские хотелки не хватит, а потому, как говорят русские, осетра волей-неволей придется урезать.

Кроме того, он и до, и после взятия Азова казаками успел побывать в устье Дона и узнать, каковы там глубины. Была бы его воля, он бы вообще не стал строить корабли с большой осадкой, а ограничился легкими галерами и стругами, но раз уж закупили, то один пусть будет.

«Даст Бог, как-нибудь в море выведем, – размышлял он, – но остальные только низкосидящие галеры со стругами и, разумеется, брандеры». На них заготовленных материалов хоть и впритык, но хватало.

– Зачем господин дьяк так кричит? – флегматично поинтересовался у Петерсона подошедший на шум голландский мастер Уго Вандам.

– Ему кажется, что от шума работа пойдет быстрее, – усмехнулся норвежец.

– Тогда пускай кричит, – невозмутимо отозвался фламандец.

– Чего он? – опасливо переспросил ничего не понявший русский.

– Он говорит, что работы идут быстро, государь останется доволен, – дипломатично не стал переводить Петерсон.

– Как же, держи карман шире, – пробурчал Минин, – доволен он будет! Да он самых ближних бояр не пожалел, а что со мной, горемычным, содеет?

– Что? – переспросил не расслышавший его причитания шкипер.

– Я говорю, вас, иноземцев, разве что вышлют ко всем чертям, а с меня, раба Божьего, за такое исполнение царских указов сначала три шкуры спустят, а только потом повесят!

– Его величество Иоганн Альбрехт славится своим милосердием, – возразил Петерсон. – Так что, я полагаю, все обойдется без сдирания кожи. Будет довольно и виселицы!

– Спасибо на добром слове! – поклонился ему раздосадованный Нефед. – Успокоил, нечего сказать!

В этот момент на верфи появился всадник, наметом промчавшийся вдоль строящихся корпусов, не обращая ни малейшего внимания на снующих туда-сюда работников.

– Кого это нелегкая принесла? – с тоской в голосе поинтересовался дьяк.

– Сейчас узнаем, – невозмутимо отозвался норвежец и громко выкрикнул приблизившемуся гонцу: – Кто таков?

– Жилец Тимофей Ртищев, – прохрипел молодой человек, спешившись. – Христа ради, дайте водицы испить!

– Держи, – протянул ему флягу Ян.

Измученный жаждой гонец жадно припал к горлышку, и было видно, как с каждым глотком дергается кадык на худой шее.

– Спасибо, – выдохнул он, возвращая сосуд хозяину.

– Вы проделали такой долгий путь, чтобы напиться? – усмехнулся Петерсон.

– Нет, – мотнул головой Ртищев. – Я прибыл, чтобы предупредить. Государь со свитой и царевичем скоро будут здесь. Встречайте.

– Дождались! – едва не грохнулся в обморок жадно прислушивавшийся к их разговору Минин. – Спаси и сохрани нас, Царица Небесная!

На сей раз, отправляясь в поездку, я решил взять с собой сына и конечно же Петера, куда ж его девать. Школярам все равно пора на вакацию, так что пусть пацаны немного развеются. Посмотрят новые места, с людьми познакомятся, себя покажут, и вообще, пока они рядом, мне спокойнее будет. Бог знает что этим юным террористам может в голову прийти!

Ведать Москву во время моего отсутствия остался Никита Вельяминов, а во дворце старшей стала его сестра. И это еще одна проблема. Несмотря на то что раньше Митька с Петькой прекрасно знали Алену и без проблем общались с ней, то при нынешнем ее появлении сразу же ощетинились, как два дикобраза. Но если царевич просто смотрел на молодую женщину как на врага народа, то его неугомонный приятель, судя по выражению его шкодливой физиономии, уже обдумывал конкретные действия.

– Значит, так, – коротко приказал я. – Мне нужно посетить Воронеж, а вы, молодые люди, извольте отправляться со мной!

– Ура! – восторженно завопили сорванцы, предвкушая отмену экзаменов и прочие радости жизни, но злой тиран поспешил обломать их.

– Завтра же я посещу академию и лично проверю ваши знания, чтобы иметь представление, чем придется заняться, если успехи окажутся недостойны вашего высокого происхождения!

– У-у-у, – дружно промычали чада, но возражать не посмели.

Покончив с делами, я велел посадить мальчишек вместе с их бессменным преподавателем Анциферовым и еще парой слуг в карету и стал прощаться с остававшимися в Москве ближниками и друзьями. С Никитой мы обнялись, с другими обменялись крепкими рукопожатиями, третьим я просто помахал рукой.

– В добрый путь, государь! – с непроницаемым видом поклонилась мне княгиня Щербатова.

– До скорой встречи, Аленушка, – взглянул я ей в глаза. – Береги детей.

Выстроившиеся вдоль стены придворные замерли, пожирая жадными глазами сцену нашего прощания, отчего мы с ней почувствовали себя немного неловко, но тут подали голос маленькие царевны.

– Батюшка, возьми и нас с собой, – попросила Марфа.

– Возьми-возьми, – вторила ей Женя.

– Вы еще маленькие, – высунулся из окна кареты Петька, но, наткнувшись на мой выразительный взгляд, поспешил исчезнуть.

– Чего он дразнится?! – надулись девчонки.

– В другой раз обязательно возьму вас с собой, милые, – пришлось пообещать.

– Точно?

– Я вас когда-нибудь обманывал? – постарался удержаться от усмешки я, глядя на серьезные мордашки девчонок.

Последним ко мне подошли прощаться Анисим Пушкарев вместе с дочерью – новоявленной княгиней Пожарской. Поскольку молодой супруг отправлялся вместе со мной, глаза у Машки были, что называется, на мокром месте.

– Ну полно, – попытался утешить я воспитанницу. – Мы ведь ненадолго!

– Ты так всегда говоришь, – хлюпнула она носом, не сводя глаз со своего суженого, – а потом раз, и на войну ускакал!

– Ну хочешь, повелю ему остаться? – хитро улыбнулся я, увидев, как вытянулось от подобной перспективы лицо стольника.

– Нет! – твердо возразила мне Марья. – Служба – первое дело!

– Ну вот и договорились. Иди поцелуй своего милого еще разок на прощанье, да мы поедем.

– Все в порядке? – спросил я у Анисима, воспользовавшись тем, что мы остались одни.

– Все сделал как велено, – так же тихо отвечал мне стрелецкий голова. – Дом справный куплен в Кукуе, со всей мебелью и прочей обстановкой. И денег дал на первое обзаведение. Так что не пропадет, я чаю, Анхелика.

– Я тоже так думаю.

– А если?.. – помялся в нерешительности Анисим.

– Что еще?

– Ну вдруг дите будет?

– Вот когда будет, тогда и будем думать! – строго посмотрел я на него. – В крайнем случае воспитаешь. Я же твоего воспитываю!

Несколько ошарашенно посмотрев сначала на меня, потом на карету, в которой уже сидели мальчишки, Пушкарев задумчиво почесал затылок, но возражать не посмел.

Верфь встретила нас молебном и одуряющим запахом свежих дубовых стружек и смолы. Посреди нее исполином возвышался корпус будущего галеаса, а вокруг него, как свита подле короля, теснились галеры в разной степени готовности, еще одна качалась на воде у недавно выстроенного причала, и на ней собирались ставить мачты. Судя по всему, именно ее и доставили из Голландии.

Выглядел этот первенец будущего Российского флота довольно нарядно. Обе надстройки – и носовая, и кормовая – обильно украшены резьбой, а на транце вдобавок еще и барельеф со сценой поединка Давида и Голиафа. Для галеаса также заготовлен декор, только гораздо более пышный. Там уже не фигурки, а настоящие скульптуры, да еще и позолоченные. Венки вокруг портов и масса других архитектурных излишеств.

Узнавая перед заказом стоимость кораблей, мое величество слегка обалдело. Дело в том, что тридцатидвухпушечный фрегат – а галеас, по сути, тот же фрегат и есть, только с гребцами на нижней деке – оценивался ни много ни мало в сто пятьдесят тысяч гульденов, причем почти половину этой суммы составляли именно украшения с вооружением. А его ведь еще необходимо доставить и собрать, что тоже не бесплатно.

Пушки, хвала Создателю, мы умели лить и сами, а вот декор… В общем, я потребовал обойтись без всей этой буржуазной роскоши, а в ответ наткнулся на стену непонимания, как со стороны своих ближников, так и со стороны подрядчиков. То, что боевой корабль вполне может обойтись без украшений, просто не укладывалось у них в голове.

– Умаление чести! – заявили одни.

– Над вами будут смеяться во всей Европе, – вторили им другие. – Скажут, что русские задолжали подати крымскому хану, а потому не могут заказать нормальные корабли…

– Мне плевать на мещанские вкусы! – рявкнул я в ответ, но после долгой осады сдался и разрешил «немножко, чтобы не совсем уж по-нищенски». И вот вам здравствуйте.

– Красота! – хмыкнул я, глядя на все это великолепие и прикидывая, сколько бы стоил в таком случае «полный фарш».

– Лучшие мастера Антверпена приложили все усилия, чтобы ваше величество остался довольным! – сдержанно поклонился голландский мастер, не уловивший в моем голосе сарказма.

– Господин… как вас?

– Уго Вандам, государь.

– Слава тебе господи, хоть не Жан-Клод!

– Что, простите?

– Я спрашиваю, сколько времени займет достройка оставшихся кораблей?

– Галеры – самое долгое месяц. Галеас можно спускать хоть завтра. Ваши мастера оказались вовсе не такими безрукими варварами, как об этом толковали у нас.

– Кому интересно, что болтают пьяницы в тамошних кабаках, – пихнул мастера в бок Петерсон.

– О нет, – возразил Вандам, очевидно имевший скверную привычку резать правду-матку, невзирая на последствия. – Так сказал один шведский епископ, прибывший к нам с посольством короля Густава Адольфа. По слухам, он много путешествовал, проповедуя слово Божье.

– Этого сукина сына, случайно, звали не Глюк? – нахмурившись, спросил я.

– Совершенно верно, государь. Я даже как-то был на его проповеди, когда он обличал рабскую сущность московитов и их склонность ко всем смертным грехам, включая содомский.

– Видит бог, когда-нибудь я вобью ему эти слова в глотку, – пробормотал я и снова обратился к мастеру: – Вот что я вам скажу, друг мой. Находясь в России, не стоит повторять явные глупости, даже если их сказал ваш епископ.

– Как будет угодно вашему величеству, – сообразил-таки, что сболтнул лишнего, голландец.

– Ну и поскольку к спуску все готово, то завтра все и устроим.

– Тебя лишь ждали, государь, – вылез вперед Минин. – Чтобы ты ладьи сии нарек да дланью царской благословил.

– Вот и славно, – согласно кивнул я. – Надеюсь, хоть копировать этих идолов не стали?

– Зачем же идолов, – расплылся в умильной улыбке сын прославленного лидера ополчения, нешто у нас на Руси добрых резчиков не стало? Почти готовы уж угодники святые, как раз по числу галер.

– Красиво как, батюшка! – восхищенно пискнул выбравшийся наконец из кареты Дмитрий.

– Еще бы пушки, – мечтательно добавил Петька, явно представляя, как будет стрелять из них по неведомым супостатам.

– Навоюетесь еще, Аники-воины! – усмехнулся я.

Благодатное южное солнышко еще и не думало показываться из-за горизонта, когда кто-то потрепал Панина за плечо.

– Вставай, государев человек, не то Царствие Небесное проспишь! Пошли рыбалить, пока турки или еще какая погань не нагрянула. Глядишь, побалуем себя ушицей.

Панин, уснувший лишь глубоко за полночь, с трудом разлепил глаза и уставился на нагло ухмыляющегося побратима, бесцеремонно разбудившего его ни свет ни заря.

– Чего так рано-то? – почти жалобно спросил он. – Солнце еще не встало…

– А по жаре летней сырть ловить надо как раз до зорьки. Вставай, господин полковник, а то всю рыбалку проспим. Ты ж, поди, такой рыбки и не видывал, не говоря уж, чтобы поснедать!

– Уймись, оглашенный, сил нет, дай поспать еще часок, – вяло отозвался Панин.

– Э нет, я такой человек, коли что надумал – все, беспременно добьюсь. Вот, скажем, решил, что нынче утром с тобой рыбца будем брать, значит, так тому и быть! Да ведь я тебе на днях про то говорил, а ты кивал, соглашался. Так что назад поздно сдавать. Одевайся, да пошли скоренько.

– Так и быть, черт языкастый. Уломал, – отозвался Федор, едва не разорвав рот от зевоты.

Он уже и сам припомнил про тот уговор, так что стало неловко перед казачьим есаулом – что ж это за царев стольник, коли слова не держит? Пришлось скоренько подниматься, благо особо снаряжаться не требовалось – рыбалка, тут ни сапог, ни кафтана не надо. Так, в штанах и рубахе, босиком, прихватив только пистоль да саблю на перевязи – на всякий случай, они и пошли к Дону, где их уже ждала малая легкая плоскодонка.

– Садись на весла, а я столкну на воду, – деловито распорядился Мишка. Феде оставалось лишь молча выполнять.

– Ишь какая красотень вокруг. А тишина! Скоро придет враг, так не станет роздыху от грохота пушечного, тогда припомнишь это утро да скажешь спасибо рабу Божьему Михаилу.

– Это да.

– Местечко одно знаю, бровку речную, там и дно глинистое, и песочек, сырть такое любит, косяками держится против течения. Сейчас лов начнем, а после и ухи наварим, и жереху спроворим, у меня баклажка припасена с хлебным винишком, благодать, одним словом!

– Я смотрю, ты все продумал…

– А как иначе? Я ить тоже теперь человек начальный – положено мне башкой соображать!

– Это верно. Я слыхал, на днях гонцы наведывались к атаману?

– Ногайцы. Засылали к нам людей для проведывания, крепко ли мы держим Азов.

– И чего хотят? – насторожился Панин. – Они ведь с Волги ушли, теперь в Крыму обретаются. Хану служат.

– Так-то оно так. Не от хорошей жизни сбежали, калмыки их теснят шибко! Сперва большие ногаи откочевали к Перекопу и реке Молочные Воды, а следом за ними и Казыев улус с Кубани отбежал до Крыма, перейдя Дон.

– Малые ногаи – данники хана, а вот большие – шерть давали царю, стало быть, они изменники, раз к врагу переметнулись. Похватать их и в Москву отправить, пусть там о бедах своих рассказывают!

– Больно ты скор на расправу, господин полковник, – усмехнулся Татаринов. – Сам посуди, куда им деваться было? От Москвы подмоги нет, а без нее супротив одоспешенных копейщиков не выстоять. Слыхал, как калмыки ловко пикой орудуют? Не хуже, чем иные гусары! Вот бы глянуть на сшибку ихних батыров с ляхами! Дорого бы отдал!

– Может, еще и посмотришь, – снова зевнул Федька. – Тайши калмыцкие под руку государя просились, обещались в случае войны не менее десяти тысяч конных воинов выставить. Глядишь, и к нам на подмогу придут.

– Поглядим, увидим, – пожал плечами Мишка и продолжил гнуть свою линию: – Я же тебе про иное гутарю. Как оказалось, татары ногаев неласково приняли. По Молочной не дозволили кочевать, загнали в Крым, а там рассажали по деревням врознь по пяти человек на деревню, а заодно много скота у них разволокли щедрые хозяева!

– И что, теперь все обратно захотели?

– За всех не скажу, но многие. Тем более что слушок прошел, будто государь собирается калмыков тех замирить и войско на них послать. Вот и думают, не получится ли им обратно в свои кочевья вернуться.

– Дела, – хмыкнул Панин. – Значит, русские должны теперь с калмыками воевать, чтобы ногайцам никто разбойничать не мешал?

– Пусть думают что хотят, главное, чтобы в походы с татарами не ходили. Поэтому ты вести свои про то, как тайши с государем уговариваются, попридержи пока. Не пугай мурз раньше времени.

– Ладно. Только надо с Родиловым про то дело переговорить сегодня.

– Давай-давай. Но сначала рыбец! – довольно ухмыльнулся Татаринов.

Азов – город небольшой, и даже на его самой просторной и широкой площади разом вместить без малого пять тысяч усатых, бородатых и чубатых, опоясанных саблями суровых православных воинов нечего было и думать. Потому круг собрался на берегу Дона, под стенами Топрак-кале. Там, где прежде шел у татар торг, куда сгоняли ясырь – русских полонянников, угнанных с родной земли в рабство.

– Государь Иван Федорович припасу нам зело щедро прислал и жалованье, опричь того подмогу сильную, целый полк людей ратных во главе с нашим давним знакомцем – стольником и полковым головой Федором Паниным! Вон оне стоят, – махнул рукой в сторону выстроившихся поодаль ровными шеренгами под государевым знаменем солдат-охотников во главе с их бравым и принаряженным ради такого торжественного случая командиром.

– Любо! Це дило! Верно! Добре! – полетело над Доном многоголосое одобрение.

– Пушек прислали крепких, розмысла нам в подмогу, лекаря доброго с припасом от всяких ран, а еще пожаловал нас государь хоругвью войсковой, шитой златом и шелками в кремлевских палатах!

Настал черед Панина вступить в дело. Раздалась барабанная дробь, звонко запели медные трубы, и Федор, держа обоеручь развевающееся от ветра с Азовского моря знамя, шагая широко и твердо, прошел меж расступивших ему путь казаков прямиком к атаману и окружавшей Родилова старшине, среди которой стоял и молодой есаул Мишка Татаринов, в нарушение всей торжественности момента незаметно от других хитро подмигнувший побратиму.

Едва он дошел до атамана, как музыка разом остановилась, стихли и крики казаков, воцарилась удивительная, сосредоточенная тишина. Все прониклись важностью момента. Атаман принял из рук в руки древко с широким камчатым полотнищем красного цвета с лазоревой опушкой. В центре его находился черный двуглавый орел, а по кайме шла надпись «Повелением Государя, Царя и Великого Князя Ивана Феодоровича всея Руси Самодержца и при Его Государевом сыне, при Благоверном Царевиче и Великом Князе Дмитрии Ивановиче, писано сие знамя на Дон Донским атаманом и казаком лета 7129, января в 27 день».

– Иисус! Иисус! – разом грянул над полем казачий ясак – боевой клич донцов.

Родилов передал знамя стоящему рядом Исаю Мартемьянову, а сам продолжил, добавив к уже сказанному еще один весомый аргумент:

– Мурзы ногайские хотят идти кочевать под Азов и быть под государевою рукою со всеми улусами. А то ни много ни мало почти тридцать тыщ людей, не считая жен и детей, пойдут обратно за Дон! Да царю Ивану шерть принесут! Значит, и противу нас османы их не поставят! Большое дело!

– Мы степь спалили, чем им тут скотину кормить?

– А ты что же думал, они останутся под Азовом, когда турка сюда припрется и в осаду встанет? Дурная башка! Спервоначалу думай, потом рот отворяй. Пусть идут дальше, за Дон к Астрахани, да служат царю верно!

– А калмыки их не спужают?

– Ништо! С калмыками у царя разговор отдельный будет вскорости.

– Неужто воевать их пойдет? А мы как же?

– Ишь разорался, – поморщился в досаде атаман, – у царя войск в достатке, на всех управа найдется! Нам про себя промыслить потребно! Своим умом жить, за себя ответ держать перед Богом! Вот низовские с Черкасского и Манычского городков не желают за Азов постоять, кричат, мы-де за камень умирать не хотим, стены каменные нас не прокормят! А я вам так скажу: великая честь пострадать за православную христианскую веру, за народ христианский! Потому, братья, вооружась храбростью и мужеством Александра царя Македонского и других храбрых воинов прежних времен, вменив себе смерть за живот, за святые Божьи церкви и за государя царя, великое Донское Войско должно крепко встать на Азове, а всех басурман, что сюда явятся, под меч подклонить и живота лишить!

– Эко завернул, ровно отец Варфоломей в церкви, особенно если похмелился! – одобрительно крякнул Митька Лунь, услыхав про древнего царя.

Молодые казаки начали хихикать, но под строгими взглядами стариков быстро успокоились и приняли постный вид.

– Красно гутаришь, Епифан, да только я со своими королевской земли казаками запорожскими не для того сюда пришел, чтобы живота лишиться, а за-ради добычи и ясырей! – выкликнул против общего настроя глава запорожцев Сулим Черняк.

– Ты, видно, войсковой круг с кружалом перепутал? – нахмурился Родилов. – Это за столом да с чаркой я для тебя Епифан, а тут я власть!

– Ишь ты как заговорил, а не забыл, что на круге всякий голос имеет?

– Нет, не забыл, но и ты помни, что как круг постановит, так тому и быть! Братцы, что по нашему закону полагается за измену войску?

– В куль да в воду! – закричали со всех сторон. – Смерти предать!

– Верно, смертная казнь. За ослушание – войсковая пеня: век бить и грабить!

– Что ж, вот вам слово мое, пиши, – обернувшись к войсковому писарю, распорядился Родилов и продолжил громко: – «Помня свое крещение, и святыя Божии церкви, и свою истинную православную христианскую веру, разорение от безбожных бусурман святым Божиим церквам, христианския невинные крови пролияние и в полон их отцов, и матерей, и братию, и сестер имание, будем стоять крепко. Приход турских и крымских людей нам не страшен. Азова мы не отдадим и не покинем, потому что взяли его кровью и своими головами!» Любо ли товариществу?

– Любо, любо!

– Я смотрю, ты за всех тут все решил? – не унимался Сулим. – Что же это такое, браты! Мы с одной неволи вышли, а тут новые паны завелись!

