Лариса Шкатула

Вкус ранней клубники

Глава первая

Наш брак с Артемом, по-видимому, подошёл к концу. Любовная лодка разбилась о быт, как сказал когда-то Маяковский… Хотя, с какой стороны посмотреть. С бытом у нас, вроде, всё обстоит хорошо. Если доверять словарю, то быт – это жизненный уклад, повседневная жизнь. Иными словами, материальная сторона жизни. А ещё проще, – квартира, машина, семейный бюджет. Квартиру мы купили, машину тоже. Деньги, благодаря заработкам Артема, в доме есть. Тогда обо что же разбилась эта самая лодка?!

Нет, нужно обратиться к народному фольклору. Например, семья воюет, а одинокий горюет… Это я сборник пословиц и поговорок Владимира Даля открыла. Но попала не на ту страницу… Ага, жена да муж, змея да уж. В том смысле, что муж и жена – одна сатана? Пожалуй, это всё пройденный этап. Нужно нечто посовременнее. Вроде, от любви до ненависти один шаг. Уже ближе к действительности. Любовь, зачем ты мучаешь меня?.. Нет, это совсем из другой оперы. Моя опера – быть или не быть, вот в чем вопрос!

Что-то меня с утра пораньше потянуло на всякого рода афоризмы и цитаты. О ненависти пока разговора нет, чего уж там! Как ни пытаюсь я себя разозлить, завести, настроить против мужа, – ничего не выходит. То есть, злость выходит, но чтобы взять и отказаться от Артема навсегда… Почему-то подобная мысль никак не желает поселиться в моей голове. Всё ей сопротивляется. А особенно моя память…

Она не просто сопротивляется, она восстает против подобных мыслей! Она усиленно подсовывает мне картинки прошлой счастливой жизни, на полях которых стоит жирный вопрос после слов: неужели ничего нельзя исправить?!

Если мы разойдёмся с Артемом, моя мама обрадуется. Наконец-то сбудется её мечта – нелюбимый зять навсегда уйдёт в туманную даль, откуда нет возврата. Не в том смысле, что умрёт. А, например, женится на ком-нибудь другом. Или уедет жить в другой город. Да мало ли…

Вообще-то, пока это только мои размышления. Ещё не сказано последнее слово, но как раз в сей момент оно и готовится. Мною. Речь на момент пробуждения моего пока ещё мужа.

Я отодвинулась на самый край нашего двуспального супружеского ложа, а на другой его половине тяжелым похмельным сном спит мой муж Артем Решетняк.

Сегодня он пришёл под утро и теперь храпит на весь дом, а я за всю ночь так и не смогла уснуть. Теперь вот лежу, веха за вехой перебираю свой семейный путь. На какой из них мы свернули с этого пути и заплутались в дебрях непонимания и сопутствующего ему ослиного упрямства? Какой-то совершенно идиотской гордости – никто не хотел первым начинать выяснение отношений. И каждый думал со злостью: "Может, ты не хочешь со мной жить? Ну, и не надо!"

Дождалась! На языке прямо крутится: а ведь мама меня предупреждала! Так поздно – или как говорят в анекдотах, – так рано, Артем ещё не возвращался. Но и моему терпению, кажется, пришёл конец. Я сурово поджала губы и, наверное, в этот момент стала похожей на свою мать, потому что, увидя мое лицо таким, Артем обычно говорил:

– Понеслась душа в рай – вылитая Галина Аркадьевна!

Для меня его слова оскорбительны. Не потому, что я не люблю свою родительницу, а потому, что вовсе не жажду быть похожей на неё. Слишком много в моей мамочке воинственности и авторитарности. Тяжелой, властной руки. Наверное, у женщин – руководительниц производства – это профессиональное. Она всегда лучше других знала, что каждому человеку надо. И боролась за это даже вопреки желанию того, кого хотела своей борьбой осчастливить.

А единственная дочь, по её мнению, жила вовсе не так, как надо. Как для нее, для дочери, было бы лучше. Потому, что дурочка. Доверчивая. Наивная. Мать была бы согласна даже узнать, что у меня есть любовник, но то, что я с овечьей покорностью, как ей кажется, несу по жизни свой семейный крест, не пытаясь ничего изменить, говорило о многом… Прежде всего, о том, что я нуждалась в помощи опытного человека. А, значит, и должна была эту помощь получить.

Главное, что маму возмущало, раздражало и никогда не могло примирить с моим мужем, это – отсутствие у него высшего образования. Артем – шофер. Простой шофер, как любила подчеркивать моя Галина Аркадьевна. Притом, что дочь, то есть я, окончила университет, и теперь работала редактором отдела художественной прозы в солидном издательстве!

– Что может быть общего между вами? – всегда заводила она одну и ту же песню. – Решетняк никогда не поймёт и не оценит, что за женщина живёт рядом с ним! Как вы общаетесь? О чём говорите? О том, какое масло лучше подходит для его машины? Или почем нынче колеса для "КамАЗа"?

Отец робко пытался вступиться за Артема:

– Докаркаешься, разойдутся они!

Он, несмотря ни на что, продолжал идеализировать свою жену, в полной уверенности, что на самом деле мать вовсе не желала, чтобы наша семья распалась, а просто ворчала по привычке и мне всего лишь не надо было обращать на это внимание. Что на самом деле она всем желала добра. Самое лучшее поэтому, делать вид, что её слушаешь, но поступать по-своему. Так, как всю жизнь поступал он.

– Ну и пусть расходятся! – говорила мать вполне серьезно. – За Белочкой вон Юрий Сергеевич ухаживает! Недавно он разошёлся с женой. Избаловаться ещё не успел…

– Ты же говорила, что хороших мужей жены не бросают! – ехидно напоминал отец; очевидно, ему всё же хотелось вырваться из-под материной жесткой руки, настоять на своем мнении, показать себя главой семьи, наконец, но ничего у него не получалось. Только и оставалось ему, что вот так, между прочим, её поддевать…

Мать растерялась, но только на мгновение.

– Юрочка – мы ведь знаем его с детства! – женился на женщине порочной, с дурными наклонностями. Немудрено, наша Белочка вышла замуж почти сразу после школы. Торопилась. Боялась в девках засидеться! Что ему оставалось? Схватил первую попавшуюся. С горя. Промаялся, сколько смог, да и ушёл…

Мое имя Белла. С двумя "л", в отличие от Лермонтовкой Белы. Белла Дольская звалась я в школе. Что звучало, конечно, эффектней, чем Белла Решетняк.

– Мама, – спрашивала я, – ну почему ты меня так назвала?

– Белла – по-итальянски прекрасная, – мечтательно говорила она.

– А если бы я какой-нибудь крокодилкой уродилась? Представляешь, как бы дети надо мной смеялись!

– Но не уродилась же! – довольно смеялась мама. – Не в кого тебе уродиной быть, у тебя гены хорошие.

Имелась в виду, конечно, она сама.

Между прочим, Юра Кондратьев в роли мужа меня вовсе не привлекал, но в минуты, подобные сегодняшней, когда мне казалось, что мой брак с Артёмом окончательно развалился, я мысленно давала себе слово приглядеться к нему получше.

Внешне Юра проигрывал моему мужу по всем статьям. В отличие от Артёма – в прошлом морского пехотинца – Юрик никогда в армии не служил. Грудная клетка у него узковата, и при всем желании я не могла представить себя в его объятиях. Ко всему прочему, он ещё небольшого роста, а я уже привыкла ходить всюду с Решетняком и надевать туфли с каблуками любой высоты…

Простой шофёр! Простым Артёма никто назвать бы не смог. И среди шоферской братии таких, как он, раз, два, и обчёлся. Он и высокий профессионал, и человек справедливый, и хороший товарищ…

Увлекшись разбирательством, я на некоторое время забыла о своей решимости порвать с Артёмом. Чувство справедливости, по счастью, не сгорело в огне раздражения. Если бы не Артём, вряд ли у меня было это самое высшее образование…

Поженились мы с Решетняком, когда он только вернулся из армии, а я как раз закончила школу. Родители уговаривали нас потерпеть, поступить в институт, получить хоть какие-то профессии. Куда там! Мы любили друг друга, как сумасшедшие.

Трудно было назвать наше чувство иными словами, как неистовая увлеченность друг другом с заметным помрачением рассудка.

Артём почти сразу поступил на работу в автопарк, где работал до сих пор, а я готовилась к экзаменам в институт. Мало того, что для встреч мы использовали каждую свободную минуту после его работы – я бросала учебники в любое другое время и ездила вместе с ним в рейсы по краю – он тогда работал на междугородном автобусе.

Мать пыталась нашим встречам помешать. Однажды она даже заперла меня в квартире, но это придало нашей будущей встрече с Артёмом ещё больше романтики. Я привязала к перилам балкона морским узлом – Тёмка научил! – толстую веревку, которая хранилась у отца в кладовке, и благополучно спустилась с нашего третьего этажа на первый.

Родителям оставила записку, что буду дома назавтра, потому что ехала с Артемом в рейс за 400 километров и в тот день мы не успевали вернуться обратно.

Мой альпинистский "подвиг" смертельно напугал мать. Она представила, как могла бы оборваться веревка, как я бы разбилась вдребезги, и больше никогда меня в квартире не закрывала.

Теперь она уже только просила, чтобы я предохранялась.

– Родится ребенок, засядешь дома, прости-прощай высшее образование!

Но и здесь я не прислушивалась к маминым советам.

Заниматься сексом с Тёмкой мне понравилось почти сразу. И это не смешно, потому что многие мои подруги долго в интимные отношения не "въезжали", не испытывали при этом особого удовольствия, а мы с Темкой спаривались, как кролики, при любой возможности.

И случилось то, что должно было случиться: я забеременела.

Мама высказалась категорически:

– Аборт!

Артём сказал:

– Только попробуй!

Некоторое время я колебалась – доводы матери казались железобетонными. "Накрывался" не только мой институт, но и институт Артёма. Если родится ребенок, кто станет его кормить – наши родители? Здесь мы с Темкой были солидарны: на шее у родителей сидеть непорядочно!

Но потом Артем произнес странную фразу:

– Я отвечаю за вас!

– За кого – за нас? – удивилась я.

– За тебя и за нашего ребенка. Каким путем я стану доставать деньги, это моё дело, но деньги у нас будут. И учиться ты сможешь.

– А ты? – я всё ещё не могла решиться. Так ли уж не права была моя мама, говоря о том, что ребёнок свяжет нас по рукам и ногам?

– Ты закончишь институт, а потом я поступлю.

Ну, раз так ставится вопрос… Я тоже хотела, чтобы у нас был ребёнок. Сын. Вылитый Тёмка.

– А я хочу дочь – копия ты! – спорил он.

Смешно сказать, мы пререкались, не подозревая, что я ношу в себе двойню: сына – в Артёма, и дочь – в меня. То есть, это, конечно, шутка. Дети получились как ассорти: взяли чего-то от меня, чего-то от Артема, чего-то от дедушек-бабушек.

Артем пересел на фуру и стал именоваться на шоферском жаргоне дальнобойщиком. То есть, стал возить грузы на большие расстояния и порой задерживаться в рейсах до двух недель. Зато у нас теперь всегда были деньги, в этом он оказался прав.

Я вспомнила, как мы поженились.

Как полагается, Артём пришел просить у родителей моей руки. Предвидя, какой приём может оказать мама моему любимому, я целую неделю проводила с нею разъяснительную работу. С некоторых пор она поверила в мою очумелость от любви и верила в то, что от её прежде тихой и покорной дочери теперь можно ожидать чего угодно.

– Учти! – заявила я. – Если ты обидишь Артёма, – а мы всё равно поженимся, – я никогда не приду сюда. Слышишь, никогда!

– Как ты говоришь про родительский дом – сюда, – горько сказала мама. – Я только хотела, чтобы тебе было лучше.

– Позволь мне самой решать, что для меня лучше.

– Предпочитаешь учиться на своих ошибках? – мама любила, чтобы последнее слово всегда оставалось за нею. – Не говори потом, что я тебя не предупреждала!

Когда пришёл Артём, одетый с иголочки, его встретили с такой помпой, что будь он поглупее, возгордился бы. Стол был накрыт, как на дипломатическом приёме. Мама не пожалела выставить самый дорогой хрусталь. Даже распаковала японский сервиз, который стоял на антресолях ещё с тех пор, как они с папой молодыми работали в Алжире и до того времени ни разу не использовался. Ножи-вилки были серебряные. Даже я слегка оробела, каково же было Артёму!

– Думаю, пока вам хватит Белочкиной комнаты, – как само собой разумеющееся сообщила будущая теща, – а когда родится ребенок, мы сможет поменяться с вами спальнями…

– Вы зря волнуетесь, Галина Аркадьевна, – Артём еле успел протиснуться сквозь частокол маминых рассуждений. – Насчет обмена комнатами. Это будет не очень честно, если мы станем стеснять вас, а тем более, выгонять из собственной спальни. Дело в том, что сегодня я ходил к начальнику автоколонны, и он обещал мне комнату в малосемейке.

– Это общежитие? – задавленно пискнула мама.

– Малосемейное общежитие, – кивнул Артём.

В те времена на дорогах уже начали пошаливать крутые ребятишки, и дирекция автопарка несла огромные убытки. То одну машину с грузом, то другую останавливали вооруженные грабители, забирали товар, выгружая его на своих складах. Шоферов попросту выкидывали из машины. Потом машину находили зачастую в сотне-другой от места, где совершалось преступление, как говорится, разутую-раздетую.

Через год-другой стали забирать и машины, когда резко подскочили цены на фуры…

Шоферы шептались между собой, что некоторые из таких нападений и грабежей подстраивали сами водители. Сдавали товар налево по дешёвке и инсценировали ограбление. Было так на самом деле, нет ли, но слухи ходили. Я тоже была в курсе их, потому что к нам в гости частенько заглядывали кто-нибудь из Тёмкиных коллег.

А вот с Артемом такого не случалось. Он в юности занимался рукопашным боем, форму поддерживал и теперь, и своими бицепсами производил впечатление. В минуты опасности он никогда не отступал. Коллеги посмеивались, что если кто-то пытался на него наезжать, глаза у Решетняка становились красными, как у быка, и он лез напролом, невзирая на превосходящие силы противника.

Конечно, против лома нет приема. То есть, противники могли быть вооружены, а бицепсом пулю не отразишь. Я не знаю, почему, но только груз Артем всегда доставлял в целости и сохранности. К тому же он был честен до предела и потому числился у начальства на особом счету.

Когда же он пришёл к директору и сказал, что ему нужно жилье, поскольку он женится, комнату ему изыскали. Темка не признавался, но я думаю, что он не стал долго рассусоливать, а сказал примерно так:

– Не дадите комнату, уйду в другой парк.

У автопарка был небольшой фонд малосемеек для самых лучших работников, и моему будущему мужу не отказали…

Мама обиделась. Думаю, именно тогда она невзлюбила Артёма. Она-то думала, что мы поселимся в трехкомнатной квартире моих родителей, я буду все время у неё на глазах, и уж она проследит, чтобы "этот вахлак" меня не обижал.

Но зять-шофер умыкнул единственную дочку из родительского дома! И куда? В общежитие!

Человек из общежития был для моей мамы всё равно, что в Индии неприкасаемый. Пария. И смириться с тем, что в общежитии поселилась её красавица Белла, любимая и единственная дочь, для матери оказалось невозможным.

Странно, что оглядываясь назад – на нашу с Тёмой жизнь! – я почему-то всё время вспоминала маму. Она как флаг, как символ, как герб всегда незримо присутствовала в атмосфере нашей молодой семьи.

Её грозный лик сиял в темноте нашей спальни. Её гневный перст грозил нам карами, когда мы собирались совершить какую-нибудь ненужную, с её точки зрения, покупку или совершить какую-нибудь глупую поездку.

Наверное, и Темка невольно всегда думал, как отзовется Галина Аркадьевна на то или иное, задуманное нами предприятие.

Именно для того, чтобы избежать с её стороны претензий и обид, сына мы назвали в честь отца Артёма Антоном, а дочь – в честь моей матери Галиной.

Мать ухитрилась перекроить по-своему даже нашу свадьбу. Так, она предложила, чтобы мы после загса приехали домой и отметили свадьбу в семейном кругу, а потом уже отдельно для молодежи, где "будет стоять такой шум, так громко играть музыка, что старикам это будет вынести трудно!" Её слова я помнила до сих пор.

Не потому, что свадьба у нас была хуже других, или мы с Тёмкой не были одеты как следует, но отсутствие в кафе, которое снял для нас автопарк, родителей невесты вызывало у гостей, мягко говоря, удивление. Притом, что родители Артема не испугались шума. Жених ничего не ответил на предложение моей матери, но мне сказал:

– Ты как хочешь, а мои родители в кафе придут!

Я лишь молча его поцеловала. Я вообще была благодарна ему за все: за проявленную самостоятельность, настойчивость, за то, что устоял перед напором моей мамы, в отличие от отца, за то, что он добыл для нас пусть крохотное, но отдельное жилье. В тот момент я его не просто любила, боготворила!

Со своими будущими родственниками – отцом и матерью Артема – мама познакомилась заранее. Они с папой съездили к сватам, которые жили в сельском поселке в тридцати километрах от города – и обговорили, кто сколько должен дать на свадьбу.

Темкины родители особого впечатления на мою Галину Аркадьевну не произвели. Она себе заранее их представила и сразу уверила себя, что не ошиблась. Их деликатность, не скандальность она приняла за приниженность. К тому же и старшие Решетняк не имели пресловутого высшего образования, а только среднетехническое: мама Тёмки была бухгалтером, а отец – механиком в совхозе.

Этого моей матери оказалось достаточно, чтобы тут же потерять к ним интерес. Вот бы Галина Аркадьевна удивилась, если бы узнала, как родители Артема мечтали о том, чтобы их сын стал инженером. У четы Решетняк было ещё двое детей – дочь и сын, старше Артема и уже имеющие семьи, которые получили высшее образование, и родители ощущали свою вину перед младшим за то, что он образования не получил.

Мне совершенно всё равно, есть ли высшее образование у моего свекра и свекрови, потому что опять же, в отличие от многих моих подруг, я своих новых родственников полюбила с первого дня знакомства.

Моя мама не знает, – да и не надо ей о том знать, – что когда совпадали по времени моя сессия и Темкин рейс, я брала с собой обоих наших детей и ехала на автобусе в районный центр, где у меня теперь была другая мама. Как ни противилась моя родная мать, свекровь я тоже звала "мамой".

Свекровь называла меня Белой. У неё получалось так мягко, по-домашнему, с буквой "е", а не "э", как у моей мамы.

Обычно мама-свекровь видела меня в окно и выбегала к калитке, чтобы забрать детей. Я старалась приехать к вечеру и тем же автобусом уехать обратно.

– Мама, один денечек, – просила я, хотя она и так мне бы не отказала. – Сдам экзамен и заберу их.

Если у неё не было каких-то срочных отчетов или балансов, она успокаивала:

– Не спеши, пусть у нас побудут. Я отгул возьму. Мне, знаешь, директор сколько задолжал. Спасибо внукам, хоть отдохну.

Конечно, я представляла, какой с нашими двойняшками отдых, но мне было приятно, что она пытается помочь, не считаясь с собственными нагрузками.

А сейчас, размышляя об этом, я думала, что никак не решусь заговорить с Артёмом о разводе потому, что отчетливо представляла себе, как расстроятся его родители. Наверное, и мой муж боялся того же. Ни он, ни я уже давно не ездили к его отцу с матерью…

Раньше Артем не пил. В общепринятом смысле этого слова. В компаниях на праздники он мог выпить наравне с другими, но если на следующий день ему предстоял рейс, он был весьма осторожен в возлияниях. А то и попросту от них отказывался.

Ох, как многим это не нравилось! Как часто даже при мне он слышал в свой адрес затертую фразу, что не пьет "або хворый, або падлюка". Находились такие, что громогласно интересовались, не закодирован ли он. И, не дожидаясь ответа, начинали рассуждать о том, что всё равно это не навсегда, потому что бывших алкоголиков не бывает.

По-моему, эти выступления Артема не слишком задевали. Он веселился, когда его упрямство злило некоторых доброхотов: не пьёшь – значит, не уважаешь?! И он отвечал словами Никулина из известной комедии:

– Уважаю, но пить не буду!

Каким счастливым вспоминается это время! Ведь было, было у нас семейное тепло! Был счастливый, довольный Артём, разомлевший после ванны, и с любовью оглядывающий меня и наших ребятишек, которые маленькими лазили по нему как львята по большому, отдыхающему после удачной охоты, льву.

Были полные любви ночи, когда он без устали ласкал меня и удивлялся, что любовь ко мне вовсе не тускнеет с годами, как пророчили опытные люди. И горячо шептал, что я – его единственная женщина на всю оставшуюся жизнь…

А в последнее время он слонялся по квартире – нашей квартире! – не пытаясь как прежде её обустроить. Ломались замки, текли краны, стирался лак с паркета, но Артем, казалось, ничего этого не замечал. Он не отказывался сделать по дому что-то, починить, покрасить, если я его просила, но выполнял лишь мои просьбы, сам не проявляя никакой инициативы, безо всякого энтузиазма.

Я раздражалась, злилась, свирепела – мы так мечтали об этой квартире, мы сами, без помощи родителей, накопили на неё деньги! Мы клеили обои и целовались, когда кончалась разрезанная на полоски стопка, чтобы здесь же, среди запаха бумаги и клея любить друг друга, забыв обо всём…

Веха за вехой, веха, за вехой… Стоп! Не слишком ли я увлеклась обвинениями в адрес Артёма, разве виноват во всем только он? Артем стал пить, Артём ко мне охладел, Артем не занимается квартирой… Но я ни разу за всё время не задумалась, а почему? Не переродился же он в конце концов! Полюбил другую?

Нет, другой у него не было. Говорят, жена всё узнает последней, но я чувствовала, знала, не было! Стоит уточнить, я говорю именно о любви к другой женщине, но о том, что у него не было сиюминутных связей, с некоторых пор я утверждать не могла…

Но даже не в этом дело. Если бы я просто ревновала, просто подозревала, но в остальном не могла его упрекнуть. А в том, что всё становилось ПЛОХО. Между нами появилось раздражение. Возможно, это только моё мнение: когда любящие супруги начинаются раздражаться в обществе друг друга, развязка близка. Если и не развязка, как развод, то полное охлаждение… Для меня в таком случае развод предпочтительнее.

Но я продолжала копать в своей душе: виновата мама, она подталкивала мои мысли к пониманию, что Артём мне не пара. Виноват Артём. Виновата вмоя мама. А вы, Белла Решетняк, невинная овечка?

Нет, это я слишком глубоко копнула. С собой я ещё успею разобраться, а вот Артем… Пришел домой пьяный, как скотина. Где, скажите на милость, он сегодня до глубокой ночи шлялся?!

Глава вторая

А ведь как раз сегодня меня навестила моя лучшая и единственная, по-настоящему близкая, подруга Татьяна. О приятельницах я не говорю. Одиннадцать лет назад мы с нею поступили в университет, учились в одной группе, и с той поры дружим. Она в курсе всех моих дел – или почти всех – я знаю всё о ней. Таня успела выйти замуж и развестись. Сейчас она была в свободном полете и не очень печалилась, потому что муж ушёл и оставил ей двухкомнатную квартиру…

Ну я и брякнула! Можно подумать, что только в квартире всё дело. Просто уход бывшего мужа означал для подруги наступление в её жизни спокойного периода без семейных ссор и сцен ревности, которую в тех обстоятельствах могла не испытывать разве что каменная баба.

А Танькин муж сказал на прощание:

– Достала ты меня своей ревностью.

Мы с нею давно уже пришли к мнению, что в вопросах отношений пола логика мужчин, мягко говоря, странноватенькая. Если мужчина говорит, что жена у него неревнивая, значит, он имеет в виду то, что она не обращает внимания на его шашни. А если точнее, делает вид, что не обращает…

Вот и муж Татьяны отчего-то считал, что виновата в разводе всего лишь неуемная ревность жены, хотя она однажды застукала его с любовницей прямо у той в доме. И учинила скандал, который, по мнению мужа, затевать была не должна.

Дело происходило в новогодний вечер. Таня несколько отвлеклась на беседу с соседями по столу – праздновали большой компанией в кафе – а когда посмотрела вокруг, то не увидела в пределах досягаемости любимого мужа. Как и не увидела его молодой соседки по столу.

Татьяна кинулась к машине – та была на месте, под навесом у кафе, подпертая двумя легковушками прибывших позже гостей. Она вернулась в зал искомые товарищи по-прежнему отсутствовали.

Одна из Таниных приятельниц, приглашенная ею в дамский туалет для беседы, охотно пояснила, что исчезнувшая женщина – новая секретарша Таниного мужа, со своим супругом недавно разошлась, живёт одна в своем доме, который достался ей по наследству. И даже назвала адрес.

Татьяна прекрасно водит машину, ключи были в её сумочке, и она попросила хозяев двух тачек, загораживающих ей проезд, отогнать машины. Те поняли, что их брату по полу угрожает опасность, попытались разгневанную женщину отговорить от безумства, уверяя, что на улице мороз, машины придется долго прогревать… но она, недослушав, пошла к своей машине и пояснила на ходу:

– Я сейчас сдам назад, и ваши машины разлетятся в стороны безо всякого разогрева.

Мужикам было жалко свои машины ничуть не меньше, чем попавшего в беду товарища. Проезд безумной бабе пришлось освободить.

Дом, к которому подъехала пылающая негодованием моя подруга, казался безлюдным. Как говорил Пушкин, ни огня, ни тёмной хаты. Татьяна подошла к гаражу и заглянула в приотворенную дверь – в него поставили машину явно только что – из гаража пахнуло теплом и запахом выхлопных газов. Видно, чтобы замести следы, Танькин муж попросил машину у кого-то из друзей.

Правда, в дом приехавшие могли не зайти. Татьяна поднялась по ступенькам и подёргала за ручку дверь, ведущую на веранду – этакие застеклённые современные сени – и услышала, как явственно звякнул крючок на двери. То есть, заперта она была изнутри!

Татьяна постучала. Вначале вежливо – никто не откликнулся. Тогда она ударила в дверь ногой раз, другой, раздался грохот, и та соскочила с крючка. Следующая дверь непосредственно в дом была сделана более добротно, чтобы выбить её, закрытую изнутри на ключ, мощности Татьяниной ноги явно не хватало.

Тогда она обошла со всех сторон дом – окна оказались затянутыми прозрачной пленкой, достаточно плотной, но вовсе не железобетонной. Она схватила кирпич из рядом стоящего штабеля и ударила по окну, с мстительным удовольствием слыша, как осыпается разбитое стекло и писклявый женский голос вопит в трубку:

– Милиция! Милиция!

Я вполне представляла разъяренную Татьяну с кирпичом в руке, разрывающую пленку подобно киношному монстру. Кирпичом она успела лишь приложиться к голове неверного супруга, как приехали работники правопорядка. Наверное, они были поблизости, а вовсе не возле праздничного стола.

Тогда среди ночи нам позвонил Танькин муж и жалобно проблеял, что жену забрала милиция, а он звонит нам из травматологии.

Едва я рассказала о том Артёму, как он выскочил из-за праздничного стола – у нас тоже были гости – и помчался выручать мою подругу. У него, к счастью, работал в милиции друг, с которым они когда-то служили в морской пехоте.

Он привёз к нам домой Татьяну, полностью растерявшую всю свою воинственность. И даже пришедшую в ужас при мысли о том, что она натворила.

Я отпаивала её валерианкой, а потом дала снотворное, которое как-то забыла у нас моя мама, и Таня проспала почти до двенадцати часов дня.

Она и раньше неплохо относилась к Артёму, а после случившегося испытывала к нему особое чувство благодарности. Артём и не знал, что её союзничество зачастую гасило мои самые сильные раздражения в адрес мужа, а от маминого ярлыка "простой шофер" она просто выходила из себя. И однажды даже разругалась с моей родительницей.

– Между прочим, Галина Аркадьевна, вы не помните, как Белка бросала универ? Просто перестала ходить на занятия и всё.

– Был такой прискорбный факт в Белочкиной биографии, – вздохнула мама.

– И кто заставил её вернуться?

– Я, – довольно покивала моя родительница.

Она ещё хотела что-то сказать, но Татьяна перебила её не очень вежливо:

– Это вам так кажется, Галина Аркадьевна! На самом деле ходить на занятия заставил Беллу её муж.

– Надеюсь, ты говоришь это не серьезно? – высокомерно поинтересовалась мама. О, она умела ставить на свое место как зарвавшихся подчиненных, так и излишне самоуверенных молодых людей.

Но Танька моя тоже была не лыком шита. В газете она работала репортером, а в качестве хобби печатала критические статьи, такие хлесткие и ядовитые, что молодые литераторы переиначили её фамилию Шедогуб на Душегуб. Кличка будто приклеилась. Так Татьяну теперь звали даже друзья.

После опубликования разгромной статьи на очередной опус писателя или поэта Татьяне порой приходилось встречаться с разгневанными авторами лицом к лицу и, насколько я знаю, она ни разу не дрогнула. Не отступила Танька и теперь – ведь в опасности была репутация её друга!

– Не надейтесь, я говорю это вполне серьезно. Если бы не Артём, ваша дочь была бы теперь не редактором, а какой-нибудь простой швеей-мотористкой или простым кондуктором…

Такого непочтения мать вытерпеть не смогла. Она бросилась прочь из моей квартиры, на ходу бросив Татьяне что-то вроде:

– Хамка!

– Прости, – повинилась Татьяна, – не удержалась. Но если, и ты скажешь, что это не Артём помог тебе получить диплом…

– Не скажу, – торопливо сказала я. – Вовсе я не такая неблагодарная, как тебе кажется. И если ты помнишь, я уже не раз заводила с Артёмом разговор о том, что теперь его очередь поступать в институт, а он или отшучивается, или делает вид, что меня не слышит…

– Он и в других вопросах ведет себя так же?

– Нет, конечно, в остальном у него прекрасный слух.

– И поведение, – добавила в шутку Татьяна.

– А вот поведение – хуже некуда! Скорее всего произошло то, чего я всегда боялась: он меня разлюбил.

– Ты что, спятила? – даже испугалась подруга. – Да, он тебя так любит, что я от зависти зеленею. И думаю: где же ходит мой Решетняк?

– В чужих руках… – огрызнулась я.

Подруга внимательно посмотрела на меня.

– Ох, уж, эти благополучные жены! Всё им не так да не эдак!

И тут уж я разозлилась по-настоящему.

– Значит, по-твоему я – всего лишь змея и зануда, которая нудит да шипит безо всякой на то причины, вместо того, чтобы на своего мужа попросту молиться?!

– Вот именно. И ко всему прочему, слушается свою распрекрасную мамочку, которая спит и видит, чтобы развести тебя с настоящим мужиком, коих на свете осталось – по пальцам перечесть!

– Хорошо. Тогда сегодня я приглашаю тебя ко мне в гости. С ночевкой. Дети у родителей – папа решил поехать к другу на пасеку и прихватил внуков с собой, а мы вдвоем по-приятельски посидим на кухне, поговорим за жизнь и посмотрим, когда явится мой любимый и верный муж…

– Вопрос стоит даже так? – похоже, смутилась Танька.

– Вот именно! – передразнила я.

– А чего ж ты молчала? Как ни спрошу, все бекаешь да мекаешь, бормочешь что-то невразумительное…

– Да я как-то не привыкла жаловаться!

– Если всё так, как ты говоришь, то речь уже не о жалобах, а о том, как семью сохранить.

– А надо ли её сохранять? – тяжело вздохнула я.

Подруга посмотрела на меня, как на сумасшедшую, и тоном умудренной женщины проговорила:

– Решетняк, давай ты хоть раз поучишься на чужих ошибках! Прежде, чем делать выводы, ты должна, ты просто обязана попробовать всё! Даже если Артём загулял…

Она осеклась и виновато посмотрела на меня.

– В общем, даже если с ним и не всё ладно СЕЙЧАС, то уверяю тебя, стоит постараться и вернуть семейный поезд на прежние рельсы…

Татьяна заметила, как исказилось мое лицо и прикрикнула.

– И спрячь, пожалуйста, свою дурацкую гордость в ж… в общем, куда-нибудь подальше! Сегодня я останусь у тебя, а завтра посмотрим и решим.

До часу ночи мы ждали Артема, сидя на кухне. Выпили потихоньку две бутылки вина, но если Танька заметно опьянела, то меня алкоголь не брал ни в какую. Я даже подумала о себе словами известного юмориста: "Глаза как стёклышки, ноги как пёрышки, и всё соображаю!"

В конце концов мне надоело смотреть, как она клюет носом, и я отправила подругу спать в детскую, а сама прилегла на супружеской кровати.

Так я и лежала на ней до сих пор. Артем пришёл под утро. Я сделала вид, что сплю и он, раздеваясь, старался не шуметь, но всё равно производил шума больше обычного, потому что был пьян как сапожник. И при этом разговаривал сам с собой. И самому себе выговорил:

– Вконец обнаглел. Нажрался, как свинья!

Я провалялась без сна до семи утра, но лежать больше не было сил. Оставалось только надеть халат и отправиться на кухню. Кроме Артёма, у нас сегодня была Татьяна. Не могла же я оставить гостью без завтрака.

Подруга вошла неслышно, а я так задумалась, что чуть не выронила из рук тарелку, когда она громко сказала:

– Доброе утро.

Увидев задрожавшую в моих руках тарелку, Татьяна понимающе покачала головой:

– Лечиться тебе надо, Решетняк! Нервы явно не в порядке.

Что на это скажешь? Татьяна, в отличие от меня, спит по ночам… Но мы дружим так давно, что, кажется, научились читать мысли друг друга.

– Я слышала, когда Артем пришёл. Извини, но он ломился в квартиру, как медведь-шатун. Мудрено было не проснуться. Я выглянула… не из любопытства, а просто на шум… Он же на ногах не стоял!

– Вот именно! – зло буркнула я.

– Ты хочешь сказать, что он сел на стакан?

Я непонимающе уставилась на подругу.

– Имеешь в виду, страдает запоями? Нет, что ты! Артём не алкоголик.

– У него есть другая женщина?

– В смысле, постоянная? Вряд ли… – я проговорила это медленно, и спохватилась, что Таня может заподозрить меня в излишней самоуверенности.

Но она думала вовсе не об этом.

– Тогда что с ним происходит?

– А с чего ты взяла, что происходит?

Подруга откровенно изумилась.

– Не станешь же ты уверять, будто у него не все дома? Или, что подобные закидоны всегда были ему свойственны?

– Я об этом не думала. То есть, я решила, что он нарывается на развод. Что ж, раз хочет, значит, получит.

– Вот это да! – Татьяна нарочито восхищенно присвистнула и так же одобрительно посмотрела на меня. – Что нам стоит брак разрушить: раз-два, и все дела!

– Не утрируй. Просто наш брак себя изжил…

– Я думала, ты умнее!

– При чем здесь мой ум? Ты считаешь, я должна подобные вещи терпеть и сопеть в тряпочку, жить, как другие бабы, без любви и уважения…

Подруга меня даже не дослушала.

– Жареный петух тебя в задницу не клевал! Повезло дуре – встретила в жизни настоящего мужчину. Но нет, она воротит нос и вместо того, чтобы спасать семью – разобраться, в чём дело, не нашла ничего лучше, как положить глаз на полное ничтожество, потому что у него высшее образование, и он нравится её маме…

– На кого это я положила глаз?!

– На убогого Юрика Кондратьева.

– Почему это он убогий?

– Не знаю. Спроси у его мамы. Может, родовая травма, а может гнилые гены…

– Хочешь, чтобы мы с тобой поссорились?

Но Танька и не подумала обратить внимание на мои слова.

– Так что все-таки с Артемом происходит?

– Не знаю! – закричала я. – Он нарочно пропадает в рейсах. Ребята говорят, что он прямо-таки гребёт к себе заказы, и даже не самые выгодные. Просто для того, чтобы не быть дома! А если всё-таки случается перерыв, он под любым предлогом уходит куда-то и возвращается вот в таком состоянии…

Я не выдержала и разрыдалась. Ревела белугой и продолжала говорить.

– И учиться не хочет. Когда я заикнулась в поступлении в институт, знаешь, что он сказал? Что высшее образование не делает человека порядочным.

– Но это так и есть.

– Не притворяйся. Он обещал мне поступить в институт. Обещал!

– Ладно, не кричи. Мешаешь думать.

– О чем ты, интересно, думаешь?

– Пытаюсь поставить диагноз… А в рейсах он пьёт?

– Что ты! Для него пить за рулем – вещь немыслимая. Хоть про шоферов-дальнобойщиков и говорят, что они пьют, как сапожники, но Тёмка не такой.

– А ты никогда не думала о том, чтобы поехать с мужем в рейс.

– Я – в рейс?

– Вот именно, в рейс! Ты что, принцесса крови, которая не может себе этого позволить?

– Нет, – растерянно проговорила я. – Просто такая мысль никогда мне в голову не приходила… Да, он меня и не возьмёт, вот увидишь. Стоит мне только заикнуться об этом, как тут же найдется уйма причин…

– А ты попробуй.

Реакция мужа на мою просьбу оказалась на удивление спокойной.

– В рейс? Поехали. Думаю, Санёк возражать не будет. Месяц назад мы его Вальку брали, так что он мне должен…

Вальку? Насколько я знаю, жену Саши – напарника Артёма – звали Лилия. Мы с нею не были подругами, но при встрече здоровались. И вдруг – Валька! Кто же тогда у Артема? Какая-нибудь Зина. Блондинка. Я знала в жизни двух Зин и обе были крашеными блондинками. С пышными формами. Наверное, именно такие женщины нравятся Артёму, раз он перестал обращать внимание на меня.

Упоминание о Сашиной Вальке застряло у меня в голове как отравленная заноза. Я постоянно примеряла это знание на себя.

– Саша с женой не развелся? – будто невзначай спросила я некоторое время спустя.

– С чего ты взяла? – удивился Артём. Конечно, он обмолвился о неведомой Вальке и забыл. Для него это так, само собой разумеющееся. Живут, как и жили. Недавно дочь замуж выдали…

Всё хорошо, прекрасная маркиза! Не считая Вальки, которая ездит с Сашей в рейсы. У меня на языке так и вертелось: Тёма, а кто ездит в рейсы с тобой? Но такой вопрос прозвучал бы преждевременно.

Теперь я поняла, как была права Танька, подбросившая мне такую мысль. В конце концов, продлится рейс всего три-четыре дня, и меня не покидала уверенность, что этого времени вполне хватит, чтобы разобраться во всём.

Мама согласилась – я имею в виду свекровь – вместе со свекром отвезти наших детей в лагерь отдыха. Кстати, именно Татьяна достала для них льготные путевки. Мне оставалось лишь подготовить вещи, сложить их в дорожные сумки и отвезти в станицу к Тёмкиным родителям.

Собственно, Галя с Антошкой как раз сейчас были у них. И отвезли их в станицу вовсе не мы с Артемом, свекор за ними приехал. Артем был как всегда в рейсе, а наши близнецы повисли на деде, едва он появился в дверях.

Теперь я знала, что свекровь присматривала за ними во время моих экзаменов не всегда сама. Случалось, что и она была занята по работе. Тогда подключался свекор. Оказывается, иногда он брал их с собой на работу, и Антошка с Галочкой переходили из рук в руки, от доярок к учетчицам.

– Мы уже соскучились, – мягко выговорил мне Антон Сергеевич. – Ни сами не приезжаете, ни внуков не привозите.

– Артём все время в рейсах, а у нас в издательстве все в отпусках, завалили работой, – стала оправдываться я, при том стараясь не смотреть в честные глаза свекра.

В станицу я поехала рано утром. На этот раз мне хотелось побыть подольше и с детьми, и с родителями Артёма. В их обществе мне хоть частично доставалось то семейное тепло, которое из моей семьи неуклонно утекало…

– Вообще-то я пошла в отпуск, – бодро поясняла я, – но решила съездить разок с Артемом в рейс. Говорят, другие жены ездят…

То ли я не умею как следует притворяться, то ли, как говорится, материнское сердце вещее, а только после моих нарочито веселых речей свекровь словно невзначай пригласила меня с собой в сад, усадила на лавочку и заглянула мне в глаза.

– Что, доченька, нелады у вас?

И тут я разревелась. Уткнулась ей в плечо и полчаса усиленно орошала слезами её летний сарафан, а мама гладила меня по плечу и приговаривала:

– Ну, ну, ничего, всё образуется! В каких же семьях разладов не бывает? Небось, и не найдешь таких. Милые бранятся, только тешатся. Думаешь, даром народ так говорит?

– Я потому и хочу с ним в рейс съездить, посмотреть, что к чему, – призналась я свекрови в том, о чём матери и не заикнулась бы. – Может, я в чём-то сама виновата? Может, Тёмка за что-то на меня обиделся?

– Съезди, – кивнула мама, – если он и вправду обиделся, сам ни за что не скажет. Разве что выпытаешь… И ещё, доченька, не спеши рубить сплеча. Ты – женщина горячая, я знаю, но будет ли для вас обоих лучше, если вы разбежитесь в разные стороны?

Когда она успела это заметить? Насчет моей горячности. Мне казалось, что перед свекровью я всегда была тише воды, ниже травы, а уж наши с Тёмкой разногласия мы тем более на суд его родителей не выносили.

– … Артём тоже бывает слишком горяч: не помедлит, не разберётся, что к чему, а дверью хлопнет, и все разборки…

Вот об этом-то я как раз и не подумала. Хоть и вслух произнесла что-то насчёт собственной виноватости, а в душе ничего такого не чувствовала. Разве я не была ему верной женой все эти годы? Разве я хоть раз ему изменила?

