Егор КАСТИНГ

СтремгLOVE

Дамский роман: Энциклопедия русской жизни

Толстой в «Анне Карениной» говорит, что Вронский, неудачно опустившись в седле, сломал хребет своей лошади. Сомневаюсь. Седло так устроено, что хребта не касается.

Сергей Мамонтов «Походы и кони» (записки белого офицера) Paris, YMCA PRESS

Все сюжетные линии и персонажи вымышлены. Всякое сходство с реальными людьми случайно.

Нескромное предисловие

Рукопись этой книжки всучил мне один мой знакомый, очень начинающий автор, который решил прикрыться легким праздничным псевдонимом Егор Кастинг. Он просил меня это все прочесть, и я прочел, хоть меня уже и достали начинающие писатели, если б вы знали до какой степени. В свое время я неосторожно назвался издателем, люди это поняли превратно и потянулись ко мне не столько даже с рукописями, сколько с идеями: а давай ты напишешь то-то или, как вариант – давай мы вместе напишем. Их, надо полагать, вдохновил успех четырехтомника «ЯщикЪ водки», который мы сделали с известным писателем Альфредом Кохом. Я давно устал объяснять, что писал «ЯщикЪ» не один, что Алик честно наговорил на диктофон свою часть диалога и собственноручно набил на компьютере свои персональные, довольно объемные комментарии. Забавно, что за процессом нашего творчества очень, как позже выяснилось, неравнодушно наблюдал наш товарищ и собутыльник Валера Гринберг, который впоследствии, скрывшись под прозрачным, тоже неплохим псевдонимом Зеленогорский, с моего благословения и, более того, под моим давлением (хотя теперь столько людей объявляют себя его первооткрывателями!) написал и издал книжку любовной лирики в прозе «В лесу было накурено».

Так вот, прочтя текст Кастинга, я сперва захотел было вернуть его автору. По крайней мере на доработку. Ты, читатель, лучше любого автора знаешь, как легко можно при желании обосрать вообще все. Вот, дескать, композиция рыхловата, образы не так уж чтоб прописаны, глубины не хватает, идеи слабоватые; начало, середина и конец не очень четко очерчены. К чему бы, значит, еще придраться? Что касается описания редакционной жизни, то, я как старый репортер... вообще воздержусь тут от комментариев, – можно?

Значит, сначала мне захотелось придраться, но после стало стыдно – ну как можно сегодня лезть к людям с такими придирками? Ну, кто вот так сейчас сидит прописывает? Какой-нибудь Лев Толстой, который переписывал тексты по 14 раз, – пример ничуть не лучший для подражания, чем тот парень, который высекал тексты в камне. Сейчас другое: все бегом, бегом, и так сойдет. В общем, не стал я издеваться над человеком. Я, напротив, ему еще сказал спасибо за то, что его книжка – это: а) не так называемый, тьфу, иронический детектив; б) не поток сознания насчет того, что с вечера все перепились, ездили по клубам и добавляли, дико завидуя миллионерам, а потом все перетрахались и утром не помнят, кто кому дал, – это у нас уже mainstream; в) что это не постмодернизм; г) и не про говно.

Кроме того, меня вот еще что тронуло. Наш обычный теперешний писатель большей частью просто самовыражается, пишет о своем, легком и знакомом, возделывает свою старую грядку, рисует свой маленький обрывок большой картинки, создает фрагменты пазла не беря на себя даже такого труда, как придумывание истории с началом, серединой и концом, – и никто не посмел, не отважился окинуть взглядом все полотно целиком. Эта ниша так и стояла пустая. Пока Кастинг, наглый дилетант, на нее не посягнул...

В общем, я решил принять книгу такой, какая она есть (что и вам советую). Я ее разве только чуть причесал, так, легко прошелся по тексту усталой рукой. Всего только произвел сокращения, выкинув из рукописи кучу хлама (прости, брателло!), поменял кое-что местами и поправил уж совсем непростительное. Ну, вставил десяток-другой фраз, вписал какие-то куски, без которых повествование совсем уж разваливалось, – я сделал с книгой то, что обычно делается с газетным или журнальным текстом. Я просто помог товарищу, ну, пусть даже и не бескорыстно, и мне в голову не приходило ставить свое имя в титры, но Кастинг продолжал свои мольбы и ссылался на Пушкина, который тиснул же повести Белкина, и ничего. Я долго отказывался, он настаивал, и потом, рассудив, что мне все равно, а ему это надо для чего-то, согласился.

Господь с ним. Я после думал об этом курьезе... Сперва вспомнил байку про скульптора, который «всего лишь» отсекает лишнее от глыбы мрамора. А после мне в голову пришла и старая шутка про то, что обезьяна, если заставить ее миллион лет подряд колотить по клавишам, среди прочего непременно набьет полное собрание сочинений, к примеру Шекспира... Которое – вот в чем загвоздка – кто-то же должен отыскать и распознать в кучах исписанной бумаги. Кстати, не забыть бы спросить у знающих людей: может, вообще вся литература так и делается?

Поди знай...

Настало время хоть как-то, не тревожа анонимности, представить автора этой книги. Мы познакомились когда-то в буфете одного СМИ, он приходил в редакцию скандалить из-за якобы порочащей его заметки, а после – навещать одну веселую репортершу из моих подчиненных. Он сидел в углу и терпеливо ждал, когда она закончит работу. После шофер вез их куда-то прожигать жизнь... Девица сумела произвести на него впечатление, отблески которого подсвечивают книгу. После дела у Кастинга пошли совсем плохо (и про это тоже он написал), а дальше он снова пришел в себя. Эта встряска – внезапное чувство и настолько же неожиданная потеря денег (ни то ни другое, к счастью, не навечно) – навела его на мысль, что этот мир хрупок и настолько туманен, что описать его целиком в финансовых терминах не представляется возможным! Он поставил себе задачу найти слова для описания новой стороны жизни. Куда ни кинь, оставалось ему одно: засесть за прозу. Подавшись в начинающие сочинители, Кастинг по неопытности обратился ко мне за помощью. Я решил поддержать новое дарование... Из множества предложений о сотрудничестве, которые начали на меня сыпаться после «Ящика водки», я выбрал вот это, с дамским романом. В основном из-за жанра. Как выяснилось случайно на какой-то пьянке, независимо друг от друга мы с Кастингом пришли к одному выводу: писать для мужчин – бесполезная трата времени. Женщины и в этом смысле предпочтительнее. Читательницы снисходительны, они будут вчитываться в строки и следить за развитием любовных отношений, искренне переживать за лениво набросанных ходульных персонажей. Какие-нибудь учительницы в пыльных южных городках так и вовсе заплачут над этими беспорядочными и зачастую бессмысленными страницами – заплачут от полноты чувств, каких еще поищи в их бедном быту. Поплакав счастливыми слезами, они будут слать авторам прочувствованные письма. Вот для них, собственно, и есть смысл сочинять... И кто против них читатели-мужчины? Они лишь лениво перелистнут пяток страниц и будут холодно, через губу, рассуждать про незнание автором чеченских реалий или там тонкостей редакционной жизни, которым рецензенты-журналисты начнут высокомерно учить начинающего писателя... Сочинять для мужчин – труд весьма неблагодарный. Им надо конкретно знать, кто кого убил и где бабки, кто кому вставил пистон и каковы результаты меряния приборами. Спрашивается, стоит ли ради таких ленивых и бесчувственных людей корпеть ночами за письменным столом?

Кастинг – давайте уж будем называть его так – страшно переживает, ему небезразлично, что скажут люди по поводу прочитанного. Смутно припоминаю, что и я был подвержен похожим волнениям, когда в 1973 году прогулял школу и поехал в редакцию газеты «Макеевский рабочий» предлагать какой-то свой бледный вымученный текст. Господи, сколько ж с тех пор воды утекло! Но я остался все тем же бесхитростным провинциальным сочинителем. Разве только переместился с одной периферии на другую, с окраины СССР – на проселок русской культуры, который вьется в сторонке от хайвеев белой цивилизации...

Игорь Свинаренко

РS. Не буду лукавить – солидную литературную премию за этот текст, ну или за какой-то из следующих, это непринципиально – мы с Кастингом намерены взять, причем не позже 2008 года. Понимаю, найдутся люди, которым хотелось бы как-то иначе распорядиться премией, но, увы, вслед за кем-то из великих я могу только повторить: «Других писателей у меня для вас нет. Нету! Я предлагаю вам лучшее из того, что попало мне под руку».

Памятник Пушкину

Нечистое серое северное небо, жесткий ветер, битые тротуары, щедро смазанные жидкой черной грязью, какой полны русские города, тоска в глазах прохожих, из которых, может, не все дождутся летнего теплого солнца, – все было, как всегда, об это время года.

– Красота нужна для того, чтоб легче было преодолеть брезгливость перед чужим незнакомым телом – с его жидкостями, запахами, изъянами, прыщами какими-нибудь или там бородавками... И молодость – она ровно для того же. Как этого нет – так и не хочется ничего, а как есть – не можешь остановиться. Это да, с одной стороны. И еще... Забыл, совсем забыл – что ж я еще думал такое? А! Да. Про мою натуру. Что ж за натура такая! Я не прав. Я как на что подсяду, так потом уж никогда с этого не ссаживаюсь. И вот оно так копится себе и копится. Да я уже от этого просто устал. А ну вдруг теперь еще на кого западу? Страшно даже такое представить. Так же можно запутаться во всем этом, надорваться и вообще помереть досрочно, с опережением графика, и попасть в пекло буквально поперед батьки. Нельзя ли все же как-то понизить градус, чтоб было уже интересно, но все еще в моей власти, под моим контролем? – вяло говорил себе Доктор, идя по расстрельному кафельному, с низким потолком подземному коридору, какие встречаются в мрачных нездоровых местах, где люди не живут. Уже брезжил слабый свет, значит, скоро будет выход наверх. И точно: вот они, ступеньки, поднимаешься – а там, считай, упрешься в позеленевшего от холода бронзового истукана. Вот – всю жизнь человек мечтал сбежать из этой страны и больше в нее никогда не возвращаться, а не пустили его и убили совсем молоденьким, руками киллера-гастролера. И вот теперь покойный стоит в самой середине не сильно любимого государства и еще, может, тыщу лет будет так стоять против своей воли; никто ж не спрашивал его.

Однако ж наверху оказалось, что не все так просто и не все так безнадежно и что жизнь иногда-таки берет свое. Странное зрелище открывалось москвичам и гостям города: на месте истукана зиял голый пустой постамент. Бывшее в употреблении изделие из цветмета работы Опекушина пропало, как и не было его.

«Далеко же зашла алчность народа моего! И страсть его к приватизации цветных металлов...» – думал Доктор, облизывая кончиком языка изнутри свои золотые зубы, которые в отличие от Алексан-Сергеича, кажется, все стояли на месте.

Напрашивался законный вопрос: куда ж, интересно, смотрит милиция? А смотрела она, представленная двумя серыми растерянными омоновцами, прямо сквозь некогда стоявшего тут поэта на вывеску казино «Шангри Ла» и на 6 здоровенных рекламных лимонов на крыше бывшего кинотеатра «Россiя». И делала это она в полном молчании.

Которое прервал приличный с виду, дорого одетый, при итальянской бороде, изобретенной еще советскими азербайджанцами, кавказец:

– Скажите, а, уважаемые, где памятник Пушкину?

Он еще досказывал про то, что у него под памятником свидание с хорошей девушкой, не с Тверской и не с Украины – но с настоящей москвичкой, но омоновцы уже его били и не очень прислушивались к звуковому сопровождению. Усердно, с чувством выполняемого долга, равномерно, прямолинейно и спокойно они били лицо кавказской национальности. И спину, и грудь, и бока этой национальности тоже били; странно было, что хоть для проформы, для соблюдения внешних приличий у «черного» не спросили ни денег, ни даже документов.

Били, надо сказать, не очень увлеченно, так, кое-как, не сильно, но случившиеся поблизости зрители были в целом довольны, как это обыкновенно происходит с москвичами в таких случаях. Такой экзотики, чтоб подошел кто-то и пожурил ментов, – нет, такого, конечно, не было. Доктор, глядя на это, испытал знакомое несладкое чувство беспомощности – ментовская дешевого мышиного колера форма виделась ему настолько чужой, как если б она была иностранной, надетой на чужих солдат, которые пришли в твою страну и делают в ней что хотят, а ты безоружный и знай себе изнывай от бессильной злобы и слезного унижения.

«Ну, вот бьют. Ладно черного, ладно за дело – то ли вправду дурак, то ли издевался, – но ведь дети что подумают? – думали самые простодушные из зевак. – До чего ж безгранична гармония мироздания! Вот и мы тоже станем прекрасными: вырастем, пойдем в менты и ну черных лупить, а за это еще и денег дадут, так мороженого накупим, два удовольствия в одном!» Ну, впрочем, русские дети еще не такое видели, им много было показано интересного за последние сто лет. После таких показов как не стать расистом, ну пусть и просвещенным.

Били тихо, в темноте, как-то по-домашнему. С виду даже пристойно: так, что-то серое шевелится и пыхтит в сумерках. Так оно возилось и топталось недолго, а после пых-пых-пых – засверкал поддельной рукотворной молнией блиц, и человеческие фигуры задергались в коротких вспышках, как стриптизные артисты в ночном клубе, когда еще только самое начало представления, такая фаза, что никто еще не успел раздеться.

Менты догадались, что попали в засаду. Они для начала взяли кавказца за руки и с размаху плашмя прилепили его к осиротевшему постаменту. Пока гость столицы опадал на гостеприимную московскую землю, менты уже догоняли быструю фигуру с характерным пузатым кофром на боку. Отчаянный фотограф убегал как будто для очистки совести, такие слабые были у него шансы. Уйти не удалось; он еще бежал, – а его уже били, – но спотыкаться он уже начал. Когда он остановился и от удачного удара закричал, голос неожиданно оказался женским. Менты, будучи джентльменами, успокоились и для очистки совести еще пару раз вяло стукнули даму по спине, а после, со злобной решимостью сняв у нее с шеи сперва одну камеру, а там и другую, с чувством обезвредили приборы об асфальт. Прекрасные легкие тела дорогих машинок для светописи после сильных ударов о твердое конвертировались в остроконечный мусор с полуживыми блестками перламутрового стекла, которые еще можно было сменять на какой-нибудь полезный артефакт первобытной жизни у чистосердечных дикарей, но уж никак не в московском изощренном быту.

Доктор был огорчен этой картинкой настолько, что расслабился и подошел поближе к этой живописной группе, хрустя подошвами по осколкам фотокамер, и глянул в лицо отважной даме. Он рассмотрел спутанные волосы, раскровяненные губы и черные здоровенные глаза, в которых был и кураж, но было и отчаяние от невозможности подчинять себе свои страсти.

Доктор увидел это все и расслабился еще больше, он успел только отследить в голове резкое горячее движение, и все, и вот уже он затеял с ментами беседу:

– Бабу бить? И вы еще думаете, что вы мужики? Геро-о-и. Ну-ну.

После чего не получить в глаз было совершенно невозможно. Чуда и не случилось. Глазу сразу стало очень больно.

И вот еще что интересно. Доктор не зафиксировал момента, когда именно он поддался страху и отчаянию – еще он обличал пороки или уже его били, – но невозможно было не заметить, что он обмочился. Он нечаянно сикнул, и ему стало мокро, по-домашнему тепло и уютно, и свободно; было такое легкое счастливое чувство, что терять уже как бы больше и нечего.

Бить его такого уже никому не хотелось, и было похоже, что ему таки повезло.

В худшее уже не верилось даже после, как мент продавил его мягкий слабый живот стволом короткого противного автомата.

– Обоссался, значит? А говоришь, что я не мужик. Да это ты не мужик, а просто ссыкун. А то еще и обосраться ж можно, думай другой раз, понял? – неторопливо и с видимым удовольствием рассказывал сержант. – Мы черных мочим, как люди, а ты лезешь, мешаешься и еще блядь какую-то защищаешь. А она за доллары эти фотокарточки будет продавать. Иди, иди к своей жидовочке, она, кстати, симпатичная, и я б ее не прочь. Но ты все равно дурак, – сказал сержант, после посмотрел на своего дружка, махнул головой, и автоматчики зашагали по бульвару в сторону своей Петровки.

Доктор смотрел им вслед и думал, какое ж у сержанта хорошее интеллигентное лицо, русское лицо!

Побежденная, поверженная, униженная брюнетка взяла Доктора за рукав. Он, очнувшись, повернул к ней голову и заметил, что лицом она – чисто картинный Мефистофель, если анфас (профиль – нет, профиль был куда более невинный, почти русский, провинциальный, доверчивый), и еще круглые горящие глаза, и смоляной тяжелый, нечистый запах дыма, какой бывает, если натощак скурить много русских сигарет, и окровавленные губы, и жуткая загадка этой крови, как и всякой, которая открывается человеческим глазам, – по всему было ясно, что жизнь дала трещину. Доктора била мелкая спокойная дрожь, и не только от промерзающих мокрых штанов, но и от ясного предчувствия, что опасное приключение еще не кончилось. Когда он сказал, что это близко и надо зайти к нему, там привести себя в порядок, то она, само собой, закивала и пошла за ним покорно. Когда у двоих одна опасность, когда рядом, даже не очень близко, чья-то вполне возможная смерть и вдруг выпадает передышка – так людей всегда кидает друг к другу. Ну и тут кинуло.

Зашли они в его квартирку на первом этаже старенького трехэтажного домика (где полно жидких рыжих прусаков) в переулке за «Макдоналдсом», – он туда съехал после дефолта, когда многое изменилось в его жизни, – запер дверь, и тут же она, не давая ему снять ботинки, прислонилась к его губам своим соленым разбитым ртом и тихо-тихо, медленно сказала: «Только тихонько, а то мне будет больно». Он не прочь был с ней, конечно, целоваться, но план его был другой – сперва поменять штаны, да отмыться от всего этого в ванной, далее выпить по паре-тройке рюмок, сосредоточиться, провести умную беседу, а после набраться смелости и полезть. Выпить было точно надо, потому что там же еще закуска, а с утра не евши. Но вышло иначе, прям под вешалкой она уже обнажила себе грудь, и его тоже обнажила, и приласкала безо всяких предисловий, запросто, как будто они были давно-давно близки, и это уж и забылось когда вошло в привычку, в милую привычку. Он уже начал слегка задыхаться от скользкости и мокрого тепла, от неги и быстроты, и от того, что он, к своему удовольствию, совершенно собой не владел, сколько ж можно в самом деле владеть... И от одиночества, которое в такие моменты особенно обостряется. Он еще, конечно, вспомнил про то, что она смелая и решительная, а он просто трус, обмочивший штаны. А она с ним так, будто он победитель в этой жизни. Вот когда он вспомнил про эти несчастные штаны (которые смятые валялись на вытертом старом паркете, стреножив своего хозяина), тут в нем поднялась некая брезгливость и обида на жизнь: вот взял и жалко обоссался, – ну выбрал же момент. Но это все оказалось лишним, когда он заметил, в те еще минуты, когда они так плотно приникали друг к другу своими слизистыми оболочками, что влюбляется в нее. Было радостно и вообще, и от редкой точности попадания – ведь никогда не удается поймать такой момент. И с удивлением он спросил себя: «Как же это другие способны влюбиться платонически, даже не пообладав девушкой хоть вот так, то есть символически?»

– Ну я ладно, но скажи, а ты-то куда шел? – спросила она после, уже наконец умывшись и вообще себя приведя в порядок, для чего вроде и шла сюда, и перекусив наконец за кухонным маленьким, как в парижском кафе, столиком, и чуть выпив теплой водки, и смачно, после долгого воздержания, закуривая наконец отыскавшуюся в кофре единственную несломанную сигаретку.

Он ничего не ответил. Он забыл: вылетело из головы. И только после сообразил – да домой же он шел.

Длинный получился вечер. Вон сколько всего успело послучаться. Любовь-кровь, почти розы-морозы, чувства добрые он лирой пробуждал, – короче, наше все. Ну, пусть не все, но по крайней мере памятник нашему всему. Пусть и пропавший. Короче, вечер не зря прожит.

Внезапно она засобиралась, объяснив, что надо идти. Он, конечно, с жалобным лицом умолял ее остаться, он чуть не плакал, ведь чувствовал себя несправедливо обворованным, надо же, в кои-то веки такое, и оказывается, что это всего-то на полчаса, вот уж несправедливость! Он даже в шутку грозил запереть дверь и выкинуть ключ в окно, но она не стала подыгрывать, сделала каменное противное лицо, скривив отвратительно рот, вырвалась из его рук и, рванув, открыла дверь.

И уж из подъезда, с чужого половика, она вернулась, и провела ладонью по его убитому лицу, и прислонилась на пять секунд к его рту, и вставила туда шершавый и слюнявый нервный язык – а далее отклеилась и, не оборачиваясь, ушла.

У него вдруг появилось такое чувство, что он ее больше никогда не увидит, и ему стало страшно, по-настоящему страшно.

«О как», – подумал он с удивлением и с некоторым даже уважением к этому ужасу, которым он проникся.

Он понял, что опять вошел в штопор, как это случалось с ним обыкновенно. Женщины были для него наркотиком, причем довольно тяжелым. Он сразу западал на любую шалаву, с которой его сводила личная жизнь, западал, значит, на нее и начинал о ней думать не переставая и с придыханием, прекрасно при этом понимая, что она не более чем простенькая скучная шлюха, с которой взвоешь от тоски, оказавшись с ней в замкнутом пространстве.

Кристаллизация

...Когда она так ушла, бросив его, Доктор вернулся в мерзкую от своей пустоты кухню, ту самую, в которой только что было так замечательно и так счастливо, и сел допивать свою одинокую бесцветную водку. Он молча пережевывал все моменты вечера, все маленькие его события (и соития), все мелкие трогательные подробности – рисунок ее рта, вязкость ее слюны, мутный перламутровый отсвет его любовной жидкости, баскетбольную твердость ее груди с маленьким-маленьким детским соском, необъяснимую силу, с которой она сжимала свои ноги и так и не дала ему добраться до, и бешеную самецкую тягу к ней и все такое.

Но после он стукнул себя ладонью по лбу, и вскочил, больно задев стол ногой, и во весь голос выругался, обозвав себя последними словами: ни телефона, ни даже ее имени он так и не узнал, так что теперь все пропало навеки, навсегда, с концом, с концами. Настоящая, в полный рост жизнь кончилась, так толком и не начавшись.

– А, ладно. В Россiи всегда так, – сказал он себе с утешающей интонацией и снова налил.

* * *

– Лучше б они наконец дали мне воды – я ж всю ночь от жажды подыхаю, чем бить меня по голове.

Но они, гады, все били, били и били. Спасения ждать было неоткуда.

– Ну ладно, раз они меня не перестают бить, так хоть пойду попью водички, – решил и пошел, держась за стенку, на кухню. Битье по голове не переставало. Он уже пил, хлебал вонючую, с хлоркой, безвкусную воду, а они все колотили. – Кто ж это так грохочет?

Ответа не было. Но уже было ясно, что стучат скорее по двери, чем по голове, – не такой уж он идиот, чтоб не прийти к этой догадке, не додуматься самому.

Ну, чего ж проще взять да открыть. Дверь. Эту. Он довольно быстро до нее добрался и повернул старый неповоротливый ключ. И потянул на себя дверь. А там стояла – он бы ни за что не угадал, – она и стояла. Вчерашняя его подружка.

Ему стало ясно, что «нет в жизни счастья» – это слишком сильно сказано, что на самом деле рано еще выкидывать его на помойку. Он с глупой улыбкой, стесняясь своей грязной майки, и дырявых вельветовых тапочек, и экологически нечистого, прямо-таки промышленного какого-то похмельного выхлопа, втащил ее в дом и неуклюже приобнял.

– Нет-нет. Давай сначала поспим часик, а потом будем... будем целоваться, хорошо?

Отчего ж не хорошо!

– Я, конечно, согласен. Как говорится.

– Ты будильник заведешь?

– Ну да, само собой... – И таки ведь завел, между прочим заметив, что времени всего-то ничего – буквально пять утра. А когда Доктор пришел ставить будильник на тумбочку у кровати, гостья уже отключилась и совсем не по-девичьи, нетонко, ненежно похрапывала, раскинувшись на его грязных холостяцких простынях.

– Настолько грязных, что она даже побрезговала раздеться, – лениво и неискренне журил себя он. – Хотя подумаешь – простыни! Человек тонкой душевной организации должен быть выше этого...

Пока она спала, он сидел и смотрел на нее, спящую, разглядывая все, что было видно: крашенные в бесцветное короткие кудри, длинные-предлинные ресницы, пухлые губы удивительно маленького рта, в котором, казалось, совершенно ничего не способно уместиться, и еще лопнувшие синеватые и красноватые капилляры, какие обыкновенно остаются на лицах от приятных напитков. Он это умильно рассматривал, сперва сбегав умывшись, подмывшись и побрызгавшись, с нетерпением ожидая, когда ж истечет обещанный часик и можно будет наконец получить доступ к телу, которое стало казаться, как пишут в иных умных книжках, сверхценным. Такое редко выпадает, ловишь, бывает, ловишь случай – и все зря, чаще плевать на все и скука смертная, да больше и ничего.

Сидел он так, сидел, нудился, и вдруг на тебе – долгожданный будильник затыртыркал. Она потянулась, открыла глаза – в два приема, сначала просто открыла, а после открыла широко-широко и сказала томным, но таки не слишком жеманным голосом:

– Ну иди же сюда, чего ты ждешь...

Голос такой был густой и глубокий, что одного его хватило, чтоб у Доктора все началось. Еще прежде чем она до него добралась и не взялась за любовный труд пусть и без особой какой-то техники и без высокого мастерства, но зато с таким увлечением, таким интересом к жизни, какого Доктору, кажется, отродясь не встречалось. Он чуть не заплакал от умиления и от мысли, что он этого не совсем достоин; даже букетика мимоз не вручил, слова доброго девушке не сказал, не говоря про комплимент, а всего только стакан водки и поднес.

– Как же мне хорошо... – честно сказал он. – И тебе тоже?

– Ыгы, – отвечала она, не переставая.

– Значит, ты тоже в этом что-то находишь, правда? – продолжал он свои глупые вопросы.

– Ыгы, – повторила она бесстыже. А после еще притянула его руку к своему рту и мокрыми губами поцеловала, и он морщился от неловкости и стеснения.

Он так и сказал:

– Как-то неловко. Что ж все мне, а тебе ничего?

– О, если б ты почувствовал хоть половину того, что чувствую я, ты б тогда понял... Это просто выход в астрал. И еще эти ароматы! У тебя это все ведь брутальнее, да?

– Ты что, какое брутальнее! У меня еще круче. Это, знаешь, как у меня... Ну, в общем, со страшной силой. На космическом уровне.

Она гладила его затылок пальцами каким-то таким странным манером, что у него опять одно становилось на уме. Она заметила это и перебила, сказала тихо:

– Давай чайку попьем.

Он вскочил и побежал возиться с чайником и заваркой, замечая за собой, что старается запомнить все эти ее слова и словечки, и повороты головы, и все ее жесты и движения тела, и всю ее сочность, и черные тонкие редкие волоски на груди, легко догадываясь, что это все кончится скоро, в считанные дни, ну или пусть даже, может, недели, потому что по-другому не бывает и эта жизнь принадлежит скучным, занудным людям, которые считают свою холодность и свою бесчувственность хорошим тоном и при случае походя удавливают всех, кто лезет в приличное общество со своим детским простодушием и тем пытается смутить порядочных людей. Ну вот он и пытался запомнить это все, чтоб после вспоминать и потихоньку перебирать эти быстротечные исчезнувшие радости.

Они пили чай.

Над столом висел красный пластиковый абажур, заведенный в последние советские годы, – такой, на пружинке, и гостья еще повела его вниз-вверх, стало забавно и уютно. Лампа светила желтоватым теплым светом на белый щербленый чайничек, мятый железный термос, стеклянную надколотую сахарницу с ноздреватым подмокшим грязно-белым песком и стальные маленькие ложки с темно-коричневыми несмываемыми разводами от прошлогодней засохшей заварки. Домашним старым зверьком урчал холодильник. Доктор налил гостье в белую чашку свежего коричневого настоя, и над ним сразу взбился слабый жидкий туман, а после долил воды и придвинул ей, и она, закрыв глаза, глубоко вдохнула воздух над чашкой и сказала:

– Это ведь «Darjeeling», да?

– Ну да, точно! А еще знаешь, что мне скажи?

– И что же?

– Ничё, что я лезу с расспросами? Но мне вообще просто захотелось узнать, как тебя, собственно, зовут.

При этом Доктор наливал себе чаю, и это было ему неудобно – ведь левую руку он с самого начала держал на причинном месте подруги, прикрытом, правда, толстыми джинсами; ей это не мешало, она медленно прихлебывала свой чай.

– Зовут? Никогда не угадаешь. Меня зовут как надувную бабу, знаешь, в секс-шопах продают?

– Э-э... Знаю, бывают такие бабы. А как же их зовут? Барби?

– Нет, Барби – это для детей, с ними нельзя заниматься сексом.

– А с тобой можно?

– Да. Тебе можно. Ты же знаешь, что можно, да, знаешь? – говорила она глубоко и негромко, трогая кончиками пальцев тоненькую кожу его ладони там, где были нежные линии жизни. У Доктора от этого начали бегать по коже легкие мурашки. Он думал, что от других девушек не было таких мурашек, за что б они ни брались, это, пожалуй, удивительно, – и, думая про это, он еще отвечал на вопрос, начав путаться, смешивать их общий разговор и свои одинокие мысли:

– Да, можно, и я этого хочу, я хочу с тобой что-нибудь делать в койке, да, прямо сейчас, зачем этот чай, но сначала мне надо знать, как тебя зовут, ну, скажи, скажи, а?

– А зачем тебе знать, что толку? А так лучше, – шептала она. – Я буду приходить к тебе каждое утро в пять часов, буду тебя будить. Или нет – я буду тебя утешать и ласкать, пока ты спишь, и ты будешь думать, что это тебе снится. А проснешься – меня уже и нет... Хорошо, правда?

«Что ж это за глупости она говорит»? – растерянно злился Доктор, ему такое казалось до крайности несправедливым, нечестным, даже воровским.

– Нет-нет, я оставлю тебя здесь, у меня есть наручники замечательные, сейчас таких не делают – еще кооперативные, так я тебя ими прикую к батарее, и ты будешь у меня сидеть день и ночь, я буду тебя кормить и лелеять, – бормотал Доктор, весь занятый своими новыми впечатлениями от ее тела, он уже лежал без движения на своем смятом халате, а тот, в свою очередь, на кухонном скользком полу, а она нависала над ним и была, казалось, полностью поглощена его телом, доставление радостей которому было чуть ли не главной задачей ее жизни, – с чего бы вдруг, за что такая счастливая несправедливость? – Я под тобой, просто как Анна Каренина под паровозом, в смысле еще чуть-чуть – и все, все кончено... – лениво и тихо выговаривал он, в состоянии, близком тому, какое бывает после стакана-другого водки, или, если еще точней, после хорошего косячка, набитого благородной чистой амстердамской марихуаной. – Ты просто отрава, – добавил он в завершение своей путаной туманной мысли, весь вялый, как будто из него была выкачана, высосана вся энергия.

Она еще чуть погладила его по голове, и он, не желая и боясь заснуть, таки заснул и сквозь сладкий сон слышал, как она плещет водой за тонкой стенкой, а после, позвякав каким-то железом – ключами, что ли, в сумке, – захлопывает дверь и уходит, конечно же, навсегда – а иначе зачем так бросать его, беспомощного и жалкого, среди этой бессовестной грубой жизни...

Он проснулся среди дневного света и после весь день лежал в койке, изредка только из нее вылезая, когда терпеть становилось совсем нельзя, и с короткими перерывами все думал и думал про нее, про ее голос даже больше, чем про тело и про чудесные ее повадки. Так лежать и думать про нее, когда ее не было рядом в койке, было мучительно. Но он мог себе представить кое-что и похуже; такто она все еще могла прийти, это было очень возможно, но однажды со всей неизбежностью должен был настать такой день, когда все портится навсегда и людям начинает казаться, что счастье – это жить врозь и никогда больше друг друга не видеть. А такое всегда настает – если люди еще живы, этого не избежать. Другое дело, когда один из них умирает раньше другого, тогда – да. Но то уже относится к смерти, там все другое; а пока жизнь, обязательно люди дозревают до того, чтоб ненавидеть тех, кого раньше любили.

Выходило, что пока еще одиночество было неполным, не взрослым, а так – легким, учебным, подготовительным. Знать это было радостно. Есть же еще в жизни счастье!

Ближе к вечеру он таки встал, но от полноты чувств не смог ничем заниматься и только ходил по квартире, откидывая ногой с дороги разные предметы, которые преграждали путь, – сумки, ботинки, ящики из-под пива. Черт его знает кто такая эта его новая подружка! Не так это важно, как чисто любопытно. Она была какая-то этакая... Такая, что ближе к ночи он вышел прогуляться и ходил туда-сюда по Тверской, не исключая, что вот-вот в очередной стайке украинских проституток увидит ее, подойдет, обнимет и заберет домой. Но так ее, надо сказать, и не встретил и пошел в койку один – отсыпаться перед пятичасовой гостьей.

Сразу заснуть ему, однако, не удалось: на кухне он нашел непонятно откуда взявшуюся, совершенно свежую газету. Что было явлением фантастическим, поскольку газет он совершенно, за редчайшими исключениями, не читал и притом чувствовал себя замечательно. Откуда ж взялась газетка? Вот странность и загадка... Которая, впрочем, разгадалась мгновенно, когда на первой же странице он увидел вчерашнего наивного кавказца, одолеваемого досужими омоновцами. Под фотокарточкой был размещен текст с заголовком «Пришли за Пушкиным» со стебом насчет того, что черных выживают из Москвы, и мысленным экспериментом: вздумай Пушкин со своим экзотическим лицом пройтись без документов по улице, так и ему б, гляди, вломили.

Так как же ее зовут? Да никак – карточка была как бы анонимная. По в целом понятным причинам. А пленку она, стало быть, успела вытащить из аппарата, не отдала ментам, ага.

Доктору стало как-то неуютно – вот какая отважная девица обратила на него свое внимание. А он весь какой-то непутевый, ничем не примечательный, незаметный, слабый и вялый. Не очень получается красиво. Лучше б и она была тоже, как он, не от мира сего, тоже сидела в уголку и ныла, и выпивала с утра, и жаловалась на жизнь, в которой, типа, нет места для высоких натур. А есть это место вроде как только для грубых искателей примитивных удовольствий. Но это выходит не очень примитивное удовольствие, оно, пожалуй, скорее изысканное и тонкое – чтоб тебе разбили лицо, а после выставили твое произведение на обозрение тыщ народу...

...Когда она царапнула в дверь в самом начале шестого, он легко подхватился и, шурша спадающими, сваливающимися с ног тапками по шершавому паркету, побежал, побежал к двери. Она победным жестом протянула ему свою черно-белую, сделанную из дешевой противной на ощупь бумаги толстую газету с названием «ДелецЪ» и ткнула пальцем в фотокарточку все на той же первой странице: там был лежащий на брусчатке труп человека, похожего на Ленина.

– Двойника, что ли, убили, который с Гитлером и Леней Голубковым шатался по Арбату? – пробормотал Доктор. Подруга разливала на кухне водку, а он еще рассматривал заметку с названием «За Лениным пришли». Текст был про то, что милиция обнаружила в общественном месте труп незнакомого мужчины, с виду лет 120– 130. Наряд доставил труп в морг Боткинской больницы и просит родственников покойного прийти на опознание. Тут же был портретик дедушки, весьма пожухшего в пути.

– Ну, вы дали! Это ты все? – И еще он подумал, что Мавзолей был, по сути, филиалом Кунсткамеры, был, да перестал.

– Ну! Сколько я тут ночей отдежурила, и вот, пожалуйте, наконец... Иди сюда, иди, что тебе это все? – Она стала говорить другим, изменившимся, измененным голосом, они уже ведь сколько-то и выпили, и закусили. Он встал и, обняв ее, путаясь в ее ногах и цепляясь за стены узкого коридора, вместе с ней проковылял в комнату, где стояла гостеприимная койка. Он предчувствовал уже остроту телесной радости, которая раньше была ему незнакома и к которой он так быстро и страшно – потому что потом ведь надо будет опять обходиться без – привык.

Там, в койке, он снова был подвергнут ее ласкам, которые становились все интимнее и стыднее, так что Доктору казалось, что он никому не смог бы про такое рассказать. Это было ярко, но совершенно невозможно было догадаться, что ей с этого, к чему ей такое? И две вещи страшно удивляли при этом Доктора: то, что она не выказывала никакой брезгливости; это он еще мог оправдать для себя, да хоть тем, что тело-то было его родное и привычное, какое-никакое, и он таскал его на себе со всей его грязью и слабостью, и до поры до времени никуда от этого деться было нельзя и потому приходилось любить. И вторая удивительная вещь, которой не было никакого оправдания: среди этого роскошного, но по-детски невинного разврата он продолжал думать про Ленина. Это была как будто трехспальная кровать «Ленин с нами». Старик перевернул огромную страну – и фактически тут же паралич его разбил. Может, это его от несчастной любви так забрало, после того как он рыдал на похоронах своей подружки Инессы, по мужу Арманд? Хотя скорее всего это за грехи наказание, расплата за прошлую жизнь. Паралич – неплохая вообще мера по снижению рецидива самоубийств. Повесился в одной жизни – и изволь три жизни подряд быть полутрупом. Такой им, может, дается урок, чтоб неповадно было больше хлопать дверью, пытаться уйти, не заплатив, чтоб знал – все равно догонят и плату возьмут, и вломят так, чтоб не позабыл... Что-то такое было в Ильиче, этакая вера в халяву, откуда б иначе пришли ему мыслишки про экспроприацию экспроприаторов? А может, все куда проще, может, он просто сироту зарезал и за то после так ответил. Но мысли про Ленина не оставляли Доктора, не отпускали, даже когда он лежал безо всяких сил, при том что она смогла еще встать и пойти за стенку журчать веселыми струями.

«Интересно, что с ним Арманд делала такое, что его так пробрало? Все-таки смелая была и беспокойная дама, не могла она удержаться в рамках старомодного примитивного русского секса... А старика было жаль – теперь, задним числом, когда он стал простым смертным, как мы, и будет подлежать теплому человеческому тлению, как все... А мы пока что живы», – подумал Доктор и вдохнул богатый запах, оставленный на простынях коктейлем (смешно тут звучало б словечко «миксер») из их любовных соков.

– И может, еще сколько-нибудь проживем. Вот хорошо-то как, а? Надо же... Типа, остановись, мгновенье.

– Ну что ж ты по фене ботаешь, как депутат какой, право слово, – откликнулась она на последние его мысли, которые, видно, оказались вслух. – Это ж чисто mauvais ton!

– Чисто-чисто, чисто конкретно mauvais ton, – живо откликнулся он, привставая, чтоб ухватить ее за живое.

Она визжала и вырывалась, она знала толк в любовной игре.

– Лев Толстой и тот позволял своим персонажам болтать чисто по-французски, а теперь что ж, эту парижскую феню вымарывать и переводить на русский литературный? Глупо... Людям нужна же какая-то свобода маневра, нельзя день и ночь по правилам, повесишься тогда от тоски. Людям мало одного языка, это слабо, мозгам тесно, это тупик. Нужны какие-то обходные пути, чтоб не замыкаться в мышеловке, когда идешь по узкому проходу и видишь только то, что прямо перед твоим носом. А второй язык дает куда более широкий взгляд – вот дворяне знали замечательно по-французски или, как Набоков, по-английски. А теперь за неимением гербовой вот пользуются феней. Без нее будет невыносимая узость, узкость взгляда на вещи. А у нас и так все узко, вся страна из тупиков состоит, широты маловато, дышать особенно и нечем. Да к тому ж и темно... – Он немного сбился с мысли, он не понимал, то ли он все еще про идейное, то ли уже про то, что внутри его подруги... – А почему феня вместо французского? Так ее есть кому преподавать, зеков-то в отличие от гувернеров не извели как класс. И потом, феню где придумали? Не в лабораториях же ЦРУ, ее на обезьянах не испытывали, это вам не СПИД. Феня – это живой народный язык, его ж русский народ придумал, тот самый, за которым Пушкин ходил с блокнотиком и приватизировал общественное достояние, а после продавал... Феня вам, блядь, не нравится! А остальной язык – что ли, нравится? «Ложат» или «ложут» – как правильно? Кладут? Почему? А как будет – «победю» или «побеждю»? Слабо ответить? Вот они, пожалуйте, недостаточные глаголы. Да такого полно, на каждом шагу спотыкаешься, то одного не хватает, то другого, везде узко и мало, не лезет. «Две сутки» или «двое суток»? Когда надо говорить «чая», а когда «чаю»? Когда «два», а когда «двое»? «Вижу рыб» или «вижу рыбы»? Черт знает что такое.

Или объявляют громкогласно: «Поезд дальше не идет». Он что ж, на путях будет ночевать? Нет, конечно, они хотели сказать, что поезд не берет пассажиров. Пассажиры, конечно, все понимают, если они, конечно, хорошо знают русский... Советская власть не добавила ясности и четкости и без того туманному великому и могучему русскому языку. «Весь советский народ с воодушевлением...» Лжи прибавилось. Неточность русской жизни вообще мощна. Она и в цифрах тоже: нули в больших суммах у нас идут без пауз и без запятых. Тыщи тут или миллионы, поди разберись, надо ногтем прикрывать три нуля справа и смотреть, что ж осталось.

И в цифрах, и в интонациях! Даже профи-дикторы то и дело проглатывают последнее слово, а оно часто и есть самое главное. «Иван Иванович, – артикулируют они выразительно и дальше тихо, неразборчиво бубнят: – клмн». После снова: «Петр-р-р Петр-р-рович...» – и ебтить какое-то вялое вместо фамилии. При том что имя-отчество расслышать всяко проще...

Русский – это такой расплывчатый язык, размазанный, приблизительный, страшно сырой, это просто полуфабрикат. Чтоб на нем выражаться убедительно и точно и чтоб еще было красиво – ну для этого надо быть гением. Вот, пожалуйте, как Пушкин, не менее. Нашли, кстати, памятник?

– Сам нашелся. На площади Минутка в Грозном он стоит.

– Гм... а как же провезли? И так быстро...

– Да так же, как и все туда провозят. Он там, кстати, в папахе, черный ведь... Все свалить хотел из Россiи. Вот и свалил.

– Ну, это не считается.

– Чего ж это вдруг не считается?

Его раздражало, когда она вдруг начинала говорить не вкрадчиво, не интимно, не как будто думая всегда об одном, а заговаривала с простой житейской интонацией или, хуже того, принималась спорить и злилась. «Разве ж можно так? Не имеет права, зачем она все портит?» – скучал Доктор и изо всех сил пытался эту скуку преодолеть. Что в жизни вообще страшнее скуки?

– Ну так-то, условно, он еще и при жизни сваливал. Так, понарошку, он уж бывал за границей. В той же Турции. (Сейчас тоже туда настолько все ездят, что забываешь про ее заграничность.) Вроде она Турция, но, когда он в нее заехал, она уже официально считалась русской территорией. Чисто как Чечня... – договаривал он, морщась от того, как она быстро и решительно, грубо, как бы по-мужски, им овладевала, если так можно выразиться. – У тебя талант, просто талант, ты роскошная...

Доктор осознавал, что такая сложная штука, как взрослые отношения с дамой, тем более когда они продлились даже дольше, чем две или три встречи в койке, – это все никак не может уложиться в один-единственный слой, в один простой уровень. Нет! Получался мудреный пирог. Откуда и брался интерес к жизни. Мука, вода, сахар, соль, варенье – поодиночке это все довольно скучно. А когда сперва муку смешать с водой, да подкинуть дрожжей, а после дать тесту подняться, влепить в него начинку, и после в печь – так сразу другое дело, сразу начинала переть энергетика. В общем, Доктор осмысленно проходил все уровни, как в какой-нибудь компьютерной игре. Итак, на первом уровне он просто заехал по самые помидоры. На втором – думал о том, что никогда простой контакт слизистых оболочек еще не давал ему такого материального кайфа. На третьем уровне он думал о том, что случись вдруг так, что он бы ее никогда не встретил, то у него сложилось бы твердое ощущение, что жизнь прошла зря, и он бы с удовольствием застрелился; но он этого не мог бы, пожалуй, сделать, поскольку ведь не знал, чего лишен. И потому он думал о том, что вот, к счастью, он получил мудрость. А в это же самое время на первом уровне его пещеристое тело пульсировало и трепыхалось, и отвратительная слизь наподобие лягушечьей или улиточной впрыскивалась в нее, но ее это почему-то радовало так, как никогда не могла порадовать даже кукла, подаренная в давние бедные времена папой и мамой к Новому году, – так ее могли порадовать только детские обжимания с давнишним соседом Колей.

– Ну, любовь? Так ее не напасешь наперед, она как хлеб (привет Бёллю) молодых лет, а хлеб же впрок не складируется, он же заплесневеет. Это так специально придумано, чтоб люди ценили это явление. К примеру, один раз она выпадает, и человек успокаивается: вот, на всю жизнь обеспечен. После накал спадает, чувство засыхает. Человек остро чувствует несчастье: его обокрали, обделили, оскорбили в лучших чувствах! Все кончено, жизнь не удалась, раз так, можно расслабиться и спокойно, с чувством выполненного долга пить водку. Или другой путь: заняться сугубо материальной стороной жизни, делать бабки и жить в свое простое удовольствие. Но тут есть еще вариант для самых любопытных: добывать все заново – как уголь в шахте... Она говорит, что ее нельзя оставлять одну больше чем на две недели. Ну так и никого нельзя! Вы сами видели кучи доказательств на курортах, где собираются досужие (с досугом, что принципиально важно) одинокие люди, имеющие в своем распоряжении кусочек замкнутого пространства, – эти мысли по ходу дела пролетели у него в голове.

Он даже немного устал. Он был счастливый, весь мокрый, залитый потом, что ему напомнило про спортивную юность. Но все ж как-то неловко быть таким потным в присутствии девушки... Она как будто угадала его мысль про пот, хотя скорее не угадывала, но чувствовала его, она постаралась, и настроилась на его частоту, и сказала:

– Люблю потных мужиков.

И тут ему было непонятно: заметила ли она тень брезгливости, которую вызвало это удалое обобщение? Это множественное число.

– Так что ты мне рассказывала про Барби? – скомкал он неприятную тему.

– Барби?

– Ну, что их, типа, нельзя трахать.

– Но бывают же беременные Барби, у них в животе пружина и пупсик, он вытаскивается. Откуда же он берется?

– Не знаю.

– А я – да, как резиновая тетка из секс-шопа...

– Ты думаешь?

– Давай мы купим одну, и у нас будет любовь втроем. А потом ты к ней привыкнешь и тебе не будет одиноко, когда я уеду... Мужчины все ж нежнее, у них дырочка такая ма-а-ленькая... Такая девственная – туда ничего не засовывают. Не как у нас, – сказала она со страшной нежностью. – Такая маленькая могла б быть и у Барби, кстати. И Кен бы ее туда трахал.

Господи, какая чушь! Он пропускал мимо, как бы не слышал самых нежных и самых бесстыдных ее слов, от стеснения и потому что не знал, как отвечать. И откликался только на что-нибудь самое из сказанного невинное.

– А тебе самой не будет одиноко? И куда ты уедешь? Зачем? – назадавал он вопросов.

– Я тебе потом все расскажу... Ладно? Сейчас ведь и так хорошо, да?

– Ну, тогда давай рассказывай сейчас, как тебя зовут.

– А ты что, не знаешь?

– Откуда ж я могу знать, а?

– Грязный развратник! Тварь просто! Ты спишь с девушкой и даже не знаешь, как ее зовут!

– Кончай, кончай, ладно. Говори давай!

– Насчет кончать – это было б неплохо.

– Тьфу ты.

– Ладно... – Она легла на спину и, глядя в потолок, принялась декламировать: – Резиновую Зину купили в магазине... Я Зина, ты разве не догадался раньше?