– Ну ты посмотри, как его разобрало, – с досадой покачал головой Лунь. – Ей-ей, нарвется человек лбом на кадушку!

– Не я, – веско возразил Сулиму Родилов, – а круг казачий. А коли все так решили, то и быть по сему!

– Верно! – поддержали его казаки.

– Тогда решайте, станичники, что с Сулимом делать станем.

– Да ладно вам, браты! – юлой выскочил вперед Митька и попытался успокоить товарищей. – Али вы не знаете, каков Черняк? Ну ляпнул человек по пьяни, так что с того? Казак-то он добрый, односум мой. Не раз с ним в походы дальние хаживали…

– Каков он казак, мы все ведаем, – махнул рукой Епифан, не желая продолжать ссору. – Если пьяный, то проспится…

– Сам проспись! – грубо возразил ему Сулим. – А я сегодня не пил, а потому в своем разуме. И говорю вам, что Азов от султанского войска оборонять – глупость! И я тут голову складывать не намерен, да и казакам своим не позволю.

– Ты что творишь, дурень? – последний раз попытался исправить ситуацию Лунь, но Черняка уже несло.

– Тебя-то кто спрашивал? – прошипел он заступнику в лицо. – Иди на завалинку кости греть, черт плешивый!

– Ах ты, собака! – изумились казаки. – Бей его!

– Смерть изменнику!

Казаки всегда были скоры на расправу, тем более что обескураженные поведением своего атамана простые запорожцы не стали за него заступаться. Так что не прошло и минуты, как Черняка схватили и поволокли к Дону. Тот в последний момент, видимо, сообразил, что наговорил лишнего, и пытался что-то кричать и брыкаться, но было поздно.

Разозленные его сопротивлением казаки накидали в большой мешок камней, затем сунули туда же Сулима и, отплыв на струге на стрежень реки, скинули в светлые и быстрые воды. И ни одна живая душа не пожалела о непутевой голове, разве что старый товарищ тряхнул с досадой седым чубом и сказал:

– Дурень!

На том и закончился войсковой круг, восстановив единство среди казаков накануне тяжелой осады.

Как ни готовились, как ни ждали прихода турок, а они нагрянули неожиданно. Сначала перед Азовом появился османский флот. Почти два десятка больших галер, именуемых каторгами, и полсотни кораблей поменьше: фелюг и прочих, о точном названии которых казаки даже не задумывались. Правда, входить в устье османы не спешили, очевидно опасаясь мелководья.

Почти одновременно с севера к Дону подошли татарские разъезды и попытались обстрелять из луков местных рыбаков. Впрочем, те, не дожидаясь, пока их перестреляют, а побросав снасти, кинулись к лодкам и поспешили уйти на противоположный берег.

Получив весть о появления неприятеля, Панин не стал облачаться в доспехи, решив, что сегодня до драки вряд ли дойдет, а потому надобности в крепкой, немецкой работе, кирасе и шлеме может и не случиться. Перекинув через плечо перевязь со шпагой и заткнув за пояс пару пистолетов, он хотел было уже идти, но наткнулся глазами на подаренный когда-то отцом саадак[53].

Еще в юности он слыл одним из лучших конных лучников во всем Государевом полку, умея на всем скаку поразить мишень на шесте или птицу в полете. Да и потом во время многочисленных походов умение метко стрелять, не выдавая себя ружейным грохотом, не раз ему пригождалось, а потому, отправляясь в Азов, Федор не забыл прихватить с собой подарок покойного родителя.

Повинуясь внезапно нахлынувшему предчувствию, он закинул за спину тулу со стрелами и налучье и вышел во двор, где его ожидали сотники.

– Что скажешь, господин полковник? – спросил самый старший из них, седоусый Митрофан Позднеев. – На стены пойдем, али на вылазку нас отправишь?

– Приказываю всем вооружиться и быть в готовности, – отозвался Панин. – Куда бы ни пришлось, наше дело военное. Проверьте, чтобы пороху и пуль было вдосталь да фитили не отсырели. Ну и сами знаете, что еще!

– Как повелишь, – кивнул старый служака.

– Тогда с Богом!

Родилова Федор нашел на стене рядом с одной из угловых башен. Епифан стоял в окружении казачьей старшины и напряженно вглядывался в водную гладь, на которой чернели османские каторги.

– Вот и полковой голова пожаловал, – ухмыльнулся Мишка Татаринов. – Теперь точно сдюжим!

– Тише ты, балаболка, – беззлобно ругнулся на него войсковой атаман, после чего обернулся к Федору и уважительно показал ему место рядом с собой. – Проходи, господин полковник, покумекаем вместе, что делать.

– Благодарствую, – не стал чиниться тот и, потеснив немного старшину, встал рядом с Родиловым. – Много ли супротивников прибыло?

– А бес их знает, – пожал плечами Епифан, – как выгрузятся, так и поглядим.

– Стало быть, надо разведать, – логично, как ему казалось, заметил Панин. – Может, ногайцев в поиск снарядить?

– Если ты про посланцев от мурз, – ухмыльнулся Мишка, – то поздно. Их уж и след простыл!

– Как это?

– Да вот так. Будто сквозь землю провалились, вчера были и они, и шатры их, а сегодня только следы от кострищ.

– Плохо, – нахмурился Панин. – Эдак ведь они татарам все про наши укрепления расскажут!

– Ты, господин полковник, – вмешался атаман, – нас уж совсем за дурачков не держи! Ногайцев никто внутрь крепости не пускал, чтобы те что-то разнюхать могли. Да и не до того им теперь. Если крымчаки дознаются, что они с нами переведывались, никому из них головы не сносить. Так что скачут посланцы сейчас быстрее ветра куда-нибудь отсель подальше.

– Тогда надо гонцов к государю послать.

– А вот это дело! – одобрительно кивнул Родилов. – И не только в Москву для государя, но и братам нашим в Запорожье и на Волгу. Пусть снаряжаются в поход и на помощь идут. Ты бы тоже отписку приготовил. Я чаю, если она от полковника будет, ее царю быстрее покажут?

– Напишу, – согласно кивнул Федор и, достав из-за пазухи подзорную трубку, принялся рассматривать турецкие галеры.

– Это что за чудо такое? – удивился любопытный Мишка.

– На, посмотри, – не стал жадничать Панин и дал побратиму посмотреть на приготовления врага.

– Ишь ты! – восхитился тот. – Хоть и мутно, а все равно рассмотреть можно! Глянь-ка, не иначе сам султан на каторге стоит. Вон какой пузатый и с бородищей лопатой.

– Вряд ли, – покачал головой приятель. – Султан Осман летами молод, телом сух и бороды отпустить не успел.

– А ты его где видал? – округлил глаза Татаринов.

– Видать не видал, а слышать от знающих людей приходилось.

– Да-а? – с сомнением протянул казак, продолжая вертеть в руках подзорную трубу.

– За что купил, за то продаю.

– Слушай, – решился есаул, которому явно приглянулась диковина, – давай меняться? Я тебе за нее саблю дам, сплошь золотом изукрашенную и драгоценными каменьями! Ну, там, конечно, парочка потерялась, но остальные все на месте…

– Нет, – покачал головой побратим.

– А к ней кинжал кривой в пару.

– Не могу, – попытался объяснить Федя, – это царский подарок!

– Ну что ты врешь все время! – не выдержал Мишка. – Ведь как есть брешешь!

– Ей-богу!

– Быть такого не может!

– Может. Он ее нам с Мишей Романовым подарил, когда мы рындами были, да тот в походы не ходит, вот мне и отдал!

– Это с каким таким Романовым? Не тем ли, которого чуть царем не избрали?

– Ну да. Мы с ним давние друзья, да и женат он на Ефросинье, сестре моей названой.

– Жалко, так и скажи! Чего выдумывать?

– Вот что, – решительно заявил Панин. – При всех говорю, что коли меня убьют, то трубу эту – подарок царский, я Мишке Татаринову завещаю!

– Не торопись, – прервал его взволнованную речь Родилов, – успеешь еще поминальную грамоту составить.

Доктор Попел, в отличие от своего командира, на войну явился при полном параде. В кирасе поверх кожаного камзола, на голове широкополая шляпа с пышным плюмажем, на ногах ботфорты, на поясе шпага, а в глазах огонь! Правда, забравшись на стену, он скоро обнаружил, что штурма пока не намечается, зато горячее южное солнышко печет так, что еще немного, и он изжарится внутри своих доспехов, как в печке.

– Глянь, иноземец-то тоже драться собрался, – посмеивались над ним казаки.

– А говорили, что он колдун!

– И что с того?

– Тю, я думал, он на турок порчу напустит или ураган поднимет…

– Петух вон тоже думал, да из него кулеш сварили!

– Господин доктор, – прервало шутки появление полковника Панина. – Я полагал, что ваше призвание лечить раны, а не наносить их?

– Увы, герр оберст, – отозвался Вацлав, – никто из здешних жителей, за исключением атамана, не пожелал воспользоваться моим искусством. Но оставаться праздным, когда христианское войско собирается сразиться с мусульманами, мне не позволяет совесть. Так что я предпочел надеть доспехи и встать в строй. Хотя боюсь, прежде чем я убью хоть одного турка, меня свалит солнечный удар!

– И что же мешает вам их снять?

– Это не так просто, – пришлось признаться чеху. – Мне стоило больших усилий надеть их, но вот самостоятельно разоблачиться у меня точно не получится.

– А где ваш помощник?

– Вы, верно, имеете в виду Фа…

– Да-да, именно, – поспешно перебил его Федор.

– Простите, кажется, я чуть не проболтался, – продолжил шепотом сконфуженный врач. – Но, знаете, я не могу ответить на ваш вопрос. С той самой поры, как мы прибыли в крепость, стоит мне отвернуться, как она тут же исчезает, а появляется потом только вечером.

– Куда ж ее нелегкая носит?

– Я хотел вас спросить, потому что мне она не отвечает.

– Странно все это.

– И не говорите, герр оберст.

– Кстати, для врача у вас довольно недурные доспехи!

– Я не всегда был врачом, – немного грустно улыбнулся Вацек.

Увы, но решение посвятить себя медицине оказалось для молодого Попела во многом вынужденным. Прибыв вместе с доктором и его женушкой в Росток, бывший наемник поначалу пустился во все тяжкие. Все еще чувствовавшие себя виноватыми перед Вацлавом Кноринги представили его местному обществу как своего дальнего родственника и поселили у себя. Перед ним были открыты все двери, но он, к несчастью, сумел воспользоваться только теми, что вели в местные кабаки.

Живя на всем готовом, молодой человек сорил деньгами, волочился за дамами нетяжелого поведения, пил сам и угощал компанию таких же, как сам, бездельников. Вскоре добропорядочные бюргеры перестали его принимать, справедливо опасаясь за репутацию своих жен и дочерей, но Попелу, казалось, не было до этого никакого дела. Он продолжал прожигать жизнь, пока в одном из трактиров не столкнулся лицом к лицу со своими бывшими сослуживцами.

– Ба, да это ведь наш Вацек! – недобро усмехнулся профос Кирх, поправляя перевязь со шпагой.

– Точно он, – поддакнул капрал Нильс. – Принаряжен, завит, как гулящая девка, но все же это он.

– Простите, господа, я вас не знаю! – попытался пойти в отказ Попел, но не тут-то было.

– Да-да, мы вас в первый раз видим, – попробовал поддакнуть его собутыльник, но под насмешливым взглядом наемников тут же скис и съежился, как будто хотел спрятаться под столом.

– Ты нас за дураков держишь?! – прошипел, как змея, палач, медленно вытаскивая свое оружие из ножен.

Испугавшись блеска лезвия, их подружки завопили как резаные, а мгновенно протрезвевший Вацлав обнажил свой клинок в ответ, но тут между ними как скала встала хозяйка заведения.

– Эй, приятели, ну-ка уберите свои железяки, если не хотите, чтобы вас вышвырнули из моего трактира! – безапелляционно заявила она, а за ее спиной застыли изваяниями два дюжих помощника с окованными железом палками в руках.

– Да ты что, Анна, – попробовал уговорить ее сменить гнев на милость капрал. – Это же дезертир, да к тому же вор!

– Где он вас обокрал? – поинтересовалась храбрая женщина, бывшая в прежние времена маркитанткой.

– В Саксонии, – ляпнул не подумав Нильс, чем заслужил бешеный взгляд Кирха.

– Вот там и следовало выяснять свои отношения, но не тут, в Ростоке, и уж тем более в моем доме!

– Конечно, моя госпожа, мы сейчас же выйдем, чтобы потолковать с нашим приятелем, не мешая вашим посетителям, – осклабился капрал.

– И убирайтесь как можно дальше! – добавила Анна. – Я вовсе не желаю, чтобы завтра мое заведение в поисках убийцы перевернула вверх дном городская стража!

– Что ты себе позволяешь, грязная шлюха? – не выдержал Кирх. – Да кто ты вообще такая, чтобы говорить мне подобные вещи!

– Вот что, недоносок, или ты придержишь свой поганый язык, или одно мое слово капитану здешней стражи фон Гершову, и ты завтра же окажешься в городской тюрьме, а еще через неделю тебя прикуют к веслу на галере!

– Ладно-ладно, – поднял руки ладонями кверху Кирх. – Я и впрямь погорячился. Приношу свои извинения и обязуюсь впредь подобного себе не позволять!

– Вот и славно. В двух кварталах отсюда большой пустырь. Там вам никто не помешает, если вы, конечно, не станете визжать на весь город, как поросята на бойне!

– Ха-ха-ха, – зашлись от смеха привлеченные звуками скандала посетители. – Ох уж эта наша Анна, она никому не дает спуска!

– А чтобы вы ненароком не начали драться раньше времени, вы выйдете в эту дверь, а молодой человек – с другой стороны!

– Как будет угодно вашей милости, – карикатурно поклонился Нильс, после чего он и еще пара бывших солдат поспешили выйти на улицу.

– Молодые люди, что вы стоите, как будто наложили в штаны? – шепнула тем временем Вацеку и его приятелю хозяйка. – Если не желаете, чтобы эти ублюдки вас зарезали, берите ноги в руки и бегите так, будто за вами гонятся посланцы Сатаны!

– Сказать по правде, насчет штанов вы не так уж далеки от действительности, – пробормотал приятель Вацлава, выбираясь из своего укрытия.

– А как же наши дамы? – попытался проявить галантность Попел.

– К черту этих шлюх!

В тот раз его не убили, но по здравом размышлении это было лишь вопросом времени. Рано или поздно бывшие сослуживцы непременно отыскали бы Вацека, и одному Богу известно, что бы с ним сделали, но тут ему на помощь снова пришла дама. На этот раз фрау Кноринг.

Бедная женщина, обливаясь слезами оттого, что некому теперь будет скрашивать ее одиночество по ночам, сумела раздобыть для него диплом врача, к которому присовокупила позаимствованный у мужа какой-то медицинский трактат, да еще чемоданчик с хирургическими инструментами.

– Бегите, милый Вацлав, – сказала она, осыпая на прощание своими поцелуями.

– Но куда?

– Лучше всего в Московию. Там правит наш добрый герцог Иоганн Альбрехт, который принимает всех, кто хотел бы переселиться в те дикие земли. К тому же там мало образованных людей, а потому ваш диплом не вызовет подозрений!

– У меня почти не осталось денег, – немного смущенно поведал ей молодой человек.

– У меня их вообще нет, – сокрушенно вздохнула она. – Но если вы обратитесь к капитану фон Гершову, то уж он-то сумеет найти для вас местечко на одном из кораблей, идущих в ту сторону. Если вам повезет, он снабдит вас рекомендательным письмом, ну а если нет, то вы ловкий малый и сумеете о себе позаботиться!

– Не знаю, как вас и благодарить, – вздохнул Вацлав, сообразив, что дотации не будет.

– Кажется, у меня есть идея на этот счет, – вытерла слезы фрау Кноринг и загадочно посмотрела на своего спасителя.

На следующий же день Попел сменил свой нарядный камзол и ботфорты на скромное одеяние доктора и отправился в недавно перестроенную резиденцию мекленбургских герцогов, чтобы предстать перед грозным капитаном фон Гершовом, о котором так много слышал в последнее время. Тот, правда, отсутствовал, но встретивший бывшего наемника писарь сказал, что он скоро явится и его можно обождать.

Поскольку сесть новоиспеченному эскулапу никто не предложил, он с независимым видом принялся осматривать висевшие на стенах картины с гобеленами и так увлекся, что не заметил, как в приемной появилось новое действующее лицо.

– А что, господина капитана еще нет? – тихонько спросила у вздрогнувшего от неожиданности Вацека прелестная молодая особа с милой улыбкой и чертиками в глазах. Юная девушка, скорее даже девочка, которая еще только собиралась вступить в пору своего расцвета, но держалась при этом столь уверенно и непосредственно, что не могла не вызвать симпатии.

– Нет, – так же шепотом ответил он.

– Жаль, значит, и Иржика тоже, – непонятно вздохнула незнакомка, после чего обратила свое благосклонное внимание на собеседника. – А вы кто такой?

– Вацлав Попел, бакалавр свободных искусств к вашим услугам, фрейлейн, – церемонно поклонился ей молодой человек, после чего спохватился и поспешил поправиться: – Свободных искусств и медицины.

– Вот уж вряд ли, – хмыкнула странная девочка. – Несмотря на свой наряд, вы больше походите на военного, чем на врача.

Ее поведение показалось Вацеку забавным, и он решил ей подыграть.

– Тсс! – прошептал он с загадочным видом. – Это секрет!

– Вы наверняка купили свой диплом! – понимающе продолжила юная нахалка, заставив самозваного лекаря вздрогнуть. – И теперь хотите отправиться в Россию, чтобы вас не раскрыли?

– Откуда вы знаете?

– Что у вас фальшивый диплом?

– Нет, – едва не выругался раздосадованный Попел, – что я желал бы отправиться в Москву!

– Как вам сказать… Нравы в тех краях весьма патриархальны, а люди немного наивны, а потому всяких проходимцев туда так и тянет.

– Что вы здесь делаете, ваше высочество? – прервал их разговор молодой человек в дорогом камзоле военного покроя, с тяжелой длинной шпагой на боку. Если бы не несколько седых прядей в шевелюре, можно было бы сказать, что он ровесник Вацлава.

– Болик, – обрадовалась странная девочка, – как хорошо, что ты вернулся!

– Ваше высочество?! – едва не поперхнулся Вацек.

– Весьма рада знакомству, – растянула губы в ехидной улыбке принцесса и, задрав руку вверх, протянула ее к самым губам Попела, так что тому ничего не оставалось, как поцеловать ее.

– Кто этот бедолага? – наконец обратил внимание на посетителя капитан.

– Этот господин является бакалавром медицины, – охотно пояснила дочь Странника, – и желает отправиться в заснеженную Россию, чтобы врачевать там медведей!

– Медведей? – округлил глаза молодой человек, не зная, радоваться ему или горевать из-за подобной характеристики.

– Как?! – всплеснула руками юная пройдоха. – Вы разве не слышали, что они там ходят по улицам и питаются иностранцами?

– Мария Агнесса, – едва сдерживая усмешку, перебил ее фон Гершов, – оставьте этого господина и извольте вернуться в свои покои. Обещаю, как только позволят дела, я навещу вас, и вы сможете рассказать мне о своем деле.

– Вот еще, я не закончила!

– Вы, верно, хотите, чтобы я сообщил об этом инциденте вашей матушке?

– Предатель! – сморщила хорошенький носик ее высочество и с гордым видом удалилась прочь.

– Она всегда такая? – немного ошарашенно поинтересовался Попел, когда принцесса ушла.

– Обычно еще хуже, – едва заметно улыбнулся капитан, – впрочем, если бы вы знали ее отца, подобное поведение не показалось бы вам столь эксцентричным!

– Не знаю даже, что сказать.

– Вот и не говорите. Как я понял, вы врач и желали бы отправиться в Россию, чтобы поступить на службу к его величеству?

– Именно так. Причем готов уехать туда немедленно!

– Неоплаченные долги, дуэль со смертельным исходом, скандал, связанный с дамой? – быстро спросил фон Гершов, пытливо вглядываясь в глаза соискателя места.

– Второе, – дипломатично не стал вдаваться в подробности Вацек.

– Завтра в Ревель уходит корабль. Если желаете, я найду для вас местечко.

– Это было бы просто чудесно!

– Что ж, по рукам. Вообще-то нужно собрать комиссию, чтобы та могла оценить уровень ваших знаний, но времени нет, да и я все равно ничего не понимаю в этой чертовой науке. Так что если твердо все решили, сейчас вам выпишут подорожную, после чего можете отправляться в порт. Корабль называется «Золотое облако», шкипера зовут Вилли Хоффер. Скажете, что вы от меня, и он все устроит.

– Благодарю вас, господин капитан, – поклонился Попел. – Если позволите, один вопрос.

– Валяйте!

– В Московии действительно по улицам ходят медведи?

– Скоро вы сами все увидите, герр доктор! – ободряюще улыбнулся ему фон Гершов.

Когда обессиленный Попел сумел добраться до халупы, выделенной под лазарет, к его немалому удивлению, его встретила там Фатима. В другое время он, вероятно, попробовал бы расспросить ее о причине отлучки, но теперь просто грохнулся на скамью и прохрипел:

– Пить!

Печально сидевшая до того в уголке девушка тут же вскочила и подала своему непосредственному начальнику ковш теплой солоноватой воды.

– Благодарствую, – выдохнул Вацек, утолив жажду.

– Ты уже стал говорить как настоящий урус.

– Еще нет, но стараюсь.

– Помочь снять доспехи?

– Было бы неплохо, если, конечно, тебе не надо никуда бежать.

– Ты сердишься на бедную Фатиму?