Но что-то всё-таки мешало говорить об этом утвердительно. Словно я забыла некую свою провинность, что-то упустила из виду, и в чём-то таки была виновата…

Глава третья

Рейс, в который я с Артемом напросилась, предполагался особенный, потому что он был сугубо частным, коммерческим рейсом. Для него Артём и его напарник Саша Коваль взяли в аренду "КамАЗ"-фуру, чтобы отвести в некий северный город, с управлением торговли которого автобаза, где работали Артём и Саша, имела долговременное сотрудничество.

Мне казалось, что с той поры, как я попросила Артёма взять меня с собой, события в нашей с ним жизни закрутились так, что я больше не могла, как прежде, целыми днями перебирать в голове наши с мужем отношения.

И о бессоннице мне пришлось забыть, потому что я вызвалась помогать Артему с Сашей, и помогала, ездила с ними повсюду, оформляла документы, считала деньги, писала сопроводительные бумаги, бегала с ними по начальству, а вечером валилась в постель и засыпала без задних ног. Правда, и Артем в основном ночевал дома. Разве что, ко мне не прикасался…

На переговорах с администрацией пригородного совхоза, откуда мы собирались загружать клубнику, мне пришлось проявлять чудеса дипломатии. Я улыбалась всем направо и налево так, что к вечеру у меня начинала болеть челюсть, и с удивлением открыла в себе способности к кокетству, когда обычный довод шоферов, желающих заработать, и не имевших за плечами ничего, что могло бы гарантировать совхозу выплату ущерба в случае… в случае непредвиденных обстоятельств, не срабатывал.

Директор совхоза взял с нас такой аванс, который, подозреваю, покрывал не менее двух третей себестоимости продукции – нам, понятное дело, клубнику продавали по оптовой цене, но этого ему казалось мало, и он никак не мог решиться поставить под документами свою подпись.

– От вашего предприятия попахивает аферой, – задумчиво говорил он, к моему удивлению, произнося правильно это слово, которое в большинстве случаев не дается даже московским дикторам.

– А какое большое дело аферой не попахивает? – тут же отозвалась я, пока Артем с Сашей лишь покрякивали. – Особенно со стороны, для человека, который не способен к риску…

– Скажите ещё, кто не рискует, тот не пьёт шампанского! – пробурчал он. – Хорошо рисковать результатами чужого труда.

– Но мы же оформили документы как положено! Как вы говорите, в крайнем случае, суд взыщет с нас все до копейки.

– Пока солнце взойдёт, роса очи выест! – отмахнулся этот перестраховщик.

– У нас с мужем есть двухкомнатная квартира… – начала было я и получила болезненный толчок под столом от ноги Артема.

Пожалуй, я действительно увлеклась. Но, как ни странно, на директора это подействовало.

– Ладно, попробую рискнуть, – нехотя проговорил он. – В конце концов, кто не рискует, тот в тюрьме не сидит…

– Типун тебе на язык, Васильич! – не выдержав, проговорил Саша.

– А вдруг у вас получится? Когда-то мы в комсомоле говорили: "Выпьем за успех нашего абсолютно безнадежного дела!"

– Лучше уж, дорогу осилит идущий.

– Хорошо, бог вам в помощь! – директор протянул мне документы и с чувством пожал протянутую мной руку. А вслед всё же сказал Артему. – Боевая у вас жена. Завидую. По-хорошему.

На самом деле я вовсе не была так уверена в благоприятном исходе предстоящего рейса, как о том говорила. Начать с того, что на аванс совхозу обе наши семьи сбросились, причем, как мы, так и Ковали вынуждены были занимать в долг у друзей. Правда, и отдача обещала быть оч-чень солидной…

Эта ранняя клубника и на наших городских рынках ещё откровенно "кусалась", а на севере, куда её собирались везти друзья, цены вообще были запредельные.

По-моему, до нас такого ещё никто не делал. То есть, клубника к северянам конечно же попадала, но вряд ли её привозили фурами. Может, кто-то из торговцев решался прихватить пару ящиков, но огромную машину. Почти в начале сезона…

– Не ожидал, что у тебя такой актерский талант, – вроде бы похвалил меня Артём, когда мы сели в нашу машину, чтобы ехать домой.

Вроде похвалил, а прозвучало как оскорбление. Словно я только и делаю, что играю. Вру, иными словами. Насчёт последнего он явно переусердствовал. Для нас, Дольских, обвинение во вранье – худшее из оскорблений. Мою маму можно было обвинять в чём угодно, но только не в нечестности. Помню, даже в детстве я могла добиться от неё чего-нибудь всего одной фразой:

– Ты мне обещала!

Она считала, что обманывать детей – самый тяжкий грех. Конечно, и мне приходилось нелегко. Родители добивались от меня выполнения своих требований, заставляя дать "честное слово". Тогда я лезла из кожи.

Артем тоже знал об этом, но отчего-то пёр на рожон. Я сделала вид, что не поняла его намека. Как говорится, ещё не вечер. Потерплю. Истина, похоже, достанется мне нелегко.

Даже Саша при словах товарища огорченно засопел на заднем сидении, а я едва удержала себе в руках: мне хотелось с места газануть так, чтобы резина с покрышек полетела клочьями. Что я жду от этого рейса? Возвращения блудного мужа в лоно семьи или возвращения ко мне моего возлюбленного? Полно, да есть ли ещё он у меня?

Так получилось, что мы выехали вечером. Днем фура грузилась в том самом пригородном совхозе – ведь накладная была у нас на руках.

– Четыре дня попотеем, и целый год можно в кошелек не заглядывать! – приговаривал Саша, выруливая с проселочной дороги на автомагистраль.

Больше всего на свете мой муж не любил брать в долг. Под давлением товарища он согласился на операцию "Клубника", как шутил Саша, но раздражение его не покидало: должно быть, злился на самого себя за мягкотелость. Товарищ его это чувствовал, потому и говорил, чтобы в машине не висело тягостное молчание. Я между прочим подумала, что прежде никто не мог сказать, что у Артёма тяжёлый характер. Теперь же он на глазах превращался в педантичного зануду.

– Если Валерия и вправду возьмёт товар прямо с колес, а нам даст наличку в зубы, мы же станем миллионерами…

Так рассуждал вслух Саша, как если бы он и сам побаивался риска, к которому склонил друга.

– Лишь бы другой кто не дал нам в эти самые зубы… На дорогу гляди, коммерсант! – хмуро бросил товарищу Артем, хотя Саша столько лет провел за рулем, что мог бы, наверное, вести машину и с закрытыми глазами.

Мне казалось, муж уже жалеет, что дал согласие взять меня с собой, вот и злится, отвязывается на товарища. Но Саша, вроде, не обращал внимания на его недовольство. Привык? Неужели Артём теперь и в рейсах такой же невыносимый, как дома?

Ничего, Белла, терпи! Разве ты не для того поехала вместе с ними, чтобы ещё раз убедиться, как мало общего теперь между вами? Не говоря уже о любви. От неё точно остались лишь воспоминания. Рожки да ножки, как любит говорить моя свекровь…

Странно, но я только сейчас поняла, что никогда не расспрашивала Артема о его работе. То есть, из вежливости я задавала дежурную фразу:

– Как рейс?

И слышала такой же дежурный ответ:

– Нормально.

Мне и вправду казалось, что говорить не о чем. Что Артем мог мне рассказать? "В ту сторону, дорогая, я крутил баранку гораздо медленнее, чем обратно?"

А, между тем, открытия мои начались чуть ли не с первых километров пути. Нет, я, конечно, слышала прежде возмущенные рассказы водителей о рэкете в мундирах, но даже и помыслить не могла, что обирают водителей эти самые мундиры постоянно, безнаказанно и безжалостно. Куда там сицилийской "Коза ностре"! Все дороги России оплетены паутиной рэкетирских поборов – ни один водитель не проскочит ни в какой населенный пункт не заплатив дани "гаишнику". То бишь, гибэдэдэшнику, хотя первое слово всё ещё осталось в ходу.

Бороться с этим так же бесполезно, как подавать в суд на голубей, которые пачкают твой балкон…

– Недавно я вёз муку в Белоруссию, – посмеиваясь, рассказывал Саша, – и считал, сколько раз меня остановят на постах. Досчитал до двадцати и плюнул. Сбился со счёта.

Теперь мы общались с ним, а Артём перебрался на спальное место и дрых без задних ног, как мне казалось. Ещё бы, вчера, за несколько часов до отъезда, он опять пришёл домой под утро, поспал всего полтора часа, а потом ему пришлось подниматься.

Пусть спит, мне с Сашей не скучно, он развлекает меня изо всех сил, рот не закрывает. И поет, и стихи читает – вот бы удивилась моя мама: простой шофер, а читает наизусть Высоцкого… Впрочем, нет, она бы не удивилась. По её мнению, Высоцкий – поэт плебеев. Кому ж тогда его цитировать, если не простым шофёрам?

Но я, кажется, тоже не выспалась. Вначале ждала Артема, не могла заснуть, а потом не могла заснуть от злости, потому что на моё предложение поговорить, Артем усталым голосом ответил:

– Давай завтра, а? Мне надо хоть часок поспать…

Мой муж наловчился от меня отбиваться. "Давай поговорим завтра", "Я смертельно хочу спать!", "Сколько можно говорить об одном и том же!" И всё в таком роде. Не думаю, что он – первооткрыватель в этом деле. Прикидываться шлангами пытается большинство провинившихся супругов.

Как непохож был Артем нынешний на прежнего. Мы и раньше, считая свой брак вполне благополучным, могли с ним ругаться, но он никогда не уходил от ответа, а если был виноват, то просил прощения с самым смиренным видом.

Теперь он не только не делал этого, но и откровенно "нарывался", словно хотел своим напором взорвать наш и без того хрупкий союз.

Поймала себя на употреблении сленга и опять вспомнила маму. По отношению к Артему она не хотела быть объективной ни в чём.

Недавно, зайдя вечером ко мне на кухню, "по пути", как она сообщила, Галина Аркадьевна произнесла:

– Решетняка, конечно, дома нет. Как всегда, в рейсе?

И, дождавшись от меня кивка, протянула:

– Подумать только, дома не бывает, а когда успевает!

– Что именно? – напряглась я: в последнее время только и ждала, что кто-нибудь сообщит мне какую-нибудь гадость, после чего мой брак с Артёмом станет вконец невозможным.

Но даже и в этом случае я не хотела, чтобы кто-то говорил о моём муже плохо. Говоря словами старшего брата из известного детского стихотворения: "А когда мне будет надо, я и сам его побью!"

– Знаешь, что сказал мне Антошка? Что отец его друга попал в аварию и ласты склеил! Это же типичный шоферский жаргон!

Вот бы она подивилась, узнав, что такие слова приносит в дом вовсе не Артём, а моя подруга Татьяна, которая окончила университет вместе со мной и считается одним из лучших пишущих филологов города.

То ли я так глубоко задумалась, то ли задремала, так что не сразу сообразила, что мы останавливаемся. Саша что-то негромко, но зло буркнул, и Артем сразу вскочил:

– Это что за остановка – Бологое иль Поповка? – спросил он стихами Маршака, которого читал нашим детям лет шесть назад.

– Мало-Степанец, – сказал Саша, – пора платить.

Он взял документы, Артём вылез следом, и я, от нечего делать, тоже подошла поближе. Сержант-гаишник, кажется, требовал с водителей нашей и двух других машин больше положенного. Расценка на взятку – что может быть смешнее!

Палыч – один из водителей соседней машины, выбранный другими шоферами для ведения переговоров с рэкетирами в погонах, тщетно что-то доказывал сержанту, но тот стоял на своем. И тогда в разговор вмешался мой муж.

– Зря ты, Володя, на нас наезжаешь, – вроде с улыбкой, но с металлом в голосе заговорил Артем. – Мы порядок не нарушаем, платим по уговору…

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – закричал обеспокоенный сержант. Теперь, похоже, и он хотел отправить побыстрее с глаз долой слишком осведомленных шоферюг.

– Да кто ж тебя не знает! – уверенно говорил мой муж, а я готова была дать сто против одного, что он нагло врёт. – Ты своими придирками затрахал не только наш край, но и две соседних области.

Разговор между ними был, конечно, не для женских ушей, но я упорно держалась за спинами мужчин, стараясь не пропустить не одного слова.

– Езжайте! – махнул рукой сержант; водители так выбили его из колеи, что он не сразу смог засунуть в карман причитающуюся ему мзду.

Мы поехали дальше, и Артем теперь не спал, а болтал с Сашей, свесившись со спального места.

– Ты что, в натуре его знаешь? – удивлялся Саша.

– Какое там, знаю! У него же на руке наколка: "Вова". Ты не заметил?

– Не до наколки было. Разозлил он меня, волчара позорный! Если бы я был миллионером, я бы ездил на "Мерседесе" и раздавал таким вот живоглотам отнятые у честных граждан бабки, а когда я пашу как папа Карло, чтобы кормить этих сук…

Они замолчали. Приемник в кабине, настроенный на "Радио-ретро" негромко бубнил знакомые мелодии, и Саша стал подпевать:

– Ветер с моря дул, ветер с моря дул, нагонял беду, нагонял беду, – а потом, скосив на меня глаз, продолжал на тот же мотив. – Спать отправь жену, спать отправь жену, спит ведь на ходу, спит ведь на ходу!

Но я встрепенулась и стала доказывать, что вовсе не хочу спать. Я твердо решила просидеть рядом с водителем всю смену, но примерно через час таки заснула и разбила бы себе лицо о приборную панель, если бы не Артем, незадолго до того сменивший Сашу. Муж и придержал рукой мое падение вперед.

– Спите на посту, рядовой! – сказал он насмешливо.

Вот и всё сочувствие. Жалости у него ко мне не было, сама напросилась. Теперь он невольно отыгрывался на мне за мое пренебрежительное отношение к его работе. Подумаешь, тяжелый труд! Крути себе баранку, вот и все дела. И вот я заснула, ничего не делая, просто сидя рядом, а ведь тот, кто за рулем, должен следить за дорогой и не позволять себе расслабляться…

Теперь никто меня не стал слушать, просто запихнули наверх:

– Спи!

И я уснула. Проснулась от негромкого разговора друзей.

– Мне бы такую жену, как твоя Белка, – говорил Саша. – А ты, Решетняк, харчами перебираешь. С моей Лилькой не больно попрыгал бы. Не баба, а змея подколодная…

– Что имеем, не храним, потерявши – плачем, – согласно кивнул Артем, чему я ужасно удивилась.

Мне казалось, что он только и ждет повода, чтобы разойтись со мной. Что же я такое важное проглядела?.. Понятно, думала только о себе. Крути себе баранку. Это ж надо, говорить подобное о тяжелейшей работе!

Артем приезжал из рейсов уставшим не только физически, но и морально. Скольким унижениям подвергались на дороге водители, которые зарабатывали деньги в поте лица своего, без нормального отдыха, полноценного питания! Ко всему прочему, люди, дело которых было облегчать им работу, служили лишь дополнительным препятствием, для преодоления которого требовались немалые душевные силы.

– Помнишь, – рассказывал Саша, – я ездил без тебя в леспромхоз?

– Это когда у тебя приступ был? – вспомнил Артем.

– Тут и у здорового бы сердце схватило. Представь, везу эти проклятущие доски. Уже всё, что имел, на взятки отдал. Но нет, останавливает меня на дороге – заметь, не на посту – лейтенант. Буквально на въезде в город, когда я уже и не ждал…

– За мостом? – уточнил внимательно слушавший муж.

– За мостом. Из кустов вылез. "Ваши документы!" Христом богом стал просить: не задерживай, и так опаздываю! Не обращает на меня никакого внимания. Забрал документы и что-то пишет. Оказалось, записку. Поезжай, говорит, туда-то, сбросишь во дворе шесть досок. И пусть прораб свою подпись поставит. Хоть кричи, хоть зубами скрипи! Поехал по адресу. А там такой дворец строится! Нам на него за всю жизнь не заработать. Сбросил доски. Мне какой-то хмырь в записке закорючку поставил, с тем я и уехал. Документы мои лейтенант вернул, а записку отобрал. И рэкет налицо, и следов никаких. А дворец строится.

Я лежала тихо, как мышь, но моя, отравленная идеалами добра и справедливости душа, рыдала: как же так?! Здоровые, сильные мужики, а подставляют головы под нож, как бараны бессловесные. Но внутренний голос справедливо замечал: а что они могут сделать?

Остановка длительная для дальнобойщика смерти подобна. У них ведь по поговорке: волка ноги кормят. Рэкетиры в мундирах это прекрасно знают. Ах, ты недоволен? Ищешь справедливости? Заруливай на штрафплощадку и жди, когда она, эта самая справедливость, восторжествует. Ах, время – деньги? Так это у тебя. У нас другой принцип: солдат спит – служба идёт.

Я всегда была человеком законопослушным. Мысль – сделать что-то противоправное – никогда не посещала меня. Была-то, была, но, кажется, теперь на глазах превращалась в потенциального нарушителя и бунтаря. Мне хотелось сделать что-нибудь этакое. Назло кому-то… Кому, я пока не знала. Чувствовала одно: дрожжи уже начали во мне бродить.

От этих новых впечатлений я даже не сразу вспомнила, зачем я вообще поехала в этот рейс? Кстати, во время своего честно заработанного отпуска, который могла бы проводить где-нибудь на побережье Чёрного моря.

Вспоминай, Белла, вспоминай! Ах, да, поехала я в рейс, чтобы сделать для себя окончательный вывод: Артём меня разлюбил, наш брак развалился. А в рейсы он без конца ездит, потому что у него завелась какая-то баба, и он берёт её с собой.

"Минутку! – не выдержал мой справедливый внутренний голос. – Если это так, то он вряд ли взял бы в рейс вас обеих. Тогда как же ты узнаешь, правда это или нет?"

Отчего-то в роковую блондинку верить не хотелось. Но тогда, выходит, причина во мне? В это не хотелось верить ещё больше. Ведь я ни в чём не виновата! Словом, получался замкнутый круг. Хорошо, если истина не за пределами его.

А вскоре нас накрыла полоса дождей. Теперь окна кабины заливали мутные потоки ливня. Почему-то именно мутными казались они в темноте, мягкими настойчивыми лапами сжимавшей наш "КамАЗ". Огромная машина, точно гигантский зверь семейства кошачьих, стелилась по шоссе, освещая себе путь чуть мерцающими сквозь дождь глазами-фарами.

В те несколько минут, что я спала рядом с Артемом, мне почему-то приснился тот самый сержант, что остановил нас под Мало-Степанцом. Он стоял под дождем совершенно сухой. И на руке его виднелась огромная наколка "Вова"…

Наверное, я спала совсем немного. Видимо, мне не давало спать чувство вины – ведь из-за меня не спал теперь Саша, который недавно поменялся с Артемом. Теперь друзья вполголоса говорили обо всяких пустяках. К примеру, где можно купить подешевле запчасти. И почему разбавляют бензин водители автозаправщиков.

У Саши легковушка – «тойота», а мы год назад купили «Ладу-приору». Я сдала на права и уже полгода водила машину. Артём на роль водителя никогда не претендовал, а даже посмеивался:

– Рули, рули, мне и на работе этого хватает! К тому же, оказывается, это очень приятно – завести личного шофера на старости лет.

Конечно, он кокетничал, до старости моему мужу далековато, учитывая его тридцать два года.

Первое время мы ехали не одни. Еще две фуры с консервами следовали в некий подмосковный город, на завод автозапчастей. Здесь вступал в действие прежде столь любимый нашей страной бартер. Вот кое-кто и действовал по привычке. Обратно в фуры загружались запчасти, и никаких тебе денежных расчетов.

Присутствие этих двух фур, как я поняла, ещё один плюс. Большую часть дороги мы проедем в караване, что безопаснее, так как в последнее время, кроме "гаишников" развелось немало шакалов, претендующих на какую-то свою пресловутую долю. Если данью облагались магазины, почему не облагать ею грузоперевозки?

И Саша, и Артём своим трудом зарабатывали неплохо, но всё равно общая стоимость груза – фантастическая для наших семейных карманов, потому в настроении шоферов-напарников если и чувствовалась некоторая нервозность, то она была вполне объяснима.

Друг перед другом они старались не высказывать сомнений в своём предприятии, но Саша всё-таки не выдержал, признался:

– Честно говоря, эта Валерия меня беспокоит…

– Чем именно? – поинтересовался Артем.

– Как бы она нас не кинула на ржавый гвоздь.

– Ты же говорил, ей можно доверять.

– Да потому что она ни разу не дала повода в ней усомниться! С другой стороны, и суммы прежде были небольшие, не стоило пачкаться, а теперь… Вроде, и цену обговорили, и товар обещала разгрузить немедленно, и деньги отдать наличкой…

– Тогда чего ты дергаешься?

– Слишком уж гладко всё получается. Раньше её на всяческие уступки уговаривать приходилось, а здесь – сама послабления предлагает. Боюсь, мягко стелет, да жестко спать придётся.

– Иными словами, ты подозреваешь, что она собралась нас кинуть?

– Свят, свят, – сплюнул Саша. – Сохрани и помилуй!

– Не плюйся в кабине, – заметил Артём и призадумался.

– А что она может вам сделать? – встряла я. – Товар не принять?

– Хуже! – буркнул Саша, и больше на эту тему распространяться не пожелал.

Глава четвертая

Проснулась я оттого, что машина начала сбавлять ход. Неужели, как и мои товарищи-водители, я начинаю телом чувствовать изменение ритма движения? Даже во время сна.

И Артем, и Саша в дороге спали будто вполглаза – что бы ни случалось на шоссе, если машина начинала сбавлять ход или наоборот, набирать скорость, спящий тут же просыпался.

Для того, чтобы поменяться местами, товарищи даже не останавливали машину. Просто тот, кто был на спальном месте, соскальзывал прямо за руль, который предусмотрительно уступал ему отодвинувшийся на место пассажира товарищ.

Артём привстал на сиденье и, коснувшись моей щеки, проговорил:

– Стоянка. Возьми теплую кофту.

Чего это вдруг он заботу проявляет? Микроклимат в нашей семье вроде не потеплел, то есть, отношения между нами оставались на том же вежливо-прохладном уровне.

Может, оттого, что я в рейс отправилась, и он вспомнил, как я ездила с ним, когда наша любовь бурлила и фонтанировала? Как говорится, ностальгия по прошлому.

Сам Артём ни в какой кофте не нуждался. Другие мужчина ещё ходили в куртках – начало июня, прохладно! – а Артем в рубашке с коротким рукавом. Он вообще закалённый. Регулярно принимает холодный душ… Вернее, принимал. Сейчас у него и времени-то не хватает. Придёт под утро, час-другой поспит, а там и на работу пора…

Наша машина вслед за другими фурами автохозяйства съехала на асфальтированную площадку, которая и есть наша стоянка.

Никаких строений или там приспособлений, облегчающих быт водителей. Как было десять лет назад, так и осталось. Тут вам не Америка! Разве что, появился небольшой киоск с "марсами-сникерсами", которые съел и порядок!

Кроме меня в караване ещё одна женщина. Когда мы выезжали, я видела её мельком. "Чья-то жена, – подумалось мне, а услужливый внутренний голос подсказал. – Или Валька!" Та, которая в отличие от жены решила разделить с возлюбленным тяготы дальнего рейса. Или совместить приятное с полезным. Если дальнобойщик всё время в рейсах, где ж ему ещё с любовницей встречаться?

Особого удобства на таких вот необорудованных стоянках добиться трудно, но русский люд привык к тому, что может рассчитывать только на себя, потому всегда носит и возит с собой максимум из того, что можно нести или везти.

Из машин вытаскивается брезент, всевозможные подстилки, сиденья вкушать пишу или отдыхать мы будем лежа. Как древние греки. Помнится, они услаждали слух музыкой кифар? А у нас транзисторный магнитофон. У кого-то есть и телевизор, но общество единодушно отметает попытки "голубой ящик" подключить.

– А ну его!

Что там ещё полагалось отдыхающим древним грекам? Вакханки. Это, видимо, мы с Люсей. Накрывая импровизированный лежачий стол, мы с нею успели познакомиться.

Она сразу назвала себя и протянула холодную замерзшую ладошку. Пожала мою и улыбнулась:

– Какая вы теплая!

– Будем на "ты", – предложила я. – У меня есть свитер, могу одолжить.

– У меня тоже есть, – спохватилась она, – но я побоялась выглядеть в нем нелепо. Все-таки на дворе лето.

Она неловко огладила ладонями легкое белое платье.

– Всего лишь его начало, – поощрительно улыбнулась я, чувствуя себя куда уверенней, чем эта робкая дрожащая птичка. Может, оттого, что я все-таки жена одного из водителей; и, конечно, какие бы ни были между нами отношения, я уверена, что рядом с Артёмом мне бояться нечего. Он – то самое надёжное плечо, о котором мечтает каждая женщина. "И от которого ты жаждешь избавиться!" – добавила я мысленно.

– Я тебе сразу сказал: оденься! – услышала я недовольное ворчание и оглянулась – тот водитель, с кем в рейс поехала Люся.

Теперь она вернулась, одетая в джинсы и свитер, но после слов "своего" шофера как-то скукожилась. Чувствовалось, что он держит её в ежовых рукавицах. Отчего-то я решила, что дома он – тише воды, ниже травы, а здесь – ишь, гоголем ходит, млея от покорности своей любовницы. Что ж, как говорил поэт Юрий Левитанский, "каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу". Наверное, то же можно сказать и о женщинах. Чего это я взялась жалеть незнакомую мне прежде Люсю? Может, она – моральная мазохистка, и получает удовольствие, когда её унижают…

На площадке, кроме наших трех, расположились ещё две большегрузные машины. Эти приехали раньше, возле них полным ходом шло веселье и доносился визгливый женский смех.

– Видать, у парней удачный рейс, – кивнул в их сторону Артём.

Мы втроем – он, Люся и я – накрывали импровизированный стол. Люся резала овощи на салат, Артем вначале помогал мне разделывать мясо, а пока я его жарила, привычно шинковал лук. Когда-то мы частенько вместе готовили, и поскольку я из борьбы с луком всегда выходила побежденной, с красными, будто зареванными глазами, резку лука у нас брал на себя муж. Почему-то лук на него никак не действовал.

– Прав твой супруг, – шепнула мне на ухо Люся, – у корешей рейс такой удачный, что хватило и на плечевых.

"Проститутки дорожные!" – вспомнила я рассказ кого-то из дальнобойщиков; разумеется, рассказывал он не о себе, о ком-то из коллег-шоферов, но под яростным взглядом Артёма осёкся, так и не договорил до конца.

– У вас тоже бывают удачные рейсы, – сказала я скорее утвердительно, чем вопросительно.

Лицо Артёма омрачилось. Вряд ли он надеялся, что в рейсе я ничего подобного не увижу, но мой намек воспринял как оскорбление.

– Я себя не на помойке нашёл, – процедил он сквозь зубы и, резко поднявшись, отошёл, чтобы уже больше мне не помогать.

Правда, и без него у нас помощников хватало. Я было достала из дорожной сумки примус "Шмель". С ним прежде мы выезжали на природу, на пикники. Когда-то для этих выездов у нас было все необходимое, включая резиновую надувную лодку и четырехместную польскую палатку…

– Белла, ты бы ещё спиртовку достала! – раздался у меня над ухом голос Палыча, нашего старшого, то есть. Командира каравана. Водители признали его таковым единогласно: он решал теперь все вопросы как со службами движения, так и снабжения машин самым необходимым, включая масло, бензин и помощь "аварийки". – На твоей мошке мы будем готовить мясо до утра. Спрячь свой примус подальше и скажи мужу, что пока он спал, более передовые путешественники давно изобрели кое-что поинтереснее. Вот, обрати внимание, на достижение шоферской мысли!

Он принес обычную паяльную лампу и сваренный из металлических прутьев треножник.

– Достижение! – громко фыркнул тут же появившийся Артём. Подумать только, я считала, что он куда-то ушёл, а он слышал и видел всё, что делалось возле меня. – Да ему сто лет в обед.

– Сто – не сто, а ты такой взять не догадался!

Да, старшой попал не в бровь, а в глаз. Какое там, догадался! Если уж на то пошло, этот "критик" и в моих сборах-то не участвовал. Разве прежде допустил бы он, чтобы я укладывала вещи без него, не проверив, взяла ли я всё необходимое. Для нас обоих. Прежде он всегда заботился обо мне. Наверное, даже больше, чем я сама.

Теперь же, что он мог знать, придя домой под утро? Принимал на дорожку с друзьями? Или с подругами? От этих мыслей во мне опять стала закипать злость. Зачем вообще я поехала с ним? Разве в народе не говорят, что разбитого не склеишь!

– У Саньки есть такая, – пробормотал между тем мой супруг и опять отошёл, чувствуя себя не в своей тарелке.

Пламя, вырвавшееся из паяльной лампы, взревело зверем, и довольный Палыч скомандовал:

– Тащите сковородку! Пять минут, и мясо будет готово.

Тут же за дело взялся кто-то из шоферов, а я с ножом в руке подошла к Люсе, чтобы помочь ей дорезать овощи. Впрочем, не только для этого. Некий вопрос вертелся у меня на языке.

– Как ты определила, что у шоферов тех машин женщины – плечевые? – спросила я у Люси.

Она взглянула на меня снисходительно.

– А разве ты не видела? Они перебегали из машины в машину голые. Думаешь, их жены стали бы так делать?

– Голые? Но зачем?

Я понимала, что выгляжу в глазах девушки наивной идиоткой, но мне уже было всё равно: я хотела ЗНАТЬ. С чем сталкиваются в рейсах шофёры-дальнобойщики.

– Чтобы времени не терять на переодевание, – однако терпеливо объяснила мне новая приятельница. – Они же, так сказать, на потоке. Шоферы домой. К женам торопятся. Рейс-то обратный!

– Наверное, ты не в первый раз едешь? – спросила я.

– Третий. Столько всего нагляделась, стыдно и рассказывать… А ты, конечно, в первый, – она посмотрела на меня в упор. – И ты – жена!

– Жена, – кивнула я, будто признаваясь в какой-то провинности. – А ты – нет?

– А я – любовница, – сказала Люся, но без злости и без ехидства, а скорее с грустью. – Женщина для души и тела, но не для паспорта.

"Зато я – женщина для паспорта, но не для души! – подумалось мне, как раз со злостью. – Так что неизвестно, кому из нас двоих хуже".

Вообще, зачем я задала Люсе свой дурацкий вопрос? Женщин – не жён всегда видно. Они в большинстве случаев и сами ведут себя так, что ещё больше подчеркивают разницу в положениях между ними и законными женами. Словно в соревновании участвуют с той, незримой, но законной. Словно хотят доказать всему свету, что уж они-то куда лучше: внимательней, находчивей, заботливей и так далее.

Но любовницы не в силах справиться с главным – своим раздражением от кажущейся им несправедливости жизни. Ведь они такие достойные, такие явно лучшие, но их избранник всё медлит, не спешит расстаться с законной женой. Всё кормит их обещаниями рассказать недостойной супруге о своей высокой и чистой любви…

– Знаешь, почему они называются "плечевые"? – вывела меня из задумчивости Люся.

– Знаю, – кивнула я.

Каждая из проституток работает на определенном отрезке дороги, на "плече". Отсюда и название. Только вот почему Люся всё возвращалась к вопросу об этих девках? Хотела меня уязвить? На что-то намекнуть?

Но напрасно, наверное, она ждала от меня дальнейших расспросов. Уж если я что-то узнаю о Тёмке, то не от неё. Я не имела что-то против этой симпатичной девушки, но мы с нею стояли по разные стороны баррикад. Я, по крайней мере, пока принадлежала к клану замужних женщин, жен шофёров-дальнобойщиков. И не им, тем что разок-другой съездили с своими женатыми товарищами в рейс, противопоставлять себя нам!

Что я гоню? Как говорит мой собственный сыночек, «мету пургу». Откуда во мне вдруг проклюнулись эти визгливые нотки?

Хорошо, что общими усилиями мы уже накрыли импровизированный стол, потому самокопание и обличение виновных временно отменялось.

Уютно скворчала сковорода с мясом. На захваченной кем-то из дома клеенке с веселыми "кухонными" узорами громоздились разносолы, собранные в дорогу все теми же женами. Некоторые водители, те, чья смена кончилась, позволили, как говорили сами, принять на грудь.

Мы быстро поужинали, но расходиться никто не хотел. У Люси оказался неплохой голос. Она охотно пела, а остальные ей негромко подпевали. С неба лился мягкий звёздный свет, а наших сердцах царила умиротворенность.

– Как хорошо, – мечтательно произнес один из наших водителей.

Но в это время оттуда, где возле костерка разместились водители двух чужих фур, донесся хриплый женский смех, перешедший в истерический хохот. В сочетании с окружающей темнотой он походил на аккомпанемент к американскому эротическому триллеру, этакий похотливый, зовущий.

В одно мгновение в нашей дружной компании что-то неуловимо изменилось. Мужчины, до того спокойно обсуждавшие свои шоферские проблемы, стали какими-то рассеянными и даже развязными. В анекдоты, до того вполне приличные, тут же проникла похабщина, а рассказчики их теперь явно поглядывали в ТУ сторону.

Шофер, чьей женщиной была Люся, нарочито медленно поднялся и потянул её за собой.

– Мы пойдём, пройдёмся, – пробормотал он неуклюже, и парочка растворилась в темноте.

– Думаю, мамочка, и нам с тобой пора, – вдруг сказал Артём.

Я не поверила своим ушам: когда прежде он звал меня "мамочкой", зная, что я терпеть не могу этого обращения.

Артём, насколько я знала, никогда раньше не пил в рейсе. Его напарники, когда со смехом, а когда и с раздражением рассказывали, что Решетняк всегда "выделывается". Начинает "втулять", что приедем домой, тогда и выпьем, а делать это в рейсе нет никакой необходимости.

Сегодня, однако, он выпил вместе с другими. По договоренности с Сашей он должен был вести машину во вторую очередь – товарищи решили отправляться в путь с рассветом. Но и теперь я украдкой проследила, что выпил он больше для виду, по крайней мере не столько, чтобы теперь изображать примерного товарища-шофера и этакого вальяжного отца семейства. Между нами давно уже нет таких приятельских отношений, которые он перед своими знакомыми водителями пытался демонстрировать.

Мои опасения, что в последнее время он изменился далеко не в лучшую сторону, теперь получили ещё одно подтверждение. Но в то время, как я об этом размышляла, Артём просто схватил меня за плечи и потащил за собой. Возле нашей фуры он остановился, открыл дверцу и скомандовал:

– Полезай!

– Я не хочу, – с нажимом произнесла я.

– А я хочу!

Что же это происходит, люди! Похоже, мой муж принимает меня за плечевую, на отказ которой никто не обращает внимания. И с каких это пор его перестали интересовать мои желания?

Когда-то, шесть-семь лет назад бывший морпех Решетняк часто приставал ко мне с дурацкими вопросами, вроде: "Что ты будешь делать, если какой-нибудь хулиган схватит тебя за руки?" Или: "А что ты предпримешь, если серийный маньяк (это он насмотрелся боевиков!) станет тебя душить?" И тут же показывал, как уходить от таких захватов, попутно обездвиживая нападавшего.

Наверное, он просто скучал по своему военному прошлому и пытался вспомнить о нём хотя бы со мной. Я пыталась от этих занятий как-нибудь отбиться. Во время показа всяческих приемов боевого самбо после железных пальцев Артема на моих руках, плечах и даже шее оставались прямо-таки черные синяки, но когда я их демонстрировала, муж не обращал на мои жалобы ни малейшего внимания. Мол, это обычные издержки обучения.

Я не верила, что его уроки мне когда-нибудь пригодятся, а Артём даже обижался на мою непонятливость: бережёного бог бережёт! Знания за плечами не носить! И так далее. Наконец мой сенсэй угомонился, и я думала, что забыла его уроки. Оказывается, тело помнило.

Теперь, когда он как клещами вцепился в мои руки и продолжал тянуть меня к машине, я слегка присела и, вывернув руки, ушла от захвата.

– Неплохо! – цокнул языком муж.

И схватил меня каким-то уже другим приемом, блок против которого не захотел или забыл мне показать. Ах, какой я была дурой, когда отказывалась от его уроков! С непередаваемым удовольствием я кинула бы его через бедро, заломила руку на болячку и… надавала бы по физиономии от всей души!

Но поскольку я больше ничего из его приемов не знала, остался последний, мой и многих других женщин, выработанный в схватках с сильным полом приём. Я расслабилась, как бы не в силах больше сопротивляться, и, изловчившись, ударила его коленом в пах. Не так сильно – всё же своё! – но достаточно больно, чтобы он сразу выпустил меня из своих настойчивых объятий.

– Ты что, с ума сошла?

– Народное самбо. Женское, – ядовито пояснила я. – Очень помогает против суперменов и прочих пьяных аморальных личностей.

– Какая ты стала грубая, – вдруг печально сказал он.

Я онемела: чья бы корова мычала! Но тут же оборвала свой мысленный хохот: в словах Артёма звучала неприкрытая тоска.

– Ты действительно считаешь, что я огрубела? – всё-таки уточнила я.

Может, не стоило бы выяснять отношения после принятия спиртного, но мы и в трезвом виде давно не говорили по душам, так, может, я узнаю от супруга что-нибудь, о чём прежде не догадывалась?

– Считаю, – кивнул он. – Ты перестала быть Белкой Решетняк, моей женой и любимой женщиной, а стала Беллой, моей однофамилицей.

Ни фига себе! Я искала причину семейного разлада в Артёме, его предположительном увлечении другой женщиной, а он, оказывается, считал, что все дело во мне. Неужели я и вправду в чём-то виновата? Но в чём?

– Помнишь, в начале нашей семейной жизни я обидел тебя, а ты взяла и написала мне стихотворение. Ну тот, про душу? Теперь я то же самое мог бы сказать и тебе, – неожиданно трезвым голосом проговорил он. – Я сейчас вернусь.

Душа, как будто шарик надувной,

Проколотый невидимой иголкой.

Её всё меньше меж тобой и мной,

Зато всё больше разума и толка.

Артем ушёл, а я присела на ступеньку машины. Надо же, он помнил до сих пор мой неуклюжий стих!

Тогда я посчитала, что мой муж стал чересчур практичен. Мне так хотелось романтики, безумств, какой-то гусарской бесшабашности в его поступках. Но он твердил, что у нас двое детей, что нам не по семнадцать лет. Словом, наверное, думал, что ни к чему завоевывать то, что ему и так принадлежит.

Артем вернулся с сиденьем и стал его пристраивать на место.

– А Саша где?

– Он там и заснул. На брезенте. Не беспокойся, я накрыл его курткой.

Итак, между нами опять перемирие. Ровные, нейтральные отношения, которые я так ненавижу. Уж лучше ссора…

Артём приподнял меня на спальное место, а сам растянулся на сиденье и больше не делал никаких попыток не то, что притронуться ко мне, но даже и заговорить.

Меня его молчание обидело почему-то ещё больше, чем приставание. Неужели после десяти лет семейной жизни нам не о чем друг другу сказать? А ещё я почему-то чувствовала себя виноватой. Но в чём именно, не могла себе и представить.

Под утро я проснулась оттого, что где-то скулил щенок. Спросонья не сразу сообразила, что сплю в машине. Но тогда откуда щенок? Приблудился или его оставила какая-нибудь машина? Замёрз, наверное. Или проголодался.

Почувствовав, что заснуть мне больше не удастся, я решила на него посмотреть. Вдруг малыша чем-нибудь придавило? Я осторожно села на спальнике, прикидывая, как бы мне слезть так, чтобы не разбудить Артёма. Но он все равно проснулся, легко снял меня, поставил на землю и спросил:

– Проводить?

– Не надо. Я далеко не пойду.

Я пошла на звук, но оказалось, что это вовсе не щенок, а молоденькая девушка. Даже в сереющем полумраке раннего утра было видно, какая она грязная и неопрятная. Будто кукла Барби, которую вынули из мусорного контейнера. А запах немытого тела слышался уже на расстоянии трех шагов.

На вид ей казалось не больше шестнадцати. Откуда она взялась? И тут я вспомнила про плечевых, хотя нам были видны в свете костра лишь их силуэты. Наверное, девушка – одна из них?

– Что случилось, ты плачешь?

Она подняла на меня глаза, но не человека, а обиженного животного. Красивые, между прочим, глаза, хотя для человеческих в них недоставало разума. Скорее всего, девочка обучалась в классе коррекции, как это теперь называется. Классы так классифицируют по причине обучения в них детей с замедленным психическим развитием.

Так вот откуда черпает себе кадры древнейшая профессия – жриц любви, чьё место на обочинах дорог. Или такая, как она, явление нетипичное? Приблудившегося щенка я бы погладила, но прикоснуться к этой девочке почему-то не поднималась рука. Неужели Белла Решетняк ещё и брезгливо-жестокая?

Я всё же заставила себя коснуться её висящих как сосульки немытых волос, и плечевая, будто щенок, ткнулась мне в руку холодным носом. И эта замерзла. В одной-то майке и старых стоптанных кроссовках.

– Меня Эдик ударил, – доверчиво пояснила она.

– За что?

– Ни за что. Он Лизу хотел, а она с Гошей пошла.

– Как тебя звать?

– Нонка.

Плечевая вздохнула со всхлипом.

– Как же я с таким фонарем работать буду!

Действительно, правый глаз у неё припух, и уже наливался синевой, а я не знала, плакать или смеяться. Думала, Нонка плачет от обиды, а она горевала, что пострадает "работа".

– Поднял руку на женщину – какая скотина! – вырвалось у меня.

– Я привыкла, – Нонка посмотрела на меня ясными наивными глазами. – Мне с шоферами нравится, а вот когда я столиком была…

– Кем? – изумилась я.