– Зина! Вот это да. Зинка...

– Зачем ты так смотришь на меня? У тебя на лице написано все, что думаешь. Это опасно, ты себя не бережешь.

– А, плевать. Мне нечего скрывать от народа. Видно, ну и видно, и ладно. Там понятно, что про тебя много написано?

– Кажется, да; это-то меня и беспокоит.

– Да отчего ж это вдруг беспокоит?

– Ну... Я ведь не хотела. Я думала, это так... Ты не обижайся, но мне же удобно было у тебя тут отдыхать, когда я в засаде сидела.

– А, это насчет дедушки Ленина?

– Типа, да, Ленина... Но не расстраивайся ты так, потом ведь стало по-другому, ты разве не заметил? Какой ты... Ну не мог ты не заметить, не мог, врешь.

Он признался, что да, конечно, заметил, хотя на самом деле большой разницы не видел. Она была одинаковая все эти дни – одинаково хороша для него.

– Мы так мало времени проводим вместе. Давай сходим куда-нибудь, а?

– Да мне все некогда, ты ж видишь. То одно, то другое.

– Ну да... То Пушкин, то Ленин...

– Ага... Ну ладно, сходим. Да хоть и в редакцию приходи.

– В редакцию? Буду там всем мешаться.

– Да ладно тебе – мешаться! Там же никто ни хрена не делает. Так, из тыщи, или сколько там у нас человек, если десятка два вкалывают, так это еще хорошо.

– А на хрена ж тогда остальных держать? У вас же бизнес.

– Откуда я знаю... Так положено. Везде же так! Взять хоть мозг; его возможности на сколько там, на 5 процентов используются? Так то мозг! А редакция – это не мозг, это... как там Ленин говорил про интеллигенцию? А журналисты – это даже и не интеллигенты. Это такие... э-э-э... – Она замолчала.

– Какие?

– Ну, не знаю. Это что-то в промежутке между бандитами и госслужащими. И законы нарушают, и указывать всем лезут, и совести нет. Только у них еще денег нет, и никто их не слушает, и квартир им не дают. То есть от бандитов и от чиновников мы переняли самое худшее, а лучшего ни у кого не переняли.

– А про вас же еще говорят, что вы вторая древнейшая.

– Тоже верно, – сказала она с холодной такой задумчивостью. – Мы все делаем, что с нас требуют и за что хорошо платят.

– Я тебя не хотел обидеть. Правда.

– Ты с ума сошел. Мы на такое не обижаемся, нас это даже забавляет. Хотя, пожалуй, таки есть чудаки, которые вроде тоже смеются над этим, но на самом деле стесняются. Это такие люди... слабонервные. Нашли чего стесняться. Хотя, конечно, такое только у мужчин бывает (он заметил, что слово «мужчины» у нее звучит так, будто она с этими мужчинами уже в койке и так счастлива, что не знает, за что хвататься). Журналистика же – профессия сугубо наша, девичья. Мужчина там выглядит более или менее естественно, если он сам никого не обслуживает, а командует, кого обслуживать и как. То есть если он сутенер, это еще ладно...

– Я вот тебя слушаю и, знаешь, что думаю? Мне иногда кажется, мы просто два сексуальных маньяка, которые удачно дополняют друг друга. И т.д. – Она слушала, не перебивая.

– Ну а что? Если бы я не поступила в университет, то скорее всего б стала проституткой. Ну, не с трех вокзалов, а такой, в смысле гейшей – я знаю много искусств, я могу танцевать, делать массаж, поддерживать разговор.

– Да ты все вообще умеешь, – сказал он с гордостью, будто сам учил.

Она вежливо улыбнулась.

– А ты? Я, ладно, не знаю, как тебя зовут, но девушке это можно.

– Ничего себе можно, – пробормотал он. – Ладно, ладно, это я так...

– Какой ты чувствительный, а? – сказала она задумчиво. Он потом часто вспоминал эту ее реплику и эту задумчивость. После этого она перестала говорить с ним свободно про все и уж выбирала, что сказать, а что оставить себе. Она как бы снизила ему балл, он уже не смотрелся таким продвинутым и таким сильным, ей как будто стало ясно, что многого он не потянет, не увезет, что его надо беречь, что правду она будет приберегать для настоящих, для взрослых, для больших.

– Расскажи про себя теперь. Так ты кто?

– Ну... Доктор.

– Правда доктор? Настоящий? Или так, научный?

– Куда! Я – так... Санитарный.

– А почему ж тогда говоришь, что доктор?

– Просто так. Ну, это у меня кличка такая.

– Да? И что ты там на работе делаешь: тараканов травишь? Кошек вешаешь?

«Злая все ж она, а как бы хотелось, чтоб была добрая и тонкая...» – подумал Доктор и сказал:

– Ну типа того. В НИИ сижу, чего-то там пишу – важные бумажки, без которых жизнь остановится...

– Типа, «мойте руки перед едой»? Или «Пионер! Будь культурен – убивай мух!».

– Наподобие того.

– А, и вы там сидите без зарплаты, валяете дурака, пьете казенный технический спирт и ругаете власть? Оккупационный, типа, режим? Да еще и работу свою прогуливаете? Ты ведь все время дома сидишь, как я посмотрю...

Он, насупившись и сопя, молчал. Все так и было. И денег, и денег еще у него сейчас не было, теперь и про это пора сказать. Но до этого почему-то не дошло, хотя тема была увлекательная и сама лезла в повестку дня.

– Ну, маленький, не обижайся, ну, миленький, иди сюда.

Она придвинулась к Доктору.

«А поставлю-ка я ее сейчас на место», – решительно сказал себе Доктор, но тут же смутился, и смолчал, и малодушно стал ждать, что будет дальше. А дальше было то же, что и всегда. Он и не сомневался.

Он оттаял и уж больше не обижался. «Не стесняйся, а то умрешь» – смешной афоризм, который он внезапно придумал.

Книги жизни

Когда им надоедало днями напролет валяться голышом в койке, когда чужое тело наскучивало (они точно знали, что это временно, долго так продлиться не может, если ты еще не умер), шли в кино. Иногда – наугад, даже не спросив названия.

В какой-то из дней они тихо вошли в темный кинозал, где то и дело на вытянутом гнутом экране вспыхивали белые блики, и увидели смешные кадры: возвращение на Землю двух советских космонавтов. А запущены те были давным-давно. Типа, в 1937-м, это был сверхсекретный проект – они с тех пор летали там, болтались, попивая секретный же цековский эликсир молодости. Запустили их, значит, а потом на Земле расстреляли всех сотрудников, кого поймали в Центре управления полетами. Кто-то из арестованных пытался перед расстрелом объяснить, что к чему, но чекисты так подумали, что люди просто набивают себе цену, тянут время. И – все! Тайна умерла. Ее унесли в могилу советские ракетчики. В общем, в результате ракетное дело отброшено на 25 лет назад, все пропало, как мы любим. Но вот космонавты, однако ж, вернулись. Они там, в космосе, не волновались, потому что связи с Землей у них вообще не было предусмотрено из соображений секретности. Так что они себя чувствовали нормально. И вот они приземлились, добрались до Москвы и идут по ней, смотрят на рекламу западных брэндов, на иномарки. Ну, двух мнений у них и не было: ясное дело, Союз воевал со Штатами и просрал. Тогда летчики-космонавты СССР, будучи людьми все-таки военными, распаковывают секретный пакет, который им предписано было вскрыть только в случае крайней нужды и невозможности связаться с командованием на Земле (ага, вот что имелось в виду, быстро смекнули они), а там инструкция «На случай поражения СССР в мировой войне». Они идут на обозначенную конспиративную квартиру, которая так и числится с тех пор за ФСБ. Оказалось, что это старый деревянный дом на Малой Власьевской, страшная рухлядь, его многие инвесторы порывались снести, в частности Лужков хотел там построить свой мемориальный дом. Комитетчики снести дом не дали, они ожидали поймать там крупную рыбу... И туда пустили для прикрытия галерею «Роза Азора», которая, вот странно, в таком дорогом месте торговала рухлядью... И вот наконец космонавты прибыли на явку и первым делом спросили переодетого чекиста, а не пора ли им выпить казенный цианистый калий. Но их быстро отговорили. Дальше у чекистов возник план продать космонавтов, само собой, американцам. Им так казалось, что Голливуд на это купится, а наши офицеры к тому же заработают на старость... Космонавты это просекли, сбежали от корыстных чекистов и пошли к Зюганову, чтоб ему, как единственному честному партийцу, передать секретную военную базу НКВД на Луне... Зюганов тоже, не мудрствуя лукаво, предложил продать идею американцам же. Ну и пришлось его отравить цианистым калием из космического фирменного тюбика с черепом и костями, нарисованными на экзотической таре...

То есть космонавты поняли, что политика закончилась. Они честно пытались выполнить долг, но оказалось никак. Они пытались сдать пост, а начкар уже слил врагу и потому был казнен самими же часовыми. И вот они почувствовали себя дембелями и решили отдохнуть. Короче, дальше они берут двух блядей и говорят: не хотите покататься? Бляди соглашаются. И вот они с блядями летят на Луну. И там ебутся в невесомости.

Сцены ебли в невесомости сняты впервые в мире, и они впечатляют. Сперма такими развесистыми соплями-струйками летает по космическому кораблю...

Бляди, удивившись невесомости, спрашивают:

– Странное чувство! Как будто крышу снесло.

– Это потому что у меня такое впервые в жизни, – говорит один космонавт, – чтоб я семьдесят лет подряд не ебался. Уникальный случай.

– Ну так это вы по семьдесят лет не ебетесь, а нам-то почаще доводится. Но все равно как-то странно...

– А помнишь, мы три косяка скурили еще там, в парке?

– О как! Неужели такой мощный приход?

– Ну...

После у них таки происходит серьезный разговор.

– А чё это такое вообще? Санаторий или как? Мы не въезжаем.

– Да мы сами не в курсе.

– Как так?

– Это не наше. Просто нам досталось.

– А откуда это взялось? Кто это построил? Зачем?

– Поди знай. Может, американцы это слепили на случай мировой войны или там конца света. А может, инопланетяне.

– О как. Но если американцы, так тогда должно быть написано «Made in America»?

– Не, вряд ли. У них же в Америке все китайское!

– Ну а если инопланетяне, то куда они сами делись? Почему не пользуются этим всем?

– Вы вот живете всю жизнь в Москве и думаете, что у вас тут, то есть там, пуп земли. У вас нет опыта жизни в провинции, так что вы этого не понимаете. А я вот видал всякие провинции от Харцызска до Москвы, и что такое настоящая столица, знаю после того, как слетал в Нью-Йорк. Вот и Земля – тоже глухая провинция.

– Ну, вот она – как что?

– Ну, райцентр.

– А эта ваша база на Луне – она тогда как что?

– Неперспективная деревня. Брошенная такая. Тихо, спокойно, ни души кругом, и стоят пустые дома, живи не хочу. Только редко кто селится в таких. Бомжи обычно. А тут – мы...

Ну а дальше космонавты пришли к выводу, что политика и наука – это все лажа, и стали просто снимать блядей и возить их на Луну. А чё, топливо же бесплатное, аппарат знай себе туда-сюда летает. А дальше и вовсе открыли такой публичный дом, где главной приманкой был секс в невесомости, и настало счастье. Бабок люди подняли и даже стали жертвовать на сирот.

Доктор проникся сюжетом, ему вспомнились школьные годы, посвященные чтению, типа, Беляева.

– Слушай, по-моему, это чистая херня, – шепнула она (ей хотелось уже выпить и быстрей в койку, темперамент же), и Доктор, заскучав, стряхнул с себя киношный приход. «Жаль, не узнал, чем кончилась история», – думал он, жуя чебуреки в шикарном ресторане «Подсолнух», который построил один бакинский еврей. Они пошли туда, сбежав из кино, и так как бы продолжили тему Советского Союза, помянув его чебуреками. Перед тем как снова залезть в койку и там сопеть столько же увлеченно, как это было заведено в его юности, выпавшей на советскую власть...

Они посмотрели еще вот какое кино. Такое тюремное, но веселое. В лагерь пришел этап. Это Караганда, присоединенная к Россiи. Особист сидит за столом, читает личные дела новеньких. И вдруг в донесениях стукачей читает про одну и ту же девушку, которую любили двое из этапа. Один сел за приватизацию, другой за гласность.

Опер их обоих вызывает. Для развлечения, чтоб позабавиться. А когда выяснилось, что молочные братья не знакомы друг с другом, он чуть не обоссался со смеху. Причем каждый думал, что он один у нее такой. Во дают! А они завели отношения с этой подружкой почти одновременно, 20 лет назад, даже больше. А погибла она 11 сентября 2001-го в «Близнецах». И вот они вспоминают каждый из этих годов. За бутылкой. Кино, кстати, называется «Ящик водки». Водку они покупают у начальника лагеря и у доктора по фамилии Бильжо, лысого такого красавца. Он работает начальником больнички. А водку продает по брильянту за бутылку. Брюлики спрятаны в зубах у того, что сел за приватизацию, это у него такое дополнение к допровской корзинке. И вот он каждый раз перед беседой вырывает зуб, чтоб сменять его на водку. И там такой нюанс смешной был, что один из них знает, что та погибла, а другой нет, и он не знает, как сказать. И не знает, стоит ли вообще тему поднимать. А второй так и не знает. Он мечтает, как выйдет, вставить зубы и с новыми блестящими зубами поехать туда к ней.

И вот они закончили свой проект, проговорили про все те 20 лет, исчерпали таким манером ящик водки, и тема закрылась. 20 зубов как корова языком слизала... И теперь друзья не знают, чем заняться. Они мечтают, что с новым этапом привезут какого-то особенного парня, заслуженного, яркого и информированного, и они с ним начнут новый проект «Третьим будешь?». И вот опер вызывает их, с ухмылкой такой, и представляет новичка. Это оказывается их девица, но только переменившая пол! И потому ее вот послали в мужскую зону. А объявила она о своей смерти в тех нью-йоркских «близнецах», чтоб легализоваться в мужском теле. И тот, который не сказал, что она погибла, потрясен – правильно он не сказал! Что он только один ее похоронил! И понимает, насколько же тот, второй, в своем неведении счастливее. И вот они все трое встречаются, они ж уже как родные. Слезы радости, то-се, – а потом смотрят друг на друга настороженно: кто и как будет с кем жить. Или, наоборот, никак.

Вдруг беготня и суета на зоне, начальнику что-то шепнули на ухо: он изменился в лице, что-то заорал – звука нет, или музыка, или просто тишина, – и все забегали. Следующий кадр. Площадь трех вокзалов. Толпа бомжей небритых. Егор Гайдар пробирается и всматривается в лица. И вдруг видит бывшего зека, своего друга, выпущенного на волю – тоже в ватнике и небритого, – и обнимает его. Оба плачут. Камера отъезжает, и мы видим второго соавтора и их бывшую девку, бывшую в том смысле, что она более не девка. А пацан. И плакат: «Егор Гайдар – наш президент». И другой плакат: «Партия „Мальчиш“: молодежь – с президентом! Бей чекистов!» Охрана со слуховыми аппаратами в ушах окружает их, усаживает в «мерсы» – и все, счастливые, мчатся в Кремль. По тротуарам стоят толпы людей, которые размахивают флажками и кричат, а сверху сыпется поток листовок, как будто встречают Гагарина.

Тут идут титры... И – конец фильма.

Или вот сходили они как-то на историческую ленту. Там действие началось в 80-х. Тула. Школьники снимают на 16-мм пленку любительский фильм. Главный герой – шпион Пек. Это по песне Высоцкого «Джон Ланкастер Пек»:

Опасаясь контрразведки, избегая жизни светской, под английским псевдонимом мистер Джон Ланкастер Пек в черных кожаных перчатках, чтоб не делать отпечатков, жил в гостинице «Советской» несоветский человек.

По сценарию этот Пек устраивает оргию с падшими комсомолками. Роли играют знакомые из театральной студии. Секс очень натуральный, Доктору все понравилось. На остаток пленки пионеры снимают фасад здания Тульского УКГБ – чтоб таким манером отразить деятельность контрразведки, упомянутой в тексте песни, по мотивам которой снимается фильм. Юных кинолюбителей задерживают комитетчики, отбирают камеру, обещают, если на пленке «будет что-то не то», сгноить их вообще. Эту пленку комитетчики проявляют и, не посмотрев, теряют в подвалах комитета. Потому что у них там суета в связи со смертью Андропова.

Дальше совсем смешно. Через 20 с чем-то лет пленку находит в своем архиве отставник КГБ, смотрит впервые и узнает в мальчике, который исполняет групповой секс, теперешнего генерального прокурора. Который выставил свою кандидатуру на ближайшие президентские выборы. И отставник продает пленку конкурентам прокурора. Ее крутят по второму каналу – скандал. Находится автор, который, увидев сюжет по РТР, заявляет о своих авторских правах. Он работает на Украине учителем, сеет разумное, доброе, вечное и пишет свою жалобу на мове.

При повторном показе по ТВ, громко анонсированном в рамках предвыборной кампании, сюжет смотрит жена одного олигарха. В одной из подружек прокурора дама узнает себя – это она ставила сексуальные эксперименты с будущим прокурором! Она требует от мужа, чтоб тот разгромил ТВ. Он ее посылает. Тогда она говорит, что сдаст его налоговой полиции.

Он возмущен:

– А, я давно знал, какая ты сука! Да ты не выйдешь из дома, охрана тебя застрелит и закопает в лесу! А я, знай, давно живу с нашей семнадцатилетней домработницей...

– Я тоже давно знала, что ты негодяй! И потому приготовилась. Вот, смотри кассету! Если я пропаду, ее покажут по тому же каналу!

Ставят кассету. На ней вот что:

– Дорогие телезрители, перед вами выступает известная тульская блядь в прошлом, а теперь жена банкира. Который сам не лучше: украл у государства три миллиарда долларов и зарезал пятерых друзей. И т.д.

Банкир успокаивается и нанимает десантный батальон, из той же дивизии, где вербовали на штурм Грозного. Эти наемники штурмуют Останкино, а также в виде бесплатного приложения поджигают телебашню. Под этим соусом, пользуясь случаем, сопутствующие силы устраивают обстрел Белого дома. Типа, война из-за прекрасной Елены.

Виновник сначала с женой смотрит молча ТВ, а там штурмуют Останкино, бьют из танков по Белому дому, а далее и вовсе горит башня, и передачи прекращаются. Как будто вообще случился конец света. Он со слезами на глазах говорит ей:

– Ты видишь, на что я готов, на что пошел ради тебя...

Она тоже со слезами смотрит на это все. Они падают в койку. Она думает: «Вот если б это сняли тоже, нас в койке, как бы вышло красиво! У меня тело еще неплохое...»

В общем, все обходится. И даже устраивается как нельзя лучше. Нечестного прокурора увольняют, ставят честного. Народ без ТВ – башня ж сгорела, и ничего не вещают – начинает думать и читать книжки. Олигарх перестает жить с домработницей, устраивает ее на работу на завод, и она теперь токарь. Он также мирится с женой, она довольна, что он перебесился, они вспоминают молодость, бегают в молодом облике среди берез и целуются во ржи. Украина с подачи учителя, бывшего кинолюбителя, начинает бороться с пиратством и заключает большой договор на легальные кассеты. Счастье, справедливость, молодость...

А как-то она потащила его на премьеру. В почти пустом зале они в темноте замечательно провели время – сперва выпили, а потом она сделала с ним все, что хотела и что так любила. Краем глаза Доктор следил за сюжетом просто автоматически. Не хотел, но следил – подкорку нельзя же полностью себе подчинить. А сюжетец был динамичный. Там, значит, спецназ выезжает по тревоге: русские террористы захватили в заложники сирот в детском доме и затребовали 500 тысяч выкупа. Начинаются переговоры с нагнетанием страстей. Террористами там оказались офицеры с подводной лодки под Мурманском, которым год не платили зарплату. Некоторые от безнадежности застрелились. Причем один офицер хотел запустить ракету на Америку, уж совсем было запустил, чтобы привлечь внимание мировой общественности к проблемам нашего подводного флота. Но добрые офицеры не дали это сделать и утопили злоумышленника в проруби. А деньги им такие зачем, спрашивается? Раздербанить? Нет, чтоб отдать на опознание убитых в Чечне – еще на первой войне – солдат. Русское правительство в деньгах на это отказало – ему, говорит, и так пенсии нечем платить.

Командир спецгруппы меж тем пытается дозвониться до начальства. Вот он звонит одному высокому правоохранительному чиновнику из Минюста. А того не могут найти: он как раз снимается на видео с девушками в сауне, его туда отвезли «солнцевские». Тогда кидаются искать генпрокурора, потом спохватываются, что тот в тюрьме за взятки. Или его выпустили, что ли, ну не важно. А новый где генпрокурор? Новый тоже с девушками записывается на видео – ну, артисты! – или его тоже выгнали? Да хоть кто-то остался в лавке?! Пытаются вспомнить фамилию этого нового. Там какой-то и.о., и он непонятно где. Страсти кипят, как им положено, кипят – а после наступает кульминация и катарсис. А именно: некий русский генерал, который там находится по долгу спецслужбы, прозревает, кается публично, перед лицом своих товарищей и объявляет, что отдает свою дачу, что на любимых генералами Медвежьих озерах стоимостью 700 тысяч, террористам, а уж те пусть ее продадут и пошлют вырученные деньги на опознание трупов. Генералу захотелось что-то противопоставить огульному охаиванию армии. А разницу между ценой дачи и ценой вопроса – 200 тысяч – генерал предлагает послать на русскую военно-морскую базу на о. Русский, где с голоду умирают матросы. Да, но тут же нужен нал, а не недвижимость! Что делать? В этот момент как раз появляются добрые «солнцевские»; большого начальника по тревоге все же подняли из сауны, так они его по дружбе подвезли к месту захвата заложников. Там братаны случайно узнали о проблеме с налом, и один другому говорит:

– Слушай, надо помочь ребятам. У тебя нет денег с собой?

– Да не знаю, надо глянуть в багажнике. Там чё-то было вроде...

Открывают багажник, а там – чемоданчик. Считают: как раз семьсот тысяч. Ну и сразу купили дачу у генерала и отдали деньги. Террористы немедленно выпустили сирот. И соответственно, настало счастье. Полмиллиона долларов, как и было задумано, отправили в Ростов, и там всех убитых сразу опознали по-быстрому и освободили вагоны, может, под новую войну или еще для чего. Освобожденных сирот в порядке исключения отпускают в Америку бесплатно, чтобы их там усыновили, вопреки обычному порядку, когда надо дать взяток в среднем по 5000 за сиротскую голову. Оставшиеся 200 000 отправили матросам на о. Русский. Там на эти деньги купили еды и стали ее есть. А банкиры и иные олигархи под влиянием этого красивого сюжета стали уважать друг друга и здороваться. И в какой-то московской школе даже вернулись на работу учителя русского и математики, потому что у детей в одиннадцатом выпускном классе некому было вести эти уроки, и дети не имели шанса поступить в институт. Так что учителки вдохновились поступком доброго генерала и добрых «солнцевских» и решили, что не в деньгах счастье, и тоже совершили добрый поступок.

То есть порок наказан, добро торжествует. Ура!

Свет погас.

– Идиотское кино, – сказал Доктор Зине после. – Интересно, какой же мудак написал этот сценарий? Если б не фляжка армянского, то время б просто зря пропало...

– А мне кажется, мы славно провели время... Я этого парня знаю, который сценарий написал. Свинаренко его фамилия. Нормальный мужик. Он когда-то у нас репортером работал, еще когда я в школу ходила.

– Ты с ним трахалась? С этим старым мудаком?

– Да не старый он. Кстати, даже не лысый, как некоторые. Зато морально устойчивый. В этом смысле он вообще вне конкурса. А вообще почему ты говоришь – идиотское кино?

– Тут сплошной черный юмор. В жизни ничего похожего не бывает.

– Я не поняла. Чего не бывает?

– Ну, чтоб так.

– Странно... Ты чё вообще говоришь? Зарплату морякам не платят не только в кино, но и в жизни. – Зина даже как-то отпрянула от Доктора. У нее загорелись глаза, и голос стал злой, как будто она чужая... – Прокуроров разных вон сколько мы уже посмотрели по ТВ с проститутками. И с братками, кстати, в одной сауне, и на бандитские деньги – это все мы уже видели в новостях. Дачи у генералов и дороже бывают, чем семьсот кусков, сама видела – снимать иногда езжу. Что бандиты иногда, ну, редко, деньги на благотворительность дают – точно. Взятки за сирот – в аккурат 5 тысяч, все столько платят. Матросов на Русский, которые с голоду мерли, я сама летала снимать для японцев – им же интересно, что у них под носом делается, на Тихом океане. Полтораху мне тогда заплатили. А наши никто ту съемку не стал покупать. Скучно, сказали. Ты вообще что, наших газет не читаешь? И даже не смотришь?

– Гм...

– Ну и дурак. А я классный тогда сняла репортаж с этого освобождения заложников!

– С какого?

– Ёб твою мать, да с этого! Вот которое в кино было! Я тебя почему в это кино повела?

– Ну, чтоб немного сексом заняться. Насколько это в кино возможно...

– Идиот! Я в этом фильме консультант! Потому что я все там знаю и видела... Я даже в титрах есть... Видел? «Эксперт – Зинаида Стремглав».

Доктор довольно глупо себя чувствовал. Крыть было в принципе нечем. Но время они таки неплохо провели.

А самое смешное кино было про собак. Оно называлось «Черные».

Там, значит, было так.

Синяя вода, легкие волны, пена. Океан виден с берега сквозь пальмы, которые стоят на белом песке. У кромки пляжа стоит такси, возле него курит негр в черных штанах и светло-серой рубашке с коротким рукавом. Он посматривает на часы, а также вдаль, он как будто выискивает взглядом чего-то. Еще он листает газету, и там на фото одни только негры. Он останавливается на репортаже с собачьих бегов с результатами и выигрышами. Портреты победителей: все сплошь черные кобели. Негр пересчитывает деньги, вынутые из кармана, и видно, что это какая-то африканская страна: там тоже черные нарисованы. Пересчитывает, после задумчиво смотрит вдаль и шевелит губами – он пытается посчитать, сколько б денег заработал, если б сделал правильную ставку. После негр снова смотрит на часы. А потом в сторону океана. Он видит там какую-то точку, которая болтается в волнах. И машет рукой, но смысла в этом нет, потому что это очень далеко.

Эта точка – голова русского фотографа Васи, который плывет по океану. Он выбился из сил. Он глотает воду, он почти тонет, у него страдальческое, измученное лицо. При этом время от времени Вася тихо, поскольку бережет силы, ругается матом. Есть серьезный шанс на то, что Вася таки утонет. Перед его мысленным взором проносится некая симпатичная жгучая дама, и Вася с ней возится на смятых простынях. Дверь в комнату приоткрывается, туда заглядывает девица лет 14, не очень взрослого вида. Когда она увидела сцену в койке, ни один мускул не дрогнул на ее лице. Взрослая женщина, которая суетится под Васей, открывает глаза, видит девочку и подмигивает ей. Девочка вежливо улыбается и продолжает смотреть до тех пор, пока эта картинка, движение на которой всё ускоряется – дело идет все ближе и ближе к кульминации, – не смывается водой: это Вася с головой погрузился в воду в своем океане. Видно, что он погружается все глубже, слой воды над ним все толще и мутнее. Но он снова видит ту взрослую женщину и ту же девочку рядом с ней – и вот изображение это сквозь воду дрогнуло, и слой воды становится все тоньше и тоньше, и вот уже снова Вася на поверхности, где свежий морской ветер и солнце. Он продолжает плыть, и берег медленно, но неуклонно приближается. И тут он поворачивает голову и видит черные быстрые плавники, которые быстро приближаются. Это стая акул, которые спешат к нему! У Васи делается страдальческое лицо. «Не понос, так золотуха», – шепчет он. А в это же время на берег вышла стая черных псов, стала на пригорке и завыла – и сразу же акулы развернулись и ушли обратно в океан. Вася продолжает плыть, приближается – и наконец Вася выходит из воды и падает на песок. Он измученный, он тяжело дышит и хрипит. Негр-таксист подбегает к нему, наклоняется. Вася шевелит губами.

– What? – спрашивает негр, скривив губы, – у него напряженное лицо, он хочет разобрать слова.

– Мудила. Water, ёб твою мать! – хрипит Вася. Негр на полусогнутых бежит к машине и несет оттуда черную пластиковую бутылку. Вася пьет. У него счастливое лицо. Он улыбается, лежа на песке. Негр подает ему прикуренную сигарету. Вася затягивается и начинает кашлять. – Что ж за дрянь вы тут курите? Волосы, что ли, любимой женщины? Откуда рвете-то?

И снова кашляет. Среди этого приступа кашля он начинает говорить, он пытается что-то сквозь кашель сказать своему негру, тот не понимает. Вася указывает рукой в сторону. Негр оглядывается и видит здоровенного черного же кобеля, который подошел к Васиным вещам, кучей сваленным на песке, покопался в них лапой и вытащил Васину бейсболку, взял ее в зубы и не спеша пошел прочь.

Вася отошел от кашля, он хрипло орет:

– Сука! Стой! Э-э-э... Bitch!

– I’m afraid it’s not a bitch, it’s a male dog, – отвечает негр.

– Эй, come on, stop him! – орет Вася. – My бейсболка! Kill the beast! Это же ручная работа! Мне жена там вышивку сделала!

Кобель поворачивает добычу в кадре к нам, и видна эта вышивка: золотыми нитками вышиты слова «Люблю Васю».

Но негр испуганно качает головой, он не хочет связываться с кобелем и объясняет это на словах, но уже не на английском, а на каком-то из экзотических африканских языков. Вася пытается встать и побежать за кобелем, но тут же шатается и падает. Ему надо еще отдохнуть.

Он вспоминает о случившемся и удивляется:

– Как же это я так выплыл? Это просто чудо.

Черный шофер объясняет ему на ломаном английском:

– Ну, мистер, тут все просто.

– Что просто?

– Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Вася испуганно и недовольно спрашивает:

– А почему это вдруг меня должны повесить? С каких таких херов?

– Ну это я так, для примера. Не повесить, а, допустим, порвать на куски.

Вася ежится. Ему не очень уютно. И так тошно, а тут еще этот со своими идиотскими рассуждениями.

– Надо бы отдохнуть, прийти в себя после всех этих ужасов, отвлечься как-то... – решает Вася. Он пришел в себя, оделся и велел негру ехать в публичный дом.

Там Вася берет черную проститутку и поднимается с ней в номер. Она раздевается.

Она черная как смоль. Вася смотрит на нее внимательно. Перед его мысленным взором проносится он сам, семилетним мальчиком в старинной школьной форме, и что тут очень принципиально и важно, на чем задерживается его внимание, – у него черный-черный ранец и черные-черные блестящие сапоги. Вася вздрагивает, ежится. Но все-таки подходит к бляди и берет ее за грудь. Они ложатся в койку, и Вася, лежа на спине, рассказывает ей что-то без звука, под какую-то тревожную африканскую музыку, которая доносится издалека. Дама кивает. После появляется на десять секунд звук, и мы слышим слова по-русски:

– Я думал, что такого я этой суке не прощу.

Дама кивает, и звук снова пропадает. Вася умолкает, залезает на даму. Через какое-то время спрыгивает с нее с диким криком: та ему расцарапывает спину, как бы нечаянно, до крови.

Вася, размахивая окровавленной рукой, ее попрекает:

– Ну разве нельзя как-то по-человечески? Господи, как же мне все это надоело! Ну неужели нельзя по-людски?

Вася одевается и достает из сумки матрешку. И дает ее черной. Та злобно ухмыляется, откидывает руку с Васиной матрешкой и орет:

– Fuck you, Russian!

Вася довольно смеется. Он открывает матрешку, а там внутри 100 долларов.

Блядь улыбается и забирает сотку.

Вася выходит из публичного дома и садится все в то же такси, которое везет его в аэропорт. Там в ларьках он покупает три бутылки виски и куклу Барби черного цвета. Дочке в подарок.

Вася летит в самолете. Там же летит экипаж русского траулера, который поменяли в Африке. Люди болтались в море полгода и теперь не могут заново привыкнуть к цивилизованной жизни. Они еще в Африке, в аэропорту, напились, орали там и кидались бутылками. А в самолете продолжили. Они из украинской глубинки, им из Москвы еще на поезде пилить. В самолете они продолжают орать друг другу что-то через весь салон, передают бутылки из конца в конец. Один пристал к негру, а их полно в самолете, они летят самым дешевым самолетом – русским:

– Эй ты, а ну выпей с братвой!

– I don’t understand.

– Пей, сука, ты что, тварь, русским матросом брезгуешь, обезьяна?!

Негр снова что-то бормочет.

– Пей, блядь, а то убью! – Матрос протягивает негру стакан водки, налитый всклень, и делает свирепое лицо и замахивается. Негр отшатывается. И после берет в руку стакан и отхлебывает. – Пей до дна, гад! – Матрос жестом как бы опрокидывает воображаемый стакан. Негр выпивает его, давясь, – и тут же убегает в сортир. Матрос успевает дать ему пинка на ходу и громко хохочет.

В общем, полет был непростой. Утомительный.

Наконец Вася прилетает в Шереметьево.

На него через стекло холодно и молча смотрит пергидрольная девушка-пограничница, смахивающая на дешевую блядь, с испитым лицом, с прыщами на нем. Вася улыбается и говорит ей с наигранной нерусской ласковостью:

– Добрый день.

Она поднимает голову от паспорта и с ненавистью смотрит на него. После отдает паспорт, и Вася, похмельный и недовольный, идет по залу с низеньким потолком, с подслеповатыми лампочками. Он при этом бормочет:

– Блядь, и это лучший аэропорт страны! Самый богатый! Какое убожество... А народ-то злой какой. Как там? Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак. Хотя нет, и собак что-то я не очень. Может, кошек начать любить? Не, кошки – это мелко. Там и до мышей доебемся...

Наконец Вася приезжает домой на битом старом «жигуле», за рулем кавказец. Он живет в хрущевке ближе к окраине, квартира – двушка, судя по неухоженности и обилию случайных, бессмысленных предметов, похоже, съемная. Вася обнялся с женой, поцеловал дочку. Обе улыбаются, но потом, когда он отвернулся, у обеих сделались суровые лица, и они за его спиной переглянулись. Вася идет в санузел и там – внимание – залезает в черную ванну. Приняв ее, он проходит на кухню, там жена, которая отправила дочку спать, а также салат оливье, порезанная колбаса и бутылка водки. Жена в белье из секс-шопа, Вася одной рукой ест и пьет, а другой ухватывает жену за тело, глаза бегают, он не разрывается между своими желаниями: то ли выпить и закусить, то ли быстрей в койку. Жена свободной от Васи рукой берет пульт, и бежит по каналам, и останавливается на порно. Там немецкие блондинки стонут под неграми.

– О, а это что?

– А я кабель провела.

Она щелкает дальше и наконец останавливается на канале, где черные кобели трахают даму. Идут титры: по материалам сайта «Как сношаться с кобелями, чтоб не покусали». Кобель кусает даму, увлекшись, она орет. Вася с женой смеются. Вася смотрит дальше на кобелей и все-таки морщится. После они идут в койку, Вася тащит туда же недопитую бутылку водки... Они предаются восторгам любви. Потом пьют дальше, начинают новую бутылку.

Утро. Светло. Вася встает. Жена смотрит на него с ненавистью.

– Ты чё?

– Сам знаешь.

– Что я знаю? Кончай.

– Нет.

– Ну!

– Я сказала «нет», – говорит она железным голосом. Она смотрит на Васину грудь, на которой на гайтане крестик. – Ты же обещал!

– Что обещал?

– Снять.

– А, ты опять за свое! Ну перестань. Ну выкинь ты эту дурь из головы.

– Нет. Все.

– Что все?! Ёб твою мать, ну что все? Какого хера? Ну прекрати же ты! – Он орет, он страшен со злым лицом, он растрепанный и похмельный. Она встает с кровати, мелькнув голым телом, и хочет выйти из комнаты. Вася вдохновился и ухватил ее за талию. Она отталкивает его руку. Он тянет ее к себе все равно. У нее спокойное ровное лицо. Она стоит голая равнодушно и говорит:

– Все. Уходи. Иди в душ, а я тебе пока соберу вещи.

– Послушай. Ты сошла с ума. Дура! Дура! Все, забудь это, и все – будем жить, как раньше. Ты же нормальная баба. У тебя все в порядке, все при тебе. Давай, а?

– Нет. Не-ет. Уходи сразу, а то хуже будет.

– Ты что, отравишь меня, ведьма? Или задушишь во сне?

– Потом узнаешь. Если не уйдешь по-хорошему.

– Я люблю тебя.

– Это не смешно.

– Я люблю тебя.

– Пошел на хуй... – После паузы: – И пленки свои забери. А то прям на голову сыплются.

Через десять минут Вася с теми же самими здоровенными сумками, с которыми он вчера прилетел, и еще у него чемоданчик с пленками, с его архивами, стоит на улице под домом и смотрит вверх на свои окна. Потом отворачивается, смотрит на дорогу и чешет затылок: куда б поехать? Он достает блокнот и начинает листать. Там телефоны: Маша, Нина, Вероника, Анжела и прочее в таком духе. Ясно, что сейчас не время к ним ехать, не та ситуация. Тем более что – это становится ясно после того, как Вася распахивает бумажник и видит там пару скупых банкнот, – и денег-то нету. Возле Васи останавливается «жигуль», открывается дверь, и шофер вопросительно смотрит на Васю:

– Куда ехать?

Вася машет рукой, «жигуль» уезжает. Вася с кошелками плетется к метро. Какая-нибудь «Петровско-Разумовская», с ларьками, и оптовым рынком, и грязными «Газелями».

Он подходит к станции, стоит в очереди за билетом, потом спускается вниз... С ним рядом на эскалаторе едут две собаки, черная и бежевая.

– Чё это они тут делают? – спросил Вася недовольным голосом непонятно кого.

– А они уже давно ездят в метро. Сами по себе. Научились как-то! Может, раньше они жили с хозяевами и катались, а после их выгнали из дома, и они по старой памяти... – объясняет дедушка-попутчик. – В газетах пишут, что таких много уже. Умные, что ли, такие.

– А куда ж они едут? Куда им ездить? Зачем?

– А кто их знает. Вы же едете куда-то, вот и они.

– Насчет меня... Я, кстати, сам непонятно куда еду. Я не очень хорошо себе представляю, куда дальше. Наездился я чего-то...

Вася выходит из вагона, плетется по платформе, после поднимается наверх и скоро сидит на кухне в холостяцкой квартире своего дружка Доктора. Они садятся пить водку, даром что время утреннее, на столе все те же салаты – оливье, корейская морковка, селедка под шубой и нарезка из брауншвейгской колбасы.

– Ну, за все хорошее! – Звенит стекло рюмок, они опрокидывают их. После, не закусывая, сидят молча. Каждый думает о своем. Доктор молчит, он не торопится с расспросами. И так проходит какое-то время. Наконец Вася доходит до кондиции и начинает рассказывать. Это все показывается.

Вася, значит, едет однажды в метро, с кофром, с фотокамерой на шее – понятно, кто он такой. Двое пассажиров, он и она, симпатичные, солидные – непонятно даже, как они попали в метро, – смотрят на него и шепчутся. После он подходит к Васе, подсаживается и говорит:

– Вы, наверно, профессиональный фотограф?

– Ну.

– Хороший?

– Гм...

– Извините, что я к вам пристал. Просто я хотел вам предложить небольшую работу. Мы сможем хорошо заплатить. Но... Так нужно, чтоб это было в тайне. И пленку чтоб вы нам оставили.

Вася хмурится. Человек кидается его утешать:

– Да нет же, там ничего такого особенного! Просто мы с моей девушкой хотим на память сделать такие, ну, интимные фото. Это, конечно, немного странно, но уж так... Извините, если что.

– А, в этом смысле! Ну давайте, а чего...

Они выходят из метро, ловят частника и едут по Москве. Васе на голову натягивают, закрывая глаза, черную шапку, чтоб он не узнал дорогу. После в большой квартире, в просторной гостиной, на дорогих диванах молодые резвятся, а Вася, поставив свет и треноги, снимает. Далее хозяин, накинув халат, дает Васе пачку денег, а девка посылает Васе воздушный поцелуй. Вася идет к двери, но хозяин его окликает:

– Пардон, а как насчет пленочек?

Вася улыбается и лезет в кофр, достает пленки, протягивает заказчику, и все это с виноватым, глупым лицом. Потом идет нарезка из кадров – Вася заходит, здоровается, ставит свет, люди раздеваются – и вперед. Секс становится групповым. Потом все повторяется еще и еще раз... А после антураж меняется: молодые все в черном, и из других комнат выходят гости тоже в черном, человек 30, как раз по размерам большого зала. Зажигаются черные свечи, и выходит бабушка – ее зовут баба Валя – в черной фате. Начинается, типа, черная месса. Выводят здоровенного черного кобеля, и начинается венчание. По Васиному лицу видно, что ему не по себе.

Он просит выпить, ему подносят. Вася выпивает полстакана водки, у него на лбу выступает пот. Он достает камеру, снимает, меняет объективы. Потом еще выпивает, мы видим только ужас на его лице, но что там в зале – можно только представить себе.

После гостям стали разносить угощение – собачий корм «Педигри пал». Они ели, а после надевали ошейники, становились на четвереньки и выли, и смеялись. Было очень весело. Вася побежал в сортир, прикрыв ладонью рот, и там закрылся. В сортире он достал из кармана кассету с фотопленкой и засунул ее сперва в презерватив, а после себе в жопу. На выходе из этой нехорошей квартиры Васю обыскали, раздев догола, – но в жопу, надо сказать, не заглянули. Он уехал с пачкой денег, в принципе довольный. С черной шапкой на голове его довезли до метро и там, как обычно, выпустили.

На одной из съемок Вася видит этого кобеля, лежащего в гробу, высеченном из цельной глыбы угля. Там стоят в огромных количествах венки с лентами: «Вождю московских сатанистов – от ЦК КПРФ», «Другу и товарищу – от московских чекистов», «От международной закулисы», «Скорбим вместе. Геи и лесбиянки», «От олигархов Кремлевского пула», «Верному соратнику от бен Ладена», «Нефтянка скорбит вместе с вами! Поднимем цены в знак солидарности!»

В толпе скорбящих мы видим Сергея Цигаля, журналиста и скульптора. Баба Валя подходит к нему и говорит:

– Мы бы хотели сделать памятник. Никто лучше вас не изображает собак. Из Италии уже везут черный мрамор. Самый наилучший.

– Да-да. Конечно.

– Деньгами не обидим.

– Ну что вы. При чем тут деньги? – говорит он, сверкая глазом.

Баба Валя тут же дает задаток. Цигаль распихивает пачки по карманам.

Вася меж тем снимает кобеля, лежащего в гробу. И его ордена, лежащие на подушечках. Там медали за победы на собачьих выставках, фашистские ордена со свастикой, орден Ленина, орден Бокассы с черным профилем и скрещенными черными костями... Васю выводят после с пачкой денег, и во дворе он из-под шапки ухитряется рассмотреть грузовик с цистерной, покрытой потеками черной смолы, и Вася видит госномер 666. Он тайком крестится и залезает в кабину.

После кобеля хоронят в черном угольном гробу, в черном мавзолее – уменьшенной копии настоящего.

На похоронах, которые Вася также снимал, он видит, как к бабе Вале подходят сатанисты и выражают соболезнование. Один говорит:

– Держитесь. Вы нам нужны. Вы теперь наша Крупская.

Ту спрятанную пленку Вася распечатал, он смотрит фотки с женой. Что там – нам не показывают. Но жена в восторге.

– Слушай, а где это? Я хочу туда сходить!

– Ты что, с ума сошла?

– Нет, ну где, скажи, а?

– Я и сам не знаю.

– Что значит не знаешь?

– Ну мне не дают посмотреть. Шапку натягивают на глаза...

– Ты должен меня как-то взять туда. Скажи, что я твой стилист, или осветитель, или что.

– Дура ты, и больше ничего.

– Сам ты идиот. И все. Я на тебя обиделась.

Она после и без него сидит, подолгу рассматривает фотки, лежит на диване и мечтает. А потом она залезает в Интернет и в поисковой строке пишет: «Как вступить в первичную организацию московских сатанистов». Оттуда сразу вываливается 20 000 ссылок. Жена чешет репу. У нее счастливое лицо. Одна заметка называется: «Выездное заседание московских сатанистов: коммунистический субботник на Лысой горе».

Жена Васи раскрывается как сатанистка таким манером: ночью она серьезно кусает его, спящего, в шею с намерением попить крови, хотя она к этому еще не привычная, – посмотрев фильм «Дозор». Вася бьет ее смертным боем. Дальше они все-таки мирятся. Но Васе не нравится, что жена его все время в черном, квартира завалена сатанистскими книжками и жуткими игрушками из секс-шопа.

Про все это Вася рассказывает Доктору. Они выпили бутылку, вторую, и после Вася начинает орать:

– Вы все тыловые крысы! Жалкие, ничтожные людишки! А я настоящий репортер! У меня путь воина, а не какого-нибудь купца и мудака, который только и думает про то, как бы свою жопу прикрыть!

– Какого хера ты орешь?

– А такого, что я великий настоящий репортер, а не какая-нибудь тварь.

– Ты просто нажрался. – И в сторону: – Ну что мне делать с этим пьяным мудаком?

– Я не нажрался! Я только еще начинаю нажираться!

– Блядь, только этого мне не хватало...

– «Трое суток шагать, трое суток не спать» – это про меня песня! У меня песий зуд, я за красное словцо готов умереть, ну и за свободу слова тоже!

Вася хоть и пьян, но все же соображает и способен вести осмысленную дискуссию. Доктор успокаивается, перестает злиться на Васю и принимается слушать его. Вася размахивает руками, орет, рассказывает что-то, Доктор смотрит на него с улыбкой и пьет дальше, Васе не наливая. Тот спохватывается и приносит коробку с пленками, роется в ней и достает заветную кассету с той самой съемкой. Он вытаскивает кассету из презерватива и вручает Доктору.

– Тут бомба! Взрывной материал! Такого еще никто не видел.

– Что там?

– Никогда не угадаешь.

– Президент ковыряет в носу, как ты любишь?

– Дурак ты – и все. Налей мне.

– Не налью.

– Пидорас.

– Там что у тебя, Пугачева с Киркоровым? На супружеском ложе?

– Не все так примитивно, как тебе кажется.

– Ну ты, блядь, крутой папарацци. Такого наснимал, что даже угадать невозможно.

– Там... репортаж с партсобрания.

– Ну, это ерунда.

– Ты не понял. Это не простое собрание, а у, блядь, сатанистов.

– О! И что там, черная месса?

– Ну типа. Я оставляю это тебе. Напечатай, и все поймут, кто на самом деле великий репортер и фотограф. Роберт Капа, Картье-Брессон, Хельмут Ньютон и я, а больше никого и никогда. Понял? Я тебя, блядь, спрашиваю – понял или, сука, что?!

– Понял, понял.

– Ну вот и забирай.

– Как скажешь.

Доктор забирает пленку, уносит в другую комнату. Потом возвращается на кухню и видит Васю, заснувшего на стуле. Он пьян и ужасен. Доктор тащит тело в спальню. Ноги в грязных дешевых стоптанных ботинках волочатся по полу.

Утро. Вася ужасен. Он на кухне пьет воду из-под крана. Доктор смотрит на него с жалостью и легким осуждением.

– Ну чё? Живой?

Вася смотрит на него растерянно:

– Ни хера не помню. Как я вчера, нормально? Или что?

– Ну что смотря считать нормой.

– Хоть не наблевал нигде тут у тебя?

– Обошлось пока без блева.

– А что я тебе рассказывал? Приставал небось со всякими мудовыми историями?

– Не без этого.

– Не, ну вообще нормально?

– Да нормально. Не ссы.

Доктор смотрит на Васю задумчиво, пытается понять, что тот помнит, а что нет.