– Нет, что ты. Я обожаю, когда мои помощники пропадают где-то целыми днями. Никто не мешает мне предаваться размышлениям, а еще не убирает и не стирает. Красота!

– И больные к тебе не идут, – задумчиво продолжила она, не обращая внимания на издевку в голосе Попела.

– Что поделать, если кругом одни варвары, неспособные оценить мое искусство врачевателя!

– А ведь ты не настоящий лекарь! – решительно заявила девушка и пытливо взглянула ему в глаза, как будто надеясь что-то в них увидеть.

– А ты не настоящий мальчик, так что с того? – парировал Вацлав.

– Мне нужна помощь, – вздохнула Фатима.

– Попроси у нашего оберста. Он почему-то покровительствует тебе, может, не откажет выделить еще пару солдат?

– Мне нужен только ты!

– Господи, сколько раз я слышал это от женщин! Скажи ты это в иной обстановке, я наверняка чувствовал бы себя польщенным. Но сдается мне, ты сейчас не о любви…

– Дурак! – вспыхнула девушка и отвернулась.

– Это точно, – не стал спорить с ней Попел.

Некоторое время они сидели молча. Вацлав отдыхал, а Фатима продолжала злиться, но надолго ее не хватило. Все же в дороге они успели привыкнуть друг к другу, да к тому же странноватый чех никогда не обижал ее, не говоря уж о том, что умел держать язык за зубами.

– Мое настоящее имя – Нахат, видишь, я родилась зеленоглазой, вот меня так и назвали, – после недолгой паузы начала она. – Я дочь уорка, и с детства жила при дворе нашего пши Камбулата – Инал и бынхэр, потомка самого Светлого Инала! Его владения не очень далеко отсюда.

– Что значит уорк? – спросил заинтригованный таким началом Попел.

– Э-э-э… боярский сын. Шляхтич… – попыталась перевести девушка.

– Рыцарь?

– Да, – обрадовалась она. – Рыцарь!

– А пши?

– Князь.

– В таком случае прошу прощения у вашей милости, если был недостаточно учтивым прежде!

– Мы дружили с дочерью князя Салихой, – продолжила Фатима, не обращая внимания на насмешливый тон своего слушателя. – Но однажды ее отец пошел в поход, а мой должен был защищать башню, где мы жили.

– И что же случилось?

– На нас напали враги. Всех убили, а меня и Салиху продали в рабство и увезли в Крым.

– Какая печальная история. – Вацлаву стало стыдно за свои насмешки. – Но как же ты снова очутилась в этих краях?

– Моя госпожа – настоящая красавица, толстый евнух не торгуясь заплатил за нее целый мешок золота и забрал в гарем самого хана, а из меня вышла только служанка для жены паши. Тогда мне и дали новое имя. Через год он получил назначение в Азов и перевез сюда свою семью.

– И тебя?

– И меня тоже.

– А потом Азов взяли казаки?

– Да. А с ними был Аскер!

– Кто это?

– Сын шакала! Абрек – убийца, изгнанный из рода! – Глаза девушки сверкнули от ненависти. – Это он напал на замок нашего князя! Он похитил меня и Салиху! Аскер убил моего отца, а потому обставил все так, будто это он предал нашего правителя пши Камбулата! Попади я к нему, этот разбойник и меня бы убил, или еще раз продал в рабство, или того хуже – обесчестил!

– И ты сбежала, а потом попала к оберсту Панину?

– Да.

– История как в старинном романе, – покачал головой Вацлав. – Но что ты хочешь?

– Отомстить!

– Боюсь, это будет не так просто.

– Помоги мне, – попросила она.

– Что? – удивился доктор. – Ты хочешь, чтобы я вызвал этого Аскера на поединок? Но с какой стати мне это делать? К тому же я его даже не знаю!

– Нет, – досадливо поморщилась девушка. – Его убьют другие, надо им только заплатить.

– Но у меня нет денег.

– У меня есть!

– Боже правый, а у тебя-то откуда?

– У паши был слуга, Махмуд. Когда казаки напали, он украл все хозяйские деньги и украшения его жен. Я видела, где он их спрятал! Там много. Половины хватит, чтобы убить Аскера – этого сына собаки! Вторую можешь забрать себе!

– А с чего ты взяла, что этот Махмуд их сам не забрал?

– Его зарубили казаки в тот же день…

– Понятно. А почему ты не возьмешь их сама?

– Там всегда многолюдно. Одной мне не справиться.

– Погоди, – сообразил Попел. – Они, верно, в бывшем доме паши, где теперь живет атаман со своими оруженосцами и охраной?

– Да.

– Вот черт! – восхищенно воскликнул молодой человек в предчувствии приключений. – Беру свои слова назад. И еще скажу тебе, зеленоглазка, чую, эта история выйдет почище всяких рыцарских романов!

«Великому государю всея Руси и многих немецких земель господину Ивану Федоровичу верный холоп его Федька Панин челом бьет.

Пришли, великий государь, под стены Азова силы великие. Одних татар двенадцать чамбулов, а в каждом не менее тысячи поганых, да все с луками, одвуконь, многие в пансырях и мисюрках. А с моря османский флот подоспел из двенадцати больших каторг, а малых ладей и вовсе без счета. Сколько на них воинских людей, не ведаю, однако рассуждаю, что с малыми силами идти басурмане не стали бы. Послухи сказывают, будто десять тысяч одних янычар, да еще валашские, сербские, албанские и иные дружины. А всего у супостатов никак не менее тридцати тысяч ратников при двухстах больших пушках, да еще столько по морю подвезут, коли нужда будет.

Как выгрузились, сразу на штурм бросаться не стали, а поставили лагерь зело велик и добрым порядком устроен. Всякий отряд на своем месте, впереди пушки, а во все стороны кроме моря рогатки, из опасения вылазок. А как работу закончили, так сразу прислали переговорщиков и передали волю султанскую, чтобы казаки обороняться не смели, а отдали град Азов под его высокую руку со всеми укреплениями, пушками и припасами, а он их-де за это пожалует. А еще оный безбожный султан звал казаков к себе на службу, обещал большую добычу в Польше и иных местах, а также разрешение поселиться на любой речке, на которой сами похотят. Посему разумею, что турки не токмо с нами воевать удумали, но и ляшские земли в покое не оставят.

А еще Селим-ага, который у тех янычар полковником и в словенских языках зело искусен, укорял казаков за все их разбои и иные против султана прегрешения. Говорил, что-де подмоги от Москвы, то есть от твоего царского величества, им не будет и что если казаки не покорятся, то всех убьют смертию, а те, которых не побьют, сами от голоду сдохнут!

Однако верные твоему царскому величеству казаки посулы турецкие отвергли и сказали, что-де станут за русскую землю и за весь христианский мир! Тогда оный полковник разъярился и стал ругаться. Бесчестил всяко и казаков, и Русь, и народ наш, говорил, что если будет на то повеление султана Османа, то он не только Азов возьмет, но и весь Дон разорит, и Москву спалит! Но мы и тогда на его посулы не поддались, а велели переговорщикам уходить, иначе учнем палить из пушек.

К письму сему руку приложил твоего царского величества стольник и полковник Федька Панин.

Писано лета 7129, июня в 12 день».

Дописав донесение, Панин свернул его в трубку и уложил в кожаный футляр. Завязав шнурок, чтобы не открылась крышка, он накапал на нее воска в смеси с древесной смолой и запечатал с помощью перстня, после чего отдал гонцу.

– Ловко ты пером машешь, – насмешливо заметил Татаринов, – я чаю, не всякий подьячий так сумеет!

– Дело нехитрое, – пожал плечами Федор. – Главное, чтобы его теперь не перехватили. Сию науку пришлось учить, как на службу царскую новиком поверстался. Попотеть пришлось, однако нынче, сам видишь, вборзе строчки выписываю.

– Не бойся, полковник. Ночь длинная, степь широкая.

– Слушай, я вот что спросить хотел… – помялся побратим. – Вот вы к запорожцам письмо отправили, подмоги просите, а сами только что их атамана утопили. Не думаешь, что те осерчать могут?

– Видишь ли, какое дело, – ухмыльнулся Мишка. – Кабы в Сечи до сих пор Сагайдачный заправлял, он, может, и затаил бы злобу, потому как Черняк завсегда его руку держал. Но там еще зимой Яшку Бородавку кошевым выбрали, а вот он-то как раз Сулима не жаловал!

– Выходит, Родилов…

– Дядька Епифан ничего просто так не делает!

Едва первый робкий луч утреннего солнышка пробился из-за горизонта, как в турецком лагере началось движение. Глухо зарокотали полковые барабаны, пронзительно завизжали трубы, и османская армия грозно двинулась вперед, напутствуемая заунывным пением муэдзинов.

Воодушевленные и взбудораженные зрелищем собственной многочисленности и силы, обилием пушек, яркостью знамен воины рвались в бой, чтобы одним решительным ударом сокрушить наглых гяуров, дерзнувших бросить вызов повелителю вселенной.

В полном порядке выйдя из лагеря, они принялись выстраиваться в полуверсте от внешней линии городских укреплений, сосредотачивая силы против Топрак-кале (Земляного города – эта часть крепости, несмотря на свое название, также была окружена каменной стеной) и в меньшей степени – Ташлак-кале (Каменного города), таким образом, османская армия развернулась широким полукольцом, окружая Азов с трех сторон. В относительной безопасности оставались лишь речная сторона города и самая старая его часть – собственно Азовский замок.

Как ни странно, но первую линию мусульманского воинства составили отряды христиан. Валахи, молдаване, сербы, венгры и даже саксонцы из трансильванского Семиградья. Судя по всему, турки не слишком доверяли им в войне против поляков, а потому отправили подальше от родных земель, где у них не будет возможности бежать или изменить.

Следом, встав в восемь рядов, стройными, одинаково одетыми в красные кафтаны шеренгами, блестя сталью и тлеющими фитилями длинных мушкетов, шагали под черными знаменами двенадцать янычарских орт[54], каждая во главе со своим облаченным в роскошные, шитые золотом одежды полковником-чорбаджи. Когда-то их еще совсем маленькими детьми забрали из родных семей и отдали на воспитание мусульманам. Затем, почти забывших родной язык и веру, их обучали в специальных лагерях и превратили в совершенные военные машины.

Третья очередь состояла из собранных со всей османской империи подчиненных народов – арнаутов-албанцев, черкесов и спешенных татар. Не слишком дисциплинированные и почти не обученные строю, но при этом невероятно жестокие, они годились только для преследования разбитого противника, но их было много, и они рвались в бой, рассчитывая на добычу.

Защитники крепости по-прежнему молчали, безмолвно наблюдая за действиями противника, и только вившиеся над стенами дымки фитилей указывали, что казаки готовы к встрече.

Когда первые шеренги османского воинства наконец подошли достаточно близко, в дело вступила артиллерия. Давно приготовившие свои пушки топчи[55] дали дружный залп из всех стволов. Их позиции заволокло дымом, а в стены Азовской цитадели полетел целый рой каменных ядер.

Одни из них вовсе не долетели до казачьих укреплений, бессильно шлепнувшись на мягкую землю вала, прицел других был взят выше, и они жутко просвистели над головами защитников, но большая часть все же ударила по стенам и башням, выбив из кладки изрядные куски.

В сущности, урон от этой пальбы был не так уж велик, но пока гром турецких орудий сотрясал небо и землю, шедшие в авангарде войска бросились вперед и принялись закидывать ров фашинами, связанными из тонких веток и хвороста. Не прошло и нескольких минут, как им удалось в нескольких местах его заполнить, а подходящие к ним на смену уже тащили длинные лестницы.

Пушки замолчали, и теперь засевшим на стенах казакам были слышны команды вражеских офицеров, ругань десятников и дружный топот атакующих, подбадривающих себя криками. Наконец они с громким стуком приставили свои лестницы и один за другим, словно трудолюбивые муравьи, полезли вверх. Казалось, еще мгновение – и им удастся захлестнуть стены, как морская волна прибрежные камни, но в этот момент у их ног разверзся ад!

Ужасный грохот разом перекрыл шум сражения, огромные столбы дыма и пламени взлетели выше стен цитадели, но самое главное – во все стороны полетел град каменных осколков, разом убив или ранив всех, кто имел несчастье оказаться рядом.

– Бьен[56], – кивнул удовлетворенный своей работой мастер Безе.

Это под его руководством казаки заранее вырыли большие ямы в опасных для штурма местах, заложили в них порох, а сверху насыпали груды дробленого камня. Затем был проложен огнепроводный шнур, который и воспламенил дожидавшиеся своего часа заряды.

Все предполье перед казачьими укреплениями покрылось сотнями, а может, и тысячами окровавленных тел, многие из которых были разорваны на куски. Тем же, кому посчастливилось уцелеть, теперь сидели на земле посреди своих павших товарищей, не в силах поверить, что сумели выжить в этом дьявольском огне.

Впрочем, радоваться было еще рано. Устроившие им ловушку казаки не собирались удовольствоваться достигнутым, и, как только осела пыль после взрывов, стены Азова снова окутал пороховой дым. Все пушки от больших до самых малых, все пищали и самопалы начали дружно палить по уцелевшим врагам.

Мало кому тогда из ренегатов-христиан удалось спастись от меткого огня своих единоверцев, но для того гяуров и выставили в первые ряды, чтобы сохранить жизни воинам Аллаха! Снова зарокотали барабаны, и теперь уже янычары двинулись вперед, скользя в лужах крови и спотыкаясь об тела своих так быстро погибших союзников.

Казаки больше не молчали, а, напротив, продолжали вести плотный огонь по наступающему противнику, но те шли и шли, невзирая на потери и гибель товарищей. Ни картечь, ни ядра, ни пули, ни сбрасываемые им под ноги гранаты, льющиеся кипяток и расплавленная смола не смогли остановить порыв лучших воинов восточного мира. Перейдя ров и достигнув подножия укреплений, они приставили к каменной кладке лестницы и как саранча решительно полезли вверх, пока им, вопреки всем усилиям казаков, не удалось в нескольких местах забраться на стены.

Закипела злая, кровавая сеча. Донцы дрались яростно и умело, ни на шаг не отступая и раз за разом сбрасывая противника в ров. Но янычары с неменьшим упорством наседали, рубясь и стреляя. Стены и башни окутал плотный пороховой дым, от которого почти ничего нельзя было разглядеть и в нескольких шагах. Лязг сабель и ятаганов перекрывали яростные крики сражающихся и жалобные стоны умирающих. Пощады никто не просил и не давал.

Панин наблюдал за битвой, находясь поблизости от Родилова в ожидании приказа. Тот уверенно распоряжался, то и дело рассылая вестовых или напрямую отдавая наказы есаулам и старшинам, стоящим подле него. Он вспомнил недавний их с атаманом разговор, в котором тот подробно выспрашивал Федора о боевой силе его полка.

– Стало быть, всего сроку твоему войску – два месяца от роду?

Панин лишь молча кивнул в ответ.

– Выходит, в деле они еще не бывали?

– Что там эти злодеи и убивцы в прежние времена делали, я не ведаю, но только уверен, что на каждом из них не одна загубленная христианская душа. Так что крови они пролили вдоволь и драки не боятся.

– Разбойничать по лесам и дорогам, на крестьян и купцов мимоезжих нападать – это одно. А в настоящем бою, под вражьим огнем, особливо когда пушки палят, да бусурман лезет чертом, это другая статья. И не спорь, – жестко пресек попытку Феди возразить Родилов. – Начальные люди-то у тебя хоть опытные?

– Все старые вояки.

– Это хорошо. Тогда так сделаем. Поставим твоих охотничков в запасный отряд, а как придет нужда, пошлем на вылазку. Сдюжите?

– Я в своих людях уверен.

– Ой ли, господин стольник? Тебя знаю, ты вояка справный, без приказа не отступишь, а вот каково будет, если ратники твои дрогнут и отступят или, того хуже, кинутся павших обирать, пока бой не кончится?

– Не знаю, – вынужден был согласиться Панин.

– То-то и оно, что, покуда не испробуем, не узнаем. Ну да ладно, бог не выдаст, свинья не съест. Сам будь при мне. Коли где будет поруха, командуй своим людям, чтобы они не мешкая сразу в драку шли. Ударь крепко да выбей супостата со стены!

– Дозволь самому полк вести в бой.

– Как знаешь, господин стольник. Главное, француза за собой не тащи, у него своих дел по горло.

– Да уж, – усмехнулся Федор, – я чаю, мало туркам от его придумок не покажется.

Безе и в самом деле уже который день сутками не вылезал из наскоро оборудованной минной лаборатории, где под его руководством готовили взрывчатые смеси, одну за другой начиняли бомбы, гранаты и мины, которые недавно так ярко себя показали. И хотя сам мастер в драку отнюдь не рвался, казаки успели оценить его опыт и знания и относились к низкорослому толстяку с нескрываемым уважением.

Панин в очередной раз поднял подзорную трубу, разглядывая дальние ряды наступающих, когда его отвлек властный оклик.

– Господин стольник, пришло твое время. Видишь, – атамана указал рукой на два участка восточной стены, – янычары прут, что твои черти из ада, подмогни нашим молодцам. Бери по сотне своих охотников, боле пока не надо. Ну, иди с Богом!

Федька, окрыленный возможностью подраться и проверить в деле своих солдат, едва не бегом ринулся к полку.

– Первая и вторая сотни, за мной, – громко скомандовал он. – Парфенев, остаешься за старшего.

На ходу он объяснил многоопытному сотнику Митрофану Позднееву суть дела и указал точное место, где следует нанести удар.

– Ты бей левее, а я сам буду справа, на каждый участок по сотне – должно хватить. Если что – посылай за сикурсом.

Миновав длинную, ведущую к стене улицу, они быстро достигли места боя. Оценив положение, которое для казаков и в самом деле становилось угрожающим, Федор распорядился развернуть на прилегающей прямо к стене плоской крыше татарского дома полусотню в две шеренги, а с первой половиной отряда прямиком ударил янычар в сабли и бердыши, пройдя сквозь поредевшие порядки защитников. Бешеная рубка не продлилась и минуты, как вся площадка оказалась за русскими. Настал черед и второй полусотне вступить в дело.

– Первая шеренга, пять шагов вперед, целься, пли! На колено, заряжай! Вторая шеренга, вперед, целься, пли!

Тем временем первая половина отряда успела построиться и запалить фитили, и, подчиняясь приказу, бойцы тоже разрядили свои пищали в лезущих по лестницам и стоящих во рву турецких вояк, внеся значительные опустошения в их ряды и сбив наступательный порыв.

Сам Федор, успевший истратить заряды своих пистолетов, ухватился за лук и принялся, невзирая на свистящие вокруг пули, метко бить врагов стрелами, поразив среди прочих и самого янычарского чорбаджи, который в дыму и пламени, не теряя хладнокровия, пытался собрать своих бойцов и снова бросить их на штурм. Острый наконечник пробил осману шею точно над воротом блестящего доспеха, так что из перебитой артерии тугой алой струей ударил фонтан крови.

Усатые янычары, подхватив своего умирающего командира на руки, отошли назад. На этом участке турки вынуждены были отступить, чтобы собраться с силами и спустя время вернуться снова. Охотники, подчиняясь приказу, снова сменили шеренги и сделали по спинам врага еще один меткий залп, собравший обильную жатву убитыми и ранеными. Этого оказалось достаточно, чтобы враг, позабыв о гордости и порядке, бросился бежать.

Казаки и охотники весело заулюлюкали вслед османам и ловко принялись обдирать убитых врагов, сваливая тела в ров и складывая добычу в общую кучу для последующего дувана.

– Отставить! Стройся! Ружья зарядить! Первая полусотня направо за мной, вторая налево по стене, командуй, Русинов, иди до соединения с отрядом Позднеева, как сбросите противников, вернешься сюда, а если там совсем горячо будет, поступишь под начало Митрофана. Все понял?

– Так точно.

– Исполняй.

Пройдя через башню, они обнаружили, что сразу за ней кипит, и не думая затихать, ожесточенная сеча.

– Делай, как я! Подходите ближе к казакам и бейте из пищалей поверх плеч!

Панин, так и не успевший в горячке боя перезарядить свои пистолеты, снова взялся за лук. В такой тесноте главное для него было занять удобную позицию, чтобы никто не мешал и не толкал под руку, а накоротке стрела летит быстро, ни отбить, ни увернуться.

Пара его охотников тут же встали рядом, прикрывая своего полковника. Руки сами делали всю работу, ему же оставалось только выискивать глазами новую цель, раз за разом попадая, словно какой-то былинный герой.

Густой, закрывающий, казалось, все вокруг пороховой дым почему-то совсем не мешал Федору целиться. Он видел все в мельчайших подробностях, ясно различая, словно глядя через увеличительное стекло, кровяные сосуды в белках глаз выбранного противника. Едва тетива с глухим гулом била по перчатке, как он ту же забывал о прежней цели, совершенно уверенный, что она поражена.

Янычар от этого бесшумно-смертоносного ливня начал охватывать почти мистический ужас, да и казаки усилили натиск, получив весомую подмогу от охотников, ловко орудующих кто кистенем, кто бердышом, кто парой длинных ножей или чеканом, а то и попросту гвоздивших врага окованными железом дубинами. Так что и на этом участке вскоре удалось сбросить османов со стены и начать расстреливать толпящихся внизу воинов через многочисленные недавно сделанные бойницы.

Не нащупав очередную стрелу в туле, Федор не без сожаления вышел из какого-то особого отрешенного состояния. Напомнив себе, что он не стрелок, а командир, оглядевшись по сторонам, зацепился взглядом за дюжину дожидающихся своего часа орудий.

