Филипп Матисзак

Один день в Древних Афинах : 24 часа из жизни людей, живших там

© Истомин Кирилл, перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Введение

Добро пожаловать в Афины! На дворе 416 г. до н. э., месяц элафеболион, канун праздника Великих Дионисий (начало апреля). Сейчас в городе около 30 000 жителей и самая высокая в истории человечества концентрация гениев на квадратный метр.

Совсем скоро судьбоносная война положит конец золотому веку Афин, но мы еще успеем провести двадцать четыре часа в компании простых афинян. Время от времени они встречают местных великих людей, однако видят в них не титанов мысли, а простых смертных, которым ничто человеческое не чуждо. В конце концов, гении не так уж часто занимаются чем-то гениальным. Большую часть времени они ведут себя как обычные люди: ходят в туалет, ругаются с супругами или выпивают с друзьями.

В большинстве древних текстов простые афиняне упоминаются, только если им доводится взаимодействовать с кем-либо из выдающихся жителей города. В этой книге все наоборот: афинские гении появляются, лишь когда они встречаются с обычными людьми, занятыми повседневными заботами.

Одни главы этой книги основаны на данных археологии, другие – на античных текстах, пересказанных с точки зрения обычного афинянина. Все такие пересказы снабжены ссылками на источники.

В основе некоторых реконструкций лежат догадки, однако они, в свою очередь, опираются на достижения современной науки. Каждая глава рассказывает – по возможности словами самих афинян – об одном часе одного дня из их жизни в этом необыкновенном, изменчивом, великолепном и безнравственном городе в эпоху его наивысшего расцвета.

Весной 416 г. до н. э. афиняне все еще наслаждаются мирной жизнью. Пятью годами ранее Никиев мир положил конец первому этапу разрушительной Пелопоннесской войны (431–404 гг. до н. э.). Неоднократные нападения спартанских войск опустошили окрестности города, однако сейчас Афины сильны как никогда. Более того: Алкивиад, enfant terrible афинской политики, подталкивает горожан к дерзкой попытке вторжения на Сицилию.

В лихорадочной атмосфере эпохальных перемен и политических интриг в городе, где при помощи рабства и угнетения создаются величайшие творения западной цивилизации, простые афиняне, столкнувшись с чрезвычайными обстоятельствами, пытаются продолжать жить обычной жизнью.

Вот их история.

Седьмой час ночи (00:00–01:00)

Страж храма предается воспоминаниям

Атеистов в Афинах не много, но и эти немногие пересмотрели бы свои взгляды, если бы поменялись местами с элейцем Пантарком. Этой ночью Пантарк охраняет самое сердце Акрополя – Парфенон, посвященный богине Афине храм. Прямо сейчас, ровно в полночь, Пантарк живо ощущает ее присутствие. Она стоит у него за спиной.

В мерцающем свете масляных ламп богиня отбрасывает тень прямо на Пантарка, и ее богато украшенный шлем слегка двигается, как будто Афина покачивает головой, взирая на оказавшегося в ее владениях смертного. Пантарк не сомневается, что ее глаза, лазурно-синие при свете дня, ныне приобрели свой истинный цвет – стальной серый, цвет предрассветного афинского неба. «Сероглазой богиней» зовут ее греки – священную Афину, мудрейшую дочь Зевса, покровительницу сражающихся.

Пантарк оборачивается, но медленно, так, что сперва он видит лишь отражение богини в расположенном у ее ног бассейне, наполненном переливающимся в свете огня маслом. Страж не поднимает взор, но ему хорошо известно, что богиня очень высокая, в девять раз выше взрослого мужчины, и что ее кожа бела, как слоновая кость. Афина протягивает бледную руку, словно предлагая людям награду в виде победы – в буквальном смысле, ведь богиня отложила золотое копье, прислонив его к левому плечу, чтобы на ее ладони могла разместиться Ника – воплощение победы.

Победа – вещь ненадежная, того и гляди она упорхнет, взмахнув позолоченными крыльями; обнадеживает лишь то, что Афина не покинет свой город и будет защищать его вечно. Как всякая почтенная афинянка, она облачена в пеплос – одеяние, свешивающееся с плеча, подпоясанное по талии и элегантно ниспадающее до щиколоток. Простые женщины носят пеплосы из небеленой шерсти, аристократка может щеголять в пеплосе из окрашенного пурпуром льна, но только Афину, любимицу Зевса и спутницу героев, украшает пеплос из чистого золота.

Пантарк делает шаг назад, чтобы получше разглядеть лик своей богини. Сегодня она кажется ему непривычно серьезной. Может быть, она думает о том далеком дне, после которого прошло уже полжизни – дне, когда ее воплотили руки гениального мастера? Божественная Афина родилась из головы Зевса, однако тело, в котором она теперь пребывает, впечатляющее изваяние, установленное в возведенном специально для него храме, было создано Фидием – величайшим скульптором не только своего времени, но и (по очень предвзятому мнению Пантарка) всех времен.

Мы можем представить себе изваяния прекраснее Фидиевых, хотя не видели в этом роде ничего совершеннее.

Цицерон. «Оратор», 2.8[1]

С тех пор многое изменилось, но Афина осталась прежней – царственной и в то же время доступной, великолепной при свете дня, но по-настоящему оживающей лишь ночью, когда рядом не остается никого, кроме Пантарка.

С момента знакомства Пантарка с Фидием минуло почти семнадцать лет. Дело было в Элиде, небольшом городке на Пелопоннесе. Еще в юности Пантарк прославился как атлет, и выдающийся скульптор не раз приглашал его к себе в мастерскую. Фидий объяснил ему, что не многие удостаиваются чести высекать изображения великих богов Эллады. Жители Элиды пригласили афинского мастера, чтобы он изготовил для них настоящий шедевр – статую самого Зевса, могущественного покровителя Олимпийских игр, за организацию которых в ту пору отвечал этот город.

Пантарк представляет себе Фидия, снующего из стороны в сторону по пыльной мастерской, заваленной образцами мрамора, слоновой кости и редчайшего кедра. Позабыв о молодом госте, Фидий бормочет себе под нос: «Изображу его принимающим судьбоносное решение. Суровым, величественным, грозным. Конечно!». Он цитирует «Илиаду»:

Рек, и во знаменье черными

Зевс помавает бровями:

Быстро власы благовонные

вверх поднялись у Кронида

Окрест бессмертной

главы, и потрясся Олимп

многохолмный»[2]

«Именно таким! Прав был Гомер! Усажу его на трон, сделаю его, как и Афину, сияющим, из золота и слоновой кости. На голове у него будет корона – нет, лучше венок, словно из оливковых ветвей, ведь Афина, богиня олив, родилась из чела, увенчанного этим венком! Олимпийским чемпионом становится одержавший победу, поэтому и у Зевса в руке будет Ника (надеюсь, Афина не возражает). А в другой руке – скипетр. Я потребую у элейцев средства, чтобы украсить его всевозможными драгоценными камнями. Ну а на вершине скипетра, конечно, должен быть орел. Из чистого золота! И одеяние будет из чистого золота. Его я украшу изображениями животных и цветов. Лилий, пожалуй. Лилии хорошо получаются».

Лилии и в самом деле хорошо получились. Прошло всего двенадцать лет с того дня, когда статую Зевса впервые продемонстрировали потрясенным и очень довольным жителям Олимпии, а ныне она считается одним из чудес света наряду с египетской пирамидой Хеопса и висячими садами Семирамиды в Вавилоне. Элейцы же обязаны своим шедевром Афинам – но не величию этого города, а худшему, что есть в нем: мелочной зависти, подлости и демагогии афинских политиков.

Один Фидий верно воспроизвел гомеровского Зевса, ибо действительность превзошла даже высокое представление, какое [я] имел об этом изображении.

Луций Эмилий Павел, завоеватель Македонии. Полибий, «Всеобщая история», 30.10[3]

В ту пору Фидий был еще молод, и прошло еще не так много времени с окончания греко-персидских войн. Значительная часть Афин еще не была восстановлена после разгрома, учиненного персидскими войсками, которые оккупировали город в 480 г. до н. э. Гнев персов обрушился на Акрополь. Им, огнепоклонникам, не нужен был храм Афины, и они его уничтожили.

Перикл руководил афинской демократией не по должности, а исключительно благодаря силе своей личности. Он и принял решение восстановить Акрополь и, в частности, храм Афины – так, чтобы новые сооружения превзошли все здания в мире. Для строительства надлежало использовать только самые лучшие материалы: для стен – пентелийский мрамор, для крыши – кедровые балки и позолоченную черепицу.

ЗОЛОТОЕ СЕЧЕНИЕ

Разделите линию надвое таким образом, чтобы большая часть относилась к меньшей так же, как вся линия – к большей. Отношение большей части к меньшей будет равно 1,618… (как и в случае с числом π, дробь бесконечна).

Это соотношение, именуемое золотым сечением, используется в искусстве и инженерном деле и, как следствие, в архитектуре. Отношение длины Парфенона к его ширине соответствует золотому сечению, что неудивительно, ведь золотое сечение открыл не кто иной, как Фидий. В математических формулах оно обозначается греческой буквой Φ (фи), с которой начинается имя Фидия.

Меньшие статуи изготавливались из мрамора с острова Парос, лучшего в мире. Статуя Афины должна была занять центральное место в храме, которому належало стать ядром Акрополя, а Акрополь считался сердцем Афин. Для такой важной статуи не подходил даже самый лучший мрамор: ее нужно было изготовить из отполированной слоновой кости и чистого золота, чтобы великолепие Афины напоминало молящимся о величии ее города и народа.

Строительство курировали три человека: один отвечал за привлечение рабочих и закупку материалов, другой – за архитектуру и инженерные работы, а третий – за то, чтобы из множества элементов получилось цельное произведение искусства. Этим третьим и был Фидий.

Никто не отрицает, что Фидий и его коллеги превосходно справились с поставленной перед ними задачей. Однако, поддавшись тщеславию, скульптор польстил самому себе и своему покровителю Периклу: на фризе, изображающем битву афинян с амазонками, он изобразил себя в виде воина, бросающего в амазонок камень, а другого участника сражения сделал поразительно похожим на Перикла. Хуже того, ходили слухи, что Фидий приглашал знатных женщин взглянуть на незавершенную работу, чтобы дать Периклу возможность соблазнить их.

Противники Перикла решили, что смогут навредить ему, если устранят Фидия. Они подговорили одного из помощников скульптора засвидетельствовать, что Фидий присвоил себе часть золота, предоставленного для украшения облачений Афины. Золота выделили чрезвычайно много, поскольку статуя должна была служить не только символом славы города, но и чем-то вроде его резервного банка. В случае крайней необходимости драгоценный металл можно было снять с облачений и потратить на строительство кораблей и выплату жалованья наемникам, но при условии, что впоследствии он будет заменен новым. Более того, Парфенон отличался от большинства храмов тем, что его наос – помещение, в котором и располагалась статуя – был разделен на две части. За спиной богини находилось надежное хранилище, наполненное золотом, серебром и данью, которую выплачивали города, входившие в Афинскую державу.

Перикл предвидел и опасность растраты, и политические последствия выдвижения подобного обвинения. Он велел Фидию сделать так, чтобы при необходимости золото можно было снять со статуи и взвесить. Взвешивание продемонстрировало, что весь металл был на месте. «Ой, я ошибся! – заявил на это вероломный помощник Фидия. – Я имел в виду не золото, а слоновую кость. Он присвоил часть слоновой кости, из которой сделана статуя!» Элементы статуи, выполненные из слоновой кости, снять и взвесить было невозможно. На этот раз Фидию не удалось доказать свою невиновность, и он оказался в тюрьме.

Пантарк так и не узнал, каким образом Фидию удалось выбраться из афинской тюрьмы и достичь Элиды, где ему поручили работу над статуей Зевса. За этим почти наверняка стоял Перикл. Причина, возможно, крылась в том, что строительство Парфенона все еще продолжалось.

Фидий все еще был нужен афинянам: в его отсутствие за работу, которую он вынужден был прервать, взялись его молодые ученики. Пантарк вспоминает, как ежедневно – зачастую в самые неподходящие моменты – в мастерскую Фидия в Элиде наведывались гонцы из Афин. Они спрашивали о пропорциях различных статуй, о том, в каком порядке нужно было разместить скульптуры, о мраморе для фронтонов и о множестве других мелочей. Пантарк слушал разговоры о ходе работ, и со временем Парфенон начал будоражить его воображение почти так же сильно, как сам он все еще будоражил воображение Фидия. Пантарк понял, что должен своими глазами увидеть это грандиозное здание и величественную статую Афины, из-за которой его учитель едва не погиб. Его мучило любопытство: какими вышли все те многочисленные мелочи, о которых он столько слышал?

Фидий демонстрирует модель своей величественной статуи Афины[4]

Фидий позволил своему ученику отправиться в дальний путь, однако весьма неохотно. К этому времени они с Пантарком полюбили друг друга. Позднее Пантарк обнаружил, что, работая над статуей Зевса, Фидий поддался очередному соблазну: на пьедестале он изобразил самого Пантарка, получающего венок победителя.

АВРААМ ЛИНКОЛЬН КАК ЗЕВС

Желающие увидеть подобие знаменитой статуи Зевса могут посетить один из множества псевдогреческих храмов в столице США, Вашингтоне (в свое время американцы увлекались античностью). Внутри мемориала Линкольну, украшенного фризами и дорическими колоннами, находится статуя президента, сидящего в похожем на трон кресле. Ее намеренно уподобили утраченному изваянию Зевса Олимпийского – впрочем, этот Линкольн высотой менее шести метров, тогда как Зевс был вдвое его выше. И да, пропорции здания, построенного для статуи, практически соответствуют фидиеву золотому сечению: 57,8 на 36,1 м.

Некоторые носители американского жестового языка полагают, что создатель этого Линкольна, как и Фидий, не удержался и оставил скрытое послание. Якобы сидящий Линкольн показывает пальцами буквы A и L, потому что сын скульптора был глухим.

Что чувствовал Пантарк, оказавшись в Афинах? Юношу из маленького города, почти деревни, это место потрясло. У Пантарка захватывало дух, когда он пробирался сквозь толпу на афинской Агоре, где одни говорили с сиракуз-ским, а другие – с персидским акцентом и порой слышалось непонятное бормотание полуголых фракийских рабов. В Элиде все ложились спать вскоре после заката; в Афинах даже глубокой ночью пировали при свете ламп. На улицах выступали акробаты и музыканты, а совсем рядом, в стое, философы спорили о смысле всего сущего.

Пантарк ощутил себя афинянином, едва корабль, на котором он путешествовал, достиг Пирея. Афинский порт был полон судов – от пузатых лодочек местных рыбаков до неповоротливых торговых кораблей и изящных триер, напоминавших акул и скользивших по водам в направлении внутренней гавани. Пантарк не мог оторвать взгляда от этой суеты, от этого осмысленного хаоса. Позднее он осознал, что такая атмосфера царила не только в порту, но и во всем городе. Может быть, афиняне сами не понимали, куда стремятся, или не были уверены, что избрали правильный путь, но это не мешало им двигаться быстрее и элегантнее, чем кто-либо прежде. В ту пору все казалось возможным.

Пантарк поселился в комнате на втором этаже таверны Фанагоры и Деметрия, рядом с храмом Зевса, находившемся на пути из Пирея в Афины. Днем он бродил по Акрополю и, благодаря знакомству с Фидием, сблизился со скульпторами, художниками и каменщиками, заполонившими строительную площадку. На его глазах они возводили прекраснейшее здание в мире. Мог ли Пантарк покинуть это место?

Вечерами Пантарк подрабатывал, помогая владельцам таверны. За работой он восторженно делился со всеми желающими своими впечатлениями от красот Парфенона – и нашел благодарную слушательницу в лице дочери хозяев, Хелидонии. Хелидонию назвали в честь чистотела, красивого дикого цветка желтого цвета. И сама она показалась

Пантарку очень красивой. Со временем Хелидония стала женой элейца Пантарка, а ее мать принялась готовить зятя к роли трактирщика.

Так Пантарк и стал афинянином. Впрочем, строго говоря, он стал метэком. Полноправным афинским гражданином считается только тот, кто родился в Афинах в семье афинян. Как говорится, скорее кошка станет собакой, чем чужак – афинянином. Однако метэк – почти афинянин. Буквально это слово значит «переселенец». Хоть афиняне и не горят желанием делиться гражданскими правами с переселенцами, обойтись без метэков они не могут. Метэков в Афинах десятки тысяч: среди них торговцы, служащие, жрецы, моряки и, конечно, трактирщики.

Чистокровные афиняне смотрят на переселенцев свысока, но метэки терпеливо сносят насмешки: многие из них существенно богаче заносчивых граждан. Среди афинян много земледельцев, ведь переселенцам приобретать землю запрещено. Если бы эти афиняне слышали, как метэки за глаза называют их деревенщинами, спеси бы у них наверняка поубавилось.

Именно метэки – движущая сила афинской экономики. Если бы не деньги, которые они вносят в казну (а за право жить в Афинах метэкам приходится платить особый налог), триеры афинского флота не господствовали бы на море. Помогать трактирщице в Афинах куда выгоднее, чем владеть небольшим участком земли в Элиде, поэтому Пантарк не жалуется на свое неполноправие. У него растёт здоровый сын и милая пухленькая дочка, но и они будут метэками, несмотря на то, что родились в Афинах.

Будучи метэком, Пантарк не может принимать участие в народном собрании (так же, как афинские женщины и рабы) и исполнять функции присяжного. Но право вести свое дело в афинском суде у него есть: Пантарк знает это на собственном опыте, ведь совсем недавно ему пришлось пойти в суд, когда под видом вина ему продали несколько бочонков уксуса. Пантарк помнит, с каким видом присяжные передавали друг другу чашу, наполненную этим уксусом. И они обязали поставщика вернуть все деньги и компенсировать ущерб.

Хотя Пантарк не имеет права посещать народное собрание, он обязан исполнять его решения. Метэки служат в афинской армии и тренируются так же тщательно, как и граждане. Пантарк достаточно состоятелен и может позволить себе паноплию – полное вооружение гоплита, афинского воина высшего разряда. Если афиняне решат объявить кому-то войну, Пантарку волей-неволей придется сражаться вместе с ними.

Во время недавней войны со Спартой Пантарк служил во Фракии и пропустил опустошившую Афины вспышку чумы, жертвой которой стала его любимая Хелидония (в его отсутствие таверной управляла ее мать Фанагора, которую, кажется, ничто не берет). Никто уже не сомневается в верности метэка Пантарка и в его готовности исполнять свой долг перед городом – даже если речь об охране Акрополя, о самом сердце храма Афины.

Слыша шарканье сандалий о камень, Пантарк понимает, что смена уже подоспела. Совсем скоро другие люди займут его место, место рядом с богиней. Пантарку не вполне ясно, кто кого сторожит. Он войдет в караульню, обменяется парочкой грубых шуток с такими же стражами, выпьет залпом чашу дешевого вина и проспит несколько часов – рано утром он снова должен быть на посту.

Рассвет медленно разукрасит стальное афинское небо, Агора внизу постепенно наполнится маленькими фигурками, а Пантарк снова будет стоять на страже. Наконец он опять заглянет в храм, еще раз поприветствует свою госпожу, а затем спустится вниз по огромной лестнице, минуя множество сторожевых постов, окажется в Нижнем городе и пройдет вдоль Длинных стен до самой таверны.

Иногда Пантарк задумывается: что стало с Фидием? Поговаривали, что во время войны со Спартой скульптору удалось покинуть враждебную Элиду, но как сложилась его дальнейшая жизнь, неясно. Мир навеки лишился его гения. Интересно, что бы изваял великий мастер, увидев нынешнего Пантарка – лысеющего мужчину, изнуренного долгими летними кампаниями?

…Фидий – славнейший во всем мире художник… <…> …он славится не напрасно…

Плиний Старший. «Естественная история», 36.18[5]

Ни в загорелом воине, облаченном в доспехи, ни в веселом трактирщике, перешучивающемся с посетителями, никто не узнал бы стройного златокудрого юношу из Элиды. И все же на мизинце Зевса, самого царя богов, восседающего на троне в Олимпии, Фидий вырезал его имя: Pantarkes kalos – «Пантарк Прекрасный».

«Да, – думает Пантарк, втягивая упрямый живот, который год от года становится все заметнее, – тогда я был прекрасен!»

ФИДИЙ

Фидий впервые упоминается в исторических источниках в связи со строительством грандиозных зданий в Афинах, оформление которых Перикл получил ему около 450 г. до н. э. Фидий считается создателем стиля «высокой классики»: его скульптуры изображали мужчин и женщин в расцвете сил, физически совершенных, преисполненных отстраненного спокойствия. Разумеется, лучше всего этот стиль подходит для изображения греческих богов. Говоря «красив как бог», мы имеем в виду именно богов Фидия.

Большая часть сведений о Фидии известна нам из сочинений Плутарха, жившего на пятьсот лет позже. Обстоятельства изгнания Фидия исключительно туманны, однако, если верить Платону, в Элиде он нашел применение своим талантам и разбогател (см. Платон. «Менон», 91D). Большинство исследователей полагают, что Фидий умер не своей смертью, но кто виноват в его гибели – афиняне, элейцы или спартанцы, – до конца не ясно.

Восьмой час ночи (01:00–02:00)

Рабыни разыгрывают пьесу

Строго говоря, Дария находится в андроне – части дома, куда допускаются только мужчины. Обычно в таких помещениях хозяева принимают гостей; но всякому ясно, что в этом андроне никто не пирует. В свете однойединственной масляной лампы можно различить только письменный стол. Мрак скрывает ложа для пиров, но они отодвинуты к стене, а вместо пирующих на них возлежат свитки, одежда да недоеденный ломоть хлеба с оливками. Более того, сейчас в этих мужских владениях нет ни одного мужчины – только Дария и еще одна женщина. Склонившись над столом, они изучают лежащий на нем предмет. Внезапно спутница Дарии начинает говорить стихами:

«Почтеннейшей спартанке, Лампито, привет!

Какой красою блещешь ты, любезная!

Румяна как и телом как упитанна!

Да ты быка задушишь!» [6]

В ответ Дария изо всех сил старается изобразить спартанский акцент, сознавая, что звучит не как спартанка, а скорее, как афинянка, застудившая горло. Спартанцы – народ нелюдимый, а те немногие уроженцы Лаконии, которых ей довелось встретить в Афинах, были чересчур лаконичны.

Дария перечитывает написанное на свитке. Она не уверена, как именно можно «блистать красой». Но драматург написал именно «блещешь». Точнее, сперва он зачеркнул это слово, но затем вернул его на место.

Хрисеида, ее спутница, нетерпеливо вздыхает и возвращается к своей роли:

«А что за груди! Твердые и круглые!» [7]

Дария едва успевает увернуться. Хрисеида в свое оправдание заявляет:

– Так в пьесе написано! Смотри, ты должна ответить: «Ты что ж меня, как жрец голубку, щупаешь?» [8]

Дария силится понять, что здесь смешного, а потом вспоминает, что на сцене говорить и делать все это придется актерам: в афинском театре женские роли играют мужчины. Мужчины в женской одежде, лапающие друг друга за бутафорские груди, – именно таким пошлым юмором и славится ее хозяин, Аристофан.

Дария знает, что они с Хрисеидой – особенные рабыни: они обе умеют читать. Далеко не все свободнорожденные афинянки могут похвастаться тем же. Впрочем, не так уж это и удивительно, ведь хозяин Дарии и Хрисеиды – ведущий афинский комедиограф. Он как раз лег спать и оставил на столе черновик своей новой комедии, которую предприимчивые девушки пытаются читать по ролям.

Хрисеида присматривается к имени своей героини.

– Лисистрата… Какое редкое имя! Кто назовет свою дочку «Распускающей войско»? Почему не Неэра, «Новая»? Или Евдокия – «Красивая»[9]?

– Ну, такие имена приносят несчастье. Знаешь девушку из дома Евдокса, Екатерину? Ее имя значит «непорочная», а сколько у нее мужчин? Да хотя бы меня возьми. Мое значит «многим владеющая», а ведь мне даже моя туника не принадлежит. А тебя зовут Хрисеида…

Дария смущенно умолкает. Имя Хрисеиды – больная тема для его обладательницы. Рабы попадают в Афины разными путями. Хрисеида рассказывала Дарии, что ее путь начался двадцать пять лет назад, когда лидийские пираты захватили лодку в море у Галикарнаса. В лодке находилась мать Хрисеиды, дочь местного аристократа. Этот аристократ отказался выплачивать выкуп за свою дочь, и пираты продали ее в рабство (на решение отца наверняка повлияло то, что у него было еще две дочери, и за каждой в свое время пришлось бы дать большое приданое). Хрисеида родилась в Анатолии, где ее мать стала наложницей персидского чиновника. Имя Хрисеиды происходит от слова «золото», но сама она столь же смугла, как и ее отец-перс.

Саму Хрисеиду захватили в плен греки, напавшие на приморский город, в котором она жила. Так Хрисеида стала трофеем. В возрасте восемнадцати лет ее продали в рабство в Афинах. Когда-то мать научила ее читать и писать – это и привлекло в ней драматурга Аристофана, которому как раз нужен был раб-секретарь, а заодно и уборщик, и помощник по хозяйству. С тех пор Хрисеида живет в доме комедиографа.

Хрисеиде еще повезло. В отличие от нее, Дария понятия не имеет, кем был ее отец. Гордое имя ей дала честолюбивая мать – рабыня-проститутка, жившая в одном из лучших борделей Кидафинея (самого большого из пяти районов в городской черте Афин). Мать Дарии не хотела, чтобы дочь пошла по ее стопам, и сделала все, чтобы девочка обучилась не только грамоте, но и основам счетоводства. В результате Дарию продали одному из постоянных клиентов борделя – Аристофану. В доме нового хозяина она встретила Хрисеиду, которая восполнила пробелы в ее знаниях – в том числе для того, чтобы как-то себя развлечь.

Этим женщинам живется не так уж плохо. Они обе провели в рабстве всю жизнь, но свысока смотрят на свободорожденных нищих, сидящих в грязи и выпрашивающих подаяние. Рабынь, по крайней мере, кормят и одевают, и им не приходится спать на улице.

Вдобавок большинство греков относятся к рабам как к людям, оказавшимся в трудных жизненных обстоятельствах, а не как к несвободным от природы существам (разумеется, если речь идет о рабах-греках – все знают, что варвары рождены для рабства). Образованные рабы-греки рассматривают свою рабскую участь как нечто временное, и их хозяева мыслят так же. Разумеется, Дария и Хрисеида не собираются оставаться рабынями до конца своих дней. За Хрисеидой ухаживает помощник одного финикийского купца, паренек, которому ее смуглая кожа и темные кудри кажутся весьма привлекательными. Если он купит ее у Аристофана, Хрисеида выйдет за него замуж и потребует свободу в приданое. В конце концов, нет ничего невозможного.

Дария метит еще выше: она надеется выйти за самого Аристофана. А почему бы и нет? Многие наложницы в один прекрасный момент становятся женами. Аристофану чуть больше тридцати лет – самое время для брака. Обычно афинские мужчины берут в жены девушек, которые младше их на десять-пятнадцать лет, и семнадцатилетняя Дария – идеальная пара для драматурга. В самом деле, зачем ему жениться на какой-нибудь чопорной аристократке, с которой он едва знаком?

Денег у Аристофана достаточно, а до мнения афинских политиканов ему нет никакого дела – не зря же он регулярно высмеивает их в своих пьесах. Несколько лет назад демагогу Клеону настолько не понравилось, как Аристофан изобразил его в одной из своих комедий, что он решил судиться с драматургом (несмотря на это – а возможно, именно благодаря этому – пьеса получила первый приз на Ленейских состязаниях: афиняне никогда не испытывали благоговения перед своими политиками).

Гнев Клеона наверняка был вызван тем, что Аристофан намекал на его нечистоплотность. Дария припоминает, как читала эти строки:

Бейте, бейте негодяя, коневредного слепня,

Ненасытную харибду, живоглота-паука!

Негодяя, негодяя! Дважды, трижды повторю:

Ведь не просто негодяй он, – дважды, трижды негодяй.

Ну, так бей его, преследуй, колоти, гони, лупи!

<…>

Ты ведь щупаешь, как смоквы, у ответчиков бока,

Что, созрели уж для взятки или пусть еще растут…

<…>

Ты ведь ищешь среди граждан побогаче дурачков,

Почестнее, поглупее выбираешь простака…»[10]

В общем, Клеона нельзя назвать большим поклонником Аристофана – а вот Сократ, как ни странно, не в обиде на драматурга. Это многое говорит о Сократе: мало кто продолжил бы общаться с человеком после такого разноса, который Аристофан учинил Сократу в «Облаках». Не так уж часто одному-единственному философу посвящают целую комедию – а эта комедия представляла собой форменное издевательство над Сократом, его личностью и идеями (которые, если верить Аристофану, изготовлены в своего рода мастерской под названием «мыслильня»). Впрочем, «Облака» не имели большого успеха у публики. От афинских сплетников Дария узнала, что виноват в этом был сам Сократ. Слушая меткие нападки, он не гневался и даже не морщился, а казалось, искренне наслаждался представлением. На праздник Дионисий в город стекаются толпы чужаков, жаждущих увидеть театральные постановки, и, когда один из них недоуменно спросил: «Да кто такой этот Сократ?», философ встал со своего места и весело помахал собравшимся. В результате вместо того, чтобы приветствовать разоблачение самовлюбленного эгоиста, зрители сочли, что Аристофан набросился на благоразумного и добродушного гражданина, который к тому же имел репутацию героя войны (когда Сократ не спорил об этике или о природе души, он дрался, словно бешеный волк). В тот раз Аристофан занял третье место из трех возможных.

Дарии «Облака», безусловно, нравятся. Один из главных героев, Стрепсиад, влезает в долги, потому что его испорченная супруга-аристократка разрешает их не менее испорченному сыну растрачивать деньги, которых у Стрепсиада попросту нет. Здесь Дария полностью согласна: нет ничего хуже жен-аристократок, которым подавай лошадей, шелка и красивую жизнь. Аристофану нужна красивая, хозяйственная и благоразумная невеста. А чтобы найти такую невесту, ему достаточно присмотреться к женщине, с которой он делит постель. Дария не оставляет попыток склонить драматурга к браку, хотя для человека, считающегося мастером слова, Аристофан поразительно плохо считывает даже самые прозрачные намеки.

Талия, муза комедии, держит комическую маску [11]

АРИСТОФАН

Аристофан считается величайшим представителем так называемой древней аттической комедии – впрочем, здесь у него есть существенное преимущество, так как из комедий этого периода сохранились лишь его произведения (до нас дошли одиннадцать из примерно сорока написанных им пьес). Аристофан никогда не был голодным художником: он происходил из богатой семьи (по-видимому, владевшей землей на острове Эгина) и получил превосходное образование. Он считался знатоком поэм Гомера и успешно отстаивал свои взгляды в разговоре с ведущими философами эпохи.

Аристофан был ярым противником войны, и «Лисистрата» – лишь одна из множества пьес, в которых он критиковал бессмысленность войн и глупость людей, втягивающих в это его город.

Мы не знаем, на ком Аристофан в итоге женился, но в том, что он женился, сомнений нет: у него было три сына, один из которых, по-видимому, дописал и поставил две пьесы, остававшиеся незаконченными на момент смерти драматурга в 386 г. до н. э.

После краткой, но довольно напряженной паузы рабыни возобновляют чтение «Лисистраты» по ролям. Не сговариваясь, они перестали играть разные роли. Вдруг Хрисеида восклицает:

– Ой, кажется, мы больше не занимаемся любовью!

Дария отрывается от свитка (она читает гораздо медленнее Хрисеиды).

– С чего это? Что-то религиозное?

– Вроде того. Все женщины Греции торжественно клянутся этим больше не заниматься. Вот, смотри: «Не подниму персидских туфель к пологу… Не встану, словно львица над воротами…»[12] Полное воздержание!

– Как будто по-другому нельзя! – со знанием дела замечает Дария. – Вот, например…

Она замолкает, вдруг осознав, что означает появление этой комедии. Антивоенные пьесы не пишутся просто так. Значит, рыночные сплетни недалеки от истины. Война вот-вот возобновится.

Хотя Дарии нравится задумка Лисистраты, созвавшей женщин и уговорившей их не раздвигать ноги, пока мужчины не прекратят драться, женщина убеждена: драться они будут в любом случае. Они дерутся всегда. Не так давно афиняне воевали в Египте – ничего хорошего из этого не вышло, но город все равно развязал еще одну войну – в Малой Азии (иначе Хрисеида не оказалась бы в Греции). Затем война со спартанцами, а теперь все судачат о том, как легко Афины могут завоевать Сицилию. Прав был Гомер: скорее мужчины устанут от вина и от танцев, чем от войны!

Дария с ужасом думает о новой войне и о неопределенности, которую она принесет. Аристофана снова не будет дома. Его могут даже убить! А если все сложится совсем плохо, они с Хрисеидой тоже не переживут эту пору.

ЛИСИСТРАТА

Пьеса будет поставлена в 411 г. до н. э., через пять лет после этого воображаемого чтения первых черновиков Аристофана. К тому времени война между Афинами и Спартой возобновится – на этом фоне героиня комедии и решит организовать переворот. Лисистрата предлагает именно то, о чем говорилось здесь: женщины Греции устраивают сексуальную забастовку, требуя от своих мужей прекратить убивать друг друга.

«Лисистрата» считается шедевром Аристофана – ее неоднократно переводили и публиковали в различных сборниках. Проблема со многими современными интерпретациями пьесы в том, что они содержат явный феминистический посыл, искажающий замысел автора. Хотя Аристофан относился к женщинам с гораздо большим сочувствием, чем многие из его современников, мысль о том, что женщины могут получить власть над мужчинами, казалась ему просто смешной.

Греческий оригинал полон поразительно неприличных шуток, которые впечатлительные переводчики предпочитали смягчать. Представьте, что Шекспир решил бы сочинить порнографическую пьесу с политическим подтекстом.

– Война – мужское дело, – говорит Хрисеида, повернувшись спиной к Дарии. – Мы молчим и сидим дома, одинокие, всеми забытые. Нам приходится сносить их безрассудство. От нас требуют, чтобы мы прикусили язык, но ведь мы понимаем, что происходит: даже дома он только и говорит, что о войне! Приходит с собрания и вещает об очередном безумном решении, которое еще быстрее всех нас погубит! Но если мы спросим, что там собираются написать на табличке с мирным договором, на нас поглядят с презреньем и потребуют скорей приниматься за пряжу, а не то заболит голова или что похуже[13]!

Дария удивляется, услышав из уст подруги такую тираду. Она и не знала, что Хрисеида настолько красноречива! Дария не сразу замечает, что, пока она сама читала со свитка, Хрисеида дотянулась до черновых заметок драматурга и принялась их цитировать. Она заглядывает подруге через плечо и видит множество перечеркнутых строк и приписку: «переложить ямбическим тетраметром». Что бы это ни значило.

Дария не может сдержать смех. Она понимает, почему не узнала слов своего хозяина: он еще не успел втиснуть в этот фрагмент скабрезную шутку. А ведь именно это получается у Аристофана лучше всего: он делает из какой-нибудь пошлости такие изящные стихи, что зрители в театре не знают, восхищаться или возмущаться.

Она пытается оценить работу хозяина критически. Дария, конечно, не знаток театрального искусства, но насколько же комфортнее станет жизнь в доме драматурга, если его пьеса будет принята хорошо! Многое зависит от хора: хорошо обученный хор может спасти пьесу, а плохо обученный – все испортить. А вот и слова, которые будет петь хор… Постойте-ка! Удивившись, Дария начинает копаться в лежащих на столе бумагах… Вот же – совсем другие слова! Дария догадывается, что Аристофан решил использовать в пьесе сразу два хора: хор мужчин и хор женщин. Значит, и риск, что что-то пойдет не так, возрастает в два раза! Но это новаторское решение, и Дарии кажется, что заядлые театралы его оценят.

Дарии хотелось бы, чтобы Аристофан снова занял первое место на Дионисиях: ведь Дионисии гораздо лучше Леней! На Дионисиях свои работы представляют ведущие афинские драматурги. Ленеи празднуются с меньшим размахом в месяце гамелионе (примерно соответствует январю), то есть за два месяца до Дионисий. Нередко драматурги решают сначала испытать удачу на Ленеях, прежде чем показывать все, на что они способны, на Дионисиях.

Дария задумывается, что хозяин сделает с этой пьесой. Он вполне может поставить ее на Ленеях: возможно, публике она и не понравится, но ему, кажется, нужно облегчить душу. Впрочем, это рискованно: если перемирие продолжится, никакого смысла в постановке не будет. Участие в состязании станет для Аристофана пустой тратой времени.

Дария делится своими соображениями с Хрисеидой, но та сразу же качает головой:

– Ты же его знаешь! Он будет возиться с этой вещью годами, дожидаясь по-настоящему страшной войны. И когда-нибудь он дождется. Даже если мы захватим Сицилию без боя.

Дария невесело улыбается, вспоминая свою роль:

– Спа-арта-анцы а-аб этом па-аза-аботятся!

– Ой, клянусь Гермесом Психопомпом! Это какой-то кошмар, а не акцент! Ничего, время у нас еще есть. Раз он засиделся допоздна, ни за что не проснется рано. Хочешь снова попробовать сыграть Лампито?

Девятый час ночи (02:00–03:00)

Врач лечит Аррефору

– Замечали, что срочными бывают только плохие новости? Когда твой сын побеждает на играх или в состязании поэтов, люди дожидаются утра, чтобы тебя поздравить. Если кто-то стучится в дверь, когда в небе сияет Лира, сразу ясно – стряслось неладное!

Щурясь, врач по имени Фек смотрит на горящую над крышами голубоватую звезду. Согласно мифу, созвездие Лиры представляет собой прославленный инструмент Орфея, послушать которого слетались даже певчие птицы. Боги и те плакали, когда Орфей играл на лире, тоскуя по безвременно ушедшей жене.

Не в первый и наверняка не в последний раз Фека разбудили среди ночи, но впервые его вытащили из постели стражи храма Афины, что на Акрополе. Внезапно заболела жрица Афины Полиады (то есть Афины Городской), и Фек с ужасом думает о том, что могло с ней стрястись. Смерть жрицы – это всегда трагической событие, но, если скончается эта больная, горожане как никогда опечалятся: этой жрице всего одиннадцать лет.

Она принадлежит к числу аррефор – «носительниц тайного». Одновременно обязанности аррефор исполняют две юные жрицы в возрасте от семи до одиннадцати лет. Точнее, две уже служат – к одной из них и направляется Фек, – а еще две проходят обучение и должны приступить к служению по окончании четырехлетнего срока первых.

Эти девочки избираются из числа дочерей знатнейших афинских семей. Им приходится покинуть родительский дом и жить с богиней прямо на Акрополе, в священном месте под названием Эрехтейон. В глубокой древности, когда все афиняне жили в Верхнем городе, – так буквально переводится название «Акрополь» – Эрехтейон был небольшим жилым районом, но сейчас на ночь там остаются лишь жрицы да стражи. Более полувека назад персы уничтожили древнейшие постройки, и теперь жрицы обитают в новом здании. У них даже есть своя площадка для игр.

АРРЕФОРИОН

Археологам Нового времени удалось обнаружить следы этого здания. Жрицы обитали в небольшом квадратном помещении, отделенном от прямоугольного двора четырьмя колоннами. Из-за опасений, что дожди разрушат хрупкие известняковые фундаменты, в 2006 г. было принято решение аккуратно засыпать аррефорион землей, обеспечивавшей его сохранность на протяжении двух тысяч лет.

Фек сомневается, что разлучать маленьких девочек с родителями – хорошая идея. Разумеется, юные аристократки все равно покинули бы отчий дом лет в четырнадцать, переехав к мужьям… Но в семь? Он вспоминает о собственной трехлетней дочери, дремлющей дома в кроватке, и содрогается при мысли о том, что ему пришлось бы расстаться с ней так рано.

Но такова воля богини Афины. Девочек забирают в семь лет, потому что требуется два года, чтобы подготовить их к исполнению обязанностей жриц. После этого каждая должна завершить свое двухлетнее служение прежде, чем ей исполнится одиннадцать – на случай, если она слишком рано повзрослеет. Если у жрицы раньше начнутся месячные, под угрозой окажется вся религиозная жизнь города. Требуется, чтобы аррефоры не просто хранили девственность, но в принципе не были способны зачать. И единственный способ гарантировать соблюдение обоих условий – использовать девочек, не достигших половой зрелости. Если же одна из двух старших жриц больше не сможет исполнять свои обязанности, ее место займет одна из двух младших, а другим городским жрецам придется сделать глубокий вдох и молиться, чтобы не закончившая обучение девочка справилась со своей новой должностью.

Доктор и его спутники идут вдоль дороги; справа над ними нависает громадная тень Акрополя, слева – тень холма под названием Ареопаг. Наконец они доходят до широкого Панафинейского пути, где их ждет группа людей в плащах и с факелами. Это другие стражи и родители больной девочки.

Фек задумывается: стояли бы родители сейчас здесь, если бы их дочь не была жрицей, должность которой считается большой честью для всей семьи? Кандидаток отбирает сам архонт-басилевс, то есть буквально «царь» (и не важно, что настоящих царей в Афинах нет уже много веков: у этого должностного лица по-прежнему много полномочий, связанных с религиозными вопросами, судопроизводством по делам об убийствах и другими важными для города делами). На отобранных архонтом кандидаток не распространяется строгое правило Перикла, считавшего добродетельными только тех женщин, о которых не говорят вовсе – ни в похвалу, ни в порицание [14]. Напротив, достоинства каждой девочки обсуждаются прямо на народном собрании Афин, а затем путем голосования выбираются две жрицы. Не всякий может похвастаться родством с аррефорой.

Отец, марафонец Мантий, мать, Феодота, дочь Досифея из Мирринунта, и братья Клеомен и [неразборчивое имя] посвятили [эту статую] Панаристе, когда та была аррефорой Афины Полиады и Пандросы.

Надпись на постаменте статуи аррефоры, IG 2(2)

3488[15]

С другой стороны, если девочка тяжело заболела, для семьи это даже хуже, чем если бы ее вообще не выбрали аррефорой: ведь болезнь означает, что жрицу отвергла сама богиня. Неудивительно, что родители так всполошились…

Едва Фек подходит ближе, ему становится стыдно за свой цинизм: в свете факелов лицо матери блестит от слез, а супруг нежно обнимает ее, пытаясь утешить.

– Что с моей дочерью? – спрашивает отец врача приглушенным, но нетерпеливым голосом.

– Я еще не успел ее осмотреть. Стражники сказали, что она бредит, но никаких признаков инфекции нет. Когда они на нее наткнулись, она уже вела себя странно, а вскоре потеряла сознание. Приступ случился внезапно, еще вечером она играла в мяч с другими жрицами. Сейчас они ухаживают за ней.

– Воспаление мозга?

– Не исключаю… Нам нужно понять, насколько быстро развивается болезнь. На случай, если состояние больной станет критическим, рядом с ней дежурит скороход. У меня гостит врач с Коса, его зовут Гиппократ. Если окажется, что случай тяжелый, я посоветуюсь с ним. Но сначала мне нужно самому ее осмотреть.

Врач осматривает живот юного пациента [16]

– Всего четыре месяца оставалось! – говорит сквозь рыдания мать. – Через четыре месяца она перенесла бы корзину и вернулась домой… Она была самой милой маленькой девочкой…

Про себя Фек отмечает, что мать говорит о дочери в прошедшем времени. В корзине, которую она упомянула, как раз и находится «тайное» (arreta). Удивительный факт: хотя в Афинах не принято говорить о священной церемонии аррефор, все прекрасно знают, что она собой представляет. Каждые четыре года среди ночи юные жрицы облачаются в белоснежные одеяния, которые сами заблаговременно сшили, и молча шествуют к алтарю богини, где их уже ждут две закрытые корзины. Что находится в корзинах – известно одной Афине. Взяв по корзине, жрицы идут дальше. Темнота им не помеха, ведь за годы тренировок они успели выучить маршрут наизусть. Корзины тяжелые, жрицы удерживают их на голове, как женщины носят кувшины с водой. В полной тишине они движутся к северному склону Акрополя и внезапно исчезают, словно провалившись сквозь землю. На самом деле это недалеко от истины: девочки добрались до подземного хода и теперь аккуратно спускаются по стертым ступеням. Этими ступенями пользуются с незапамятных времен: они были высечены в природной пещере около тысячи лет назад. Вероятно, древнейшие обитатели Акрополя спускались под землю, чтобы набрать воды: в садах святилища Афродиты, рядом с местом, где начинается ход, находится пересохший колодец. Согласно легенде, источник, из которого наполнялся колодец, иссяк после землетрясения, произошедшего около семисот лет назад.

В самом низу жриц ожидают две другие корзины. Продолжая хранить молчание, девочки опускают свои тяжелые ноши и водружают себе на головы новые. Теперь им предстоит трудный путь наверх, обратно к алтарю Афины Полиады. Наконец они возложат новые корзины на алтарь, и взрослые жрецы завершат церемонию. Выполнив эту жизненно важную миссию, аррефоры будут освобождены от своих обязанностей.

СВЯЩЕННЫЙ РИТУАЛ

Самое подробное описание этого ритуала оставил Павсаний в своем «Описании Эллады» (1.27.3). Рассказ в этой главе следует его тексту.