Плечевая посмотрела на меня как на неразумного ребенка. Может, она права, и я в свои тридцать лет должна понимать больше, чем понимаю. Может, плечевые – вовсе не женщины, а так, общедоступные существа? И оттого грязные…

– Столиком, – повторила она. – Это когда стоишь голая, на четвереньках, а на твоей спине играют в карты. Только плохо, шевелиться нельзя, за это наказывают. И все время мыться заставляют…

Скорее, именно это не нравилось Нонке больше всего.

– Столикам хорошо платят, – продолжала рассуждать эта полуженщина-полудитя. – За вечер можно сто баксов заработать. Только трудно сдерживаться, когда по тебе бьют картами или прижигают сигаретами…

У меня по спине поползли мурашки. Захотелось тряхнуть головой, чтобы сбросить с себя наваждение: неужели я слушала её и верила, что обнаженную женщину, стоящую на четвереньках между одетыми мужчинами, можно запросто прижигать сигаретой?

– Зачем? – должно быть, по-идиотски спросила я.

– Когда мужчины проигрывают, они сердятся очень, – терпеливо объяснила мне Нонка, и в голосе её не было ни обиды, ни сожаления.

– Нонка! – требовательно позвал мужской голос.

Лицо плечевой прояснилось.

– Это Эдик, – сообщила она горделиво. – Я ему понравилась.

И убежала. А я вернулась в машину.

Артем тут же проснулся и привычно подсадил меня на спальное место.

– Поспи ещё немного, скоро трогаться будем.

В голосе его прозвучала забота. Или это мне показалось. Я отметила промелькнувшую мысль, почти не останавливаясь на ней. Слишком многое случилось со мной за эти последние часы. Кое-что из случившегося ещё предстояло осмыслить. Мне, маменькиной дочке Белле Решетняк.

Глава пятая

Моя мама, выказывая пренебрежение в адрес Артема как простого шофера, несмотря на откровенное свидетельство подруги Татьяны, всё же продолжала считать, что моё высшее образование – лишь её заслуга. На самом деле, не прояви в свое время мой муж твёрдость, прекрасная Белла осталась бы без высшего образования.

Тогда мне откровенно обрыдла учеба в университете, а тут ещё родились наши дети-двойняшки, и я решила под сиим благородным предлогом бросить надоевший вуз. Мужа я стала уверять в том, что это вовсе не моё призвание, а пристрастие к литературе кажущееся – так, всего лишь пара десятков плохоньких стишков.

Однако, Артем меня не захотел и слушать, хотя я уже написала заявление об уходе и собиралась забрать документы. Муж пригрозил поколотить меня как следует, хотя он в принципе против избиения женщин.

В тот год он и сам собирался поступать в политехнический институт, но ради меня решил отказаться от сдачи экзаменов, потому что два студента в семье, где только что родилось двое детей, это перебор.

Так он шутил. Мол, надо же кому-то зарабатывать деньги. И стал зарабатывать. Мы купили двухкомнатную квартиру. Потом дачу. Потом машину. А потом мы начали потихоньку отдаляться друг от друга…

Хлопнула дверца машины, и веселый голос Саши ворвался в мои мысли, которые и так не давали мне уснуть.

– Просыпайтесь, сони, пора в дорогу!

– Что ты орёшь? – одернул его Артем. – Белка спит. Или без неё мы с места не сдвинемся?

– Я думал, вы оба проснулись, – виновато понизил голос Саша.

Я свесила голову вниз.

– Не пинай друга, я уже не сплю.

Наконец-то мы уедем с этого места. Такое впечатление, что здесь осквернен сам воздух. А ещё я подумала, что дорога – бесстрастная, одинаковая ко всем, куда безопасней, чем такие вот стоянки.

Три фуры автохозяйства, будто три работящих, нагружённых поклажей слона, медленно выползли на шоссе.

Из-за края неба потихоньку появлялось солнце. Дорога теперь была сухой, только кое-где по обочинам ещё блестели лужи. Похоже, и эту местность дожди не миновали.

Настроение у нас всех было подстать разгорающемуся новому дню. Свежий воздух равнины врывался в приоткрытое окно кабины. На волне "Русского радио" тезка нашего водителя уверял страну, что зараза – девушка его мечты – отказала ему два раза. Наш Саша как всегда отбивал такт песни на руле.

Такое благодушие и даже расслабленность царили в окружающей природе, что случившееся на дороге событие воспринялось всеми участниками движения как насмешка судьбы.

С узкой проселочной дороги, почти невидимой за придорожными кустами, выскочил старый потрепанный грузовик. В просторечье "газон".

Реакцией Саша, видимо, обладал незаурядной: он нажал на тормоз, и глубоко забираясь правыми колесами в кювет, с трудом объехал будто взбесившуюся машину.

А водитель её, кажется, от такой ситуации ничуть не взволновался. Он даже не затормозил, а продолжал лихо мчаться по дороге этаким беспородным барбосом, которые не понимает, как опасно не считаться с породистыми, хорошо воспитанными собаками.

Причем, он не просто мчался. Он ехал зигзагами от обочины к обочине. А один раз скользнул так близко от стоящего у края дороги "жигулёнка" с поднятым капотом, что я от страха зажмурилась.

– Да он же пьян в сиську, г…н штопанный! – выругался Саша.

Первое время он ещё стеснялся выражаться при мне, но потом, видимо, понял, что никаких усилий не хватит, чтобы вытравить из себя то, к чему он привык за много лет нервной шофёрской работы. Впрочем, он ненормативной лексикой вовсе не злоупотреблял и ругался при мне лишь в подобных случаях. На его месте я бы тоже сейчас ругнулась как следует, но Решетняк мне не разрешал.

Что потом произошло, я увидела, но как они о том сговорились, не поняла. У большинства наших водителей ведь нет раций, какие есть у дальнобойщиков-американцев – судя по фильмам-боевикам, которые я в большом количестве просмотрела по телевизору, сидя подле него с мужем и детьми. Кое у кого уже появляются мобильники, но тоже пока не у всех.

Зато у наших водителей за долгие годы совместной работы сложилась целая система оповещения при помощи световых и звуковых сигналов, благодаря которым они могут сообща урезонивать наглеющих водителей других машин.

Я увидела, как одна из фур резко вырвалась вперед и обогнала выписывающий на шоссе зигзаги "газик". Вторая фура пошла параллельным курсом, оттесняя грузовик к обочине. Наш "КамАЗ" закрыл ему путь к отступлению.

Артём, мирно дремавший до того на спальном месте, и во сне почувствовал, что на шоссе происходит нечто неординарное. Он соскользнул к нам на сидение и с интересом наблюдал за манёврами товарищей.

– Ага, попался, голубчик!

"Газик" наконец остановился, зажатый со всех сторон механическими монстрами. Почти одновременно хлопнули дверцы всех трех машин и к нарушителю направились водители. Я вылезла тоже. Интересно было посмотреть, чем это кончится? Люси не было видно. Или её не стали будить, или её суровый любовник запретил женщине вылезать из машины.

Шофер старой потрепанной машинёшки, скорчившись на сидении, изо всех сил вцепился в ручку дверцы, не давая её открыть.

Но наши ребята, видимо, здорово разозлились, и такая хрупкая преграда их остановить уже не могла. Они вырвали дверцу вместе с петлями. Следом, всё ещё держась за неё, вывалился водитель.

"Они же его убьют!" – с запоздалым испугом подумала я и подошла поближе. Решила про себя, что в случае чего стану между водителями и проштрафившимся шофером. Хорошо горским женщинам – подобные конфликты они могли решать, сняв с себя платок и бросив его между враждующими мужчинами.

Дальнобойщики молча стояли вокруг человека, который скорчившись – защищал лицо и пах! – лежал на асфальте.

Пожалуй, определение "человек" было для него слишком громким. Так, мальчишка, сопляк, на вид не больше семнадцати лет, тощий и прыщавый. Пьяный с раннего утра именно так, как заметил о нем Саша.

Палыч презрительно плюнул в сторону и стукнул лежащего ногой по заднице. Другой шофер вскочил на подножку, выхватил из замка зажигания ключи и забросил их в лесополосу.

Шофёришка, сообразивший наконец, что бить его не будут, неожиданно резво вскочил на ноги и, очертя голову, кинулся в поле.

Дальнобойщики вернулись к своим машинам.

– Санек, ты забирайся, поспи, – предложил Артем, – я всё равно больше не засну.

– Так тебе же ещё час отдыхать.

– Ничего, потом отдашь.

Саша не возражал. Он взобрался на "кровать", пеняя кому-то в туманной дали:

– Эх, какую страну загубили! Мальчишка только от материнской юбки оторвался, а уже алкаш.

Артем лишь молча сжал зубы. Я знала, что такие случаи он и сам болезненно переживает. Злится от собственного бессилия: что может сделать он – водитель автомобиля, хоть и большегрузного?

Мне вспомнился его рассказ об одном селе средней полосы, возле которого они с Сашкой как-то поломались. Поздним вечером оба ходили из дома в дом и нигде не могли отыскать трезвого мужика, чтобы усадить его за трактор.

Не лучше выглядели и их хмельные, зачуханые жены. Артём, рассказывая, скрежетал зубами, а я старалась его успокоить: может, этот посёлок единичный случай? И мысленно досадовала, что он беспокоится о судьбе страны, вместо того, чтобы лишний раз подумать о своей семье. Говорят же англичане: мой дом – моя крепость, а там хоть трава не расти. Вон даже один из французских Людовиков говорил: после нас хоть потоп. Король, между прочим, а тут – простой шофёр! Повторяла любимое выражение мамы и, кажется, проникалась мыслью, что она все-таки права, мы не пара.

Ты помнишь, как всё начиналось? Может, с этого? С моего нежелания понять озабоченность мужа, попытка свести его интересы к минимуму. Мол, всяк сверчок знай свой шесток, и нечего строить из себя государственного мужа… Какой же, оказывается, стервой я была!

Сытый голодного не разумеет. Наша семья жила благополучнее многих, и мне не хотелось забивать себе голову размышлениями о чужих несчастьях. Я объясняла себе его волнения – а заговаривал он об этом не однажды спецификой работы шофера: сидит себе, крутит баранку, мозги у него не заняты, вот и размышляет о том, о сём. Мало ли на свете таких философов!..

Я кивала: понятное дело, страна нищает и спивается, – о чём ещё можно говорить в супружеской постели? У нас на работе тоже куча проблем: подскочили цены на полиграфические услуги, выросла цена бумаги, упал тираж – да мало ли, о чём я могла бы беспокоиться. Но муж моими делами отчего-то не интересовался. Или я сама предпочитала ему о них не рассказывать, считая, что он не поймёт?

Артём стал всё чаще мотаться по стране, туда-сюда, и теперь почти не бывал дома.

– Не отказываться же от живых денег! – хмуро отбивался он от моих претензий. – Ты даже не представляешь себе, сколько ребят сидят сейчас без работы! Выкупили "КамАЗы", а они себя не оправдывают. Спасибо, у нас генеральный директор – гений рынка, ухитряется находить для нас заказы, а то бегали бы, на хлеб занимали…

Но мне почему-то казалось, что дело вовсе не в деньгах, из-за которых Артём отказывался от домашнего тепла. Неужели оно ему вдруг надоело? И я перестала быть для него желанной женщиной? Кажется, я повторяла себе одно и то же. Рисовала картины прежней семейной идиллии. Полно, да была ли она…

В этом году наши дети окончили второй класс, и теперь, наверное, свёкор со свекровью уже отвезли их в лагерь на Чёрное море. Хотя наш рейс должен был продлиться не больше недели, на всякий случай я договорилась и со своей родной матерью, чтобы в воскресенье съездила с отцом, навестила внуков.

Артем включил приемник погромче – Алла Пугачева пела нашу любимую "Любовь, похожая на сон".

– Саша проснётся!

– Не проснется. Раз мотор гудит ровно, он будет спать, как пожарник.

– Понятное дело, он такой здоровяк. Только коснулся подушки, и уже заснул.

– Санька – вовсе не здоровяк. Он таким кажется. По-хорошему, ему давно пора завязывать с дальними рейсами. Но каждый раз, только он об этом подумает, в семье случается что-нибудь непредвиденное: то выходит из строя старый холодильник, то дочь замуж собирается. А у него сердце барахлит. Без таблеток и сердечных капель он уже в рейс не ездит.

– Но это же опасно! Что, разве у вас в автохозяйстве нет врача? Никто за здоровьем водителей не следит?

– Врач есть, но Санька хитрован ещё тот! Зубы может заговорить любому.

– Разве можно заговорить электрокардиограмму?

– Нет, конечно, он всего лишь каждый раз дает слово медикам, что этот рейс последний, что он всё понимает, что у них тоже работа нервная, но ведь семью без заработка не оставишь… Самых строгих он внаглую покупает.

– И медики за такое берут деньги?!

Мое недоумение искреннее. Из головы упорно не желает выходить стереотип этакого неподкупного врача, который заботится о здоровье пациентов даже вопреки их желаниям…

– Что же делать, если они нищенствуют вместе со всей страной? Их семьи тоже есть хотят!

Артём снизошел к моей наивности, а у меня невольно вырвалось:

– Какой кошмар!

За нашими спинами на спальнике раздалось презрительное фырканье.

– Растрепался! А ещё друг называется!

– Саша! Я же никому не скажу, – попыталась успокоить я разгневанного напарника.

– Да не слушай ты его! – отмахнулся Артем. – Это он так, понтуется.

– По-твоему, я должен уйти с дороги и усесться где-нибудь у пивной на лавочке, как старый дед, и ждать, когда молодые кружку пива поднесут?.. И вообще, уступи мне руль!

– Тебе же ещё время отдыхать!

– А я был должен!

Он скользнул за руль, и некоторое время мы сидели на сиденье втроем.

– Белка, может, полезешь, подремлешь?

Я отказалась. Ехать в рейс, чтобы отсыпаться? Это можно сделать и дома, на кровати, когда мы вернёмся.

– Не хочешь, как хочешь, тогда я полезу.

Артём подтянулся наверх.

А я всё смотрела на дорогу, и то тут, то там подмечала признаки разрушения огромного хозяйства страны. Там темнел ржавый остов брошенного, ободранного трактора. Здесь открывала щербатое нутро, похоже, в прошлом молочная ферма… И поля, на многие километры поля, заросшие сорняками. А Дума всё продолжает спорить, продавать землю или не продавать? Давно ведь известно: общая, значит, ничья…

О чём это я? Разве совсем недавно не осуждала я Артёма за точно такие же рассуждения? Разве не считала себя для этого слишком маленьким винтиком?

Я посмотрела на руки Саши, держащие руль. Если обращать внимание только на них, создается иллюзия, будто они живут сами по себе. Но стоит перевести взгляд повыше, и увидишь напрягшиеся желваки, сузившиеся глаза, взглянешь опять на руки – побелевшие от напряжения костяшки пальцев значит, на дороге что-то неладно. Разгладилось лицо, расслабились пальцы – всё в порядке. Чем не агрегат: глаза-мозг-руль-руки…

Сашу моё внимание к нему веселило. Он ведь свои действия на отдельные операции не делил, а реагировал всем организмом, и в считанные секунды.

– Хочешь подержать? – внезапно спросил он.

– Что?!

Вопрос Саши застал меня врасплох; я даже подумала, так ли его поняла? Не может же он доверить мне руль машины с таким ценным грузом?

Напарник мужа с усмешкой посмотрел на меня.

– Что! – передразнил он. – Неужели имея за спиной такого амбала, как твой муж, я решился бы предложить тебе что-нибудь, кроме руля?

– А как, – всё ещё не верила я, – на ходу?

– Нет, сейчас я всё брошу и буду останавливать машину только для того, чтобы ты могла за руль подержаться.

– Санёк, зачем ты это делаешь? – спросил, казалось бы, безмятежно спящий Артём.

– Мало ли, – неопределенно хмыкнул Саша. – А ты-то чего вскинулся? Забоялся, что соблазню твою Белку? Я могу, я отчаянный… Сам же хвастался, что она получила права.

– Получила. Нашу "тойоту" водит. Замечаний нет.

– Вот и спи себе. Я же сказал, надо будет, разбужу. И не вмешивайся в наши женские дела. Правда, Белочка?

– Правда! – невольно прыснула я.

И меня неожиданно, безо всякой подготовки усадили за руль машины, одни габариты которой вызывали у пешеходов и водителей легковых машин благоговейный ужас. В моем мозгу тут же красным светом запульсировало табло: "Не справишься с управлением!" и под ложечкой появился неприятный холодок.

Саша перебравшийся на сиденье рядом со мной, слегка придерживал рукою руль и успокаивающе приговаривал:

– Всё идет нормально. Не нервничай. Дыши спокойно. Что ты вцепилась в руль, будто хочешь его оторвать?

Это вцепилась не я, а мои руки. Прикажи я им руль бросить, они меня не послушают – слишком силён страх. Даже спина у меня взмокла от напряжения.

– Саша, пожалуйста, – чуть не плакала я, – возьми руль, я больше не могу!

Мне уже не удавалось совладеть с охватившей меня паникой; габариты "японки" я научилась чувствовать, а здесь, кроме того, что я сидела будто на спине слона и не могла найти управы на хвост фуры, который болтался будто сам по себе.

Хорошо хоть, мы свернули на дорогу, куда менее оживлённую, чем прежняя трасса. Две другие машины отправились прямо, а мы со своей клубникой повернули налево…

– Вот ещё! – ухмыльнулся Саша в ответ на мой тихий крик. – Взялась за гуж, не говори, что не дюж.

К счастью, первым не выдержал мой муж. Он-то знал меня хорошо и понял, что мой испуг нешуточный.

– Подвинься! – хмуро бросил он другу и ещё некоторое время держал свои руки на моих, пока я не успокоилась и не отцепилась от руля. – К чему, скажи, такие игрушки?

– Что-то сегодня мотор у меня растарахтелся! – лицо Саши исказилось, и он стал, уже не скрываясь, массировать левую сторону груди.

– Выпей лекарство и отдохни, – мягко проговорил Артем. – Термос с чаем возьми.

Саша покорно полез на спальное место, и вскоре по кабине пополз запах, похоже, корвалола – мой папа иной раз его пил.

– Гусар чертов! – ругнулся Артем. – Не мог сказать сразу. Белку что ли стеснялся?

– Дело даже не столько в моем моторе, – некоторое время спустя заговорил Саша, – а в том, что я жопным местом чувствую запах горелого…

– Ты только теперь его почувствовал? – закаменел лицом мой муж.

– Паршиво, что и тебя в эту аферу втянул, – бормотнул, не отвечая на его вопрос Саша.

– Думаешь, если у тебя сердце прихватит, я не смогу за рулем просидеть пару суток? Да если хочешь знать, когда я служил…

– Знаю, знаю, – голос друга повеселел; кажется, боль его отпустила. – Были когда-то и мы рысаками…

Он довольно рассмеялся.

– У меня мотор, кстати, чистый барометр…

– Я в курсе, – кивнул Артём.

– Вот посмотришь, скоро дожди опять начнутся!

Предсказание Саши не заставило себя долго ждать – мы опять въехали в полосу дождей. Саша передохнул часа три и опять, несмотря на возражения Артема, сел за руль. Друзья-водители, сменяясь, вынуждены были ехать на пониженной скорости.

Пообедать мы решили как следует и машину остановили не у придорожного кафе, а у похожего заведения некоего районного центра, которое по вечерам играло роль ресторана. Дизайн кафе наверняка создавал какой-нибудь заезжий оформитель, сделано всё было с претензией, под "модерн", как и цены. А вот качество приятно удивило. Да и обслужили нас быстро – Артем попросил. Саша оставался в кабине. Мало ли что, решили мы. Слишком ценный у нас груз, чтобы оставлять его без присмотра.

Шоссе, по которому мы ехали, могло считаться мало оживленным, но близость к нему сёл создавало для машин дополнительные трудности – трактора и прочий сельский транспорт тащили с грунтовых дорог огромные комья глины, тут же давя её колесами и траками.

Саша весёлый и, пожалуй, излишне бодрый опять сел за руль, несмотря на возражения Артёма. Но мой муж тоже устал – последние сутки он почти не спал, и, забираясь на спальник, пробормотал:

– Я посплю пару часов, не больше, слышишь, Санёк? Давай нагрузку тебе временно снизим, пока ты не придёшь в норму.

– Спи, Решетняк, тоже мне, доктор выискался! Нагрузку он мне будет дозировать… Какая всё-таки зараза эта глина, – проговорил он некоторое время спустя, выкручивая руль, – скользкая, коварная. Машину так и ведёт!

Теперь он не отводил глаз от дороги. И хотя опять подпевал транзистору, постукивая по рулю, я чувствовала его напряжение.

– Ничего, прорвёмся! – успокаивал он скорее себя, чем меня. – Мы жители дороги, наше дело такое: рули себе, да рули…

Я не сразу поняла, что случилось. Почувствовала только, что машину тряхнуло, развернуло, увидела белые пальцы Саши на руле и перекошенное болью его лицо…

Глава шестая

"Жигули" ещё как следует не затормозили, а я уже вскочила и побежала к… кто же он – старшина, ефрейтор? Пожалуй, по знакам отличий я могу определить лишь сержанта, и то потому, что именно сержант останавливал нашу фуру на дороге, чтобы получить причитающуюся взятку и заодно попортить кровь водителям.

Но сейчас не до тонкостей.

– Миленький! – запричитала я перед "гаишником". – Помогите! У нас в машине человек без сознания, ему нужна "скорая помощь"!

Надо отдать должное этому молодому пареньку: он не стал медлить ни секунды, бросился к милицейской машине с включенной рацией, уточняя на ходу:

– Что с ним?

– Сердечный приступ.

Я вернулась к легковушке.

– Сейчас приедет "скорая".

– Знаю я их "сейчас"! За это время трижды умереть можно будет! – недовольно проворчал водитель "жигулей". – Меня люди ждут! Я и так оказал вам любезность, подвез, теперь и вы пойдите мне навстречу.

Я понимала его раздражение: остановили на дороге, упросили подвезти потерявшего сознание шофера-дальнобойщика. За такое, вроде, и деньги брать неудобно. А он торопится! Водитель легковушки уже раскаивался, что поддался минутному порыву.

– Как, вы скажите, я могу пойти вам навстречу?

Прочитав растерянность на моем лице, он понял, что со мной "каши не сваришь", и вышел из машины, громко хлопнув дверью.

– Ну положите его куда-нибудь, – вроде ни к кому не обращаясь, пробурчал он. – Почему ему нужно непременно лежать в моей машине?!

Я посмотрела на него виноватыми глазами, но про себя решила, что глупо сейчас мне бегать и искать, куда положить обеспамятевшего Сашу. Раз уж так случилось, придется мужику потерпеть.

У меня до сих пор в ушах стоял звон после того, как наша фура с ранней клубникой вдруг развернулась на шоссе, на полном ходу. Ее забросило влево, раздался сильный удар, грохот. Стегнул по ушам визг тормозов. И наступила тишина. Оглушительная.

Артём, который отдыхал на спальном месте, слетел вниз и приподнял лежащую на руле голову напарника. Она безвольно упала обратно.

– Санёк! – горестно прошептал он, а у меня заныло в дурном предчувствии сердце. Ведь до этого мне показалось, будто Саша опустил голову просто от усталости.

Оглушенная и побитая – меня несколько чувствительно садануло о переднюю панель и дверцу – я выскочила из машины, чтобы выпустить Артема. Он обежал кабину и вытащил Сашу на воздух. Тот так и не пришел в себя.

А потом мы остановили этого самого частника, который сейчас так нервничал в ожидании "скорой".

– Саньке повезло, – тогда облегченно выдохнул Артем, – на этой дороге попутного транспорта можно ждать часами.

Шофер "жигулей", быть может, и не собирался останавливаться, но сделать это пришлось. Мой муж просто перекрыл ему путь собой.

– Братишка, помоги! Напарнику стало плохо, нужна "скорая". Довези его до ментуры, они сами медиков вызовут.

Если обращать внимание только на слова, то в них звучала просьба, но тон, с которым Артем просьбу высказывал, был требовательным, почти приказным. И почему-то отказать ему водитель не посмел.

Артем поднял Сашу на руки и осторожно уложил на заднее сиденье машины.

– Езжай, Белка, – непривычно нежно сказал он мне и посмотрел в глаза долгим взглядом. – Сделай для Саньки всё, что нужно. Любой ценой.

И он сунул мне в карман легкой куртки пачку пятидесятирублевок.

Но я не растрогалась. Не "повелась" на его нежность. Это он всегда умел: заставить окружающих работать так, как ему надо. Но при этом мелькнула мысль, что из него вышел бы прекрасный руководитель производства, если бы я хоть немного думала о будущем, не "залетела" бы в девятнадцать лет и не закрыла бы ему рождением наших "двойняшек" дорогу к высшему образованию…

Садясь в легковушку, я ещё раз окинула взглядом то, что оставалось Артему в "наследство" от катастрофы. Фуру не просто развернуло. Прицеп не просто ударило о дерево. Он вообще оторвался, и бог знает, каким способом Артему удастся поставить его на место.

– Хорошо хоть не перевернулся, – только и сказал он.

Я подумала о предстоящих мужу трудностях, а что он подумал обо мне? Неужели я не сделаю для Саши всего, что смогу и без его показной нежности?! Ее вообще между нами давно уже не было!.. Почувствовав, что опять завожусь, я постаралась об Артеме больше не думать. Даже тогда, когда он подсаживал меня на заднее сиденье, где я должна была поддерживать обмякшее тело его друга…

Между тем, пока мы ждали "скорую помощь", водитель легковушки, как человек, принявший нужное решение, подошел к "гаишнику" и стал что-то убедительно доказывать, ловко всовывая тому в карман денежную купюру. То есть, я не могла с полной уверенностью сказать, что это именно деньги, но вряд ли он дарил автоинспектору свою фотографию.

Тот подошел ко мне.

– Женщина!

Почему-то я всякий раз вздрагиваю от такого обращения. Великий и могучий русский язык, выплюнув из обихода бесполое слово "товарищ", как в своё время "сударыня" и "госпожа", никаким другим обращением так и не пополнился. Так что теперь мы обращались друг к другу в зависимости от наличия первичных половых признаков…

– Женщина! Видите, справа от входа в будку есть лавочка? Положите на него вашего больного. Мужчина торопится. Он ведь не отказался подвезти? У вас есть к нему претензии?

– Претензий у меня нет.

– Вот и хорошо.

Шофер-частник подвез нас до поста ГАИ – или как теперь это называется ГИБДД. По-моему, это название не прижилось. По крайней мере, шоферы со стажем так и называют автоинспекторов "гаишниками". Неужели это хуже, чем "гиббоны"?

Этот автоинспектор сегодня на посту один-единственный, так что пришлось ему вместе со мной – разве не за это он получил плату! – вытаскивать из машины Сашу и укладывать его на лавочку.

Частник незамедлительно уехал, а милиционер принес мне какой-то старенький бушлат.

– Вот, положите ему под голову.

Он ещё некоторое время постоял подле меня, видимо, испытывая некоторую неловкость от того, что взял деньги за услугу, никак его в моих глазах не красящую. Но я не слишком переживала за него: судя по хватке, этот молодой волчонок скоро избавится от молочных зубов неких предрассудков, вроде угрызений совести…

– Это ваш родственник? – потоптавшись рядом, спросил постовой.

– Напарник мужа. Дальнобойщик.

Почему вдруг мне стало нравиться это слово, которое я прежде произносила с некоторым снисхождением?

Автоинспектор кивнул и отошёл прочь как человек, сделавший своё дело. Я присела на лавочку в ногах Саши. За все время пути он даже не пошевелился. И до сих пор странно неподвижен. Я не представляла себе, чем ему можно помочь?

Помнится, когда я сама сдавала на права, в правилах об этом что-то говорилось, но как я ни напрягала память, ничего путного на ум не приходило.

"Скорая" приехала примерно через полчаса. Молодой врач стремительно выскочил из машины и подошел к милиционеру, который уже сопроводил его к нашей скамейке.

Врач с непроницаемым лицом взял руку Саши за запястье, некоторое время подержал на весу и небрежно опустил. Потом приподнял веко и, не сказав ни слова, пошел прочь.

– Куда вы?! – от неожиданности я не сразу пришла в себя и лишь спустя несколько мгновений бросилась следом за медиком, который и не подумал сбавлять шаг.

– Мы трупы не возим, – небрежно бросил он на ходу.

– Какие трупы? – испугалась я. – Саша… он водитель. Ему стало плохо. У него сердечный приступ!

– Будете объяснять мне, отчего умер больной? – врач наконец остановился, наверное, от возмущения. – Скорее всего, обширный инфаркт. Вскрытие покажет. Скажите ментам, пусть вызовут труповозку, у нас рация на передаче барахлит…

Я вдруг перестала его слышать. И вообще все звуки вокруг. Казалось, моя голова превратилась в колокол, а кровь затвердела огромным комком, который колотил изнутри по черепу: бум, бум, бум… А потом всё исчезло.

Я вынырнула из омута беспамятства и как сквозь вату услышала голос женщины.

– А вы говорили, будто она умершему посторонняя.

– Она сама так сказала. Вроде, это – напарник её мужа. Будете забирать женщину с собой?

– Зачем? – Я почувствовала боль в руке, из которой вытащили иглу шприца. – У неё обморок. Полежит, и всё пройдет. Бедные мы бабы! От таких нервных нагрузок и слон с ног свалится. Выходит, она в рейс с мужем поехала? Наверное, решила таким образом проследить, как он себя ведёт, с кем ездит. Вы, мужики, такие кобели, что следи, не следи, всё равно своё возьмёте!.. А вот мы и очнулись!

"Медсестра", – поняла я и попыталась улыбнуться участливому взгляду.

– Тоже сердечко пошаливает?

– Раньше никогда такого не было.

– Когда-нибудь всё случается впервые, – произнесла она сакраментальную фразу и выпрямилась как бы по частям. – Вот и у меня первый звонок. Остеохондроз предупреждает: гиподинамия опасна для вашего здоровья. Мол, больше двигайся, милочка!

– А где Саша? – спохватилась я.

– Никуда ваш Саша теперь не денется, – медсестра похлопала меня по руке. – Сейчас приёдет машина, заберёт его. Сообщите им только сведения об умершем…

Она помогла мне подняться с носилок, на которые меня уложили, когда я потеряла сознание.

Умерший! Какое страшное слово! Мне его ещё предстоит осмыслить. Только что был по виду здоров, пел и смеялся, разговаривал, и вот, его… больше нет на свете! Как же я скажу об этом Артему? Умер его напарник, друг, с которым они проехали вместе не одну тысячу километров. Наверное, временами они были ближе друг другу, чем кровные родственники.

Я потеряла счёт времени, потому что опять пришлось ждать… язык не выговаривал это слово! – труповозку.

Пришла машина марки "уазик", именуемая в просторечье "буханкой". В неё погрузили тело Саши, и некто – то ли санитар, то ли сопровождающий записал в карточку данные на Сашу, сведения о нас с Артёмом, обстоятельства смерти…

Отвечала я машинально, и потом не смогла воспроизвести всё, что мне пришлось говорить, потому что напавший на меня ступор никак не желал проходить.

Через некоторое время на пост ГАИ-ГИБДД приехала патрульная машина. Куда-то она выезжала. Может, по своим личным делам.

Молодые ребята – они неожиданно проявили обо мне заботу – решили подвезти прямо к вышедшей из строя фуре, где должен был ждать меня Артём. Точнее, так распорядился лейтенант, на посту старший по званию, но никак не по возрасту, вот шофер патрульной машины меня и подвёз.

Собственно, задерживаться он не стал. Высадил, пожелал счастливого пути и уехал. А я подошла к нашему "КамАЗу".

Артему каким-то образом удалось поставить на место прицеп и теперь он, усталый, сидел в кабине, открыв дверцу и свесив меж колен испачканные в мазуте руки.

Увидев меня, он поспешно спрыгнул с подножки и подошёл, чтобы обнять меня. Я уткнулась ему в плечо, как кислородом подпитываясь родным запахом, густо настоянным на бензине и ещё чём-то техническом.

– Представляешь, тут рядом есть колхоз, совсем близко. Ребята оказались такие отзывчивые. Приехали на машине – у них передвижная мастерская. Поставили прицеп на место. Даже деньги брать не хотели, но потом передумали: давай, говорят, на две бутылки. Повезло!

Он радостно бормотал это мне в затылок, а я вцепилась в него и боялась оторваться, чтобы посмотреть в глаза. Сегодня повезло не всем! А ещё я боялась заплакать, зареветь, завыть белугой.

Артем почувствовал неладное и слегка отодвинул меня от себя, чтобы вглядеться.

– Белка, ты же бледная, как смерть! Устала? У Саньки что-то серьезное?

– Серьезнее не бывает, – прошептала я непослушными губами. – Он умер.

– Я знаю, Белка, ты устала, – строго выговорил мне Артём. – Я тоже устал. Тебе пришлось несладко, но так говорить нехорошо. Ты же знаешь, как я отношусь к Саньке…

Он мне не поверил! Продолжал смотреть на меня с укоризной, но и с долей сочувствия. У него в голове не укладывалось, что его друг мог умереть.

А, может, сразу и поверил, но потом стал моему сообщению сопротивляться. Как ребёнок! Он не хотел, чтобы так было, и думал, что его нежелания для этого достаточно…

– Нам осталось совсем немного, – опять с прежними нотками любящего мужа проговорил Артем. – Чуть больше трехсот километров. Ты сейчас ляжешь, поспишь, а когда проснешься, мы уже будем на месте…

– Саша умер, – повторила я.

От непривычной суетливости мужа, от его боязни поверить в страшную весть, я полностью пришла в себя. Потому, что всё это я уже пережила. И ничего странного не видела в том, что ненадолго могу быть сильнее моего мужественного супруга…

По щеке Артёма поползла слеза. Лицо его сделалось странно неподвижным, потому казалось, что слеза – всего лишь предательская слабость глаз, а не самого Артёма. Я впервые увидела, как муж плачет, и у меня больно сжалось сердце.

Он рванул ворот рубашки, словно ему стало нечем дышать и покачнулся, так что я бросилась его поддержать, но он странно искривил рот не то в улыбке, не то в гримасе и высвободился из моих поддерживающих рук, как если бы устыдился своей слабости.

Не говоря ни слова, он повернулся и пошёл к машине, чтобы опять сесть на место водителя и замереть в прежней позе.

– Тёмушка! – я уткнулась ему в колени. – Тёмушка!

И больше ничего не могла сказать, потому что сама расплакалась. Та, которая собиралась быть сильнее.

– Санька! Умер! – раздельно произнёс Артём, будто пробуя на вкус ранее неприменимое к другу слово. – Не могу поверить… Мы возьмём его с собой… На обратном пути…

– Конечно, родной!

Речь Тёмки была отрывистой, горячечной; он говорил, словно старался убедить себя в случившемся. И меня. И друга, который никогда ему больше не ответит.

– Давай переночуем в машине, а с утра пораньше поедем.

Мне казалось, Артём подавлен, разбит и не сможет доехать до места по этой коварной дороге, которая своей мнимой покладистостью – мало оживлённым движением и обещанием сократить путь почти на сто километров – заманивает шоферов в ловушку и глотаем вместе с машинами, точно прожорливая анаконда.

– Нет, – твердо покачал головой Артем. – Председатель колхоза позволил мне воспользоваться телефоном, и я позвонил Валерии. Она будет ждать. Машину пообещала разгрузить в любое время дня и ночи… Не беспокойся, я буду очень осторожен.

Лицо его опять омрачилось, но ненадолго. Теперь на нем появилась решительность. Слава богу! Артем, расслабившийся до слез, меня испугал.

А ещё я вдруг поняла, что душа моего мужа вовсе не пребывала в безмятежности, как он в последнее время упорно пытался мне показать. Вроде, ему всё равно и на всё наплевать. Нет, он был растерян и будто говорил самому себе: "Ну вот, теперь ещё и это!"

Это – неудавшаяся личная жизнь? Прежде мы бы кинулись друг другу в объятия, а теперь он держал меня на расстоянии и даже не позволял утешать себя как прежде.

Опять мои мысли о наших отношениях. Умер Саша, – напомнила я себе. Нам ещё ехать триста километров. При том, что я – будто выжатый лимон, а мой муж от волнения не сразу даже смог осознать случившееся. К тому же, как мне кажется, он не видел во мне человека, с кем можно разделить эту беду. Неужели я представлялась ему этаким экскурсантом, которая поехала в рейс всего лишь хлебнуть жизненной экзотики?

Друг проверяется в беде. Но Артем почему-то больше не считал меня своим другом.

Если быть до конца честной, то я виновата перед своим мужем, но знать об этом наверняка он не может. То есть, о попытке с моей стороны "оглядеться и присмотреться к другим мужчинам".

Капля и камень точит. Мамины постоянные разглагольствования о нашем с Тёмкой несоответствии таки сделали своё чёрное дело. Конечно, это не в коей мере меня не оправдывает, но, как говорится, прецедент был.

Один наш автор пригласил меня в ресторан, где мы с ним вели жутко умные разговоры о преимуществах русской и американской литератур, о модерне, андеграунде и прочем, в то время, как мой муж как раз был в одном из рейсов.

Моряки дальнего плаванья шутят, будто их жены поют известную песню "Голубка" на свой манер: "Где бы ты ни плавал, лишь бы ты плавал, милый!" Я знаю, что и некоторые жены дальнобойщиков не теряются в отсутствии мужей. Но чтобы этим занималась я?!

А между тем, после выхода из ресторана я даже поцеловалась с этим, другим мужчиной. А потом бежала домой, не в силах стереть с губ чужой неприятный запах. Зачем я это сделала? Разве я разлюбила Артема? Или мне было плохо с ним? Или он перестал быть для меня единственным мужчиной?

Как бы то ни было, с того дня и начался разлад между нами. Словно Артем мог подсмотреть это мое свидание и дурацкий поцелуй, хотя я точно знала, что такого быть не могло.

Почему-то я вовсе не чувствовала себя виноватой. Подумаешь, поцеловалась! Не изменила же. Устояла. Не дошла до края. Нашла в себе силы вовремя остановиться. И не думала о том, что изменив мужу мысленно, я открыла двери сквозняку, который теперь методично выдувал хранившееся между нами тепло…

Артем молча крутил руль и всматривался в узкую, освещенную фарами полосу дороги. Этакую позолоченную дорожку средь царства тьмы. Темнота, как мне показалось, наступила внезапно. Как если бы кто-то сверху накинул на землю огромный светонепроницаемый платок.

– Неужели все закончится так просто? – вырвалось у меня. – Приедем, сдадим груз, получим деньги и домой?

– Разве Санька своей смертью не заплатил за эту простоту? – грустно заметил Артем, но уже без прежнего надрыва.

Он вроде успокоился, но я знала, что горечь утраты будет преследовать его ещё долго.

– Представляешь, – вроде оживился он, сознавая, что молчание в кабине становится почти осязаемой давящей силой. – Валерия, которая прежде по несколько дней заставляла нас ждать расчет, теперь уверила меня, что деньги уже готовы… Может, она не такая змея, как говорил Санька? Конечно, она хитрая торгашка, но кому, как не ей, понять, на какой риск мы пошли. Кто бы ещё отважился привезти ей фуру клубники! Каждый знает, какой беспредел творится на дорогах… Может, кто и отважился бы, но только за стопроцентную предоплату. Сейчас никто никому не доверяет. Нет, ей нет смысла убивать курицу, которая несёт золотые яйца…

Он как-то зло рассмеялся, словно этот монолог говорил не для меня, не для себя, а для далекой Валерии, которая заправляет торговлей в тех краях, где никогда не вызревает клубника.

– Артёмчик, говорит мне, тут вас ждёт дипломат, битком набитый сотенными.

И сам спохватился от фамильярного "Артёмчик". И покосился на моё подчеркнуто равнодушное лицо. Ничего, подождём, пока все устаканится, как говорил ныне покойный Саша. Ещё потребуем ответа у Артёмчика, что за странно теплые отношения между ним и неведомой Валерией.

– А это, моя дорогая, многие и многие тысячи!

Если бы я не знала своего мужа, подумала бы, что его так возбуждает именно будущая сумма в дипломате.

– Не спеши радоваться, вам ещё с совхозом рассчитываться.

Вам! Теперь уже одному Артёму за двоих.

– Да! Но и нам кое-что останется! – и спохватился – Санька-то умер! И будто съежился.

Человек никогда не привыкнет к смерти. И не смирится с её неизбежностью…

Некоторое время мы ехали молча, погруженные каждый в свои мысли. У меня они – ярко выраженного красного цвета. Такие деньги разве в "КамАЗе" перевозят?

– О чём задумалась? – Артём положил руку мне на колено, не переставая следить за дорогой.

Какие бы разногласия между нами не происходили, мы все ещё чувствуем настроение друг друга. И, понятное дело, муж ощущал исходящие от меня флюиды тревоги.

– Боишься, когда страшно? – пошутил он.

– Боюсь, – согласно кивнула я и пояснила. – Если всё так, как сказала ваша распрекрасная Валерия, то деньги, которые мы повезём обратно, банк транспортировал бы в бронированном автомобиле. Боевики смотрел?

– Смотрел, – ухмыльнулся муж.

– Но считаешь, что в нашей стране бандитов нет?

– Не считаю.

Левой рукой Артём продолжал крутить руль, а правой достал из-под сидения что-то, завернутое во фланелевый лоскут, и положил мне на колени.

– Взгляни!

– Что это? – я развернула тряпицу и замерла от завораживающего матового отсвета металла. – Ух, ты!

– "Макаров", – небрежно пояснил Артём.

– Пистолет?

– Нет, орехоколка! – хмыкнул он и нарочито небрежно пояснил. – Дружбана встретил – прапорщиком служит. Предложил купить. Недорого.

– Но ведь у тебя нет лицензии! – законопослушный гражданин опять проснулся во мне.

– Зато есть умение. Ты ведь не думаешь, что я стану палить в белый свет, как в копеечку, по поводу и без?