– Пушки дробом заряжай! – проорал он, и такая властность прозвучала в его голосе, что и его бойцы, и вольные казаки тут же бросились исполнять приказ. – Кто не при пушках, готовь пищали! Целься! Пли!

Слитный залп произвел чудовищные опустошения среди столпившихся во рву и за ним янычар. Особо щедрый урожай собрали орудия, бившие продольно стене из выступающих наружу боковых башенных бойниц. Словно огненно-свинцовой метлой, они смели лезущих вверх по лестницам турок, одинаково круша и живые тела, и дерево. Бросив разом ставшие бесполезными перебитые и поломанные лестницы, османы, не выдержав потерь, начали отходить и здесь.

Но на место разбитых заступили новые полные боевого пыла и жажды мести за убитых соратников ряды янычар. Передышка вышла короткой. Только успел развеяться под порывами ветра с Дона плотный пороховой дым, как, приставив лестницы и одновременно ведя стрельбу по бойницам снизу, османы принялись яростно карабкаться вверх. И снова их встретил мощный залп из успевших перезарядиться пушек и ручных пищалей. К сожалению, в этот раз эффект оказался не столь сокрушительным. И опять меж зубцов закипела рукопашная схватка.

Кто-то отыскал и приволок Федору еще два почти полных колчана стрел, ясно давая понять, что все ждут повторения чудесной стрельбы. И Панин не подвел. Понимая, что особо командовать тут незачем, ведь бой, по сути, превратился в череду отдельных схваток, он начал стрелять, поражая врагов и на стене, и во рву. Противники, заметив и оценив по достоинству угрозу, исходящую от «шайтан-гяура», принялись со всех сторон стрелять по нему, до тех пор пока один особо удачливый стрелок не угодил свинцовой пулей Панину в голову, повредив крепкий рейтарский шлем и на некоторое время оглушив Федю. Его бойцы тут же оттащили командира внутрь башни. Откуда рядом взялся Попел, Панин так и не понял. Чех был весь в копоти и крови, его кираса несла на себе следы ударов. Слух начал возвращаться к лучнику.

Лекарь властно отодвинул охотников в сторону и скомандовал им:

– Идите сражайтесь, я справлюсь сам!

Те не посмели возразить.

– Сейчас я сниму шлем, и мы посмотрим рану. Осторожно!

Оглядев голову Панина, лекарь довольно прищелкнул языком:

– Клянусь святым Вацлавом, все просто отлично, герр оберст! Череп цел! А значит, и беспокоиться не о чем. Сейчас я наложу повязку, затворю кровь, и все будет отлично!

– Скорее, господин доктор. Мне надо вернуться к своим солдатам!

– Это как будет угодно вашей милости. Лучше бы, конечно, пойти в лазарет и отлежаться несколько дней. Нет?

Панин лишь гневно посмотрел на врача.

– Тогда возьмите мой шлем, иначе я вас не отпущу! – вынес окончательный вердикт Попел.

– А как же ты, лекарь?

– Я сыщу себе другой, вон сколько навалили тут вояк, а многие из них экипированы на славу!

Осторожно водрузив на голову командира шлем, Вацек, протянув руку, помог тому подняться.

– В глазах двоится, – пожаловался Панин. Его качнуло из стороны в сторону.

– Сотрясение мозга. Надо лежать. Покой. Не лезьте больше в драку, герр оберст, только отдавайте приказы, вот хотя бы и отсюда, с башни.

– Пожалуй, так, – вынужден был согласиться Федя, которому никак не удавалось совладать с неожиданно ослабевшим телом.

– Эй вы, бездельники! – скомандовал нескольким подбежавшим охотникам Попел. – Будьте рядом с Паниным и защищайте его! Если что с оберстом случится, я с вас лично шкуры спущу, канальи! Громко говорить я ему запрещаю, слушайте его и передавайте остальным!

Отдав все необходимые, по его мнению, распоряжения, Попел огляделся по сторонам, пытаясь рассмотреть сквозь густую серую пелену потребное ему, и, наконец заметив подходящее тело, ловко пробился к нему, на ходу точным коротким тычком пропоров острием шпаги горло подвернувшегося янычара. Сдернув с головы мертвеца драгоценный шлем с надписью арабской вязью, он без колебаний водрузил его на себя, и тут на него налетел очередной противник, с которым у них завязался яростный поединок.

Все это произошло столь стремительно, что Федор даже не успел задать давно мучивший его вопрос: «А собственно, какого лешего доктор вообще делает на стене, когда ему было приказано сидеть в лазарете?»

Вацек, и в самом деле поначалу вынужденный оставаться сторонним наблюдателем, быстро заскучал. Фатима, или Нахат, снова куда-то исчезла. Раненых ему почему-то не несли. Солдаты его полка оставались в резерве и, рассевшись прямо на площади, мирно переговаривались, в то время как издали доносился неумолчный гул и грохот сражения.

Попел, предоставленный сам себе, в какой-то момент махнул на все рукой и, быстро снарядившись, решил для начала просто сходить посмотреть. Пройдя той же дорогой, что и Панин с двумя сотнями, он быстро оказался в самой гуще схватки.

Каким образом бой вынес его точно к полковнику, Вацек и сам вряд ли мог объяснить, как и то, почему он не ушел прочь, исполнив свой долг. Ожесточение схватки мгновенно захватило его, и, проколов очередного противника, он тут же схватился с новым, который, ловко отбив острие шпаги в сторону, сумел проскользнуть почти вплотную к чеху, чтобы дотянуться кривым кинжалом до его закованного в сталь тела.

Попел не стал медлить и, выхватив из-за пояса пистолет, в упор выстрелил в пронырливого врага. Только он собрался отступить, чтобы перезарядить оружие, как на него из дыма вывалились сразу двое янычар. Вацлав отскочил в сторону, уходя под левую руку врага, и в глубоком выпаде снизу вверх поразил того в подмышку. Острый клинок, пробив тело, вышел из спины над лопаткой. Но пока Попел поднимался и вытягивал туго засевшее меж ребер лезвие, второй противник успел вплотную подобраться к нему и нанести яростный удар ятаганом по шее.

Все, что осталось сделать бравому доктору, – прикрыться удерживаемым в левой руке пистолетом. Глухо лязгнула сталь о сталь, ствол разбитого пистоля ударил Попела по лицу, но вражеский клинок, к счастью, так и не добрался до цели. Чех, оттолкнувшись обеими ногами, как кошка отпрыгнул назад, но не сумел сохранить равновесие и, поскользнувшись на чьей-то так некстати пролитой крови, рухнул навзничь.

Турок, видя беспомощность противника, зло оскалившись, ринулся к нему, как степной беркут на зайца, и вдруг голова его лопнула, словно перезрелый арбуз. Вацек, завороженно смотревший на несущий ему смерть ятаган, лишь едва вздрогнул, когда кровь османа брызнула ему на лицо. Из-за спины жестоко убитого неприятеля возникла довольно скалящаяся рожа Ваньки Кистеня – бывалого разбойника, пришедшего в полк одним из первых и получившего прозвище в честь своего излюбленного вида оружия. Он протянул Попелу руку и, ухватив его за запястье, помог подняться на ноги.

– Держись крепче, господин лекарь, а то кто нас штопать будет? – крикнул ему Ванька весело и, раскрутив свое страшное оружие, ухнув, хлестанул очередного врага в плечо, круша и ломая кости.

– Декуи[57], – тяжело дыша, поблагодарил его Попел.

– Не за что, – неожиданно понял его варнак, после чего добавил с глумливой ухмылкой: – Только шлем поменяй от греха, а то ведь я малым делом не перепутал, кого по башке приголубить!

Только теперь Вацек сообразил, что по-прежнему сжимает в левой разбитый и ставший бесполезным пистолет. Выбрасывать его он не стал, здраво рассудив, что можно сыскать мастера и тот, быть может, починит оружие. Но вот второй следовало срочно перезарядить, а лучше отыскать на убитых турках еще пару.

Сражение продолжалось до самой ночи. Несмотря на потери, янычары еще несколько раз поднимались на приступ, а когда они, наконец, утомились, их сменили татары с черкесами. Дрались они, пожалуй, не хуже осман, но вот с дисциплиной у них дела обстояли неважно, и хорошо знавший нравы своих противников Родилов сам повел казаков и охотников на вылазку.

С глухим стуком отворились окованные железом ворота, и из них вихрем вырвались две конные сотни, за ними еще столько же пеших, и началась резня. Не ожидавших такой подлости турок рубили саблями и бердышами, кололи копьями, со стен в них продолжали бросать камни и стрелять из пищалей. Какое-то время осаждавшие пытались сопротивляться, но надолго их не хватило. Первыми побежали спешенные татары, за ними потянулись черкесы, а потом все османские воины бросились назад, надеясь найти защиту за стенами своего лагеря.

Разгоряченные победой казаки и охотники погнались было за ними, но зорко следивший за ходом боя атаман не пустил их.

– Стой, браты! – заорал он, гарцуя перед своими ратниками на коне. – Больно много турок, всех сразу не побьем!

– Эх, – вздохнул Митька Лунь, вытирая пот со лба. – Не пришлось сегодня пасть за христианскую веру, видать, все же в монастырь уйду.

– Если ты в обитель уйдешь, оттудова все монахи разбегутся, – ругнулся на него в сердцах Родилов. – Что столбеешь, бери вон дуван собирай или лестницы ломай да волоки в крепость!

– И то верно, – кивнул старый казак и бросился выполнять распоряжение.

Остальные последовали его примеру, и скоро все было кончено. Оружие, оставшееся от павших турок и их союзников, собрано, штурмовые лестницы изрублены и перенесены за стены, а фашины во рву частью подожжены, а частью перекочевали в Азов. Как на ходу шутили казаки: «Турки расстарались, нам дровишек приволокли, ишь какие сердобольные, ну и мы им отплатили от щедрот». Помимо всего прочего, добычей донцов стали три маленькие пушки, которые топчи имели неосторожность слишком близко подтащить к стенам цитадели, да еще знамя одного из вражеских полков.

Захватил его, точнее, заметил лично Вацлав Попел, вырвавший древко из рук мертвого знаменосца, и в развернутом виде принес в крепость. Казаки и охотники, успевшие отдать должное воинской доблести посланного царем лекаря, встречали его одобрительными выкриками, хлопали по плечу и всячески выражали свою приязнь.

Единственным, кто не оценил храбрости чешского эскулапа, оказался Панин, который к вечеру уже немного оправился от удара по голове и лично возглавил свой полк во время вылазки. Ради такого случая его побратим даже расстарался и привел ему смирного мерина, на котором он теперь и гарцевал.

– Пан Попел, вижу, воюешь ты геройски, знамя захватил! Хвалю. Только скажи мне, любезный доктор, а кто, по-твоему, должен лечить раненых, пока ты тут шпагой машешь?

Вацек не нашел что ответить на эту довольно мягкую отповедь.

– Немедленно отправляйся в лекарню и, пока не закончишь с последним из раненых, оттуда больше ни ногой! – велел полковник, морщась от головной боли. – Ясно тебе?

– Куда уж яснее… – загрустил мораванин и, сунув древко трофея в руки ближайшего охотника, уже без прежней лихости, но весьма шустро зашагал в сторону лазарета, у входа в который его встретила сердитая и насупленная Нахат.

– Где ты был?! – накинулась она на вернувшегося со славой молодого человека.

– В бою, – чистосердечно ответил он, но заслужил лишь новую порцию упреков.

– Зачем ты полез в драку? Хотел, чтобы тебя убили?

– Но это война…

– Ты забыл, что у нас есть дело? Пока шел штурм, все казаки были на стенах. Можно было пробраться во дворец паши и забрать оттуда наше золото.

– Черт, я совсем забыл о нем, – поморщился Вацлав. – Но ведь ты понимаешь, что сегодня решалось, будем ли мы жить или погибнем?

– И без тебя казаки, конечно, не справились бы? – не без сарказма спросила девушка.

– Кто знает, – с философским видом пожал плечами Попел. – Сегодня мне удалось зарубить по меньшей мере две дюжины турок, спасти нашего оберста и захватить вражеское знамя.

– Что с Паниным? – вычленила главное из его бахвальства Нахат.

– О, ничего опасного. Немного покоя и хороший уход помогут ему снова встать на ноги.

– А если бы вы с ним оба погибли? – широко распахнула глаза девушка. – Что было бы со мной?

– Ничего хорошего, – вынужден был согласиться лекарь.

– А еще у нас полный лазарет раненых. Все только и спрашивают, где доктор. А мне и ответить нечего!

– Принеси воды, чтобы я мог помыть руки, – вздохнул Вацлав. – Будем лечить.

На утренней зорьке лодки тихо вышли из прибрежных камышей и направились к большому кораблю, застывшему посреди речной глади. Сидевшие в них вооруженные люди старались грести как можно тише, не вынимая весел из воды, чтобы не выдать себя плеском. Из упрямо сомкнутых губ не вырвалось ни единого звука, плотно подогнанная амуниция ни разу не брякнула об оружие, и даже иной раз казалось, что гребцы и не дышат вовсе, подбираясь все ближе к ничего не подозревающему, как они думали, противнику.

Но когда до галеаса оставалось всего ничего, из-за борта стали одна за другой выглядывать головы недремлющего экипажа. Одни были одеты в немецкие морионы, другие в русские колпаки, третьи простоволосы, но все они, как оказалось, ждали нападения и готовились его отразить.

– Бей их! – фальцетом проблеял чей-то неожиданно тонкий голос, после чего остальные тоже подскочили и заревели, будто стадо разбуженных зимой медведей. – А-а-а!

Сидевшие в лодках ратники, поняв, что обнаружены, тоже перестали молчать и с криками бросились в атаку. Сначала они стали бросать кошки, пытаясь зацепиться за высокие борта, но обороняющиеся матросы, не будь дураками, резали веревки, а тех, кто пытался забраться по ним наверх, выкидывали обратно. Несколько особо ушлых попытались забраться внутрь по якорным канатам, но стоило первому из них просунуть голову в клюз[58], как по роже ему саданули пудовым кулачищем, так что свалившийся в воду бедолага едва не утоп.

Через минуту стало ясно, что попытка абордажа провалилась, и лодки с нападавшими стали отходить, осыпаемые бранью и насмешками экипажа корабля. Однако сюрпризы на этом не закончились. Пока шла замятня, с другой стороны к кораблю подошла небольшая барка и с размаха налетела на борт. От удара мачта на судне покосилась, висевшие на ней крючья зацепились за такелаж галеаса, и, как ни старались его матросы, расцепить их не получилось. Тем временем из глубины барки выскочил полуголый человек и, помахав над головой горящим факелом, бросил его в воду, после чего издевательски поклонился и, сиганув в речку, поплыл в сторону берега, широко загребая саженками.

– Вот артист, – ухмыльнулся я, – шах и мат корабельщикам!

– Отчего это? – недоверчиво спросил вертящийся рядом Митька. – Там же нет ни пушек, ни команды доброй.

– Сейчас моряки на барку перелезут и всем морды набьют! – поддакнул Петька, который всей душой был там, среди дерущихся.

Еще вчера, узнав про предстоящие учения, мальчишки упросили меня поднять их пораньше, чтобы посмотреть, как будут брать на абордаж флагман нашей флотилии. Возражений у меня не нашлось, и выполнявший обязанности воспитателя Анциферов ни свет ни заря безжалостно поднял своих отчаянно зевающих учеников. Впрочем, те скоро перестали кукситься и с интересом наблюдали за учебным боем, с трудом удерживаясь от желания присоединиться к нему.

– Потому, – ответил я разыгравшимся пацанам, – что это не просто барка, а брандер! То есть малый корабль, полный горючего вещества. Вы же сами видели удальца с огнем. Считайте, что корабль запалили, и тогда галеас не спасти. Сгорел бы.

– Ишь ты, – задумался царевич, прикидывая про себя последствия.

– Несправедливо! – решительно махнул рукой его приятель, не скрывающий своих симпатий к экипажу большого корабля. – Кабы в настоящем бою дело было, они бы все лодки из пушек поразбили. Вот!

– Может, и так, – не стал спорить я. – А теперь марш в шатер, умываться и завтракать!

Вот уже две недели, как большая часть моей флотилии оказалась спущена на воду. Корабли продолжали оснащать и вооружать, но мы с Петерсоном и будущими командирами уже приступили к обучению экипажей, чтобы не опростоволоситься, когда окажемся перед османами. Проще всего было со стругами. Посади любого русского мужика на весла, и он сможет грести не хуже любого иного, ибо рек и озер в нашем богоспасаемом отечестве в избытке. Но на галерах на одной банке их должно быть не меньше трех, а потому нужна слаженность. Ведь грести мало, требуется выполнять маневры, а для этого делать все разом и вдруг.

Что же до галеаса, который я по привычке назвал женским именем – «Елена Прекрасная», то с ним все еще сложнее. Во-первых, прибывший служить чин освящения корабля Рязанский архиепископ[59] Антоний явно не был поклонником «Илиады», а потому, не мудрствуя лукаво, нарек первый флагман будущего Российского флота в честь матери императора Константина «Святой Равноапостольной Еленой».

Во-вторых, гребцов на каждое его весло полагалось уже пятеро. В-третьих, на нем имелось еще и весьма развитое парусное вооружение, управляться с которым было просто некому. Поэтому вербовали в команду всех подряд. Поморов с русского Севера, рыбаков с Волги, но больше всего иноземцев – мекленбуржцев, померанцев и всяких-разных шведов.

Заготовленного и высушенного леса помимо галеаса хватило еще ровно на десять галер, а брандеры и струги строились из чего попало. Последнее само по себе не страшно, и те и другие нужны только на один рейс. В крайнем случае, если припрет нужда, еще сотню-другую стругов переправим с Волги, но это, разумеется, не выход.

– Помилуй, великий государь, – повинился Минин-младший, когда выяснилось, что среди запасенного леса оказалось немало брака. – Как перед Богом клянусь, не ведал я сего! Просмотрел.

Если бы Нефед стал юлить и сваливать вину на других, ничем хорошим это для него не закончилось бы. Казнить я его, может, и не казнил бы, но куда-нибудь к черту на рога законопатил бы! Но с другой стороны, корабельное строение – дело новое, и ошибок не избежать. К тому же большая часть заготовок оказалась вполне кондиционной.

– Значит, так, – вынес я приговор. – Пройдешься по всей цепочке от тех, кто лес валил, до тех, кто сюда его доставил, и дознаешься, кто виноват. Может, сплавляли худо и сушили неправильно, главное, чтобы знать, где ошиблись, и более такого не повторять.

– Разумею, – облегченно вздохнув, кивнул Минин.

– А если не ошиблись, – посуровел мой голос, – а намеренно мой лес сгноили, то тем паче сыщи мне виновного!

– Сыщу, батюшка!

– Кораблей нам еще много потребуется, – продолжил я. – Не говоря уж о том, что добрый лес можно и за границу продать, в Голландию или ту же Англию, за хорошие деньги!

– Нешто там своего мало?

– Может, и немало, только ведь и кораблей надобно много. И военных, и торговых. И древесина нужна всякая, и сосна, и дуб, и пенька на канаты, и много всего прочего, что в нашем царстве в избытке! К тому же все это если по уму сделать, то на месте срубленного леса скоро новый вырастет.

– Чудно говоришь, государь, – недоверчиво посмотрел на меня Минин. – Ить дереву, чтобы в возраст войти, надо восемь десятков лет, а то и больше.

– Верно. А ты детям и внукам своим ничего оставить не собираешься?

– Не дал мне Господь детушек, – пригорюнился Нефед.

– Ладно, ступай, – чертыхнулся я про себя. – Только помни, стольник, и прочим занятым в сем деле передай: в другой раз не помилую!

– Запомню, – судорожно кивнул тот, после чего робко возразил: – Только я – стряпчий.

– Был стряпчий, корабли построил – получил новый чин! Справился же?

– Ага.

– И еще такое дело, – с сомнением посмотрел я на сына главы ополчения. – Мыслю, что под корабельное строительство нужен отдельный приказ. Только вот ума не приложу, кому это дело можно доверить.

– Все исполню, – грохнулся на пол сообразивший наконец, что ухватил за хвост птицу удачи, Нефед. – Отслужу, государь, не пожалеешь!

Почти каждый день к Воронежу подходили обозы с разными припасами. Гнали скотину, везли всякую снедь, муку и крупы. С низовьев Дона шли дощаники, полные рыбы. С верховьев сплавляли плотами лес, а еще доставляли пеньковые канаты, парусину, смолу, но особенно много разного рода железных изделий, от простых гвоздей до якорей и артиллерии. Большая часть пушек, как и следовало ожидать, была отлита на тульских заводах Ван Дейка.

Каждая галера по проекту вооружалась тремя орудиями на носовой артиллерийской площадке. Посреди – крупнокалиберная так называемая куршейная пушка, а по бокам две мортиры поменьше. Что касается «Святой Елены», то на ее артиллерийских палубах расположились самые настоящие карронады. Причем пока что даже названия такого нет, поскольку до их появления в европейских флотах минимум полтора века.

Такой выбор обусловлен прежде всего тактикой боя и технологическими возможностями. На южных морях сейчас и еще очень долго будет царствовать абордаж. Турки, а именно они видятся мне основным противником, на своих каторгах стремятся подойти как можно ближе и атаковать, пользуясь численным преимуществом команд. В рукопашной этим головорезам мало равных, но выход есть.

Если по палубе галеры хорошенько пройтись картечью, то бросаться на врага с саблями наперевес будет уже некому. И тут важен первый залп на короткой дистанции, так что бог с ней, с дальнобойностью, главное, чтобы картечи побольше. Ядрами тоже можно. Начальная скорость у карронад небольшая, а потому деревянные борта не прошиваются насквозь, а проламываются, так что образуется просто дикое количество щепы, которая и калечит всех, кого встретит на своем пути.