– Пивка нету у тебя, случайно? – с надеждой спрашивает Вася.

– Нету, случайно.

Доктор задает осторожные наводящие вопросы и понимает, что Вася ничего не помнит!

– Что, ты вообще не помнишь? Провал в памяти?

– Да так вот как-то. Полная амнезия. Это хуево, да?

Доктор молчит. Вася говорит:

– Сам знаю, что это прехерово.

– И опасно. Ладно у меня тут, да и особенного ничего не сделал. И не сказал даже. А если по-серьезному?

– В смысле?

– Ну, вот у меня был случай. С одной девкой познакомился, напились – и в койку. Все было в порядке, как у людей, но утром она просыпается, встает с подушки и смотрит на меня с ужасом:

– Ты что тут делаешь?

– Сплю, типа.

Далее она обращает внимание на то, что она вообще голая. И принимается орать:

– Ты негодяй! Ты изнасиловал меня!

Я возмущен:

– Да на хер ты мне сдалась, чтоб я тебя насиловал! Тьфу! Мне даже обидно такое слушать.

Она продолжает орать:

– Я заявление напишу! Я посажу тебя!

Совсем с ума сошла.

– И что, написала на тебя?

– Нет, как видишь. Но потом звонила, говорила, давай дальше дружить. На хер мне только такие друзья.

– И что?

– Да ничего.

– А пива у тебя, случайно, нет?

– Ты уже спрашивал.

– Да? А ты что ответил?

– Пошел на хуй.

– Что, так и ответил?

– Нет, это не тогда, это я тебе сейчас говорю: на хуй.

– А. Только я не понял, есть пиво или нет.

– Угадай с трех раз.

– Ну, я понял.

– Ты запиши себе на бумажке: ПИВА НЕТ. А то, на хуй, опять забудешь.

– Да... Ну, поехал я на работу. И по пути где-то пива возьму.

– Давай. Успехов тебе в труде и в личной жизни.

– Какая, на хер, личная жизнь! И какой труд! Ты издеваешься надо мной.

– Да. Есть немного.

– Попил я твоей крови. Извини.

Вася выходит и в подъезде сталкивается с какой-то бабушкой. Он смотрит на нее внимательно: что-то знакомое, вроде где-то видел. Она выходит на улицу и начинает раскидывать по двору куски колбасы, и к ней со всех сторон сбегаются собаки, с виду бездомные. Старушка улыбается умилительно, и тут Вася узнает ее. Это та самая бабушка, которую он снимал на черной мессе! Только там она была при параде, вся такая наряженная, сатанистская, яркая, а тут она как простая пенсионерка. Перед Васиным мысленным взором пролетают ударные кадры из его съемки.

После мелькают листки календаря, и после этой мешанины эти же кадры мы видим на газетной странице. Люди читают газету, рвут ее друг у друга из рук. Вася тоже стоит с такой газетой в руке, и с него течет холодный пот. Он еще раз смотрит в газету, ищет подпись автора – а нету.

Опять мелькают календарные листки, и мы видим страницу газеты «ДелецЪ», а на ней объявление: «Разыскиваем автора фоторепортажа о свадьбе сатанистов. Вознаграждение – [1] /[2] миллиона у.е. Обращаться в московскую первичную организацию Общества дружбы с собаками».

Вася сидит у Доктора, они снова пьют на кухне, на этот раз виски, бурбон, и закусывают черной икрой, доставая ее вилкой из стеклянной пол-литровой банки.

– Какая-то тварь украла пленку. И теперь мне кранты...

– Да ладно, не дрейфь. Обойдется. Да и кто тебя найдет? Откуда они узнают?

– Ты знаешь. Тебе, кстати, не нужны, случайно, бабки?

– Во мудак. Ну чего ты несешь? Чего несешь? Чистый идиот.

– Бабки большие. Чего уж там говорить. Кстати, ты единственный, кто знает, что это моя съемка.

– Не я один.

– А кто же еще?

– Те ребята, которые украли твою пленку.

– А может, я пленку просто потерял? – Доктор воспрял, ему нравится эта мысль. И дальше Вася думает: «Если пришить этого, то дело в шляпе. Концы, значит, в воду. А?» Он задумчиво смотрит на Доктора. Тот спрашивает:

– А что это ты на меня так недобро смотришь?

– Я? Я очень добро, кстати, смотрю. Я на тебя прекрасно смотрю вообще.

Утром Вася бежит покупать газету, он ждет новостей про себя, то есть про розыск себя. Он снова открывает «ДелецЪ» и видит на полосе «Культура» портрет здоровенного черного кобеля, на котором его, Васина, бейсболка с ручной вышивкой «Люблю Васю». Вася с ужасом смотрит на картинку, после утирает пот и читает подпись: «Запад нам поможет: знаменитый Черный Красавец прибыл из Африки на отборочные бои чемпионата мира по собачьим боям». Вася нервно оглядывается. Он понимает, до чего ж все серьезно.

Вася покупает газету «Жизнь» и листает. Объявлений о награде за его поимку там нет, зато есть увлекательные заметки. «Судебные процессы по делу ветеринаров, которые прописывают собакам наркотики... Черные кобели гипнотизируют ветеринарок, и те делают все, что им внушают подсевшие на наркотики собаки... Добытые собаками наркотики те после продают людям на человеческом рынке...»

– Какую херню пишут! Надо ж такое придумать! Лишь бы бабок срубить...

Однако после он еще раз смотрит на картинку, где кобель в его кепке; откуда-то же взялась эта кепка, которую кобель украл у него в Африке!

– Может, это вообще тот самый кобель, а? – Вася вглядывается повнимательнее. – Поди знай... Они вроде как все на одно лицо, как китайцы какие-нибудь...

Вася приезжает в редакцию и бесцельно бродит по этажам. Люди бегают, работают, суетятся, их что-то волнует. Вася дергает кого-то пробегающего мимо за рукав:

– Эй, брателло, постой!

– Не могу. Отвяжись. Мне в номер триста строк...

– Эх, мне бы ваши заботы...

– Да какие твои заботы! С утра выпил – весь день свободный.

Вася заходит в чей-то кабинет со стеклянной дверью, там сидят двое, разговаривают. Один начальственный, трезвый, ответственный, другой типа Васи, с утра свободный. Начальник говорит Васе:

– А, привет, заходи! Видишь, Уткин опять дуркует. Вот придумал феню, хочет у меня двести долларов выцыганить.

– Чё, просто так?

– Нет, пистолет предлагает. Ну не мудак?

– Откуда я знаю, кто у вас тут мудак, а кто нет...

Уткин, человек с измученным лицом, протягивает Васе вялую пятерню. После трехсекундной паузы беседа продолжается.

– Слушай, ствол нормальный. Совершенно. И два магазина. Вот, смотрите.

Он достает из портфеля газетный сверток, а оттуда «Макаров». И две заряженные обоймы, в которых мутновато светятся полукруглые желтоватые головки пуль.

– Где взял?

– Бандиты подарили. Знакомые.

– А может, этот ствол мокрый? Может, из него Политковскую застрелили? И что тогда?

– Да он чистейший! Отвечаю!

– Ты-то откуда знаешь?

– Точно тебе говорю!

– Не, знаешь откуда?

– Бандиты сказали...

– Ну и нахалы твои бандиты! Ну ладно, допустим, куплю я, – продолжал маленький начальник. – И куда я его дену? Что, буду с ним по улице ходить? До первого мента?

– Ну почему же... Ты будешь просто ходить с ним...

– Не, ну тебя на хер с твоим наганом...

– Это не наган, это «Макаров».

– Зачем я с тобой разговариваю? Только время трачу...

– Ну ладно, тогда дай мне денег, а пистолет будет залогом. Пусть у тебя в сейфе лежит.

– Не дам я тебе никаких денег.

– Тогда просто пистолет пусть пару дней у тебя в сейфе полежит. У тебя же два ключа, дашь мне один.

– Ты в курсе, что у меня там казенные бабки лежат, между прочим?

– Ты что думаешь, я их возьму? Ты с ума сошел!

– Да ты просто больной. Ты просто охуевшее животное.

– Ну ладно, тогда я пошел. Раз так. Дай мне на пиво, и я пойду.

Начальник роется в карманах и бормочет:

– Оригинальный способ вымогать на пиво. Пожалуйста, под дулом пистолета... Оригинально, молодец, это вполне себе креативно... А ты, Вася, чего зашел? По делу или тебе тоже на пиво надо?

Но Вася выскакивает вслед за Уткиным, который, взяв смятые бумажки, вышел в коридор.

Он хватает Уткина за плечо и шепчет:

– Давай, беру ствол. Вот тебе сто долларов, а сто после, не ссы, отдам.

Уткин оглядывается по сторонам, берет сотку, засовывает ее к своим мятым бумажкам и с размаху укладывает на Васину ладонь газетный сверточек. Вася засовывает его в карман. У него наконец счастливое лицо. Он заходит в сортир, запирается в кабинке и там щелкает затвором, передергивает, вставляет и достает магазин. Патрон, блеснув красной медью гильзы, вываливается на пол и звучно стукается о плитку. Доктор поднимает его, засовывает в карман и выходит из сортира.

Вася звонит по мобильному:

– Але. Привет, это я.

– Давай встретимся!

– Сегодня, прям щас.

– Ну я тебя очень прошу. Давай, а?

– Ну и слава Богу. Там, где был детский праздник, твой день рождения, с клоунами, когда ты была маленькая. Помнишь? Ну все, молодец. Давай, жду.

Вася снова едет на чайнике, как всегда, это ржавый «жигуль», а за рулем натурально вечный кавказец. Машина подъезжает к кафе «Билингва», и Доктор выходит. В кафе он оглядывается и, увидев за столиком одинокую девушку, подходит к ней, улыбается и садится за стол. Это его дочка. Она молода, хороша собой, вся в черном, раскрашена как готка, а на шее и на перстнях у нее черепа и перевернутые кресты. Вася смотрит на все это дело, пытаясь не показывать своего неудовольствия.

– Привет. – Он пытается улыбаться весело и беззаботно, так, как может улыбаться только успешный малопьющий человек, за которым не гонятся кобели-людоеды. – Ну как ты?

– Я?

– Ну конечно, ты!

– Нормально, – отвечает она довольно холодно.

– Это хорошо... – говорит он задумчиво.

– А что это ты такой торжественный? Типа, хочешь мне объявить, что женишься? На молоденькой, надеюсь?

– Нет-нет, все не так. Я совершенно не женюсь.

– Почему?

– Ну... Как-то не складывается. И потом, мне не до того.

– Почему?

– Ну... У меня сейчас другие проблемы.

– А. – Ей не очень интересно с ним, но она вежливо сидит и слушает. Он понимает это. – И зачем же ты меня вызвал? Решил повоспитывать? В самом деле давно ты за это не брался.

– Ну почему же...

– Почему же в каком смысле? Что не очень давно воспитывал? Или я не угадала и ты вообще про другое?

– Знаешь что... Мы, может, больше не увидимся. Я подумал: а вдруг это – все? И захотел с тобой повидаться.

– О! И твоя мечта сбылась. Ты со мной повидался.

– Да-да, мне повезло, – сказал он грустно. – Вот смотрю на тебя и думаю: до чего же ты хороша!

– Да? Ты так думаешь? – спросила она скучным голосом.

– Правда.

Им принесли два пива, чипсы и куриные крылышки.

– О! – сказал Вася довольно и после спросил с легким беспокойством: – Это что, ты пьешь?

– Не тебе ж одному пить.

Вася смолчал. Они стали пить пиво.

– Как мама?

– Мама? Да замечательно. В наилучшем виде.

– У вас как с ней, нормально?

– Прекрасно. Мы лучшие подруги. Мы просто не разлей вода. С ней так интересно! – У девочки загораются глаза.

– Да? Хорошо. Куда вы ходите с ней?

– Гм. Тебя туда не пустят. И тебе там будет неинтересно. Вася посмотрел на нее задумчиво, он, кажется, понял, куда они ходят.

– Тебе нужно чего-нибудь? Давай скажи, я куплю.

– Нет, у нас все в порядке с деньгами.

– С каких это пор?

– С тех пор, как ты спрыгнул.

– О!

– Да, вот так.

– Она что, нашла какую-то богатую работу?

– Откуда я знаю? Мне-то что? Бабки есть, и ладно.

– В общем, вы с ней ладите? – спросил Вася, рассматривая на своей дочке жуткие перстни.

– Ладим-ладим. – Она допивает пиво и встает: – Извини, у меня дела, надо бежать.

– Что, уроки делать?

– Нет, какие уроки, ты что! Мне с собакой надо гулять.

– С какой?

– С нашей. У нас собака теперь, а ты не знал! Вот, собака. А ты не разрешал никогда.

– Я – да, не разрешал... И что же за собачка у вас? Разумеется, как всегда это бывает с одинокими женщинами, это маленькая сучка-болоночка, а уж никак не, как могло показаться развращенному уму, здоровенный черный дог? – Вася начал заводиться.

– Шутки твои очень глупы. У нас как раз черный дог. Мальчик.

– Ну конечно. Я понимаю. Но я не отчаиваюсь и когда-нибудь увижу, как пожилая дама прогуливает маленькую асексуальную собачонку... Как у Чехова в этой, как ее, «Даме с собачкой».

– Папа, ну это глупо все. Извини. Пока.

И она ушла. Вася тут же заказал 200 водки.

Вася выглядывает из окна и тут же отшатывается. По лбу у него течет холодный пот, глаза широко открыты. Он еще раз осторожно смотрит в окно. А там свора черных кобелей. Подходят все новые и новые.

– Обложили... Поджидают... – шепчет он. – Как же они меня, суки, выследили?

И тут он видит того самого черного кобеля, того, на котором его бейсболка. Он стоит с гордым видом в сторонке, и вновь прибывающие собаки подходят и нюхают на нем эту кепку. Понюхав, отходят довольные, – типа, они все поняли.

– Нет бы просто меня пристрелить, убить и все! Так им хочется еще покуражиться! Поиграться с черными собачками! Они, может, какой-то новый ритуал хотят учредить, на моих причем костях! Ну суки, и все тут...

Вася видит, как у подъезда останавливается такси. Выходит таксист, открывает заднюю правую дверь, и оттуда выпрыгивает толстый черный кобель и идет к своим. Шофер смотрит ему вслед, чешет затылок, а потом достает из кармана пятисотрублевку и смотрит ее на свет: вроде настоящая. И засовывает ее обратно в карман.

– Это у них важный клиент. А которые попроще, те, наверно, на метро добираются.

К таксисту, который все еще не уехал, а сидит в машине, приближается кобель из стаи. К нему только что подходил основной кобель в бейсболке и что-то ему вроде даже сказал. И тот подходит к машине, встает на задние лапы и зубами подает бумажку, на ней адрес. Шоферу и так нехорошо после прошлого кобеля, а тут еще новый! Он недоволен, он замахивается на собаку, грязно ругается и заводит мотор. Но уехать ему не удается: тут же из кустов выскакивают двое подростков и прокалывают все четыре колеса. Они убегают, водитель выходит из машины, садится на землю и плачет.

– Увидеть бы их... Кто ж это такие? Откуда ж они взялись, твари? Поймать бы одного...

Через полминуты подъезжает еще одно такси. Первый шофер, с домкратом в руке стоит, все еще держась за крышку багажника, и смотрит – что дальше. Собака снова тычет свою не то что бумажку, а даже картонку с адресом, шофер смотрит... Из кустов выглядывают те два хулигана, но шофер таки открывает дверь и запускает кобеля.

Вася, выпив водки и не отходя от окна, начинает звонить.

– Слушаю, дежурный, – отвечают на том конце.

– Але, але! Это Вася, старик, ты узнал меня? Такая ситуация, что мне пиздец. Дима! Выручи, брателло!

– А чё там у тебя?

– Да пиздец у меня, понял? Пиз-дец. По буквам даю: падла-ирод-залупа-долбоеб-ебало-цирк.

– Кто все эти люди?

– Ты заебал своими шутками, понял? Меня тут обложили кобели и порвут уже на хуй!

– У тебя чё там, белая горячка? И давно у тебя это все? Я знал, что этим кончится. Не еби мне мозги, я на работе, понял? Не как ты – выпил с утра и весь день свободный.

– Мудак ты, и все. Я серьезно! Ну, помнишь ваши эти дела, ты мне рассказывал, как собаки по заказу рвут людей? И какой-то ваш начальник докладывал, что это все не случайно, а по заказу? Наемные такие сучьи киллеры?

– А, да-да...

– Блядь, так вот же они. Приезжай быстрей, а то порвут меня, и опять у вас будет висяк.

– Все, еду, еду! Только ты смотри из дому не выходи.

– Хер его знает, может, они и в доме достанут, чего от них, тварей, ждать и не знаешь...

Наконец Вася видит, как с разных сторон к дому подлетают милицейские машины, из них выскакивают омоновцы с автоматами и еще люди в черном с удавками, они начинают ловить собак и закидывать к подъехавшую задом грузовую машину с открытыми створками дверей. Собаки мечутся по двору, визжат и лают, менты орут, скрипят тормоза. Один кобель кидается на мента, тот, прокушенный и весь в крови, орет и убивает кобеля автоматной очередью. Мента тащат в сторону и укладывают на носилки. Снова слышится стрельба, бешеный лай и ментовский мат.

А с детской площадки, на которой со своими собачками в детские песочницы срут собачники, раздаются крики:

– Как вам не стыдно! Сейчас мы позвоним в общество защиты животных!

– А в общество защиты людей не хотите, блядь, позвонить? – спрашивает мент, на руках у которого только что помер, уронив голову на грудь, укушенный. – Всех перестреляю, сука-а-а-а!!!

Стрельба, и лай, и мат становятся все громче.

Кровавые кадры собачьих растерзанных туш с торчащим мясом. Раненые менты. Собачники с битыми лицами. Жалобно визжащие их собаки, которым досталось от милицейских ботинок.

Подъезжают телевизионщики с камерами, суетятся, диктуют стенд-апы. Появляется и Митволь. Он подходит к одной из камер и говорит:

– У меня такое чувство, что этот дом построен с нарушениями природоохранного законодательства! Здесь к поверхности очень близко подходят подземные воды и потому...

Некий мент оглядывает всю эту картину и звонит по телефону:

– Все спокойно, выходи.

Вася смотрит в окно: вроде все нормально. Он улыбается, с облегчением вздыхает и идет к двери. Но по пути останавливается, поднимает указательный палец и возвращается в комнату. Там он достает из сумки газетный сверток и выколупывает из него пистолет. Что-то ему подсказывает, что опасность не миновала. Клац-клац, и он входит в подъезд с пистолетом наготове, он идет с ним, как американский коп в кино. Менты внизу расслабились, шутят, разливают водку, смеются.

А Вася медленно спускается по ступенькам. Он идет, идет...

Внизу тихо-тихо скрипнула дверь. Вася не обратил на это внимания.

Когда он ступил на лестничную площадку между третьим и вторым этажами и повернул, чтоб спускаться дальше, тут он и увидел еще двух недобитых кобелей. Они сидели в засаде, и баба Валя их выпустила. Это такой засадный полк. Баба Валя смотрит на Васю злорадно, в тот момент как кобели уже готовы кинуться вверх на Васю. Он успевает открыть огонь, но баба Валя заслоняет собак своей грудью – и обе пули достаются ей. Кобели рвут Васю на части. Ужасное зрелище!

Менты, которые только что перестреляли всю собачью стаю, бросают недопитую водку и кидаются наверх. Они видят страшную картину: кобели рвут на части остатки Васи, он быстро и постепенно превращается в уменьшающийся с каждой минутой бесформенный обрывок мяса. Менты после трехсекундного замешательства начинают палить из автоматов, грохот на весь подъезд, дым, гильзы звенят, сыплется штукатурка со всех сторон. Крик затихает после того, как окровавленный, многократно простреленный кобель откусывает Васе голову. Менты подходят ближе...

– Эх, не уберегли! Бедный Вася... Опять мы по смертности журналистов выскочили на первое место!

Одни выносят останки Васи на улицу, другие осматривают кобелей.

– Что ж они такие живучие, суки? Мы ж из «Калашниковых» лупили!

Один пошарил по собачьему телу – и мы видим снятый с кобеля собачий бронежилет. Который сверху обшит собачьим же мехом под цвет.

– Во дают!

На улице к ментам подходят люди из собачьей общественности. Один из граждан, желая подойти совсем близко к ментам, переступает через Васин труп и орет:

– Убийцы! Ничего человеческого у вас нет!

И он плюет в лицо милицейского сержанта. Тот в бешенстве. Он выхватывает пистолет, дико вращает глазами и вдруг смотрит на овчарку, которая на поводке у мужика. И простреливает собаке голову. Хозяин падает в обморок. Он лежит рядом с застреленной собакой. Звучит сирена «скорой помощи».

Другие менты заходят в квартиру убитой, благо дверь открыта, и начинают обыск. По стенам развешена собачья порнография с участием человеческих самок. Жуткие фотокарточки. Целая галерея портретов черных кобелей. Менты видят и кипу видеокассет. Включают видак, ставят кассеты – и там, разумеется, порносъемка. Кобели пыхтят, высовывают розовые языки, размахивают хвостами... На столе они видят включенный компьютер, смотрят: а там сайт любителей собак, на котором баба Валя вела форум «Как заниматься любовью с черными догами».

Мент читает последний вопрос:

«Как лучше все устроить, если у одной дамы два кобеля?»

Мент ухмыляется и набивает ответ:

«Всех на хуй пристрелить – и обоих кобелей, и суку».

Он хохочет. Все на нервах. После снимает с плеча автомат и начинает палить по собачьим портретам, по стенам и шкафам. Летят щепки, обрывки бумаг, а из тумбочки со снесенной автоматной очередью дверцей высыпаются банкноты в пятьсот евро и летают по комнате.

Патроны кончились. Мент плюет на пол и выходит из комнаты.

На похороны Васи собралось не так много народу. Тут журналисты в свитерах и голубых джинсах, какие-то провинциальные родственники, посторонние бабушки, которые приходят получить заряд эмоций. Выносят гроб, пьяные музыканты нескладно исполняют траурный марш. Похоронная процессия трогается. К ней подходит другая процессия, собачников. Они идут со стороны соседнего дома, на котором богатая вывеска: «Собачья выставка». Это они так подгадали. И для конспирации тоже. В какой-то момент собачники кидаются на похоронную процессию и начинают ее громить. Они бьют бабушек, дедушек, науськивают на людей собак – лай, крики.

В какой-то момент из засады выскакивают и менты в сине-голубом камуфляже, и омоновцы с петлями и начинают душить собак. Опять под вопли интеллигентов. Но тут задушенные вдруг начинают превращаться в человеческие трупы. Люди несут плакаты с текстами: «НАШИ против зверей», «Люди круче собак», «Собачьи питомники – бомжам!», «Топи щенков, люби младенцев!» У некоторых в руках портреты Суркова. Далее эту колонну распихивает другая, это альтернативные собачники. Причем собаки у них светлых тонов – белые или на худой конец бежевые. Они спускают этих собак с поводков, и начинается бой белых собак с черными, это не то, что собачий бой, а настоящее собачье сражение. Собирается толпа зрителей, люди толпятся на балконах, вопят и улюлюкают.

Белые собаки порвали и победили черных. Похороны успешно продолжаются. Все, как положено: яма, гроб, цветы и прочее.

Доктор забирает Васину дочку с кладбища. Ей 14 лет, она весьма хороша. Они идут по аллее. Он смотрит на нее влюбленными глазами. Он весь в чувствах и на нервах. Она делает вид, что смущается, и потихоньку, как бы незаметно, снимает с пальцев сатанистские перстни и прячет в сумочку. Он делает вид, что верит в ее смущение. И вытаскивает из бокового кармана пиджака фотку, и тайком смотрит на нее, прикрывая полой пиджака – а там баба Валя посвящает эту дочку, голую, в черные суки, в присутствии черного кобеля. Доктор говорит девчонке с пафосом: «Не волнуйся за свою честь!» И врет: «Я пидорас». Она делает вид, что это ее успокаивает. Они уходят с кладбища, обнявшись, картина лирическая, надо понимать, что их ждут восторги любви.

Ночь. Кладбище. Васина свежая могилка. Собачий вой сперва вдалеке, а потом все ближе и ближе. Появляется стая кобелей, которые начинают рыть землю на свежей могилке. Могила наконец разрыта, собаки разбивают гроб и зубами достают труп.

Но тут из засады снова выскакивают Васины друзья-менты и огнеметами жгут кобелей, стараясь не задеть Васю. Мечутся горящие собаки, воют и лают, языки пламени, горят кресты.

Это пламя высвечивает группу из трех человек, они расположились чуть в стороне. Один из них – Доктор. Он изо всех сил пытается удержать бьющуюся в судорогах Васину дочку, она трясется, орет, у нее жуткий вид, волосы растрепаны. Не будь на ней наручников, он бы ее не удержал. Третий в этой композиции – тощий, изможденный постом монах с растрепанной бородой, весь в черном, который громко, крича, произносит некий текст на греческом. На нем тоже отблески пламени. Тяжелое зрелище.

Потом все кончено. Дочка утихает и засыпает. Костры догорают. Убитые кобели уложены в ряд, как застреленные боевики. Вдоль ряда идут менты, один с фонарем, другой с пачкой фотографий-ориентировок. У каждого кобеля он останавливается и тасует карточки, бормоча под нос: «Особые приметы... особые приметы... Так, так...»

Еще один мент подходит к монаху, он еще более изможденный, чем прежде. Мент кивает, кланяется, говорит:

– Э... Здрасьте. А что у вас тут было-то?

Монах молчит. Он смотрит в сторону. Вместо него отвечает Доктор:

– Изгнание бесов. Обычная история. Что, разве непонятно?

– Мне? – переспрашивает мент. – Ну, не очень. Я, честно говоря, такого еще не видел.

– Ага. А мы, думаешь, вот такое видели, что вы тут устроили?

– Гм... – Монах приходит в себя. Он говорит менту: – Ну, у меня-то понятно что. А ты мне скажи, это чё тут у вас было?

– Да это все сатанисты, будь они неладны. Агентура донесла, что им нужен Васин труп. Им для черной мессы. Вон, видишь, отец, ящик валяется здоровенный? Так там вакса. Они его собрались ваксой всего раскрасить. И какие-то их ритуалы устроить. Чего-то такое.

– Это кто ж хотел, собаки, что ли? Что ты несешь? – строго спросил монах.

– Не, не собаки. Хозяева ихние, сатанисты.

– А собаки-то кто тогда?

– Ну, исполнители.

– А, как всегда, исполнителей перебили, а заказчики ускользнули, да? Причем совершенно бесплатно?

Мент с понурой головой разводит руками и медленно уходит к с своим.

После ясное прозрачное утро, и Доктор завтракает в богатом кафе на террасе. Рядом Васина дочка. Понятно, что это «Боско-кафе», оттуда прекрасный вид на Красную площадь. Виден Кремль. Над ним, как всегда, летают стаи ворон, они зловеще каркают. Доктор читает свежую газету. Там текст: «Особые черные сенбернары, состоящие на службе в прокуратуре, подкидывают наркотики обыскиваемому, когда против него нет улик».

Доктор вдруг припоминает этих черных сенбернаров, которых он видел на карточках из Васиной съемки на черной мессе. Идут кадры: эти собачки в синих прокурорского вида собачьих костюмчиках сидят на мессе в VIP-ложе. Потом кадр – бляди-блондинки пляшут голые, потом с потолка сыплется угольная пыль, она сверкает в лучах фонарей и прожекторов, и бляди постепенно – от кадра к кадру – становятся брюнетками и даже негритянками. Эти кадры сопровождаются музыкой Высоцкого: «Мы топливо отнимем у чертей, свои котлы топить им будет нечем». Потом этих блядей намазывают черной икрой пиратской – ее лопатами накидывают люди в пиратском прикиде с кривыми ножами, в тельняшках и банданах. А потом кобели слизывают икру с блядей, рвут на них трусы – и репортаж на этом кончается.

Доктор зевает, ему уже скучно думать про черные мессы, они ему надоели. Он перелистывает страницу, заглядывает в новый раздел и улыбается, тыкает пальцем в газету и говорит:

– Ну вот, видишь, а ты говорила, что я чудовище! Это не так. Точнее, я уже не чудовище. Со вчерашнего дня. Видишь, возраст согласия теперь четырнадцать лет.

– Это что за возраст такой?

– А такой, что меня теперь не посадят за совращение малолетних. То есть совращение тебя. Вашему брату теперь разрешается выходить замуж с четырнадцати лет.

Они смеются. Светит солнце.

К молодым подходит дедушка, его роль играет Тихонов – Штирлиц, он в берете и темных очках – как в том кино, где он играл слепого ветерана. С ним собачка-поводырь на поводке. Собачка – черный лабрадор. Слепой подходит ближе и говорит:

– Дайте мне воды, пожалуйста.

Доктор смотрит не очень довольно, однако же подает початую бутылку «Святого источника». Слепой кидает в бутылку некую таблетку и выливает полученную жидкость на собаку, и с нее начинает сходить черная краска. Оказывается, этот лабрадор бежевый, перекрашенный. Он смотрит очень умно на Доктора. Слепой снимает очки и тоже смотрит на Доктора и говорит:

– Спасибо вам, что избавили нас от этих негодяев. Теперь русские собаки доброй воли наконец могут вздохнуть спокойно. А то, вот видите, нам даже пришлось перекрашиваться... Сколько ж они нас мучили!

Доктор, конечно, удивлен, но особо не показывает вида.

Штирлиц говорит ему:

– Ради Бога, примите от нас, сирот, скромный подарочек на память.

Он кладет Доктору на стол старый, потертый портфель-дипломат. Доктор брезгливо осматривает этот портфель и наконец открывает его, а там куча денег бумажками по пятьсот евро.

– Что это? Откуда это у вас?

Штирлиц порылся в денежных пачках и достал оттуда кипу листков, это ведомость с такой шапкой: «Взносы первичной организации сатанистов ЦАО Москвы за I квартал. Строго секретно». И дальше там фамилии и суммы цифрами и прописью.

На лице Доктора сомнение. Штирлиц понимает это и говорит:

– Берите! Не то я сейчас позову милиционера! Вам лучше взять это и уйти.

– Гм... А вам?

– Послушайте, мы сами о себе позаботимся. Вы же видите: тут только за первый квартал. Нам хватит...

Доктор прощается с лабрадором и его хозяином, те отходят в сторону, останавливаются и смотрят на собачье шествие, которое как раз начинается на Красной площади. Первая колонна – сенбернары, причем первый ряд запряжен в тележку типа тех, которые везли тут же на первомайских демонстрациях и там щиты по бокам с надписью «Повысим спасаемость людей в горах на 10 процентов по сравнению с прошлым годом!»

Дальше идут светлые, такие безобидные собачки, на их тележке слоган: «Люди слепы, без нас они погибнут».

Третья колонна – волкодавы с текстом «Мы волчьей крови, но служим людям».

Четвертая – «Скажи наркотикам „нет“!».

Пятая – «Граница на замке, спасибо нам!».

Шестая колонна идет со слоганом «Россiя – для русских собак! Бей черных, это звери! Звери, вон из Москвы!».

И так далее.

Из динамиков идет песня «Пропала собака».

Штирлиц стоит в стороне и, сняв очки, плачет от счастья. Он шепчет про себя:

– Ей-богу, как в 91-м у Белого дома...

Доктор, посмотрев на марширующих собак, открывает дипломат, достает оттуда пятисотевровую бумажку и подсовывает под пепельницу. После он берет Васину дочку под руку, и они уходят. Бьют куранты.

На экране крупно: «Happy end». И далее мелко – титры.

Титры идут на фоне сцены в почти опустевшем кафе. В котором в дальнем углу сидит дама в платочке типа хеджаба, лицо ее спрятано за раскрытой книгой, видно ее название на обложке: «Влюбленный опричник». Там нарисован червонный валет и метла с головой черного лабрадора. Когда молодые отходят подальше, из-за обложки высовывается голова дамы – это Васина бывшая жена. Она задумчиво смотрит на свою дочку рядом со старым козлом...

* * *

– Странное совпадение, – сказал Доктор задумчиво, когда они вышли из кинозала, – нас одинаково зовут...

Иногда он просто ей рассказывал про всякие книжки или даже их пересказывал. Надо же чем-то заполнять паузы. Между первой и второй. Не лежать же действительно молча...

– ...При советской власти покажи палец – и уже смешно. Покажи дулю в кармане – так и вовсе гениально. Потому «Живаго» казался нам таким ломовым. А поди перечти его сейчас – так это ж слабо... Ну и что с того? Тогда-то это было круто – написал антисову в совке и тиснул на Западе! И ему присудили Нобеля! Конечно, мы были воспитаны на пустой ерунде, на том, что ерунда – это единственно возможная в жизни вещь. И что-то чуть лучшее, чем дрянь, уж нам казалось гениальным... А на самом деле текст-то слабый. Герой размытый, Лара – никакая, все как-то путано. Примечательно, что прежде Живаго нам казался тонким – вот интеллигент как осмысливал революцию. Ну, хоть здравый смысл в этом был – примкнуть к победителю. Сейчас же видно, что Живаго развел пафос вокруг банального грабежа и передела собственности, и теперь, когда большевики сдулись до состояния пшика, каким действительно жалким выглядит Живаго с его беспомощной болтовней, с его пусканием пузырей!

Ей и это нравилось слушать. Она знала сотни три стихов Пастернака наизусть в отличие от него – но незачем было про это с ним. Это б снизило настроение...

– А вот такой есть дедушка Мэйлер, ломовой писатель! Кажется, он жив еще, как ни странно. Так его старая книжка мне недавно попалась – «Крутые парни не танцуют». Там очень смешно: от одного парня ушла жена, он запил и трахнул какую-то крашеную блондинку. Масть тут важна, потому что у него жена тоже была крашеная, и получился такой акт ностальгии. Половой акт ностальгии. Ха-ха. Дальше у него провал в памяти – наверно, белочку поймал, в смысле белую горячку. И вот приходит мент знакомый к нему домой и говорит: «Ты, это, имей в виду, щас облавы начнутся, борьба с наркотиками – так что ты свою траву-то перепрячь, которую мы с тобой на пару курим. Но только я тебе ничего не говорил». И этот парень едет в лес, где у него тайник, лезет туда рукой, чтоб вытащить мешок с травой, но вместо этого вытаскивает... отрезанную женскую голову. Крашенную в блондинку. Как он любит. Парень кидает обратно в нору эту непонятно чью голову, успев на нее глянуть мельком только с затылка, мчится домой и там уходит, то есть возвращается, в запой. Побухав так пару дней, он все-таки собирается с силами и едет забрать эту бедную голову из своего тайника. Приезжает, значит, лезет в норку... А там уже две головы! Практически одинаковые. Он чуть с ума не сходит, на фоне запоя тем более. Привозит головы домой, а там у него сидит старик отец, приехал помирать, у него рак под занавес. Он лысый от химиотерапии. И вот этот умирающий папаша, чтоб развеяться, едет на катере и топит эти головы (одна оказалась жены, а другая – той подружки, которую он снял по пьянке). Старик был человеком основательным, он еще проволоку продевал в глазницы, когда привязывал эту расчлененку к якорю, чтоб не всплыла. И там еще был среди толпы персонажей один пидорас-миллионер, который только с одной женщиной чувствовал себя не пидорасом.

– Это как – не пидорасом?

– А так, что она ему делала оральный секс не простой, а трахала его языком, но при этом все-таки была баба. (Главный персонаж с этой дамой тоже был знаком в свое время и тоже любил так побаловаться – так она ему на зону, он сидел, забыл за что, писала письма с таким обращением: «Здравствуй, жопа!» И он от греха подальше, чтоб не было претензий от братвы, а то опустят, перестал с ней переписываться.) И вот у него такая появилась иллюзия, что он не пидорас, раз живет с бабой. Ну тут слишком он затончил все, Мэйлер этот. И короче, миллионер этот на этой даме женится, потому что пидорасом ему быть страшно не хочется. Свадьба, значит, брачная ночь, он снимает с невесты фату и подставляет ей свою задницу: «А ну-ка давай!» Она говорит: «Отвали, пидор, извращенец». – Как так, а супружеский долг сполнять? Я на тебе зачем женился?» – «Супружеский, – говорит, – исполню легко, вот, легла, еби давай, все, как положено. А к мерзостям меня никакой суд не приговорит». Короче, парень понял, что попал, и с горя застрелился на пляже под крики чаек. Там наворочено всего, типа, жена главного героя любила неграм давать, и все такое прочее, но в целом произведение жизнерадостное и жизнеутверждающее.

А «Двери восприятия»? Ломовая тоже книжка. Я как ее прочитал, побежал скупать все, что этот Хаксли написал. Но все остальное оказалось просто невозможно читать, это такая графоманская жвачка. Ну, короче, в этой самой его тоненькой книжечке про то, что... если совсем коротко, то главная беда людей, причина того, отчего им скучно живется и жизнь проходит зря, – это приоритет инстинкта самосохранения. Типа, лишь бы выжить, лишь бы наварить. И если б все были такие всегда, то человечество стало б просто сборищем дешевых самовлюбленных жлобов. Но к счастью, инстинкт этот можно немного пригасить, и способ простой: надо, чтоб в мозгах была нехватка питательных веществ. Вот тогда какая-то там перемычка размыкается, и человек видит красоту Вселенной и прочее в таком духе. Всякие видения и откровения – они как раз во время поста и бдений бывают. Вот отчего святые такие, какие они есть, и вот почему они не бросают все и не бегут устраиваться брокерами или в пиар нефтянки. Они-то знают, в чем настоящий кайф. Так, а еще есть мутанты, у которых эта перемычка разомкнута всегда. Они с утра до вечера видят красоту мира, слышат роскошные звуки и ощущают гармонию по полной. В нашем простом быту среди тех, кто не понимает, таких называют гениями. С результатами их деятельности можно легко ознакомиться, этим добром как раз заполнены галереи и библиотеки. Ну и вот все эти краски и звуки, вся красота – это у них каждый день. А остальные живут и видят только мерзость вокруг. Зато они могут бабла срубить или пойти зарезать кого-нибудь. Да, забыл сказать: этот Хаксли и не святой, и не гений. Он этого состояния достигал при помощи ЛСД, которая в те годы – 50-е, что ли, – наркотой не считалась. А теперь все, поезд ушел. Привет...

А вот был еще такой рассказ у Франса, ты его не знаешь, – «Жонглер Богородицы». Или даже Богоматери.

– Парижской?

– Ну перестань. Ты будешь слушать или нет?

– Ты что, не видишь – я уже слушаю.

– Ну вот. Рассказ очень поучительный, стебовый такой. Там был такой бедный бродячий жонглер. Он был страшно ловкий. К примеру, мог жонглировать двенадцатью ножами – и хоть бы что. Так он был в принципе смирный и богобоязненный, но вмазать любил.

– А насчет прочего? Женщин?

– Не, насчет этого не сильно он... А Богоматерь тут начинается с того, что он ей иногда молился. Ну и так однажды на гастролях, в смысле он шел из одной деревни в другую, ему встретился монах. Тоже бродячий. И сагитировал его поступить в монастырь. А там монахи соревновались, кто лучше будет поклоняться Марии. Один фигуры высекал из камня, другой рисовал, третий сочинял трактаты, четвертый – стихи, ну и так далее, и все это они посвящали, понятно, ей. А жонглер ничего такого не умел и поэтому сильно расстроился. Это было заметно со стороны всей братве. А потом монахи смотрят – жонглер такой довольный ходит. Подозрительно – с чего бы? Стали за ним следить и заметили, что он так и норовит в часовню ходить в одиночку, чтоб рядом никого. И решили подсмотреть. Подкрались они, смотрят в щелочку и видят: парень стоит у алтаря вверх ногами и жонглирует двенадцатью ножами. Монахи так поняли, что человек не в себе, что он много на себя берет, и решили его из часовни попросить. Но тут вдруг им явилась лично Богоматерь и вытерла пот со лба этого жонглера. Типа, ей понравилось, что парень выкладывался. Он оказался прав: решил для нее делать лучшее из того, на что способен, что умеет лучше других. И она, видишь, оценила. О как.

Зина все выслушала и говорит:

– А я вот ебаться лучше всего умею, так я, значит, тоже...

Доктору вообще не нравилось такое, чтоб девушка говорила слово «ебаться», а случаи богохульства так и вовсе его злили.

– Да пошла ты на хуй! Что ж ты несешь, любимая! Так ты вообще начнешь меня спрашивать, чем занимался Бог, пока не создал человека.

– А правда – чем?

– Слушай, я ж сказал – иди на хуй. Пожалуйста. Я тебя очень прошу.

– Ты мертвую уговоришь, – сказала она и кинулась на него. Практически как дикий зверь. Было весело даже не от этого, не от чужого тела, а в основном оттого, что кому-то оно, твое тело, так интересно и кажется прекрасным. И далее: раз оно отражает этот мир, так, может, и сам этот мир не так уж плох? И рановато мы на него почти совсем уж было махнули рукой? В этом, может, и вся для нас интересность любви? А иначе и на хер бы она нам – не фрикций же ради и не для новых детей, которых мы уж и не планируем делать...

Ходка

Однажды Зина сказала Доктору:

– Клево, мне нравится. Ты мне столько уже всего пересказал классного! Со мной такое первый раз, точно. Я никогда не встречала людей с таким хобби! Как ты к этому пришел? С чего вдруг так – такое?

– Да на зоне это началось. Привык там.

– Чего-чего?

– На зоне, я сказал.

– Гм... А что ты там делал?

– Я что? Угадай с трех раз.

– Ты правда, что ли, сидел? Не, я просто так спрашиваю.

– Проще не бывает. Я понимаю. Я подумал – а чего скрывать-то? Ты уж вон сколько про меня знаешь всякого и даже стыдного. Знай же и это!

– Не, ну ты зек такой неплохой. Нормальный.

– А то!

– Мне прям не терпится... Я представляю, как ты выходишь оттуда на волю. Ты там истосковался без баб, и я тебя встречаю. Я тебя, типа, ждала... И вот ты приходишь весь такой худой, голодный, задроченный, серый – а тут я.

И ты кидаешься на меня. А я как робкая лань... Можно спросить, за что ты сидел? Или это не принято?

– Я за что? Да ни за что.

– А, как Солженицын...

Доктор между делом вспомнил – еще когда он только начал бояться, что с ней что-то случилось, – своих мертвых подруг. Их немало накопилось уже за жизнь. Одну, из тройки самых любимых, он когда-то застал с лысым арабом Аль Хамиси, тот представлялся заезжим издателем, а был, похоже, арабским террористом, каких советское начальство любило прикармливать. И вот он под крышей издателя ебет чужую девушку... Некрасиво. Ну, это сейчас можно в таких терминах обсуждать ситуацию. А тогда по горячим следам все было несколько иначе. Жизнь выглядела прожитой полностью, законченной, финал казался Доктору настолько сильным, что все дальнейшее обещало быть только бледными подслеповатыми картинками. Он тогда подумал, что понимает теперь, что такое старость и как люди равнодушно ждут смерти, устав жить. Они осознают, что ничто уже не может их сколько-нибудь сильно взволновать и все теряет, в общем, смысл.

Картинка в тот раз была такая: она, запыхавшись, оторвалась на минуту от араба, и Доктор увидел ее растрепанные волосы, ее блестящее от пота лицо, его горкой высящийся смуглый волосатый живот и – что самое главное – здоровенную смуглую елду, придерживаемую ее тонкой девической ручкой. То, что у соперника хер длиннее, Доктора просто добило. «Если б этот чужой хер не был длиннее моего, я б просто на них обоих плюнул», – думал Доктор. Но вышло ведь иначе. Доктор встал в дверях, прислонившись к косяку, и стоял так молча, ожидая, когда у него снова посветлеет в глазах, а то ведь потемнело. Он чувствовал свой рваный пульс, который отдавал в шею после того, как в мозгах что-то вздрогнуло и там сразу стало как-то непривычно горячо, будто это не мозги, а что-то другое. И было еще такое чувство, что еще чуть с мозгами, еще чуть их встряхнуть – и настанет счастье... Доктор стоял так, пока те двое одевались, и смотрел на них. Мало что бывает отвратительнее голого толстого мужика, который торопливо одевается, запихивая в штаны стоящий здоровенный прибор... Она же смотрелась неплохо, все еще неплохо, при том что только накануне была прекрасной, великолепной, чудесной... В тот момент он с удивлением рассматривал ее тело, ему странно было думать, что это обычная девушка, такая же, как все, и ее ебут запросто все, ну, не все поголовно, а всякий, кто задастся целью ее добиться... Это было очень экзотическое переживание. Доктор, пропустив араба в дверь, взял за руку свою подругу, которая тоже пыталась молча выскользнуть из комнаты, сказал бледным хрипловатым голосом:

– Оставайся, зачем тебе уходить.

Она остановилась, посмотрела на него очень вопросительно, после, на араба, который был уже в коридоре, испуганно...

– Я в душ, – сказала она.

– Это нелишне, – похвалил ее Доктор. Он любил черный юмор, любил скабрезные шутки, но сейчас было не смешно. Они оба понимали, что не сходить ей сейчас в душ, не почистить зубы – это было уже как-то немного слишком... «Грл-грл-грл», – раздавался из-за стенки звук горлового полоскания. Доктор думал о том, что мирамистин тут оказался бы нелишним. А потом он обладал ею, прислушиваясь к своим ощущениям, и отследил такую вещь: она была ему в эти моменты скучна как обычная чужая женщина. При том что она очень старалась, она думала, что вопрос решен и недоразумение улажено. Она улыбалась – правда, немного грустно. И виновато, и задумчиво смотрела ему в глаза. Доктор сперва думал, что в жизни всякое бывает, что не первый раз у них такое, ну, почти такое, с Танькой, что не раз уж она уходила к чужим самцам, а в первый раз это еще в школе было, когда он совсем было сошел с рельсов, перед самыми выпускными экзаменами... Все это было, и не раз, но он все схавал, жизнь есть жизнь. Можно было каждый раз выбирать что хочешь! И он после пыток, которые проходили у него в голове, выбирал все-таки веселую красивую жизнь и все ее радости, из которых главная была – трахать девицу, от которой у тебя текут слюни, а не наличие себя на земле в виде несвежего подтухающего мяса с перемещением в дешевую гробовую тесноту и одинокую кладбищенскую сырость. Вот и на этот бы раз так... Но тут он вспомнил, что у араба хер длиннее. Араба он причем отпустил. «На него за что ж обижаться, пусть себе идет», – думал он, глядя на ее свежий теплый еще труп в ту минуту, когда он кончил ее душить. Но вскоре он спохватился, ему как-то сразу стало все в жизни непонятно – и он кинулся делать ей искусственное дыхание. Как их учили в школе на каких-то уроках. И как они после уроков играли в это самое искусственное дыхание. И вон его ей стал делать... Не понимая простой вещи: уже проступили трупные пятна, то есть поезд уже ушел. Его воздух, который вкачивал ей в легкие, с тихим хрипом шел у нее по хладеющей гортани и, еще немного теплый, выходил наружу. Глаза ее закатились и слегка уже остекленели. Он как-то отстраненно еще размышлял о цветовой гамме: цвет лица удушенной девушки – это цвет свежих фиалок, цвет трупных пятен... Красота и смерть, и расставание, и бесконечность, и одиночество. «И верность: теперь ее уже никто не будет ебать, – подумал Доктор. – Ну разве что какой маньяк в морге...»

И он тогда, в общем, сел.

А потом вышел. И жизнь его снова изменилась разительно, – в который раз уже.

Он вышел, и ему часто после то все вспоминалось. Классический тюремный запах дешевизны повсюду. Кирза, мерзость, несвежесть, затхлость, осевший зловонный никотин. Тяжелая накуренность в камерах...

Тюрьма в целом не выглядела преисподней, она даже немного напоминала институтские поездки на картошку куда-нибудь в разоренный колхоз. Те же линялые мрачные телогрейки, те же сапоги, те же серые рваные простыни, тот же скупой бледный суп, нищета, вонючие дешевые сигареты, то же отсутствие горячей воды, а что касается сортира, то тюремное очко – это даже шаг вперед от деревенского деревянного скворечника, открытого всем ветрам и, что самое увлекательное – морозам.