– Я-то не думаю, но хорошо бы и милиция была со мной солидарна.

– За что я люблю тебя, жена моя, так это за здравомыслие, – высказался муж.

Он забрал у меня оружие и спрятал в прежнее место. Я лишь успела спросить:

– Он заряжен?

– Понятное дело. Маслинами.

И подмигнул.

Правду говорят, мужчины – большие дети. Вот и Артём. Раздобыл себе игрушку – всего лишь пистолет "макаров", за одно хранение которого может получить срок, но он об этом не задумывался. Мне даже казалось, что наедине с собой он нет-нет, да и доставал его. Полюбоваться.

О том, что пистолет могут найти наши органы правопорядка, я старалась теперь не думать.

Глава седьмая

До места разгрузки мы добрались в одиннадцатом часу вечера. Обещание ехать со скоростью черепахи – Артем конечно же не выполнил. Профессионалов трудно винить в том, что они даже в экстремальных условиях не хотят опускаться ниже своего уровня.

Как я поняла, город, в который мы приехали, не слишком большой, но территория базы поразила меня своими размерами. Наверное, здесь могла бы хранить свою технику вся российская мотопехота. Огромные, уходящие к горизонту, здания складов, и всё это, обтянутое плотными рядами сетки и колючей проволоки. Представляю, что будут думать наши потомки, в очередной раз сталкиваясь с былым пристрастием россиян к гигантомании.

Высокий, подтянутый охранник в пестрой камуфляжной форме, прикрикнул на двух овчарок-кавказцев, которые бесновались за металлической сеткой ворот.

– Валерия Степановна? – переспросил он у Артёма. – А как же, распорядилась. И ребят-грузчиков для этого задержала. Предупредила, что товар у вас текучий… Вон они в нашей будке в домино режутся. Ко всенощной приготовились. Небось, обрадуются, что вы раньше обещанного приехали. Разгрузят по-быстрому, и по домам, а получат, как за всю ночь… Заезжайте!

Он загнал овчарок в специальный бокс, зашёл в свою будку, где у него, по-видимому, был пульт, и ворота поехали в сторону, освобождая нам проезд.

Грузчики так споро и слаженно приступили к работе, что сразу стало ясно – это профессионалы. То-то моя мама посмеялась бы: грузчик, и профессионал. Мол, что за профессия, бери больше – бросай дальше!

Откуда у неё такое пренебрежение к рабочим профессиям, я не знаю, при том, что она сама – интеллигентка в первом поколении. Но о маме – это так, между прочим. Как в одном известном анекдоте: я всегда о ней думаю.

А у наших грузчиков движения были согласованные, как в ансамбле танца. Удлинялся штабель – удлинялась цепочка, укорачивался – менялся и строй. Штабель формировали скупыми точными движениями. Ни один ящик не нависает над другим, как грани в кубике Рубика.

Какой-то небольшого роста мужичок, которого я не сразу заметила, сновал между ними с блокнотом в руках, время от времени что-то чёркая в нем. И командовал:

– Всё, сюда хватит! Начинайте следующий.

Артем тоже решил поучаствовать в выгрузке. Я этому ничуть не удивилась – он никогда не мог просто наблюдать за чужой работой. В старой, выгоревшей майке он отличался от северян, как белый медведь от бурого. Хоть и заняты были работой грузчики, а поглядывали на его бронзовую кожу с интересом:

– Где это ты так загорел?

– На Канарах, – не моргнув глазом, ответил он.

Грузчики рассмеялись его шутке. Шофёр, и на Канарах? А мой муж просто любил работать на даче, сняв все, что можно, уже с марта…

Стоп! Но в этом году на дачу с нами он не ездил. А я сама побывала там всего один раз. С детьми. Решила, что если наш брак летит в тартарары, то пусть и дача провалится вместе с ним! Что мне, больше всех надо? Необходимые продукты я могу купить и на рынке. Слава богу, пока денег хватает!

А всё же надо будет и мне поинтересоваться у супруга, где он успел так загореть? Неужели сам ездил на нашу дачу? Может, и не нашу, а к какой-нибудь белокурой Зинке?.. Нет, буду лучше просто смотреть на грузчиков или думать о чём-нибудь постороннем!

Чего вдруг я стала мысленно сочинять оду ручному труду? В начале двадцать первого века! Если вдуматься, это грустно.

Вряд ли у тех же японцев или американцев есть вот такие многокилометровые базы, на которых господствует ручной труд!

Потом я устала размышлять и задремала в кабине. И проснулась от прикосновения Артёма.

– Выходи, Белка. Мы машину здесь оставляем. Охранники не возражают. Возьмем только сумку с вещами. Один из парней-грузчиков согласился подбросить нас до гостиницы.

– Что, машину уже выгрузили? – недоверчиво поинтересовалась я.

– Выгрузили. А ты хотела проторчать здесь всю ночь?

Нет, я этого никак не хотела. Артём вытащил нашу дорожную сумку, я взяла свою маленькую, с косметичкой, кошельком и ключами, и мы двинулись к машине того самого парня.

Это оказалась какая-то огромная черная иномарка.

– "Ситроен"! – гордо пояснил парень, распахивая передо мной переднюю дверцу.

На заднем сидении были навалены какие-то вещи, там и примостился мой муж.

Я сразу поняла, что наш водитель – завзятый автолюбитель. Из тех, что могут сутками говорить о машинах, так же, как другие мужчины говорят о женщинах.

Собеседника во мне парню найти не удалось, потому он всё время поворачивался к Артёму, из-за чего я всю дорогу до гостиницы боялась, что он врежется во что-нибудь.

– Два раза с другом машины из Германии гоняли! – тараторил он. – В первый раз на продажу, а потом уже для себя. Товарищи подначивали, мол, зачем взял такую большую. А мне нравится. Вот поднакоплю денег, раздобуду себе "ягуар" или "лендкрузер". Большому кораблю – большое плавание!

"Большому кораблю – большую торпеду! – мысленно процитировала я "Русское радио". Хоть бы ты заткнулся и смотрел на дорогу!"

А тот продолжал трещать, время от времени поглаживая машину по передней панели, как мужчина гладит любимую женщину по бедру.

– Шикарная, правда? Многие хотят японские машины. Те, конечно, умные, со всякими там наворотами, но по мне – маловаты. В такой машине сидишь, как пуговица в металлической коробке…

Ты посмотри, какое у него поэтическое воображение!

– Говорят, машины лучше всего гнать караваном, – подал голос Артём. – Не так рэкет достаёт.

– А мы и ехали караваном. Восемь машин. Скорешковались с ребятами из Питера. До нас на дороге случай был, питерцы рассказывали. На перегонщиков поляки напали. Да, оказалось, не на тех. Крутые ребята такой груз везли… Вы понимаете, какой?

– Догадываюсь, – кивнул мой муж.

– Получилась у них дуэль. На автоматах. Народу положили! Мы через два дня после того случая ехали, даже на обочинах никого не было. Кровь, говорят, брандспойтами смывали…

Он нас довёз! Слава богу! Не ударил об столб, не опрокинул в кювет. Остановился прямо возле гостиницы и, наверное, удивился горячности, с которой я его благодарила.

– Ты – чего? – удивился Артём; он знал, что я ни перед кем обычно не расшаркиваюсь, а тут чуть ли не в пояс кланялась.

– Я думала, этот придурок нас живыми не довезёт.

– Испугалась? Тю, глупая, меня бы спросила. Парень – талантливый водитель. Ему можно было бы спокойно завязать глаза…

– Этого только не хватало!

– Ладно, пошли, трусишка! Надеюсь, в этой гостинице есть дежурный администратор, а также свободные номера. Спать хочу – спасу нет!

Гостиница была шикарная. Если и не пятизвездочная, то достаточно звёздная, чтобы ошеломить приезжего человека, не готового встретить подобный комфорт в провинциальном городке. Тем более, что ни олимпиад, ни международных симпозиумов в нём проводить не собирались.

Но ещё страннее оказалось для нас предложение администратора: свободны всего два номера-люкса. На выбор. Может, у них производился ремонт или город отдал номера съезду местных цветоводов? Стоимость предложенного нам номера за сутки проживания равнялась приблизительно стоимости итальянских кожаных сапог на натуральном меху.

– Может, у них в номере из кранов течет не вода, а дагестанский коньяк, – нервно пошутила я; выбрасывать такие деньги на ветер!

– Ничего, дорогая! – успокоил меня Артем. – Мы это заслужили. Отоспимся. Отдохнем, как белые люди. Говорят, Валерия Степановна появляется в офисе не раньше девяти.

– Что, и ради клубники своему правилу не изменит? – неприязненно буркнула я.

– Не знаю, будем готовиться к худшему. Не ворчи, малыш, нам предстоит обратная дорога, думаю, не из легких. Так что, давай всё же попробуем как следует отдохнуть.

"Малыш"! У Артема вырвалось слово, которым он называл меня когда-то, а я ностальгически вздохнула про себя. Всё это психологические трюки, направленные лишь на то, чтобы погасить моё раздражение. Ладно, в самом деле, может, хватит изображать из себя кобру? Ласковую и добрую, как сказала известная поэтесса.

Ресторан, буфет, бар – всё это в гостинице было уже закрыто. Звездным отелям такое не к лицу. Цветоводы рано ложатся спать, что ли? Правда, почти всё для ужина нам удалось приобрести у дежурной по этажу, которая, против ожидания, не спала и даже предложила нам бутылку хорошего марочного вина.

Привыкнув с недоверием относится к российскому сервису, мы с удивлением обнаружили номер, прямо-таки сверкающий чистотой и снабженный всеми необходимыми – и работающими! – устройствами. На месте даже пульт цветного телевизора. Холодильник "Стинол" явно новый. На паркетном полу не традиционное покрытие, а хороший ковер.

Меня не оставляла уверенность, что я все-таки обнаружу некую деталь, которая сразу поставит всё на свои места. Что-то должно быть сугубо наше, то, к чему мы привыкли, и что наверняка выбьется из "звездного" уровня.

В ванной комнате на месте были все краны и зеркала. Всюду виднелись приклеенные этикетки: "продезинфицировано".

А вот огромная двуспальная кровать покрыта цветным нейлоновым покрывалом с рюшечками. Когда-то давно точно такие привозили из загранки советские моряки, а жены торговали ими на барахолке. Я знаю об этом потому, что когда-то о таком покрывале мечтала моя мать – на старые деньги оно стоило сто двадцать рублей.

Покрывало мы купили, и оно благополучно отслужило свой век… Где же взяли такие работники гостиницы? На каком-нибудь складе, где рачительный завхоз не мог найти им применения?

Глупо. Глупо вот так стоять перед кроватью и рассуждать о вещах четверть вековой давности. По большому счету, для меня совершенно неважных.

А все оттого, что я вдруг оробела перед этой огромной кроватью, будто девчонка. Будто мне предстояла брачная ночь с совершенно незнакомым человеком.

Но вот что ни с чем не вязалось: почему так страстно смотрит на меня Артём? Разве нет между нами десяти лет супружеской жизни, на закате которой – как я думала! – мы изрядно друг к другу охладели?

Наконец я решила растянуться на прохладных простынях.

– Драться не будешь? – нарочито робко спросил Артем; лег рядом и притянул меня к себе.

Мы всё забыли. И всё вспомнили. Смешно! В чужом городе. В номере, снятом на одну ночь. Всплыло то, что казалось навеки похороненным в самой глубине наших душ.

Наверное, это вовсе не бог обрекает людей на страдания. Они сами не могут не страдать. Хорошая жизнь им приедается, и они начинают её портить. Изничтожают в себе тепло и нежность, чтобы потом мечтать о потерянном рае и делать вид, что на земле его создать невозможно.

Я лежала на плече Артема и чувствовала, как в меня легким потоком вливается благодать. Только что во взрыве наших чувств сгорело нечто тёмное и страшное, отчего мы оба почувствовали невыразимое облегчение.

– Чего тебе сейчас хочется? – спросил он.

Может, и мне, как героине рассказа О.Генри, пожелать, например, персик, чтобы любящий муж ушел в ночь искать его. Попал в какой-нибудь ночной ресторан, истребил тамошнюю мафию, принёс его мне, а я бы проворковала:

– Гадкий мальчик, разве я не говорила тебе, что хочу апельсин?!

И поняла, что хочется мне совсем другого.

– Хочу закричать на весь свет.

– Закричать? – переспросил он со смехом. – Караул, изнасиловали?

– Ох, поручик, – вспомнила я анекдот про поручика Ржевского, – вы как всегда всё опошлили. Я хотела закричать: люди, не бойтесь любить друг друга, пока не поздно!

– Выдумщица! – хмыкнул муж и ещё крепче прижал меня к себе.

Я промолчала ещё кое о чём: мне хотелось плакать. Потому, что я чувствовала, сгореть-то сгорело, да не всё. Видно, слишком короткой была вспышка пламени.

Ушло раздражение. Злость. То, что лежало на поверхности. Но что-то в глубине осталось. Как заноза. Тащили мы её, тащили, но, как всякая застарелая заноза, она не была достаточно крепкой. Обломилась. Маленький кусочек её застрял в мягкой плоти, не давая ранке зажить. А чтобы его вытащить, нужен какой-то другой инструмент…

Проснулась я поздно. От запаха кофе. Он казался таким близким, осязаемым, пар словно щекотал мне ноздри. Я открыла глаза, и точно: прямо возле подушки, на тумбочке стоял поднос с завтраком – творог, сметана, свежие булочки. Венчал всё блестящий кофейник. Прям как в лучших домах: кофе в постель!

Откуда-то слышалось тяжелое дыхание: хэк! хэк! Я скосила глаз на лежащий у кровати ковер. Что происходит, любимый супруг отжимается! И, видно, давно. Потому и дыхание учащённое, а от лба к носу ползут капли пота.

– Мсье, – заметила я словами из анекдота, – ваша дама уже ушла.

От неожиданности он захохотал и упал носом прямо на ковер. Тёмка делает зарядку! Когда это было? По крайней мере, я не видела такого уже несколько лет.

И, конечно, мне приятна его забота. Кофе в постель он не подавал мне тоже очень давно.

Я опустила ноги на пол.

– Нет-нет, дама не должна утруждать свои прелестные ножки!

Он подхватил меня на руки и понес к ванной.

– Темка, тапки остались у кровати!

– Я принесу.

Он поставил меня под душ и включил воду.

Господи, если бы так было всегда! Расскажи я об этом подругам – не поверят. Скажут: начиталась любовных романов. Мол, такого не бывает. Муж не может одновременно быть и любовником. Мои подруги очень умные, их на мякине не проведёшь. Тех подруг, с кем я вижусь изредка. С кем училась в институте. Или в школе. Но Танька бы поверила. И как человек, обжёгшийся на молоке, вздохнула бы:

– Вот только надолго ли?

Гостиницу я покидала не без сожаления. Именно здесь мой любимый приоткрыл наконец стенки раковины, в которую спрятался… От меня, что ли?

Приоткрыл. Но мне этого мало! Как заставить его впредь эти самые створки не захлопывать? Может, мне разбить его раковину чем-нибудь потяжелее?..

К офису Валерии Степановны мы подъехали на "КамАЗе". У гостиницы поймали такси, доехали до базы, пересели на фуру – теперь нам надо получить деньги, и домой! Отсюда, как объяснил Артём, всего полкилометра до шоссе. Основной трассы, ведущей прямо к нашему родному городу.

– Я пойду с тобой.

– Ещё чего, подождёшь в машине.

– Машина мне ещё успеет надоесть. А так – я сяду где-нибудь в коридоре и почитаю. Ну, пожалуйста, Темка, никто не узнает, что я – твоя жена! Скажу, что у меня дело к Валерии Степановне. В крайнем случае, попрошу у неё работу…

Артем против воли улыбнулся.

– Посмотри, что я купила в гостиничном киоске.

Я помахала у него перед носом только что купленным романом Джоанны Линдсей в яркой суперобложке. Любит она описывать "напрягшиеся соски" своих героинь, всех, как одна, гиперсексуальных, которые млеют в любовном угаре и не помнят себя уже после первого поцелуя.

Всегда можно предсказать, чем её роман закончится, но читать его легко, и это то самое чтиво, которое придумано для чтения-времяпровождения. Можно проглядывать его наспех, по диагонали, не запоминая страницы, на которых остановилась. И вообще, не запоминая сюжета.

– Смотри, Артёмчик, – пригрозила я, – будет хуже, если мы войдём в офис рука об руку. Разве ты не этого боишься?

– Не сочиняй, – рассердился Артём. – Я ничего не боюсь. У меня просто не будет времени уделять тебе внимание.

– Понятное дело, ты меня стесняешься, – продолжала хохмить я, – но если притвориться, что мы незнакомы…

– Ладно, иди, где хочешь садись, и не обижайся, что мне будет не до тебя.

Ему надоело препираться со мной. Да я и сама недоумевала, чего так прицепилась к этому офису? Вполне могла посидеть, почитать в сквере, напротив.

Артём прошёл в небольшое двухэтажное здание с бронированной дверью и фигурными, покрытыми чёрной с золотом краской решетками на окнах – смесь дурного вкуса с хорошими деньгами.

Подождав пару минут, я тоже пошла следом. Благо, дверь офиса открыта, а сидящий чуть поодаль охранник лишь проводил меня ленивым взглядом. Впрочем, не без интереса.

Дверь с табличкой "Директор" – я слегка прикрыла её, чтобы прочесть надпись – тоже распахнута. Скорее всего, Артем зашёл именно в неё. А я вроде равнодушно прошла мимо, к стулу у окна, стоящему прямо за дверью, и успела заметить небольшую приёмную, в которой никого не было, и ещё одну, тоже настежь открытую. Здесь всё словно напоказ: мол, смотрите, мы люди честные, нам скрывать нечего…

Я и вправду услышала голос Артёма, хотя голос его собеседницы был еле слышен.

– … сходи, подпиши у главбуха… Надо же, Саша умер, такой молодой! Вот несчастье-то!

Я услышала теперь уже удаляющиеся шаги Артема, но за открытой дверью ему не было видно меня. И хорошо. Зато я выглянула из-за двери, чтобы увидеть спину идущего по коридору мужа.

Очень удобное у меня место! Именно из такого хорошо наблюдать за всеми входящими, оставаясь незамеченной самой.

Стула, на котором я сижу, из коридора не видно, пока дверь директорского кабинета открыта. Стоит Валерии Степановне её закрыть, как меня тут же обнаружат. Только это уже фантазии. За кем мне наблюдать в незнакомом городе, мне нужно всего лишь спокойно почитать, пока мой муж делает свои дела. В общем, я с легким сердцем погрузилась в историю героини романа, ирландки, оставшейся без родителей в пятнадцать лет, в огромном средневековом замке…

Глава восьмая

Я так зачиталась, что не сразу услышала шаги какого-то мужчины, прошедшего в кабинет директора. По походке стало ясно, что это не Артем, и потому поначалу я не обращала внимания на разговор, который происходил между пришедшим мужчиной и женщиной, остававшейся в кабинете.

Она вышла к нему в приемную, так что за дверью в моем закутке было отчетливо слышно каждое слово.

– Говорят, приехали.

– Ночью уже разгрузили.

– Как товар?

– Не больше ящика отбраковки, я даже не ожидала.

– Значит, все, как договорились?

– И даже в улучшенном варианте. Водитель приехал один, без напарника.

– Один с таким грузом? Не мудрит ли он?

– Успокойся, Рафик! Ты много видел умных среди дальнобойщиков? Каждый из них мечтает за один рейс сделаться миллионером. А плата за риск?

Женщина хохотнула.

– Ты права, это – самая большая нынче плата.

– Ладно, не буду тебя томить: похоже, в этом деле нам сам черт ворожит – выехали-то они вдвоем, да напарник в дороге умер. Видимо, инфаркт. Таких чистых я вам ещё не сдавала. Во-первых, груз не государственный, а их собственный, значит, и шума будет немного, во-вторых, фура новенькая. По документам ей всего второй год.

– Ничего не скажешь, ты неплохо поработала. У меня и на "КамАЗ" покупатель уже есть. А то, что шофер один, вправду облегчит дело. Один, как ни крути, не два!

Теперь оба рассмеялись. И только тут я сообразила, что говорят они об Артёме! И хотят ни много, ни мало… Догадка, озарившая меня, была так страшна, что я боялась ей верить.

– Мой процент – прежний? – спросила женщина. – Или будут премиальные?

– Посмотрим, – уклончиво ответил мужчина. – Чего делить шкуру неубитого медведя?

А Валерия Степановна – я не сомневалась, что это была именно она напутствовала:

– Вы там поосторожней!

– Не впервой.

– Да смотрите, не в городе.

– Не учи отца трахаться!

– Главное, чтобы менты вас не заподозрили. Могильный-то по телевизору хвастался, что они напали на след банды, которая грабит большегрузы и убивает шофёров.

– Ну, наш-то шофёр без груза. Кто знает, что он повезёт такие деньги? Вряд ли они кому-нибудь об этом докладывали…. А шофёр просто сгинет, да и всё. И никаких следов… Ты сама своё дело как следует сделай. Чтобы комар носа не подточил.

– Когда я вас подводила? Документы давно готовы. Груз нам доставлен в погашение прежнего долга, так что ни о какой наличке не может быть и речи. Мой главбух понимает, что по-другому нельзя. Разве что, он может проболтаться. Но пока суд да дело… Словом, это мои проблемы.

– В крайнем случае, решим и эту, – уверенно проговорил мужчина.

Они опять посмеялись. Потом женщина продолжила.

– Шофёр согласился, чтобы наличные в документах не показывали. Он лишь подпишет, что у автохозяйства к нам претензий нет.

– Деньги все, без обмана? Надеюсь, кукол нет?

– Что ты, Рафик, разве я бы посмела? Да и шофера раньше времени к чему настораживать? Вдруг он надумает пересчитывать. Нам шум вовсе ни к чему…

Я словно приросла к своему стулу. Разве могла я когда-нибудь подумать, что буду вот так сидеть и слушать, как негодяи сговариваются убить моего мужа. И бояться не только пошевелиться, но даже, кажется и дышать. Ведь если здесь меня обнаружат, Артема уже ничего не спасет!

Опустив глаза на страницу, вроде читаю, я не видела ни одной буквы. Что они со мной сделают, если найдут здесь? Задушат?

– Ладно, иди, а то он сейчас вернётся.

С каждым удаляющимся шагом мужчины ком у меня в горле становился все мягче, так что наконец я смогла вздохнуть. Но, однако, выглянуть из-за двери и посмотреть вслед уходящему мужчине у меня не хватило смелости. А вдруг он обернётся?

Вскоре вернулся Артём, но я не стала показываться и ему. Злоумышленники твердо решили – это я поняла из их разговора – никаких действий против Артёма в город не предпринимать. Так что лучше, если они знать обо мне и не будут.

Остается молить бога о том, чтобы мой муж не стал откровенничать на эту тему с Валерией. Рассказывать о жене, которая поехала с ним в рейс. Возможно, Тёмке не много пользы будет от моего присутствия, но даже я могу быть фактором неожиданности для бандитов. Что нам это даст в конце концов, неизвестно, об этом стоит подумать нам вместе с Артемом, не спеша…

Пока что я должна сидеть за этой дверью до последнего. Да ещё и радоваться тому, что не усвоила уроки своей мамы, будто подслушивать чужие разговоры нехорошо…

– Нет, Лера, – услышала я голос Артема, – ты же знаешь, я за рулем не пью. К тому же, ехать мне одному в такую даль. Тут голова особо трезвая нужна… Давай всё-таки переложим деньги в мою сумку… Вот как, ты мне даришь дипломат? Спасибо! Я очень тронут.

– Ну, я не такая уж бескорыстная, – ворковала женщина, – мне ведь с твоей клубники тоже кое-что перепадет.

Потом послышался тяжелый вздох Артема.

– Жаль, Санька не порадуется вместе со мной.

– Кто знает, Артёмчик, может, там ему лучше, чем тебе. В самом деле, такие деньги, ответственность, а ты один. И ехать тысячу километров…

Ах, ты, тварь! Чуть ли не открыто говорит, что ему придётся несладко. Кайфует от своей осведомленности и безнаказанности. Убийца! Жаль, нельзя выйти из-за двери и врезать ей по наглой холёной роже! Несмотря на то, что Валерию Степановну я никогда не видела, представлялась она мне именно такой: наглой и холёной.

Артём пошёл к выходу, а эта Иуда ещё кричала ему вслед:

– Счастливого пути!

Она вернулась к себе в кабинет, и мне было слышно, как преступная баба набирает чей-то номер телефона. Наверное, это тоже напоказ: такой вот допотопный, а не современный телефон.

Медленно на цыпочках я прошла мимо открытой двери и направилась к выходу неторопливой походкой, борясь с искушением помчаться во весь опор.

– Не взяли? – сочувственно поинтересовался охранник.

– Взяли бы, если бы дала! – развязно брякнула я, сама удивляясь прозвучавшей в голосе ожесточенности. – Такого оклада, что они мне предлагают, и на колготки не хватит!

– Ясное дело! – кивнул тот, демонстрируя солидарность. – Не дрейфь, с такими данными ты не пропадёшь…

Я милостиво кивнула товарищу по несчастью – наверняка, и он считает, что ему не доплачивают, на этом его сидячем месте…

Выйдя на улицу, я все-таки ускорила шаг, но пошла не к "КамАЗу", где ждал меня Тёмка, а устремилась по тротуару прочь, хотя и в ту сторону, в какую мы собирались ехать.

Нельзя знать наверняка, что за ним не следят из какой-нибудь стоящей невдалеке машины. И потому, на всякий случай, я продолжала демонстрировать свою непричастность к водителю-дальнобойщику. Пусть наблюдатели так и думают, что он приехал один.

Артём как раз увидел свою жену, которая не только не обращала на него никакого внимания, но, судя по всему, вообще шла куда-то, по каким-то своим делам.

Он резко просигналил, потом ещё раз, но поскольку я на его сигналы никак не прореагировала, поехал следом за мной. Остановился напротив, хлопнул дверцей и выскочил на асфальт. А деньги, между прочим, оставил в машине! Огромные деньги, между прочим!

– Белка! – он схватил меня за руку. – Ты что, обалдела? Скажешь, не слышала, как я сигналил. И не видела нашу машину?

Я улыбнулась ему, как последняя панельная девка, так, что от неожиданности он даже подался назад, выпустив мою руку. Продолжая улыбаться – если за Артемом и вправду наблюдают, пусть видят, что он всего лишь пытается снять понравившуюся ему телку – я прошипела сквозь зубы:

– Улыбайся мне, призывно улыбайся!

Однако, недогадливый муж вовсе не собирался мне подыгрывать, а просто схватил за руку и потащил к машине. Ничего, такое тоже сойдёт. Подумают, что я уперлась, вот шоферюга и решил пустить в ход силу.

– Будь день пожарче, – насмешливо проговорил Артём, усадив меня в машину, – я бы подумал, что тебе напекло голову. Обиделась на меня? Но на что? Куда ты направлялась, поясни мне, недогадливому! И, кстати, где ты была? В коридоре я тебя не видел. На второй этаж поднималась?

– Никуда я не поднималась! Там и сидела, за дверью кабинета твоей прекрасной Валерии!

– Уж не приревновала ли ты меня к этой хищнице?

– Вот именно, к хищнице, точнее и не скажешь! К людоедке! – выпалила я и скомандовала. – Поверни за угол и остановись.

– Не буду я останавливаться! – рассердился Артём. – С чего это тебе вздумалось скандалить? Я не давал к этому никакого повода.

– Останови, – как можно спокойнее повторила я. – Это вовсе не скандал. Мне нужно тебе кое-что срочно рассказать, иначе потом будет не до разговоров.

Наконец он понял по моему виду, что случилось непредвиденное, остановил машину и, облокотившись на руль, покорно кивнул:

– Говори, я тебя слушаю.

– Темка, не паясничай, мне вовсе не до шуток. Боюсь, и тебе скоро будет тоже. Ты не увидел меня в коридоре, потому что стул, на котором я сидела, закрывала открытая дверь кабинета Валерии Степановны. Словно сама судьба за руку привела меня к этому стулу и усадила…

– Белла, я знаю, ты мечтаешь написать роман, но не могла бы ты пока говорить короче и не так по-книжному?

– Хорошо! – рассердилась я, хотя в такой ситуации именно мне нужно было сохранять холодную голову. – Скажу коротко. Мне удалось подслушать разговор между Валерией и каким-то Рафиком. Они договаривались тебя убить и забрать деньги.

– Я забыл, книга, которую ты купила, любовный роман или криминальный?

Артём опять не собирался принимать мои слова всерьёз. Что же делать?

Я нервно сглотнула и предложила:

– Давай я просто перескажу тебе подслушанный разговор, а ты уже сам решишь, так или не так истолковала я то, что услышала.

– Хорошо, рассказывай, – продолжал снисходительно улыбаться Артём, но по мере рассказа лицо его темнело, подобно грозовому небу. – Ты ничего не перепутала?

– Я рассказала только то, что слышала. Думай сам.

Он уставился в одну точку и шевельнул губами, как если бы хотел что-то грубое сказать, но передумал.

– Вот, значит, как они решили? И вправду, зачем брать машину с грузом? Вдруг опрокинется? Вдруг с разгрузкой будут проблемы – не в чистом же поле заниматься ею? Лучше уж сразу взять деньги. А, главное, при любом раскладе тень на Валерию не упадёт. Она и груз приняла без задержки, и расплатилась, пусть даже и с финансовыми нарушениями. Во всяком разе, это не убийство.

Он говорил вслух, рассуждая и прикидывая, и лишь один раз спросил:

– Ты ничего не упустила?

– Вроде, нет… Разве что, этот Рафик упомянул о каких-то куклах.

– О куклах?

– Ну да… Мол, не положила ли Валерия в дипломат кукол. А та запротестовала: как бы я осмелилась…

– Рафик, говоришь? Не иначе, местная "Коза ностра". Небось, куклы Лерочке боком бы вышли. Значит, расчёт мы получили полный…

Я вспомнила, что видела в каком-то нашем фильме, как делали этих самых кукол. Аккуратные кусочки бумаги, вырезанные по размеру купюры, а сверху и снизу по паре настоящих банкнот. На вид – обычная упаковка денег.

Артем помотал головой как конь, отгоняющий мух.

– Чувствовал ведь, что идет слишком гладко. И Санька предупреждал. Недаром же он всю дорогу был как на иголках. А эти её извинения, что на обратный путь не успела товар подготовить… Три ящика клубники забраковала…

– А Рафику этому сказала, что один.

– Даже в мелочах не может не надувать. Связаться с таким человеком!

– Но деньги-то в дипломате настоящие. Давай обратимся в милицию.

– Малыш, какая милиция! Валерия всё рассчитала тонко. Ведь по документам никаких денег у меня нет. А иначе – подоходный налог, налог с продаж и прочее… В глазах закона я – преступник… Да обратись мы в милицию, деньги у нас конфискуют, и всё! А как с совхозом расплачиваться?

– Значит, у нас нет никакого выхода?!

Сказать, что я была просто в отчаянии, значит, ничего не сказать.

– Как это, нет, – есть! – Артем вытащил из-под сидения свой "макаров". – Кто предупрежден, тот вооружен. И в прямом, и в переносном смысле.

Мне хотелось плакать. Рыдать и рвать на себе волосы. И посыпать голову пеплом.

Когда я провожала Артема в армию, а потом ждала, никогда я так за него не боялась. А он ведь и по боевой тревоге поднимался, и с парашютом прыгал. Отчего же сейчас я умирала от страха?

Артем запихнул пистолет за пояс брюк и прикрыл его длинной просторной футболкой.

– Этот приз, мальчики, ещё нужно заработать!

Лицо моего мужа было решительным и спокойным, но я могла представить, что творится у него на сердце. Один в поле не воин?.. Или как у Заболоцкого: "Он воин в поле, даже и один".

Я поймала себя на том, что не до конца верю в происходящее. Словно смотрю фильм, очень похожий на реальную жизнь. Такого не могло быть! Мы обычная, рядовая семья, и вдруг какие-то убийцы. Хочется рассмеяться, да вот скулы свело…

– Сейчас я отвезу тебя на автостанцию, – сказал Артем. – Благо, она в черте города. Поедешь домой на автобусе…

– Даже и не думай! – не очень вежливо прервала его я, не желая слушать. Бросить мужа одного в такой опасный момент? Да за кого он меня принимает?!

– Белла!

Не слишком ли часто в последнее время муж стал называть меня полным именем, что прежде делал лишь в минуты крайнего раздражения. Раньше это могло меня задеть, но теперь не произвело никакого впечатления.

– Не старайся, не из пугливых!

– Пойми, Белка, ты свяжешь мне руки!

– Ага, и ноги. Ты подумал, как можно одновременно стрелять и рулить? Даром что ли Саша учил меня водить вашу машину?.. Скажи, ты когда-нибудь мне изменял? Ну, там с плечевыми или ещё как?

Последнюю фразу я проговорила безо всякого перехода и не могла отказать себе в удовольствии полюбоваться на его отвисшую от удивления челюсть.

– При чем здесь это? Я знаю, ты превосходно умеешь заговаривать мне зубы, но не в такой же момент!

– А вот я тебе не изменяла.

Не знаю, чего вдруг меня понесло? Нашла время выяснять отношения. Но получилось, что ткнула в самое больное место. Лицо Артема на глазах неприятно изменилось. Взгляд стал замкнуто-презрительным, будто он столкнулся с чем-то грязным, недостойным, тем, чего от меня никак не ожидал. И потому считал всего лишь гнусной притворщицей.

Я знала своего мужа достаточно, чтобы и без слов прочесть на его лице: другая женщина постаралась хотя бы не нарываться на грубость. Он даже отвернулся от меня и смотрел в окно, будто именно там происходило сейчас самое интересное.

– Иван Александрович тебя видел.

– Какой Иван Александрович? Где?

– Не притворяйся, – произнес Артем устало, – у нас нет времени выслушивать сказки.

– Нет уж, ты скажи, – уперлась и я; даже если мне суждено умереть, я хочу прежде избавиться от клейма предательницы. Не очень заслуженного.

– Пожалуйста. Иван Александрович – наш главный механик. Он хороший мужик, не какой-нибудь дешёвый сплетник. Но однажды он поинтересовался, не развелись ли мы с тобой? Я сразу догадался, что вопрос задан неспроста. А он тут же пошёл на попятную. Мол, возможно он что-то не так понял, или перепутал меня с кем-то. Но ты же знаешь, если я в кого-то вцеплюсь…

– Знаю, ты как бульдог, зубов не разжимаешь!

– Вот именно, так что главмех против меня не сдюжил. И рассказал со всякими экивоками и отступлениями, вроде того, что он мог и ошибиться. И чем больше он говорил, тем я больше убеждался, что никакой ошибки не было. Продолжать?

– Продолжай, – упрямо сказала я; чего, чего, а твердолобости и мне хватает.

– В общем, он был в ресторане в компании жены и друзей, а за соседним столиком отдыхала некая пара, причем, женщина показалась ему странно знакомой. Потом он сподобился лицезреть жаркие объятия указанной пары. Правда, до конца ему досмотреть не удалось, торопился с женой домой.

– Ах, вот оно что! – я растягивала слова, стараясь не спешить с ответом, потому что слишком много чувств обуревало меня в тот момент; они мешали мне отреагировать на слова мужа как должно, но в конце концов всё отступило перед охватившим меня бурным негодованием.

– Лучше бы ты меня ударил! Избил, как собаку. Убил наконец! Но нет, вместо этого день за днем, месяц за месяцем ты предпочел отравлять жизнь себе и мне! Я думала, ты меня разлюбил. В твоем взгляде была такая ненависть! Я думала, ты полюбил другую женщину…

– Как я мог полюбить кого-то, если люблю тебя, идиотка! – крикнул он, и рука его, дернувшись, сжалась в кулак.

– И это ты называешь любовью мужчины? Страдать молча? Дурак ты, Тёмка! Вместо того, чтобы задать мне всего один вопрос.

– И чтобы ты ответила? – взорвался он.

– Что я один раз поцеловалась с этим… человеком, и только.

– И только?!

– И только! Это была ошибка. И целоваться мне вовсе не понравилось. И я прошу у тебя прощения за этот дурацкий поцелуй. Я давно раскаялась и поняла, что кроме тебя мне никто не нужен.

– Странно у тебя получается, – покачал головой Артем. – Чтобы понять своё отношение к мужу, надо целоваться с другими мужчинами… Браво!

Я вовсе не думала, что он вот так сразу возьмёт и простит меня. Слишком глубоко он был оскорблён и уязвлён, но я знала, я чувствовала, что лёд все-таки тронулся, что никакая опасность в лице бандитов всей страны не может омрачить этого светлого мига в наших отношениях. Но я всё же сочла нужным уточнить:

– Не с другими, а с другим. Конечно, и это непорядочно, но ведь я прошу у тебя прощения. Или ты меня не прощаешь?

– Не знаю.

– Тогда поехали, – я толкнула его в плечо. – В таком случае, мне терять нечего, и если со мной что-нибудь случится, ты не будешь очень горевать, верно?

– А как же дети?

– У них есть дедушки и бабушки, не пропадут.

– Смотри-ка, на войну собралась! – насмешливо фыркнул Артём. – Можешь не напрягаться: крутые мальчики, решившие навариться на халяву, получат достойный отпор и сбегут с поля сражения.

– И потому ты решил отправить меня на автобусе?

– Я изменял тебе, – невпопад сказал муж.

Если его признание преследовало цель вывести меня из себя, то никакого успеха Артём не достиг. Может, в другое время я испытала бы шок, а теперь… Потрясения не больше, чем если бы он сказал мне: "Я порвал новую рубашку". Что это, отсутствие женской гордости? Конечно же, нет. Просто на весах с одной стороны жизнь любимого человека, а с другой – уязвленное самолюбие. И я выбрала жизнь. Потому спросила равнодушно:

– И как, понравилось?

– Так себе, – он пожал плечами.

– А со мной тебе было лучше?

– Спрашиваешь!

– Тогда я тебя прощаю.

В глазах Артема мелькнула растерянность. Хитрый морпех ждал от меня совсем другой реакции, после которой ему оставалось лишь отвезти меня на вокзал. А вот вам, индейская хижина, фиг вам!

– А я и не удивлен: твой поцелуй куда хуже моей измены!

– Даже так?

– Ты ушла от меня в самую неподходящую минуту. Именно тогда, когда я в тебе больше всего нуждался. Мои дела вдруг разладились, всё шло наперекосяк, и что я получил от любимой жены? Внимание, интерес к моим проблемам, элементарное сочувствие? Ничуть не бывало! Холодное равнодушие вперемешку с поисками более достойного супруга…

– А вот это уже подло! Никакого другого супруга я не искала!..

Трудно сказать, почему мы сидели в кабине фуры, в чужом городе, съехав на обочину дороги, и пытались выяснить, кто в нашем взаимном охлаждении больше виноват.

И знали, что всего в нескольких километрах отсюда нас уже ждут, чтобы отобрать с таким трудом заработанные деньги. И может статься, что это наше последнее общение друг с другом. Но вместо того, чтобы обняться покрепче, мы ругались и… оттягивали момент встречи с неизбежным.

Глава девятая

По городу мы проехали беспрепятственно. Да и кто без нужды стал бы нас здесь останавливать? Мало ли приезжает в город большегрузов – районный центр всё-таки. С его-то многокилометровой базой, откуда товары расходятся по многочисленным сёлам и поселкам.

Кто бы нас ни остановил, тотчас отпустит. Что взять с фуры, которая возвращается порожняком? Можно, конечно, попенять на бесхозяйственность такая огромная машина возит "воздух". Но и на этот случай у шофера найдётся оправдание – не оказалось груза на обратную дорогу.

Вряд ли кому в голову придет заглянуть, например, под сиденье водителя. Или в нашу дорожную сумку с бельем, на дне которой лежали банковские упаковки крупных российских денег.

Или в дипломат, в котором вместо этих самых денег лежала теперь Темкина парфюмерия, мой шампунь, и с трудом втиснутое большое махровое полотенце. Независимый эксперт только головой покачал бы – это ж надо, так использовать дипломат!

Мы с Артемом опять замолчали. Каждый, так сказать, переваривал полученную информацию. Я таки добилась своего, узнала, что за черная дыра образовалась в наших отношениях. "Узнала? Рада? – ехидно спрашивал внутренний голос. – И что теперь будешь с этим знанием делать?" – Злиться буду! Он, видите ли, ещё не решил, прощать меня или нет! Если уж на то пошло, у меня куда больше повода для возмущений. А поздние приходы домой, а постоянные пьянки…

– Где же ты, интересно, бывал ночами? С кем ты проводил время, когда приходил под утро? – наконец не выдержала я.

– А? Что? – Артем точно вынырнул из глубокого забытья.

– Не притворяйся, ты все слышал!

– Елки-моталки, о чём ты думаешь!

– Думаю, с кем ты гулеванил всё это время. Её зовут Зина?

Артем посмотрел на меня долгим взглядом.

– Недаром, какой-то мудрец сказал, что логика женщин – отсутствие всякой логики. Надо же, какую-то Зину выдумала! У меня нет знакомых с таким именем.

– А какие имена у твоих знакомых?

– Мочало – начинай сначала! Белка, не хочу тебя пугать, но… словом, козе не до… сама знаешь, чего, когда хозяин с ножичком стоит.

– Ладно, – согласилась я, – помолчу пока. Но учти, когда мы из этого дерьма вылезем, ты от меня так просто не отвертишься!

Конечно, я вовсе не была так глупа, как старалась казаться, но мне хотелось хоть немного разрядить свой собственный страх, если не сказать, панику. И выражение лица моего мужа меня пугало. Он напоминал мне индейца, который вымазал лицо жертвенной кровью, чтобы пойти убивать.