Как ни мало помнил я из прошлой жизни о парусном флоте, эта информация отчего-то засела у меня в голове. Осталось лишь воплотить ее в металле, а вот это оказалось не так просто.

То есть Ван Дейк, конечно, отлил, что от него требовалось, но стенки ствола оказались слишком тонкими, и при первом же выстреле пушку просто разорвало, о чем мне тут же было доложено, как и о том, что если сделать эти самые стенки обычной толщины, то выигрыша в весе почти не будет. И тут я вспомнил еще один нюанс. Если чугун начнет застывать изнутри, то прочность его будет куда выше, чем при обычном литье.

Рутгер долго прикидывал, как это можно устроить, и после целой серии неудачных попыток все же добился своего. Так что теперь наша чугунная артиллерия, может, и не самая лучшая в мире, но другой такой точно не найдешь.

– Как назовем новые пушки? – спросил перемазанный пороховой гарью голландец, когда испытания благополучно завершились.

– В смысле? – не сразу понял я.

– Государь, вы изобрели новый вид артиллерии и новый способ литья. И то и другое повлечет за собой настоящую революцию в военном деле! Ваше великое имя должно быть увековечено в истории!

– А вот с революцией торопиться не надо, – покачал я головой. – Ни с военной, ни с какой-либо иной. А потому уж прости, друг мой, но ни одной пушки, отлитой по новой технологии, ты за рубеж не продашь! И мастера твои никуда не уедут. А про тебя я и вовсе молчу.

– Но у нас договор, – помрачнел голландец. – Все, что не купит ваше величество, я могу продавать куда захочу!

– Никаких проблем. Все, что отлито старым способом, как хочешь и куда хочешь. Ну, кроме Крыма, конечно.

– Вы так смотрите, будто прикидываете, не посадить ли меня на цепь.

– Только если на золотую, – попытался улыбнуться я. – Ты станешь богат, займешь место в Боярской думе…

– Кажется, я понимаю вас. Наверное, вы правы, государь.

– Нет, Рутгер. Я веду себя как последний тиран, но иначе не могу. Правителю трудно оставаться добрым христианином.

– Хорошо. Хоть вы и не спрашивали, но я согласен.

– Вот и ладушки. А новоманерные пушки назовем, пожалуй, «грифонами».

– Позволено ли мне будет спросить о причине?

– Ну а почему нет? Я ведь Грифич по матери. Да и название красивое.

– Как будет угодно вашему величеству. Может быть, в таком случае изображать этого зверя на каждой пушке такого типа?

– Это дорого?

– Совсем нет. Просто небольшой рисунок на модели для отливки, и все.

В общем, я согласился, и теперь на артиллерийских палубах «Святой Елены» ждут своей встречи с противником двадцатичетырех- и восемнадцатифунтовые «грифоны».

Еще одним знаменательным событием стало прибытие в Воронеж послов от калмыцкого тайши Далай-Батыра. То есть они, конечно, следовали в Москву, но, узнав, что я нахожусь здесь, изменили маршрут.

Надо сказать, что отношения с калмыками у Русского царства складывались довольно напряженные. Сначала они попросились в подданство и еще при Василии Шуйском присягнули тому на верность, или, как принято говорить, «дали шерть». В общем и целом зависимость была номинальной и никаких неудобств не несла, но во время Смуты Россия ослабела, а пришельцы, напротив, почувствовали себя сильными, и Далай-Батыр решил, что он самостийный владыка и никаких сюзеренов над собой не знает, опричь великого Тенгри, или как там их главный бог называется.

Случилось даже несколько набегов на наши пограничные городки, закончившихся, впрочем, тем, что нападавших с большим уроном отбили, а затем нанесли ответный визит и разорили некоторое количество кочевий. Тут еще, как на грех, нашлись сепаратисты и среди калмыков, не признававших главенства Далай-Батыра, и сумели нанести ему несколько чувствительных поражений. В общем, глава ойратского племени дербетов решил откочевать в междуречье Волги и Дона. И тут калмыки с удивлением поняли, что времена опять переменились и с русскими все-таки придется договариваться.

Ради такого дела, как встреча послов, я не поленился устроить парад. Передо мной и высокими гостями продефилировали рейтары и драгуны, затем промаршировали солдатский и стрелецкий полки, а в конце устроили пальбу из пушек, причем установленные на берегу палили пыжами по галерам, а те не менее грозно отвечали.

Послы – два богато одетых степняка с желтыми, как от болезни Боткина, лицами – и их толмач, одетый в такой же халат, как они, но с абсолютно рязанским рылом, прониклись. Послы что-то долго говорили на своем гортанном языке, прижимая ладони к сердцу, а потом вперед выступил переводчик.

– Бачка-государ-р, – громко провозгласил он, налегая на звук «р». – Далай-Багатур-р шлет твоя богатый дар-р и послал нам говорить о др-ружбе!

– Ты чего язык ломаешь? – усмехнулся я.

Дипломатический работник немного смутился, после чего уже на нормальном русском языке признался:

– Привык, батюшка, за столько-то годов.

– Давно в плен попал?

– Давненько. Еще при царе Борисе.

– И впрямь давно. Зовут-то как?

– Прежде Ерофеем кликали, а теперь Талгатом стал.

– Обасурманился, значит?

Толмач в ответ только пожал плечами, мол, а куда деваться было. Тем временем из-за спин послов показались наконец их слуги с дарами. Набор в общем и целом был вполне стандартным для степняков: три обученных кречета, да девять породистых кобылиц и еще по мелочи. К соколиной охоте я равнодушен, хотя зрелище это довольно-таки небезынтересное, а вот лошади мне понравились. Они у калмыков гораздо лучше ногайских. Выше в холке, резвее при той же неприхотливости. Так что этому подарку одна дорога – на конный завод!

– Скажи послам, царь, мол, доволен! – велел я Талгату и хлопнул три раза в ладоши.

Повинуясь этому знаку, уже мои слуги принесли три комплекта трехчетвертных рейтарских доспехов со шлемами, для калмыков, которые их тут же, не обращая внимания на смешки, на себя напялили.

– А ты что же не стал надевать? – усмехнулся я, когда толмач окончил перевод. – Неужто не по нраву пришлись?

– На что, – отмахнулся тот. – Все одно отберут! Уж больно им понравились брони. Своих-то нету, а с Хорезма или еще откуда покупать куда как дорого!

– Понятно. Кстати, хочешь, попрошу, чтобы тебя отпустили?

– Нет, государь, – тряхнул головой после краткого раздумья толмач. – Ить я там женился, детишки есть, а коли тут останусь, им несдобровать. Глянь, как грозно зыркают басурмане.

– Ну как знаешь. А послам скажи, что помимо этих еще десять полных комплектов дам с саблями и прочим, а если в поход со мной пойдут, то цельную сотню!

– Пойдут, отчего же не пойти? – отвечал Талгат, переговорив со сразу заулыбавшимися старшими товарищами. – Особливо если пограбить будет кого.

– За этим дело не станет!

А вот это очень хорошая новость. В данное время калмыки одни из лучших конных воинов, причем не лучники, как татары или русские дворяне, а латные копейщики, вроде польских гусар, только числом много больше, а ценой куда меньше.

У всякого пусть даже самого бедного калмыка, даже если нет лука – пика быть обязана. Сабли нет, лука нет, а пика – даже просто с обожженным и заточенным деревянным наконечником или с деланным из бычьего рога – по приказу тайши есть всегда. И владеть ими они учатся с детства, отчего ловкость развивают необычайную в обращении с этим на вид простейшим древковым оружием.

Драться им могут и кушируя, как рыцари, зажав пику под мышкой, а могут и сарматским хватом двумя руками. А как только враг норовит сбежать, не выдержав удара копейной лавы, тут же нагоняют, колят в спину, а тех, кто пытается отстреливаться с разворотом налево, сами бьют из луков. И нет от них никакого спасения в поле!

Разве что сесть крепко в гуляй-городе или затвориться за возами вагенбурга либо еще за каким укрытием и бить из пищалей, самопалов и пушек, нанося ойратским воинам серьезный урон, ибо куяшный доспех[60], который от стрел и сабельных ударов защищает хорошо, против пули и тем паче картечи не спасет.

У меня в плане армии несколько сильных козырей. Первый, как бы нескромно это ни прозвучало, я сам. Как ни крути, доселе мое оружие было счастливо, а удача в глазах нынешних военных куда важнее полководческих талантов. В общем, одно появление Странника во главе армии воодушевляет моих солдат и заставляет нервничать врагов. Конечно, первое же поражение поставит на тяжко заработанной репутации крест, но до той поры для противника я – ужас, летящий на крыльях ночи!

Второй – полевая артиллерия, без сомнения лучшая в мире, а что еще важнее, я знаю, как ее применять! Быть может, пройдет не так много времени и конструкцию моих пушек, а вместе с ней и тактику применения смогут перенять другие, но пока этого не случилось, я на коне!

Третьим в розыгрыше является моя пехота – что стрельцы, что солдатские полки – и в плане вооружения, и в тактике, и в стойкости, дисциплине, опыте им пока что нет равных. Единственный недостаток их лишь в том, что лучшие качества проявляются, когда они засядут в хорошо укрепленной позиции, а вот наступать ровными рядами на поле боя пока что не очень-то получается. Но я над этим работаю.

Труднее всего было наладить снабжение, инженерно-саперную службу, но если с ними худо-бедно получилось, то вот до медицинской части руки толком и вовсе не дошли. Но как бы то ни было, у моих заклятых друзей и того нет. Теперь вот, если не случится ничего непредвиденного, будет и флот.

Что же касается кавалерии, то тут полная засада. Нет, русское дворянство – воевать конно и оружно умеет. Правда, большинство из них за время смуты до того обнищало, что на смотры босиком приходят, но это дело наживное. Но по самой логике они – аналог той самой ногайской и крымской легкой, маневренной кавалерии с луками. А калмыки татар бьют в хвост и в гриву!

У нас не хватает коней добрых, тем более для ремонта – возобновления конского состава при потерях. Да, опять же и тут я кое-что успел, но времени мало! В плане вооружения выпустил указ о поголовном переходе поместной конницы на обязательный карабин и пару пистолетов. И дело движется! А уж рейтарские и драгунские полки я и сам который год оснащаю продукцией тульских заводов. Но этого все равно недостаточно, чтобы противостоять огромным массам татарской, турецкой и ляшской конницы!

И что же прикажете делать? Как оказалось, ответ лежал на поверхности, точнее, кочевал за Волгой и Яиком. Читая доклад дьяка Куницына, побывавшего у калмыков еще в 1616 году, буквально хлопнул себя по лбу. Вот же оно! Решение! Десять – двадцать тысяч полностью готовых, дисциплинированных и отлично боеспособных едва ли не лучших на этот момент копьеносных всадников! И тратиться не надо, и фланги нам прикроют от черкесов и ногаев. Главное, договориться толком. Заинтересовать и не пережимать с требованиями. Я помнил, что в конце восемнадцатого века приличная часть калмыков сбежит из России. Вот этого нам не надо!

Помнил и то, что часть ойратов, перейдя в православие, присоединится к Донскому казачеству. И что, к примеру, знаменитый Чугуевский казачий, а потом уланский полк наполовину будет сформирован в восемнадцатом веке как раз из калмыков, второй частью из городовых казаков бывшей засечной черты. Дело, что и говорить, стратегического значения! И тут обмишулиться никак нельзя. Значит, будем действовать решительно и грамотно.

Потому переговоры с послами дербетского владыки я завершил вполне успешно, убедив их вписаться в предстоящую военную кампанию. Ну а чтобы они не начудили по дороге и для пущей надежности и постоянной связи отправил с ними все того же дьяка Куницына с несколькими подручными, коих можно будет зарядить гонцами к моему августейшему величеству.

Причем долго ждать не пришлось. Калмыки еще не уехали, когда в Воронеж один за другим примчались вестники. Первым прибыл из Азова с грамотой от атамана Родилова и отпиской Федьки Панина показавшийся мне смутно знакомым худой костистый человек с подпаленной бородой. Увидев меня, он соскочил с порядком заморенного коня и, едва сумев поклониться, прохрипел:

– Допусти до своей царской милости, государь.

– Кто таков? – держа руку на эфесе корабелы, подозрительно спросил Михальский.

– Казак.

– Вижу, что не кобель!

– Послание у меня к царю от всего Донского воинства, – протянул он сумку с зашитыми в нем цидулками.

– Откуда меня знаешь? – спросил я, пока доставали письма.

– Приходилось видать.

– С Зимней станицей приезжал?

– Вроде того, – скривил губы в кривой усмешке донец.

– Погоди-ка, – пригляделся я к нему. – А ты, часом, у Заруцкого в ватаге не был?

– Все-то ты помнишь, государь. Верно, встречались мы с тобой недалече от этих мест, когда ты со своими ратниками его с Маринкой имал.

– Как же ты уцелел тогда?

– Утек, – пожал плечами казачина.

В этот момент выполнявший обязанности секретаря Анциферов распечатал-таки письма и подал их мне. Пробежав глазами оба, я пытливо посмотрел на гонца.

– Большое ли воинство прислал против вас султан Осман?

– Немалое, государь, – кивнул тот. – Хотя мы большего ожидали. Но если ты на помощь не придешь, так нам по нашему сиротству и того станет.

– Что просишь за службу?

– Я человек вольный и тебе не служу. Однако если пожалуешь меня саблей острой да конем добрым, отказываться не стану, ибо поиздержался, покуда сюда добирался. А мне еще назад возвращаться.

– Пойдешь с турками биться?

– Конечно, пойду. Хоть и ведают все на Тихом Дону, что для Москвы мы хуже собак безродных, однако и у нас своя честь имеется. Не годится мне в стороне оставаться, коли мои браты с басурманами бьются!

– Зовут как?

– Лукьяном Беспаловым прозываюсь.

– Пальцы вроде на месте?

– Это у батьки моего царские палачи персты порубили, еще при Годунове. Через то и меня так нарекли.

– Корнилий, – обернулся я к телохранителю, – проследи, чтобы казака накормили, да выдай ему саблю, кафтан с шапкой, сапоги да рубль деньгами.

– А коня? – подал голос обрадованный казак.

– Пойдешь ко мне служить, дадим и лошадь.

– Нет! – посмурнел донец.

– Ну как знаешь.

Второй посланец, как ни странно, тоже был казаком, только на сей раз запорожским. Его прислал кошевой Яков Неродич по прозванию Бородавка. Прочитав грамотку, я не поверил своим глазам и, сунув ее Анциферову, спросил у чубатого гонца:

– Так, значит, султан Осман идет на Речь Посполитую?

– Ага, – блеснул зубами запорожец. – Сказывают, сто тысяч одних конных, да еще пехоты столько же, а уж гармат[61] столько, что сосчитать не можно!

– Выходит, турки разделили силы…

– Круль Сигизмунд прислал в Сечь гонцов, – продолжил рассказ посланник, – сулил реестр увеличить до двадцати тысяч, да вольности наши подтвердить и православным обид не чинить!

– А вы что же?

– А что мы? – хохотнул казак. – Кошевой сказал, что от ляхов посулов много всяких слыхал, а вот чтобы они хоть раз их выполнили, такого не упомнит, и велел им убираться несолоно хлебавши!

– А что Сагайдачный на это сказал?

– Так нет его на Сечи.

– Ну и ладно.

– Что делать будем, государь? – отвлек меня от размышлений Михальский.

– Уму-разуму Османа II учить!

Привычная легкомысленность оставила Попела вскоре по приезде в Россию. Здесь он и сам быстро убедился, что, как говорят сами русские, к ним «на кривой козе не подъедешь» и надо стараться приобрести настоящие знания и навыки.

Зайдя в лазарет, Вацек обнаружил, что тот переполнен ранеными. Кто-то сидел привалясь к стене, кто-то лежал. Больше всего его поразили царящие вокруг тишина и спокойствие. Никто не стонал, не кричал, не требовал лечения или доктора. Все стойко и терпеливо сносили боль, дожидаясь, когда им окажут помощь. Нахат не теряла времени даром, ее – дочь воина – с детства учили перевязывать раны, чем она и занималась весь день, заодно наделав несколько огромных корчаг с настоями трав для промывания.

Весь этот день Вацлав дрался на стенах и лично стал свидетелем огромного мужества и стойкости русских. Эти люди, ставшие его соратниками по оружию, заслуживали уважения! И глядя теперь на множество обращенных к нему, полных сдерживаемой боли глаз, Вацлав вдруг предельно отчетливо осознал, что именно здесь его главное поле боя, на котором он обязан побеждать и никогда не отступать даже перед самым сильным врагом.

– Всем внутри места не хватило, пришлось во дворе усаживать, – обозначила масштаб работы девушка.

У Попела от этих слов захолодело внутри. Он принялся лихорадочно думать, что делать.

Далеко не все время, проведенное им в Ростоке, оказалось потраченным зря. Поначалу он старался усердно перенимать знания у доктора Кноринга и даже несколько раз ассистировал во время приемов и обследований. Конечно, это не сделало его настоящим врачом, но все же…

Начиналась учеба с общих лекций по анатомии и признакам болезней, а также диагностике. Но не заметив интереса со стороны молодого чеха, профессор махнул на него рукой и направил по значительно менее почтенной стезе хирурга-цирюльника.

Вацеку стали доверять подавать инструменты во время операций и помогать удерживать зажимы, накладывать тампоны и делать перевязки. Отдельной темой стало выдергивание зубов с помощью устрашающего вида щипцов.

Без особого удовольствия признав, что навязанный ему судьбой ученик весьма ловок, решителен, не боится вида крови и обладает твердой рукой, Кноринг допустил его до шитья простых поверхностных ран и помощи в сопоставлении отломков костей при переломах, наложении шин и лубков, а также вправлении вывихов. Хотя доктор был далеко не единственным квалифицированным специалистом в городе с почти пятнадцатитысячным населением, поток больных к нему никогда не прекращался.

Так что орудовать иглой и ниткой Вацлав научился неплохо. Уже незадолго до его бегства из Ростока наставник начал поручать ему производить простые разрезы. И как раз сходную операцию ему и пришлось с таким блеском провести уже в России для полковника Панина.

Так что зрелище десятков раненых пусть и до дрожи в коленках пугало Вацлава, но одновременно представлялось его рациональной, начинающей формироваться профессионально-врачебной части сознания огромным источником знаний и навыков, ибо практика для хирурга – это главное.

Прибыв в столицу Русского царства, молодой мораванин поневоле попал в круг общения живущих там врачей, которым и в голову не пришло интересоваться его квалификацией. Напротив, они сразу приняли его за своего, а потому поспешили уведомить об обязательных требованиях со стороны лично царя Иоганна. В сущности, они были очень просты.

Всякий доктор, а равно и его помощник перед осмотром и тем более перед операцией обязаны тщательно мыть руки с мылом, использовать для промывки ран и инструмента настои из кипяченой воды с подорожником, калиной, шалфеем, календулой и ромашкой, а сами инструменты еще и желательно хорошенько протирать крепчайшим хлебным вином. Объяснялось это некими мелкими болезнетворными организмами, якобы и переносящими заразу. В ответ на недоуменные вопросы Вацека его коллеги пожимали плечами и просто отвечали:

– Его величество человек в высшей степени незаурядный, а потому, согласитесь, имеет право на некую эксцентричность. Трудно сказать, как он мог додуматься до столь оригинальной, чтобы не сказать больше, теории, но перечить представителю высшей власти в этой стране не принято. Поэтому и вы, молодой человек, извольте выполнять то, что от вас требуют. Если не хотите, конечно, чтобы вас повесили.

– Какое варварство!

– Ну, мой друг, вы знали куда ехали.

– Но я полагал, что прославленный герцог Странник – человек просвещенный и не чуждый милосердия!

– Это несомненно так, дорогой коллега, но не забывайте о грубости сердец людей, его окружающих. Как говорят московиты, с кем поведешься, от того и наберешься!

– Что это значит?

– Только то, что наш добрый германский фюрст, пожив здесь некоторое время, стал русским больше, чем любой из его подданных. Хотя справедливости ради нельзя не заметить, что в последнее время нравы здесь несколько смягчились. Иоганн Альбрехт приглашает сюда людей сведущих в искусствах и науке, заводит новые ремесла, выписывает из Европы книги.

– А до него здесь ничего подобного не было?

– Почти. Образование в Москве было уделом немногих высших сановников, включая самого царя. К примеру, Иоганн Шреклих[62], которого еще почему-то называют Васильевичем, слыл человеком ученым. У него даже была своя библиотека.

– Была?

– Увы, но она исчезла. Хотя и ходят слухи, что книги достались Иоганну Альбрехту. Так что, возможно, эта ересь о мытье рук и болезнетворных организмах имеет своим источником какой-нибудь древний трактат о каббале или еще каком колдовстве. Впрочем, я не рекомендовал бы распространяться по этому поводу.

– Но скажите, – не удержался от вопроса совершенно сбитый с толку Вацек, – а есть ли польза для больных от следования этим правилам?

– Как вам сказать, коллега, – немного смущенно поведал ему старший товарищ. – Как это ни странно, стоило мне начать придерживаться этих требований, и доля сепсиса, а вместе с тем и смертей от ран среди пациентов заметно снизилась.

– Так, может быть, в них есть смысл? Вот и мэтр Амбруаз Парэ в своей книге «Способы лечения огнестрельных ран…» et cetera[63] писал о том, что прижигание горячим маслом ран недопустимо и что требуется наложение чистой повязки с разработанным им бальзамом. Я нахожу тут некоторую аналогию…

– Послушайте-ка, доктор Попел, – резко перебил, особо выделив слово «доктор», коллега, – этот Парэ выскочка и цирюльник, а вовсе не врач! Его, с вашего позволения, «труды» невозможно читать, там нет ни одного латинского термина! Это не наука, коллега, а профанация!