Разумеется, может возникнуть вопрос: в чем смысл этого таинственного ритуала? Чтобы ответить на него, нужно вспомнить о самых первых аррефорах – сестрах по имени Герса и Аглавра. В мифическое время на заре существования города сама Афина вверила им таинственную корзину, строго-настрого запретив заглядывать внутрь. Корзина хранилась рядом со священной оливой Афины – деревом, растущим около святилища богини по сей день.

Сгорая от любопытства, Герса и Аглавра спустились в подземную пещеру, чтобы изучить содержимое корзины втайне от богини. То, что они увидели, в буквальном смысле свело их с ума: девушки ринулись вверх по ступеням и погибли, сбросившись с Акрополя.

Считается, что в корзине находился маленький Эрихтоний, который позднее стал первым царем Афин. После того, как один из богов попытался изнасиловать Афину, та бросила на землю кусок ткани, запачканный семенем ее обидчика. И такова была сила божественного семени, что от его контакта с землей родился ребенок. По всей видимости, следствием причудливых обстоятельств рождения Эрихтония стало то, что он далеко не сразу принял человеческий облик. До тех пор разумнее было прятать его в корзине.

Афину глубоко оскорбило то, что Герса и Аглавра нарушили данное ей обещание. Поскольку разгневанные боги никогда не отличались избирательностью, она пригрозила наказанием всему городу. Потому-то современные аррефоры и проводят свой ритуал. Они торжественно демонстрируют, что афинянки могут носить священные корзины богини, даже не пытаясь заглянуть внутрь. Видя это, Афина сдерживает свой гнев и не мешает священной оливе покрываться росой. А затем олива зацветает, и вместе с ней цветут все оливковые деревья Аттики.

Значение олив для Афин трудно переоценить. Без оливок не обходится ни один прием пищи, а оливковое масло используют не только для приготовления блюд и лекарств, но и для стирки, и в масляных лампах. Жизненно необходимо, чтобы Афина благословила священное дерево обильной росой – поэтому так важны аррефоры. Недаром их название означает «приносящие росу» [17].

…пришла Афина и в присутствии Кекропса вырастила оливу, которую теперь показывают в Пандросии. <…> боги изрекли приговор, согласно которому эта страна должна была принадлежать Афине, так как Кекропс засвидетельствовал, что Афина первой вырастила там оливу.

Псевдо-Аполлодор. «Мифологическая библиотека», 3.14[18]

Разумеется, девочки не могут все время готовиться к самой важной ночи в их жизни. В их обязанности также входит изготовление священного одеяния для Афины во время праздника Халкеи и приготовление священного печенья, которое используется для жертвоприношений. Жрицы получают такое же образование, как и другие афинские девочки, а в свободное время бегают по всему Акрополю (правда, им приходится носить тяжелые покрывала, и их всюду сопровождают суровые телохранители). Если маленькая жрица купит какое-нибудь золотое украшение, оно будет считаться посвященным богине.

Исполнив свой долг перед богиней, бывшие аррефоры порой принимают участие в других священнодействиях. Некоторые участвуют в торжественных процессиях в честь Афины в качестве канефор – носительниц корзин, символизирующих дары богини афинскому народу. Так или иначе, невозможно представить себе жизнь в Афинах без аррефор, и, когда одна из них внезапно и тяжело заболевает, это не сулит городу ничего хорошего. Неудивительно, что стражи сразу же поспешили разбудить Фека.

– Оставьте нас ненадолго, – приказывает врач, оказавшись на пороге небольшой спальни. Вокруг кровати стоит столько взволнованных людей, что ему едва удается разглядеть свою маленькую пациентку.

Фек дожидается, пока все посторонние покинут комнату. Наконец он заходит внутрь и бережно усаживает так и не пришедшую в себя девочку на кровати. Кожа у нее теплая, на лице – бледный румянец. Она все еще тяжело дышит. Внезапно пациентку начинает обильно тошнить. Фек сразу же переворачивает девочку на живот, укладывает ее себе на колени и начинает похлопывать по спине, помогая ей очистить дыхательные пути. Затем он бросает взгляд на свою запачканную рвотой тунику. Неожиданно его лицо озаряет догадка. Фек уже и не помнит, когда ему удавалось так быстро поставить диагноз.

Спустя несколько минут Фек выходит к людям, столпившимся у входа в комнату. В одной руке у него скомканная туника – никакой другой одежды на нем нет. Впрочем, это совершенно не смущает врача: афинские мужчины нередко появляются на людях обнаженными. Размахивая своей туникой, он объявляет:

– Девочке ничего не угрожает. День-два – и она будет совершенно здорова. До тех пор пусть пьет воду и соблюдает постельный режим. Можно немного каши, когда к ней вернется аппетит. Жрица очистилась, кризис миновал.

Мать девочки облегченно вздыхает, а потом робко спрашивает:

– Очистилась? Так это был злой дух?

Несколько секунд Фек молчит, а затем кивает.

– Именно такой ответ я дам жрецам. Нам предстоит серьезный разговор…

Про себя Фек отмечает, что для жрицы этот разговор ничем хорошим не обернется. У нее впереди несколько неприятных дней очищения.

Врач делает знак начальнику стражи храма.

– Можно тебя на пару слов?

Фек и начальник стражи останавливаются в тени портика Эрехтейона. Слева – громада Парфенона, а прямо за ними – алтарь Афины.

– Будет лучше, если в городе не узнают о болезни жрицы, – негромко говорит Фек. – И вам стоит поговорить со своими людьми…

– Разумеется, – отвечает командующий. – Советуете обыскать весь Акрополь на случай, если колдун все еще здесь?

– Колдун?

– Ну, который вселил в девочку злого духа.

– Нет, – говорит врач, – советую выяснить, каким образом к ней попало вот это.

Фек протягивает начальнику стражи кожаную флягу для вина, наподобие тех, которыми пользуются солдаты.

Десятый час ночи (03:00–04:00)

Флотоводец отправляется в плавание

Из морского тумана выскальзывает изящное судно, за ним – другое, а затем – третье. Спустя какое-то время появляются еще три; от первых их отделяет расстояние приблизительно в сто шагов. Это отряд из шести триер, под покровом темноты покидающий Фалерскую бухту и движущийся на восток.

Эти корабли тяжело нагружены и оснащены как парусами, так и веслами. Им предстоит не рутинное патрулирование окрестностей, а долгая экспедиция во Фракию и к шахтам Фасоса.

Командир отряда триер всматривается в предрассветный туман, наблюдая за разбивающимися о скалы белыми барашками волн. В темноте он старается держаться на расстоянии от берега и в то же время не выходить далеко в Саронический залив, чтобы не упустить из виду мыс Зостер. Увидев его, командир сможет вовремя повернуть направо, обогнет опасный островок Фавра и не сядет на мель. Военные суда редко выходят из порта до рассвета, и на то есть серьезные причины, заметное место среди которых занимают обломки кораблей, украшающие скалы между мысом Зостер и Фаврой.

Сжимая влажный канат у кат-балки и пытаясь разглядеть что-то в темноте, командир отряда тихо проклинает туман. По его подсчетам, до рассвета осталось примерно два с половиной часа, а до первых лучей – чуть больше часа. В это время они уже должны будут огибать скалистый мыс Сунион, где на фоне бескрайнего неба возвышается величественный храм Посейдона.

Командир бросает взгляд на палубу своего корабля. Впрочем, едва ли это можно назвать палубой: только на носу и на корме есть небольшие платформы. Большая часть корпуса триеры находится под открытым небом. Через все это открытое пространство протянут канат толщиной почти с человеческое предплечье. Это гипозомы, и они, как и положено, негромко гудят от напряжения. Соединяя корму и нос, гипозомы крепко прижимают доски корпуса друг к другу. Без гипозом корабль просто сложился бы домиком, ведь середина триеры гораздо легче держится на плаву, чем узкие нос и корма.

По обе стороны от гипозом сидят гребцы, работающие молча и синхронно. Те, кто сидит практически на уровне ватерлинии, именуются таламитами; их весла обтянуты кожей, чтобы брызги волн не проникли в корпус судна. Выше таламитов располагаются зигиты. Представьте, что гребецзигит сидит на коленях у гребца-таламита, а затем представьте, что этого зигита как есть в сидячем положении переместили вверх и вперед примерно на метр. Теперь вы представляете себе, как два нижних ряда гребцов расположены относительно друг друга, и понимаете, почему зигиты ни в коем случае не должны есть бобы. Гребцов верхнего ряда называют транитами; каждый из них сидит между зигитом и таламитом, но при этом выше обоих.

Древний рельеф, демонстрирующий преимущества положения транитов [19]

Весла гребцов разных рядов различаются по весу и длине: это необходимо, чтобы все 170 весел погружались в воду одновременно. В результате тридцатипятиметровая триера может развить скорость до 15 км/ч или целый день бороздить волны со скоростью в два раза меньше этой. Разными веслами и грести нужно по-разному, а значит, гребцы не могут просто так поменяться местами, как бы таламиты (название которых происходит от слова, обозначающего трюм) ни завидовали зигитам (названным так в честь скрепляющих корпус балок, на которых они сидят). Гребцы обоих нижних рядов завидуют «скамеечникам», то есть транитам, которые дышат свежим морским воздухом и при этом находятся в самой широкой части корабля, так что их весла не намного длиннее и тяжелее, чем у коллег.

Содержание триеры обходится недешево, ведь гребцы – обученные профессионалы, требующие, чтобы за тяжелую работу им соответствующе платили. Их нельзя заменить рабами, отличающимися, как известно, зловредной тупостью, из-за которой они путают весла, гребут беспорядочно и не прилагают нужных усилий в критические моменты.

Даже профессионалам, старающимся изо всех сил, трудно держать ритм, тем более – ускоряться или замедляться. Поэтому на каждой триере есть флейтист, вот только слушать его гребцам мешают весла, стучащие по уключинам, волны, ударяющиеся о борт корабля, и ветер, воющий наверху. Нередко гребцы поют особые песни, помогающие им грести ритмично.

Сгребешь отлично. Пение услышишь ты —

И в лад ударишь веслами.

<…>

Брекекекекс, коакс, коакс!

Брекекекекс, коакс, коакс!

<…>

Я в пузырях, я в волдырях,

Измученный потеет зад.

Еще лишь миг – и прогремит…

Брекекекекс, коакс, коакс!

Аристофан. «Лягушки», 205–206, 209–210, 236–239

Афинская триера – вершина афинского кораблестроения, а значит, и мирового. Такие корабли обходятся недешево. Командир отряда мог бы оценить затраты на постройку и экипировку триеры в талантах серебра. Один талант равен шести тысячам аттических драхм. Семье простого афинянина этих денег хватило бы на шестнадцать лет.

Сама триера, построенная из недорогой македонской древесины, стоит один талант. Паруса, канаты, весла и грозный таран в сумме стоят еще целый талант. И целый талант составляют ежемесячные затраты на ремонт судна и выплату жалованья членам команды. Гребцам платит государство, но многие триерархи – капитаны триер – готовы доплачивать, чтобы к ним шли лучшие профессионалы.

Строительство триер (каждая из которых прослужит максимум четверть века) оплачивают богатейшие афинские граждане. Обыкновенно городской совет «предлагает» кому-то из богачей завоевать доверие избирателей, пополнив афинский флот, состоящий из 220 кораблей, еще одной триерой.

Построив корабль, спонсор становится его капитаном и может дать ему имя. Имя этой триеры – «Филиппа», то есть «Любящая лошадей», потому что ее строительство оплатил богатый конезаводчик. А поскольку конезаводчик стар и немощен, триерархом стал его непутевый сын. Командир решил руководить этим небольшим отрядом именно с «Филиппы» в том числе и для того, чтобы помешать ее капитану выкинуть какую-нибудь исключительную глупость.

Обычно успешные афиняне охотно берутся за строительство триер. Среди представителей афинской элиты борьба за престиж идет не на жизнь, а на смерть, но в распоряжении у них не так уж много различных средств. Поэтому богачи не просто снаряжают триеры, но и превращают их в плавучие символы собственного достатка и великолепия. Как однажды заметил дядя командира, Фукидид, тоже в свое время командовавший флотом, «каждый прилагал величайшее старание к тому, чтобы его корабль возможно больше отличался и великолепием, и быстротою хода» [20].

Триеры – опора Афинской державы. У всех на слуху «Па-рал» и «Саламиния» – две триеры, славящиеся исключительной быстротой. Эти стремительные корабли регулярно принимают участие в религиозных праздниках и дипломатических миссиях, а также доставляют послания, курсируя между городами, расположенными на островах Эгейского моря. Впрочем, несмотря на их священный статус, в военное время и «Саламиния», и «Парал» идут в бой вместе со всем остальным афинским флотом.

НАЗВАНИЯ НЕКОТОРЫХ АФИНСКИХ ТРИЕР

(обычно афиняне давали кораблям названия женского рода)

«Ликена» («Волчица»);

«Аура» («Ветерок»);

«Амфитрита» (в честь супруги Посейдона, бога морей);

«Мелитта» («Пчела»);

«Ахиллея» (женская форма имени воина Ахиллеса);

«Саламиния» («Саламинская» – при Саламине афинский флот одержал знаменитую победу);

«Елевферия» («Свобода»);

«Никесо» («Одержу победу»).

Tabulae Curatorum Navalium (IG2 1614–1628)

Остальные корабли афинского флота используются для транспортировки войск на большие расстояния и наблюдения за персидскими военными судами, стоящими в гаванях Тира и других портовых городов Леванта. Перевозят они и афинских дипломатов, объясняющих недовольным союзникам (читай – вассалам), почему размер уплачиваемых ими взносов (читай – дани) вновь вырос. В ходе подобных переговоров появление афинских триер у союзнических берегов служит красноречивым доводом в пользу продолжения выплат. Платить, может, и неприятно, но, если этого не сделать, будет гораздо хуже.

Хороший пример – судьба Фасоса, острова, к берегам которого и направляется отряд. Фасос расположен у побережья Фракии, к востоку от Македонии, и процветает благодаря обилию древесины и золотым рудникам. После завершения греко-персидских войн афиняне предложили фасосцам присоединиться к союзу, созданному для борьбы с Персией. Фасосцы с радостью согласились, надеясь, что Афины защитят их от персов, после чего афиняне, не советуясь с фасосцами, решили, что рынки и рудники на соседнем с Фасосом побережье отныне принадлежат не жителям острова, а им. Тогда-то фасосцы и узнали, что выйти из Афинского морского союза (читай – Афинской державы) нельзя. Когда они попытались покинуть союз, на горизонте показались афинские триеры. После двухлетней осады Фасос лишился городских стен и собственного флота и был принужден ежегодно платить дань в размере тридцати талантов. Фасос до сих пор остается членом союза, а его жители чувствуют, что по сравнению с другими непокорными союзниками Афин они еще очень легко отделались.

Отряд кораблей везет груз для небольшого афинского гарнизона, расквартированного в крепости в порту Фасоса и предостерегающего жителей острова от новых попыток покинуть союз. Триеры пройдут мимо гавани, напоминая фасосцам, что Афины не дремлют, а затем продолжат путь вдоль побережья Фракии. Здесь промышляют ликийские пираты, и командир отряда планирует не только опросить местных рыбаков, но и тщательно обследовать все бухты, в которых могут укрываться разбойники.

Уже при самом отправлении он оставил на берегу большие паруса, имея в виду, что он идет в бой [в бой триеры шли без парусов, поскольку c ними грести было тяжелее]; акатиями [малыми парусами] он тоже почти не пользовался, даже когда дул попутный ветер. Все время флот приводился в движение веслами, благодаря чему и гребцы прекрасно закалились, и суда двигались быстрее. Когда предстояло остановиться для завтрака или обеда, он приказывал <…> по сигналу мчаться вперегонку к берегу. При этом наградой за победу была возможность первым набрать воды, первым удовлетворить какую-нибудь другую потребность или первым позавтракать <…> Если была хорошая погода, он часто приказывал отчаливать тотчас же после ужина, причем, если дул попутный ветер, – матросы спали, идя на парусах; если же приходилось грести, то гребцы делились на смены и гребли поочередно. Во время передвижения днем он приказывал по сигналу выстраиваться то гуськом, то в ряд. Таким образом, они попутно обучались и упражнялись во всех приемах военно-морского дела, пока не прибыли в море, на котором, как они предполагали, господствовали враги. Так тренировал своих гребцов афинский флотоводец Ификрат.

Ксенофонт. «Греческая история», 6.2.27–30[21]

Триеры прекрасно подходят для этой задачи, ведь они легкие и прочные. Чтобы продолжать движение, даже тяжело нагруженной триере достаточно глубины всего в четыре локтя – а значит, эти суда могут заходить даже в мелководные бухты. Если триера все-таки сядет на мель, гребцы просто сойдут на берег, а если и этого окажется недостаточно – им хватит сил, чтобы дотащить ее до более глубокого участка.

Еще одно преимущество триеры, целиком построенной из дерева, – положительная плавучесть. Для того чтобы держаться на плаву, триере не нужно вытеснять объем воды, весящий больше, чем она сама. Если вражеский таран проделает в корпусе дыру, триера не затонет, хотя может лишиться мореходных качеств [22].

Во время экспедиции командир отряда собирается выполнить еще одну миссию, которую он не обсуждал с афинскими властями. Ничего противозаконного в ней нет, однако это тот случай, когда легче принести извинения за уже сделанное (если обо всем станет известно), чем просить разрешения заранее. В носовой части триеры припрятаны свитки, завернутые в водонепроницаемую ткань. Это записи бесед, которые флотоводец провел по просьбе своего дяди Фукидида.

Во время прошлой войны Фукидид сам командовал флотом, действовавшим у берегов Фракии. Увы, природная осторожность и скрупулезность помешали ему вовремя прийти на помощь городу, который какой-нибудь импульсивный командир, возможно, сумел бы уберечь. За это безжалостное народное собрание отправило Фукидида в изгнание.

С тех пор Фукидид живет в своих родовых владениях во Фракии. От одиночества он не страдает: все уважающие себя афиняне, которым случается оказаться поблизости, непременно его навещают. Каждому известно, что вынужденное бездействие побудило Фукидида взяться за работу над историческим трудом, которому предстоит стать главной книгой, повествующей войне Афин со Спартой. Почти все афиняне старше двадцати пяти лет участвовали в этой войне, и многие ветераны готовы поведать Фукидиду о своей роли в ней (разумеется, героической).

За подробностями историк обращается не только к афинянами, но и к фиванцам, коринфянам и спартанцам, представляющим другую сторону конфликта. Он намеревается рассказать о войне объективно и беспристрастно. Потому-то командир отряда и не афиширует свое намерение доставить Фукидиду записи бесед с отцом о произошедшем восемь лет назад сражении при Делии, в котором фиванцы нанесли афинянам крупное поражение. В Афинах предпочли бы, чтобы об этом инциденте никто никогда не вспоминал.

ФУКИДИД

Фукидид был младшим современником Геродота, но придерживался принципиально иного подхода к истории. Геродот любил анекдоты и сплетни, Фукидид же полагал, что исторический труд должен быть беспристрастным изложением фактов. И его труд вышел настолько грандиозным, что даже сегодня некоторые историки относятся к нему как к коллеге, а к Геродоту – просто как к «историческому источнику».

Все, что мы знаем о Фукидиде, известно нам из его книги – а о себе он писал немного. Он принадлежал к знатному роду; в 430 г. до н. э. заболел чумой, но, в отличие от многих афинян, выжил; в войне со спартанцами командовал флотом, но не оправдал ожиданий, за что и был изгнан (см. Фукидид. «История», 4.104). В 416 г. перемирие еще держится, но, когда война возобновится, Фукидид продолжит опрашивать представителей обеих сторон, будучи сторонним наблюдателем. По окончании войны он вернется в Афины и умрет примерно в 404 г. до н. э., так и не успев дописать важные части своей «Истории».

Командир отряда знает, что Фукидид непременно попытается выпытать у него подробности подготовки к сицилийской экспедиции. Раз за разом командир будет напоминать дяде, что эта информация засекречена, а тот вперит в него свой хищный, немигающий взгляд, словно обиженный ястреб. Командир вздыхает, понимая, что расскажет гораздо больше, чем следует, но гораздо меньше, чем хотелось бы Фукидиду. Если бы только ему не о чем было волноваться, кроме течений, волн и этого проклятого мыса Зостер!

Одиннадцатый час ночи (04:00–05:00)

Раб приступает к работе в руднике

В то время как отряд триер огибает мыс Сунион, в соседнем Лаврионе к работе в шахтах приступают рабы, трудом которых оплачено строительство этих кораблей. Вставая со своей койки, Димок стонет от боли. Он понимает, что с ним что-то не так. Два дня назад надсмотрщик изо всех сил ударил его под дых ногой. С тех пор Димок мочится кровью, но он знает, что жаловаться себе дороже. По правде говоря, Димок не хочет жить.

Димок провел в рабстве десять лет, из них шесть – в рудниках, и уже потерял надежду выбраться отсюда живым. А двенадцать лет назад он был богатым торговцем, жил с женой в большом доме и воспитывал трех дочерей. У него самого были рабы, и теперь он вздрагивает, вспоминая, как жестоко с ними обращался. Знал бы он тогда, что ожидает его самого! Димок жил в Митилене, главном городе острова Лесбос.

Митилена была одним из ключевых городов союза, созданного для борьбы с персами, и, в отличие от большинства его участников, митиленяне быстро поняли, что афиняне обманом подчинили себе всех остальных. Поначалу все были рады тому, что Афины взяли на себя руководящую роль. То были решительные люди, которые одержали победу над персами при Марафоне, и даже после того, как их собственный город был опустошен захватчиками, они встали во главе общегреческих сил, разгромивших персидский флот при Саламине.

Для небольших городов борьба с персами осложнялась тем, что, пока моряки и гоплиты воевали, некому было обрабатывать поля и ловить рыбу. И лицемерные афиняне предложили им выход: «Пусть ваши мужчины остаются дома и работают! Воевать будем мы. И людей, и судов у нас много, а вы просто платите нам за них каждый год. Один платеж – и союзнические обязательства исполнены!»

Большинство городов приняли это предложение – но не Митилена. Слишком многое вынесли митиленяне за годы греко-персидских войн, чтобы добровольно отказаться от собственных кораблей и гоплитов. Они молча наблюдали за тем, как Афины постепенно подчиняли себе другие города при помощи войск и судов, снаряженных на деньги этих же самых городов. С персами Афины почти не воевали, но размер взносов для членов союза все увеличивался. Полученные средства афиняне тратили на строительство Парфенона и других монументальных сооружений.

Когда началась война между Афинами и Спартой, Митилена воспользовалась этой возможностью и вышла из союза. Димок никогда не простит себе, что, будучи членом городского совета, он поверил спартанцам, обещавшим сразу же прийти на помощь митиленянам. Он проголосовал за выход из союза и принялся ждать помощи от Спарты.

Разумеется, афиняне, полные свойственной им безудержной, почти демонической энергии, прибыли первыми и сразу же осадили город. А спартанцы так и не явились.

Помогать Митилене было слишком рискованно, и они бросили город на произвол судьбы. Спартанцев Димок ненавидит почти так же сильно, как и афинян.

Поначалу афиняне собирались перебить всех жителей Митилены, но затем передумали и казнили только зачинщиков «восстания». Их видных сторонников, в том числе и Димока, просто обратили в рабов. В Афинах его заставляли работать в яблоневом саду. Он усердно трудился, надеясь, что хозяин его заметит, причислит к домашней прислуге и, возможно, рано или поздно освободит. Вместо этого хозяин сдал Димока в аренду для работы в рудниках.

Если вы последуете моему совету, вы поступите и справедливо по отношению к митиленянам, и с пользою для себя; в случае если вы примете противоположное решение, они не будут вам благодарны, а себя вы скорее покараете. Если они вправе были отложиться, значит, вы владычествуете над ними не по праву. Если же вы, хотя бы и не по праву, все-таки желаете господствовать, то ради собственной пользы, хотя бы и вопреки праву, вы должны наказать их, или же вам следует отречься от власти и, оставаясь вне опасности, разыгрывать роль добродетельных людей. <…> Достойно накажите митиленян и покажите ясный пример прочим союзникам: всякого, кто отложится, вы будете карать смертью. Коль скоро решение ваше станет известно, вам меньше придется бороться с вашими же собственными союзниками, и вы не оставите в пренебрежении ваших врагов

Фукидид. «История», 3.37

Сдавать рабов в аренду выгодно. Димок стоит – точнее, стоил – 200 драхм (каждый раб знает себе цену). Сдавая Димока в аренду, хозяин получает по драхме в неделю. Как бывший торговец Димок понимает, что за шесть лет хозяин получил на 30 % больше, чем заплатил за него. А если Димок умрет – судя по тому, что в боку у него что-то опухло и онемело, так и произойдет, – владельцам рудников придется выплатить хозяину стоимость нового раба в качестве компенсации за халатность надсмотрщика.

Земля в Лаврионе принадлежит государству, но десятки расположенных здесь серебряных рудников находятся в частных руках. Владельцы платят за право разрабатывать месторождение, заключая с властями договор на двух-, трех– или семилетний срок. В некоторых шахтах с трудом умещаются два человека, в других заняты десятки рабов.

Есть десять полетов [ «продавцов»]. Избираются они жребием по одному из каждой филы. Они заключают все арендные контракты, устраивают торги на разработку рудников <…> а потом утверждают за теми, кому Совет определит поднятием рук, отданные с торгов рудники, как приносящие доход – их сдают на три года, так и условно предоставленные…

Аристотель. «Афинская полития», 47.2[23]

Вместе с Димоком работают девять человек. Спотыкаясь, они спускаются в тоннель, воняющий нечистотами (перерывы для того, чтобы справить естественные нужды, не предусмотрены), и доходят до забоя. Основная шахта состоит из нескольких отдельных туннелей, в которых рабы трудятся по двое. Один из них будет целый час бить по камню киркой, другой – ползать вокруг, собирая куски породы в мешок. Затем, после очень короткого перерыва, они поменяются местами, потом еще раз, и еще, и так до тех пор, пока не закончится пятнадцатичасовой рабочий день.

Наполнив мешок рудой, один из рабов несет его в центральный туннель, к телеге, у которой стоит надсмотрщик. Если одна из пар работает слишком медленно, надсмотрщик спускается к ней в туннель и принимает меры. Следит он и за тем, сколько времени раб везет телегу к оборудованию для переработки руды и обратно в туннель. Димока побили за то, что он замешкался на этом этапе.

Оборудование для переработки руды принадлежит владельцам шахты. Сначала женщины и дети измельчают куски породы при помощи молотков. Измельченный камень высыпают в канавку, по которой течет вода. Подача воды тщательно регулируется. Легкую каменную крошку уносит потоком. На дне остаются фрагменты с тяжелыми металлическими вкраплениями: галенит – свинцовая руда – и порода с частицами серебра. Ее-то и отбирают для плавки. Во всем Лаврионе лишь три плавильные печи, и они работают день и ночь, направляя в Афины непрерывный поток серебра, которое город тратит на осуществление своих амбициозных планов.

В Фалине суниец Футимид зарегистрировал на стеле Эвбула действующий артемисийский рудник в Напе, находящийся во владениях [имя владельца не сохранилось]. Границы ему: на севере – артемисийский рудник, разрабатываемый [имя не сохранилось], на юге – река, текущая от Напы, и рудник Эпикрата, на востоке – владения и дом Телесона, на западе – рудник сунийца Футимида, сына Фания. [Уплачено: ] 150 драхм.

Договор аренды рудника в Лаврионе, SEG 28:130[24]

В тот раз, дойдя до места, где перерабатывается руда, Димок узнал дорийскую женщину с острова Мелос. Будучи торговцем, он посещал этот остров, чтобы организовать поставку обсидиана покупателю из Египта. Женщина была супругой человека, который продал ему обсидиан. Теперь и она стала рабыней.

Женщина рассказала Димоку о том, как афиняне вторглись на Мелос. Они требовали, чтобы остров присоединился к морскому союзу и немедленно выплатил огромную дань. Когда мелосцы спросили, по какому праву афиняне предъявляют подобные требования жителям другого греческого города, те презрительно ответили им:

«Мы оставим в стороне пространные, изобилующие красивыми фразами, но неубедительные речи о том, например, что мы сокрушили персов и потому господствуем по праву, или о том, что мы мстим теперь за обиды; не думаем также, чтобы вы рассчитывали убедить нас, будто вы <…> не причинили нам никакой обиды. Нет, <…> право имеет решающее значение только при равенстве сил на обеих сторонах; если же этого нет, то сильный делает то, что может, а слабый уступает» [25].

Услышав эти надменные слова, мелосцы предпочли умереть, но остаться свободными. Они сражались до последней капли крови, однако шансов на победу у них не было. Оставшихся в живых мужчин афиняне перебили, а женщин и детей поработили и отправили в рудники Лавриона. Узнав об этих ужасах, Димок вновь задумался о том, что стало с его женой и дочерьми.

Димок разговаривал с женщиной с Мелоса дольше, чем мог себе позволить, и к тому моменту, как он прикатил телегу обратно, надсмотрщик уже пылал от гнева. Погрузившись в мысли о потерянной семье, Димок ответил на его вопрос пренебрежительно. За это надсмотрщик его и избил.

Если в результате этого инцидента Димок все-таки лишится жизни, надсмотрщик, по крайней мере, лишится работы. Его задача – повышать производительность рабского труда. Если не считать платы за право разрабатывать месторождение, практически все вложения владельцев шахты приходятся на рабов. Надсмотрщик, самовольно уничтожающий рабочее оборудование – а таким оборудованием Димок, по существу, и является, – заслуживает немедленного увольнения.

Когда Димок был торговцем, через его руки проходило множество афинских монет. Зачастую он даже настаивал, чтобы ему платили именно «совами», как эти деньги называют во всем Восточном Средиземноморье. Афинские монеты украшены изображением совы, птицы богини Афины, и славятся единообразием и высокой пробой серебра. Стандартный номинал – тетрадрахма. Примерно такую сумму труд Димока приносит его хозяину ежемесячно.

Афинские монеты чеканились из самого качественного серебра, известного в мире [26]

Торговцы, бывавшие в дальних краях, рассказывают, что афинские монеты встречались им и на равнинах Индии, и в портах Аравии. Держа в руках тетрадрахмы, Димок иногда задумывался об экзотических землях, в которых могут оказаться его монеты. А сейчас он если и вспоминает о деньгах, то думает о том, откуда начинается их путь: о пещере в глубине мрачного туннеля, где голый человек трудится при свете одной-единственной масляной лампы, ударяя по твердому камню – час за часом, день за днем, год за годом…

О своих товарищах по несчастью Димок знает меньше, чем можно было бы ожидать. Рабы все время проводят вместе, но надсмотрщик сурово наказывает за разговоры в рабочее время, а по окончании чудовищно длинных смен горнякам еле хватает сил, чтобы доковылять до своих коек. Ночью не до болтовни, нужно выспаться и набраться сил, потому что завтра все начнется заново.

Пятерых из своих товарищей Димок в любом случае не смог бы понять: трое родом из Фракии, о чем свидетельствуют их витиеватые татуировки, еще двое – лакедемоняне, захваченные афинянами в плен в ходе атак на спартанский Пелопоннес. Порой они что-то бубнят друг другу на своих непонятных наречиях. Еще с Димоком трудится беотиец, бывший раньше пастухом, и трое долговязых подростков – дети афинских рабов, возможно, работавших в сельской местности. Будучи торговцем, Димок не раз видел, как рабы беззастенчиво сношались прямо в поле, словно дикие звери.

Сегодня Димок работает в паре с беотийцем. Бывший пастух знает, что Димок болен, и молча указывает ему на мешок, а кирку берет сам. Под звук ударов кирки Димок принимается собирать куски породы и погружается в свои мысли. Лаврион – проклятое место. Именно оно породило афинское чудовище. Век назад Афины были обычным греческим городом, уступавшим Фивам, Коринфу, Аргосу и, разумеется, Спарте, которая господствовала на большей части

Пелопоннеса. Рудники в Лаврионе существовали всегда, но ничего особенного в них не было. Тысячелетиями люди добывали здесь серебро – и вдруг, перед самым началом греко-персидских войн, обнаружили новую, исключительно богатую жилу. Вместо того чтобы распределить нежданное богатство между афинянами, Фемистокл – коварный политик, руководивший ими в ту пору, – предложил вложить эти средства в строительство кораблей. Построив двести триер, они планировали с их помощью атаковать побережье Малой Азии, находившееся во власти персов, и подчинить своей воле прибрежные области Македонии, богатые древесиной.

Вышло так, что триеры сыграли решающую роль в защите Афин от персидских захватчиков. Отразив натиск персов, Афины в один миг превратились в главный город всей Греции. Спартанцы, полагавшие, что им нет равных, отнеслись к возвышению афинян с завистью и подозрением. В конечном счете именно страх Спарты перед усилением Афин и спровоцировал недавнюю войну.

И все же Спарте не удалось сдержать Афины. Пока спартанцы опустошали поля Аттики, в Лаврионе по-прежнему добывалось серебро, которым платили гребцам триер. Триеры охраняли суда, доставлявшие зерно из Крыма и перевозившие скот, который афиняне укрыли на соседнем острове Эвбея. Пока у Афин были стены и флот, спартанцы не могли нанести им серьезный ущерб; а платили за флот серебром из Лавриона. И вот афиняне расширяют границы своей державы, опустошая беззащитные острова вроде Мелоса. Когда же все это кончится?

Взвалив мешок на плечи, Димок ахает от резкой боли в боку. В каком-то смысле он олицетворяет проблему, с которой сталкиваются люди, живущие под властью Афин. Если бы не рудники Лавриона, Афины никогда бы не захватили Митилену. А теперь митиленянин Димок добывает серебро, которое тратится на угнетение его земляков – так же, как жители других городов Эгейского побережья платят дань, поддерживая военную мощь Афин, при помощи которой афиняне эту же дань и вымогают.

Димок никогда не видел величественных зданий, возведенных на Акрополе; ему нет никакого дела до достижений в области скульптуры, философии и математики, двигающих человечество вперед с беспрецедентной скоростью. Ковыляя по мрачному туннелю, сгибаясь под тяжестью мешка с рудой, Димок знает лишь то, откуда у афинян на все это деньги.

Двенадцатый час ночи (05:00–06:00)

Вазописец создает новый шедевр

Он называет себя третьим Полигнотом. Чтобы так себя величать, афинский художник должен быть настоящим мастером своего дела. Имя это звучное. Первый Полигнот был родом с Фасоса. Вазами он, впрочем, не занимался (наверное, считал это ниже своего достоинства). Зато этот Полигнот превосходно расписывал стены.

Если идти по Панафинейскому пути в направлении Парфенона и встать в начале Агоры, между Царской стоей и Стоей Гермеса, впереди – точнее, немного левее – покажется Расписная стоя. Стоя – это длинная крытая колоннада, позволяющая заниматься важными делами даже в плохую погоду. Стои богато украшены, а Расписная стоя – богаче всех. Она славится на весь греческий мир грандиозными росписями, созданными прославленным творческим тандемом – Миконом Афинским и Полигнотом Фасосским.

Сначала Полигнот украсил стою огромной картиной, посвященной взятию Трои. Затем он дополнил изображение битвы при Марафоне, созданное художником Паненом – родственником того самого Фидия, изваявшего Афину Парфенос и Зевса Олимпийского. Зевса, кстати, раскрашивал именно Панен. Полигнот не выполнял заказов: он был достаточно богат и в деньгах не нуждался. Ему просто хотелось продемонстрировать свой талант и отблагодарить город, даровавший ему гражданство.

Второй Полигнот специализировался на больших сосудах: амфорах, гидриях (кувшинах для переноски воды) и крате́рах (чашах для смешивания вина с водой, применяющихся на пирах) [27]. Сосуды меньшего размера используются для питья или для священных возлияний богам.

Второй Полигнот не сидел без дела, ведь керамика в Афинах повсюду. Самые богатые афиняне предпочитают посуду из драгоценных металлов, но все остальные обходятся керамикой – от декоративных урн, которые ставят в андроне, чтобы произвести впечатление на гостей, до пузатых горшков, в которых готовят еду, и ночных горшков, которые прячут под кроватью (хотя выглядят они порой весьма изящно). «Третий Полигнот» даже видел чашу для питья с изображением женщины, пользующейся ночным горшком. На афинской посуде изображают все что угодно.

Как и аттическое серебро, афинская керамика славится во всем Средиземноморье высоким качеством – но не глины, а именно росписи. Ежегодно тысячи ваз покидают Афины и в конце концов оказываются в самых разных местах – от Иберии до Индии.

Чтобы не перетруждаться, второй Полигнот не столько расписывал вазы, сколько расхаживал по своей мастерской, раздавая оплеухи и небрежные похвалы дюжине юных учеников, которых он обучал рисовать в своем стиле. Лучшим из его учеников был юноша по имени Клеофонт. Позднее Клеофонт открыл собственную мастерскую неподалеку от «фабрики» учителя (в этом афинском районе живет и работает столько гончаров и художников, что его прозвали Керамиком – «гончарным»). Четыре года назад учитель умер. С тех пор Клеофонт и зовет себя «третьим Полигнотом».

Сегодня Клеофонт встал пораньше: ему предстоит длинный день. Как и его покойный учитель, Клеофонт работает преимущественно с большими сосудами, в данном случае – с декоративным кратером с волютами (ручками, расположенными в верхней части сосуда и украшенными завитками, напоминающими завитки на капителях колонн). Заказчик – драматург Еврипид, которому сосуд нужен, чтобы отпраздновать постановку его новой пьесы «Геракл». Когда Клеофонт предложил изобразить что-нибудь из мифов о Геракле, престарелый драматург сразу же отверг эту идею. Еврипид работал над «Гераклом» целый год, и мускулистый герой порядком ему надоел.

В конце концов они с Клеофонтом договорились, что вазописец изобразит процессию, посвященную Аполлону, покровителю искусств и театра. Бог будет восседать в перистиле, украшенном двумя бронзовыми треножниками вроде тех, которыми награждают победителей театральных состязаний на Дионисиях. Изображение достаточно сложное, поэтому чем раньше Клеофонт примется за работу, тем лучше.

Разумеется, Клеофонт будет раскрашивать не фигуры, а пространство между ними. Как и все современные вазописцы, он использует краснофигурную технику. Это значит, что рисовать ему придется густым блестящим шликером – особой глиняной массой, которая наносится на поверхность вазы, сделанной из обычной глины, и при обжиге под воздействием высоких температур приобретает черный цвет.

Готовый шедевр Клеофонта 2500 лет спустя [28]

На самом деле все гораздо сложнее. При простом обжиге шликер ведет себя так же, как и обычная глина. Чтобы он приобрел насыщенный черный цвет, сосуд сначала помещают в открытую печь, в результате чего обычная глина становится красной. Это происходит потому, что аттическая глина – вторичная: во время сильных дождей ее смывает вниз по реке, и в нее попадают частицы железа, поскольку река протекает по залежам железных руд. В процессе обжига это железо окисляется, и глина приобретает отличительный красный оттенок. Для сравнения: глина для коринфской посуды добывается вблизи от материнской породы, поэтому она богата каолином и почти не содержит железа. Цвет коринфских сосудов – молочно-кремовый.

Шликер, используемый в краснофигурной вазописи, плавится быстрее, чем грубая глина, из которой сделан сам сосуд. Наконец печь закрывают, ограничивая доступ воздуха к изделию, а в огонь добавляют сырую «зеленую» древесину. Тогда-то, в результате химического процесса восстановления, шликер и приобретает блестящий черный цвет. После этого печь снова открывают, и обжиг продолжается при менее высокой температуре.

В первых лучах солнца Клеофонт рассматривает сосуд, словно хищник, готовящийся напасть на жертву. Работающий на него гончар вчера вечером подготовил кратер. Для этого он на протяжении нескольких дней очищал речную глину, смешивая ее с водой и удаляя оседавшие на дне сосуда примеси. При изготовлении грубых горшков такая очистка производится единожды, если производится вообще. Но сейчас речь идет о высококачественном изделии, которое должно продемонстрировать хороший вкус Еврипида и мастерство Клеофонта. Глина гладкая, словно шелк: ее очищали целых шесть раз.

Решив, что глина уже достаточно чистая, гончар поместил ее на круг диаметром примерно 60 см. Его ученик начал вращать круг с определенной скоростью, а сам он принялся формировать изделие. После десяти часов сушки законченный сосуд приобрел прочную кожистую текстуру, и гончар отполировал его поверхность куском замши. Рядом, на ткани, посыпанной для мягкости песком, лежат подставка и ручки, которые займут свое место уже после того, как художник распишет вазу, – так удобнее работать.

Клеофонт рассматривает шесть глиняных табличек, на которых он набросал два рисунка, собираясь украсить ими кратер. Основной, верхний рисунок изображает самого Аполлона, возлежащего в перистиле (строго говоря, в святилище), напоминающем один из небольших храмов, в честь этого бога, именуемых одеонами [29].

Изображенная процессия состоит из шести безбородых юношей, увенчанных венками и одетых в тонкие церемониальные туники, доходящие до щиколоток, но оставляющие открытым одно плечо. Возглавляет процессию женщина с жертвенной корзиной на голове. Клеофонт бросает на нее хмурый взгляд: на то, чтобы перенести на вазу ее многослойное платье, украшенное богатой вышивкой, уйдут часы, а исправлять ошибки, работая с глиной, чудовищно трудно.

Человек, приветствующий процессию от имени Аполлона, стоит рядом с бронзовыми треножниками. Клеофонт придал ему сходство с Еврипидом, но не портретное, чтобы драматурга не обвинили в тщеславии. Поэтому человек явно старше юношей, участвующих в процессии, но все же моложе Еврипида. Борода у него не седая, а черная (чтобы изобразить седую, требуется особый серый шликер, а Клеофонту и без этого есть чем заняться). В руке у мужчины посох вроде тех, которые нравятся Еврипиду: высотой до плеча, с поперечной перекладиной наверху.

Сам Аполлон вышел, конечно, прекрасным, но, в общем, ничем не примечательным (про себя Клеофонт просит у бога за это прощения). Вазописец нарочно выстроил композицию так, чтобы внимание зрителя было обращено не на бога, а на «не портретный» портрет заказчика. И женщина с корзиной, и сам Аполлон смотрят на «Еврипида». Впрочем, если бы все изображенные смотрели на центральную фигуру, вышло бы слишком прямолинейно, поэтому юноша, идущий сразу за женщиной, не смотрит ни на Еврипида, ни на Аполлона, а оглядывается назад. Зато ветвь священного лавра, которую держит Аполлон, клонится в сторону Еврипида. Ко всему прочему на Еврипида указывает лук бога, который тот повесил на крышу перистиля. А между богом и драматургом изображен омфал – священный камень из храма Аполлона в Дельфах, символизирующий «пуп Земли». Камень привлекает внимание к человеку, чью ногу он заслоняет – разумеется, речь снова о Еврипиде.

Нижний, меньший по размеру рисунок тоже намекает на Дионисии, но, конечно, не изображает сам праздник (это было бы слишком вульгарно). Вместо этого Клеофонт изобразил спутников Диониса – пляшущих сатиров и менад. Вообще-то менады (женщины, почитающие Диониса) известны привычкой рвать на себе одежду в религиозном экстазе, но менады Клеофонта всего-навсего щеголяют голыми икрами, чтобы не отвлекать зрителя от главного. Нахмурив брови, Клеофонт правит набросок углем: теперь посох одной из женщин указывает туда же, куда и воздетые руки танцоров, – на изображенного над ними Еврипида.

В аттическую форму заключен

Безмолвный, многоликий мир страстей,

Мужей отвага, прелесть юных жен

И свежесть благодатная ветвей.

Века переживешь ты неспроста.

Когда мы сгинем в будущем, как дым,

И снова скорбь людскую ранит грудь,

Ты скажешь поколениям иным:

«В прекрасном – правда, в правде – красота.

Вот знания земного смысл и суть».

Джон Китс, «Ода к греческой вазе»[30]

Рассматривая сосуд, Клеофонт мысленно переносит на него рисунки: как опытный мастер, он хорошо представляет, как они будут смотреться на изогнутой поверхности. Вдруг он замирает и, пробубнив себе под нос проклятие, нагибается, чтобы рассмотреть поверхность сосуда поближе. В одном месте глина стала слишком сухой. Протирая его, гончар увлажнил кусок замши, в результате чего на необожженную глину попала капля воды, и образовалось пятно. Опытный гончар не пытался скрыть этот дефект: он знает, что Клеофонт обнаружит пятно и расположит рисунки так, чтобы оно оказалось под слоем черного шликера. Поэтому гончар просто повернул вазу пятном к окну, чтобы утром его нельзя было не заметить.

Теперь начинается самое интересное. Клеофонт берет угольную палочку и аккуратно переносит контуры рисунка на глину. Затем он окунет «кисточку», сделанную из одногоединственного волоса из лошадиного хвоста, в шликер и примется рисовать легкими и плавными штрихами. Особо важные линии он процарапает по глине тонкой иголкой (позднее он заполнит борозды шликером, чтобы вся поверхность сосуда вновь стала одинаково гладкой).

Клеофонт гордится своим свободным, естественным стилем. Этой естественности способствует сама краснофигурная техника: черные фигуры вазописцев прошлого были гораздо строже и архаичнее, ведь все красные линии приходилось старательно процарапывать по уже подсохшему черному шликеру. Гораздо легче закрасить черным пространство между фигурами и дорисовать отдельные детали.