И никакого уединения. Днем и ночью вокруг чужие люди... Иные были чисто бомжи. Немало там и таких ребят, что роятся у пивных ларьков с пол-литровыми стеклянными банками, похмеляются. Были типичные мрачные какие-нибудь сантехники. Загнанные колхозные трактористы. Люди с обидами, со шрамами, с наколками, со следами порока, с испитыми, несвежими лицами.

А сколько там было вокруг безумных! Может, больше, чем на воле. Самый первый из сумасшедших, кого он там встретил, был убийцей. Он часто принимался рассказывать свою историю: «А только он остановился, тут я его топориком – у меня топор был туристический, знаете, с резиновой ручкой? Бью я топором, а тот рукой прикрылся, а у него часы были, на одной руке механические, а на другой электронные, которые кукарекают там и время показывают. Ну, я по механическим как дал, и они пополам, и руку вдобавок еще прорубил. И тут мужик пошел в отмах. Если б он не пошел в отмах, вот, не защищался самообороной, он бы живой остался! Я б просто не стал его добивать уже. Не столько бы злой был. А просто он отбиваться начал, и я прям озверел. Просто ненавижу, когда идут в отмах, чувствую, что я его уже... забью. И все равно они идут в отмах, меня это прям бесит уже. Так я топором. После он от середины площадки побежал дальше, где гаражи, и электрическая будка, и забор. Там тупик! Он туда забегает, видит, что тупик, но не успевает повернуться – и я ему ка-ак дал со всей злости – и череп расколол. Я ему голову прорубил насквозь, она треснула, только кожа стягивает, а больше ничего не держало. Врачи потом говорили, если б кожи не было, прям разлетелся бы череп вдребезги. Мужик упал, он хрипел... Он от крови начал захлебываться, уже все, „х-х-х“, – имитирует он, – и меня прямо взбесило это, его хрип. И я его еще... и обухом, и острием... У него всего там рубленых ран, как в деле написано, 17 только на голове и еще 17 ран на теле. Он лежит, и я просто обыскал его. У него документы были – паспорт, военный билет, пропуск, где он охранял, с какого-то, видать, завода, и деньги. И я еще по глупости – пьяный! – поглумился над ним. Снял брюки и ботинки, чтоб он вообще голый валялся, трусы, правда, оставил – с понтом в трусах из дому убежал, чтоб подумали, что это его как будто дома так потяпали. Смешно, да? А мой дружок один знал про это. Мы с ним вина купили и жрачки, денег же у мужика было 300 с чем-то рублей, мы ж карманы обшарили. Где сход Волги с Окой, там есть остров. Мы на него на лодке переплыли и напились там. Подельник мне кричит: „Я тебя сдам!“ А у меня первая мысль: „Убрать“. Достал ножик, на кнопке ножичек, он даже не услышал, как я его расклал, только – чик! – поворачиваюсь – и прям под сердце. Он не успел ни слова мне сказать. Потом взял его, прям с этим ножом, стащил за ноги в воду, и все. Я явку здесь уже сделал. А время прошло, его не нашли. Куда ж его найдут? Которые всякие спасатели там на лодке ездят, нашли, наверно, да подумали, что это бомжа труп...»

Не, когда к таким рассказикам привыкаешь, то и ничего.

И еще кругом висели роскошные плакатики: «Запомни сам, скажи другому: дорога к куму – дорога к дому», «Чем с ворами чифир пить – жижицу вонючую, лучше в оперчасть вступить – партию могучую», «Отсутствие взысканий – не ваша заслуга, а наша недоработка».

Бедность, нищета, из-за этого люди опускаются, много таких, на которых давно все махнули рукой. Они уж все растеряли... Зубной пасты нет у большинства. Некоторые ходят в баню с одной мочалкой, без мыла, – где ж его взять? Туалетной бумаги не хватает, вместо нее тряпочки какие-то. Нанять кого-то отдежурить за тебя по отряду или на хозработах заменить – десять сигарет; постирать белье – пачка «Примы»...

Странно, но еда часто оказывалась съедобной. Перловка со старинной какой-то столовской подливкой, суп из вермишели, щи... Перепадали иногда и котлеты, но это только в больничке. Там даже доставалось масло и молоко. А сладкого не хватало всегда, как в пионерском лагере или в армии. Здоровые мужики мечтали про пряники или серую какую-нибудь халву. И света не хватало, простого солнечного бесплатного света. Всегда были на окнах «реснички» и «намордники», которые застят зекам свет и создают подвальный, сарайный какой-то полумрак даже в полдень, превращают обычную, по сути, комнату в унылую убийственную темницу. Тюремщикам не приходит в голову простая мысль: не они дали людям свет, не им его и отнимать. А из света делать тьму, это кому ж служить? Каким силам? Известно каким... И кто придумал вот так забирать у людей свет? Оказалось – инструкция такая есть...

Ему вспоминались офицерские лица – суровые, неприятные, на которых читалась крайняя развращенность неограниченной властью над людьми. Эти серьезные физиономии, которые корчат люди, вырядившиеся в яркое, в золотое, в мишуру и блестящие штучки, это как бы карнавал и маскарад – но они там без всякого юмора надувают щеки! Хотя это тоже, пожалуй, не зря. Сплошь и рядом тюремщики выглядят странно, у них лица часто не майорские, а как у сантехников на карикатурах... Куда ж тут без формы? Выйди куда в штатском – самого заметут... Мы все привыкли снисходительно смотреть на офицерские красные лица, покрытые треснувшими капиллярами, без раздражения выслушивать типовые шутки пьющих... Что ж зоновским офицерам, разве меньше пить, чем милицейским или армейским? В таежной, глухой зоне среди соответствующей публики долгими зимними вечерами...

Тепло вспоминались прогулочные дворики площадью с однокомнатную квартиру в хрущевке. Дворик сверху покрыт решеткой, а над ней еще крыша от дождя – а то ведь иначе не выгонишь людей на прогулку! И вот прогуливаются арестанты, одетые в дешевые черные свои робы, в самодельных фуражках-«пидорках», как у де Голля. Кругом все казенное, унылое, тоскливое, да еще осенью, да на севере, под низким тяжелым небом. Но уж такая у нас родина!

Камеры ему иногда снились.

Камера она и есть камера. Метров семь или восемь квадратных, по размерам она сравнима с железнодорожным купе, и спать тоже приходится в два яруса – ну, только что камера будет раза в полтора длиннее. Для четверых, если в ней жить, – таки мало, тесно... На железной двери изнутри висит самодельный календарик: полоска из линованной тетрадки с числами и раскрашенный шариковой пастой бегунок на нитке. Дизайн разнился от камеры к камере, но смысл повсеместно был один: узники увлеченно следят за ходом времени. Чего-чего, а времени там полно у людей!

И еще – трогательная деталька – на стене над умывальником зеркальце какое-нибудь, выломанное из пластмассовой пудреницы, или просто нищий зеркальный осколочек. Еще из обстановки непременные железные эмалированные кружки, у которых ручки оплетены нитками, чтоб не горячо было хватать. И на полочке на виду какая-нибудь еда: маргарин «Летний», леденцы. И еще какой-нибудь «Поморин».

А ближе к двери – очко, заткнутое специальной тюремной заглушкой – это мешочек с песком на бечевке. Чтоб запах был слабее.

В какой-то из камер встретился ему предмет роскоши: черно-белый телевизор «Юность». Его не с воли передали, а из надзирателей кто-то отдал ненужную вещь.

И такая была еще забавная вещь: местами тюрьма облицована битым кафелем, как у знаменитого Гауди, который целый парк в Барселоне отделал в этой стилистике, нам очень близкой.

Бывали в тех местах и такие смешные вещи, как психологические лаборатории. Там кресла, музыка, золотые рыбки в аквариумах, фотообои, а на них золотая осень. Начальником этой роскоши был майор из бывших школьных учителей, который в тюремщики пошел за квартиру.

Унылая русская нищета особенно удручает в зоне. Нищета да плюс еще неволя. Тут легко приходят тоска, безнадега, мысли о смерти... О том, что точно не выкрутиться, не спастись. О том, что ждать тяжело. Униженному усталому невольнику трудно всерьез думать о возвращении в прошлое, в счастливую, какой она оттуда видится, вольную жизнь...

На воле думают, что тюрьма, армия, психбольница – это такие резервации для аутсайдеров. Лузеров туда убирают – зачем? Чтоб сбить спрос на жизненные блага? Чтоб не портили настроение тем, кому хорошо живется? Вольные воспринимают тюрьму как некий генератор зла. Есть миф, будто люди настолько страшны, что, если их не сажать, не мучить, мир рухнет.

Ну а что, когда сажают алкоголика, который ссыт в подъезде, весь подъезд счастлив. Людям приятно, что у них не нассано. И в чем их упрекнуть? А кто ссал, у того отнимают часть жизни. Это как бы такое временное убийство. Этот hell raiser поживет там вдали, убитый, а после может вернуться.

Много на тюрьме ужасов – так что ж? Наш человек, он избалован впечатлениями, его поди пройми. Все у нас было: и Чикатило, и зарубленные топорами да зарезанные ножом батюшки, и из пушек расстрелянные депутаты, и школьные выпускники, тысячами отправленные на убой в Грозный; русского царя с малыми детьми сначала расстреляли, а после, через 70 лет, похоронили. И это все как-то между делом, не сказать, чтоб страна захлебывалась от эмоций; ну было и было, что ж теперь...

Из самых ярких арестантских развлечений – приезд в тюрьму капелланов, деликатных интеллигентов с испанскими бородками. Они раздавали Евангелия и дорогие подарки – зеленые футболки с душеспасительными призывами. Православные батюшки маек почему-то не привозили ему. Но зато с ними бывали иногда настоящие разговоры – как на воле, на кухне в старые годы... Один такой был о. Михаил. Он любил говорить про судьбы Россiи, тема, что надо, кстати.

– Россiя – на Голгофе! А Европа – это благополучный Иерусалим, там знать не хотят, что происходит на Голгофе. Там распинают! Вся мировая история – это история борьбы Бога и Сатаны, а поле брани – сердце человека; это я Достоевского цитирую. Кто из людей выполняет волю сатаны, кто сопротивляется? Так получилось, Россiя при всей бестолковости, непонятности, безобразности жизни, которая здесь происходит, остается, как ни удивительно, Богоизбранной страной. И это не только мое личное мнение, это убеждение святых отцов!

– Ладно вам, избранной... Избранной для чего? – сомневался Доктор.

– Это избранничество ко спасению. Спасение есть в итоге путь в царство небесное.

– За что же такая честь?

– Думаю, за верность отдельных сынов и дочерей, за их верность до смерти. Взять один только ХХ век: число мучеников, которые в Россiи отдали жизнь за веру, не поддается исчислению. На Западе люди предпочитали приспосабливаться, а у нас – нет, стояли на своем.

Россiя – это не только Голгофа, это еще и место, где постоянно трясет. Тут трудно, тяжело. Конечно, кто-то опускается, начинает пить. Это можно сравнить с зерновым током. Идет обмолот. Это процесс очень жесткий и болезненный, но необходимый.

– Как-то слишком уж сурово идет этот процесс в Россiи. Вы никогда не думали, что это может плохо кончиться? Что все просто грохнется?

– Я уверен: не будет Россiи – и всего остального мира не будет. Россiя – изначально мировой буфер. Начиная с монгольского нашествия, которое она остановила, истекая кровью. И сейчас это буфер между Западом и Востоком. Не будет Россiи – крайности сольются, будет критическая масса, произойдет взрыв, который уничтожит весь мир.

– Ну что ж, прогноз оптимистический. Стало быть, если мы потерпим поражение, рухнем, никто не поставит ногу нам на горло – некому будет.

Но отец Михаил, он не тот был человек, чтоб в таких разговорах шутить. Он вел серьезную беседу:

– Сейчас в Россiи такое время, когда врата в рай и в ад одинаково широко распахнуты. Человеку сейчас очень легко проявить себя, показать таким, какой он есть. На Западе, там от человека не зависит ничего, все регламентировано и расписано. Государство, общество, законы – все человека поправляет, держит в каких-то рамках, ему не остается выбора, он ничего не может сделать, от него почти ничего не зависит. Вы знаете, отчего это коровье бешенство в Европе? Да потому что животные там стоят в бетонных стойлах, их кормят пищей с добавками, они не видят ни зеленой травы, ни солнца – ничего. Именно от этого у них бешенство! Иногда ж надо коров выпускать на луг попастись! И вот сейчас мы подходим к тому порогу, когда все благополучное западное общество оказывается в состоянии этих коров. Вопрос в том, когда именно наступит у них состояние бешенства. Запад мне представляется этаким жирным насыщенным бульоном. Запад говорит про свободу, но это чушь собачья: какая у них там свобода, они же рабы! Единственная свободная страна, которая еще осталась в мире, по моему глубокому убеждению, – это Россiя.

Странно было слышать похвалы самой свободной стране, сидя в тюрьме...

Но настал день, когда специально для Доктора его товарищи наняли, скинувшись, парня из соседнего отряда, и тот на своем аккордеоне сбацал на лермонтовские слова заветную песню: «Отворите мне темницу, дайте мне сиянье дня». Его вызывали на все проводы, когда выпускали кого-то на волю. И тюремщики это понимали, они в эти часы не заходили, не мешали, – даже им ясно было, что не надо такой кайф ломать человеку. Не надо... Свобода, новая жизнь, воскресение из мертвых... Экая славная минута!

Газета

Газета – не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но и коллективная мандала.

...Доктор стал захаживать с Зиной к ней в редакцию – это на проспекте Горбачева, в пяти минутах пешком от метро «Деникинская». Он прежде немало повидал разных офисов, но тут было иначе – веселее и проще.

Конечно, был и всегдашний, рабски с чужих образцов скопированный евроремонт, и стервозные секретарши, сексапильные и равнодушные, как недорогие проститутки, и пластиковые загончики для мелких клерков, где стояли маленькие, как в пивной, столики – только не стоячие, а для сидения на кресельце с колесиками. Там, как и в других присутствиях, сидели, ссутулившись, слегка напуганные люди, часто в очках, и тюкали по клавишам целыми днями, помногу куря и часто уходя в буфет пить кофе. А веселее других мест тут было оттого, что здешняя публика одевалась по-простому, почти все в джинсах и майках, или, по сезону, в свитерах, и люди громко орали, если надо было что-то сказать товарищу на другом конце зала, и матерно обкладывали друг друга, причем любя, так, что никто не обижался. Курили они повсеместно и запросто хлопали по плечу начальников, изредка проходивших по коридору. Что еще принципиально важно: водку на рабочих местах тут пили не только в часы корпоративных вечеринок, но и по дням рождений, а когда таковых не выпадало, то и вовсе без повода. По пятницам в каком-то из отсеков непременно было наблевано... Однако ж надо сказать, что казенных компьютеров люди не били и мебель не крушили, а про пьяные драки и вовсе речи не было. Но с другой стороны, и в шахматы никто не играл, и вязание было не в моде, и кладбищенская конторская тишина не пугала случайного визитера...

Вместо шахмат тут употреблялись нарды, за которыми фотографы коротали время в ожидании вызова, – это немного смахивало на дежурку в «Скорой помощи», в которой Доктор в молодости немало ночей провел. Сходство дополняли и спальные места – пара диванов, – на которых располагались дежурные и просто пьяные фотографы и дружественные им пишущие репортеры, которые по каким-то причинам не находили в себе достаточно сил, чтоб уехать домой.

Рассказывали там легенду, – которая, впрочем, была чистой правдой, – про некоего пришлого человека, литовца, который полгода или год жил в редакции, не выходя из нее! А чего выходить? Буфет есть, сортиров полно, внизу в подвале даже и сауна при спортзале. «А ночью-то куда он девался, где прятался?» – спрашивали посторонние, когда им рассказывали эту правдивую байку; они полагали, что этот пришелец скрывался в чулане или спал, сидя на толчке, запершись в сортире. Но нет! Он спал на полу, под компьютерным столиком, как и многие из выпивших ввечеру, или даже на диване в дежурке, где отдыхали самые настоящие дежурные, водившиеся в иных отделах... Кончилась эта история тем, что чужак не удержался и украл начинку из пары-тройки компьютеров и продал кому-то во внешний мир через неустановленных сообщников. Может, это были уборщицы, одну из которых отчего ж было ему не соблазнить. Какие б они ни были, они ему должны были нравиться, – он был ведь одинокий и невзрачный, его многие видели и вспомнили потом, когда все раскрылось, – бледный, тонкий, сутулый, с маленькими глазами, с жидкими волосами. Это угадать легко было – поди вообрази красавца и орла среди пластиковых загородочек, в вялой неволе, круглые сутки согбенного перед дешевым посаженным монитором... Привлекательность же уборщиц, которые расхаживали по этажам с оцинкованными звонкими ведрами в желтых иностранных резиновых перчатках, должна была расти с каждой новой неделей сидения взаперти... Из этого странного самодельного, самопального заточения он попал вскоре в настоящее, взрослое – когда его поймала-таки местная security и сдала, увы, ментам. Он потом, кстати, вернулся в Москву и стал работать в риелторской конторе, кто-то из репортеров его там встретил, когда покупал квартиру. Доктор приходил с Зиной в ее контору, поднимался на второй этаж в комнатки, в которых размещалось фотоагентство... Она ставила свою тяжеленную сумку на пол, делала зубастую, американскую, для посторонних, улыбку и громко здоровалась сразу со всеми. Ей кто-то издали лениво махал рукой, а с кем-то она перебрасывалась парой ритуальных фраз, какими обмениваются товарищи, или коротко обсуждала свои дела. Тон ее был невероятно деловой, сама она выглядела такой неприступной и гордой, что, казалось, никто б не поверил, расскажи Доктор про штуки, которые она с ним, для него выделывала еще час назад. При воспоминании про ее сноровку и жадность у Доктора поднималось желание. Но Зины уж не было, она оставляла Доктора сидящим на одном из диванов и убегала повидаться с кем-то в других отделах. Доктор оставался там подолгу один и от нечего делать присматривался к местной жизни, которая, впрочем, казалась ему, как человеку постороннему, вполне любопытной.

Из фотографов самым забавным Доктор находил Женю-хохла. Веселый мордатый блондин, он любил рассказывать старые анекдоты и заботливо разливал водку на производственных пьянках, прицеливаясь точно, чтоб никого не обделить. Сам он при этом не пил ни грамма после того, как вернулся из чеченского плена, где пробыл чуть не полгода. Подробностей он не рассказывал, отделывался шутками в жанре черного юмора, с грубыми и прямыми гомосексуальными намеками, но запой после возвращения у него по длительности был вполне соизмерим с кавказским пленом. Вернувшись из запоя к товарищам, Женя подшился и злоупотреблял теперь – приличный человек ведь должен же хоть чем-то злоупотреблять – только нежной дружбой с дамами. Он внимательно рассматривал гинекологические картинки в порножурналах для дальнобойщиков, рассказывал смешные истории про провинциальных девиц, с которыми доводилось веселиться в командировках, но, когда его начинали расспрашивать про его культурный отдых на казенном диване в дежурке, отмалчивался. Иные удивлялись, как же это Женя при таком вот своем как бы простодушии, при незатейливости, незамысловатости делает тонкие фотографии, глубокие, умные и еще с юмором... А другие и не удивлялись, они понимали – это ж все не от ума, не от образования, а так, по наитию, не из головы и даже вообще не изнутри человека, но откуда-то снаружи. Всякому, кто взялся развлекать публику каким-то искусством, остается от себя самого мало – так, только старание увидеть побольше да не отвлекаться на чужое, ненужное, что не от твоего ремесла.

Не разлей вода с Женей-хохлом был Леха-патриот. Непонятно было, отчего они так много времени проводили вместе, – они вроде были обязаны скучать вдвоем. Поскольку Леха, во-первых, увлеченно, помногу и вдумчиво пил, а срамных девиц страшно стеснялся и скорее всего близко с ними не знался никогда. В довершение этой картины тотального несходства и разительной роковой нестыковки Леха активно не любил евреев, при том что Жене-хохлу эта тема казалось скучноватой; из всего, что касалось евреев, его только анекдоты и могли развлечь...

– Евреи, они ведь какие люди? Они не такие, как все. Они знаешь что? Они мясо ебут, – начал как-то Леха. Доктор, который, скучая, ждал Зину, слушал от нечего делать.

– Ну и что? Пусть себе ебут. Лишь бы ко мне с заду не подкрались, – отвечал фотограф, склонясь над нардами.

– Как – мясо? – встрял Доктор. – Как-то странно звучит. Или я не так услышал?

– Все так вы услышали, – строго ответил Леха и медленно, кряхтя приподнялся с диванчика. – Вот я схожу в отдел и книжку принесу...

Леха ушел, а Доктор остался его тихо ждать. Ничего не происходило, разве только раза три забегали какие-то люди, спрашивали других людей, которых не оказывалось на месте, и равнодушно убегали обратно. Через пять минут неистовый репортер вернулся с книжечкой, с именем автора на обложке – фамилия его была Рот. Закладочка в книжке была как раз на дорогой для радикального патриота странице, на которой горячий еврейский мальчик, у которого все мысли были про одно, действительно по дороге из лавки домой кончил в теплый нежный кусок парной печенки.

– Но это еще не самое страшное! – сказал Леха со счастливым лицом.

– Не самое? – из вежливости спросил Доктор, чтоб вроде поддержать беседу. Хотя, конечно, изнасилование расчлененного животного, пусть даже и в самую печенку, в общем, не казалось ему настолько уж жестоким преступлением.

– Не самое! Хотя, казалось бы, какие нужны еще доказательства, что народ этот вырождается, что он дошел до крайней степени падения и бесстыдства?

– Это который народ? Какой? – не сразу сообразил Доктор, которому народ в эту секунду представился пассажирами общественного транспорта и гражданами, похмеляющимися у пивных ларьков пивом из майонезных баночек, и одетыми в свиные черные кожаны со множеством карманов покупателями на толкучках, которые стали называть оптовыми рынками. Можно было такую жизнь персонажей назвать вырождением, но делать это было вовсе не обязательно...

– Ну какой-какой! Да тот, что мясо ебет! Вас что, это не ужасает разве? А самое страшное, что печенку они после, вот со всем этим, изжарили и съели!

– Какая, действительно, незадача... – Хотя ему, как медику, было ясно, что «все это» было не что иное, как животный белок...

– Хотите, я вам книжку отдам? Мне уж не нужна, я прочел. А вы прочтите и, может, еще кому передадите...

– Гм... Спасибо... – Доктору всегда приятно было видеть людей, которые увлечены чем-то выходящим за рамки их личной материальной выгоды. Если человек хоть немножко не от мира сего, с ним можно дольше пробыть рядом, с ним можно даже без нужды встречаться. Такие люди указывают на какую-то не очень явную, не совсем ясно видимую красоту мира, которая способна дать утешение тем, кому оно нужно, и помочь оправданию жизни, прожитой тихо, незаметно. А идея – да пусть будет хоть какая – или нет? Скорее да – кто ж знает, что из идеи будет дальше.

– Пойду, кстати, съем котлетку из пизды трупа, – сказал, зевнув, Женя. – Может, покойница была еврейкой, так мне тогда с руки и котлетку выебать? Выебу – а ты, Леха, про это книжку напиши, как этот парень. У него, кстати, без картинок, а я могу и фотки сделать хорошие. Раскрыть тему ебли методом светописи.

– Женя, какой же ты, в сущности, идиот, – сказал Леха, скривившись. – Я с тобой говорю про серьезные вещи, а ты мне такую херню несешь. Ты всегда думаешь про пизду! Ну, при чем тут пизда? Да еще в виде котлетки? – Он говорил это, и у него еле заметно тряслись руки.

– Ну а что тебе будут в столовой подавать, филе, что ли, телячье? После того как вы скандал там учинили – дорого вам, бля...

– Да, учинили... А вы, фотографы, денег не считаете, а нам откуда столько взять?

– Да все там же; я, если б бухал, как некоторые, тоже б последний хуй доедал... – Тема алкоголя серьезно беспокоила и глубоко тревожила его, как всякого человека, который годами предается воздержанию.

Леха очень печально это все выслушивал. С лицом, порозовевшим от обиды, он встал, чтоб красиво выйти вон, но после передумал, и снова сел и раскинулся на диване.

– Грубый вы народ, – сказала Зина, которая как раз вошла в комнату с коробкой порезанных пленок, вытащенной откуда-то, видно, из подсобки, и сразу резко, несъедобно запахло отравой – это был проявитель в пластиковой кювете, как в Доме пионеров в те далекие пустые годы... – Орете, матом, сука, ругаетесь... А тут люди пришли и должны слушать...

– Да брось ты, Зин, ребята интересно рассказывают, – заступился Доктор за новых знакомых. – А я тебя, кстати, тоже давно хотел спросить: вот у вас тут на газете написано – «Издательский дом “Ъ&Ъ”». Это что значит?

– Как что? Издательский дом «Куплен-энд-продан», это пишется «KuplenЪ&ProdanЪ».

– Гм... Забавное имечко. Все продается, значится?

– Сам дурак. Ведь в бизнесе, в рыночной экономике самое главное что? Именно чтоб все продавалось и все покупалось, когда так, значит, это то, что нужно людям. В этом смысл свободы человека.

– А кто ж это купил?

– Да ты не знаешь. Это такие ребята, ну... Один олигарх, Черновский его зовут, и братья Березые.

– И тебя купили?

– Ну, можно и так сказать.

– Значит, они тебя могут вызвать и поставить раком?

– Ты дурак, что ли?

– Я дурак? – Некоторые женщины, когда обзываются, делают это очень зло и обидно, но, значит, знают за собой силу, и другие это терпят; Доктор решил в выяснение отношений из-за дурака не влезать. – При чем тут я? Это ты такая наивная идиотка. Вот тебя купили, а теперь будут с тобой миндальничать. А трахать еще каких-то других и платить им особо? Да ну, глупости!

– Ну, пусть и потрахают. А то вон ребята все котлеты переебут, вон все какие озабоченные... – равнодушно сказала Зина.

– Как писать – нацио нального или нациа нального? – спросил Зину в этот момент Женя, он подписывал как раз карточку с митинга новой партии и вот запнулся на слове, которое редко встречается в солидных газетах.

– Иди ты в жопу.

– Да я, Зин, с удовольствием – если это приглашение.

– Нет, ты не понял, в жопу – не в хорошем смысле слова, не в буквальном, а фигурально выражаясь, – объяснила она сладким голосом.

– Да? Ну, ничего страшного...

– Как же, право, меня утомили эти сексуальные маньяки... – пробормотал Леха и вытащил из кармана коричневого кардигана грубой домашней вязки сложенную до блокнотного формата тонкую бедную газетку. Перед глазами Доктора жирно мелькнуло ее название: «Намедни», – стало быть, радикальные наши патриоты. – О! – воскликнул Леха, пошуршав, сухо пошелестев дешевой сероватой, как бы отсыревшей газетной бумагой. – Про нас пишут!

– Смешное что-нибудь?

– А то! Смешное, смешное... Как вы любите... Все б вам зубоскалить. Вот заметочка – что наш Вова – чекист. Любопытно...

– Ну давай, вслух почитай нам, – сказал фотограф.

– Избу-читальню из меня хотите сделать? Пошли бы вы...

– Ну ладно тебе!

– Щас, щас... Вникну сам сперва... Ага... Ага... Ну так вот. Наш шеф получил бабки от КГБ. На эту вот газету. В которой мы с вами имеем честь проводить время. А с КГБ получается так. Его же папаша работал в гэбэшной конторе, это вещь известная. Кто с Западом работал, те все под комитетом были. Ну вот ему и поручили сделать газету, в которой про все можно писать. И туда сразу кинулись все дерьмократы. Очень удобно, когда они собраны в кучу! Все под присмотром. А дальше ему говорят – слушай, у тебя же сынок журналист, а ну-ка, давай его припашем! И бабки на этот раз решили дать тонко: через Америку. Перегнали туда, а он оттуда сюда их привез в чемодане.

– А как же у него чемодан-то не отобрали на границе?

– Тебе же говорят, что деньги, как и погранвойска, – это все КГБ. Ну вот... И замысел был такой: пусть пока Вова поработает, а после его выгоним и отдадим бизнес настоящим чекистам, а не таким левым. Ну как?

– Смешно.

– А деньги эти – золото партии. Помните, когда управделами ЦК из окна выпал? А все концы – у него... Красиво он вывалился и очень вовремя. Грамотно вышло...

– Ну а чё? Нормально придумано. Красивая интрига. Евреи, они такие...

– Такие, такие! – подхватил Леха. – Ну, вот газету он продал. Нашу газету! Хер знает кому! Как сельцо с крестьянами продавали, с холопами, ну ей-богу...

– Ну было у человека, что продать, он и продал. Были холопы – и холопов продал! – лениво рассуждал Женя.

– А я не холоп! Не желаю холопом быть!

– Да ладно, заткнись. Не нравится – уходи. Рынок же. Но тебе, Леха, слабо. Ты остался с нами, значит, ты такой же гондон, такая же тварь продажная, как мы. И нечего скандалить из-за этого.

Леха сидел молча, и был он очень злой. Потом он таки начал отвечать:

– Я вот думаю – мы газету такую сделали, добились успеха, а он продал! Это как матч проданный! Когда футболисты усираются на поле, а матч сдают за деньги, все равно... Некрасиво все это! Да что там футбол! Тут даже не футболом пахнет! Я себе представляю маршала Жукова. Хорошо что хоть он не еврей! А то б взял Берлин, а после за бабки отдал бы его американцам или Кейтелю, это даже смешнее, они ж теперь всем скопом в НАТО, и отвел войска в Москву, а сам бы на эти бабки отдыхал бы где-нибудь в Амстердаме. Или на Ибице. Хорошо что Жуков русский! Вот!

– Не, Леха, не согласен я с тобой. По мне, так лучше б Жуков был еврей! Он бы тогда Берлин вообще бы брать не стал. Он бы его на корню продал американцам. Взял бы бабок.

– Ты что же, гад, мелешь? Как может русский человек такое нести?

– А я, Леха, не русский. Я из хохлов.

– Ну, это все равно.

– Ты отвечаешь, что тебе все равно?

– Да, конечно.

– Ну раз все равно, то ты тогда хохол.

– Почему это хохол?

– Да, блядь, потому, что русские с хохлами – это одно и то же...

– Гм... Не, ну я не это хотел сказать.

– Ну так скажи, что хотел.

– Война, Берлин – это ж святое! Зачем ты говоришь – американцам продать?

– Ну как зачем, Леха? Так бы он продал и сколько б жизней солдатских сберег! А то вон народу сколько положил...

– Но ведь фашизм надо было крушить!

– Так американцы его и крушили. Пусть бы они это на свои бабки делали и своими силами.

– Ну, допустим – но как ты можешь деньгами все мерить, будто жид какой?

– Я тебе сейчас объясню. Вы, русские, ни хера в бизнесе не понимаете, все просираете задаром там, где можно на пустом месте бабок поднять... Результат всегда один, вопрос в том только, сняли бабки или нет.

– Как ты можешь говорить, что один? Ведь мы же взяли Берлин!

– Взяли, да. Но после ж один хуй отдали – задарма. Задурно. А то б хоть денег сняли...

– Как – отдали? Ты чё несешь?

– Да так, что отдали. В 1990-м. Американцам и немцам, кому там из них... Зачем же столько людей положили в 45-м? Вот такие вы, русские...

Доктор в редакции часто слышал термин «вторая сторона». Однажды он потребовал от Зины разъяснений.

– Вторая сторона – чего?

– Чего – чего?

– Ну, позиция второй стороны... Это, типа, обратная сторона Луны?

– Нет, какая Луна! Вторая сторона – это значит: если ты на кого наехал и его козлишь, то обязан дать и другое мнение, того, кто, типа, херовый. А иначе считается, что материал заказной.

– А он не заказной?

– Какая разница!

– Ну, это как в театре или как в кино. Если хорошо человек играет, то и ладно. А если бездарно, неубедительно – то, значит, и врет.

– Ну, так то театр! А тут же вы серьезно.

– Ну, вот телевизор – это ж тоже, грубо, наша работа? А там, если ты не артист, так нечего лезть в эфир, в кадр. Ну вот. А мы от телевизионщиков только чуть в сторонке. Но суть одна, понимаешь?

– Гм... Одно жулье кругом.

– Но ты ведь отродясь газетам не верил, так?

– Ну.

– Вот видишь.

– Да-а-а...

– У нас, знаешь, как высшая квалификация определяется? Сказать?

– Ну скажи. Интересно же.

– Не знаю даже, говорить ли... Как-то неловко, это я ж тебе выдам корпоративную тайну... Неэтично...

– Что значит неэтично?

– Ну вот врачи, которые кодируют, – они ж не выдают секрет, в чем у них там жульничество. А то им перед товарищами неловко будет.

– Да ладно, скажи.

– Ну скажу, только ты мне будешь должен.

– Что?

– Потом скажу. Что скажу, то и будешь, согласен?

– Давай. – Доктор приблизительно так понимал, из какой области человеческой деятельности будет этот должок.

– Ну так слушай. У нас если человек пишет, что ему скажут и как скажут, а выглядит так, вроде это от души – тонко, да? – то этот спец будет самый дорогой. Понял?

– Дорогой?

– Ну и по деньгам тоже, само собой... Такой должен человек быть фанат, и неврастеник, и артист. И тут еще как у шпионов: чтоб у него история была. Ну, что он давно уже фашист, давно в СС, без проколов – а на самом деле это Штирлиц. Чтоб его когда-нибудь за правду шпыняли там сильно, и давили, а он был, типа, такой интеллигент отмороженный, бессребреник – в молодости это легко, кстати. А самая фишка, чтоб на этом имидже удержаться и во взрослом возрасте.

– Что, все у вас такие? Ладно врать!

– Ну почему все. Не все, конечно. Вон Лариса Юдина, пожалуйста, была не такая... Убили ее – и вся история. Но и тут, с другой стороны, нет противоречия. Если человека убили, то он ведь уже не может заниматься журналистикой, понимаешь? Ха-ха. Тонко.

– Не так тонко, как цинично.

– Ну, брат, а чего ты хочешь? Если из журналистики убрать цинизм и еще поверхностность – так от ремесла вообще ничего не останется. И репортеры все разбредутся кто куда: одни в поэты, другие в романисты, третьи начнут бабушкам дрова заготавливать как тимуровцы...

– Ага. А четвертые – и их больше всего будет – в наперсточники.

– Ну и нечего тут смеяться. Честный журналист – это, знаешь ли, не профессия. На работе надо делать то, что скажут. Это и есть профессионализм. Если ты хочешь сочинять, что тебе в голову придет, и трахаться с теми, кого любишь, – делай это в свободное время. Денег за такое нехорошо требовать. Да их за такое никто и не собирается платить. Журналист – это, типа, работник сервиса, грубо – официант. Он может быть лучшим официантом всего кабака, он может лучше всех открывать устриц и разделывать омаров – но он не более чем прислуга, даже если и не берет чаевых. Есть такие, что думают – они-де честные журналисты. Так и танцовщицы в некоторых публичных домах думают, что они не бляди.

– Ну а что ж свобода печати – это что, совсем, значит, туфта? – весело спросил Доктор. – Не, ну я про это всегда знал, конечно, но в профессиональных, в научных терминах мне такого никто еще не растолковывал!

– Ну, как тебе сказать... Тут на примере только и можно объяснить. Свобода, значит, слова... Пресса – это как бы такой юродивый. Если он с утра встанет, выбежит на площадь с умной харей и начнет орать, что царь у нас неправильный, – это точно добром не кончится. А как невинность соблюсти и капитал приобрести? Надо выждать, когда у царя будет лирическое настроение, надо к нему поближе подкрасться и, именно дураком прикидываясь, сказать: «Николку маленькие дети обижают... Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича». И тут нужен точный расчет – чтоб царь был близко и успел остановить горилл из своей security. И когда бояре или там кто заорут: «Схватите дурака!» – ну, как Коржаков наехал на Гусинского, – чтоб царь сказал: «Оставьте его. Молись за меня, бедный Николка». Ну, типа, чтоб в предвыборной кампании ТВ на царя не наезжало. Вот тут, в таких условиях, в такой вот промежности свобода слова только и может быть.

– Эк ты сказала – в промежности.

– Ну что ты придираешься? Красиво же сказала. Образно. И ты все понял.

– Да-да... А там, когда у юродивого копеечку забрали, он из-за этого требует вышки для мальчишек! Все, стало быть, из-за бабок...

– Ну. О чем я тебе и толкую битый, как раньше говорили, час.

– Так, значит, если я правильно понял, первый журналист был Хам?

– Типа?

– Он опубликовал гениталии своего папаши. Мог бы их прикрыть, а вместо этого предал гласности факт обнажения.

– О! Видишь, все ты понял наконец. Кстати, образ красивый, это я тебе как медик медику говорю...

– Слушай, Леха, а чё у нас Коля с Федей не здороваются? В одном отделе работают, а делают вид, что и не знакомы вовсе...

– А, это у них идет битва за заказы. Они просто враги теперь!

– А что там у них?

– Люди гибнут за металл.

– Типа, какой?

– Алюминий... Там заводы делят, и ребята на разных олигархов работают.

– Но ведь есть и хорошее в этом! Видишь, там где-то за металл люди стреляют друг в друга, а эти просто дуются, а до стрельбы дело не доходит.

– Да просто деньги не те. Помельче.

– Но мне нравится, что оба изображают целок...

– Да, и еще меряются – у кого дача больше и квартира подороже... Ладно-ладно, лишь бы на пользу делу! В результате оба олигарха обосраны, читатель примерно себе представляет, как и на сколько каждый из них своровал, – но и ребята заработали немного. А если б каждый писал свою правду бесплатно, результат бы тот же был, как это ни странно.

– Смешно.

– Ну.

– Ну ладно, вот ты, Леха, монархист и почвенник, – это Женя добродушно накинулся на Леху, который с похмельным, несвежим лицом как раз вошел. – Какого ты вообще хера работаешь тогда на евреев? Если ты такой умный?

– Дурак ты! Сам, что ли, не понимаешь? Что тут непонятного? Детей мне надо кормить? Надо. Вот я и работаю в коммерческой газете. А за идею, настоящие тексты, я пишу в патриотическую прессу... В «Намедни»... Очень, кстати, полезные тексты пишу и нужные...

– Да что ты детьми прикрываешься? Ты бы сам вместо «Парламента» курил бы «Приму», а вместо single malt своего каждодневного водку бы пил, причем по праздникам только – вот бы тебе и не надо было продаваться.

– Я виски не от жира пью, а просто так для печени лучше.

– Для печени вообще не жрать лучше. А не, блядь, виски... Он вот про печень все волновался, что ее евреи ебут, – а его самого печень заебала. Видишь, такая еврейская месть... Ха-ха.

– Вот, к примеру, я – профессиональный журналист, – сказал Леха, входя в комнаты фотослужбы.

– А моя профессия – получать хорошую зарплату, – незамедлительно ответил ему Женя. Леха звучно плюнул себе под ноги и таки вышел. Как ни хотелось ему стрельнуть на пиво и поговорить об умном. Хотя, надо сказать, через полчаса Леха таки вернулся. Причем с пивом – он показывал, что и сам может решать вопросы. Вслед за ним в комнату вошел старый журналист Джемс Кабанков. Леха только начал было развивать мысль:

– Страной должны управлять только русские, да и то не все – только не имеющие денег и не знающие иностранных языков. Поскольку им бечь некуда. И вот они будут обустраивать Россiю до последней капли крови. Понимая, что у них права нет на ошибку!

Леха начал было, но Женя его перебил:

– Православным хай Бог допоможе, а жидам добрый дэнь!

– Здорово, евреи! Привет, Джемс, – покосился на новенького Леха. – Вот не дай соврать – евреи, если им Россiю не удастся обустроить, сбегут. А русские останутся. При любом раскладе. Они же ответственность чувствуют. Вот потому только им и надо дать избирательное право!

– Что, и тебе дать?

– Ну, я и так не получу – в рамках своей концепции.

– Что так?

– А я же знаю иностранный. Так что мне не положено.

– Ну, Леха, как ты знаешь, так это простительно. Ты слов двадцать знаешь из английского! А то и все тридцать! Ты у нас, брат, просто большой образованец... А мне, как еврею, не давать, значит, голоса?

– Ну, Джемс, успокойся. Говорю тебе – мы вместе с тобой будем молчать. Ты и я. А русский народ пусть голосует.

– Да... А может, наоборот сделать? У кого есть миллион – вот тот пусть и голосует. В смысле, сумел свою жизнь наладить – пусть и за всю страну решает.

– Джемс, но тогда одни евреи и будут голосовать!

– Но я-то точно не буду! У меня же денег нету. Так что мы с тобой так и так будем молча пить пиво. Тонко, да?

– Ха-ха-ха! Хитрый ты, Джемс! Морда жидовская...

– Ну, хитрый. Но до тебя мне далеко. Я так, как ты, не додумался б – одной рукой жидов бить, а другой бабки с них снимать, пока их не добили. Ха-ха.

– Да что вы меня этими деньгами попрекаете! Подумаешь, сколько я тут получаю! Копейки, в сущности...

– Да так, я просто к слову... Не обижайся, Леха.

– Да ну тебя, старого дурака.

– При чем тут, как говорится, возраст? Хотя на самом деле – при том. Старый журналист – это такое же жалкое зрелище, как старая проститутка... В молодости надо такими вещами заниматься... А, и еще, Леха: журналистика – это не ваша профессия, не русская. Вам надо про страдания писать, про белые ночи и бедных людей. А журналистика – это евреям.

– А чего вдруг?

– Был такой мудрый человек, Вайнингер его фамилия...

– А, мудрый? Как из ваших, из жидов – так сразу умный.

– Да не из жидов. Он немец, его звали Отто. Так вот он сказал... русские – многие – знают наизусть Онегина (Пушкина), а у нас, у евреев, вот Вайнингер... Значит, цитирую: «Большой талант евреев к журналистике, „подвижность“ еврейского духа, отсутствие природного, самобытного умственного склада, – разве все это не дает возможности высказать о евреях, как и о женщинах, следующее: они ничто и именно потому могут стать всем?» В отличие от вас...

А вообще смотри, Леха! Будешь евреев обижать – устроим тебе козу... Опять на высшую меру пойдешь!

– Какая ж ты тварь, Джемс! Тебя бы так! Гад ты, и все. – Леха ушел, хлопнув дверью.

Доктор непременно решил узнать, что это за такая высшая мера. Узнав, он не мог поверить, и не верил до того момента, как его провели в штрафную зону «Твердых знаков» под видом электрика, нарядив его в импортный богатый пролетарский халат. Зона, собственно говоря, была не чем иным, как сортиром. В кабинках на унитазах сидели наказанные, они были пристегнуты цепями к кольцам в стенах. Доктор заглянул в оконце – через такие несчастным подавали еду – и увидел, как заключенный стучит по клавишам компьютера. Время от времени писатель откидывался назад, на подушку, пристегнутую к сливному бачку, и смотрел в потолок, покуривая сигаретку.

– И что, долго они так сидят?

– Кто день, кто неделю, а бывает, и три недели так сидит человек.

– Да он просто людоед, ваш хозяин! А вы-то как терпите?

– Да какой людоед? Это ж добровольно все.

– Что значит добровольно?!

– Да то, что тут на выбор: хочешь – уходи без выходного пособия, хочешь – отбывай наказание и потом на свободу со спокойной совестью.

– И что, это из-за денег так люди мучаются?

– А то! Конечно, из-за денег! Деньги – они как хлеб: всему голова. Да, кстати, кормят там хорошо. Кондишн есть. И порнофильмы им по Сети крутят. Дрочи – не хочу! Так что не очень это страшно... Зато хозяин может быть после уверен: человек лояльный, надежный и место ценит.

Доктор ехал в редакцию на метро и читал газету «Лампа», в которой то и дело попадались забавные заметки. Он, зачитавшись, проехал свою остановку и даже плевался из-за этого. «В другой раз, – надумал он, – куплю чего поскучнее. На кой мне ляд вот так переживать? Из-за этих писак. Я ли их не знаю!» А заметка была такая:

Капитализм как высшая стадия светлого будущего всего человечества.

...Грех вам говорить, что я не люблю бизнесменов, тем более теперь, в рамках конъюнктуры. Я ли не был всегда за капитализм! (Ну, если не брать в расчет совсем уж юные годы, когда человеку позволительно быть левым.) Я ли не либерал! Я ли не горячий сторонник всевозможных демократических свобод!

Капитализм в те годы, когда я его в глаза не видел и когда моя нога не ступала на обустроенные им земли, представлялся мне царством свобод и здравого смысла, и, что страшно важно, также и справедливости. Странно, вот я сейчас подумал: может, приблизительно таким представлялся моему деду, красному пулеметчику, коммунизм и даже социализм... Когда-то я сильно переживал, что никогда не был в капиталистической стране. И вот наконец съездил в «мир бесправия», причем, что очень поучительно, при советской еще власти. Это была Япония. Она смотрелась особенно ярко на фоне тогдашнего советского дефицита, когда очереди за колбасой и телевизорами вовсе не казались нам странными. И вот там, в их чужом мире, я увидел это все своими глазами: небоскребы, дорожные развязки, с которых видны крыши городских высоких домов; набитые харчами, барахлом и электроникой магазины, где непринужденно делают покупки даже бабушки-пенсионерки... Я помню детский какой-то свой восторг: сверкание неоновых реклам с броскими картинками, свет уличных фонарей, толпы людей в центре Токио... Я смотрел, как человеческие потоки вливаются в магазины и кабаки и выливаются из них. И все вокруг чужое, странное, не наше – не столько от иероглифов и странной рваной речи, а потому, что атмосфера той жизни не такая, к какой мы привыкли. Она сытая, спокойная, беззаботная, безмятежная. Никто на тебя не обращает внимания, никому ты не нужен – в хорошем смысле этого слова. Делай что хочешь – ешь, пей, гуляй, сыт, пьян, нос в табаке, – работай, да хоть вообще читай антисоветские книжки... Что людям нужно – все есть, все найдено, все сработано заботливым капитализмом и предложено населению по реальным ценам. И все человеку разрешено, ну, почти все, в разумных пределах. А выборы, шмыборы, начальники – это все никого не волнует. Да пусть страной хоть сам император командует, людям-то что с этого? Что в их жизнях от этого изменится?

В общем, очень мне капитализм приглянулся. Я думал: никогда-никогда такого не будет у нас. На нашем веку... И ведь что самое смешное, такой картинки в Россiи сегодня не увидеть. Капитализм какой-никакой вроде есть, а красивой беспечной картинки – нету...

Странно, что русские бизнесмены, которые между собой не в самых лучших отношениях и немало уже друг друга в сердцах застрелили, видно, было за что, – не понимают, что и другие тоже могут иметь на них зуб и с удовольствием бы снизили поголовье самых резвых волков, акул капитализма, до какого-то разумного предела!

Я пытаюсь заглянуть в прошлое, разобрать сквозь туман тогдашний образ будущего русского капиталиста, каким я себе его рисовал. Не мог я не фантазировать про это. Так какой же был он, наш родной русский капиталист? Ну уж точно не был он толстяком в цилиндре и с сигарой, не был он и сидящим у самовара бородатым купцом первой гильдии... Он был... вот только сейчас выскочил образ: он был худой, высокий, бородатый, насмешливый. Это очень сдержанный человек. Он умен и много чего умеет делать руками. Но он не швыряется деньгами! Он не смотрит с презрением на тех, у кого бабла меньше, и с подобострастием на тех, у кого больше! Он совершенно не боится президента! Такого в голову мне не могло прийти, вот чтоб боялся... В сознании моем громоздятся демидовские заводы, юзовские шахты, паровозы, железные дороги, ого-го! Размах, мощь! Морозовские больницы... Абрикосовский какой-нибудь роддом, построенный на деньги купцов Абрикосовых же...