– Если мне удастся выскочить на основную трассу, – будто самому себе сказал Артем, – у них возникнут некоторые трудности: оживлённое движение, "гаишники" в великом множестве…

Мы проехали ещё несколько километров.

– Размечтался о трассе. А они, голубчики, тут как тут!

– О чем ты? – не сразу поняла я.

– Видишь, впереди две легковушки будто невзначай перегородили дорогу? Это как раз тот самый выезд на трассу, о котором я говорил. Пятнадцать километров он бы добавил, но в плане безопасности…

– Ты говорил, они ждут нас на другой дороге.

– Надеялся. Обычно мы ею ездили. Но, очевидно, информация у них на уровне. Так сказать, служба слежения оборудована надлежащим образом…

– Чего там особенного, в их слежении? Наверное, просто мобильники.

– Мобильники-дебильники… Куда шагнула техника, поспеть бы нам за ней!

Он бормотал что-то, похожее на стихи. По крайней мере, звучали они в такт, который Артем, как и Саша, отбивал на руле.

По виду мой муж был совершенно спокоен, зато я, кажется, себя не помнила от страха. Но показывать этого нельзя, потому я сжалась в комок, сцепила зубы… Он ведь отправлял меня прочь. И уговорами, и угрозами, но я висела на нем как тот самый бульдог и приговаривала, что если нам суждено умереть, я хочу, чтобы это произошло в один день…

– Значит, на трассу нас решили не выпускать, – опять размышлял вслух Артём. – Предпочитают разделаться с нами в этом аппендиците. Тут, похоже, нет никакой власти, кроме друзей Валерии Степановны. Загоняй сюда любую машину и потроши, сколько душе угодно.

– И что ты придумал?

Я поняла по лицу Артема, что у него созрел некий план.

– Для начала сделаем вид, что мы испугались, и последуем туда, куда нас направят. Если скажу: прячься! – немедленно садись на пол.

Это мне муж уже толковал. Ещё в городе, когда ему понадобилось заезжать к человеку, о котором он сказал одно слово: кузнец.

Кузнецов я с детства представляла себе высокими, плечистыми, с пышными русыми волосами, подстриженными под горшок, которые поддерживает проходящий по лбу кожаный ремешок. А ещё непременно закатанные у локтей рукава и кожаный фартук.

Кузнецы должны были подковывать лошадей, а также ковать холодное оружие: мечи, сабли, кинжалы, в крайнем случае, такое орудие производства как серп…

Зачем шофёру-дальнобойщику может понадобиться кузнец? Разве что, срочно выковать деталь, которую негде купить.

Но со двора, где жил загадочный мастер – мне так и не удалось его увидеть – Артем принес две толстых металлических плиты, которые он установил по обе стороны от сидений, напротив дверей кабины.

Он с трудом протиснулся на своё место, захлопнув дверцу с моей стороны.

– Ты будто сейф мастеришь, – неловко пошутила я, не сразу поняв, к чему его приготовления.

– Мастерю я, Белка, бронированные двери. Жаль, что не могу сделать такой всю кабину, а то бы мы им показали! И учти, раз ты меня изнасиловала… то есть, настояла на поездке со мной, обещай слушать меня беспрекословно. Скажу, на пол, падай на пол!

– Да поняла я, сделаю всё, как скажешь!

Мой дальнобойщик – кажется, это слово будет иметь для нас буквальный смысл – нажал на газ. Машина взревела и, разве что, не взлетела. Артем всегда любовно ухаживал за нею. Отлаживал на слух. Права Валерия Степановна, машине второй год, но содержали её напарники в лучшем виде, покупатель такую с руками оторвёт! Что-то мрачные у нас шутки пошли.

На призыв хозяина – вперёд! – фура чутко отозвалась всеми лошадиными силами.

Странно, но в эту минуту я почувствовала себя счастливой. Я видела своего мужа в действии и понимала, что выходя за него замуж в девятнадцать лет, я не ошиблась. Выбрала того мужчину, какого надо выбирать. Настоящего. Что бы там ни говорили, будто все они нынче вывелись. Я гордилась им.

– Очухались! Не ожидали, что мы так легко подчинимся. Приготовьтесь, за нами погоня, леди!

Я поняла, что своим "леди" он хотел меня подбодрить, но я уже не боялась. Как будто сама боязнь вдруг атрофировалась во мне. В глубине души я даже упивалась своей отвагой, пока не услышала голос мужа:

– Ты что, оглохла? На пол, я сказал!

Я соскользнула вниз и теперь, конечно, уже ничего не могла видеть. Только почувствовала, что мы мчимся с такой скоростью, с какой прежде не ехали. Кажется, Артем выжимал из машины все, на что она была способна.

Теперь появились новые звуки: слышался стук, словно на машину сыпался град, и какие-то хлопки.

– Тём, там что-то оторвалось? Хлопает.

– Стреляют, – безмятежно, как Саид в "Белом солнце пустыни", пояснил он.

Только своим наигранным спокойствием пусть он успокаивает кого-нибудь другого! Тех женщин, с которыми он… в общем, которые оказываются лучше меня и в трудные минуты душевных волнений Артёмчика беззаветно отдают ему свои покорные тела.

Однако, как резко меняется моё настроение! Только что я обожала Артёма, как своего верного рыцаря, и вот уже готова… укусить за ногу, которой он упирается в пол, резко поворачивая руль из стороны в сторону. Видимо, пытается не дать легковушкам обойти себя и перегородить дорогу.

– Держись, Белка, как можно крепче держись, – между тем приговаривал он.

Я почти повисла на ручке, вделанной в переднюю панель, но всё равно чувствительно стукнулась спиной, когда "КамАЗ" резко взял влево. А потом вправо.

Потом раздался удар такой силы, словно мы, подобно легендарному "Титанику" столкнулись с айсбергом.

– Оп-па, один есть! – довольно улыбнулся Артём.

Я осторожно приподнялась – мой командир меня не остановил – и выглянула в окно. Видимо, одна из преследовавших нас машин, пыталась обойти фуру справа, и Артем прицепом, как помелом, смел её с асфальта.

Дорога, по которой мы ехали, повернула направо, и теперь мне хорошо была видна машина, вылетевшая на поле с какими-то зелеными всходами. Там она, перевернувшись, встала на крышу. Хорошо, что это был не скалистый обрыв. Вам повезло, ребята!

– Урок не пошёл впрок, – протянул Артем, поглядывая в боковое зеркало. – Ишь, ты, какие настырные! Что же вас гонит, судьбы ли лишения… Жажда мести или жажда денег? Скорее, последнее. Отряд не заметил потери бойца! Ладно, ещё потягаемся…

Теперь Артем говорил, не переставая. Всё, что приходило на ум. Я знала эту его привычку. Значит, несмотря на внешнее спокойствие, внутри он был весь как сжатая пружина. Но пытался провести меня своим бормотанием – мол, ничего страшного не происходит.

Мне не раз приходилось читать в прессе о нападениях на шофёров большегрузных машин. Если Артем в это время был дома, я бежала к нему с заметкой, тыкала ему в нос, попутно выражая горячее возмущение.

– Ты по-прежнему будешь утверждать, что у дальнобойщиков неопасная работа? Зачем, скажи, нам деньги ценой такого риска?!

Он обычно снисходительно посматривал на меня.

– Работа – как работа. Опасна не она, а дураки, которые не думают об опасности. Подвозят всякую шушеру, покупаются на обещания легких денег. А халява в наши дни наказывается!

– Белка, на пол! – опять крикнул мне муж, резко выворачивая руль.

Снова раздались хлопки, и вдруг окно со стороны водителя со звоном лопнуло. Кусочек металла, срикошетив от стойки кабины, шлепнулся у моих ног. И опять будто град мелких камешков посыпался на кабину.

Мне показалось, что Артем охнул и застонал. Или такие причудливые звуки издает натужно ревущий двигатель машины? Что там мой муж опять забормотал?

– Шалишь, ребята, у меня дверь бронированная!

"КамАЗ" опять резко бросило влево. Я подняла голову и увидела, что Артем ведёт машину… с закрытыми глазами!

– Темка! – в ужасе закричала я и вскочила на сиденье, пытаясь перехватить руль.

Он вздрогнул и открыл глаза.

– Зацепило меня всё-таки, – попытался бодро улыбнуться он, – аж в глазах потемнело.

Если судить по фильмам, женщины в трудные и опасные минуты жизни визжат, бьются в истерике, а наиболее утончённые падают в обморок… Правда, недавно я тоже упала в обморок, но скорее от жалости к Саше, от невозможности поверить в его смерть, а сейчас… Подобная слабость была бы преступлением.

Раньше от испуга я столбенела. То есть, замирала в бессилии и ни одной дельной мысли меня в тот момент не посещало. Но это случалось, видимо, в случае опасности, которая грозила только мне. Теперь же речь шла о жизни любимого человека, так что мой обычный столбняк продолжался не более двух секунд.

Я поднырнула под руки Артема, намертво вцепившегося в руль, и положила на них свои, невольно коснувшись локтем его левого плеча. Боже мой, да ведь он истекает кровью!

Если бы у нас было время, я попробовала бы передвинуть мужа на сиденье, но те, что нас преследовали, не собирались давать передышку упрямому водителю.

Вместо того, чтобы поддаться страху, я стала наливаться злостью. То ли у меня так обострился слух, то ли картины рисовало мое взбудораженное сознание, но я вдруг отчетливо представила себе, как кровь из плеча Артема, проникала через неплотно пригнанную дверцу кабины, стекала вниз, и теперь на асфальте за нашей бешено мчащейся машиной, на серой ленте асфальта, оставалась цепочка из кровавых капель…

Жгут! Надо перетянуть руку жгутом, – наконец вспомнила я занятия по гражданской обороне в университете, предмет, который в среде студентов назывался просто "гроб" и по которому я имела демократическую четверку.

Мимо моего уха что-то пролетело, и опять послышалась дробь градин по дверце "КамАЗа".

– Белка, – с усилием выговорил Артем, – возьми у меня за поясом пистолет и пальни в них. Может, отстанут хоть ненадолго…

Я поняла его мысль: пока бандиты будут считать, что шофёр безоружен, они будут вести себя как наглые оборзевшие шакалы.

С трудом я вытащила из-за пояса мужа тяжелый "макаров". Так получилось, что я все ещё держала руль, сидя у Артема на коленях. Как я смогу выстрелить, если одной рукой еле удерживаю пистолет?

– Оставь руль, я в порядке, – тяжело выдохнул муж. – Держи пистолет двумя руками.

Сжимая в руках "макаров", я нажала на курок, целя куда-то в воздух.

– С предохранителя сними! Правильно, молодец! Теперь стреляй.

Я осторожно выглянула в окно. Вернее, в проем, окруженный осколками битого стекла. Как раз в поле моего зрения появилась белая "десятка".

Один из её пассажиров держал странное короткоствольное оружие слишком большое для пистолета. Наверное, автомат. Это из него получалась такая частая пальба. Неважно, из какого оружия тебя убьют, но странно, что в такие минуты в голову лезет чёрти что!

Стрелок не сразу заметил меня, но в ту минуту, когда он поднял автомат, невероятное удивление отразилось на его лице. Эти несколько мгновений промедления оказались для него роковыми, потому что я успела выстрелить первой. Прямо в его хищный оскал с нелепыми черными усиками.

Он так походил на киношного злодея, что я не испытала никакого сожаления, нажимая на курок.

В кабине будто прогремел гром. Отдача швырнула меня прямо на раненую руку Артема. У меня внутри всё перевернулось, когда я увидела его искаженное болью лицо. Однако и краешком сознания я успела отметить запрокинувшее лицо автоматчика и сразу сбавившую скорость легковушку.

– Молодчина, – прошептал Артем обескровленными губами.

– Тёмушка, – просила, нет, умоляла я. – Продержись ещё немного, мне надо перетянуть жгутом твою руку. Обычная перевязка здесь не поможет.

Он закусил губу, пока я доставала из дорожной аптечки жгут, йод и бинты.

Наверное, я все-таки нервничала, потому что едва уняла дрожь в руках, когда перетягивала жгутом раненое плечо. А потом, для верности, наложила ещё и повязку. Помнилось, что жгут можно держать лишь сравнительно небольшое время, то ли час, то ли два… Видимо, занятие на эту тему я пропустила или проболтала!

Мой ум метался в поисках выхода: что делать? Артем ещё удерживал руль, но в любую минуту его могло накрыть беспамятство. Как быть тогда?

– Садись, как сидела, – медленно проговорил Артем, когда я наконец закончила перевязывать его плечо: в последний момент я вспомнила, что нельзя лить йод в открытую рану, надо лишь обработать края. – Опять положи руки на мои. Почувствуй машину.

Некоторое время мы так и ехали, а потом откуда-то с проселочной дороги выскочил синий "пикапчик" и некоторое время ехал рядом с нами.

Сидящий справа пассажир, словно не веря своим глазам, смотрел на разбитое стекло, а когда перевел взгляд ниже, у него вообще отвисла челюсть – видимо, вся дверца была изрешечена пулями.

– Вам милицию вызвать? – прокричал он.

– Не надо, – подчеркнуто спокойно ответила я – у Артема же сил на какие бы то ни было разговоры попросту не было. – Лучше скажите, далеко ли до ближайшей больницы?

– Десять километров. В Орловской. Второй поворот налево. Не пропустите, там указатель сломан.

Пассажир оглядывался до тех пор, пока машина опять куда-то не свернула. Я отчетливо представила себе, как он будет рассказывать об увиденном своим знакомым. "За рулем – баба. Сидит на коленях у мужика. Все машина в дырках, все стекла побиты…"

Ему не будут верить, мол, такие боевики не для наших тихих мест, а он станет спорить и доказывать, что всё увиденное – правда.

Человеку свойственно если и проникаться чужими бедами, то не настолько, чтобы забывать о своих. И пока тебя не клюнет жареный петух, как говорит мой свекор, ты будешь относиться ко всякого рода рассказам, как к кинофильмам – просмотрел и забыл…

Я опять размышляла о всяких, не относящихся к делу, вещах. Наверное, чтобы не поддаваться панике. Причем, эти размышления действовали на меня столь странным образом, что я переставала думать о том, что веду такую большую машину – "КамАЗ"! Впервые в жизни. Причем, начала считать, что это не так уж и страшно, и машина, кажется, даже слушается меня.

– Никаких поворотов в сторону, – процедил сквозь зубы Артём, но от слабости произносил это вовсе не грозно, хотя я не испугалась бы и истошного крика. – Езжай прямо, до основной трассы. Я потерплю. Мне уже лучше.

– Помолчи, – сказала я строго. – Тебе ещё понадобятся силы, чтобы дойти до приемного покоя. Я тебя всё равно не донесу!

Теперь моя голова прояснилась настолько, что в ней появились трезвые мысли. Прежде всего, оставлять Артема одного в машине нельзя. То есть, это я к тому, что надо будет и в самом деле дойти до больницы. Кто знает, как близко от нас эти шакалы в белой "десятке". Пока я буду вести переговоры с врачами, оставлю мужа в кабине одного, они подкрадутся, да и угонят машину вместе с ним!

Мне было плевать, глупо или не глупо я рассуждаю. Я была одна – не считать же помощником моего раненого мужа, который держался в сознании лишь огромным усилием воли – совета спросить было не у кого, а бездействие, как сказал какой-то литературный герой, становилось смерти подобно.

Нет, надо не просто добиться помощи для Артема в сельской больнице, но и оставить его там. На мгновение у меня мелькнула мысль, что и это может быть для мужа опасно, но если о нападении на дальнобойщика сообщить в милицию, а бандитов увести за собой. В конце концов, нужны-то им деньги. А машину пусть крадут у милиции, если смогут…

Я проделала тяжеленную работу: уговорами, прикрикиванием, чуть ли не шантажом мне ужалось добиться от Артема, чтобы он, хоть и с огромным трудом, переместился на место пассажира. Сразу стало легче нам обоим. Я уже почти не боялась вести фуру, а раненому мужу тоже становилось всё труднее держать меня на коленях, так что он даже облегчённо вздохнул. И тут же впал в беспамятство.

Да, у меня больше не было страха перед громадой "КамАЗа", зато мною овладел страх другого рода. Перед моими глазами вдруг стало мёртвое лицо Саши. Я смотрела на лицо Артема, с которого стремительно исчезали краски жизни, и невольная аналогия упорно просилась на ум: "А что, если и Артём ранен смертельно?

Но эту подлую мыслишку я даже не захотела додумывать до конца! И не заметила, как стала ругаться вслух. Не хуже портового грузчика. Я ругала последними словами эту дуру Беллу Решетняк, которая позволяет себе думать о смерти любимого мужа! А вдруг беду можно накликать, размышляя о ней?! Я ругала этих козлов – бандитов, которых поманили легкие денежки. Легкие? Да они вам тяжелее свинца покажутся! Слышал бы мои угрозы некий Рафик, небось, обхохотался бы…

Я взглянула в зеркало: белая "девятка" опять появилась сзади. Висела на хвосте с упорством гончей, преследующей истекающую кровью дичь.

Где эта чертова больница?! Где этот мужик, который говорил о каких-то десяти километрах? Если их действительно десять, то они – самые длинные в моей жизни. Я ехала целую вечность, а не только второго поворота, но даже первого до сих пор не достигла.

Машину я вела наверняка плохо. Фура рыскала по шоссе туда-сюда. Возможно, поэтому бандиты не рисковали приближаться. И правильно делали, потому что вздумай они пойти со мной параллельным курсом, я шарахнула бы их о первое попавшееся препятствие, не думая о последствиях…

Мой внутренний голос вдруг прошипел зло: "Посмотрите на эту суперменшу! Из-под волчьей шкуры, которую она пытается на себя напялить, торчит дрожащий заячий хвост!"

Да, я трусиха, и боюсь, как все, но я зла. Ох, как я разозлилась на тех, кто посмел, не считаясь со мной, кроить мою жизнь по своей мерке! Попытались убить моего мужа! Они пожалеют об этом! Пусть даже я погибну… Ну, нет, не хочу об этом и думать! Лучше подумать о чём-нибудь классическом. Вроде того, что кто к нам с мечом придёт…

А вот мысль о том, что Артем может не очнуться, не давала мне покоя, потому и я всё время теребила его.

– Тема! Темка, ты меня слышишь?

– А… что? – он мучительно выкарабкивался из забытья.

– Помнишь, я тебе говорила, что у нас есть корректор Лина Гнилозуб?

– Да…

– Представляешь, Танька зовет её Лина Кариес.

Что за дурь из меня лезла? Муж истекал кровью, а я продолжала его тормошить.

– Темка, Тем, а знаешь, как дети без тебя скучали? Особенно Антошка. Он как-то сказал мне на днях: "Галя говорит, что наш папа деньги куёт. Пусть бы он лучше получал зарплату, как все, и почаще был дома…"

Слезы навернулись мне на глаза при одном воспоминании, как я приготовилась прощаться навеки с Артемом и воспитывать детей одна. Я смахнула их украдкой, чтобы очнувшийся муж моей слабости не видел.

– Козел! Господи, какой козел! – еле слышно пробормотал он.

– Кто козел, Тема?

– Я козел, я! – он резко повернулся и застонал. – Напридумывал себе бог знает, что, забросил дом… тебя, детей… Думал, ты меня разлюбила… Недостоин я такой женщины…

– Я тебя никогда не разлюблю, слышишь! Ты самый достойный из мужчин. Лучше тебя нет! Если с тобой что-нибудь случится, я этого не переживу! Кто будет воспитывать наших детей? Им нужна отцовская рука…

Я больше не могла сдерживать слезы, и теперь просто слизывала их, резко смахивала рукой – они мешали мне смотреть на дорогу.

Так долго ждала я второго поворота, что едва не проскочила его. Но теперь ехала не останавливаясь, только на ходу спрашивала у редких пассажиров:

– Где больница?

Они показывали руками и что-то кричали вслед, но я ничего не слышала, и поймала себя вдруг на том, что я шепчу… молитву! Завзятая атеистка умоляла: "Господи, сохрани жизнь Артёму! Сделай так, чтобы его рана оказалась не смертельной! Всё остальное я исполню сама!"

Странная молитва получалась. Не то просьба, не то требование, но по-другому я не умела, а сейчас и не хотела. Мне нельзя было расслабляться, ибо мне нужны были немалые силы на будущее…

Я подъехала прямо к больничному крыльцу. Быстро выбросила из сумки все вещи, прикрыла деньги газетой, продела руки в ремни и приспособила сумку на спину вроде рюкзака.

Пистолет я тоже взяла с собой. Я ещё не знала, как буду выбираться отсюда, но на всякий случай к дороге домой уже приготовилась. Мой "ветряк" – легкая куртка из плащёвки – имел глубокий внутренний карман, так что "макаров" в нём не очень заметен.

Артём опять потерял сознание, так что мне теперь предстояло самое трудное.

Глава десятая

– Тёма! Тёмушка! Очнись, мы приехали!

– Непослушная! – он мутным взором ухватился за меня, как за ориентир по эту сторону сознания. – Я же говорил тебе, не останавливайся… Уходи прочь с этой дороги!

– Мы уйдём, обязательно уйдём, только немного позже. Сейчас тебя перевяжут, сделают укол, и мы поедем дальше! Тема, помоги мне, давай постараемся вместе дойти до врачей…

Конечно, я врала, какая там перевязка! Ему наверняка нужна операция, но сейчас главное пробудить его сознание, заставить хоть немного продержаться.

Господи, как я намучилась с металлической плитой – она оказалась такой тяжелой, и у меня никак не получалось одной рукой придерживать дверцу кабины, а другой вытаскивать её. В конце концов, я сдернула её вниз, и она, падая, едва не расшибла мне ноги.

Артем с превеликим трудом вылез из кабины и, пошатнувшись, тяжело навалился на меня. Как же мне вложить в его сознание нужную нам версию? Ведь как ни крути, а без помощи милиции мне не обойтись. По крайней мере, в той части, которая касается безопасности моего мужа.

– Тёмка, я сейчас позвоню в милицию и всё им расскажу, слышишь? Вернее, не всё, а то, как тебя обстреляли какие-то неизвестные. Ты расскажешь, что у тебя пытались отобрать фуру. Пусть милиция поставит "КамАЗ" на свою стоянку.

– Я не понял, – он остановился, словно врубился ногами в землю и с трудом шевелил языком, – для чего это нужно?

– Для твоей безопасности. Если бандиты поймут, что тебя опекает милиция, то побоятся сунуться…

– А ты? Что ты задумала, Белка? – от беспокойства за меня у него на мгновение даже голос обретает прежнюю твердость.

– Я отвезу домой деньги, расплачусь с совхозом и вернусь за тобой.

– Сумасшедшая! У тебя ничего не получится! Что сможешь ты, неопытная девчонка, против профессионалов?

Что он имел в виду – профессионалов-убийц или профессионалов-бандитов широкого профиля?

За него посмеялась якобы шутке и пробормотала: «Юморист!»

– Что ты сказала?

– За девчонку, конечно, спасибо, а вот насчёт того, смогу ли я чего сделать, это неизвестно. Смогла же я их отогнать. Часа полтора, по-моему, они держались поодаль. Значит, меня боятся? Да, если хочешь знать, они просто глупые и жадные, прут как быки на красное и думают, что всё сойдет им с рук!..

Но никто моих слов уже не слышал, потому что Артём опять потерял сознание. Как раз в тот момент, когда мы с ним перешагнули – точнее сказать, переползли – порог приемного отделения больницы.

Конечно, такую тушу – Артем весит в полтора раза больше меня – я не смогла удержать, и потому упали мы с ним вместе.

Придавленная неподъемным телом мужа, я лежала на полу и передо мной будто крутили калейдоскоп из человеческих конечностей: кто-то прибегал, кто-то убегал, так что сколько-нибудь связную картину я смогла представить себе несколько позже.

Сидевшая за столом медсестра увидела, как в открывшуюся дверь медленно протискивается фигура высокого плотного мужчины, навалившегося на плечи с трудом удерживающей его женщины. Медсестра даже не успела открыть рот, не то, что выскочить из-за стола, как оба завалились на пол. Потому она первым делом побежала за подмогой.

Вернулась медсестра с мужчиной тоже в белом халате, и уже вдвоем они приподняли обмякшее тело Артёма, чтобы я могла подняться, а подбежавшие на зов врача две здоровые тетки-санитарки уже переворачивали Артёма на спину и укладывали на носилки.

– Что с ним? – спросил врач, щупая пульс.

– Огнестрельное ранение.

Санитарки от удивления едва не выронили носилки, которые врач проводил недоумевающим взглядом.

– Огнестрельное? А он – кто?

– Шофёр-дальнобойщик. Нас обстреляли какие-то бандиты.

– Вы его родственница?

– Нет, попутчица. Он обещал подбросить меня до Мало-Степанца.

– И вы не можете сообщить данные о нём.

– Шофер представился как Артем Решетняк. Так что, если он не пошутил, значит, это его подлинное имя.

"Прости, Тёмушка, – я мысленно попросила у мужа прощения. – Нельзя признаваться, что я – твоя жена. Тогда меня оставят с тобой, милиция станет допрашивать, а мне надо во что бы то ни стало увести за собой бандитов. Только тогда я смогу быть спокойна за твою жизнь!"

– Погодите, – врач обернулся ко мне, – все равно мы должны сообщить о происшествии в милицию. Наверняка они захотят что-нибудь уточнить.

– Конечно, – согласилась я. – Если хотите, я сама могу им позвонить. При вашей девушке.

Я кивнула на медсестру.

– Шура, проследи! – распорядился врач и повернулся, чтобы уйти.

– Минуточку, погодите! – я догнала доктора, наверняка спешащего к раненому и сунула в карман его халата пачку пятидесятирублевок. Тех самых, которые я должна была истратить для лечения Саши. Ему не понадобилось, а вот его другу… – Этому шоферу наверняка что-то будет нужно: лекарства, сиделки. Пока сообщат его жене, пока она сюда доберётся.

– Вы платите за незнакомого человека?

И тут дал себя знать тот самый столбняк, который частенько нападал на меня в трудные минуты. Я просто лишалась какой бы то ни было сообразительности. В самом деле, случайная вроде попутчица. И вдруг такие широкие жесты…

– Я… Э… Так получилось, что я немного знаю его жену…

– Мне все понятно! – лицо медика исказилось презрением.

По его глазам, как по открытой книге можно читать, что он себе напридумывал. С шофёром в рейс отправилась его любовница, а теперь она, как говорится, рвет когти, чтобы жена не застукала. Хороша штучка!

– Мы сделаем всё возможное, – сухо проговорил он и пошёл прочь, выказывая осуждение мне даже своей спиной.

Сделай, дорогой, пожалуйста, сделай! Если бы только я могла рассказать тебе все!

Глаза у доктора хорошие. Он сунул было руку в карман, чтобы отдать мне деньги, но в пылу гнева забыл их достать. Он и без денег сделал бы для Артема всё возможное, это правда…

Но время меня поджимало, и я вернулась в приемное отделение. Теперь все мои последующие действия будут направлены на обман честных людей, тут уж ничего не поделаешь. Потому я обратилась к строгой медсестре Шуре как послушная гражданка, жаждущая оказать помощь местной милиции.

– Девушка, говорит вам что-нибудь фамилия Могильный?

Хорошая, кстати, фамилия. Особенно для того, кто с экрана телевизора грозит бандитам, обещая воздать им за преступления. Я готова заранее уважать такого человека, хотя именно теперь встреча с ему подобными для меня крайне нежелательна.

– У нас в районе несколько Могильных, – удивленно ответила она.

– А из них кто-нибудь работает в милиции? Каким-то начальником.

– Есть Могильный Лев Гаврилович – начальник районного уголовного розыска, – пояснила Шура.

– Вот его номер мне и наберите.

Девушка стала крутить телефонный диск, не заглядывая в справочник.

– Лев Гаврилыч, это Шура Горовая из районной больницы. У нас тут такое! Шофера привезли с огнестрельным. Не нашего. Его обстреляли где-то поблизости. Наверное, и к нам эта преступность, в смысле, мафия, уже добралась. Есть свидетельница. Вместе с раненым ехала. Попутчица… Передаю трубку!

– Гражданка, – сообщил мне строгий голос, – мы должны снять показания…

– Но я почти ничего не видела, – нехотя отозвалась я. – Ар… шофёр приказал мне сесть на пол, когда началась стрельба… Мне только показалось, что машина, из которой нас обстреляли, ещё в городе стояла недалеко от фуры, и шофер называл пассажира Рафиком…

Вот так накрутила! Но не скажешь ведь, что это имя я подслушала у кабинета директора. Однако, произнесенное для начальника угрозыска, оно произвело эффект, какого я не ожидала.

– Как вы сказали – Рафик? А вы случайно не запомнили номер машины, в которой… он сидел.

Еще бы не запомнить! Эта машина последние пару часов только и делала, что торчала перед моими глазами! Если им нужен номер – пожалуйста! Я продиктовала.

– Подождите полчаса, я к вам подъеду.

– Но я тороплюсь, я и так потеряла уйму времени.

– Это ненадолго.

– Хорошо, подожду, – вроде согласилась я.

Случайно взглянув в окно, я увидела, как знакомая белая "десятка" медленно подъехала к больнице и остановилась прямо у передних колес нашего "КамАЗа". Разумная предосторожность. Теперь шофёр, без их ведома, не сможет отъехать от здания больницы. Тем более, что он и так без сознания…

Опять меня понесло! Странно, что в такие минуты мною овладевает какая-то лихость, прежде мне вовсе несвойственная. Уже не думается об опасности, о том, что я так мало умею – не считая двух-трёх приемов самозащиты, показанных мне в своё время Решетняком. Наверное, это как раз то самое состояние, о котором циркачи говорят "кураж".

Тем временем из белой "десятки" вышли двое мужчин и подчеркнуто неспеша пошли к дверям больницы. А я уж подумала, что они так и не решатся выйти на свет.

Тоже нарочито равнодушно я пошла к выходу. У меня одна надежда была на то, что эти двое не видели меня в кабине фуры. Очень слабенькая, кстати сказать, надежда.

– Женщина! – закричала мне вслед дотошная Шура. – А вы куда уходите?

– Ваш Лев Гаврилович сказал, чтобы я его подождала, – сообщила я бдительной медсестре, – но в туалет-то я сходить могу?

– Для посторонних – туалет во дворе, – кивнула в противоположную сторону Шура, – через другой выход!

Я готова была расцеловать медсестру: это как раз то, что мне нужно. Их выход – это и мой выход! Как там говорила Валерия Степановна – им сам черт ворожит? Выходит, не только им!

Однако, рано радоваться. И уж тем более расслабляться.

Как только я оказалась вне поля зрения медсестры Шуры – не приведи господь, ещё следом потащится! – я бросилась совсем в другую сторону. Мне нужно было успеть обежать здание больницы с другой стороны, чтобы до возвращения пассажиров, с тыла, подойти к столь любимым мною белым "жигулям".

Бежала я быстро, но отмечала про себя, что почти сразу же почувствовала одышку. Эх, Белла Дольская, легкоатлетическая надежда школьного физрука, где же твоя спортивная форма? Отяжелела. Скажешь, оттого, что родила? Так, когда это было! Девять лет назад. А ты так и не позаботилась о своей физической подготовке. С другой стороны, у меня есть оправдание: я не собиралась участвовать в бегах на кубок супермена…

Хорошо, что возле "десятки" стоял небольшой серый фургончик – в больницу привезли хлеб. Потому и к "жигулям" мне удалось подкрасться незаметно и почти не нагибаясь. А то я уже готовилась некоторый отрезок пути преодолевать ползком.

"Макаров" я вытащила заранее и теперь, удерживая его одной рукой, второй открыла дверцу искомой легковушки. Шофер её, похоже, волновался. Вон как вытянул шею вслед ушедшим товарищам. Сейчас я его успокою. Ведь для того мы, женщины, и рождаемся на свет, чтобы смирять волнение чересчур нервных мужчин.

– Куда ты лезешь… – прямо-таки грубо начал возмущаться он, но тут же замолк, потому что я показала ему ствол пистолета и, проскользнув на сидение, прижала дуло к короткой мощной шее.

– В твою машину лезу, милок! – ласково проворковала я и, вроде невзначай, щелкнула предохранителем. – Так что ты её быстро заводи. Поедем, красавец, кататься!

Слова сыпались из меня как горох. То ли это воздействие просмотренных ранее боевиков, то ли всё ещё давал себя знать уже упомянутый кураж, но я вела себя так, словно это вовсе не я, а кто-то отчаянный в моем несравненном облике.

Шофёр нервно сглотнул слюну, боясь пошевелиться.

– Не бледней. Включай задний ход. Так, медленно выезжай на дорогу. Где ты сдавал на права? Купил, что ли! Включай вторую скорость, теперь третью… Гони, я сказала!

Машина стала стремительно удаляться от здания больницы. Я оглянулась: те, двое бывших пассажиров, выскочили на крыльцо и даже какое-то время пытались бежать следом за нами. Ну, борзые! Это ж надо, пытались на своих двоих догнать легковой автомобиль предпоследнего поколения!

– Ой, а про друзей твоих мы и забыли! – скорбно вздохнула я и взглянула перед собой на дорогу – где-то вдалеке навстречу нам пылил милицейский "уазик". Я почувствовала, что теперь сама бледнею. Не хватало еще, чтобы шустряк Лев Гаврилыч поломал мне всю малину. Обманщик! Сказал, что приедет через полчаса, а прошло всего минут пятнадцать. – Съезжай с дороги!

Кажется, под дулом пистолета мой водитель потерял всякую сообразительность. Хорошо, что я заметила эту узенькую проселочную дорогу, а вот там чуть подальше – мостик. Под ним мы немного и переждём.

Но это я так думала, а у шофёра бандитов, оказывается, в голове забродили совсем другие мысли. Он свернул на ту дорогу, что я приказала, и взмолился:

– Не убивай меня, я про тебя никому не скажу!

Идиоты, только по себе обо всех и судят. Он решил, что я свернула сюда нарочно, чтобы вдали от посторонних глаз избавиться от него.

А я проводила взглядом удаляющийся хвост машины Могильного и ткнула пистолетом в застывшего от страха водителя.

– Возвращайся на дорогу. Да разворачивайся, ну что ты такой тупой! Не видишь, милиция поехала на встречу с твоими подельниками. Она их, наверное, и подвезёт, а нам с тобой такая встреча ни к чему, понятно?

– Понятно, – облегченно выдохнул он.

Мы опять поехали по той же дороге. Авось, успеем убраться отсюда до того, как мент Могильный со всеми разберётся. И кого надо похоронит. Шутка!

– Куда мы едем? – спросил шофер, косясь на пистолет.

В принципе, я могла бы обойтись и без него, но мне хотелось ещё кое-что у него узнать.

– В Мало-Степанец. Знаешь, где это?

Он кивнул. Я сняла с плеч сумку и поставила её у ног.

– Эти проклятые деньги мне всю спину отдавили!

Пистолет я так и держала у его шеи, а свободной рукой достала несколько пачек денег и показала ему.

– За этим вы охотились? Если разобраться, всего лишь бумага, а такой красивый парнишка, как ты, рискует из-за них жизнью. Или вы не считали риском нападение на безоружного шофёра? Мол, ничего страшного, ему пулю, а вам – деньги. Так, я тебя спрашиваю?!

Он дернулся. То ли от испуга, то ли от попытки что-то сделать, и мне опять пришлось упереть в его шею ствол, который я как раз собралась отодвинуть, чтобы рэкетир маленько отдышался.

Понимание пришло будто извне. Наверное, оттого, что сейчас все мои чувства обострились, как никогда. Я сунула руку под его пиджак и обнаружила плечевую кобуру. Так и есть, пистолет! Только гораздо легче и изящнее моего.

Вот тебе, и профессионал! Ведь это именно такими, как он, и пугал меня Артём. Сидел, мальчонка, прикидывал, когда можно будет оружием воспользоваться, но не смог скрыть своего напряжения даже от такого дилетанта, как я.

– А ты коварный! – укоризненно сказала я; достаточно спокойно сказала, хотя страх если и не накатывал на меня волнами, то где-то у глубине моего естества всё ещё пытался попискивать.

В отсутствие Артёма я вовсе не чувствовала себя так же уверенно, как при нём. Но держалась на понимании, что на карту поставлены две наших жизни плюс благосостояние нашей семьи.

– Твое оружие конфискуется, – между тем продолжала я воспитывать бандитского шофёра. – При повторной попытке несанкционированных действий стреляю без предупреждения.

Всё-таки сказываются на моем лексиконе многочисленные детективы молодых авторов, которые мне приходится читать по долгу службы. Воздухом криминала я уже не только дышу, но его и выдыхаю.

Однажды я даже выстрелила в человека. Однако, теперь я вовсе не уверена, что смогу это повторить. Если, конечно, северная "козаностра" не будет меня провоцировать.

И тут как раз мой заложник нагло заявил:

– Всё равно ты от Рафика не уйдёшь! Он таких шуток никому не прощает.

Ишь чего удумал, пугать своей бандой!

– Значит, главаря вашего зовут Рафик. Это по имени автобуса, что ли?

– Сама ты автобус! – почему-то обиделся он.

А в меня будто бес вселился. От волнения, что ли, я разыгрывала перед бандитом крутую вумен.

– Наверное, его полное имя Рафаэль?

– Нет, просто Рафик.

– Тогда ты, видимо, Уазик?

Он не ответил. Размышлял о чём-то своем. Мужчины-авторы в фильмах и книгах обожают изображать женщин трусихами. Если они что-то героическое и делают, то лишь случайно, в приступе отчаяния. Так что сейчас я, следуя стереотипу, должна была бы сжимать пистолет обеими руками и в конце концов от страха позволить мужчине себя обезоружить, силой моим пистолетом завладеть. Но отчего-то я уверена, что умру, а оружие из рук не выпущу!

– Откуда ты взялась? – вдруг спросил бандит.

– Из Чечни, – выпалила я первое, что пришло в голову.

– Женщина-снайпер! – кивнул он. – Тогда понятно, почему ты с одного выстрела Стопа завалила. Он ещё успел крикнуть: "Баба!". Рафик подумал, в предсмертном бреду. Хотя от пули в голову не бывает никакого бреда. Мы же знали, что дальнобойщик приехал один…

– Завалила? – вроде равнодушно поинтересовалась я, а к горлу моему подступила тошнота. – И куда же вы его дели? С собой возите?

– Зачем – с собой, – пожал плечами шофер, – в лесополосе оставили. Рафик сказал, вернемся, похороним.

– А если он только ранен? – с надеждой спросила я.

– Какое там, ранен! Наповал. Я – не доктор, а сразу понял: с такой дыркой во лбу не живут. Да не только лоб – весь затылок разворотило, пришлось у речки останавливаться, кровь в машине замывать. Рафик брезгливый…

Я чуть было в панике не вскочила с сиденья. Ведь именно здесь, на этом самом месте сидел проклятый убийца по кличке Стоп, которого я якобы завалила… Мамочка!.. Не думать! Надо просто об этом не думать!

Что он такое говорит? Послушать его, так я убила человека! Скромный редактор издательства, которая и оружие в руках сроду не держала. Прежде. И ведь Артём сказал: пальни не глядя. Я и пальнула. Или я нечаянно в него прицелилась?

Моя хваленая агрессивность начала таять как снег под солнцем. Ещё немного, и я стала бы плакать на плече у бандита. Не расслабляться! Он своими страшилками хочет просто вывести меня из равновесия.

– Вылезай! – приказала я Уазику и ткнула в него пистолетом.

– Как, на ходу? – попытался возмутиться он.

– Если живым, то на ходу, а для мертвого я, так и быть, сделаю остановку.

Испуганно взглянув на меня, бандит предпочел больше не спорить, но всё-таки успел притормозить, выскакивая из машины на обочину.

Я успела перехватить руль, хотя и не так ловко, как это делают в боевиках артисты. Машина несколько раз вильнула по дороге, пока я как следует не угнездилась на сиденье и нажала на газ.

Я убила человека! Я убила человека! Сквозь мои собственные истеричные вопли прорезался странно спокойный внутренний голос: "Лучше, конечно, чтобы они убили Тёмку. Или тебя…"

Теперь милиция станет меня разыскивать… Минутку, а откуда она узнает, что это сделала я?.. Если и не меня, то наверняка вот эту белую "десятку" – ведь я сама добросовестно продиктовала её номер Льву Могильному. Судя по телефонному разговору, голос у него довольно молодой. Значит, он человек энергичный – вон как на встречу со мной мчался! Объявит эти "жигули" в розыск, так что пользоваться ими вряд ли мне удастся. Надо попытаться хотя бы уехать отсюда подальше…

Опять мои мысли, мои скакуны, поскакали не в ту сторону. По какой статье меня будут судить, когда поймают? Превышение необходимых пределов обороны?

На сиденье рядом со мной запикал мобильник. Я включила его от нечего делать.

– Пузырь! – кричал в трубку разъяренный мужской голос. – Ты куда подевался, мать твою…

Я выключила его, обидевшись за мать моего знакомого теперь водителя, и набрала справочную "09".

– Девушка, будьте добры, телефон Орловской райбольницы.

Монотонный девичий голос пробубнил мне номер.

– Приемное отделение! – откликнулся знакомый голос.

– Шура, раненому с огнестрельным операцию уже сделали?

– Операция ещё идет, – доложила Шура. – Большая кровопотеря… А это кто спрашивает?

– Дед Пихто! – ответила я и выбросила телефон на дорогу.

Какая я стала грубая, и это вместо "спасибо"! Бедный Тёмка. Одно у меня было утешение, что наркоз все ещё действовал, и он не испытывал боли.

Глава одиннадцатая

Изо всех сил я старалась не думать о раненом муже. Мне нельзя было сейчас распускать нюни и поддаваться слабости на радость врагам. Я не сомневалась, что они так просто от меня не отвяжутся…

Какой мощный двигатель у этой "десятки"! Так и подмывает увеличить скорость. Но если меня остановят "гаишники", я пропала. Без документов, на угнанной машине… Одна надежда, что Лев Гаврилыч ещё только собирается объявить эту машину в розыск.