Когда около века назад Евфроний и другие вазописцыпервопроходцы начали работать в краснофигурной технике, реакция их коллег была неоднозначной. Однако без их новаторства Клеофонт не смог бы изображать на своих сосудах столь естественные позы и такие живые эмоции. Клеофонт не отрицает, что его творчество слегка вторично: он сознательно подражает простоте и элегантности скульптур Парфенона, созданных Фидием. Почему бы и нет? Ведь эти фигуры воплощают в себе дух эпохи, стремление к идеалу, который, конечно, недостижим, зато побуждает следующие поколения пытаться приблизиться к нему еще сильнее.

Клеофонт делает шаг назад и бросает взгляд на только что намеченные контуры. Может быть, люди будущего сочтут его творения грубыми и примитивными, так же как его современники свысока смотрят на неровные орнаменты старинных горшков. Но Клеофонт уверен: его поколение задает высокую планку. Он уже представляет себе законченную работу и чувствует: эта роспись ему удастся. Выразительные, но спокойные фигуры, насыщенные, но изысканные цвета…

Что вы на это скажете, потомки?

Первый час дня (06:00–07:00)

Колдунья накладывает заклятие

К востоку от района гончаров, вдоль Стены Фемистокла тянется дорога, по которой шагает Келей. Он доходит до района Скамбониды, плотно застроенного довольно мрачными домами. Келей старается держаться поближе к стене, чтобы не отскакивать в сторону каждый раз, когда кто-то стучит и чья-нибудь дверь открывается наружу.

Уличные двери в Афинах обычно выходят в маленькие дворы-колодцы, вокруг которых возведены дома. Так живут даже бедняки, хотя зачастую нескольким бедным семьям приходится уживаться в одном доме. Попасть в дом можно только через уличную дверь, а поскольку с охраной порядка в городе дела обстоят неважно, хозяева тщательно заботятся о надежности этих дверей. Случается, однако, что банды грабителей все же взламывают двери и обчищают дома.

Дверь, которая открывается на улицу, взломать сложнее, чем дверь, открывающуюся во внутренний двор. Большинство афинян собственная безопасность волнует больше, чем удобство пешеходов, однако пешеходы довольно резко реагируют на людей, ударяющих их дверью по лицу, поэтому перед выходом из дома принято громко стучать.

Люди, открывающие двери в это время суток, не особенно церемонятся, потому что наверняка куда-то спешат. Большинство горожан приступили к работе еще час назад: афиняне стараются вставать затемно. Впрочем, Келею упреки соседей не грозят: он – трактирщик и может не появляться у себя в заведении еще пару часов, пока не придет время приказывать угрюмым рабам готовить обед.

Популярностью трактир Келея не пользуется. Посетители, число которых сокращается с каждым днем, объяснили бы это тем, что вино здесь дешевое и горькое, хлеб черствый, персонал безалаберный, а помещения грязные. Сам же Келей считает, что другие трактирщики сговорились его разорить. Когда он управлял трактиром вместе с женой, отбоя от посетителей не было, и место они нахваливали – прежде всего потому, что жена Келея работала по шестнадцать часов в день, в то время как сам он большую часть времени дегустировал вино.

Келей не сомневается, что другие трактирщики завидовали его успеху. Если бы не их уговоры, она бы не ускользнула из дома тихой летней ночью, прихватив мешок со всеми своими сбережениями. Сейчас она в Халкедоне, помогает своему родственнику торговать корабельной оснасткой и на жизнь не жалуется. А вот дела Келея с той поры идут неважно.

Сегодня Келей собирается нанести ответный удар. Его враги заплатят за то, что разрушили его жизнь. Найти место, куда он сейчас направляется, было не так-то просто. Пришлось незаметно сунуть подозрительному посетителю серебряную монету, чтобы тот признал, что знает кое-кого, кто знает еще кое-кого, кто мог бы помочь Келею.

Через пару дней один из рабов принес Келею письмо от неизвестного отправителя: «Скамбониды, улица за гробницей Евмолпа. Обогни мастерскую плотника и поднимайся по лестнице. Время – час после рассвета».

Евмолп – это малоизвестный герой, живший в мифические времена, а его «гробница» – обшарпанный пустой саркофаг, стоящий на перекрестке. Келей подходит к нему, спугнув метившую территорию собаку. Найти мастерскую плотника нетрудно: ее хозяин громко стучит молотком, сколачивая новые скамьи. Встретив Келея недобрым взглядом, он кивком головы указывает на лестницу у задней стены. Заметно волнуясь, трактирщик следует молчаливому указанию.

В комнате наверху стоит пьянящий запах сожженных недавно трав. Ставни наглухо закрыты, и в темноте Келей не сразу замечает сидящую за столом фигуру. Она так плотно укутана, что посетитель видит перед собой лишь мрачную кучу одежды. Неожиданно из-под этой одежды доносится голос – на удивление приятный и интеллигентный.

– Трактирщик Келей! Да благословит богиня Кибела тебя и твою семью!

– Ты и есть колдунья?

Женщина выдерживает паузу, намекая, что это был неправильный вопрос. Наконец она отвечает спокойным, ровным тоном:

– Разумеется, я не колдунья. Колдунью могли бы обвинить в богохульстве. Мои лекарства сочли бы ядами. Меня упрекали бы в развращении молодежи и подкупе рабов. А тебя, Келей, ожидали бы неприятности просто потому, что ты сюда пришел. Власти бы решили, что мы предаемся разврату в ходе магических ритуалов. Я всего лишь прорицательница. И я просто помогу тебе узнать волю богов. Может быть, при определенных обстоятельствах, я посоветую, что можно сделать, чтобы… исполнить эту волю. А если ты не сможешь сделать это сам, я предложу свою помощь. Мы понимаем друг друга?

Геката, триединая богиня перекрестков [31]

Укутанная женщина молча садится на место, наблюдая за реакцией своего растерянного клиента. Келею эта (вовсе не) колдунья представляется таинственной и грозной фигурой, которую он по глупости разозлил. Вдруг она прямо сейчас произносит про себя заклинание, которое окончательно отравит его и без того незавидную жизнь? Он уже жалеет, что пришел.

На самом деле колдунья думает о том, что сожгла слишком много семян черной белены и цветов голубого лотоса. При сжигании их смеси комната наполняется дымом, делающим посетителей расслабленными, раскованными и разговорчивыми, однако, если концентрация веществ превышена, он вреден, а для некоторых людей – смертельно опасен. Колдунья начинает беспокоиться о самочувствии Келея.

– Чего ты хочешь от подземных сил? – спрашивает она. – Хочешь добиться женщины, которая не обращает на тебя внимания? Хочешь призвать демона, который пронзит ее, ее уши, ее глаза, ее живот, ее грудь, ее лоно, чтобы она думала о тебе одном? Хочешь, чтобы она явилась к тебе, сгорая от похоти, забыв мужа или жениха, и стала твоей и только твоей?

…пронзай мучительно душу и сердце Каросы, дочери Фело, пока она не прибежит к Апалу, сыну Феониллы, желая страсти и любви, сей же час, вот-вот, быстро-быстро <…> и не давай этой Каросе, дочери Фело, вспоминать ни о муже, ни о ребенке, ни о питье, ни о пище, но пусть она явится, сгорая от страсти, любви и жажды совокупления, особенно от жажды совокупления с Апалом, сыном Феониллы, сей же час, вот-вот, быстро-быстро…

«Приворотное» заклинание V в.н. э., Papyri Graecae Magicae, 19A, 50–54[32]

Колдунья вдруг умолкает, понимая, что нечаянно начала произносить заклинание и почти дошла до волшебного слова «абланафаналба», которое заставляет демона Абракса исполнить все перечисленное.

Келей задумывается над предложением колдуньи.

– А если женщина переехала в другой город, это выйдет дороже? – интересуется он, но тут же качает головой, пусть и не без сожаления. – Нет. Я жажду возмездия. Мой враги меня прокляли. Можешь проклясть их самих?

– Я? Разумеется, нет! Думаешь, я Медея? Я сказала, что могу помочь, но я простая смертная, и от моих проклятий толку не больше, чем от твоих. Нужно призвать потусторонние силы и изложить им свою просьбу, чтобы они покарали твоих врагов. А карают они порой довольно изобретательно.

Келей смотрит на нее недоверчиво.

– О каких таких… силах ты говоришь?

– Геката, Мормо и Гермес, – тут же отвечает жрица. Мысленно она уже составляет список вещей, которые ей понадобятся. Большинство из них хранятся в шкафу у нее за спиной.

– Мормо, – задумчиво произносит Келей. – Ею меня в детстве мама пугала. Если я не слушался или дразнил сестру, мама говорила, что ночью придет Мормо и откусит мне нос. Как же я ее боялся…

– Мне надо подготовиться к ритуалу, – говорит жрица. – Спустись вниз и скажи плотнику взять черную курицу из курятника во дворе. И оставь на столе одну из обещанных драхм. Вдруг ты не вернешься, а мое время стоит дорого!

На самом деле Мормо для этого ритуала не очень-то и нужна. Нужны только Геката, богиня-покровительница колдуний, и Гермес, одновременно как бог торговли и как проводник душ умерших – Гермес Психопомп. Просто колдунья на днях выучила ритуал призыва Мормо. Церемония короткая, но впечатляющая, и колдунье не терпится ее опробовать:

Чтимая в пути на перекрестках, светоносная,

блуждающая в ночи,

Враг света, но друг и товарищ мрака,

Радующаяся лаю собаки и запекшейся крови,

Бродящая меж трупами по гробам умерших,

Жаждущая крови, страх наводящая смертным,

Горго, и Мормо, и Луна, и многообразная,

Приди милостиво на наше

жертвоприношение [33].

Обезглавив курицу, колдунья подходит к грубоватому очагу, скрытому в глубине комнаты, и выливает чашу кипящей воды, смешанной с куриной кровью, в маленький тигель, установленный над огнем. Келей издает сдавленный крик, видя, как кровь вспыхивает, а комнату наполняет плотный черный и зловонный дым.

– Чувствуешь ее? – хрипло шепчет колдунья. – Мормо здесь! Она слушает тебя!

Колдунья хрипит, потому что случайно вдохнула немного смеси известняка и серы, пока сыпала ее в тигель. Ее, как и трясущегося Келея, впечатлила получившаяся химическая реакция. Теперь она непременно купит побольше этих ингредиентов у своего тайного поставщика. Проблема в том, что пьянящие пары, торжественное убийство курицы и пиротехническое шоу, символизирующее явление жуткой Мормо, произвели на Келея такой эффект, что теперь он не может вымолвить ни слова.

– Говори же! – сипит колдунья, и к напуганному Келею возвращается дар речи.

– Прокляни их! Прокляни трактирщиков, которые прокляли меня! Пусть Артемида возненавидит Фанагору и Де-метрия и сотрет их с лица земли!

Кажется, Келей наконец дал выход накопившемся гневу и обиде, и теперь его было не остановить:

– Уничтожь их трактиры! Нет, уничтожь все их имущество! Пусть у них ничего не останется! А этого говоруна Де-метрия, свяжи его, свяжи его узлом! Самым-самым тугим узлом! Собачье ухо ему на язык, собачье ухо!

«Собачье ухо» (kynotos) – это самый неудачный бросок игральной кости. Деметрий способен заговорить собеседника до смерти, и Келей желает завязать ему язык, чтобы он запинался на каждом слове.

Колдунья встает с места и отзывает Мормо при помощи фразы на непонятном языке: «Ананак, арбеуэри, аээйуо.

Возвращайся, госпожа, к своему трону и защити этого человека от всякого зла» [34].

Произнеся это, она буднично пересекает комнату и распахивает ставни. И колдунья, и ее клиент с облегчением вздыхают, когда зловонный дым вырывается наружу из комнаты, которая при дневном свете кажется очень хорошо обставленной, но самой обыкновенной.

Колдунья достает из ящика стола свинцовую табличку и, взяв стальное стило, принимается что-то на ней писать, то и дело сверяясь с одним из своих папирусов. Келей отмечает, что рука у нее бледная и изящная, с аккуратно подстриженными ногтями. Он молча ждет, пока колдунья вручит ему законченную работу.

Келей благоговейно вертит в руках свинцовую пластинку. Теперь у него есть проклятие. Настоящее первоклассное проклятие, произнесенное и освященное в присутствии Мормо. Осталось лишь отнести его духам подземного мира.

Сперва он не понимает, о какой такой пентетериде («пятом годе») говорится в итоговом тексте. Затем вспоминает, что каждые четыре года, во время праздника Великих Дионисий или панэллинских игр, проводятся мощные ритуалы, очищающие город от злых духов и заклятий. Обязательно следует уточнить, что заклинание не попадает под действие этих очистительных ритуалов, иначе проклятие почти сразу же перестанет действовать, ведь Великие Дионисии уже на носу! Келей впечатлен. Сам бы он об этом никогда не подумал. Для такого и нанимают настоящих профессионалов.

Утвердив текст, Келей называет колдунье имена остальных трактирщиков. Она изготовит по проклятию на каждого и через час проведет короткий ритуал запечатывания. Скрутив каждую пластинку, Келей проткнет их насквозь гвоздями, окропленными куриной кровью и прахом, чтобы «связать» заклинание.

После этого колдунья отправит заклинания в подземный мир. Эта часть нравится ей меньше всего. Следующей же безлунной ночью ей придется незаметно проникнуть на кладбище, взяв с собой проклятые послания. В полной темноте, совсем одна – по крайней мере, она надеется, что окажется там одна. Никогда не знаешь, что ждет тебя во мраке, если ты еженедельно призываешь духов, демонов и темных богинь. Вот еще одна причина, по которой люди обращаются к профессионалам: если с заклятием что-то не так, кара обрушивается не на заказчика, а на отправителя.

Завтра похороны. Хоронят несчастную дочь Алкея; ей было всего четырнадцать лет. Колдунья украдкой перелезет через ограду и закопает свинцовые таблички рядом с могилой девочки. Безлунной ночью Гермес Психопомп явится за девочкой, чтобы отвести ее дух к вратам Аида. Заметив тайные символы на свинцовых табличках, он увидит послание и отнесет его адресатам – Гекате и Артемиде, чье имя колдунье пришлось добавить, раз уж Келей упомянул его в присутствии Мормо.

После того как он заберет таблички и доставит послание, отменить проклятие уже не получится. Трактирщики обречены.

ЗАКОНЧЕННОЕ ПРОКЛЯТИЕ

Вот одна из пяти скрученных и проткнутых гвоздями свинцовых табличек, которые были обнаружены в 2003 г. в афинском деме Ксипете, к северо-востоку от Пирея:

«Геката Хтония, Артемида Хтония, Гермес Хтоний! Обратите гнев свой на Фанагору и Деметрия, на их трактиры, имущество и владения! Свяжу же врага моего Деметрия и Фанагору в крови и прахе со всеми мертвыми. И не освободит тебя первая пентетерида, таким узлом свяжу тебя, Деметрий, как можно туже, на язык же тебе брошу собачье ухо» [35].

Второй час дня (07:00–08:00)

Учитель борьбы готовится к тренировке

В Афинах физические упражнения – дело серьезное. Аристон, обучающий мальчиков борьбе, любит напоминать своим подопечным, как однажды Сократ раскритиковал своего друга Эпигена за плохую физическую форму:

«Люди крепкие телом и здоровы и сильны <…> и остаток жизни проводят в большей радости и славе, а детям своим оставляют немалые средства на жизнь. <…> Во всех человеческих занятиях тело нужно; а во всех случаях, где применяется телесная сила, очень важно возможно лучшее развитие организма. Даже и там, где, по-видимому, тело наименее нужно, в области мышления, даже и в этой области, – кто этого не знает? – многие делают большие ошибки оттого, что не обладают физическим здоровьем. Кроме того, забывчивость, уныние, дурное расположение духа, сумасшествие у многих часто вторгаются в мыслительную способность вследствие телесной слабости до такой степени, что выбивают даже знания. Напротив, у кого телосложение крепкое, тот вполне гарантирован от таких невзгод <…>. Наконец, какой позор состариться из-за своего пренебрежительного отношения ко всему, не увидав, каким красавцем и силачом можешь стать! А этого не увидишь при пренебрежительном отношении: само собою это не приходит!» [36]

На многие вещи Сократ смотрит не так, как остальные афиняне, но мнение философа по этому вопросу полностью совпадает с мнением тренера Аристона и позицией городских властей. Неудивительно, что в Афинах не один, а целых три больших гимнасия (и несколько малых, часть которых принадлежат частным лицам и используются профессиональными атлетами). Кроме Академии, где работает Аристон, есть еще Ликей и Киносарг.

Эти гимнасии находятся за городскими стенами, поскольку для занятий легкой атлетикой требуется большое пространство. Киносарг, расположенный в южном пригороде, наименее престижный из трех. В Академию и Ликей пускают только афинских граждан, поэтому детям метэков и незаконнорожденным сыновьям афинян приходится заниматься в Киносарге. Без сомнения, подобная дискриминация порождает некоторую озлобленность. Неудивительно, что философская школа киников зародилась именно в Киносарге.

Названия «Академия» и «Ликей» (от которого происходит слово «лицей») ассоциируются с ученостью, потому что греки, и, в частности, афиняне, не проводили границ между физическим образованием и тренировкой ума. Гимнасии – не дополнения к школам, они и есть школы. Каждое утро мальчики спешат в гимнасий, чтобы вдоволь поупражнять тело и ум. Каждый из учителей в гимнасиях поощряет то, в чем преуспел сам. Аристон учит мальчиков борьбе; Сократ хочет, чтобы учителя больше внимания уделяли музыке; другие предпочитают танцы.

…я по крайней мере склонен считать пляску прекраснейшим из упражнений и притом превосходно ритмизованным. Сообщая телу мягкость, гибкость, легкость, проворство и разнообразие движений, пляска в то же время дает ему и немалую силу. Не оказывается ли таким образом пляска чем-то исполненным высшего лада, раз она изощряет душу, развивает тело, услаждает зрителей, обогащает их знанием старины?..

Лукиан. «О пляске», 71–72[37]

У самих учеников выбора нет. В гимнасии их отправляют отцы, и на протяжении первой трети дня там запрещено находиться кому-либо, кроме мальчиков в возрасте до шестнадцати лет и учителей. После этого двери гимнасиев открываются для мужчин всех возрастов, и в них возвращаются люди, учившиеся там в детстве. Для них это не просто возможность поддерживать форму, необходимую воинам (а каждый годный к воинской службе афинянин рано или поздно оказывается на поле боя), но и шанс послушать хорошую музыку или поучаствовать в философской дискуссии. Сократ, например, бродит вокруг Ликея и спорит со всеми посетителями, отстаивая свои теории о познании и душе.

Сегодня занятия в Академии начнутся с урока борьбы. По мнению гимнасиарха, если с утра хорошенько поупражняться, днем думается лучше. Вообще говоря, этот гимнасиарх придает физическим упражнениям такое значение, что добрая половина учебного времени отводится для них – остальное практически полностью занимают уроки музыки и грамматики. Мнение гимнасиарха крайне важно, поскольку гимнасиарх – начальник Аристона – в своем гимнасии – царь и бог.

Платон и его друзья на мозаике из римского города Помпеи [38]

Гимнасиархами обычно становятся люди богатые и влиятельные. Гимнасиарх из собственного кармана платит за все, что необходимо для работы гимнасия: за масло, которым атлеты намазываются, чтобы очистить кожу, за песок для арен, на которых состязаются борцы, и за рабов, которые обслуживают помещения. О гимнасиархе судят по тому, сколько атлетов он подготовил к участию в главных греческих состязаниях, и, конечно, по успехам и поведению его юных подопечных. В общем, должность это престижная.

Мальчики уже разделись (слово «гимнасий» происходит от другого греческого слова, означающего «упражняться в обнаженном виде»). От лишних глаз их прячут окружающий площадку для упражнений мраморный перистиль и множество деревьев. Академия славится своими рощами. Когда у детей заканчиваются занятия, многие взрослые приходят сюда прогуляться или перекусить на природе. Сейчас это место особенно популярно: в результате частых спартанских набегов в окрестностях города практически не осталось старых рощ. Во время недавней войны спартанцы методично уничтожали все, что представляло для афинян хоть какую-то ценность, надеясь выманить их из-за укреплений и принудить к сражению. Только священные рощи Академии набожные спартанцы не тронули, помня о своем древнем долге.

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ АКАДЕМИИ

В мифический период истории Афин всю Аттику объединил под своей властью герой Тесей. Далеко не все его поступки можно назвать героическими: к примеру, однажды он похитил несовершеннолетнюю Елену Спартанскую. Тесей спрятал ее в Афинах, а сам отправился искать приключений в подземном мире.

В отсутствие Тесея до Афин добралось войско мстительных спартанцев, искавших свою пропавшую царевну. Тогда некто Академ обнаружил и вернул им похищенную девочку (позднее Елену снова похитили, и в историю она вошла как Елена Троянская).

В благодарность за спасение города афиняне подарили Академу рощу у реки. Позднее там расположился гимнасий, а еще позднее она стала пристанищем философов. Слава Академии пережила века, поэтому сегодня в мире существуют тысячи «Академий». А вот афинская Академия вернулась к своим истокам: в наше время там снова тенистый парк.

Аристон ждет, пока все мальчики пройдут через лутрон – помещение, расположенное у самого входа в гимнасий, затем тщательно вымоются и намажутся маслом. После борьбы они отправятся в корикейон, где снова намажутся маслом, а затем посыпят себя поверх масла мелким песком [39]. Именно так греки обычно и моются. Мылом пользуются только варвары: кому захочется, чтобы от него пахло щелоком? Гораздо лучше дать проникнуть в поры оливковому маслу, смешанному с ароматными травами и мазями, а затем очистить тело от него и от песка при помощи изогнутого скребка – стригиля.

Я утверждаю, что первые детские ощущения – это удовольствие и страдание, и благодаря им сперва и проявляются в душе добродетель и порок. <…> Ту же часть добродетели, которая касается удовольствия и страдания, которая надлежащим образом приучает ненавидеть от начала до конца то, что следует ненавидеть, и любить то, что следует любить, – эту часть можно выделить в рассуждении и не без основания, по-моему, назвать ее воспитанием.

Платон. «Законы», 653[40]

Разумеется, гимнасиарх не может обучать мальчиков лично – у него и без этого немало забот. Обучением занимаются педотрибы и гимнасты. Педотриб – это бывший атлет, подбирающий упражнения и следящий за диетой учеников. Именно с педотрибом гимнасиарх советовался насчет того, следует ли начать день с борьбы; и сегодня педотриб решил, что следует, но только если мальчики будут бороться стоя. Существует и другой вид борьбы, но занимающиеся им рискуют измазаться, оказавшись на земле, или даже получить серьезную травму – так после поединков профессионалов нередко выходит, что встать удается лишь одному из борцов.

Чтобы победить в борьбе стоя, нужно опрокинуть противника на землю три раза. Мальчиков разбивают на пары гимнасты – настоящие тренеры, наблюдающие за выполнением упражнений, назначаемых педотрибами. Одним из гимнастов и является Аристон. Чтобы этим утром никто не получил травм, Аристон отправляет самых слабых мальчиков в помещение в углу перистиля, дабы они отточили навыки борьбы, упражняясь со свисающим с потолка кожаным мешком, наполненным песком.

Остальных мальчиков Аристон делит на пары так, чтобы силы были равны или чтобы более сильный мальчик поборолся с более опытным. Почти закончив, учитель сталкивается с уже привычной проблемой: что делать с Аристоклом? Не допустить его до утреннего упражнения не получится, ведь его родители происходят из благородных и могущественных семей (мать – из рода древнего законодателя Солона, а отец – из еще более древнего рода бывших афинских царей). Но и достойных соперников для него среди мальчиков нет. Глядя на эти широкие, как у Геракла, плечи, трудно поверить, что Аристоклу всего двенадцать лет.

Этот широкоплечий богатырь не просто очень силен, он еще и очень искусный борец. С его мускулатурой другой мальчик мог бы положиться на грубую силу, но Аристокл слепо следует принципам Сократа, считающего, что долг каждого человека перед самим собой – приблизиться к физическому и интеллектуальному совершенству настолько, насколько это возможно. Приемы борьбы Аристокл изучал с тем же безрадостным остервенением, с которым он принимается за любое упражнение для тела или ума. Другие мальчики опрокидывают оппонентов на землю. Аристокл швыряет их на другой конец гимнасия.

ПЛАТОН

Платон родился в 428 г. до н. э., следовательно, в настоящее время ему двенадцать лет (впрочем, не исключено, что ближе к истине альтернативная дата его рождения – 423 г. до н. э.). Его родители вращались в кругах консервативных аристократов, которые терпеть не могли афинскую демократию.

В юности Платон был таким хорошим борцом, что, по-видимому, участвовал в престижных Истмийских играх. Встретив Сократа, он решил посвятить жизнь философии. Платон основал в Академии собственную философскую школу; самым знаменитым из его учеников был юный эрудит Аристотель. Позже Платон предпринял путешествие в Сиракузы, надеясь сделать из правителя этого города идеального философа на троне. Но ничем хорошим это не кончилось.

Платон не скрывал своей веры в интеллектуальное превосходство греков (причем мужчин) над остальными людьми; еще более шокирующими современному читателю покажутся его рассуждения о социальной политике: например, он предлагал убивать душевнобольных, чтобы поддерживать чистоту человеческого рода. Несмотря на это, его многочисленные труды – прежде всего, «Законы» и «Государство» – лежат в основе миропонимания западных цивилизаций.

Аристон с радостью поборолся бы с Аристоклом сам. У себя на родине, в Аргосе, он в свое время слыл неплохим борцом. Аристокл еще даже не подросток, но ростом он почти с Аристона, а плечи у него, пожалуй, даже немного шире. Чтобы не растерять форму, гимнаст регулярно участвует в поединках с коллегами, и ему интересно, выстоит ли мальчик против профессионала. Но этой схватке, конечно, не суждено состояться. Педерастия – достаточно распространенное явление в Афинах, и никакие здравомыслящие родители не допустят, чтобы их голого и намазанного маслом сына хватал руками взрослый мужчина.

Чтобы выйти из положения, гимнаст отправляет еще одного слабого мальчика в комнату с мешком. Теперь борцов нечетное число. Без пары остался, разумеется, Аристокл. Он бросает на учителя вдумчивый и недовольный взгляд, демонстрируя, что знает, что именно гимнаст сделал и по какой причине.

Аристон указывает на три самые сильные пары:

– Вы, шестеро! Сражайтесь до первого падения. Кто победит, пусть идет сюда и поборется с нашим Платоном.

«Платон» означает «широкий», как плато или могучая река. Так часто называют тех, кто широк в плечах. Аристоклу это прозвище подходит идеально, поэтому почти все зовут его Платоном и никак иначе.

…а гимнастикой занимался у борца Аристона из Аргоса – от него он и получил имя Платон («Широкий») за свое крепкое сложение, а прежде звался Аристоклом, по имени деда (так пишет Александр в «Преемствах»).

Диоген Лаэртский. «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», 3.5[41]

После борьбы начнется урок музыки, а она Платону дается хуже. Голос у него довольно слабый и неблагозвучный. А вот стихи у мальчика выходят неплохо; в настоящее время он сосредоточенно работает в особом жанре, именуемом дифирамбом. Разумеется, он с тем же платоновским упорством будет совершенствоваться, пока его декламации не зазвучат нежнее лилии [42].

Позднее Платон попробует свои силы в драматургии, но, уже готовясь выступить с трагедией на состязаниях, услышит слова Сократа. Осознав, сколь неубедительны его стихи по сравнению с красноречием философа, он воскликнет: «Бог огня, поспеши: ты надобен нынче Платону!»[43]И бросит свою пьесу в огонь.

А пока Платон готовится заранее отыграться за свои грядущие музыкальные неудачи. Расправив плечи, он дружески ухмыляется, глядя на шестерку борцов, которые без особого энтузиазма начинают поединки за право сцепиться с ним.

Третий час дня (08:00–09:00)

Торговка рыбой устанавливает прилавок

Устанавливая свой прилавок, Алкестида замечает торговца шерстью, который с тревогой всматривается в небо.

– Не беспокойся, – говорит она добродушно, – сегодня дождя не будет!

В ответ торговец шерстью улыбается, скорее в благодарность за сочувствие, нежели поверив ее прогнозу. Алкестиде нет дела до погоды; по правде говоря, она бы даже обрадовалась дождю. А вот торговец шерстью рискует лишиться дневной прибыли. Шерсть продают на вес, который считают в минах (одна мина равна примерно 630 г); мокрая шерсть весит больше сухой, значит, и стоит дороже. На Агоре прилавки размещены под открытым небом. Если пойдет дождь, шерсть намокнет, и смотрители рынка запретят торговать ею, чтобы продавцы не наживались на покупателях.

Будет особенно обидно, если это случится сегодня, в канун Великих Дионисий, на которые в Афины стекаются гости со всего греческого мира. Агора – главный городской рынок, место для прогулок и встреч – полна купцов со всего Средиземноморья, предлагающих заезжим богачам превосходные товары. Здесь и сейчас у торговцев самые высокие шансы получить хорошую прибыль.

Алкестида видит перед собой длинный ряд прилавков, выходящих на восточную сторону Панафинейской улицы. Он тянется на полстадия (примерно 84 м) от Южной стои до Алтаря двенадцати богов. На одном прилавке лежат изящные персидские туфли и шерстяные хитоны с Аморга, очень тонкие, практически прозрачные. На другом – красные и черные италийские плащи из плотной луканской шерсти, пропитанные ланолином и защищающие от любых дождей, кроме самых сильных ливней. На третьем – горшочки с редчайшими аравийскими благовониями и мазями, а рядом с ним – стол со стопкой папируса, хозяин которого тоже весьма тревожно смотрит на небо.

Алкестида вспоминает, как вчера кто-то подошел к пузатому человечку, щупавшему продающиеся тут же дорогие ковры из Ликии.

– Эй, Сократ! Ты-то что здесь забыл? Я думал, тебе простой циновки достаточно!

Человечек выпрямился, и Алкестида отметила, что его поразительно некрасивое лицо осветилось любопытством.

– Ой, я тут частенько хожу, – ответил Сократ, указывая рукой на многочисленные ряды прилавков, – и каждый раз удивляюсь, сколько всего мне совершенно не нужно!

«Ну, – думает Алкестида, выкладывая очередной кусок рыбы на свекольные листья, – что-что, а моя рыба ему точно не нужна. Он, держу пари, питается корюшкой, анчоусами или соленой рыбой!»

Вообще-то говоря, это оскорбление, просто Сократу не важно, какую рыбу он ест – в отличие от остальных афинян. В некоторых обществах существуют винные снобы, в других принято судить людей по украшениям, одежде или обуви. В Афинах даже богачи нередко ходят босиком, поэтому афиняне судят о своих согражданах по тому, какую рыбу те предпочитают. Мелкую рыбу вроде анчоусов или шпрот едят только те, у кого на другую нет денег, и Сократ, хотя у него деньги есть. Кальмары нравятся всем, а богачи лакомятся лучшими кусками тунца и другой крупной рыбы.

Такие деликатесы можно встретить у нескольких продавцов, но, когда открывается рынок, покупатели в первую очередь устремляются к прилавку сиракузянки Алкестиды. Она торгует мессенскими угрями. Угорь считается царем рыб и непревзойденным гастрономическим изыском. Как заметил драматург:

Вот будь я богом, я уж не позволил бы,

Чтоб на алтарь мне клали просто бедрышки!

Пускай уж вместе с ними мне и угря жгут»[44].

Обычного угря торжественно подают на праздничных пирах. Но чтобы заслужить уважение афинских гурманов, подавать нужно не обычного, а мессенского – золотое руно рыбного сноба.

…Мессенец!

Здесь между смертными всеми завиден твой

жребий: ты можешь

Часто подобной едой угощаться…

<…>

Да, безраздельно царит в застольях, я думаю, угорь

И к наслажденью ведет нас…[45]

Так писал поэт Архестрат в своей знаменитой поэме «Гастрономия», и афиняне с ним полностью согласны. Если на прилавках появляются мессенские угри, горожане готовы платить за них бешеные деньги. Сравниться с мессенскими угрями могут разве что беотийские, но они не так редки и уже поэтому ценятся меньше.

Неудивительно, что пятнадцать дней назад на Сицилии Алкестида с мужем загрузили «Фетиду», свое маленькое торговое судно, сиракузскими сырами, амфорами с темным и крепким сицилийским вином, но прежде всего – бочками мессенских угрей, соленых, копченых и даже еще живых, извивающихся в соленой воде. Алкестида продает их на Агоре вот уже третий день, каждый раз делая вид, что они вот-вот закончатся, чтобы эти глупые конезаводчики с безразмерными кошельками еще и благодарили ее за возможность расстаться с деньгами, которые обычный афинянин зарабатывает за пять дней, ради одной-единственной порции.

Интересно, что рыба в Афинах популярнее мяса, которое в огромных количествах поглощали на пирах герои поэм Гомера. Одна из причин в том, что отведать мяса большинству афинян удается только после жертвоприношений. Таковы условия древней сделки с богами: божество получает жизнь принесенного в жертву животного, а заодно кожу, кости и рога (если они у него есть). Людям достается мясо; а поскольку жертвоприношения носят общественный характер, его делят поровну на всех. Большинство порций состоит из снятых с костей кусков плоти, внутренностей и хрящей. Возможность выбрать лучшие или хотя бы съедобные части не предусмотрена.

С другой стороны, это еще и вопрос престижа. Рыба продается преимущественно на Агоре или в порту Пирей и считается городской едой. У деревенщин бороды лоснятся от свиного жира, а культурные горожане вкушают мягкую белую рыбу.

Сегодня Алкестида устанавливает свой прилавок в последний раз. Она позаботилась, чтобы об этом узнали все, и надеется распродать товар в течение часа. После этого она до конца дня будет торговаться с другими продавцами, закупая товары, которые можно выгодно сбыть на родине: рулоны шелка, флаконы с тирийским пурпуром (единственным известным грекам невыцветающим красителем) и афинские вазы. А еще она очень надеется раздобыть предварительный текст новой пьесы Еврипида: в Сиракузах он исключительно популярен, и за первую копию его свежей работы можно будет выручить целое состояние.

И афинские, и восточные купцы будут всем своим видом демонстрировать, что считают ниже своего достоинства вести дела с женщиной напрямую. К востоку от Пелопоннеса ни одной приличной особе женского пола в голову не придет самой торговаться на рынке. Алкестида видела – и втайне презирает – афинских аристократок, до того укутанных покрывалами, что они напоминают ей ходячие палатки. Покупки за них делают слуги, выслушав то, что хозяйки незаметно прошептали им на ухо. Алкестида торгуется сама, и это у нее очень хорошо получается.

Пусть торговцы бледнеют, глядя на ее ничем не прикрытое лицо. Спустя мгновение они замечают серебро у нее в руке. Они догадываются, что такая бесстыжая женщина будет столь же беззастенчиво требовать снижения цены.

И она своего добьется. Всю первую половину недели Алкестида провела, наблюдая за своими коллегами. Она точно знает, сколько все то, что ей нужно, стоит на самом деле.

Торговец рыбой и его клиент [46]

Муж бы помог ей, но сейчас он в Пирее готовит «Фетиду» к отплытию, пока нанятые им головорезы с дубинами из оливы охраняют уже погруженные товары. Порт – опасное место, но куда рискованнее предстоящее обратное путешествие в Италию. Пройти мимо Эгины в направлении Коринфа нетрудно, но затем покажется изрезанный берег Пелопоннеса. Обогнув страшный мыс Малея, маленькое торговое судно устремится к Керкире, стараясь держаться поближе к суше. Моряки будут молиться, чтобы им не пришлось повстречаться с либурнскими пиратами, промышляющими к югу от Албании. Если, пересекая Адриатическое море, корабль не станет жертвой штормов, нередких в конце весны, и достигнет италийского порта Брундисий, Алкестида сможет рассчитывать на приятный круиз вдоль скалистого побережья. Проскочив через Мессенский пролив, путешественники не забудут почтить священным возлиянием покровителя этого места, Зевса Ифомского, в благодарность за всех мессенских угрей. А оттуда уже недалеко до родной Ортигии – главной гавани Сиракуз.

У веревки, преграждающей покупателям вход на рынок до момента его открытия, уже собралась толпа. Алкестида завершает свои приготовления, раскладывая гирьки рядом с весами, полученными ей у агораномов. Агораномы надзирают за порядком на рынке из Стои Зевса, что неудивительно, ведь Зевс – покровитель порядка.

Чтобы продавцы не обвешивали покупателей, все гирьки, используемые на рынке, должны соответствовать официальному стандарту. Горе продавцу, обвиненному перед агораномами, если проверка на их весах покажет, что гирьки его легковесны. Местным торговцам на гирьки наносят изображение совы (это что-то вроде афинской печати – знак того, что стандарт соблюдается); приезжие вроде Алкестиды предпочитают арендовать весь набор прямо у агораномов. Если недовольные покупатели начнут возмущаться, что их обвесили, Алкестида просто посоветует им обратиться в Стою Зевса.

Подумав об этом, Алкестида бросает взгляд на торговца оливковым маслом, прилавок которого находится у нее за спиной. В день, когда она начала торговать на Агоре, этого торговца обвинили в недовесе. Продавец масла не пользуется гирями и весами: он стоит за столом с длинными ножками и встроенными в столешницу мисками разного объема. Ко дну каждой миски приделан кран. Если, например, покупателю нужно 12 киафов масла (то есть чуть больше половины литра), продавец наполняет маслом одну из мисок, пока не наберется нужный объем, а затем открывает кран, переливая масло в принесенный клиентом сосуд. В тот раз клиенту показалось, что метка, обозначающая максимальный объем, была нанесена ниже, чем нужно.

Из стои к прилавку прошествовали два чиновника; путь им расчищал один из крепких скифских лучников, охраняющих порядок на Агоре. С собой чиновники несли сосуд с метками. Они торжественно наполнили его маслом объемом ровно 12 киафов, а затем перелили масло в миску торговца. Оказалось, что упрекнуть его можно было разве что в чрезмерной щедрости: между поверхностью отмеренного масла и меткой осталось расстояние размером в ширину пальца.

– Продовольствием занимаемся, – отвечает [Пифий], – исполняем обязанности эдила [смотрителя рынка]. Если хочешь купить что, могу быть полезен.

Я отказался, так как уже достаточно запасся рыбой на ужин. Тем не менее Пифий, заметив корзинку, стал перетряхивать рыбу, чтобы лучше рассмотреть ее, и спрашивает:

– А это дрянцо почем брал?

– Насилу, – говорю, – уломал рыбака уступить мне за двадцать денариев.

Услышав это, он тотчас схватил меня за правую руку и снова ведет на рынок.

– А у кого, – спрашивает, – купил ты эти отбросы?

Я указываю на старикашку, что в углу сидел.

Тут же он на того набросился и стал грубейшим образом распекать его по-эдильски:

– Так-то обращаетесь вы с нашими друзьями, да и вообще со всеми приезжими!

<…> Но даром вам это не пройдет! Узнаешь ты, как под моим началом расправляются с мошенниками! – И, высыпав из корзинки рыбу на землю, велел он своему помощнику стать на нее и всю растоптать ногами.

Удовольствовавшись такою строгостью, мой Пифий разрешает мне уйти и говорит:

– Мне кажется, мой Луций, для старикашки достаточное наказание такой позор!

Изумленный и прямо-таки ошеломленный этим происшествием, направляюсь я к баням, лишившись благодаря остроумной выдумке моего энергичного товарища и денег, и ужина.

«Наказание» торговца рыбой. Апулей. «Метаморфозы, или Золотой осел», 1.25[47]

С помощью связки тонких прутиков Алкестида отгоняет от своей рыбы назойливых мух: когда рынок откроют, товар должен выглядеть свежим. Однако первый покупатель покупать не торопится.

Вместо этого он глазеет на ее продукт и громко замечает:

– Осторожнее с этим копченым угрем! На днях юный Хрисипп отведал такого угря, и с тех пор он не вылезает из уборной! А насчет свежего – говорят, свежих угрей нельзя есть раньше июня! А то здоровье испортишь!

Алкестида поворачивается к этому крикуну.

– У меня еще соленый есть! – замечает она.

Мужчина отскакивает. У него даже борода трясется от возбуждения.

– Только не соленый! Ел я как-то соленого угря – одна соль, а не рыба! Я потом столько воды выпил, что чуть сам в рыбу не превратился! Да у меня до сих пор во рту солено, а вот вкуса рыбы я так и не почувствовал!

– Скажи-ка, – спокойно обращается к нему Алкестида, – неужели кто-то еще ведется на этот трюк? Будешь тут стоять и ругать товары, пока глупая продавщица не снизит цены или не сделает лично тебе скидку, чтобы ты убрался восвояси? Со мной это не пройдет. Либо покупай прямо сейчас за полную цену, либо я тебе вообще ничего не продам, клянусь Гермесом, богом торговли! Даже если кроме тебя у меня никто ничего не купит!

Алкестида и крикун испепеляют друг друга взглядами, а другие покупатели наблюдают за их противостоянием. Наконец крикун произносит как ни в чем не бывало:

– В таком случае мне вот эти два кусочка копченого угря, пожалуйста.

Алкестида мигом берет куски, но не отдает их покупателю, а улыбается:

– Ой, забыла сказать: для критиков на три обола дороже. Пошевеливайся, а не то я продам эту рыбу господину, стоящему за тобой, и еще сделаю ему скидку в полдрахмы!

Бывший критик тут же использует свой длинный язык, чтобы добавить денег. Разменные монеты в Афинах очень маленькие. Обол размером с полногтя и почти ничего не весит. Человек с кошелем словно напрашивается, чтобы его ограбили, а карманов на афинских туниках не предусмотрено. Вот и получается, что легче всего переносить мелкие монеты, спрятав их в мешочке между деснами и губами, словно предназначенном для этой цели самой природой.

Алкестида молча бросает монеты в блюдце с водой, заменяющее ей кассовый аппарат. Теперь начинается ажиотаж: покупатели толкаются, отчаянно пытаясь перебить цену. Чем меньше остается товара, тем больше за него предлагают. Как она и предсказывала, менее чем за час ей удается все распродать.

Алкестида уже сворачивает прилавок, как вдруг перед ней возникает запыхавшийся мужчина средних лет.

– Угорь! – кричит он. – Угорь еще остался? Хотя бы кусочек?..

Пусть в корзинках притащат копайских угрей,

А кругом мы толпимся, кричим, гомоним,

Рвем из рук и торгуемся. Жмутся к лоткам

Знаменитые лакомки: Морих, Телей

И Главкет. Напоследок Меланфий епридет:

Он на рынок приходит всех позже. Увы!

Все распродано. Стонет и плачет бедняк

А потом из «Медеи» протяжно вопит:

«Все погибло, погибло! И я – сирота!

Сельдереевы дети, о, где вы, о, где?..»

Аристофан. «Мир», 1005–1014

Алкестида молча трясет головой. Мужчина все не может отдышаться. Видно, что-то его задержало, и сюда он бежал сломя голову.

– Ты же узнаешь меня? Я Меланфий, автор трагедий. Меня все знают! Ты же наверняка припрятала что-то для особых клиентов… Я двойную цену заплачу!

Драматург принимается копаться в листьях сельдерея на столе Алкестиды, отчаянно пытаясь отыскать завалявшийся кусочек. Вдруг он замирает, услышав у себя за спиной чье-то хихиканье. Рядом с ним стоит и ухмыляется молодой человек, хорошо одетый, но очень бледный. Меланфий в ужасе хватается за голову.

– Аристофан, нет! Я остался без угрей, а ты расскажешь об этом всему миру? Ты же этого не сделаешь, правда? Только попробуй!..

Четвертый час дня (09:00–10:00)

Приезжий спасает жизнь

Двое мужчин покидают Агору. Они увлеченно что-то обсуждают, временами прерываясь, чтобы полакомиться только что купленными яблочно-медовыми пирожными. Прохожие смотрят на них с любопытством: нетрудно понять, что младший учит чему-то старшего. Тот внимательно слушает и время от времени останавливается, силясь запомнить какие-то детали.

Многих это удивляет, потому что старший – Фек, уважаемый врач, у которого есть собственные ученики. Тот, что помладше – крепкий мужчина лет сорока пяти, – прибыл издалека. Его певучий акцент свидетельствует о том, что он родом с востока Эгейского моря (во многих восточных городах аттический греческий переродился в разнообразные диалекты. А речь жителей города Солы в Малой Азии столь изобилует ошибками, что неправильные обороты во веки веков будут называться «солецизмами»). Это Гиппократ с острова Кос, человек, который без ложной скромности признает, что он лучший в мире врач, относясь к этому званию как к простой констатации факта.

– Организм – единое целое! – говорит Гиппократ. – Разве мозг не страдает, когда поражены легкие? Порезав руку, можно заработать кровавый понос. А если человек растолстел, та или иная болезнь сведет его в могилу раньше, чем если бы он оставался стройным! Понимаешь, в этом я и разошелся с книдской школой: если у кого-то болит печень, они лечат печень, как если бы она не принадлежала, скажем так, к общности органов тела. А я заметил, что проблемы с печенью могут привести к проблемам с кожей и с почками. Опухоль зарождается в одном органе, но переходит и на другие. Организм нужно лечить как единое целое!