– Как скажете… – предпочел отступить Вацек, видя, как разгорячился его собеседник. – Так все же что с рекомендациями его величества? Есть от них польза?

– Несомненно, – растянул губы в притворной улыбке лекарь, – ибо, если вы ослушаетесь, вас ждет суровая кара. И если в ваши планы не входит знакомство со здешними палачами, следуйте им неукоснительно! Поверьте, они большие затейники!

Теперь ему первым делом следовало оценить сложность ранений и рассортировать всех пациентов на тех, кому можно и нужно срочно начать лечение, и тех, кому Вацлав помочь при всем желании был не в силах. Сложные и тяжелые ранения, сопряженные с большой кровопотерей и бессознательным состоянием, для чеха были явно непосильными и потому безжалостно отодвинуты в сторону. Зато те из больных, кто пребывал в сознании и не лишился сил, оказались первыми в списке.

Удачей стало то, что много повреждений было нанесено холодным оружием – колотые, рубленые, резаные. Тут навыков и знаний Попела почти хватало, чтобы оказать некоторую помощь. Очищая раны от инородных тел и промывая настоями, он крупными стежками стягивал края, а в случаях когда между ними было не больше дюйма, то и просто делал утягивающую перевязку в надежде, что крепкое здоровье молодых казаков и охотников сделает свое дело.

Разобравшись в течение пары часов с такими пациентами, он без перерыва приступил к более тяжелым. Здесь приходилось уже орудовать ланцетом, извлекая пули и наконечники стрел и лишь затем накладывая швы. Следующими стали больные с переломами и вывихами. А в самом конце, уже под утро, Вацек, находясь почти в полубреду от переутомления, решился на ампутации. Он осознавал, что, если не сделать это, у больных скоро начнется гангрена и они неизбежно погибнут. Попел прямо и ясно объяснил суть вопроса тем из тяжелораненых, кто еще пребывал в сознании, и, заручившись их согласием: «Режь, немец, все одно помирать, а так хоть надежда есть!», взялся за пилу и ланцет.

Из четырех проведенных операций две закончились поражением. Сердца людей, не выдержав боли, остановились. Но двое других оказались невероятно живучими, словно кошки с их девятью жизнями. И теперь оставалось лишь молиться и ждать.

Попел не помнил, как он уснул. Вероятно, просто отключился, прислонившись плечом к стене. Очнулся он уже после обеда. Даже не поев, сразу отправился на обход больных, затем принялся делать перевязки, тщательно обнюхивая раны на предмет признаков гангрены. На удивление, все оказалось неплохо. И только завершив работу, он таки добрался до стола и с огромным аппетитом расправился с целым котелком густой мясной каши.

– Умаялся? – участливо спросил пришедший навестить его Панин.

– Trosku[64], – ответил ему Вацлав, пытаясь привстать.

– Да ты сиди, сиди, – удержал его полковник. – Слышал, всю ночь напролет трудился не покладая рук?

– Много раненых, – вздохнул чех.

– Буду государю доклад составлять, отпишу о твоем усердии и искусстве. Ну и от всего нашего воинства поклон земной.

– Благодарю, – отозвался польщенный Попел, после чего перешли к обсуждению обороны.

– Что там на стенах?

– Турки весь день собирают тела убитых и хоронят по своему обычаю. Вырыли большой ров и укладывают всех туда. Приходили к нам, предлагали деньги, чтобы мы позволили им отнести своих мертвецов. Но Родилов сказал, что казаки трупами не торгуют. Дескать, забирайте невозбранно, а мы вам вскорости еще накидаем. Только и успевайте ямы копать! Правда, все снаряжение и оружие наши успели прибрать еще с ночи. Теперь добычу дуванят. Тебе, к слову, тоже доля причитается. Все же дрался ты ловко!

В другое время известия о трофеях сильно заинтересовали бы Вацлава, но за прошедшие сутки он так умаялся, что практически не обратил внимания на нежданный прибыток.

– И что же будет дальше? – спросил он.

– Осада. У турок довольно тяжелых стенобитных пушек. Примутся ломать крепость, а как добьются своего, снова пойдут на приступ.

– Что же остается нам? Чем мы им ответим?

– Казаки роют подкопы, будут еще взрывать, делать вылазки и стойко драться на стенах. Такова любая осада, пан Вацлав.

– Да, понимаю. Значит, раненых с каждым днем будет все больше и больше.

– Это ты верно подметил, – кивнул Панин и, как будто вспомнив, протянул чеху его шлем. – Благодарствую, добрый шишак! А за мной останется должок.

Насчет трофеев полковник не обманул. Через несколько часов долю, причитавшуюся доктору, притащили двое охотников.

– Держи, господин лекарь, – заявил Ванька Кистень, протягивая сверток с нажитым непосильным трудом имуществом новому владельцу.

Среди принесенных вещей оказались турецкий пистоль доброй работы, разумеется, без пороховницы и пулелейки, а также кривая сабля, на этот раз с ножнами и наборным поясом. Судя по всему, все это было снято с какого-то зажиточного турка и завернуто в его же кафтан. В придачу шло несколько монет бог весть какого достоинства и странного вида ожерелье из сердолика с кисточкой на конце. Его он отчего-то сразу решил подарить Нахат, но в ответ наткнулся лишь на яростный взгляд зеленых глаз.

– Дурак ты, Попел! – прошипела ощетинившаяся как кошка девушка. – Это четки бекташей!

– И что? – не понял совершенно замотавшийся с ранеными лекарь.

– Они ими молитвы отсчитывают!

– Как католические монахи?

– Я не знаю, как это делают монахи, и не хочу знать! У нас с тобой, если не забыл, есть договор. Ты обещал мне помочь! Так что нечего дарить мне всякий вздор, а лучше подумай, как можно пробраться в бывший дворец паши!

– Раз обещал, значит, помогу! – не удержался от улыбки Вацлав, невольно залюбовавшийся своей собеседницей.

В последнее время Нахат было все труднее выдавать себя за мальчика. Формы ее округлились, отрезанные волосы отросли и то и дело выбивались из-под шапки, а некогда писклявый голосок стал звонким, словно серебряный колокольчик, так что его хотелось слушать и слушать. И уж конечно заподозрили неладное казаки с охотниками, но пока что помалкивали.

В принципе никакой особой надобности в этом маскараде давно не было. В Азове имелось немало женщин и без юной черкешенки. Многие жены и дочери казаков перебрались вслед за мужьями и отцами в захваченную у турок цитадель и делили тяготы осады наравне с мужчинами, а бывало и сами брали в руки оружие.

Хоть и говорили, что казаку жена – помеха, но жизнь есть жизнь. Донцы тоже женились, кто на своих, а кто и на захваченных в походах ясырках. Заводили детей, хозяйство. Потом налетали татары или еще кто, и боевые подруги становились рядом с мужьями и подавали им заряженные ружья, а иной раз и сами сражались не хуже иных и прочих.

Единственным отличием было то, что венчали их не попы, а казачий круг, и он же следил за святостью брака. Загулявшей казачке или соблазнившему чужую жену казаку была одна дорога – в куль и в воду!

Сераскир похода Ибрагим-паша находился в трудном положении. Назначая его, султан Осман приказал своему верному слуге как можно скорее покончить с наглыми гяурами, дерзнувшими бросить вызов великому падишаху, и возвращаться назад, чтобы присоединиться к победоносной армии повелителя в походе на Польшу.

Надо сказать, что паша, как и большинство его воинов, предпочел бы сейчас воевать с богатой и многолюдной Речью Посполитой. Там, в отличие от этой мелкой крепостцы в забытом Аллахом углу Вселенной, имелось чем поживиться и что привезти домой. Так что быстрый разгром взбунтовавшихся русских рабов был и в его интересах, а потому следовало поторапливаться. И раз уж не удался первый приступ, ко второму следовало подготовиться получше.

На следующий день после неудачного штурма турки принялись возводить напротив Топракова городка большую насыпь, согнав на земляные работы огромное количество людей. Вал этот вырос за несколько дней выше городских стен Азова. И туда, выставив вокруг войска, стали затаскивать пушки, завозить огромные бочки с порохом. Над крепостью нависла огромная опасность. Стало ясно, что скоро тяжелая артиллерия начнет безжалостный и прицельный обстрел стен и башен крепости, а заодно и разнесет в щепы все постройки внутри. Так что обороняющимся негде будет и укрыться.

Впрочем, ответ казаков не заставил себя ждать. Полюбовавшись некоторое время на османские приготовления, Безе ненадолго задумался, после чего спустился в подвал башни и приказал:

– Копать здесь!

– Зачем? – не понял Родилов.

– Копать здесь, – решительно повторил маленький француз. – Проведем галерею под турецкую насыпь, и будет, как это…

– Контрмина, – подсказал присутствующий здесь же Панин.

– О да! Так. Контрмина!

– Порохового зелья много потребуется? – задумался атаман.

– Много, – кивнул Безе.

– Не обмишулиться бы. Припасов мало осталось, а без него не повоюешь.

– Я есть инженер! – возмутился провансалец. – Я буду делать расчет! Я все проверить! Я никогда не обмишулиться!

– Ну гляди! – недобро усмехнулся Родилов. – Коли и впрямь все сделаешь, как говоришь, наградим по-царски, а может, и побогаче. А если нет, так не взыщи!

– Я не сомневаюсь в своем искусстве! – гордо отозвался потомок галлов и вышел прочь, гордо подняв голову.

– А вдруг ошибется? – с тревогой спросил атамана Федор. – Что тогда?

– Хоть так, хоть эдак на вылазку идти, – задумчиво пояснил тот, – иначе супротив пушек не выстоять. Ну а ежели эту гору рукотворную подорвем, все веселее будет!

Работы и с одной, и с другой стороны шли днем и ночью, что в конечном счете сыграло злую шутку с османами. Делай они перерывы, возможно, шум, производимый казаками, и донесся бы до турецких мастеров. Но поскольку им было не до того, русские землекопы сумели выкопать узкий лаз почти одновременно с окончанием приготовлений врага.

– Довольно, – заявил Безе, покончив с обмерами и расчетами. – Теперь нужно сделать небольшую камеру и заполнить ее порохом.

– Поспешай, немчин, – поторапливал его Родилов. – Басурмане вот-вот стены ломать начнут!

– Я скажу, когда все будет готово к подрыву, – сухо перебил его инженер.

Наконец турки доложили своему командованию, что готовы начать. Сераскир поначалу тоже хотел расположиться на насыпи, чтобы наблюдать, как рухнут стены проклятого Азака[65], но потом решил, что грохот пушек и клубы дыма помешают ему в полной мере насладиться зрелищем, и приказал устроить себе навес чуть в стороне от позиций артиллерии.

– Мы готовы, господин, – низко склонился перед ним командовавший топчи Якуб-ага.

– Начинайте, – милостиво кивнул ему Ибрагим-паша.

Стоявший поодаль янычар махнул пестрым значком на пике, подавая сигнал артиллеристам, и почти сразу же выстрелила одна из больших пушек, за нею принялись палить остальные. Позиции османских батарей затянуло густым дымом, а в стены цитадели полетели, вращаясь в воздухе, тяжелые ядра. Как гигантские молоты, били они в кладку старинных стен, заставляя их содрогаться от ударов. Каждое ядро, прежде чем разбиться само, оставляло в стене изрядную выбоину, и казалось, еще немного и укрепления Азова рухнут, как некогда это случилось с Иерихоном, не выдержавшим звука труб Господних.

Наконец, после особенно удачного попадания по стене поползла трещина. Турецкий главнокомандующий и его приближенные даже затаили дыхание, ожидая, что воля Аллаха и всемогущего падишаха свершатся на их глазах, но цитадель устояла.

– Это ничего, – поспешил успокоить сераскира Якуб-ага, – еще несколько попаданий, и мы добьемся своего!

– Поторопитесь! – грозно нахмурил брови паша, намереваясь отдать команду янычарам готовиться к штурму.

Но в этот момент земля под его ногами покачнулась, и турецкий военачальник непременно свалился бы со своего кресла, если бы не подскочившие слуги, ухитрившиеся подхватить его под руки.

– Ай Аллах!.. – жалобно простонал командир топчи, наблюдая, как рушатся позиции его подчиненных.

Инженер Безе вновь подтвердил свою высокую репутацию. Справедливо рассудив, что для полного уничтожения турецкой насыпи огненного зелья у него недостаточно, он сумел найти слабое место во вражеском сооружении и рассчитать необходимый заряд. Получившийся в результате подрыва камуфлет[66] не смог разрушить насыпь, но сдвинул ее таким образом, что османские пушки вместе с расчетами и припасами рухнули вниз и покатились прямо к укреплениям гяуров.

Но на этом беды Ибрагима-паши не закончились, поскольку ворота проклятого Азака широко распахнулись и из них выплеснулась наружу ревущая от ярости волна казаков, которые набросились на ошеломленных и деморализованных турок.

Размахивая саблями, бердышами и копьями, они в мгновение ока преодолели разделявшее их с османами расстояние и накинулись на них, как коршун налетает на курицу. Та, конечно, может кричать и пытаться клюнуть своего убийцу, но разве это сможет остановить его? Быстро смяв и изрубив передовые отряды янычар, русские бросились дальше, и скоро бой закипел совсем рядом с навесом незадачливого турецкого военачальника.

– Спасайтесь, паша! – крикнул Якуб-ага, обнажая саблю. – Мы их задержим!

Но Ибрагим уже и сам понял, что дело пахнет жареным, и в окружении телохранителей поспешил укрыться в лагере своего войска. Немного подумав, командир топчи последовал за ним, здраво рассудив, что сегодня он проявил достаточно геройства.

Перед очередным вражеским приступом в лазарете наступило затишье. Все, кому можно было помочь, уже получили необходимое лечение, остальные один за другим отдавали Господу свои грешные души, едва успев причаститься у отца Варфоломея. Наконец священник отложил в сторону святые дары и опоясался саблей.

– Будет воля твоя, – скорбно посмотрел он на икону Спаса Нерукотворного, – отпою всех сложивших за тебя голову по христианскому обычаю. Нынче же мое место там!

Надев прямо поверх подрясника изрядно побитую вражескими клинками и временем кольчугу и заткнув за пояс пистоль, поп еще раз перекрестился и решительно пошагал к стенам.

Первым побуждением наблюдавшего за этим Попела было сделать то же самое, но, во-первых, раненым в любую минуту могла понадобиться его помощь, а во-вторых, путь ему преградила Нахат.

– Ты не забыл, что у нас есть дело? – прожигая его взглядом, спросила девушка.

– Но на кого я оставлю раненых? – растерянно развел руками Вацлав.

– Сейчас все на стенах. Во дворце паши никого нет!

– Я не знаю…

– Тьфу на тебя! – вышла из себя Нахат. – Ты не мужчина, если не можешь держать слово! Я пойду одна, но тогда забудь, что знаешь меня!

Закончив свою пылкую речь, она развернулась и решительно выбежала прочь со двора, оставив Попела в полном замешательстве. Не зная, что делать, то ли бежать вслед за ней, то ли вернуться к раненым, он обернулся и увидел одну из своих добровольных помощниц – рослую и красивую казачку Настасью.

– Что встал как вкопанный, дурень? – усмехнулась женщина. – Уж не знаю, куда она тебя звала, а только если теперь же не побежишь, так потеряешь!

– Вы разве знаете, что она девушка? – растерялся Вацлав.

– А что, у меня глаз нет? – удивилась та и, видя, что он никак не может решиться, рассердилась. – Вот же выпучил глаза, истукан проклятущий. Беги, говорю, покуда не упустил!

Оставив лазарет, Нахат направилась прямиком к бывшему дворцу, занятому теперь войсковым атаманом и его ближайшими соратниками. По ее расчетам, в этот решительный момент никто из них не останется дома, а значит, проникнуть туда не составит большого труда. Конечно, ей было обидно и горько, что единственный человек, которому она решилась довериться, оставил ее в тяжкую минуту одну, но, может, это и к лучшему. Зачем ей вообще интересоваться мужчинами, пока она не отомстила? А он вовсе не такой красивый и добрый, как ей казалось раньше. И уж конечно он не храбрец, а потому…

Что «потому», додумать она не успела. Если все казаки и впрямь как один отправились на стены, то среди охотников имелись люди разного сорта. Один из них, по прозванию Осип Кривой, прятался в каком-то полуразрушенном татарском доме, здраво рассудив, что турецкие пули летят слишком часто, а потому могут ненароком и его зацепить. И вообще, он задаром свою голову терять не нанимался!

Увидев крадущуюся вдоль стен Нахат, бывший разбойник насторожился. О том, что в мужской одежде прячется девка, он, как и многие его сотоварищи, догадался давно и был не прочь познакомиться с ней поближе. Но та, мало того что скрывала свой пол, находилась еще под покровительством колдуна-иноземца и самого полковника Панина, чтоб ему ни дна ни покрышки, проклятому! Только вот сейчас ни того ни другого поблизости нет, а она рядом.

Как ни сторожилась юная черкешенка, а уберечься не получилось. Чья-то грязная рука зажала ей рот, а вторая приставила нож к тоненькой шее.

– Будешь кричать, зарежу, – посулил ей Осип, обдав неприятным запахом из щербатого рта. – Кивни, коли поняла!

Та, осознав, что сопротивляться не получится, судорожно кивнула, и он затащил ее в свое убежище.

– И впрямь девка, – удовлетворенно хмыкнул охотник, деловито ощупав добычу. – Оно, конечно, с голодухи и мальчонка сгодился бы, но все же лучше с девицей!

– Что тебе надо? – тихо спросила она, когда тот убрал руку с ее рта.

– Ничего особенного, – осклабился бывший разбойник. – Ублажишь меня разок-другой как следует, глядишь, и отпущу подобру-поздорову!

– Я буду кричать!

– Гы! Кричи сколько влезет, кто тебя услышит?

– Ах ты, грязный шакал! – взвизгнула Нахат и бросилась на негодяя с маленьким кинжалом.

Однако тот был настороже и сумел увернуться, ударив при этом девушку в живот, и, когда она согнулась от боли, отобрал у нее оружие.

– Вот дрянь! – сплюнул в сердцах Осип и тут же добавил строптивой добыче пинка. – Ведь я сначала по-хорошему хотел. Но коли так, не обессудь, девонька, будет по-плохому!

– Отпусти ее! – раздался от порога голос Попела.

– Чего? – осклабился разбойник, обнажая тесак, после чего глумливо посоветовал лекарю: – Шел бы ты мимо, колдун, глядишь, поздоровее был бы. Сам попользовался, так не жадничай, дай и другим…

– Пошел вон, zmrde zkurvene![67] – скривился чех, жалея про себя, что второпях забыл надеть перевязь с оружием.

– А где твоя шпага? – мерзко улыбнулся Осип. – Никак забыл прихватить?

– Для такого пса, как ты, мне и батога хватит! – ответил Вацлав, подбирая валяющийся на полу обломок жерди.

Разозлившийся разбойник бросился на доктора и попытался зарубить его тесаком, но прошедший суровую школу у наемников Попел оказался для него крепким орешком. Ловко увернувшись от выпада своего врага, он огрел его палкой сначала по лицу, потом по плечу, разом отсушив руку, и, наконец, по ноге, заставив взвыть от боли и согнуться. Затем последовал добрый пинок в грудь, и не ожидавший такой подлости охотник повалился на спину, с громким стуком приложившись затылком о бревно, и затих.

Этого показалось чеху недостаточно, и он все тем же ослопом приложил врага по голове, разбив ее в кровь. Остановила его лишь мысль о том, что убийство солдата без суда может обернуться для него неприятностями и что лучше связать дезертира-уклониста и предъявить пред светлые очи полковника Панина, а тот уже, узнав о подлых намерениях схваченного с поличным преступника, изрядно накажет его сам. Так что Попел просто заломил без жалости руки противника и связал их.

– Поднимайся, pitomec[68], хватит изображать мертвого. Пойдешь своими ногами, или я тебя прямо здесь прикончу.

Закончив со своим противником, Вацлав нагнулся к лежащей на куче мусора Нахат. Несмотря на повреждения, девушка была жива и в сознании. Она видела, как появился ее спаситель, и как они с проклятым разбойником дрались, и как он вышел победителем из неравной схватки.

– Ты пришел, – еле слышно прошептала она.

– Конечно, – так же тихо отозвался он и, осторожно подняв ее на руки, понес в лазарет, заодно зорко следя за пленником, уныло тащившимся в нескольких шагах перед бравым хирургом.

Несмотря на значительные потери, понесенные осаждавшими во время подрыва насыпи и последовавшей за ним вылазки, турки и не подумали опустить руки. Напротив, неудачи, казалось, только ожесточили их и заставили трудиться с удвоенной силой. Меньше чем за две недели был насыпан новый вал, куда больше прежнего, на котором установили уцелевшие пушки, и вот уже две недели кряду топчи вели по крепости непрерывный огонь.

Топраков городок был разрушен почти до основания. Досталось и прочим укреплениям, а также зданиям внутри. Спасаясь от не прекращающегося ни днем ни ночью обстрела, казаки вырыли ямы, в которых пережидали канонаду, но стоило османам пойти на штурм, как они выбирались из своих укрытий и с удвоенной яростью бросались на врага. Изо всех бойниц и проломов звучали выстрелы, летели стрелы, а когда противник подбирался совсем близко, на их головы начинали падать камни, а под ногами рвались мины.