Мой любимый капиталист вообще – это Генри Форд. Который построил завод и ходил по нему в замасленной спецовке. На заводе этом не «БМВ» собирали для миллионеров, нет – но авто для рабочих. Представьте себе, что это за нищета такая – рабочий в 30-е годы! А вот ведь построили завод и делают для него предметы роскоши!

Наверно, старик Форд спал спокойно. Тем рабочим не могло прийти в голову устраивать социальную революцию и заново делить собственность. Зачем? Собственность, она досталась лучшим людям – трудящимся, думающим, мудро прикрывающим свою задницу от лишних неприятностей, от житейских бурь... Мир, стало быть, устроен справедливо. Жаль только, что тот мир – страшно нерусский, не наш он.

Революция – это, типа, странствующие рыцари, романтика, справедливость... А капитализм – скука, над златом чахнуть, отравлять старого мужа, тоска, короче. Почему и происходят революции!

С капиталистами, чтоб они поняли, чтоб до них дошло, надо с фактами в руках разговаривать. Причем с позиции силы. Иначе, увы, никак. Если беседа идет с каких-то иных позиций, не силы, а каких-то там абстракций, то деловые люди просто не слушают. Только сила! В денежном ли выражении, в административном ли ресурсе, в силовом ли наезде. «А давайте жить дружно!» Не смешите народ... А приехали за таким вот уверенным в себе парнем на «воронке», привезли его на кичу, и вот, лежа на нарах, он понимает: о, пошел серьезный разговор. «Все куплю», – сказало злато. «Все возьму», – сказал булат... Булат – тут и силовые ведомства в том числе. Да, такова специфика профессии бизнесмена: на слово не верить, принимать в расчет только железные аргументы. Вот в Россiи устроили буржуям резню в 1917-м – сразу в других странах озаботились правами рабочих, профсоюзами, пенсиями и т.д. Только после этого! Но никак не раньше. Это та же самая система сдержек и противовесов, как при разделении властей. Когда давят пролетариев, унижают учителей – маятник уходит в одну сторону. После вешают буржуев на фонарях, – маятник пошел обратно. Так в обществе в итоге устанавливается некое равновесие. После таких колебаний и разброса мнений уцелевшие и новые предприниматели пролоббируют соответствующий закон и начнут платить учителям в месяц, к примеру, один новый МРОТ, то есть оплату проститутки за сеанс – ну, долларов 500 хотя бы.

Я уже утомил читателя бесконечными ссылками на Генри Форда с его промасленной спецовкой. А собственно, почему я так за это цепляюсь? Мне самому стало интересно, и я принялся вытаскивать обоснования из темных глубин своего подсознания. Что тут? Мой прошлый пролетарский expirience? Память о ношении спецовки? Которая действительно промасливается до несмываемой скользкой черноты? Когда весь этот мазут и пыль забиваются в карманы, и под ногтями и от этого тоже черно, и в трещины на коже пальцев тоже забивается что-то грязное, которое отходит только через недели после того, как ты начинаешь ходить «в чистом», – это термин такой... При всей полезности такого опыта – хоть для расширения кругозора – я понимаю, что – нет, спецовка тут ни при чем. Если б Форд паял микросхемы, к примеру, то легко бы обходился без спецовки. Это не принципиально. Кажется, иное меня так завело. И вот что: страшное глубокое противоречие. Русские капиталисты как бы исповедуют либерализм, а на практике они – ну это грубо, типа, собирательный образ – совершили акт овладения чужой собственностью на уровне совершенно феодальном, а то и вовсе первобытном. Вот было что-то общее, то есть чужое, не свое, не собственное, и вдруг группа энергичных людей пришла и забрала это себе. Типа – а все равно пропадет. Так лучше заберем мы. Без нас было б хуже. Еще хуже. И после люди еще говорят: «Да вы на нас не обращайте внимания. Делайте вид, что нас нет! Сначала курим твое, а потом что у кого осталось. Мы ваше скурили, и теперь давайте пусть каждый курит свое и не обращает внимания на тех, кто приватизировал избыточное курево». Вот тут нет либерализма и демократических прав и свобод – как их, не будучи специалистом в политологии и экономике, понимаю я. Публика не голосовала за то, чтоб отдать нефть олигархам. И общественного договора такого я что-то не помню. Равно как и референдума. И расплаты за это не было. Ну не налог же копеечный считать таковой! Копеечный – поскольку главная сумма досталась даром, как ни крути. И вот, кажется, чем мне угодил старик Форд: он не готовое забрал у общества – он на пустом месте стал делать свои машины. Из ничьей пустоты, из бесхозного небытия возник его завод! И люди бежали наперегонки, чтоб отдать Форду свои кровные деньги, чтоб сделать его олигархом. И все всегда понимали, что сделал Форд и в чем его заслуги.

Этот Форд в последнее время то и дело приходит мне на ум. Так что был повод залезть в книгу, которую он сам про себя написал. Вот из нее цитаты.

«Если бы я преследовал только своекорыстные цели, мне не было бы нужды стремиться к изменению установившихся методов. Если бы я думал только о стяжании, нынешняя система оказалась бы для меня превосходной; она в преизбытке снабжает меня деньгами. Но я помню о долге служения. Нынешняя система не дает высшей меры производительности, ибо способствует расточению во всех его видах; у множества людей она отнимает продукт их труда. Она лишена плана. Все зависит от степени планомерности и целесообразности.

Вполне естественно работать в сознании, что счастье и благосостояние добываются только честной работой. Человеческие несчастья являются в значительной мере следствием попытки свернуть с этого естественного пути.

...Земледелие, промышленность и транспорт. Без них невозможна общественная жизнь. Они скрепляют мир. Обработка земли, изготовление и распределение предметов потребления столь же примитивны, как и человеческие потребности, и все же более животрепещущи, чем что-либо. В них квинтэссенция физической жизни. Если погибнут они, то прекратится и общественная жизнь.

Работы сколько угодно. Дела – это не что иное, как работа. Наоборот, спекуляция с готовыми продуктами не имеет ничего общего с делами – она означает не больше и не меньше, как более пристойный вид воровства, не поддающийся искоренению путем законодательства.

Если мы не в состоянии производить, мы не в состоянии и обладать. Капиталисты, ставшие таковыми благодаря торговле деньгами, являются временным, неизбежным злом.

Если он (человек) ничего не дал обществу, то и ему требовать от общества нечего.

Если не иметь постоянно перед глазами цели, очень легко перегрузить себя деньгами и потом, в непрестанных усилиях заработать еще больше денег, совершенно забыть о необходимости снабжать публику тем, чего она на самом деле хочет. Делать дела на основе чистой наживы – предприятие в высшей степени рискованное. Это род азартной игры, протекающей неравномерно и редко выдерживаемой дольше, чем несколько лет. Задача предприятия – производить для потребления, а не для наживы или спекуляции.

Благополучие производителя зависит в конечном счете также и от пользы, которую он приносит народу. Правда, некоторое время он может вести свои дела недурно, обслуживая исключительно себя. Но это ненадолго. Стоит народу сообразить, что производитель ему не служит, и конец его недалек. Во время военного подъема производители заботились главным образом о том, чтобы обслуживать себя. Но как только народ увидел это, многим из них пришел конец. Эти люди утверждали, что они попали в полосу «депрессии». Но дело было не так. Они попросту пытались, вооружившись невежеством, вступить в борьбу со здравым смыслом, а такая политика никогда не удается. Алчность к деньгам – вернейшее средство не добиться денег. Но если служишь ради самого служения, ради удовлетворения, которое дается сознанием правоты дела, то деньги сами собой появляются в избытке.

Иметь деньги абсолютно необходимо. Но нельзя забывать при этом, что цель денег – не праздность, а умножение средств для полезного служения.

Не обращай внимания на конкуренцию. Пусть работает тот, кто лучше справляется с делом. Попытка расстроить чьи-либо дела – преступление, ибо она означает попытку расстроить в погоне за наживой жизнь другого человека и установить взамен здравого разума господство силы.

Работу на общую пользу ставь выше выгоды. Без прибыли не может держаться ни одно дело. По существу, в прибыли нет ничего дурного. Хорошо поставленное предприятие, принося большую пользу, должно приносить большой доход и будет приносить таковой. Но доходность должна получиться в итоге полезной работы, а не лежать в ее основании».

Конец цитат. Трудно поверить, что это все сочинил капиталист, причем страшно богатый. Такого даже банкир-литератор Авен не писал в своих заметках.

Я как-то сказал, что капиталисты никак не могут считаться солью земли, потому что и без них люди жили тыщи лет и не перемерли. И что если б все люди были капиталистами, то они бы как раз вымерли: каждый бы придерживал зерно, ожидая роста цен, и сам бы подох с голоду при полном амбаре. Возможно, они вымерли бы иначе – потому что тогда вообще б зерну было неоткуда взяться. Но все-таки смешнее первая версия: вымерли б не от отсутствия еды, а потому что жалко ее продавать по дешевке, без сверхприбылей.

Странный парень – этот Форд! Вот интересно – это он откровенно? Или врет? Может, он на самом деле только и думал, как бы бабла срубить и свалить в Лондон? Или в Берлин: он же от фюрера получил орден. То ли за антисемитизм, то ли за то, что автозавод построил в Германии – до сих пор бывают немецкие «Форды»... Ну хрен с ним, с Гитлером и с теоретическим антисемитизмом, – главного у Форда не отнимешь. Он сумел стать олигархом так, что пролетариат был им доволен!

Возможно, советская казенная пропаганда сыграла с нами злую шутку. Мы – ну, может, не все – поверили, что капиталисты – это акулы, алчные твари, у которых ничего святого. И далее наши бизнесмены стали подлаживаться под этот образ: ну а что, так надо, иначе не станешь успешным... И получилось смешно. Ха-ха. К тому же все мы изучали из-под палки «Капитал», где нас учили, что за сколько-то процентов прибыли капиталист легко применит динамит. А что, мало было у нас взрывов при коммерческих разборках? Как бы мы ни делали вид, что живем чисто своим умом, а информация из внешнего мира таки не может на людей не действовать.

Русский аналог Форда для меня – это, как ни странно, Олег Газманов. Когда я нечаянно натыкаюсь в эфире на песню в его исполнении, то торопливо ухожу с волны: по мне так слушать это невозможно. Но! Но. Встретив этого Газманова на какой-то тусовке, я ему сказал, что страшно его уважаю. И что дачей в Серебряном Бору он владеет, к моему удовольствию. Поскольку богатство его добыто прекрасным путем: миллионы людей пусть даже и с плохим вкусом платят ему за его бедные песни. Им нравится! Они получают то, чего хотят! Они, напившись и расчувствовавшись, когда сердце у них поет, когда они кажутся себе сильными и красивыми, начинают орать: «А я девушек люблю, всех их в кучу соберу... ты морячка, я моряк» и т.д. Вот! Красота капитализма в этом!

Однажды я провел мысленный эксперимент. Сперва я окинул мысленным взором страну и стал искать в ней следы, оставленные отмененным в 1917 году капитализмом. Я увидел города, заводы, порты, корабли, железные дороги и много чего в таком духе. А дальше я представил себе, что вот вдруг, не к ночи будь сказано, снова отменят капитализм. И что же он оставит после себя? Какие материальные следы? Да никаких. Так, кучу богатых магазинов, – ну так, когда в них кончится товар, это будут просто сараи. Ну, дачи какие-то, ну, кабаки. Офисы с пластиковыми креслами на колесиках... Ничего. Ни-че-го! Пустота! Мне и самому показалось, что я погорячился. И я стал при случае спрашивать самых разных капиталистов – а что ж сделано в стране, в которой они победили? Так люди, не зная моего убийственного вывода, с воодушевлением (откуда такое словечко вылезло? Старым повеяло?) перечисляли мне сделанное, рапортовали о достигнутом. Нефтедобыча. Нефтепроводы, трубы, нефтяные порты. Один так и вовсе допустил прекрасную оговорку: «производство нефти». То есть в глубине души людям все-таки хочется что-то производить, а не только выкачивать нефть, которую не они в недра закачивали! И которую они даже не купили! Что там еще перечислялось в радостных тонах? Супермаркеты, услуги, банковская система. Развитие сотовой связи. С особой интонацией говорили о серьезной прибыли от торговли отечественным оружием, турбинами для электростанций и самыми большими в мире грузовыми самолетами АН какой-то. Кажется, все. Я это все выслушивал – и мне даже не было смешно. На что хватило размаха? Выкачивать нефть и ее продавать – много ума не надо... А далее еще и по мелочи кэш тянуть: это банки с американскими деньгами и супермаркеты с французским вином и испанским хамоном. Особо меня восхищает такая заслуга перед отечеством, как торговля радиоволнами по 25 центов за минуту, – это я про сотовую связь. Что же касается турбин, танков и самолетов, которые имеют сейчас успех на рынке, так к этому наши доблестные русские капиталисты вообще никакого отношения не имеют: ВПК был построен при коммунистах. Именно при них были основаны институты, в которых выучили изобретателей и конструкторов, именно при них были проплачены все богатые НИОКР, разведаны разные месторождения и построены заводы. А сейчас просто извлекается польза из готового. Нефтяная направленность русской экономики напомнила мне о первобытных временах собирательства, когда питекантропы ходили по лесу и выкапывали сладкие корешки. Которые не они сажали. Сами-то они ничего полезного произвести не умели. И даже не хотели. Все, как сейчас.

Ну и закрывая тему, напомню про китайских коллег русских олигархов, которые в отличие от наших построили реальную экономику. Они покрыли свою страну новыми современными заводами и городами – а весь мир, включая США, завалили своим товаром до телевизоров и компьютеров включительно.

В общем, русские капиталисты принесли огромную пользу. Себе. И дальше несут ее все туда же.

Добывать полезные ископаемые и делить прибыль от их перепродажи – легко. Пусти в Россiю хоть китайцев, хоть американцев – они прекрасно с этим справятся. А вот поднять страну, ну для начала хоть построить в ней что-то – это надо стараться. Упираться. Жертвовать или рисковать частью сверхприбылей. Вот интересно: китайские коллеги кажутся нашим бизнесменам лохами или кем?

Далее такое соображение, может, слишком пафосное. Смысл вот той пусть игры, в которую играет американское общество, – типа что все зарабатывается и делится честно, чуть ли не поровну, – в том, что неокрепшие молодые американские умы в это верят. До поры до времени, пока у них складываются взгляды на жизнь. А как вырастают, так уже поздно, горькая правда их не сильно ошарашивает – люди привыкли трудиться, и все кругом, в общем, тоже. Ну и живет человек потихоньку, ходя на работу и изредка в церковь. Так заведено. А у нас? Представьте себе охламона-тинейджера, который растет сам по себе, никто его особо не воспитывает, некому с ним вести умные беседы. Он смотрит по сторонам – и какой же вид ему открывается? Парковка «мерсов» у казино, реклама, которая в Россiи отрабатывает образы дорогих проституток (у нас детскую конфетку не могут отрекламировать без того, чтоб телка жопой не повиляла и не глянула на тебя бесстыжими глазами), пентхаусы на продажу, те же самолеты с блядями отыгрываются и тот же самый Куршевель... И мальчик думает: ну какой мудак будет при такой постановке вопроса учиться и после еще работать? Это ж целый год надо мантулить на заводе, чтоб один раз хорошо поужинать, проехаться на «мерсе» и снять пару моделей! То есть в фундамент общества вот такая конструкция закладывается. Можно ли ее перебить благотворительностью, тем более анонимной? На спасение души она еще может повлиять, а на социальную безопасность – едва ли. И вот мальчик конспектов не строчит, спецовку не примеряет. Равно как и девочка, про которую мы тут лучше вообще помолчим. Какой смысл готовиться к трудовой жизни? Глупо действительно. А вот большевики, которых мы за придурков держим, сколько вкладывали в будущее! Я тут не про материальные затраты, а про ту же самую якобы неэффективную пропаганду. «Может в будущем главным конструктором стать современный рабочий» и прочее в том же духе. И что? Ломился народ в ПТУ. И на заводах как-никак работал. Стабильность в обществе худо-бедно обеспечивалась.

И то им это не помогло. Даже несмотря на их старание. Чего стоят одни только партийные выговоры за второй этаж на даче! Отец моего друга собственноручно демонтировал так второй этаж на даче. Заставили. Он не стал кидаться партбилетом. Причем был ныне покойный Евгений Васильевич никак не завмагом, но шахтером – он 20 с лишним лет под землей проработал. А видели б вы ту дачу: коробка из шлакоблоков, пять на пять. Сарайчик, в сущности, для хранения инвентаря... Нет – снесли второй этаж. Только при Горбачеве обратно поставили. Шесть человек было в семье, им все же было тесно в 25 метрах. Ну так вот. Обычно на этом обсуждение темы заканчивается. Нам же тут интересно другое. И потому мы, обозначив яркий идиотизм ситуации, пойдем дальше и попытаемся найти в ней здравое зерно. Оно, на мой взгляд, таково. Зависть – это лишь один из мотивов, которые толкают на бунт. А есть еще и тема солидарности, совести, самоконтроля, самоограничения. Сидит, к примеру, пролетарий, который отказывает себе во многом. А ведь мог бы сходить на баррикады и чего-то с этого поиметь. «Я что, – думает он, – один такой мудак?» Он оглядывается по сторонам. И тут очень важна картинка, которую он видит. Что на ней? Владелец дворцов с золотыми унитазами и подвалами с «Шато Марго» 1946 года? Миллионер в драных джинсах, который пьет кислое пиво? Партаппаратчик, сносящий второй этаж дешевой дачки? Или завсегдатай ночного клуба в центре города, где приватный пятиминутный невинный танец стоит 200 долларов? От того, что человек увидит, может зависеть его выбор. Хорошо, если он увидит – все себя в чем-то ограничивают, хотя иные могли б без оглядки предаваться радостям жизни. Миллионер, который в шесть утра едет на работу, – такое леденящее кровь зрелище многих способно отрезвить. Грубо, но зримо и эффектно – и эффективно. Посмотрит человек на это – и засобирается бежать через заводскую проходную, чтоб она в люди вывела его. Игра в справедливость – вещь пострашнее атомной бомбы. Могучий Советский Союз был сокрушен Борис Николаичем – тем, который ездил по Москве на троллейбусе. Это так, для справки... Еще по справедливости, по игре в нее и по страшной силе этой игры – или о непоправимых последствиях, когда такой игрой пренебрегают. Я занимался немного тюрьмой, так там серьезные исследователи вот каким вопросом озабочены. В чем же смысл тюрьмы? В наказании, изоляции, мести, исправлении? Если копать глубоко и совсем уж всерьез, так выясняется, что смысл другой: контролировать людей, у которые денег нет, а жить они хотят хорошо. Как мы видим, тюрьма в одиночку с этой задачей не справляется. Куда ей. Надо еще какие-то личные усилия приложить. В смысле положительного примера. Тем более что личная нескромность – это не по понятиям. А понятия, они ж не случайные. Вот что старый зек Валерий Абрамкин мне объяснял по поводу, к примеру, Сталина, при котором была социальная стабильность хуже некуда. Так тот «вел себя культурно, в смысле в рамках культуры, работал „под царя“. Очень важен с этой точки зрения его внешний аскетизм. Так вор в законе берет себе самую меньшую пайку. Из уважения ему первому дают выбирать, и он как самый сильный может взять себе лучший кусок! Но, имея огромную, фактически неограниченную власть, он берет самый маленький кусочек хлеба. Это часть правильного, культурного образа власти (и, я бы шире взял, элиты). Борис Николаич в какой-то период культурно работал. С привилегиями боролся, в троллейбусе ездил... Это было очень грамотно. А теперь там, наверху, меняют правила игры, как хотят. Идет беспринципная борьба за власть. Получается – беспредел...» Конец цитаты. Уточню, что сказано это было не сегодня, а в далеком 1998 году.

Кого-то рассмешит этот мой пассаж о том, что-де важен личный пример, что общество можно воспитывать и действовать на него простыми конструкциями. Ха-ха! Такие смешливые пусть ознакомятся с учебниками по политтехнологиям, пиару, с исследованиями по действенности рекламы. Все работает! Это примитивно, но тем не менее. Те же американские миллионеры – небось им тоже бы хотелось жизнь прожигать как русским коллегам. Зря, что ли, они пивом с пиццей давятся? То-то же...

Немного доброго юмора. Как сказал Жванецкий, не надо раздражаться от того, что есть люди богаче нас: только на их фоне мы и можем себя чувствовать честными и благородными...

Да-а... В двух вещах я был при конце советской власти убежден: первая – что Украина, отделившись от СССР, заживет сразу богато и счастливо... И вторая – что новые русские капиталисты окажутся замечательными ребятами...

Я палец о палец не ударю, чтоб свалить капитализм. Пусть будет. Это все-таки меньшее зло, чем прочие варианты устройства общества. Но кто ж знал, что меньшее зло такое несимпатичное...

Он не успел дочитать, уже была его остановка. Он вышел, а поезд, объявив громкогласно, что следует до станции «Северное Пелевино», а следующая остановка «Шоссе Экклезиаста», без него поехал дальше, жизнерадостно завывая. Доктор ехал наверх на пропахшем душной резиной эскалаторе и думал о том, что журналисты ему в целом нравились, они казались ребятами вполне симпатичными...

Amour

Самки и самцы, помешанные на этом деле, сразу узнают друг друга по глазам, и они должны попробовать друг друга, это ритуал, в котором участвуют посвященные. Прочие же думают, что все сложно, трудно и случайно.

Когда она пальцем слегка потирала свои губы, пульс у него учащался. Жест очень чувственный, для тех, кто понимает в этом толк, кто с ней... э-э-э... знаком. Она это делает так, что... Бывало, заедут они в кусты, какие встречаются даже в центре Москвы, запрутся там в машине, слегка только приспустив оконное тяжелое стекло, чтоб было чем дышать, загасят огни, – и остаются вдвоем, как будто где-то далеко-далеко от города, среди дикой природы. Оттуда видна московская улица, на ней движение фар такое, будто машины тоже въедут в кусты... Иногда сквозь кусты шли люди, тихо разговаривая о своем – пустом, ненужном, нелюбовном...

Это называлось у них «съездить на дачу». Они менялись местами, он пересаживался привычно с пассажирской стороны на шоферскую, отъезжал на кресле до упора назад, откидывал голову, расстегивал ворот рубахи – а дальше уж все она сама...

После они иногда обсуждали свои любовные телесные радости.

– Я тоже получаю удовольствие, и такое же сильное, как ты. Так бывает? – спрашивала она.

– Конечно!

Она не очень верила, что он может это понять. Он чувствовал это и брался объяснять:

– С тобой я остро чувствую, что еще не умер.

– Да? А меня как будто обволакивает, мне трудно потом из этого выбираться. И не хочется.

– Да... Когда мы не видимся день или два, мы как бы заново знакомимся.

– Да, мы отвыкаем друг от друга. Тем труднее расставаться. Как бы я хотела тут поспать! – Все это она говорила, тихонько поглаживая рукой его волосатую поседевшую грудь. – Я никогда не испытывала такого, как сейчас. У меня к тебе огромная нежность. Не знаю насчет любви, но это нежность.

– Это точно, это ты правильно сказала... Любовь – это не термин, это просто знак, что у человека какие-то сильные чувства, что у него острое состояние. А «нежность» – это точный термин.

Помолчав, она еще сказала:

– А ведь я не хотела тебя соблазнять и влюблять в себя! И сама ведь не сразу попалась. Откуда ты свалился на мою голову... Если б ты был такой, как все, то это была б другая история, без меня...

– Мне кажется, мы просто два сексуальных маньяка, которые удачно дополняют друг друга.

– Ты уже говорил.

– Ну, говорил... Но это действительно редкость. Думаю, такие совпадения нечасто бывают, чаще только кто-то один оттягивается, а второй только за компанию участвует, ну, или за деньги. А чтоб так совпало и т.д.

Эта тема вообще его занимала, он долго мог про это, про такое говорить. Она слушала не перебивая – не споря, но и не соглашаясь вслух, с ней, кстати, часто было именно так. А потом, вместо того чтоб ответить, стала говорить о чем-то своем... Да про ту же карьеру свою. Про интриги на службе, в которых он ничего не мог понять, – если допустить, что она там, в конторе, не крутила романов. А если в эту формулу вставить глубокие флирты, то все вставало на свои места и делалось простым, доходчивым, объяснимым... Подумав немного про это, он ту же мысль выражал другими словами:

– Тебя нельзя оставлять одну, и денег тебе не надо давать. А держать тебя следует в гареме, лелеять и никого к тебе не подпускать, а надо что купить – отпускать в город с охраной, и она будет платить за то, на что ты укажешь рукой.

После, без нее, он думал.

«Черт, мне очень и очень сильно не хватало секса ради секса, то есть, что ли, чистого секса? Или как его назвать? – размышлял Доктор. – И вот пожалуйте. Это как возвращение в юность, в романтику: пить, курить, трахать доступных девиц, не имея никакой даже легкой мысли о любви, женитьбе на них... То есть я сразу почувствовал, что это будут не взрослые отношения, а скорее подростковые, мучительные, это то, чего не хватало, не хватило тогда. И у меня, и, видно, у нее. И теперь мы наверстываем. Девица – отрава, сущая отрава... Я ею заполнил пустоты в жизни и перестал себя мучить и старить, и убиваться, и скорбеть об ушедшей юности. Voila! Ну просто берешь и предаешься женским ласкам, и все. Нас зачем-то учили в старые времена, что секс обязан сочетаться с любовью. А без нее он грязен. Да как же так – грязен? Мы ж по образу и подобию?» Его забавляли эти мысли.

Это все он думал без нее. А с ней – другое. Про то, что в ее лице была какая-то привлекательная, зовущая страшность, тонкая нервная болезненность. Иногда в ночи, под утро, оно делалось каким-то особенно темным, сверкающим и становилось совершенно вампирским, безумным, счастливым, глаза начинали казаться огромными и невероятно пронзительными, они заглядывали в какую-то, ранее тебе самому неизвестную и тобой не контролируемую глубину. Самому было интересно – а что там? Хотелось узнать, как все на самом деле, потому что надоела та рутина, когда ты вроде все знаешь о себе, тогда и жить скучно, раз так. Это ее лицо, такое, в эти минуты, ангельским точно не было, да и никогда не было, это вызывало легкий щекотный ужас, – но и красиво, и приятно, и сладко это тоже было. Он смотрел на нее снизу вверх, узнавал эти черные глаза, этот кошачий изгиб бровей, эту бездонную иронию... Но и не хотел верить, и сопротивлялся этому узнаванию. И правда – зачем же человеку в койке Мефистофель? Ерунда какая-то... «Нет, нет, нет!» – уговаривал он себя и... он не знал кого еще.

Он пытался гнать эти мысли от себя и принимался ей рассказывать про свои юные годы, правду, стыдную правду:

– Меня интересовало тогда только одно. Я думал – побыстрее поработать, быстро-быстро сделать все остальное – и после броситься в личную жизнь. Быстро-быстро запрыгнуть в койку с подружкой и не думать уж про всякую скучную ерунду, про дела и разную дрянь и чепуху... Как же меня женское тело... э-э-э... истязало, – когда его, этого тела, не было рядом со мной, голого и согласного, охочего. Как это все волновало – кожа, волосы, волоски тончайшие и прозрачные, потрескавшиеся губы, морщинки, это улиточное, розовое, живое мясо, все эти новые жидкости, их смесь... Типа, адская, скажу тебе, смесь!

– И у меня тоже так! – осторожно признавалась она после паузы, рассудив, что раз он сам такой, то и ее не будет доставать своим занудством. – Работа – это же так скучно, занудно, безвыходно. Хочется вот действительно залезть, ну, в личную жизнь и из нее не вылезать никогда... Но мужчины не могут так этому отдаваться, не могут. Они какие-то недостаточные, не годятся для настоящей жизни... Редко так бывает, редко кто-нибудь настоящий и правильный встречается. То страсти нет, то человек ненадежный. У меня был долго друг... Такой редкий... Но он человек ненадежный и этого никогда не скрывал.

Гнать-то он гнал мысли. Но ему легко представить ее работающей в дорогом публичном доме, ей так пошло бы амплуа доминатрикс.

И она сама иногда охотно об этом говорила:

– Если бы я не поступила в университет на журфак, то стала бы проституткой. В смысле гейшей. Я знаю много искусств, я могу танцевать, делать массаж. И даже, что самое смешное, поддерживать умные разговоры.

– Ты уже говорила. Причем не раз.

Она молчала в ответ, она понимала, что ему такое неприятно слышать. Он тоже соображал, что для нее это не открытие, а повседневность, она это не ему одному рассказывала. Она не помнила, что кому успела рассказать... И сбивалась.

Вот такие счастливые беседы то и дело происходили между ними. А без нее, один, он снова думал: «Ее хорошо бы нанять на работу в турфирму, чтоб она сопровождала группы и крутила любовь с отпускниками; за неделю человека три могли бы прожить с ней – каждый из них – прекрасную жизнь. На что в иных условиях, по-честному, ушло б лет пять или десять. Если б не было таких, как она, женщин, то множество простых людей остались в дикарском неведении по поводу того, какие в жизни бывают страсти. Вообще же это чистейшей воды гомеопатия – микродоза, трехдневный роман, и человек навсегда излечивается от болезненной, больной тяги к бурным романам с роковыми феминами. Три дня – и после всю оставшуюся жизнь человек счастлив, да просто оттого, что он теперь живет спокойно и принадлежит себе... Все-таки освобождение от страстей – вещь великая, – думал Доктор как бы невпопад. – Но если раньше времени от этого груза освободишься – плохо, тогда прежде времени тратится вся радость от жизни. Как же, сука, бывает иногда одиноко...»

Что сильно смущало, просто-таки доставало Доктора, так это осознание того, что у них не что иное, как мезальянс, причем со счетом не в его пользу. Выходило, и это ему было горько, что она понимала все, что он ей рассказывал, схватывала на лету даже то, что ему самому казалось замысловатым, и по ходу дела даже вставляла дельные реплики. Однако ответить ей тем же Доктор не мог. Ничто из того, что она в этой жизни высоко ставила, его не развлекало: ни МТV, ни латинская музыка, ни кислотный современный дизайн, ни походы в ночные клубы аж до самого утра, ни – вот уж что было совершенно комично – желание обосноваться в Россiи всерьез и надолго! То есть вот они, восьмидесятники, ну, типа, интеллигенты (со всеми извинениями за этот вялый, невыразительный и не вполне пристойный термин) носились, носились со своими идеями, с проектами всесоюзного и, бери выше, глобального переустройства, а теперь, когда все дозволено, либо печень уж посадили до такой степени, что уж поссать-то на два раза осталось, либо разбогатели и сникли, сошли на денежной почве с ума и удавятся теперь за 20 долларов – или уехали в Штаты и там пропали бесследно, или, вот как Доктор, погрязли в нездоровой бездуховности, сидят по своим норам и даже газет не читают... Сам он любил иногда вспомнить, как прежде презирал деньги и собирал книги. Какую ж ерунду! Софронова, Пикуля, Дюма, к примеру. А гордился ж своей духовностью. Ну, ужас. (То есть отказ от идеалов типа «читать Пикуля» – измена, преклонение перед Америкой – тоже измена...)

Иногда к нему приходили тяжелые мысли... Про то, что она ему надоела. Он иногда так был рад, что ей нужно было уже идти. Она уходила, и он не то чтоб с облегчением вздыхал, но вдруг замечал в те же пять минут, что свобода – это сладкая вещь. Как легко и приятно быть свободным! Стыдно, конечно, в этом было б ей признаться, пороху б не хватило, но уж так.

...Однажды он увидел, как она ела раков – со всеми потрохами, которые под затылочным панцирем, всю спинку, со всем говном. Стало как-то ясно, что она весьма небрезгливая. Это в ту минуту – а может, и не только мимолетно – как-то отвратило Доктора от нее. «Что ж она с чужими мужиками запросто вытворяет?» – подумал он нехорошо. И чувство это, похоже, не могло совсем забыться.

Почему, спрашивается, меняются настроения? То ее гнать, то пусть она будет? Да хоть от давления спермы это зависит. Давление жидкости в системе – это вещь невероятно важная! Ну и что тут еще сказать? Есть-таки в ней магнетизм, магия, притягательная сила. Но и дикость, и нехватка цивилизованности, и некая связанная с этим безграничность, бескрайность, природность!

Рутина, замечал он, нарастала! Она наросла, как сосульки на крыше, и готова была со дня на день обрушиться, разбиться, обвалиться – гляди, и кому-то на голову. Как-то все не то что прошло, но упростилось. Уже захотелось встречаться с другими людьми, а то ведь Доктор их оставлял на свободное от личной жизни время и безжалостно вычеркивал из графика. А теперь уж не застит она глаза! Потом, его всегда тянуло к брезгливым и разборчивым людям, а вовсе не к тем, кто от страсти забывается и становится просто частью живой природы.

Временами ему вообще было обидно, что никогда не было у него такой большой и светлой любви, как у всех, то есть чтобы в голове, типа, взрывался огненный шар и чтоб забывалось про все на свете, и еще волна, волна чтоб захлестывала, горячая, и с головой, а после чтоб они молча курили, – так это чувство выглядело; по крайней мере так его описывали романисты. Курить он бросил, волна не то что не захлестывала, но даже и не докатывала до него. И взрывов у него в голове не отмечалось. И нельзя также сказать, что в минуты любви он зацикливался на процессе, нет – он думал про разное. Про всякое: «Эх, вот бы сразу, как кончишь, тут же оказаться дома! Почитать пять минут какую-нибудь книжку, поковырять в носу да и захрапеть». Или: «А вот бы сейчас пивка ледяного из большой кружки, горьковатого такого, типа „Жигулевского“! Вкус, знакомый с детства...» Или так: «Хоть бы ее вызвали куда срочно, но чтоб метро было еще не закрыто и я чтоб ехал в пустом вагоне и читал бы какую-нибудь забавную чушь из завтрашней чернящей руки газетки, купленной в переходе...»

Но нет, придется еще делать умное лицо и подавлять зевоту. При том что сонливость – обычная реакция здорового организма на энергетический любовный обмен. Но поди ж это докажи девке, у которой в голове еще столько блатной какой-то их романтики!

Он с удивлением вспоминал те времена, когда и сам был увлечен чужим телом настолько, что едва мог выкроить немного внимания, чтоб подумать о чем-то еще. Но после это почему-то прошло – может, в путч, когда нарушилось космическое равновесие мироздания? И эротические мечты его стали простыми, небогатыми. То есть хотелось лежать на диване, смотреть в потолок, а дама чтоб сама усердствовала – ну, только не очень уж чтоб. И то надо сказать, что ее гениталии, вот смешно, чем дальше, тем больше оставляли его равнодушным. А после, мечтал он, чтоб не курить в постели, умно глядя в потолок, а чтоб она поцеловала его в щечку и молча ушла. Мечты о счастье!

«Да как же так можно, чтоб молча ушла и все, и даже не обменяться парой слов?» – мысленно корил он себя в пол, правда, силы.

«А так, – отвечал он себе же спокойно, – что она одна идет курить, я-то бросил, и зачем же дымить в комнате перед сном, а как покурит, так уже и спать пора, и без того был поздний час, а после перекура и подавно. Все равно ж я уж сплю, так чего еще?»

Но такое выдавалось нечасто. Эротические мечты сбывались разве во сне или когда что-нибудь гнусное случалось в Москве. Как что хорошее – так нет, не звали ее. А чуть мерзость какая, так поднимают среди ночи.

«Я давно уже чувствовал, что так не бывает – все проблемы решились, и привет. Не-ет, батенька, это иллюзия чисто феодальная – взял, и лежи на диване. На рынке, в рыночной в смысле экономике, все иначе, там надо постоянно доказывать, что ты прав и лучше других, – рассуждал Доктор. – Чтоб не думать ни о чем, надо пытаться думать обо всем сразу. Так и любовь, – если раскидывать ее на многих, то, может, не будешь зависеть от любви кого-то одного. Это как чистый спирт и спирт разбавленный...

«Ты, – говорил Доктор себе с некоторым даже пафосом, – ты, как Лев Толстой, хочешь все сразу и всерьез и чтоб тебе была сразу страстная любовь, да навеки. Но нет! Любовь надо добывать, как уголь в шахте, она как хлеб насущный, чтоб днесь, – не просят же сразу дать полный подвал консервов, чтоб хватило на всю оставшуюся жизнь. Днесь! Любовь тут получается действительно, как хлеб, что ли? Ну, к примеру...»

Вообще-то самое привлекательное в ней было то, что он сразу увидел, до чего сам тут же додумался – и после то и дело про это ей говорил, – что она едва ли может обойтись одним мужчиной, и что ж тут обидного, ну, одним любовником больше, одним меньше... Она молчала-молчала, но раз таки ответила ему:

– Мне обидно, что ты так подумал обо мне.

Сказала именно так, и скорей всего ход мысли был такой: ей обидно, что так подумал, обидно оттого, что догадался – а не потому, что это поклеп. Это, значит, как бы правда, но ей бы хотелось, чтоб Доктор имел о ней другое мнение...

«Это очень сложно – одна и та же девушка может быть и „хорошей“, и „плохой“, как учит нас пособие по этому делу, написанное со слов проституток, – думал Доктор про это и после еще про другое. – Отличие ее сексуальных фантазий от моих в том, что она свои может осуществить все, любые, причем не позже чем через четверть часа после их прихода в голову. Впрочем, то же и со мной, с единственным отличием, что с меня где-то могут спросить денег, – там, где ей их предложат. Это как самогоноварение, которое бывает для себя или на продажу. Речь идет о выходе на рынок. Как она сказала? „Я наполнена любовью до краев, она льется через край. И ты тут ни при чем, ты просто попал на это место, на тебя случайно пролилось. Я хочу, чтоб всем было хорошо и никому чтоб не было плохо“. То есть невозможно любить только одного всегда, можно любить нескольких сразу, что меня, признаюсь, смущает. Это что же у нее, нимфомания? Меня, кстати, в юности, когда большую часть сил отдаешь размышлениям о невозможном, о бесполезном, занимал вопрос: а как бы я жил, будь женщиной? Гм... Она – это именно мой двойник, просто другого пола. Двойник не внешний, но внутренний, по характеру и по жизни. Да, в общем, и по внешности тоже...»

– Ты самый добрый в мире, – сказала она влюбленно, когда Доктор разоблачил ее, уличил в блядстве. Скандала не устроил, вот и добрый.

А не устроил главным образом потому, что не знал, с чего это устроение начинать. Непонятно было самое главное. Отчего это считается грязным? Оттого, что все ж в этом нужен вкус, и мера, и приличия? И оттого еще, что если все кинутся трахаться, то выйдет мерзость? Как на пляже нудистов, где всякие уроды, причем старые, осмеливаются ходить голыми и пускают свои неаппетитные слюни, глядя на порядочных любителей и ценителей человеческого тела, которое, может, создано по образу и подобию?

Разврат холодный чем плох? (Если, конечно, он вообще плох.) Да тем, что не дает насыщения. А только вызывает желания, которые не сбываются и виснут на тебе. Разводка чистая. На бабки. В отличие от той же любви, по ходу которой, пока она не остыла, не сошла на нет, ты рад ловить желания партнера и торопливо, срывая на ходу одежду, их исполнять. При холодных же контактах тебе все равно, что она чувствует, а ей еще больше, что – ты. (Если взять да пренебречь фактором денег.) Таким образом, для блага людей нельзя допускать разврата для всех! Его следовало бы строго-настрого запретить. Чтоб те, кто боится или кто решил, что это грязно, – чтоб это его тормозило, и он, боясь испачкаться, не погрузился в итоге в страшную скуку. А кто считает, что ничего плохого не делает, а только общается с хорошими людьми, и всем от этого делается лучше, и они потом 20 лет про это вспоминают с радостью, и это им помогает сохранить интерес к жизни? И помогает лучше понять людей и помочь им? Вот тем разврат просто доктор должен прописывать.

«Почему только на старости лет я понимаю какие-то вещи, какие давно мне пора б знать? Да просто при Советах у нас была задержка развития! Мы в 90-е носились с видео – как в 80-е с самиздатом и политикой... С порнографией какой-нибудь... – досадовал Доктор в одиночестве. – Очищение от греха через вложение в него другого смысла, мистического. Половой акт не как сопение маньяка, обуреваемого пиздой, но как форма проявления любви к жизни, к человеку, людям, к мировому Духу и, не побоюсь этого слова, – к Богу; и это все на примере женщины.

«Но и тут можно спорить, – спохватывался Доктор, – и есть же про что. Вот выбираешь ты будто бы веселый холодный разврат и свободу, которую он дает. А люди-то живые. Ну, допустим, берешь ты блядь, но у нее же комплексы, прыщи, зуб болит, родня в Пензе. Весь этот геморрой будет то и дело вылезать на передний план и заслонять то, что вам обоим кажется главным, это вас будет отвлекать от купли-продажи простых услуг, и ты пожалеешь, что связался, поскольку на все публичные дела не хватит ведь гениальных актрис, которые способны перевоплощаться и убедительно играть. И нимфоманок не хватит, которые б отдавались любимому делу, отметая все лишнее, – не напасешься их на всех. Нимфоманки быстро слетают с круга, а актрисы и так в жизни могут неплохо устроиться, – в театр из них мало кто идет, все больше замуж... Так что редко удается спрятать человеческое, непрофессиональное, нерабочее. Это как бы такая грибница... Срезал подберезовик вроде подчистую, но там же еще под землей тонкие волокна туда-сюда, во все стороны, и все грибы на поляне соединены в такой как бы подземный растительный Интернет. Это утомительно – прикидываться дураком и делать вид, что все в жизни просто, проще не бывает. И вот еще так. Кроме грибницы, еще такая картинка. Срываешь, значит, со стола скатерть. Но на ней стоит супница, и тарелки с салатами, и приборы, и китайский фарфор, – и вот все это отвратительно звенит и грохочет, и разбивается в белые черепки и осколки, и заливается суповой густой жижей...»

С этим ее блядством было распознавание обмана, острое его чувство, стыдная, унизительная боль, желание слез и уж более никакой идеализации подруги. Доктор так, в общем, соображал с самого начала, что она неспособна к моноандрии, она ей предпочтет скорее всего смерть, и уж точно всегда смертельный риск, риск пойти под изнурительные, невыносимые, окончательные пытки, чтоб после них быть неизбежно и жестоко убитой, когда разоблачатся все ее страшные измены. Но! Поначалу-то он согласен был делить ее с прочим миром. А потом – это была принципиальной важности точка – расхотел. И в этот момент все счастье и кончилось.

– Богатый внутренний мир и пиво пить – это пожалуйста, сколько угодно. Но обмен жидкостями с тобой, а через тебя и с кем-то еще – нет, на это я не способен, – отвечал он ей, когда они сидели на лавке и пили пиво из горла, с чищеной вакуумной воблой.

– Раньше твоя реакция меня больше вдохновляла, – отвечала она обиженно, огорченно.

– Реакция ж не бывает по заказу, а? – говорил равнодушно и лениво он.

– Можно тебя поцеловать? – Она хотела, чтоб все опять стало как было.

– Только если в щечку. А по-другому я сейчас просто не могу. Ну, не могу. Я чувствую барьер, через который не могу перешагнуть. Бывают моменты, когда я даже дотронуться до тебя не могу.

«М-да, похоже на то, что приговор уже вынесен... И это скорее хорошо, чем плохо. – Это уже не вслух, это он про себя. – Я прошел через все стадии таких вот отношений, и всеми проникся, все прочувствовал всерьез, отследил все оттенки. И даже страдал! Какие я все же принял страдания... Тонкие, острые, еле стерпимые. А она – она с виду куда старше своих лет, она потасканна, она весьма испита, у нее порочное лицо, – легко думал он свои страшные мысли. – В ней все же есть заметная неотесанность. Ей надо бы подшлифоваться. И вульгарность есть, и жлобство, и нехватка вкуса. Эти глупые игры в „я хочу от тебя ребенка“... Что может быть примитивнее? Разве это та женщина, которая нужна мне? Эх! Она не тянет даже на вторые роли...»

– Целоваться не будем, – сказала она на прощание, отвернувшись от Доктора, не желая глядеть в его сторону.

– Не скучай, – только и сказал он.

– Не-не, не буду, – ответила она уверенно, и вышла, и ушла.

Ну, так она позвонила через десять минут и сказала, что больше звонить не будет, раз она так его раздражает. А после таки опять позвонила и сказала, что, напротив, все равно будет ему звонить. И дала номер своей новой мобилы.

Они продолжали встречаться почти как ни в чем не бывало. Но через пару недель случился очередной развод с ней.

– Ты, как Березовский, – прощаешься, но не уходишь, – весело и грубо шутил Доктор. – Сколько уже раз прощались и разводились, – ну, это как бы третий.

– Ты хочешь, чтоб я собрала вещи и ушла? – Это была не более чем фигура речи, какие уж вещи при их странных отношениях...

– Нет. Думаю, что если б я этого хотел, то легко бы это устроил.

– Так я не поняла, мне собирать вещи? – допытывалась она еще через день.

– Да перестань ты херню нести...

– Ну все-таки! Это важно... Я должна знать...

– А, ты думаешь, идти тебе сегодня вечером на блядки или нет?

– Не собираюсь я ни на какие блядки! Просто хочу знать, что ж ты решил и на каком я свете. Чего ждать?

– Ты залезла в высокие материи, опасные для тебя, – в те сферы, где я тебя давно уже должен убить.

– За что?!

– За твои измены.

– Не было никаких измен!

– Были. Не надо меня наебывать. Меня невозможно наебать. В этом по крайней мере.

– Ну даже, допустим, и если бы, но что может сравниться с Матильдой моей? – И глаза ее дрогнули, когда смотрела в его глаза, изображая невинность, тонко, в обход, говоря о чужих, посторонних мужиках так, будто они всего лишь воображаемые.

– Врешь. Глаза тебя выдают.

И точно, глаза ее быстро-быстро содрогнулись, трепыхнулись, как будто он пальцем ткнул в зрачок. Она смолчала. Он так из нее выдавил фактически признание...

– Не верю я в ее красивые рассказы! Самое красивое, что может там быть, – это страх одиночества, до того сильный, что она не может оставаться одна и к кому-то льнет пусть хоть на час и этими мелкими впечатлениями перебивает большую любовь, которую тяжело все-таки вытерпеть, ибо она непредставима без какого-то воздержания и упорных отказов разным искателям.

Вообще его подозрения не требовали доказательств, когда есть боль, – тут уж без вариантов... Из того, как сильно и горячо Доктор о ней думал, ему легко было заключить, что она его по-прежнему задевала, волновала. Но это волнение давно уже не радостное, оно начало граничить с ненавистью и весьма точно названо было Доктором, определено так: досада.

Он едва не срывался на термины типа «грязь, грязно», еще чуть, и он бы смог начать вопить о своей, что ли, чистоте? Какой урок, какой урок... Да даже когда он еще не чувствовал боли, он и тогда чутко отмечал на себе воздействие темных глубин своей подруги, тяжесть ее мрачного настроения, которое, как теперь он почти совсем точно знал, вызвано было не чем иным, как отвращением к ее неуправляемой тяге к мужикам, осознанием глубины падения, а даже и мерзости – такой густой, что признаться в ней и после этого не застрелиться – просто невозможно. То есть надо молчать, без вариантов, признание тут невозможно... Остается только мучительно размышлять о том, что выхода нет и даже искать его не хочется. «А вдруг она и правда страдает? Вдруг она чувствует глубоко и сильно – настолько, что даже способна удерживаться от веселых удовольствий?» – спрашивал себя Доктор прочувствованно, но из подсознания прорывалось что-то вроде:

«Заткнись, мудила! – Это он к себе так обращался, сорвавшись, и утратив веселое любопытство к жизни, и не умея более смотреть на ситуацию со стороны. – Да какие у нее там, к ебене матери, глубокие, блядь, чувства! Да у нее секс занял все мозги, а сверху еще коньяк с виски, вот, собственно, и весь хуй до копейки, понял, а? То есть отказаться от доверия собственному подсознанию – это значит разрушить свою целостность, integrity. Так лучше отказаться от нее, в смысле не от целостности, а от Нее – чем от себя! А вообще унижения, полученные от баб, не должны восприниматься серьезно, а так, как хуйня. Вот оно как, ребята».