Фек вытаскивает изо рта застрявший в зубах кусок яблока. Выходит, опасную опухоль нужно вырезать, пока она не поразила другие органы. Ему следует упомянуть этот пример в разговоре со своим другом Никием. Никий, политик и искусный оратор, с радостью вставит эти слова Гиппократа в речь, обличающую его противника, Алкивиада.

Как и Никий, Фек убежден, что молодой Алкивиад – настоящая опухоль на теле города. Его своенравие, безответственное поведение, неуважение к старшим и к богам отравляют афинскую политику.

Алкивиад – подходящий кандидат для остракизма. Афиняне могут проголосовать за то, чтобы изгнать какого-либо политика из города на десять лет. Не в качестве наказания за преступление, а просто потому, что граждане посчитали его угрозой для политического организма.

Никий может призвать афинян изгнать Алкивиада, так же как доктора вырезают опухоль, прежде чем она поразит остальные органы. Медицинская аналогия поможет объяснить народу проблему. Фек убежден, что следует поскорее остракировать Алкивиада, пока он не втянул город в эту опасную и глупую сицилийскую авантюру.

Внезапно Фек понимает, что прослушал все, что Гиппократ успел сказать за последнюю минуту. От необходимости признать это его спасает человек в растрепанной тунике, расталкивающий прохожих и громко кричащий:

– Фек! Кто-нибудь видел врача? Он только что вышел с Агоры. Мне нужен Фек!

– Это я.

– Идемте, пожалуйста, скорее! Несчастный случай! На человека упал барабан колонны!

Человек, обращающийся к врачу, от нетерпения переминается с ноги на ногу.

– Мы ремонтируем храм Гефеста. База упала с телеги. Бедный Девкалион, ему придавило ногу! Вы ему поможете?

Врачи не ждут, пока проситель договорит. Услышав адрес, они со всех ног бегут по улице и прибывают на место как раз вовремя, чтобы не дать рабочим убить их нового пациента.

Рабочие просунули под барабан колонны деревянные доски и готовятся поднять его. Рядом с телом, неподвижно лежащим на брусчатке, и повозкой, запряженной ослами, уже собралась толпа, из которой доносятся то советы, то молитвы, то замечания.

Фек останавливается, чтобы отдышаться. Тем временем Гиппократ бесцеремонно отталкивает рабочих от досок, оттесняет человека, склонившегося над пострадавшим, и осторожно ощупывает живот последнего.

– Дыхание неглубокое, пульс слабый. Кожа бледная и влажная. На затылке большой синяк и отек. Вмятин нет, кость цела. Этот человек ушибся головой?

– Не знаю… Но ударился он сильно, – говорит один из рабочих, – наверное, разбил голову о брусчатку. С тех пор он не двигается и молчит… Но дело разве не в барабане? Надо его поднять!

Перевязка ран на поле боя [48]

Колонны вроде тех, что украшают вход в этот храм, не высекаются из цельного куска камня. Большинство колонн высотой в два-три человеческих роста; просто отыскать глыбы нужного размера было бы проблематично. Обычно колонны собираются из «барабанов» – каменных цилиндров в локоть высотой. В некоторых барабанах делают центральное отверстие, чтобы укрепить колонну с помощью металлического каркаса. Однако чаще всего барабаны держатся на месте за счет собственного веса.

Составив из барабанов колонну, рабочие заполняют щели цементным раствором и шлифуют стыки так, чтобы цемент невозможно было отличить от камня. Барабан, придавивший ногу юному Девкалиону, предназначался для основания одной из таких колонн и представляет собой весьма тяжелый кусок мрамора.

Гиппократ вынужден объяснять:

– Сейчас летальный исход весьма вероятен, но, если вы уберете барабан, он будет неизбежен! Приток крови к поврежденной конечности расстроит гуморы тела, и мальчик тут же умрет! Впрочем, делайте, что хотите. Может быть, вы сделаете бедняге одолжение, дав ему умереть быстрой смертью, но в таком случае я его лечить отказываюсь. Главный принцип моей медицинской школы – «Прежде всего – не навреди».

Рабочий оглядывается на Фека:

– Кто это, Аид его побери?

– Гиппократ Косский. Лучший врач нашей эпохи, только и всего. Он путешествовал по Египту и Вавилону и знает о медицине раз в десять больше меня. Я бы сказал, что мальчику повезло… хотя везением это, конечно, трудно назвать. В общем, хотите, чтобы он выжил, – делайте, как велит Гиппократ. И не обижайтесь. Он бывает резковат.

Гиппократ не обращает внимания на характеристику, данную ему коллегой.

– Ногу спасти не удастся, – говорит он, указывая на изувеченную плоть между барабаном колонны и мостовой, – да тут и спасать-то уже нечего. Следует отнестись к этому случаю, как к гангрене, и ампутировать все ниже сустава. Фек, записывай – даже если этот пациент умрет, записи еще пригодятся.

– Звучит довольно бессердечно, – замечает один из зевак. Гиппократ бросает на него резкий взгляд.

– Жизнь коротка, искусство медицины вечно. Бессердечно стоять, не пытаясь ни помочь мальчику, ни понять, как потом помогать другим. А вы именно это и делаете. Пользы от вас никакой, так молчите и хотя бы не мешайте.

ГИППОКРАТ

Рассуждая об эпидемиях и хронических болезнях, мы пользуемся терминами, предложенными Гиппократом, «отцом медицины». Гиппократ сделал из медицины науку, решительно отделив ее от религии и теургии (теургией называется лечение с помощью сверхъестественных средств – молитв, магических амулетов или жертвоприношений). Научная медицина Гиппократа предполагала обсервацию, клинические диагнозы и протоколы медицинских процедур. Описание ампутации в этой главе основано на тексте из «Гиппократовского корпуса» – сборника сочинений, написанных, как считается, самим Гиппократом и его последователями – представителями медицинской школы, основанной им на родном острове Кос. Принцип «Прежде всего – не навреди» происходит из «Клятвы Гиппократа», которую до сих пор приносят многие врачи. Афоризм «Жизнь коротка, искусство вечно» (иногда цитируемый по-латински – «Vita brevis, ars longa») приобрел популярность у любителей литературы, но изначально относился именно к искусству медицины.

Гиппократ дожил как минимум до восьмидесяти лет, а по некоторым данным прожил больше ста. Не зря его имя означает «лошадиная сила».

Затем Гиппократ снова обращается к коллеге:

– Фек, я буду резать вот здесь, где нервы уже повреждены. Это живая плоть, а рассекать ее не рекомендуется. Если пациент в сознании, он тут же отключится и, возможно, уже никогда не придет в себя. Но наш пациент в сознание не приходит, а его жизнь и так под угрозой. Поэтому стоит пойти на риск. Какая тут главная опасность?

– Кровоизлияние?

– Верно. Пострадали крупные кровеносные сосуды, кость раздроблена. Обычно, когда нога настолько искалечена, я жду, пока кость естественным образом отделится в результате гангрены. В конце концов, тяжелее смотреть на гниющую плоть, чем работать с ней. Но тут, как ты понимаешь, так поступить не получится, а в момент кризиса небольшое кровотечение даже полезно: оно удалит больные гуморы от раны. Как ты предлагаешь остановить кровотечение?

– Прижиганием?

– Возможно, очень возможно. Отчаянные ситуации требуют отчаянных мер. Но сначала я попробую компресс. Я видел, как пациенты выздоравливали даже после того, как гангрена отнимала у них всю ногу до самого бедра. Мне нужны… – Гиппократ закатывает глаза, начиная искать что-то в памяти. – Вода. Чистая вода – несколько горшков с горячей и несколько с теплой. Уксус. Мед. Фиговые листья. Сосновая смола. И еще мне нужно белье, чистое белье. Сбегайте за ним на рынок. Нож – чем острее, тем лучше, но без ржавчины на лезвии. И кожа – примерно столько, – он складывает руки дугой, так, что между кончиками пальцев остается расстояние примерно в 5 см. – Лучше карфагенская, если отыщется. Но можно любую, главное – тонкую, растянутую.

– Зачем тебе кожа? – с любопытством спрашивает Фек.

– Здесь я сделаю клиновидную резекцию, – говорит Гиппократ, изображая ниже колена пациента перевернутую букву V, для чего ему приходится просунуть пальцы под барабан. – Видишь шишку на ноге? Кость раздроблена, поэтому меньше всего плоти мы оставляем тут, у вершины клина. Стягиваем длинные концы плоти под кость, накрываем культю кожей и перевязываем тканью. Кожа нужна, чтобы ткань не помешала кускам плоти срастись друг с другом.

Гиппократ тыкает в ногу прямо под сломанной костью и проверяет, не вздрогнет ли пациент. Тот по-прежнему не двигается.

– Нужен нож, срочно! – ревет Гиппократ так, что некоторые из зевак изумленно отшатываются, а затем бормочет, склонившись над пациентом. – Сначала – диагноз. Что в порядке, а что нарушено. Что ясно, а что необходимо понять. Что можно выяснить, осматривая, ощупывая, слушая. Порой даже запах и вкус имеют значение. Истолковать эти данные – иначе дальнейшие наблюдения бессмысленны. Это сделано. Затем нужна ясность. Кто пациент, кто проводит операцию, какие инструменты доступны, какое освещение. Должно быть ясно, из скольких этапов состоит операция, что они собой представляют и в каком порядке их выполнять. Я должен расположиться вот здесь, потому что оперирую при дневном свете, который падает с той стороны. Моя одежда не должна мешать операции. Мои ногти подстрижены. Мой помощник достаточно компетентен. Теперь нужны инструменты, разложенные в том порядке, в котором они будут использоваться. Подавать их мне будешь ты, Фек. Положи их перед собой и делай, как я скажу.

За спиной у Гиппократа зеваки уже засуетились. Афины – идеальное место для чрезвычайных происшествий: в экстренных ситуациях афиняне реагируют быстро и спокойно – может быть, потому, что привыкли сами их создавать. За несколько минут находится все, что нужно Гиппократу. В руках у него блестит острый как бритва нож, а рядом старший рабочий пререкается с продавцом, предоставившим для операции белье.

– Вы двое! Держите мальчика за плечи. Он, скорее всего, не придет в сознание, но я не хочу, чтобы он забился, как выброшенная на берег рыба, если почувствует нож. Фек, нужен временный компресс вот здесь, у большой приводящей мышцы. Между большеберцовой и малоберцовой костями расположена крупная артерия, и, когда я ее перережу, нужно будет пережать бедренную артерию, чтобы остановить кровь. Я видел, как это делают египтяне. Это как соорудить плотину в верхнем течении реки, чтобы вода не прорвала нижнюю дамбу. В общем, это работает. Сжимай здесь, кровотечение уменьшится, а мы тем временем закроем и перевяжем рану.

– А почему просто не оставить компресс на бедре, если это работает? – спрашивает Фек.

– Так не получится, понимаешь? Перевяжи слишком туго – и нижняя часть начнет отмирать, а затем гнить. Потому-то даже компресс ниже колена должен быть тяжелым, но не слишком тугим!

Гиппократ орудует ножом плавно, порой переворачивая его, чтобы не кромсать мышечные волокна острым лезвием, а отделять их друг от друга изящной рукояткой. Сейчас Фек ему не нужен, но ассистенту есть чем заняться: он сосредоточенно прижимает кулак к участку бедра, на который указывал Гиппократ. Ослабив давление, чтобы принять более удобную позу, Фек вызывает кровотечение у пациента и настоящий поток ругательств из уст Гиппократа. Теперь ассистент следит, чтобы не повторить подобной оплошности, а рабочие встают между врачами и зеваками, которые из кожи вон лезут, чтобы поглазеть на операцию.

– Кожу! – требует Гиппократ. Он с отвращением смотрит на поданный ему тонкий кусок. – Это что, кусок занавески из уборной? Пока я увлажняю рану уксусом, смой с этой кожи всю грязь и ту сторону, которая будет почище, смажь медом. Должно помочь… А теперь мы сформируем повязку в виде шапочки и наденем ее на покрытую кожей культю [49]. Мед защитит от инфекции, но, пока рана не заживет, она будет гноиться. Позже потребуется дренирование. Перевязываем рану крепко, чтобы не было отека: начинаем отсюда, так, чтобы верхний слой удерживал нижний. Делать надрезы нужно справа и слева, чтобы верх и низ каждого пояса можно было помазать смолой – тут и вот тут. Смола не даст повязке соскользнуть. А теперь уберите барабан колонны. Он нам мешает.

АМПУТАЦИИ

В Афинах, как и в большинстве греческих городов, вскрывать человеческие тела было запрещено. Анатомию изучали в основном по останкам людей, еоставленных на полях сражений и расчлененных любителями.

Греки понимали, что чистота предохраняет от инфекций, но ничего не знали об их возбудителях, поэтому не стерилизовали медицинские инструменты. Как следствие, ампутация конечностей производилась только в исключительных случаях вроде описанного в этой главе. Обычно не ампутировали даже серьезно искалеченные конечности; вместо этого предпочитали ждать, пока они сами отвалятся в результате гангрены. Велика ли была вероятность выжить после этого, нам неизвестно.

Гиппократ встает, выгибая затекшую спину. Повернувшись к старшему рабочему, он объясняет, что мальчик либо очнется в течение часа, либо не очнется вообще. До заката ему можно будет только пить воду маленькими глотками. После этого ему потребуется такой же уход, как тяжело раненному гоплиту. Повязку следует менять каждые три дня, пока рана не перестанет кровоточить. Если она загноится, нужно будет отрезать отмирающую плоть выше колена, пока оно не отделится от кости. Первые пять дней мальчик должен оставаться в постели. Культю лучше слегка приподнять. Когда кровотечение прекратится и отек спадет, больной сможет сесть.

Гиппократ указывает на сосуд. Фек льет воду на его окровавленные руки. Рабочие горячо благодарят Гиппократа, но он отмахивается:

– Моему коллеге, разумеется, нужно заплатить за потраченное время. Что до меня, считайте это подарком одному из афинских граждан.

В отличие от Фека, Гиппократ достаточно богат, чтобы не работать. В его случае медицина – это действительно не ремесло, а призвание. Он вытирает руки тканью, оставшейся от перевязок, и тут вдруг кое о чем вспоминает.

– Вообще-то, – говорит он рабочему, – вы можете оказать нам услугу. Пока мы убираемся, пошлите кого-нибудь к лотку с выпечкой на Агоре, тому, что у выхода, рядом с монетным двором. По пути сюда мы потеряли наши яблочно-медовые пирожные. Принесете нам обоим еще по два?

Пятый час дня (10:00–11:00)

Домохозяйка встречается с любовником

Гость, прибывший в Афины издалека, мог бы предположить, что жены местных высокопоставленных чиновников избавлены от необходимости заниматься работой по дому, например, носить воду из источника. Все дело в том, что большинство приезжих не понимают, как функционирует афинская демократия. Большинством греческих городов управляют богатые аристократы. В Афинах стать членом городского совета может любой ныне здравствующий гражданин мужского пола.

Система ротации устроена так, что практически каждый мужчина, имеющий афинское гражданство, хотя бы раз в жизни получает какую-либо государственную должность. Буле (руководящий орган афинского народного собрания) состоит из 500 членов, которые сменяются каждый год. Возможность продления полномочий для них не предусмотрена. Действующий член буле – важная персона. Обычно он заседает в одной из множества комиссий, осуществляющих контроль за повседневной жизнью города, деятельностью чиновников и расходованием средств, выделяемых на содержание флота или, к примеру, общественных зданий.

Супруг Тимелы заседает в комиссии, где обсуждаются вопросы внешней политики. Резолюции этой комиссии выносятся на рассмотрение народного собрания и, если оно за них проголосует, получают силу закона. Таким образом, хотя супруг Тимелы – всего лишь управляющий имением, человек из низшей прослойки среднего класса, в настоящее время он играет важную роль в разработке афинского внешнеполитического курса. А пока он занят этим, Тимела носит воду из источника.

Афинскому домохозяйству требуется немало воды, ведь она используется для уборки, приготовления пищи и мытья посуды. У богачей есть собственные фонтаны, расположенные прямо во внутренних двориках их домов; остальным горожанам приходится черпать родниковую воду из общественных источников. Никто в здравом уме не набирает воду из Эридана – небольшой речки, на территории города превращающейся в открытую сточную трубу. Даже скот из нее не пьет.

Носить воду Тимеле помогает их с мужем единственная рабыня. Хотя гидрии – кувшины, использующиеся для переноски воды, – довольно тяжелые, хозяйке нравится это занятие: оно позволяет ей гораздо чаще покидать дом. Муж Тимелы предпочел бы, чтобы она жила жизнью афинской аристократки, мир которой ограничивается порогом ее дома. Эти женщины бывают в городе только в дни религиозных праздников; иногда они гостят друг у друга, но перемещаются между домами лишь в сопровождении охраны, надевая тяжелые покрывала.

К счастью для Тимелы, из-за нехватки рабынь ей приходится самой ходить за покупками, выбрасывать мусор и, разумеется, носить воду. Прямо сейчас они с Фотидой – так зовут единственную рабыню – стоят в очереди к источнику Эннеакрун. Он находится у подножия храма

Деметры – может быть, поэтому священная вода Эннеакруна всегда чистая и сладкая. Очередь сегодня совсем небольшая: она заканчивается уже у статуи Диониса, что в Одеоне.

Более века назад Эннеакрун был усовершенствован афинским тираном Писистратом: он пустил воду из источника по девяти отдельным трубам. Подойдя к одной из труб, Тимела пользуется возможностью обменяться сплетнями с соседками, которые тоже наполняют свои гидрии.

Жизнь «правильных» афинских жен бедна новостями: одна рассказывает о том, как продвигается вышивка, другая – о беременности третьей знакомой. Тимела только что вернулась с Агоры, и подруги с завистью слушают ее рассказы о всевозможных духах, украшениях и тканях.

Как всегда, Тимела посыпает поверхность воды свежими виноградными листьями и привычным быстрым движением водружает тяжелый сосуд себе на голову (виноградные листья нужны, чтобы вода оставалась прохладной и чтоб защитить ее от пыли и песка). Вслед за ней то же самое делает и рабыня. Кажется, она уже совсем выздоровела. Два дня назад Фотида съела что-то такое, после чего ей стало плохо, и Тимеле пришлось ходить к источнику дважды – оба раза в полном одиночестве.

– Фотида, – говорит Тимела рабыне уже у самого дома, – перелей свою воду в резервуар, а потом я дам тебе монету. Сходишь купить яиц, сыра и оливок. Яйца бери у Алеты, которая разводит кур у себя в саду: она продает со скидкой. А головку козьего сыра возьмешь у Диофанта, его прилавок у героона Менесфея. Мужу нравится этот сыр.

Тимела не обращает внимания на кислую мину служанки. Два прилавка расположены в разных концах Агоры, и Фотида вернется с рынка не раньше полудня – значит, ей придется взяться за другие дела позже, чем обычно. Но Тимелу это не заботит. Целых два часа – пока муж заседает в буле, а служанка ходит за покупками – она проведет дома одна. Или не одна. Если прекрасный незнакомец сдержит слово, скучать ей не придется. Ее ждет кое-что нескучное и недозволенное.

Терракотовая статуэтка афинской женщины [50]

Тимела гадает: кто он, этот златокудрый юноша, такой беззаботный и обаятельный? Конечно же, у него много денег, ведь на нем была туника из дорогой ткани с вышитыми по краям маленькими золотыми кузнечиками. И никакого стыда, ведь он подошел к ней прямо на улице, когда она возвращалась от источника.

Другая бы вскрикнула – впрочем, может, и нет. Самыми добродетельными в Афинах считают женщин, о которых вообще не говорят – ни в похвалу, ни в порицание. Женщины не хотят привлекать к себе внимание. Но Тимела не просто не закричала – она отнеслась к домогательствам незнакомца с большим энтузиазмом. Ничего настолько интересного с ней не происходило вот уже много лет, и Тимеле ужасно скучно.

Как и многих афинянок, Тимелу выдали замуж в пятнадцать лет за человека, который был в два раза старше ее. Надо думать, это была для нее хорошая партия: поскольку семья Тимелы может похвастаться дальним родством с аристократическим родом Филаидов, жених согласился на меньшее приданое, что немаловажно для родителей, выдающих замуж третью дочь.

Тимела делит с мужем супружеское ложе, но любовью он с ней занимается без особого энтузиазма. Увы, вот уже три года Тимела не может забеременеть, и всем ясно, что ребенок в семье появится не скоро, если появится вообще. А Тимеле так хочется дочку! В глубине души она признает, что мечтает воспитывать девочку просто потому, что устала все время ткать, готовить и заниматься хозяйством наедине с угрюмой Фотидой.

Домой муж обычно приходит поздно, зачастую уже после заката. Он молча ужинает, а затем супруги ложатся в постель. Тимела не сомневается, что у ее мужа есть любовница, женщина примерно его возраста, беседовать и проводить время с которой ему интереснее, чем с женой.

Но жену он не бьет и даже дает ей много денег на домашние расходы. Тимела может считать, что ей еще повезло – вот только везучей она себя совсем не чувствует.

И вот кто-то заинтересовался ею и особенно – от одной мысли об этом у Тимелы мурашки по коже! – ее телом. До брака ей довольно часто говорили, что она очень красива, но до встречи со златокудрым незнакомцем она и помыслить не могла, что кто-то осмелится сказать подобное замужней женщине.

Сгорая от нетерпения, она окидывает взглядом улицу. Никого. В Лимнах – районе Афин, где живет Тимела – улицы узкие и извилистые, и она утешает себя надеждой на то, что незнакомец скрывается где-то за поворотом. Она раздраженно ждет, пока Фотида откроет тяжелую входную дверь и выйдет в маленький внутренний дворик.

Она представляет себе незнакомца, оглядывающего дворик, и хмурится. В одном углу дворика находится небольшое святилище с засохшими цветами, а над другим кружатся мухи: там муж недавно принес в жертву козла (мясо было грубое и жилистое). Рядом стоит большая амфора, в которую с крыши капает дождевая вода, а на соседней стене висят хозяйственные инструменты.

Из зелени во дворике только виноградные лозы, затеняющие балкон второго этажа. Тимела сделала так, что виноград растет вниз по стене, но вид у него неважный. Тимела привыкла ухаживать за растениями с непокрытой головой, что очень не нравится мужу, который считает, что загар делает ее похожей на проститутку. Поэтому садоводством ей удается заниматься всего по несколько минут в день: если она задержится на балконе, муж узнает об этом от Фотиды.

В самом доме слева от входа находится большое помещение с двумя ложами и длинным, но низким столом. Здесь муж обедает в тех редких случаях, когда к нему наведываются гости. В обычные дни супруги обедают в маленькой комнате, которая служит и кухней. По узкому лестничному пролету Тимела поднимается на второй этаж: слева располагается супружеская спальня, справа – единственное помещение, которое гордо именуется гинекеем – женской половиной дома.

Это светлая комната с большими окнами, выходящими на балкон. Главное место в ней занимает большой ткацкий станок, за которым Тимела проводит значительную часть дня. Фотида ей помогает. В углу – большая масса нетронутой шерсти, которую Фотиде предстоит замочить в корыте (для этого опять-таки нужна вода). Затем она будет чесать эту шерсть, пока не получится большой клубок, из которого Тимела сделает прекрасный плащ. На полу валяется обрывок шерстяной нити: недавно Тимела ошиблась, и ей пришлось распустить несколько слоев, чтобы исправить эту ошибку.

Тимела поднимает с пола веретено. Прялку афиняне не изобрели, поэтому нить прядут, прикрепляя к концу прутика глиняный грузик – пряслице. К грузику привязывают кончик шерстяного комка, конструкцию слегка раскручивают, и под весом глины шерсть растягивается в нить, которая наматывается на веретено. Чтобы правильно прясть шерстяную нить, требуется сноровка, но Тимела практиковалась годами. Теперь она крутит пряслице искусными движениями запястья, не отрывая глаз от внутреннего дворика.

Прежде всего божество мне

внушило, чтоб ткань начала я

Ткать, станок превеликий поставив

вверху, в моей спальне,

Тонкую, очень большую. Я им

объявила при этом:

Вот что, мои женихи молодые, ведь

умер супруг мой,

Не торопите со свадьбой меня,

подождите, покамест… [51]

– Мне подождать, Пенелопа?

Нежный голос звучит у самого уха Тимелы. Она резко оборачивается, и веретено выпадает у нее из рук. Златокудрый незнакомец стоит прямо у нее за спиной и улыбается.

– Ой! Как ты сюда попал?

Незнакомец ухмыляется еще шире.

– Забрался на заднюю стену, пробежал по крыше и спрыгнул на балкон! Я давно уже тут жду, думая о тебе.

Ни один мужчина, кроме мужа, никогда не подходил к Тимеле так близко. От мужа даже зимой пахнет кислым потом. Этот юноша источает густой молочный аромат сандалового дерева. Тимела дотрагивается до упругих и рельефных мышц его груди и живота, чувствуя себя столь же порочной, как легендарная Клитемнестра, которая предала своего супруга Агамемнона. Но ей нравится это чувство.

– Ну же, – торопит она гостя, – у нас мало времени!

Незнакомец игриво отстраняется от нее.

– А как же твой муж? Если он вернется и застанет нас за этим, по закону он может прикончить меня на месте!

Тимела не может сдержать смеха, представляя, как ее престарелый супруг расправляется с чем-то более грозным, чем очередная тарелка бобов. Против мускулистого юноши у него точно нет шансов.

– Скорее тебе следует опасаться редьки, – улыбается она.

Традиционное афинское наказание для прелюбодеев, которого затворница Тимела, конечно, ни разу не видела своими глазами, состоит в том, что прелюбодея волокут на Агору, где ему с помощью горячего пепла выжигают волосы на яичках. После этого ему в анус вставляют корень редьки – эта процедура называется «рафанидоз». Жертва не просто испытывает сильную боль, но и может получить серьезную травму.

Когда ж ощиплют там его и сзади редьку вставят,

Питомец твой докажет чем, что он не из задастых?

Аристофан. «Облака», 1083–1084. Соблазнитель хуже насильника. Лисий. «Об убийстве Эратосфена», 32–33[52]

Но незнакомца это не останавливает. Тимелу слегка впечатляет, но уже не удивляет легкость, с которой он стаскивает с нее хитон. Кажется, он весьма опытен в этих делах. И все же это ее лучший наряд, она надела его, надеясь произвести впечатление, и совсем не хочет, чтобы он лежал скомканный на деревянном полу. Поэтому она вешает хитон на ткацкий станок, осторожно нагибается к полу, а затем выжидательно смотрит на гостя через плечо.

Афинские юристы утверждали, что соблазнение хуже изнасилования: ущерб от изнасилования временный, в то время как соблазнение может навсегда разрушить отношения жены и мужа. Разумеется, все афинские юристы – мужчины. Среди них едва ли найдутся жертвы насильников, а вот ревнивцев немало.

Закон не запрещает женатому афинянину спать с проститутками и вступать в отношения с кем угодно, кроме достопочтенных афинских гражданок. При этом чтобы афинскую женщину обвинили в «прелюбодеянии», ей достаточно просто поцеловать кого-либо, кроме мужа – даже если мужа у нее нет. С этой точки зрения Тимела в настоящий момент занимается прелюбодеянием. И поэтому она занимается им в такой позе, чтобы сразу же увидеть любого, кто войдет во внутренний дворик.

Гетер мы заводим ради наслаждения, наложниц – ради ежедневных телесных потребностей, тогда как жен мы берем ради того, чтобы иметь от них законных детей…

Классификация женщин по Демосфену[53]

Наконец Тимела наливает в миску ароматную воду, чтобы они оба могли умыться и привести себя в порядок. Движения ее любовника все такие же быстрые и выверенные: пока она тянется за хитоном, он успевает одеться и уже готов уходить. Гость в последний раз окидывает комнату взглядом, проверяя, не оставил ли в ней ничего компрометирующего, а затем, не глядя на Тимелу, идет к балкону. Он уже держится за стропила, когда из дома доносится ее голос:

– Мы еще увидимся?

Тимела сама не знает, какой ответ надеется услышать. На мгновение незнакомец поворачивается к ней. Ее взгляд цепляется за громаду его загорелого бицепса. На лице у гостя ангельская улыбка.

– Нет, – отвечает он.

И исчезает навсегда.

ИЗ БИОГРАФИИ АЛКИВИАДА, НАПИСАННОЙ ПЛУТАРХОМ

8.9. Гиппарета была послушной и любящей женой, но, страдая от того, что муж [Алкивиад] позорил их брак сожительством с гетерами из чужеземок и афинянок, она покинула его дом и ушла к брату. Алкивиада это нисколько не озаботило, и он продолжал жить в свое удовольствие.

23.7. Он совратил Тимею, жену царя [Спарты] Агида, который был с войском за пределами Лакедемона, и та забеременела от него, и даже не скрывала этого; она родила мальчика и дала ему имя Леотихида, но у себя, в кругу подруг и служанок, шепотом звала младенца Алкивиадом…

39.5. …иные истинным виновником ее [смерти Алкивиада] называют <…> самого Алкивиада, который соблазнил какую-то женщину из знатной семьи и держал ее при себе, а братья женщины, не стерпев такой дерзости, подожгли дом, где он тогда жил, и, как мы уже рассказывали, убили Алкивиада, едва только тот выскочил из огня [54].

Шестой час дня (11:00–12:00)

Филарх проводит смотр отряду всадников

Командир оглядывает десятерых юных всадников, стараясь казаться увереннее, чем он чувствует себя на самом деле. Этим юношам еще многому предстоит научиться, а времени на подготовку осталось мало. Он уже жалеет, что сам это предложил. Месяц назад он заявил комиссии, отвечающей за финансирование армии, что Афинам нужен еще один кавалерийский отряд.

Кавалерию в Афинах уважают. Совсем недавно, когда спартанцы опустошали поля Аттики, афинское ополчение укрывалось за мощными стенами города (регулярная армия в то время сражалась в далекой Фракии). Ополченцы избежали гибели от рук грозных спартанских гоплитов, но смотреть с высоты городских стен на горящие сады и поля им было тяжело. Зато кавалерия почти каждое утро совершала короткие вылазки, ведя против осаждающих своего рода конную партизанскую войну.

Спартанская пехота – лучшая в известном грекам мире, чего нельзя сказать о спартанской коннице. Афинские всадники могут противостоять спартанским даже без поддержки своих союзников – конных лучников из Скифии и кавалеристов-фессалийцев (фессалийская конница – лучшая в Греции, поэтому афинские всадники зачастую пользуются фессалийской экипировкой). Этот новый отряд был создан, чтобы заменить всадников, которые состарились, заболели или выбыли из строя по какой-то иной причине (например, обеднели: хотя государство платит кавалеристам, большую часть расходов они вынуждены покрывать из собственных средств. Каждому нужны как минимум две лошади, корм и стойла для которых обходятся весьма недешево, а еще приходится тратиться на конюха).

В настоящий момент афинская конница состоит из двухсот конных лучников и тысячи обычных всадников. Последними командуют два гиппарха, под началом каждого из которых находится по пять фил. Во главе фил стоят десять филархов – таких, как этот командир.

Получив разрешение от буле, этот филарх, как велит закон, набрал всадников для нового отряда из числа состоятельных и физически крепких мужчин. В целом ему удалось произвести набор при помощи уговоров, а не откровенного принуждения. На самом деле большинство освобожденных от службы в отряде подали прошение об освобождении по настоянию самого филарха: пусть лучше беспристрастный суд признает их негодными к службе, чем люди подумают, что филарх согласился освободить их за взятку.

Новые всадники очень молоды, поэтому уговаривать пришлось не их, а их родителей и опекунов.

– Из вашего сына выйдет превосходный всадник! – говорил филарх. – Лошадей для кавалерии покупают на ваши налоги, так пускай ваш сын на них и ездит! Если у вашего сына будет казенная лошадь, он не станет покупать себе дорогих скакунов. Да и на учителя верховой езды тратиться не придется: лучше меня никто не научит!

ГИППЕИ (ВСАДНИКИ)

Афинская конница представляла собой не только особый род войск, но и особую социальную группу. Класс всадников крайне подозрительно относился к афинской демократии и скучал по «старым временам», когда городом управляли аристократы, а простолюдины знали свое место.

Время всадников настало после окончательного поражения Афин в Пелопоннесской войне, когда победители-спартанцы навязали городу олигархическое правление, обернувшееся страшной тиранией. Власть всадников оказалась настолько непопулярной, что в 403 г. до н. э. их свергло народное восстание. От былого уважения к кавалерии не осталось и следа.

Вот так, с помощью лести и дипломатичного выкручивания рук, командир и собрал свой новый отряд. И теперь ему необходимо привести этих новобранцев в форму для большого парада. Народ ждет, что в честь праздника кавалерия устроит настоящее зрелище. На параде в честь Великих Дионисий новые всадники выступят в одном строю с остальными кавалеристами. Филарх должен продемонстрировать, что его усилия увенчались успехом. Наградой ему будет признание и одобрение сограждан.

Юные всадники выстроились перед командиром в неровную шеренгу. Слева у юного Калликрата неудачная посадка – если он вот так во что-то въедет, то сломает себе кость. Мисфен держит поводья слишком высоко и крепко – если лошадь неожиданно наклонит голову, он выпадет из седла. А Ксенофонт вообще сидит на своей лошади, как на скамейке! Для гражданских они ездят неплохо, но кавалерист должен крепко держаться в седле, чтобы на скаку орудовать мечом или метать дротики. Филарх изо всех сил старается сдержать вздох.

– Всадники, – указывает он в сторону герм, – вот отсюда начнется парад в честь Дионисий.

Гермы – это особые столбы, увенчанные бюстами бога Гермеса. В остальном столбы гладкие, если не считать торчащих на уровне паха эрегированных фаллосов. Иногда люди, возвращающиеся с праздника, вешают на них гирлянды. Места для гирлянд немало, поскольку два ряда герм тянутся от Расписной до Царской стои.

– Пока театральные хоры танцуют ритуальный танец у Алтаря двенадцати богов, мы садимся на коней и объезжаем Агору, останавливаясь у различных храмов и статуй. Завершив объезд, мы на полной скорости мчимся к Элевсиниону, – филарх указывает на ровный участок земли у подножия акрополя. – Мы движемся группами по сто человек. Как и в бою, за вами и перед вами будут подразделения ветеранов, поэтому от вас требуется всего лишь сохранять темп. А затем мы делимся на две колонны по пятьсот человек и парадным шагом движемся к Ликею. Но об этих этапах не беспокойтесь, тут все просто, главное – не наклоняйтесь слишком сильно вперед во время галопа! Сейчас будем тренироваться быстро садиться на лошадь. Потом поедем в гимнасий тренироваться метать дротики. Это два этапа, во время которых у вас больше всего шансов упасть с коней и опозорить меня и самих себя! А ну, спешиться! К проверке готовьсь!

Филарх уверен, что с самим снаряжением все болееменее в порядке: в конце концов, перед ним сыновья очень богатых афинян, и экипировка у них самая лучшая. Единообразия нет, поскольку стандартной экипировки кавалериста не существует. Из десяти всадников у шестерых шлемы беотийские. Командира это радует: беотийский шлем изготавливается из металла в форме популярной шляпы и поэтому защищает как от дротиков, так и от солнца. Он обеспечивает круговой обзор (что особенно важно для всадников, зачастую действующих на открытой местности) и не мешает слушать приказы, которые выкрикивает командующий.

У остальных шлемы фригийские. Эти шлемы сами по себе очень разнообразны: двух одинаковых просто не существует. При этом у всех высокая, выгнутая наружу тулья, призванная отражать наносимые сверху удары, перенаправляя их на плечи. Удар по плечу смягчает прикрывающий его линоторакс. Филарху нравится этот доспех: он очень легкий и гибкий. Как подсказывает его название, линоторакс – это панцирь из нескольких слоев льняной ткани, скрепленных клеем. Немаловажно и то, что в линотораксе не так жарко, как в доспехе из бронзы. Всадники не так уж много времени проводят в бою, но почти все время едут под палящим греческим солнцем.

Почти все всадники вооружены кописом. Впрочем, это неудивительно: отцы этих новобранцев сами в свое время служили в коннице и на собственном опыте знают, какое оружие самое лучшее. Исключение – Аполлодот: у него в руке короткий ксифос. Филарх достает свой собственный копис, напоминающий мачете, и тактично советует новобранцу:

– Копис лучше ксифоса. Всаднику рубящее оружие подходит лучше, чем колющее.

В качестве демонстрации он наносит удар наотмашь, рассекая воздух, и новобранцы отшатываются. Думать об этом им неприятно, но все они понимают, что рано или поздно им придется познакомиться с такими клинками поближе, причем двое или, может быть, трое из них не переживут этой встречи.

Новобранцы принадлежат к возрастной группе, которую называют эфебами. Несколько месяцев назад в храме Артемиды[55] все они принесли торжественную клятву. Они никогда не бросят оружия и товарищей, будут защищать Афины до последней капли крови и постараются оставить потомкам не ослабленный, а еще более могущественный город. С того дня они начали готовиться к войне, поскольку война – неотъемлемая часть жизни каждого греческого мужчины, способного носить оружие.

Поскольку для восемнадцатилетних новобранцев эта подготовка только началась, они не будут принимать участие в афинской экспедиции на Силицию. Вместо этого (к радости их матерей) они присоединятся к гарнизонам городов и крепостей Аттики и продолжат обучение военному делу, наблюдая за всадниками-ветеранами, которые вот-вот выйдут в отставку. После двух лет эфебии юноши будут официально считаться мужчинами и получат все права и привилегии афинских граждан.

Сейчас новобранцы испытывают гордость, волнуются и немного смущаются из-за того, что на них пристально смотрят люди, проходящие по Агоре.

– Не обращайте на них внимания, – говорит командир, – но помните, что они здесь. Вы – всадники, гордость Афин! Будьте достойны этого звания. Ксенофонт, на коня!

Юный кавалерист, чье лицо похоже на поле боя между проклевывающейся бородой и прыщами (причем прыщи пока побеждают), тянет руку к узде своего коня. Конь фыркает и отшатывается, пока Ксенофонт не достает из-под доспеха морковку.

– Хорошо, – говорит филарх. – Просто так конь не захочет, чтобы ты на него садился. Ему нужен стимул – например, угощение. Ну же, садись на него! И не ищи подставку для посадки, используй копье!

Копье находится у Ксенофонта за спиной, оно воткнуто в землю маленьким вспомогательным наконечником вниз. Длина этого копья, ксистона, почти в два раза больше роста Ксенофонта. Ксистон – основное оружие всадника, который пользуется им и как дротиком, и как пикой. Но сейчас этому оружию предстоит сыграть другую роль – роль шеста для прыжков.

– Посадка с помощью копья спасла бессчетное число жизней. Вы все видели, как это делается. Отойти от лошади, сделать три шага и…

На бегу филарх хватает копье за верхнюю часть и поворачивает его, выбрасывая ногу вперед. Громко приземлившись на лошадь, он искусным движением запястья вырывает ксистон из земли, так что выставленное вперед копье оказывается между ушей коня.

Посадка с помощью копья позволяет кавалеристу превратиться из пешехода в боевую машину меньше чем за пять секунд. Если, к примеру, отряд коринфских всадников внезапно покажется на горном хребте прямо над лагерем афинской конницы, на подготовку к контратаке остаются считаные секунды. В противном случае враг нанесет удар, пока афиняне ищут подставки или кого-то, кто им поможет.

Кроме того, у греческих коней нет стремян, поэтому воины не так уж редко падают с них прямо во время боя. Бывалый боевой конь подождет, пока его хозяин вернется в седло, но, если всаднику не дается посадка с помощью копья, он рискует быть убитым раньше, чем у него это получится.

Афинские всадники на фризе Парфенона [56]

Юному Ксенофонту все это прекрасно известно. Он не раз садился на коня с помощью копья в загоне в имении своего отца. Но повторить это здесь, на Агоре, на глазах всего отряда и половины города – совсем другое дело. Он осторожно поправляет ремень, делает три быстрых шага, втыкает в землю копье и прыгает. Копье, наткнувшееся на подземный камень, скользит. Ксенофонт взмывает в воздух на полметра и падает в виде мешанины из рук, ног и оружия. Остальные всадники глядят на это, изо всех сил пытаясь сохранить серьезное выражение лица.

К счастью, командир комментирует произошедшее весьма сухо.

– Вот с чем приходится сталкиваться на незнакомой местности. В конюшне понятно, где почва мягкая. Здесь может не повезти. Ну же, кто-нибудь, помогите ему встать! Сперва втыкаешь копье, потом бежишь, хватаешь его повыше и запрыгиваешь на лошадь. Кто-нибудь еще хочет попробовать? Ну, тогда, Мисфен, твоя очередь!

КСЕНОФОНТ

Точная дата рождения Ксенофонта неизвестна, но в 416 г. до н. э. он однозначно был подростком. Его отец был богатым всадником, поэтому можно уверенно утверждать, что собственная всадническая карьера Ксенофонта началась примерно так, как описано здесь.

Ксенофонт прославился, когда в качестве наемника присоединился к войску персидского узурпатора, пытавшегося свергнуть персидского царя. Эта попытка провалилась, в результате чего Ксенофонт и еще десять тысяч греков увязли на территории нынешнего Ирака. Когда предводителей греков пригласили на мирные переговоры и вероломно убили, командование автоматически перешло к Ксенофонту. Греческие воины проделали труднейший путь по враждебной стране к берегам Черного моря. Это грандиозное путешествие в наши дни известно как «отступление десяти тысяч».

О своих приключениях и о многом другом Ксенофонт писал, будучи изгнан из Афин и воспользовавшись гостеприимством спартанцев, которыми он восхищался. Историю Спарты после Пелопоннесской войны он изложил в далеком от непредвзятости сочинении, озаглавленном «Греческая история».

Мисфен – широкоплечий и уверенный в себе юноша, которого дважды уговаривать не надо. Три шага – и он оказывается в воздухе над тем местом, где только что находился его конь. Этот конь, краем глаза понаблюдав за происходящим, решил в нем не участвовать. Скакун элегантно уворачивается, и Мисфен падает на спину, а его шлем с глухим стуком ударяется о землю. Прохожие, привлеченные бесплатным зрелищем, принимаются хлопать и улюлюкать.

Филарх бросает на толпу суровый взгляд и возвращается к своим обязанностям.

– Обращайте внимание, как реагируют кони, когда вы собираетесь на них сесть! Многие увиливают, если заранее знают, что им предстоит тяжелая работа. Нужно приучить своего коня стоять смирно во время посадки. В трудную минуту непослушный конь – все равно что предатель! Ксенофонт, иди сюда, поможешь мне показать. Сначала, пока вы не уверены в своем коне, держите привязь наготове в левой руке. Другой конец должен быть привязан к узде – к переносью или к подбородному ремню. Держите ее легко, так, чтобы не рвануть, когда будете садиться, но достаточно крепко, чтобы конь не смог увернуться. В прыжке подпирайте тело левой рукой. Перекиньте ногу на правую сторону, но не сгибайте колен и не кладите колено коню на спину. Перекинули – сожмите ягодицы, а то будет больно!

Позже будем учиться садиться на коня справа. Нужно быть готовыми к любой неожиданности. А теперь – перерыв на обед! И пусть эти зеваки займутся уже чем-нибудь более путным!

«ГИППАРХ» и «О КОННИЦЕ»

Большую часть этой главы написал двадцать четыре века назад один из юношей, с которыми мы здесь встретились – Ксенофонт. Писал он тогда, когда стал старше и мудрее, но его тексты, несомненно, основаны на том, чему его учили, когда он еще был эфебом в Афинах.

Процесс формирования отряда, доспехи и оружие описаны здесь так, как у Ксенофонта. А парад в честь Великих Дионисий он описывает еще подробнее – для всех деталей здесь попросту не хватило места.

Техника посадки с помощью копья также заимствована из сочинения Ксенофонта, но с учетом опыта реконструкторов, которые не поленились воспроизвести ее в современных условиях.

Седьмой час дня (12:00–13:00)

Булевт делает перерыв на обед

После напряженного утра члены буле не упускают возможности поразмяться и повыведывать друг у друга, как складываются дела. Нерикий надеялся улизнуть, чтобы пообедать в компании любовницы, но, похоже, это ему не удастся. Булевты устраивают деловой обед, а значит, по крайней мере, часть перерыва Нерикию придется провести с отвратительным Критием.

В свободное от обязанностей булевта время Нерикий ухаживает за обширными угодьями семьи Филаидов на соседнем острове Эвбея. Многие из членов этой семьи дружат с родовитым Критием (один из его предков был другом великого афинского законодателя Солона, и Критий никому не даст об этом забыть). Как следствие, Нерикию покровительствует человек, которому он с удовольствием запустил бы своим овощным салатом в лицо, а вместо этого улыбается, делая вид, будто считывает непонятные отсылки к художественной литературе, которыми Критий обожает украшать свою речь.

– Я ценю твою осторожную позицию в отношении этой сицилийской экспедиции, – замечает Критий, усаживаясь на скамейку рядом с Нерикием. – Твое неравнодушие доказывает, что участвовать в государственном управлении должны все, как избранные путем голосования, так и получившие должность по жребию. Но неужели тебя смущает лишь то, что экспедицию, по всей видимости, возглавит Алкивиад? В конце концов, он прекрасно подходит на эту роль.

Однажды, сделавшись членом Совета и принеся присягу, которую приносят члены Совета, в том, что они будут при исполнении этой должности руководиться законами…

Ксенофонт. «Воспоминания о Сократе», 1.1.18[57]

Нерикий еще не прожевал салат, поэтому ответить не может. В любом случае, на самом деле Критий разговаривает сам с собой.