Раз за разом янычары набрасывались на русские позиции, но только для того, чтобы после жаркой схватки откатиться назад, теряя боевых товарищей.

Стены старой генуэзской крепости пока еще стояли, быть может, только потому, что артиллерия турок была занята другими укреплениями. Казалось, еще немного и защитники не выдержат нечеловеческого напряжения, но шел день за днем, а силы их не ослабевали. Державшиеся поначалу наособицу донцы, запорожцы и охотники давно перемешались и стояли на стенах плечом к плечу. А иной раз случалось так, что Панин и его офицеры командовали казаками, а атаманы и есаулы водили в бой солдат.

Наконец, после одного особо ожесточенного штурма обороняющиеся были вынуждены оставить Топрак-кале.

– Что же вы делаете, атаманы-молодцы?! – хрипло крикнул им Родилов, потрясая саблей. – Не можно нам отступать!

– Не сладим, батька, – устало выдохнул отходивший последним Татаринов.

– Здесь надо обороняться, – поддержал его Панин. – Там только людей зря положим.

– Нет! – не согласился с ними войсковой атаман. – Надо отбросить басурман, иначе они пушки к самым стенам подвинут, а тогда точно не устоять. За мной!

Какими бы уставшими ни были казаки, роптать они не стали и, повинуясь приказу своего вождя, стали подниматься с мест, чтобы снова ринуться в кровавую сечу, но в этот момент какому-то меткому турецкому стрелку улыбнулась удача, и выбежавший впереди своих людей из ворот Родилов получил пулю в грудь. Вслед за этим загрохотали ружья и мушкеты со всех сторон, полетели стрелы, но без атамана атака захлебнулась, и защитники Азова вернулись за стены.

– Дядька Епифан, – бросился к раненому Татаринов. – Как же так?

– Держись, Мишка, – еле слышно отозвался тот и уронил голову.

– Лекаря! – что было сил заорал есаул. – Где его черти носят, когда он нужен?

– Здесь я, – буркнул Попел, опускаясь на колени рядом с лежащим на земле атаманом, и взял его за руку.

Пульса не было, да и рана в груди оказалась такова, что Вацлав только сокрушенно покачал головой.

– Брешешь! – взвизгнул Татаринов и схватился за эфес сабли. – Врешь, немчура!

– Успокойся, – встал между ним и доктором Панин, – не время теперь собачиться!

– У господина Родилова смертельная рана, и я ничем не могу ему помочь, – с горечью пробормотал Попел. – Впрочем, как и всем остальным. У меня не осталось ничего, кроме ланцета. Нечем лечить, нечем перевязывать, нечем облегчить боль…

– Вот что, казаки, – подал голос войсковой старшина Мартемьянов, – горевать после будем, а теперь надобно избрать атамана!

– Не торопился бы ты, – скрипнул зубами Мишка, но остальные его не поддержали.

– Верно! – стали раздаваться вокруг голоса.

– Тогда говорите, кто вам люб?

– Да чего там решать, Исай? – устало отозвался Митька-Лунь. – Ты и бери пернач!

– А чего это он? – подал голос кто-то из молодых. – Пусть Татаринов атаманит!

– Какой вам, к бесу, Татаринов, когда у него на губах молоко не обсохло!

– А давайте нашего полковника выберем? – дурашливо выкрикнул Ванька Кистень. – Он у нас парень бравый, дело воинское знает, да у царя в чести. Глядишь, Иван Федорович услышит, кого выбрали, так на подмогу ему и поспешит!

– Вот только бояр на нашу голову и не хватало! Ты бы еще лекаря иноземного выкрикнул…

– А что? – не сдавался бывший разбойник. – Васька Попелов тоже вояка справный!

– Не дури, – с угрозой заявил Мартемьянов. – Круг – дело казачье, в него чужих не пускают и выбирают только из своих!

– Ишь ты, как с турками драться, так пожалуйста, а как атамана выбирать, так отойди-подвинься!

– Уймись, Ванька, нечего смуту наводить! – подал голос Панин и обернулся к казакам. – А вы решайте быстрее, пока нас османы в оборот не взяли!

– Браты, царский полковник дело говорит! – решительно заявил Лунь. – Не годится нам перед лицом басурман свары затевать, да грызться меж собою, как собаки за кость! Коли будет на то воля Божья, после осады соберем большой круг всего Тихого Дона и выберем себе войскового атамана, а теперь не время. Мой голос за Исая, а вы как знаете, только решайте здесь и сейчас!

– Любо! – стали раздаваться со всех сторон выкрики.

– Есть кому сие поперек?

Ответом ему было молчание, и даже недолюбливавший Мартемьянова Мишка не стал перечить, а просто кивнул.

– На том и порешим. Бери пернач, атаман, да командуй нами!

После захвата Топракова городка положение осажденных резко ухудшилось. Большинство казачьих пушек стояло именно на его стенах и валах, и теперь вся эта артиллерия досталась туркам. Количество припасов и особенно продовольствия тоже сократилось, хотя и едоков также стало меньше. И все же османам не удалось развить свой успех. Как ни наседали они на немногих уцелевших казаков и охотников, те стояли насмерть. Дошло даже до того, что янычары отказались идти на очередной приступ, и у стен старой крепости наступило затишье.

– Трусливые шакалы! – ругался в своем роскошном шатре Ибрагим-паша, когда чорбаджи донесли до него волю своих солдат. – Вы недостойны носить высокое звание газиев – воинов джихада!

Его можно было понять. Юный султан Осман начал наступление на поляков и, нуждаясь в подкреплениях, слал все более грозные фирманы незадачливому полководцу. С проклятым Азаком нужно было что-то решать, иначе не сносить Ибрагиму головы! Во всяком случае, с гонцами, посланными с просьбой о подмоге, именно так и случилось.

– Пошли в бой татар или черкесов, – посоветовал ему Селим-ага, – а то как грабить – они первые, а вот идти на стены их не заставишь. Неудивительно, что янычарам это не по нраву!

– Хорошо, – кивнул паша. – Пусть разделятся на отряды и атакуют непрерывно. Пока одни бьются, другие отдыхают, и так пока проклятые гяуры не упадут от усталости!

Нахат, как и все, кто мог держать оружие, давно покинула лазарет, тем более что его разбило турецкими ядрами. Стараясь держаться рядом с Попелом, она заряжала ему ружье и пистолеты, перевязывала, если понадобится, раны, готовила нехитрую снедь из немногих оставшихся продуктов. Все давно поняли, что она вовсе не мальчик, но теперь ее это совсем не беспокоило. Даже клад, все еще остававшийся где-то во дворце паши, казалось, более не занимал мыслей девушки. Только одна забота не давала покоя ее хорошенькой головке: кто отомстит, если их с Вацлавом убьют?

– Может, вступить с османами в переговоры, чтобы они выпустили из крепости женщин? – как-то в перерыве между штурмами спросил у Татаринова Попел, беспокоившийся о Нахат куда больше, нежели она сама.

– Вступить-то, конечно, можно, только проку от этого не будет, – скривил почерневшие от пороховой гари губы Мишка. – Знаю я их, похватают баб да ими же и прикрываться будут, как на приступ пойдут!

– Какое варварство! – возмутился чех.

– Война, – равнодушно отозвался есаул, судя по всему, не видевший в подобном деянии ничего предосудительного.

– Мы все умрем! – мрачно вздохнула Нахат.

– Ты, поди, еще и не целованная? – поинтересовался с усмешкой Мишка.

– Только попробуй, шакал! – окрысилась на него девушка, ловко выхватив кинжал.

– Тю! – прыснул от смеха Татаринов. – Васька мышей не ловит, а ты на меня кидаешься!

– Не говори глупостей, – недовольно отозвался Попел. – Она мне как сестра!

– Ага, то-то ты на нее смотришь, как голодный на пряник!

– Полно тебе дразнить их, – положил приятелю руку на плечо Панин.

– А когда еще? – искренне удивился тот. – Того и гляди убьют, тогда и на свадьбе не погуляю!

– Сейчас погуляешь, вон сваты идут, – мрачно пробурчал Федька, глядя на Дон.

На реке и впрямь происходило что-то странное. Поначалу турки не решались нападать с этой стороны, справедливо опасаясь больших пушек, установленных на земляных валах и башнях. Однако со временем эти орудия перевели на другие участки обороны, и османские каторги стали подходить к стенам Азова, чтобы обстрелять их. А когда пал Топрак-кале, попытались даже высадить десант. Судя по всему, сегодня они собирались повторить его, но…

Навстречу им вниз по Дону шла целая флотилия из галер и стругов, в центре которой возвышался большой корабль с высоко поднятыми надстройками на носу и корме. Палубы его были забиты людьми в разноцветных одеждах, но кто они, издалека разобрать не получалось.

– А ведь это не турки, – заметил напрягшийся, как сжатая пружина, Татаринов.

– Черт меня подери, если это не штандарт Мекленбурга! – воскликнул не ожидавший увидеть желто-сине-красное полотнище Попел.

– И впрямь, – подтвердил Панин и протер глаза, будто не верил им.

В этот момент носовую надстройку корабля окутали клубы дыма, а еще через несколько мгновений до зрителей на стенах Азова донесся грохот орудийного выстрела.

Переход от Воронежа прошел почти гладко, хотя не обошлось без накладок. Корпус «Святой Елены» несколько раз касался илистого дна, борт одной из галер едва не пропороло полузатопленное бревно, пара стругов перевернулась, но в целом мы добрались без потерь.

Команды за время пути притерлись друг к другу и приноровились к своим кораблям. Считать их полноценными боевыми единицами было несколько преждевременно, но…

Прежде чем вывести эскадру к Азову, мы несколько дней простояли у Черкасского городка, собирая растянувшиеся по реке караваны судов и дожидаясь благоприятных условий. К августу уровень воды в Доне заметно снизился, и, хотя недавние дожди немного помогли, оставался риск посадить галеас на мель в самый неподходящий момент. Поэтому поднявшийся с ночи свежий ветер с юга, вызвавший сильную нагонную волну, я воспринял за знак Провидения и, подняв по тревоге войско, повел его вперед. Первыми шли легкие струги с пятью сотнями казаков, за ними передовая галера, на носу которой непрерывно бросали лот, промеряя фарватер, а уже за ней, на порядочном отдалении двигался флагман, за которым тянулись остальные корабли моей флотилии.

Сам я, разумеется, находился на «Святой Елене», с которой и осуществлял общий контроль. Иными словами, с внушительным видом стоял на мостике, время от времени поглядывая в подзорную трубу, и грозно хмурил брови. Увы, со связью у нас пока полная засада. То есть конечно же на флагмане и еще одной галере имелись полные комплекты сигнальных флагов, с помощью которых в теории можно было управлять нашим корабельным соединением, но вот сигнальщиков из Голландии доставить не догадались.

Нет, мы старались, людей выделили и даже успели кое-чему обучить, а также изготовить копии флагов для остальных кораблей, но, во-первых, их было мало, во-вторых, самодельные копии сигнальных флажков после первого же дождя потеряли цвет и превратились просто в грязные тряпки, а в-третьих… давайте не будем о грустном.

В общем, на совете было решено сигналы о начале атаки подавать пушками, а там как Господь управит. Так что оставалось надеяться, что сегодня командиры галер сумеют распорядиться вверенными им кораблями и людьми, чтобы набраться необходимого опыта и больше таких косяков не допускать.

За штурвалом галеаса занял место его командир Ян Петерсон, а рядом с ним, помимо моего величества, Михальский со своими головорезами, четыре офицера из иноземцев и целых два юнги, с немым восторгом взирающих на разворачивающиеся перед ними события.

Появление последних на корабле заслуживает отдельного описания. Получив достоверные известия о том, что султан Осман вступил в пределы Польши, а посланная им под Азов армия плотно засела в осаде, я приказал немедля выступать, а Митьку с Петькой отправить в Москву под усиленной охраной. Как спокон века водится в таких случаях на Руси, вокруг царил совершеннейший бардак, и никто так и не заметил, что мои пацаны улизнули из кареты и спрятались в трюме галеаса.

Их конечно же скоро хватились, но вместо того, чтобы догнать царский флот и повиниться перед государем, принялись искать пропажу на месте и, как и следовало ожидать, никого не нашли. Но пока это выяснилось, флотилия ушла довольно далеко, и одному богу известно, чем бы это могло закончиться, если бы изрядно проголодавшиеся мальчишки не выбрались наружу, где их и отыскали ратники Михальского.

– Государь, мы нашли шпионов, – без тени улыбки сообщил мне Корнилий и выпихнул вперед двух чумазых обормотов.

От увиденной картины у меня упала челюсть и с громким стуком покатилась по палубному настилу. Некоторое время я молчал, собираясь с мыслями, потом выдохнул и изобразил большой боцманский загиб, который, судя по всему, отныне и присно будут именовать ивановским.

Злодеи, едва не доведшие своего государя до инфаркта, проявив несвойственное им благоразумие, предпочли с покаянным видом промолчать, а я продолжал метать громы и молнии, обещая содрать живьем шкуру с Анциферова, слуг, конвойных, а также всех, кто попадется мне под руку. Наконец запал иссяк, и я смог уже почти спокойным тоном спросить:

– На хрена вы это сделали?

– Мы хотели на войну, – шмыгнул носом Петька. – Не ругайте его высочество, это была моя идея!

– Нет, – гордо вскинул голову потомок мекленбургских герцогов и шведских королей, – это я все придумал, а Петер лишь выполнял мой приказ! Не надо его наказывать…

– Но зачем?!

– Отец, даже моя старшая сестра принцесса Мария участвовала в абордаже, а я до сих пор ни одного врага в глаза не видел…

Какое-то время я молчал, переваривая услышанное, после чего меня стал понемногу разбирать смех. Увидев это, позволил себе ухмыльнуться Михальский, затем заржал, как стоялый жеребец, Петерсон, а через минуту к нашему хохоту присоединились все присутствующие.

В общем, дело кончилось тем, что я решил оставить этих двух мелких башибузуков при себе, а в Москву отправить гонца, чтобы не беспокоились. Семнадцатый век – время суровое. Новиков верстают на службу в пятнадцать лет, дают вчерашним недорослям наделы с крестьянами и посылают в бой. Дмитрию уже, слава богу, двенадцать, а Петька всего лишь годом младше.

– Юнги!

– Да, мой адмирал! – синхронно отозвались мальчишки.

– Передать сигнал к атаке!

– Есть! – с щенячьим восторгом в горящих глазах выдохнули они и, топоча по палубе башмаками, ринулись наперегонки к трапу.

Раздался грохот пушечного выстрела, и только и ждавшие этого приказа галеры и струги резко ускорили ход. Наши гребцы тоже налегли на весла, но тяжелому галеасу было не угнаться за своими более легкими собратьями, и нам оставалось лишь наблюдать, как они рвутся вперед, настигая не ожидавших подобного сюрприза турок.

Надо сказать, что вид целого флота, неведомо откуда явившегося из предрассветных сумерек, вогнал османских моряков в глубокий ступор. Из которого они большей частью так и не вышли, отправившись прямиком к гуриям. Первыми атаковали врага струги с набранными на Волге казаками. Судя по всему, брать на абордаж вражеские суда было для них делом привычным. Не успели на пришвартованных к временному причалу каторгах понять, в чем дело, как на их борта со всех сторон полезли голые по пояс бородатые мужики с саблями и топорами в руках.

– Сарынь на кичку! – огласил берега Дона знаменитый на Волге клич.

В какие-то минуты все было кончено: растерявшихся турок рубили, кололи и тут же выбрасывали за борт. По большому счету сопротивление оказали только сгрудившиеся на носу артиллеристы, но и их быстро смяли. Некоторые члены экипажа пытались спрятаться в трюмах, но закованные в цепи гребцы, среди которых было немало русских пленников, при виде их принялись улюлюкать и звать своих освободителей.

Лишь на одном османском корабле успели обрубить концы и отойти от берега в тщетной попытке спастись. Нещадно нахлестывая рабов, надсмотрщики заставили-таки их работать веслами, и казалось, что спасение уже близко, но за ними решительно двинулись сразу две галеры. В другое время турки наверняка сумели бы уйти от русских с их неопытными экипажами, но тут один из пленных заорал что было силы:

– Табань!

Одни гребцы тут же выполнили его распоряжение, другие продолжали грести, но сбились с ритма, и потерявшую ход каторгу закрутило, после чего ее начали быстро настигать. Понявшие, что драки не избежать, турки сгрудились на корме. Лучники стали осыпать догонявшие их галеры стрелами, прочие взялись за сабли, но тут их ожидал новый сюрприз. Русская артиллерия открыла огонь. И пусть их канониры, хорошо знавшие свое дело на твердой земле, оказались не слишком искусными в стрельбе на неверных волнах и лишь один выстрел из шести пришелся по цели, его хватило, чтобы картечь смела османов с верхней палубы.

Единственным русским среди командиров галер оказался Григорий Селиверстов, когда-то угодивший в шведский плен и уже там поступивший ко мне на службу. Родом из Водской пятины[69], он с младых лет ходил по Онеге и Ладоге на ладьях, в неволе, как и Вельяминов с Пушкаревым, был гребцом, а потом в составе посольства к персидскому шаху ходил по Волге и Каспию. В общем, опытным моряком его, может, и не назовешь, но других Нельсонов или Ушаковых у меня нет.

Неожиданно для всех, и особенно для меня, ему удалось сколотить из набранного с бору по сосенке экипажа настоящую крепкую команду, и теперь его «Двина» уверенно настигала пытающегося уйти турка. Несколько выстрелов стоящих вдоль борта на вертлюгах фальконетов добили тех, кто уцелел после залпа «грифонов», после чего Селиверстов филигранно подвел свой корабль к вражескому, причем гребцы и с той и с другой стороны едва успели втянуть весла в клюзы.

Зацепив кошками за фальшборт, русские стрельцы, составлявшие большую часть команды галеры, принялись подтягивать противника к себе, а когда это удалось, дружно ринулись на абордаж. Только и ждавшие этого османы тут же выскочили из своих укрытий, и началась резня. Турецкие моряки, еще не оправившись от потерь, полученных от огня «грифонов», все же не дрогнули. Прекрасно зная, что их ждет, они отчаянно сражались, но так и не смогли удержать яростный порыв атакующих. К тому же среди последних многие были вооружены пистолетами, а потому вместо того, чтобы звенеть саблями, просто стреляли в своих врагов и шаг за шагом продвигались вперед.

А когда с другого борта подошла еще одна русская галера, все было кончено. Немногие уцелевшие турки попытались найти спасение в трюме, но там их ждали прикованные к своим скамьям гребцы.

– Далеко собрались? – оскалил в радостной ухмылке щербатый рот один из них и, высунув в проход ногу, сделал бегущему моряку подножку.

– Ай, шайтан! – выругался грохнувшийся о палубу матрос и хотел было вскочить, но тут его шею захлестнула цепь.

Бешено извивавшийся в попытках освободиться осман ткнул поймавшего его гребца ножом, но тот, даже обливаясь кровью, так и не ослабил хватку, пока турок не затих.

– Хоть одного с собой забрал, – улыбаясь, успел прошептать мертвеющими губами бывший пленник, прежде чем навсегда закрыл глаза.

Тем временем на берегу творились ничуть не менее интересные события. Пока наши галеры гонялись за кораблями осман, на песчаный донской берег разом ткнулись десятки стругов, полных воинов, которые тут же принялись высаживаться на сушу. Развернув сотенные и полковые знамена, командиры принялись строить бойцов. Срывая голоса, капралы и десятники распоряжались, расставляя по местам своих подчиненных. Тут неизбежно возникло немало путаницы, спасало только то, что мы дважды за последний месяц проводили учебные высадки большими силами, и теперь люди действовали не так уж бестолково. И все равно времени и крику пришлось потратить достаточно.

Собравшись в колонны, солдаты под руководством офицеров двинулись на противника! Под рокот барабанов они мерно и неостановимо вышагивали, надвигаясь на нестройные ряды неприятеля. Подойдя почти на дистанцию уверенного залпа, солдаты по сигналу командиров перестроились в линии и произвели один за другим три залпа, затем, примкнув штыки, быстрым шагом пошли вперед! Свою роль в общем деле сыграла и полевая артиллерия, поспевавшая идти в ногу с пехотой и бившая картечью по неприятелю. Последний залп, сделанный заодно с мушкетерами, произвел огромные опустошения в рядах врага, выкашивая целые кровавые просеки среди турок.

Но это было еще не все. Стоявшие на другом берегу Дона крымские татары с ногайцами, конечно, видели, что к врагу подошла помощь и туркам приходится несладко. Однако командовавшего ими Девлет-Гирея это мало обеспокоило. Военное счастье переменчиво, и сегодня удача на стороне гяуров. Кысмет! Угрозы для себя и своих аскеров он пока не видел. Наблюдая за происходящими на реке событиями, хан сделал вывод, что пора собираться и, пока московитам не до них, быстро уходить на запад, в безбрежные степные просторы Дикого Поля, а если придется, то и под защиту Перекопа.

Но земля уже гудела от тяжелой поступи калмыцких коней. Сначала их передовые отряды, сбив дозоры крымчаков, захватили мирно пасущиеся в придонских степях табуны, а потом на ничего не подозревающие стойбища обрушилась развернувшаяся на ходу многотысячная лава ойратских всадников.

Захваченных врасплох крымчаков кололи пиками, рубили саблями, топтали конями. Некоторые из них в тщетной попытке спасти свои жизни падали на колени, демонстрируя покорность, но калмыки не брали пленных. Один удар, и все кончено!

Тем временем в Азове тоже заметили прибытие русских войск, и почти уже простившиеся с жизнью казаки и охотники тут же воспрянули духом.

– Открывай ворота, браты! – крикнул только что выбранный атаманом Исай Мартемьянов.