Первый пункт ГИБДД я проехала без остановки и облегченно перевела дыхание. Зато километров через двадцать офицер-гаишник помахал мне полосатым жезлом: остановись!

Делая вид, что подчиняюсь его жесту, в последний момент я нажала на газ и мощным рывком бросила машину вперед. Доигралась! Теперь меня будет преследовать ещё, и дорожная милиция!

Интересно, погонятся они за мной? Вроде, погони пока нет, но где гарантия, что из очередных кустов кто-то не бросится мне наперерез? Да, недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах… Только я начала привыкать к этой машине, как плохие люди вознамерились её у меня отобрать.

Надо и мне прятаться в кусты. То есть, уходить с оживлённой трассы, чтобы посетить очередной сельский населенный пункт. Дело в том, что у меня появилась кое-какая мыслишка, которую я могу воплотить в жизнь вдали от пунктов ГИБДД и любопытных сыщиков…

Подходящий населенный пункт назывался "п. Черноморский". Ну, что такое "пэ" я догадалась – по идее, это поселок. А вот Черноморский. Что за шутники назвали так селение, находящееся не в одной сотне километров от Чёрного моря? Может, он от слова Черный Мор?.. Ну, о чем я опять думаю?!

Теперь мне вновь приходилось расспрашивать местных жителей. На это раз – где у них универмаг?

"Десятку" я оставила недалеко от этого центра черноморской торговли, в глухом переулке. Даже с ключом зажигания. Если её угонят, ещё лучше. Может, кому-нибудь она больше пригодится, чем друзьям Рафика.

Универмаг – огромное двухэтажное здание. Вряд ли такой магазин был нужен поселку Черноморскому. Скорее, это просто отрыжка всё той же, ещё советской гигантомании: у кого выше клуб, у кого больше элеватор…

В этом сельском универмаге чего только нет. Наверное, за это надо сказать спасибо налоговой инспекции. Теперь она строго следит, чтобы оплачивался каждый квадратный метр площади магазина, так что лишнюю содержать становится невыгодным. Кафе соседствует с часовой мастерской и пошивочным ателье… Хорошо хоть от самого универмага ещё осталось два отдела и оба функционируют.

На первый взгляд есть всё, что мне нужно. Даже парик. А то я уже было подумывала, что мне придётся менять цвет волос в парикмахерской. Каким путем я изменю свою внешность, неважно, основное условие – она должна быть изменена кардинально. Ибо, до родного города мне ещё долго добираться, а как иначе я могу уйти от бдительного глаза начальника угрозыска Могильного и мафиози Рафика?

Какое это оказывается удовольствие – примерять парик! Мама подобные порывы осуждала. Ненатуральные волосы оскорбляли её чувство прекрасного. А я слушалась свою маму. Почти во всём.

Пробовал ли кто-нибудь из вас в один момент менять свою внешность? Ничто не делает это так быстро, как парик. Раз, и ты блондинка. А до того была шатенкой. И вот уже больше не узнаёшь себя в зеркале. Джентльмены предпочитают блондинок!

– В нём вам дашь не больше восемнадцати, – польстила мне продавщица.

Восемнадцать, не восемнадцать, а лет семь он точно мне сбрасывал. И, как порой случается, в такой вот провинции парик удивительно хорошего качества.

Решено, парик мне идёт. Зато вся остальная одежда теперь вступила в противоречие с ним. Как если бы голову приставили к другому телу.

Не попробовать ли примерить ещё одну вещь, которую мне так и не пришлось носить – мини-юбку! Наверное, никто не поверит, но пощеголять в мини мне почти не удалось. Замуж вышла рано, забеременела, а потом мама уверила меня в том, что замужней женщине не к лицу так оголяться. К тому же, по её мнению, мини – мода простонародья, а мне больше шли классические вещи.

Теперь, поскольку я уходила в подполье, мне к лицу всё, чего я прежде не носила. Иными словами, то, что не подходило Белле Решетняк, к лицу её белокурому двойнику.

Когда я вышла из примерочной в мини-юбке, продавщица ахнула. Она уже поняла, что со мной ей повезло, и теперь полностью была на моей стороне. Иными словами, если я хотела полностью перемениться, она со всем тщанием приготовилась мне в этом помочь.

Юбка, несмотря на свои крохотные размеры, оказалась дорогущей. Всё-таки в один момент я не могла и внутренне перемениться в соответствии со своим новым обликом. Как говорила моя подруга Танька, меня жаба душила платить такие бабки за кусочек материи. Эх, пропадай моя телега, все четыре колеса! – это уже цитата моего папы – свобода дороже.

А к этому бесценному лоскуточку – тоже фирменную футболку.

– Это чистый коттон! – верещала над ухом продавщица.

Или она не знала, что такое "коттон", или ей резало слух отечественное слово хлопок…

Из чего они там в Европе делают этот коттон? Стоило нам с Тёмкой зарабатывать деньги, чтобы тратить их на средней паршивости тряпки! А к ним – босоножки на такой огромной платформе, что упади с неё, поломаешь ноги.

Я поймала себя на внутреннем диалоге молодой модной женщины с жадной сварливой старухой.

Продавщица прямо-таки порхала вокруг меня, предлагая модные аксессуары: сумку-рюкзак, которая, по большому счету, уже вышла из моды, причудливые солнцезащитные очки, которые делали моё лицо похожим на какой-то восточный тип.

Всё безумно дорого, и в другое время у меня бы таки дрогнула рука. В любое другое, но не сегодня. И я, не колеблясь, купила этот молодежный прикид.

Выходя из магазина, я бросила взгляд на зеркальную витрину. Там отражалась девица лет двадцати, этакая длинноногая герла. Девушка-вамп! Интересно, бывают такие? Вот только держалась она чересчур скованно. Как-то не по возрасту. И не по модному прикиду. И руку всё норовила опустить вниз, будто хотела одернуть задравшуюся юбку.

Наверное, мне всегда хотелось так одеваться, но всё время мне в этом кто-то мешал. А потом прошло и само время. Или не прошло?.. Теперь взгляд понахальнее, спинку прямее, легко покачиваем бедрами… Нет, определенно в мини-юбке нужно родиться. Я родилась в макси. Но ничего не поделаешь, придётся учиться. Такое впечатление, будто у меня ноги разные. По крайней мере, правая нога явно косолапит.

Видел бы меня Артём! Интересно, такая девушка ему бы понравилась? Молодая, развязная, уверенная в себе…

Хороша я, хороша, да плохо одета… Нет, одета я неплохо, но вот машины у меня теперь нет. А я так к ней привыкла. Может, вернуться в этот переулок, доехать до шоссе и бросить её где-нибудь в кустах? Кажется, эта мысль не из лучших.

Я так глубоко задумалась, что вздрогнула от резкого сигнала клаксона шофер маленького автобусика упорно старался привлечь моё внимание.

– Бэби, тебе далеко ехать? – он явно старался подражать героям кинобоевиков.

– До Мало-Степанца, мальчик!

Ну, почему – мальчик? Мы же по легенде с ним одногодки. Господи, я совершенно забыла, как они, молодые, друг к другу обращаются!

И потом – этот город. Чего ко мне так привязалось его название? Если уж на то пошло, мы в него даже не заезжали, объехали стороной. Но, говорят, раз начал врать, нужно врать одно и то же.

– Жаль, – откровенно разочаровался шофер. – Я так далеко не езжу. Думал, ты к кому-нибудь в гости приехала. По Черноморскому я тебя подвёз бы в любое место.

На мне и вправду одеяние не дорожное. В таком приличные девицы не путешествуют. Свое дорожную сумку, куртку и прочее я оставила в универмаге, вроде, невзначай затолкала её ногой под прилавок.

Кто подумает, что в моем псевдо-модном рюкзачке куча денег, прикрытых газетой, поверх которой расческа, новенькое портмоне с несколькими купюрами и небольшой косметический набор.

– А до шоссе подбросишь?

Я так вошла в роль молоденькой девушки, что у меня даже голос соответствующий прорезался.

– До шоссе – садись! – оживился парень. – Я в соседний колхоз еду, а он как раз по другую сторону от центральной трассы.

И сколько же до неё ехать? На "десятке" этот отрезок пути я проскочила так быстро, что и не заметила. Но ничего, пусть паренек поедет даже очень медленно. Мне как раз нужно время, чтобы адаптироваться к новому образу.

В компенсацию за оказанную любезность я разрешила парню подержаться за мою коленку. Денег-то он наверняка не возьмёт. За десять лет супружества я так далеко отошла от привычек и запросов молодежи, что сейчас мне заново предстоит открывать для себя этот мир. Ведь для полного соответствия образу, я чувствовала, мне будет не хватать именно мелочей.

Наша молоденькая корректорша, помнится, говорила: "Я никогда не плачу тем, кто сам предлагает меня подвезти!" Значит, и мне об это разговор заводить не стоит.

– К кому-нибудь в гости приезжала или так, проездом? – больше из вежливости поинтересовался мой водитель.

– В гости, – решила схохмить я, – к Могильным.

– Это к каким же? – отчего-то решил уточнить он и руку с колена убрал.

– Гаврилыча знаешь?

– Дядю Витю, брата Льва Гавриловича? Кто же их не знает! Но я и не подозревал, что у них есть такая родственница.

– Я – дочь их друзей.

– Тогда понятно, – кивнул он, но руку на колено класть больше не пытался.

Кажется, Могильных здесь побаивались. Но не из-за фамилии же!

– Слушай, крошка, а хочешь, я тебе прикольный музон поставлю? – предложил водитель. – Братан из города привез, отпад!

Он посмотрел на мое незаинтересованное лицо и осекся. И слегка сник. Я и без слов поняла, что он стушевался: чем он захотел удивить городскую телку? Небось, она и покруче диски слушала!

Пришлось срочно снизойти, а то из-за своей озабоченности я едва не выпала из образа. Что мне трудно закатить глаза в восторге – продолжая думать о своём! – и выдохнуть что-нибудь, вроде: "Офигеть!"

Водитель автобуса расставался со мной не без сожаления.

– Эх, закатиться бы с тобой куда-нибудь, на море там или в горы, отвиснуть недельку-другую… И хорошо бы, дядя Витя об этом не узнал.

– А что, у тебя репутация плохая?

Парень расхохотался.

– А ты, сразу видно, девчонка классная. Не гордячка, – он спохватился, – ну, я, в натуре, тормоз! Даже не спросил, как тебя зовут?

Я чуть было не ляпнула свое настоящее имя, которое прозвучало бы как вымышленное. Нет, надо было что-то попроще. Я только открыла рот, как парень остановил меня.

– Подожди, дай я попробую угадать…

Как матрона зрелого возраста, я вдруг подумала: "На чем воспитывается наша молодежь? Это же наверняка он песню вспомнил, этакую блатную-жиганскую: "Как вас зовут, вы мне не говорите, сейчас я сам вам имя подберу!"

Но, поймав себя на этих возвышенных мыслях, я посмеялась над собой, а вслух сказала:

– Угадаешь с первого раза, я тебя поцелую.

Парень оживился.

– Почему с одного, всегда же говорят, с трех.

– Так то в сказках или в спорте, а у нас с тобой суровая проза жизни.

Мы как раз подъехали к шоссе. Парень несколько озадаченно взглянул на меня и неуверенно проговорил:

– Марина.

Я чмокнула его в щеку и ступила на землю.

– Эй, а почему в щёку, а не в губы?

– Потому что! Извини, не угадал.

И помахала ему рукой. Шофёр медленно закрыл дверцу и так же медленно поехал прочь. Кстати, я тоже не узнала, как его зовут.

Теперь я стояла на обочине дороги. Голосовала. Недолго, но за это время произошло событие, которое заставило меня собрать в кулак все свои силы, чтобы не поддаться охватившей меня панике.

Мимо меня промчалась темно-вишневая девятка, которую совсем недавно я видела в поле, лежащей вверх колесами после столкновения с нашей фурой. Я бы не обратила на неё никакого внимания, если бы на переднем сидении не торчал тот самый водитель, которого я заставила выпрыгнуть из белых "жигулей" и кому я придумала кличку Уазик.

Неужели после такого столкновения машину просто поставили на колеса и поехали дальше? "Жигули" не "повело", нигде не заклинило, или у них под рукой просто не было никакой другой машины?

А как вообще он успел так быстро встретиться со своими? Может, до места встречи их подвёз Лев Гаврилыч на своем милицейской машине?.. Ну, и шутки у вас, боцман!

"Девятка" мчалась как на пожар. Или на захват? Никто из её пассажиров не обратил внимания на одинокую фигуру девушки в мини-юбке, которая добиралась куда-то автостопом. Определенно, мой ангел-хранитель – или кто там у меня есть? – вовремя подсуетился, заставив меня зайти в универмаг и так основательно изменить свою внешность.

Я ещё провожала взглядом своих преследователей, когда возле меня остановилась легковушка, которую я вовсе не останавливала. Просто от удивления я замерла с протянутой рукой – стремительно мчавшаяся погоня произвела на меня прямо-таки гипнотическое действие.

Отчего-то я медлила садиться – то ли никак не могла отойти от своего столбняка, то ли сочла для себя опасным ехать в машине с тремя незнакомыми мужчинами.

Конец моим сомнениям положил прямо-таки залихватский голос с заднего сидения машины, принадлежащий молодому мужчине – он гусарским жестом распахнул передо мной дверцу и проговорил:

– Садитесь, девушка, не бойтесь. Мы не едим таких юных леди.

И я села. В крайнем случае, у меня с собой пистолет. Тот самый, реквизированный. Вряд ли он не заряжен. В примерочной кабинке универмага, где я меняла свой облик, я наскоро его осмотрела. Только для того, чтобы найти предохранитель. Остальное, подумала, придётся постигать, что называется, по ходу пьесы.

"Макаров" я положила на дно своего рюкзачка – тяжеловат он для меня. Конечно, и тот, что полегче, я вряд ли смогла вытащить быстро, но я уже успела понять, что раз подобного от меня не ждут, то на меня вполне может сработать так называемый фактор неожиданности: много ли "юных леди" носят в своих сумочках боевое оружие? Тут вам не Америка!

Кажется, я "крутела" на глазах, как смазанное бленд-а-медом яйцо.

Между тем, сидящие впереди мужчины тоже кивнули:

– Не едим мы девушек, не едим. Мы их любим!

Ещё не хватало мне попасть в руки сексуальных маньяков! Я невольно взялась за ручку двери.

– Не пугайте детей! – шутливо прикрикнул на них мой сосед и обратился ко мне. – А вы очки хоть на ночь снимаете?

– Снимаю. А разве уже ночь?

– Да, нашей молодежи палец в рот не клади!

– Оставь в покое человека! – отозвался мужчина с переднего сидения. Хочет ходить в очках, пусть ходит. У нас свободная страна.

– Ты прав, – чуть ли не с ностальгией проговорил мой сосед. – Мы так рьяно боролись за демократическую свободу, что теперь ею хоть подавись!

– Только попрошу на политику опять разговор не переводить! – потребовал водитель машины, и отчего-то его голос показался мне странно знакомым.

Мало ли на свете знакомых голосов! Я вовсе не собиралась напрягать свои извилины в попытках вспомнить, где я его слышала. Разве мало у меня своих забот? И то хорошо, что мои попутчики вовсе не пытались ко мне приставать или говорить пошлости… В конце концов, очки я сняла. Перед ними маскироваться мне было незачем.

– А глаза-то у вас… – пытливо заметил мой сосед.

– У меня что-то с глазами?

– Глаза красивые, ничего не скажу… Но, как бы это поточнее выразиться, не по возрасту мудрые.

Что поделаешь, для глаз ничего, кроме очков, не придумали. Впрочем, может делать соответствующий макияж? Гримируют же в театрах актрис под молоденьких девочек… Но я учту на будущее… На какое такое будущее? Неужели и впредь я собиралась участвовать в каких-либо аферах?

Для чересчур приметливого попутчика я произнесла:

– Заботы одолевают.

– А не можем ли вы облегчить вашу тяжкую ношу?

– Увы, – фальшиво вздохнула я – врать, так врать о том, что ты хорошо знаешь, – зарубежную литературу всё равно придётся изучать мне.

– Ой, ребята, да мы с вами студентку подобрали. Вон какие они у нас нынче… ладненькие!

– А где вы учитесь, – не поворачивая головы, спросил водитель.

– В университете. На филологическом.

Мы проезжали через какой-то населенный пункт, и когда остановились на очередном светофоре, водитель повернулся ко мне и сказал:

– Здравствуй, Белла!

Это до какой же степени нужно углубиться в свои проблемы, чтобы не узнать Глеба Винярского, с которым мы учились в одной группе целых пять лет! Глеб – наш лучший студент – после окончания университета – поступил в аспирантуру, и теперь преподавал там же. Да, тесен мир!

– Здравствуй, Глеб! – вынуждена была расконспирироваться я. – Выходит, меня легко узнать? А я-то думала…

– Вовсе не легко! – успокоил он; то есть, он не думал, что успокаивает, но его слова именно так на меня подействовали. – Но, если помнишь, я был в тебя влюблён, а любящее сердце вещее… Однако, ты теперь одеваешься так экстравагантно!

Понятное дело, что Винярский моему прикиду удивился. Он был всегда так консервативен, а навязанный мамой стиль моей одежды в полной мере соответствовал его представлением о том, как должна была одеваться студентка тех лет.

Потому Глеб нравился моей маме. Был безразличен мне. И совсем не нравился Артёму. Но уже совсем по другой причине.

Как бы то ни было, перед Глебом я могла не скрываться.

– Хочу тебе признаться: мое нынешнее одеяние – не что иное, как маскарад.

– Слава богу, ты сняла груз с моей души, – откровенно высказался Глеб и представил меня своим спутникам. – Знакомьтесь, парни, это – Белла Решетняк – первая красавица нашего факультета.

– Что? – не поверил мой сосед. – Это юное создание – твоя однокурсница? И почему я не пошел на филологический?!

– А это мои друзья, – продолжал Глеб – Тот, что рядом с тобой Костя Левченко, мой коллега по университету, доцент, преподает химию. А рядом со мной – писатель из Санкт-Петербурга Витя Круглов.

– Нет, на нашем курсе таких студенток не было, – продолжал сокрушаться Левченко.

– Это в Москве, где ты учился, не было, а в нашем городе, как видишь…

– Но, главное, подкатываться к таким девушкам он научился. Ишь, засыпал Беллу комплиментами. Можно подумать, не науку химию в вузе изучал, а науку обольщения…

– Ребята, прекратите ерничать, – прервал их словопрения Глеб. – Мне сдается, у Беллы трудности, а вам бы только поржать… Нельзя ли полюбопытствовать, ты догоняешь или убегаешь?

– Убегаю, – вздохнула я.

Но если они ждали от меня дальнейших откровений, то им пришлось разочароваться. Я вовсе не собиралась взваливать на Глеба и его товарищей свою нелегкую ношу.

Что поделаешь, это сильнее меня. Сама я нарушила не одну статью российского Уголовного кодекса, но я знала, из-за чего рисковала, а эти молодые люди… Зачем подобный риск им?

У меня не было сомнений в том, что расскажи я откровенно о своих бедах, и они тут же возьмутся помогать. Женщина самой природой организована так, чтобы прежде всего думать о последствиях своих шагов, а мужчины чаще всего идут на поводу минутного порыва. Как сказал Жванецкий, одно неосторожное движение, и ты уже отец.

Казалось бы, именно теперь я должна хвататься за любую руку, которая вытащит меня из многочисленных бед, обрушившихся на мою голову. Это и раненый муж, оставленный мною вдалеке от дома, в больнице, брошенный под присмотр чужих людей. Это и бандиты, которые неслись за мной в погоню…

И всё же во всём этом было одно "но". Наш с Артёмом частный интерес. Это ради него мы рисковали своими жизнями. И все наши неприятности были связаны с тем, что мы вознамерились иметь побольше денег. А раз мы хотели обогатиться, нам самим за то и расплачиваться!

Вот если бы мы выполняли какой-то гражданский долг, то призывать на помощь соотечественников нам бы сам бог велел. А так… Видел ли свет подобную дуру?

Как-то на третьем курсе сам же Глеб говорил мне:

– Решетняк, у тебя явно вывихнуты мозги. Так, как ты, рассуждали энтузиасты двадцатых годов. Или женщины-декабристки…

Знай он сейчас мои дела и мое нежелание доставлять ему неприятности, небось, опять покачал бы головой и сказал:

– Решетняк, за эти годы ты ничуть не поумнела!

И он был бы прав.

– Вы направляетесь домой? – спросила я у Глеба.

– Домой. Мы с Константином ездили на научно-практическую конференцию в Питер, а Виктор приурочил к нашей встрече свой отпуск и теперь едет с нами на юг.

– На конференцию – на своей машине? Так далеко?

– А что, не хуже, чем на поезде. Машину мы вели по очереди. Ночевать пришлось дважды, но у нас на примете были неплохие мотели.

– Так что вы – своего рода легковые дальнобойщики, – посмеялась я. – И попутчиц берёте.

Чуть не брякнула: плечевых!

– Хоть ты на себя и не была похожа, а юношеская память, видимо, сработала… Ты так и живешь с Артемом?

– Так и живу.

– Серьезный мужик. Морская пехота. Не чета нам, гнилым интеллигентам… Помнится, твоя мама об этом очень сокрушалась.

– Она и сейчас сокрушается.

Друзья с Глебом в наш разговор не вмешались, но слушали с интересом.

– Что-то я тебя из виду потерял. Ты сейчас где работаешь?

– Там же, где и работала, в издательстве "Южные зори". Наверное, ты меня не очень искал.

– Работа, суета… Засасывает, – сконфузился Глеб.

Мы ехали, балагурили, вспоминали студенческие годы, но напряжение никак не хотело меня покидать. Мчавшаяся на большой скорости темно-вишневая "девятка" все стояла у меня перед глазами. Похоже, эти волки не собирались упускать то, что они считали своей добычей.

На очередном пункте ГИБДД мы пристроились к целой веренице машин.

– Опять кого-то ловят, что ли? – ни к кому не обращаясь, спросил Виктор; он с Глебом недавно поменялся местами под предлогом того, что я отвлекаю водителя посторонними разговорами, водитель всё время на меня оборачивается, а он, Виктор Круглов, не написал ещё единственного романа своей жизни, потому решил ещё немного пожить. – Пойду, послоняюсь, может, узнаю, что к чему.

Он вернулся быстро, взбудораженный, и, едва открыв дверцу машины, принялся говорить.

– Что делается на свете, люди! У нас сериалы снимают: "Бандитский Петербург", то да се, а у вас делишки покруче завариваются! Я, грешным делом, думал, что кто-то опять из армии с оружием удрал, или зеки в побег ударились. А слуги закона какую-то женщину ищут…

Он сделал многозначительную паузу.

– А что эта бедняжка натворила? – весело поинтересовался Глеб.

– Машину угнала! – торжествующе объявил Виктор и многозначительно усмехнулся. – Мужика-шофера выкинула из машины под угрозой применения оружия и умчалась. Жигуль, говорят, новехонький! Экспортный вариант… Словом, приготовьте документы! Подозревают, что она переоделась мужчиной.

– Мужчиной? Чего только не придумают! Летом переодеваться мужчиной себе дороже! – я фальшиво засмеялась.

Интересно, кто заявил об угоне машины? Неужели Рафик? А что же Могильный? Дал его заявлению ход? Я, конечно, могу лишь домысливать, как всё было. Скорее всего, в розыск машину подал сам Лев Гаврилович. Тогда он должен был знать, что я её угнала. А от кого?

Рафик мог при этом не светиться. Выдвинул в качестве истца своего подельника Уазика.

Опять не сходится. Ничего у нас в государстве не делается быстро. В том числе, вряд ли так споро дали бы ход заявлению частного лица. А у него – то есть, Уазика – попросту не было времени. Он мчался за мной в погоню вместе с другими.

В любом случае, показывать милиционерам свой паспорт я не могу. Иначе, для чего я так тщательно уничтожала всякую похожесть на его обладательницу?

А если бандиты догадались, что я – жена Артёма? Тогда тем более паспорт показывать нельзя. Не может быть, чтобы среди слуг закона у банды Рафика не было своих людей…

Я неспеша взяла свой рюкзачок, надела очки.

– Будет лучше, ребята, если я от вас уйду.

– Ничего подобного! – запротестовал первым Константин, обнимая меня за плечи. – Если кто-то поинтересуется, знайте: это моя невеста, а паспорта мы как раз сегодня сдали в загс. Для оформления.

– А что, неплохо придумано, – согласно кивнул Виктор, продвигаясь в очереди вслед за другими машинами. – Хотя, скорее всего, никто не станет спрашивать документы у вас.

– Прямо детектив какой-то, – натянуто улыбнулась я. – Глеб, объясни своим друзьям, что твоя бывшая однокурсница Решетняк слишком прагматична для того, чтобы…

Я успела увидеть краем глаза, как к нашей машине приблизился молодой человек в форме лейтенанта дорожной милиции и, козыряя, попросил предъявить документы.

Но Константин не дал его рассмотреть. Сгреб меня в объятия и надолго приник к моим губам. Я почувствовала, как тронулась машина – не голова ли моя пошла кругом? – потом поехала быстрее, быстрее, и вскоре мы опять мчались по шоссе.

Константин с видимой неохотой отпустил меня.

– Глеб, когда следующий пост ГАИ? – спросил он как ни в чем не бывало.

– Теперь не скоро. Только под Мало-Степанцом, – ответил Глеб.

Глава двенадцатая

Легковая машина – это все-таки не большегрузная фура, так что в родимый город мы добрались хоть и поздно вечером, но в тот же день.

Дети наши были по-прежнему в лагере отдыха. Мама, скорее всего, на даче. Словом, домой мне ехать не хотелось. Я чувствовала, что после перенесённых волнений мне будет невмоготу одной слоняться по пустой квартире, потому и попросила Глеба подвезти меня к дому, в котором жила моя подруга Татьяна.

Его друга Константина мы высадили раньше, а Володя сидел рядом с Глебом, опять уступив ему руль – наш город он знал плохо.

Моя закадычная подруга – Татьяна Шедогуб – тоже училась с нами в одной группе. Так мы с нею и дружили, с институтских времен. Танька, пожалуй, единственный человек, кроме самых близких родственников, к которой я могу прийти со своими печалями в любое время дня и ночи, не размышляя, прилично это или неприлично.

Глеб и Татьяна отчего-то всегда недолюбливали друг друга и все пять лет учебы только тем и занимались, что вышучивали каждый поступок неприятеля, каждый жест. Глеб первый стал звать её Татьяна Душегуб. А молодые авторы каким-то образом узнали про эту кличку. И, озлясь на критикессу, реанимировали её. Татьяна, не мудрствуя лукаво, именовала Глеба – Хлебом Вонярским.

– Душегуб во второй раз замуж не вышла? – высаживая меня у дома подруги, небрежно поинтересовался Глеб.

– Не вышла. Ждёт, когда ты с женой разведёшься, – пошутила я. – Поняла, что без тебя все её замужества обречены на провал.

– Передай, чтобы не ждала. Скажи, я её благословляю, так что теперь ей повезёт.

– Передам.

Почему между людьми без причины возникает неприязнь? Между теми, кто не сделал друг другу ничего плохого. Татьяна всегда была девушкой видной. Статная, русоволосая, с глубокими зелеными глазами. На мужчин она нападала с яростью дикой кошки. Не потому, что была, как теперь говорят, склонна к нетрадиционной половой ориентации, а потому что считала их всех похотливыми кобелями и первым делом принималась оттачивать на них свой острый язычок, создавший ей впоследствии славу самой язвительной и злой журналистки края.

Литературный мир шутил, что Татьяне надо было вручать не "Золотое перо", – ежегодный приз лучшему журналисту, – а "Золотое жало".

Каким образом её бывшему мужу удалось склонить Татьяну к браку, остается только гадать. Потому, что он и был как раз тем самым кобелём, что было видно всем, кроме такой умной и проницательной Шедогуб.

Супруги разошлись, но, кажется, Вадим – её бывший – продолжал по-своему любить Татьяну. Правда, на этот раз безо всякой надежды. Шедогуб, как говорят французы, уходила уходя.

Специально для Таньки я надела свои новые очки и позвонила в дверь. Долго и нахально. Как молодой автор, не сомневающийся в собственной гениальности. Татьяна курировала городскую ассоциацию молодых журналистов.

Подруга открыла на звонок дверь и посмотрела на меня с профессиональной строгостью.

– Девушка! Я принимаю в рабочее время, в редакции газеты. Кто вам дал мой адрес?.. О, господи, Решетняк! У тебя, что, крыша едет?

– Переночевать пустишь? – я решила не обращать внимания на всякие гнусные инсинуации.

– Дай сначала закрыть рот, а то я, кажется, вывихнула челюсть. "Мария Ивановна, как вы смогли стать валютной проституткой?" – "И не говорите, девочки, повезло, наверное!"

– Анекдот с бородой, Шедогуб!.. Тебе привет от Глеба Винярского. Просил передать, чтобы ты его не ждала и выходила замуж.

– Ты подружилась с Вонярским?

– Он подвёз меня к твоему дому.

– А… Ну бог с ним! Лучше скажи мне, чего это ты так вырядилась?

– Вот и Глеб удивлялся.

Я хотела наклониться, чтобы снять с себя новые босоножки на высоченном каблуке – знак моего нового имиджа, как в это время что-то больно укусило или ужалило? – меня за ногу. От неожиданности я села прямо на пол в Танькиной прихожей, а прямо над моей головой кто-то громко захохотал грубым мужским басом:

– Ха-ха-ха!

– Петька! Немедленно скройся с моих глаз! Что за гнусная птица…

– Птица? – спросила я слабым голосом.

– Да попугай же! – досадливо пояснила Татьяна, помогая мне подняться. – Понимаешь, не терпит голые женские ноги и клюется, как глупый петух!

Ах, да, недавно один знакомый Танькин журналист уехал на постоянное жительство в Америку и подарил ей своего попугая "ара" по кличке Петька. В прошлый свой приход я была в брюках и потому избегла нападения птицы. Кстати, похожей на желчного старика-пенсионера. Наверное, по причине того, что почти все его когда-то роскошные перья выпали, и он имел весьма облезлый и совсем непрезентабельный вид.

– Может, тебя отдать его куда-нибудь в "живой уголок"?

Петька отчетливо возмущенно фыркнул.

– Не обращай на него внимания, – махнула рукой Татьяна.

– Петька – глупый петух! – очень похоже на Танькин голос передразнил её попугай. – Вор-рона!

– Ты доболтаешься! – пригрозила Танька. – Отдам тебя Марату.

Марат – огромный соседский дог, которого, по-видимому, боялся Петька. Он улетел в коридор и продолжал оттуда бурчать:

– Марат! Марат!

И при этом глухо лаял.

Татьяна обреченно вздохнула и сказала:

– Короче, что у тебя стряслось?

– Короче не получится, – невольно повторила её вздох я, стаскивая с головы надоевший парик. – Потому, как история моя длинная и страшная.

Я произнесла это безо всякой патетики, но Татьяна этого все ещё не понимала.

– Читаешь какой-нибудь триллер?

– Скорее, пишу его прямо набело в книгу жизни. Собственной кровью. А если точнее, кровью Артёма.

– Белла, ты никогда не была склонна к дешёвой мелодраме, это не твой жанр. Что случилось? Откуда эта патетика? Разве ты не поехала в рейс со своим мужем?

– Поехала. Только рейс уже закончился.

– Вот и ладушки! В чём же тогда трагедия?

То ли оттого, что я наконец почувствовала себя в безопасности, то ли из-за Танькиного участливого взгляда, напряжение наконец отпустило меня. Зато навалилась слабость. Мне стало жалко Артёма, Сашу, себя… Неужели это всё случилось с нами только потому, что мы захотели иметь побольше денег? Не украденных, заработанных… К глазам подступили слезы.

Татьяна усадила меня в кресло и протянула стакан резкого холодного кваса – она делала его сама.

– Только без слез! Пожалуйста, выпей, успокойся и расскажи мне всё с самого начала.

В обычное время Таньку хлебом не корми, дай только похохмить, но сейчас в глазах её не было и тени насмешки. Она слушала меня, не перебивая, лишь однажды повторила вслед за мной:

– Дырка во лбу при выстреле из "макарова" в упор. О какой дырке речь? Да ему просто разнесло бы полчерепа. Я, конечно, не большой знаток баллистики, но тут что-то не стыкуется.

– Какая разница! – устало отмахнулась я.

В этом месте моей речи – да и самой реакции! – мой мозг попытался пробуксовать. Как это, какая разница? Убить человека уже для меня семечки?! Но, оказывается, я даже думать не хотела о самом слове "убийство" применительно ко мне. Ерунда это всё, господа присяжные! Этого не может быть никогда!

– Не скажи. А что, если этот бандит просто пугал тебя? Отвлекал от собственной персоны. Посмотри на себя – какой из тебя снайпер? Из Чечни она приехала! Только круглый идиот мог в такое поверить. Да он тебя просто забалтывал!

– Нет, это для него слишком сложно. С одной извилиной такого не придумаешь.

– Странная ты женщина, Решетняк, я тебя хочу успокоить, а ты предпочитаешь верить какому-то бандиту. Мазохизмом заболела? Давай, ковыряй свою рану! Чего ж ты тогда ко мне пришла, а не в милицию с повинной: арестуйте меня, я убила человека!.. Слова какие-то театральные, аж противно! Вот что, подружка, у меня есть импортная пена для ванны…

– При чем здесь пена?

– Не перебивай. Я налью тебе ванну с этой чудесной пеной, ты ляжешь в неё, закроешь глаза и постараешься ни о чём не думать. То есть, это тебе вряд ли удастся, но лучше бы тебе представить себе что-нибудь красивое. Море, золотой пляж. Или вечерний ресторан, тихий блюз, и ты танцуешь в объятиях широкоплечего партнера, одетого в смокинг с бабочкой… Даром что ли старые люди говорят: не стоит раньше смерти умирать! Посиди, попей кваску, а я пойду, всё приготовлю.

Я откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза. В моей гудящей от перенапряжения черепушке, царила чехарда. Женщины-санитарки, уносящие на носилках бледного, без сознания, Артёма… Что там сказали эти сельские медики? Большая кровопотеря? А если у них не было донорской крови и… какая у Артёма группа крови? Я никак не могла вспомнить. Или не знала? Да и зачем мне прежде было об этом знать? Мой муж никогда ничем не болел. И этот врач… Я даже не спросила его имя-отчество… А вдруг у него не было опыта в подобных операциях?

Я бросилась к телефону – его номер будто выжжен у меня в мозгу. Ответил сонный женский голос. Не Шурин, гораздо более молодой.

– Девушка, миленькая, пожалуйста, мне только что сообщили, – ей-то я могла соврать, но рыдания, которые рвались у меня из горла, самые что ни на есть подлинные; я так себя накрутила, что готова услышать самую страшную весть. – Мне только что сообщили, сказали, муж ранен…

– А, вы жена того шофера? – сразу взбодрилась девушка. – Не плачьте! Операция прошла удачно. У нашего Всеволода Илларионовича золотые руки, его даже в Москву хотели забрать, да он отказался… пуля застряла в мягких тканях…

– Говорили, он потерял много крови, – мне едва удалось втиснуться со своим вопросом в частую речь медсестры.

– Что ж вы думаете, раз у нас село, так и запаса крови нет? – попеняла мне молодая медичка. – Кровь влили, как и положено…

– А у вас сиделки есть?

– У нас есть дежурная медсестра, – сказала девушка, – она все время заходит к раненому в палату. Он сейчас все равно без сознания. Правда, Всеволод Илларионович распорядился… Ладно, вам я могу сказать: он сам нанял сиделку – пришла какая-то молоденькая, сидит возле вашего мужа.

– Вы же сказали, что операция прошла успешно!

– Женщина, что вы кричите? Ему же наркоз давали? Давали. Вот он и спит…

– Всё в порядке? – спросила Танька; она подошла так тихо, что я вздрогнула от неожиданности.

– Говорят, операция прошла успешно.

– А я тебе что говорю? Артём – парень крепкий, выздоровеет, не успеешь и глазом моргнуть… А сейчас иди в ванную, я тебе приготовила все, как обещала. Полежи в теплой водичке, расслабься, а потом мы спокойно подумаем, что делать дальше.

В ванне я так расслабилась, что чуть не заснула. Хорошо, Танька запретила закрывать дверь на задвижку. Так что спустя, как мне показалось, несколько минут, подруга заглянула в ванную и спросила:

– Ты долго собираешься здесь сидеть?

– А мы торопимся?

– Есть у меня одна мысль… К тому же, ты сидишь сорок минут, не многовато ли?

– Сорок минут? Я, наверное, заснула.

Татьяна помогла мне вытереться, словно я тяжелобольная и только что поднялась с постели, и запихнула в свой махровый халат.

– Пойдем, мы с тобой ещё не договорили.

Она усадила меня перед журнальным столиком, на котором дымилась яичница с колбасой, а рядом лежал на блюдечке разрезанный пополам огурец.

– Все, что могу!

Она царственным жестом указала на еду. Только тут я почувствовала, как проголодалась. По дороге Глеб останавливался возле какого-то придорожного кафе, но я наотрез отказалась идти есть и просидела в машине, пока мужчины не вернулись.

Казалось, никогда я не ела такой вкусной яичницы. Дома я почти её не готовила, предпочитая подавать своим домашним что-нибудь основательное: плов, котлеты… Для Таньки это привычная еда, потому в ответ на мою похвалу она посмотрела на меня с подозрением.

– Сто лет не ела яичницы!

– Ради бога, приходи, я буду готовить её тебе хоть каждый день!.. Я хотела сказать, что правильно сделала, что приехала ко мне!

– Знаешь, я представила себе, как буду одна слоняться по квартире, а потом не смогу уснуть…

– Одна? Так вот ты о чём подумала! По-моему, ты не всё понимаешь. Думаешь, бандиты упустили тебя с такой суммой и успокоились?

– А что они ещё могут сделать?

– Разыскать тебя, глупое создание! Они же понимают, что среди ночи ты с деньгами никуда не пойдёшь, а, значит, именно ночью тебя и надо взять. Без шума и пыли, как говорили в известном фильме.

– А откуда они узнают мой адрес?

– Позвонят в свой родной город и спросят у директора торга – как её зовут, напомни…

– Валерия Степановна.

– Позвонят и спросят у друга-Валерии адрес Артёма, который наверняка есть в документах. Всё гениальное просто… Подскажи-ка мне телефон бабы Мани.

– Какой?

– Здрасьте, твоей соседке по лестничной площадке!

– Зачем он тебе? – всё ещё недоумевала я, но когда у Таньки такие глаза, с нею лучше не спорить; я покорно продиктовала телефонный номер.

Подруга тут же перезвонила соседке, которая обычно целыми днями сидит на лавочке у подъезда и знает всё обо всех.

– Баб Маня, извините за поздний звонок. Это Татьяна, подруга Беллы. Я вас не разбудила? Детектив смотрите? Ой, простите!.. Сейчас как раз реклама? Тогда я успею спросить: вы не знаете, что с моей подругой? Третий день звоню – телефон не отвечает. С мужем в рейс поехала? А мне ни словечка! Не беспокойтесь, я вас не выдам! Приходили и тоже спрашивали? Вы и им сказали, что в рейсе? Нет, конечно же, не тайна. Просто в спешке она забыла мне позвонить… А они что? А вы? И обо мне? Большое спасибо! Еще раз извините за беспокойство. Спокойной ночи!

Она положила трубку и снова позвонила кому-то.

– Андрюша, ты все ещё один? Шучу. Если ты не передумал, я приеду. Не одна. С подругой. Можно? Я знаю, ты – старый развратник! Заедешь за нами? Ты мой дорогой! Только подъезжай не к дому, а к кустам напротив, где мы с тобой в прошлый раз на лавочке сидели, помнишь? И, пожалуйста, побыстрей. Мы тебя будем ждать.

Она положила трубку и стала поспешно выключать повсюду свет.

– Никого нет дома! В прихожей пусть горит, его с улицы не видно… Петька, если кто позвонит, скажешь, что ты меня любишь. Ну! Петенька, хороший мальчик, красивый, умный, прости, я больше не буду обзывать тебя глупым петухом. Ну!

– Дорогая, я тебе люблю! – сочным басом гаркнул попугай.

– Ты с ним прямо как с человеком, – подивилась я.

– А что, он всё понимает.

Петька скосил на меня глаз и пробурчал:

– Вор-рона!

Танька всегда собиралась быстро, но сегодня, по-моему, она побила свои же рекорды. На ходу натянула джинсы. Набросила легкий свитерок.

– Мне парик надевать?

– Обязательно!

Она вытолкнула меня из квартиры, а потом за руку потащила по лестнице, не давая воспользоваться лифтом. Если я, по её выражению, читала триллер, то Танька изучала боевик.

А у меня, после того, как я все рассказала подруге, полежала в ванне и со вкусом поела, наступило странное состояние, словно я опилась транквилизаторами. Наверное, поэтому действия подруги я воспринимала, как иррациональные и вообще лишенные всякого смысла. Кому-то звонила, куда-то бежала, таща меня при этом за собой. Чего беспокоиться? Деньги-то вот они, при мне. А бандиты где? Кто их знает? Если меня что-то и волновало, так это здоровье Артёма, который, по свидетельству тамошней медсестры, сейчас спал после наркоза. И подле него дежурила молоденькая сиделка… Нет, права Шедогуб, у меня таки едет крыша…

Когда я наконец поняла, что ничего не понимаю, то есть Танькиной спешки и этого волочения меня по темным ступенькам с шестого этажа, я уперлась. Остановилась и пригрозила, что никуда дальше не пойду, если она не объяснит мне, что происходит?