– Я о том, что люди неблагородные обычно не метят в стратеги или гиппархи. От этих должностей зависит безопасность государства, поэтому относиться к ним нужно максимально ответственно. Вы, простой народ, предпочитаете должности, которые приносят в дом жалованье и доход, не так ли?

Услышав слова «простой народ», Нерикий принимается жевать c удвоенной силой. Проглотив салат, он вежливо замечает:

– Именно «простой народ» и дает силу государству – гребцы, кормчие, корабельные мастера. От них она зависит больше, чем от знати или даже гоплитов. Поэтому мне кажется справедливым, что они участвуют в принятии решений.

Сам Нерикий принадлежит к классу гоплитов, но не удосуживается об этом напоминать. Сдержать гнев ему помогает то, что сегодня они обедают за стенами Толоса – административного здания рядом с булевтерием, где проходили утренние дебаты. Со скамьи, расположенной у стены Толоса, открывается вид на Агору. Нерикий мог бы поесть и в самом Толосе за полноценным обеденным столом, но свежий ветер с моря рассеял утренние облака, и к привычному городскому смраду добавился приятный запах соли и водорослей. Солнце сияет, воздух свеж, а суета рынка вызывает любопытство у человека, привыкшего к размеренной сельской жизни. Все вокруг греет душу – все, за исключением Крития.

– Этому-то и дивятся приезжие! Тому, что афиняне отдают предпочтение беднякам, людям низшим. Во всем остальном мире лучшие люди являются противниками демократии. Мы, аристократы, очень редко допускаем бесчинство и несправедливость, зато самым тщательным образом заботимся о важных вещах! Тогда как народ характеризуют лишь величайшая глупость, недисциплинированность и низость. Бедность делает его необразованным и невежественным.

Этим утром речь Крития в поддержку сицилийской экспедиции вызвала резкую критику, и его это явно задело.

– Ты полагаешь, что мы должны допускать в буле не всех граждан или что не у всех булевтов должны быть равные полномочия? – спрашивает Нерикий как можно вежливее. Он угощает Крития сыром, надеясь, что тот не станет отвечать с набитым ртом и хоть ненадолго замолчит. План проваливается: у Крития настоящий приступ красноречия.

– Ох, это отличная идея – предоставить слово черни! – едко замечает он. – Кто угодно может требовать чего угодно для себя и себе подобных, и его сторонники знают, что его невежество и грубость принесет им больше пользы, чем достоинство и мудрость хорошего человека. Я только никак не могу понять, Нерикий, почему ты – хороший вроде бы человек – порой принимаешь их сторону. Ты что, не хочешь, чтобы город хорошо управлялся?

– Разве хорошо управляется город, где простые люди – все равно что рабы? Даже если он управляется плохо, людям так нравится больше, потому что они управляют им сами. Я заметил, что некоторые благонамеренные аристократы не прочь продвигать законы, которые выгодны лично им. Когда знать устанавливает правила, «безумцам» вроде меня не дают говорить или даже участвовать в заседаниях, и в конце концов от таких благ народ может попасть в рабство! – Нерикий гордится получившейся речью. Такие речи обычно цитируют на симпосиях. – Тот порядок, который ты называешь плохим, дает народу силу и свободу.

КРИТИЙ

Критий был двоюродным дедом Платона и другом Сократа. Эта дружба способствовала тому, что Сократ был позднее осужден и казнен.

Критий был не просто неприятным, а по-настоящему опасным человеком.

В неизбежной войне со Спартой, возобновившейся в 413 г. до н. э., Афины потерпели сокрушительное поражение. Победителиспартанцы заменили афинскую демократию тиранией аристократов. С управлением государством Критий не справился.

Его режим, способствовавший казни около 1500 человек, прославился жестокостью и коррупцией. Конец тирании положило восстание, в результате которого Критий был убит.

Критий смотрит на Нерикия сосредоточенно и недружелюбно, пожевывая сыр и обдумывая ответ. Нерикий осознает, что, разоткровенничавшись с ним, поступил не слишком дальновидно.

В конце концов, он ведь понимает, в чем смысл этой сицилийской экспедиции. В данный момент Афины не воюют ни со Спартой, ни с Персией, но спартанцы явно относятся к сдерживанию Афин как к незавершенному делу. Если афинянам удастся включить в свою державу Сицилию, их государство значительно усилится. Но Сицилия далеко, а Спарта рядом. Стоя на афинском Акрополе, можно различить гору Парнон, которую со своего собственного акрополя видят и спартанцы. Столь незначительное расстояние разделяет два города.

Вопрос в том, могут ли афиняне и спартанцы друг другу доверять. Несколько лет назад афиняне фактически разорвали договор со Спартой, поддержав ее противников в битве при Мантинее. Теперь Афины готовятся к завоевательному походу, собирая самый большой флот, который когда-либо видела Греция. С точки зрения спартанцев, что помешает этому флоту атаковать Пилос и отнять у них Мессению? Во время последней войны у афинян это почти получилось, так почему бы им не попробовать вновь?

Об этом сегодня утром и спорили в буле. Благодаря связям в герусии, совете старейшин Спарты, Критий и его про-спартански настроенные друзья узнали, что старейшины беспокоятся, не является ли сицилийская экспедиция всего лишь прикрытием для вероломного нападения на Спарту.

– Поговорим с остальными, – предлагает Нерикий, надеясь таким образом завершить разговор. – Например, с Демокритом – он ближе всех к Никию. Может, Демокрит расскажет нам, как наши старейшины планируют решить эту дилемму. В конце концов, именно Никий заключил мир со спартанцами пять лет назад.

Критий поднимается и тут же сталкивается с рабом, который пришел, чтобы унести их тарелки. Отшатнувшись, Критий буравит взглядом невозмутимого раба, который как ни в чем не бывало забирает у него тарелку с едой, к которой Критий почти не притронулся. Критий раздраженно наблюдает за тем, как исчезает его еда.

Раб знает, что скоро прозвучит трубный звук, возвещающий о возобновлении заседания. Ему нужно успеть собрать все тарелки, чтобы булевты вовремя вернулись к своим обязанностям, поэтому он не обращает внимания на гримасы Крития и спокойно удаляется.

Нерикий знает этого раба. Этот беотиец жил в усадьбе по ту сторону хребта Киферон, которой Нерикий в свое время управлял. Его отец и дядя погибли на войне, сам он попал в плен, а семья пока не может его выкупить. Впрочем, паренек неплохо приспособился к городской жизни, и Нерикий не удивится, если он останется в Афинах даже после освобождения.

– Его нужно выпороть! – огрызается Критий. – Рабы и метэки в Афинах совсем распустились. Побить их нельзя, поэтому они перед тобой даже не посторонятся! Времена такие, что мы, афиняне, стали рабами наших рабов! Вот у меня дома…

Щиты гоплитов отличались друг от друга и могли многое рассказать о своих владельцах [58]

Именно поэтому военнопленных вроде юного беотийца обычно не держат в частных домах. Формально невыкупленный пленник – обычный раб, но, если на свободе он принадлежал к классу гоплитов, рабский труд его не будет непосильным. Превратности войны таковы, что в один прекрасный день поработитель может сам оказаться невольным гостем вражеского города. А потому с такими пленниками обходятся достаточно мягко, зачастую поручая им неоплачиваемую работу в государственных учреждениях.

Среди пленных простолюдинов попадаются квалифицированные ремесленники. Таких рабов покупают и устраивают в мастерские; после этого раб занимается тем же, чем и любой другой ремесленник, с той только разницей, что раз в неделю хозяин приходит и забирает значительную часть его заработка себе. Обычно заранее оговаривается сумма, выплатив которую раб сможет снова стать свободным человеком. Люди, покупающие свободу в рассрочку, обычно этого стесняются. Как следствие, помыкать такими рабами не легче, а труднее, чем свободными людьми того же статуса.

– Если в городе живут богатые рабы, – жалуется Критий, – то рабовладельцу уже невыгодно, чтобы его раб тебя боялся. В Спарте мой раб боялся бы тебя, но в Афинах, если бы рабы боялись всех свободных, любой свободный мог бы вымогать деньги у богатых рабов. В Спарте такой проблемы нет: там у рабов вообще нет денег. А здесь раб думает, что он тебе ровня, если только ты не его хозяин. Я уже о метэках молчу! Прогнившая система.

В Афинах, в отличие от многих других греческих городов, рабы могут быть достаточно богатыми. А значит, их нужно защищать от вымогательств и грабежей, иначе свободные просто отнимут у них деньги. Рабы прекрасно понимают, что угрожать им вправе лишь их хозяева, и не раболепствуют перед другими людьми – даже перед раздражительным Критием.

Оказавшись в городе впервые, Нерикий тоже был несколько озадачен развязностью городских рабов. В деревне рабы ведут себя повежливее, но рабы рабам рознь. Управляя поместьями, к фракийцам и иллирийцам Нерикий относился почти как к домашнему скоту, к их надсмотрщику-македонцу – гораздо лучше, но тоже отнюдь не как к равному. А у юного беотийца есть свободные друзья, с которыми он по вечерам встречается в таверне.

– Я бы не сравнивал метэков с рабами при метэках, – замечает Нерикий. – Их это обычно обижает. Они могут проявить надменность, о которой ты говоришь, и расквасить тебе нос.

– И им ничего бы за это не было! – ворчит Критий. – В судах нынче аристократов лишают гражданских прав, штрафуют, отправляют в изгнание и даже казнят! Судьи действуют в интересах простолюдинов. О справедливости не заботятся, только о своей собственной выгоде!

Нерикий и Критий заходят в Толос. Здесь гораздо темней, чем на улице, и не успевают они проморгаться, как несколько булевтов принимаются болтать со своими соседями по скамьям или судорожно расправляться с едой, пока рабы не унесли и их тарелки. Нерикий вдруг понимает, почему Критий решил поговорить с ним на улице: здесь, в Толосе, он остался бы в одиночестве.

Нерикий и сам рад возможности покинуть Крития.

– Поспешим лучше в зал заседаний! – восклицает он. – Сегодня председательствует Андокид, а он не церемонится с опоздавшими.

Над всеми этими должностями стоит власть, имеющая верховные полномочия во всех делах; она приводит в исполнение вынесенные решения, вносит законопроекты, председательствует в народном собрании в тех государствах, где верховная власть принадлежит народу, ведь необходима же должность для созыва тех, кто главенствует в государстве. В некоторых местах эта власть называется пробулами, потому что они составляют предварительные решения; в демократиях же чаще – советом.

Аристотель. «Политика», 6.1322B[59]

Чтобы ни одна из фракций не располагала преимуществом, каждый день выбирают нового председателя буле. Председатель получает ключи от казны и архивов. Ежедневная смена председателей уменьшает вероятность того, что эти жизненно важные ключи попадут в руки саботажников или заговорщиков, планирующих переворот: никто точно не знает, кто будет сторожить их следующей ночью. За год в роли председателя успеют побывать две трети булевтов.

Сегодня после обеда булевтам есть чем заняться. Нужно утвердить повестку завтрашнего дня и вовремя опубликовать ее (народ хочет знать о планах совета). Затем будут слушать отчет комиссии, занимающейся подготовкой к Дионисиям. И конечно, речь пойдет о финансировании готовящейся сицилийской экспедиции. Чем скорее будет решен этот вопрос, тем скорее народное собрание либо одобрит весь проект, либо отправит его обратно в буле на доработку.

Нерикий знает, что Критий никуда не спешит: сегодня он – один из семнадцати. Каждый день семнадцать булевтов задерживаются в Толосе на восемь часов; за восемь часов до рассвета их сменяют другие. Председатель исполняет свои обязанности двадцать четыре часа без перерыва.

Таким образом, в Афинах всегда есть действующая власть. Послам, прибывающим поздно ночью, и гонцам со срочными известиями есть кому докладывать, а в случае пожара или беспорядков всегда есть кому отдавать приказы. Нерикий не сомневается, что, если нечто чрезвычайное случится сегодня вечером, любое предложение Крития натолкнется на возражения остальных шестнадцати булевтов.

Сам Нерикий надеется, что заседание кончится пораньше. Тогда он поспешит в район Колон, где в маленьком домике его ждут любимая женщина и охлажденное вино. Они выпьют его на балконе, наблюдая за тем, как садится солнце и тень холма Муз опускается на крыши района Мелита. Женщина родом с острова Хиос, и она наверняка придет в ярость, узнав, что Критий считает, будто метэки ничуть не лучше рабов.

А потом по темнеющим улицам Нерикий пойдет домой, в Лимны, к своей угрюмой женушке Тимеле, которая не умеет ни вести беседу, ни готовить, ни ткать, ни заниматься любовью. Такова, полагает Нерикий, цена, которую он платит за то, чтобы считаться уважаемым женатым человеком.

СТАРЫЙ ОЛИГАРХ

Эта глава также представляет собой переработку древнего текста. Рассуждения об афинской политике – это почти дословные цитаты из трактата того времени, известного под условным названием «Старый олигарх» (или «Псевдо-Ксенофонт»). С учетом того, что известно о политических взглядах и литературных амбициях Крития, никто бы не удивился, если бы именно он оказался тем самым старым олигархом.

Впрочем, существует мнение, что в действительности автор текста был сторонником демократии, поскольку он приводит ряд весомых контраргументов. Их я вложил в уста Нерикия.

Восьмой час дня (13:00–14:00)

Рабыня беспокоится

Афоя сопровождает Феокрита, спешащего домой. Они возвращаются из здания суда, где единокровный брат Феокрита Антифонт только что подал заявление с требованием выдать ему Афою и еще одну рабыню, Филелу.

Раздраженный Феокрит объявляет Афое, что он посоветовал Антифонту сложить это заявление несколько раз, чтобы было побольше острых углов, а затем засунуть его поглубже. Услышав об этом, Филела вздыхает с облегчением. Феокрит в ответ мрачно улыбается. Афоя знает, что, возникни такая необходимость, Феокрит подверг бы обеих пытке самостоятельно. Но Антифонт посягает на семейное наследство, и Феокрит не позволит этому хапуге портить его, Феокрита, ценных рабынь. Афоя молчит: она понимает, что опасность еще не миновала.

Антифонт не сдастся. Ему на руку то, что семья отказалась выдать ему рабынь для допроса, несмотря на серьезность обвинения: речь идет об убийстве афинского гражданина с помощью яда.

Четырнадцать лет назад человек по имени Филоней, друг ныне покойного мужа матери Феокрита, гостил у них перед тем, как отправиться по делам за границу. У Филонея была рабыня-наложница по имени Делетера. Перед отъездом Филоней собирался продать Делетеру в бордель. C этой частью истории согласны все.

Антифонт, однако, утверждает, что его мачеха предложила Делетере выход. Через свою рабыню, Филелу, она передала ей любовное зелье, которое сварила сама. Делетере предлагалось подмешать это зелье в вино, чтобы Филоней, выпив этого вина, снова в нее влюбился и передумал ее продавать. Разумеется, дозу снадобья должен был получить и отец братьев, пивший вино из того же сосуда, что и Филоней. Но какая жена не захочет, чтобы муж полюбил ее еще сильнее?

Мать Феокрита качает головой.

– Я не давала ей никакого зелья! Они – Филоней с твоим отцом – были тогда в Пирее. Если ты забыл, отец планировал сесть на корабль до острова Наксос, а Филоней как раз собирался совершить в порту жертвоприношение и отправился туда вместе с ним.

Все знают, что в Пирее с десяток мест, где можно раздобыть любовное зелье. Феокрит полагает, что отчаявшаяся Делетера попросила у какой-то колдуньи самую крепкую дозу. А еще все знают, что эффект от большинства любовных зелий кумулятивный: нужно каждый день добавлять жертве в еду по капле снадобья, чтобы страсть разгоралась медленно, но верно.

Однако у Делетеры времени было в обрез. Филоней собирался продать ее на следующий же день. А потому, раздобыв где-то зелье, она дождалась обеда и, когда мужчины велели ей подать им вино, напоила Филонея практически полной дозой. Остаток зелья выпил отец братьев. Филоней умер сразу, а отец братьев – через двадцать дней.

Впоследствии Делетера утверждала, что действовала одна. После убийства ее пытали, но она не назвала никаких соучастников, даже когда ей сломали кости. С тех пор прошло четырнадцать лет; и вот теперь, когда разгорелся спор о наследстве, Антифонт берется утверждать, будто зелье сварила его мачеха, а рабыни были ее сообщницами. Более того, он заявляет, что вместо «любовного» зелья его мачеха подсунула Делетере банальный яд.

В пользу версии семьи говорит то, что спустя четырнадцать лет рабыни по-прежнему живы. В конце концов, хладнокровная отравительница давно бы избавилась от лишних свидетельниц. Обе рабыни полностью во власти их хозяйки, матери Феокрита.

Поданное Антифонтом заявление означает, что он намерен силой вытянуть из рабынь «правду». Трудно представить, что обезумевшие от боли и ужаса женщины будут последовательно лгать, поэтому Антифонт требует подвергнуть предполагаемых сообщниц пытке. Разумеется, если семья все же передаст ему рабынь, и рабыни не скажут ничего подозрительного, все обвинения с матери будут сняты.

У Афои, однако, есть на этот счет большие сомнения. Дело было четырнадцать лет назад; у нее прекрасная память, но даже в спокойном состоянии она не может вспомнить подробности происходившего так давно, а если дойдет до пыток, боль и ужас в самом деле сведут ее с ума.

Все, что нужно Антифонту – чтобы показания Филелы и Афои отличались хоть чем-нибудь, чем угодно; любую мелочь он использует в качестве доказательства того, что рабыни лгут. За этим последуют еще более жестокие пытки, и в конце концов женщины готовы будут сказать что угодно, лишь бы боль прекратилась.

Афоя закрывает глаза. Она теряет дар речи, стоит только хозяевам взяться за плеть, и не в силах представить, как поведет себя при виде раскаленного железа. Ей трудно молчать, но она боится, что ее выгонят из комнаты.

Сама мать семейства в суд не ходила. Будучи женщиной, она не может самостоятельно представлять свои интересы: по закону защищать ее от обвинения в убийстве должны сыновья. Теперь Феокрит рассказывает ей о случившемся.

– Антифонт утверждает, что ты во всем созналась. Когда отец лежал на смертном одре, ты якобы подошла к нему и сказала, что сама изготовила яд. И даже уточнила, что воспользовалась отчаянием рабыни, вручив ей отраву под видом любовного зелья. Короче говоря, ты якобы призналась в убийстве, а несчастная обманутая девушка была всего лишь твоим орудием. Ах да, и, пока ты злорадствовала, Афоя стояла рядом.

Афоя вспоминает то время. Они действительно обе стояли у постели умирающего, ухаживали за ним и делали все, что велел врач. А Антифонт – он тогда был еще мальчиком – приходил лишь раз, может, два раза, думая, что его отец просто болен. Зато потом, решив, что может лишиться наследства, не отходил от отца ни на шаг.

Если верить Антифонту, тогда-то отец и поведал ему о страшном признании мачехи. В суде Антифонт заявил, что умирающий отец приказал ему отомстить убийце, и теперь, повзрослев, он исполняет священный долг, невзирая на то, как больно ему идти против своей семьи.

Феокрит заканчивает свой рассказ, и в воздухе повисает тишина. Афоя задумывается, почему отцу, который был в состоянии потребовать от сына такую страшную клятву, не пришло в голову попросить того же сына позвать чиновника, чтобы тот помог ему изменить завещание и лишить жену-убийцу наследства. Заодно он мог бы сам ее и обвинить. Но по какой-то причине он ничего такого не сделал.

Гетера предстает перед судом [60]

– Увы, – говорит Феокрит, уже подумавший о том же, – Антифонт может заявить, что мать запрещала ему выходить из дома. Он ведь тогда был еще ребенком. – А врач? – спрашивает Афоя. Разве могла мать удерживать в доме врача? И могла ли она помешать Антифонту поговорить с ним, а ему – побеседовать с больным? Можно было догадаться, что сторона защиты задаст все эти вопросы. Разумеется, именно поэтому Антифонт и выдумал «признание» матери, свидетельницей которого якобы стала Афоя. Он в отчаянии. Если он не сможет выбить признание из рабынь, дело развалится, а если мать не признают виновной, наследства он не получит.

– В любом случае дойдет до суда, – цинично говорит Феокрит. – Своих жен афинские домовладельцы боятся сильней, чем спартанцев. Кажется, что мужья мрут как мухи, столько ходит слухов о женах-отравительницах. Общество настроено так, что архонты непременно потребуют открытого судебного разбирательства.

– И я буду Нессом, а Филоней – Гераклом, – криво усмехается мать.

Согласно известному мифу, Геракла убила его собственная жена, которая, думая, что дает ему любовное зелье, отравила его ядом, обманутая коварным кентавром по имени Несс.

Феокрит качает головой.

– Нет, на это он не пойдет. Параллель слишком очевидная – присяжные могут догадаться, что эта история его и вдохновила. Судя по тексту его заявления, ты будешь Клитемнестрой.

– Клитемнестрой? – замечает мать. – Ну, это я переживу.

Она принимает театральную позу.

Афоя не сильна в мифологии, но она догадывается, о чем речь. Клитемнестра была единоутробной сестрой Елены Троянской, но это не первое, о чем люди вспоминают, услышав ее имя. Пока ее муж участвовал в Троянской войне, она закрутила роман с его двоюродным братом. Большинству афинских мужчин эта проблема близка. Им нередко приходится отправляться на войну, оставляя своих жен дома одних (по крайней мере, им хотелось бы в это верить). Когда муж Клитемнестры наконец вернулся с войны, покрытый пылью от долгой езды на колеснице, любящая супруга приготовила ему ванну и зарубила его, пока он мылся.

Конечно, и помимо запретной любви у Клитемнестры имелись причины желать мужу смерти. Прежде чем стать ее мужем, он убил ее первого супруга, затем изнасиловал и похитил ее саму, а позднее принес их общую дочь в жертву, чтобы отправиться в Трою с попутным ветром [61]. Но об этом афинские мужья вспоминают редко; в основном Клитемнестра приходит им на ум, когда жены предлагают приготовить им ванну.

Афоя знает, что, если Антифонту удастся убедить присяжных в сходстве его мачехи с Клитемнестрой, ему будет значительно легче добиться обвинительного вердикта. Если присяжные признают мать семейства виновной, все наследство отца достанется Антифонту. Своей доли лишатся и сыновья от второго брака – дети осужденной отравительницы. Даже дом у них отберут.

В отсутствие показаний Афои и Филелы обвинения Антифонта безосновательны. Он наверняка попытается сыграть на свойственных всем мужьям сомнениях в верности жен. Он будет взывать к небесам, требуя «справедливости», прикрываться образом несчастного умирающего, не способного отомстить убийце-жене. Вряд ли этого будет достаточно, чтобы присяжные пошли у него на поводу, но он попытается вдохновить толпу на расправу над женщиной.

Феокрит набрасывает план защитительной речи. Прежде всего он раскроет истинные мотивы Антифонта. Это не месть за убийство четырнадцатилетней давности – убийство, которого в любом случае просто не было. Это обычная алчность здесь и сейчас. Обвинения трещат по швам, невиновность матери Феокрита настолько очевидна, что он не позволит просто так калечить своих рабынь. Спустя столько лет можно обвинить кого угодно в чем угодно: улик давно нет, даже воспоминания притупились. От того, как присяжные отнесутся к этому делу, зависит, сможет ли кто-то безосновательно обвинить их в будущем.

Его брата эти доказательства не убеждают.

– Он взывает к эмоциям, а мы – к разуму; его доводы ярче. Но ты старший брат; я сделаю, как ты скажешь.

Вслед за ним Афоя и Филела выходят из комнаты, но Афоя задерживается у двери, чтобы подслушать разговор.

Думая, что они с матерью остались одни, Феокрит тихо говорит ей:

– Не хотел говорить это при рабынях на случай, если они задумают убежать или что-нибудь в этом роде… Но я обсудил это дело с друзьями. Наш отказ выдать рабынь на руку Антифонту. Чтобы тебя точно оправдали, нам, возможно, придется согласиться на их допрос…

– Нет! – отвечает мать, и резкость, с которой она это произносит, явно удивляет Феокрита. А вот Афоя не удивлена. Напрягаясь, она пытается разобрать бормотание сына.

– Не знал, что ты так о них беспокоишься… Мы позовем лучших докторов…

– Не смей! – свирепо шепчет мать. – Твой отец оказался крепче, чем я ожидала! Я призналась, но он все никак не умирал, а этот крысеныш Антифонт так и норовил поговорить с ним! И да, Афоя меня подслушала, чтоб ее!..

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ДЕЛА

Эта глава основана на реальных событиях. Они описаны в одной из пятнадцати сохранившихся речей афинского оратора Анти-фонта, озаглавленной «Против мачехи по обвинению в отравлении». Большинство экспертов считают, что эта речь была создана в первой половине 410‐х гг. до н. э.

Предполагается, что, когда Антифонт стал успешным оратором, он наконец решился раскрыть страшный семейный секрет. Или же он поспорил с единокровными братьями о наследстве отца и состряпал ложное обвинение в адрес мачехи.

Увы, доводы стороны защиты до нас не дошли. Не знаем мы и того, какой вердикт вынесли присяжные. На суде Антифонт напирал на отказ семьи мачехи предоставить рабынь для допроса. В остальном его речь – сплошная риторика и голословные обвинения. Беспристрастные присяжные не признали бы мачеху виновной на основании таких обвинений. К сожалению, афинские присяжные не всегда отличались беспристрастностью.

Девятый час дня (14:00–15:00)

Скороход отправляется в Спарту

Не многие знают, что в беге на длинные дистанции человек в хорошей физической форме может опередить лошадь. Лошадь весит гораздо больше и питается травой и зерном, а ни то, ни другое не является высококалорийной пищей. Кроме того, лошади – животные умные и противятся, когда их заставляют очень долго бежать с очень высокой скоростью.

Лабр – скороход, один из лучших гонцов-гемеродромов, которые относятся к коням как к трусливым хлюпикам. Как и многим гемеродромам на пике формы, ему чуть больше сорока лет. У него загорелое и обветренное лицо с глубокими морщинами вокруг голубых глаз – следствием того, что он постоянно щурится, вглядываясь в даль.

Самая длинная дистанция для бега на Олимпийских играх – долих, то есть всего лишь 24 стадия (примерно 4,2 км). Для Лабра это все детские забавы. Если нужно быстро добежать до одного из демов Аттики или доставить срочное послание из Фив в Беотию, смело нанимайте юношу лет двадцати; но долгий путь до Спарты выдержит лишь зрелый скороход, которому хватит сил и духа продолжать изнурительный бег, в то время как двадцатилетний разрыдается на обочине. Некоторые «длинные дистанции» гораздо длиннее других. Чтобы подготовиться к ним, требуются десятилетия тренировок.

Гонец, возвещающий о победе при Марафоне [62]

Скороход, направляющийся из Афин в Спарту, не может не думать о Фидиппиде. Более семидесяти лет назад (в 490 г. до н. э.) Фидиппид проделал тот же путь, который предстоит Лабру. Обстоятельства тогда были чрезвычайные: персидское войско высадилось близ Марафона с целью уничтожить Афины. Фидиппида послали в Спарту с просьбой о помощи. Если верить историку Геродоту, Фидиппид прибыл в Спарту «на второй день».

Здесь необходим контекст. Предположим, что Фидиппид стартовал у афинского булевтерия, а финишировал у спартанской герусии; это значит, что ему пришлось пробежать 1400 стадиев (245 км) менее чем за сорок часов. Причем бежал он в месяце метагитнионе (конец августа – начало сентября), когда в Греции стоит страшная жара. Лабр рад, что его отправили в Спарту весной, когда погода значительно лучше. С другой стороны, на высоких перевалах Тегеи его ждет жуткий холод.

СПАРТАТЛОН

В 1982 г. офицер Королевских ВВС Великобритании, вдохновившись историей Фидиппида, решил проверить, возможно ли в принципе пробежать расстояние от Афин до Спарты менее чем за двое суток. Не найдя никого, кто знал бы ответ на этот вопрос, он самостоятельно пробежал эти 245 км, уложившись в 38 часов. С тех пор так называемый «Спартатлон» считается золотым стандартом для бегунов на длинные дистанции. Из нескольких сотен атлетов, решившихся на столь изнурительный забег, лишь немногие преодолели Коринфский перешеек. Ни один из современных бегунов не пытался на следующий же день стартовать в обратном направлении.

Сообщение спартанцам Лабр должен передать устно. Впрочем, ему выдали и документ с официальной печатью Афин, по сути, предписывающий скептикам «верить этому человеку». Этот документ находится в маленькой сумке, которую он закрепляет на спине так, чтобы не вспоминать о ней до тех пор, пока ему не понадобятся инжир и вяленое мясо.

В сумке есть и фляга с водой, но она меньше, чем можно было бы подумать. Как любому скороходу, Лабру прекрасно известны все родники, встречающиеся на пути. В любом месте он с точностью до нескольких минут может сказать, сколько осталось бежать до ближайшего источника. А еще Лабр берет с собой небольшой флакон масла. На скороходах свободные туники, но гонец, не смазывающий себе соски, рискует финишировать с огромным кровавым пятном на груди.

Начало пути – самый легкий этап: входя в ритм, Лабр расслабляет мышцы и получает от бега настоящее удовольствие. Эти простые движения заставляют его забыть о скуке и мелких неурядицах повседневной жизни. Друзья Лабра отмечают, что он становится сам не свой, стоит ему провести всего несколько дней без изнурительной физической нагрузки.

В данный момент Лабр вприпрыжку бежит на запад вдоль Священной дороги. Справа от него виднеются рощи Академии, а впереди – речка Кефис (первая остановка для питья). Пока он бежит босиком, шлепая ногами по твердой пыльной земле. К кожистым подошвам своих ног скороход относится столь же трепетно, как кавалерист – к своему коню, а гоплит – к своей паноплии. Стопы для него – рабочий инструмент, и он тщательно ухаживает за кожей, смазывая ее маслом. К концу пути ссадины и трещины могут превратиться в кровоточащие раны.

Дальше Священная дорога тянется на восток вдоль длинного горного хребта Эгалей. С вершины Лабру – как и участникам Элевсинских мистерий, ежегодно проходящим по Священной дороге, – откроется вид на Элевсинский залив, мерцающий в лучах послеполуденного солнца, и на белоснежный храм, притаившийся между морем и Фриасийской равниной.

Всякий раз, проносясь мимо этих мест, Лабр думает, что должен принять давнее предложение одного из коллег и отправиться в этот храм, чтобы быть посвященным в священные ритуалы. В чем заключаются эти ритуалы, непосвященным неведомо, ведь участники клянутся не раскрывать их содержание. Более того, за нарушение этой клятвы в Афинах предусмотрена смертная казнь. Ритуалы, безусловно, древние: по некоторым оценкам, они проводятся каждый год вот уже тысячу лет.

Все знают, что мистерии как-то связаны со смертью и возрождением, богиней Деметрой и ее дочерью Персефоной. Об остальном непосвященные строят догадки в трактирах. Аид, страшный владыка подземного мира, похитил Персефону, чтобы сделать ее своей невестой. От негодования и горя Деметра, богиня земледелия, запретила земле плодоносить.

Чтобы им не пришлось властвовать над одной лишь бесплодной пустыней, олимпийские боги заставили Аида отпустить похищенную невесту. Однако, находясь в подземном царстве, Персефона съела три гранатовых зернышка, и поэтому она вынуждена возвращаться туда каждый год. С тех пор каждый год Деметра устраивает забастовку, пока Персефона не вернется из владений Аида. После ее возвращения начинаются дожди, и земля принимается обильно цвести.

Возможно, именно в Элевсине Персефона является из подземного мира, а Деметра встречает ее перед взорами благоговеющих иерофантов. Но такие догадки строят лишь шепотом, чтобы власти не отправили в гости к Аиду самих любопытствующих.

Осенью вновь похищаема ты для брачного ложа,

Ты одна – и жизнь, и смерть для людей многобедных,

Ферсефона – всегда ты несешь и всегда убиваешь.

Внемли, блаженная, из-под земли урожай посылая,

Дай процветание в мире, здоровье с целящею дланью,

Благополучную жизнь, что под тяжкую старость приходит

В царство твое, о царица, к Плутону, чья благостна сила.

Орфический гимн Персефоне[63]

Размышляя об этом, Лабр проносится по Священной дороге. Его движения легки: когда пробегаешь шесть марафонских дистанций туда и обратно, устойчивый ритм погружает организм в состояние, подобное трансу. Можно порассуждать о разных вещах, не как обычно, когда мысли еле успевают одна за другой, а спокойно и неторопливо. От разума требуется только выносливость, и гонцу полезно думать о чем угодно, кроме невозможных требований, которые он прямо сейчас предъявляет к своему телу.

До самого Кефиса простираются окрестности Афин. Вдоль дороги тянутся земельные угодья, которые охраняют собаки, – Лабру порой хочется истребить их как вид – выбегающие на дорогу и облаивающие скороходов. Всюду ячменные поля и густые рощи олив, листья которых покрыты слоем пыли. Здесь много молодых деревьев, а на сучковатых стволах старых нередко встречаются черные подпалины.

Это работа спартанцев. За время последней войны они поняли, что уничтожить оливковую рощу не так-то просто. Можно вырубить деревья, но через несколько лет из их корней прорастут новые. Выкорчевывать пни тяжело и утомительно, особенно для спартиатов, привыкших, что физическим трудом за них занимаются другие. Что до поджогов – по крайней мере, здесь не сработало и это, поскольку деревья с подпалинами вот-вот начнут плодоносить.

Но Лабру доводилось пробегать мимо этих мест и в прошлые годы, кода деревенские дома лежали в руинах, а в полях не было скота. Он своими глазами видел опустошение и горе, которые набеги спартанцев принесли простым людям Аттики. Афины – центр Афинского государства, но большинство афинян в городе не живут. Они живут в де-мах – небольших поселениях, разбросанных по Аттике. Их обитатели – как мужчины, так и женщины – каждый день покидают свои дома и работают в поле: ухаживают за плодовыми деревьями, пашут землю, пасут скот, а затем возвращаются к своим очагам и древнейшим ритуалам деревенской жизни.

Лабр и сам вырос в деревне, поэтому он намерен использовать все свое красноречие, чтобы убедить спартанскую герусию поверить Афинам. Да, Афины собрали могучий флот. Да, афинская армия больше и мощнее, чем когда-либо прежде. Но эта разрушительная сила не угрожает Пелопоннесу. Председатель буле хочет донести до геронтов, что это слова самого Никия, который заключил мир, положивший конец предыдущей войне, и всегда честно вел дела со спартанцами.

Лабр перебегает на другую сторону дороги, чтобы не столкнуться с запряженной волами повозкой, едущей в город, и вновь думает о том, почему именно ему поручили доставить это послание. Афиняне без проблем могли усадить какого-нибудь упитанного и изнеженного посла на корабль, который бы легко пересек Саронический залив и достиг порта Гитий. Оттуда рукой подать до Спарты, где посол мог бы выступить перед герусией безо всяких скороходов.

Лабру не приходит в голову, что его искренняя речь может показаться геронтам более убедительной, чем выступление любого посла. Спартанцы – народ простоватый, который весьма подозрительно относится к тому, что они называют афинской изощренностью (не то чтобы самим спартанцам не была свойственна изощренность, просто они предпочитают, чтобы она не бросалась в глаза). Политика не послушают, а вот немолодой сухощавый атлет, способный на то, что под силу не каждому спартиату, наверняка произведет на них впечатление.

…стратеги прежде всего отправили в Спарту глашатаем афинянина Фидиппида, который был скороходом… <…> …выше Тегеи ему явился бог Пан. Бог окликнул Фидиппида по имени и велел сказать афинянам, почему они так пренебрегают им, тогда как он благосклонен к афинянам… <…> …этот Фидиппид <…> на второй день прибыл в Спарту. Там он предстал перед властями и сказал вот что…

Геродот. «История», 6.105–106[64]

Река уже близко, и Лабр мысленно отмечает первую из нескольких десятков точек на своем пути. Никто не может взять и добежать сразу до Спарты, а вот пробежка до Кефиса – прекрасный послеполуденный отдых. Оттуда уже недалеко до храма Афродиты на высоком перевале, ведущем в Элевсин. Затем, уже после заката, предстоят два следующих этапа: сперва нужно пробежать равнину – это легко, и там можно дважды остановиться попить, – а потом по холмам добраться до укрепленного города Энои. И вот уже Аттика позади, и остается пересечь Беотию, чтобы в предрассветные часы достичь Коринфа – первой точки, где можно будет по-настоящему отдохнуть.

В Коринфе пора взглянуть на звезды, потому что треть пути позади. Лабр предпочел бы пересечь Коринфский перешеек раньше намеченного, чтобы у него в запасе осталось немного времени. Это время он хочет использовать, чтобы справить нужду на обочине, попить воды подольше и помедленнее и поупражняться, чтобы размять уставшие мышцы. После Коринфа предстоит очень трудный этап: необходимо преодолеть высокий перевал в нижней части перешейка, простирающийся до равнины, на которой расположен древний город Тегея. Здесь царит жуткий холод, высасывающий энергию из уже и без того почти истощенного тела.

Именно здесь знаменитому Фидиппиду явился великий бог Пан, призвавший гонца стараться еще сильнее. Лабра это не удивляет: скороходы испытывают такое напряжение, что границы реальности становятся для них исключительно тонкими. Он не без удовольствия вспоминает о том, как во время точно такого же путешествия из лесной чащи возникло и какое-то время скакало рядом с ним целое стадо кентавров. Лабр все еще гадает, встретились они ему на самом деле или только привиделись, но он был бы рад снова пережить нечто подобное.

У Тегеи утреннее солнце будет слева от него; бежать придется под гору, а это вовсе не так удобно, как может показаться. Бег под гору – это дополнительная нагрузка на суставы, а к этому времени в организме начинаются неизбежные разрушительные процессы: он сжигает мышцы, чтобы восполнить недостаток энергии, и не успевает избавляться от накопившихся отравляющих веществ. Каждый скороход борется с этим по-своему; Лабр предпочитает свежие фрукты, и побольше: перед тем как отправиться в дальний путь, он питается только фруктами и нежирным мясом.

После Тегеи придется бежать под палящим полуденным солнцем; здесь дезориентированный Лабр наверняка пожалеет, что ему приходится зарабатывать на жизнь, носясь по жаре на свинцовых ногах и гадая, скольких ногтей он лишится на этот раз. Но Лабр уже бывал там, и, хотя он не горит желанием еще раз ощутить это отчаяние, он точно знает, что хуже уже не будет – ни физически, ни морально. А осталось всего-то две марафонские дистанции.

Гермес [сын и вестник Зевса]: Вот сейчас я только что вернулся из Сидона, от сестры Кадма, куда Зевс послал меня посмотреть, как поживает его любимица; не успел еще я перевести дух, а он уже посылает меня в Аргос навестить Данаю, а на обратном пути оттуда «зайди, – говорит, – в Беотию повидать Антиопу». Я не могу больше!..

Майя [мать Гермеса]: Оставь эти жалобы, сынок. Ты еще молод и должен прислуживать отцу, сколько он ни пожелает. А теперь, раз он посылает тебя, беги поскорее в Аргос и затем в Беотию, а то он, пожалуй, побьет тебя за медлительность…

Лукиан. «Диалоги богов», 4(24)[65]

Лабр прибудет в Спарту поздно вечером и сообщит о своем прибытии эфорам. После этого в особом помещении для гонцов он проспит как убитый до середины утра, затем выступит перед герусией и вернется в свою комнату, снова ляжет и проснется только на рассвете. Только тогда он будет готов к настоящему испытанию – обратной дороге в Афины.

Десятый час дня (15:00–16:00)

Гоплит приходит в ярость

Шагая к воротам порта, гоплит лениво разглядывает городские стены. Где-то там, рядом с бастионами, находится надгробие его прадеда. В Афинах это популярный вид досуга: бродить у городских стен и отыскивать застрявшие в них частицы семейной истории.

Нынешние стены Афин были построены в спешке. Все началось при Фермопилах. Послушать спартанцев, так можно подумать, что Фермопильское сражение (480 г. до н. э.) окончилось великой победой. На самом деле все было наоборот. При Фермопилах спартанцы царя Леонида были разбиты превосходящими силами завоевателейперсов. Спартанцы сражались доблестно и отчаянно, но все-таки были побеждены (персам пришлось биться со спартанцами вместо того, чтобы просто проплыть мимо, потому что путь их судам преградил греческий флот. Эти – в основном афинские – корабли сделали на море то, что не удалось Леониду на суше. Ныне об этом мало кто помнит. Поэты предпочитают скучным практичным победам бессмысленные, но героические поражения).

После Фермопил месть персов обрушилась на Афины. Движимые извращенной яростью, они сровняли город с землей, полностью уничтожив его защитные стены. Без стен греческий город беспомощен, словно улитка без раковины. Неудивительно, что афиняне содрогнулись, когда, после того как персы были отброшены, спартанцы заявили: «Афинам не нужны стены. Достаточно нашей защиты. Друзья друзьям помогают. Мы ведь друзья? Если нет, мы сильно обидимся».

Когда возводились нынешние стены, гоплит, который теперь их рассматривает, еще даже не родился. Его отец был еще ребенком, но даже в столь юном возрасте его привлекли к строительству. Фемистокл, руководивший Афинами в ту пору, велел гражданам возвести стены как можно быстрее, а сам отправился в Спарту, чтобы убедить спартанцев, что афиняне ничем подобным не занимаются.

В отчаянии афиняне пустили в дело весь имевшийся у них камень. По всему городу лежали груды камней – отступающие персы попытались разрушить все, что не смогли сжечь или разграбить, – но даже уцелевшие дома пришлось разобрать, чтобы вделать тяжелые камни из них в стремительно росшие стены. Потому-то афинские стены и представляют собой такую мешанину: там – колонна, там – кусок фриза, повсюду булыжники, кое-как отесанные стамеской и пригнанные друг к другу.

Пока строились стены, всех, кто направлялся на Пелопоннес, вежливо вынуждали задержаться в Афинах. Но, конечно, слухи о такой большой и важной стройке не могли не просочиться в долину Эврота, где расположена Спарта. Находившийся там Фемистокл по-прежнему все отрицал. Слухи, однако, не прекращались, и тогда он объявил, что пошлет в Афины делегацию, чтобы выяснить, как обстоит дело.

Делегация в Спарту не вернулась, а стены росли все выше и выше. Когда у строителей все-таки закончились подходящие камни, они добрались до установленных за городом надгробий – так прадед гоплита и оказался у бастиона. К тому времени Фемистокл признал, что у Афин в самом деле появились новые стены – высокие, прочные, прекрасно охраняемые. И спартанцы уже ничего не могли с этим поделать.

Стены были возведены наспех, но с задачей своей справились. Когда за неизбежным распадом антиперсидского союза последовал столь же неизбежный конфликт Спарты и Афин, спартанцы дошли до афинских стен, но взять город им оказалось не под силу. Это гоплит видел своими глазами. К тому времени он уже был эфебом и гордо стоял в полном вооружении рядом с отцом.

Сегодня он исполняет обязанности часового. В мирное время единственная опасность, грозящая часовому, – заснуть на посту от скуки. Он рад, что сегодня ему не придется патрулировать городские стены с их неровными ступенями и коварными наклонами. Вместо этого он прогуляется вдоль Длинных стен, а затем займет пост с видом на гавань.

Длинные стены – полная противоположность городских. Их афиняне начали строить, когда город разбогател благодаря шахтам Лавриона и взносам невольных союзников. Эти стены возведены на твердом известняковом фундаменте из специально подобранных и тщательно отесанных камней. Идти до Пирея по самим этим стенам даже легче, чем между ними.

Длинными стенами называются две параллельные стены, расстояние между которыми составляет пятьсот шагов. По сути, они превращают город в своего рода остров: армии захватчиков могут опустошить окружающую сельскую местность, но, пока за Афинами сохраняется превосходство на море, город можно снабжать через порт Пирей, перевозя грузы под защитой Длинных стен. Осаждающим остается только глазеть на то, как с высоты бастионов какой-нибудь афинский солдат приподнимает тунику, демонстрируя врагам свой зад.

Афины и Пирей – такие разные города, соединенные Длинными стенами [66]

Юный гоплит уже готов подняться по каменным ступеням на бастион у ворот порта, как вдруг его кто-то весело окликает. Под навесом уличной таверны сидит старик, в котором гоплит сразу же узнает одного из самых знаменитых жителей города – драматурга Софокла.

Софокл обращается к друзьям, сидящим с ним за столом:

– Вот один из героев нашего города – гоплит, охраняющий нас от врагов!

Он машет рукой, приглашая гоплита к ним присоединиться. Гоплит медлит – но ведь это Софокл. Разве можно ему отказать?

Этот человек руководил хором, исполнявшим пеан – торжественную песнь в честь богов – в благодарность за победу при Саламине. Он был другом Перикла и собутыльником военачальника Кимона. Четверть века назад, во время войны с Самосом, он и сам командовал войсками. В общем, это человек известный и влиятельный, у него известные и влиятельные друзья, и, если гоплит не желает весь следующий месяц чистить сортиры, ему следует вести себя повежливее. Гоплит подходит к Софоклу.

– Садись, мой мальчик, садись, – добродушно говорит Софокл.

– Я, эмм, скоро должен быть на посту, – нервно произносит гоплит, присаживаясь на край скамьи рядом с драматургом.

Один из приятелей Софокла наливает из глиняного кувшина вина, доливает до краев воды и угощает гоплита, который слабо качает головой.

– Ему нельзя пить, он же на посту! – говорит Софокл осуждающим тоном. – А вот я выпью. Осторожно, она полная! Передай ее мне, но медленно-медленно, как гетера любовнику…

Гетера – это нечто среднее между куртизанкой и элитной проституткой.

– Теперь ты его в краску вогнал! – говорит приятель Софокла. – Как там писал поэт Фриних? «Свет любви на багровых щеках пылает» [67]. Красота!

СОФОКЛ

Софокл родился в деме Колоне в 496 г. до н. э., вскоре после битвы при Марафоне. Он прожил девяносто лет и умер незадолго до конца Пелопоннесской войны. Большую часть своей жизни он был плодовитым драматургом, сочинив около 123 пьес, последнюю из которых – прославленную трагедию «Эдип в Колоне» – закончил незадолго до смерти, спустя шестьдесят два года после первой победы на драматических состязаниях, одержанной им в 468 г. до н. э.

Трагедии Софокла о Фивах – прежде всего, об Эдипе – возвели афинский театр на новый уровень. Семь дошедших до нас пьес его авторства по сей день регулярно ставятся в театрах всего мира.

– Ты, конечно, знаток поэзии, – говорит Софокл, – но Фриних был не прав, когда назвал щеки красавца багряными. Если бы живописец намазал щеки этого мальчика багровой краской, это вовсе не показалось бы нам красивым. Поэтому не нужно сравнивать красивое с некрасивым.

Смущенный гоплит прекрасно понимает, какая жестокость скрывается за этими добродушными пьяными насмешками. Понимает он и то, что его лицо вот-вот запылает не румянцем, а гневом. Он собирается передать чашу Софоклу и удалиться – к Аиду вежливость!

– У тебя тут какая-то щепка! – говорит драматург гоплиту, указывая на чашу с вином. – Убери ее, будь добр. Ты же хочешь, чтоб мне было вкусно? Нет! – морщится Софокл. – Не пальцем! Мало ли, что ты сегодня трогал… Чаша полная, просто сдуй…

Наклонившись над чашей, гоплит складывает губы, но не успевает он подуть, как Софокл хватает его за руку и награждает долгим, страстным поцелуем. Потрясенный гоплит цепенеет, а остальные принимаются хлопать и одобрительно кричать. По какой-то причине все мысли юноши сосредоточены на том, как поставить чашу на стол, не пролив вина. Сделав это, он чувствует, что язык поэта проникает ему в рот. Приложив усилия, гоплит вырывается из объятий Софокла и вскакивает на ноги.

– Ловко ты с ним управился! – говорит один из приятелей драматургу, который явно доволен собой.

– Это я учусь стратегии, друзья! Перикл говорил, что стихотворец из меня славный, а вот стратег – никакой. Но разве не удалась мне эта стратагема?

Однажды, когда он вместе с Софоклом участвовал в морской экспедиции в должности стратега, и Софокл похвалил одного красивого мальчика, Перикл ему сказал:

«У стратега, Софокл, должны быть чистыми не только руки, но и глаза».

Плутарх. «Перикл», 8[68]

Они уже не обращают внимания на гоплита, который поворачивается к ним спиной и уходит, дрожа от бессильного гнева и унижения. Поднимаясь на бастион, он слышит одно-единственное саркастическое «прощай!».

Дождавшись инспекции командира, гоплит подает официальную жалобу. Но командир к его жалобе глух. Наклонности Софокла известны всем, и гоплит должен был догадаться, что его ждет, когда сел выпить с драматургом вина. Да и все равно уже ничего нельзя сделать. В тот момент гоплит еще не заступил на пост, а значит, Софокл даже не мешал караулу. Конечно, гоплит может попросить своего отца подать жалобу от его имени, если не боится нажить врагов, но оно того не стоит. Он знает, что лучше всего ему просто об этом забыть. В конце концов, это была всего-навсего грубая шутка.

СОФОКЛ-РАЗВРАТНИК

Инцидент с чашей упомянут у Афинея в «Пире мудрецов» (13.81). Я заменил обед на Хиосе на таверну в Афинах, а юношу по имени Гермесилай – на молодого гоплита. В остальном все произошло в точности как описано здесь – даже реплики взяты из античного текста.

Товарищ гоплита по караулу тоже относится к произошедшему философски.

– Конечно, этот Софокл – извращенец. Нормальных мужчин привлекают мальчики-подростки. А пытаться сделать эроменом взрослого мужчину – это противоестественно! Если бы это не был Софокл, кто-нибудь бы уже принял меры… Кстати, ты слышал историю про Софокла и Еврипида? Не зря говорят – седина в бороду…

Гоплит живет довольно уединенно в родительском доме. Но ему не хочется казаться слишком наивным и оторванным от жизни, поэтому он осторожно просит товарища продолжать.

Часовой начинает рассказ. Однажды за городскими стенами Софокл встретил деревенского мальчика. Этот мальчик, по-видимому, давно привык оказывать опеределенные услуги богатым старикам, и они с Софоклом быстро обо всем договорились. Кончилось все тем, что двое лежали на земле на плаще мальчика, прикрывшись плащом Софокла. Но затем мальчик встал и убежал, прихватив с собой плащ Софокла.

Плащ был дорогой, а взамен Софоклу достался вонючий детский плащик из дешевой эвбейской шерсти. Старый развратник додумался пожаловаться на вора прилюдно. Все над ним посмеялись, а Еврипид тут же сочинил эпиграмму о том, как в аналогичной ситуации лишился рассудка, но не плаща. Софокл ответил эпиграммой о связи Еврипида с женой торговца-фракийца.

Закрыв глаза, часовой читает по памяти [69]:

Гелиос, о Эврипид, а не мальчик меня, распаляя,

Так обнажил; а тебя, жен обольститель чужих,

Ветер студеный застиг. Тебе не пристало Эрота

В краже одежды винить, сея в чужой борозде[70].

– Слушай, – добавляет вдруг он, – когда кончится наша смена, пойдем в таверну, вон ту, у причала. Выпьем чашу-другую вина, и я познакомлю тебя с Афиной! Как ни странно, она не очень мудра, зато очень общительна… И у нее нет седой бороды, ведь она лет на пятьдесят младше твоего последнего любовника. Что скажешь?

ГОМОСЕКСУАЛЬНОСТЬ В ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ

В Древней Греции гомосексуальности в буквальном смысле не существовало. В действительности этот термин возник менее двухсот лет назад. Древние афиняне относились к сексу совершенно иначе. Вкратце: если мужчина играл в половом акте активную роль, к нему относились как к нормальному мачо, а пассивная роль отводилась рабам, подросткам, проституткам и, разумеется, женам.

Влечение к мальчикам-подросткам, за которое в наши дни можно получить большой тюремный срок, в афинском обществе приветствовалось. Взрослый афинянин проявлял интерес к развитию юного любовника, дарил ему маленькие подарки и исполнял роль его наставника, пока тот сам не становился бородатым мужчиной. После этого в их отношениях не было места эротике, хотя двое могли на всю жизнь остаться друзьями.

Взрослый мужчина, игравший в отношениях с другим мужчиной пассивную роль (pathetikos), становился объектом насмешек. Именно такого человека Аристофан называет «задастым» (euryproktos).

Одиннадцатый час дня (16:00–17:00)

Капитан заходит в гавань

– Вижу Канфар! – кричит один из матросов, и в его голосе слышится явное удовлетворение.

Палеонавт облегченно вздыхает и бросает бесстрастный взгляд на воду в трюме корабля. Утренний шторм утих, и прямо сейчас «Нереида» движется на северо-запад под парусом. С бурным морем старушка не дружит: взлетев на гребне или угодив в ложбину волны, «Нереида» всякий раз предательски скрипит, а морская вода проникает между изъеденными солью балками, сводя на нет усилия мастеров, всю зиму старательно конопативших судно. Впрочем, в тихой гавани уровень воды в трюме не поднимется чересчур высоко, а занятые ее выкачиванием моряки не успеют попасть в какую-нибудь передрягу.

Разминая больные суставы, Палеонавт встает с трюмной помпы и взбирается на палубу, чтобы посмотреть на приближающуюся гавань. Он гадает, сколько еще таких плаваний выдержат они с «Нереидой». Оба далеко не молоды; обоим давно пора ограничиться портами Понта Эвксинского (Черного моря) и перевозить пассажиров и грузы вдоль берега, раз в несколько дней возвращаясь домой, в гавань Нимфея, с безделушками и подарками для внуков. В очередной раз Палеонавт обещает себе, что больше не повезет зерно в Афины.

Непросто отказаться от путешествий, которые приносят такую большую прибыль. Афинянам очень нужно импортное зерно, и они всячески поощряют тех, кто готов им его доставить. Прежде всего, рисков практически нет – не считая, конечно, того, что «Нереида» вполне может затонуть. О цене Палеонавт еще в Нимфее договорился с агентом афинского ситона, чиновника, ответственного за закупку зерна. Необходимые средства он занял у того же агента по ставке 15 % годовых под залог корабля. На следующий день он пошел торговаться с местными оптовиками, скупающими зерно у жителей внутренних районов. Нужно было приобрести 300 амфор (около 6200 литров) зерна по такой цене, чтобы прибыль от его продажи в Афинах составила минимум 85 %. Заранее договорившись с агентом, Палеонавт вышел в море, точно зная, сколько заработает, если плавание окончится успешно.

Еще придется заплатить десятипроцентную пошлину в Халкидоне, где кончается Понт Эвксинский, портовый сбор в Пирее и жалованье трем матросам, но эти расходы компенсируются доходами от продажи груза, который он закупит в Афинах. Таким образом, прибыль поставщику зерна практически гарантирована. А если «Нереида» все же затонет, афинские власти погасят его долг.

Несентиментальный Палеонавт никогда не признается даже себе самому, что прибыль не единственная причина, по которой он регулярно возит зерно в Афины. «Нереида» и при попутном ветре движется медленно, но чем дольше приходится плыть, тем дольше может он наслаждаться этим чувством полной свободы, когда над ним – бледно-синее небо, а под кораблем – глубокое голубое море, и можно просто лежать и смотреть, как проплывают пухлые белые облака. Или спрятаться в безопасной бухте и рыбачить с борта «Нереиды», видя перед собой мрачную тень ее корпуса, падающую на белый песок и кристально чистую воду.

Палеонавт постоянно жалуется на то, какая тяжелая у него работа, но правда в том, что ему нравится жизнь моряка. Особенно в такие моменты, как сейчас, когда корабль стремительно и свободно движется к пирейской гавани Канфар, длинные вечерние тени холмов Акты скрывают стою и эмпорий в восточной части порта, а вдалеке похожий на ведьмину шляпу холм Ликабетт сияет в лучах солнца. Это чувство знакомо лишь морякам. Посейдон снова уберег корабль от штормов Понта Эвксинского, от губительных течений ниже горы Афон и от кровожадных пиратов, терроризирующих Киклады, и привел его в гавань.

Растроганный Палеонавт говорит матросам:

– Мы снова сделали это, ребята!

Теперь нужно довести «Нереиду» до причала. Кажется, будто ворота гавани не становятся ближе, но кудрявый след за судном свидетельствует о том, что оно развило хорошую скорость. И вдруг колонна справа от входа в гавань – моряки зовут ее «колонной Фемистокла» – оказывается совсем рядом, и матросам пора убирать паруса, а самому Палеонавту – садиться за парные весла в задней части корабля, играющие роль руля.

«Нереида» принадлежит к классу торговых судов, которые греки называют керкурами («короткохвостыми»), потому что корма у них практически плоская. Достигнув причала, «Нереида» повернется к морю носом и пришвартуется кормой. Если привязать корму к причальным тумбам, сходня окажется между ними, и разгрузить корабль будет нетрудно.

Пока «Нереида» стоит в порту, Палеонавту нужно будет принять непростое решение. Проблема в возрасте корабля: сосну, из которой изготовлен его корпус, срубили близ Алеппо, когда Палеонавт был еще ребенком. Сейчас ему шестьдесят, и корабль не намного его моложе. Степс мачты уже дважды приходилось надстраивать, чтобы установить трюмную помпу большего размера, но угнаться за повышением уровня воды в трюме с каждым разом становится все труднее.

Корабль построили традиционным способом: сперва, пригнав друг к другу доски, собрали каркас судна и лишь затем вставили шпангоуты, закрепив их медными штырями. Палеонавт помнит, как его отец купил этот корабль, заложив принадлежавший семье земельный участок. Маленькое новенькое судно буквально скакало по волнам, радуя мальчика, который карабкался по снастям, улыбаясь яркому, разноцветному парусу.

«НЕРЕИДА»

«Нереида» – это на самом деле «Кирения», корабль, остатки которого были обнаружены в 1960‐х гг. у берегов Кипра. Как и «Нереида», «Кирения» оставалась на плаву на протяжении многих лет – примерно восьмидесяти. Даже после этого она не затонула сама по себе: наконечники от оружия, застрявшие в корпусе, заставляют предположить, что «Кирению» захватили пираты.

Видимо, затем они решили, что затопить ее легче, чем ремонтировать. Тем не менее судно так хорошо сохранилось, что ученым удалось построить его точную копию. Ее назвали «Кирения II», и она до сих пор бороздит моря в качестве символа кипрской культуры.

Если вы хотите больше узнать об этом удивительном судне, см. National Geographic Society Research Reports, 13(1981)

С тех пор парус меняли несколько раз, но даже нынешний давно выцвел и покрыт заплатами. Впрочем, парус беспокоит Палеонавта меньше всего. Проблема в корпусе. Палеонавт слишком давно бороздит моря, чтобы верить, что его удача никогда ему не изменит.

Когда-нибудь жуткий штормовой ветер подует с Эвбейских гор, и в водовороте из высоких и бурных волн корабль закружится, как щепка в бочке. Если течения не разорвут ветхое суденышко на части, оно просто переполнится водой и утонет. Даже за время этого относительно спокойного путешествия в корпусе появились щели шириной почти в палец, через которые в трюм проникла вода. Палеонавт хмуро смотрит на то, как матросы грубо затыкают эти щели вымоченной в масле материей.

Должен ли Палеонавт смириться с тем, что «Нереида» в последний раз пересекла Эгейское море и теперь будет ходить лишь вдоль берегов Понта Эвксинского? Или ему стоит потратить всю прибыль от этой и нескольких предыдущих поставок на ремонт корабля, чтобы «Нереида» оставалась на плаву еще лет десять?

В Афинах добывается много серебра, однако лаврионский галенит содержит не только серебро, но и cвинец. Серебро приходится очищать от свинца, поэтому свинец в Афинах дешевый. Старые корабли часто ремонтируют, покрывая их корпус водонепроницаемым свинцовым панцирем, и Палеонавт думает поступить так же.

Длина «Нереиды» от носа до кормы – 26 локтей (12 м), максимальная ширина – 10 локтей (4,3 м). Даже при невысокой цене на свинец ремонт подобного судна обойдется недешево. К тому же есть разные варианты, и у каждого свои плюсы и минусы. Тонкий слой свинца будет легко гнуться и рано или поздно даст трещину, что приведет к новым протечкам. Толстый слой защитит судно лучше, но из-за существенного роста массы грузоподъемность судна уменьшится. С другой стороны, балласта тоже нужно будет меньше… Устав ломать голову, Палеонавт решает посоветоваться с лавочниками на хоме, искусственном моле. По крайней мере, они назовут ему примерную стоимость ремонта. Как вдруг…

– Корабль! Торговый корабль! – кричит один из матросов, прерывая раздумья Палеонавта. На них надвигается большое финикийское судно, грозящее обогнать «Нереиду» и первым войти в гавань. Эти корабли перевозят до 300 тонн груза, в длину достигают 30 м, а их капитаны весьма пренебрежительно относятся к маленьким судам, встающим у них на пути. На борту у них больше десятка матросов, и они не только не боятся пиратов, но и сами иногда нападают на одинокие суденышки, неудачно выбравшие место для стоянки.

У финикийца высокая осадка, и Палеонавт подозревает, что он везет папирус из Египта и, возможно, пряности и сандал из Индии. Финикиец движется в два раза быстрее «Нереиды». Палеонавт наседает на рулевые весла, чтобы успеть отвести корабль в сторону. Разозлившись, он велит матросам обезветрить парус, чтобы судно не село на мель.

Палеонавт замечает на носу у финикийца стилизованное изображение быка. Он подаст жалобу портовым чиновникам, когда они поднимутся на борт, чтобы получить однопроцентный причальный сбор.

Порт Пирей. Вдали виднеются Афины [71]

«Нереида» потеряла темп, и матросам приходится доставать длинные весла, чтобы догрести до причала. Один из членов команды рассматривает стены порта.

– А где Фрасилл? Он обычно сидит вон там, прямо над цепями.

Во время войны по ночам этими цепями закрывают вход в гавань: один раз решительный спартанский военачальник задумал высадку в самом сердце Пирея.

– Фрасилл? Он ушел, – рассеянно отвечает Палеонавт.

Все его внимание сосредоточено на рулевом управлении, которое инцидент с финикийцем существенно осложнил.

Фрасилл – легенда Пирея. Этот добродушный лунатик верил, что все корабли в порту принадлежат ему. Он взбирался на стены гавани и старательно фиксировал прибытие и отплытие из порта всех «своих» судов в огромной книге [72].

– Что с ним стряслось?

– Его брат. Он устал от выходок Фрасилла и отвел его к врачу. Врач, видно, попался знающий: он его полностью вылечил.

Матрос отвечает бранью.

– Досада! Мне старик нравился. Он показывал мне свою книгу, и я проверял, не зашел ли в порт кто-то из моих друзей. Хотя бы убеждался, что они живы, если были здесь недавно. Полезным делом занимался этот Фрасилл. Жаль, что его вылечили!

– Фрасилл думает так же, – говорит Палеонавт. – Говорит, что никогда в жизни не был так счастлив, как когда следил за «своими» кораблями. Он пробовал вернуться к этому делу после лечения, но не вышло. Теперь пасет скот в Эксоне.

«Нереида» входит в гавань, а солнце близится к горизонту, и Палеонавт радуется тому, что они прибыли как раз вовремя. Опоздай они всего на пару часов, им пришлось бы либо швартоваться в открытом море, либо плыть дальше, до соседнего Фалера, потому что в темноте войти в переполненный кораблями Канфар невозможно.

Старый моряк осматривает пристань. Канфар – одна из трех гаваней полуострова Акта. Прежде зерно доставлялось в другую, расположенную восточнее Зею (недаром ее название означает «полба»). Теперь Зея служит базой грозного военно-морского флота Афин, но зернохранилища по-прежнему расположены поблизости, немного выше эмпория. В той стороне Палеонавт и пришвартует корабль.

Прямо перед носом «Нереиды» движется легкий портовый корабль, нагруженный различными товарами. Клетка с цыплятами напоминает Палеонавту, что на рассвете ему следует принести жертвы Гермесу и Посейдону в благодарность за безопасное плавание. Едва корабль проходит мимо, Палеонавт замечает подходящее место.

– Вон там! Там наш причал.

Двенадцатый час дня (17:00–18:00)

Градостроитель подвергается перекрестному допросу

Сумерки за окнами сгущаются, и Фанагора зажигает первую из целого ряда маленьких масляных ламп в глубине таверны. Она достает новую амфору вина и проверяет, правильный ли в ней осадок. Вчера один из клиентов настойчиво просил налить ему вина в спартанскую походную чашу, которую он специально принес с собой. Внутри у таких чаш выступы в виде концентрических окружностей, на которых оседают примеси, если приходится черпать воду из мутного источника – или пить плохо отфильтрованное вино. Фана-гора гордится качеством продуктов в своей таверне, и такое оскорбление ее всерьез задело. Теперь она тщательно проверяет свои запасы, несмотря на то, что в этой амфоре – хиосское «черное вино», а оно, как известно, практически непрозрачное [73].

Ранним вечером в таверне собирается обычная публика: рабочие в пыльной одежде, лавочники с Агоры и ремесленники из множества маленьких мастерских, разбросанных по Пирею. Среди них встречаются и рабы, и метэки, и коренные афиняне. Фанагоре все равно: лишь бы у них водились монеты. Заходят сюда и путешественники из порта. Многие предпочитают отдохнуть в таверне перед долгой прогулкой между Длинных стен до Афин.

Терракотовая масляная лампа. Экземпляры из частных домов зачастую выглядели гораздо изящнее [74]

Один из таких путешественников – косматый иностранец, который сидит в углу, накручивает на палец жирную прядь седых волос и хмуро смотрит в окно. Он одет в тунику из овечьей шерсти, дешевую, но теплую и удобную, а его пальцы украшены кольцами из италийского золота. Фанагору это слегка тревожит. Большинство ее клиентов – люди добропорядочные, но время от времени попадаются сомнительные личности, которые могут позариться на имущество беспечного чужака.

– Эти прилавки, вон там – кто разрешил их построить? – спрашивает он Фанагору, когда та подходит долить ему в чашу вина. – Постоянным сооружениям здесь не место! Назначение этой улицы в том, чтобы в сильный дождь по ней стекала вода!

– Да ведь прилавки не мешают, – говорит Пантарк, спустившийся, чтобы помочь теще. – Это же наклонная улица. Дождевая вода просто омывает их.

– Не в этом дело! – громко парирует незнакомец. – Здесь рядом Мунихия, а под этим холмом столько пустот и пещер – как природных, так и искусственных, – что в туннели поместились бы целые дома! Если эта улица не высыхает как следует, вода стекает в Мунихию и вызывает проблемы там! – он тычет пальцем в зловредные прилавки. – Этого тут не должно быть!

– Для чужака ты неплохо разбираешься в местной географии! – замечает один из завсегдатаев таверны.

– Разумеется, разбираюсь, – говорит путешественник. – Вон там – Мунихия, холм и гавань. Через два квартала – Акта и зернохранилища. Ближайший путь до основной гавани – три квартала по прямой, затем направо. Как дойдете, заодно сообщите властям, что неплохо бы отремонтировать трубы фонтана на перекрестке. Неужели афинянам не под силу научиться ухаживать за собственным городом?

Рабочие принимают это заявление в штыки. С их точки зрения, в Пирее все хорошо. Улицы здесь прямые, построенные так, что дым и смрад сдувает ветром прочь. И пересекаются они таким образом, что во все дома проникает солнечный свет. Не то что в центре Афин (части города, которая именуется асти) с его извилистыми улочками, ветхими домиками и такими старыми фонтанами, что никто точно не знает, где находятся трубы. Жителям Пирея жаловаться не на что.

Рабочий с подозрением смотрит на чужака.

– А ты кто вообще такой?

– Я – Гипподам!

Чужак широко разводит руки и кланяется, не вставая с места, словно актер, которому аплодируют зрители. Ответом ему служит лишь задумчивое молчание.

Гипподам… Имя, безусловно, знакомое. Местная агора, к югу от нового театра, называется Гипподамовой. Это имя присвоено еще нескольким местным постройкам и перекрестку у порта. Все потому, что именно Гипподам отвечал за планировку всего Пирея.

После долгой паузы из глубины таверны доносится голос:

– Тот самый Гипподам? Я думал, ты умер. Давнымдавно…

– Не умер, как видишь, – парирует градостроитель, – а жил в Фуриях, в Италии. Впрочем, должен признаться, это немногим лучше.

Фанагора все это время смотрит в окно, на темнеющую улицу. Она помнит то время, когда на этом месте не было ничего, кроме щебня да козьих троп. Она была еще девочкой, когда Перикл лично поручил Гипподаму выстроить здесь настоящий портовый город.

Гипподам утверждал, что на Перикла произвела впечатление его работа по восстановлению Милета, разрушенного персами в ходе подавления Ионийского восстания. Периклу понравилась идея регулярной планировки, и он спросил Гипподама, можно ли сделать то же самое в Пирее. Гипподам обожал хвастаться тем, что до него никому не приходило в голову строить прямые улицы, пересекающиеся под прямыми углами.

На самом деле в Анатолии города с регулярной планировкой появились за тысячу лет до Гипподама. Да и довоенный Милет, если верить старожилам, мало чем отличался от восстановленного с точки зрения планировки.

– В любом случае это было так давно… Когда начали отстраивать Милет, ты, должно быть, был еще подростком! – говорит Фанагора.

– Я старше, чем выгляжу, – парирует Гипподам. – В Фуриях хочешь не хочешь, а будешь вести здоровый образ жизни. Если планировка Милета – не моих рук дело, почему тогда Перикл меня нанял?

Бородатый мужчина, сидящий у винных бочек, поднимает руку, словно школьник. Войдя в роль учительницы, Фанагора показывает на него пальцем и велит:

– Антисфен, ученик Сократа! Отвечай, если знаешь.

– Потому что ты написал книгу о градостроительстве. Она и впечатлила Перикла. А еще ты предложил разделить территорию города на три части – священную, общественную и частную. Сократ назвал эту идею новаторской…

Антисфен знает, о чем говорит. Сократ не раз упоминал о Гипподаме, и Антисфен тактично выбрал самую вежливую из оценок, данных философом его идеям. Предложения Гипподама по переустройству общества Сократ назвал «безумной выдумкой человека, никогда не занимавшегося государственной деятельностью, но считающего себя знатоком природы всех вещей». Эта критика относилась, в частности, к предложенному Гипподамом делению жителей города на три класса – ремесленников, земледельцев и воинов. «Что помешает воинам просто взять и захватить власть?» – интересовался Сократ. Антисфен собирается задать этот вопрос самому Гипподаму, но Фанагора вовремя его останавливает.

– Спасибо, Антисфен, садись! – говорит она, а затем поворачивается к Гипподаму. – Наш Сократ похвалил тебя, пусть и через посредника. Что ты на это скажешь? [75]

– Попрошу еще вина, – отвечает Гипподам. – Если хочешь, чтобы я продолжал развлекать посетителей рассуждениями о градостроительстве, налей мне за счет заведения. Я это заслужил.

Гипподам, сын Еврифонта, уроженец Милета (он изобрел разделение полисов и спланировал Пирей, он и вообще в образе жизни, движимый честолюбием, склонен был к чрезмерной эксцентричности, так что, как некоторым казалось, он был очень занят своей густой шевелюрой и драгоценными украшениями, а также одеждой простой и теплой не только в зимнее, но и в летнее время и желал показать себя ученым знатоком всей природы вещей), первым из не занимавшихся государственной деятельностью людей попробовал изложить кое-что о наилучшем государственном устройстве.

Аристотель. «Политика», 2.1267B

Фанагора доливает вина в чашу Гипподама, и тот принимается излагать мысли, которые, очевидно, высказывал уже не один десяток раз:

– Во-первых, никогда нельзя считать, что город достроен. Город – живое существо, вроде дерева. Он будет расти и меняться. Нужно предусмотреть возможности для этого. Поэтому план должен быть гибким. Дома состоят из кирпичей, а города – из кварталов, формируемых пересечением дорог с севера на юг и с востока на запад. Важные объекты следует размещать в центре, на некотором расстоянии от домов, чтобы избежать заторов на дорогах, причем главные дороги нужно прокладывать мимо таких объектов, а не через них. Сравните беспорядок афинской Агоры с моей, Гипподамовой агорой: одну пересекают целых две шумные улицы, а другая тянется вдоль улицы, ведущей к храму Артемиды. И ширина этой улицы – шестьдесят локтей, так что там достаточно места для праздничных толп, процессий и вообще любых мероприятий! [76]

Гипподам предпочитает не упоминать о том, что Перикл не вполне доверял строптивому населению Пирея, полного метэков, торговцев и иноземных веяний. Потому-то он и поручил Гипподаму сделать главную дорогу широкой и прямой. Ехать по ней в самом деле удобно, но Периклу важнее было то, что во время беспорядков широкую дорогу сложнее перегородить приличной баррикадой. А еще по широкой дороге отряд гоплитов может, держа строй, промаршировать до самой гавани.

Эта информация наверняка расстроила бы бунтарей, путешественников и метэков, слушающих Гипподама. Зная, что какой-нибудь циник может высказать подобное предположение в любой момент, Гипподам поторопился перечислить преимущества широких дорог.

Перикл хотел, чтобы Пирей стал образцовым городом. На извилистых улицах канавы легко переполняются, и грязная сточная вода мешает снабжению домов чистой. Гипподам уверен, что, если бы проклятые власти должным образом заботились о трубах, ситуация с водоснабжением в Пирее обстояла бы гораздо лучше, чем в центре Афин: ведь улицы здесь прямые, и трубы можно прокладывать прямо под ними.

Фанагора молча кивает; она живет в одном из гипподамовых домов. Когда она там поселилась, афиняне строили в Пирее по десять-двадцать домов в неделю. Эти дома типовые: два этажа, небольшой сад, позади – кухня. Благодаря тому, что все знают, где находятся спальни и входы, легче бороться с пожарами и доставлять воду до двери. Приходится признать: Пирей – в самом деле удобное место для жизни. Как человек Гипподам не лишен недостатков, но как градостроитель он знает, что делает.

– Так что же заставило тебя покинуть Фурии? – спрашивает один из посетителей, дипломатично наливая Гипподаму вина из своей собственной чаши. – Захотелось приехать в Афины покритиковать свою собственную работу?

– Родос! – отвечает градостроитель. – Я направляюсь на Родос. Это будет великий город, помяни мое слово!

Некоторые из посетителей таверны смотрят на Гипподама с удивлением. Бывалые путешественники знают, что Родос вовсе не город – это остров, по которому беспорядочно разбросаны небольшие деревушки.

– Мне поручили изучить остров и выбрать место для строительства города, – самодовольно продолжает Гипподам. – Как древний афинский царь Тесей объединил демы Аттики и сделал Афины столицей, так и жители Родоса хотят, чтобы их деревни слились в единый город. А я его для них спроектирую. Хоть у меня много подражателей, родосцы предпочли неповторимый оригинал!

– Подражателей? – неосторожно спрашивает Фанагора.

Тут же следует резкий ответ:

– Да! Подражателей! Впрочем, я их называю ворами. Это звание им лучше подходит. Если кто украдет кошелек, его справедливо наказывают как вора. Но тех, кто ворует идеи – нечто гораздо более ценное! – прославляют и награждают за эти кражи. Если бы в мире существовала справедливость, каждый, кто решит построить город с регулярной планировкой, должен был бы заплатить мне, Гипподаму! – он прерывается, припоминая замечания скептиков о регулярной планировке городов Анатолии. – Кроме варваров, конечно. До них нам нет никакого дела. Им мы ничем не обязаны. Но государство должно награждать тех, кто предлагает полезные для города идеи, так же как оно награждает скульпторов и художников, которые его украшают, и воинов, которые его защищают. Но мне за идеи не просто не платят, мало того – их крадут!

– Но тот, у кого украли кошелек, – вновь встревает Антисфен, – лишается кошелька. А тот, у кого позаимствовали идеи, своих идей не лишается! Это как если бы один человек осветил свой дом огнем из очага другого. Огонь был у одного, а теперь есть у обоих.

– Теперь вижу, что ты ученик Сократа, – ворчит Гипподам.

– И вообще награждать человека, предлагающего новые идеи, опасно. Ведь возникнет настоящий рынок идей! Это

Афины, хороших идей у нас хоть отбавляй. Но вдруг кто-то решит, что выгодней промолчать, а потом продать свои идеи фиванцам или коринфянам?

Что касается предложения о необходимости оказывать какой-либо почет тем, кто придумал что-нибудь полезное для государства, то на этот счет небезопасно вводить узаконение. Такого рода предложения лишь на вид очень красивы, а в действительности могут повести к ложным доносам и даже, смотря по обстоятельствам, к потрясениям государственного строя.

Аристотель. «Политика», 2.1268

Остальные собравшиеся одобрительно бормочут. Некоторые возвращаются к своим напиткам, другие просят Пантарка принести ужин. Многие принимаются обсуждать свои дела. Лишившись слушателей, Гипподам встает из-за стола и говорит нарочито важно:

– Видно, я просто теряю время. В этом городе немало мест, где мне окажут достойный прием! Я и так тут засиделся. Кстати, отвратительное вино!

Гипподам швыряет на стол перед Фанагорой несколько оболов и скрывается в сгущающихся сумерках.

ОЦЕНКИ АНТИСФЕНА

(впоследствии видного представителя философской школы киников) …Антисфен, высмеивая тех афинян, которые гордились чистотою крови, заявлял, что они ничуть не родовитее улиток или кузнечиков. <…> Жил он в Пирее и каждый день ходил за сорок стадиев, чтобы послушать Сократа.

Диоген Лаэртский. «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», 6.1–3.

…Антисфена, человека более одаренного, нежели образованного.

Цицерон. «Письма к Аттику», 12.38[77]

Первый час ночи (18:00–19:00)

Гетера готовится к симпосию

Фаргелия осторожно надевает туфлю из телячьей кожи на свою изящную ножку.

– Мне нравится, как говорит этот Автолик, – замечает она, – хоть он и недостаточно образован для этого симпосия.

Аспасия окидывает свою юную протеже внимательным взглядом. Фаргелия знает, что обязана вниманию Аспасии прежде всего своим именем: точно так же звали ее собственную наставницу. Аспасия училась и на ошибках первой Фаргелии. Та выходила замуж в общей сложности четырнадцать раз – для Афин это абсолютный рекорд. Сама Аспасия была замужем всего дважды.

Вторым ее мужем был Лисикл, торговец шерстью. Он погиб в Карии, пытаясь собрать налоги со злостных неплательщиков из числа подданных Афинской державы. Первым – Перикл, руководивший Афинами, но умерший от чумы во время войны со спартанцами. Впрочем, «муж» – это сильно сказано: как представитель одного из знатнейших афинских родов, Перикл не мог официально жениться на чужеземке (Аспасия родом из Милета).

Тем не менее Аспасия показалась Периклу настолько приятной и милой (так, кстати, и переводится ее имя), что он развелся со своей законной женой и с тех пор сожительствовал с гетерой. Когда Перикл руководил Афинами, многие считали, что Аспасия тайно руководит Периклом. Да и сейчас ходят слухи, что власти у нее больше, чем у действующих архонтов.

Знаменитую Аспазию из Милета, на которой был женат сам изумительный олимпиец Перикл, мы поставим как неплохой образец ума; все, чем отличалась она: знание жизни, острое понимание дел общественных, ум быстрый и проницательный…

Лукиан. «Изображения», 17[78]

Кратин прямо называет ее наложницей

<…> с взглядом бесстыдным.

Плутарх. «Перикл», 24

Если бы слухи подтвердились, это вовсе не удивило бы юную Фаргелию, которой сегодня ночью предстоит развлекать на симпосии крупнейших афинских философов и политиков. Аспасия сама выбрала ее для этой работы и поведала ей о характерах и предпочтениях каждого из гостей. Завтра Фаргелия доложит наставнице, кто что и кому говорил, кто с кем все еще дружит и кто к кому охладел.

– Об Автолике не беспокойся, – резко напоминает Аспасия своей протеже.

Этой ночью Фаргелии нужно сосредоточиться на Никерате, сыне Никия. В настоящее время в Афинах два ведущих политика – Никий и Алкивиад. За Алкивиадом пристально следит сама Аспасия: ей помогает дружба с Сократом, которого тот считает кем-то вроде духовника. А вот узнать, о чем думает Никий, сложнее. Этот старик весьма проницателен и одновременно очень подозрителен. Но из его сына, похотливого пьяницы, можно кое-что выудить, приложив необходимые усилия. Именно поэтому сегодня ночью Фар-гелия должна будет развлекать именно его.

– Но у Автолика просто божественный голос! Можно я лучше проведу время с ним? – умоляет Фаргелия.

– Нет. Сконцентрируйся на Никерате.

Трудно отрицать, что Автолик глуповат. Ему не под силу предложения, в которых больше одного придаточного, а самое остроумное, что он может сделать, – налить кому-нибудь вина между ног. Несмотря на его яркую внешность, Фаргелия признает, что общение с ним – пустая трата времени. Да и Каллия это вряд ли обрадует. Он устраивает этот симпосий под предлогом чествования победы Автолика в олимпийском пятиборье, но в действительности сам неровно дышит к победителю и конкуренции не потерпит.

Аспасия протягивает Фаргелии пеплос, который сама старательно подбирала. Это желтое одеяние с высоким разрезом от бедра и аккуратным вырезом, ненавязчиво демонстрирующим бюст девушки. На симпосии гетера должна выглядеть привлекательно, но изящно, а никак не дешево.

Аспасия предупреждает Фаргелию: действовать нужно тоньше. Никерат должен верить, что это он ее выбрал, а не она его. Ему нравятся умные женщины, но умные в хорошем смысле слова: нельзя много говорить, нужно приманивать его взглядами, пока он сам все не поймет. И есть нужно мало и изящно, а не набивать щеки, как хомяк.

Сегодня ночью не стоит шутить о драматургах; Фаргелия, впрочем, уверена, что на этот раз ее шутки пришлись бы к месту (проблемы с драматургами у Фаргелии начались на недавнем симпосии, когда она наливала вина трагику Аристарху. Аристарх заметил, что вино довольно прохладное, на что Фаргелия, улыбаясь, ответила: «Конечно, ведь я добавила туда одну из твоих любовных сцен!» Может быть, вышло забавно, но из-за неумения держать язык за зубами Фаргелия навсегда лишилась щедрого любовника) [79].

Похотливому Каллию нужно, чтобы Автолик стал податливым, поэтому вино наверняка подадут неразбавленным. Аспасия советует Фаргелии пить маленькими глотками. Достаточно слегка захмелеть – и миссия провалена, а напившимся допьяна женщинам на симпосиях вовсе не рады [80].

Фаргелия покорно выслушивает все указания Аспасии. За право учиться у такой наставницы она готова сносить любые упреки. Острые на язык афиняне утверждают, что из Аспасии учитель лучше, чем из Сократа: ведь она воспитала самого Перикла, а лучший ученик Сократа – отвратительный Критий [81].

– Что у тебя с Мессенионом? – интересуется Аспасия, пока Фаргелия одевается.

Фаргелия закрепляет брошь на плече. Она подозревает, что Аспасии прекрасно известно, как развиваются ее отношения с любовником, с которым они то сходятся, то расходятся. Наставница просто хочет занять время беседой.

Арфистка и ее немолодой поклонник [82]

– Ну, если бы гетере не нужно было ничего, кроме слез, я бы не жаловалась. Всякий раз, когда я угрожаю бросить его, он плачет навзрыд. Но ведь для нашего ремесла нужны деньги, одежда, украшения… Неужели мне нельзя даже служанкой обзавестись? У меня, в отличие от этого проклятого Мессениона, нет ни имения в деме Мирринунте, ни доли в серебряном руднике! Я живу на подачки недалеких поклонников.

От Мессениона Фаргелия получила лишь серьги, ожерелье да тарентскую тунику, в которой ей стыдно показываться людям на глаза. Но она боится требовать от него более ценных подарков: вдруг он обвинит ее в намерении устроить в порту пожар или совершить какое-то еще серьезное преступление, просто чтобы от нее отделаться? [83]

В отличие от проституток, гетеры окружены любовниками. Закон запрещает афинским гражданкам становиться гетерами – афинские мужчины боятся, что им не из кого будет выбирать жен, – однако сама профессия вовсе не стигматизирована. Строго говоря, даже обычных проституток (по-гречески porne) презирают не за то, что они занимаются сексом за деньги – ничего недопустимого афиняне в этом не видят, – а за то, что они работают на сутенеров или сутенерш.

Постоянная работа на одного работодателя с точки зрения афинян не намного лучше рабства. Раба обеспечивает едой, одеждой и жильем один человек, а наемный работник платит за еду, одежду и жилье деньгами, получаемыми от одного человека. Свободному человеку лучше всего жить за счет доходов от собственных вложений или от имущества семьи. В противном случае приходится торговать своими умениями или внешностью. Сократу ученики дарят подарки за то, что он удовлетворяет их интеллектуальные потребности. Фаргелия удовлетворяет физические – а это ничем не хуже.

Как-то раз один моралист упрекнул гетеру в том, что она развращает юношей. Та холодно ответила: «Какая разница, кто их развращает – гетера, политик или философ?»

Юношам нравится общество девушек (по крайней мере, большинству юношей – остальные легко находят себе спутников из числа взрослых мужчин), а поскольку у афинских аристократов принято жениться лишь на четвертом десятке, молодость они проводят в обществе гетер или проституток, если, конечно, не хранят девственность.

Но даже немолодые женатые мужчины не спешат расставаться с гетерами. Гетеры играют важную роль в общественной жизни Афин. При этом, как хорошо известно Фаргелии и Мессениону, отношения между гетерой и ее любовниками зачастую складываются непросто. Здесь, как на любом свободном рынке, существует опасность конкуренции. Если ни сам поклонник, ни его подарки не удовлетворяют гетеру или у нее на примете есть кто-то получше, а времени на всех не хватает, она без лишних раздумий бросит незадачливого воздыхателя.

Мечта каждой гетеры – молодой красавец, добродушный, умный и неизменно щедрый. Увы, такие любовники – вымирающий вид, и гетеры готовы отчаянно бороться за любого мужчину, который может похвастаться хотя бы двумя из этих качеств. Ведь если гетера перестает казаться поклоннику очаровательной и интересной, он легко меняет ее на конкурентку. Свободный рынок – не рабство, но менее жестким он от этого не становится.

Фаргелия надевает пеплос и принимает соблазнительную позу. Получив одобрение Аспасии, она садится и начинает наносить макияж. Аспасия занимается ее прической. У персидских рабынь волосы обычно темные, поэтому гречанки хотят быть блондинками. От природы волосы Фар-гелии грязновато-коричневого цвета, но она регулярно осветляет их, погружая в уксус, а затем сидя на полуденном солнце, чтобы локоны приобрели нужный оттенок. Это не так просто, как кажется, ведь от солнца волосы становятся сухими и ломкими, а кожа гетеры должна оставаться достаточно бледной. Фаргелия использует шампунь на основе оливкового масла и широкополую шляпу с обрезанной тульей.

Макнув кисточку в горшочек, наполненный смесью меда, масла и древесного угля, Фаргелия принимается наносить на веки тени. Делать это нужно осторожно, ведь еще придется покрыть лицо пудрой на основе свинцовых белил. После этих процедур лица некоторых девушек напоминают черепа, а Фаргелии хочется выглядеть соблазнительно.

– Какие брови нравятся Никерату? – уточняет она, не сомневаясь, что Аспасия знает ответ.

– Не сросшиеся, – уверенно говорит Аспасия. Фаргелию это радует: ей самой не нравится мода на монобровь, из-за которой девушкам, лишенным этой особенности внешности, приходится дорисовывать над носом темную линию. Гетера кусает ткань, пропитанную красным пигментом, чтобы накрасить губы, а затем оценивает результат, глядя в переносное зеркало (этот тип зеркала с крестообразной ручкой со временем превратился в символ всего женского, так же как щит и копье гоплита символизируют все мужское) [84].

Фаргелия гадает, почему для сегодняшней ночи Аспасия не прибегла к услугам одной из своих девушек. Разумеется, Аспасия скажет, что никаких своих девушек у нее просто нет, но все знают, что через посредников она управляет одним из лучших афинских борделей. В одной из комедий Аристофана из него похищают двух проституток [85].

– Я очень ценю твое доверие… – начинает Фаргелия, надеясь выведать настоящую причину.

Аспасия ни на минуту не прекращает заниматься прической своей подопечной.

– Ты напоминаешь мне меня в твоем возрасте, дорогая. Не просто красивая, а умная, предприимчивая. Девушка, которая думает о будущем и не хочет лишиться дохода, когда ее красота померкнет, а поклонники разбегутся…

Фаргелия замирает от потрясения. Аспасия не может знать, просто не может! Ведь Фаргелия так осторожна…

Как ни в чем не бывало Аспасия продолжает готовить Фаргелию к сегодняшнему вечеру. Она достает из открытой коробки несколько браслетов и надевает их девушке на запястья. После этого она переходит на веселый шепот.

Она рассказывает Фаргелии о новой колдунье, объявившейся в районе Скамбониды.

– Говорят, она в самом деле творит чудеса, только я в это, конечно, не верю. Скорее похоже на гетеру, у которой утром есть немного свободного времени… Может быть, она тайно берет уроки у той женщины из Керамика…

«Та женщина» считается ведьмой, хотя доказательств ни у кого нет.

Услышав о Керамике, Фаргелия вздрагивает, случайно размазывая макияж по лицу. Цокая, Аспасия тут же помогает ей привести себя в порядок. Руки подопечной слегка дрожат, но если наставница и замечает это, то виду не подает.

– Учиться у этой женщины – неплохая идея, но лично мне кажется, что она слишком много внимания уделяет дурманящим веществам, забывая о старом добром внушении… И она слишком много просит за белену. Можно ведь купить ее прямо там, где она растет – рядом с Кириадами… Например, у Элиона. Скажешь ему, я тебя послала… Только не используй белену для колдовства! Это плохо, очень плохо… Знаешь, чем это карается…

Обе знают, что, если личность колдуньи из Скамбонид будет раскрыта, девушку ожидают арест, пытка и мучительная казнь.

Только тут до напуганной Фаргелии доходит, почему именно ей Аспасия поручила выведать на симпосии деликатную информацию – и наверняка поручит нечто подобное еще не один раз. Аспасии нужен кто-то, кому она может доверить собственную жизнь. И жизнь Фаргелии с этого момента в руках Аспасии.

АСПАСИЯ

Вдова Перикла была удивительной женщиной. Не будучи афинской гражданкой, она была свободна от домашнего рабства, на которой афинские мужчины обрекали своих жен. Она активно участвовала в общественной жизни – как через своих мужей, так и самостоятельно. Многие подозревали, что за кулисами она играла еще более важную роль.

Мы не знаем, как именно Аспасия оказалась в Афинах, но более поздние античные писатели утверждают, будто ее похитили из Милета, держали в рабстве в Карии, а затем перевезли в Афины и продали. На этой истории основана биография рабыни Хрисеиды из главы «Рабыни разыгрывают пьесу». К сожалению, все сведения об Аспасии происходят из источников, которые трудно назвать объективными.

– В общем, хорошо, что ни ты, ни я не занимаемся магией! – весело восклицает Аспасия. – Так ты спрашивала, почему я поручила тебе выведать на симпосии столь деликатную информацию? Инстинкт. Стоило мне только посмотреть на тебя, и я поняла – эта девушка мне нравится! Чувствую, ей можно доверить собственную жизнь… ее собственную… Ну что, ты готова?

Второй час ночи (19:00–20:00)

Контрабандист организует поставку инжира

Садовод Герох входит в таверну и озирается по сторонам в поисках знакомого лица. Трудно узнать кого-то при таком освещении: Фанагора зажигает лишь несколько ламп рядом с амфорами с вином. Ей не нравятся даже лампы на окнах, но без них не обойтись – иначе прохожие просто решат, что заведение закрыто. Дело вовсе не в скупости хозяйки – хотя оливковое масло стоит недешево, – а в рисках, которые создает соседство открытого огня, масла и пьяниц в замкнутом и отнюдь не огнестойком помещении.

В зале царит полумрак и видны лишь темные силуэты клиентов, склонившихся над чашами с вином, играющих в кости или ведущих громкие и горячие – истинно афинские – споры. Герох выбрал место и время так, чтобы наверняка остаться незамеченным. Человек, которого он ищет, сидит в дальнем углу зала спиной ко входу. Рядом с ним расположился суровый матрос, испепеляющий взглядом всякого, кому придет в голову занять место напротив.

Когда Герох наконец доходит до нужного стола, матрос спокойно кивает и уходит освежиться. По пути Герох успел взять у хозяйки напиток и теперь делает глоток, не обращая на человека напротив никакого внимания.

По-видимому, «Нереида» прибыла как раз вовремя. Герох признает, что не может похвастаться тем же: Палеонавт прождал его целый час.

Героха, однако, можно понять: его сад находится далеко. К тому же чем позже, тем темнее в таверне и тем меньше вероятность, что кто-то его узнает. Иначе достаточно будет, чтобы этот кто-то понял, что Палеонавт – моряк, и тайное станет явным: моряк в компании садовода, выращивающего инжир, – явно контрабандист. Если власти заподозрят Героха в нарушении закона, дела у обоих будут плохи.

Герох знает, что Палеонавту все эти предосторожности кажутся чрезмерными. По пути сюда старый капитан пересек два моря, и друзей среди афинян у него нет. Но его вполне могут узнать портовые чиновники или другие моряки. Достаточно, чтобы внимательная хозяйка заметила у собеседника Героха морской загар! Нет уж, лучше вести дела после заката. Когда дело касается контрабанды инжира, с афинянами шутки плохи.

Выждав минуту, Палеонавт спрашивает:

– Хороший в этом году урожай?

Герох пожимает плечами. Говорить пока рано: сезон только начался, а дождей не было давно (под дождем созревающий инжир раскрывается). Но первые плоды Героху нравятся. Если так пойдет и дальше, конец лета выдастся очень урожайным.

– Все в порядке, – отвечает он. – У меня всегда будет для тебя инжир. Скажи спасибо моим осам!

Герох имеет в виду необычный симбиоз инжира и нескольких видов ос. Каждый сорт инжира опыляется особым видом ос, живущих в плодах. Плод инжира в действительности не плод, а особая среда, именуемая сиконием. Внутри сикония развиваются маленькие цветки, скрытые от дневного света. Их опыляют такие же маленькие осы: самец оплодотворяет самку в одном сиконии, а та откладывает яйца в другом, заодно распространяя пыльцу. Настоящие плоды инжира – множество маленьких «плодиков» с одной семечкой под кожурой сикония.

У инжирных ос очень короткая (хотя и очень сладкая) жизнь, длящаяся несколько недель или даже дней. Людям это на руку, потому что из-за этого инжир, нуждающийся в живых симбионтах, плодоносит круглый год, что для растений – большая редкость. Больше всего плодов созревает весной и поздним летом. Как постоянный источник пропитания инжир стал одним из древнейших культурных растений. Сады инжира появились на тысячи лет раньше пшеничных полей.

В Грецию инжир попал с Ближнего Востока. Латинское название растений, растущих в саду Героха – ficus carica – отражает греческое представление о том, что они родом из Карии в Малой Азии. Впрочем, сам Герох полагает, что его инжир никто ниоткуда не завозил: это дар бога Диониса афинянам. Сладкие плоды едят олимпийские чемпионы, их дают больным, чтобы те скорее поправлялись (ничего удивительного в этом нет: инжир богат клетчаткой, витаминами и минералами).

– То есть все как обычно? По одному свежему на четыре сушеных?

Под свежим инжиром Палеонавт имеет в виду плоды, собранные в день отплытия его корабля. С этим недолговечным грузом он должен будет пересечь Эгейское море и добраться до города Кизик. Один плохой встречный ветер – и у него на глазах сгниет целое состояние. Чем свежее инжир, тем дольше он будет храниться, но даже только что сорванные плоды не хранятся больше недели.

Свежий инжир считается деликатесом даже в Афинах. Он удивительно вкусный, но быстро портится. Увы, сорванный инжир не дозревает, поэтому срывать можно только спелые плоды. После этого их бегом несут на рынок. Большую часть инжира продают сушеным. Героху сушеный нравится даже больше свежего: если держать его подальше от вредителей (насекомых, животных и, конечно, людей), он может храниться до года. При этом еще одно отличие инжира от большинства фруктов состоит в том, что в сушеном виде он почти столь же питателен, как и в свежем.

Погрузить на «Нереиду» сушеный инжир не составит труда. Для этого Герох месяцами припрятывал часть бочек в секретном погребе под садовым сараем. Со свежим инжиром сложнее. Прямо перед отплытием «Нереиды» Герох соберет столько спелых плодов, сколько обнаружит в своем саду. Чтобы отличить спелые от неспелых, нужно тщательно осматривать каждый плод: спелые несколько мягче, и порой кожура у них трескается, обнажая мякоть.

Плодов наверняка наберется достаточно, но не более того. Героха одолевает очередной приступ ненависти к спартанцам, срубившим его любимые деревья во время последней войны. Это были взрослые деревья, в несколько раз выше человеческого роста. Иные росли сотни лет, успев послужить не только Героху, но и многим поколениям его предков. Эти вековые растения погибли от рук спартанских гоплитов, осуществлявших бессмысленный акт разрушения. Да покарают их боги!

Только в этом году новые деревья принесли первые плоды. Обливаясь слезами, Герох осмотрел то, что за два года выросло на поваленных деревьях, и тщательно отобрал черенки, чтобы вырастить из них новые. На это ушло четыре года. Четыре года, в течение которых он трудился целыми днями, а ночами ухаживал за ростками – и только теперь на деревьях появились плоды. И все равно должно пройти еще восемь лет, прежде чем сад Героха начнет давать такой же урожай, как и до войны.

Рынок в древних Афинах [86]

Палеонавт заплатит Героху сразу же, как получит товар. Заплатить раньше он не смог бы, даже если бы захотел (а он, конечно, не хочет), потому что нужная сумма у него появится только тогда, когда торговцы зерном заплатят ему за его груз. По крайней мере, Героху заплатят афинской монетой – аттическими «совами» из чистого серебра.

– Вы, торговцы, во время войны легко отделались, не так ли? – замечает Герох, и в его голосе чувствуется горечь. – Плавали спокойно по Понту Эвксинскому под защитой афинского флота. Мне и самому там погрести довелось! А пока я вас защищал, все, чем я жил тут, погибло.

– Да уж, легко! Легко было на море, когда вы друг с другом воевали и некому было обуздать пиратов, налетевших, как мухи на дохлого пса! Но мы, увидев на горизонте странный парус, надеялись, что это будут пираты. Они бы нас всего лишь ограбили и разорили, а вот спартанцы и их союзники всякого, кто вез зерно в Афины, убивали на месте. Если недолюбливаешь чужеземцев, зачем продаешь мне свой инжир, да еще и закон нарушаешь?

Для Героха это больная тема. Контрабандой он занялся, потому что влез в долги, пока восстанавливал свой сад. Афинские власти не оказали ему никакой помощи. Городские избиратели голосуют в интересах горожан, и проблемы деревенских жителей их не особенно беспокоят. Они хотят покупать инжир по дешевке, даже если садоводов это разорит, и Герох без зазрения совести продает свой товар тому, кто готов платить больше. В конце концов, это его инжир! По какому праву эти горожане запрещают продавать его кому-то, кроме себя? Тем более что цена все равно смехотворно низкая…

Завтра, пока Герох будет у себя в саду, Палеонавт наведается к нему домой. Герох оставит в сарае пару мешков, чтобы покупатель мог заранее осмотреть товар. А потом они договорятся о цене.

На цену влияют несколько факторов. Во-первых, конкуренция. Палеонавт не единственный торговец в Афинах, который не прочь взять на борт запрещенный, но весьма ценный груз.

Большинство торговцев, однако, могут в лучшем случае припрятать мешочек или подложить одну бочку к соленой рыбе. Только «Нереиде» под силу увезти целый урожай. Это знают и Герох, и Палеонавт. К тому же приближаются Дионисии, и Агора полна дорогих товаров. Палеонавт мог бы неплохо заработать и на италийских плащах, и на сицилийских сырах.

Но Герох уверен, что моряк тщательно осмотрит отложенные образцы, потому что ни один законный груз не принесет ему прибыли, сравнимой с прибылью от продажи инжира. В этот раз Герох не сомневается в качестве инжира, ведь он происходит из его собственного сада. Герох даже приготовил чашу, чтобы Палеонавт мог устроить проверку.

На проверках моряк настаивает после случая, произошедшего два года назад. В саду Героха деревья еще не плодоносили, и он, обходя хозяйства Аттики, выпрашивал, брал в долг или попросту воровал все, что мог. Он даже собрал дикий инжир с деревьев, растущих в скалистых оврагах на границе с Беотией.

Недоверчивый Палеонавт потребовал чашу с водой. Затем он выбрал один из свежих плодов, разрезал его на две части морским ножом и опустил половинки в чашу мякотью вниз. На глазах у испуганного Героха из инжира выскочила юркая личинка. За первым плодом последовали другие, и через пять минут в чаше уже находилось два десятка извивающихся личинок: одни размером с зернышко, другие длиной почти с ноготь мизинца.

Господа судьи! Многие обращались ко мне и выражали свое удивление по поводу моего выступления в Совете с обвинением против хлебных торговцев; они указывали при этом на то, что вы, несмотря на глубокое убеждение свое в виновности торговцев, тем не менее считаете сикофантами также и тех, кто возбуждает против них судебное преследование.

Лисий. «Речь против хлебных торговцев» (22), 1 [87]

– Этот прием показал мне торговец на Фасосе, – непринужденно заметил Палеонавт, – заодно уменьшив мою прибыль в три раза. Оказывается, эти личинки почти неотличимы от белых волокон мякоти, так что заметить их можно, только выманив наружу с помощью воды. Ты это знал? Наверняка ведь знал!

Взяв один из сушеных плодов, Палеонавт срезал своим ножом слой семян. Поднеся полупрозрачную кожуру к свету, он показал Героху, как следует проверять сушеный инжир. В этом экземпляре обнаружились личинки плодовой мушки и несколько мертвых жучков.

После этого условия сделки пришлось пересмотреть – цены стали существенно ниже. В тот раз Героху удалось заработать немногим больше той суммы, которую он мог бы выручить, продав инжир невнимательным афинянам на рынке. С тех пор Герох тщательно следит за качеством. В этот раз инжир происходит из его собственного сада, и он рад похвастаться отборными плодами.

Палеонавт улыбается. Он помнит, как стыдно было Героху за некачественный товар, и уверен, что на этот раз его ждет превосходный инжир. Герох подозревает, что Палеонавт и сам не прочь полакомиться его инжиром на обратном пути.

Как только закончится ремонт, «Нереида» под покровом ночи двинется к песчаной Фалерской бухте, где ее уже будет ждать Герох с припрятанными в песке контрабандными бочками. Моряки быстро покатят бочки по пляжу и погрузят их на борт. Рядом с бочками они осторожно положат несколько мешков свежего инжира, а затем значительная сумма серебром сменит хозяина.

На все уйдут считаные минуты. Ночью на пляже не должно быть никого, а если кто-нибудь и появится, это наверняка будет другой небогатый земледелец. Эти люди понимают, какими трудными выдались для Героха последние несколько лет, и не побегут сообщать властям о контрабанде инжира. Никому не хочется прослыть доносчиком. Сикофанты (буквально «инжирные доносчики») уважением сограждан не пользуются.

Я хотел бы, граждане, чтобы наличие у нас обвинителей преступников было не только полезным для государства, но и повсеместно считалось человеколюбивым. Теперь же дело доходит до того, что тот, кто подвергается личному риску и навлекает на себя ненависть ради всеобщего дела, может показаться человеком, любящим не свой город, а раздоры в нем.

Ликург. «Речь против Леократа», 3 [88]

Говорить пока больше не о чем, и Герох уходит первым. Допив свое вино, он встает из-за стола и посматривает по сторонам, проверяя, не следил ли кто за их разговором. Пантарк, помощник трактирщицы, стоит у амфор с вином; в руках у него полотенце, а выражение лица в тусклом свете ламп рассмотреть невозможно. Впрочем, это не проблема. Пантарку и Фанагоре известна каждая вторая тайна в Пирее. Шагая по темной улице домой, Герох улыбается: может быть, его дела наконец начинают налаживаться.

Третий час ночи (20:00–21:00)

Спартанский шпион находит золотую жилу

Мегист не скрывает того, что он спартанец. Вернуться в Спарту он, однако, не может, а поэтому не видит смысла в том, чтобы жить суровой жизнью настоящего спартиата. Спартиаты – это спартанцы, принадлежащие к сословию воинов. Они не обрабатывают землю, не торгуют и вообще не занимаются ничем, кроме подготовки к войне. Эта подготовка состоит из регулярных физических нагрузок, купания в ледяной воде и употребления малосъедобной пищи, попробовав которую, один чужеземец заметил: «Теперь я понимаю, почему спартанцы не боятся смерти!»

Когда-то Мегист бы спартиатом, но внешний мир его развратил. Отправившись с дипломатической миссией во Фракию, Мегист понял, что ему нравятся вина, которые вкуснее уксуса, и одеяла, которые мягче наждачной бумаги. Пресловутая спартанская «черная похлебка» не шла ни в какое сравнение с белым тунцом, приготовленным с сыром и медом, и Мегисту быстро расхотелось возвращаться в Спарту.

Перед отъездом во Фракию Мегисту вручили золотой сосуд, украшенный сценами охоты и предназначавшийся в подарок местному царьку. Увы, у афинян на его царство были свои планы, и незадолго до приезда Ме-гиста проспартанский правитель погиб от руки намного убийцы.

Новый царь оказал Мегисту недостаточно теплый прием, и посланник Спарты решил, что в сложившихся обстоятельствах дарить ему золотой сосуд просто бессмысленно. Вместо этого он украдкой навестил местного торговца и обменял золотой сосуд на две шкатулки с чистым серебром.

После этого Мегист отправил в Спарту раба с посланием, в котором утверждал, будто прежний царь получил свой сосуд, но, к несчастью, был убит всего через несколько дней, в результате чего сосуд бесследно исчез и не принес Спарте никакой пользы. Сам Мегист поспешил в Афины, надеясь на вырученные средства приобрести коневодческое хозяйство где-нибудь на юге Италии или небольшую виллу вблизи славящегося своими злачными местами Эфеса.

Так лакедемоняне [спартанцы] изготовили медную чашу для смешивания вина, украшенную снаружи по краям всевозможными узорами, огромных размеров, вместимостью на 300 амфор. Впрочем, эта чаша так и не попала в Сарды [город, где находился дворец Креза]. <…> Сами же самосцы [жители острова, куда спартанцы привезли чашу], напротив, утверждают: лакедемоняне, везшие чашу, прибыли слишком поздно и по пути узнали, что Сарды взяты [персами], а Крез пленен. Тогда они будто бы предложили продать эту чашу на Само-се, и несколько [самосских] граждан купили ее и посвятили в храм Геры. Возможно также, что люди, действительно продавшие чашу, по прибытии в Спарту объявили там, что их ограбили самосцы.

Геродот. «История», 1.70

По дороге в Афины Мегиста настиг гонец с лаконичным посланием от спартанских властей. Ему приказывали немедленно вернуться в Спарту. Мегист сразу догадался, что отправленный им в Спарту раб наверняка его предал. В Спарте Мегиста ожидали лишь суд, приговор и, вполне возможно, смертная казнь. Это был весьма ценный сосуд.

Так Мегист превратился в изгнанника. Зная, что скрыться от спартанских властей нелегко, а шутки с ними плохи, Мегист решил остаться в Афинах, которые настроены по отношению к Спарте крайне враждебно и при этом не лишены злачных мест.

Таверна Фанагоры едва ли заслуживает звание обители порока, но сегодня Мегист снял здесь особую комнату для посиделок в узком кругу. Главное преимущество именно этой комнаты – отдельный вход, через который, к примеру, юные девушки могут проникать внутрь втайне от своих отцов.

Мегист слегка опаздывает: несколько минут он провел в переулке за таверной, чтобы убедиться, что за тем, с кем он собирается встретиться, нет хвоста. Речь вовсе не о легкомысленной девице, а о лысом коротышке, от которого несет потом.

– Ты опоздал! – ворчит он, когда Мегист наконец садится за стол.

Мегист достает из-под туники и бросает на стол кожаный мешочек размером с кулак. При падении он издает характерный монетный звон. Коротышка бросает на мешочек испуганные и жадные взгляды, и теперь уже Мегист нетерпеливо поднимает бровь.

Коротышка озирается по сторонам: в комнате нет ничего, кроме завешенного шкафа, стола, скамейки и масляной лампы. Успокоившись, он снимает с плеча котомку, кладет ее на стол и толкает Мегисту.

– Через час все это нужно вернуть!

Мегист осторожно открывает котомку, а коротышка тем временем отодвигает занавеску и достает из шкафа кувшин с вином и две глиняные чашки. Он наливает себе и Мегисту, который не обращает на свою чашку никакого внимания. Вот она, информация, ради которой Спарта потратила столько денег и времени.

Коротышка – старший служащий афинского арсенала. В похожих на пещеры помещениях арсенала обслуживаются афинские корабли, и там же хранятся книги с записями о прибытии и отправке афинских триер: удобно ведь хранить записи рядом с кораблями. Но в этих книгах содержится гораздо больше информации. Здесь и список статей военного бюджета, и перечень союзных флотов, и сведения о военных резервах городов Афинской державы. Лишь спартанская дисциплина позволяет Мегисту сохранять бесстрастное выражениелица.

– Это все? – спрашивает он так, словно обнаружил не все, что ожидал увидеть.

Мегист – шпион. Шпионаж в греческом мире – занятие ненадежное, но спартанские шпионы профессиональнее большинства коллег. Можно сказать, что Мегиста к этой роли готовили с самого детства.

Спартанские воины упражняются на беговой дорожке (dromos) в Спарте [89]

Больше века назад Спарта покорила соседнюю Мессению и с тех пор удерживает эти земли с помощью угнетения и террора. Каждый год спартанцы отбирают юношей, наиболее отличившихся в процессе агогэ – сурового спартанского воспитания юных воинов. Эти юноши становятся членами криптии, то есть буквально «секретного отряда». Их отправляют в Мессению в качестве разведчиков и шпионов. Им необходимо определить, кто из жителей мессенских деревень пользуется у соседей наибольшим уважением, и устранить этих людей. Не столь важно, является ли этот человек противником или сторонником спартанского владычества. Смысл в том, чтобы вселять в мессенцев страх и мешать им организоваться – и с этой работой криптия справляется отлично.

Кроме того, подобную выносливость чудесно воспитывает и так называемая криптия, с нею связано хождение зимой босиком, спанье без постелей, обслуживание самого себя без помощи слуг, скитание ночью и днем по всей стране.

Спартанец Мегилл. Платон. «Законы», 633С

Продемонстрировав готовность убивать ради Спарты, члены криптии автоматически становятся гиппеями, то есть «всадниками», составляющими самый отборный отряд спартиатов. Каждый год пять гиппев покидают его, отправляясь за границу с разведывательными миссиями. Прямо сейчас такую миссию выполняет Мегист.

Эти-то агатоерги [буквально «делающие добро»] – старейшие граждане числом пять – ежегодно выходят из сословия всадников. В течение того года, когда они выходят из всаднического сословия, они должны быть наготове постоянно выполнять обязанности послов в разных местах для Спарты.

Геродот. «История», 1.67

«Хищение» золотого сосуда с самого начала было частью плана: Мегисту нужен был убедительный предлог для пребывания в Афинах. То, что фракийский царек «помог» ему, став жертвой наемного убийцы, – это уже чистое везение. По мнению Мегиста, это свидетельствует о том, что сам Гермес, бог мошенников, торговцев и шпионов, благословил его операцию.

Времена для Спарты непростые. Пусть спартанцы никогда открыто этого не признают, но в недавней войне афиняне одержали над ними убедительную победу. Спарта намеревалась сдержать рост Афинской державы, и Спарте это не удалось. Слава и могущество Афин велики как никогда.

В прошлом году пошли слухи, что Афины перевооружаются, и спартанцев это очень обеспокоило. Якобы афиняне собираются вторгнуться на Сицилию. Спартанские власти отнеслись к этим сведениям скептически: что, если у мыса Малея афинский флот внезапно свернет на север, и огромная, хорошо вооруженная армия направится к лишенной стен Спарте? Это ужасная перспектива.

С другой стороны, может быть, рисковые афиняне в своем безрассудстве дошли до того, что действительно готовы атаковать Сицилию. В таком случае афинская армия будет находиться в сотнях километров от города, и тогда уже сами спартанцы смогут застать афинян врасплох. Неожиданное нападение удастся, только если афиняне в самом деле переоценили свои силы и готовятся оставить город без защиты. Так ли это, должен выяснить Мегист.

Другие государства нередко используют в качестве шпионов торговцев, но спартанский торговец привлечет больше внимания, чем самый неосторожный шпион. Спарте практически нечем торговать. В этом самодостаточном государстве развито лишь сельское хозяйство, вместо денег используются ни на что не годные железные прутья, а любой уважающий себя спартиат скорее расстанется с жизнью, чем запятнает себя торгашеством. При этом жадность и склонность к коррупции считаются тайными пороками Спарты, и Мегист, внедряясь в афинское общество, сознательно стремился соответствовать этому стереотипу.

– Послушай, Арасп, – сказал тут Кир, – но ведь благодаря такому общему мнению ты мог бы оказать мне большую услугу… <…> …если бы ты согласился прикинуться перебежчиком и в таком виде явиться к нашим врагам, они, я думаю, совершенно поверили бы тебе. <…> …ты мог бы вернуться к нам, разузнав все о врагах. Я думаю, что, поверив тебе, они сделали бы тебя участником всех своих бесед и замыслов, так что от тебя ничего бы не укрылось из того, что нам важно знать.

Ксенофонт. «Киропедия», 6.1.38–40[90]

Теперь, изучая свитки, Мегист испытывает одновременно восторг и настоящее потрясение. Столько людей, такой огромный флот и так много золота! Просмотрев статьи бюджета, он обращает внимание на большие суммы, потраченные на подкуп сицилийских политиков. Тут же – донесения от афинских шпионов о состоянии городских стен Сиракуз и подробные описания ключевых портов острова. Выходит, афиняне всерьез взялись за свою безумную затею!

НИКИЙ И ЛАМАХ

Никию в ту пору шел шестой десяток. Представитель аристократического рода, он был единомышленником Перикла, который способствовал его возвышению. Сторонники демократии с радостью голосовали за аристократов, если те использовали свое богатство и влияние на благо государства.

Никий принимал участие в организации множества общественных мероприятий и финансово поддерживал как минимум одного драматурга, участвовавшего в дионисийских состязаниях.

Никия любили простые солдаты: как военачальник он был крайне осторожен и предпочитал не рисковать их жизнями, если хоть немного сомневался в исходе сражения. В относительно спокойный период перемирия Никий активно участвовал в политике и вел переговоры со спартанцами, стараясь не допустить возобновления военных действий.

Главным оппонентом Никия был Алкивиад, надеявшийся получить от войны личную выгоду. Именно Алкивиаду принадлежал дерзкий план вторжения на Сицилию, против которого выступал Никий. Как демонстрирует вышеописанный инцидент, даже в «мирное» время плелись многочисленные интриги, как внешнеполитические, так и внутренние.

Ламах был союзником Никия. Он был небогат, что не помешало афинянам избрать его одним из военачальников.

Это хорошие новости. Мегист просматривает свиток за свитком, фиксируя в натренированной памяти целые ряды чисел. Плохие новости в том, что у Афин достаточно воинов и ресурсов, чтобы воевать на два фронта, по крайней мере, какое-то время. Мегист вновь бросает взгляд на коротышку, который пьет уже третью чашу вина.

– А вдруг эти свитки поддельные?

– Проверяй сам, – хмуро отвечает чиновник. – Уверен, у тебя есть и другие источники.

Его догадка верна, и на самом деле Мегист не сомневается, что свитки подлинные. Записи делали разные люди, судя по возрасту чернил и папируса – на протяжении многих лет. Последняя посвящена отправке отряда кораблей к берегам Фракии (агенты Мегиста донесли ему об этом сегодня утром).

Нацарапывая самые важные детали на восковой табличке, шпион принимает непростое решение. Он вернется в свою комнату и запишет все, что запомнил. Утром он пойдет к знакомому меняле и отдаст ему оставшиеся серебряные монеты, чтобы тот вернул их Спартанскому государству. После этого он поспешит в Спарту, чтобы лично сообщить властям добытую информацию. Мегист выполнил свою миссию одним махом – так много значат эти сведения.

Шпион задумчиво смотрит на презренного коротышку, без которого у него ничего бы не вышло. Мегист – профессиональный убийца, и под пряжкой пояса у него спрятан кривой кинжал. Но нет. Чиновник еще должен вернуть эти документы туда, откуда он их взял, иначе афиняне поймут, что их планы раскрыты. Мегист хорошо заплатил чиновнику, и едва ли тот сболтнет лишнего, рискуя и деньгами, и жизнью. Пусть живет.

Мегист выбегает из комнаты, а чиновник принимается укладывать свитки обратно в котомку. Только теперь коротышка совершенно переменился: он действует проворно и выглядит очень уверенно.

– Знаете, – говорит он в пустоту, – на мгновение я решил, будто он действительно попытается меня прикончить!

Раздается негромкий скрип: шкаф отодвигается, и открывается проход в соседнюю комнату. Пригнувшись, двое мужчин переходят к чиновнику. Один из них, человек лет пятидесяти, внешне напоминающий птицу, говорит:

– А я надеялся, что в таком случае ты ему не помешаешь! Нам позарез нужно, чтобы эту информацию доставили спартанцам.

ПАВСАНИЙ

История о том, как шпиона заманили в комнату, где его подслушивали представители власти, в действительности основана на событии, произошедшем примерно в это же время в Спарте и описанном в «Истории» Фукидида (1.133). Спартанский военачальник Павсаний вступил в сговор с персами. Посредник, доставлявший послания Павсания в Персию, перед встречей с ним пригласил в соседнюю комнату спартанских эфоров, и те услышали, как он фактически признался в измене.

Второй человек, старый военачальник по имени Ламах, относится к произошедшему скептически. Разыгранное представление кажется ему излишним: если спартанцам хочется знать, а афиняне хотят, чтобы они знали, почему нельзя просто взять и поговорить?

В реальности все не так просто. Спартанцы от природы недоверчивы, а афиняне делают все, чтобы их подозрения только крепли. Несколько часов назад булевты отправили в Спарту скорохода, но спартанцы могут и не поверить его словам. Что бы ни рассказывали афиняне спартанцам о размере своего флота или о размерах своей казны, в Спарте к этому наверняка отнесутся как к очередному афинскому бахвальству. Единственный способ убедить в чем-либо спартанцев – позволить им добыть эту информацию самим.

Никий полагает, что, если спартанцы поверят в серьезность намерений афинян относительно Сицилии, они отойдут в сторону и будут ждать, пока обе стороны конфликта не выдохнутся, рассчитывая позже расправиться с ослабевшим противником. Никий только боится, что их расчет оправдается.

Но он делает все, что может. Есть надежда, что, убедившись в мощи Афин, Спарта будет достаточно долго воздерживаться от нападения. Что же касается Сицилии – этим пусть занимается Алкивиад и тот дурак, которого назначат вторым командующим. Кто бы это ни был, Никий ему не завидует.

Четвертый час ночи (21:00–22:00)

Гость изгоняет дебошира со свадьбы

Уже довольно поздно, и Формион задумывается, не намекнуть ли отцу невесты, что свадебные торжества затягиваются. В принципе старого солдата это не удивляет: все знают, что афинская свадьба – мероприятие довольно хаотичное. И все же отсутствие надлежащей организации действует на нервы привыкшему к дисциплине военному.

Строго говоря, эта свадьба с самого начала не укладывалась в сроки: ее должны были сыграть еще в месяце гамелионе (в конце января – начале февраля). Гамелион – счастливое время для бракосочетаний: это месяц, когда Зевс, царь богов, женился на своей сестре Гере.

Однако брак – не просто союз мужчины и женщины, а еще и союз двух семей. В данном случае – семей двух друзей Формиона, каждый из которых владеет обширными земельными угодьями. Целый месяц Формион помогал им достичь соглашения о правах владения, наследования, обработки земли и выпаса скота. Новобрачным, уставшим от долгого ожидания, он мог только посочувствовать. О самой помолвке отцы семейств договорились за один вечер.

В конце концов свадьбу перенесли на конец следующего месяца, антестериона. Этот месяц тоже считается подходящим для свадеб, ведь в антестерионе начинается весна. Формиону как гостю важнее то, что к этому месяцу вино из собранного в прошлом году винограда становится пригодным для питья. Кстати, в этом месяце бог вина Дионис женился на анатолийской царице [91], так что с религиозной точки зрения время тоже удачное. Во всем городе царит праздничная атмосфера Антестерий – трехдневного торжества, в честь которого и называется месяц.

Антестерии празднуются в середине месяца, поэтому свадьбу решили справить в конце. Однако афинские архонты, рассудив, что им не хватает времени на подготовку к Дионисиям, взяли и сократили антестерион на пять дней, чтобы за его счет продлить месяц, когда отмечаются Дионисии – элафеболион. У архонтов есть такое право, поскольку Афины живут по собственному городскому календарю, в который при необходимости можно добавлять дни или даже целые месяца. Например, власти нередко продлевают месяц, чтобы солдаты успели вернуться в город к началу праздника урожая. В этом году весна запоздала, и архонты продлили гамелион, чтобы отпраздновать Антестерии при подходящей погоде. Так что даже без Дионисий антестерион стоило сократить, чтобы элафеболий начался вовремя.

В результате свадьба пришлась на элафеболий, месяц, посвященный Артемиде, и праздничные торты выполнены в форме лани (она символизирует Артемиду, так же как сова символизирует Афину, а конь – Посейдона). Но молодого вина по-прежнему хватает всем, и стоит оно недорого. Обилие алкоголя, безусловно, помогло создать праздничное настроение.

Сидя в укромном углу, Формион видит все, что происходит в шумном зале, и вдруг замечает группу юношей, которые смешат и раздражают старших гостей импровизированными играми, танцами и безумным фальшивым пением.

Парень по имени Гиппоклид решил уподобиться своему тезке и танцует на столе, стоя на руках. Его танец сразу же привлек внимание присутствующих дам, поскольку Гиппоклид, как, впрочем, и все афиняне, не носит нижнего белья.

ТАНЕЦ ГИППОКЛИДА

Тезка Гиппоклида упомянут в «Истории» Геродота (6.129). Его поведение не понравилось отцу невесты, тирану Писистрату, правившему Афинами ок. 600 г. до н. э [92].

Когда тот Гиппоклид станцевал бесстыжий танец на столе, его несостоявшийся тесть отменил празднество, сказав: «Гиппоклид проплясал свою свадьбу». На что бывший жених весело ответил: «Что за дело до этого Гиппоклиду!» Эта фраза стала поговоркой, с помощью которой афиняне демонстрировали, что их не волнует исход запланированного события: «Гиппоклиду все равно!»

Вообще-то говоря, мужчины должны праздновать в одном конце зала, а женщины – в другом, но после свадебного пира (сначала едят мужчины и только потом – женщины) начинается оживленное неформальное общение. А вот мужчины, которым уже пора жениться, сосредоточились у кратера с вином. Формион полагает, что их побудило к этому то же, что заставляет сбиваться в тесное стадо коров, на которых охотятся волки. В данном случае в роли волков выступают матери девушек на выданье.

Формион ухмыляется, замечая молодого мужчину, слишком близко подобравшегося к женской половине зала. Совсем скоро полные надежд матери прижмут его к колонне и примутся вежливо, но настойчиво расспрашивать о семейных связях, планах и устремлениях. И если этот мужчина покажется им подходящим кандидатом, они начнут потчевать его короткими, но вдохновенными рассказами о своих очаровательных и хозяйственных дочерях.

Самим девушкам, как считается, посещать подобные мероприятия еще рано. Исключение, разумеется, составляет невеста – розовощекая девочка пятнадцати лет в шафрановом платье и с убранными волосами – прической, символизирующей ее новый статус. Жених уже снял с нее вуаль (это самая важная церемония, знаменующая переход девушки в новую семью), а значит, ничто не скрывает разбушевавшихся юношей у кратера от ее змеиного взгляда.

Очевидно, кто-то должен вмешаться, и Формион нехотя берет это на себя. Он подходит к кратеру якобы для того, чтобы долить себе в чашу вина, и говорит юношам:

– Счастливый день! Самое время праздновать! Хвалю ваше рвение, но советую делать это чуть-чуть потише. Семья невесты, кажется, нервничает.

Формион не сомневается, что юноши последуют его совету. Молодые афиняне отнесутся с уважением к любому старику, особенно к ветерану, чье лицо украшает огромный шрам от удара копьем, лишившим его глаза. К тому же он – Формион, полководец, отличившийся во время недавней войны. Годы его службы позади, но все помнят о его подвигах на суше и на море (он не без гордости вспоминает о том, что, когда его избрали на государственную должность, которую он не имел права занимать, потому что был должен денег, народное собрание дало ему небольшое поручение, а затем заплатило сумму, в точности равную сумме долга – в знак уважения, которое он очень ценит).

Разумеется, юноши не перечат Формиону и тут же расходятся. Остается один-единственный гость, который несколько вызывающе погружает свою чашу в кратер и, наполнив ее, делает жадный глоток, но тут же строит кислую мину.

ФОРМИОН

Формион был талантливым полководцем и тактиком, но в историю вошел прежде всего как выдающийся афинский адмирал. Он одержал победу в двух морских сражениях с превосходящими силами Пелопоннесского союза. Эти победы закрепили превосходство Афин на морях, омывающих западный берег Греции. Последнее упоминание о Формионе датируется 428 г. до н. э. Предполагается, что он умер вскоре после участия в кампании в Акарнании, но нельзя исключать, что он на самом деле был тяжело ранен и подал в отставку.

По-видимому, причина в том, что вино в кратере сильно разбавлено водой. Как говорится, в первый кратер налей побольше воды – будет торжественное собрание; во втором смешай воду с вином в равных пропорциях – будет дружеское застолье; в третьем подавай почти неразбавленное вино – и начнется настоящее веселье. Сейчас самое время переходить к более крепкому вину. Тем не менее и для третьего кратера воды не пожалели – в том числе и из-за этого юноши, хмуро уставившегося на огромный сосуд.

На данном этапе чрезмерное увлечение алкоголем не приветствуется: торжественное мероприятие все еще продолжается, а настоящее веселье начнется уже после того, как свадебная процессия прибудет в дом жениха. Старшие гости наконец лягут спать, а молодые смогут от души веселиться всю ночь – впрочем, им не терпится заняться этим уже сейчас.

Невесту готовят к самому важному дню [93]

Формион и сам думает, что пора бы уже зажечь факелы и начать выстраиваться в процессию. Но эта свадьба постоянно откладывалась с тех самых пор, как было объявлено о помолвке, и стоит ли удивляться очередной, уже, кажется, последней задержке? Конечно, привыкшего к дисциплине военного это несколько раздражает, но Формион напоминает себе, что, во‐первых, здесь командует не он, а во‐вторых, свадьбы вовсе не военные кампании.

– Ты еще вспомнишь, как хорошо было этой ночью, когда окажешься под стенами Сиракуз! – обещает он молодому человеку.

Тот делает еще один глоток вина.

– О да! Алкивиад всем покажет, как нужно воевать!

Многие молодые афиняне невысокого мнения о полководцах, командовавших в годы последней войны. Зато перед Алкивиадом они преклоняются: он и прекрасный воин, и прирожденный дипломат. Молодежи кажется, что Демосфен одолел спартанцев благодаря чистому везению, но, если афинянам придется воевать с ними снова, их ждет легкая победа.

Формион с этим категорически не согласен. Воевать со спартанцами всегда было и всегда будет непросто. Но Алкивиад увлек за собой горячие головы.

Когда спартанцы напали в прошлый раз, во всем мире не было города, подготовленного к войне лучше, чем Афины. Конфликт не стал для афинян неожиданностью, они сделали все возможное, чтобы пережить эту бурю. Увы, на войне никогда и ничего не идет по плану.

Формион напоминает об этом юноше, но тот лишь презрительно усмехается.

– Ах да, Перикл и его гениальный план!

Он произносит имя «Перикл» так, словно оно вызывает у него оскомину.

План Перикла состоял в том, чтобы не сражаться со спартанцами в Аттике. Он убедил сельское население укрыться за городскими стенами Афин: в этом случае спартанцы могли уничтожить урожай, но афинянам хватило бы зерна, поставляемого с берегов Понта Эвксинского.

Юноша ставит чашу на стол с такой силой, что из нее выплескивается вино.

– Перикл ошибался!

На самом деле Перикл мог предвидеть чуму. Когда десятки тысяч беженцев заполонили весь город – каждый двор и каждую канаву, – стоило ожидать эпидемии. А с учетом того, что пропитание афинянам доставляли корабли со всего мира, заодно распространявшие всевозможные болезни, вспышка была практически неминуемой. В общем, в гениальном плане Перикла имелись существенные изъяны.

Неожиданно юноша резко подается вперед, и Формион уворачивается, чтобы не дышать его перегаром.

– Перикл – виновник всех наших бед!

– Тише! – резко окорачивает его Формион. – А не то нам придется выйти подышать свежим воздухом. Тебе вино ударило в голову.

В конце концов, это свадьба, и в такой радостный день вряд ли уместно говорить о чуме – особенно о той самой чуме. Перикл не смог ее предотвратить и сам стал ее жертвой вместе с тысячами других афинян. Пришлось отказаться от запланированного наступления во Фракии, потому что у Афин практически не осталось армии. Нужно было любой ценой спасти флот, без которого город точно погиб бы.

Поначалу для Афин этот год был одним из самых здоровых. Болезнь внезапно обрушилась на Пирей. Пришла она из Египта и не щадила ни слабых, ни сильных, ни стариков, ни детей. Не помогали ни врачи, ни молитвы в храмах. Заболевшие либо умирали, либо выживали, и выздоровевшие верили, что в будущем никакая болезнь не будет для них смертельной.

Болезнь не просто убивала людей. Она погрузила город в хаос. Афиняне грабили, насиловали и убивали, думая, что просто не доживут до наказания. И никто не заботился об охране порядка: в этом не видели смысла. Всем без исключения грозила более суровая кара, и казалось естественным насладиться хоть чем-то в оставшееся время.

Формион прикидывает: юноше в ту пору должно было быть лет четырнадцать. Красивый мальчик легко мог стать жертвой разгуливавших по улицам насильников. Впрочем, вряд ли он вообще осмелился бы выйти из дома: канавы были полны незахороненных тел, которые грызли собаки, пока чума не убивала и собак. Прямо на улицах горели погребальные костры, для розжига использовали сломанную мебель и утварь. И пока одни совершали погребальные обряды, другие бросали в костер все новые тела.

Формион был не единственным, кто отметил, что чума не затронула Спарту. Воинственные спартанцы живут в сельской местности, и им никогда не приходилось в разгар лета сгонять жителей всех деревень в один-единственный город. Возможно, афинянам следовало поступить с деревенскими жителями так же, как с их скотом, который эвакуировали на соседний остров Эвбея.

Вспоминая о бедах прошлого, Формион едва не забывает о нынешней проблеме.

– Перикл… – начинает он, но юноша не дает ему и слова сказать.

– Перикл! Он был ужасным руководителем, бездарным военачальником и просто ничтожеством! Он… отстань от меня!

АФИНСКАЯ ЧУМА

Чудовищная чума обрушилась на Афины летом 430 г. до н. э. По оценкам историков, от нее погиб каждый третий из тех, кто укрывался за стенами города. Массовое захоронение тех времен свидетельствует, что в действительности в городе одновременно свирепствовали две эпидемии, одна из которых представляла собой вспышку мутировавшего тифа. Об афинской чуме мы знаем со слов очевидца: Фукидид жил в то время в Афинах и заболел сам, но выздоровел. Описание чумы в этой главе основано на его «Истории» (2.47.1).

Формион хватает юношу за руку и обменивается взглядами с мускулистым гостем, схватившим дебошира за вторую. Молодой человек принялся кричать, а они заранее договорились, что вышвырнут его из помещения, как только он начнет мешать гостям.

Юноша пытается вырваться и пинает Формиона по лодыжкам, но, поскольку обуви на нем нет, он тем самым делает больно лишь себе самому. Остальные гости стараются на обращать внимания на двух мужчин, несущих к выходу извивающееся тело. Впрочем, кое-чего дебошир добился: почти все уже успели отвлечься от светских бесед, чаш с вином и роскошных блюд и решили, что пора наконец начинать торжественное шествие. Шумная, веселая толпа вываливается из зала во двор.

Велев дебоширу взять себя в руки, Формион присоединяется к процессии и занимает место рядом с невестой, которая, как ему кажется, начала всерьез беспокоиться о том, чем закончится этот торжественный день. Все же она наверняка испытывает облегчение от того, что ждать осталось недолго. Заметив, что Формион вернулся, невеста спрашивает его:

– А чума и правда была такой страшной, как говорил этот человек? Кажется, он очень расстроен…

– Не стоит говорить об этом на твоей свадьбе. Но да, если мне не изменяет память, было страшно. Сын Перикла полагает, будто в этом есть и его вина. Никто его не винит, но он почему-то винит себя сам. Он уже не в первый раз напивается так, что приходится выгонять его.

ПЕРИКЛ МЛАДШИЙ

Сын Перикла и Аспасии не мог стать афинским гражданином по рождению из-за закона, принятого его собственным отцом. Кроме того, Плутарх туманно намекает, что старший Перикл мог домогаться жены собственного сына. Так или иначе, младшего Перикла явно смущало и злило то, что «блуднице он родня» (как выразился поэт Эвполид, см. Плутарх. «Перикл», 24).

Позднее народное собрание Афин все-таки предоставило ему гражданство. Когда война со Спартой возобновилась, Перикл Младший вместе с другими флотоводцами одержал крупную победу на море. Но афиняне все равно приговорили его к смерти, так как после сражения начался шторм, и Перикл Младший приказал спасать корабли, не позаботившись о спасении тонувших моряков.

Пятый час ночи (22:00–23:00)

Невеста переселяется в дом жениха

Процессия уже во дворе. Темноту ночи озаряет свет факелов, а в ответ на шутки и смех гостей раздаются крики разбуженных жителей соседних домов. Впрочем, всерьез никто не злится: шумные свадебные процессии – неотъемлемая часть жизни в Афинах, и общество в целом относится к ним доброжелательно.

Наконец свой дом покидают Федра и ее родители. У двери ждет ее муж, готовый к очередному этапу церемонии заключения брака. Афинская свадьба не предусматривает особого момента, в который жениха и невесту объявляют мужем и женой. Процесс начался еще с помолвки и продолжился, когда этим утром пара совершила очистительный ритуал омовения. С течением дня брачные узы становились все крепче. Самым важным эпизодом было церемониальное снятие вуали.

У порога жених хватает Федру за руку, оттаскивая ее от матери, которая спокойно отходит в сторону. Это «похищение» невесты – наследие доисторических времен, когда невест по-настоящему похищали в ходе набегов и войн. Отец Федры официально признает, что его дочь переходит под опеку другого человека: «В присутствии этих свидетелей я отдаю тебе эту девушку в жены, чтобы она родила тебе детей».

Вот и все. Это больше не дом Федры. Она уже распрощалась с детскими игрушками – раздала их или принесла в жертву богине. Теперь она будет хозяйкой в своем собственном доме, где ее уже ждет свекровь. Федра рада, что этот новый дом находится неподалеку от ее дома – то есть от ее бывшего дома, о чем она настойчиво себе напоминает.

Федра с нетерпением ждала этого дня годами, ведь ей уже почти шестнадцать. Большинство ее подруг детства давно замужем, и, когда они наведывались в гости, ее мать относилась к ним почти как к равным, в то время как Федра оставалась для всех ребенком. Теперь Федра будет управлять собственным хозяйством (мать ее многому научила), а спустя год-другой у нее уже появятся собственные дети.

О будущем отце этих детей ей известно лишь то, что он – Кенид, сын Агрона. У него нет физических недостатков, а у его семьи нет других наследников: единственный брат Кенида погиб чуть больше года назад в крайне неудачной для афинян битве при Мантинее. Эта трагедия и помогла Федре наконец выйти замуж. В этом непрочном мире у родителей Кенида остался один-единственный сын, и они решили, что пора задуматься о внуках, чтобы род не угас окончательно.

Еще Федра знает, что благодаря этому браку семья Кенида получила почти целый гектар сельскохозяйственных угодий в деме Кефисии, неподалеку от своих наследственных владений. Именно близость родовых имений сыграла решающую роль в заключении этого брака.

Федра надеется, что ее муж не станет мешать ей заниматься хозяйством и большую часть времени будет проводить вне дома. Не считая ночей, конечно. Ночи он должен проводить с ней в постели. Федре очень хочется узнать об этой стороне жизни больше. Она бросает застенчивый, но многозначительный взгляд на мужчину, который все еще не очень уверенно держит ее за руку и ведет во двор, где их по традиции осыпают фруктами и орехами.

Перед ними стоит повозка, запряженная мулами. Именно на ней Федра поедет в новый дом. Она слышала, как перед началом церемонии отец жаловался, что ось не очень надежная. Она сделана из обрезка яблоневой древесины и рассчитана всего на одну поездку. Добравшись до своего нового дома, Федра сожжет эту ось в знак того, что пути назад нет.

По всей видимости, в следующий раз она появится на публике только на похоронах мужа. Кенид старше Федры почти в два раза, и она не сомневается, что переживет его, даже если умереть ему суждено от старости, а не от удара вражеского копья. Что касается рисков для ее собственной жизни, Федра слышала, как ее подруги мрачно перешептывались об опасностях деторождения. Но у нее самой бедра такие широкие, что оставить мужа вдовцом из-за этого она не боится.

Процессия движется в сторону улицы. Мать Федры идет рядом с повозкой и, как велит традиция, держит в каждой руке по факелу, высоко подняв их над головой. Рядом с Федрой молча сидит ее муж. Позже Федра поймет, что онемел он от ужаса: новый дом, новая жена и новое хозяйство – для него все это тоже большое потрясение. Молчание супруга позволяет Федре подслушать разговор между матерью и ее подругой, аристократкой Ксантиппой (и она в очередной раз недоумевает, как кому-то могло прийти в голову назвать свою дочь «Желтой лошадью»).

– Нет, его здесь нет. Разумеется, потому что я здесь!

Повозку трясет, и Федра валится прямо на мужа. Эта неожиданная близость производит на нее такое впечатление, что она не слышит ответа матери. Снова говорит Ксантиппа.

– Он на симпосии, мелет чушь, которая пьяным кажется мудростью, а настоящим мудрецам – пьяным бредом. Я обещала твоему мужу, что он придет. Но о чем бы я ни попросила Сократа, он всегда поступает наоборот, будь он неладен!

Федре вновь не удается услышать, что отвечает мать, потому что один из друзей жениха подходит к повозке и выкрикивает шутку, которую невеста не понимает. Наверняка это что-то неприличное, потому что крикун тут же получает от новобрачного «дружеский», но увесистый подзатыльник.

Ксантиппа вспоминает недавний обед в их доме – обед, о котором потом судачили все Афины. Сократ неожиданно пригласил нескольких друзей, очевидно, полагая, что его жена сможет в мгновение ока приготовить обед на шестерых. Увы, в кладовке нашлось лишь немного овощей да каре ягненка.

Ксантиппа принялась ворчать, что гостям этого явно не хватит, даже если сама она будет весь день ходить голодной. «Если они люди порядочные, то останутся довольны, – ответил ей Сократ. – А если пустые, то нам до них дела нет».

Сократу не было дела и до того, останется ли довольна Ксантиппа. А ведь на кону стояла ее репутация хозяйки! Федра отмечает, что Сократ, при всех его исключительных качествах, остается типичным афинским мужчиной.

Ксантиппа просит мать Федры не верить слухам о том, что из-за истории с обедом супруги подрались. Сократ не устает повторять, что для драки нужны двое, а сам он драться с женой не намерен. В тот раз Ксантиппа просто кричала на Сократа, пока до него наконец не дошло, а затем вышвырнула его из дома и чуть не размозжила ему голову вазой.

Загулявшие гости решают прокатиться на свадебной повозке [94]

Федра хочет посмотреть, как отреагирует ее мать на ошеломляющую (но замечательную) историю о жене, вышвырнувшей собственного мужа из его дома. Увы, мать успела отвернуться, и невеста видит лишь ее украшенную виноградным венком прическу. Факел освещает серьезное лицо Ксантиппы, продолжающей описывать тяготы жизни с человеком, которого народ прозвал «афинским оводом».

Итак, Сократ сидел на скамейке во дворике. Выглянув в окно, Ксантиппа увидела, что он завязал разговор с какими-то проходившими мимо поклонниками. Он явно собирался пригласить на обед еще и их! Что оставалось Ксантиппе? В руках у нее было ведро с водой – она взяла и вылила ее. Прямо ему на голову.

Мать Федры смотрит на Ксантиппу с удивлением.

– И что Сократ?

– Как, ты не слышала? – хмуро спрашивает Ксантиппа. – Он просто посмотрел вверх и сказал: «У Ксантиппы сперва гром, а потом дождь». И с тех пор мне все это говорят. Уж лучше бы он меня выпорол! Но Сократ меня не ударит. Он для этого слишком спокойный!

Последнее слово она произносит особенно злобно.

Разговор продолжается, но тут со своего места в повозке Федра замечает нечто неожиданное. Они едут по узкой улице, тянущейся вдоль Эридана, как вдруг впереди появляется вереница факелов. Две процессии, движущиеся друг другу навстречу, обмениваются криками и шуточными угрозами. Гости свадьбы столкнулись с комосом: такое случается, если свадебные торжества затягиваются допоздна.

Комос – это веселое шествие, в котором участвуют юные аристократы, а также их спутники и спутницы. Может быть, они до того напились, что хозяева их просто выгнали, и теперь они собираются напроситься в гости к одному из ни о чем не подозревающих друзей. А может, участники застолья сами снялись с мест, чтобы присоединиться к другой пирушке на другом конце города. Как бы то ни было, все должны уступать дорогу свадебной процессии. Участникам комоса придется посторониться.

Вдруг супруг Федры издает вопль, в котором чувствуется смесь отчаяния и страха:

– Во имя Афины! Только не это! Только не Алкивиад!

Молодой человек продирается через толпу. Его обвязанную лентой голову украшает венок из плюща и фиалок, а бронзовые кудри сверкают в свете факелов. Он широко улыбается Федре и изящно, но чересчур театрально ее приветствует. Федра хихикает, пряча лицо. Так вот он какой, пресловутый Алкивиад! Он выглядит гораздо моложе, чем она себе представляла. Ее родители стоят с каменными лицами, а Ксантиппа пытается испепелить его взглядом. Забыв о смущенной невесте, Алкивиад поворачивается к ней и заботливо интересуется:

– Полагаю, ты уже оправилась после того чудовищного обеда? Кстати, получил ли Сократ пирог, который я отправил ему, чтобы он не голодал?

Федра знает, что случилось с тем пирогом, и наверняка Алкивиаду это тоже известно. Слухи о Сократе распространяются в Афинах стремительно. Ксантиппа швырнула пирог на землю и растоптала его ногами. Что осталось, доели собаки. Сократ, разумеется, отнесся к произошедшему философски. Он пожал плечами и сказал Кантиппе: «Ну вот, теперь он и тебе не достанется».

Пылая гневом, Ксантиппа делает шаг в сторону Алкивиада. Федра рада, что ни у кого поблизости нет оружия: в таком состоянии Ксантиппа, не ровен час, пустила бы его в ход.

КСАНТИППА

Ответы Сократа Ксантиппе в основном взяты из сочинения Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» (2.5). Только эпизод с пирогом Алкивиада происходит из книги Элиана «Пестрые рассказы» (11.12). Постоянно ссорившиеся супруги так никогда и не развелись: по-видимому, несмотря на все противоречия, они действительно любили друг друга. Сократ неоднократно вступался за Ксантиппу, а его казнь привела ее в отчаяние (см. Платон. «Федон», 60).

– Нехорошо это! – сердится один из стариков. – Алкивиад, вели своим спутникам посторониться!

Этот старик – Гиппоник, человек весьма уважаемый и богатый. Когда он принял приглашение на свадьбу, мать Федры была вне себя от восторга. Даже Алкивиад, кажется, впечатлен. Помахав Федре, он возвращается к своей компании, которая приветствует его громким смехом.

– Что ему нужно на этот раз? – вдруг интересуется Кенид.

Алкивиад резко разворачивается и идет обратно, к Гиппонику. На его лице играет странная улыбка. Неожиданно Алкивиад со всей силы бьет Гиппоника, и ошеломленный старик валится на землю. Спутники Алкивиада улюлюкают, а шокированные участники свадебной процессии замирают на месте.

– Зачем ты это сделал? – спрашивает отец Федры.

Кажется, Алкивиад и сам удивлен своим поступком. Он потирает кулак.

– Я не со зла, – объясняет он. – Мы с ним даже не повздорили. Это просто для потехи, – Алкивиад указывает на приятелей, которые смеются громче прежнего. – Они меня уговорили.

Племянник Гиппоника прорывается вперед, и спутники Алкивиада тут же встают на защиту своего вожака. Молодые гости свадьбы бросают факелы и ввязываются в драку. Темная улица наполняется грубыми криками мужчин и визгами женщин. Оказавшись в буквальном смысле над схваткой, Федра наблюдает за происходящим, открыв рот от изумления. Кто бы мог подумать, что жизнь в браке окажется настолько захватывающей?

Всего через несколько мгновений в конфликт вмешивается третья сторона. Это худощавые мужчины, покрытые татуировками и безжалостно орудующие кнутами. Их меньше дюжины, но они уверенно и умело применяют силу к каждому, кто демонстрирует хоть малейшую враждебность. Вскоре половина гуляк уже лежат на земле, связанные по рукам и ногам, рядом с разукрашенными синяками юношами со свадьбы. А потухшие факелы валяются в грязи рядом с растоптанными гирляндами.

Скифские лучники, столь сурово восстановившие порядок на улице, – это своего рода афинские полицейские. Ими командует приземистый чиновник, назначенный народным собранием. Формион с невинным выражением лица слушает его доклад, прикрывая левой рукой окровавленные костяшки правой. Чиновник кивком указывает на остатки комоса.

– Так и знал, что они во что-нибудь ввяжутся. Мы долго за ними следовали на безопасном расстоянии. Простите за ваших юношей. Через полчаса всех отпустим. Захотят – пусть празднуют с вами дальше. Только за закрытыми дверями.

Как-то раз Алкивиад ударил Гиппоника, отца Каллия, – мужа родовитого и богатого, а потому пользовавшегося большим влиянием и громкою славой, – ударил не со зла и не повздоривши с ним, а просто для потехи, по уговору с приятелями.

Плутарх. «Алкивиад», 8

Между тем Ксантиппа оглядывает поверженных гуляк (Федра замечает, что одного из них она от души пинает, думая, что никто не видит). Наконец она спрашивает:

– А где же Алкивиад?

– С этим юношей всегда так, – сухо замечает Формион. – Устроит переполох, а когда пыль уляжется и придет время нести ответственность – днем с огнем этого Алкивиада не сыщешь!

СКИФСКИЕ ЛУЧНИКИ

Считается, что этот отряд был создан Периклом. В его задачу входили охрана порядка на улицах и контроль за исполнением решений афинских чиновников. В «Лисистрате» скифские лучники пытаются подавить восстание, впрочем, безуспешно. Чиновник разводит руками: «Опять несчастье: разбежались стражники» (449). В другой комедии Аристофана, «Женщины в народном собрании», им везет больше: там одна из героинь описывает, как «слишком буйных в шею гонят лучники» (143).

Шестой час ночи (23:00–00:00)

Танцовщица пылает страстью

Ариадна делает упражнения на растяжку в саду, пока ее грациозный возлюбленный Деметрий повторяет ряд сложных движений, закрыв глаза и танцуя под музыку, которую слышит лишь он. Тиха, флейтистка, молча поглядывает на ноты: играть она будет позже, а пока труппа не хочет мешать обедающим гостям.

Их антрепренер, известный всем – после стольких лет, видимо, даже себе самому – под прозвищем «Сиракузянин», высовывается из-за двери.

– Они убирают столы! – шепчет он. – Будьте готовы!

Ариадна и ее товарищи развлекают гостей сегодняшнего симпосия. Это очень солидное мероприятие, и, как следствие, артистам хорошо платят. Сиракузянин уже успел коротко описать им присутствующих. Хозяин – влиятельнейший афинский политик по имени Каллий. Гости – успешный атлет Автолик, философ Сократ, сын политика Никия Никерат и аристократ Агафон с двумя друзьями. Также приглашены три гетеры, одна из которых уже потребовала принести вина покрепче.

Услышав о количестве гетер, флейтистка морщится. Если симпосий перерастет в полномасштабную оргию, – а такое происходит нередко – девушек на всех не хватит (разве что двум мужчинам не захочется провести время друг с другом). В противном случае флейтистке придется присоединиться: конечно, за это ее потом щедро отблагодарят, но все же она предпочла бы провести остаток ночи иначе. Она считает себя музыкантом – причем очень хорошим! – а вовсе не куртизанкой.

– Не переживай! – успокаивает ее Сиракузянин. – Обычно в таких случаях гетеры стараются сильно не пьянеть, пока кто-нибудь из гостей не отключится. А сейчас приготовьтесь – они поют гимн!

Вторая часть симпосия по традиции начинается с возлияния и гимна в честь богов. Только после этого приступают к настоящей попойке. В конце концов, слово «симпосий» буквально значит «совместная попойка».

Пение прекращается, и артисты входят в андрон – мужскую половину дома. Здесь антрепренер представляет их гостям:

– Вот наша флейтистка, превосходно владеющая своим инструментом! Следующая – танцовщица, достигшая в своем искусстве высшего мастерства! И наконец – танцор, цветущий юноша, с которым никто не сравнится в грациозности!

Тиха передает Ариадне обручи, которыми та будет жонглировать. Неожиданно раздается оглушительный стук в дверь. Хмурясь, Каллий посылает слуг проверить, кто явился:

– Если кто-то из друзей, пустите. А если нет – скажите, что мы уже не пьем!

Через несколько минут из внутреннего дворика доносится пьяный голос:

– Где Агафон? Ведите меня к Агафону!

И наконец в комнату вваливается Алкивиад, поддерживаемый двумя слугами хозяина.

– Здравствуйте, друзья! – говорит он, показавшись в дверном проеме. – Примете ли вы в собутыльники очень пьяного человека? Дайте хоть увенчать Агафона, ведь я ради этого и явился! Вот, я сниму эти ленты со своей головы и украшу ими голову самого, так сказать, мудрого и красивого! Вы смеетесь, потому что я пьян? Ну что ж, смейтесь, я и так прекрасно знаю, что я прав! Но скажите сразу, мне входить или лучше не надо? Будете вы пить со мной или нет?

Все наперебой приглашают Алкивиада к ним присоединиться, и он немедленно берет дело в свои руки.

– Эх, друзья, да вы чересчур трезвы! Это не годится! Такой уж у нас теперь уговор – пить вместе! Значит, я буду распорядителем пира, пока вы как следует не напьетесь. Ну-ка, принесите чашу побольше! Нет, лучше ты, мальчик, тащи-ка сюда вон ту холодильную чашу!

В холодильную чашу обычно наливают студеную воду, чтобы разбавлять и охлаждать вино, которое пьют гости. Теперь ее саму наполняют вином – получается солидная порция, которую Алкивиад тут же выпивает залпом.

Заметно покачиваясь, он снова приказывает рабу:

– Наполни-ка ее еще раз – для Сократа! Впрочем, вы увидите, друзья, что Сократу затея моя нипочем. Он выпьет, сколько ему ни прикажешь, и не опьянеет ни чуточки!

Сократ молча осушает ту же чашу.

Наконец Ариадна может приступить к представлению. Тиха играет нарочито ритмично, чтобы и танцовщице легче было держать ритм. Мужчины, все бывалые воины, узнают популярную походную песню и с удовольствием напевают ее. Деметрий подает Ариадне еще три обруча в дополнение к шести, которыми она жонглирует, подбрасывая их почти до стропил. Для пущей зрелищности она бросает их так, чтобы они вертелись, и при этом продолжает танцевать, рассчитывая, на какую высоту бросать, чтобы схватить точно в такт.

Довольные зрители ревут от восторга, но Ариадна настолько сосредоточена на танце, что почти не замечает их реакции. Она подбрасывает очередной обруч чуть выше и не глядя ловит еще один. Десять обручей – и начинаются аплодисменты. Выше… еще выше… до тех пор, пока один из обручей не ударится о потолок. Не переставая танцевать, Ариадна дважды кивает Деметрию, давая ему понять, что осилит еще два обруча.

Элегантный наряд арфистки свидетельствует о том, что ей хорошо платят за выступления [95]

Сделать танцевальное движение, поймать, подбросить. Поймать последний обруч, подбросить его, сделать движение, подбросить другой – теперь жонглировать приходится двенадцатью обручами, и Ариадна начинает выбиваться из ритма. Поэтому она принимается отбрасывать падающие обручи в сторону, а Деметрий ловит их и кладет на стоящий рядом стол. Теперь уже Тиха подстраивается под изменившийся ритм Ариадны и прекращает играть, как только последний обруч оказывается на столе. Тяжело дыша, Ариадна кланяется зрителям.

Сократ аплодирует громче всех – правда, для этого ему приходится аккуратно освободить руку, которую дремлющий Алкивиад использует в качестве подушки.

– Друзья мои, – говорит философ, – то, что делает эта девушка, как, впрочем, и многое другое, показывает, что женская природа ничуть не хуже мужской. Девушкам не хватает лишь силы и – в молодом возрасте – мудрости. Поэтому, если у вас есть жены, смело учите их всему, чему можете, чтобы из них выходили достойные спутницы.

Один из его собутыльников задает очевидный вопрос:

– Если таково твое мнение, Сократ, тогда почему ты не воспитываешь свою собственную жену? Кажется, ты позволяешь своей Желтой лошади оставаться такой дикой и необузданной, что среди жен равных ей в этом нет, да, наверное, и не будет!

– Что ж, – отвечает Сократ, – воспользуюсь твоей метафорой: если всадник желает стать превосходным наездником, он берет себе не самую смирную, а самую горячую лошадь! Потому что верит, что если сможет укротить такое животное, то со всеми остальными справится без труда. А я хочу общаться с людьми и учить их. Вот и взял себе сварливую жену: если уживусь с ней, то всех остальных людей наверняка вытерплю!

Пока пирующие беседуют, артисты выносят большой обруч и торжественно его демонстрируют. Этот обруч высотой почти с Ариадну, и он весь утыкан мечами, закрепленными остриями внутрь. В середине остается лишь небольшое пространство. Деметрий берется за обруч с одной стороны, Сиракузянин – с другой. Тиха начинает наигрывать новый ритм.

Прежде чем зрители осознают, что сейчас произойдет, Ариадна прыгает через обруч, полный мечей, и приземляется, сделав кувырок вперед. Она сбрасывает тунику, демонстрируя собравшимся очень короткую юбку и грудь, стянутую тугой повязкой. После этого она делает сальто через обруч, чувствуя, как один из мечей слегка царапает ей локоть. Приземлившись, она смотрит вниз, принимая правильную стойку, а затем делает сальто назад, и, едва оказавшись в обруче, поднимает ноги вверх, чтобы на этот раз приземлиться на руки. Спустя несколько напряженных мгновений она отталкивается от пола и, еще раз пролетев через обруч, встает на ноги.

Этот трюк Ариадна быстро повторяет три раза, пока испуганные зрители не просят ее прекратить. После этого она несколько раз прыгает через обруч туда-сюда – спокойно, без каких-либо инцидентов – и заканчивает выступление в благоговейной тишине, которая даже приятнее аплодисментов.

– Что ж, – говорит наконец Сократ, – теперь, увидев, как девушка – еще даже не женщина! – смело бросается на мечи, вряд ли кто-то из вас будет отрицать, что и храбрости можно научить!

– Ну, раз так, – с чувством говорит один из собравшихся, – не лучше ли нашему другу Сиракузянину показать свою танцовщицу властям и объявить, что за достойную плату он сделает всех афинян такими храбрыми, что они пойдут на вражеские копья?

Адриадне пора сделать перерыв. Она идет умываться, пока Деметрий развлекает присутствующих, извиваясь, словно змея, а Тиха наигрывает навязчивую мелодию. Вымывшись и переодевшись, Ариадна расслабляется, слушая музыку.

Танцовщица вскакивает, слыша чей-то смех. Она привыкла, что танцы Деметрия многих впечатляют, некоторых удивляют, а иных даже возбуждают – но чтобы они кого-то смешили?.. Заглянув в зал, она обнаруживает, что Деметрию тоже пришлось сделать перерыв. Вместо него на полу похотливо извивается Сократ, чья борода качается в так движениям полного живота. Тиха пытается продолжать играть, но не может не издавать непрофессиональные смешки.

– Над чем вы смеетесь? – упрекает Сократ собравшихся, сохраняя серьезное выражение лица. – Неужто над тем, что я хочу упражнениями укрепить здоровье, чтобы потом лучше есть и спать? Не хочу быть бегуном – у них ноги крепнут, а плечи худеют. И борцом тоже не хочу – у них крепнут плечи, а худеют ноги. А при этом танце упражняется все тело, и все органы развиваются в равной мере, – он делает поворот. – Или вам смешно, что мне не нужен для этого занятия напарник и не придется на старости лет раздеваться на людях? Буду заниматься зимой под крышей, а летом, в жару – в тени. А вы смейтесь! Или вы смеетесь над тем, что я хочу уменьшить живот, который у меня не в меру велик, а?..

Сократ поворачивается к Сиракузянину.

– Прыжки через обруч с мечами – зрелище, конечно, захватывающее, но, по-моему, не вполне подходящее для нашего непринужденного вечера. Может, уговоришь молодых людей показать нам что-то вроде танцевальной пантомимы? Думаю, что им это самим понравится, а нашему пиру придаст изящества, которого мне, по-видимому, добавить не удалось.

– Прекрасная идея! – восклицает Сиракузянин. – Минутку!

Он бежит в подсобку, где уже совещаются взволнованные Тиха, Деметрий и Ариадна. Тема находится быстро: вспоминают о тезке танцовщицы, Ариадне Критской, дочери царя Миноса.

Все присутствующие знают, что именно Ариадна помогла Тесею победить Минотавра, вручив герою золотую нить, которая указывала ему путь в лабиринте. После этого Тесей и Ариадна сбежали с Крита, однако вскоре неверный возлюбленный бросил девушку на острове Наксос. Но Ариадне повезло: покинутую царевну увидел и сделал своей невестой сам бог Дионис.

Танец должен изображать момент после свадьбы, когда Дионис, выпроводив последних гостей, готовится соединиться с невестой.

Зрители внимательно наблюдают за тем, как Ариадна усаживается на импровизированный трон. Тиха наигрывает вакхический мотив. Ариадна сидит неподвижно, но всем ясно, что она замерла в ожидании.

Пританцовывая, Деметрий приближается к девушке и нежно обнимает ее. Ариадна делает вид, что робеет, но тут же обхватывает его плечи руками. Артисты раскачиваются в такт музыке. Деметрий поднимает Ариадну, и они танцуют, то заключая друг друга в объятия, то прыгая свободно, как в балете.

Деметрий и Ариадна – идеальная пара: они одинаково молоды, грациозны, красивы. Постепенно до зрителей начинает доходить, что их страсть не притворство. Но на самом деле эти двое уже позабыли о зрителях и танцуют лишь друг для друга. Это не актеры пантомимы, а молодые люди, увлеченные тем, чем им обоим давно хотелось бы заняться.

– Ты меня любишь? – шепчет Деметрий, склонившись над Ариадной.

– Люблю, – серьезно отвечает она.

СИМПОСИЙ

Последний час симпосия – плод совместных усилий Платона, Ксенофонта и вашего покорного слуги. Большую часть текста написал Ксенофонт, и знаток античной литературы без труда узнает в описании представления его «Пир», очищенный от философской болтовни. И трюки с мечами, и сомнительные выходки Сократа, и последний танец Ариадны и Деметрия взяты из сочинения Ксенофонта.

Вклад Платона – это сцена прибытия Алкивиада, в моем воображении только что участвовавшего в уличной драке. Остаток платоновского «Пира» он проводит, демонстрируя свойственную ему несносность, а потому я решил пораньше его усыпить и сконцентрироваться на Сократе и Ариадне. От меня требовалось лишь соединить, отредактировать и пересказать античные источники: когда нам доступны подлинные свидетельства очевидцев, добавлять практически нечего.

Ариадна падает в объятия Деметрия, и ловкий танцор, словно ветер, уносит ее в подсобку и усаживает на удобный стул. Упивающиеся друг другом юноша и девушка не беспокоятся о том, что только что наступила полночь, как, впрочем, и о гостях симпосия, которые вольны встречать наступающий день так, как им заблагорассудится.

Эпилог

Алкивиад добился своего и повел к берегам Сицилии огромный флот, чтобы атаковать Сиракузы. Вскоре он был освобожден от должности стратега и отозван в Афины, где его враги обвинили его в богохульстве. Командование перешло к Никию, который с самого начала не верил в успех Сицилийской экспедиции.

После череды сокрушительных неудач афиняне, как и следовало ожидать, решили поднажать и отправили на Сицилию еще больше кораблей и солдат. Эти колоссальные силы были полностью уничтожены в результате одной из крупнейших военных катастроф в истории Древней Греции.

Спартанцы воспользовались удобным моментом и объявили афинянам войну. Деньгами их щедро снабжали персы, а информацией о стратегических слабостях Афин – мстительный Алкивиад, решивший не возвращаться на родину.

Афиняне бились до последней капли крови, но в ходе изнурительной войны, длившейся почти десять лет, их город лишился остатков армии и флота. Афины вынуждены были признать поражение, чтобы заключить мир со Спартой. Городские стены вновь сровняли с землей, а власть оказалась в руках отвратительного Крития, ставшего марионеткой спартанцев.

Разумеется, афиняне оправились и от этого удара. В результате народного восстания демократия была восстановлена. Стены отстроили еще раз. Афины еще долго показывали нос Спарте и дарили миру выдающихся философов и ораторов.

Однако их золотой век навсегда остался в прошлом.

Библиография

Тексты современных авторов, использованные при работе над книгой:

1. Camp, J. The Athenian Agora 1986

2. Davidson, J. Courtesans and Fishcakes 1997

3. De Sainte Croix, G. E. M. Origins of the Peloponnesian War 1972

4. Garland, R. The Piraeus: From the Fifth to the First Century BC 1988

5. Gill, D. ‘Hippodamus and the Piraeus’ Historia Bd. 55, H. 1, pp. 1–15 2006

6. Jankowski, C. Hippocrates 2007

7. Just, R. Women in Athenian Law and Life 1999

8. Matheson, S. B. Polygnotus and Vase-Painting in Classical Athens 1995

9. Matyszak, P. Ancient Magic 2019, and Sparta: Fall of a Warrior Nation 2018

10. Meiksins Wood, E. Peasant-Citizen and Slave: The Foundations of Athenian Democracy 1989

11. Morrison, J. S. & Coates J. F. The Athenian Trireme 1986

12. Osborne, R. The World of Athens 2008

13. Parke, H. W. Festivals of the Athenians Ithaca 1977

14. Parker, R. Athenian Religion: A History 1996

15. Robson, J. Aristophanes: An Introduction 2009

16. Santi Russell, F. Information Gathering in Classical Greece 2000

17. Signe, I & Skydsgaard. J. E. Ancient Greek Agriculture: An Introduction 1995.

18. Slater, W. J. (ed.) Dining in a Classical Context 1991

Древние писатели и их тексты, процитированные, упомянутые или использованные автором:

Papyri Graecae Magicae

Tabulae Curatorum Navalium

Александр. «Преемства»

Алкифрон. «Письма»

Антифонт. «Против мачехи по обвинению в отравлении»

Апулей. «Метаморфозы, или Золотой осел»

Аристотель: «Афинская полития», «Политика»

Аристофан: «Ахарняне», «Всадники», «Женщины в народном собрании», «Лисистрата», «Лягушки», «Мир», «Облака»

Архестрат. «Гастрономия»

Афиней. «Пир мудрецов»

Геродот. «История»

Гипподам. «О градостроительстве»

Гиппократовский корпус

Гомер: «Илиада», «Одиссея»

Демосфен. «Против Неэры»

Диоген Лаэртский. «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов»

Договор аренды рудника в Лаврионе

Ипполит Римский. «О философских умозрениях, или Обличение всех ересей»

Ксенофонт: «Воспоминания о Сократе», «Гиппарх» и «О коннице», «Греческая история», «Киропедия», «Пир»

Ликург. «Речь против Леократа»

Лисий: «Об убийстве Эратосфена», «Речь против хлебных торговцев»

Лукиан: «Диалоги богов», «Диалоги гетер», «Изображения», «О пляске»

Менандр. «Пьянство»

Орфический гимн Персефоне

Павсаний. «Описание Эллады»

Платон: «Законы», «Менон», «Пир», «Федон»

Плиний Старший. «Естественная история»

Плутарх: «Алкивиад», «Перикл»

Полибий. «Всеобщая история»

Псевдо-Аполлодор. «Библиотека»

Софокл. Фрагмент

«Старый олигарх»

Фукидид. «История»

Цицерон: «Оратор», «Письма к Аттику»

Элиан. «Пестрые рассказы»

Примечания

1

Перевод И. П. Стрельниковой. Цит. по: Марк Туллий Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве. М.: Наука, 1972.

2

Гомер. «Илиада», 1.528–530. Перевод Н. И. Гнедича. Цит. по: Гомер. Илиада. Л.: Наука, 1990.

3

Перевод Ф. Г. Мищенко. Цит. по: Полибий. Всеобщая история. В 2 т. Т. 2. М.: АСТ, 2004.

4

Миниатюра Лорадо Тафта, изображающая мастерскую скульптора Фидия / Courtesy of the University of Illinois Archives.

5

Перевод С. А. Аннинского. Цит. по: Архитектура античного мира. М.: Изд-во Акад. архитектуры СССР, 1940.

6

Аристофан. «Лисистрата», 77–80. Здесь и далее комедии Аристофана цитируются в переводе А. И. Пиотровского по изданию: Аристофан. Комедии. Фрагменты. М.: Наука, Ладомир, 2000. Прим. пер.

7

Там же, 82. Прим. пер.

8

Там же, 83. Прим. пер.

9

Имя Евдокия происходит от греческого слова «благоволение» Прим. пер.

10

Аристофан. «Всадники», 247–251, 259–260, 264–265.

11

Талия, муза комедии. Рельеф Саркофага муз. Музей Лувра, Париж / Marie-Lan Nguyen, Wikimedia Commons, Public Domain.

12

Аристофан, «Лисистрата», 230–231. Прим. пер.

13

См. Аристофан, «Лисистрата», 528–541. Прим. пер.

14

См. Фукидид. «История», 2.45.2. Прим. пер.

15

Пер. с древнегреч. К. С. Истомина по изданию: Inscriptiones Graecae II et III: Inscriptiones Atticae Euclidis anno posteriores. P. III. Chicago: Ares Publishers Inc., 1974.

16

© The Trustees of the British Museum.

17

Так переводится другое название аррефор – «герсефоры», которое некоторые исследователи считают исконным, а другие – более поздним. «Аррефора», как упоминалось ранее, означает «носительница тайного». Прим. пер.

18

Перевод В. Г. Боруховича. Цит. по: Аполлодор. Мифологическая библиотека. Л.: Наука, 1972.

19

Рельеф Ленормана, изображающий гребцов на триере. Музей Акрополя, Афины / Marsyas, Wikimedia Commons, CC BY-SA 2.5.

20

Фукидид. «История», 6.31.3. Перевод Ф. Г. Мищенко. Здесь и далее цит. по: Фукидид. История. СПб.: Наука, Ювента, 1999.

21

Перевод С. Я. Лурье. Цит. по: Ксенофонт Афинский. Греческая история. Л.: Соцэкгиз, 1935.

22

Поэтому современные археологи не находят затонувших триер. Прим. авт.

23

Перевод С. И. Радцига. Цит. по: Аристотель. Афинская полития. М.: Соцэкгиз, 1937.

24

Пер. с древнегреч. К. С. Истомина по изданию: Supplementum epigraphicum Graecum. Vol. XXVIII. Amsterdam: J. C. Gieben, 1982.

25

Фукидид. «История», 5.89.

26

Афинская серебряная тетрадрахма. Кабинет медалей, Национальная библиотека Франции, Париж / Marie-Lan Nguyen, Wikimedia Commons, CC BY-SA 2.5.

27

От названия этого сосуда происходит слово «крат́ ер», обозначающее углубление схожей формы. Прим. авт.

28

© DeAgostini / Getty Images.

29

Одеонами в античности называли здания для выступлений певцов. Прим. пер.

30

Перевод В. Микушевича. Цит. по: Китс Д. Стихотворения, поэмы. М.: РИПОЛ КЛАССИК, 1998.

31

The LIFE Picture Collection / Getty Images.

32

Пер. с древнегреч. К. С. Истомина по изданию: Papyri Graecae Magicae. Ed. Karl Preisendanz. V.II. Leipzig, Berlin: B. G. Teubner, 1931.

33

Ипполит Римский. «О философских умозрениях, или обличение всех ересей», 4.35. Перевод П. Преображенского. Цит. по: Св. Ипполит, епископ Римский. О Христе и антихристе. СПб.: Библиополис, 2008.

34

Papyri Graecae Magicae, 4.920–924. Пер. с древнегреч. К. С. Истомина по изданию: Papyri Graecae Magicae. Ed. Karl Preisendanz. V. I. Leipzig, Berlin: B. G.Teubner, 1928.

35

Пер. с древнегреч. К. С. Истомина по изданию: Lamont J. L. A New Commercial Curse Tablet from Classical Athens // Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik. 2015. № 196. P. 159–174.

36

Ксенофонт. «Воспоминания о Сократе», 3.13. Перевод С. И. Соболевского. Цит. по: Ксенофонт. Сократические сочинения. М.-Л.: ACADEMIA, 1935.

37

Перевод Н. П. Баранова. Цит. по: Лукиан. Сочинения. В 2 т. Т. 2. СПб.: Алетейя, 2001.

38

Мозаика из Помпей. Национальный археологический музей, Неаполь / Marie-Lan Nguyen, Wikimedia Commons, Public Domain.

39

Корикейоном называлось помещение для упражнений с кожаным мешком (korykos). Песком осыпались в соседнем помещении – конистерионе (от слова konis – песок). Прим. пер.

40

Перевод А. Н. Егунова. Здесь и далее цит. по: Платон. Законы. М.: Мысль, 1999.

41

Перевод М. Л. Гаспарова. Здесь и далее цит. по: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М.: Мысль, 1979.

42

Там же.

43

Там же. Прим. пер.

44

Менандр. Приводится у Афинея, «Пир мудрецов», 8.67. Перевод Н. Т. Голинкевича. Цит. по: Афиней. Пир мудрецов. Книги I–VIII. М.: Наука, 2004. Прим. пер.

45

Там же, 7.53. Прим. пер.

46

Краснофигурный кратер, Древняя Греция, IV в. до н. э. Археологический музей, Чефалу, Сицилия, Италия / Bridgeman Images.

47

Перевод М. А. Кузмина. Цит. по: Апулей. Апология. Метаморфозы. Флориды. М.: Издательство АН СССР, 1956.

48

Ахиллес, перевязывающий руку раненому Патроклу. Рисунок чернилами, воспроизводящий изображение на аттическом килике мастера Сосии, ок. 500 г. до н. э. Старый музей, Берлин / Wellcome Foundation CC BY 4.0.

49

И сегодня повязку такого типа называют «шапкой Гиппократа». Прим. авт.

50

Терракотовая статуэтка женщины. Первая половина V в. до н. э. Дар У. Бейкера, 1971 г. Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

51

Гомер. «Одиссея», 19.138–142. Перевод В. В. Вересаева. Цит. по: Гомер. Одиссея. М.: Гос. изд-во худож. лит-ры, 1953.

52

На самом деле это не цитата, а кратчайший пересказ гораздо более длинного теста. Евфилет, убивший Эратосфена, пытается оправдать свой поступок перед судьями. Евфилет утверждает, что Эратосфен был любовником его жены и что он застал их и убил Эратосфена в соответствии с афинским законом. Родственники Эратосфена утверждают, что это ложь, а убийство было умышленным. Евфилет заинтересован в том, чтобы представить соблазнение как более страшное преступление, чем изнасилование, поскольку его защита строится на том, что он якобы наказал соблазнителя. Прим. авт.

53

Демосфен. «Против Неэры», 122. Перевод В. Г. Боруховича. Цит. по: Демосфен. Речи. В 3 т. Т. 2. М.: Памятники исторической мысли, 1994.

54

Перевод С. П. Маркиша. Здесь и далее цит. по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 2 т. Т. 1. М.: Наука, 1994.

55

Эфебы приносили клятву в храме Аглавры. Прим. пер.

56

Всадники. Рельеф западного фриза Парфенона, 477–433 до н. э. Британский музей / Marie-Lan Nguyen, Wikimedia Commons, Public Domain.

57

Перевод С. И. Соболевского. Цит. по: Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. М.: Наука, 1993.

58

Изображения гоплитов на вазе Киджи (реконструкция) / Phokion, Wikimedia Commons, CC BY-SA 4.0.

59

Перевод С. А. Жебелева. Здесь и далее цит. по: Аристотель. Сочинения. В 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1983.

60

Фрина перед Ареопагом. Рисунок Жана-Батиста Дешэ (1729–65). Фонд Роджерса, 1961 г. Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

61

Древнейший источник этого варианта – пьеса Еврипида «Ифигения в Авлиде», созданная ок. 408–406 гг. до н. э. Еврипид вполне мог добавить этот элемент в миф, который он, как известно, существенно расширил. Прим. авт.

62

Вестник победы Марафона. Бронзовая скульптура Макса Крузе, 1884 г. Национальная галерея, Берлин / akg-images.

63

Перевод О. В. Смыки. Цит. по: Античные гимны. М.: Изд-во МГУ, 1988.

64

Перевод Г. А. Стратановского. Здесь и далее цит. по: Геродот. История в девяти книгах. Л.: Наука, 1972.

65

Перевод С. С. Сребрного. Цит. по: Лукиан. Сочинения. В 2 т. Т. 1. СПб.: Алетейя, 2001.

66

Карта Длинных стен Афин из издания: Weller C. H. Athens and its Monuments. New York: Macmillan, 1913.

67

Приводится у Афинея, «Пир мудрецов», 13.81. Перевод Н. Т. Голинкевича. Здесь и далее цит. по: Афиней. Пир мудрецов. Книги IX–XV. М.: Наука, 2010. Прим. пер.

68

Перевод С. И. Соболевского. Здесь и далее цит. по: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 2 т. Т. 1. М.: Наука, 1994.

69

История с плащом происходит из утраченного текста Иеронима Родосского «Исторические записки», процитированного Афинеем в «Пире мудрецов» (13.82), где приводится и стишок обиженного Софокла. Прим. авт.

70

Приводится у Афинея, «Пир мудрецов», 13.82.

71

Falkensteinfoto / Alamy.

72

Безумец Фрасилл, следивший за кораблями, – реальный человек. Его болезнь Гераклид Понтийский описал в книге «О наслаждении», которую цитирует Афиней в «Пире мудрецов» (12.81). Прим. авт.

73

Вино, которое мы называем красным, греки называли «черным», потому что таким оно кажется в глиняной кружке при свете ламп. По той же причине Гомер называет море «винноцветным». Прим. авт.

74

Терракотовая лампа, V–IV в. до н. э. / J. Paul Getty Museum.

75

Я вложил критические замечания Аристотеля в уста Сократа, который, вероятно, высказал их первым. Прим. авт.

76

См. Ксенофонт. «Греческая история», 2.4.11.

77

Перевод В. О. Горенштейна. Цит. по: Письма Марка Туллия Цицерона к Аттику, близким, брату Квинту, М. Бруту. Т. III, годы 46–43. М., Л.: Издательство Академии наук СССР, 1951.

78

Перевод Н. П. Баранова. Цит. по: Лукиан. Сочинения. В 2 т. Т. 1. СПб.: Алетейя, 2001.

79

На самом деле подобная история произошла с гетерой Гнафеной и драматургом Дифилом. См. Афиней. «Пир мудрецов», 13.43. Прим. авт.

80

Все эти советы взяты из произведения Лукиана «Диалоги гетер». Прим. авт.

81

См. Алкифрон. «Письма», 34.

82

Interior of Attic red-figured kylix, ca. 490 bc, British Museum, London / Marie-Lan Nguyen, Wikimedia Commons / Public Domain.

83

Жалобы гетеры основаны преимущественно на письме Петалы Сималиону. См. Алкифрон. «Письма», 57. Прим. авт.

84

Впрочем, такая интерпретация символа Венеры появилась лишь в XIX в. Популярная трактовка символа Марса гораздо древнее, но столь же сомнительна. Более правдоподобно объяснение, согласно которому символы происходят от греческих букв фи (женский) и тета (мужской), потому что с буквы тета начинается древнегреческое название планеты Марс, а с буквы фи – планеты Венера. Прим. авт.

85

См. Аристофан. «Ахарняне», 527.

86

Гравюра из издания: Falke J. Hellas und Rom. Stuttgart: W. Spemann, 1879 / akg-images.

87

Перевод С. И. Соболевского. Цит. по: Лисий. Речи. М.: Ладомир, 1994.

88

Перевод Т. В. Прушакевич. Цит. по: Греческие ораторы второй половины IV века до н. э. (Гиперид, Ликург, Динарх, Эсхин). Пер. под ред. К. М. Колобовой (продолжение). Ликург. Динарх // Вестник древней истории, 1962, № 2(80), с. 163–213.

89

Granger / REX / Shutterstock.

90

Перевод В. Г. Боруховича и Э. Д. Фролова. Цит. по: Ксенофонт. Киропедия. М.: Наука, 1976.

91

Праздник Антестерий связывают с мифом о женитьбе Диониса на Ариадне, дочери критского царя Миноса. Прим. пер.

92

У Геродота речь идет не о Писистрате, а о Клисфене. Прим. пер.

93

Терракотовый лебес гамикос. Атрибутируется неаполитанскому вазописцу. Фонд Роджерса, 1906 г. Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

94

Терракотовый лекиф. Атрибутируется вазописцу Амасиса, ок. 550–530 гг. до н. э. Дар У. Бейкера, 1956 г. Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

95

© Philip Matyszak.

Content

Филипп Матисзак
Один день в Древних Афинах : 24 часа из жизни людей, живших там

Введение

Седьмой час ночи (00:00–01:00) Страж храма предается воспоминаниям

Восьмой час ночи (01:00–02:00) Рабыни разыгрывают пьесу

Девятый час ночи (02:00–03:00) Врач лечит Аррефору

Десятый час ночи (03:00–04:00) Флотоводец отправляется в плавание

Одиннадцатый час ночи (04:00–05:00) Раб приступает к работе в руднике

Двенадцатый час ночи (05:00–06:00) Вазописец создает новый шедевр

Первый час дня (06:00–07:00) Колдунья накладывает заклятие

Второй час дня (07:00–08:00) Учитель борьбы готовится к тренировке

Третий час дня (08:00–09:00) Торговка рыбой устанавливает прилавок

Четвертый час дня (09:00–10:00) Приезжий спасает жизнь

Пятый час дня (10:00–11:00) Домохозяйка встречается с любовником

Шестой час дня (11:00–12:00) Филарх проводит смотр отряду всадников

Седьмой час дня (12:00–13:00) Булевт делает перерыв на обед

Восьмой час дня (13:00–14:00) Рабыня беспокоится

Девятый час дня (14:00–15:00) Скороход отправляется в Спарту

Десятый час дня (15:00–16:00) Гоплит приходит в ярость

Одиннадцатый час дня (16:00–17:00) Капитан заходит в гавань

Двенадцатый час дня (17:00–18:00) Градостроитель подвергается перекрестному допросу

Первый час ночи (18:00–19:00) Гетера готовится к симпосию

Второй час ночи (19:00–20:00) Контрабандист организует поставку инжира

Третий час ночи (20:00–21:00) Спартанский шпион находит золотую жилу

Четвертый час ночи (21:00–22:00) Гость изгоняет дебошира со свадьбы

Пятый час ночи (22:00–23:00) Невеста переселяется в дом жениха

Шестой час ночи (23:00–00:00) Танцовщица пылает страстью

Эпилог

Библиография

Примечания