После, через несколько минут, овладев своим бешенством, он сказал спокойно:

– Мы будем с тобой дружить и предаваться ласкам. Вернемся к тому уровню, когда я тебе все разрешал и нам было весело.

– Зачем, если руки не дрожат? Смысла нет. Скучно! Да и нельзя же вот взять и вернуть обратно... – Это она так ему мстила.

– Я отвечаю за свою часть жизни, за то, за что я отвечаю. Я свое вернуть могу.

– Я верю... Но мы же остановились на правде! Мы же говорим правду друг другу! Я ни в чем не виновата! Я не могу так уехать, зная, что ты думаешь страшные мысли! – Она как раз собиралась уезжать на войну, и на него накатил минутный горячий стыд оттого, что женщин мы отправляем на далекий убийственный фронт, а сами сидим в тылу и ходим по кабакам. Но дальше она ошиблась, и он разозлился оттого, что она сказала не то. – У тебя в голове надо сделать уборку.

– Уж не ты ли собираешься этим заняться? – грубо ответил он. – Так тебе рано еще у меня в голове делать уборку, ты еще до этого не доросла.

– Ты мне хамишь...

– Неправильно. Хамить у нас двоих только ты одна можешь.

– Почему это вдруг?

– Потому что ты молодая и бестолковая. Ты можешь мне, старику, хамить. А я могу максимум говорить с тобой строго... Одергивать тебя... Вот как сейчас, когда ты, девица, лезешь наводить порядок в голове у старого человека, у философа.

– Ну, я просто сказала, что надо убраться...

Он ей сказал – опять, в который раз, – что доверяет ей во всем, кроме мужиков. И что если б понизить градус, и вернуть ситуацию на более простой уровень, и избавиться от пафоса, то можно б еще... Она, конечно, уверяла, что с пафосом покончено, но градус снизить обратно невозможно, и что ей скучно, и если человек ей не доверяет, то зачем тогда с ним отношения.

– Вот если б оставить товарищеские отношения и дружеский секс, тогда... – снова начинал он в который раз. Это теперь виделось ему идеалом личной жизни.

– Нет, – отвечала она, – я ж не резиновая кукла, чтоб ждать, когда у тебя не будет ко мне ненависти, а будет вожделение...

Ее, кажется, сильно задел тот факт, что мужчина отказался от близости с ней по идейным мотивам. Может, такое с ней впервые, раньше она была драгоценностью, от которой смертный не в силах был отказаться.

Но после, когда страсти как-то улеглись, долгими летними вечерами она стала бодро, как ни в чем ни бывало названивать и вроде приняла все его условия... Она больше не требовала вечной верности и только жаловалась иногда на свои муки, принятые ею от любви. Но Доктор не верил, он вслух рассуждал приблизительно так:

– Старые мальчиковые страхи и вера в женское могущество делают для мужчин невероятной мысль о том, что женщины могут страдать от, допустим, неразделенной любви. Как же это так, чтоб они уползали в нору и зализывали раны? Шалишь! Они ведь большие, с тяжелыми, налитыми сиськами, взрослые, могут нашлепать и накормить. Нет, это они прикидываются.

Иногда он просыпался три раза или восемь за ночь от злобы на нее.

«Да как же она, блядь, смеет?! Да она просто глупа! И думает, что и я такой же, и ожидает, что я буду верить ее глупым примитивным выдумкам. Кажется, это уже похоже на ненависть. Да, но как же неприятно мне думать про нее! Да что там говорить, все кончено!»

Да все и было кончено. Но только не так, как он думал. А намного хуже. Какое-то время он про это не знал.

День Победы

«Умирают только по одной причине: молодые красавицы перестают давать. Вот и все. В смысле давать за так; с деньгами – это другая история», – думал Доктор. Деньги! Его иногда страшно пугала перспектива, которая мрачнела впереди: вот он старый и противный, отвратительный, девушки смотрят на него, чуть не плюясь, и ему нечем оплатить их внимание и простую ласку. Тогда, конечно, смерть. Такие картинки иногда являлись ему в кошмарах... Но проституток он уважал даже и в настоящем времени, полном бесплатных возможностей: они ведь дают небывалую свободу и отдохновение, когда человек измучен личной жизнью, превратностями любви и бабскими капризами.

Когда Доктор обзывал свою подругу – мысленно – проституткой, это только в первую секунду понималось им как ругательство, а дальше шли мысли посложнее. Как и всякому человеку, воспитанному на книгах и не чуждому высоких материй, падшие девицы Доктору были интересны не только сами по себе, не только как таковые, но и идейно. Возможно, из-за остроты конфликта – между телом, душой, советскими идеалами и веселой пьяной жизнью. А может, причина была другая: в школе нас долго убеждали и таки почти убедили, что проститутки все возвышенные, что они страдают, у них в душе что-то происходит... У них все, не как у простых людей, которые живут честно и зарабатывают на хлеб в поте лица. Эта идея таки овладела какими-то массами – из нас у каждого в запасе есть пара-тройка правдивых историй с классическим сюжетом, в развитие которого какой-то из наших друзей всерьез влюбляется в девицу с панели и читает ей стихи, переселяется к ней куда-то в дорогой петербургский бордель или, напротив, вызволяет свою веселую подружку из заведения и берется за ее воспитание, бросив собственных детей на произвол судьбы и тещи, к примеру. М-да, какой только ерунде не учили в наших бедных школах! Более того: из какого ж сора выросла русская классическая литература! Если перебросить мостик между нею и современностью, выйдет следующее: раньше шлюх в книжках звали сплошь Катя да Соня, а теперь – в московских клубах – Анжела и Настя, ну и еще Ксения.

В проститутках же на самом деле что интересно? Иные думают, что тяга к этому делу; типа, из девиц, у которых только одно на уме, выходят замечательные профессионалки. (А из тех потом якобы прекрасные жены.) Тонкие любители даже и кастинг не устраивают, они и не глядят на девиц, столпившихся в подворотне ли, в холле дорогого ли клуба, а подзывают сразу бандершу. И уж ту спрашивают – а которая из работниц более всех слаба на передок? Бандерша смотрит на знатока с одобрением и указывает на какую-то девицу; надо ли говорить, что та оказывается далеко не первой красавицей. Довольный собой, клиент уезжает с добычей, которая, точно, исправно стонет и, вроде потеряв контроль, устраивает, какой положено, интим. Так наивные сочинители ждут вдохновения, и много о нем говорят, и верят в него. Профи же садятся и пишут, когда надо, как похмельный Алексей Толстой с мокрым полотенцем на голове, и придерживаются рамок жанра, а не кидаются бездумно в поток сознания, в набежавшую волну как лохи. Видно, главное умение, которое требуется для выгодного служения пороку, – это актерский талант. Который вообще в любовных историях незаменим. Когда люди, которые таким талантом обладают, берутся изображать страсть на подмостках или на киностудии, – публика в восторге; скорее всего то же и на панели.

Про это думал Доктор, сидя на диванчике в темном зале ночного клуба «Babies», покуривая тонкую, как «Прима», сигарилку, прихлебывая неразбавленный модный абсент, который колом встает в горле, и рассматривая проходящих мимо девиц. Они соответственно тоже кидали на Доктора долгие взгляды. Его смущало разное. И то, что девицы полны русской классической литературной духовности в то самое время, как его волновали девические телесные подробности и собственные, откровенно низменные мысли. Кроме того, на дворе был пост... Вот говорили Доктору – не ходи в дом нечестивых, а он взял, и пришел, и думает о бренном. «Надо будет, – подумал он, – сходить как-нибудь на мандалу, говорят, в Москве теперь и это есть». Само словечко, которое всплыло в памяти скорее всего при помощи мыслей о девичьей анатомии, Доктору очень нравилось. Да и сама идея была красивой, масштабной, яркой и стебовой: всю неделю насыпать узор разноцветными песками, после долго на это пялиться – с тем чтоб изничтожить всю эту красоту примитивной дворницкой метлой. (Чем это, кстати, не газета, которая долго и трудно делается, а потом раз – и выкидывается, смятая, на помойку?) Недели, потраченной на это экзотическое развлечение, людям не жалко. Подумаешь, неделю потеряли! Зато теперь на всю жизнь запомнится урок: вот оно, сущее – до чего ж оно, сука, бренное! Приблизительно такую же духовную практику можно поиметь и в публичном доме. Там можно рассматривать юных свежих красавиц и представлять их себе в развитии. Сперва у них зашатаются и высыплются зубы, после начнут лезть волосы, потом что там? Появится несъедобный запах, а там и кожа обвиснет и сморщится, и на ледяной лоб будет приклеена бумажка с текстом на полумертвом языке. Случалось ли вам видеть чужих мертвых бабушек? Доктор усиленно задавался этим вопросом, но никаких мертвых бабушек вблизи не было. А были только молоденькие живые девки. Навскидку их было в зале, в разных его концах, человек, ну, двадцать. Больше всего классических, ходовых: рост средний, бюст чуть тяжелее среднего, высокий, колышущийся, глаза – круглые, большие, блядские (в хорошем смысле этого слова), попы – упругие, приподнятые по как бы лошадиному, ноги – длинные, в меру пухлые, – словом, никаких особых примет. Фоторобот непросто на них было б составить. Немало было и девиц подчеркнуто прозаических: невысокие, с преувеличенным бюстом, неприкрыто толстенькие в разных местах и непременно в прозрачных, слегка дымчатых газовых мини-платьицах – мечта дальнобойщика и бандита средней руки. Тут и там мелькали, а чаще тихо сидели за столиками девицы для, похоже, самых продвинутых завсегдатаев или латентных пидорасов: слабовыраженные половые признаки при, впрочем, весьма длинных ногах и наличии таки всего, что положено, задумчивые богатые глаза с бескорыстным выражением, медленный поворот головы и вообще неспешность и несуетность, – короче, вообще становилось непонятно, что они тут делают и как попали. Эта странность выделяла девиц из общей толпы и, наверно, страшно поднимала их цену, – будь они высокими профессионалками, жрицами красивого разврата, которые в нагрузку к обязательной программе еще блещут актерским мастерством, или вправду чистыми танцовщицами, при том что последнее выглядело б страшной экзотикой и делало б их самыми редкостными зверями в этом зоопарке.

Так именно два таких прекрасных животных и подошли к Доктору. Ему было-таки приятно, что именно такие подошли к нему. Они присели за столик, улыбнулись вразнобой, и одна спросила:

– Вам скучно?

– Да ну, – ответил Доктор.

– В каком смысле «да ну»?

– В хорошем, – ловко и не смешно пошутил он, с удовольствием думая об этих девицах, пытаясь угадать, отчего у них такая гладкая кожа и такие плавные переходы от выпуклых пухлых деталей тела к тонким и продолговатым; отбор ли велся какой особый, или медовые ванны и мучительные упражнения на иностранных качальных станках сказались. Самая же могучая загадка из тех, какие тут мучили Доктора, была такая: отчего Большой театр не наймет таких же безупречных, идеальных бабочек? Зачем он принимает на службу невзрачных девушек с короткими ногами? Хотя объяснение могло быть самое простое: а чтоб показать, что талант и Божья искра главнее тела. Может, Большой устраивал, пытался устроить из этого свою какую-то мандалу...

– Можно нам заказать что-нибудь? – невинным голосом спросила вторая девица – та, которая до сих пор помалкивала.

– Знаю я вашу блядскую натуру, вы сейчас начнете французского шампанского требовать, – заранее попрекнул их Доктор. – Нельзя вам ничего заказывать, я сам все, что надо, вам закажу. Вот – зеленого чая хотите? Сам знаю, что не хотите. Вы сейчас будете у меня водку пить. «Русский стандарт». Ведь будете?

– Ну, что с вами делать... Давайте уж стандарт. Но только с orange! Vodka-orange, ладно?

– Ладно... Стоп-стоп! – Доктор окликнул отходившую было официантку в синем форменном мини-платье с коротковатыми, вот уж кого взяли б в лучший русский балет, ногами. Окликнул – и та остановилась, обернулась, глянула на Доктора круглыми глазами, в которых читалась готовность в принципе ко всему. Она стояла и смотрела молча, и эта надпись о готовности стояла в ее глазах как стоп-кадр. – Погоди, мы посовещаемся с девушками! – сказал Доктор ей и после повернулся к своим новым знакомым: – А что ж это вы водки требуете, когда как раз пост?

– Пост? Ну да, мы в курсе, – сказала первая. – Кто ж теперь про это не знает!

– Ну, так расскажите, как вы тут соблюдаете пост!

– Да ну, выпивка – это такое занятие невинное, – обронила вторая.

– Гм, невинное... С чем сравнивать... Ладно, допустим!

Заказали, стало быть, водки. Ее практически сразу и принесли. И это верно: какой же без водки разврат! Пришел в заведение – вот и вмажь, встань так на путь приключений и порока... Доктор был уже довольно долго знаком с девушками, минут десять, и уже их хорошо различал. Одна была этакая развратная комсомолка, которая тянулась к общественной работе, ведь там субботники, пикники и прочие пьянки с богатыми возможностями личной жизни. Другая была типичная продавщица овощного отдела, которая, взвешивая клиентам апельсины, размышляет о том, у кого из них длиньше.

– Ты будешь Анжела, – сказал он комсомолке, – а ты – Сюзанна.

– Почему это? Нас как раз наоборот зовут.

– Нет уж, давайте так оставим, а то я буду путаться и сбиваться. А наоборот вы будете в следующий раз, ОК?

– Ну ладно...

– Значит, давай ты, Анжела, мне расскажи, как ты соблюдаешь пост.

– Я? Никак. Курю, пью и люблю мужчин. Я просто тихо верю в Бога. А формальности мне неинтересны.

– О как. Ты, значит, думаешь, что ты круче нас.

– Ну почему же... Я ничего такого не говорила. Куда ж мне круче быть – я простая танцовщица.

– А, так ты танцовщица. Что ж ты раньше не сказала!

– Ну привет, мы тут все танцовщицы.

– Ладно, танцовщицы, давайте мы с вами выпьем. Поехали! Но предупреждаю: от водки хороший прыжок пропадает. Это Майя Плисецкая говорила Годунову, который сбежал на Запад. Он тоже был танцовщик. Типа, как вы.

Девки махнули так легко и непринужденно, что просто засмотришься: видно, рука у них набита.

Закусили фисташками, и Доктор взялся за Сюзанну:

– Ну, теперь ты колись.

– Чего?

– Насчет поста.

– А, пост я да, соблюдаю.

– Соблюдаешь? Ты сюда пришла на ночь глядя его соблюдать?

– Ну, пришла, чего ж теперь... Это ж не значит... А я в пост вот что: я ем мясо через день и избегаю анального секса.

– А избегаешь тоже через день?

– Нет, что ты! Весь пост, конечно...

– Гм, свежо. Оригинальная у тебя епитимья. Это кто ж ее наложил? Кто сформулировал?

– Сама...

– Молодец, есть в тебе работа мысли и тяга к самосовершенствованию...

Надо же, даже в вертепе, в увеселительном заведении, люди вот думают о возвышенном, смотри, духовность какая... А что тут смешного? Что ж они, не люди? Если девушка трудится в бардаке, так что ж ей, непременно надо еще и кровь христианских младенцев пить? Может, она, невзирая на профессию, еще и родину любит, и бабушек через дорогу переводит...

– А давайте мы вам спляшем приватный танец.

– Ну да, вы ж танцовщицы. Это, типа, что ли, разденетесь и будете тут трясти сиськами вокруг меня под музыку?

– Ну, мы вообще разденемся и вообще всем будем трясти. Это так интересно!

– Ладно гнать-то, чего тут интересного... И сколько ж вы денег от меня затребуете за такое представление?

– Двести долларов, – быстро сказали они, мгновенно переглянувшись.

– Двести! За торопливую демонстрацию гениталий! Вы просто с ума сошли. Лучше выпейте водки и выкиньте эту дурь из головы.

– Ну почему же торопливую? Мы можем медленный танец заказать...

– Выпейте, выпейте. Не морочьте мне голову.

Между тем посетителей в заведении прибавилось, тут и там на полукруглых диванчиках сидели притихшие джентльмены с парой девиц каждый, и улыбались, и диктовали что-то официанткам, и жевали суши, слепленные из кубанского риса и мороженой скумбрии. Непристроенные, не приглашенные никем девицы прогуливались по залу – такое бывает на провинциальных танцплощадках, – и крутили головами, отчего их дорогие прически медленно и верно растрепывались. В темноте с разных сторон коротко вспыхивали прожектора, и в их свете мелькали ляжки и ягодицы, которыми танцовщицы – таки танцовщицы! – под старинную музыку терлись о торчащий на сцене шест, напоминающий о вертикали власти. Все вокруг было солидно, дорого, чисто – а разврат из обстановки не пер; да как раз потому, может, и не пер. Люди, которые школу кончали при советской власти, привыкли к какому-то другому разврату, более домашнему, простодушному, незатейливому и стыдному. А тут слишком уж все было официально и строго; ладно, все понятно было с пьяненькими делегатками слета общественниц, с ними ясно, что и как. А с трезвыми и хорошо оплачиваемыми работницами сцены как? Это было не очень ясно, это привносило в ситуацию определенную неловкость. Хотелось, чтоб от нее избавиться, выпить, и люди выпивали. Да, может, именно это и требовалось доказать? Подними цену на выпивку, смути клиентов девками – чем не концепция...

...Впервые в это заведение Доктор попал на День Победы. Зайдя за антиполицаем и антипохмелином в магазинчик в старом доме на Пресне, он увидел на двери объявление: типа, ветераны ВОВ приглашаются в ночной клуб в 12.00 для поздравления, явка строго обязательна. А как раз был первый час, клуб в том же доме, через две двери... Настроение у Доктора было соответственное, лирическое; он был с серьезного жесткого похмелья, когда так трудно уговорить себя жить, да еще в такую беспощадную жару... Он еще подумал, 9 же Мая кругом, с наглядной агитацией, – как же тяжело в таком вот состоянии бегать, к примеру, с ружьем под угрозой расстрела, когда и так тошно, взять еще да убить кого-то, выпустить из чужого человека, которого впервые видишь, сизые вонючие кишки и чтоб еще лилась теплая тяжелая пахучая кровь... Доктор почувствовал мгновенное искреннее отвращение к своему живому и в целом безотказному организму, который только изредка сбоил и троил, и, как часто бывает в такие трудные минуты, глубоко поверил в то, что вот он уже бросил пить водку, и вчера – это просто был чисто последний раз... Ну, если б какая-то нужда или сила закинула его на войну, он там бы точно не пил; хотя, если вдуматься, там вышло бы скорее наоборот. Если б наливали. Да, так 9 Мая. Доктор еще вспомнил своих дедов, которые все воевали. Один, родной, считалось, был убит под Сталинградом, но Доктору, когда он про это вспоминал, без всяких на то оснований казалось, что дело было запутаннее, из глубин истории доносился еле ощутимый, но верный и страшный запах ареста, рисовалась полутемная какая-то камера, накатывал чужой давнишний стыд, пугала глупость смерти от своей русской пули. После войны в доме покойного, у его вдовы, поселился вернувшийся из Европы рядовой, он был помощником машиниста на маневровом паровозе, любил напиваться самогонкой, водил маленького Доктора в пивную, где давал хлебнуть из кружки пивной пены и набивал маленькие детские кармашки присоленными сушками, и класса этак до седьмого считался настоящим родным дедом. Другой дед, главный и самый близкий, и знакомый, и понятный, каждое утро 9 Мая цеплял на парадный коричневый пиджак оба ордена и все семь медалей и шел к городскому театру, опираясь на коричневую же тяжелую палку, припадая на кривую, битую осколком ногу. Про близкого деда было известно много подробностей, и иногда Доктор выпрашивал у него минут на пять трофейный еще ножик и пару живописных подробностей фронтовой жизни; что-нибудь наподобие того случая, когда перед строем в каком-то жидком леске расстреляли самострела-татарина, жуткая то была история, угораздило ж человека родиться пацифистом в такое неподходящее время...

Все деды – и родные, и третий, тоже любимый, – давно уж были в иных мирах, и теперь не очень было важно, у кого раньше кончился жизненный путь, у кого позже, ведь и Сталинградская битва, и перестройка ушли в прошлое, потонули в глубине времен и были одинаково недосягаемы... Когда схоронили последнего деда, Доктор заметил, что та война стала древней, ненастоящей, нереальной, книжной – а ведь совсем недавно казалась такой ясной, подробной, своей. «А тут вот кто-то задумал поздравить ветеранов; неплохая идея, даже прослезиться можно», – подумал Доктор и пошел в клуб. Не столько чтоб чествовать старых солдат, сколько передохнуть в холодке и, что немаловажно, выпить кружку или две пива. Какое-то сильное и яркое чувство поднялось у него в груди, он все понял и сказал себе тогда: «Пора!»

Он сперва опохмелился, а уж после осмотрелся и заметил за столиками у сцены стариков. Те сидели недвижно и смотрели на девицу, поплясывающую вокруг длинной никелированной железяки. Господи, когда ж они в последний раз видели молодую голую девку? Пожалуй, еще до начала космической эры... А нам какие ж еще испытания готовит жизнь! Какие ж еще будут жуткие муки – да вот хоть как эта, когда по прошествии 40 лет снова видишь девку – кровь с молоком, посмотришь – и больше в этой жизни не увидишь! Будешь, старый и противный, помирать в одиночестве, и твоя старуха, если доживет, будет тебе подносить аптечную железяку под дерьмо – и это максимум женского внимания, на которое можно будет рассчитывать...

Меж тем в углу колыхнулась портьера, и из-за нее выхромал дедуля в темной фетровой шляпе. Он подошел к столику, к своим, и сказал – как раз музыка заглохла, и Доктор расслышал:

– Я такое только в кино раньше видел. Расстегивает тебе – и давай... – Дедушка не знал, как бы это лучше объяснить, и показал жестами.

– Да ну!

– Я тебе говорю.

– Гм... Я думал, мне б хоть за сиську ухватиться, а тут вон что! Нет ли валидола у кого с собой?

– На тебе валидола и иди давай скорей.

– А почему это я?

– Дурень, да потому что сейчас я был, а ты за мной следом, по алфавиту!

– Да ну... Не могу я. Я ж все-таки в партии состоял...

– Ладно, тогда я! – встал совершенно лысый дед и пошел через зал к ширме.

– А я... А я... – снова встрял партийный, – я вот что, я домой пойду. Вот и все. А вы! Вы! Вы – как хотите.

Но тот счастливец, что в шляпе, его перебил:

– Хорошо б еще рюмку долбануть!

– А, тебе прям сразу тридцать три удовольствия?

– Ну да. А за что я воевал?

– Не богохульствуй, Никита!

– Я про Бога, кстати, слова не сказал.

– Помолчи!

– Нет, выпивки вам не положено, – объясняла старикам официантка. – Вот только то, что в пригласительном билете: поздравление ветеранов.

– А где ж поздравление?

– Так вон же вас девчонки там поздравляют!

– А, понятно... Это, значит, устное поздравление...

– Прошу прощения, иди сюда, красавица! – подозвал я девицу. – Дай им водки ноль-семь и закусить чего-нибудь порежь – это с моего стола.

– Хорошо.

– Слушай, а кто это придумал, поздравление?

– Это Геннадий Иваныч.

– Кто такой?

– Новый хозяин.

– Он что, это купил?

– Нет, ему по наследству досталось.

– От кого? От дедушки? У него, что ли, дедушка фронтовик был и вашим этим... э-э-э... клубом владел?

– Нет, не от дедушки. От Степана Сергеевича. Его застрелили неделю назад. Да про это во всех газетах было! Они с Геннадием Иванычем компаньоны были. – Девица вытерла белым передником слезы. – Извините.

– Ничего, иди себе, иди...

И непонятно было, то ли бандиты почувствовали себя фронтовиками и потому вспомнили про старичков, то ли это поминки были, а может, просто совпало – вот, вступил человек во владение, а тут как праздник. Хотя нельзя было сбрасывать со счетов и возможный рост патриотических настроений в обществе. Нельзя также напрочь исключить и то, что так тихо и мало кому заметно дала о себе знать национальная идея. Она, может, такая: если можешь, порадуй соотечественника тем, о чем он и мечтать уж забыл и что для тебя будничная мелкая радость...

– Так я пойду! – снова напомнил о себе партийный.

– Да подожди ты! – кто-то оборвал его раздраженно. – Выпьешь с нами, праздник же, а там и иди себе... А если ты скажешь, что еще и не пьешь, так мы тебе еще морду набьем! Сядь и пей молча...

Доктор расплатился и пошел. Говорить с дедушками он не стал – у людей праздник, он им чужой человек, чего лезть.

Дойдя до выхода, он спохватился, и вернулся, и углубился в темный коридор, заблудился и, остановившись, чтоб сообразить насчет сортира, подслушал кусок беседы за приоткрытой дверцей:

– Совести у тебя нет... Что же, как браткам давать задаром, так ты готова в субботник, а защитники родины тебе никто. Да они жизнь на планете отстояли! Что ж ты, блядь, делаешь!

– Я не блядь, я танцовщица, – чуть не плача отвечала девица.

– Блядь – это такое междометие, понятно тебе? Иди, блядь, и подумай о своем поведении! И сделай правильные выводы...

Пост же, пост на дворе! Доктор спохватился: что ж это он «Русский стандарт» пьет? Нехорошо... Ведь отец Михаил не велел! Он подозвал официантку и попросил ее поскорее дать самой дешевой водки, какая только была в заведении.

– Нам бы и на закуску чего-нибудь, – вежливо попросили комсомолки.

– Да, точно... Знаете чего нам?

– Рыбное ассорти, – снова встряли комсомолки.

– Совести у вас нет, одно слово – бляди! – оборвал их Доктор.

– Что, суши вам принести, как всегда?

– А, да, суши, только такие, знаете, с морковками.

– Суши вегетарианские, три порции?

– Ну.

– А можно мяса?

– Так ты ж мяса не ешь в пост!

– Это она не ест, к тому ж через день, а у меня все в порядке.

– Слушай, если тебе не нравится угощение...

– Нет-нет! Нравится! Ладно, не обижайся! А чего у тебя с водкой за история? Ты зачем дешевой заказал?

С водкой вышло так. Однажды в гостях у знакомого иконщика, который с северных черных старинных досок построил симпатичный домик на Рублевке, Доктор познакомился с батюшкой откуда-то с Волги. Отец Михаил был бывший учитель, типичный, карикатурный даже интеллигент-шестидесятник. Доктор вел с ним обычные беседы, какие светский книжный человек, давно не заходивший в храм, может вести со священником – так, ни о чем, но и эрудицию ненавязчиво выпятить, и широту взгляда, и просто провести время с интересным собутыльником. Каковым отец Михаил, несомненно, был. Он даже под конец сильно удивил Доктора тем, что настоял на продолжении пьянки – когда уж все вроде было кончено, ко всеобщему удовлетворению. «Раз духовное лицо вон еще требует водки, чего ж мне лезть с нравоучениями? Похоже, тут не тот случай, когда уместны дебаты. Это даже бы было неприлично! Типа, что ж вы, батюшка, водку-то жрете? Небось мы побольше жрем... А он отъехал от прихода, где за ним глаз да глаз, так хоть отдохнуть немножко может...»

Отдых продолжился и на речном берегу, куда вся компания пошла уже в ночи. Батюшка прихватил на пляж бутылку «Лимонной», объяснив свой выбор тем, что там на природе едва ли отыщется закуска и простая пшеничная может колом встать в горле. Искупавшись в холодной по-ночному воде, пошли обратно. Батюшка, добив «Лимонную», громко проповедовал в ночи, и обличал пороки в не очень цензурных терминах, и даже бросил пустую бутылку во двор какой-то приглянувшейся ему незатейливой – красный кирпич, три этажа – дачи. Иконщик ничему не мог помешать – ему самому было нехорошо. Его дочка, стройная девчонка лет 11, с ужасом смотрела на Михаила. Доктор ей сказал:

– Ну, что ж тут особенного?

– Да ведь он же батюшка, и вдруг напился...

– Да это ж разве напился?

– Мне кажется, да, – осторожно, но твердо ответила девочка.

– Гм... Но ведь и мы с твоим папой напиваемся, скажем так, время от времени!

– Так то вы... И я к вам привыкла, вы напились, и все. А он батюшка, как вы не понимаете!

– Это я не понимаю? Это ты не понимаешь!

– И чего же я не понимаю?

– Очень простой вещи: он не как священник, он как частное лицо напился! Неужели это не ясно? Смотри, он же не в рясе, а в пиджачке, а? – Доктор сам процентов на семьдесят верил в то, что говорил тогда.

– Нет уж, ничего не выйдет. Я сама себя в этом пыталась убедить, да только не выходит. Мне кажется, что батюшка – он даже и в пьяном виде батюшка... Он же не вы с папой!

– Точно, он – не мы...

Эту историю Доктор и рассказал вкратце девицам. Вкратце – потому что он не стал разоблачать священнослужителя перед лицом блудниц. Им не обязательно это все выслушивать – у них и без того широкий взгляд на жизнь, слишком широкий; «я бы сузил», как говаривал литератор позапрошлого века по фамилии Достоевский. Выслушивать – да еще в ночи, да в таком месте. Тьма, грохот, блудницы, их пляски, вспышки света, как будто от языков пламени – такие бывают, если подкинуть чего – или, может, кого – в костер... А как выходишь оттуда, из черноты, часов этак в шесть утра, – да на белый свет... А там уж солнце светит, троллейбусы жужжат, бегут по улице небогатые люди, и смотрят друг на друга злобно, и грубо орут, когда их случайно кто толкнет. Простой наш трудовой народ спешит добывать хлеб в поте лица, а не, к примеру, икру в поте иных органов.

– Так, а при чем тут дешевая водка? Мы не поняли.

– А, я недосказал просто.

И он досказал со второй попытки.

Там была такая история. С тех пор в каждый приезд батюшки в Москву Доктор с ним встречался, и они по-дружески напивались, славно проводили время. И вот отец Михаил однажды перед постом спрашивает Доктора:

– Скажи мне, друг мой, ведь ты же алкоголик?

Такого вопроса Доктору еще не задавали, да еще и настолько всерьез. Так что было над чем задуматься. Обижаться тут было бы глупо, все ж свои. Да к тому ж алкоголизм – это разве в Россiи стыдно? Непьющему человеку трудно заслужить уважение, занять место в приличном обществе... Не то что стыдно, а как-то вроде неловко... Да ладно! В Россiи мужики никогда не признаются в том, что они алкоголики, а дамы – в том, что они бляди. Хотя трудно найти другую страну, где столько бы пилось алкоголя и столько б было бесплатного разврата... В общем, Доктор впервые в жизни признался, причем признание было откровением и для него самого:

– Да, я алкоголик.

– Так-так. А как же ты в пост будешь?

– Я? Ну, не знаю. Я, к примеру, буду поменьше пить. О! Я не буду в кабаки ходить, а буду дома квасить. Нормально? А, отец Михаил?

– Сейчас я подумаю. – Михаил покусывал ус, глядя покрасневшими глазами в стенку. – Так-так... А скажи-ка мне, ты вот какие напитки любишь?

– Ну, виски, к примеру.

– Так вот, я тебе на весь пост запрещаю пить виски! Но поскольку ты алкоголик, то есть человек больной, так я тебе в целях здоровья разрешу пить водку. Но только самую дешевую, знаешь, сучок такой везут из провинции. Пей! Удовольствия чтоб никакого, но зато и не помрешь. Это тебе как бы лекарство будет...

Доктор, подумав, это принял. Отчего б и нет? Он давно уже сообразил, что какие-то самоограничения в жизни таки нужны, без них дорога превращается в степь, по которой все равно куда скакать... А хочется ж простых человеческих радостей, чтоб не просто события валились кулем, а в каждом сюжете чтоб ясно просматривались, как положено, начало, середина и конец, а не просто утомительный беспорядочный поток сознания. Завязка, кульминация и развязка. И чтоб за все ты платил сам, а не брал готовое и оплаченное кем-то чужим по безналу; уж мы живали при коммунизме, пока хватит...

И теперь Доктор пил в пост только дешевые провинциальные напитки. И чувствовал себя мудрым, героическим, духовным и все такое прочее – не как лохи, которые, типа, умнее всех, и будто бы свободны, и никто им не указ, и никому они якобы ничего не должны.

Что же до комсомолок, то они вымолили себе право остаться при дорогой водке; Доктор снисходительно отнесся к их слабости. Жалкие создания, согласные жить без свободы, без выбора, без счастья посылать... (тут Доктор мысленно запнулся и сделал паузу; какой орган ни назови, все вышел бы дешевый каламбур) всякого, кто тебе противен... Пусть хоть сорт водки выберут. Хотя, если всерьез, самый главный свой выбор девки уже сделали. И для этого им понадобилась немалая, видно, отвага. Много, много на свете девиц, которые всему на свете предпочитают плотскую любовь, и разнообразие в ней, и еще чтоб принять алкоголя под музыку – да мало кто в этом признается. И еще меньше таких, которые идут этим вот своим путем, не слушая умных чужих слов.

Выпив так дорогих напитков каждая уже долларов на сорок – пятьдесят, если считать с начала трапезы, девицы взялись за старое:

– А давайте мы приватный танец исполним! Вы же обещали! Вы сказали – попозже. Ну так вот оно уже и настало, то попозже...

– А, это за 200 баксов который танец?

– Ну, такая уж такса здесь.

– Давайте мы лучше вот что. Давайте мы с вами в бартер уйдем.

– Бартер? Это что? Пароход, что ли, такой? Если на пароход, то лучше на «Блок», он тут рядом стоит. Нам там скидку дают за каюту.

– А вы почем возьмете?

– Ну, мы по пятьсот. Если, ладно, двоих, так тогда всего за восемьсот.

– Девки, слушайте меня. Я давно живу на белом свете и довольно наглядно себе представляю, чем девушка может порадовать джентльмена. Сто долларов – больше ваши штучки ну никак не могут стоить.

– Да-а-а, сто; давно уж нет таких цен!

– Ладно-ладно, хватит меня лечить. Ни хера вы такого не умеете, чтоб вам больше платить.

– Ха, откуда вам знать вот так заранее!

– Да ладно; что ж вы, будете горящими факелами, что ли, при этом жонглировать? Или тигру голову в пасть укладывать? В то время как я, хе-хе, пристроюсь с заду... Херня все это. Короче, давайте в бартер спляшем. Сперва вы мне, а после я для вас спляшу. Но сразу предупреждаю: денег – ни рубля не получите. Про двести долларов просто забудьте. Так, чтоб сразу ясность была. Идет?

Девки быстро переглянулись – Доктор только после узнал их план – и согласились. Дождавшись начала новой песни, подруги поднялись с дивана и принялись раскачиваться и крутить круглыми тверденькими – Доктор в ритме их танца уже принялся их щупать – попами, и сняли с себя сперва тонкие маленькие платья, после, само собой, бюстгальтеры и даже, увлекшись, последние остатки нижнего белья, которое было аккуратно уложено на диванчик – как будто танцовщицы уже собирались так по-домашнему, по-простому укладываться на ночь или хотя бы на часик. Раздевшись, они прильнули с боков к Доктору и шевелились под музыку, предъявляя и подставляя ему свои организмы бритыми раскрытыми частями. Если б это были устрицы, то потянули б размер этак на третий-четвертый, автоматически отметил Доктор. «Тугая струя ударила ей – ну там во что-нибудь, какая разница, – и она застонала...» – нечаянно цитировал Доктор расхожий порнотекст, который ему навеяло происходящее. Однако ничего не ударило, а напротив, музыка кончилась, девицы торопливо оделись и чуть не хором потребовали две сотни.

– Какие две?

– Как какие? Мы же тебя предупреждали, что это стоит двести.

– А я вас предупреждал, что не дам ни цента!

– Ничего не знаем! Мы работали и хотим получить свои деньги.

– Неплохую вы себе придумали работу! Сто баксов в пять минут.

– Такой тариф. Плати, и все.

– Идите вы на хуй в хорошем смысле этого слова!

– Ах так? Ну все, мы тогда пойдем жаловаться: вот, не заплатил девушкам. Все, мы пошли. – Они сделали такие лица, с какими провинциальные отличницы шли сдавать завучу лезшего им в глупости одноклассника; да тут и было что-то похожее.

Девки пошли прочь, и видно было, как у сортирных дверей они заговорили с человеком, который по-хозяйски оглядывал зал. Издалека, в темноте, видно было, что он невысок, что у него солидное отвисшее пузо, а когда сверкнул очередной язык пламени, каким подбадривали дежурных танцовщиц на сцене, стало видно, что лицо у человека недоброе, жесткое лицо...

«Вот твари, к какому волкодаву пошли, – подумал Доктор, обозлился и решил девкам не платить ничего уж из принципа, по-любому. Но на всякий случай залез в карман и пощупал бумажник: в бардаке с этим не зевай. Пальпация показала, что денег с собой было тыщи так две – две с половиной».

Лицо, лицо... Я что, его где-то видел, этого типа? Не, не видел. Просто он не то что похож на кого, а так, напоминает, напомнил... Напомнил... Сейчас соображу кого...» – И таки сообразил. А вспомнился ему товарищ молодых лет – Богдан. Только тот был худой, с горящими глазами, да и повыше. Было и еще одно отличие: этот тип себя неплохо вроде чувствовал, а Богдана уж лет десять как схоронили. Вот те месяцы, последние в его жизни, сложились в простой и ясный, как будто придуманный, сюжет. Внезапно в ходе развлечений у Богдана воспалился аппендикс, это все ночью, у кого-то на даче... И страдальца повезли на случайно пойманном грузовике в город, в Склиф. Везли как раненого бойца – в кузове, на голых досках, прикрытых утончившейся от годков и отработанного масла телогрейкой. В Склифе Богдана взрезали, покромсали и зашили – но через неделю он не то что не вышел на волю, а стал натурально помирать. Тогда в их компании это было в диковинку, родные похороны по пальцам пересчитывались, и это всех забирало. Про Богдана говорили подолгу и проникновенно, как прежде про капитализм с социализмом, а после уж более и ни про что. Прониклись не только близкие, но и сам страдалец, – обычно же им врут, и они верят в чудеса, а тут – нет. Он потоньшал, обветшал, обтрепался, нос его торчал среди мертвенно-бледного лица как немой укор нам, здоровым и бодрым молодым ребятам, которые бездарно прикидывались задумчивыми и печальными. Да, понятно, не жилец, но... Одна только Рената рыдала одиноко в коридоре, – она не была допущена к еще живому телу, временный владелец которого, вызвав батюшку, окрестился в самом конце жизненного пути. У Богдана на груди лежали видные отрезки вызывающе дешевого, чтоб не думалось о бренном, гайтана и прицепленный к нему тяжелый православный крест. Нести его оставалось вроде недолго, и больной торопился. Наказав Ренате, с которой он жил во грехе года три, не показываться ему более на глаза, он вызвал почти совсем уж забытую семью, и та со дня на день прилетала из Израиля, волнуясь об одном – застанет ли. Застали, успели, долетели; жена как жена, и маленький сынок, и дочь – чуть все ж постарше, вот будет помощница вдове. Умирающий их принял лежа, благословил, попросил вспоминать о себе... Доктор с друзьями тогда так разволновался, глядя на эту сцену, что ушел в запой, правда, всего на два дня.

«Вот, – думали они тогда, – пьянство, безделье, бабы какие-то, часто испитые, с серой под гримом кожей, хотя и молоденькие, свежие, наивные и грубые тоже мелькали, порнухи кассет сто в коллекции, про деньги только и думал. И вот, пожалуйте, пробил час – и на тебе: лежит, постится, кается, вздыхает, прогоняет блядей, все трогает нательный крестик и жалобно просит арбуза (зимой-то) и Heinecken’а (при советской-то власти). Ему, конечно, этого всего принесли, вспомнив про Пушкина, захотевшего перед смертью морошки, и про Чехова с его предсмертной жаждой шампанского...»

Друзьям с их слезами было как-то неловко, хотелось тогда пить, и веселиться, и вызывать знакомых девушек, и врубать музыку на полную, что они и делали. Это все было не от желания забыть о печалях, выкинуть из головы несчастного товарища и прожечь свою оставшуюся жизнь. Это скорее была форма размышлений о вечном. Вот, дескать, понимаем, как все хрупко, как все кругом бренно, и далее в таком духе. Приблизительно так – тоже помирать будем, и хорошо б успеть спохватиться, и привести себя в приличный вид, и детям сказать что-нибудь возвышенное напоследок... А не поспеешь – и будешь вот так во тьме и грохоте собачиться с блудницами, и думать, да когда ж это кончится, а оно все тянется и тянется, и кажется, что вот так уже год тут сидишь или два, и так и застрянешь тут навеки...

Девки все ближе подходили к столику, подводили своего менеджера. Он чем ближе, тем больше казался похожим на старика Богдана, но и разница с каждым шагом становилась все разительнее. Тот был все же тонкий и как бы воздушный, и казалось, думал о чем-то этаком, нездешнем (правда, честно говоря, только в те свои последние месяцы, и это теперь можно было и в голос признать, ведь времени вон уже сколько прошло...), а у этого лицо было как каменное, твердое и недвижное, и в нем было что-то такое ясное, убедительное, криминальное – никаких сомнений, что, если доведется, легко убьет и забудет про содеянное... Тот болел, худел, постился и каялся, улыбался и нежно любил друзей – а у этого такой лоб, что об него впору поросят бить.

«Этому б парню бандитов играть в сериалах», – подумал Доктор. Было ясно, что на Богдана этот персонаж похож только в каких-то деталях, которыми можно пренебречь, – и все. Мало ли похожих людей! Люди, которые раз-другой встречали в жизни своих двойников (Доктор с одним даже снялся на память, дело было в какой-то горной деревне в глухой Каталонской провинции), такому уж и не удивляются.

– Этот, что ли? – спросил подошедший громила. Голос был-таки знакомым, и Доктор в этой черной тьме, наполненный весь водкой и взвинченный злостью на этих так называемых танцовщиц, вспоминая о каких-то полузабытых давнишних драках – тех, в которых он был бит превосходящими силами противника, – заметил внутри себя ужас ли, страх ли, память про какой-то гриппозный кошмар... Ему показалось, сама пришла мысль, что ад таки бывает, но в нем не всем лизать горячие сковородки, а только тем, кто боится сковородок. Кому-то же будет там назначено мучиться от вечного чувства потери (это была чья-то чужая мысль). Другие будут, допустим, страдать от жесточайшего похмелья тысячу лет подряд так, чтоб никто им не поднес пива. Нет, причем именно все вокруг будут пить как раз пиво! И смеяться! Замечательное также наказание – тысячу лет спать, и чтоб вся эта ночь была заполнена кошмарами по твоему личному вкусу, чтоб ты видел там самое для тебя страшное, без остановки, и не мог проснуться... И потом... чужая мысль, мы, может, давно уже в аду, только про это не догадываемся...

– Этот-этот, – ответил Доктор бодрым голосом. – Чего надо-то?

– Хм-хм, – ответил громила, всматриваясь в Доктора, – видно, оттого, что и ему показался знакомым голос. – А, понял! Понял. Но только ты морду отъел за эти годы такую, что... Чего вылупился? Ты думал, я подох тогда? Вы думали, что я сдох, да? Так не дождетесь!

– Да мы и не ждали... Мы, честно говоря, про тебя и думать забыли. А уж тем более такого, чтоб тебе погибели желать, – такого и вовсе не было...

Доктор вспомнил тот год. Богдан все лежал в больнице, ему было все хуже и хуже, он высох и отвратительно посинел, запах гноя в палате стал совсем уж невыносимым, и у всех, кто еще находил силы навещать несчастного, были уродливые от страха и отвращения лица. Доктор ходил туда до самого своего отъезда в далекую страну, надолго. Туда, вдаль, ему звонили мало, ведь дорого же, а после, когда он вернулся, был стресс от перемены континентов и жизней, и после депрессии началась дикая суета, такая, что он годами не мог сосредоточиться и повидаться с людьми, которых он в отличие от Богдана любил вполне безоговорочно. Да что там говорить, когда живешь в Москве, такое часто бывает... Но воскресший старый друг не лез целоваться. Он стал как будто совсем другой... Ну а что, опыт смерти или на худой конец умирания, наверно ж, зря не проходит! Что-то там щелкает, видно, в голове... И Доктор, не думая даже обижаться на чужое равнодушие, спросил нейтрально, спокойно:

– Слушай, а ты тут кто?

– Я тут? Самый главный.

– Президент, что ли?

– Нет, бери выше... Я тут худрук.

– Худрук – от слова «хуй»?

– Сам ты хуй...

– Понятно... Да-а... Вон ты как стал на хлеб зарабатывать.

– Бабки, большие бабки – они все оправдывают. В мои годы пора уж жить по-человечески. Хватит, побыли мы нищими... А надо ж что-то внукам оставить.

– Я, знаешь, ничего не имею против блядей, но... Не стыдно тебе, что эти твои внуки скажут?

– А внуки, когда дедушка к ним приедет на «Bentley», и спрашивать не станут, откуда деньги... Да, так ты это, двести баксов отдай девчонкам. Пока тебя мои гориллы не выкинули отсюда. Сломав челюсть предварительно.

– Да пошел ты со своими гориллами. Глянь, ты сам-то – чистый павиан! Дико похож!

– Ты что думаешь, что я шучу? Отпиздят тебя от души, чтоб беззащитных сирот не грабил по ночам.

– Скорей это я у вас тут сирота беззащитная, а не бляди с гориллами... Так-то вы тут гостей привечаете! Эй, девки! Идите сюда, не бойтесь... Я вам говорил, что денег не дам?

– Ну...

– Вот и не даю.

– Но мы-то плясали, а вы нет!

– Говно вопрос. Вот сейчас и спляшу. – Доктор тяжело вылез из-за слишком близко придвинутого к дивану и намертво привинченного к полу столика и – музыка играла во всю громкость, «И эта любовь пройдет, и это чего-то там еще пройдет» – и забил, затопотал каблуками по полу, выделывая медленную пьяную чечетку. – Асса, чавела, ну вот вам и танцы, вот и бартер! Довольны?

– И не довольны, потому что мы же раздевались! А вы нет!

– Ну, девки, раздеться мне несложно. Но кто от этого получит удовольствие? Тут будет все наоборот. Вы раздевались – так вы молодые, красивые (правда, жаль, совести у вас нет), спортивные, а таки постарше вас буду и потолще...

– Ничего не знаем! Не раздеваетесь, так давайте двести баксов. И все!

– Раздеться? Я с удовольствием, но только это вас огорчит.

– И почему же, интересно?

– Да нет тут ничего интересного... У меня хер такой маленький, что и показать кому стыдно. Особенно в приличном обществе. Особенно в присутствии молодых девушек.

– Ничего не знаем!

– Ну, как знаете, а я вас предупредил. – И доктор расстегнул ремень, а после и джинсы, и, оттянув левой рукой вниз исподнее, правой достал свой прибор, и предъявил его девицам, при этом вновь принявшись отбивать чечетку. Тук-тук-тук, так-так-так-так-так... – Могу специально для вас подрочить, чтоб подлинней вышло. Желаете?

– Ничего мы не желаем! А давайте нам наши деньги, и все!

– Здрасссьте, деньги... Вы, значит, хотите сказать, что я вам тут даром стриптиз устраивал? Старый дурак вам тут за спасибо отплясывал и елдой тряс? Вы с ума сошли, девчонки... Да вы просто отмороженные какие-то!

Тут встрял Богдан и говорит:

– Да, с таким хером тебе только в ночной клуб и ходить... Дома б сидел, эх ты, пензия! Скажи спасибо, ладно, спишем эти двести на представительские. Будешь мне по гроб жизни благодарен, понял?

– Это я благодарен? Тебе? – Доктор хотел было напомнить про старые времена, когда он носил своему умирающему дружку в пустую белую дешевую палату передачи из валютного магазина, но сообразил, что за давностью лет то дело уж точно закрыто, и некорректно было бы с его стороны даже вспоминать про него... И сказал про другое, про свежее, еще не забытое, где еще имело смысл взывать к справедливости: – Ни хера себе, благодарен! Я с твоими девками расплатился сполна. Набрали вы, я вам скажу, таких тварей бесстыжих!