– Пожалуйста, не сейчас! – прикрикнула Татьяна. – Ты как капризный ребёнок! Меня можно назвать паникером?

Немного помедлив, я вынуждена была согласиться, что такого о ней не скажешь.

– Тогда просто доверься мне и помолчи! Я тебе все объясню. Позже.

Понятно, почему я заартачилась. Такой озабоченной я подругу давно не видела. Значит, она считала, что дело серьёзное.

На первом этаже Татьяна остановилась. Послушала, как лифт с каким-то пассажиром или пассажирами – пошёл наверх и опять потащила меня к входной двери.

На улицу мы с нею просто вывалились и броском пересекли двор, чтобы остановиться у дома напротив, где среди высоких, давно нестриженых кустов самшита, она наконец дала мне возможность перевести дух – усадила на лавочку.

– Нас со стороны дома не видно, зато перед нами двор как на ладони, отдышавшись, довольно произнесла Танька.

А я в слабом свете уличного фонаря, который мерцал где-то вверху вполнакала, как глаз больного динозавра, осмотрела свои новые босоножки. Как в такой гонке я не сломала каблук? Или собственную ногу. Определенно, Татьяну надо срочно выдать замуж, тогда на подобные эскапады у неё не останется времени.

Артём Татьяну любил. По-братски. Может, находил в ней то, чего не было во мне: самостоятельности, смелости, отсутствия преклонения перед авторитетами… Подумать только, ещё совсем недавно я считала, что всякий человек старше меня, непременно умнее… Конечно, я имела в виду близких людей.

Танька сидела молча, думала о чём-то своем, потому я её затеребила.

– Теперь наконец ты можешь объяснить, почему мы неслись, как на пожар?

– Скажи, а внешность этого Рафика ты хорошо запомнила? – не отвечая на мой вопрос, сама спросила подруга.

– Да я вообще его не видела, только слышала голос.

– А разве ты не говорила, что он, скорей всего, был в той машине, которая вас обстреляла.

– Это сказал тот самый водитель, которого я выбросила из машины. А видела я одного Стопа – что его так зовут, знаю, опять-таки, со слов того же бандита – как он целился в меня из автомата и улыбался… Веришь ли, весь мой страх сразу куда-то делся, словно перетек в тихую ярость. Наверное, так чувствуют себя дуэлянты, которые, нажимая на курок, думают: "Или я его, или он меня!"

– Ну и накрутила! Воистину, с кем поведёшься, от того и наберёшься. Твои романисты пробудили в тебе желание красиво изъясняться.

– Будешь меня вышучивать, я тебе больше ничего не скажу!

– Хорошо, не буду.

Подруга погладила мою руку.

– Ты и вправду натерпелась. Скажи мне кто-нибудь прежде, что обстоятельства вынудят Беллу Решетняк взять в руки оружие, я никогда бы не поверила! Наша тихоня, и вдруг пережила такое приключение!

– Приключение? Разве для того я в рейс поехала?

– Помню, зачем ты поехала: решить окончательно, разводиться тебе с Решетняком или нет?

– Так вопрос вовсе не стоял, – не согласилась я.

– Правда? Значит, я чего-то не поняла.

– Мне только хотелось выяснить, – поспешила я ответить вопросительно-насмешливому Танькиному взгляду, – любит он меня по-прежнему или нет?

– Ну и как, выяснила?

Я вспомнила ночь в гостинице, так похожую на наши прежние, почти забытые ночи. В запале брошенное Артемом: "Я люблю тебя, идиотка!" И после всего этого – признание: "У меня были другие женщины!"

– Не знаю.

– Выходит, зря ездила?

– Не зря. Я-то его люблю.

– А как же…

– Никак! Кроме Артёма мне никто не нужен!

Сказала и покраснела. Уж кому, как не Таньке, знать мои настроения последнего времени. Я даже попросила познакомить меня с кем-нибудь. В один из моментов, когда недовольство мужем выплеснулось наружу чуть ли не в крике: "Уж лучше бы он ушёл к кому-нибудь!"… Интересно, что вспомнила я об этом только сейчас. Как мы бываем снисходительны к себе, и как не прощаем ничего обидевшим нас!

– Понятное дело, раз ты из-за него собой жертвуешь… А если он скажет – после всего, что ты для него сделала – извини, Белка, я люблю другую женщину?

По тону подруги я чувствовала, что она вовсе так не думает, тогда почему подшучивает надо мной?

– Нашла повод для насмешек! – рассердилась я.

– Заговорила о поводе! – почему-то завелась и Танька. – А подыскивать себе другого мужа, не разведясь с первым, это повод для насмешки?

– Не вмешивайся, Шедогуб! Тоже мне, организовала ООО "Чужую беду руками разведу!" Сама выйди замуж и веди себя, как считаешь нужным!

Это, конечно, удар ниже пояса. Какой змеей я могу быть, самой противно! К счастью, Танька не обиделась, а посмотрела на меня с сожалением.

– Сколько я видела таких дур, как ты! Выйдут замуж и считают, будто приобрели себе в вечное пользование не мужика, а игрушку или живого раба: хоть бей, хоть голодом мори, хоть своей дурью изводи, всё равно никуда не денется. Мол, чего церемониться с тем, кто весь сплошной примитив, в то время как сама – только высокие чувства и помыслы!

Чего вдруг Танька стала разговаривать со мной в подобном тоне? Я почувствовала, что ещё немного, и мы с нею поссоримся. К счастью, как раз в это время невдалеке от нас остановилась машина и моя подруга поднялась с лавочки навстречу вышедшему из неё мужчине.

– Андрей!

Ее знакомый оказался высоким и худощавым, с коротко постриженными волосами. Его худоба, впрочем, не создавала впечатления хрупкости. Скорее, про таких говорят – жилистый.

– Знакомься, Андрюша, моя лучшая подруга Белла Решетняк. А это Андрей Громышев. Правда, подходящая фамилия для милиционера?

– Милиционера? – растерянно переспросила я.

– А у вас есть причины бояться милиции? – тем же тоном переспросил Андрей.

– Если я скажу "есть", то что вы сделаете – сразу арестуете? – почему-то стала дерзить я.

– Меня мудрено чем-нибудь шокировать, – усмехнулся он. – И я приехал лишь потому, что мне позвонила Татьяна Игоревна, а к ней я отношусь с огромным уважением.

– Только лишь с уважением? – разочарованно поинтересовалась Татьяна.

Ее милиционер так явственно смутился, что я даже его пожалела: такой он, видимо, суровый с преступниками, и такой уязвимый в области чувств. Зато Татьяна чувствовала себя, как рыба в воде.

– Ладно, Андрюша, я больше не буду, не смущайся. Но и ты перед Белой крутого опера не разыгрывай. Я тебя позвала не уголовный кодекс ей рассказывать, а посоветовать что-нибудь дельное. Думаю, кроме тебя, моей подруге никто не поможет. То есть, для неё официальное обращение к органам правопорядка неприемлемо. Пока. Если ты мне хоть чуть-чуть веришь, то не сомневайся: до сего времени эта гражданка закон не преступала. А если сейчас у неё возникли трудности, то лишь по причине не зависящих от неё обстоятельств.

– Всё когда-то происходит в первый раз, – пробурчал этот занудный Андрюша, но тут же перешёл к делу. – Прежде всего, почему вы ждёте меня здесь, а не у тебя дома или хотя бы у подъезда?

Глава тринадцатая

– Я боюсь незваных гостей, – задумчиво проговорила Татьяна, устремляя взгляд куда-то за спину Андрея.

Он невольно проследил за направлением этого взгляда, но, естественно, ничего особенного не увидел. У Татьяны привычка – вдруг посреди разговора замолкать и уставляться в какую-нибудь точку. Иной раз она вот так молча смотрит на пуговицу, галстук или иную деталь туалета своего собеседника, заставляя того ежиться и лихорадочно соображать, что у него с одеждой не в порядке?

Впрочем, Андрея её задумчивость не смутила: то ли он успел к её заморочкам привыкнуть, то ли всерьез заинтересовался неожиданным звонком своей подруги.

– Что же ты вытворила на этот раз? – терпеливо поинтересовался Громышев.

– На этот раз? – теперь в разговор встряла я. – А что уже были и другие "разы"?

– Так, всякие мелочи. Не отвлекайтесь, ребята, у нас мало времени, – напомнила Татьяна.

– Мало времени на что? – Андрей никак не мог понять, в чём дело, да и я откровенно недоумевала.

Татьяна посмотрела на нас, как на двух несмышленышей.

– Дело в том, что у этой молодой дамы, – она кивнула на меня, – в её молодежном рюкзачке упакованы большие тысячи рублей, на которые, кроме нее, претендуют ещё очень крутые мальчики.

– На эти деньги не только я претендую, – сочла нужным пояснить "молодая дама", чтобы Андрей не подумал, будто я ограбила какой-нибудь банк. – Большая их часть принадлежит совхозу, а оставшаяся – нашей семье и семье ещё одного шофера. Умершего.

Я невольно вздохнула, вспомнив Сашу.

– Умершего естественной смертью? – решил уточнить Громышев. – Или насильственной?

– Врач предположил обширный инфаркт.

– О чём вы говорите? – не выдержала Танька. – У Беллы на хвосте бандиты. Они уже приходили к ней домой, а теперь могут прийти и ко мне!

– У Тани богатая фантазия, – покачала головой я, – ей бы детективные романы писать.

Сказала и осеклась: Татьяна ведь рассказывала, что Андрей как раз этим грешит. Ещё подумает, что я на что-нибудь намекаю.

– И что же она нафантазировала?

– Представила себе провинциального бандита чуть ли не всероссийским паханом. Будто бы он среди ночи, в незнакомом городе смог разыскал вначале мой адрес, а потом и её. При том, что насколько я знаю, у нас ещё нет круглосуточной горсправки!

– Официальной нет, – уточнила Танька. – Но если человеку за какой-то паршивый адрес предложить, скажем, сто долларов, то он из кожи вылезет, чтобы его раздобыть!

– Ну ты и загнула, сто долларов! – не поверила я.

– А что, им есть ради чего палить такие деньги, – не сдавалась подруга. – Кое-что они успели выведать у бабы Мани…

– За доллары?

Образ добродушной соседки, берущей деньги за пустяковую, как она думала, услугу никак не вязался с характером бабы Мани.

– Деньги ей вряд ли предлагали, – рассудительно согласилась с моим молчанием Татьяна. – Она для этого слишком подозрительна. А вот на гражданской сознательности вполне могли сыграть. Рассказать какую-нибудь сказочку о том, что ты уехала куда-то, нечаянно захватив важные документы.

Андрей слушал молча, лишь украдкой переводил взгляд с Таньки на меня, но мы в азарте не обращали на него никакого внимания.

– Баба Маня знает, что я уехала ненадолго.

Свою горячую речь подруга адресовала мне, потому что это я позволила себе усомниться в её рассудительности и знании криминальных тонкостей. Андрей молчал, а значит, как она думала, с нею соглашался.

– Какие мелочи! Если опытный мошенник задумает человека обмануть, он такого накрутит, не захочешь – поверишь. Могли, к примеру, сказать соседке, что ты в город уже вернулась, а домой так и не явилась, только зря тебя у закрытой двери прождали. Мол, не скажет ли добрая женщина, у кого из подруг может остаться на ночь Белла Решетняк. Жалостливая старушка и назвала меня. Хорошо хоть адреса моего не знала. Но если надо, они и его могут найти, исхитрятся. Понимают, что с наступлением дня их шансы поймать тебя со всей суммой значительно уменьшатся…

– А нельзя ли, милые подружки, – нарочито просительно проговорил Громышев, – рассказать все, что случилось с начала и помедленней?

Татьяна некоторое время смотрела на левое плечо Андрея, а потом медленно произнесла:

– Началось все с того, что Белка с мужем решила поехать в рейс…

– Садитесь в машину! – вдруг скомандовал Андрей. – Сейчас, Таня, мы проедем мимо твоего дома. – Может, мне издалека показалось, но, по-моему, каких-то два мужика среди ночи решили читать списки жильцов твоего дома. Неужели ты оказалась права?

– А ты до сих пор в этом сомневаешься? – съязвила Танька.

Между тем Андрей медленно объехал по периметру двор, который со всех четырех сторон окружали многоэтажки, остановил машину в стороне от дома Татьяны и сказал нам:

– Сидите тихо, я сейчас вернусь!

Некоторое время мы молчали, а потом я спросила:

– Таньк, где ты с ним познакомилась?

Мы с Татьяной видимся довольно часто и обычно знаем о жизни друг друга всё. Или почти всё. Как же я должна была углубиться в свои переживания, что не узнала даже о таком знаменательном моменте жизни подруги, как знакомство с мужчиной. Судя по всему, с ним она довольно близка.

– Как это, где? В газете, конечно… Господин Громышев принес в редакцию детектив собственного сочинения. Видимо, слава тезки Кивинова, автора "ментов", не давала и нашему оперу покоя.

– И как, он оказался хорошим?

– Андрей или детектив?

– А одним словом нельзя ответить?

– Увы. Андрей оказался хорошим, а детектив – плохим.

– Понятно…

И тут тишина как будто взорвалась. Раздался выстрел, другой, замелькали какие-то тени. В погашенных окнах квартир зажегся свет.

Моя рука как будто сама по себе потянулась к сумке и открыла замок. Прикосновение к холодной стали пистолета странным образом успокоило меня, в то время, как Танька, сидящая на переднем сиденье, открыла дверцу машины и тревожно всматривалась вдаль, пытаясь понять, что у её дома происходит?

Наконец она не оборачиваясь глухо произнесла:

– Я не могу больше ждать! А вдруг ему нужна моя помощь?

– Интересно, что ты сможешь для него сделать?

Я бы, наверное, могла, но о том, что у меня есть оружие – целых два пистолета! – я не сказала Татьяне. Скорее всего, стрелял сам Андрей, но бежать сейчас кому-то из нас в темноту – пусть даже и с оружием – наверное, глупость. Мы не столько поможем, сколько навредим. Помогать профессионалу можно, разве что, по его просьбе…

Не знаю, верно я рассуждала или нет, но Андрей приказал нам сидеть тихо, значит, нечего и высовываться! Какой я стала дисциплинированной, даже самой странно.

– Послушай, надо же что-то делать! – опять заговорила Танька.

Наверное, прежде я бы, как и она, вот так бесполезно нервничала, попыталась броситься на подмогу, чтобы ещё больше всё испортить, а теперь за два дня я прошла целую школу жизни и потому терпеливо ждала. И попыталась успокоить подругу:

– Давай ещё немного подождём?

Я таки оказалась права. Некоторое время спустя появился Андрей, волоча за собой что-то, что я в темноте приняла за какой-то мешок. Оказалось, это был мужчина с руками, скованными наручниками. Громышев так и сбросил его недалеко от своей машины, распахнул дверцу со стороны водителя и протянул руку к чему-то между сиденьями – только тут я заметила радиотелефон.

Он набрал номер и проговорил в трубку:

– Татарчук! В Молодежном микрорайоне, в доме на углу Крымской и Черноморской мною пресечена попытка ограбления квартиры. Одного я задержал, а второй сбежал. Рост приблизительно сто восемьдесят пять сантиметров, в футболке и кожаном жилете. Подробнее разглядеть не удалось, темнотища, как у негра… В общем, ты понял. Вышли ребят, пусть прочешут район. И задержанного заберут. Очень мне нужно его возить. В конце концов, мой рабочий день давно закончился. Отстань, Татарчук, рядом со мною женщины!

Он положил трубку и обратился к Таньке.

– Ну и нюх у тебя, госпожа журналистка! В пору самой опером работать. Я не удивлюсь, если на этих двоих есть ориентировка…

– То есть, ты считаешь, это наши местные воры, не приезжие?.. А я думала, это Белкины знакомые, с Севера.

– Вряд ли. Но пусть Белла выйдет, посмотрит, может, лицо задержанного действительно ей знакомо?

Я уже давно вынула руку из сумки – Танькин мент не должен догадаться, что у меня есть оружие – и покорно вышла из машины. Подошла к лежащему мужчине. Андрей осветил его лицо фонариком. Нет, этого человека я никогда прежде не видела. Да и кого я видела, кроме шофера, у которого я реквизировала машину, и другого бандита по кличке Стоп?

Правда, издалека я видела ещё двоих, когда они выходили из белой "десятки" и шли к зданию больницы. Но теперь я смогла бы лишь сказать, что это было двое мужчин, никто из них не хромал, а один из двоих, скорее всего, жгучий брюнет…

– Нет, я его не знаю, – покачала я головой, отметив про себя, что задержанный вовсе не без сознания, как я сначала подумала. Тогда почему же он лежит и не пытается бежать? Подумаешь, руки скованы! Вон я с детьми смотрела боевик, так там арестованный бежал прямо в наручниках… Ну и мысли приходят вам в голову, законопослушный редактор издательства!

Я вернулась в машину. Андрей тоже сел на переднее сиденье, но дверцу распахнул так, чтобы держать скованного наручниками в поле зрения.

Оперативники из его ведомства приехали быстро, задержанного забрали и что-то сказали Андрею, впрочем, не слишком повышая голос, вроде:

– Видать, Андрюша, на двоих тёлок у тебя сил не хватает, вот ты и решил поработать на благо конторы.

– Завистники! – довольно откликнулся Громышев.

Теперь он сел с нами в машину, захлопнул дверцу и завел мотор. Если Татьяна оказалась права, и Андрею удалось захватить одного из тех, кто разыскивал квартиру, то теперь, наверное, мы могли бы вернуться к ней? Но свои мысли я оставила при себе, предпочитая смотреть, как Танькин мент ловко выруливает со двора.

– Куда мы едем? – все же поинтересовалась я.

– К Андрею, – ответила Танька. – Пока его кореша не поймали второго, есть опасность, что он заявится ко мне.

– И там его встретит Петька, – невинно напомнила я; "упёртость" моей подруги скоро станут упоминать в легендах.

– Ты зря смеёшься! – воскликнула подруга. – Однажды Петька спас мне если не жизнь, то уж имущество точно.

Я знала эту историю, потому промолчала, представляя Таньке рассказывать своему Андрюше, как к ней ломились воры, и как Петька своим хриплым басом – кого из прежних хозяев он копировал? – заорал хозяйке:

– Что у нас на ужин, дорогая?

Вынырнула я из омута своих печальных мыслей всё на ту же тему, как там Артём, пришёл ли в себя после наркоза, и когда наконец я смогу к нему поехать, когда услышала просьбу Татьяны к своему Андрюше.

– А мне можно посмотреть твой пистолет?

Речь шла о его огнестрельном оружии, как они говорят, табельном, но я отчего-то прыснула и заработала от подруги замечание:

– Какая ты пошлая!

Подумать только, я и рта не успела открыть. Но тоже принялась рассматривать поданный Андреем пистолет, который, по беглому осмотру, был близнецом того самого, что я изъяла у шофера белой "десятки".

Подруга неловко приподняла в руке оружие.

– Тяжелый!

Мне захотелось рассмеяться: что бы она сказала о моем "макарове"! Я уже и не заметила, как стала считать пистолет своим. Знала бы Татьяна и её "бой-френд", что я таскаю в своем рюкзачке весь арсенал.

И небольшой филиал Сбербанка…

Через некоторое время мы сидели в квартире Андрея, пили чай и слушали речи Шахерезады. То бишь, мои.

– В общем, мой муж со своим давним товарищем решили подзаработать…

Лицо Андрея внимательное и сосредоточенное. Татьяна слушает с тем же интересом, словно и не ей недавно я рассказывала о том же самом.

Я старалась не упускать ничего, рассказала даже о Льве Гавриловиче Могильном, который, выступая по местному телевидению, обещал бандитам серьезные разборки.

Андрей кивал моему рассказу, но так, словно догадывался, что в понятие "не упускать ничего" я вкладывала свой смысл. То есть, по возможности, не упоминать о двух стволах, которые лежали в моем рюкзачке. В конце концов, один из них я заработала своим трудом!

Это я заранее злилась, представляя, как он заставит меня их отдать.

– Что ж, это можно понять, – кивнул Андрей моему рассказу.

Что он понимает! Люди рисковали своими жизнями, вкладывали в дело свои деньги, добились, чтобы груз им отдали под реализацию, но с некоторой предоплатой, которая оказалась не по плечу нашим семьям, и если бы не друзья…

– Мы занимали деньги, где только могли. Вон и у Татьяны тоже…

– Эти вопросы интересуют налоговиков. Надеюсь, с ними вам не придётся разбираться, – не слишком вежливо прервал Андрей мои многословные объяснения. – Но не могла бы ты пояснить, куда делся пистолет, из которого ты выстрелила в некоего Стопа? Вопрос о том, где взял его твой муж, временно опустим…

Я так и знала! Я сразу поняла, что этот Громышев – служебная зануда…

– Андрюша, – не выдержала и Танька, – ты не мог бы разговаривать с Беллой как мой друг, а не как работник правоохранительных органов?

– Мог бы, – согласился он. – Только после того, как гражданка Решетняк сдаст мне свое незарегистрированное оружие.

– Эх, ты! – разочарованно протянула моя подруга.

– Никаких "эх ты"! – Андрей был непреклонен. – Пока Белла не совершила других противоправных действий, я ещё могу попытаться ей помочь.

– Но ведь в городе бандиты!

– Во-первых, это вовсе не аксиома. А во-вторых, выходит, ты не доверяешь мне и считаешь, что твоей подруге придётся защищать себя самой?

– Я тебе доверяю, – вздохнула Танька и с участием взглянула на меня, как бы говоря: "Я сделала все, что могла, но отдать оружие придется!"

– Можно мне пойти в ванную? – покорно спросила я. – Пистолет у меня в сумке, а там всякие вещи интимного характера.

– Ради бога! – радушно развел руками Андрей.

Если считать пистолет системы "вальтер" вещью интимного характера, то я милиционера почти не обманула. В конце концов, это мой трофей! Я сама добыла его!

"Макаров" я отдала Андрею с тяжелым вздохом, который должен был означать, что я отдаю последнее…

В это время кукушка в кухонных часах прокуковала два раза.

– Все, девочки, спать! – проговорил Андрей. – Утро вечера мудренее.

– И больше ты мне ничего не скажешь? – удивилась я.

– Утром! "Утро начинается с рассвета!" – пропел он.

– Видишь, какие у нас менты несерьезные? – развела руками Танька. – Так и тянет заняться их воспитанием!

– За чем же остановка? – шутливо удивился Андрей. – Один мулла, три рубля денег, головка сахара – и делу конец!

– О чём это он говорит?

– Мы с ним на днях смотрели один старый фильм. "Аршин мал алан" назывался. Там герой эту присказку всё повторял. Уговаривал героиню выйти за него замуж. Вот и Андрей говорит то же самое.

– А ты?

– А я думаю.

– Смотри, Татьяна, – трагически прошептал неслышно подкравшийся Андрей, который зачем-то уходил в другую комнату, – уведут меня блудницы вавилонские.

– Пусть только попробуют!

Против ожидания, я заснула, едва коснувшись подушки, хотя Танька с Андреем, почему-то не закрыв дверь, всё ещё переговаривались в соседней комнате.

Глава четырнадцатая

Утром в квартире Андрея позже всех проснулась я. От телефонного звонка. Хозяин, оказывается, чуть свет ушёл по делам и теперь звонил Татьяне. Она унесла аппарат на кухню, чтобы не разбудить меня, но я уже всё равно проснулась. И поплелась к Таньке.

– Как спалось?

Было видно, что подруга чувствует себя на этой кухне, как у себя дома. Видимо, до обращения к мулле этим двум людям осталось совсем немного.

Кухня, как и вся квартира, оказалась довольно большой, что никак не соответствовало моим представлениям о жизни ментов, почерпнутых из детективных романов.

– Твой Андрюша, смотрю, человек обеспеченный. У одного – двухкомнатная квартира.

На мне все ещё сказывалось совковое воспитание – не больше девяти квадратных метров на одного. Эту норму, возможно, обоснуют наши правнуки.

Но Танька моему вопросу не удивилась.

– У них здесь большая семья жила. Брат и сестра разъехались по разным городам, отец давно умер, а мать, прежде чем уйти на тот свет, пролежала парализованной пятнадцать лет.

– А жена? Он был женат?

– Нет. Андрей считал, что не имеет права взваливать подобное бремя на какую-нибудь женщину.

– Но теперь-то ничего не мешает привести в эту квартиру женщину. Ту, которую он хотел бы иметь своей женой. Тебе неясно, кто эта женщина?

– Он говорил мне об этом.

– И чего ты тянешь?

– Наверное, я в разведёнках засиделась. Зауксилась, как молодое вино.

– Это о девушках так говорят. А вы себе льстите, мадам! Не зауксилась, а закуксилась. Зато меня учить – тебя хлебом не корми! Всё проповедовала про то, что настоящих мужиков надо ценить. Что же, Громышев к таковым не относится?

– Решетняк! Чего ты ко мне пристала? Не терпится меня замуж выдать?

– Не терпится. Тебе давно пора иметь детей. Да и Андрюше тоже.

– Белла, как человек, который старше тебя…

– Ага, на сорок шесть дней.

– Вот именно, ты ещё в мокрых пеленках лежала, а я уже пешком под стол ходила…

Это наша обычная разминка. Так мы с Танькой спорили ещё в институте.

– Неважно, кто старше, важно, кто умнее.

– И по великому уму ты в девятнадцать лет родила?

– Зато я уже и думать забыла о горшках, пеленках – о том, что тебе только предстоит!

– Ладно, нашли тему для разговора. Лучше скажи мне, чем ты собираешься заняться? – наконец посерьёзнела Татьяна.

– Мне нужно пересчитать деньги. Отделить ту часть, которая причитается бухгалтерии совхоза. Потом то, что нужно отдать семье Саши. И нам с Артёмом то, что останется…

– Хорошо, – согласилась Танька, – я тебе помогу. Вот только на работу звякну, что задерживаюсь… Да, я все никак тебе не расскажу главную новость. Андрей звонил в тот город, куда вы возили клубнику. Нет у них никакого трупа!.. То есть, трупы, наверное, есть, но свеженького, с дыркой во лбу, увы…

– Как так, нет?

– А ты хотела, чтобы был? Тогда извини, что я тебя разочаровала… Андрей сказал, что насчет выстрела в лоб, скорее всего, идея того самого Рафика… С другой стороны, как он мог знать, что ты встретишься с кем-нибудь из его людей?

– Гадай, не гадай, а труп вполне ещё может всплыть. Уазик сказал, что они его в лесополосе оставили.

– Ты прямо мазохистка какая-то! – рассердилась Танька. – Не понимаешь, чем для тебя могут обернуться эти шуточки?

– Шуточки? Может, и насчет раны Артема я пошутила?!

– Насчет раны Артема Андрей тоже выяснил, – понизила голос подруга. – Действительно, он потерял много крови. Но пулю ему вынули, и за жизнь раненого больше не опасаются. Скажу больше: он пришёл в себя.

– Слава богу!

Я кинулась к Татьяне и стала её целовать.

– А меня-то за что? Скажи спасибо орловским медикам… Ну что, будем мы считать деньги или нет?

Я уже взялась за свой новый рюкзачок, чтобы одним движением перевернуть его – Татьяна настелила на полу газеты и предложила складывать деньги на них – как вдруг вспомнила, что у меня в сумке пистолет бандита, которого я называла теперь Уазиком. О нем я подруге не обмолвилась, намереваясь и дальше про оружие молчать. Кто знает, на что пойдёт Танька из лучших побуждений. А мы с Артёмом в своей истории ещё не поставили точку…

Потому я вынула из рюкзачка пачки денег и нарочито небрежно отбросила его в сторону.

– А что это у тебя там бомкнуло? – поинтересовалась Танька.

– Да так, балончик с дезодорантом, – сказала я и на всякий случай продемонстрировала его.

– Показалось, что-то тяжелое, – проговорила она.

Я дала посмотреть ей наружное дно рюкзачка, обитое металлическими уголками. Ты посмотри, как на неё действует знакомство с ментом! Старой подруге не верит!

Наверное, Танька почувствовала происшедшую во мне перемену, к которой я сама ещё только привыкала. Но вот этого, кроме меня, ещё никто не знал. Я вновь, как в юности, влюбилась в него. В собственного мужа!

Куда-то ушли мои обиды на Артёма. Появилось понимание. И желание бороться за свою семью, как ни патетически это звучит.

С кем бороться? С самой собой. С матерью. Думаю, это я виновата в том, что в последнее время она усилила нажим на меня. Она почувствовала во мне неуверенность, слабину, о чём теперь не могло быть и речи.

Держись, мой раненый герой! Твоя жена закончит наши общие дела и приедет к тебе, чтобы выходить до полного выздоровления…

Эк, я загнула! Можно подумать, Артем станет возражать.

Я поднялась с пола, по которому были разложены кучки денег, без особого пиетета перешагнула через них и направилась к телефону, на ходу напомнив Таньке:

– Наш долг тебе не забудь забрать.

Подруга так увлеклась пересчетом денег, что на мое замечание только согласно кивнула. Спросила о другом:

– Кому звонить собралась?

– Жене Саши, – вздохнула я. – Она до сих пор не знает о смерти мужа. Я слишком увлеклась собственными переживаниями.

– Что же в это странного, – задумчиво пробурчала Татьяна, отмечая что-то в нашем с нею черновике, – её муж теперь может и подождать.

– Танька! – возмутилась я. – Что ты несёшь?

– Прости. Но, как я понимаю, первым делать надо отложить долю Ковалей. Похороны, то да се. Она же ещё за телом мужа поедет…

Сердце у меня засбоило. Сообщать такую новость жене, да и вообще кому бы то ни было, мне ещё не приходилось.

Насколько я себя знаю, чем дольше я готовлюсь к неприятному разговору, тем труднее мне он даётся. С каждой минутой в таком случае я волнуюсь всё больше, так что в конце концов забываю половину из того, что хотела сказать. Именно поэтому на экзамены в институте я всегда ходила одной из первых…

– Доброе утро, – проговорила я в трубку машинально и тут же будто онемела: какое же оно доброе, если я собиралась сообщить жене Саши такую страшную весть.

– Доброе, – небрежно отозвалась она. – Вы уже вернулись? Быстро.

– Я вернулась.

– Понятно, – хмыкнула Лилия, – а Саша с Артёмом теперь месяц будут ждать, пока эта хитрож…я Валерия решит наконец с ними рассчитаться. Хочешь я угадаю? Она стала уверять, что у неё пока нет наличных денег. Вот только что были, но пришлось срочно отдать. А сама то, что получит, пару раз прокрутит, чтобы уж потом, с барского плеча…

– Лиля, – перебила я, – понимаешь, дело в том… Саша не приедет.

– У него появилась другая семья?

В голосе Лилии прозвучала насмешка.

– Саша умер.

Второй раз я произносила эти слова близким людям Саши и второй раз удивлялась, как они странно на мои слова реагировали.

Смерть почти всех застаёт врасплох. Как бы мы к ней не готовились. Возможно, поэтому, когда она приходит, люди зачастую говорят вовсе не то, что должны были бы сказать и делают не то, что хотели бы сделать.

Наверное, поэтому Лилия не ахнула, не заплакала, а саркастически заметила:

– Твой Артем, конечно, не мог зайти ко мне и лично сообщить. Побоялся, что я обвиню во всем его?

Дежурной шуткой у Саши было сообщать, что имя Лилия в переводе с греческого означает – змея. Наверное, в этом была доля правды. О чём первым делом подумала эта женщина? Кто виноват. И уже для себя решила – напарник мужа.

– Артем не зашел к тебе, потому что его в городе нет.

– Где же он?

– В больнице. Артем тяжело ранен.

– Отстреливался от милиции?

Я не часто сталкивалась с Лилией, хотя и знала, что в её привычках всем говорить гадости. Но чтобы даже в такую минуту?! "Будь хоть ты умнее", – мысленно сказала я самой себе и спокойно ответила:

– Его ранили бандиты.

– Бандиты? Не придумывай! Сейчас ты ещё расскажешь, что они напали на вас и отобрали все деньги!

Я держалась изо всех сил, уверяя себя, что Лилия просто не может прийти в себя от такого известия.

– Да пошли ты её подальше и повесь трубку! – посоветовала сидящая на полу Танька: пересчитанные деньги она складывала по десять тысяч и перевязывала их аптекарской резинкой.

– Ты что, у неё муж умер! – прикрыв трубку, шепнула я.

– А лучше бы она, – покачала головой Татьяна.

– Нет, деньги я привезла, – так же спокойно пояснила я Лилии. – Саша перед смертью успел сделать все необходимые расчеты, так что я сейчас их пересчитаю, долю, причитающуюся совхозу отложу, и привезу тебе твою часть. Ты когда будешь дома?

Кажется, Лилия поняла, что в моих глазах выглядит уже законченной стервой: выходит, на неё произвела впечатление не смерть Саши, а возможная потеря денег.

– Извини…

Она всхлипнула и стала говорить уже другим тоном:

– Я же говорила: бросай ты свои рейсы! Детей определили, в доме всё есть, а ну как в дороге что случится? Как накаркала!.. А что случилось с Артемом?

– Вчера в сельской больнице ему сделали операцию. Извлекли пулю.

– Как я поняла, тебя при этом не было?

– Мне надо было привезти деньги.

– И ты оставила мужа одного? Из-за каких-то паршивых денег?

Я только открыла рот, чтобы ответить этой хамке, как у меня перехватила трубку Татьяна. Оказывается, она уже некоторое время стояла подле меня и слышала всё, что говорила Сашина супруга.

– Лилия Борисовна? – спросила она медовым голосом.

– Александровна, – растерянно поправила та.

– Я так поняла, вам деньги за этот рейс не нужны?

– Почему – не нужны?

Она всё ещё не могла понять, кто с нею говорит.

– Тогда какого же хрена ты издеваешься над женщиной, которая, рискуя своей жизнью, приехала в город, чтобы отдать деньги тебе и ваш с мужем долг совхозу! Да, она оставила раненого мужа в больнице, а могла бы плюнуть на эти самые деньги – пусть пропадают – и сидеть возле него. Лучше бы поинтересовалась, почему умер твой муж!

– Разве это так важно? Его ведь всё равно не вернёшь.

– Ну, ты и гадина! – не выдержала Танька. – Передаю трубку Белле, у меня нет терпения разговаривать с такими бабами!

– А вы считаете, что я должна биться в истерике? – сказала Лилия, услышав мое "алло". – Выть во весть голос?

– Я так не считаю, но есть же какие-то правила приличия…

– Хорошо говорить о приличии, имея здорового красивого мужа, который не забывает выполнять свои супружеские обязанности. А если бы он месяцами к тебе не прикасался?

– Лиля!

– Ладно, молчу! Тело мужа где оставили?

– В морге, – я назвала город.

– Ясно. Деньги можешь привезти через два часа – я ненадолго схожу на работу.

Она повесила трубку.

Странно, что такой добрый и отзывчивый человек, как Саша, так долго жил с этой женщиной. Ей бы бабой Ягой где-нибудь в дремучем лесу работать. Яд из неё прямо так и каплет. Или человек привыкает и к яду?

– Расстроила тебя эта гадюка?

Подруга сочувственно улыбнулась мне с пола. Судя по самой большой кучке, как раз теперь она откладывала эту самую долю совхоза.

Расстроила. Я в таких случаях думаю, что человек судит о других по себе и успокаиваюсь, но тут… Мелькнула даже подлая мыслишка, что теперь, к счастью, наши семьи ничего не будет связывать.

Татьяна подошла и обняла меня за плечи.

– Разрешите доложить, пани дальнобойщица, все ваши деньги подсчитаны и, согласно вашему списку, разложены!

Саша в самом деле был человеком обстоятельным. В папке, которую я взяла из фуры, было рассчитано, кому, сколько и за что причитается, так что нам с Танькой досталась сугубо черновая работа.

Даже с учетом трех отбракованных Валерией ящиков, сумма оказалась выше запланированной. Увы, один из главных инициаторов предприятия уже не нуждался ни в каких деньгах.

Долю Саши, вернее, Лилии, я хотела увеличить за счет нашей, но Татьяна этому воспротивилась.

– Погоди, ты доктору сколько отдала? А сколько ещё потребуется, чтобы поставить твоего дальнобойщика на ноги? А на восстановление машины? То-то же. Ты же сама сказала, что несовершеннолетних детей у Саши не осталось. Живут отдельно, обеспечены. Себе на похороны Саша заработал, а отдавать деньги этой крысе? Она всё равно не оценит, и твой широкий жест примет как должное. Успокойся, Решетняк, у тебя двое детей, и им до совершеннолетия ещё далеко…

Я поймала себя на том, что не шибко и упираюсь. Где мои былые безоглядность и щедрость с размахом? Что это во мне проснулось? Прижимистость нищего? Я приняла Танькины слова как должное. И она произнесла их не колеблясь. Словно всегда была такой жестокой и недоброй… Нет, нельзя так говорить о друзьях. Просто Таня всегда ненавидела хамов, и она не считала, будто в трудные моменты их нужно прощать…

– Ой, я забыла тебе сказать, – спохватилась Татьяна, – с деньгами в совхоз ты поедешь на милицейской машине. Только предварительно позвони в бухгалтерию, чтобы деньги у тебя приняли побыстрее.

Она посмотрела на часы.

– Шевелись, через пятнадцать минут подъедет Андрей.

– Считаете, это может быть опасным?

– Честно говоря, Андрей так не считает. Но я убедила его, что в таком деле осторожность не помешает.Рафик и компания вполне могут поджидать тебя у входа в администрацию совхоза. Рюкзачок из рук вырвали, и прости-прощай! Ведь для них не секрет, из какого совхоза пришёл груз?

– Не секрет, – согласилась я.

Андрей – он приехал на милицейском "уазике" – подвёз меня к дирекции совхоза. И, открывая мне дверцу, пошутил:

– Я сегодня впервые в роли инкассатора. Волнуюсь.

Сегодня он был в форме капитана милиции. И когда вел меня к кабинету главного бухгалтера, некоторые встреченные нами работники совхоза сочувственно мне улыбались.

– Что у нас за страна! – цокнул языком Громышев. – Хлебом не корми, дай пожалеть преступника!

– Это я – преступник?

– Нет, конечно, но они-то об этом не знают.

– Думаю, это у нас ещё с революции.

Андрей даже остановился от неожиданности.

– В каком смысле?

– Тогда наши предки не то, что нарушили закон, вообще поставили все законы с ног на голову В глубине души возможного наказания побаивались, потому и жалели тех, кто все-таки "влип"…

– Интересные у тебя выкладки, – покачал он головой. – Да, я не сказал тебе, что проконсультировался с коллегами-экономистами. Так вот, они считают, что ваши "многие тысячи" для крупных рэкетиров – копейки.

– Одна старушка – десять рублей, а десять старушек – сто, пробормотала я.

– Что? А ты в том смысле, что так говорил убийца из анекдота? Да, девчонки, с вами не соскучишься! Ну иди, я тебя в коридоре подожду.

– Неудобно как-то, – растерянно проговорила я.

– Неудобно сидеть вдвоем в почтовом ящике!

– Ты имеешь в виду, секретное предприятие?

– Я имею в виду обычный почтовый ящик!

Главный бухгалтер совхоза так обрадовался наличным деньгам, как будто я вернула долг лично ему.

– Спасибо, милочка, вы нас так выручили! Мы уже дожили до того, что людям зарплату натурой выплачиваем. Не своей продукцией, так досками, мукой. Как в каменном веке, ей-богу! Сидели в такой яме, а тут вдруг – луч света в тёмном царстве.

– У вас, наверное, по литературе пятерка была?

– Откуда вы зна… а, не обращайте внимания, это эйфория при виде наличных денег!

На звон монет – или на шуршание купюр – в кабинет заглянул директор.

– Уже вернулись? Не ожидал, честное слово, не ожидал!

– Зачем же тогда товар нам давали?

– Сочувствовал вам в глубине души. Вообще-то у честных людей редко получаются такие сделки. Тут зубы надо иметь ого-го какие!.. Подумал, чем чёрт не шутит, когда бог спит?.. И вы, значит прорвались! А где ваш сердитый муж? Кстати, чем он был так недоволен?

– Он никогда прежде не брал денег в долг. А сейчас муж в больнице.

Я опять повторила вслух то, что сама и так знала, но странно, что произнесенное событие как бы снова ударило меня по нервам.

– Что-то с сердцем? Желудок?

– Бандитская пуля.

Директор с бухгалтером засмеялись, но осеклись, глядя на мое напряженное лицо. В волнении я просто не подумала, что невольно цитирую героя известной комедии.

– Что, в самом деле? – подивился директор. – Так это вас ждёт в коридоре милиционер?

– Меня.

Опять они подумает неизвестно что! И я уточнила:

– Это муж моей подруги.

– Понятное дело. Такие деньги!.. – протянул директор. – Слушай, Федорович, мы с тобой по телику американские боевики смотрим, а у нас в городе, оказывается, такое происходит!.. Ты поторопись, прими у женщины деньги. Давай я расписку подпишу… Кстати, ваш муж брал груз вместе со своим напарником. С ним, надеюсь, ничего не случилось?

– Он умер.

– О, господи! Его застрелили?

– Нет, на нервной почве у него случился инфаркт.

Директор так и застыл с ручкой в руке. Я подождала, пока он поставит свою подпись. Странно, что бухгалтер никого из подчинённых не вызвал, пересчитывал деньги сам. Купюры в его пальцах так и мелькали. Он тоже нарушал закон, пока жареный петух его не клюнул. Зато я вон какая умная стала…

Уже закрывая дверь кабинета, я услышала, как главбух философски говорил директору:

– Люди гибнут за металл!

Я подошла к Андрею как раз в тот момент, когда он, закончив разговор, прятал в карман кителя мобильник.

– Как у нас нынче технически подкована милиция!