– Айда, казаки! – азартно подержал его Лунь. – А не то царевы ратники всех турок побьют, на нашу долю славы не достанется!

– Помстимся за своих! – скрипнул зубами есаул Татаринов, обнажая саблю.

– Горнист, играй сбор! – велел Панин. – Всем построиться.

Быстро разобрав завалы, изрядно поредевший за время осады гарнизон как один человек вышел в поле и ударил на оробевшего врага так, как будто не было перед тем изнурительной осады и лишений. Руины стен огласил донской клич – «Иисус! Иисус!» – и казаки яростно и озверело врубились в ряды неприятеля, пытавшегося по-прежнему удерживать огромный вал. Защитники Азова налетели на противника, разя направо и налево, и не было на всем белом свете силы, способной устоять против них в этот момент. И враг, дрогнув, побежал.

– Стой, братцы, стой! – что было мочи заорал Панин, ясно увидев все выгоды занятой ими позиции. Отсюда, с высоты насыпи, открывался отличный обзор всего лагеря турок. Федор даже без своей подзорной трубы смог разглядеть и темную массу конницы справа, и ровные ряды наступающей пехоты слева, и непрерывно палящие по берегу корабли, особенно огромный галеас, чей залп гремел над Доном, как гром небесный.

– Развертай пушки! Выкатывай! Заряжай! – Видя, что вокруг него все больше охотников, да и многие казаки все же прислушались к цареву стольнику, он принялся раздавать команды. Сотни людей, взявшись разом, словно играючи повернули орудия и принялись заряжать их смертоносным металлом.

– Целься! Пли!

И десятки жерл разом выплюнули потоки огня и свинца по и без того растерянным врагам, сломив их волю к сопротивлению. Турки начали массово сдаваться на милость победителя, падая на колени, бросая оружие и поднимая руки.

Попел поначалу тоже хотел присоединиться к остальным охотникам, но почему-то замешкался, а затем ему преградила дорогу Нахат. Лихорадочно блестя глазами, девушка умоляюще посмотрела на Вацека и прошептала:

– Другого времени может и не быть!

– Хорошо, – сдался он, не в силах сопротивляться этому взгляду. – Я помогу тебе, но потом пойду сражаться вместе со всеми!

Полуразрушенный город был почти пуст. В нем оставались лишь немногие раненые, оказавшиеся неспособными подняться и взять в руки оружие для последней решительной схватки, да еще несколько женщин, ухаживающих за ними. Никто не преградил им путь, некому было спросить, за какой надобностью они пришли в бывший дворец паши.

Некогда большой и красивый дом хоть и изрядно пострадал во время обстрелов, но все еще производил впечатление. Никто не стал перед уходом запирать в нем двери, а потому Попел с Нахат смогли легко проникнуть внутрь. Осмотревшись, девушка направилась во внутренний дворик, где прежде был небольшой сад, а теперь об этом напоминали лишь несколько пней. Очевидно, после взятия города никто не ухаживал за деревьями и они пропали, после чего их порубили на дрова.

Обойдя дворик из конца в конец, черкешенка на мгновение застыла, как будто пытаясь вспомнить, как здесь все было устроено три года назад, и, наконец решившись, показала на один из пеньков.

– Здесь, – тихо сказала она Попелу.

– Что здесь? – так же шепотом переспросил удивленный мораванин.

– Здесь он закопал кувшин!

– Вот оно что, – понимающе кивнул лекарь. – Тогда нам нужен заступ…

Пока он так рассуждал, девушка упала на колени и, выхватив свой стилет, принялась рыхлить им землю, а затем выгребать ее руками. Получалось не слишком быстро, но другого выхода не было, и она продолжала рыть.

– Черт возьми, побереги руки, малышка! Я в перчатках, – пробурчал Попел, присоединяясь к ней.

Отодвинув в сторону Нахат, он пустил в дело свою дагу, которая оказалась куда шире и длиннее стилета, не говоря уж о том, что он был сильнее. Работа сразу пошла веселее, и скоро у них получилась изрядная ямка, а потом кинжал чеха проскрежетал по чему-то твердому.

– Тут и впрямь что-то есть, – повеселел Вацлав и удвоил усилия.

Прошло еще несколько томительных минут, и ему удалось извлечь наружу довольно большой кувшин примерно в два масса[70] объемом.

– Это он? – спросил Попел.

– Да, – часто закивала девушка.

Появление моей армии под Азовом произвело на османов эффект разорвавшейся бомбы. Большая часть воинов и думать забыли о сопротивлении и бросились бежать, как будто увидели перед собой выходцев из ада.

Проще всего было черкесам, кубанским татарам и ногайцам. Вскочив на коней, они побросали свои шатры вместе со всем имуществом и как ветер умчались прочь, не дожидаясь, пока на их сторону переправятся калмыки. Немногие уцелевшие к тому времени представители христианских народов предпочли не искушать судьбу и сложили оружие. Их примеру последовали остальные воины. И только скованные железной дисциплиной янычары организованно отступили в лагерь и попытались погрузиться на корабли.

Однако спасения не было и на море. На кораблях турецкого флота уже заметили появление противника, и, пока на каторгах лихорадочно готовились к сражению, более мелкие суда, мобилизованные османским правительством для перевозки войск, без затей поднимали паруса и уходили прочь, подальше от берегов, оказавшихся столь негостеприимными.

Всего под флагом Ибрагима-паши было девять больших галер. Не так уж мало, если учесть, что весь флот Блистательной Порты в это время не превышал сорока таких вымпелов. Три из них мы захватили под стенами Азова, но шесть оставшихся являли собой все еще грозную силу, особенно если учесть, что наши экипажи состояли по большей части из новичков. И когда «Святая Елена», едва не сев на мель, таки выползла из устья Дона, ей навстречу, выстроившись полумесяцем, уже двигались все шесть каторг, а за ними держались еще несколько судов поменьше.

– Твою ж мать! – мрачно выругался я, заметив, что за нами идут только четыре галеры, а остальные заняты черт знает чем.

– Прикажете отступить, ваше величество? – не оборачиваясь, спросил стоящий у штурвала Петерсон.

– Чтобы эти сукины дети рассказывали, что прогнали Странника? – немного картинно заявил я, а подойдя к шкиперу ближе, добавил: – К тому же мы не успеем. Ты посмотри, какие они быстрые!

– И маневренные! – кивнул норвежец. – Так что все надежды только на Провидение и ваших пушкарей.

– Боюсь, Господу сегодня не до нас, – пробурчал я, в который раз остро пожалев, что не оставил мальчишек в Москве или хотя бы не пересадил на какой-нибудь другой корабль.

– Отец, мы будем драться? – восторженно блестя глазами, спросил Дмитрий.

– Да, а потому вам нужно надеть доспехи! Ступайте за господином Михальским, он даст вам кольчуги и шлемы…

– Что? – немного округлил глаза мой верный телохранитель.

– Корнилий, не тупи! – буркнул я вполголоса. – Все доспехи в той каюте, где самый прочный засов!

– Да, государь, – сообразил наконец литвин и увел мальчишек.

Основное вооружение галеаса находилось на батарейных палубах носовой и кормовой надстроек. Каждый из «грифонов» нижней и верхней деки превосходил по калибру любую из пушек турецких галер, беда была лишь в том, что перезаряжались они довольно долго и били не очень далеко. Так что отбиваться на дальней дистанции не выйдет, тут я с новоманерными орудиями перемудрил. Как ни странно, турецкие пушки более дальнобойные. Но, во-первых, они об этом пока не знают, а во-вторых, вся их тактика построена на абордаже.

Помимо команды и гребцов на «Святой Елене» двести стрельцов и жильцов, и это не считая головорезов Михальского, так что схватка накоротке тоже не приговор. Но до нее лучше не доводить. И еще один момент: пока мы шли по Дону навстречу ветру, приходилось обходиться веслами, а под ними наш галеас и тихоходный, и маломаневренный. Но теперь мы в море, и можно поднять паруса. Если взять круче к ветру, то…

Вылетевшее из турецкой пушки ядро с противным звуком пронеслось над высоко поднятым полуютом, разом выгнав из головы все ненужные мысли. Началось!

Обстреляв нас из пушек, две турецкие каторги резко прибавили ход, рассчитывая подойти с левого борта, пока остальные проделывали то же самое с правого. Их много, и они могут атаковать с разных сторон, чем и пользуются. Наша артиллерия пока молчит. Выстроенные на палубе стрельцы сжимают в руках мушкеты, чтобы разрядить их во врагов, как только они полезут к нам. Они уже близко, так что можно разглядеть их полные решимости усатые физиономии.

– Левым бортом, табань! – скомандовал Ян, и галеас медленно и печально разворачивается орудийными портами в сторону противника.

Время течет так медленно, что кажется, будто между ударами сердца проходит вечность, но вот они уже совсем близко, и я выдыхаю:

– Огонь!

Слитного залпа не получилось. Верхняя дека выпалила раньше нижней, да к тому же еще и вразнобой, но дело сделано, и во врага полетел целый рой из чугунных ядер и картечи. За какие-то мгновения палубы двух турецких каторг превратились в филиал ада. Толпившиеся на них турецкие солдаты и моряки сметены будто огненным смерчем, после которого остались изувеченные трупы и оторванные конечности, а деревянные доски густо залиты кровью.

Петерсон послал-таки матросов по мачтам, и, как только над «Святой Еленой» затрепетали полотнища парусов, галеас из грузной тихоходной баржи на наших глазах превратился в режущий волны парусник. Гребцы тут же убрали весла, и мы на полном ходу прошли между двух турецких кораблей, один из которых, судя по всему, потерял управление. Впрочем, «на полном ходу» только звучит эффектно, на самом деле мы пережили несколько томительных минут, пока проходили совсем рядом с турками, а их уцелевшие после первого залпа воины грозили нам саблями и стреляли из луков и ружей. Мы отвечали им тем же. Но стоило миновать их, как по врагу снова ударили наши «грифоны», теперь уже кормовые. Ядра и картечь еще раз прошлись по палубам и корпусам вражеских каторг, а мы, прорвавшись сквозь их строй, начали разворачиваться.

Тем временем шедшие следом за нами галеры сцепились с турками. Хотя «сцепились» – это громко сказано. Сначала они попробовали друг друга на зуб, обменявшись залпами, затем турки отошли назад для перезарядки, а наши попробовали их догнать, но не слишком успешно. Как выяснилось, османы на голову превосходили моих неопытных моряков в скорости и умении маневрировать, но, по счастью, настолько же уступали в огневой мощи.

Продлись бой несколько дольше, турки наверняка сумели бы подловить их и взять на абордаж, но, к счастью, у нас с Петерсоном было на этот счет свое мнение. «Святая Елена» уже возвращалась к месту боя, и османы, на свою беду, оказались повернутыми к нам кормой. Их капитаны, или, точнее, реисы, конечно же заметили новую опасность и попытались развернуться, но не успели. С одной стороны за ними гнались русские галеры, а с другой – несся поймавший ветер галеас.

В Петерсона, казалось, вселился дух войны. Раз за разом он обрезал противнику корму, и наши артиллеристы щедро поливали его палубы картечью, а потом он так же легко скользил в сторону, чтобы через некоторое время вернуться и снова атаковать.

Напрасно турки стреляли по мачтам из всего, что могло вести огонь. Хотя многие матросы были ранены, противнику так и не удалось сбить нам ход, зато мы удачным попаданием разбили румпель на одной из каторг и так повредили другую, что она, казалось, вот-вот пойдет ко дну. На остальных уже поняли, что нынешний противник им не по зубам, и попытались ретироваться. Но не тут-то было. Из устья Дона уже выходили наши галеры, капитаны которых, хоть и с изрядным опозданием, все же сообразили, что негоже оставаться в стороне, пока царский флагман вместе с их более расторопными товарищами бьются с численно превосходящим противником.

Еще через полчаса все было кончено. Одной наименее поврежденной каторге удалось уйти, другая затонула, а четверо спустили флаг. Судя по всему, как минимум две из них уже не восстановить, но с этим будем разбираться позже. В конце концов, сегодня мой новорожденный флот одержал первую в своей истории победу!

Сражение на суше тоже подходило к концу, и точку в нем тоже поставил мой флагман. Заняв позицию поближе к берегу, «Святая Елена» одним своим видом распугала всех желающих продолжать сопротивление. Затем последовало несколько залпов по берегу, объяснивших даже самым упертым всю тщетность их надежд.

Впрочем, на ней меня уже не было.

Едва закончив с турецкими кораблями, я приказал спустить шлюпку и, взяв с собой Михальского с парой ратников, а также обиженных до глубины души Митьку с Петькой, отправился к берегу.

– Ян, ты лучше меня знаешь, что делать! – крикнул я на прощанье Петерсону.

– Можете на меня рассчитывать, ваше величество, – невозмутимо отозвался потомок викингов и приложил два пальца к своей видавшей виды шляпе.

Едва лодка ткнулась в песок, нам подали лошадей, и я не без удовольствия сменил палубу на седло, как это и подобает рыцарю и монарху огромной страны.

– Как обстановка, фон Визен? – поинтересовался я у подведшего мне коня молоденького офицера.

– Турецкий военачальник выкинул белый флаг, мой кайзер! – сияя, как начищенный до блеска медный котелок, доложил тот. – Генерал фон Гершов ожидает ваше величество, чтобы вы могли принять капитуляцию!

– А что казаки?

– При первых залпах наших пушек вышли из города и атаковали турок!

– Отлично! Кстати, отличные кони. Но, кажется, они не из моих конюшен?

– Так точно, – улыбаясь во все тридцать два зуба, отозвался фон Визен. – Это лошади турецкого паши. Но поскольку ваших до сих пор не выгрузили, экселенц приказал подать вам этих.

– Вот бардак, – усмехнулся я, потрепав по плечу офицера, которого помнил еще мальчишкой. – Надеюсь, этим наши трофеи не ограничатся!

– Это точно, – плотоядно усмехнулся Михальский, озирая окрестности.

– А нам коней? – подал голос неугомонный Петька.

– Черт, чуть не забыл, – ругнулся я себе под нос. – Корнилий, будь другом, приставь к этим храбрым витязям пару своих людей, и пусть глаз с них не спускают. В случае крайней необходимости разрешаю обоих высечь!

– Государь! – вспыхнул от возмущения Дмитрий.

– Через рубашку, – поправился я, пристально посмотрев на своего наследника, отчего тот сразу сник.

– Где атаман Родилов? – продолжил я выяснять обстановку.

– Кажется, погиб.

– Что значит «кажется»?

– Погиб, ваше величество!

– А полковник Панин?

– В бою!

– Вот так всегда, – усмехнулся я, – нет бы докладывать о своем геройстве, а он в драку полез. Чует мое сердце, не бывать Федьке генералом!

Когда я добрался до турецкого лагеря, все было кончено. Дружные залпы со всех сторон, но более всего с моря, убедили турок, что сопротивление бесполезно, и они стали сдаваться. Первым к нам вышел Ибрагим-паша и, аккуратно положив свою драгоценную саблю перед копытами моего коня, опустился на колени. Его примеру один за другим последовали все остальные.

– Еще одна славная виктория вашего оружия, мой кайзер! – доложил раскрасневшийся фон Гершов. – Мы взяли в плен османского пашу и большую часть турецкой армии, весь обоз, всю артиллерию! Захватили шесть больших каторг и почти два десятка судов поменьше!

– Да, партия сделана. Ну почему же только моя? – милостиво улыбнулся я. – Ты командовал высадкой, тебе и слава!

И подумал, что до полной победы еще очень далеко. Пока что мне удалось, подставив под удар пешку, забрать одну из фигур султана. Причем пешка оказалась настолько зубастой, что почти сумела отбиться самостоятельно. Но у турок фигур много, и партия пока что далека от завершения. Нам предстоит еще много разных гамбитов.

Сноски

1

То есть карликом. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Новый год по русскому календарю начинался с 1 сентября.

3

Роман румынского писателя Михаила Садовяну.

4

Яссы – столица Молдавского княжества.

5

Шарпать – грабить (устар.).

6

Судьей в Посольском приказе был сам царь.

7

От фр. secours – помощь, поддержка.

8

Дуван – добыча. Дуванить – делить добычу (устар. каз.).

9

Мистерия – средневековая пьеса с религиозным сюжетом.

10

Наушник – тот, кто наушничает, доносчик.

11

Жильцы – младший служилый чин по московскому списку. В мирное время часто посылались в качестве гонцов, в военное входили в Государев полк.

12

Толмач – человек, понимающий и способный перевести устную речь. Набирались, как правило, из служилых людей, побывавших в плену и научившихся там говорить на языке противника. Переводчик – человек, способный перевести письменный документ.

13

Майдан – здесь: торговая площадь.

14

Colonel – полковник (фр.).

15

Лихоманка – лихорадка (устар.).

16

Дренажную повязку (лат.).

17

Дефенестрация (от лат. de в общем случае – извлечение и fenestra окно) – акт выбрасывания кого-либо или чего-либо из окна. Чешский исторический и политический феномен. Здесь имеется в виду вторая Пражская дефенестрация 1618 г., когда восставшие выкинули из окна Королевского замка в Пражском граде сторонников императора.

18

Ольстра – седельная кобура.

19

Пеликан – символ медицинского факультета Пражского университета, выпускников которого в шутку называли пеликанами.

20

Архаровцами в 19 в. называли полицейских-сыщиков, агентов московского полицмейстера, а затем генерал-губернатора Н. П. Архарова (1742–1814).

21

На факультете свободных искусств пражского Карлова университета предметы подразделялись на две ветви: artes formales – грамматика, риторика и диалектика; artes reales – арифметика, геометрия, астрономия, музыка.

22

Mladá zena – девушка (чеш.).

23

Это какая-то незуразица (чеш.).

24

Буду хранить. Не беспокойся. Как родную сестру (чеш.).

25

Московский дворянин – чин в Русском государстве.

26

Уклад – здесь: сталь.

27

Ярыга – в России 16–18 вв. низший служитель в приказах, исполнявший полицейские функции.

28

Сарынь – сволочь (устар.).

29

Видок – свидетель (устар.).

30

Однорядка – широкая долгополая одежда без ворота, но с длинными, иногда до пола, рукавами, в которых были сделаны прорези для рук.

31

Байдана – кольчуга, набранная из плоских колец.

32

Цидулка – письмо (устар.).

33

Гермоген – патриарх Московский и всея Руси, замученный поляками во время Смуты.

34

Авраамий Палицын – келарь Троице-Сергиева монастыря.

35

«Чешские братья», или «Моравские братья», – евангелическая деноминация, созданная из остатков гуситов. Ян Амос Коменский – в описываемое время проповедник «Чешских братьев», впоследствии ставший их епископом и одновременно выдающийся педагог.

36

То есть 6 октября 1620 г. от Рождества Христова.

37

Романея – виноградное вино из Бургундии в допетровской Руси. Названо по имени виноградника – ныне Вон-Романе. Исторически Романи – еще римских времен виноградник. С начала 14 в. этими землями владели монахи-цистерианцы аббатства Сен-Виван, они и вывели сорт пино нуар, из которого делали красные бургундские вина.

38

Вапница – горшочек для хранения чернил или краски; чернильница (устар.).

39

Кварцяное войско – войска, содержавшиеся за счет короля и подчинявшиеся только ему. Законы Речи Посполитой позволяли тратить на эти цели четверть доходов (кварту) с коронных имений, отсюда и название.

40

Регимент – здесь: отряд наемников.

41

Дипломатический иммунитет (лат.).

42

Таман-богаз – Керченский пролив (тат.).

43

Низовые, или низовские, – живущие в низовьях Дона. В отличие от обитавших в верховьях гультяев были более зажиточными и стремились к обособленности.

44

Одна четверть в начале 17 в. составляла 6 пудов ржи или 5 пудов муки.

45

Один раз.

46

Различный строительный мусор с камнями, часто – крупный песок с примесью мелкой гальки.

47

Сооружения с бойницами по верху городских стен.

48

Бойницы нижнего (поземного) боя.

49

Итальянский обвод (фр.) – бастионная система укреплений 17 в.

50

Песий сын! (чеш.)

51

Азов в те времена делился на три части: Топрак-кале – Земляной город, Ташлак-кале – Каменный город и собственно Азов. Эти названия казаки после взятия, не мудрствуя лукаво, переиначили на свой лад – Топраков и Ташлаков городки.

52

Черт побери! (нем.)

53

Саадак – набор вооружения из лука и стрел; сами стрелы хранились в колчане или туле, а лук в отдельном футляре – налучье.

54

Орта – полк янычар численностью от 250–300 до 800 – 1000 чел.

55

Топчи – турецкие артиллеристы.

56

Bien – хорошо (фр.).

57

Dìkuji – благодарю (чеш.).

58

Клюз – отверстие в фальшборте или палубе для якорного каната или швартовых концов.

59

Воронеж до учреждения собственной епархии входил в состав Рязанского архиепископства.

60

Куяк – общее название русских и восточных пластинчато-нашивных доспехов типа бригадины.

61

Гармата – пушка (малорос.).

62

Iwan der Schreckliche – Иван Грозный (нем.).

63

И так далее (лат.).

64

Чуть-чуть (чеш.).

65

Турецкое название Азова.

66

Камуфлет – взрыв под землей без образования воронки.

67

Чертов сукин сын! (чеш.)

68

Дурак, идиот (чеш.).

69

Пятина – территориально-административная единица в Новгородской земле. Буквально – пятая часть. В Водскую пятину входили земли по берегу Онежского и Ладожского озер.

70

Чешский масс в первой половине 17 в. – около 3,35 литра.

Content

Иван Оченков, Антон Перунов
Азовский гамбит

Сноски