– Мы когда будем институт благородных девиц открывать, так у нас, возможно, будут другие требования. И тебя тогда пригласим консультантом.

Но как бы то ни было, таки ведь справедливость восторжествовала.

Доктор ехал домой в смешанных чувствах. С одной стороны, был приятный сюрприз – вот, оказалось, старый товарищ не помер, а до сих пор жив-здоров, и дела у него идут хорошо. С другой же стороны, товарищ был уже и не товарищ, а чисто непонятно кто: так, чей-то чужой знакомый, с которым вас когда-то случайно познакомили. Тень старого приятельства. Это все был чистейшей воды happy end против того, что творилось кругом с его друзьями и друзьями чужих людей, – они пропадали, исчезали, их убивали и хоронили или они ломались и становились совершенно неузнаваемыми, в них ни следа не оставалось от того, какими они были в прежние безмятежные времена.

А что с Богданом так холодно поговорили при внезапной встрече, так и спасибо, что обошлось без мордобоя, без кровавых соплей, без стрельбы. Доктор недавно поменял двенадцать зубов и с ужасом думал о том, что вот еще раз придется пройти весь стоматологический круг, и снова кто-то будет за деньги жечь и ковырять родное мясо у него во рту и в крошку перемалывать бурами его похожие на маленькие Колизеи бедные одинокие зубы. В общем, это было даже счастье, что встреча со старым товарищем прошла на таком ровном холодном градусе.

После, в новую встречу с отцом Михаилом, как водится за водкой, Доктор ему долго и путано, не очень понятно зачем, рассказывал про постные дни, точнее ночи, которые он проводил в обществе срамных девиц за бессмысленными беседами. Михаил слушал не перебивая – небось у них в поселке городского типа нет таких заведений, и чисто профессионально ему интересно было послушать про новые прогрессивные и богатые подходы к греху. А когда рассказ был закончен, батюшка внезапно похвалил Доктора, чего тот уж совершенно не ожидал.

– Молодец! Даже иные святые отцы проповедовали перед блудницами. Дело хорошее, давай и дальше в том же духе.

– Так то они! А у меня – какое ж проповедничество? Так, шутки шутил с блядями...

– Во-первых, не надо ругаться. А во-вторых, какие ж это шутки? Это не шутки. Ты же их от греха отвращал – греха же не было?

– Вообще или как?

– Ну, в тот раз.

– В тот раз, отец Михаил, точно не было. Но в целом не могу сказать, что... Я до некоторых видов греха того... ну, падкий.

– Вот заладил! Ты ж не на исповеди тут... Ну, ты им о пользе поста и молитвы говорил ведь?

– Ну, в принципе это можно и так истолковать... При желании... И с некоторой натяжкой... Но только про пост! А про молитву, кажется, и не было ничего. Да они б и не поняли, может...

Но отец Михаил не слушал оправданий.

– Стало быть, ты перед ними проповедовал!

– Да как же я мог? Мне ж никто не поручал...

– Зачем же поручать, когда это и так с тобой случилось? И так тебя привел Господь. За это давай и выпьем.

Эти рассуждения все еще казались Доктору странными, но продолжать спор он не стал, поскольку богословие ведь не было его сильной стороной. И потому он, кивнув отцу Михаилу, молча и жадно выпил. Причем выпил виски – поскольку Христос к тому времени уж воскрес, о чем Доктору уже сообщили раз сто только за один тот день. Слышать это было приятно, тем более что хорошие новости приходят нечасто. Все-таки хорошо, когда все хорошо кончается...

Забавно – потом, после, случайно Доктор от кого-то узнал, отчего старый дружок Богдан стал меньше ростом: его врачи укоротили на пару позвонков, которые стискивали некий нерв как пассатижами. Ну, укоротили, так что? Ему можно подкладывать под задницу бумажник, и он будет казаться куда выше ростом...

Дорогая пропажа

Даже когда уже зеваешь с ней, и ее становится как бы слишком много, и с ней косишься на циферблат мобильника, и от нее хочется остыть, повидаться с людьми, которые таки умеют себя вести, – все равно, когда она бросает тебя или даже просто пропадает куда-то на время, делается одиноко. Тем более если не знаешь, что с ней и куда она делась, и думаешь, что она, может, лежит где-то жалкая, бледная, нечесаная, некрасивая, и хлебает казенный суп из воды, и ждет, что ты к ней придешь... И уже представляешь, что ты таки нашел ее и сидишь у ее бедной казенной койки, и с натужной веселостью рассматриваешь тусклое лицо, и прикидываешься изо всех сил, что ты к ней относишься бескорыстно. Сразу начинаешь психовать так, будто ты ее страшно любил и чуть не жениться собирался.

...Журналисты казались ему симпатичными. Сперва. А потом настало время посылать в Чечню фотографа.

И вдруг выяснилось, что никто туда полететь не может. Зина сказала, что не хочет, хватит уже с нее. Ей ответили, что мы живем в свободной стране, где каждый делает что хочет, и в трудовую ей напишут про собственное желание.

И она улетела.

В Чечню.

Сказала – на неделю.

В назначенный день, когда она должна была вернуться, прилететь, Доктор с самого утра был невнимательным и слабым, как бы похмельным, или будто с гриппом. В голове был легкий туман, какой бывает от температуры в 39° по Цельсию. Думал он, конечно, только об одном – вот взять и позвонить. Ей. Но это с каждым днем проявлялось все бледнее. На четвертый день он, однако ж, понял, что это никак нельзя – не позвонить. Он звонил по всем телефонам, какие у нее были, но ни на каком она не отвечала. Наконец, когда он в какой-то раз позвонил, ему сказали, что она пропала – там, где-то в Чечне. И никто не знает, где она. И невозможно придумать, где ее искать... Он в какой-то из этих дней – скорее даже не в последний, а какой-то из первых – понял, что не все в жизни так просто. Что не все в его власти, не все он решает. Что есть вещи посильнее его – да вот хоть мысль про нее. И когда он это понял, страшно удивился, что не понимал этого раньше... Ничто его так не занимало теперь – как она. Отчего ж раньше он ей посвящал только короткие недобрые мысли? Кто мешал переживать это высоко?

Поди знай.

Через десять дней, когда Доктор с ужасом представил себе свою жизнь без нее – до самой смерти. Он как будто чувствовал мертвый холод – такой бывает, когда губами касаешься желтоватого, как бы слоновой кости, покойницкого родного лба.

Вспоминались какие-то трогательные картинки, на которых она веселая-веселая, совсем слегка пьяная, свежая такая, счастливая, вообще влюбленная, причем конкретно в тебя... В общем, становилось ясно: уже безнадежно упущен момент, когда можно было от всего отмахнуться, напиться, перестать ей звонить и через пару месяцев начать думать о ней с той вялостью, какая присуща мыслям о девушках из прошлых жизней.

Приблизительно вот это все думал Доктор, сидя за ее – а может, ее бывшим, навсегда бывшим – столом в ее конторе. Дурацкие картинки, чудные подробности, обычные офисные вещицы: портретик Пресли, щербатая нерусская mug с рекламой кофе, приклеенная к стене упаковка от русского презерватива – он пощупал, еще не пустая, и это навеяло новую волну безнадежного любовного настроения – а еще Аполлон со сторублевки, раз в 20 увеличенный, с торчащей из-под туники здоровенной елдой... Ее фотокарточка, нерезкая, мутноватая, она там в жилете хаки с 20 карманами, и с рюкзаком, и с какими-то пьяными мужиками тут, в этой же самой комнате... Открытка с видом Урюпинского собора от какого-то сумасшедшего, из тех, какие шлют письма в редакции; старый календарик с президентским лицом, которое все в татарском кефире, и наконец, последнее, от чего он долго отводил взгляд, блуждая по чепухе, но на чем пришлось-таки остановиться: это была мятая старая карта маленькой горной республики с чужим, чуждым, враждебным флагом, там зеленый мертвый цвет, как у елочных лап на русских похоронах, – и с головой хищного темного зверя, который там гуляет на воле и скалит пасть.

Зачем она туда поехала? Славы ей надо было, денег? Пулитцеровскую премию? Или так, за-ради любимого ею адреналина? И что они там сделали с ней, прежде чем ее пристрелить? Все эти мерзости неухоженной женственности... Да вдруг она еще жива, что ж он ее хоронит? Может, еще выкарабкается как-то. Она твердая девушка, и грудь у нее, кстати, тоже твердая на удивление, и мускулы очень сильные, вообще все, везде, а как она любила это все делать, – да что ж это в голову лезет, а? Очень неуместно. Тем более он не помнил совершенно никаких подробностей последнего – последнего! – раза. Никак не получалось вспомнить, что было сперва, что он сказал, как он ее приобнял. Казалось же, что таких разов тыщи еще будут... Он думал про это со слезами, которые то ли от жалости, то ли от злости, такое тоже бывает – встали на глазах толстыми линзами, мощными и замутняющими картину мира так, как, бывало, бабушкины очки. Бабушку-то он давно похоронил, а вот Зинку – еще нет, пока только мысленно. И вот через соленую воду он видел людей, которые ходили туда-сюда, в комнату и из комнаты, и ненавидел их за то, что они живы, что они в безопасной тыловой Москве, вот, оделись в «Marlboro Classic», тоже мне, Марльбора-мены, пидорасы и трусы, тыловые крысы, а туда бабу послали, в окопы, под пули, под бандитов... Просто гандоны, откуда ж такие берутся...

Он поднялся, очень хотелось подраться, дать кому-то в морду или получить, какая разница, вспомнился почти совершенно забытый вкус крови во рту, когда она течет из твоей же разбитой чужим кулаком губы, горячая, соленая, противная и смертельно-яркая, – когда ее выплевываешь на свет Божий. Когда глотаешь такую окровавленную слюну, ничего не жаль, ничего не страшно, и хочется схватить чужое тело, которое уже все в пахучем поту от возни, частого дыхания, от драки, – и ломать его, и крушить хрящи костяшками... Но Доктор не кинулся ни на кого, а просто пошел в сортир, там долго умывался холодной водой, смотрел в свои глаза через зеркало, они были красные, конечно, но это все б списали на похмелье. Нормально. Вздохнув так перед зеркалом пару раз, Доктор пошел к главному. Его пустили сразу, потому что секретарши уже все знали.

Главный – Вася Милосский, по кличке Миловаськин – его тоже узнал сразу. Проведя ладонью по лысине, потрогав пальцами тяжелую серьгу в ухе, он по своему обыкновению заглянул Доктору глубоко в глаза своими южными глазами и с ходу начал говорить:

– А, это ты. Привет, старик. Мне самому очень жаль, что так получилось. – Он говорил это с очень озабоченным выражением лица. Но при этом смотрел на часы, обозначая ситуацию: сочувствие, да, но в разумных пределах. Он еще деликатно, показывая вроде всю глубину мужской солидарности, спросил: – Водки выпьешь?

И налил, вытащив из шкафа дорогую бутылку «Белогвардейской», и дал еще кусок лимона закусить. Доктор махнул, ему хотелось смешать мысли и еще хотелось хоть какую-то радость получить от жизни в такое для него суровое время – да хоть бы и от водки, чем не удовольствие, будем откровенны... Но главный после водки перешел к делу:

– Но ты знаешь что? Бабок нет. Нет, понимаешь, бабок таких. Ну, экспедиция, выкуп, то-се. Сам понимаешь. Ты ей муж? А, не муж. Ну, это упрощает ситуацию. Извини, что я так сказал. Но это вообще так. Выпей еще. Если что надо, ты обращайся. Чем я тебе могу помочь? Давай я машину вызову, тебя отвезут домой. Сейчас выпьешь еще, и отвезут.

– Нет, спасибо, я дойду пешком.

– Да? Ну смотри. Сейчас мы еще посидим, а потом у меня редколлегия, это надолго. Давай я тоже пока с тобой выпью. Ну, давай, не чокаясь. То есть, наоборот – надо чокнуться.

– А... Ее будут искать?

– Кто? Ты про кого?

– Ну, Зину. Ваши люди.

– А, наши. Так и послать некого. Андрюха с президентом полетел – читал, может? У них самолет чуть не упал. Тоже, кстати, опасно. Валера в Нью-Йорке, он завалы там разбирает. Ну и этот еще, который на порнофестиваль улетел, так он ведь инвалид. Абрамыча я тоже не могу туда, в его годы, он же дедушка, по сути...

– Да? Понятно...

– И потом. Не могу туда сейчас послать человека. Вообще в принципе.

Доктор поднял голову и посмотрел на главного со вниманием – во как!

– Да-да. Я не знал, как тебе это сказать, ну, деликатно. Я ее туда не посылал. Ну, точно.

– А как же она поехала? – Доктор, спрашивая это, смотрел в сторону. Он смотрел на бюст Ленина с кипой на макушке, на телевизор с беззвучными новостями, на биту, и мяч для гольфа, и лунку, проковырянную в полу, на здоровенный стол, за которым так ловко можно выпивать большим компаниям, на кожаный черный диван, истертый попами подчиненных нижестоящих девушек, – может быть, даже и Зинкиной, вот, кстати, главный точно сейчас думает, что я это думаю, не важно тут даже, было ли у них что... Не может, кстати, такого быть, чтоб не было, – Доктор это понимал. Он знал, что такие люди – такие, которые чувствуют жизнь острее других, у которых звериная жажда чужого тела и не своих любовных жидкостей, – они узнают сразу друг друга и еще на расстоянии, даже не глянув в глаза, все главное знают друг про друга, и если ничего им не помешает, они сойдутся вплотную хоть раз. И они будут таиться от других, от простых, обыкновенных людей, которые живут скучно оттого, что управляют собой всегда, как роботы, и надежны, как немецкие автомобили... А таиться надо – скучных людей ведь много, и они от скуки жадно смотрят на всплески чужой жизни...

«А ты-то, подонок, сам там не был, – думал Доктор про Милосского. – Совершенно точно. Абсолютно я это знаю, клянусь. Такие гады на войну не поедут никогда. Баб будут посылать, девок, детей отправят, чужих, конечно, а сами будут тут в офисе рассказывать всякую херню, выпивать, закусывать и секретарш трахать».

Заглянул молодой человек в кожане с испуганным лицом.

– Ну, чего тебе? – окликнул его главный.

– Ну вот, как вы просили, – начал бубнить парень, – «мерс» я к подъезду подал, а «вольво» на сервис отогнал. А тещу вашу я отвез, все в порядке. Она просила передать, что на рынок не надо ехать, мы заезжали, все взяли.

– Ладно. Иди, – холодно сказал главный и снова налил «Белогвардейской». – Ничё бутылка, да? Красивая?

– Ну, – поддакнул Доктор и вспомнил, как Зина однажды принесла бедную поллитровку кабардино-балкарского розлива. У нее глаза горели, когда она разливала. Это был чистейшей воды технический спирт, разбавленный водопроводной водой. Но она была в восторге:

– Как в горах! Мы там такую пили...

Доктор тогда насел на нее, чтоб она не напивалась, она слушала не перебивая, а потом ответила про другое:

– Такая вонища, когда в живот очередью, ты не представляешь себе...

Главный спросил Доктора:

– Мы на чем остановились?

– Что денег нету, и вообще, все сами делают что захотят, и ты не виноват ни в чем. А они сами во всем виноваты. Так я понял?

– Ну чего ты от меня хочешь? Чего ты добиваешься? Она, старик, сама поехала.

– Просто так? Пришла и говорит – хоть убейте, хочу?

– Ну практически.

Доктор вспомнил, что она почти совсем глухая на левое ухо. Какой-то обстрел, контузия, кусок кирпича на голову упал, и так вышло. Он ей часто бормотал нежную порнографическую чепуху в это самое ухо, она чувствовала только горячее дыхание, догадывалась, что это интересные слова, злилась, вывертывалась и била его подушкой. Потом еще шрам был у нее на голове, он почти весь терялся в прическе, – так, только белый слабый штрих виднелся, это был маленький осколочек, он скользнул по касательной. Доктор иногда поглаживал, бывало, этот белый военный след и думал, что у него не только денег нет, но и яиц, раз он из тыла отпускает ее на войну делать деньги. А еще, когда он – это стыдно – уговаривал ее не пить столько, она кивала на свою войну, там все пьют, и что вроде без водки ей снится одна сплошная Ханкала и еще разве только полет в Шали на вертолете с Шаманом. Но это все было прошлое, и оно мало волновало в эту минуту Доктора; все эти пьяные слезы насчет себя любимого, бедного и одинокого дали свой результат, и теперь разные личные страдания не казались такими уж сенсационными и душераздирающими. Ну, страдания, ну, одиночество и бездарность, что с того? Миллионы таких людей. Главное было другое: не расслабиться и не напоминать главному, как тот выпихивал Зину на войну. Доктор знал все. Не поеду, говорила она, а он отвечал, что тогда пусть пишет заявление. Тогда она будет не нужна тут. Доктор выпил тогда с ней четыре бутылки «Гжелки», в тот вечер, когда она про это рассказала. Было, в общем, уже тогда тяжело про такое слушать, а теперь и вовсе. Про это главному точно не надо было, тогда уж лучше б сразу, как зашел, стулом его по голове и после добивать. Это было лишнее, ну, разве что после, потом когда-нибудь. Пока же надо было культурно разговаривать и делать вид, что всему веришь.

– А не практически? А буквально? Вы ей, ты ей – сказал... э... ты ее просто спросил: а не хочет ли она вылететь в Чечню? Так, да?

– Да, так. Х...и ты на меня орешь вообще? Я же сказал, что мне очень жаль и тому подобное, я же сказал! Да у меня даже расписка есть, что она поехала сама, по своему желанию, в здравом уме и трезвой памяти, и никаких претензий в случае чего ни у нее, ни у ее родни там или кого быть не может.

«Какие же вы тут все негодяи! Как же я ненавижу вас! Да и вообще не могу сказать, что люблю этот народ... Чем больше я живу с ним, тем больше я... Хотя – нет, собак-то я не люблю, с этой их псиной или сучьей вонью, с клочками этими шерстяными, а еще же слюни эти их висят кругом, и лапы, которыми они топтались по дерьму собачьему, и эти языки их шершавые, которыми они тебя хотят лизнуть, облизав прежде дешевых дворовых сучек... Нет, люди все-таки, пожалуй, лучше. Даже эти, журналисты. Что же их заставило этим заниматься? Несчастная любовь какая-то в нежном возрасте? Раздутая тяга к новым впечатлениям? Или такая у них врожденная склонность к извращениям? А может, они просто не способны к систематическому честному труду, привыкли к легким заработкам, дармовой выпивке, вот и подались в редакции?» – не говорил, но думал Доктор, а после взял себя в руки, понял, что надо успокоиться и все ж таки попытаться найти Зину, и сказал тихим, подчеркнуто несчастным голосом:

– А я не ору. И не орал.

– Ну, не орал. Извини.

– Извиняю. И ты меня извини.

– Да ладно, забудь. Понимаешь, если б ты был профессионал...

– Профессионал в чем?

– Ну, если бы ты был журналист...

– А это что, профессия разве?

– Ты что хочешь сказать? Ты просто не работал никогда в газете и не понимаешь.

– Вот эти корявые тексты, что нефть подорожала, и Иван Иваныч встретился с Козлом Козловичем, и Лёню Косого застрелили, а в ресторанах все вкусно и дорого, и списывать ТАССовские новости, только туда еще вставлять идиотские шуточки, да бабки за это немереные огребать – это, значит, профессия такая особая, про это все бездарно врать?

Мало кто вообще любит журналистов, да и не за что это с ними делать, и тут разозлить постороннего человека не так сложно. Главный, впрочем, тоже немного разозлился.

– Слушай, у меня респектабельная газета, лучшая, может, в стране, и я тут со дня основания, давай не будем. Тем более я хотел тебе помочь, но раз ты так... Да у меня и редколлегия начинается, вон видишь люди уже из коридора заглядывают... Все, извини.

– Не-не. Ладно, извини, я виноват, наговорил тебе. Вы людям истину несете, а я так со зла наехал. Извини, у меня просто настроение такое, ты ж понимаешь...

– Ладно. Подождите там, что вы ломитесь! – проорал Вася в дверную щель. – Смотри, у меня дружок один есть, Кавказец его кличка, так он начинает новый бизнес. Гад он, конечно, ничего святого у человека нет, но тебе он может помочь. Ты там все записывай в тетрадку, ну, типа дневник, только с подробностями, мелочей там не будет. Смотри, я сейчас коротко расскажу, а там Лена-секретарша тебя с ним соединит. Значит, так...

Триппер

Вскоре после отъезда Зины начался новый экзотический этап этой love story. По тонким материям был нанесен такой удар, после которого редкие влюбленные способны сохранить романтические чувства.

А именно: одним солнечным утром Доктор голый зашел в ванную комнату и – это случилось одновременно, не понять, что причина, что следствие – подумал тепло и ностальгически о Зине и взял себя рукой за причинное место; и в этот же самый момент, опять-таки и это добавилось к одновременно случившимся вещам, он обнаружил вдруг ужасную, отвратительную течь. Наблюдая мерзкую каплю на самом конце своего одинокого несчастного дружка, Доктор следил также и за бурей чувств, которые сменяли друг друга.

– Вот блядь! Вот проститутка! – восклицал Доктор беззлобно, ритуально, риторически; он и не мечтал быть у нее единственным и, окажись это так, был бы не то что сильно удивлен, но даже и испуган, и озадачен, загнан в угол. Но хорошо бы, если б это все шло само собой, без помех и уходов на кривые нечистые тропки, без напоминаний про телесную нечистоту, невысокие запахи, зубы с черными дырами, низкие детали, тленность, и бренность, и зыбкость человеческого мяса, о чем так тихо и убедительно напоминает больничный скупой быт...

Сам по себе этот недуг, он был для Доктора рядовым бытовым неудобством, какое мог причинить, скажем, заболевший зуб. Но с точки зрения эстетики ситуация была, конечно, проигрышная, жалкая. Доктор цинично подумал, что вот-де она, отмазка. Куда ж дальше любовь крутить! «Мне мой милый подарил четыре мандавошки, чем же буду их кормить, они такие крошки». Типа того...

Про это сладко было думать, этот перепад между высоким и низким будоражил, давал какой-то мысленный зуд, от которого не хотелось отвлекаться. Ну как же, типа, так? В таком духе легко и безостановочно думалось в одиночестве, которое становилось приятным. Было даже некое подобие священного ужаса... Доктор вспомнил, как в старые, в давние, школьные годы он лечился, впервые поймав этот недуг, намотав на винт. Тогда это тоже было не просто так, не жук чихнул – но по нешуточной любви. Он тогда все готов был простить Таньке, и жертва не казалась ему чрезмерной. Напротив, было даже как-то приятно, что он может чем-то ради нее пожертвовать, предъявить доказательство чувств. Чем-то отплатить за счастливое кувыркание в койке. У Доктора, несмотря на молодость и нехватку экспириернса, было тогда весьма гениальное предвидение, что-де надо ловить момент, ведь эта счастливая способность испытывать упоение от банальных сисек и писек не вечна, она выдохнется и пропадет. Это, угадал он, очень редко будет удаваться, чтоб нашелся повод порадоваться жизни. Доктор с ностальгической улыбкой вспоминал свои слезы, которые он проливал тогда не от умиления, но от примитивной физической боли. Там так было. С утра в холодной серой поликлинике скучная медсестра вставляла в его нежный канал железную воронку из нержавейки – через такие после, в новое время, додумались заливать коньяк в карманные фляжки. Далее – Доктор с ужасом следил за ходом процедуры – медичка доставала из кривой изогнутой миски с творожистой мутноватой жидкостью обрывок бинта, скручивала его в жгут, который и загоняла маленьким, как бы игрушечным шомполком через эту вот воронку в интимную глубину мужского тела. А вечером Доктор извлекал, тянул, выдергивал этот жгут за кончик, торчащий из буквально конца. Вынимал медленно, по полсантиметра за короткий рывок. Исходя слезами: ему по-дилетантски казалось, даже в гестапо не могли придумать такой болезненной пытки. С тяжелым, с трудным и непростым чувством смотрел Доктор сквозь мужские слезы на этот окровавленный смятый кусочек бинта... Любовь, кровь – банально в целом. И надо терпеть – а что тут еще сделаешь?

Но в наши дни – Доктору приятно было про это думать – медицина сделала такие успехи, что и сама любовь, и все, что ей сопутствует, – все проходило по усеченной и почти всегда безболезненной программе. Ну уколы, а то так и вовсе таблетки, и никакой боли, никаких страданий, разве только легкое смущение.

Впрочем, легкое – это у него. Что творилось там с ней, как мучилась и изводила себя она – про это ему и подумать было страшно. Доктор заметил давно, что русские женщины больше всего боятся показаться блядями. Случалось ему видать даже профессионалок, нанятых открыто и откровенно за деньги, на вечер, не на всю ночь даже, которые, немного выпив, заводились и орали, что привыкли чувствовать себя королевами и потому не желают ублажать толстых карликов, пока с ними не поговорят уважительно или по крайней мере не закажут по телефону сашими. А уж девушки, которые себя позиционируют как порядочные – те так и вовсе могли жизнь отдать на ниве самоутверждения. В общем, Доктор страшно сочувствовал Зине и искренне желал ей выпутаться из этой тяжелой ситуации с минимальными потерями, если, конечно, она вообще была еще жива... Легкое злорадство, которое он испытывал, – оно было не в счет. Потому что невозможно было не ухмыляться теперь, вспоминая какие-то ее высокопарные фразы. Типа – тоже мне, типа – и она туда же, а? С триппером, неплохо, да? Это ж такое искушение, такой соблазн, что простому смертному, слабому и грешному человеку уж никак невозможно удержаться...

«А жива ли она?» – с внезапной болью и сочувствием спросил он себя однажды вот так среди медицинских волнений.

Она была жива. Тогда. Еще.

Все случилось позже.

Мы тоже снимся им

Собираясь в Чечню, он вспомнил последнюю поездку в военную страну.

Когда твоя подлодка [1]  наконец всплывает, поднимая волну, выныривает из соленой чужой воды, и люк отдраивается, и ты под веселую ливерпульскую музыку, которую кто-то очень уместно, удачно включил, выбираешься на палубу, а после по трапу и вовсе на твердую – впрочем, тоже чужую – землю, то это мало с чем сравнимое переживание. После всего, после подводной тоскливой тесноты вдыхаешь настоящий соленый свежий ветер, – это маленький, но ведь праздник же. Где-нибудь на берегу Баренцева моря в похожих случаях встречают хлебом-солью и жареным поросенком. Но то Баренцево! На Красном море о такой встрече с поросенком и мечтать было нечего.

Да все у них маленькое, недорогое, скромное, подводная лодка – и та... И берег, к какому она причалила, тоже. Отрезок его был короткий-короткий, кажется, по нему можно прогуливаться вечером туда-сюда, из конца в конец. Глянешь налево – одна граница, направо – другая. Насмотревшись так по сторонам, Доктор вышел на дорогу, согнал с обочины старый ржавый «мерс»-такси и на нем доехал до отеля.

Мимо которого, когда он уже расплачивался с таксистом под пальмами аллеи, шла молоденькая солдатка. В камуфляже, с сумкой, с длинным черным автоматом на ремне.

– Надо же, какая цыпочка, – сам себе сказал Доктор, отсчитывая тертые нечистые банкноты, бескорыстно радуясь горячему блеску глубоких черных глаз.

Но девчонка не просто так не прошла мимо, она на ходу повернула голову и живо ответила:

– Да вот только не для тебя!

«Ах, ну да, ведь здесь на четверть бывший наш народ», – вспомнил Доктор и, не дожидаясь сдачи, отвернулся от ненужной уже машины и спросил прохожую веселую солдатку:

– Почему ж не для меня, так вдруг? – Было правда интересно.

– Ты старый и толстый.

– Это не я старый, это просто ты молодая!

– Ну и что! – весело смеялась она.

– Время к обеду, пора бы нам перекусить! Тем более у тебя же организм растущий, молодой. Ну что, пошли куда-нибудь?

Он весело болтал с солдаткой, а думал печально про то, что он-то служил по-другому, иначе – на морозе, в глуши, в неволе, и никак не мог он тогда прогуливаться сам по себе по городу, по берегу теплого моря. Да и автомат в отличие от этой девчонки он нечасто брал в руки, а уж по городу с ним точно не прогуливался так запросто. И это к лучшему: а то б сбежал он тогда из части на Ленкину свадьбу. Вышла она, значит, тогда замуж и уехала в Италию... Уехала тихо, спокойно, безмятежно – потому что он на свадьбу не успел, он в роте напился и попал на губу, и все там на гражданке случилось без него. «С чего это я взял, что сбежал бы? Вот глупость! Ну конечно, неприятно было, досадно, ну, попьянствовал бы чуть, и ладно, пора было б и честь знать. Мало ли кругом женского полу!» – говорил себе Доктор. Но это был пустой разговор, он ведь знал, какой скучной и глупой казалась ему – долго-долго – вся прочая, кроме его той подружки, жизнь. Кроме Ленки и всех ее свежих теплых телесных подробностей. Он вспомнил про те подробности и сказал себе: «Как же это замечательно, что нам тогда в компот подливали бром! Иначе два года протерпеть невозможно. А что у них тут в армии дают, интересно? Ах да, ничего им давать не надо, они ездят в отпуска и держат их вместе – это ж не тюрьма все-таки, но армия...»

Девчонка ушла, так и не оставив ему телефона, чему он в глубине души, будучи человеком ленивым, даже обрадовался и, довольный, с разве только легчайшей лирической грустью зашел в бар, взял с жары кружку холодного местного «Маккаби» и, сев у окошка, в прохладе, вспомнил ту весну, когда он гулял перед проводами.

То был тоже юг – правда, не такой, как тут. Там была настоящая весна, какой не бывает ни здесь, ни на Русском Севере. Это происходит так. Незаметно девается куда-то скудный южный снег. Остается на его месте что? Рыхлые убогие комья, грязные, серые, они разваливаются в руке от своей старческой тяжести. Появляется внезапно упругий ветер, теплый-теплый. С ветром прилетает прошлогодний запах близкой полудикой степи. По ночам от этого ветра постукивают незапертые форточки, а днем от него делается жарко и беспокойно. И страшно оттого, что вдали, где-то там, проходит настоящая жизнь, с волей, красавицами, сверкающими чистыми городами. И та весна, как прежние, проходила даром, зря, без смысла. Он прогуливался с приятелями по городу, по широкой пустой улице, откуда виден был весь большой завод: темное железо, пыльные башни, пар и копоть, клубы коричневого и красного дыма, они поднимались вверх и плавно превращались в грязные облака, а после уплывали поверху в дальние страны. Однажды, проходив так бесцельно полдня, они зашли в стекляшку и взяли молдавского портвейна. Вино было сладкое, липкое, на стаканах оставались от пальцев мутные узоры. В стекляшке было сначала пусто. А потом вошли, и сели за соседний столик две подружки, и заказали мороженое, и им принесли две стальные вазочки с жирными белыми шариками. С девчонками надо было хоть для приличия знакомиться, они завели разговор, и оказалось, что из них одна была Ленка, длинная, тощая, как велосипед, блондинка, как он любил, – и дальше пошло-поехало... Все пошли в парк и раскачивались там на лодках-качелях так, что лодка валилась как будто с громадной волны вниз, в пропасть, и продирало до разлета невесомых платьев, до мужских последних пронзительных, окончательных тонких нервов, а после снова улетала вверх так, что было страшно – вдруг утлое это корыто отвяжется, оторвется и улетит. Но нет, лодка просто остановилась внизу, пришлось вылезать из нее на дощатую тертую пристань и идти дальше, в глубь парка, где шелестели и посверкивали от света далеких фонарей листья тополей, в кустах шуршали ящерки и мыши, а вверху ухали неизвестные птицы. Они ушли с тропинки в чащу, подальше от пьяных голосов, Ленка была смелая и веселая, она смеялась ему в лицо, когда он робел, и сама подносила его потную ладонь к своей коже, и он с ужасом понимал, что под онемевшими пальцами – поочередно – пупырышки, прогибы, выпуклости, тонкие завитки, ускользание, ее липкие губы, про которые она шепчет, что сейчас сотрет помаду, не то он весь вывозится, и сама эта помада, которая обманно пахнет пирожным и после оказывается удивительно несладкой, безвкусной, глупой... Было, конечно, стыдно возиться в кустах с девчонкой, только успев с ней познакомиться, но медлить и отступать было совершенно невозможно. И опять было такое же, как на качелях, быстрое, судорожное, острое, до костей, да сырого человечьего мяса, переживание; ему показалось, он знает теперь, после этого, как могут насмерть защекотать русалки.

...Пиво остыло, а после так и вовсе кончилось. Доктор глубоко и прерывисто вздохнул, расплатился, выходя, брошенной бумажкой и поехал наверх, в номер. В лифте он вспоминал, как после еще встречался с Ленкой, страшно переживал, что все вышло именно так быстро и что он у нее не один такой, как звонил ей домой, а ее не подзывали к телефону – мать кричала в трубку:

– Прекратите, негодяи, ей звонить! Когда ж это кончится? У нее есть приличный мальчик! Он в институте, а вы со своими пьянками! Дайте же девке выйти замуж, имейте совесть!

Обидно было все – и множественное число обращения, и слова про пьянки, и про институт, и таки она была права: Ленке уж точно не нужен неудачник, на днях уезжающий далеко и надолго в казенном вагоне, – да, такой ей не пара. Так что он один, в одиночестве – в этом смысле – томился в те годы в своей глуши в тусклой дешевой обстановке, за забором, среди пропахших несвежим потом мужских тел.

Тоска! Но и какое счастье, что он попался, что он попал тогда на губу... А то плохо б все кончилось, так, что хуже едва ли возможно б было.

На выходе из лифта ему встретилась дама в форменном фартуке, со шваброй, она подняла на него глаза и спросила вежливым голосом:

– Вы шо, до нас насовсем или так, у разведку?

– Я? Да я просто на отдыхе тут...

– Да?

– Ага. У вас же тут тепло зимой.

– А, ну я поняла, шо вы просто не хотите про это говорить.

– Я? – Он задумался уже не для нее, ему была интересна сама эта мысль. – Ну, вот если б я был евреем, то точно б тут жил. А что, вы тут такие дружные, вкалываете, от армии не косите, с ружьем бегаете, воюете за родину – приятно, наверно, быть в такой компании!

– Ну! Так шо ж вы?

– Я? Да так... – говорил он уходя, думая, с какой легкостью они едут на свой север воевать, убивать, а может, и умирать на настоящей войне, которая никогда не кончается, но зато и вроде же не добирается до этого южного их берега... Еще Доктор вдруг вспомнил, что Ленкин тот жених был ведь тоже, кстати говоря, еврей! – Вот гад, – зло выругал Доктор счастливого соперника, но выругал не по пятой графе, а за дезертирство – тот ведь сбежал с их общей красавицей в глубокий тыл, в прекрасную Италию, – в то время как настоящие еврейские патриоты тут защищают свою родину... Подумаешь – война; это ж не очень страшно! И в тылу запросто может кирпич на голову упасть. Но тут хоть знаешь, за что страдать. А климат чудесный, такое можно на даче устроить! С другой стороны, на такой жаре лень будет копаться, поплавал в бассейне, и бегом обратно под air condition, вот и вся дача.

После, позже в тот день, Доктор взял резиновую, со стеклянной мордой, маску, и пошел нырять, и долго под водой рассматривал яркую, цветную, жизнь, ненастоящую, дешевую, как в телепередаче. Не верилось, что все правда, после нашей-то привычки к бледности и монотонности всего, что наяву перед глазами.

«Странно, – думал он лениво, – вот там, внизу, пестрые, такие веселые рыбы и кораллы такие разукрашенные, а наверху жара, и пыль, и кругом одни евреи; почему так?»

Он еще мечтательно подумал, что хорошо б каким-то волшебным способом сделаться евреем, быть толстым, счастливым и хитрым, поселиться у себя вот в этой стране, теплой, даже жаркой, маленькой и уютной, ездить на понятную, близкую, простую войну и там с соседями и друзьями вести мужскую жизнь – кататься по пустыне, стрелять, пить водку «Кеглевич» и иногда умирать. Но увы – одно было плохо, одно смущало Доктора и мешало ему всерьез завидовать евреям. Их женщины слишком солидны, из невест они сразу переходят в тещи и свекрови, они бреют ноги и после ими колются, они слишком горячи, настолько, что мечтать о них не успеваешь, – так что их трудно любить подолгу.

«А что бы тебе, гойской морде, не взять напрокат акваланг? Да занырнуть поглубже, там же еще ярче должно вот это все быть, а?» – продолжал Доктор мысленную с собой беседу. Он был один тут и шутил сам с собой, жалко было упускать такую возможность еврейских шуток, смешнее которых мало что выходит. Хотя и другое смешное было, и без этого: то же погружение в глубину с надетым аквалангом – это ж как бы чистейшей воды безопасный секс. Про такой в нашей юности и не слыхать было! Секс, секс, кстати; находясь в такой знойной стране, даже как-то неестественно проходить мимо самого интересного. «Да, глупо!» – думал он, бредя, как бурлак, по песку к сарайчику с аквалангами.

– Э-э... – начал он издалека, не выбрав еще язык для разговора, поскольку не раз он уже знакомился с ярким идиотизмом ситуаций, когда со своими говоришь на ломаном английском. – Гм... – продолжил он, глядя сверху на приставленную к аквалангам весьма пышную брюнетку, которая, склонив голову, читала какую-то трепаную книжку, не разобрать издалека и без очков, из каких, из чьих букв составленную.

Дама таки подняла наконец глаза, но так медленно и лениво, что можно было спорить – книжка кириллицей написана. Подняла, глянула на него и сказала:

– Ой, Господи!

– Вижу, я вас от божественного какого-то чтения оторвал?

– Нет.

– А шо у вас такой голос хриплый? Простыли в такой жаре – мороженого, что ли, съели?

Она кашлянула раза три, он ждал, когда она с этим закончит, и смотрел пока из-под руки на близкое сверкающее море, не на даму ж эту простуженную смотреть, когда она вышла уж из интересной весовой категории в иную, серьезную, полную ответственности, и долга, и унылого труда, и скуки.

Он так смотрел в сторону, а она все молчала и не кашляла больше, а краем глаза он увидел, что она вскочила со своей табуретки, но тут же снова села.

Начав уже досадовать на неловкий сервис, Доктор повернулся к даме и захотел ей сказать что-нибудь недовольное. И увидел наконец обложку ее книжки. Написано же на ней было вот что: «Как найти любовь вашей жизни за 90 дней или даже быстрей».

«Бедная! – подумал Доктор. – Хватилась... Куда теперь, когда уж ты это, тово... – Ему жалко стало бестолковую бабу, которую так вот занесло жить на курорт, среди красот, а счастье все не настает и не настает никак... – Да к тому ж и работа вон какая: сидеть на жаре, считать мелочь. До чего ж это, должно быть, противно – целый день пачкать руки о несвежие чужие бумажки, на которых сколько ж грязи, буквальной физической грязи! Пот какой-нибудь чужой прогорклый, гнилой, или вакса с плевками пополам, мерзкая сера из ушей, любовная ли липкая жидкость, вязкое ли глинистое дерьмо... Да к тому ж это все на жаре, на жаре, а? Вот несчастливая ж судьба. А была ж баба когда-то красавицей, ну по крайней мере молодой была и свежей, так, что свежесть та и чистота всего в ней все перевешивали, и хотелось ее, верно, домогаться изо всех сил. А после вон как все печально развивается... Хорошо, что хоть мы не бабы!» Но сказал он другое:

– Везет вам! Дочитаете книжку, пойдете и найдете любовь своей жизни. А?

– Куда ж теперь... – ответила она просто, как бы догадавшись про его мысли.

– А что?

Она как будто не слышала.

– Ты давно там был? Дома?

– Я? В смысле дома?

– Ты все меня никак не узнаешь...

– Отчего же не узнаю, очень даже узнаю, – говорил он бодрым голосом, ведь неловко ж признаваться даме, что не узнал ее; ты так ей как бы объясняешь, что она постарела, что она толстая и женская ее жизнь кончена. Оно, может, и так, но пусть бы ей кто-то другой такое давал понять, чтоб она его, того другого, чужого, проклинала простодушно. Она так смотрела, так говорила с ним, что ясно было все про их какую-то прежнюю близость, может, преувеличенную, которая откуда ж могла взяться? Когда не любил он брюнеток отродясь? Только в последние годы это пропало, стерлось, как будто к глазам поднеслось веселое яркое стеклышко, сквозь которое знойные красавицы стали видеться своими... Но это ж недавно так!

– Ну, если узнал, скажи тогда, как меня зовут. Ну?

– Да узнал, узнал! – врал он. – Сколько лет, сколько зим? Ну, ты как вообще? – Дело привычное так выкручиваться, не первый же раз; бывало такое уже с другими. Что жизнь делает с людьми! Ай-ай-ай! Эх!

Она вздохнула.

– У меня смена скоро кончится, хочешь, мы зайдем тут рядом в кафе, там кондиционер, выпьем пива. Расскажешь мне что-нибудь... У тебя время есть?

– Конечно! Какой разговор! – Когда не знаешь, как говорить с женщиной и про что, знай себе улыбайся и шути, не ошибешься. Это ж не семнадцать лет, когда молчишь с глупым лицом и сопишь себе.

– Да? А то мне показалось, что ты как-то мне не рад, не рад меня видеть. Как-то ты равнодушно на меня смотришь. Ты до сих пор на меня злишься?

– Ладно-ладно, брось, все в порядке.

– Ну ладно, да, потом.

* * *

«Кто ж такая, интересно? – размышлял он, ожидая ее в счастливой прохладе кафе, уже приступив к пиву. – Одноклассница, что ли? Или эта, как ее, что мне записки любовные слала, из младшего класса? Надо бы как-то узнать, как ее зовут, выманить это хитро, а дальше беседа пойдет побойчее. Она чего-нибудь расскажет забавное про здешнюю жизнь. Которая тут у нее не очень, не привыкла она к такой. Она почему вскочила сперва? Да просто хотела уйти, чтоб я не пялился на ее теперешнюю блеклость. Но куда ж она уйдет, когда надо тут нести свою бедную копеечную – ха-ха, агароточную – службу, а я клиент, и, прямо скажем, почти богатый клиент, если посмотреть, сколько они за номер дерут».

Она скоро подошла, подсела и сразу заговорила:

– Я вспомнила, как последний раз с тобой пиво пила. В последнюю весну, на набережной, под грибком. Я тогда еще школу из-за этого прогуляла. Помнишь?

Он сразу вспомнил и шумно вдохнул воздух и с шумом же выдохнул.

– Ленка. Ленка.

– Да уж сто лет как Ленка. – Она взяла его стакан и из него отхлебнула.

Хотелось ее, конечно, убить, но мечта, по-всему, была несбыточной. Только и оставалось, что поболтать с ней впустую.

– Что ж ты тогда...

– Сам ты что? Зачем ты в армию тогда ушел? Я говорила же, что нельзя меня одну оставлять даже на две недели. На неделю можно еще было, а больше-то никак. Я честная была девушка, я предупреждала. А ты ушел, ты уехал. Вот и все.

Он подумал, что в кино в таких случаях пускают вальс и персонаж нервно курит, с умным лицом пускает дым.

– Так ты меня не узнал. Я так сильно постарела? Скажи. Он не отвечал: не знал как. Не говорить же бедной женщине правду.

– А что ж ты черная? – Вроде из-за перекраски не узнал.

– Чтоб не приставали. А так – на свою похожа.

– А. Это, может, единственный в мире случай, когда натуральная блондинка красится в черный цвет! Оригинально... Но вы же в Италию уехали тогда! А тут-то ты что делаешь?

– Ой, Италия! Да там просто кантовались все в лагере почти год, – а после уж кто куда. Кто в Италии, кто в Вене, а уж после поразъезжались на ПМЖ.

– А я думал... Ходил по Риму и думал – вот ты сейчас пройдешь по улице или выглянешь из окна какой-нибудь замечательной квартиры.

– Куда нам! Да и Италия мне знаешь как вспоминается? Общежитие, макароны пустые, очереди за документами разными, карабинеры, допросы, когда в супермаркете украдешь еды...

– Да? – Ему было немного досадно от того, что она попала жить в какой-то нижний мир, где надо работать прислугой и варить макароны в общежитии. Вместо того чтоб с ним кататься по всяким парижам-мадрижам, сверкать глазами и чтоб она копалась в платьях в каком-нибудь бутике на Via Spiga, пока он покорно ожидает ее, чтоб пойти наконец обедать. Но она с ним не попала в новую жизнь, в которой он оказался тогда один, без нее, но разве это можно назвать несчастьем? Нет. Несчастье было тогда, в казарме, в снегах, в сапогах, в неволе. Несчастье то побыло, побыло – и прошло. Проходило оно медленно, год или два, или три, нельзя сказать, что это быстро случилось, – но прошло же вполне. Жизнь стала идти дальше, вперед, вверх! Как замечательно, что прошли те унылые, безнадежные года... Теперь даже приятно вспоминать: какие ж то были яркие могучие страсти, как щедро и сладко вгонялся в кровь адреналин, как било по ребрам сердце, какой близкой, простой, прекрасной и родной казалась смерть! В молодости, от любви – от несчастной любви к веселой красавице. Еще бы тогда чуть – и могла б устроиться пародия на Ромео и Джульетту! Или, остынь на сколько-то ее кровь, были б письма туда-сюда на тетрадных желтоватых листках, глянцевые черно-белые карточки, эротические сны порозь, после – гипюр и самогонка на свадьбе со сдвинутыми столами и соседскими стульями... А там и развелись бы, как все, от досады, от авосек, от всякой хозяйственной мерзости, от засаленных шлепанцев, от мятых советских белых, как из простыни, лифчиков в переполненном баке с грязным бельем. Тьфу. А нет – так думал бы, жалея себя до слез или, может, ненавидя, про то, что вот во что превратилась та, которая и т.д. и т.п., которую он и так и этак и прочее!

Они выпили и стали говорить про другое, про чужие жизни, про чье-то, не их, прошлое, про то, что сталось с их знакомыми. Какие-то имена его цепляли, кололи, потому что он знал про них и про нее, что у них было – но теперь это было не важно, ну, не очень важно.

– А маме ты передашь пакет? Ну, небольшой, я б ей хотела кое-что передать.

– Какой разговор.

– Только ты скажи, что сам паковал.

– Кому, ей? Которая тебя к телефону не звала, когда я, несчастный, звонил?

– Да нет же, не ей, это в аэропорту так надо сказать, а подумают – бомба там. Здесь всякие террористы, ты ж знаешь.

– А.

– Заедем ко мне? Тут не очень далеко. Я быстро соберу пакет, и ты будешь свободен. Будешь опять отдыхать. Тут хорошо! – Она огляделась.

– Да, заедем. – Хотя все ему было непонятно. Заедут они – и что? И как? «Конечно, стоит» или «да ну, с ума сошла, что ли»? Но не бояться ж, не трусить же, таки они не дети.

...В ее маленькой бедной квартирке ему сразу стало как-то тесно уже на пороге. Хотя для одной вроде неплохо... Но он ни разу ее не спросил про того, кто в старые времена был, казался счастливым соперником, и про то, что в ее жизни сейчас вообще. Она копалась на кухне и что-то рассказывала оттуда, что-то такое, что его, судя по веселости тона, должно было развлечь, но он не слушал. А он стоял посреди комнаты и осматривался в чужой-чужой жизни, даже не включив света.

Но и в полумраке многое можно было рассмотреть. Кругом странная нерусская мебель, иностранные предметы, смешная неудобная посуда. Из родного он на одной стене вдруг увидел, как это ни странно, «Калашникова», он был такой весь близкий, теплый после русской армии – и такой жуткий здесь, где палестинцы убивают из него твоих знакомых. «Всякое ружье должно стрельнуть», – вспомнил Доктор русскую мудрость. И подошел ближе к стене со смертоносным оружием. Было слегка жутко – до тех пор пока он не коснулся ствола, который оказался теплым, безобидным, пластиковым. Детским. Как давешняя их тут подлодка.

Ленка вошла, в одной руке у нее был бесформенный, с торчащими углами, уродливый пластиковый пакет, в другой маленькая темная чашечка с кофе, который густо пролился на коврик из беззвучно упавшей тихой чашки. Потому что он взял ее за плечи, притянул к себе, закрыл глаза и принюхался к ее макушке. Яблоки, воробьиный пух, кошачья лапа, свежие листья, свежеразломленная булка, выдохшийся фантик – сложный запах был все тот же, какой доставал его иногда, пробирал, продирал, размягчал мозги.

«Ничего, – подумал он, – ничего... Мы им, блядям, тоже снимся».

Она стояла безучастно под его руками и не поднимала головы. «Потом точно буду жалеть, если сейчас уложу ее такую на диван», – понимал он. Но и другое тоже понимал с высоты своей солидности: не уложит, тоже будет жалеть, причем с той же самой остротой. Было, к счастью, темно, он как-то счастливо не щелкнул, входя в комнату, рычажком выключателя, от лени, а она – оттого что руки были заняты, и неловкости набралось меньше, чем могло б. А и так было много – от взрослости ее тела, от того, сколько в ней за годы накопилось лишнего, избыточного, как все было тронуто жизнью, потрепано, изношено... И вдруг что-то остро кольнуло его в нежное чувствительное место так, что он вздрогнул, – это были короткие выросшие после бритья волоски на ее ногах. Ну вот, еще бритые ноги... Она их, он вспомнил, сегодня поначалу прятала, прятала, теперь ясно почему.

– Ты просто как царица Савская, – прошептал он. – Тут у вас, кстати, полно кабаков и отелей с названием Queen of Saba... У нее тоже были ноги волосатые.

«О, какое счастье, – думал он, – что я не вижу еще дряблой шеи, и морщин, и растянутой тонкой кожи... О, какая удача – быть с ней и не видеть этого всего!» Это было правда хорошо. Он после сделал еще все выученные наизусть движения, как будто он был робот, и она тоже отвечала наизусть, ведь сколько было нагромождено лет повторения одного и того же, и радость стерлась с поверхности жизни, ушла куда-то вглубь, откуда ее попробуй еще добудь... Его задевала, коробила эта жестокая разница между девическими тонкими запахами и бабьими, выразительными, сильными, заметными, чересчур громкими.

Когда они, мокрые и усталые, как бы доползли до цели после стольких стараний, вышло это так бледно и невнятно, будто ничего и не было. Да, по сути, мало что и было.

«Старый пан – как старое вино, а старая пани – как старое масло», – думал он злорадно, цитируя жестокую польскую поговорку и радуясь тому, что вот он наконец отмщен. Он уйдет сейчас, уедет, улетит и будет знакомиться с молодыми невялыми и недряблыми девушками, а она останется тут и будет возиться со своими медяками. Медяками; ну так не денег же ей в самом деле давать! Вот уж была б ситуация.

Он спрашивал себя: «Зачем я пришел?» Но вслух он не говорил ничего. Хотелось поскорее оказаться вдруг в одиночестве, сидеть одному, пить виски и думать о том, что в жизни все правильно, все как надо, и если не дрейфить и не ныть, а держать марку, то будешь смеяться последним. А юные любовные трагедии только для того случаются в далеких временах и в дальних странах, чтоб седой джентльмен мог после, через 15 лет или 20, сказать: я-де пожил, я знал в этой жизни все, ничего не пропустил. Мой земной тур, мой вояж по планете, кажется, удается...

И вдруг мягко, знакомо, уютно защелкало чуть в стороне что-то железное. Щелк-щелк, ау! И тихо поскрипело, а после сухо треснуло, и там, за углом, появился тусклый экономный свет, и через секунды на пол тяжело попадали ботинки. Доктор, лежа, заметил, что кожа у него на темени стянулась и сдвинула с места волосы на макушке.

У него задергался стыдный круглый мускул. Рука потянулась вбок за штанами, хоть было ясно, что уж ничего не успеть. На стене появилась человеческая тень, которая снимала с плеча ружье, – медленно и тихо, чтоб до срока не было ни звука. «Как это глупо! Как же это глупо! Ведь я знал всегда, что от нее моя погибель, ведь знал, знал, и пришел, и теперь – все. Хорошо, конечно, что не сразу, что я получил такую длинную прекрасную отсрочку, что жил и дышал почти полной грудью, 20 лет, какой же это был роскошный подарок! А теперь все кончено, теперь я вернулся туда, и придется заплатить. Но почему ж так глупо, почему ж именно так и сейчас?» Это его волновало, а не то, что уже происходило в тот же самый момент, когда веселая горячая жидкость брызнула под легким напором и полилась по его ногам на шершавую обивку дивана, и в комнате сразу резко запахло соленым, теплым, мокрым. А тень там, в коридоре, медленно и тихо стукнула прикладом о пол, ставя ружье – теперь было видно, что это М-16, – в угол.

– Мам, ты уже спишь? – спросила тень.

– Сплю, сплю, – ответила она деланно сонным голосом.

Доктор почувствовал себя настолько униженным, что говорить о чем-то было совершенно невозможно. После такого стыда и смотреть-то на нее трудно было. А теперь еще надо было вставать с мерзко промокшего дивана, обнажать весь этот глупый позор... Хотя ведь было же темно. Да и мальчик, приехавший с близкой пыльной войны на уикэнд, первым делом пошел в душ, а не к спящей, полусонной мамаше.

Доктор очень быстро оделся и молча пошел к выходу. Она догнала его, держа в одной руке платье, которым прикрывалась, а в другой пакет.

– Так передай маме, ладно?

Она смотрела на него при этом очень добро, потому что была отмщена. И теперь улыбалась последней.

– Пока, – сказал он на прощание.

Пейнтбол в Чечне

Перед вылетом Доктор еще зашел в любимый дешевый ресторан «Бодун». Все там было по-домашнему, но только в другом, не таком, как сразу кажется, смысле. Он пришел, сел в углу зала за маленький, застеленный клеенкой столик и сказал официанту:

– Первый вариант давай. Мухой.

Тот кивнул и уже через пять минут принес графин водки, порезанную вареную колбасу и три вареные же картофелины с трогательной бледной просинью, и горчицу, и поллуковицы, и еще слегка мятую газету «Московская жизнь». После принесли котлету с пюре, еще компот, и дальше, после десерта, Доктор врастяжку выпил еще одну бутылку. Стало неплохо; было тепло, уютно, он сидел довольный, сонный и понимал, что так-то жить точно можно. Если каждый вечер так нажираться, быстро настанет покой и все меньше будет находиться вещей, которые способны огорчить. Но пока следует сделать перерыв, он же летит туда, за ней.

Расплатившись и дав необычно богатые для Москвы чаевые, 20 процентов – поскольку водка тут была по себестоимости, картошка с колбасой тоже, – Доктор поднялся на второй этаж, а там, постояв перед дверью бизнес-класс, пошел дальше и вошел все-таки в эконом-класс. Ресторан был не только дешевизной хорош, но и славным публичным домом на втором этаже.

Мариванна – у всех у них тут чудные псевдонимы – улыбнулась Доктору:

– Вы, батенька, скоро карту получите, frequent flyer вы наш! Ну-с, сегодня в каком жанре будем выступать?

– Да хрен его знает... Не решил еще. Э-э-э...

– Вы в таком состоянии, что гимназистка вас точно не поймет. Невеста тоже, в общем, заслуживает большего. Ну что, мамашу возьмете или сварливую жену?

– Да мне б еще пораньше встать и чтоб не только похмелиться, но и к самолету успеть. Улетаю я завтра...

– Что ж вы перед полетом-то так злоупотребили!

– Так это я специально, чтоб тут же и заночевать, чтоб все спокойно было... А если б не допил, то точно б еще куда подался, а после ищи-свищи... Хотя кто б меня искал-свистал? Собственно говоря, никто, не скрою...

– Тэ-эк... Берите тогда мамашу!

А что, похоже на правду – таки мамочку... Прежде он брал тут обыкновенно дворовую подружку, а теперь что-то не хотелось. Странно, отчего так? Доктор задумался. Дворовая подружка – это такое забавное амплуа, когда у девицы лживые наглые глаза, тинейджерские провинциальные ужимки, обкусанные ногти, манер у нее нет ни хрена никаких, – что думает, то и говорит; много пьет, непрестанно курит, ругается матом, называет все вещи своими именами, включая гениталии и фрикции. И вообще она полная оторва. Но само собой, ей давным-давно 18, ей запросто и за 30, может быть. Тут дело не в возрасте, а в чистоте жанра. Это такой вариант совершенно легальной Лолиты для тех, у кого кишка тонка для совсем уж малолеток. Тыщи таких персонажей сопят по городам, и правильно, что им страшно. «На кой же это мне было нужно, – думал Доктор, – я ж интеллигентный человек! Да потому и нужно».

Чушь вроде – но, с другой стороны, это та любовь, та ее разновидность, которой наш брат недобрал в дореволюционной – до сексуальной революции – юности. Тогда же не было видео и президента Клинтона, и девушкам неоткуда было узнать, что считается сексом, а что нет. Те подруги, которые сами до всего доходили, были просто героинями и натуральными революционерками. «А мы-то сколько всего вокруг простых вещей нагородили!» – сокрушался Доктор задним числом, когда давно уж ничего нельзя исправить. Ему иногда начинало казаться, что любовь возникает в голове, причем возникает от стеснительности, когда человек стесняется чистого секса и страшно хочет себя уважать, несмотря на этот свой простой секс. Он дает себе такую установку, что вроде он не просто по слизистым оболочкам шарашит, но проводит время вполне возвышенно, что он способен испытывать недешевые чувства и даже чего-то из себя представляет. Вот Доктор в юности все тянулся к, что называется, хорошим девочкам. А в то же самое время где-то в других дворах и квартирах чужие веселые подруги пили, курили, смеялись и вовсю, по-взрослому, дружили стыдную дружбу с хулиганами. Доктор пропустил все вот это самое интересное – уличные драки, гонки на мотоциклах, портвейн на лавочках, звяканье стаканов, чужое дыхание, в котором дым и перегоревшая тошная смола дешевого курева, и винный нечистый пар, треск сломанных черемуховых веток, простая любовь подружек. И вот после его замучили воспоминания о чужих радостях, и еще мысли про то, что скоро мы все умрем... Тогда он все бросил и кинулся наверстывать упущенное, догонять ускользнувшую жизнь. Сначала тут, в эконом-классе, после с Зиной, которая и была натуральной, чистейшей воды дворовой подружкой высшего сорта, ее никакая самая артистичная профессионалка не могла бы заменить, не стоило и нанимать – а дальше опять без нее, без никого, один...

– Да, таки мамочку.

Его провели в комнату, где стояла старинная, советская еще, пружинная кровать. Он, качнувшись по пути, сел на нее. И почти сразу в комнату вошла почтенная матрона в застиранной ночной рубашке, она семенила к нему, поднося все ближе к его голове свою тяжелую грудь, и, подойдя, улыбнулась и спросила:

– Устал? Кушать хочешь?

– Куда... Кушать...

Дама только теперь рассмотрела, что человек пьян и ему надо бы что-то другое предложить. Она приподняла Доктора со стула и повела его в ванную; он по пути думал, что все служивые дамы теперь обречены томиться по подвалам в фитнес-центрах, подтягивать фигуры под западный стандарт. Вообще же он брел покорно и думал, что в ванне совсем размякнет, войдет в любимый долгожданный режим и с трудом будет замечать жизнь в своем теле, и тогда мамаша потащит его в койку, и будет его гладить по голове, и он заснет вблизи ее растянутых жизнью, детьми и взрослыми сисек. Он по пьяни редко доживал до решительного момента, чаще падал лицом в подушку, вдыхал воробьиный детский запах выдранных перьев, забывал про все и засыпал, и ничего не было. Ну, или он был уверен, что не было. Хотя могло ж быть, что было, а он просто забыл. Мамочки для чего-то ж держались тут, какая-то была ж у них женская функция. Может, они за отдельную плату секли непослушных негодников; раз бывают на свете такие уроды, должны ж они где-то радоваться жизни в самом деле...

Так и на этот раз Доктор еле успел – коротко, буквально в двух словах, как-то совсем недушевно – пожаловаться мамочке на свою молодую цветущую жизнь буквально парой слов, но все ж таки с соплями и слезами изложил фабулу несчастной любви – и заснул, выпрыгнул на время из этого мира.

Утром он летел в старом, как будто со свалки взятом маленьком Ту-134, который как-то нервно трясся, противно неровно дребезжал, был весь какой-то пыльный, нечистый и источал запах дешевизны и опасности. Было очень плохо, из попорченной вчера головы он смотрел на внутренность самолета красными слезящимися глазами и ждал чего-то. Он понял чего, когда Кавказец через проход протянул ему тяжелую холодную жестяную твердую банку. Доктор надломил и оторвал чеку, показалась белая жидкая, как будто морская, пена, и пошел запах жизни. Легкое, желтоватое пиво, казалось, было намного жиже и легче пустой бессмысленной воды. Все удалось. А то ведь глупо было б помереть, не долетев до Чечни – в воздухе на подлете к ней.

Но до Чечни они не долетели. Самолет, не долетев, сел, как обычно, в Слепцовске. Их группа, еще не разбитая надвое, вылезла на взлетное поле, где их ждали уже десяток бэтээров, и, закинув внутрь через люки фирменные рюкзаки, поехала на спрятанную в зеленке базу. За колонной на высоте метров 20 шел вертолет.

– Это что? – с опаской спросил Доктор.

– А, это свои, наш это вертолет, к нашему, сказать тебе, потешному полку прикрепленный. Дорого – а вот ведь летит! Любо-дорого... – объяснял улыбчивый капитан из местных, который случился рядом с Доктором; у него были светлые-светлые глаза, такие чистые, совершенно гражданские, деревенские, доверчивые. Они будут плотно закрыты, когда через два дня капитана повезут на военном борте обратно в Россiю – с этой же самой командой туристов. Они еще будут страшно горды тем, что, вот, везут груз-200, убитого товарища. Которого, впрочем, сами же и убили. Капитан в тот последний день воевал, то есть играл – или таки воевал? – за «серых», он полетел на вертолете в Шали за бараном на шашлык, а «синие» с земли ударили из новомодной игрушки, которую сделали безработные умельцы в оборонном НИИ: это была такая труба, страшно похожая на «Стингер», которая стреляла, совершенно по-пейнтбольному, белой краской. Заряд попал в лобовое стекло вертолета, пилоты как бы ослепли, и машина, пометавшись из стороны в сторону, врезалась в стальную мачту, от которой в обе стороны тянулись тяжелые провисающие электрические провода. Взрыв, пожар, ужас и обугленные фрагменты, и после еще больший ужас. Игра сразу прекратилась – не из-за тонких чувств, а просто потому, что все оставшиеся деньги пришлось отдать военным из Ханкалы, которые приехали разбираться. Ну, вроде боевики и сбили, а чему там удивляться. Идиотская игрушка, в общем. Куски ее тогда облили бензином и сожгли от греха подальше. После в Москве пытались найти этого инженера, но вдруг выяснилось, что он в те же самые дни был сбит неустановленной иномаркой; замечательное совпадение...

Капитан, будучи живым, рассказал Доктору по пьянке, что он коммунист. И показал портретик Зюганова, помявшийся во внутреннем кармане от военного неустроенного быта.

– А зачем же ты тогда буржуев тут развлекаешь? Раз ты партийный?

– Так для заработка! Не на жалованье ж жить, ты чё...

Они пили у костерка водку под тушенку, дожидаясь конца боя; Доктора убили в первые же минуты, само собой. Ему было неловко и стыдно бегать с игрушечным детским ружьем тут, где она, может, приняла настоящую взрослую смерть... Страшную, неэстетичную, грубую и мерзкую... Пока веселые московские туристы бегали друг за другом по леску и брызгались, пачкали друг друга краской из игрушечных смешных ружьишек – внутри оцепления из настоящих спецназовцев, снятых из Ханкалы, – Доктор с капитаном уж напились. Патентованным средством Доктор оттирал с куртки дурацкую эту краску, метко выпущенную в него из игрушечного ружьишка, и удивлялся тому искреннему задору, с которым два десятка здоровых мужиков, успешных, при деньгах, играли в свою ненастоящую войну в пяти минутах езды от настоящего фронта, от зеленки, в которой скрывались живые боевики. В которых отчего б не поехать пострелять? Совместить, так сказать, приятное с необходимым? Да еще и заработать – вместо того чтоб тратиться? А все оттого, думал Доктор, что профессионализм – это всегда скучно. Если за сделанное получаешь деньги, то половина радости, большая часть ее – теряется. Хоть возьми футбол, хоть секс, хоть войну или поварское искусство. Дома ли готовить плов для друзей – или на ресторанной кухне париться! Ехать на серьезную войну и месяцами кормить вшей – или побегать с ребятами по лесу, а после с ними же и напиться...

Доктор достал из кармана пачку фотокарточек и стал их по одной показывать капитану. Профиль, еще профиль, и с десяток портретов – анфас.

– Хороша, хороша... Твоя, что ли? – тихо и лениво приговаривал капитан, отгоняя комаров шевелением руки с водочным стаканом в ней. Дальше пошли почти совершенно порнографические картинки – там Зина была голая, в дурацких, смешных позах: они любили иной раз по пьянке играть в публичный дом, они как бы ставили комедию на эту тему. – А голую ты мне зачем показываешь? Вы там все до такой, что ли, степени извращенцы? – спрашивал капитан с улыбкой.

– Не, сдурел ты, что ли? – обижался пьяный Доктор. – Это чтоб... Ну, вдруг кто по особым приметам опознает. Вот, видишь, шрамы на животе, и наколка вот здесь, бабочка и дракон, и груди асимметричные: правая вон насколько больше левой, заметно?

– Так что с ней? Убили, что ли, ее?

– Не знаю я... Что ты с меня жилы тянешь?

– Так ты ее искать сюда прилетел?

– Ну...

– Так... – задумался капитан и налил. Вдвойне приятно пить водку, когда вон у людей несчастье; вроде не пьянства тогда ради, а по-людски, от несовершенства мироздания. Со спокойной тогда пьешь совестью. У людей беда, ты не соответствуешь и не сочувствуешь им в полный рост, но зато же и оправдание есть – что ты вот такой, ты пожертвовал собой, своей чистотой и трезвостью, ты специально стал хуже, чем мог бы быть...

Доктор пошел пройтись по местности. Он дышал свежим воздухом, рассматривал синеватые горы в близкой дали, думал о том, что вот, не дай Бог, ни с чем вернется в Москву, и что ж тогда? От мыслей его отвлекали спецназовцы, которые, выходя из темноты, отправляли его обратно к костру... Он туда вернулся к самому интересному: бойцы высаживали из грузовика дам во всем черном – похоже, местных, – которых тут же разбирали по палаткам. Они размахивали руками, визжали, лезли драться, их скручивали с короткими окриками и легкими смешками.

– Что ж вы, гады, делаете? – тихо сказал Доктор кому-то из своих, потому что громко он говорить не мог, он чувствовал какую-то страшную слабость, которая внезапно началась и становилась все заметней. Но тут к нему подошел еще живой – в тот вечер – капитан и, глядя ему в лицо своими светлыми легкими глазами, сказал насмешливо:

– Ты чё, ты чё? Ты думал, это чеченки, что ли? С ума сошел? Это ж грузинки, вон, с Панкисского ущелья мы их получаем! Профессионалки с самого Тбилиси, наилучшие, с проспекта Руставели. Кто придирчивый, так там и мусульманки есть... Раньше-то мы боевых подруг подгоняли, медсестер контрактных, так ваши ребята недовольны были: экзотика получалась слабоватая. А теперь в самый раз, видишь, нарасхват идут, угодили, значит... Ребята заказали, чтоб девки визжали, типа сопротивлялись, вон они и орут... А наших девок жалко, тоже б могли заработать.

– Ты-то вон зарабатываешь, пока люди там под пулями бегают.

– Я-то? Ну, – беззлобно отвечал капитан.

– И с генералами небось делитесь – вон батальон, считай, сняли с Ханкалы...

– Сняли, так и хер ли? Справятся там без нас. А насчет делиться – конечно, делимся. Но не только ж с генералами. А с теми ребятами, кто на боевых, а им не платят ни хера. Мы с ними делимся, честно, как следовает. Не как вы там в тылу привыкли делиться... Я вас, тыловых, не люблю, признаться, но по-другому ж у кого денег заработать?

Доктор понимал, что Чечне не до него, не до его подружки, про которую он и сам не знал, до какой степени она нужна ему; может, он просто для очистки совести ее искал, пытался начать искать. Он подышал воздухом войны и близкой, сладкой, очень возможной смерти и так нашел себе оправдание и облегчил себе жизнь. Теперь по пьянке он вполне бы смог себя сравнить с персонажем «Орфея и Эвридики». Это все на обратном, в Москву, пути. Пейнтболисты летели веселые, у них все было в порядке. Все ведь кончилось хорошо. Быстро, но хорошо – это куда лучше, чем долго и плохо. Они рассматривали друг у друга уши, вырывали их из рук с тем же детским азартом, с каким на пути из Москвы разглядывали «Патек Филиппы» и «Ролексы». А теперь это были уши, хоть и дешевые, да вообще бесплатные, включенные в цену тура – уши были одно лучше другого. Смуглые, волосатые, а кому повезло, так и со шрамами. Самое роскошное было с золотой серьгой, а на ней еще арабская вязь. Оно досталось знаменитому московскому бандиту Ване Хабаровскому, у которого, вот забавно, почти такая же серьга была в собственном ухе.

– Мне бы еще одно, – наседал Ваня на Кавказца.

– В контракте одно записано. Да и на кой тебе второе?

– Ну как же, а Дусе своей я должен же что-то привезти? Я ей всегда с охоты везу гостинцы...

– Знаем мы вашу охоту, – вяло шутил Кавказец. – Хорошая у вас охота, что вы с нее уши привозите... – Он намекал на известный случай, когда Ваня, разрываясь между работой и открытием сезона, совместил приятное с полезным – организовал приглашение заказанного клиента на охоту, где тот и был успешно оприходован...

Ваня обиделся:

– Да что ж ты говоришь, душа моя? Да ты забыл, что ли, что я самый известный в Россiи авторитет? – Когда на Ваню накатывало, он бессовестно хвастал. Ему прощали; бандит – это профессия творческая, там трудно по-другому, без театральности.

Доктору досталось по жребию простое ухо. Обыкновенное. Он щупал его в кармане, как мальчишки трогают перочинные ножики, и отмечал чутким пальцем, что ухо по линии отреза слегка шершавое, видно, от тупого лезвия. Ухо, ухо – что же было с ним такое модное связано? Ах да, Мураками... Там у девушки были некие небывалые уши, которые она показывала только любимому человеку. Ну понятно, что там символизировало ухо, какую дамскую деталь оно собой замещало, – это все японец украл у нашего Гоголя, который так носился с носом, с идеей носа, который тоже абсолютно ясно, что собой, пардон, олицетворял, ха-ха.

Вот он поехал за любимой девушкой, живой и теплой, а везет холодное мертвое ухо постороннего мужчины. Хотя – странно думать про это – тот мертвец с одним ухом, от которого вот ему достался добытый чужими руками трофей, мог при жизни видеть ее, проходить мимо, желать ее или в нее стрелять... Никогда теперь не узнать этого. Он вез это одинокое тусклое ухо, которое могло ему одному напомнить о большой войне, о большой любви, – как везут с океанского берега серый камешек с пляжа, на котором было что-то счастливое, памятное, пронзительное.

Ухо, вот что еще забавно, напомнило Доктору институт. Там много было похожего! Девчонок больше забавлял мужской препарат; они в него вставляли спички, и он как бы стоял. Ну, смешно. А женский препарат был просто чудовищный; вытащенный из формалина и еще мокрый, с влажными кудрявыми, как положено, волосами, он пришивался к картонке и выдавался студентам. К счастью, эта... это... этот предмет – не знаешь, как его и назвать по-другому, – был уже не телесного, но сине-зеленого, тускло-серого цвета, наподобие, вспоминал Доктор, соленого груздя. Как далеко это было от телесного тепла, любовных настроений, веселых желаний, от молодой счастливой жизни! Хотя груздь, соленый или, к примеру, белый с изжелтью слюнявый аппетитный грибок; ледяная водочная бутылка... Досуг, чревоугодие, радость, приятная беседа и поиски женского общества; так можно и замкнуть круг.

Но! Ладно, если б пизда юной красавицы, погибшей от красивой любви, а то ж какой-то отвратной старой бляди, подохшей под забором. Доктор думал о том, что второй раз пройти через эти жуткие походы в анатомичку он просто не смог бы. Тогда были шутки, а теперь любовь и смерть, забаве нет места, до того это нестерпимо.

Он еще вспомнил про мощные строчки у кого-то из великих, он не мог вспомнить у кого – не Лесков ли то был? Там некий бурсак или дьяк предался греховной страсти. Афера эта была преступная, дьяк понимал, что не прав, что, по их понятиям, это чистый косяк, но поделать с собой ничего не мог. А после дама померла. Вроде на этом все должно было кончиться, но не тут-то было. Дьяк чем дальше, тем больше горевал. И чем дальше, тем глубже он осознавал свою неправоту. Однажды он, чтоб закрыть тему, пошел ночью на кладбище, разрыл ее могилку, открыл гроб... А там была просто уже жуть: тленные останки в этаком полужидком состоянии... Да полно, мог ли Лесков описывать такую мерзость? Это разве все еще сфера ответственности русской классики? «Поднялась бы у нее рука? – засомневался, вспомнив эти подробности, Доктор. – А поди знай». Но кто тогда? Иностранец? Не, не похоже, таки нет, что-то такое есть в этом русское, мертвая вода против живой, мертвецы оживают, встают и предаются греху с красавицами, Кощей там Бессмертный, баба с костяной – вот! – ногой... Царевна сожительствует с волком... Вий, как наполовину беспомощный генсек, который и ширинку не может расстегнуть без помощи дружеской руки... Ну, короче, попович этот – или кто он там был – макнул в этот дьявольский кисель некое лентие (ну, стало быть, это русский текст, неоткуда иностранцам знать такое словечко и переводчикам не по силам бы было его вставить), забрал его домой (!), высушил и после таскал везде с собой. И чуть его потянет налево, он тут же достает просохшее лентие и нюхает. Адский могильный кисель, конечно, уже высох, но шибало в нос очень серьезно. Смысл в это попович вкладывал такой, что-де вот что такое мирские страсти – тлен! То ли дело вечные ценности, которым по определению ничего не сделается.

Да... Любовь, приключения, жизнь – вот от этого всего в лучшем случае остаются одни только тусклые препараты... И то ненадолго. Неужели это правда? И что ж, теперь всегда так будет?

– Я ездил искать ее на войну, – мог бы рассказывать теперь он. Кому? Какой-нибудь подружке. Новой. Которая не давила б его своим маскулинным экспириенсом, не заставляла б злиться на себя, тихого и спокойного, равнодушного к приключениям, скучного, одинокого персонажа.

Он летел обратно тем же военным бортом, на котором везли двухсотого – капитана Сашу; его в Чкаловской собирались перегрузить на борт до Пскова. Доктор понимал – особенно позже, после, когда псковский ОМОН там полег, он это еще отчетливей понял, – что будет теперь всем врать, что это его война, что вот его друга убили у него на глазах, хотя война эта была ему совершенно чужая, и Зина была ему чужая, и что вообще он одинокий вялый зануда... Но он вполне был готов с этим жить. Жить ему вдруг сильно захотелось. У него было страшно праздничное настроение, когда самолетные колеса мягко стукнулись об аэродромный военный бетон. Как бы то ни было – и без капитана, и без Зины, а все равно он будет чувствовать счастье. Может, жизнь еще будет длинная, и он еще наживется ею счастливо. Что б ни было с другими. Доктор стыдился этих мыслей, откуда ему было знать, что так думают все вернувшиеся с войны. Пусть даже они на пару дней туда заглядывали.

Но самое главное – никогда еще Доктор не испытывал такого удовольствия просто оттого, что он живой. Как все просто в этой жизни! И как же человеку мало надо...

После он в газетах вычитывал про нее, про то, что было в Чечне. Уж он-то знал, как журналистам трудно удержаться от придумывания деталей и даже сюжетных линий, а то и вовсе концепций описываемых событий. Какие им для этого требуются нечеловеческие усилия. Через что им приходится перешагивать... Но где ж искать информацию, как не в газетах? Негде. Они это знают и пользуются этим. Твари, конечно, но куда деваться...

Самая увлекательная заметка называлась так: «Подвиг журналистки». Там было с подробностями описано, как Зина проникла в штаб Басаева. Втерлась в доверие. Особо автору удались строчки про то, как Шамиль отстегнул протез и скакал за ней по штабу на одной ноге, а она убегала и смеялась. Потом она спросила – а где остальные? Да, типа, в предбаннике ждут уже. Тогда из кофра, где по идее должна лежать фотоаппаратура, она достала бомбу – пояс шахидки... Откуда ж у нее этот пояс? Украла в Ханкале, у военных прокуроров, с которыми там пьянствовала (с кем только не приходится бухать репортерам). Это был вещдок, он проходил по ингушскому делу. Там только сели батарейки, так она вставила свои аккумуляторы из блица – пальчиковые. И короче, она взорвала там всех. Весь штаб – там же перегородки были фанерные, как в Вороньей слободке. Потом, как известно, тело Басаева было перевезено в Ингушетию, и там был устроен второй взрыв – это чтоб запутать врага и прикрыть свою агентуру...

Была там забавная интимная подробность. Перед тем как взорвать свою адскую машинку, Зина разорвала на себе майку, обнажила грудь. Последнее, что в этой жизни увидел чеченский бандит, был выколотый на девичьей груди портрет Президента. О как. Прочитав это, Доктор оторвал глаза от газеты и направил бессмысленный взгляд на оконное стекло. Он вдруг вспомнил смешной Зинин рассказ про то, как некий генерал, с которым опять-таки была пьянка, обещал организовать ей выезд на эксклюзивную, небывалую фотосъемку при условии, что она сделает на одном месте одну татуировку. Зина смеялась и говорила, что наколка – дело плевое, главное – уделать конкурентов и товарищей, что, впрочем, часто одно и то же. Может, речь шла как раз про эту самую наколку? И съемкой обещал стать фоторепортаж из басаевского штаба? С нее станется; сталось бы...

Но с другой стороны, заметка выглядела все-таки немного высосанной из пальца; ну откуда ж такие подробности? Смешно... А и не смешно. Газета сообщила, что подробности стали известны от офицера ФСБ, который последние три года безотлучно находился при штабе, и сообщал руководству о перемещениях бандитов, и готовил покушение на Басаева. Там же главное не скомкать все, не с бухты-барахты, дело серьезное. За выполнение задания чекисту дали Золотую Звезду (а Зине – медаль «За отвагу», посмертно, само собой). И теперь герой Россiи пошел на губернаторские выборы... Кремль намекнул, что поддержит его.

Вообще писали про это много. Упоминали про деньги, которые были собраны на выкуп Зины; деньги пропали, а на каком точно этапе – вопрос. Саму Зину сравнивали с телевизионщиком Шереметом, которому журналистское начальство когда-то приказало нелегально перейти границу, а что он мог сгнить в белорусских тюрьмах – так это плевать. Так и тут...

Доктор не искал новых подробностей. Он даже был немного рад, что не знает всего. «Что она – другая, не как я, что она не жилец, это я знал, чувствовал; вопрос был в другом – уцелею ли при ней я...» Он с некоторым смущением думал про то, что она умерла только потому, что поняла: быть с ним ей больше не доведется. Какая ж любовь посреди гонококков, гноя, нечистой крови, когда все исключительно ниже пояса? Ей, наверно, казалось, что никакая.

Когда позже Милосский вызвал Доктора, чтоб вручить ему медаль Зины и ее гонорар, он чувствовал себя немножко Надеждой Константиновной. А деньги он не взял: еще чего... То есть в первую минуту не протянул за ними руку, будучи уверенным в том, что не возьмет. Во вторую минуту Доктор взял пачку в руку как бы в задумчивости и выковырял из пачки одну банкноту, его внимание привлек неожиданный красный цвет новой купюры, про которую только на днях объявили. Там был портрет Президента, в папахе – и удивительное, роскошное достоинство банкноты: 20 тысяч рублей. Что так? В этом была интрига, которая уже месяц как тянулась и обещала экзотическую развязку. Писали о том, что в стране скоро будет новый Президент – не зря же на самой крупной в стране семитысячной банкноте нарисован Сурков. Теперь же стало ясно, что это был такой пробный шар, шарик даже. Но почему все-таки 20 тысяч? Так не кругло? Не 10 тысяч или там не 50 тысяч? Ответ простой: было решено по вместимости перебить пятисотевровую банкноту! А 20 тысяч – это как раз ближайшее к побитому рекорду круглое число...

(Кстати, Суркова Доктор видел накануне в новой телепередаче, это были вернувшиеся блудные персонажи – Хрюн и Степан. На этот раз обошлось без кукол и мультфильмов, играли вживую. Степаном был, разумеется, Сурков, а Хрюна исполнял Максим Соколов – бородатый, под сельского батюшку, кремлевский журналист.)

В общем, получилось так, что в итоге Доктор таки деньги взял и засунул приятной толщины пачку в карман джинсов...

Рай

Доктор вспомнил...

Как-то она исчезла на три дня. (Всякая короткая ее пропажа теперь так ностальгически вспоминалась, короткая отлучка была так родственна полному исчезновению ее с поверхности Земли.) Где она была тогда? А делала съемку про банковский обвал. Гм... Вялая, конечно, отмазка. С одной стороны. А с другой – некая паника с банками все ж таки была объективно. Может, она и стоила того, чтоб трое суток не спать ради нескольких фоток в газете. С третьей стороны, если глянуть на это все, так это и вовсе не его дело... И вот они, встретившись, пили чай на кухоньке. Долго не виделись и смотрели друг на друга весьма плотоядно. Доктору, надо сказать, все ж таки прибавляли аппетита мысли про то, что Зина приехала к нему, оторвавшись от чужих мужских тел, которые то и дело встают у нее перед глазами. И он тоже сделан из того же самого мяса, и она, дотрагиваясь до него, будет воспринимать его как животное; забавно, увлекательно, странно. Но и батарейки от этого подзаряжаются, надо признать. И вот они сидели за чаем, делая вид, что им дико хочется чаю, и никто не увлекал другого в койку, типа, кто кого пересидит. И они разговаривали, а что ж делать. Доктор высказывал вслух в порядке бреда, как они вообще любили:

– Банк, ставки, обвал. Орут: «Мы не знали! Почему нас не предупредили?» Как же не стыдно этим пострадавшим врать? Им было заблаговременно выслано предупреждение, причем в письменном виде... Сколько раз напоминали! Так двоечник утверждает, что-де ему не задавали ничего и урока не объясняли и он-де учить учил, да только не запомнил ничего... Взрослые люди наши обманутые вкладчики, а туда же. Помнишь? Нет? Дам тебе текст предупреждения. Я цитировать буду навскидку, по памяти: «Не копите богатств на земле, где мыши сожрут их и воры разворуют. А копите их в царствии небесном...» Ну, куда ж понятней? Все просто в жизни, и это было понятно еще 2 000 лет назад... Ладно, про МММ там не было ни слова, – но так ведь и МММ тогда не было! Зато принцип всем разъяснили...

Да и с самими этими богатыми процентами, в банках, все ж вроде ясно. Ведь о чем прилично просить? А что можно счесть чрезмерным? В материальном плане? Хлеб насущный – это необходимость, о нем не грех попросить, и многие делают это. Просить – но сколько? Амбар? Нет – сколько съешь: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». То есть сегодня. А завтра, надеемся, еще заработаем. Причем желательно не сидя на рыбалке с удочкой в руке, – чтоб денежки шли, пока мы сидим, – но в поте лица... Все это давным-давно было разъяснено людям... Покопаться в умных книжках, так там про все можно найти...

Она пила вторую или третью чашку и все на него тогда смотрела. Взгляд был глубокий, комплиментарный, не хотелось его обрывать – редко женщины так смотрят, – так что Доктор говорил и говорил не останавливаясь, нечаянно выбалтывая вещи, о которых он не собирался распространяться с девицами:

– Когда я думаю про такие вещи, мне иногда кажется: я понимаю, что такое вечность. Вот сейчас попробую объяснить. Вечность – это когда нет нехватки времени. Когда ресурса полно, он валяется кругом, его не жалко, и можно легко потратить сто лет на одного-единственного человека. Взять и для одного какого-нибудь Васи или Коли соорудить целую страну или даже Вселенную. Рассмотреть покадрово (при слове «кадр» она слегка встрепенулась) всю его прожитую жизнь и после ее с ним разбирать всю. «Вот смотри, Вася! Посадил ты дерево – и такой дал всем пример, что обширные пространства люди засадили садами. Подал нищему три рубля – а вслед за тобой и еще сто миллионов человек дали убогим по десятке... О скоко. Украл на заводе отвертку – и по твоему примеру другие люди всю страну разворовали. Откосил от армии лично ты – и вообще некому в ней стало служить, и вот уже бандиты захватили роддом на юге твоей бедной брошенной страны...» Вася в ответ будет говорить, что он такой не один, что от него одного ничего не зависит, что его дело маленькое... Может, он прав. А вдруг – нет? А что, если каждый наш мелкий поступок ложится на некие весы, где взвешивается судьба, к примеру, целой страны? И решает всю ее судьбу? А люди в это время бегут вкладывать деньги в какую-то жульническую контору... Страшно даже представить себе такое. А как оно на самом деле – неизвестно. Вот так живи и бойся...

– А я и не боюсь. Говорят же, что один раз помирать. А?

– Дура, ну ты дура, – пробормотал он негромко. Они ведь договаривались не вспоминать вслух про ее надвигающуюся поездку.

Она улыбнулась грустно, а сказать ничего не сказала. Но все-таки приятно, когда обзывают дурой таким ласковым, прочувствованным голосом. В этом есть такая особая, даже как бы неприличная интимность.

Которую они парой минут позже воплотили в жизнь.

Но после они таки вернулись к тому, с чего начали. К разговорам про вечное. Ну, жизнь, любовь, все такие молодые и красивые, а потом бац – и смерть, и черные ленты, гранит и тление. Такой контраст, он завлекает, притягивает.

– Я думаю, что там, в аду – чувство вечного похмелья. Вот вам, пожалуйте, и страдание. Как подумаешь, прям дурно. Заранее. Похоже на правду?

– А чё, красиво. И главное – доходчиво. Дойти, значит, до каждого. А вот я читал где-то, что в аду – так там постоянное чувство потери. Это про одного таможенного офицера книжка, он был, типа, двоеженец и, как католик, сильно волновался по этому поводу. И вот он там с товарищами выпивает, и они его спрашивают про ад. Они стремались, наверно, не зря, там же взятки, на таможне, к тому ж это все в Африке происходило. Конечно, они на себя все примеряли. Так им тот офицер объяснял. Тоже доходчиво.

– Ага. А с женами что у него, так и жил с двумя?

– В том-то и дело, что нет. Он такого себе не мог позволить, по его понятиям.

– Так что ж он сделал?

– Там все кончилось самоубийством. Честно поступил.

– Он же католик.

– Ну так вот он на себя и взял грех. А бабы его чтоб не страдали. Ни одной не обидно, что ее предпочли какой-то проститутке.

– А они были обе проститутки? Ничего, забавно, кстати.

– Нет, насколько я помню, ни одна не была. Теперь, после всего, про эту всю болтовню насчет ада и, главное, самоубийства думалось с особенным трепетом каким-то. Думалось, думалось, а потом ему приснился сон. Так бывает, что-то чем-то навевается, вот и навеяло. И вот он видит Зину, но какую-то помоложе, и не такую, пардон, обжитую и потасканную, и на лице ни малейших следов злоупотребления алкоголем. Она прогуливалась там среди природы... Природа была богатая, яркая, не та бледная, к какой мы привыкли... Иная. По диким экзотическим зверям, которые двигались вдалеке, он догадался, что ему показывают далекий дикий африканский юг. Зина прохаживается там с симпатичной дамой, которая ее называет дочкой, при том что они почти одного возраста. Они дружат, но это таки ее мать, просто там она в давнем своем каком-то, в лучшем виде. И еще там есть некий молодой парень, тощий, длинный, в белой рубашке, с обрывком веревки на шее. Он как-то стеснительно улыбается, подходит к девчонкам, топорща плечи, и Зина его приобнимает и смеется весело-весело, Доктор за ней такого смеха и не знал при жизни, при ее жизни. Молодость, все живы, у них полно времени... Доктор снова обращает внимание на диких зверей вдалеке, таких безмятежных и настолько равнодушных вблизи человека, что вспоминаются картинки из райской жизни... Рай, стало быть! Что же, ему б и быть подальше от обыкновенной жизни, поближе к прекрасным диким южноафриканским берегам!

Doktop c y9iB^eniem 3aMeti^, 4to oHi c 3iHoN’ 9yMa^I npoxy9wee, iM Ha yM npixo9i^i ctporie B 4epHbIx toHax neke^bHbIe neN’3a#i... A – 3pR, cta^o 6bItb; B ee c^y4ae no kpaN’HeN’ Mepe...Doktop – Bce B toM #e cHe – Haniсa^ eN’ ty9a B A%piky, Hy i^i B PaN’ – nicbMo. Доктор пишет, как бы пробуя перо, npo6yR Ha Bkyc HoBbIN’ R3bIk. OH to^bko Bo^HoBa^cR, noN’Met ^I oHa taM ty HoByIO ^atiHiIIy, Ha kotoRyIO tak 6bIctPo nepew^a 6e9HaR ctPaHa... Он зачем-то начинал ей рассказывать все с самого начала: «R poDilcR B 1958 ro9u Hei3BectHo3 a4eM. noc^e MHoro ^et #i^, 4eM-to 3anima^cR. KorDa okoH4ate^bHo noBepi^ 4to yMpy – 6poci^ pa6oty». Но после Доктор спохватывается, он разоблачает эту несуразицу, одну из многих, из даже непременных, которые встречаются в снах: письмо-то он от руки писал, а новая эта смешная латиница была обязательной, только если на клавишах ее набивать. Как много поменялось за это короткое, без нее, время, как сильно, как неузнаваемо изменилось все вокруг! Но теперь Доктора другое заботило: смогут ли они когда-нибудь увидеться. Навсегда-то вряд ли, такого он и не планировал. А так, проездом где-нибудь... Ему казалось, что достаточно даже короткой встречи, чтоб ему докончить все и насытиться ею навсегда.

Итого

– Ну не из голого же ходульного патриотизма она это все проделала? – спрашивал себя Доктор наедине, боясь с кем-то поделиться своими тонкими, слишком, может, тонкими эмоциями. Да и делиться ему было не с кем. Их было только двое, он и она, и никто не был вхож в этот их интимный клуб для двоих. Это он особенно остро понял, когда тема пропала из газет. А пропала потому, что ее вытеснила сенсация со взорванным Кремлем. Доктор следил за скандалом увлеченно – как, впрочем, и все вокруг. Ему сразу бросилось тогда в глаза то, как моментально с улиц исчезли все кавказцы, на них же все подумали. Как чечены вздохнули с облегчением, когда все свалили на бен Ладена. Чечены, конечно, тоже во всем виноваты, но все же им вышло облегчение. Даже если верить той версии, что взрывали они, а денег прислали из афганских пещер. А после у чеченов так и вовсе был праздник, когда всплыл главный московский строитель Лыбков. Все уже свыклись с мыслью, что он безнаказанно сносит все, что хочет. Про Военторг все давно уже забыли, на «Интурист» всем было так и вовсе наплевать. Сожженный Манеж немного жалко, ну да что ж теперь. Больше всего – до новых событий – жалели храм Василия Блаженного, снесенный в одну ночь. Но и его уже восстанавливали, то есть, пардон, заново строили работящие равнодушные турки. Все так и понимали, что Лыбков решительно проводит зачистку вокруг Кремля, – но что он и сам Кремль задумает снести, такого от него никто не ждал. Но видно, он просто не мог уже остановиться. Циники восторгались остроумием бизнес-решения. Пресса с удовольствием обсасывала схему. Казенные деньги, уже выписанные на снос Кремля, куда-то, как мы любим, пропали. Но удалось развести бен Ладена на капвложение. Лыбков обещал удержать все в секрете и отдать все лавры «Аль Каиде». Исполнение доверили чеченам. На том и ударили по рукам. Строителю же должно было хватить своей славы и своих денег – он придумал поставить на месте старого антисанитарного Кремля новый, лучше прежнего. В страшной тайне заранее был приготовлен проект и уже передан нанятой турецкой фирме. Там было все, как всегда: подземный гараж, бутики, японские рестораны. Лыбков, как выяснилось, гордился тем, что башни турецкого Кремля-новодела будут высотными, каждая в 102 этажа, а Спасская – 150 этажей. Она обещала реально стать самой высокой в мире... Самой красивой в этой истории Доктору показалась деталь с эвакуацией людей из Кремля: был звонок о заложенной бомбе. Которая и грохнула, как только всех выгнали. Если б не решение Лыбкова идти на президентские выборы, никто б ничего и не узнал, взрыв бы считался чисто чеченским.

А после случилась и другая сенсация, тоже так ничего себе.

«Президент Франции Ахмет ибн Хоттаб, канцлер Германии Гейдар Гайдар, премьер-министр Великобритании Аслан Мослан и президент Россiи Рамзан Джабраилов подписали соглашение о безвизовом режиме. Теперь граждане этих стран смогут путешествовать в границах своего союза по внутренним паспортам. Кроме того, парламентами стран-участниц ратифицирован договор о хождении рубля наравне с европейской национальной валютой...»

«Ну вот и славно, а то я что-то давненько не был в Париже...» – подумал Доктор. Он засунул в карман толстую пачку 10-тысячерублевок и внутренний паспорт, предметы, вдруг обнаружившие в себе прекрасную, какую-то волшебную конвертируемость, – так мыши в сказке превращались в лошадей, – взял старую Зинину сумку, которую та брала во все, кроме последней, командировки, накидал туда чистых черных маек из шкафа, трепаных джинсов Boss, запихнул запасные мокасины и, поймав чайника, пробкой пополз в Шереметьево. И то сказать, больше его тут ничего уж не держало. Не держало-то давно, он просто раньше этого не замечал. Так что он поехал в Европу, чтоб, может, и вовсе там остаться жить, как об этом когда-то сладко мечталось, до того как русская жизнь показалась ему полной и внятной, настоящей; тогда старая мечта отступила. Но кто ж знал, что все так быстро сдуется и сойдет на нет... И вот теперь на новом витке диалектической спирали Доктор с новой силой и новой решимостью оставлял Россiю, бросал ее, грубо говоря, на произвол судьбы. Но на то она и диалектика, чтоб развлекать нас удачными неожиданными красивыми ходами: Доктор бежал из Россiи в Европу, но ни одна, ни другая не были, по сути, сами собой. Это все теперь была одна большая Чечня. Ну так и зачем тогда это путешествие в Арзрум? А затем Доктор нашел себе новую довольно красивую мечту – чтоб сесть в Марселе на белый пароход и уйти на нем за океан. Мечта была глупая, как бы навеянная чтением книжек про бегство из Крыма в 1920-м, но ведь таковыми поначалу кажутся все мечты.

Так всегда было и будет, дело-то привычное...

Примечания

1

Имеется в виду Yellow Submarine, прогулочная подлодка для туристов, приписанная к израильскому порту Эйлат, – позже она куда-то пропала. Говорят, ее видели в Таиланде – вроде туда ее продали.

Content

Егор КАСТИНГ
СтремгLOVE
Дамский роман: Энциклопедия русской жизни

Нескромное предисловие

Памятник Пушкину

Кристаллизация

Книги жизни

Ходка

Газета

Amour

День Победы

Дорогая пропажа

Триппер

Мы тоже снимся им

Пейнтбол в Чечне

Рай

Итого

Примечания