– Ага, размечталась! Это мой личный телефон.

– Наследство получил?

– Ты будешь смеяться, но это в самом деле так.

Он опять распахнул дверцу машины и, заметив, что я невольно оглянулась, хмыкнул.

– Вы, гражданка Решетняк, отныне можете спать спокойно. Ваши враги повержены в прах!

– Что-то сегодня всё говорят со мной каким-то особо торжественным языком.

– Наверное, оттого, что события с тобой происходят глобальные.

– Например? – насторожилась я.

Мне больше не хотелось шутить. Даже тот факт, что я за всех нас расплатилась с совхозом, почти не принес мне облегчения.

– Например, те двое грабителей, которых вчера совершенно случайно задержали возле дома Татьяны, никакого отношения к твоему делу не имеют. То, что я одного из них задержал, а опергруппа взяла второго, просто совпадение. Это как раз тот случай, когда новичок, – в нашем случае Таня впервые делающий ставку в тотализаторе, на произвольно выбранного коня, вдруг выигрывает, опровергая все прогнозы знатоков и игроков. Или человек, впервые увидевший рулетку, ставит не глядя на "зеро" и срывает банк…

– Я не поняла, для чего тебе такое длинное вступление?

– Просто я объясняю самому себе, как получилось так, что вчера наш отдел задержал двух гастролеров, которые уже несколько лет числились в розыске, и которых не могли взять прежде опытные опера, которые специально готовили операцию по их задержанию.

– Надеюсь, это единственное, что так тебя завело?

– Не скажи, – Андрей помедлил. – Не знаю, что заставило меня посмотреть сводки ГИБДД по нашему городу за прошедшие сутки в разделе дорожно-транспортных происшествий. И что, ты думаешь, я в них прочитал? Некие "жигули" девятой модели красного цвета вчера, около двадцати одного часа, на большой скорости проломив ограждение виадука, рухнули вниз на железнодорожное полотно. Трое пассажиров скончались на месте. Четвертый пока в реанимации, но, по мнению врачей, шансов у него нет…

– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросила я, внутренне холодея.

– Затем, что ты подруга Татьяны, а она мне далека небезразлична. Затем, что она попросила тебе помочь, а я не сказал ей, что не стану делать того, что противоречит закону. Возможно, я ненормальный, нетипичный, не такой, каким нас рисуют писатели, но моя вера – закон. И пока я жив… Извини, не смог обойтись без патетики… В общем, когда я стал узнавать, откуда машина, выяснилось, из тех самых краев. А ещё мне шепнул приятель, что происшествием заинтересовались ребятки из крутого ведомства, потому что в упавшей машине оказалась уйма оружия…

– И что же мне делать?

– Богу молиться. И своего ангела-хранителя благодарить.

– А если они всё равно узнают?

– Могу лишь пообещать, что не от меня. И ещё, как говорится, бесплатный совет: никому ничего о поездке не рассказывай. Помнишь, как говорил в "Бриллиантовой руке" Никулин? Поскользнулся, упал, очнулся, гипс!.. Да, и мужу скажи: впредь, если захочет приобрести оружие, пусть сделает это законным путем. Вот здесь я ему даже постараюсь помочь. Вряд ли такому бравому старшине откажут в лицензии на ношение оружия.

– Ты узнавал и это?

Я слегка обиделась.

– Что поделаешь, как говорит твоя подруга Шедогуб, я зануда и педант.

– Погоди, Андрей, а как же с неизвестными, которые расспрашивали у бабы Маги – моей соседке – обо мне? И о Том, где меня можно найти.

– Ах, да, вот видишь, и я не обо всём помню. Это, дорогая, по твою душу коллеги приходили. Тебе не икалось? Говорят, ты унесла с собой какую-то рукопись, приготовленную к печати.

Я ахнула.

– Мать моя! С этими всеми заморочками я и вправду не отнесла в издательство рукопись нашего автора – народного целителя Митрохина, одного из немногих, с кем наше издательство заключает договоры, издает и кому платит гонорары…

– Одного из немногих? – вроде равнодушно спросил Андрей. – А как же издаются остальные.

– За свой счет или за счет спонсора… Андрюша, – мой голос стал просительным, – а ты не мог бы уделить мне ещё пятнадцать минут?

– Могу. А для чего?

– Подвези меня домой, я возьму рукопись, а потом подъедем к издательству…

Он нарочито тяжело вздохнул.

– Ладно, говори, где ты живешь. Я знал, но забыл.

Правда, по тому, как быстро он нашел дорогу к моему дому, в это трудно верилось.

Он отвез меня в издательство, подождал, пока я получала "пилюлю" от моего начальника отдела за "ранний склероз", а потом довёз даже до дома Лилии Коваль.

Я надеялась, что она окажется дома. Ведь пока я не отдам все долги, не смогу поехать к Артёму. Как бы не успокаивали меня орловские медики, и, со слов Андрея, Татьяна, на душе у меня было по-прежнему тревожно. Я отчетливо представляла себе, каково пришлось Артёму – очнуться после наркоза среди посторонних людей. И не знать даже о том, добралась ли я с деньгами до дома. И вообще, чем всё закончилось.

Лилия была дома. Она открыла мне дверь изрядно подшофе.

– Белла, заходи!

– Ты не одна? – осторожно спросила я.

– Почему не одна? Одна. Осуждаешь? Считаешь, в одиночку только алкоголики могут пить? Ерунда это всё. Есть такие алкоголики, которым необходима компания. Так и пристают ко всем: "Ты меня уважаешь?" Если уж на то пошло, я пью с мужем.

Она пьяно засмеялась и кивнула на большую фотографию Саши, уже перевитую черной лентой, возле которой стояла накрытая куском хлеба рюмка с водкой.

Отчего-то Лилия казалась мне странной, этакой виртуальной копией Валерии Степановны. Вроде, и работала она не в торговле, а на заводе контролером ОТК, но, как и в портрете пособницы бандитов, который я себе мысленно нарисовала, её ухватки так походили на действия той, которая ничтоже сумняшеся отдала Артёма под пули бандитов.

– Сижу вот и думаю: моя жизнь тоже кончилась, только гораздо раньше. Если подумать, я прожила двадцать четыре года, можно сказать, с чужим человеком. Без любви, без добра… Нет, того добра, материального, хватает, натаскали, а вот доброты… Наверное, всех, кто выходит замуж за одного назло другому, настигает кара. Ну да тебе-то чего о том знать…

Я протянула ей деньги, которые Лилия небрежно положила на край стола.

– Пересчитай!

– А зачем? Семейство Решетняк у нас всегда было образцом честности. Вон, видишь, в красном углу висит ваша семейная икона… Шучу! Небось, ты каждую пачку по три раза пересчитала.

– А как же.

– Вот и я говорю: хорошего же ты обо мне мнения. Как и твоя прекрасная подружка. Думаешь, не знаю кто она? Слава богу, читала её статьи. И всегда думала: ты бы, милочка, нашла себе хорошего трахальщика, да и перестала на людей отвязываться.

– А при чем здесь моя подруга? Или я?

– При том! Вы уже решили, какая дрянь Лиля Коваль. Тело мужа ещё не остыло, а она уже деньгами интересуется. Не волнуйтесь, мне на мою жизнь хватит. А не хватит, я пойду на другую работу, на третью… У меня всегда была голова на плечах, и начальство это ценило.

– А мы и не волнуемся. Возьми деньги и напиши мне расписку, что я с тобой полностью рассчиталась.

Лилия откровенно нарывалась на ссору, и в какой-то момент мне в самом деле захотелось сцепиться с нею. Но я понимала, этого делать нельзя. Кто знает, может, у неё такая своеобразная реакция на стресс.

– Ладно, расслабься, – усмехнулась Лилия, – напишу я тебе расписку. А сейчас давай вместе Сашу помянем.

– Прости, не могу, я от тебя прямо к Артёму в больницу, а это полдня езды.

– А я выпью… Боже, как я ненавидела эту его поганую работу! Мне так хотелось его полюбить, быть ему хорошей женой. Но кому быть женой? Этой фотографии?.. Рейсы, рейсы! А когда возвращался, о чём говорил? Тёмка то, Тёмка это… Правда, ты, молодец, тоже не терялась.

– В каком смысле?

Я почувствовала, как кровь отхлынула у меня от лица. Но Лилия продолжала бурчать, словно и не на мой вопрос отвечала, а говорили сама с собой.

– Я как узнала, посмеялась от души! Надо же, думаю, и святая Белла не без греха. Муж – в дальнюю дорогу, а она к дружку под бочок…

– Заткнись! – заорала я дурным голосом, в момент забыв о своём высшем образовании и редакторской работе, которыми так гордилась моя мама, сравнивая меня с другими женщинами. – Что ты мелешь, какой дружок?!

– Ого! Мы уже кричим дурным голосом. Значит, за живое тебя задела? Как там вы, литераторы, любите цитировать насчет того, что сердишься, значит, ты неправ… Брось, об этом весь гараж гудит: Решетняк – рогоносец!

Вот оно что! Я вовсе не собиралась у Лилии задерживаться, а сейчас в растерянности плюхнулась в рядом стоящее кресло, сразу позабыв обо всем, кроме страшных слов "Решетняк – рогоносец".

Глава пятнадцатая

Кто-то из великих сказал: "Поклеп – что уголь, не обожжет, так замарает!" Наверное, у каждого человека есть недоброжелатели. И, скорей всего, тот самый главный механик, и немногословный, и не сплетник, всё же обмолвился кому-то о неверной жене Артёма. А сухой хворост уже был приготовлен, и вспыхнул даже не от спички, а при одном упоминании о ней…

– На вот, выпей! – Лилия втиснула мне в руку бокал с какой-то рубиновой жидкостью.

– Что это?

– Гранатовый сок. Сама делаю. У нас соковыжималка немецкая. Дорогущая, но, как видишь, выжимает – я тебе дам!.. А ты что же, не знала об этом? Ну, что твоего мужа так называют?

– Не знала, – поневоле горестно выдохнула я. – Да и кто бы мне об этом сказал?

– А твой Решетняк знал. Шурик рассказывал, как ему своего дружка пришлось успокаивать. Да что там Шурик! Я и сама Артёму говорила, чтоб не переживал. Мало что ли баб в городе!

– Когда это ты ему такое говорила?

– Если тебя интересует число, то я не помню. Тогда ещё он у нас ночевать остался. Коваля мы спать отправили, а с Артемом часов до двух ночи на кухне просидели. Ты не думай, я не слишком на тебя наезжала. Наоборот. Сказала, не все же вам, кобелям, гулять! Можно подумать, ты без греха. А он так, знаешь, лицом потемнел и говорит: "Хочешь верь, хочешь не верь, а только я Белле никогда не изменял!" Говорите и вы! Кто ж такому поверит?

– Послушай, Лиля, – голос мой звучал чуть ли не просительно. – А это было не десятого мая?

Тогда Артем впервые не ночевал дома.

– Говорю же тебе, не помню!.. Постой, это было на праздники. Девятого мы ходили поздравлять моего отца, а десятого… Правильно, десятого мая твой муж к нам и приходил. Я его ещё пожурила: мол, почему без Беллы пришёл? А он так усмехнулся и говорит: "Что ей за интерес с необразованными шоферами время проводить?"

Я не просто покраснела – краска залила моё лицо. Я всегда была плохой актрисой, а тут вдруг почему-то стала оправдываться перед Лилией, словно у неё было право меня судить.

– Ерунда какая-то! Ты не поверишь, но я всего лишь раз пошла в ресторан с одним из авторов издательства, а при выходе из ресторана сдуру с ним поцеловалась…

Не понимаю, отчего я разоткровенничалась с женщиной, которая не только никогда не была моей приятельницей, а и вообще не вызывала у меня симпатии.

– Бывает, – неожиданно мягко проговорила Лилия, усаживаясь в кресло, напротив. – Завистников на свете много. Кто-то живёт плохо, и хочет, чтобы всем вокруг было так же плохо! Говорят, что люди за всё получают по заслугам. Ничего подобного. Чаще всего именно негодяи благоденствуют. По крайней мере, при жизни.

Поймав мой изумленный взгляд, – никогда прежде жена Саши при мне не философствовала – Лилия осеклась и перевела разговор на другое.

– Саша всегда говорил мне: "Змея ты, Лилька, особо ядовитая! Тебе бы подошло имя Зоя". А мне, представь себе, нравилось, всё же змея лучше, чем серая мышь… Змея может жить и одна. И отравляться собственным ядом…

– А ты не думала, что Саше могла нравиться его работа? – спросила я у Лилии, но словно у себя; ведь и я в отношении Артема никогда прежде об этом не задумывалась.

– Что в ней любить-то? Дорога, она и есть дорога. Серая лента, как сами шоферы и поют. А дорога серою лентою вьется! Серая лента, завязанная узлом на шеях жен. Твои авторы ещё не создали такой образ?

– Ты можешь быть первой, – с усмешкой откликнулась я.

Наверное, мне пора было уходить. Но едва я стала приподниматься из кресла, как Лилия ухватила меня за руку.

– Погоди, неужели я не заслуживаю никаких подробностей? Я хочу знать, как умер мой муж.

– Подробности теперь может сообщить только патологоанатом. Предварительный диагноз – обширный инфаркт.

– Не притворяйся. Я не эти подробности имею в виду! – рассердилась Лилия. У неё странным образом менялись периоды опьянения с чуть ли не полной трезвостью.

– Думаю, Саша разволновался из-за этой клубники. Как-то в суматохе сборов он, видимо, о таком не думал, а чем ближе мы стали подъезжать к этой базе, тем больше его стала точить мысль, что Валерия ведёт нечестную игру. Конечно, он и представить себе не мог того, что случилось на самом деле. А тут ещё машину занесло на глине, которую натаскали трактора. Фура развернулась на шоссе, прицеп оторвался…

– Опять не то. Ты говорила, что в вас стреляли. Когда ранили Артема? На обратном пути?

– На обратном. Тогда у нас не было груза, а был лишь дипломат с деньгами, – его подарила Артёму добрая Валерия Степановна. За нами сразу кинулись две машины с бандитами. Едва мы отъехали от города. Веришь, кабину фуры в решето превратили. Из автомата стреляли. Хорошо, мы об этом узнали заранее, и Артем за дверцами поставил такие толстые металлические листы. Двери получились как бы бронированные…

– Постой! – Лилия протянула вперед руку с растопыренными пальцами, и в эту минуту опять будто враз протрезвела. – А как он узнал, что в вас будут стрелять?

Так получилось, что мне в третий раз пришлось рассказывать, как я невольно подслушала разговор директора торга Валерии Степановны с неким Рафиком, главарем местных бандитов.

– Это что же получается, – неожиданно разволновалась Лилия, – значит, не случись у Шурика сердечного приступа, его всё равно могли бы застрелить с подачи этой сучки?

– Не знаю, – вздохнула я, – может, Саше и Артему вдвоем удалось бы больше, чем мне. Но то, что они заранее приговорили их обоих к смерти, это точно! Что-то у них, видимо, горело, для чего-то немедленно понадобились деньги, если они за мной даже в погоню кинулись. В чужой город. На неисправной машине…

– Откуда ты знаешь, что на неисправной?

– Я ведь тебе рассказывала, что машина эта слетела с дороги и перевернулась на крышу. Удар был такой силы! Я, конечно, не специалист, но, скорее всего, машина пострадала серьезно…

Я ещё не успела рассказать Лилии, что бандиты и сами погибли в аварии, как невольно замолчала, взглянув на лицо вдовы, осветившееся странным зловещим светом. Словно узнавая от меня подробности случившегося, она всё больше укреплялась в каком-то своем решении. Её взгляд, опять ставший нетрезвым, приобретал хитроватость лисы из мультфильма.

– Что ты задумала? – не выдержав, спросила я.

– Тебе, Белла, всё равно такое не по зубам, а я ещё заставлю её носом землю рыть!

– Кого – ее?

Впрочем, на этот вопрос я и сама могла бы ответить.

– Лерочку, северную вампиршу!

С чего вдруг Лилию потянуло на поэтические образы!

– Я заставлю её за смерть мужа заплатить всё, до копейки!..

Интересно, во сколько вдова Коваль оценила Сашину смерть?

– Человек с больным сердцем мотался по дорогам, рисковал жизнью, чтобы обеспечить семью, а эта дрянь… Бандерша! Я ей покажу!

Оставалось надеяться, что это всего лишь пьяный бред. Поэтому я осторожно попыталась вернуть Лилию к действительности.

– Лиля, выбрось ты эту глупость из головы! Валерия Степановна опасная женщина. Для этого есть правоохранительные органы…

– А у меня есть свои органы!

– Поверь, эта Валерия – слишком крепкий орех.

– А у меня есть для неё хар-рошие щипцы! Расколем, не боись! Я поеду забрать тело Шурика, а перед тем загляну к ней на огонек…

Подозревая, что Лилины речи исключительно на публику, то есть, для меня, я решила с нею проститься.

– Извини, мне пора. Если хочешь, я зайду к тебе, когда мы вернёмся.

– Заходи в любое время. Поговорим. Привет Артёму!.. Везёт же людям: любовь, ревность, любящая жена у постели раненого героя, ля-ля-тополя…

В её голове прозвучала злая зависть. Будто это из-за Артёма умер Саша. Или жизнь Лилии роковым образом не сложилась.

Я спускалась по лестнице, уговаривая себя не думать больше о Лилии. Мне предстояла серьезная поездка, и я дала слово Таньке перед отъездом непременно заехать к ней домой. Сегодня рабочий день, но моя подруга продолжала прогуливать.

Рынок, который я собиралась посетить, чтобы закупить Тёмушке всё самое свежее, самое лучшее, просто гору витаминов, был как раз на выезде из города. В любом случае я бы мимо него не проехала. А вот родные…

Да, я не заехала ни к своим родителям, ни тем более к родителям Артёма. Они не знали о несчастье, и я решила, пусть пока побудут в неведении. Вот поставлю любимого мужа на ноги, тогда им его и предъявлю.

У Татьяны дома меня ждал и Андрей. Он передал мне какую-то папку.

– Это для Льва Гавриловича. Привет от наших ребят. Кое-что ему передали по факсу, но получить от тебя документы лично, наверное, будет ему приятно. Постарайся с ним встретиться.

– У вас есть общие знакомые в тех местах? – изумилась Танька.

Она уже и забыла, что я рассказывала ей о Могильном, который обещал покарать бандитов, нападавших на водителей большегрузов. Пришлось ей напомнить.

– Вот, я приготовила для Артёма, – между тем сказала мне Танька и протянула большую корзину, прикрытую белой марлей.

– Ты думаешь, я не в состоянии ему все купить?

– Такое – не в состоянии. Здесь все самое свежее: творог, сметанка, куры копченые, клубника…

– Что – клубника?

– Думаешь, он её переел?

– У тебя как всегда чёрный юмор, Шедогуб!

– Клубника, поверь мне, не чета той, что вы возили. Мама сегодня её с дачи привезла. Новый сорт. Посмотри, какая огромная! Такая и в рот не влезет, её разрезать надо… Что ты на меня так смотришь? Спроси у врачей: для тех, кто потерял много крови, клубника – самый лучший фрукт!

На меня нашёл какой-то ступор: я не знаю, плакать или смеяться.

– Не вздумай реветь! – предупредила подруга и даже пальцем погрозила. – Я же не виновата, что нынче сезон клубники.

– Ранней клубники.

– Так уж и ранней. Пока ты ездила туда-сюда, она уже всюду стала созревать… Скажи Тёмке, что он – мой любимый мужчина. После Андрюши, конечно.

– Смотри, Татьяна, я не ревную, но зло берёт! – заметил Андрей.

Они посмотрели друг на друга взглядами, не предназначенными для посторонних глаз.

– Спасибо, ребята, я поехала.

– Хочешь, я тебя провожу? – предложил Танькин мент. – Километров двадцать. С мигалкой поедем.

– Не надо, – мне отчего-то расхотелось продолжать разговор на шутливой волне.

Словно в один миг вся бравада, весь неестественный задор ушли, оставив мне тихую грусть и нетерпение от предстоящей встречи с мужем.

Ехала я в том самом наряде, который приобрела недавно в сельском универмаге. Не пропадать же зазря такому прикиду. Вряд ли мне ещё когда-нибудь придется его надеть.

На посту ГИБДД под Мало-Степанцом – меня уже достал этот город! – я недостаточно быстро сбавила ход, и молоденький сержант замахал мне своим полосатым жезлом. Пришлось останавливаться.

Сержант так тщательно принялся изучать мои документы, что я уже начала нервничать.

– Это ваша машина?

– Моя.

Артем действительно оформил документы на меня, а сам ездил по доверенности.

– Это не ваши документы, – наконец сказал сержант твердо.

Если бы я так не торопилась к раненому мужу, то не отказала бы себе в удовольствии поморочить глупого мальчишку. Небось, он уже предвкушал, что поймал серьезного нарушителя.

Теперь же я просто сняла с головы парик.

– А так похоже?

Сержантик покраснел и ещё раз украдкой оглядел мою фигуру и мини-юбку. Прикинул по документам мой возраст и никак не мог подогнать его под оригинал. И, надо сказать, в его взгляде я прочла неодобрение тому, что я вырядилась, как молодая! Но я не обиделась и посмотрела на него почти с материнской улыбкой: молодая, не молодая, но ты купился!

Если уж на то пошло, между нами всего лет восемь разницы в возрасте, и этот провинциал не знает, что сейчас моден куда больший разрыв между мужчиной и женщиной. Лет этак пятнадцать, семнадцать. Наша эстрадная звезда положила начало такой моде, но ей многое прощается за её талант, а вот рядовым женщинам приходится труднее.

Только вот стала бы я встречаться с двенадцатилетним мальчиком?.. Старая пошлячка!

Молодой гаишник со вздохом вернул мне документы, забыв даже высказать замечание за быструю езду.

Теперь я ехала аккуратно, как на экзамене. Переодеваться только ради того, чтобы соответствовать фотографии на документах мне не хотелось. Не могу отказать себе в удовольствии разыграть собственного мужа.

Недавно я прочла статью одного ученого, который описывал невероятные случаи излечения людей от самых серьезных болезней при помощи смеха и хорошего настроения. Пусть и Артём посмеётся!

Я полна уверенности, что теперь между нами все будет хорошо и больше не останется никаких недомолвок. А насчет того, что он мне изменял… Лилии он говорил, что этого не было. А мне – полностью противоположное. Что ж, придётся принять это моё знание как наказание за недостойные мысли и попытку измены…

Дело не в моей боязни одиночества или того, что я сама не сумею воспитать наших детей. Дело в том, что я вдруг поняла: уйдёт Артём, и другого такого мужчины у меня больше не будет. Моего мужчины. Любимого. Единственного.

Но чего вдруг я стала настраиваться на разлуку. Надо бороться за своё счастье!

Глава шестнадцатая

В приемном отделении меня встретила та же Шура. По её отстраненно-холодному взгляду я поняла: она меня не узнала!

Можно было бы вообще так и играть до конца эту роль роковой юной блондинки – ведь местные врачи не поняли бы жену, которая бросила истекающего кровью мужа и уехала.

– Девушка, вам кого?

– Я приехала к раненому Решетняку.

– Мы пропускаем только близких родственников.

Ёлки зелёные! Ну и порядки пошли в сельских больницах! Уж если и здесь ввели пропускную систему!.. Ещё не хватало, чтобы Шура потребовала у меня документы.

– Ни фига себе! – "юным" голосом капризно проговорила я. – Звонят, я еду в такую даль, а теперь меня ещё и не пускают.

– Вы – сестра больного?

– Я – его жена.

Отчего-то моё известие так ошеломило Шуру, что у меня появилась надежда: документы показывать не придётся. Она быстро ушла куда-то, бросив мне на ходу:

– Минуточку!

Интересно, какой она представляла себе жену Артема? Хуже? Лучше? Старше?

Шура вернулась и почти скороговоркой проговорила:

– Всеволод Илларионович – лечащий врач вашего мужа и главврач больницы – попросил вас прежде пройти к нему. Его кабинет – налево по коридору.

У кабинета главврача меня неожиданно охватила робость. Вдруг операция Артёма прошла вовсе не так успешно, как мне рассказывали? И сейчас врач скажет мне что-нибудь страшное… Иначе, зачем ещё я ему понадобилась?!

Определенно, в последнее время со мной происходит что-то неладное. То в самую трудную минуту я становлюсь спокойной как слон, то ни с того, ни с сего начинаю трястись, как в лихорадке. Чего мне бояться какого-то главврача?!

Сжав зубы, я заставила себя поднять руку и решительно постучать.

– Входите!

При виде меня Всеволод Илларионович – наверное, он здесь один такой: значительный, импозантный – поднялся и вышел из-за стола. Это был тот самый врач, который воспринял меня как любовницу Артёма. По крайней мере, я его отношение к себе так поняла.

Он подошёл поближе, оглядел, едва сдерживаясь, чтобы не улыбнуться и довольно покивал головой.

– Значит, это всё-таки вы!

Пришлось согласиться, что я – это я. И снять тёмные очки, чего при Шуре я не стала делать.

– Я хотела бы объясниться, – робко начала я.

– Не надо, – сказал он.

– Но вы можете подумать, что я бросила истекающего кровью мужа на чужих людей…

– Для настоящей медицины нет чужих и своих, все больные – просто пациенты.

– В идеале.

– Пусть будет, в идеале, – согласился он. – Но а сейчас-то переодевание зачем?

– Хочу мужа порадовать.

– Что ж, это ему не помешает. Кажется, он заскучал, не успев прийти в себя. И я его понимаю.

– Зато я не понимаю, – не выдержала я, – что вы можете понимать, не зная, что с нами случилось.

Вот это я накрутила! Но меня возмутила самоуверенность врача. Он не захотел даже выслушать моих объяснений.

– Почему же, не знаю. Лев Гаврилович мой хороший приятель. Вообще-то свои служебные тайны он со мной не обсуждает, но если случается что-то неординарное и в чем нет большого секрета, рассказывает. И временами он даже позволяет мне пофантазировать, выдвигать свои версии того или иного происшествия. Вы ведь знаете, о ком я говорю?

– О Могильном, – кивнула я.

– Несмотря на свою зловещую фамилию, Лев – очень оптимистичный человек… Минуточку, а то я забуду!

Всеволод Илларионович вернулся к своему столу, открыл ящик и достал из него пачку денег.

– Вот, возьмите, – сказал он. – Я заплатил из них медсестре, чтобы она просидела ночь у постели вашего мужа. У нас как-то принято, чтобы это делали близкие родственники… Нет в штате сиделок! Есть две ночные медсестры, но им некогда сидеть всю ночь возле кого-то одного!

Главврач почему-то разозлился, и я, чтобы его отвлечь, вернула разговор в прежнее русло.

– А чья версия, что я – жена шофёра?

– Моя! – сказал он гордо. – Теперь могу признаться: на вас я заработал ящик коньяка!.. Уверен, Лев будет возмущаться, что я использовал свои кое-какие профессиональные знания. Но этот пункт мы не оговаривали…

– А какие именно знания?

– Я утверждал, что последние сорок-пятьдесят минут водитель Решетняк не мог вести машину, так как пребывал в бессознательном состоянии.

– Ну и что же? Разве не могла его подменить просто попутчица?

– Попутчица вряд ли повела бы себя так самоотверженно. Она если бы просто не сбежала, разве что позвонила бы в милицию. А если бы не захотела, чтобы её допрашивали как свидетеля, вообще могла не позвонить. И не сбежала бы после того, как доставила пострадавшего в больницу… Я получил удовольствие, выстраивая эту логическую цепочку!

Всеволод Илларионович потёр руки, а я подумала, что он по натуре романтик, и скучает в селе, где происходит так мало волнующих душу событий. Конечно, как говорила медсестра Шура, преступность могла добраться и сюда, но вряд ли к нему на хирургический стол так уж часто попадали мужчины с огнестрельными ранениями…

– Извините, а не могла бы я повидать своего мужа?

Как ни хотелось мне прерывать разговорчивого врача, но сжигавшее меня нетерпение оказалось сильнее.

– Простите, – спохватился главврач и совсем по-мальчишески покраснел. – Действительно, растоковался! Но утереть нос профессионалу – что может быть слаще!.. Пойдёмте, я провожу вас… Реанимационного отделения у нас пока нет, но свежеоперированные больные имеют отдельную палату.

Он открыл дверь палаты и сказал, точно мяч бросил в неё:

– Решетняк, к вам приехала жена!

Мой муж лежал на какой-то странно кровати с рычагами, которые, видимо, не только регулировали её по высоте, но и давали возможность перемещать больного с минимумом неудобств для него.

Поскольку мне не приходилось быть в больнице лет десять, я приятно удивилась тому, как может оснащаться сельская медицина.

Не то, чтобы я думала только о такой вот ерунде, глядя на бледного, заросшего щетиной мужа – он всегда брился до синевы – просто такие мысли промелькнули у меня в голове, наверное, для того, чтобы смягчить шок, который я испытала при виде любимого мужа.

Правда, я отчего-то представляла себе его опутанным всевозможными проводами, как в американских фильмах, но к его раненой руке вел лишь тонкий проводок стоящей у кровати капельницы.

– Но это вовсе не моя… – удивленно пробормотал Артём.

Я обернулась на дверь как раз в тот момент, когда её с обратной стороны закрывал ухмыляющийся главврач.

– И совсем не обязательно сообщать об этом всему свету! – строго сказала я своим обычным голосом.

– О, боже! – вырвалось у моего бедного мужа.

– Анекдот по случаю, – весело продолжала я. – Налогового инспектора спросили, как к нему обращаться. "Не знаю, – пожал он плечами, – но когда я куда-то прихожу, все говорят: "О, боже!" Выходит, и обо мне тоже… Здравствуй, дорогой!

Я поцеловала мужа в колючую щеку. Сердце мое от волнения опять зачастило: господи, как же сильно я его люблю!

– Где ты так долго пропадала? – сварливо поинтересовался Артем. – И что за молодежные тряпки на тебе надеты?

– На современном языке это называется не тряпки, а прикид. Я решила всё время носить его, потому что теперь ко мне пристают двадцатилетние мальчики.

– Тебе же двадцать девять лет!

– Стыдно напоминать женщине о её возрасте! – капризно протянула я своим уже освоенным "юным" голосом". – Ей столько лет, на сколько она выглядит… Ладно, Отелло, уже нахохлился, не понимаешь, что это масхалат! Не обращай внимания… Как ты себя чувствуешь, любимый?

– Что значит, не обращай внимания?! Ты же похожа на девочку-студентку, а не на мать двоих детей!.. Кстати, я уже и забыл, что у тебя такие потрясающие ноги!

– Понятное дело, – я не удержалась, чтобы его не кольнуть. – Небось, у Зины ноги – с моими не сравнить!

– У какой Зины? – изумился Артем. – Послушай, ты же второй раз называешь это имя!

Тьфу ты, я же её сама придумала. Блондинку по имени Зина. Ну, не смешно ли? Давала ведь себе слово, больше никогда не вспоминать о словах Артёма насчет его измен… Во множественном числе? Нет, это невыносимо!

– Что с тобой происходит? – продолжал допытываться муж, следя за переменами в моем лице.

– Ничего! – меня уже было не удержать даже мне самой. – Это все из-за твоих девок!

– Моих девок? Ты имеешь в виду здешних медсестер? Тех, что подают мне утку?

– Тех девок, с которыми ты мне изменял!

Удивление в его глазах сменилось облегчением.

– Фу, а я уже стал думать бог знает, что! Не иначе, у супруги крыша поехала. И ведь жалко. Тогда получается, мне одному детей на ноги поднимать.

– Прости! – повинилась я. – Но кто тебя тянул за язык признаваться в том, что ты мне изменял. Вон Танькин бывший, помнишь, как говорил? Пока меня за ноги с бабы не стянут, ни за что не признаюсь!

– Я не понял, ты приехала проведать тяжелораненого мужа или упрекать его в супружеской неверности?

– Во-первых, никакой ты не тяжелораненый. Пулю извлекли из мягких тканей. Просто крови много потерял…

– Просто! Конечно, когда не своё…

Я опять бросилась к мужу.

– Как же не своё! Ещё какое своё! Темушка, родной, если бы ты знал, как я к тебе рвалась. Но пока рассчиталась с совхозом, пока навестила Лилию и отдала деньги ей…

– Что, ты рассчиталась с совхозом?

– А что, не надо было?

– Малыш, неужели тебе удалось обмануть этих волков?

– Вроде бы, – несколько смутилась я, услышав, сколько восторга в голосе Артёма. Он смотрел на меня с нежностью, в лучах которой я готова была греться вечно. – Знаешь, для дела, когда мы с тобой приехали сюда, мне даже пришлось от тебя отречься. Сказать, что я просто попутчица. Иначе, меня бы оставили здесь. Есть тут один мент – Лев Гаврилыч Могильный – так он непременно хотел со мной поговорить.

– Ты что же, вроде, от милиции скрываешься? – обеспокоился Артем.

– Теперь уже нет. С долгами я рассчиталась. Если же у нас отберут наши деньги, всё равно с голоду не умрём.

– Чего это их должны отбирать? – возмутился муж.

– Это я так, к примеру.

– А это твое мини – сжечь! – проговорил он вроде ни с того, ни с сего.

– Да ты знаешь, сколько оно стоит? Ты столько не зарабатываешь.

– Гражданка Решетняк, не хамите мужу.

– Не опережай события, – невесело пошутила я, – чувствую, мне ещё предстоит терпеть такое обращение. В смысле – гражданка.

– Тогда мне нельзя здесь залеживаться! – Артем даже попытался встать.

– Лежи, горе моё! Ничего криминального, говорят, за мной нет. У Таньки милиционер знакомый, он узнавал…

Муж с подозрением посмотрел на меня.

– Белка, что ты успела натворить? Рассказывай всё, как было, и не вздумай утаивать под предлогом, что меня нельзя волновать.

Я подтащила стул, на котором сидела, ближе к кровати и легонько прижалась к здоровому Тёмкиному плечу, чтобы в четвертый раз живописать произошедшие со мной события. С той лишь разницей, что рассказывать пришлось не обо всём, потому что Артём сам был очевидцем многих событий.

– Тебя санитарки перед тем на носилки положили и унесли, а я взглянула в окно – мамочки, они уже к крыльцу подходят!..

Кажется, он облегченно вздохнул лишь тогда, когда я рассказала об аварии, происшедшей на виадуке.

– А я ещё удивился, что они на этой девятке, по твоим словам, мчались, как на пожар. Я же их прицепом так саданул! Небось, и кузов треснул. На такой машине куда-то ехать… На что только не идут люди ради денег!

– Может, не только ради денег, – задумчиво проговорила я. – Говорили, Рафик этот больно самолюбивый. А согласиться с тем, что его перехитрила женщина, было, по-видимому, выше его сил…

– А в итоге – четыре трупа!

Я не стала уточнять, что, возможно, и пять. Мне самой не хотелось так думать.

– Если бы ты знала, каких кошмаров насмотрелся я в своих наркозных видениях. До сих пор не верится, что ты жива… Все рассказала? Давай, выкладывай, во мне уже достаточно физраствора, чтобы перенести без риска для здоровья любое сообщение.

Он вроде посмеивался, но ждал недосказанного. Так было всегда – я и прежде никогда не могла обмануть Артёма, что-то утаить от него. Правда, он не знает, сколько этого недосказанного теперь.

Например, я ничего не стала говорить ему о планах Лилии поехать в тот самый город и разобраться с Валерией. Расскажу как-нибудь потом. Вряд ли это её намерение серьёзно. Скорее всего, пьяный кураж. Поедет она разбираться! Но теперь наверняка Артём станет считать своим долгом опекать Лилию, как жену покойного друга. И с её подачи вполне может ввязаться в какой-нибудь криминал…

И про Стопа пока ничего рассказывать не буду. Если это дело не всплывёт. Я почему-то убеждена, что Артём начнет и здесь предпринимать какие-то шаги, чтобы обезопасить на будущее мою репутацию, и поневоле сыграет роль камня, от которого по воде пойдут совершенно ненужные для дела круги…

– Понимаешь, – вздохнула я, – мне пришлось поцеловаться с одним человеком…

– Как, опять? – он слегка отстранился, чтобы заглянуть в мои глаза, но по тону понял, что этот мой проступок не заслуживает особого внимания. – Что же это делается? Прямо не жена, а какая-то поцелуйная нимфоманка! Создается впечатление, что это моя недоработка. А, значит, мне за неё и отвечать. Подробности сообщишь или мне придётся самому догадываться?

Он без улыбки выслушал мой смущенный лепет.

– Значит, под Мало-Степанцом вас не останавливали?

Подумать только, этот город какой-то роковой для меня. Вот теперь и Артём за него зацепился.

– Не останавливали.

– Понятно. Следовательно, имел место всего один поцелуй? Учти, Решетняк, я тебя прощаю, но чтобы это было в последний раз!

– Обещаю. Я больше не буду! Никогда! Ни с кем! Целоваться!

Для убедительности я даже приложила руку к сердцу.

– Кроме меня, – уточнил он. – Попробую тебе поверить…

Муж обнял меня здоровой рукой, и некоторое время мы молчали, наслаждаясь удивительной атмосферой близости, которая вливалась в наши истосковавшиеся друг без друга души.

Потом муж опять от меня слегка отстранился.

– Не забудь, – прикид сжечь. В крайнем случае, подарить какой-нибудь школьнице.

– Вот заладил! Сам же только что говорил, что лишь благодаря ему вспомнил про мои бесподобные ноги.

– Давай тогда с тобой на что-нибудь сменяемся?

Над этим вопросом стоило подумать.

– Хорошо, я ставлю на кон свою фирменную одежку. А ты чем ответишь?

– Всем, что пожелаешь.

– А ты поступишь в институт.

– Это неравноценный обмен. В корне менять свою жизнь. Я уже все перезабыл, а ты предлагаешь опять садиться за учебники?

– Хорошо, добавлю ребёнка.

– В каком смысле?

Кажется, Артём даже боялся поверить, так ли он меня понял?

– В том смысле, что если ты поступишь в институт, я соглашусь родить ещё одного ребенка.

– Белка, это правда? – забывшись, он вскинулся, и тут же со стоном упал на подушку. – Ты же не станешь разыгрывать старого и больного человека?

– Не стану. Только условие – никаких разговоров о том, что надо будет содержать детей, потому учёбу придется отложить. Надо будет – не спорю, но я уже говорила с главным: я смогу брать работу на дом…

Опять меня несло! Ни о чём таком я с главным не говорила. Просто надеялась, что он позволит мне уйти в декрет на таких условиях. И о ребенке я заговорила, зная, что муж втайне мечтает об этом.

В наступившей вдруг тишине стало слышно, как в коридоре кто-то зубрил английские числительные.

– Ван, ту… файф, секс…

– Сикс, – поправил другой голос.

– Секс, – нерешительно повторил зубрила.

– Сикс! Только о сексе и думаешь!

Не выдержав, я расхохоталась. Артем тоже улыбнулся.

– Значит, не только я об этом думаю.

– Молчи уж, – махнула я рукой. – Сперва с кровати поднимись!

– А я всегда считал, что для этого вовсе не надо подниматься с кровати, а, скорее, наоборот…

– Между прочим, тот, кто зубрит английский, думает не о сексе, а об учебе. И, судя по голосу, он совсем молод.

– Белка, может, а ну его! Всё-таки мне уже поздно…

– Никогда не поздно взяться за ум… Или мы пойдём каждый своим путем?

– Нет, нет, только не это! Позвольте, ваша честь, хоть немного подумать.

– Подсудимый, суд ещё предоставит вам последнее слово!

Я поставила на тумбочку Танькину корзинку и сняла с неё марлю.

– Что там у тебя?

– Клубника. Ты, небось, ещё и не пробовал?

– Как-то некогда было.

– Я тоже. Говорят, если что-то в году пробуешь в первый раз, надо загадать желание.

Мы с Артемом взяли в рот по клубничке, чуточку подумали и одновременно тряхнули головой: задумали! Я даже подозревала, что одно и то же.

Через неделю мы с Артемом – его рука все ещё была перевязана вернулись домой. Из почтового ящика вынули несколько газет и уведомление из морга, в котором оставалось тело Саши, о том, что нам надлежит его забрать, потому что на неоднократные телеграммы близкие родственники до сих пор не отозвались.

– Не понял, – голос Артема от волнения даже охрип, – Лилька что, его не похоронила?!

– Не знаю, в чём дело, – испуганно пробормотала я, начиная подозревать, что стряслось то, от чего я упрямую жену Саши предостерегала. – Лиля, правда, говорила, что поедет разбираться с Валерией, но она была под градусом, в тот день, когда узнала о смерти Саши…

– Почему же ты мне об этом не сказала?

– О чем – об этом? Нормальный человек бы такому поверил? А ты? Ты в это время ничего не делал, дурью маялся? Ты под капельницей лежал!

Выкрикивая, я все же чувствовала за собой некоторую вину. Чего уж там, я и собиралась это утаить. Что же делать?!

Но выход, конечно же, нашёлся. Артем был ещё слишком слаб, чтобы всем заниматься самому. За телом мужа руководство автохозяйства послало фургон и одного из расторопных шоферов, который все сделал.

Я нашла дочь Ковалей, и оказалось, что на всякий случай, Лилия оставила ей деньги на похороны отца. На какой случай? Значит, она опасалась, что может не вернуться.

Розысками Лилии занимался сам Лев Гаврилович Могильный, но ему не удалось отыскать даже свидетелей, которые видели бы её в том городе, где директорствовала Валерия Степановна. Не говоря уже о том, что сама директор категорически отрицала, что когда-нибудь вообще видела жену Саши.

Сашу Коваля похоронили. Мы с Артемом ходим на кладбище, ухаживаем за его могилой.

Лилия же как в воду канула.

Content

Лариса Шкатула
Вкус ранней клубники

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая