За семью замками. Снаружи

Мария Акулова

Пролог

Из окна кабинета Константина Гордеева открывался лучший вид в городе. Он не сомневался в этом. Выбирали когда-то долго и усердно.

Помещение было занято — его арендовали одни и те же люди на протяжении долгих лет. Съёмщики не хотели съезжать. Перебивали предложенную Гордеевым цену с яростью… И дуростью.

Просто в голову не приходило, что для достижения своей цели он может, к примеру, начать отжимать активы… Для убедительности.

В итоге Костя заполучил желаемый этаж. Сначала в аренду, потом в собственность.

Он всегда и всё заполучал из того, что хотел. Как-то с детства повелось, что для него это было важно.

Костя усмехнулся, задумчиво прокручивая узкий гладкий ободок на безымянном пальце.

В кармане идеально выглаженных брюк завибрировал телефон, Костя опустил взгляд, достал, губы снова дрогнули…

Конечно, это не Агата. С некоторых пор она ему не звонит и не пишет.

Мужчина провел по экрану, поднес к уху трубку…

— Константин, здравствуйте.

— Добрый день. — Отвернулся от окна, приблизился к столу, сел, слушая…

— Меня зовут Инна. Я — журналист издания «ХХХ», мы связывались с вашей пресс-службой в понедельник. Если я не ошибаюсь, вас предупреждали… Спасибо, что согласились дать комментарий…

— Пока не за что. Задавайте вопросы, я постараюсь ответить…

Костя произнес спокойно, девушка в трубке явно улыбнулась. Наверное, готовилась к тому, что может получить отказ. Пресс-служба сто процентов предупреждала, что их главный окончательные решения всегда принимает сам.

— Начать мы бы хотели не с вопросов. Позвольте поздравить вас с приятным событием. Вас и супругу… Агату?

— Да. Агату. Передам. Спасибо. Ей будет приятно.

— Надеемся, ваш брак станет благодатной почвой для дальнейшего достижения как личных, так и общих целей.

— Благодарим.

— Скажем честно, следившие за вами люди были слегка удивлены развитию событий вокруг вашей персоны…

Губы Кости дрогнули.

— Я люблю приятно удивлять…

— Не сомневаемся… Но всё случилось так стремительно… На протяжении последних нескольких месяцев сначала в порядке сплетен, а потом уже официально, шла речь о том, что вы состоите в отношениях с Полиной Павловской. В какой-то момент Полина подтвердила слухи, выставив фотографию помолвочного кольца. Очевидно, речь шла о вашем ей подарке. И предложении соответственно. Вы тоже не отрицали. Активно велась подготовка к свадьбе, а потом…

— Иногда так случается. Люди в последний момент решают, что порознь им лучше, чем вместе… Вам же нет и тридцати, правда? Вы наверняка видели в детстве фильм «Свадебный переполох». Вот считайте, у нас с Полиной тоже случился небольшой… — Костя перебил, отвечая, как самому казалось, более чем добродушно. Даже удивительно, насколько терпеливо. Вероятно, всё дело в науке Гаврилы, который до сих пор неустанно повторял: Косте пора научиться располагать к себе… А ещё в том, что он теперь знает, что такое дно… И он от него оттолкнулся.

— Я удивлена, что вы его видели. Но действительно сходство очевидно. Вы женитесь на Агате… Если вас не затруднит, назовете девичью фамилию жены?

— Затруднит. Это не играет роли. Она Гордеева. Гордеева Агата Станиславовна.

— Хорошо, извините. Вы женитесь на своей супруге. Максимально тайно. Даете короткое информационное сообщение. Без фотографий. Полина выходит замуж за другого человека — тоже довольно быстро. С разницей в несколько дней. Практически сразу, как стало известно о вашем браке. Вы не делаете больше никаких заявлений. Молчите… В головы приходят самые невероятные версии…

— К примеру?

— Измена… Беременность… Ссора… Месть… Вы производили впечатление гармоничной пары… Это был обман?

— Нет. Просто иногда в жизни случаются неожиданный виражи. Мы с Полиной в наш вписались без излишнего ущерба. Просто поняли, что пусть огромной, но симпатии, взаимного уважения и общих взглядов недостаточно, чтобы семья получилась крепкой…

— Вау… Неожиданно слышать такое от вас…

— Почему?

— Честно говоря, вы производите впечатление в меру легкомысленного в отношениях человека…

Костя хмыкнул, не сдержавшись. Девушка изо всех сил пыталась быть деликатной, маскируя очевидно крутившееся в голове слово «блядуна». Но его это правда позабавило. Вероятно, потому что у него наконец-то снова было хорошее настроение. Две недели, как хорошее…

— Спросите у моей жены, она с уверенностью подтвердит, что я тот ещё верный семьянин…

Пошутил, девушка посмеялась. А вот Агата не стала бы. Только посмотрела бы холодно с презрением. Молча. Отвернулась. Это в те самые последние две недели — типичное поведение для неё.

Для его любимой девочки за семью замками, которую силой вытащили наружу. Он вытащил.

— Мы были бы счастливы получить возможность задать этот вопрос лично вашей жене. Насколько мы знаем, она непубличный человек…

— Абсолютно.

— А как вы познакомились, если не секрет?

Костя снова хмыкнул…

— Агата консультировала меня в вопросе, в котором специализируется…

— А что это за вопрос? Консультация оказалась настолько полезной, что вы решили позвать специалиста замуж?

Сознательно игнорируя второй вопрос, Костя ответил на первый, расплываясь в улыбке:

— Агата исследовала, какие риски несут знакомства в Интернете. Довольно распространенный сейчас формат начала отношений. Много удачных примеров. Но есть и печальные.

— Простите за бестактность, но разве для вас актуален этот вопрос?

— Интересен. Актуальность — не главный критерий моего интереса.

— А что является главным критерием для вас в отношениях, чтобы посчитать их достойными продолжения? Достойными брака?

Девушка снова задала вопрос, Костя взял паузу. Думал несколько секунд, глядя на стоявшую на рабочем столе фотографию.

Агата, конечно же, была категорически против. Не посмела выразить словами, но это читалось во взгляде, когда их фотографировали, и со снимка она тоже смотрела так, что понятно — ненавидит. За всё, что сотворил, люто ненавидит. Но…

— Любовь. Конечно же, любовь…

Костя сказал, несколько секунд слушал тишину.

Такую же, как в их с Агатой спальне. Звенящую.

— Совершенно точно, вы умеете приятно удивлять, Константин.

Но только девушка-журналист нашла в себе силы продолжить. Произнесла уважительно даже.

— Спасибо. Удивлять — это уже моя специализация.

— И это ваша жена тоже с уверенностью подтвердит? — напоследок девушка решила позволить себе вопрос слегка с перчинкой… И слегка с улыбкой. Костя же только хмыкнул в очередной раз, чтобы после произнести совершенно серьезное:

— Несомненно. Агата знает об этом лучше других.

Глава 1

— Агаш, можешь посидеть пока, вон стулья. Я быстро…

Маргарита опустила взгляд, улыбнулась дочке, которая прижала висок к ее руке, стоя рядом в очереди в банковскую кассу.

У них сегодня был день на двоих. У Маргариты выходной, у Агаты утром болел живот… Или просто малышка слегка схитрила, чтобы не идти в школу…

Но Маргарита позволила, не стала разоблачать и силовать. Понимала, что дочке сложно свыкнуться с тем, что маму теперь нужно делить.

Ей и самой было сложно свыкнуться с этим, она часто чувствовала себя виноватой, но с Арсением ей было лучше, чем самой. И она очень хотела верить, что совсем скоро в их доме всё станет совершенно хорошо.

Агата и Каролина привыкнут друг к другу. Подружатся. Они с Сеней, может, сговорятся на общего…

Станут самой настоящей семьей. Маргарите казалось, что муж готов полюбить ее дочь, как родную. Нужно только, чтобы Агаша его подпустила к себе… А она пока сопротивлялась.

Маленькая собственница…

Вот ведь какому-то мужчине достанется тиранчик… Но какой же хорошенький… Ласковый… Общительный… Смешливый…

Улыбнувшись собственным мыслям, Маргарита дождалась, когда Агата вскинет взгляд. Нахмуренный немного.

Когда хмурилась, она сильно напоминала своего отца. И это делало Рите чуточку больно.

Но дочь Марго слишком любила, чтобы видеть в ней только непутевого Стаса. Нет. Агата для нее — куда больше. Целый мир. Созданный своими руками. Хрупкий и бесценный.

Девочка мотнула головой, отказываясь от предложения, а потом снова уткнулась щекой матери в руку. Переступила с ноги на ногу, послушно подвинулась вместе с тем, как стоявший у кассы человек распрощался и отступил, освобождая место для следующего…

— А Сеня точно сам не может? — Агата спросила через минуту, когда, судя по всему, уже чуть пожалела, что отказалась от предложения мамы отойти на стулья, которые теперь были заняты другими людьми.

— Мы уже почти закончили, зайка. Если хочешь — иди на улицу. У фонтана подожди меня, только не уходи никуда. Там лавки, мороженое. Возьми себе, а я через пять минут…

Предложение было более чем заманчивым, Агата снова нахмурилась, размышляя… И снова же мотнула головой, оставаясь с мамой. Это ей было важнее.

— Вот упрямая…

Маргарита шепнула, Агата улыбнулась, снова пододвигаясь. Перед ними еще двое. А значит, действительно осталось немного. А потом…

Они уже сходили на рынок — купили свежей клубники и черешни. Сейчас вот банк — заплатят коммунальные вместо лентяя-Арсения, а потом помоют ягоду в одном из бюветов, возьмут мороженое, сядут у того самого фонтана, разуются, ноги вытянут…

Будут есть и болтать.

Агата обожала просто болтать с мамой. Жаль было только, что дальше, скорее всего, домой. Но это будет потом, об этом можно даже не думать сейчас. Можно ведь о хорошем…

— Ма…

Агата окликнула, Марго снова опустила взгляд, кивнула, как бы подбадривая… Видела, что дочка мнется, краснеет даже немного, пытается улыбку сдержать…

— Меня Богдан… Вроде как на свидание зовет…

Агата попыталась сказать будто бы легкомысленно, но предательницы-щеки выдали с потрохами. Стали помидорными… Губы растянулись вслед за тем, как то же случилось с мамиными… И взгляды зажглись… У обеих…

— Ага-а-атыш… Ну ты дае-е-е-ешь, сердцеедка…

Рита протянула, Агата тут же не выдержала, сняла свою руку с маминой, к щекам потянулась, чтобы остудить…

Держала в себе новость целых три дня, чтобы сказать только, когда никто посторонний не услышит. Сеня. Каролина. Люди, которые обязательно влезут, хотя их-то не касается.

Только мамы касается…

Которая реагирует, как Агата мечтала. Улыбается широко-широко. Смотрит радостно-радостно. Качает головой, явно собираясь задать миллион и один вопрос, как только они закончат с оплатой, выйдут на улицу и…

Всё меняется в миг.

Сначала слышится какой-то хлопок. Потом чьи-то крики. Улыбка слетает с лица Маргариты раньше, чем с лица Агаты.

Женщина оборачивается, видит что-то, дергает дочь за спину. Делает это довольно грубо. Так, что у Агаты заплетаются ноги, она чуть не летит на пол… Отрывает руки от лица, крутит головой, пытается понять…

А потом вздрагивает от второго хлопка и истошного женского крика, который натурально холодит душу.

И громкого, произнесенного мужским голосом:

— Мордами в пол легли. Быстро.

* * *

Агата открыла глаза, шумно выдыхая. По рукам бегали мурашки. Сердце билось гулко. Глаза не хотели привыкать к темноте. А может не хотели признавать реальность, в которой всё не намного лучше, чем было только что во сне.

Она лежит в спальне дома-мечты. Поперек её живота — рука человека, которого она любит. В животе — ребенок от него.

И всё это — полное говно. Потому что ни разу не повод для радости.

Ни разу не возможность отмахнуться от кошмара, прижаться к Косте плотнее, забыться, поплакать может, потому что это-то глазам хочется, почувствовав себя в полной безопасности, как это было раньше рядом с ним.

Больше так это не работает.

С тех самых пор, как он её предал.

С тех самых пор, как она узнала.

С тех самых пор, как она его выгнала.

С тех самых пор, как он не захотел это принять.

Снова пришел. Снова увидел. Снова, сука, победил.

Забрал. Привез. Легким движением руки уничтожил её жизнь ради собственной прихоти.

Сволочь.

Агата чувствовала, как в груди в очередной раз начинает клокотать гнев. Но в то же время знала: лучше гнев, чем страх. Потому что когда затапливает страх, ей в разы хуже.

Продолжая смотреть в потолок, чувствовать давление Костиной руки, Агата пыталась успокоиться.

Ей нужно в туалет. Умыться, прийти в себя, забросить что-то в рот, чтобы утром не тошнило, пока он не уйдет…

Но сделать это нужно так, чтобы Гордеев не проснулся. А он…

Слишком чутко спит. Ещё и наверняка что-то подозревает.

Спасибо, хоть не трогает. Типа дает ей время привыкнуть.

Скотина.

Предатель.

Рекетир.

Человек, посмевший сломать об колено её жизнь.

Он решил, что хочет её в жены.

Он решил, что их проблема в этом.

Он решил, что имеет право…

Не в силах справиться с эмоциями, Агата аккуратно отползла, села в кровати, чувствуя легкую тошноту, пошла в сторону ванной. Закрылась в ней, включила воду, подставила под струю руку, упершись другой в раковину…

Подняла взгляд, посмотрела на себя в зеркало…

Красотка…

Завидная невеста… Точнее жена уже.

Жена самого большого в мире говнюка.

А ещё дура. Какая же она была дура…

Решившей, что отчего-то исключительная. Что нашла себе ручного тигра, которого можно в своё удовольствие дергать за усы и упиваться тем, что тебе-то за это ничего не будет.

Только вот… Будет. Уже есть.

Давным-давно она чувствовала вибрирующей где-то в груди удовлетворение, когда он отбрил Сеню, запретив приближаться. Ей казалось, что это поистине мужской поступок. Причем поступок ради неё — её спокойствия, её желаний. Оказалось, он всё делал для себя. Интересовался для себя. Разбирался для себя. Женился для себя… И не женился тоже.

Ей нужно было очень внимательно прислушиваться и приглядываться, а не хлопать влюбленно глазами. К каждому его слову. К каждому его действую. Они ведь так красноречиво орали, чем всё закончится…

Подумаешь, невесту сменил? Мелочи…

Подумаешь, не спросил ни мнения, ни согласия? Это же Костя… Ему всё можно.

А ей… Просто страшно. Вот уже две недели, как страшно.

И плохо. Бесконечно плохо.

Она отторгает всё. Еду. Ребенка. Костю. Себя даже.

Ей всё противно.

Ей невыносимо.

Она просто ждет, что станет точкой кипения. Ждет, когда её накроет.

Со стороны, наверное, так и не скажешь, что в её жизни многое изменилось. Ведь какая разница, твоя тюрьма — это квартирка в многоэтажке или спальня в просторном загородном доме? Но для Агаты мир просто рухнул. Её перевезли, как барахло какое-то, не поинтересовавшись.

Костя был откровенно доволен тем, как талантливо всё порешал. Гаврила вроде как дружелюбен.

А Агата обнаружила в них людей, которых ненавидела всей душой. Которых с детства боялась. Из-за которых сидела за своими замками. Людей, которые слишком легкомысленно творят зло. Ломают жизни. Людей ломают. Её ломают.

Набрав в ладони воду, Агата плеснула ею себе в лицо. Раз. Второй. Третий.

И на шею сзади тоже, чувствуя, как затекает за шиворот.

Взмокла, как мышь. Из-за кошмара. А может потому, что Костя слишком любит прижиматься.

Приходит каждый вечер.

Рядом ложится.

Неужели не боится, что она заедет в шею осколком, к примеру? Четко в сонную артерию? Неужели не понимает, в каком состоянии человек, с которым он проводит ночи? Неужели она даже в теории не производит впечатление той, которая может навредить, чтобы спастись? А в её голове ведь систематически мелькает… Она его правда ненавидит. И себя тоже. Но его больше.

Агата хмыкнула, снова глядя в зеркало. Улыбка получилась кривой. Взгляд — потухшим. И в нем однозначный ответ: ничего она не производит. А он ничего не боится… Её — точно не боится.

У него всё хорошо. Одна мелочь — секса нет. Но это временно.

Надоест уламывать — нагнет и трахнет. Агата в этом отчего-то даже не сомневалась.

Сейчас он просто играет в «благородного». Он вообще постоянно играет.

А истинный Костя — это беспринципный сверхчеловек. Во всяком случае, таким себя мнящий. И она, к сожалению, не может противопоставить ему ничего.

Слишком слабая. Зависимая. Слишком была беспечной.

Всё о себе слила. Вся ему открылась. Ей не к кому обратиться. Ей некуда бежать. Если Костя захочет — он везде её найдет.

Замки, дура, менять собиралась… Надо было драпать не в родной город, а за самую далекую границу. Надо было делать тест сразу и сразу же делать аборт. Надо было адекватно его оценивать. Адекватно, а не так, как хотелось.

Потому что хотелось романтики с негодяем, а получилась… Страшная-страшная сказка.

Которой вряд ли светит хороший конец. И всё, что в её силах — это попытаться его приблизить… Или отдалить.

Сейчас Агата шла по первому пути.

Молчала. Морозила. Не позволяла себе вступать в открытую конфронтацию, потому что с психами нельзя. Но от одной мысли, что может стоило бы подластиться, может стоило бы договориться, ей становилось так же тошно, как из-за долбучего токсикоза.

На что надеялась — сама толком не знала.

Наверное, что ему надоест тратить на неё — недотрогу — свое время и силы. Что найдет себе какую-то другую девочку… Заиграется с ней. Но за две недели — нет.

Он каждый вечер приезжал к себе домой. Почти сразу поднимался в спальню.

Агата делала вид, что спит. Он шел в душ, ложился рядом… Непременно прижимался, целовал, усмехался, когда она не выдерживала — начинала отталкивать руки и губы… Пытался разговорить. Пытался возбудить.

Но она не хотела. Предлагала трахнуть по-быстрому, если так присралось, и разойтись, на что он реагировал многозначительным: «договоришься же, Замочек»…

А она может и хотела бы договориться. Чтобы он упал ещё ниже. Чтобы она ненавидела его ещё сильнее.

Хотя иногда казалось, что сильнее просто невозможно.

Выключив воду, Агата потянулась к полотенцу. Промокнула кожу, положила на место. Застыла на мгновение перед дверью из ванной, сначала выключила свет, потом только открыла, повторяя свою привычную мантру: «только бы спал»…

Шла до кровати на цыпочках, опустилась на самый край, чтобы хотя бы не соприкасаться телами…

Понимала, что скорее всего заснуть будет сложно. Больше кошмар не приснится, но ей теперь до рассвета куковать. Сторожить мужнин, нахрен, сон…

Почувствовав шевеление за спиной, Агата не сдержала вздох…

Костя придвинулся…

Вжался носом в её шею сзади…

Агату будто знобить начало.

Она сглотнула, чувствуя, что мужская рука снова обнимает, скользит по животу, гладит, ныряет под резинку шелковых штанов…

Он касается кожи на шее уже губами…

И как же она это любила…

Как же та дура из прошлого это любила…

А эта…

— Я тебя ненавижу… — Агата шепнула, зная, что Костя услышит. Понятия не имея, как отреагирует, но не боясь. У неё и без того слишком много причин бояться.

Дальше Агата чувствовала теплоту его дыхания, щекотавшего шею, что пальцы застыли на кромке белья… Он усмехнулся…

Прижался губами к плечу, вернул руку на живот…

— Я в курсе. Это пройдет.

— Пройдет. Когда сдохну…

Умом Агата понимала, что отвечать не надо. Но желчь рвалась. В конце концов, не только же рвать ею из-за того, что наградил своим ребенком. Пусть и ему немного достанется хотя бы в виде слов…

— Чуть раньше, Замочек.

А он вдруг стал до невозможности терпеливым.

Раньше сорвался бы уже сто миллионов раз. Психанул. Напомнил про границы. Из её квартиры свалил бы, хлопнув дверью. Тогда, когда ей ещё было важно его удержать. Той самой наивной дуре.

А сейчас… Желчь терпит. Язвительность терпит. Без секса терпит. Или не терпит…

Агата закрыла глаза, сглатывая…

Ненавидела и себя, и его, за то, что ей почему-то до сих пор было важно… И до сих пор было больно, что он предал. И скорее всего продолжает предавать.

Наверное, именно это самое ужасное.

Ведь боль из-за предательства означала, что она его всё ещё любит… Что она в принципе успела его полюбить.

Мудака. Психа. Самого настоящего морального урода. Которого в детстве не научили ни любви, ни уважению, ничему не научили. Который не чувствует ценности человеческой жизни. Её жизни ценности не чувствует.

Костя продолжал будто бы непроизвольно поглаживать живот Агаты, а ей неистово захотелось снять его руку.

Она взялась за мужское запястье, прилагая усилия, сделала, что хотела, попыталась отодвинуться, хотя уже было практически некуда…

— Шлюх своих трахай. Меня не трогай… Я тебе отказываю. Противно…

Выплюнула в тишину…

Знала, что он такого не любит. Специально вспомнила их договоренность, которую он, заключая, уже предавал.

Знала, что взгляд его сейчас становится более жестким. И скулы тоже скорее всего твердеют…

Но посрать же. На всё посрать.

Даже на то, что он снова тянется к ее боку, накрывает ладонью живот, силой возвращает на место, фиксирует, вжимается возбуждением в ягодицы, а губами в затылок, сначала глубоко дышит, постепенно расслабляется…

Чувствует наверняка, что её бьет дрожь отвращения… Но ему-то похуй…

— У меня жена есть. Перебесишься — поговорим. Спи.

Приказывает. А Агате ничего не остается, как закрыть глаза, сдерживая несущийся к горлу всхлип…

Как же она так попала…

Как же она снова так попала…

Глава 2

По утрам Костя просыпался и уезжал очень рано. По сути, у него не было ни выходных, ни проходных. Не будь Агата так сильно зла, возможно, даже пожалела бы. Потому что темп у Гордеева… Сумасшедший.

А он ведь как-то умудрялся вписать в него Агату. И Полину. И… Кто и в каком количестве был у него ещё — Агата не знала и знать не хотела. Наверняка ни в чем себе не отказывал. Непонятно только, где брал силы.

На следующее утро он привычно проснулся в шесть. Привычно пошел в душ. Потом привычно собирался.

Агата следила за ним, лёжа на кровати. Он знал о слежке, но с разговорами, и не с ними тоже, не лез. Вероятно, времени на разборки у него нет. Возможно, нет и настроения. А на ласку он может больше не рассчитывать.

Агата считала — в принципе. Костя — пока.

И это дико бесило. Дико-дико-дико бесила его хладнокровная уверенность, что в Агате говорит блажь и со временем её попустит.

— Почему ты сидишь в комнате?

Костя спросил внезапно, когда одет был костюм, поправлен галстук, застегнуты часы.

Последний «штрих» — кольцо. Обручальное. Которое впервые достал ещё в машине по дороге в дом из её квартирки.

Когда он открыл чехол, Агату передернуло. Она посмотрела на Костю с ненавистью, он же снова улыбнулся.

Понятно было, чего хочет. И пусть Агате хотелось послать его нахрен в очередной раз, инстинкт самосохранения сработал. Она надела кольцо на пальце этого ублюдка. Дала надеть себе.

Сняла, как только оказалась наедине с собой. Смотрела потом, чувствуя огромное отвращение к ободку, состоящему из череды бликующих камней. Несколько раз даже готова была выбросить — смыть в унитаз так же, как тест на беременность, но храбрости не хватило.

А он свое носил…

И сейчас тоже демонстративно надевал, взяв с прикроватной тумбочки, глядя при этом на неё. Агате почему-то неистово хотелось в тот момент, чтобы она выглядела максимально плохо. Чтобы он хотя бы пожалел…

Но судя по взгляду — нет. И по усмешке. И по вопросу, отвечать на который придется, потому что Костя вздергивает бровь, ожидая…

— Я лежу.

Агата ответила, Костя снова хмыкнул. Только дальше глянул так, что Агата поняла — ему начинает надоедать её оборона желчью.

Но может это и к лучшему. Выбросил бы за ворота. Она не против.

— Дом в твоем распоряжении. Нравится играться в пленницу — на здоровье. Надоест — выйди. Осмотрись. Ты тут хозяйка вроде как. Сегодня в обед приедет Гаврила…

— Да в жопу иди со своим Гаврилой…

Костя начал ее «учить», Агата тут же не выдержала.

Отвернулась спиной к нему, лицом к окну. Подтянула колени повыше к животу, смотрела перед собой, стараясь успокоиться… Не хотелось скатываться до банальной истерики, но как-то так получалось, что раз за разом…

Не слышала, чтобы Костя двинулся или хоть как-то отреагировал. Стоял. Молчал. Смотрел скорее всего на ее спину. Что думал себе — непонятно. Да и неважно.

— Агата, — окликнул, она только плечом повела. Мол, вали, куда шел. Я всё сказала… — Смирись. Мы оба знаем, что вдвоем нам хорошо.

Быстро не выдержала — фыркнула, закрыла глаза, сглотнула…

Очень хорошо… Ей прямо-таки очень-очень-очень хорошо. Сдохнуть хочется, как хорошо.

— Ненавижу тебя.

Агата снова выплюнула, чувствуя, что гнев затапливает, начиная плясать перед глазами белыми вспышками. Взять бы что-то и запустить…

Как когда-то в прошлой жизни во время ссор в её квартирке. Но почему-то рука не поднимается. Нет в ней больше той смелости. Той дерзости. Того чувства… Что они равны что ли…

Он доказал, что нет. Есть он. Его воля. Его желания. Его представления.

И ничего этого нет у неё. Потоптались по твоим чувствам? Глотни и улыбайся. Радуйся, что замуж взяли. Предпочли Полине…

Обычно после её «ненавижу» Костя разворачивался и уходил. Сегодня же нет.

Агата продолжала чувствовать спиной взгляд. Одновременно бояться и наслаждаться тишиной…

Потом вдруг дыхание затаила, услышав:

— Займись шрамом. Ты хотела.

Переваривала сначала, потом выдохнула, не выдерживая, снова поворачиваясь к нему, поднимаясь на локтях, глядя в лицо…

— Я хотела, чтобы ты меня не трогал. Я хотела, чтобы ты испарился. Я хотела, чтобы ты сдох в какой-нибудь канаве, а я даже не узнала. Я не просила привозить меня в этот говнодом. Не просила портить документы. Забирать, нахрен, телефон. Это точно я в пленницу играю? Ты кем себя возомнил вообще?

Наверное, впервые за прожитые в этом доме две недели, Агата позволила себе разом вывалить на Костю столько возмущения и столько текста. Потому что очень устала. И очень хотела свернуть с разговора о шраме. Посрать уже на шрам. Пусть будет. Это сейчас меньшая из её проблем.

Тем более, что сдавать анализы, если их результаты донесут до… Мужа… Она не станет. А их ведь донесут…

Борьба взглядов длилась не меньше минуты.

Агата смотрела яростно. Костя — убийственно спокойно. Он был зол — потому что по скулам волнами желваки. Но Агате это только удовольствие доставляло. Плохо должно быть обоим. Чем хуже ему — тем быстрее психанет. Как — уже не столь важно.

— Я помню, как ты рыдала, Агата… И ты тоже это помнишь…

Костя же внезапно ударил по самому больному — по той слабости, за которую Агата сама себя не могла простить. Что не сдержала слезы, не смогла толком выгнать. И пусть Костя прав — они наверняка были очень красноречивыми, но это не отменяет тот факт, что предателей прощать нельзя. Тем более, нельзя расслабляться рядом с беспредельщиками.

— Я рыдала, потому что видеть тебя не хотела. Ты всё испортил. Ты меня предал. Я просила очень мало. Но и это для тебя оказалось слишком сложно. Я тебя ненавижу. И не прощу никогда.

— Я не был с Полиной. Говорил уже. И не раз.

Костя повторил то, что действительно звучало в стенах этой спальни уже не единожды. Но Агата всегда реагировала одинаково — фыркала, кривилась, а потом иногда смеялась, иногда начинала плеваться желчью еще сильнее.

Потому что в грудной клетке каждый раз пожар. Лучше злиться, что считает тебя конченной дурой, способной в такое поверить, чем страдать из-за глупого желания, чтобы сказанное им было пусть нелепой, но правдой.

Ведь ему нельзя верить. Больше ни за что нельзя…

— Мне посрать, с кем ты был, а с кем не был. Со мной ты больше не будешь. Хоть до старости держи — ничего не получишь.

— Проверим…

Агата надеялась, что её слова Костю заденут, он же только плечами передернул. Взял телефон, положил в карман брюк, пошел в сторону двери…

Снова победитель. Хозяин, сука, жизни.

И в принципе. И её жизни тоже.

И поверх сжимающего горло гнева, девятым валом накрыло страхом… Отчаянным и сильным.

— Кость…

Агата окликнула мужчину шепотом, когда он успел приоткрыть дверь. застыл, повернул голову, кивнул, ожидая…

— Отпусти меня, пожалуйста. Мне очень плохо здесь. Я не могу здесь. Мне страшно. Я хочу домой. Пожалуйста…

Девушка ещё ни разу не опускалась до просьбы. Наверное, потому что боялась, что получив отказ на неё — просьбу — просто не вынесет. Но ей действительно становилось с каждым днем всё хуже. И чем это закончится — Агата просто не знала.

Костя не спешил отвечать. Долго смотрел, задумчиво, спокойно, уже не так, как придя за ней. Он вообще будто успокоился с тех пор. Будто самого важного добился. Остальное — нюансы.

— Нет, Агата. Прости. Ты в безопасности. Остальное решаемо.

— Я хочу быть в безопасности от тебя… — Агата и сама не знала толком, зачем говорит. Потому что в душе мертвела последняя надежда. В нём нет к ней жалости. К сожалению, нет.

— Когда ты в безопасности от меня, мне слишком плохо. Мы пробовали. Мне не понравилось.

Костя сказал, соскочил взглядом с её лица, снова отвернулся, открыл наконец-то дверь, вышел в коридор, оттуда по ступенькам вниз…

Явно не собирался ни объясняться, ни облегчать её участь.

* * *

Костя снова ушел, Агата снова злилась. Прокручивала в голове утренний разговор и каждый раз практически доходила до состояния кипения. В итоге не выдержала: схватила с тумбы часы — разбила о пол, представляя, что запускает… В мужа.

Смотрела потом долго под ноги, на разлетевшиеся осколки, понимала, что дышит глубоко и яростно…Пожалела почти сразу, опустилась на кровать, закрыла лицо руками, попыталась успокоиться, с собой же договориться, что в последнее время было довольно сложно…

Агату бесило, что даже эмоциями собственными она управлять не может. Вечный скачки. Вечные слезы. Иногда казалось, что мозги начинают плавиться. Теряется острота и скорость. Она меняется…

Костин ребенок растет и ведет себя четко, как папашка — подстраивает окружающую среду под себя. А окружающая среда для обоих — это она.

Ребенку удобно, чтобы она была туповатой, неподвижной, плаксивой, льнущей к папашке. Именно в эту сторону он её и склоняет. В принципе, Костю устраивает тот же расклад. Просто он еще не знает, что у него есть союзник.

Но обоим нужно сопротивляться, Агата понимала. С каждым днем это становилось делать всё сложнее. И с каждым днем это было всё более важным.

Ей как-то нужно было уйти из этого дома. Как-то нужно было избавиться от беременности. А потом бежать, сверкая пятками, подальше от этого самовлюбленного психа.

Которому не понравилось без неё. Который будто в упор не видит, что он сам виноват в том, как всё случилось. В том, что ничего не получится больше. Разлетелось, как часы.

* * *

Как Костя и анонсировал, ближе к обеду в дом приехал Гаврила.

Первой караулившая у окна в Костиной спальне Агата увидела машину, для которой специально открыли ворота. Потом и самого вышедшего из нее мужчину в костюме.

Гаврила пожал руку кому-то из подошедших служащих. Дальше они вместе двинулись в сторону дома, переговариваясь. А Агата поняла — нужно настроиться.

Он приехал поговорить с ней.

И пусть она не надеялась, что хоть кто-то из окружения Гордеева может стать ее союзником, но лютых врагов наживать ей тоже нельзя.

В моменты, когда не крыло из-за поведения, слов, действий, присутствия Кости, в Агате снова включался режим наблюдателя. Ей страшно было передвигаться по дому, наполненному незнакомыми людьми, но и позволять себе совершенно забить на изучение обстановки Агата не могла.

Парадоксально, но ненавистная спальня стала для нее одновременно тюрьмой и вынужденным островом условной безопасности. Во всяком случае, Агата пыталась себя же в этом убедить. Ведь забиться в угол и выть — не выход. А обозначив «свою» территорию, стало немного легче. Приблизительно так же когда-то сработало с квартирой. И пусть это была далеко не она, но хотя бы чувство, что летишь в пропасть в режиме двадцать четыре на семь, угасало.

Без стука и спроса сюда заходил только Костя. Агата всегда знала, что это случится, немного заранее. Точно так же «караулила» его приезд.

То ли он сам, то ли скорее тот самый Гаврила, обозначили для персонала некоторые особенности и предпочтения новой обитательницы. Поэтому проходной двор спальня не напоминала, пусть именно этого Агата так боялась первые дни.

Чтобы убрать, забрать и вернуть Костины вещи, принести ей еду, всегда стучали. Это всё делала женщины. Разные. Которые будто боялись Агаты не меньше, чем сама Агата боялась вторжения на свою территорию.

Кроме этого в доме, несомненно, были и другие люди. Агата видела, как кто-то косит траву. Видела охрану. Видела, как кто-то играет во дворе с псом… Боем…

Тем самым, который когда-то так впечатлил, а сейчас иногда приходил под дверь и ложился. Не скребся и не лаял, но явно чувствовал, что там кто-то есть… И явно не против был пообщаться.

Временами Агате тоже неистово этого хотелось. Отвлечься. Расслабиться. Хотя бы на несколько минут забыть о том, что происходящее в ее жизни сейчас — бред сивой кобылы. Но злость на Костю не давала это сделать. Привязаться к псу — это начать играть по его правилам. И это ужасно. Это то же самое, что начать смиряться. Абсолютно непозволительная, слишком опасная, обманчиво легкая дорожка.

Потому что дальше будет только хуже. Навязавший свою волю раз — навяжет её еще миллион и один. Признав себя вещью — навечно ею и останешься.

Это худшая из участей. Агата понимала это прекрасно. И идти по этому пути не хотела.

Через двадцать минут после того, как автомобиль Гаврилы оказался на территории, Агата услышала сначала шаги, а потом стук в дверь спальни.

Пусть готовилась — а всё равно вздрогнула.

— Спустишься, хозяйка? В гостиной поговорим. Я недолго.

Его тон не был пугающим или враждебным. Нет. Дружелюбный будто даже, но Агату всё равно пробрала дрожь…

Она не позволяла себе ни на минуту забывать, с кем имеет дело.

Гаврила не дожидался ответа. Не дергал ручку. Не заглядывал.

Агата услышала, что его шаги снова удаляются. А вслед за ним семенит Бой…

Что будет, если она не спустится — могла предполагать. Гаврила подождет, уедет, донесет Косте, что на контакт она не пошла… И вечером у них с Гордеевым снова будут разборки.

Он снова будет рассказывать ей, что «им вместе хорошо, харе сопротивляться», а она беситься из-за того, что ей с ним плохо, и эти его идиотские «жесты» до одного места. Она снова будет то ли требовать, то ли просить, чтобы он дал ей покой, он снова будет отказывать. И так по кругу. Порочному сраному кругу.

Вздохнув, Агата встала с кровати. Чтобы просто выйти из комнаты, ей надо было провести с собой нехилую успокоительную беседу. Подготовиться. Смириться.

Привыкнуть к дому она не смогла. Да и не хотела привыкать. Просто знала, что в нем много незнакомых ей людей-невидимок с неизвестными помыслами. Людей, которые слова не скажут против воли хозяина.

Таких же, как Гаврила. Который с улыбочкой паковал ее вещи, прекрасно осознавая, что исполняет приказ человека, у которого упала на чувствах планка.

Спускаясь по лестнице, Агата непроизвольно прислушивалась…

В доме было тихо. Девичьи пальцы сами собой цеплялись за перилла. Агата шла вниз, чувствуя, что немного мутит от волнения…

Еще сильнее, когда она увидела мужчину, с которым связаны были самые страшные события последнего времени.

Глава 3

Гаврила стоял на первом этаже в том самом просторном помещении без лишних перегородок и преград, спиной к лестнице, глядя в окно.

Он был одного с Костей роста. Чуть шире в плечах, немного старше выглядел. Костя всегда напоминал Агате гибкого зверя. Гепарда что ли. Гаврила — кого-то более тяжеловесного. Они, судя по всему, ровесники. И, судя по всему же, друзья. Или что-то около того.

Рядом с ним нетерпеливо перебирал лапами Бой, тычась носом в раскрытую мужскую ладонь, только вот Гаврила не уделял ему достаточно внимания, не исполнял вполне очевидную просьбу погладить. Думал о чем-то своем, был нахмурен.

Только услышав, что Агата спустилась, обернулся резко.

Скользнул по ней взглядом, ей стало зыбко. Пусть он тут же вроде как улыбнулся, девушке захотелось отступить…

Это выглядело, как злая ирония, но у Агаты возникло желание вернуться в ненавистную комнату. Новую крепость, получается…

— Привет, хозяйка.

Гаврила произнес, Агата скривилась.

Хозяйка… Так уже обращался Костя, так во второй раз обратился Гаврила. А ей было противно из-за того, сколько в этом лицемерия. Потому что хозяйки распоряжаются. Хотя бы собственной жизнью. А это не о ней…

Она кивнула, с силой сжимая руки в замке. Понимала, что можно подойти, сесть на диван, еще что-то, чтобы продемонстрировать, что с ней надо на равных, но не спешила.

Ей было куда комфортней, если между ними — расстояние.

Гаврила, вероятно, это понял. Потому что пусть несколько секунд смотрел на тот самый диван, в итоге ни сам не сел, ни ей не предлагал.

Убрал руку, когда Бой, немного посомневавшись, отошел от него, направился к Агате, в карман спрятал, следил за передвижением пса, который остановился рядом с девушкой, стал принюхиваться…

— Ты его не боишься…

Сказал задумчиво, Агата пожала плечами.

— Мне есть, кого бояться.

— В этом ты права. Собаки — лучше людей.

— Особенно некоторых.

Агата съязвила сначала, потом пожалела. Но было поздно. Замерла на секунду, чувствуя, что снова мутит, Гаврила смотрит цепко и серьезно, а потом усмехается.

Не зло и не опасно. Будто шутку оценил. Или не шутку, но оценил.

Провел по коротким волосам, тряхнул головой, продолжая улыбаться, чуть склонил голову…

— Костя Викторович поручил договориться с тобой о поездке в клинику. Заказывай, будем исполнять…

Сказано было так легкомысленно, что Агате как-то сразу стало ясно: исполняет Гаврила всегда на отлично. Только вот ей это не нужно.

— Я сказала твоему… Хозяину… Что мне ничего от вас не нужно. Ты зря приехал.

Хотелось выглядеть сильной. Вроде как компенсировать за то, как жалко смотрелась, когда ее сюда привозилось. Жаль только, что так легко то впечатление не сотрешь. Это читалось по смешинкам в глазах Гаврилы.

Который всё прекрасно понимает. Читает. Осознает. И исполняет требования своего любимого психа.

— Не зря, Агата. Нам всё равно нужно было нормально познакомиться. Нам в будущем тесно общаться…

Не сдержавшись, Агата фыркнула. Достаточно громко, чтобы стоявший рядом и тыкавшийся носом в ее бок Бой поднял голову, издавая свое фирменное вопросительное: «ммм?».

— Я не планирую ни с кем тесно общаться…

— Судя по всему, ты планируешь сидеть в комнате и херачить предметами Гордееву в голову.

Гаврила произнес задумчиво, в ответ же получил злой взгляд. Почти такой же, к каким должен был привыкнуть Костя.

Два козла-правдоруба, считающих, что имеют право указывать другим на их пороки, при этому в упор не замечая своих.

— Мне не нужна никакая помощь кроме той, которая позволит оказаться подальше от этого дома и от этого человека. Если ты мне такую не готов предоставить — то зря приехал.

Находившийся рядом Бой внезапно будто сил Агате предал.

Её рука незаметно легла на теплую шею, сам пес встал чуть перед ней, немного ограждая. Громко дышал, переступал на лапах.

— Он из-за тебя свадьбу отменил. Неужели не зашел поступок? — Гаврила перевел голову в другую сторону, спрашивая, чуть сощурившись. Агата почувствовала, что снова начинает злиться. И он, скорее всего, это видит.

— Я не просила.

Ответила ровно, уловила, что Гаврила усмехается в ответ.

— Я почему-то так и думал…

Гаврила ответил больше себе, усмехаясь шире, качая головой, ведя пальцами по бровям.

Потом снова вскинул взгляд, посмотрел уже по-деловому. Сделал шаг к Агате, остановился, увидев, что она тут же отступает, поднимаясь на первую ступеньку…

— Успокойся. Я тебе ничего не сделаю. Тебе велено дать телефон.

— Мой? — Агата спросила, чувствуя, что из-за волнения тут же пересыхает во рту. Сердце ускорилось, она почти поверила…

— Нет. Новый. Чтобы было, чем заняться, пока сидишь в комнате. И чтобы связаться могла. В телефоне — ограничения. Будь умницей, не делай глупостей. Какое-то время твой трафик будет отслеживаться. Думаю, ты и без меня это понимаешь. Если что-то нужно будет — звони мне. Я на связи днем и ночью. С радостью помогу. Решишь по клинике — тоже звони. Поболтать хочешь — звони…

Гаврила пошутил, Агата скривилась. Потому что вслед за призрачной надеждой снова накрыла тоска… Это очередной Костин «жест» с горьким привкусом. Повод вечером спросить: в чем твоя проблема? Я же вернул тебе телефон! Хочешь — звони. Мне. Гавриле. В рельсу. Да практически куда хочешь, получается… Тебе ведь больше некому…

Гаврила подошел, протянул трубку, смотрел, пока Агата — в его руку.

Понятия не имела, что будет правильным — взять или демонстративно отказаться. В итоге решила, что первый вариант. Лучше с таким телефоном, чем в принципе без него…

Гаврила, судя по всему, считал так же. Потому что кивнул, опуская пустую ладонь, снова пряча ее в карман. Вновь склонил голову, внимательно смотря в ее лицо…

Агате стало совсем неловко, снова тревожно…

Она осознала, что посторонний человек стоит слишком близко. Ей некомфортно. Ей нужно отойти…

— Ты его очень зацепила, Агата. Поверь мне, это не худший вариант. Прояви терпение, ослабь оборону. Прости его, дай шанс… Не пожалеешь…

Не в силах сдержаться, Агата позволила себе кривую усмешку.

— Этот совет отдельно оплачивается? — съязвила, не желая отвечать по сути.

В ответ же получила совершенно серьезное:

— Нет. Я просто немного знаю Костю. Он — сложный человек. Ты, наверное, вполне вправе злиться на него за самоуправство. Но тебе никто не виноват, что не разобралась в нем сразу.

— Я не обязана разбираться в психах и бандитах.

— Правду говоришь. Не обязана. Но что-то в нём же тебя зацепило. Уверен, оно не пропало…

Не желая развивать, Агата мотнула головой, тут же переводя тему:

— Мне нужен ноутбук. Мой. У меня там работа.

Сказала как можно уверенней, смотря Гавриле в лицо. Выдержала его долгий ответный взгляд. Новую усмешку тоже выдержала.

— Обсуждай с мужем. Я не решаю. Я просто исполняю. Хочешь ноутбук — сделай так, чтобы он мне поручил его привезти.

От осознания, что подразумевается, Агату снова замутило. Слишком красноречиво Гаврила скользнул с глаз на губы. Вернулся назад. Такой же бестактный, как дружок. Такой же наглый.

— Чем быстрее пойдешь с ним на контакт — тем всем будет лучше. Тебе в первую очередь.

Гаврила заключил, Агата отвернула голову, чтобы не ответить грубостью. Бессмысленно. До них не дойдет. Они по-другому мыслят. У них всё проще.

Ну сблядовал, ну соврал, ну поиздевался, ну решил, что игнорировать ее отчаянные просьбы — отличная забава. В чем твоя проблема, детка? Наслаждайся! Ты же в сказке!

— Если бы Костя спросил меня когда-то… Да и сейчас… Я посоветовал бы забыть о тебе, сестренка…

После «хозяйки» новое обращение заставило Агату снова поднять взгляд, посмотреть на Гаврилу с сомнением. Это звучало слишком по-панибратски. Хозяйка — язвительно. А это — будто действительно по-особенному близко. И тайно. Да и смысл… Жалость что ли? Только к кому? К ней или к Косте?

— Но Костя ни у кого и ничего не спрашивает… — Агата сказала негромко, Гаврила улыбнулся, кивая. Потом снова посмотрел на нее.

— Он на всё забивал, чтобы к тебе таскаться. Изменился сильно. Влюбился в тебя. А в ту неделю, что ты его нахер послала — чуть не поубивал всех. Пока не решил так, как решил. А как только — успокоился. И теперь же ты ему даешь прикурить, я так понимаю, а он все равно спокойней. Ты не знаешь, Агата, сколько людей было в этом повязано… Не знаешь, чего это решение стоило… В частности ему…

— Мне это все не интересно… — Агата мотнула головой, будто это могло помешать информации попасть в уши. А оттуда… Глубже. Снова делая больно.

— А зря. Тебе с ним жить. Пора бы разобраться.

— Я надеюсь, мне с ним не придется жить…

— И это тоже зря.

Гаврила сказал спокойно, Агата вновь отвернулась, закусывая щеку изнутри, чтобы отвлечься от вернувшегося тут же гнева и отчаянного нежелания признавать, что Гаврила скорее всего прав.

— Здесь ты в безопасности. Не придумывай себе лишних проблем. Никто не посмеет пойти против воли Кости. А его воля состоит в том, что это — твой новый дом. Будь умной, сестренка. Просто будь умной… Ты получишь больше, чем можно надеяться.

— Я предпочла бы, чтобы умной была Полина.

Агата специально произнесла то самое имя, глядя в глаза Гаврилы. Делала это, чтобы вроде как при друге унизить Костю. Который ей не нужен. Со всей его «широтой жеста».

Получилось же как-то внезапно.

Гаврила скривился, тоже отвернулся на мгновение, вздохнул, только потом снова посмотрел на нее:

— Она была умной. Просто ты оказалась важнее. Подумай, так ли сильна твоя обида, как оно того стоит для других людей…

Гаврила отошел, Бой остался с Агатой.

Они с псом следили, как мужчина пересекает комнату, идет в сторону двери…

Оборачивается у выхода, усмехается снова — вероятно, взял себя в руки, делает шутливый реверанс, произносит: «хорошего дня, сестренка, договоришься о ноутбуке — маякни», выходит…

И в доме снова становится неправдоподобно тихо. Так, будто здесь только Агата и пёс.

У нее вдруг слабеют ноги, она опускается на лестницу, рука соскальзывает с шеи на холку, оттуда по боку вниз…

Агата смотрит на телефон, который ей вручили, потом на пса, который снова тычется — теперь уже в плечо…

Дальше — за окно. Как Гаврила идет по дорожке, держа мобильный у уха. Вероятно, отчитывается перед своим бесценным начальником о проделанной работе.

Проходит несколько секунд, Агата вздрагивает, потому что слышит наверху шорохи. Замирает сначала, сердце ускоряется, а потом закрывает глаза, выдыхая… Пытаясь научиться спокойно воспринимать новую реальность.

Кто-то убирает осколки в спальне.

* * *

Костя вернулся в загородный дом глубоко за полночь. Снова можно было остаться в столице (квартира по-прежнему всегда ждала, содержалась в идеальной чистоте), но почему-то не хотелось.

Хотя теперь уже не почему-то. Теперь-то ясно. Дело не в желании пронестись через хвойный лес по трассе, не в желании оказаться подальше от суеты города, потратив на это дополнительный час.

Всё иначе. Как когда-то в квартирку за семью замками, теперь его так же тянуло домой.

Теперь у него по-настоящему был дом.

Он запутался в своей человечке, как в паутине.

А потом запутал в своей её и утащил.

Всё было сложно. По мнению Агаты, невыносимо и непоправимо. По мнению Кости… Просто нужно немного времени. Ей.

А ему — немного терпения. Несвойственного, но необходимого. Которое в нем неожиданно есть. По отношению к Агате. В достаточном, как самому кажется, количестве. Хотя с каждым днем сохранять хладнокровие становилось сложнее.

Потому что он по уши вляпался. Постепенно. Незаметно. Заигрался так, что даже не верится. А она к себе не подпускает.

Костя начинал в позиции человека, которому всё на свете приелось. Которому хотелось обожания ненавидящей людей девочки. В руках подержать, вкусом насладиться. А потом хоть раздавить, хоть выбросить. Неважно. Так далеко он ни разу не думал.

Начинал вальяжно, самоуверенно, а закончил… Лёжа на лопатках.

Сам же наворотил херни. Костя прекрасно это понимал. И ушел в ту ночь потому, что впервые в жизни почувствовал себя одновременно виноватым и неспособным что-то сделать, чтобы исправить.

Серьги больше не притащишь. «Ты меня бесишь» больше не отделаешься.

Это уже не «проебался», это уже предал.

Костю никогда не трогали слезы. Ни женские, ни детские, ни мужские. Он видел все варианты. Его слезливо просили. Его пытались расчувствовать. От физической боли перед ним тоже плакали. Часто это было действительно искренне. Но ни разу не дернуло за хоть какую-то струну. Так же, как когда-то любопытно было препарировать, будто лягушонка, влюбленность Агаты, ему всегда забавно было наблюдать за плачущими людьми.

Но та ночь стала для Кости по-настоящему во всем особенной. Исключительно откровенной.

Они с Замочком могли заниматься сексом как-угодно, она могла стонать, кричать, извиваться, терять контроль, шептать бессвязно, но только увидев, как отчаянно Агата рыдает от душевной боли, им причиненной, он понял, насколько важен был для нее.

Тогда Костя сам оказался у нее под кожей. Он сам будто заболел.

Казавшееся ему параллельным, на самом деле пересекло Агате сердце таким же порезом, как кто-то когда-то рассек её щеку.

Что сказать или сделать Костя не знал. Первые несколько минут, выйдя из ванной, бесился даже, потом, когда попыталась угрожать, почувствовал разочарование, а дальше разом схлынуло всё из привычного.

Остались только её боль и собственное тупое бессилие.

Максимально несвойствые и непонятные для Кости чувства.

Он ушел, будто мешком по башке долбанули.

Он правда думал, что это финал. Вот такой несуразный.

Поначалу не чувствовал ничего, кроме нытья в груди. Постоянного, но терпимого. Он тоже ведь понимал, что рано или поздно игра закончится. Просто не сомневался, что по его инициативе. Не потому, что самомнение такое. Скорее опыт и интуиция. А получилось…

Что порвала она. Виновник он. И отмахнуться не получается.

То, что поначалу просто поднывало, начинает будить её воображаемыми слезами, превращаясь из царапины в гангрену. Температура растет. Воспаление распространяется по организму с кровью, доставляя мучительную боль уже ему.

И снова бесит… Но уже то, что у неё, наверное, наоборот. Случилась вспышка, а потом с каждым днем становилось легче. А у него нет. Потеря сна и способности концентрироваться. Отторжение себя и людей, которые со всем этим связаны.

Попытки понять, какого хера он вот о таком-то не подумал… Попытки понять, какого хера он должен был думать о таком…

Костя знал, что нужно делать в теории. Забить. Нахуй. Болт. Смириться.

А вместо этого…

Возвращался мыслями в квартирку. Думал, как бы вернуться в неё не мыслями. Злился-злился-злился.

На себя. На маленькую заразу, которая тихой сапой пробралась слишком глубоко. Которая приучила к себе. Приручила собой.

Данное которой слово он-то держал. Но говорить об этом — бессмысленно. Потому что ей нужно было больше, чем просто чтобы не трахал других.

А ему нужно больше теперь. Не просто эксклюзивный вход за семь замков. Не просто согласная всегда и на всё человечка.

Вкус потери поменял значение. Это перестало быть развлечением. Это стало условием существования. Жизненной необходимостью.

Достаточно сильной, чтобы снова появиться на её пороге. Лишить выбора её, сделав свой.

Его никто и никогда не любил. Он не думал даже, что это возможно. А получив… Просрал. Но всё поправимо, если Косте очень хочется…

В чем ценность продолжать имитировать с другой то, что с Агатой можно реально получить? Они совпали. Они влюбились. Они дурные, но вдвоем им слишком хорошо. Они уже слишком близко. С другой вот так не будет. Ни с этой, ни со следующей. Ни с одной не будет…

Он не советовался ни с Полиной, ни с Гаврилой. Просто поставил перед фактом, что планы меняются.

Первая восприняла стойко. Наверное, этого и ждала. Второй долго смотрел, но ничего не сказал. Слишком обязан… А может даже отчасти его понимает. По-дружески.

Сам же сказал когда-то, что если Косте очень не повезет… Косте, кажется, не повезло.

Достаточно, чтобы похерить договоренности и планы. Вернуть Агату любой ценой.

Для себя любой… И для нее любой.

Понимал ли, что делает с ней? Конечно.

Понимал ли, что она не воспримет? Конечно.

Но без неё Косте стало невыносимо. А по-нормальному у них не было шансов. Слишком Агата гордая. И слишком неправдоподобно прозвучало бы любое его объяснение. Да и слишком он не умеет объясняться. Слишком не может ждать. Надеяться на случай или её прощение не может. При наличие выбора она не простит. Поэтому вот так…

В стиле Кости. А дальше разберутся.

* * *

Костя прошел по дорожке до дома, поднялся по ступенькам, оказался внутри…

Здесь снова было прохладно и тихо.

Окна снова не горели. Дом снова будто вымер. Но он-то знал, что на втором этаже бурлит жизнь в максимальной концентрации. Там, где живет девочка за семью замками, упрямо готовая воевать до победного.

Она хочет свободы. Он не готов её дать в достаточном объеме.

Правда ведь пробовал… И абсолютно не понравилось.

Раньше, попав в дом, Костя часто проводил время на первом. Доставал виски, звонил Агате. Мог не звонить, но все равно немного думать.

Теперь же всё было одновременно проще и сложнее.

Он пересек комнату, подошел к лестнице, обернулся, окидывая взглядом помещение, понимая, что Бой встречать не вышел…

Стал подниматься, расстегивая пиджак, ослабляя узел галстука.

Подошел к спальне с приоткрытой на щель дверью беззвучно. Это было странным, потому что Агата всегда закрывала.

Он открыл аккуратно, остановился в проеме, глянул с легким прищуром…

Агата спала. Лежала на животе, согнув одну ногу в колене, повернув голову к окну…

Так же, как любила еще там — в квартирке. Только вместо подушки под ее щекой часто оказывалось его плечо. И ногу она тоже забрасывала на него. Раньше её тянуло магнитом. Теперь как отталкивает.

Рука Агаты свисала с кровати, ладонь лежала на спине устроившейся здесь собаки.

Костя хмыкнул.

Спасибо, не на его месте. Уже радость.

Бой аккуратно поднял голову почти сразу, то ли услышав, то ли унюхав приближение хозяина.

Посмотрел будто выжидающе, но навстречу не понесся. Не хотел будить. Заботливый… Не то, что Костя.

Который подошел к догу, присел рядом. Они сначала смотрели друг на друга, потом Костя чуть скосил взгляд, когда Агата пошевелилась.

Забрала руку с собачьего загривка, подложила под щеку…

Когда спит — миролюбивая. Проснется — снова будет воевать. Но, судя по всему, первая оборона сломлена. Держать пса за дверью она перестала. Может и с ним так сработает…

Хмыкнув снова, Костя провел по черной голове еще раз, после чего встал, направился в душ. Бой же устроился так же, как лежал до прихода хозяина.

Вероятно, девочка за семью замками ему тоже очень понравилась. Две недели околачивался у двери. В итоге — получил свой счастливый билет внутрь. Прямо как он в своем время.

Глава 4

Гаврила постучался в кабинет Кости. Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга, когда один стоял у входа в помещение, а второй внутри, опершись руками о стол.

Ни один, ни второй не улыбались. У каждого на то были свои причины.

Костя кивнул, Гаврила вошел.

В тишине направился в сторону кресла, похлопывая новой папочкой по бедру. Сел. Открыл сам. Стал пролистывать, пока Костя продолжал стоять, сверля взглядом стену.

Гаврила чувствовал, что в комнате витает напряжение. Значит, девочка-Агата по-прежнему делает шефу нервы. И вроде бы понять её можно… Но Гаврила осознавал: от этого никому не лучше. Ни ей. Ни Гордееву. Ни ему…

— Почему радостный такой? — собственную язвительность, которая перла в последнее время бесконтрольно по другой, но связанной, причине, Гаврила старался держать при себе. Но сейчас не вышло.

Он окинул шефа долгим взглядом, остановился на глазах. Которые медленно скользнули от стены к лицу подчиненного…

И пусть сейчас самое время стушеваться, пойти на попятную, Гаврила не стал. Смотрел в ответ и ждал…

Наверное, что Костя рявкнет какую-то агрессивную херню. Он же сначала долго смотрел, потом опустил голову, покачал ею, оттолкнулся от стола, провел по лицу, потянул волосы, отошел к окну.

— У меня медовый, блять, месяц. Вот и радостный…

Сказал, явно подразумевая не совсем то, что подразумевают под медовостью люди обычно. Но Гаврила вдаваться не стал. Хмыкнул просто, качая головой. Потом же снова опустил взгляд в папку. Вообще-то он пришел поговорить о делах…

* * *

Ночью у Кости и Агаты случился секс.

Впервые с тех самых пор, как она его выперла из своей квартирки.

Это не был продуманный план. Это не был намеренный срыв. Просто… Так получилось.

Костя ушел в душ. Когда вернулся, Агата по-прежнему спала.

Красивая, полуголая, к которой его очень тянуло. Особенно, когда почти месяц держит на расстоянии.

Но даже прижаться Костя на сей раз не пытался. Проснется, будет язвить, а то и орать…

Не лучшее развлечение.

Выставил за дверь Боя. Лег рядом с Агатой. Уснул быстро. Быстро же проснулся. Еще ночью. Из-за дискомфорта в паху, жары и тяжести на груди.

Открыл глаза, понял, что спящая Агата прижалась сама.

Забросила ногу, обняла рукой, придавила головой, вжалась так сильно, будто мерзнет… Горячая. Мягкая. Хорошая.

Костя усмехнулся сначала, потом аккуратно погладил по волосам… Опустил руку на голое бедро, провел…

Практически увидел, как на девичьих руках кожа становится гусиной, а губы растягиваются в улыбке…

Она чуть выгибается, будто поощряя, поднимает голову, приоткрывает губы, выдыхает с томным звуком…

И пусть Костя прекрасно знает, что она блин спит…

Но какая нахер разница?

Он потянулся к губам, сначала коснулся их, потом… Когда она снова издала что-то нечленораздельное, но дико возбуждающее, прижался сильнее, проник языком, не чувствуя сопротивления, а даже наоборот — она будто с радостью втянула, опрокинул на спину…

Он целовал — Агата улыбалась, продолжая держать глаза закрытыми. Выгибалась, подставляя поцелуям шею, ключицы, грудь… Сначала через ткань майки, потом уже без ткани…

Реагировала острее обычного, Костя это заметил. Постанывала и кусала губы, когда он просто играл с грудью языком, губами… Очерчивал круги, втягивал вершинки, прикусывал и зализывал.

Развела ноги, как только Костя прошелся ладонью по животу, ныряя под резинку шорт…

Оказалась сходу очень влажной. Это и нормально, наверное. Она же точно так же, как он, оголодала, соскучилась, хотела…

Обижена и считает, что он в жизни больше доступ к телу не получит. Но в жопу умные размышления, когда тело просит…

Её откровенно просило.

Агата подавалась навстречу пальцам, сжимая до боли волосы на Костиной голове, когда он продолжал ласкать грудь, проникая в неё в одном темпе… По-прежнему постанывала и выгибалась, заражала страстью, мотивировала ускориться и усилиться. Как всегда хотела кончить. Можно даже без цветочков.

И кончила. На одном из первых движений уже членом в ней, когда Костя сдернул её шорты, сначала прошелся головкой по влаге, потом толкнулся, чувствуя, как Агата привычно туго обхватывает… Действительно кайфово до невозможности.

Всего несколько движений, и она уже простонала протяжно, жмурясь и сжимаясь, пульсируя… А потом расслабилась, позволяя и целовать, как Косте надо, и таранить мягкое, сладкое, гибкое тело…

Они не говорили. Костя вполне допускал, что она даже не шарит, что происходит в реальности. Скорее всего думает, что спит… Поэтому себя и отпустила. Поэтому позволила то, что позволила. Но он не собирался играть в благородного рыцаря и ждать, пока дама даст согласие в здравом уме и трезвой памяти. Ему просто хотелось наконец-то пережить то же, что он переживал только с ней. То, по чему так сильно соскучился. В чем так сильно нуждался.

Не просто пар спустить, «нужду справить», как было всю сознательную жизнь, а получить неповторимое удовольствие от собственного обладания и её отдачи…

И для этого ему тоже многого не надо. Мять тело, чувствовать как каждое его движение выбивает из нее то громкий выдох, то снова стон… Прижиматься к коже губами, прикусывать ее же зубами…

Костя кончил, уткнувшись в ее шею. Ярко и мощно. Круче бывало. Но сейчас получилось достаточно сильно, чтобы вспомнить, насколько с ней кайфово. В квартирке у них тоже случался сонный секс. Для Агаты это — норма. Совмещение двух любимых занятий.

Когда Костю начало отпускать, он усмехнулся, прикусил кожу сначала, потом поцеловал, вышел, понимая, что утром…

Она его грохнет.

Но было пох. Слишком хорошо сейчас.

Перекатился. Устроил ее сверху, почувствовал, как прижимается к шее уже Агата.

Услышал бубнежное: «ты такой говнюк…».

Несколько минут просто смотрел в потолок, улыбаясь, поглаживая сопящую вроде как жену по голой спине, а потом заснул.

Утром же, как и стоило ожидать…

Агата проснулась голой у него под боком.

Агата то ли сейчас только поняла, то ли вспомнила…

Он, конечно же, стал козлом-насильником, который не умеет держать член в штанах. Говнюком, который снова посмел кончить в неё.

В него летели предметы.

Потом она закрылась в ванной, и там то ли рыдала, то ли блевала. Потому что: «тошнит от того, какое ты дерьмо!»…

Кричала ему, а чувствовала скорее всего по отношению к себе. Типа не сдержала слово. Типа он-то говнюк, но она-то свое удовольствие получила… Об этом знают двое. И сколько ты ни ори, что это он виноват, к себе у неё наверняка тоже претензии…

Агата так и не открыла дверь в ванную. Так и не пошла на контакт. Держать осаду Костя не умел. Да и бессмысленно.

Воспользовался другой душевой. Оделся. Собрался. Ушел, впуская в спальню привычно дежурившего у двери Боя.

И если по дороге до города еще чувствовал легкую приподнятость настроения, просто потому что секс с Агатой всегда на него действует вот так…

То с каждым новым часом — все больше сомнений. И злости. И гадливости тоже по отношению к себе.

Не потому, что действительно считал себя тем, кем Агата назвала. Просто… Это их не сблизило. Оттолкнуло только.

И вечером его скорее всего ждет новая лютая дичь. А что сделать, чтобы получить от неё хоть какой-то шаг, Костя не знал.

Трахать в несознанке — не вариант. Выслушивать, как поливает — тоже. Он хочет, чтобы снова было так же, как было до всего, что наворотили.

Но как добиться — понятия не имел…

Полдня думал об этом вместо того, чтобы о работе.

Мысли сворачивали то в ночь, то в утро. Становилось то пиздец хорошо, то охренеть как плохо.

Почему с ней так сложно? Почему нельзя просто принять?

Неужели он правда настолько ей противен?

Глубоко в этим размышлениях его и застал Гаврила. Взгляд которого будто светился многозначительным: «это твой выбор, друг, я предлагал альтернативу…».

Костя об этом помнил. Костя не жалел.

Но, честно говоря, надеялся, что всё будет легче. Только, видимо, недооценил её. Переоценил себя.

Ведь ещё вчера думал, что терпения в нем предостаточно. Если дело касается Агаты — имеется.

Так вот…

Херня всё это. Оно кончается. И что дальше будет — он не знает.

* * *

Костя и сам не сказал бы, сколько «отсутствовал», но когда снова повернулся к Гавриле — тот с любопытством смотрел на него… Задумчиво так… Будто с жалостью даже…

Немного раздражая этим. А может не немного. А может не этим. Но не суть.

— Что там у нас?

Костя спросил, возвращаясь к столу, вновь не садясь, но упираясь руками в столешницу.

Гаврила кивнул, снова открыл папочку, пролистал, будто вспоминая…

— Чуть упало доверие. Изменчивый ты. Ненадежный… — произнес как бы с легким осуждением, Костя скривился только. Ненадежный…

Будто кому-то реально есть дело до того, что у него там за непонятки с личной жизнью. Будто кому-то должно быть до этого дело…

Теперь его в принципе натурально бесила вся эта ситуация с Полиной и несостоявшимся фиктивным браком.

Нехер было выпендриваться. Просто вообще не затеваться. Это не дало бы ему выгоды тех размеров, какие сейчас создало проблемы…

Но поздно. Теперь только разгребать.

— Поднимем.

Костя сказал уверенно, Гаврила хмыкнул, пожав плечами. Так всегда. Как «ронять» — то Костя справляется. Как «поднимем» — то ему жопу-то рвать… Но тоже не время жаловаться. Оба прекрасно знают, кто они и почему вместе. Терпят. Сосуществуют. Борются. Побеждают.

— Тебе надо будет плотно по каналам походить. Вечерние политшоу. Когда зовут — уже нельзя отказываться.

— Уже не буду.

Костя пообещал, Гаврила кивнул. Оба же знали, с чем связаны были прошлые отказы. И почему дальше вроде как их не будет… Хотя Гаврила сомневался. Никогда бы не подумал раньше, но сейчас все чаще замечал, что у Гордеева будто приоритеты меняются. Амбиции к херам, если девочка зовет…

Агата…

И ведь ничего особенного. Просто милая. Но, наверное, что-то в ней всё же есть. Косте видней.

— Хорошо. Я поручу возобновить связь. Если позовут — маякну. Ты же знаешь гостевых редакторов. Они обидчивые.

— Подмажем. Извинимся. Поулыбаемся. Надо ходить — будем ходить.

— Хорошо. Дальше… Главный устраивает прием в честь открытия Национального дома. Я пробил. Ты в списках. Будут приглашать. Надо быть. Засветишься на фотографиях. Поговоришь с людьми.

Костя кивнул. Гаврила прав. Надо. Всё надо. Возвращаться в форму. Возвращаться к делу. Вспоминать, что в его жизни есть кое-что ещё кроме мыслей о строптивой девочке.

— Со мной пойдешь? — Костя спросил, поднимая на Гаврилу взгляд. Немного сощурился, когда подчиненный улыбнулся, головой покачал…

— Я-то пойду… Но вопрос в другом. Агата идёт? Все хотят жену увидеть, Кость. Слишком таинственно. Мутно я бы даже сказал.

Гаврила внимательно следил за реакцией, Костя же не спешил с ответом. Снова смотрел в стену какое-то время. Сжимал челюсти — потому что скулы напряжены, бугрятся…

Прекрасно ведь понимал, что эта преграда на пути встанет. Агате это сто лет не присралось. А ему…

Ему это важно. И что нахрен делать?

— Позже обсудим. Буду думать.

И что ответить сейчас Костя не знал. Поэтому взял паузу. В нормальной семье вдвоем обсудили бы. А в его… Семье… Не до таких обсуждений.

— Думай. А ещё вот о чем подумай…

Гаврила захлопнул папку, дождался, когда Костя обратит на него внимание снова, убедился, что слушает…

— К ней домой явился мужик. Отчим.

Реагируя на слова Гаврилы, Костя позволил взлететь бровям. Удивлен. Что не удивительно.

— Не понял, значит?

Костя спросил, чувствуя, что кулаки сжимаются. Терпеть не мог, когда до тупых не доходит с первого раза. И ему ведь обещали, что второго раза уже не будет…

Вывезут в поле и телефон заберут. Под настроение может еще и помутузят немножечко. Он своей жизнью и мнимой заботой заслужил. Агата даже против не была бы…

Во всяком случае, раньше. Пока не начала оценивать все поступки Кости через призму возможной применимости к себе.

Костя прекрасно понимал, что она до последнего верила в то, что он реально говнюк для других, а с ней — пушистый ушастый зайка. Только вот… Слепая вера не сработала. Волк сбросил овечью шкурку.

— Не понял. Приехал. Долбился в дверь. Взломать пытался. Прикинь? Звонил ей, настрачивал. Типа волнуется… Долго ошивался вокруг подъезда. Спрашивать что-то пытался у соседей. Но никто о ней ни черта, естественно… В итоге позвонил кому-то, отчитался, что все норм. Агата на месте. Свалил.

— Кому отчитался?

— Мы пробиваем номер. Пока неясно.

— Он меня волнует…

Костя сказал, Гаврила кивнул. Его тоже волновал. Странные типчик. Как смотрящий. И малую свою скорее всего с этой же целью заслал. Только не сработало. И не помогло.

— А Агата что? — реагируя на Костин вопрос, Гаврила приподнял бровь, усмехаясь. Мол, а это точно ко мне вопрос? Только у Кости с настроением было не очень. Он ответил красноречивым взглядом.

— Я про телефон… — Пояснил, Гаврила снова хмыкнул.

— Гуглит тебя и Полину. Никому не звонит. Не пишет. Образцовое поведение…

Костя кивнул, задумался на пару секунд, вздохнул, снова от стола оттолкнулся, выпрямился, сложил руки на груди.

— Полина как? — спросил, замечая, что тут кривится уже Гаврила. Сначала смотрит перед собой — стеклянно, жестко, потом уже на Костю — будто с ухмылкой, но Костя прекрасно знает, что это не игривость…

— У нее тоже медовый, блять, месяц… Радостная, что пиздец.

Костин взгляд опустился первым. Он кивнул.

Не жалел. Правда не жалел ни о случившемся, ни Полину. Но знал, что Гаврила не так…

— Предложения по кондитерским в силе.

Костя произнес негромко, Гаврила только плечами пожал.

— Думаю, ей сейчас не до кондитерских. Потом как-то. Привыкнет, с мужем договорится. Обсудим. Если захочет, конечно…

— Если захочет…

В диалоге наступила пауза. Каждый немного думал о своем… Нарушил тишину снова Гаврила.

— Я говорил с твоей Агатой. Она не хочет заниматься шрамом. Только нахер не послала, но понять дала однозначно…

Костя усмехнулся… Вежливая. Его слала. И не раз. Но он какой-то бракованный. Ни нахер не идет. Ни в жопу. Ни в канаву сдыхать. Держится, сука. За жизнь и за неё.

— Пусть думает. Это не горит.

Получив ответ, Гаврила на несколько секунд задумался будто, потом кивнул… Посмотрел на Костю осторожно, заговорил так же…

— Ты знаешь, что случилось-то? Она рассказала?

Спросил, готовился к привычной Костиной острой реакции, получил же только перевод головы из стороны в сторону.

— Толком не объяснила. Мать убили. Её порезали. Подробностей не знаю.

— Ей бы психолога может… Она в стрессе. Это видно.

Гаврила продолжил аккуратно, Костя снова перевел голову.

— Даже говорить не станет. Презирает их. В детстве херню ей втирали. Она считает, что говно это всё. И я с ней согласен.

Гаврила усмехнулся, придерживая рвущееся: «ну вам положено… Муж и жена — одна сатана ведь…».

— Понял тебя. Тогда, если не против, я поезжу к тебе. Разговорю ее немного. Жалко мне девку твою… Видно, что ей плохо…

Костя долго смотрел на подчиненного, потом же выдохнул, кивнув. Он и сам видел, что плохо. Просто абсолютно не понимал, что с этим делать. Отпускать — не может. Секс не помогает. На разговоры она не идет. А Гаврила… Более человечный что ли. Вдруг…

— Только так, чтобы у меня вопросов не возникло, понял?

Получив от Кости угрожающий взгляд и вопрос с наездом, Гаврила не сдержался — откровенно улыбнулся.

— Отелло, блять. Успокойся. Я со своей историей не разберусь никак. Нахер мне в твою лезть-то? Просто правда жалко. Она мне сестру напомнила… Малую мою. Такая же. С иголками. Но хорошая была. Жалко мне таких… С мудаками свяжутся, а потом…

— Не сравнивай. А общаться хочешь — общайся. Только не наседай. Может правда поможешь. Потому что у меня пока… Туго…

Костя признался, Гаврила вздохнул сначала, потом головой покачал, вытягивая ноги, устремляя взгляд в потолок.

В кабинете снова стало тихо. Каждый снова думал о своем, но немного об одном и том же. Что их с детства никто по-человечески не научил. И теперь почему-то всё как-то… Туго…

— Распетляемся…

Гаврила пообещал, Костя кивнул.

— Надеюсь.

Глава 5

Случившееся ночью выбило у Агаты землю из-под ног. В очередной чертов раз, но так сильно и так обидно, что словами не передать.

Она ведь не лукавила, говоря раз за разом, что Костя ей противен. Так и стало. Потому что она — не животное, которое тянет просто потому, что тянет и сил нет сопротивляться. Она — чуть более сложное существо.

Наверное, зря. Наверное, нет смысла надеяться, что к тебе будут относиться вот так — как к более сложному — если изначально ищешь себе просто чувака на потрахаться.

Кто виноват, если влюбляешься в него? Кто виноват, если от него залетаешь? Кто виноват, если он ожидаемо оказывается мудаком-изменщиком? Кто виноват, что это делает тебе невыносимо больно, а он не смиряется?

Во многом одна только ты… И это забивает новые гвозди в и без того накрывшую тебя крышку.

Но раньше у нее хотя бы удавалось вести себя так, как чувствует, а ночью… Она же сама себя подставила. Никто её не насиловал. Утром она всё прекрасно вспомнила. Думала, что спит и ей во сне так хорошо, а оказалось…

Что сначала было очень хорошо не во сне, а потом гадко-гадко-гадко тоже в реальности.

Потому что она искренне не хотела этого умом. Это всё гормоны. Это всё не угасшие чувства. Это всё победа эмоций над разумом. И теперь её такое уверенное сопротивление выглядеть будет… Жалко.

Плача в ванной, Агата чувствовала, как душа выворачивается. Потому что только абсолютный лох после такого не зайдет к ней следующей ночью с ироничным: «не ломайся, детка, сама же набросилась, чё уже выпендриваться?»…

И Костя — не исключение. А у нее сил просто нет…

Она не знала, спит ли он сейчас с кем-то ещё. Как бы ни уговаривала себя, что люто ненавидит, эти размышления вызывали страх и отчаянье… Потому что до сих пор важно, хотя должно быть всё равно.

Но в том, что захочет продолжения банкета с ней — не сомневалась.

В отличие от себя. В себе теперь сомневалась очень сильно. Чувствовала себя, будто человек, потерявший контроль над телом. Связь между приказами головного мозга и реакциями организма разорвана. Руководит теперь не она.

А она…

Жалкая.

Просто жалкая.

То самое барахло.

Мешок со слезами и истериками.

И не на кого надеяться. Не к кому пойти. Уже не впервые в ее искалеченной жизни. Но она успела забыть, как это страшно. Как это больно. Как это сложно, когда тебя окружают люди, но делают они только хуже.

И совершенно непонятно, что она сделала всем людям, которые кирзовыми сапогами с таким удовольствием топчутся по ее судьбе, оставляя разнообразные вмятины в жиже, образовывающейся из стертого в пыль разрушенного мира и пролитых слез, втаптывая в неё же саму Агату.

Она знала, что Костя ушел. Наверное, даже благодарна была за это. Потому что выходить и говорить с ним не было душевных сил. Конструктивно не получился. А жалко… Сколько можно жалко-то?

Чтобы хотя бы немного успокоиться, ей понадобилось несколько часов. Агата понимала, что это ненормально, но сделать с собой ничего не могла.

Всё зависело от других.

Она же просто чувствовала, как ломается.

Устает.

Бояться.

Считать сроки.

Не мочь загуглить даже, что делать-то.

Ждать, когда Костя всё поймет.

Когда она потеряет даже надежду на то, что когда-то ей удастся от него отбрыкаться, освободиться, сбежать.

Он не позволит сделать аборт. Он заставит рожать. Он будет и дальше сводить её с ума, подавая всё так, будто проблема в ней… И может даже отчасти всё действительно именно так, но Агата не сомневалась, что хочет элементарных вещей, право на которые принадлежит каждому. Каждому, а её этих прав лишили. По воле Кости.

Забиться в норку. Зализать рваные раны. Выжить, если получится. Продолжить цепляться за свою жалкую-жалкую бесцветную жизнь. И никогда больше… Ни-ко-гда не рисковать. Сердцем и спокойствием.

Из ванной Агату выманил только тихий скулеж у двери. Это был Бой.

Она открыла дверь, увидела, что большущий малыш смотрит на неё будто с понимаем, как бы грустно…

Не выдержала, опустилась на пол уже в спальне, обняла за наклоненную шею и снова плакала.

Почему-то казалось, что он её понимает. Почему-то верилось, что сопереживает. Животное — лучше, чем человек, который вроде как…

Агата даже в мыслях четко сформулировать не могла причины, по которым Костя её держит. Хоть и понимала — это нужно хотя бы для того, чтобы решить их проблему.

Чтобы о чем-то договориться…

Как-то ему объяснить…

В минуты просветления она всё это понимала, но видела Костю — и накрывало. Обидой. Злостью. Жалостью к себе. Ненавистью к нему. Он выводил не своей показушной терпеливостью, так контрастирующей с истериками Агаты, а тем, что возвел между собой и выплесками пленницы кирпичную непробиваемую стену. Не долетит… Ни эмоция, ни слова. Он всё придумал. Его всё устраивает. Он просто ждет, когда она смирится.

И судя по сегодняшней ночи… Дождется.

И ребеночка себе получит. И её сломает. Была Агатой, станет тряпкой. А когда Костя наиграется в семью — как с тряпкой и поступит. И ребенка туда же, наверное.

А ей потом что делать?

Что ей делать, когда мальчик уйдет из комнаты, оторвав надоевшим куклам головы?

* * *

Костя приехал в дом намного раньше, чем привык сам… И чем привыкла Агата тоже. Не сюрприза ради. Очевидно ведь, вряд ли такой сюрприз зачтется за приятный. Просто, чтобы наконец-то попытаться поговорить. Типа по-человечески.

Насколько хватит умений.

Раньше ведь вроде как получалось, пока всё не сломалось.

Костю встретила тишина. Он прошел по первому этажу, немного оглядываясь…

Понятия не имел, чего стоит ждать от Агаты сейчас, но чувствовал, что реакция на ночной секс будет.

Поднялся по лестнице, шел к спальне, слыша через вновь приоткрытую дверь отголоски звуков. Агата говорила. Сначала Косте стало немного не по себе, потом понял — скорее всего с Боем.

Так и было.

Мужчина открыл дверь шире, остался в проеме…

Агата сидела на полу спиной ко входу. Бой лежал перед ней. Девичьи пальцы скользили по шерсти, она с ним о чем-то разговаривала, псина же только хвостом повиливала, усиленно тычась мордой то в голую коленку, то в раскрытую ладонь…

— Тебе нравится, когда гладят, да? Ты ласковая лошадка?

Это напоминало идиллию. Казалось, что у них здесь абсолютный штиль. Абсолютная противоположность тому состоянию, в котором она была, когда Костя утром уезжал…

Наверное, именно поэтому и приехал раньше. Чтобы… Проверить. Поговорить. Подумать, что делать, чтобы шло не так туго…

Шпиона сдал Бой. Встретившийся с хозяином взглядами, поспешно поднявшийся на лапы, понесшийся навстречу.

Агата провожала его взглядом, прекрасно всё понимая, но не желая признавать, вероятно…

Смотрела, как дог подходит к Косте, как мужчина кладет между ушей руку, ведет…

На руку смотрела. На костюм до плеч смотрела. На пса смотрела. В лицо мужу — нет.

Встала с пола, подошла к кровати, села на нее, поворачивая голову к окну…

— Привет.

Костя поздоровался, Агата только кивнула. Еще несколько секунд смотрела в сторону, потом всё же на него. Вроде бы спокойно. Задумчиво. И это же хорошо, правда?

— Зачем ты так рано приехал? — спросила, быстро соскальзывая взглядом с лица снова на руку, которая в одном темпе проходится от собачьего лба по ушам и до шеи…

— Обсудить.

— Что обсудить? — Агата спросила, Костя хмыкнул. Бой будто занервничал. Глянул на Агату, дернулся к ней… Почувствовал, что хозяйская рука продолжает гладить. Остался…

Костя смотрел на Агату, когда она следила за этими собачьими сомнениями. Чуть скривилась, поняв, что пёс предпочитает не её. А когда Костя поднял руку, кивая Бою к кровати, отвернулась…

Не нужны ей подачки.

Дог вернулся, ткнулся в плечо, Агата им повела… Мол, отстань…

Не прощает предателей.

Костя вздохнул, пряча руку в карман. Склонил голову немного, смотрел на нее. Думал, что делать.

— Ты ужинала уже?

Спросил, как самому казалось, вполне дружелюбно, в ответ же получил острый взгляд и язвительное:

— Всю твою животину кормят по расписанию. Не волнуйся.

Раньше Костя взорвался бы уже на этом моменте, пожалуй. Предложил прекратить истерику и не злить человека, от которого ты полностью зависишь. Но терпение… И Агата. И, наверное, чувство собственной вины перед ней, не дали. Поэтому…

— Я не ужинал. Спустись со мной. Посиди хотя бы. Давай, Агата. Обсудим.

— Что обсудим, Костя?

Следующий вопрос Агата внезапно задала уставшим голосом. Не смогла быть холодной долго — опустила руку на собачью холку, а взгляд подняла на хозяина…

— Я не хотела ночью…

Сказала тихо-тихо. А когда Костя хмыкнул, тут же опустила взгляд на колени, закусывая уголок губ. Может надеялась, что это останется незамеченным, но…

Всё она хотела. И теперь ей за это стыдно. А может страшно. Боится, что он с порога затребует повторить.

И пусть соблазн-то такой есть, но чем закончится, Костя уже понял. Снова будет рыдать. Орать. Биться в истерике. Поэтому, как бы удивительно ни звучало, лучше не торопиться.

— Ты две недели бьешься о стены. По дому даже не ходишь. По территории. Здесь тебе ничто не угрожает. Конечно, тебе сложно. Ты сама себя накрутила…

Костя изрек, Агата снова горько усмехнулась. Вероятно, ей было, что ответить. Но она не стала. Пожала плечами. Отвернулась к окну.

— Поехали покатаемся…

Реагируя на следующее очевидно внезапное предложение, снова посмотрела Косте в глаза с сомнением. Замерла. Ждала…

— У нас всё отлично получалось, Агата. Я хочу так же.

— Так же не будет.

Снова ответила тихо. На сей раз взгляд не отводила. Но и Костя свой не спешил. Оба были уверены в своей правоте. Наверное, в этом вся суть. Оба считают жизненно необходимым для себя не сдавать назад. Ему плохо без неё. Ей плохо с ним. Он в более выгодном положении Очевидно, что они не на равных. Но только последний идиот этим не воспользовался бы… Костя так считал…

— Замочек, — Костя окликнул, Агата скривилась, мотая головой. Не нужно к ней так обращаться, он допёр уже. Но ему-то хотелось… Реально хотелось, чтобы как раньше.

Чтобы на постоянной основе как в ту ночь, когда она впервые сюда попала.

Чтобы от нее исходил восторг. Чтобы она была открыта на максимум. Чтобы обожала его. А он наслаждался тем, как от неё невероятно кроет. Без оглядки на кого-то или что-то. Без мыслей о реальности множества проблем.

— У меня ничего не было с Полиной. Я уже не раз говорил. Мне нужен был брак.

Агата почему-то улыбнулась. Несколько секунд смотрела на свою раскрытую ладонь, потом снова на Костю:

— Ты бы знал, как бы я хотела, чтобы ты женился на своей Полине, Костя. Ты бы только знал, как я жалею, что к тебе полезла. Ты сделал мне очень больно. Я тебе не верю. Я знаю, что ты обманщик. Что ты трахнешь любую, если захочешь. А она — слишком красивая, чтобы ты не захотел. Но проблема же даже не в этом… Я просто очень хотела бы, чтобы ты женился на своей Полине. На ней женился, а от меня отстал. Я устала от тебя. Я хочу в свою жизнь. Мне ничего от тебя не нужно. Я не виновата, что ты придумал себе, что втюрился…

— За что ты там так держишься, Агата? — слова Агаты конечно же задели. Наверное, только её слова раз за разом и задевали. Только не гасили упрямство, а разжигали сильнее…

— За твое отсутствие.

Как и очередной ее ответ.

Заставивший шумно выдохнуть, потянуться к волосам, провести, отвернуться на какое-то время, чтобы не сорваться. Продышаться. Снова посмотреть на нее…

— Я не был ни с кем, пока был с тобой. Я собирался жениться на Полине. Мы играли на публику. Секса не было. Я блять ее тронул три с половиной раза, а ты меня распяла за это…

— Я распяла тебя за ложь! Скотина…

На последнем слове из глаз Агаты полетели искры. Синхронно с тем, как заводиться начал Костя, то же случилось с ней. Оба понимали, что надо притушить. Но оба слишком устали биться в то, что считали возведенной другим стеной.

— Я ни с кем не спал. Ни с кем я не был. Я не кролик, чтобы трахать, кто под руку попадется, в обеденный перерыв в нужнике. Или как ты себе это видишь? Я через ночь торчал в твоей конуре. А иногда и без перерывов. Когда не был у тебя — работал или отсыпался. Ты блять женщина или как? Вы же чувствуете это всё… Ты думаешь я хоть ради кого-то так гонял бы?

— А я тебя просила? — Агата сказала громко, почти что крикнула. Закрыла глаза, выдохнула. Явно решила, что так нельзя. Явно решила, что больше не хочет быть истеричкой. — Я разве хоть о чем-то тебя вообще просила, кроме как не врать, Костя? — поэтому дальше уже шепнула.

Смотрела на него. Ждала.

У Кости же только желваки по скулам и огромное желание в принципе не разговаривать. К кровати придавить. Рот заткнуть. Перевести в горизонтальную плоскость. Ночь доказала, что там у них всё без изменений. Полная гармония. Одна беда — только в минуты, когда у нее выключается башка.

— Я могу уйти? — ответа Агата не дождалась, спросила сама. Спокойно. Спокойно же восприняла Костино:

— Нет. Уйти ты не можешь.

— По дому передвигаться? — задала следующий вопрос. Не могла не видеть, что Костю это злит. Потому что он не дурак. И что дальше будет — понимает. Не совместный ужин. И не покатушки. Она ставит его в положение человека, который нихуя не держит слово или…

— Можешь.

Он сказал, Агата кивнула.

Встала, снимая руку с головы собаки. Обняла обеими себя за плечи, приближаясь к нему и к дверному проему. Остановилась чуть сбоку. За шаг. Смотрела сначала перед собой, потом повернула голову и чуть подняла подбородок.

— Я больше не буду с тобой спать. Не хочу себя ненавидеть потом и слезами обливаться.

— Агата…

Костя сжал пальцами ее руку.

Попытался потянуть на себя, сделал движение головы в сторону ее лица, но Агата увернулась, глядя с ненавистью куда-то в коридор.

Снова взяла себя в руки довольно быстро. Посмотрела в глаза.

— Надо было жениться на Полине. Ты прогадал. Я — неблагодарная. Я не оценила.

Сказала спокойно. Вывернулась, вышла в коридор. Следом за ней — Бой.

Костя же следил, как, продолжая с силой сжимать кожу, Агата идет до одной из соседних дверей, заходит, закрывается…

В очередной раз выдохнул, достал из кармана новый чехол с побрякушкой. Хорошо, что не попытался «подкупить» даже — просто в рожу бросила бы.

Отшвырнул на кровать, подошел к окну, дал себе указание мысленно досчитать до десяти, чтобы немного успокоиться. Потому что выглядит всё, как безысходность.

И это его дико бесит.

Глава 6

Лето выдалось довольно жарким. Будь Агата дома — маялась бы духотой. Давно хотела установить кондиционер, но, как всегда…

Правда сейчас была бы не против маяться духотой телесной, а не душевной. Эта хуже. Теперь Агата знала точно.

Дом Кости, несомненно, был в миллион раз комфортней её «конуры», как ласково квартиру, в которую катался, как на работу, назвал Гордеев. Но весь этот комфорт — пшик и фикция, если на душе гадко.

Агате по-прежнему было так.

С тех пор, как она сменила спальню, прошло десять дней. Больше «шаги навстречу» Костя не делал. Появлялся дома даже не каждую ночь. К ней не лез. Игнорировал. Агата хотела верить, что так он смиряется — план не сработал. От «жены» больше дискомфорта, чем пользы. Уже и не то, чтобы очень интересно… Поднывает, как болячка, от которой хочется побыстрее избавиться…

Если всё так — это прекрасно. Рано или поздно выселит так же, как привёз. Выбросит нахрен. Даст жить.

А пока…

— Тебе идет солнечный свет, сестрёнка…

Агата вздрогнула, поворачивая голову, открывая глаза…

По дорожке к ней, сидевшей на садовой качели, шел Гаврила.

Агата следила, как он приближается, не чувствуя ни особого страха, ни большой радости.

Она начала выходить из дома с его помощью.

На следующий день после того, как Агата перебралась в новую комнату, в дом снова приехал Гаврила. Постучался в спальню, предложил вдвоем прогуляться с Боем.

Первым желанием, конечно же, было отказаться. Но Агата справилась с собой. Нашла силы. Попробовала… Не для привыкания. Просто глупо отказываться. Раз в передвижении по территории она не ограничена — её надо изучить. Костя явно не боится, что она полезет через заборы. Потому что и дом, и поселок — охраняемы. А у неё ни телефона, ни денег, ни пойти ей некуда. Но всё равно лучше знать.

Впервые снова выходить было страшно. Агата, как всегда, чувствовала что спина напряжена, что не хватает и капюшона, и полного обзора. Ладони мокли, кулаки сжимались. В этом доме было особенно сложно, потому что постоянно чувствовалось присутствие других людей, но они оставались безликими и незаметными.

И пусть понятно, что служащие таким образом просто стараются исполнять свои функции незаметно, не тревожа хозяйский покой, но для повышено тревожной Агаты это выглядело, будто из-за каждого угла и куста идёт слежка…

Без Гаврилы она выйти не рискнула бы, а с ним, внезапно, да. Ей нужен был человек, за которого можно цепляться. Костя больше не годился. Он был источником боли, злости и отчаянья. А Гаврила…

На его счет нельзя заблуждаться — Агата прекрасно понимала, но в нем было что-то располагающее. Хотя бы ситуативно. Хотя бы… Чтобы с ума не сойти.

Они гуляли, Агата вела себя дергано, Гаврила делал вид, что не замечает этого. Усмехался еле-уловимо, говорил о чем-то, спрашивал — немного. Когда Агата ёршилась вместо того, чтобы отвечать, снова или усмехался, или в шутку сводил, или тему менял.

Он не то, чтобы выпытывал, скорее отвлекал. Поручение ли это Кости — Агата не знала, но получалось у верного Гаврилы очень даже неплохо.

Настолько, что увидев, как он приехал, через день день, она даже легкое предвкушение испытала.

А на третий раз рискнула выйти уже сама.

Точнее с Боем.

Ей сразу приглянулась массивные качели. Но далеко не сразу хватило смелости присесть на них.

Это казалось чем-то опасным. Будто шаг к привыканию, которого Агата не хотела.

Настойчиво убеждала себя, что всё временно. Всё пройдет. Совсем скоро…

Не была дурой и в самообман не бросалась.

Не случись с ними то, что случилось, не докажи Костя своим поведением, что она для него — не больше, чем прихоть, которой можно распоряжаться на свое усмотрение, у Агаты, наверное, сердце на клочья рвалось от того, что она всё же оказалась в собственной сказке. Но дьявол в мелочах. И в сказки она больше не верила. Ведь в них-то те самые мелочи деликатно упускаются.

Гаврила подошел, подмигнул, как делал всегда, усмехнулся, следя вместе с Агатой за тем, как приветствовать его несется отбежавший дог…

— Как может идти солнечный свет?

Пусть Агата понимала, что это ненормально и безосновательно, но следила за тем, как Бой радуется гостю, и испытывала ревность…

Она вообще, кажется, очень ревнивая. Может в этом вся беда? Говорят же, что не бывает мужчин, которые не левачат? А на проявление силы против собственной воли вообще положено истекать… Браковочка она какая-то, получается… Не может осознать масштабы свалившегося счастья…

Злая ирония растянула девичьи губы в такой же улыбке…

Браковочка. Определенно. Во всех смыслах.

— Ты бледная. А так розовеешь. Хорошеешь. Так что идет тебе свет. Идет.

Реагируя на пояснения Гаврилы, Агата просто пожала плечами, следя за тем, как продемонстрировав счастье от встречи, пес снова понесся играть со струями воды системы полива газона…

— Зачем Косте всё это? Дом такой… Сад такой… Машины… Бассейн… Качели… Он же не бывает здесь. Для кого всё это?

Агата размышляла об этом давно, ещё со времен первого приезда, но у Кости сейчас не спросила бы.

Они не общаются — воюют. Но любопытно ведь. Непонятно. А Гаврила… Лучше других понимает Гордеева, кажется…

Гаврила несколько секунд смотрел на Агату, потом на дом…

Действительно большой. Не для одиночки с огромным псом. Определенно.

— Для тебя? — мужчина спросил, девушка фыркнула, отворачиваясь.

Посчитала, вероятно, что Гаврила её за дуру держит, а он… Другое имел в виду.

— Как дела, сестрёнка?

Следующий вопрос Гаврила задал через несколько минут.

Сам следил за тем, как по газону с абсолютно щенячьей непосредственностью гоняет Бой. Агата снова прикрыла глаза, подставляя нос солнцу.

Услышала вопрос, подумала, попыталась в голове сложить, что ответить…

Ведь на самом деле, плохо, но немного легче. Ей было куда сложнее, постоянно ожидая, боясь, борясь с собой, чувствуя рядом присутствие Кости. А без него — терпимо. Пока не кроет страх из-за того, что она по-прежнему беременна. И по-прежнему ничего не решила.

Но без постоянного нахождения рядом Кости даже это переносить было легче. Мутило меньше. Слез было меньше. Ненависти к себе.

Только вот с Гаврилой же этим не поделишься…

— Почему Гаврила? — Агата задала встречный вопрос, явно удивив. Брови мужчины взлетели вверх, он улыбнулся, пробегаясь взглядом по ней будто с новым любопытством… Вероятно, не ожидал такой заинтересованности. Вероятно, считал, что Агата, как и Костя, живет только собой…

— Бабушка назвала. В честь своего отца. Маманя родила меня, своей матери оставила и свинтила, даже не назвав. Вот я в селе и рос Гаврилой. До одиннадцати. Коров доил. Кур кормил. С петухами дрался. Побеждал… — Гаврила сказал вроде как гордо, Агата не сдержала улыбку, продолжая держать глаза закрытыми, чувствуя, как солнце греет кожу. А где-то в голове мальчик, бегающий за петухами… — Пока не умерла моя Лампа. Евлампией бабушку звали. Потом мамка забрала. Но она бухала, ей было не до меня. Попал в плохую компанию…

Агата повернула голову, посмотрела на мужчину, сощурилась немного…

— В ту же, что и Костя? — спросила, уловила усмешку…

— В ту же. Мы дрались за деньги. Развлекали. На нас ставки делали.

— Детьми? — Агата и сама не сказала бы, почему, но сердце будто сжалось. Слишком стала сентиментальной. И слишком хорошо снова картинка перед глазами, пусть теперь-то они уже открыты…

— Мы тогда считали себя уже взрослыми. Но, как видишь, живы-здоровы. Относительно…

Гаврила развел руки, сделал оборот вокруг оси, демонстрируя, что действительно…

Из грязи в князи. Из того мальчика, которого Агата успела представить — худого и битого — в красивого мужчину в дорогом костюме. И в другого тоже…

— А ты Агата почему?

Из размышлений Агату выдернул следующий вопрос. Она даже не сразу поняла, о чем спрашивают, потом же взгляд опустила, поняв, что смотрит на Гаврилу с жалостью и пристально, а судя по его усмешке — не надо…

— Просто красиво. Маме нравилось…

Ей когда-то тоже было любопытно. Маргарита улыбалась только и объясняла, что долго выбирала, никак не могла подобрать «то самое», а прокатав на языке «Агату» — влюбилась. И свою увидев — тоже.

В детстве Агате очень нравилось слушать мамины рассказы о собственном рождении и неосознанном детстве. Ловить улыбку Маргариты, умиляться вместе с ней.

Но сейчас снова сердце сжалось, и к щекам прилил жар. Потому что потом-то была Агата и счастье, ею подаренное, а сначала и Маргарита наверняка хотела сделать аборт. Она же осталась одна. Отец не собирался участвовать. Это было ясно.

Мотнув головой, Агата постаралась отогнать от себя ненужные мысли. Напомнить себе же, что это разные ситуации. Очень разные ситуации.

Маргарита не знала, сколько зла будет в её жизни и в жизни её ребенка. А Агата знает.

— Правда красивое. Мама шарила…

Не подозревая, что ответить, Агата улыбнулась просто, потом же снова повернула голову к Бою. Смотрела…

— У него шрамы. Много. Когда живот гладишь — чувствуешь прямо. Что с ним делали? Его так дрессировали?

Спросила, возвращаясь к Гавриле. Мужчина тоже следил за псом. Слушал Агату, губы подрагивали. Потом на неё посмотрел, сощурился…

— Ты хочешь услышать, что Костя и над псиной своей издевается, да? Бычки тушит развлечения ради?

Агата думала, что выдержит этот слегка насмешливый взгляд, но не смогла. Опустила свой. Пожала плечами.

Говоря честно… Наверное, да. Хотела услышать это. Чтобы возненавидеть сильней. Чтобы окончательно убедиться — он такой жестокий со всеми, кто его любит… И не она одна при этом продолжает… Мотнула головой, чтобы даже мысленно не ляпнуть, снова посмотрела на Гаврилу.

Чуть склонившего свою, смотревшего пытливо…

— Бой валялся на трассе. Кто-то взял щенка на поиграться. Быстро надоело. Но игры были… Хорошие. Перебили лапы. Резали. Палили. Выбросили подыхать. А он жить хотел…

— Я поняла… Не надо больше…

Агата попросила тихо, чувствуя, что из-за волнения и новых картинок вновь начинает немного мутить… Хотя в последние несколько дней в этом плане стало намного легче. Агата даже шутила про себя, что причина была не в беременности, а в близости Кости.

— Почему не надо? Ты рассчитывала на другое? Ну ничего… В жизни не всегда получается так, как хочется…

Гаврила продолжил, Агата подняла на него взгляд. Подняла и отвести уже не смогла. Он смотрел прямо и цепко. Не зло, но проникновенно…

— Костя подобрал Боя на дороге. В ветеринарку отвез. Ему сказали, что надо усыплять. Он настоял, чтобы спасали. Спасли, как видишь. Я так не гоняю, как эта кобыла… Хотя и меня…

Гаврила замялся, посмотрел чуть в сторону, сжал челюсти…

Агата почему-то в этот момент затаила дыхание…

— Я употреблял. Наркоманом был, если по-простому…

Гаврила сказал, у Агаты по рукам пошли мурашки, а тошнота усилилась…

Когда всё только начиналось, когда она только впустила Костю в квартирку и думала, что он мажор, долго приглядывалась. Больше всего боялась, что он окажется любителем травы или нюхнуть кокс. Она знала, что богатые и легкомысленные таким увлекаются. А Костя… Ну он правда походил. В итоге спросила напрямую. Поверила в однозначное: «нет». Теперь же… И тут соврал, получается… И тут она как дура повелась…

— Только я. Не Костя. — Но Гаврила будто прочел сомнения. На них же и ответил. Потом продолжил. — Когда мне было двадцать, а одной девушке только стукнуло восемнадцать, мы очень сильно полюбили друг друга. Так взрослые не любят. Только дети. Дурно. Без башки совсем. И без мыслей о последствиях. Я — босота. И голота. Шестерка сомнительных людей. Она — дочка богатого папы. Он узнал. Он не позволил. Её отправили заграницу. Меня… Накачали. Потом я накачивался уже сам. Ума хватило. Но я о другом хочу рассказать. Единственный человек, который зачем-то решил опуститься на дно моей канавы и вытащить меня оттуда — не мать. Не та самая. Не друзья-нарики. Костя. Ужасный Костя. За шиворот, Агата. Из блевотины. Я обязан ему жизнью. Бой обязан ему жизнью. Ты не обязана, но не рисуй его хуже, чем он есть. Хочешь знать мое мнение? Он ведет себя сейчас, как придурок. Если тебе от этого легче — я рад. Но и ты — не кусок золота, скажем прямо. Ты правда знала, с кем связываешься. Тебе наверняка всё нравилось до поры до времени… А хочешь знать, что самое забавное?

— Нет. Не хочу…

Агата еле выдавила из себя отказ. Зная, что это Гаврилу не остановит. Вопрос риторический…

— Он же правда тебе не изменял. У него сложная логика. У него жизнь сложная. Он не умеет проникаться чувствами других. Даже твоими, как бы дорога ни была, до конца не проникнется никогда в жизни. Но когда началось у вас — оборвалось то, что было для Кости привычным. Втыкал в телефон постоянно. Просирал работу. Встречался с Полиной, только когда это было необходимо. Мы всё делали с ней вдвоем. И пусть в будущем, возможно, он бы всё же сорвался. Но на момент, когда ты дала ему поджопник, он его ещё не заслужил.

— Это не отменяет того, что я не должна быть здесь.

— Не отменяет. Но ты уже здесь. И ты можешь к нему присмотреться. Он не так плох, Агата. И мне почему-то кажется, что ты-то можешь его очеловечить сильнее, чем кто бы то ни было. Он хочет. Он просто не понимает, как это работает. Подскажи. Покажи. Научи. Разберись, зачем ему дом. Объясни ему, как нужно. Найдешь правильные слова — получишь правильный результат.

Гаврила замолк, продолжая смотреть на Агату. А она на него. Спорить и что-то доказывать еще и ему не хотелось. Наверное, впервые ей просто захотелось обдумать.

— Как звали ту девушку, из-за которой ты…

Агата не договорила. Гаврила опустил взгляд на дорожку. Смотрел несколько секунд, потом усмехнулся. Снова на Боя глянул, потом на Агату…

— У тебя хорошая чуйка, сестрёнка. Поля. Её звали Поля. До сих пор зовут. Павловская. Слышала, наверное…

Глава 7

Агата понятия не имела, приедет ли Костя домой сегодня. Держала в уме, что ему вроде как можно позвонить, написать, но это было бы… Странно. Он понял бы неправильно, снова напридумывал бы себе, а она…

Просто долго думала о том, что рассказал Гаврила. Сначала долго думала, а потом долго решалась…

Всё же попытаться поговорить. С человеком, который спасает собак. Который жалеет людей. Может и её пожалеет.

Часов до десяти Агата выглядывала Костин Мерс из окна, потом спустилась вниз, села на одну из нижних ступенек.

Свет не зажигала, прислушивалась и присматривалась. Пыталась понять, что сама испытывает вот сейчас.

Это не был страх. Это не была злость. Это определенно было волнение, но впервые, пожалуй, с надеждой…

Впервые за проведенное в этом доме время Агата поверила, что они действительно могут попробовать договориться. Как взрослые люди. Если она правильно подберет слова. Если Костя откроет уши.

Ближе к полуночи Агата почувствовала разочарование. Потому что, кажется, сегодня Костя домой не планирует… По какой причине — размышлять не нужно. Вот просто не нужно, чтобы себя не взвинчивать.

Агата покрутила телефон в руках, со вздохом отложила. Не могла себя пересилить и набрать. Слишком… Интимно. Слишком… По-семейному.

А они — не семья, как бы Косте ни хотелось. Просто не способны. В этом суть.

Когда экран телефона при очередном нажатии сообщил, что скоро час, Агата готова была признать, что сегодня не выйдет. Начала поклевывать носом, а Кости всё не было.

Собиралась встать с лестницы, пойти в спальню, когда наконец-то услышала, как ворота разъезжаются. Потом сощурилась из-за света фар…

Сердце чуть ускорилось, непроизвольно захотелось сглотнуть. Агата прокрутила в голове, что она сегодня тихая, мирная, адекватная. Она сегодня за разговоры… И свою речь тоже прокрутила…

Следила за тем, как Костя идет к дому, чувствовала, что волнение усиливается…

Ей казалось, что он какой-то дерганный. Движения размашистые. Резкие.

Поднялся по ступенькам, дернул дверь. Не придерживал — пусть летит. Прошел по холлу, оттуда прямо к бару…

Тоже не заботился тем, чтобы свет зажигать. Всё наощупь. Достал бутылку, взял стакан, дальше — лед.

Даже к дивану не подходил, не ставил на столик — налил прямо там, сразу же опрокинул.

Дальше смотрел за окно, когда Агата — на его спину. В меру широкую. Максимально ровную.

Пошевелилась непроизвольно, чем привлекла внимание, хотя сейчас-то уже не хотела. Агата осознала, что Костя — на взводе.

Только поздно.

Он услышал шевеление, резко обернулся. Сначала приглядывался к темноте с прищуром, потом глаза закрыл, выдыхая…

— Почему не спишь? — спросил без намека на вежливость. Не яростно, но так, будто задолбался. Подлил в стакан, снова взял его в руки, стал пить, глядя на Агату. Как хорошо её видит — она не бралась угадывать. Но чувствовала себя, будто букашка под микроскопом. Которую изучают не то, чтобы с презрением, но без явной радости или хоть какого-то тепла.

— А ты почему пьешь? — Агата ответила вопросом на вопрос, пожимая плечами. Видела, что Костя усмехается. Берет бутылку, стакан, идет к дивану всё же. Опускает свой скарб, опускается сам, ставит локти на колени, соединяет подушечки пальцев… Смотрит сначала на них, потом куда-то вдаль перед собой. Дальше голову поворачивает — снова к лестнице. К Агате.

Усмехается.

— Жена не дает.

Говорит язвительно. Ждет…

Очевидно, её симметричной реакции. Ответного укола. Посыла. Броска.

Но Агата проглатывает. Скользит взглядом по лицу Кости, плечу, руке…

Которая снова тянется к стакану, несет к губам…

— Я не ограничивала тебя в возможности спать, с кем считаешь нужным…

— Спасибо, блять, что не ограничивала.

Агата начала, как самой казалось, примирительно. Костя перебил. Не поставил — практически отшвырнул стакан, снова уставился перед собой.

Теперь уже сомнений не возникало — он зол. Очень-очень зол. Но в чём причина — Агата не знает. Вполне возможно, в ней.

— Если ты не с предложением потрахаться — свободна.

Костя сказал, глядя при этом в стакан, который покачивал в пальцах, разгоняя оставшуюся жидкость. Звучало грубо, конечно же, хотелось ответить в той же манере, но Агата не стала. Попыталась перевести тему…

— Сегодня приезжал Гаврила…

Начала, Костя хмыкнул только. И сама не сказала бы, зачем говорит именно это. Вероятно, чтобы не молчать. Вероятно, потому что просто не понимает, а делать-то что? Она уже пожалела, что решила его дождаться. Разговора не будет. Но это «свободна» звучало слишком обманчиво.

— Нравится тебе Гаврила, да? — Костя повернул голову, склонил немного, посмотрел с прищуром… Агата почувствовала себя неуютно. От него исходило усиливающееся раздражение. И понятно ведь, что сейчас что она ни скажи — всё будет воспринято в штыки. Но говорить-то что-то надо…

— Он рассказал мне, что ты Боя спас…

Реагируя на попытку Агаты уклониться от ответа, Костя только усмехнулся опять. Несколько секунд молчал, глядя не на неё, просто в её направлении, а потом снова в глаза…

— Дальше что? Тебе посрать на меня. Какая нахрен разница, кого я спас? Захотел — спас. Завтра захочу — пришибу. Ты же так всё видишь.

— Костя…

Звучало ужасно. Ужасно же пугало. Агата обратилась, надеясь, что Костя прекратит, но он будто только с каждым её словом злился сильнее…

— Что «Костя»? Вот что блять Костя? Бой тебя устраивает — хороший. Гаврила тебя устраивает — тоже хороший, пиздит правда много. А я тебе плохой. Что ни делай — всё плохой. Прости, что в канаве не сдох пока. Работаю в направлении…

— Ты плохой только потому, что ты…

— Да посрать, Агата, почему. Посрать. Плохой — значит, плохой.

Костя не дал договорить. Перебил. Наполнил стакан, осушил в несколько глотков, на стол поставил, сам встал…

Повернулся к Агате лицом, опустил руки в карманы…

По девичьей спине прошел мороз. Её будто оцепенением сковало. Потому что очевидно — он злится, и она сейчас находится четко под горячей рукой. Что эта рука захочет — то с ней и сделает. И это правда страшно…

Настолько, что ни пошевелиться толком, ни продумать, как себя вести…

А Костя смотрит, не спеша ни казнить, ни миловать…

— В субботу важный прием. Ты идешь со мной. Шмотки привезут. Лицо нарисуют. Услышала?

Вроде как спросил, а Агата почувствовала, как у нее просто-напросто открывается рот на выдохе. Потому что это… Это просто невозможно.

— Костя, я же не выхожу… Там люди будут… Много… Я…

Агата шептала, переживая что-то похожее на смерть души. Когда в грудной клетке холодеет и это ощущение расходится по всему телу.

Только Косте — похуй.

— Тебя кто-то спрашивал? — вроде бы был задан вопрос, но ответ на него явно не требовался. Холод дополз до кончиков пальцев, отдаваясь в них дрожью. — Вот и мне так показалось. Выпендриться попробуешь — пожалеешь.

— Костя, зачем ты это делаешь? — Агата смотрела в лицо мужчины, чувствуя, как её долбанутая надежда умирает. Не прожили и дня. А так хотелось верить… Гаврила так красиво рассказал…

— Я оправдываю твои ожидания.

Костя сказал будто бы спокойно, Агате захотелось скривиться. Потому что он по-прежнему всё пытается переложить на её плечи. И по-прежнему бесится, что не получается, как ему хотелось.

— В комнату иди. И замкнись, если не хочешь приключений.

— Костя…

Агата окликнула, Костя отмахнулся. Развернулся, к окну пошел. Остановился у него, оглянулся.

— Ты меня о чем просила? В покое тебя оставить? Отвалить? Так вот сейчас, Агата, ты меня в покое оставь. Я не хочу с тобой разговаривать.

Агата знала, что пусть Костя снова отвернулся, но всё слышит. И всё фиксирует.

Что сначала она продолжает сидеть, не в силах пошевелиться. Переваривает. Потом поднимается тихо. Разворачивается. Идет по лестнице, чувствуя себя тупой овцой, которая добровольно шагает на заклание…

Агата остановилась наверху, снова оглянулась. На ту самую ровную спину. Когда-то боялась, что он вот так развернется и уйдет из её никчемной жизни. А сейчас мечтала об этом.

— Ненавижу тебя…

Шепнула скорее себе, чем ему. Но он тоже услышал. Хмыкнул, головой покачал…

— Не новость.

Отреагировал будто спокойно даже. Агата же теперь точно могла забыть о спокойствии.

Подошла к спальне, которую сама же определила своей, заперлась внутри, опустилась на кровать…

Выдохнула только тут. Не облегченно — шокировано. Потому что не ожидала.

Потому что вот сейчас он, наверное, лучше всего доказал, что она всё это время боялась не зря. Ему действительно начало надоедать. Он действительно осознал, что план не работает.

Только дальше пошел не по той логике, в которую хотелось верить Агате. А по той, которая «сложная».

Он посчитал, что Агата продолжает держать курс на «сопротивление», что автоматические дает ему право взять курс на «ломать».

* * *

Стоило Косте услышать, что дверь в спальню, которую по иронии судьбы готовили-то для подставной жены-Полины, а заняла вроде как реальная — Агата, захлопнулась, снова отошел от окна, вернулся к столу. Наполнил очередной стакан, снова опрокинул.

Хотел накидаться. Ехал сюда с мыслью, что переступит порог и сразу этим займется. Агату видеть не хотел. Злился.

Месяц, сука, голову себе ломал, как загладить перед ней вину за то, чего не делал, как пробить тупую стену упрямства и бесячего страха, как вернуть всё в привычное и желанное для обоих русло, а потом…

Заказал в салон тачку. Такую же малышку, как та, на которой Агата училась водить, только красную. Всё же она у него — девочка-девочка. Лично выносил мозг за промедления, потому что везли долго. Почему-то искренне верил, что вот это — оно. Это им поможет.

Не жалко было ни денег, ни усилий, ни если уже эту — новую, собственную — тоже поцарапает. Просто привезти Агату в салон, стянуть ткань, отдать ключи. И увидеть… Наконец-то, сука, увидеть в глазах что-то кроме злости и презрения.

От которых он устал.

Только вот…

Приехал сегодня днем специально, чтобы забрать Агату и отвезти. Даже не думал, как планирует уговаривать. Почему-то сам слишком верил в успех и себя.

Был в хорошем настроении. На энтузиазме. Шел по территории, когда услышал голоса…

Мужской и женский.

Агаты и Гаврилы.

Свернул, остановился чуть за домом. Видел…

Его со спины. Её боком.

По газону носился Бой. Гаврила распинался о чем-то, улыбаясь… Агата слушала. Реагировала… Гостеприимно. Сначала просто смотрела заинтересованно, потом спрашивала о чем-то… Говорила… Смеялась…

И это снова, сука, была идиллия. И снова, сука, не с ним.

А он — бракованный. Он её не достоин. Ни прощения. Ни принятия. Не то пальто.

Костя не подходил. Не выяснял. Просто вернулся в город, забив на тачку. Чувствовал себя придурком. Откровенно убого.

Как ещё одна псина, которая к ногам стелиться готова, лишь бы за ухом почесали. А ей не хочется…

Ей дышится плохо. Свободы, нахрен, мало.

Вероятно, с Гаврилой хватает. Мало только с ним.

Костя весь день пытался успокоиться и понимал, что только сильнее себя накручивает. Перед глазами — сраная идиллия. В голове — сраный оливье.

Собирался воспользоваться одним из на время забытых контактов моделек. Ей-богу, собирался. Устал чувствовать себя невостребованным Д’Артаньяном. Нужна была разрядка. Точка нужна была.

Хочет ненавидеть — пусть будет, за что.

Но даже тут сам же слился. Почему — не объяснил бы. Просто и так тоже не хочется.

Ничего нахрен не хочется.

Разве что приехать, отрубиться, предварительно накачавшись, чтобы утром проснуться в меру бодрым, привычно циничным. Убедить себя, что по-прежнему непобедим. Всё по-прежнему идет по плану.

Но она зачем-то приперлась. Села на ступеньки. Смотрела. Душу вынимала. Бесила. Провоцировала. Гаврила к ней приезжал. В возможности она его не органичивает… Благородная со всем сторон. Правильная.

Молодец, чё. Это он проблемный. Это он не старается.

Но раз она хотела, чтобы он был с ней той еще гнидой — не вопрос. Всё будет.

Глава 8

Агата до последнего хотела верить, что Костя передумает. Сжалится. Постесняется. Осознает…

Что это просто огромная глупость тащить жену с тревожным расстройством в толпу незнакомых людей.

Несколько раз даже порывалась снова попытаться поговорить с ним по-человечески и по-умному. Но Костя каждый раз пресекал.

Вероятно, в его голове перещелкнуло. Считал, что целый месяц вел себя пиздец как благородно… И устал.

Агата с удовольствием злилась бы еще и на это, но куда чаще ее парализовал обессиливающий страх.

Она даже не пыталась сопротивляться, когда в тот самый день ей привезли платье, обувь, Гаврила привел двух девушек, которые должна были «помочь» с прической и макияжем.

По лицу верного Костиного то ли друга, то ли прихвостня было понятно — ему жалко Агату. Только это ничего не меняло. Он четко исполнял указания.

Сам Костя приехал, когда Агата была вроде как готова.

Платье оказалось очень красивым. Черное шелковое, струящееся по силуэту. С голыми плечами и полуобнаженной спиной. Его приятно было касаться… В нем противно было находиться. Потому что обертка. Выбранная мучителем.

Посторонние ушли, не дождавшись от «клиентки» слов восхищения или благодарности, Гаврила тусовался где-то на территории. Агата сидела в своей спальне, откровенно не понимая, как она всё это переживет. И нужно ли…

Так ли ей вообще нужно это переживать? Зачем? Чтобы Костя и дальше мог в свое удовольствие ее мучить, выворачивая каждый её поступок и каждое её слово наизнанку, пользуясь своей неповторимо эгоистичной логикой?

Неужели правда не понимает, насколько ему будет стыдно, когда её накроет панической атакой прилюдно?

То, как плохо будет ей, неважно. Для него — точно неважно. А для неё… Страшно, конечно. Это ведь ужасно. Всё прекрасно понимать и не мочь с собой ничего сделать. Чувствовать, как сердце заходится, дыхание сбивается, оседать на пол и закрывать голову руками, будто это может спасти…

Она уже не раз переживала такое. Она вроде как знает, что живучий человеческий организм не даст умереть от панической атаки физически, но морально… Это очень сложно.

И неизбежно. Это Агата прекрасно понимала.

Никогда себя не переоценивала. И сейчас не собиралась ударяться в оптимизм. Если вокруг нее будут люди-люди-люди… Если там будут вспышки-вспышки-вспышки… Если где-то рядом разобьется бокал, кто-то слишком громко рассмеется, музыка даст внезапный бит — она сорвется. Как бы ни концентрировалась, как бы с собой ни договаривалась. Да и… Зачем?

Ради Кости?

Ради себя?

Ради чего?

Непонятно.

Так же, как непонятно, почему он так жесток.

Так же, как больно, потому что она успела немного поверить, слегка опомниться, чуть-чуть намечтать. Совершенно зря.

Агата вздрагивала, слыша, как Костя поднимается по лестнице. Не замыкалась и даже не думала. Он же четко сказал: выпендриться попробуешь — пожалеешь. Она не сомневалась: Гордеев не бросает слов на ветер.

Тупое сопротивление бессмысленно. А на умное у нее нет ресурса.

Агата чувствовала, что её немного мутит. Ей было противно смотреть на себя в зеркало.

Не потому, что сделали плохо. Наоборот. Постарались. Отработали наверняка огромные бабки.

Шрам по-прежнему виден, но не бросается в глаза. Беда лишь в том, что дело не в шраме.

Костя вошел без стука, окинул Агату взглядом…

И сам молчал, и от нее очевидно ничего не ждал.

Агата понятия не имела, как он расценивает ее апатичное молчание, но у самой… Просто пусто.

Везде. В голове. В душе. Тошнит немного и гадко. Это, пожалуй, всё. Вслед за протестом и попыткой договориться к ней пришло смирение. Пусть как хочет — так и развлекается. Ей уже всё равно. Уже даже выжить не хочется.

Может и к лучшему… Получит сильный стресс. Скинет. Решать проблему не придется. Сама решится. И она может тоже решится. Мало ли… Кровью истечет…

Жалко только, что это не кирпич, который убивает моментально и без страданий. Будет больно…

— Надень…

Костя подошел, достал из кармана кулак, раскрыл его перед Агатой…

Она несколько секунд тупо смотрела, сглотнула, подняла взгляд на его лицо. Тоже безэмоциональное. Но не так, как у нее.

Ее безэмоциональность — свидетельство бессилия. Его — силы. Он уверен в себе. Он великолепен. Он охуительно прав. Всегда и во всем. В нем нет ни грамма сомнений.

А на ладони — кольцо. То самое, которое она надела всего раз и сняла почти сразу. То самое, которое оставила в его спальне, потому что нахрен не сдалось.

Но он приволок.

Побрякушек, в которые ее одели вместе с платьем, недостаточно.

Гордеевская жена не может явиться на мероприятие без обручального кольца. Люди не поймут.

А то, что зал облюет или в истерике забьется — его не колышет.

Вздохнув, Агата взяла вроде как символ любви и верности для нормальных людей, а для них с Костей символ его сумасшествия и её глупости. Как назло, скользнуло по пальцу идеально. Только смотреть на него Агате не хотелось.

Исполнила приказ, отвернула голову к окну…

— Идем…

Услышала негромкое, почувствовала, что хочется кривиться. Головой замотать. За кровать ухватиться. Кричать истошно и не даваться. Устроить истерику здесь, чтобы там не случилась. Но…

Это не спасет. От Кости и его упрямства не спасет ничего.

Агата встала, собиралась обогнуть мужа по дуге и выйти, но он не дал.

Она сделала шаг в сторону, он тоже. И во второй раз так же…

Агата подняла взгляд, поймала его.

Задумчивый. Внимательный. Пристальный и возбужденный. Он всегда её хочет. До сих пор её хочет. А она… Уже нет. Она не мазохистка. Хотя бы в этом нормальная.

Агата чувствовала, как напрягается всем телом, будто удара ждет, когда он тянулся к её плечу пальцами… Вздрогнула, когда дотронулся до бретельки и кожи…

Поддел, повел, сгоняя с плеча…

Закрыла глаза, чувствуя, что тошнота подкатывает, когда потянулся к абсолютно голой коже лицом… Коснулся губами…

Повел выше по шее, прижался к щеке…

Её мурашило… Конечно же, мурашило. Но это не имело ничего общего с предвкушением или удовольствием.

Хотелось только, чтобы отвалил.

— Ты очень красивая.

Костя зачем-то сказал, Агата ничего не ответила. Для нее комплимент звучал издевательством. Какой бы смысл в него ни вкладывал сам Костя. Для неё это ничего не значит.

Она не хочет быть красивой. Она хочет быть спокойной.

Вероятно, осознав, что его очередной «шаг навстречу» — в молоко, Костя хмыкнул — пощекотав девичье ухо с красивенной висящей сережкой, усыпанной камнями, выдохом, потом отстранился.

Поправил бретельку. Взял Агату за руку.

Она послушно следовала. Наверняка как-то по-особенному обреченно глядя перед собой.

Поняла это, когда встретилась взглядом с Гаврилой.

Он, как Агата и думала, ждал в гостиной.

Ничего не сказал. Просто глянул — на неё сначала… Нахмурено. На Костю потом — задумчиво.

Агата вполне допускала, что в голове у мужчины крутятся абсолютно закономерные мысли и скорее всего правильные слова, но…

Трое знают, насколько они бессмысленны.

Косте похуй. Он решил.

* * *

До места проведения мероприятия они ехали на машине с водителем. Наверное, той же, которая когда-то забрала Агату из квартиры, чтобы перевезти загород.

Наверное, она навечно её возненавидит. Потому что слишком противно каждый раз чувствует себя в ней.

Костя не пытался ни касаться, ни говорить.

Гаврила ехал на другой.

Водитель молчал.

Агата смотрела в окно.

Знала, что время от времени Костя поворачивает голову и изучает её лицо. Но это не злило и не волновало. Просто хотелось, чтобы не трогал.

Не вытягивал из нее эмоции, которых и так не осталось.

Одно только ожидание неизбежного выжало Агату, как лимон.

Несясь через лес в сторону столицы, Агата не могла отделаться от мысли, что всё должно было быть не так. Она должна была уезжать из того дома с чувством облегчения. Должна была смочь. Победить. Отстоять. Доказать. Спастись.

А в итоге… Сломалась, получается.

А Костя своего добился. Как всегда. Он же победитель…

Когда автомобиль замедлился, подъезжая к зданию с красивой подсветкой, Агата почувствовала, что тело начинает подрагивать, а дыхание частить.

Это невозможно было контролировать. С этим невозможно было справиться, как бы ни хотелось. Точно так же, как этого невозможно было избежать.

Чувствуя, что сходу охватывает паника, Агата повернула голову, посмотрела на Костю, который ожидаемо смотрел на неё. Попросить еще раз она просто не смогла бы — язык не ворочался. Но во взгляде…

Она знала, что там теплится надежда. На самом донышке. Немая мольба сжалиться.

Только он не хочет больше идти навстречу. Он «оправдывает ее ожидания».

Выходит из автомобиля, сам открывает её дверь. Рыцарь. Раскрывает ладонь, терпеливо ждет…

Пока Агата снова смотрит на неё — ладонь. Которая вроде как должна казаться поддержкой. В которую должно хотеться вложить свою руку. Она же любит. Его любит. Она же ему так доверяла. Она же правда считала его собственной надеждой стеной, а потом…

Агата закрыла глаза, зажмурилась, вложила дрожащие пальцы в мужскую ладонь, ступая ногой в тончайших босоножках сначала на асфальт, а потом на мягкую дорожку…

Здесь уже были люди. Мужчины в костюмах, как у Кости. Женщины в платьях, как у неё.

Муж держал её за руку надежно. Не так, как большинство пар (у которых женщины еле-ощутимо оплетали мужские локти), а довольно сильно сжимая своими пальцами её ладонь.

Агата дернулась, когда с левой стороны со спины к ней подошел Гаврила.

Следующие несколько секунд она смотрела на него неотрывно. Испуганно, наверное…

Настолько, что он не выдержал. Попытался улыбнуться, подмигнуть… Подбодрить как бы… Только вот Агата-то прекрасно понимала: это не поможет. Она не способна.

Она уже считает людей. Она уже чувствует дискомфорт из-за того, что они остаются за спиной. Ей уже нужно включать максимальный контроль, чтобы ежесекундно договариваться с собой о том, что здесь ей ничего не угрожает. Абсолютно ничего. Что это просто высший свет. Что это просто денежные мешки.

Что здесь просто будут пить шампанское и вести светские беседы. Кто-то, возможно, выдерется на сцену и что-то скажет.

Что всем нет никакого дела до пустого места, которое зовут Агатой Рамзиной. Точнее Гордеевой. К ее огромному сожалению, теперь Гордеевой.

В следующий раз Агата вздрогнула, когда её ослепила серия вспышек. Запнулась даже, потянулась ко рту, потому что тошнить стало сильнее…

— Это фото просто, сестренка…

Реагируя на очевидное пояснение Гаврилы, кивнула, убирая руку, сжимая ее в кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь, пытаясь выровнять дыхание, заставляя себя открыть глаза, чтобы не грохнуться…

Ответить у неё не было сил. Все сейчас были направлены просто на то, чтобы пережить…

Они подошли к лестнице, Костя выпустил её пальцы, Агата не сдержалась — повернула голову, посмотрела на него. В последний раз с надеждой, наверное. Потому что это немного походило на то, как птицам дают свободу: снимают с лапки цепь и командуют: «лети»…

К сожалению, просто походило.

Костя посмотрел в ответ — спокойно, убежденно, однозначно. После чего повернул голову, прижал ладонь к её пояснице, чуть надавил, приглашая добровольно сделать первый шаг по лестнице вверх.

Глава 9

А дальше начался карнавал, который пережить можно было только на автопилоте.

Во всяком случае, Агате.

Если попытаться углубиться в себя. Если попытаться абстрагироваться. Стать улиткой. Спрятаться в панцирь. Так, как она делала в школьные годы. Сливалась с окружающей средой. Представляла, что она в своей комнате и под одеялом. Мысленно затыкала уши наушники, зажмуривалась, сворачивалась… И просто дышала. Потому что даже дышать подчас было сложно.

Слишком много обидных слов. Слишком много шума. Слишком много движения. Слишком много воспоминаний, которые тоже, как эти вспышки, ослепляли…

А сейчас по-скотски подло будто возвращались.

С гулом. С шумом. С тем, как кто-то подходил к Косте, здоровался, протягивал руку, улыбался ей…

А она не могла заставить свой взгляд ожить. Себя ожить заставить не могла. Он хотел себе куклу — он ее получил.

А у кукол же ограниченный функционал, что ты с ними ни делай. Только качать головой. Редко моргать. Быть пустоголовой. Быть пластмассовой. Быть медлительной.

Чтобы не скатиться в позорную истерику, Агата изо всех сил пыталась представить себя под колпаком. Это тоже была одна из вещей, которые когда-то помогали, пока не был изобретен идеальный выход — полная изоляция.

Под этот колпак плохо проникали звуки. Он будто был сделан из мутного стекла, поэтому ненавистные люди превращались в мечущиеся расплывчатые силуэты. Он не должен был позволять кому-то подойти. Хотя вполне возможно, «мертвая зона» вокруг Кости — его заслуга.

Это немного спасало, но внимание Агата всё равно чувствовала.

То и дело стреляла взглядом туда, откуда за ней, как самой казалось, вели пристальную слежку, а на самом деле… Просто изучали с любопытством.

Иногда женщины. Сначала посмотрят на нее, потом на Костю. И что у них в голове — понятно. «Ничего особенного. Тёлка, как тёлка. Не хуже меня».

Иногда мужчины. Кто задумчиво. Кто оценивающе. Это хуже. Мужчин Агата боялась больше. И каждый раз приходилось себя убеждать, что именно этот — не опасен. Вспоминать о колпаке. Расфокусировать взгляд и дышать носом.

Костя не пытался говорить с ней. Но и не отходил, за что ему… Спасибо, наверное.

Потому что оставь он её саму в толпе — Агата умерла бы. Пусть больше не могла ему доверять, надеяться на него, но чувство мужской руки на собственном теле — будь то еле-заметные поглаживания по спине, талии или большим пальцем по ладони — работали наряду с колпаком.

Костя стал человеком, который может её убить. Но именно сейчас — тем, за кого хоть как-то можно цепляться, чтобы не умереть окончательно из-за его же действий.

Агата не следила за программой, которая наверняка была. Не слушала, о чем и с кем говорит Костя, просто кивала, если приблизившись к уху что-то вроде как подбодряющее произносил Гаврила.

Видела, что между собой они с Костей тоже переговариваются, но зафиксировать смысл все равно не смогла бы.

Просто ждала, когда экзекуция закончится. И чем закончится — тоже ждала.

Сама себе Агата давала не больше получаса. Но сколько прошло времени в реальности — не знала.

Встретилась взглядами с Полиной. Той самой.

Не искала ее, но как-то так получилось, что нашла.

Она стояла рядом с мужчиной. Довольно молодым, наверное, симпатичным даже. Только чтобы оценить это — нужно быть в себе, а Агата… Нет.

Даже не сразу поняла, что с минуту тупо смотрит в лицо девушки, чье место вроде как заняла.

А она, заметив это, не отворачивается и не отводит взгляд. Смотрит в ответ. С любопытством, но без раздражения. Когда понимает, что Агата её узнала — улыбается совсем слегка.

К горлу Агаты подкатывает тошнота, она рефлекторно отворачивается, вжимается лбом в плечо Кости.

Просто не выдержав. И пофиг, что Гордеев подумает.

Он замечает. Разговаривал с кем-то, прервался.

Смотрел сначала на то, как Агата жмурится, справляясь с тошнотой, потом как отрывается от его пиджака.

Вскидывает взгляд на него…

Костя кивает, как бы спрашивая, она мотает головой. Просто не может из себя ничего выдавить. Даже просьбу отпустить, уйти…

Хоть какую-то просьбу…

Но Костя, кажется, всё понимает сам.

Смотрит туда же, откуда Агата недавно отвела взгляд. Кивает…

— Она с мужем. Вам нечего делить…

Всё понимает сам. Но по-своему. В очередной раз подтверждая свой статус бесчувственного эгоистичного человека.

Агате становится по-особенному тошно и тоскливо. Первая волна паники, с которой удается справиться, накрывает, когда бокал из чьих-то рук разлетается о пол со звоном и писклявыми женскими смешливыми вскриками…

— Всё нормально…

Костя вроде как успокаивает, Агата же закрывает глаза, мотает головой, пытаясь справиться самостоятельно…

Это состояние похоже на то, что переживает человек, испытывающий спазмирующие приступы боли, которые переносить раз за разом должен он сам, но рядом находятся люди, которые вроде как убеждают его, этой боли не чувствуя, что он с ней справится, а он…

Единственное, чего хочет — это сбежать из собственного тела. Потому что знает, что боль повторится. Знает, чем закончится.

Не знает только, за что его мучают.

Второй раз Агата почувствовала, что не вывозит, когда на сцене включили микрофон и он отозвался невыносимым скрипом из колонок. Многие потянулись к ушам, потому что звук действительно был не из приятных, но вряд ли хоть кто-то захотел забиться в угол. А Агата — очень…

Отступила даже, но Костя придержал.

— Просто колонки…

И пояснил. За что громадное спасибо.

Действительно ведь… Просто колонки.

Просто колонки, а она душу богу готова отдать. И это не кажется худшим из вариантов.

— Костя, пожалуйста…

Агата прошептала, снова вжимаясь в его плечо, жмурясь и мотая головой…

— Полчаса и мы уедем.

И он вроде как почти сжалился. Ведь полчаса всего… Но Агате захотелось плакать. Потому что полчаса для нее — это адская бесконечность.

Она даже засечь их не смогла бы. Ни проверить, ни стребовать.

— Выпей что-то…

Костя предложил, Агата перевела голову из стороны в сторону, пытаясь взять себя в руки в очередной чертов раз.

Выдохнула, запрокинула голову, чтобы отчего-то повлажневшие глаза не пролились слезами.

И сама не знала, зачем держится. Зачем все это… Но не могла ни отпустить себя, ни в руки взять. Находилась в пограничном состоянии между максимальным напряжением и легчайшим сумасшествием, когда все уже пох.

Так же, как когда-то с ним у обрыва. Потихоньку наклоняясь. Осознавая неизбежность. Будто даже стремясь оказаться там — за чертой.

Только тогда он забросил ее на плечо и оттащил. А сейчас скорее пихает в спину.

Но ни пить, ни есть Агата не могла.

Понимала, что вернула бы прямо тут.

Стояла рядом с Костей, смотрела на пол перед собой. Осознав, что блуждать по залу — плохая идея. Мутит от людей и их движения. Очень повезло, что они с Костей стояли хотя бы не по центру и не передвигались. Что за спиной — стена. И та самая спина напряжена, конечно, но хотя бы нет непреодолимого желания вращаться вокруг оси, чтобы убедиться — сзади безопасно.

* * *

Новый зудящий взгляд Агата почувствовала тоже почти сразу. Не такой, как прочие. Более пристальный что ли…

Такой, что дыхание само собой учащается, хотя казалось бы, куда уже…

Очень захотелось сжать руку Кости сильнее, а лучше услышать, что необходимые ему полчаса прошли.

Но нет.

Костя разговаривал с человеком…

Агата чувствовала, что нерациональный страх растет. Слишком этот взгляд был ощутим, чтобы не пробраться под её колпак. Слишком зудел, чтобы отмахнуться.

Слишком страшно было его найти. И не найти тоже слишком страшно.

Агата задержала дыхание, подняла глаза…

Пыталась скользить по залу, храня свою призрачную фантазию о том, что она вроде как смотрит 3D фильм и люди вокруг — иллюзия. Если никто не подходит, не касается, если в момент не выстреливает слишком яркий раздражитель — это работало.

Вот только раздражитель выстрелил.

Она проходилась взглядом по лицам, будто со стороны отмечая, что кто-то бородат, а кто-то улыбается неправдоподобно белыми винирами. Кто-то вроде как незаметно поглаживает собственную спутницу по заднице, а кто-то играет в гляделки с чужой…

Снова «поймала» ту самую Полину. Подумала сначала, что она смотрит на Костю, оказалось — на Гаврилу. Но быстро отводит взгляд, осознав, что это очевидно для Агаты. А еще очевидно, что на женской скуле будто бы царапина… Не сравнится с ее шрамом, который не остался без внимания конечно же, но какая уже нахрен разница? И до собственных шрамов, и до чужих царапин.

После Полины интуиция повела Агату дальше… По лицам-лицам-лицам. Улыбающимся. С игривыми выражениями. Вроде как расслабленным.

По людям-людям-людям. Красивым. Разнообразным, но очень похожим друг на друга вылизанностью образов.

До одного, который ничем не выделялся.

Абсолютно ничем не выделялся. Но просто обрушил мир.

Агата знала, что она в жизни не забудет этот взгляд. Она в жизни от него не избавится. Он всегда будет ей сниться и мерещиться.

Она вечно будет выискивать в мужчинах сходство с ним. И никогда раньше она не видела его таким… Явным.

Мужчина со взглядом её личного зверя смотрел четко на нее. Он не был тем же. Он не мог им быть.

Намного старше. А тот вообще мертв. Но это себе же не объяснишь, когда тебя кроет нерациональный страх, а реальность туманится, позволяя встать перед глазами картинкам…

— Костя… Меня стошнит сейчас… Пожалуйста…

Агата из последних сил заставила себя отвернуться от мужчины, шепнуть на ухо Гордееву, зная, что вот сейчас это абсолютная правда.

Вероятно, он тоже это понял. Снова прервал разговор, посмотрел на нее, нахмурившись.

Вполне возможно, рассматривал возможность отказать, но что-то не дало.

Кивнул Гавриле, дождался, когда тот подойдет.

— Агату проводи. Головой отвечаешь.

Гаврила быстро оценил обстановку, видя, что Агата закрывает рот рукой, бледнеет…

Она почувствовала, как с ее поясницы соскальзывает рука Кости, зато ложится Гаврилы. Он подталкивает ее, одновременно ограждая…

Они быстро идут из зала, оставляя за спиной его шум…

Гаврила умудряется делать всё так, чтобы её никто не касался…

И Агата понимает, что за это стоило бы поблагодарить, но что будет, если попытаться, тоже понимает…

После зала — светлый холл. Дальше — контрастно темный коридор.

Агате казалось, что они идут куда-то не туда… Но у нее просто не было возможности спорить и спрашивать.

Что будет дальше — она знала. Просто хотела дотянуть себя до места, где можно будет впасть в истерику спокойно, как бы каламбурно не звучало.

Они остановились у двери, Гаврила поднес магнитный ключ, открыл…

В номере (а это был он), зажегся свет…

Агата дернула ручку уборной, щелкнула по включателю здесь, увидела унитаз и тут же упала на колени к нему, чувствуя, что начинает выворачивать.

Скручивает до боли. Спазмами и всхлипами.

Потому что вместе с тем, как раз за разом желудок сжимается, перенапряженное тело и нервная система взрываются истеричными слезами и крупной дрожью.

Это всё физически больно.

Это всё очень унизительно и утомительно.

Это делает её максимально беззащитной и максимально же убогой.

Ей нечем рвать, потому что она ни черта толком не ела последние несколько дней.

Но в ушах стоит человеческий гул, звонкий громкий смех, писк колонок, звон стекла. Перед глазами сначала мельтешение, а потом снова показавшийся тем самым взгляд…

И желудок выдает новую порцию желчи…

Глава 10

Агата не знала, сколько времени провела над унитазом, сколько раз её вырвало, как это смотрелось со стороны и что думал себе Гаврила.

Который сначала еще стоял в дверном проеме, вероятно, контролируя, потом же отошел вглубь номера.

Конечно же, слышал. И что рыдает, и что блюет, и что в истерике заходится. Но не лез.

За что ему, наверное, ещё одно спасибо.

И за номер тоже — уже третье, получается.

Потому что в общественном было бы хуже, а тут…

Чистый пол. Чистый унитаз.

Приватность.

Когда желудок уже просто болит, больше не сокращаясь, руки по-прежнему дрожат, а в ногах абсолютно нет сил, можно вжать кнопку смыва, привалиться к стене, закрыть глаза, попытаться пережить и справиться…

Успокоиться. Найти в себе новые силы.

Потому что очевидно ведь — это не конец. Ей нужно вернуться. Вот такой ей нужно вернуться. Костя ждет. Гаврила ждет. Она…

Должна.

Агата подтянула колени к груди, опускаясь лбом на прохладный шелк платья.

Сил не было. Мыслей тоже.

Сейчас сложно было представить, как она вообще там находилась. Сейчас это казалось ужасным сном. А необходимость снова там оказаться отзывалась новым приливом страха.

Агата дрожала, осознавая собственное бессилие, ожидая, когда услышит шаги, когда Гаврила зайдет, скажет: «пошли, сестренка, проблевалась и молодец»…

Но он не шел. И это было одновременно сродни благословению и отложению казни.

Единственное, чего хотелось сейчас Агате — подползти, закрыть дверь на замок, свернуться на полу здесь и уснуть. И неважно, что будет неудобно. Неважно, что валяться в нужнике — капитальное дно. Важно, что любая другая предлагаемая ей опция — хуже.

Но на это тоже не было сил. Да и Гаврила бы не позволил.

Он и так дал ей времени больше, чем тот же Костя, скорее всего.

Снова показался в дверном проеме через десять минут. Когда закончились слезы. Когда дрожь немного отпустила. Только сил не прибавилось.

Агата продолжала сидеть на полу, глядя в пространство перед собой.

Ничего не чувствовала.

Абсолютное опустошение.

Будто вместе с желчью душу вытошнила.

И это совсем неплохо…

— Какой срок, сестренка? — Гаврила спросил негромко, пряча телефон, в котором походу лазил, сидя на кровати, пока она обнималась с унитазом. Вряд ли ждал, что Агата ответит сразу.

Наверное, даже ко лжи готовился. Она же только плечами пожала.

Уже считать перестала. Большой.

— Костя знает?

Реагируя на следующий вопрос, перевела взгляд, долго смотрела в лицо Гордеевского друга, только моргая, а потом снова уткнулась лбом в колени, затряслась из-за новых сдавленных рыданий…

Нет.

Не знал. Но теперь-то…

Верный Гаврила не смолчит. Ни за что. И никогда.

А значит…

— Тихо… — Агата не хотела, чтобы к ней подходили, чтобы ее трогали. Чтобы Гаврила трогал. Но была слишком безнадежно бессильной. Не пыталась ни отползти, ни протестовать, когда слишком близко — напротив, на корточки опустился Гаврила. Положил руку на голое плечо, повел по нему… — Тихо, сестренка. Тихо…

Заговорил будто бы ласково… Сделал только хуже.

Потому что нельзя верить ласковым словам этих людей. Они не пощадят. Ни один из них её не пощадит.

— Ты назад не пойдешь, успокойся. Обещаю тебе. Всё. Сейчас домой поедем. Умоешься только. Через черный ход выйдем. Я тебя отвезу. Слышишь?

Слышала. Кивнула. Успокоиться попыталась. Потому что… Они же не любят слезы. Слезы их раздражают. Каждого из её мучителей.

За слезы режут лицо. За слезы садят в клетку, а потом достают оттуда по надобности.

Господи… Ну за что?

Стараясь отбрыкаться от нового захода на истерику, Агата выдохнула, с силой проводя по глазам, размазывая всю ту красоту, которую так усиленно наводили, запрокинула голову, ударилась затылком о кафель…

Чувствовала, что рука Гаврилы ложится на ее колено, он снова гладит…

Усмехнуться захотелось…

Потому что увидь их сейчас Костя — взбесился бы. А ей… Ровно. Просто не знает пока, самое ужасное уже случилось и она на дне или дальше будет хуже.

— Он бы тебя не потащил, если бы ты сказала, сестренка… Ну ты же не маленькая… Ты же понимаешь, как легко потерять…

Гаврила старался говорить, не пугая. Это ощущалось. За это можно было бы благодарить уже в четвертый раз.

Но Агата только усмехнулась, продолжая изучать потолок.

— Не рассказывай ему, пожалуйста. Хотя бы сегодня. Пожалуйста. Я не выдержу…

Первые произнесенные Агатой слова звучали сдавленно и хрипло. Ей самой стало не по себе от того, насколько некрасиво может звучать собственный голос. Наверное, абсолютно под стать лицу.

Только по Гавриле не видно было, чтобы это вызывало отвращение. Он коснулся кожи, смотрел в ее лицо, ждал, пока Агата опустит на него взгляд…

— Встать сможешь? Умыться? Я там подожду или помочь?

Он ожидаемо ничего не ответил на ее просьбу. Что будет дальше — Агата понимала. На мгновение стало совсем плохо, она закрыла глаза, выдохнула…

Потом открыла, кивнула. Взялась за раковину, поднялась, помогая себе руками, скользя спиной по кафелю…

Ноги были слабыми. В голове — ощущение вертолета. Чтобы не упасть, она держалась за холодный фарфор, включив воду.

Чувствовала, что Гаврила тоже поднимается, проходит за спиной, оставляет ее одну…

Из зеркала на Агату смотрело убожество с размазанным макияжем и красными убитыми глазами.

Первым делом она прополоскала рот. Дальше — жадно пила самую вкусную в мире воду, которая плюхалась прямиком в по-прежнему отдающий болью желудок. Потом плескала все той же водой в лицо, с садистским наслаждением следя за тем, как вроде бы водостойкий макияж сползает и оседает в раковине цветными пятнами.

Зависла на какое-то время, уперлась в раковину обеими руками.

Смотрела, как капает с лица…

В какой-то момент поняла, что мешается не только вода и краска, но еще и слезы. Снова откуда-то взявшиеся…

И снова пришлось запрокидывать голову, успокаиваться…

Потихоньку обретая силы, набирать в ладонь мыло, абсолютно по-варварски вспенивать им лицо, а потом смывать, плеская раз за разом. Раз за разом. Пока из убожества с размазанным макияжем она не станет просто убожеством.

Агата выключила воду, потянулась за полотенцем.

Снова слышала шаги. Знала, что Гаврила подошел и остановился в проеме.

Смотрит на неё, думает о чем-то своем…

— Тебя что-то испугало?

Мужчина спросил неожиданно, заставляя застыть на секунду, устремив новый — теперь испуганный — взгляд в зеркало. Туда, где двенадцатилетняя отчаявшаяся девочка тянется за пистолетом.

— Показалось, что знакомого увидела.

Агата ответила правду, продолжая скорее каркать, чем говорить. Промокнула ворсом лицо, оттолкнулась от раковины, приблизилась…

Они вдвоем одновременно посмотрели на загоревшийся экран телефона Гаврилы.

Veni Vidi Vici набирает в Телеграме.

— Алло, — Гаврила взял, поднеся к уху.

Агата слушала, глядя в зеркальную дверь расположенного в прихожей шкафа-купе.

Она — в тонком облегающем фигуру, по которой пока что ничего не заметно, платье. Потрепанная. Уставшая. Сломленная.

Он — в дорогом костюме, весь такой красивый, статный, сильный. Стоит спиной. Чуть склонил и повернул голову. Смотрит. Изучает. Слушает…

— Как Агата?

— Устала. Домой ей надо. Под мою ответственность, Кость…

Пауза.

В которую один думает, второй ждет, а третья… Готовится к тому, что Победитель откажет, наверное.

— Приедете — отзвонишься. Глаз не спускать.

— Хорошо.

Стоило услышать Костин ответ, как Агата не смогла сдержать облегченный вздох.

Хотя бы сейчас. Хотя бы чуть-чуть… Ей повезло. Над ней сжалились.

Дорога до загородного Костиного дома Агате не запомнилась.

В голове было пусто.

Тело слишком расслаблено.

Казалось непонятным, как она умудрилась дойти до машины, и сможет ли из нее потом выйти.

Гаврила не лез с беседами. Как Костя по дороге на мероприятие, смотрел на нее задумчиво. Только думал явно о другом.

— Я ему не скажу сегодня. Но ты сама должна. Ты всё понимаешь, Агата. Ты всё сама понимаешь.

Гаврила произнес, когда они уже заехали в поселок.

И пусть Агата понимала, но ничего не ответила.

Рассказать Косте — это навечно подписаться на вот такие издевательства. Он не изменится, потому что ей так хочется.

Он не способен сострадать. Понимать. Выражать жалость.

Узнав о беременности, он просто получит очередной рычаг.

— Я сдохну лучше, чем…

Агата не договорила, скривилась.

При водителе — не рискнула бы. Но Гаврила тоже всё прекрасно понимал. Не всё знал, но тупым-то не был.

Видел, что Костя творит дичь. Видел, как эта дичь отражается на Агате. И её упрямство тоже видел.

Не знал только, на чем оно так долго и так стойко держится.

Помог выйти, проводил до спальни.

Только увидев, что она ложится на кровать прямо поверх покрывала, не раздеваясь и не вытаскивая шпильки из прически, закрыл дверь, оставляя ее одну.

* * *

Гаврила спустился на первый этаж вечно молчаливого дома Гордеева, подошел к окну, долго смотрел, думая… Практически обо всём на свете. На этом ебучем на всю голову больноватом свете.

О мальчике, которого не любили, который вырос бесчувственной гнидой.

О мальчике, которого воспитывала мудрая бабушка, но и его это не особо-то когда-то спасло.

О девочке, которая вляпалась в первого по самое не хочу.

О девочке, которая бежит от второго, как от огня, бросаясь при этом в полымя куда более яркое.

Что ж они все за уроды-то такие… Что ж за калеки…

Руки есть. Ноги есть. Головы. А с чувствами… Всё наизнанку. Всё не так, как должно быть…

Неплохо зная Костю, Гаврила не сомневался, что долго он на приеме сам не пробудет. Психанет и приедет. Так и случилось. Костина машина заехала очень скоро. Не прошло и получаса.

Он должен был остаться хотя бы до момента, когда на сцену выйдет главный. Проявить уважение. Показать готовность к сотрудничеству. Но походу сорвался раньше…

И это вроде как поступок. Волнуется, получается. Но блять…

Гаврила знал, что Костя делает.

Он её ломает. И она ломается.

И пусть это их игры, но она же беременна…

А это слишком хрупко. Слишком ценно. Слишком… Даже для Гаврилы это уже слишком.

Костя и к дому шел, и уже по нему очень быстро.

Конечно, видел Гаврилу, но тормозить не собирался. Если бы сам мужчина не придержал шефа за локоть, пронесся бы мимо сходу на второй…

Как самый настоящий придурок. Который сначала херни наворотит, а потом заботится…

— Что?

Костя спросил раздраженно, обжигая Гаврилу острым ледяным взглядом, а потом бросая его по лестнице вверх. Будто мог бы так увидеть, что происходит там…

— Не трогай ты её, Кость. Ей плохо. Ты пережал.

Гаврила сказал спокойно, примирительно. Пусть и понимал, что это вряд ли сработает, но хотел… Помочь что ли. Сестренке. И этому придурку тоже.

Друг ведь как-никак. Но главное… У них теперь есть кое-что очень важное. Кое-что, что сам он не смог когда-то защитить. И до сих пор не смог себя за это простить. И не хотелось, чтобы Костя с Агатой так же…

— Ты с каких пор в мамочки записался? — Костя бросил резко, возвращаясь взглядом к лицу Гаврилы.

Угрожающим. Взрывоопасным. Таким, что опытному другу ясно — любое слово сейчас послужит катализатором.

Волноваться Костя тоже не умеет. Он злится. Он всегда злится. На злости выезжает в деле. Злостью себя топит в личном.

Гаврила это имел в виду, предлагая Агате «понять Костю». Ему казалось, что она правда умная девочка. Что способная. Но, что главное, любимая. Пусть неосознанно для Кости, но очевидно для тех, кто немного его знает.

Вот только что-то пошло не так.

То ли она не захотела. То ли Костя решил, что будет иначе.

Но курс явно взят не на то. Они рушат. Противостоят. Загоняют друг друга в глухой угол. Бьются лбами о стены. Пытаются проломить, а не выйти.

— Костя, успокойся сам и дай ей успокоиться. Она спит. Она стрессонула. Дай выдохнуть человеку…

Гаврила произнес каждое слово раздельно. Видел, что Костя по-прежнему раздражен, но слушает.

— Всё же нормально было…

После чего Костя сказал, а Гаврила несколько секунд смотрел на него, пытаясь понять, он сейчас серьезно или…

А потом выдохнул. Потому что серьезно. Потому что всё еще сложнее, чем он думал.

Наверное, пусть бы Костя сам шел с Агатой в специально снятый номер (Гаврила не был дураком, знал, чем может кончиться дело. Комната, чтобы дух перевести, была необходима. Ну и пригодилась)…

Потому что если бы Костя слышал, как его «Замочек» выворачивает, как она давится слезами, вряд ли рискнул бы сказать что-то о «нормально»…

— Не делай так больше с ней, Кость. Если ты правда хоть что-то к ней чувствуешь, не надо… Она тебя возненавидит только. Поверь мне, я же знаю кое-что…

Во взгляде Кости первым снова зажегся протест. Видно было, что с языка рвется что-то язвительное, грубое. Матом и чтобы с окончанием «а теперь нахер пошел отсюда, знаток»…

Но что-то не дало Гордееву сорваться.

Костя пробегался взглядом по глазам Гаврилы. Метался будто. Потом за его спину — в окно. Потом выдохнул, опуская в пол. Стряхнул руку с локтя, потянулся к волосам, отошел, развернувшись, остановился…

— Что она сказала? — оглянулся… И уже по-новому. Как побитая. И нашкодившая. И раскаивающаяся…

— Она ничего не говорила. Ей просто плохо было. Плакала.

На последнем слове Костя скривился, кивнул, как бы принимая. Снова посмотрел вверх на лестницу…

Но там сейчас тихо. Не плачет уже. Наверное, пытается понемногу собрать себя в кучку.

— Я как мудак себя веду. Ничего не могу сделать с собой. Знаю в теории, что усугубляю. Но когда вижу, как она сопротивляется… Когда вижу, что ненавидит… У меня башку взрывает. Я блять хочу просто, чтобы… Чтобы она моя была. А она сдохнет быстрее…

Гаврила опустил голову, глядя на свои туфли и понимая, что Костя прав. Она быстрее сдохнет. Практически слово в слово с тем, что сказала в машине. Но в этом виноват он сам.

— Если ты еще так её вытащишь — она не вывезет. Ты должен это понимать.

Гаврила сказал правду, Костя кивнул. Ни спорить не стал, ни оправдывать.

Вытащил, потому что наказывал. Стоило ли оно того — конечно, нет.

— Спасибо тебе.

Услышать от Кости благодарность — последнее, на что Гаврила мог надеяться. Поэтому замер сначала, потом голову поднял, посмотрел с прищуром, недоверчиво…

А когда понял, что это не язвительность и не колкость, кивнул.

— Ты поаккуратней с ней, Кость, она…

Собирался, но не договорил. Вздохнул, головой мотнул. Вообще скажет, конечно, если она сама не решится. Но не сегодня.

Определенно не сегодня. Ей хватит.

— Она не заслужила такого…

Спетлял. Прокатило. Во всяком случае, скепсиса Костя не выразил.

Наверное, потому что мыслями был не тут. Впрочем, как и взглядом. Который продолжал рваться на второй этаж.

И удерживать его… Никакого смысла.

— Доброй ночи, Гаврила…

— Ночи доброй. Давай завтра поговорим, уже не на эмоциях.

Гаврила не дожидался ни ответного пожелания, ни одобрения, пошел к двери, слыша, как Костя ступает вверх…

* * *

Он говорил Гавриле правду. Он прекрасно знал, что для нее это сложно. Он правда таким образом ее наказывал.

Он ей показывал, в чем разница между тем, каким он пытался быть для нее, и тем, каким ему не надо пытаться быть.

Жестоким. Бессердечным. Бездушным.

Скотиной. Но не исполнительной, а безжалостной.

Он ведь никогда и никого не жалел. Даже себя не жалел. Так почему вдруг вокруг нее так носился?

Отсутствие вразумительного ответа на этот вопрос выбешивало Костю.

Неспособность исполнить единственное свое реальное желание — чтобы всё было так, как раньше — доводило до белого каления.

И пусть виноват в этом он, и проблема это — его, платить за нее предстояло Агате.

Он мог изменить свое решение сто миллионов раз. Хоть она и не просила об этом напрямую, только взывала к «взрослому разговору», но это отмазки. Не захотел бы — не потащил.

Но он не притормозил. Заставил.

Поставил собственную злость неудовлетворения выше страха, который загнал её за чертовы семь замков.

А потом благородно позволил уйти, когда стало слишком плохо.

Наверное, настолько, что он даже представить не может.

Пусть и весь вечер чувствовал, как ее рука дрожит. Как льнет чувствовал. Как кривится видел. Что дыхание сбивается. Что говорить не может.

Видел и ничего не делал.

А когда Гаврила выводил, смотрел в спину и впервые так ясно осознавал свое скотство. Скотство по отношению к человеку, которого вроде как любит.

И он же правда любит. Спать не может. Есть не может. Думать нормально. Тонет в постоянном осознании, что он любит, а она больше — нет.

И по своей порочной привычке преображает страх в злость.

Вот только сейчас её уже нет.

Она будто ушла вместе с Агатой из зала.

Сейчас страх — это просто страх.

Боль — это просто боль.

Вина — это просто вина.

Желание искупить — это оно.

Костя никогда не взлетал по ступенькам, а сегодня получилось именно так.

Подошел к той самой двери, открыл, замер, выдыхая…

Боялся, что ее тут нет. Мало ли…

Но Агата лежала на кровати. Свернулась эмбрионом, прижав кулаки к глазам, а колени к груди.

Она дрожала. Она не спала. Она знала, что он вошел.

Наверное, хотела бы, чтобы не приближался, но попросить не было сил.

Не сопротивлялась, не отползала, не издала ни звука, когда Костя шел к кровати. Опустился сзади, обнял…

Уткнулся в шею, закрыл глаза, дышал…

Агата закаменела. Наверное, рациональной частью себя не ждала удара или любого другого физического воздействия. Но эмоциональной… Он ее уже отпинал ногами. В самые болезненные раны. С удовольствием садиста. Сейчас это понимали оба.

Костя прекрасно знал, что нужно сказать… И что нельзя говорить. И что это одна и та же фраза — тоже понимал.

Нельзя просить прощения за то, что не прощают. Нельзя возлагать на человека обязательство простить. Иногда с собственным дерьмом приходится жить. Его осознание становится твоей карой. Иногда за свои поступки приходится нести ответственность…

Даже такому, как Константин Викторович Гордеев.

— Агат…

Вслед за телесным ступором, к Агате снова вернулась дрожь.

Услышав, как он обращается, она замотала головой, сжимаясь сильнее, сильнее же закрываясь.

Скорее всего, она очень хотела бы сохранить лицо. Но у нее просто не осталось сил.

Агата всхлипнула раз. Закрыла рот рукой, чтобы сдержаться, но это не помогло. Задрожала, чувствуя, что Костя вжимает её спину в грудь сильнее. Потом всхлипнула еще раз… Дыхание начало учащаться… Третий всхлип получился по-особенному сдавленно-жалким. Настолько, что Костя не смог не скривиться.

Оказалось, что добиваться своего может быть очень больно. А из его сильной девочки сделать окончательно сломленного человека — очень легко…

За третьим были четвертый и пятый. А дальше Костя уже не считал.

Агата рыдала при нем из-за того, что заставил пережить он же. В этих слезах не было ни надежды, ни облегчения, как часто случается с женщинами. Только её полная капитуляция. Только его абсолютная победа.

— Я не понимаю, за что… Я просто не понимаю, за что… Что я тебе сделала… Я не понимаю…

И тихий шепот вроде как «его личной человечки», а на самом деле женщины, которая на свою беду оказалась строптивым трофеем на пути у победителя.

Глава 11

Агата стояла посреди огромного Костиного двора, глядя под ноги.

Просто стояла. Просто смотрела. Ничего не хотела и ничего не ждала. Обнимала себя руками.

В последнее время она часто так делала. Полюбила эту позу что ли. Она будто помогала не рассыпаться, когда казалось — такой риск есть. Следила, как по дорожке ползет гусеница шелкопряда. Не пугающее зрелище, но и не из самых приятных.

Определенно любопытное. Забавно так. Быстро довольно, залипательно…

— Агата…

Пока её жизнь не обрывается под подошвой Агатиных кед.

Потому что она слышит оклик за спиной. Забывает обо всем. Мотает головой, не оборачиваясь даже, сжимает плечи руками сильнее, горбится, идет прочь…

— Агата… Ну пожалуйста…

Слышит просьбу, мотает головой сильнее, ускоряет шаг.

Нагулялась. Самое время вернуться в комнату, замкнуться, полежать. Отдохнуть…

— Агата…

Когда Костя окликнул в третий раз, она уже не махала головой — просто свернула, пропадая из его поля зрения.

После приема, на который он заставил ее пойти, поиздевавшись, прошла неделя. Открывшая новую грань их шикарных отношений.

Агата молчала. В принципе. Ни с кем не говорила. Костя пытался… Загладить вину, которую внезапно почувствовал.

Наверное, считал, что она преувеличивает. Наверное, как большинство людей, которые советуют не вывозящим депрессию «не маяться дурью», он так же считал, что её проблемы — просто дурь, избавиться от которой — нефиг петь. Оказалось… Всё немного иначе.

Агата не знала, что именно Косте рассказал Гаврила, но Гордеева явно проняло.

Правда ей от этого не горячо, не холодно.

Важно, что о беременности он по-прежнему пока не знает. И не узнает. Потому что рожать от такого…

Пользуясь тем, что Гаврила теперь в курсе, а значит прятаться больше смысла нет, Агата начала гуглить. И сроки. И как это делается. И можно ли… Самой.

Понимала, насколько это опасно и неразумно. Насколько самоуничтожительно. Но у нее не было выхода. Иначе её уничтожит он.

Ему снова надоест ходить по пятам с просьбами поговорить, обсудить, до чего-то дойти.

Он снова решит, что она не ценит его «благородные намерения».

Он снова психанет.

Он снова опустит ее головой под воду и будет держать, пока она не нахлебается, заполнив легкие.

Потом отпустит, конечно же…

Придет в спальню. Будет утешать.

Из каждой его поры будет сочиться раскаянье, а она будет ненавидеть себя за то, как же это унизительно — рыдать в объятьях человека, который мучает тебя в свое удовольствие.

Та ночь ничего для Агаты не поменяла.

Она просто утвердилась в своей правоте. Что она ни делай — его устроит только полное подчинение и смирение. Недостижимое. Для Агаты — совершенно точно недостижимое. Слишком по природе своей свободолюбива.

На следующий день после приема Костя припер ей тачку. Это выглядело, как новое издевательство.

Походило на то, как мужья «извиняются», предварительно херанув по морде.

И ты такая должна простить… Он же раскаялся… Он же просто переволновался… Это же всё от его большой любви к тебе…

И многие действительно прощают. А для Агаты вид красной машины, идентичной той, на которой они когда-то катались, стал поводом вернуться в дом, зажимая рот, взлететь на второй этаж, закрыться в ванной и вытошнить еще немножечко. Залежавшийся кусок души.

Красная Ауди с бантом на крыше неделю стояла под навесом. Потом какой-то добрый человек снял с неё бант.

Агата к машине не подходила. И к Косте не подходила. И его тоже не подпускала. А он пытался…

Ему наверняка сложно было «съесть» ее реакцию на «подарок», но он не сорвался сразу же. Честь ему и хвала.

Он каждый день подходил со своим «Агата»…

Ему явно было, что сказать. Даже можно было допустить, что он правда многое осознал, но Агата не хотела слушать. Как он не хотел слушать её просьбы. Только по другой причине. Она не идет на принцип. Она просто понимает, что бессмысленно.

Да и сегодня ей предстоял другой разговор. Куда более важный.

Было понятно, что Гаврила держит паузу и не сообщает Косте «приятную» новость, потому что дает ей немного времени прийти в себя… Ну и сделать это самой, наверное.

Только он не будет следовать этой логике до бесконечности.

Понимая это, Агата нашла в себе силы набрать его прошлым вечером. Он ведь говорил когда-то, что она может звонить ему, если что-то понадобится… Или просто поболтать.

Вот, кажется, и пришло время поболтать.

Агата попросила, чтобы он приехал. По возможности, чтобы сделал это, когда Кости не будет дома.

Выдержав паузу, которую явно брал, чтобы подумать, Гаврила согласился.

К сожалению, в последнее время Гордеев будто прописался дома. Не уезжал ранним утром и приезжал поздним вечером, как обычно, а то и дело присутствовал.

Агата понимала, зачем. Агату это бесило.

Он резко решил стать заботливым, внимательным, бесконечно терпеливым…

Опять включил режим «идеальность». Проблема лишь в том, что всё это — напускное. Верить в это — вести себя, как дура. А по факту… Его вечное нахождение поблизости просто бередило душу.

Конечно, он уезжал по делам. Но приезжал слишком быстро. Много времени проводил в своем кабинете, который в доме тоже имелся.

Но, вероятно, не упускал ни единого шанса, чтобы склонить ее к разговору. К которому она не была и никогда не будет готова.

У нее в приоритете совершенно другой разговор — с верным Гаврилой.

По его словам, через час Костя точно уедет, вернется поздно — у него несколько встреч и эфиры. И вот когда Костин Мерс вырулит с территории, сюда приедет человек, который должен ей помочь. Просто обязан. Потому что… Альтернативы нет. Не существует.

* * *

Гаврила не соврал. Уже из комнаты Агата следила за тем, как Костя выходит из дому, направляется к машине, переговаривается с водителем, садится на заднее…

Агата поражалась собственному хладнокровию, но она не волновалась. Была на пороге решающего боя, если можно так сказать, но совершенно не волновалась.

Не пыталась ни ставки делать, ни убеждать себя в том, что всё будет хорошо. Так, как ей надо. Ни в чем не убеждала. Просто ждала.

Не наяривала Гавриле, не дергала.

Ему виднее, когда лучше приехать. Когда удобно приехать.

Увидев, как на территорию въезжает уже его автомобиль, не ждала, когда поднимется и позовет пройтись. Спустилась сама. Вышла из дому, пошла по дорожке навстречу…

— Чувствую себя дорогим гостем, хозяйка…

Завидев ее — снова обнимающую себя за плечи, бледную, худую, серую, Гаврила не подал виду, что зрелище это — плачевное.

Делал шаг за шагом, улыбаясь, пробегаясь взглядом по «хозяйке».

— Ты как, сестренка? — а когда Агата оказалась совсем близко, зачем-то потянулся к ее щеке, по шраму провел… Ласково так, будто погладил, и сказал так же…

Даже больно стало. Немножечко. Потому что это действительно очень походило на заботу. Будто ему не всё равно. Будто хоть кому-то в этом мире до нее есть дело. До ее боли. До ее страха. До ее чувств.

Не Косте, который что-то там плетет о любви. Не Сене, который давным-давно мог на уши весь мир поставить, чтобы ее найти. Не миллиону и миллиону людей, на чьих глазах творится такое безобразие. А одному конкретному Гавриле.

Правда и это — обманчивое впечатление. Потому что Гаврила — один из миллионов. Только еще хуже. Он все понимает. Он все знает. Он ничего не сделает, чтобы ей помочь. Разве что она сможет его убедить…

— Давай пройдемся? — игнорирую нежность и вопрос, Агата отклонилась, кивая в сторону полюбившейся качели. Услышала, что по дорожке к ним несется Бой, вместе с Гаврилой следила, как лошадка приближается…

Перед псом Агате было стыдно. Она совсем его забросила. Не пускала больше в спальню. Реагировала отказами, когда он тыкался носом, приносил игрушки и просил уделить ему внимание.

Она совершенно утратила вкус к жизни. Она не видела смысла. У нее не было сил.

И сейчас он тоже первым делом потянулся к ней, но увидев, что отступает, посмотрел грустно, попытал счастье с Гаврилой.

Тот оказался не таким скупым. Почесал за ухом, поднял с земли мяч, метнул…

— Давай пройдемся…

И пока дог был занят — несся за снарядом, Гаврила кивнул, следя за тем, как Агата разворачивается, делает первый шаг, попытался подстроиться…

Не торопил ее с началом разговора. И сам тоже не торопился. Мудрый все же.

Мудрый и сознательно беспринципный. Страшный человек.

Опасней Кости, наверное. Хотя… У этого есть тормоза. У того — не встроено.

Прежде, чем заговорить, Агата долго вела Гаврилу подальше от человеческих ушей. Озиралась, проверяла, прокручивала в голове. В итоге вздохнула, опустилась на качели…

— Сядь, пожалуйста. Мне так… Легче, наверное.

Посмотрела на мужчину снизу-вверх, даже не пытаясь скрыть, сколько во взгляде слабости. И сколько просьбы.

Прекрасно понимала, что её сейчас сломать — просто дунуть. И что готовится вверить свои самые большие страхи человеку, который откажет скорее всего, тоже понимала. Но выхода не было.

Да и первую просьбу Гаврила исполнил.

Несколько секунд смотрел на нее задумчиво, потом опустился рядом.

Устроил локоть на колене, чуть повернулся, чтобы ему удобней было смотреть в лицо, а Агате было все равно. Она смотреть не собиралась.

Начала говорить, глядя на раскрытые ладони…

— Я Косте не сказала… И я ему не скажу. Я не буду рожать, Гаврила. Не могу.

Знала, что из нее льются слишком тихие слова. Вероятно, находись Гаврила дальше — мог бы не расслышать. Но потому и попросила сесть. Осознавала, что выталкивать из себя будет сложно…

К ним подбежал Бой, опустил у ног Гаврилы мяч, радостно понесся, когда мужчина повторил фокус…

И только после этого Агата продолжила. Глядя уже в сторону.

— У меня живот тянет… Я думаю… Ну я думаю, что… Это не нормально. Наверное, какие-то проблемы…

— Тебе к врачу надо, сестренка. Ты много нервничаешь. Ты себя загоняешь. И Костя тоже, не смотри на меня так…

«Так» Агата смотреть перестала. Снова опустила взгляд на руки.

— Мне надо к врачу. — Кивнула, закрывая на миг глаза, сжимая кулаки, чтобы сил себе придать, а потом посмотрела на Гаврилу. С мольбой… — Пожалуйста, помоги мне сделать аборт, чтобы Костя не узнал. Я умоляю тебя. Я на колени встану, если хочешь… — плакать не хотела, манипулировать тоже, но слезы как-то сами… И только остается, что потянуться пальцами, сгоняя с щек… — Я все сделаю. Что скажешь. Все деньги отдам. У меня есть квартира. У меня есть часть еще одной… Я их перепишу на тебя. Но пожалуйста… Я не могу просто… Я просто не могу… Я смотрела, как самой… Ну можно ли самой… Но у меня смелости не хватит. Я боюсь боли. И умереть я тоже боюсь. Но я не могу так, пожалуйста… Помоги мне, Гаврила. Вытащи меня отсюда. Я не могу так… Просто не могу… Я не могу с ним. Он меня уничтожит. Он наиграется и выбросит. И если я рожу — вместе с ребенком. А мне что с ним делать? Я же инвалид практически… Недочеловек… Я же не смогу просто… Я сделала большую глупость. Я сама допустила, что так получилось… В этом моя огромная вина, я очень жалею… Но если ты мне не поможешь… Я таблеток наглотаюсь. Добуду как-то и…

— Ты что такое мелешь, сестренка? Ты что несешь? — даже через пелену слез, которые мешали видеть толком, Агата замечала, как с каждым ее словом лицо Гаврилы сначала становится все более суровым, а потом брови начинают взлетать.

В итоге он не выдержал. Перебил. За запястья схватил, заставил повернуться к нему, взгляд поймал…

— Ты херню нести перестань, поняла меня? — сказал требовательно, абсолютно игнорируя то, что Агата кивает вроде, а сама жмурится, заходясь плачем… Потому что не сработало. На это нельзя было надеяться, но всё равно биться о дно отчаянья — больно. Последний шанс просран. Потрачено. — Слышишь, дурочка? Ты меня точно слышишь?

Гаврила отпустил запястья, взялся за плечи, тряхнул слегка, заставляя снова открыть глаза. Вцепился в ее лицо взглядом так, что не отвернешься.

— Ты мысли эти брось… И в жизни не говори такого. И думать не смей. Ты запуталась, это нормально. Тебя зажали со всех сторон, ты сама себя зажала тоже. Напридумала. Накрутила. Но так не будет, Агата. Поверь мне, так не будет. Костя приедет — ты ему скажешь…

Гаврила начал «строить план», Агата замотала головой, рыдая еще сильнее.

Чтобы прекратить это, вслед за плечами Гаврила сомкнул ладони уже на ее щеках. Зафиксировал, снова смотреть на себя заставил.

Она рыдала, а он улыбнулся почему-то…

— Ну ты дурочка… Вот это дурочка… Какой ты недочеловек? Сильная такая. Из любой передряги выйдешь. И сама выйдешь, и за него потом порвешь…

Гаврила взгляд опустил туда, где по-прежнему нет живота. И как хотела верить Агата — никогда не будет. Она изо всех сил запрещала себе хоть что-то чувствовать. Хотя бы к чему-то прислушиваться. И с тем, как с каждым днем становилось сложнее, всё сильнее отчаивалась.

Она всё меньше чувствовала себя легкомысленной вертихвосткой, которая просто залетела и просто же должна решить проблему. Она все чаще задумывалась о том, что это же тоже жизнь…

И чем она лучше Кости, если вот так ею распорядится? Но альтернатива была еще хуже. Не только для нее. Для ребенка тоже.

Иногда лучше не рождаться. Ей так казалось…

— А Костя… Да он за вас обоих весь мир на тряпки…

Гаврила убеждал, Агата рыдала только горше.

Не верила. Как бы красиво ни звучало — не верила.

Костя на тряпки пока что рвал только ее. Яростней, чем Бой треплет свои игрушки.

— Я не смогу, Гаврила… Не смогу… Не убеждай меня, пожалуйста. Просто… Помоги. Умоляю… Помоги… Я всю жизнь потом тебе… Я всё на свете…

Агата говорила просто потому, что терять больше нечего. Действительно готова была на всё, лишь бы помог.

Гаврила же притянул к себе, вжал в грудь, чтобы не дергалась — рукой зафиксировал.

Одной зафиксировал, второй гладил. По волосам, по спине. Молчал сначала, слушая, как плачет, потом заговорил снова… Тихо, практически на ухо…

— Ты не понимаешь просто, сестренка. У тебя джек-пот. Абсолютный. Он с тебя пылинки сдувать будет, понимаешь? С женщины, которая ему сына родит. Ты святая теперь. Гордеевское божество. Если бы ты ему сказала — уже сама всё увидела. А ты варишься… Варишься… Варишься… Пугаешь себя же… Ты не понимаешь, что значит для таких, как мы, семья… Не понимаешь просто… Мы всё на свете, чтобы у наших детей не так, как у нас, Агат… Всё на свете…

— Вы блять постеснялись хотя бы…

Услышав голос Кости, Агата замерла. Даже рыдать прекратила. И Гаврила тоже замер.

Только Бой — нет.

Подбежал уже к хозяину, невероятно радуясь, что все его любимые люди собрались, чтобы с ним поиграть.

Опустил мячик у ног, носом толкнул, призывая…

Только как-то… Никак.

Агата оттолкнула Гаврилу, отодвинулась сначала, стирая слезы с лица, отворачиваясь, не глядя ни на одного из мужчин. Что дальше будет — понятно. Гаврила снова красиво наплел. Но спасая свою шкуру — ее потопит.

— Ты намылилась куда?

Она встала, собиралась просто убежать. Постыдно. Как слабачка. Хотя бы в комнату.

Но Костя не дал.

За запястье поймал. Сжал с силой. Агата дернулась, но безрезультатно. Посмотреть ему в глаза сейчас не смогла бы. Поэтому снова — куда-угодно…

— Отпусти, Кость…

Агата не просила, это сделал за нее Гаврила. Сказал тихо, глядя на то, как плотно его пальцы сжимают девичью руку.

Конечно, знал, что вызывает огонь на себя. Костя снова не настроен слушать. Костя снова в психах…

— В чем моя проблема, Агата? В чем блять моя проблема? Ты с ним можешь говорить. Ты с ним всё можешь. Я чем хуже? Что я блять должен сделать?

Игнорируя обращение Гаврилы, Костя задавал вопрос за вопросом Агате. Наверное, действительно хотел бы получить ответы. Но у нее их не было. Она множество раз говорила. Отпустить. Просто взять и отпустить…

Но на это он не способен. А Гордеевское божество… Каждый идол рано или поздно будет сброшен в реку. Люди переменчивы. Когда-то для этого нужны века и поколения. Когда-то счет идет на дни. С Костей всё будет быстро.

— Да отъебись ты от меня! — не выдержав, Агата дернула руку с силой, вывернулась, не оглядываясь, и не тратя себя на размышления, как выглядит со стороны и чем обернется для Гаврилы, понеслась к дому, просто надеясь не навернуться.

Взбежала на второй этаж, в свою комнату, хлопнула дверью, но та отлетела. Сначала Агата хотела замкнуться, а потом поняла…

Вот сейчас уже точно всё бессмысленно. Абсолютно бессмысленно.

Опустилась на пол, уткнулась лицом в ладони, расплакалась, зная, что во дворе сейчас Гаврила всё рассказывает…

Глава 12

У Кости всегда была отменная чуйка. Всю его гребанную будто проклятую жизнь. Ни разу не подводила.

И сегодня тоже, сука такая…

Он чувствовал, что лучше пораньше вернуться домой. Чувствовал, что и уезжать-то не стоило бы, но поехал. А потом бесился, потому что всё равно зудело. Всё равно беспокоило.

Ему казалось — у Агаты что-то в голове. Это было бы логично. Это было бы закономерно и понятно.

Он над ней поиздевался. Она не может и не хочет прощать.

Она что-то замышляет, не идет на контакт.

Только меньше всего ожидал вернуться, отменив эфиры в обход Гаврилы, и увидеть, как её то ли утешает, то ли элементарно лапает верный, нахрен, друг.

Судя по всему, верный, да не до конца.

На сей раз Костя уже не разворачивался и не уходил. Слишком взбесило.

Приблизился. Заявил о себе.

Конечно же, вызвал фурор у изумленной публики.

Увидел заплаканное лицо Агаты, убийственно спокойное, и будто даже уставшее, Гаврилы…

Взбесился сильнее. Потому что зайти через «утешение» — пиздец насколько беспроигрышная тактика. Сыграть на контрасте. С ним — гнидой такой — получится отлично.

Первым само собой слетело то самое:

— Вы блять постеснялись бы…

Дальше Агата попыталась сбежать, и почему-то безумно важно стало ее удержать. Хотя бы так добиться разговора. Хотя бы чего-то от неё добиться.

Но Гаврила снова влез своим благородным:

— Отпусти ее…

И Косте захотелось сильнее сжать тонкое запястье, чтобы потом вытрясти: «что он блять должен сделать…».

А в ответ получить привычное: «отъебаться».

С минуту следить, как Агата убегает, а потом переводить ошалелый взгляд на Гаврилу.

Который сначала тоже смотрит ей вслед, потом на свои руки…

— Ты такой долбоеб, Костя Викторович… — После чего произносит, вскидывая взгляд на вроде как шефа… — Такой долбоеб…

И повторяет, будто бы восторженно даже.

Встает, прячет руки в карманах, продолжает улыбаться, оглядывая его с ног до головы…

За что, конечно же, получает.

Кулаком по лицу.

Несомненно, достаточно ощутимо.

Гаврилу разворачивает, Костя стряхивает руку… Видит, что «утешитель» держится за подбородок, стирает кровь с губы…

Выравнивается снова, толкает Костю в плечи…

— Она беременна, придурок, а ты ее за руки хватаешь! Ты ее, блять, как мартышку цирковую людям показываешь. Ты тупой вообще или слепой?! Я, блять, заметил, а ты — нет! Ты с ней живешь нахер! Живешь! Ты, сука такая, нервы ей делаешь. Ты вообще понимаешь, что она таблетками упиться хочет? Довел? Рад? Всё по плану? Сопротивление почти преодолено? Ты и слепой, и тупой, Костя. Совсем слепой и тупой… И знаешь, что? Я очень злился на тебя за то, что ты так Полину подставил. Присралось тебе, видите ли, в любовь поиграть. Не смог себе в удовольствии отказать. Из-за тебя она за мудака выскочила. Сама не смогла организовать личную жизнь — папку опозорила типа, вот он её мудаку и отдал последнему. А теперь думаю… Так может фартонуло наоборот? Потому что вот же он — последний… — Гаврила ткнул Костю пальцем в грудь. — Вот же, сука, последний… Если ты так уничтожаешь ту, которую любишь вроде бы… Ты бы Полину угробил мне.

— Беременна?

Гаврила сказал много, а Костя отфиксировал одно. Отфиксировал и завис. И позволил… Наверное, поэтому. Слушал, как пришибленный, через гудящую в ушах кровь… А потом повторил то единственное, что и вышибло.

С прищуром смотрел на Гаврилу, который тяжело дышал, по-прежнему чувствуя себя очень злым. Справедливо, наверное. Но Косте… Пох.

Друг сначала просто смотрел, потом головой замотал, усмехнулся, фыркнул, с этой же усмешкой поднял взгляд Гордееву на лицо…

— Прикинь, беременна. А ты её уничтожаешь. На колени, говорит, встану, только помоги от ребенка избавиться. Нельзя от тебя рожать. Нельзя, сука. Понимаешь вообще? Ты понимаешь, до чего её довел? Ты хоть что-то в этом мире понимаешь? Ты, Костя, себя хоть понимаешь? Что ты творишь? Что ты нахуй творишь?

Не в силах справиться с собой, уж не говоря о том, чтобы ответить, Костя просто опустился на корточки, сжимая вдруг загудевшую голову руками. Чувство было такое, что это его оглушили ударом. Перед глазами — всё дерьмо и вспышки. Всё дерьмо, в котором…

— Сука…

Костя произнес тихо, вжимая руки в глаза.

Всё дерьмо, в котором он её искупал.

— Она беременна уже была. Когда я ее забрал…

То ли сказал, то ли спросил, вскидывая взгляд на стоявшего сверху Гаврилу. Который, кажется, немного успокоился. Смотрел на Гордеева. Плечами пожал.

Отошел к качелям, опустился…

Поставил локти на колени, оттянул пальцами волосы, глядя невидящим взглядом на дорожку…

— Очнись, Костя. Я очень тебя прошу, очнись. Она умоляла тебе не рассказывать. Она умоляла помочь ей аборт сделать, чтобы ты не узнал. Это не нормально. На неё нельзя больше давить. Она психом станет тебе на радость. Ты этого добиваешься? Она же блять человек… Ты же её любишь… Ну опомнись ты… Ну включи ты мозг…

— Она сказала, какой срок? — будто игнорируя слова Гаврилы, Костя повернул голову, спросил тихо вдруг севшим голосом.

Смотрел спокойно, ждал ответа… Если бы Гаврила снова бросился что-то объяснять — скорее всего пропустил мимо ушей, а потом повторил. Это особенно сложное состояние Гордеева Константина Викторовича — паническое спокойствие. Зацикленность.

— Не сказала. Сказала, что большой. Сказала, что живот тянет. Ей к врачу надо. Может там уже… Ну ты понял…

Гаврила не хотел добивать. Возможно, жизнь добьет и без него. Но Костя понял. Опустил голову, снова сжал руками так, будто раздавить пытается, зажмурился сначала, потом выдохнул, подорвался…

Направился к дому…

— Костя…

Затормозил, когда Гаврила окликнул. Несколько секунд стоял спиной, потом оглянулся…

— Пусть сама побудет. Пусть. Побудет. Сама. Будь ты человеком…

Гаврила попросил, Костя отвернулся, опустил голову. Чуть-чуть колебался, глядя под ноги, потом продолжил путь.

Вероятно, посчитал, что ему виднее.

Гаврила же откинулся на качели, глядя через сетку козырька на небо.

Голубое такое, сука… Благодатное… Спокойное… И как только позволяет, чтобы под ним такое творилось? Чтобы такие, как они с Костей, жили, припеваючи?

* * *

Агата слышала, что кто-то поднимается по лестнице. Не было смысла обманывать себя: и кто поднимается, тоже понимала. Так же, как понимала, что надо собраться, дать отпор. Но вместо этого обнимала за шею скрючившуюся в три погибели собаку, которая жалобно поскуливала, позволяя раз за разом разражаться все более отчаянно бессильными рыданиями.

Агата знала: хуже быть уже не может.

Он идет, чтобы вынести ей новый приговор.

Он теперь всё знает.

Он теперь захочет поиграть в папочку.

Он теперь глаз с неё не спустит.

Она теперь заложница навечно…

И всё это для нее смерти подобно.

Костя действительно вошел в комнату без стука.

Просто толкнул недозакрытую дверь, остановился где-то между ней и кроватью.

Опустил взгляд, уперся руками в бока…

— Агат, давай поговорим…

Обратился, а она только и могла, что замотать головой, продолжая плакать…

— Пожалуйста, Замочек… Ты выслушай меня, я тебя выслушаю… Тебе волноваться нельзя… Тебе к врачу надо…

Чувствовалось, что Костя нервничает, но пытается говорить спокойно, чтобы не напугать что ли…

Но для Агаты это — ни о чем.

Она снова мотает головой, снова плачет, вжимаясь в Боя сильнее…

— Агата, пожалуйста… Я обещаю тебе…

Костя сделал шаг к ней, Агата отняла руки от собачьей шеи, выставила вперед, замотала головой сильнее. Не выдержала бы, если он приблизится.

Ей хватило унижения, когда она рыдала той ночью у него на глазах. Сколько топтаться-то можно?

— Агата…

С каждым новым обращением голос Кости звучал всё тише. Но это не помогало.

Агата не хотела его к себе подпускать.

Это чувствовал Костя. Это чувствовал Бой.

Первый попытался сделать ещё один шаг, второй повернул голову, зарычал. Сначала просто, дальше — оголяя зубы.

— Я ничего не сделаю, я поговорить хочу…

Костя и сам не сказал бы, к кому обращается — к жене или псу.

Но следующая попытка приблизиться закончилась тем, что Агата подтянула колени к груди, пряча лицо в локтях, а Бой развернулся, становясь на хозяина в твердую стойку.

Сначала скалился, глядя в глаза, продолжая предупреждающе рычать, а потом сделал последнее китайское — разражаясь низким, откровенно угрожающим лаем, когда Костя собирался проигнорировать, всё же подойти.

Услышав грозный лай, Агата расплакалась сильнее, слепо отодвигаясь ближе к стене, а Костя почувствовал прилив злости.

— Место, блять!

Рявкнул на собаку, но Бой оскалился сильнее. Он сделал свой выбор. Он всё прекрасно понимал.

Даже пёс все прекрасно понимал, а он…

Чувствуя, что разрывает, Костя выдохнул шумно.

— Не плачь, пожалуйста… Агат… — шепнул, глядя на нее с просьбой. Так же говоря… — Пожалуйста… Я ухожу, я тебя не трону больше… Я просто хочу, чтобы мы поговорили с тобой…

Агата не перестала плакать, и посмотреть на него то ли не рискнула, то ли не захотела. Видно было, что мотает головой. Ясно было, что хочет одного: чтобы он ушел.

И если он этого не сделает… Дело не в том, что на него бросится собственный пёс. Дело в том, что она убедится: каждое его слово сейчас — тоже ложь.

Чувствуя внутреннее сопротивление, он развернулся, вышел из комнаты, оставив дверь нараспашку.

Агате слышно было, что спускается вниз, хлопает входной, наверняка куда-то идет.

Наверняка надо было бы подумать, что будет делать. Свои действия обдумать, но Агата не могла.

Когда Бой снова подошел, заскулил, тычась мордой в висок, просто вновь обняла его за шею, продолжая рыдать «на плече» единственного создания, проявившего к ней настоящую человечность.

Глава 13

Больше в тот день Костя не пытался подойти к Агате с разговором.

Вышел из дому, брел куда-то…

Сам не знал, куда.

За ворота. По улице между высокими заборами. Между красивыми домами. Между полной бессмыслицей. До самой речки, к которой ни разу за все те годы, что жил здесь, не доходил.

Забавно…

Выбирал место из-за нее как раз.

Ему казалось, это прикольно. А потом… Вот ни разу мысли не было посмотреть, а действительно ли прикольно.

Он и дом так строил. Потому что прикольно.

И Боя взял, заплатил, чтобы выходили, воспитали.

Имитировал.

Изо всех сил имитировал ту жизнь, к которой стремился.

А получил внезапно не там. И не так.

И просрал, естественно.

Разве ж Костя Гордеев мог не просрать?

Он всё и всегда просирает. Если речь о важном.

А там, где херня какая-то — безоговорочный победитель.

Вернулся в дом, когда чуть успокоился, как самому казалось.

Поднялся на второй этаж. Увидел, что Бой лежит у двери в спальню Агаты.

Прижался жопой к стене, держит голову на лапах, уши подняты — бдит…

Почувствовал Костино приближение, следил за хозяином…

Явно мешкался…

Явно будто сомневался… А прав ли сам? Чего ждать от Кости?

Он же присел рядом, смотрел сначала, потом положил ладонь между ушами, провел по гладкой шерсти, выдыхая, опуская голову.

Мотая ею.

Чувствовал себя, будто оглушили. Никак не мог прийти в себя. Никак не мог толком осознать и разобраться, что делать-то…

Что нахрен делать…

И Бой, видимо, это понял. Потому что больше не скалился. Не напрягался. Позволил по голове водить. Протянул свое «ммм» вроде как извинительное…

Мол, не сердись, хозяин, но ты сам нарвался…

И Костя не спорил — нарвался.

— Спит? — спросил у дога, тот только глазами хлопнул. — Пустишь? — а дальше фыркнул. Вероятно, нет. Но это и правильно. — Охраняй.

Костя похлопал пса по теплому боку, встал, прошел мимо, держа себя в руках, а руки подальше от заветной ручки.

Соблазн войти и что-то там повыяснять был огромным. Но наконец-то пришло понимание, насколько сейчас каждый его шаг должен быть выверен. Насколько высоки ставки… И насколько в ужасной он позиции.

Если она потеряет ребенка… Если она уже его потеряла… Если он потеряет ее — они друг друга не простят. И себя тоже.

Но и что сделать, чтобы этого не случилось — слишком сложный вопрос. Огульно не ответишь. Нужно время. Нужно думать. Нужно… Стараться.

По-настоящему. Так, как не старался еще никогда.

Гаврила не ждал Костю, не заходил в дом. Уехал. Наверное, решил, что свой максимум сделал. Дальше — сами.

Но именно ему Костя позвонил, когда почти под утро понял, что надо.

Гаврила выслушал, не перебивая. Может, у него было, что сказать, но придержал при себе. Ни сам не бросился извиняться, ни от Кости извинений не ждал.

На вопрос, сколько времени нужно, ответил, что утром к девяти всё будет.

Костю это устраивало. Тянуть нельзя — некуда уже. Им с Агатой наконец-то нужно поговорить.

И она будто даже ждала этого.

Конечно же, не выходила из комнаты. Но когда Костя постучался на следующее утро, услышал тихое, немного сдавленное: «войди»…

Открыл дверь, сделал несколько шагов, остановился…

Агата сидела на кровати. Наверное, плохо спала, если спала вообще. Под глазами — синяки. Измучена до невозможности.

Руки трясутся, она усиленно ими мнет свитер, хотя в доме не то, чтобы холодно.

Возникла мысль подойти и прижать ладонь ко лбу, но она бы испугалась только. Явно не оценила бы заботу, поэтому…

Костя сделал еще один шаг, держа руки в карманах джинсов, потом еще…

Медленно. Засекая ее реакции.

Агата была напряжена, следила пристально, но позволяла.

Почти всё позволяла.

Задрожала только, когда он опустился на корточки, накрыл своими ее руки, сжал их с силой в колени.

На них же и смотрел — плотный джинс, не особо-то моргая…

Несколько минут они просто молчали. Костя не знал, что в голове у Агаты, а у него…

На самом деле, наверное, вся жизнь. Череда ложных выводов. Масса говна, которое наворотил. Тот самый пресловутый эгоизм, позволявший так долго не видеть берегов… А теперь… Доплавался на глубине, получается. Некому бросить спасательный круг. Выгребайся сам, раз такой умный. Или сдавайся на милость судьбы, победитель…

— Послушай меня, пожалуйста… Можно? — Костя начал, вскидывая взгляд на Агату. Снова молчал, пока она не кивнула. Наверное, сомневалась, стоит ли позволять, но… — Ты про меня читала, правда? Знаешь…

Начал, и тут же сбился… Вздохнул, отвел взгляд, долго смотрел в сторону окна, потом снова на Агату.

— У меня мать — проституткой была. Не фигурально. Она правда этим на жизнь зарабатывала. Она меня ненавидела. Родила, потому что то ли долго не понимала, что беременна, то ли надеялась, что отец одумается и простит ей ложь, если меня увидит. Я не знаю, видел ли, но ложь ей не простил. Она осталась со мной. Я ей был не нужен. Даже не знаю, почему не выбросила. Наверное, по инерции при себе держала. Но я никогда не чувствовал от нее любви. Она даже воспитывать меня не пыталась. Про добро рассказывать, в чём плохость зла объяснять. Когда мне было шесть — ее убили. Они бухали компанией. Пересрались или что… За ножи схватились. Это было стремно очень. Но я — слишком малой, чтобы до конца всё понять. Меня отдали в детский дом. Никто не захотел забирать, хотя родня была. Мать моей матери. Тетки какие-то… Отец… Но никому не нужен… Такой…

Костя говорил, не испытывая особой боли. Просто неприятно… Унизительно… Просто впервые так честно.

А Агата почему-то кривилась время от времени.

— Я не смог там долго. Меня ломали, пытались лепить человека. А мне там было душно. И тошно. Сбегал постоянно, возвращали, лупили. Там не очень учили уважению. Всё через унижение. Везде ломка. В итоге я оказался на улице. Мы дрались, получали деньги. Я кайфовал, Агат… Свободу почувствовал… Безграничную… Но там тоже не очень… О чувствах… О человечности… Дальше я шестёрил. За любую работу брался, лишь бы из дерьма… К тому моменту я уже сообразил, что нормальность мне не светит. Смирился, что бракованный. Да и она меня привлекать перестала. Я хотел к чему-то стремиться. Чего-то достигать. Карабкался, как сумасшедший. На всё болт клал. Ни о чем не жалел. Меня не жалели — и я не жалел. Меня ломали — и я ломал. Мне не стыдно даже. И вот сейчас не стыдно. Только перед тобой. Потому что ты для меня важна. Я никогда, наверное, не стану полноценным человеком. Но я так истосковался, Агат… Я думаю, всё из этого… Меня к тебе потянуло… Ты о шраме волновалась… А мне так похуй было… Я никогда такого не испытывал, а с тобой… Просто где-то есть девочка, которая ничего обо мне не знает, кроме той правды, которую даю ей я. И не хочет знать. Она мне верит. Я ей нравлюсь. Вот такой дерьмовый. Вот такой никому на самом деле нахрен не сдавшийся. Я сам в этом виноват, наверное. Хотя бы отчасти. Но это же правда… Многие даже выдохнут, если я подохну. А тебе я важен был. Ты сказала, что влюбилась, а даже ведь не видела… И я тоже влюбился… Ни с кем не была… Никого не хотела… Всех сторонилась… А меня выбрала. Прикинь? — Костя спросил, даже улыбнувшись… И неожиданно увидел, что глаза Агаты мокнут, она запрокидывает голову, моргает, набирает полную грудь воздуха, закусывая губы… — Не плачь, Замочек. Всё хорошо. Я закончу скоро. Пару слов скажу ещё… Ты меня выбрала. В этом вся суть. Не я тебя. Я сам себя долго убеждал, что всё по моим правилам разворачивается. Что как захочу — закончу. Надоешь — перестану приезжать. Захочу левую тёлку — трахну. Тебя потом захочу — тоже трахну. Я правда та еще сука. Но ты меня так меняла… Или я сам себя менял… Я ничего не хотел. Только к тебе. Я правда не спал с Полиной. Ни с кем я не спал. Только о тебе думал. И хотел бы, честно… Но не мог. Противно становилось при мысли. Но я женился бы. В этом ты права. Просто для меня это было… Типа независимо, что ли. А когда ты залезла в телефон и все поняла, а потом выгнала… Как по башке получил. Поначалу даже не мог разобраться, а что чувствую и чувствую ли. А потом всё хуже и хуже. Я не умею переживать. Ждать. Терпеть. Я не умею признавать свои косяки. Я всё сделал так, как хотел сам. Мне нужна была ты любой ценой. Я не думал, что чувствуешь ты. Чего ты хочешь. Мне было похуй. Я убедил себя, что мои желания — это наши. Мое благо — наше. Правда. Я не не слышал тебя, я не хотел тебя слушать. Обычно это со всеми работало. Люди сопротивляются — я давлю. Я получаю свое. Они остаются в долбоебах. А с тобой… Ты слишком упрямая. Нормальная… А мне слишком нужна от тебя искренняя любовь. Такая, как тогда, у тебя в квартире. Я же знаю, что ты меня любила там. Ты сама говорила. Спишь такая… Выдираешься, чтоб на мне прям… Мостишься… Кублишься… Я: «Агата, блять, жарко…». А ты: «ну пожалуйста, Кость… Я так тебя люблю…». Ну и как тебя снять после этого? Лежишь… Злишься… И улыбаешься, как дебил…

Костин взгляд снова поднялся, уголки губ дрогнули. По Агатиной щеке скатилась слеза. Он ей раньше этого не говорил. Хранил только для себя. В себе хранил.

— Как оставить тебя в покое? Я не смог… Тот мальчик, который очень хотел, чтобы его кто-то так любил — он не смог, Агата. Это не оправдание, я понимаю. Но я очень хочу, чтобы ты поняла, что во мне дохера зла. Говна дохера. Нет принципов. Нет ценностей. Мало человечности. Но для тебя… Я меняться хочу… Для тебя и для…

Мужской взгляд соскочил, Костя смотрел на живот, потом вздохнул, снова отворачиваясь. Не смог договорить.

Чувствовал, что Агата достает руки.

Чувствовал, что сердце будто замедляется.

Думал, что вот сейчас она оттолкнет, встанет, уйдет…

Потому что в жопу все эти откровения. Просто в жопу. Ничего не меняют. Никакого значения не имеют. И это будет справедливо. Умом это было понятно. Но так страшно…

Только Агата поступила иначе.

Её ладони легли на мужские волосы. Она провела по ним раз, второй, третий…

Костя повернул голову…

Поймал взгляд…

Наверное, в его было что-то важное для неё, потому что улыбнулась уже Агата. Точнее попыталась. Знала, что по щеке опять слеза, но не стала смахивать.

Позволила опуститься на колени лбом, вжаться в них. Провела еще несколько раз по волосам, а потом наклонилась, зарылась в них носом…

— Я семью хочу, Агат… Нормальную… С тобой. Я люблю тебя. Просто придурок такой… Не умею это всё… Шел сюда и думал… Не смей материться, Костя. Она беременная. Там ребенок сидит. Ему нельзя такое слушать. Пришел… И нихера…

Агата снова улыбнулась будто бы. Косте то ли так казалось, то ли просто хотелось верить. Но с ответом она не спешила. Гладила. Позволяла выговориться, наверное.

Делала то, что мать никогда не делала. Никто никогда не делал. Никто из тех людей, которым вроде как положено его любить. По факту рождения. От природы.

Она — та, которой смело можно его ненавидеть. Он ведь заслужил…

Но делала. Потому что знала, что ему это нужно.

В отличие от него была действительно благородной. Как-то нашла в себе силы.

— Я же не совсем долбоеб, Агат. Я хотел этого. Наверное, больше подсознательно, но хотел. Только не так… Я хотел, чтобы у меня был повод всё бросить, всё поменять. Чтобы ты моей была. Детей мне рожала. Дома ждала. У меня семьи не было. Но мне кажется, она такая должна быть. Чтоб ты спала на мне, про любовь рассказывала, а я пиздец как этим гордился. Ничем, наверное, так не гордился… Гаврила прав… Я сам всё просрал. Тупой просто. Не научили — сам мог бы научиться. Не хотел. Пока по башке не дало — не хотел. А теперь… Страшно просто… Ты же уйдешь сейчас. Я знаю, что ты уйдешь, что бы ни предложил. А я сдохну.

— Кость…

Агата обратилась тихо, но почувствовав, что он еле-еле мотает головой, как бы и выражая протест, и не желая, чтобы она отрывалась, не настояла. Дала продолжить.

Он высвободил руку, потянулся к карману, достал оттуда флешку, сжал на секунду в кулаке, потом понял, что вообще не сомневается, как ни странно…

Сам повел головой, освобождаясь, дождался, пока Агата выровняется, они снова встретятся взглядами, потом он поднимет руку, а она посмотрит на сжатую между пальцами флешку.

— Тут информация на меня. Много. Мы это всё прятали хорошо. Здесь есть, за что сесть. Здесь есть, что может убить рейтинг в ноль. Я понимаю, что со мной иначе нельзя. Я не уверен, что даже так ты согласишься. Но возьми, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты была со мной. Я хочу, чтобы ты меня не боялась. Держи меня за яйца. Или за горло. Тебе нужна безопасность, я понял это. Так она у тебя будет. А у меня… Дай мне один шанс, Агата. Один. Я сдохну скорее, чем его просру. Пожалуйста… Если хочешь — с Гаврилой съезди в банк, открой ячейку, положи туда. Хочешь — сама съезди. Я не узнаю. Это будет твоя тайна. Ты всегда сможешь этим меня уничтожить…

Костя говорил, впервые в жизни мысленно молясь о том, чтобы человек согласился пойти навстречу, взять в руки заряженный пистолет и приставить к его виску.

Случись это — он выдохнул бы облегченно. Сумасшедший. Но Агата…

Молча смотрела на кусок металла, сглотнула, а потом перевела взгляд на Костю… И он всё понял. Закрыл глаза, выдохнул, непроизвольно сжимая женское колено сильнее. До боли, наверное…

Агата накрыла своим кулаком руку с флешкой, заставила опустить, оба слышали, как она выпадает на пол.

Дальше она потянулась обеими руками к его лицу, обняла щеки, погладила по ним…

Это было нежно. Это было больно.

Костя знал, что она просит сделать. Только сил не находил.

Открыл глаза не сразу, но она не спешила — ждала.

Когда сделал это — встретился взглядом с ее спокойными глазами. Она улыбнулась снова, снова же погладила щеки…

— Я не возьму, Кость… Это не нужно. Но я и не останусь. Добровольно не могу. Ты меня тоже послушай, пожалуйста. И попробуй понять… — вероятно, настроиться ей было не легче, чем Косте. Но так же важно… — У нас не будет нормальной семьи, Кость. Потому что мы — ненормальные. Мы не сможем. Мы не умеем. Ты… Ты не плохой. Ты правда сделал много зла. Мне и вообще. Но ты не плохой. И я правда в тебя такого очень сильно влюбилась. Но пойми… Я тебя боюсь. Я не могу быть с человеком, которого боюсь так сильно, ты…

Агата замялась, сжала губы, взгляд опустила на свои колени… Потом подняла, посмотрела в глаза так, что понятно — она сейчас сделает ему больно. Но она не может не сделать. Это не месть. Это ее правда.

— Мы с мамой тогда в банк зашли. За коммуналку заплатить. Сеня должен был, но он лентяй такой — откладывал и откладывал. Вот мама и решила, что мы сами можем. В отделение ворвались двое. Классика. Шапки с дырками на головах. Пистолеты. Закрыли дверь. Всех положили. Нас там было девять человек. Они сходу человека убили. Получается, сами себе пути отступления отрезали. Потом пересрались, один в другого пальнул… Они наркоманами были. Второй — совсем без башки. Он тоже потерял берега. Окончательно. Я никогда не забуду это чувство, Костя… Когда ты под дулом пистолета человека, который может выстрелить потому, что ты посмотришь не так. Или потому, что ты начнешь умолять. Или потому, что ты не начнешь. И ты не знаешь… Ты не угадаешь… Он смеялся и расстреливал. Это длилось пять часов. В этом не было никакой логики. Он порезал мне лицо, когда мы остались вдвоем. Я плакала, ему это не понравилось. Я не знаю, почему не пристрелил. Может закончились пули. Я не знаю… Но я осталась там одна. Живая — одна… И ты… Ты для меня — такой же. Он таким образом доказывал своему отцу, который отказался давать на дозу, что он в нем не нуждается… Он ему мстил. Ему мстил, а расстрелял девять человек… Я не считаю, что ты способен на то же самое. Но ты тоже не умеешь ценить… Ты тоже не чувствуешь, что другие люди… Они люди. Я — человек. Я выжила тогда не затем, чтобы попасть к тебе… Я не хочу иметь с тобой таким ничего общего. И ребенок…

Агата произнесла, Костин взгляд сам собой соскользнул на свитер. Он был стеклянным. Он, в принципе, уже всё понял.

— Дело не в тебе… Точнее…

Агата вздохнула каскадно, убрала руки от Костиных щек, потянулась к своим… Потому что там сейчас нужнее. Она плачет. Ей тоже больно…

— Я не хочу приводить в этот мир человека, Костя. В этот ужасный мир. Я не смогу его защитить. Меня когда-то могут убить на его глазах. Ему лицо порежут. Он будет сидеть в куче трупов и слушать, как сумасшедший мажор ржет в голос. А потом он будет жить с людьми, которых ненавидит. Его раны будут колупать. Над его изуродованным лицом будут смеяться. В его изуродованную душу будут лезть. Он будет просыпаться в холодном поту из-за липкого страха, что все… Каждый… Просто каждый проходящий мимо человек может оказаться тем, кто способен оборвать чужую жизнь. На лбу ведь не пишут, у кого что на уме… Чтобы хотя бы немного успокоиться, выдохнуть, он убежит ото всех. Когда получится — убежит. Он поверит, что спасся… Он влюбится… А потом человек, которому он рискнет доверится, над ним поглумится. Вздернет за шкирку и бросит, куда захочет — в ледяную воду или горящий огонь. Просто, потому что может. А я не смогу его защитить… Я себя защитить не могу… Я не выдержу, зная, что обрекла на такое еще кого-то… Мне слишком сложно жить… А ты слишком быстро устанешь быть хорошим… Так будет лучше. Поверь, так будет лучше…

Костя не верил. И не считал так. Но дело в том, что иногда поступки лишают права голоса.

Мужчина опустил голову, снова смотрел на колени. Ему хотелось бы найти слова. Пообещать, что так не будет, но обещания не исправляют сделанное.

Чувствуя, как с головой накрывает самая настоящая паника, уже даже не страх, Костя встал. Понимал, что должен держать в себе. Понимал и держал.

Наклонился, прижался к её губам, погладил по щекам так же, как она… Агата была немного напряжена, но позволяла.

Прижался лбом ко лбу, молчал немного… Чувствовал, что по скулам ходят желваки. Чувствовал внутренний протест. Но впервые чувствовал долг победить… Себя.

— Собирайся, Замочек. Ты едешь домой.

Сказал, с болью отмечая, что она выдыхает… Удивленно и облегченно.

Еще раз прижался к её губам, потом отстранился немного, скользя взглядом по лицу.

Чувствовал себя хуже, чем когда-либо.

Чувствовал, что впервые в жизни делает правильно. Просто правильно.

Выпрямился, развернулся, пошел прочь из спальни, сжимая с силой шею сзади, запрокидывая голову…

Потому что как бы ни было правильно, это не отменяло тот факт, что его адски ломало.

Услышав тихое:

— Спасибо, Костя…

Брошенное в спину, не обернулся и не оглядывался.

Спустился на первый. Взял ключи от Ауди, пошел к ней. Чувствуя, что с каждым разом волны отчаянного страха накрывают все сильнее. Но это его проблемы.

С самого начала это были его проблемы.

И справляться с ними должен он за свой счет, а не за чужой.

Он уже и так, получается… Ребенка потерял.

Агата вышла почти сразу. Без вещей. Ей они сейчас были не нужны. Слишком хорошо понимала, что настроение Кости может в любой момент измениться.

Это снова сделало ему по-особенному больно. Даже сейчас она ему не доверяет. Но и здесь… Сам виноват.

В тишине сели в машину.

В тишине ехали.

Костя концентрировался на дороге.

Агата чувствовала себя очень неуютно. То и дело мяла пальцами колени. У нее несколько раз сбилось дыхание. Она явно готова была расплакаться, но сдерживалась, пока не увидела родной дом…

Всхлипнула, потянулась рукой ко рту, зажала его…

Скосила взгляд, уже покрытый пеленой слез, поймала Костин — тяжелый… Но не потому, что он на неё злится. Нет. Теперь-то только на себя.

А она… Просто очень сильно хотела спокойствия. Просто очень хотела вновь за семь своих замков, которые он взломал, потому что мог.

Наверное, Агата предпочла бы, чтобы он остался в машине, но Костя не смог отпустить. Сам прикладывал брелок к домофону, поднимался за Агатой на ее этаж.

Шел следом, когда она приближалась к двери…

Агата остановилась перед ней, опустила голову… Чувствовала, что он тормозит слишком близко…

Видела, что вытягивает руку сбоку, переворачивает, держит ладонь с ключами раскрытой…

Агата их берет, шепчет: «спасибо», но не спешит тут же нырнуть и закрыться.

Он медлит, она тоже медлит.

Костя сжимает кулак, опускает его сначала, а потом делает еще полшага, скользя руками по ее бокам, сминая ткань свитера, вминая ее спину в свою грудь. Утыкается губами в шею, жмурится, чувствует ее дрожь и свое отчаянье…

— Пожалуйста… Хотя бы не спеши… Агат… Пожалуйста… Я всё сделаю. Роди мне его. Я тебя люблю. И его я полюблю. Я вас любить хочу. Пожалуйста, позволь… Подумай хотя бы… Пожалуйста…

Агата не бросилась в отрицание. Только это не прибавило Косте надежды.

Он продолжал жмурясь делать частые вдохи, будто пытаясь надышаться на всю жизнь. Которая явно дальше — без нее. Без нее и без ребенка. И с чувством вины. Потому что ни один победитель не способен соскочить с порочного круга, который был ему заложен свыше.

Как бы он ни хорохорился. Как бы не выдирался. Он слетел вниз. Он снова на дне. Он тот, от кого нельзя рожать. Он тот, кто не достоин любви. Мать была права, отвергая его. Только аборт надо было делать ещё ей…

— Пусти меня, пожалуйста… Всё будет хорошо…

Гладившая всё это время его руку Агата (то ли рефлекторно, то ли потому, что знает — с сумасшедшими так надежней) опустила свою, шепнула просительно, чуть поворачивая голову…

Наверное, боялась, что даже сейчас он всё ещё может передумать и прокатать известный сценарий.

Наверное, больше действительно никогда и никому не поверит. И всю жизнь будет немного бояться, что он — вот такой — к ней вернется.

Но тут ей всё равно будет лучше. Это понятно…

Костя сделал последний вдох, вжал чуть сильнее, а потом отступил, отпуская.

Следил, как Агата открывает квартиру, как заходит в неё…

Хотел бы, чтобы оглянулась хотя бы… Надежду дала, но она — не готова. Возможно, никогда больше не будет готова.

Закрывает дверь, щелкает замками, скользит спиной по дереву, оседая на пол.

А Костя опускается на корточки, вжимая в глаза кулаки.

Она снова внутри. Он — снаружи.

И права взломать дверь у него больше нет.

А у неё нет желания её открыть добровольно.

Глава 14

— Вкусный чай, сестренка… С бергамотом что ли?

Гаврила с любопытством заглянул в чашку, будто действительно было безумно интересно, Агата же только с легкой улыбкой глянула. Грустной. Инертной. А потом снова в сторону — куда-то на плиту…

— Тот, что ты привез. Судя по запаху — с бергамотом…

Ответила, пожимая плечами. Улавливая боковым зрением задумчивый взгляд мужчины. А потом его же шумный вздох…

— Ты грустная такая почему, Агат? Что тебе привезти? Свозить может куда-то? К врачу когда? Купить что-то? Всё же хорошо. Как ты хотела…

Гаврила сказал задумчиво, склонив голову, продолжая смотреть сначала на профиль Агаты, а потом в глаза, когда она повернулась к нему.

Не сразу ответила. Сначала молчала и думала. Потому что…

Всё действительно хорошо. Всё действительно, как она хотела…

А сердце не на месте.

Костя отпустил её месяц назад.

Вот уже месяц, как она вернулась за семь своих замков. В самое спокойное в мире место. В крепость. Туда, куда так стремилась…

Но облегчение длилось не бесконечно.

Да и вообще… Было ли оно — облегчение?

Иногда Агате казалось, что даже не наступило.

Закрыв за собой дверь, она сползла по ней, позволяя себе новые слезы — неверия. Первый день ходила по квартире, как перепуганный заяц, то и дело прислушиваясь, придумывая посторонние звуки, ожидая внезапное вторжение и позволяя сердцу обрываться с периодичностью в пару часов, когда кажется, что Костя передумал и сейчас за ней вернется…

Агата почти не могла спать в первую ночь. Агата толком не знала, что дальше делать, как быть…

А на следующий день к ней впервые приехал Гаврила.

Позвонил в дверь. Привез вещи, документы, телефон — свой и новый.

Вел себя показательно радостно и дружелюбно. Будто не был в курсе всего дерьма, в котором они с Костей искупались. Будто не было разговора на качели.

Делал это ради нее же. Не прессовал. Не напрягал. О Косте ничего не говорил.

Просто спросил, что «сестренке» надо…

Агата долго сопротивлялась — ей не надо было ничего, но с Гаврилой не сработало.

Вечером привез на свое усмотрение.

На роту голодных солдат. И еще денег. Очень много. И документы на машину. И сказал, что если она хочет — продадут… В общем…

Костя ее отпустил… Но не совсем.

После первого дня Гаврила приезжал к ней с завидной периодичностью.

И если сначала это Агату пугало, то со временем… Она смирилась. И даже ждала. А если задерживался — волновалась.

Они пили чай. Они говорили. Гаврила исполнял, а то и предугадывал маленькие просьбы.

Часть из них, Агата знала, «надиктованы» Костей по памяти. Часть — следствие внимательности самого Гаврилы.

Теперь у нее в душе — хороший напор. Никаких больше дыр в шланге и оббитых плиток. Все розетки починены. Карниз перестал клониться, потому что висел на соплях. Новая микроволновка. Установлен кондиционер.

Гаврила заводил речь о том, что ей бы полноценный ремонт… Но Агата категорически отказывалась.

Ремонт не нужен, ей и так предостаточно.

С Костей они за это время практически не общались. Агата не сомневалась, что Гаврила скорее всего передает ему каждое слово и каждое свое наблюдение, но сама…

Впервые Костя вышел с ней на связь через неделю. В Телеграме от него прилетело «привет»…

Агата долго смотрела на экран, будто со стороны подмечая, что пальцы начинают дрожать, а сама она чувствует одновременно страх — потому что это разумная реакция человека, который не хочет еще раз вляпаться… И трепет — потому что у любого разумного человека может случиться глупое влюбленное сердце…

До сих пор влюбленное.

По-новому после того, каким он был в последний день и что сказал.

Агата и раньше понимала, что во многом он — недолюбленный мальчик, но тот рассказ пробрал до костей и в самое сердце. Это его не оправдывает — недолюбленных много, но не все ведут себя так… Но это его объясняет. И это не дает его возненавидеть. А вот жалеть и тянуться… Да.

Агата со страхом поймала себя на мысли о том, что ей хотелось бы оказаться где-то рядом, когда он был совсем маленьким, взять за грудки его мать, встряхнуть, наорать, что он достоин… Что его не просто можно любить, что его любить нужно, что она обязана…

Однажды даже сон такой приснился, а проснулась Агата в слезах, потому что та женщина не хотела… Ей тоже было похуй…

Вслед за «привет» от Кости прилетело уже: «Бой скучает. Аудио запиши, пожалуйста».

Агата прочла несколько раз, чувствуя практически физическую боль. Зажмурилась, чтобы не расплакаться… А всё равно не сдержалась.

Записала, конечно же. Знала, что делает это не для Боя, но всё равно записала.

Дальше их переписка была такой же скудной и редкой.

Аудио, которые записывал Костя, Агата переслушивала много-много-много раз.

Его голос был очень тихим, совсем не радостным, будто надломленным. И ее таким же, наверное.

Они сделали друг другу адски больно. По незнанию и неумению. Из-за страхов. Из-за неопытности. Потому что оба — большие раненные дети.

Но исход это не меняло. Агата не готова была бросаться в омут с головой. А Костя наконец-то не чувствовал в себе права форсировать.

Он спрашивал про самочувствие. Агата отвечала обтекаемо. Напрямую о ребенке — не спросил ни разу. Наверное, боялся. А Агата… Наверное, пока так и не убедилась, что всё сделала правильно. Оставляла себе шанс… Уже откровенно призрачный… Всё переиграть.

Смотрела со слезами на глазах видео с Боем, перед которым снова чувствовала стыд — он бросился её защищать, он готов был пойти ради нее против Кости, а она даже не попрощалась… Бежала так, что пятки сверкали. Зассала, что Костя передумает. Но он — нет. Держал свое слово. И себя в руках.

Агата ни разу не жалела, что не взяла ту флешку. Знала, что это не придаст ей уверенности. Скорее наоборот — повысит тревожность. Ей не нужны были такие жертвы от Кости. Она не хотела «держать его за горло». Она хотела спокойствия… Она вроде как его получила…

А на душе тоска.

Вчера ночью он снова писал. Спрашивал, как дела.

Агата ответила: «хорошо». Подумала немного. Отправила следом: «а у тебя?».

Наверное, это было лишним. Слишком очевидно глупый мостик для продолжения бессмысленной беседы, которая только теребит им души. Но Костя ответил не так, как было бы логичным. К примеру, «тоже хорошо». Или «так же».

Он написал: «херово».

Агата снова прочла, чувствуя, как сжимается сердце. Прекрасно понимала это его «херово». Потому что ее «хорошо» — оно о том же. Просто смелости не хватает говорить правду.

— Ничего не надо. Только скажи мне…

Возвращаясь из мыслей на кухню, туда, где Гаврила и бергамотовый чай, а на столе — экраном вниз — телефон, в котором сообщение «херово» так и осталось без ответа, Агата потянулась пальцем к вазе с конфетами… Есть не хотела, просто руки бы чем-то занять…

— Спрашивай… Отвечу…

Агата улыбнулась, кивая. Не сомневалась. Гаврила был разговорчивым и почти никогда не увиливал. Вероятно, Костя не запрещал ничего ей рассказывать. А Агата просто не могла удержаться. Она теперь очень много знала об их детстве, юности, зрелости. О том, чем Костя занимался раньше, занимается теперь.

Она и гуглила тоже много. Её мурашило часто из-за того, как высоко он метит. Это сложно было вписать в собственные представления о том, что такое личный потолок и насколько у них с Костей они разные, но… Это вызывало в ней новое уважение.

Потому что Костя — это глыба. Наверное, глупо было ожидать от глыбы, что она пощадит налетевшую на нее птичку.

— Как ты на это всё согласился? На этот дурацкий брак? Кости с Полиной… Если ты ее любишь… То ладно они… У них свои мотивы… Но ты…

Этот вопрос мучил Агату долго и сильно. Гаврила ей рассказал всё, как было. Она почему-то не усомнилась, что правда. Это вполне походило на Костю. Это соответствовало тому, что он раз за разом говорил ей. И если почитать в интернете… А Агата о несостоявшемся браке тоже читала… Всё кажется логичным. За исключением поведения Гаврилы.

— Я не соглашался, сестренка. Я предложил…

Который уточнил, усмехаясь тоже грустно. Отодвинул чашку, откинулся на спинке стула, ноги протянул чуть в сторону.

— Ей нужна была помощь. Мне показалось, что так я смогу ей помочь. Мне было важно…

— Почему? Это странная помощь, ты же понимаешь… Они… Они спокойно могли перейти черту… Как бы ты жил, зная, что женщина, которую ты любишь… С твоим другом… Они же детей бы заводили, ворковали бы…

Гаврила хмыкнул, смотря с любопытством на Агату, которая скривилась на последних словах.

— Это с тобой Костя воркует, сестренка. Я его таким больше ни с кем не видел… С Полиной не стал бы…

Агата должна была к этому готовиться. В конце концов, Гаврила — всегда был и будет «агентом» Кости, но когда последний в очередной раз ее поймал на подобном — фыркнула, чуть покраснев.

Гаврила обожал ловить ее на проявлениях не угасшей влюбленности. У Агаты пока что хватало упрямства ее отрицать.

Публично отрицать, когда сердце-то сбивается…

— А если серьезно… Ты просто пойми… У нас-то с ней будущего нет. Это данность. Но я не хочу, чтобы будущего не было у неё, в принципе…

— Почему у вас нет будущего? Я не понимаю, Гаврила… Ты же не бедный. Ты красивый. Ты умный. Ты…

— Замуж пойдешь за меня может? За такого королевича…

Агата начала хвалить, Гаврила перебил шуточным предложением… И снова Агата фыркнула, не сдерживая легкую улыбку…

— Я уже замужем.

Сказала, краснея сильнее… Давая повод мужчине напротив тоже улыбнуться. Оба подумали об одном и том же. Косте, наверное, было бы приятно…

Потому что про развод он не спрашивал, Агата не педалировала. Знала: скажет — на следующий день получит бумажку. Её снова привезет Гаврила. Знала и не говорила.

— Вот и она уже замужем…

Гаврила ответил задумчиво, грустнея будто, отводя взгляд…

А потом мотнул головой, снова улыбнулся.

— У нас ребенок мог быть, сестренка. Мы молодые были, не очень осторожные. Правда дурные. Любили друг друга — словами не передать. Она забеременела. Я готовил все, чтобы мы свалили… Потому что у нее очень сложный отец. Он ее вроде как любит, но она для него — в первую очередь актив. Наследница. Кобыла породистая. Он не затем ее учил, воспитывал, одевал, чтобы она от чмошника какого-то в девятнадцать в подоле принесла. Я не знаю, откуда он узнал, но… Я не употреблял тогда. Я никогда не был слишком честным и чистым. В аферах участвовал. Дрался. Но не употреблял. Это они меня на иглу посадили. А Полине сказали, что я всегда наркоманом был. Подделали анализы. Сказали, что урода родит, потому что связалась с нариком. Отец заставил избавиться. Выпер в загранку и там держал, пока ее не попустило…

— Кошмар какой…

Агата не сдержалась, инстинктивно прижимая руку к животу…

В последнее время вот таких — инстинктивных — жестов и мыслей в ней становилось всё больше.

Проявлять их было стыдно. В принципе за многое стыдно. А сейчас перед Гаврилой почему-то особенно.

Ведь у них с Полей забрали то, от чего Агата хотела отказаться сама.

— Я намного позже узнал, что ребенок-то здоровый был. Ну тогда точно. Да и я же не кололся. И сейчас… Ему или ей… Восемь лет было бы, получается…

Гаврила говорил вроде как спокойно. Немного сощурился, считая в уме… А у Агаты ком встал в горле. Потому что откуда-то точно знала: ему не надо в уме считать. Он это вспомнит, разбуди ты его ночью…

— Вот где-то такой моя девка была бы… Или пацан… Но если пацан — то повыше…

Гаврила выставил в сторону руку, скользя по воздуху… С улыбкой даже, будто действительно видел… Девку или пацана…

А для Агаты это внезапно стало слишком сильным…

Она всхлипнула, подняла подбородок, длинно выдыхая…

— Ну начало-о-ось…

Влажно рассмеялась, когда Гаврила протянул, возвращая руку на стол, приближаясь к нему же, коснулся щеки Агаты, по шраму повел… Дождался, пока она чуть успокоится, посмотрит пусть еще через пелену слез, но уже без угрозы, что прольются ручьем…

— Я забываю постоянно, что тебе такое нельзя рассказывать…

— Можно. Мне всё можно. Мне очень вас жалко, Гаврила. Правда. Вы не заслужили…

— А многие из тех, кто получил, заслужили, сестренка?

Гаврила не любил, когда его жалеют. Это было видно. Всегда съезжал. Это тоже во многом объединяло их с Костей.

Жалость для таких, как они, — слабость. А им слабыми быть нельзя. Для них это убийственно. Потому что никому они на самом-то деле не нужны.

Никто никому не нужен за редкими исключениями, которыми их-то жизнь как раз не баловала…

И снова сердце Агаты сжалось, потому что… Костя же живет с пониманием, что и ей он больше тоже не нужен…

— Вот тебе и ответ…

Не дождавшись от Агаты ничего, Гаврила произнес сам. Снова с грустной улыбкой.

Взял чашку, сделал несколько глотков, за конфетой потянулся…

— Ладно, мне рассиживаться некогда. Я завтра приеду, хорошо? Душ нормально?

— Да, все хорошо, спасибо…

Гаврила встал из-за стола, забросил конфету в рот, пошел в сторону коридора, заглатывая уткой, Агата последовала за ним. Ответила на автомате, следила, как обувается, набрасывает на плечи кожанку…

Сентябрь получился прохладным…

Выпрямился, приблизился к ней, по носу щелкнул, усмехаясь, когда она реагирует привычно — морщится и увернуться пытается…

Чисто сестренка…

— Ты знаешь, кому спасибо надо сказать…

А потом снова морщится, отворачивается, губу закусывает. Упертая… И испуганная.

Извела мужика. Пусть заслуженно, но не до конца жизни же его мариновать.

Видно ведь, что тоже скучает. Но дистанцию держит.

— Как он?

Гаврила знал, что можно больше ничего не говорить — развернуться и уйти, он просто вкинул новое зернышко. Как прорастет — так прорастет.

Но по лицу Агаты гуляли сомнения, поэтому он притормозил. Ну они и вылились в вопрос.

На который он даже и не знал, как ответить…

— Херово, Агат. Не знает, что ты оставила. Боится спрашивать.

Гаврила опустил взгляд, кивнул на футболку, Агата снова прикрыла живот рукой…

Всё же дурацкая привычка. Даже бесит немного. Ничто же не угрожает… Зачем рыпаться?

— Скажи ему, Агата. Пожалей пацана. Можешь и дальше морозить, но он места себе не находит, правда. Думает, что ребенка своего грохнул.

Агата почувствовала, что у нее перехватывает дыхание, выдержать взгляд Гаврилы не смогла.

Опустила свой, кивнула.

Звучало жутко. И не выглядело такой уж справедливой расплатой. И удовольствия не доставляло. Она же тоже не садистка. Только боится…

Боится, что она его только подпустит, а потом… Всё по новой.

— Ладно, не грузись. Взрослый, в конце концов. Справится. Но и ты не тяни. Понимаешь же, что раз оставила — сказать придется. Он захочет хотя бы посмотреть. На сына.

Гаврила сказал, усмехаясь, Агата мотнула головой.

— Еще рано. Пока неясно.

Пояснила, как неразумному, но тот только шире улыбнулся, смотрел в лицо сначала, а потом подмигнул, разворачиваясь.

И понимание, что он имел в виду, заставило Агату вновь покраснеть, пытаясь справиться с улыбкой.

У Кости-победителя точно будет сын.

Она и сама это чувствовала, но осознание, что посторонний человек мыслит так же, смущало.

А стоило подумать, что и сам Костя тоже, наверное, если бы знал… В очередной раз перевернуло что-то в грудной клетке.

Жалость и горечь. Страх и надежду…

Гаврила ушел, Агата замкнула за ним дверь, вернулась на кухню, вылила недопитый чай в раковину, чашку сполоснула.

Дальше разгрузила очередную порцию привезенных ей продуктов…

Гаврила — та еще мамочка. Складывалось впечатление, что главной целью его жизни стало раскормить Агату максимально полезной едой. Которую она при всем желании не успевала бы усваивать. Но и говорить об этом — бессмысленно. Он не слышит.

Он тащит и тащит. Ягоды. Фрукты. Деликатесы. Сладости. То, что, по его мнению, может порадовать беременную.

Тут уж, наверное, сам. Тут уж, скорее всего, без подсказок со стороны Кости. Но определенно за его счет и по его просьбе.

И в этом всем столько заботы, что её сложно переживать.

Потому что он всё помнит. И он очень старается, чтобы ей было хорошо, когда сам идет на дно.

Когда самому «херово».

Сложив бумажный пакет в корзину для мусора, Агата вернулась к столу.

Села на диванчик, подтянула колено к груди, устроила на нем локоть, долго катала по клеенке конфету, глядя в дверной проем…

Вспоминая, как когда-то очень на него рассердилась… Когда поняла, что Гаврила и «ребята» — это его люди… А потом простила так просто, что даже самой удивительно…

Тогда было так просто, а сейчас стало так сложно… При том, что он-то поменялся с тех пор. Он-то действительно старается. Страдает. Мыслит иначе. Он наказан уже. Очень сильно наказан…

Агата потянулась к телефону, перевернула его, открыла переписку с Veni…

Напечатала: «Я не сделала аборт».

Долго держала палец над стрелочкой. В итоге закрыла глаза. Задержала дыхание. Прижала.

Слышала, как с характерным звуком сообщение отправляется. Открыв глаза, увидела, что оно моментально прочтено…

С замиранием сердца следила, что Veni сначала молчит, а потом печатает…

Наверное, он несколько раз меняет решение, потому что набирает слишком долго, еще и с перерывами… Потом же Агате прилетает короткое:

«Спасибо».

И на душе сразу отчего-то становится легче. Она улыбается, подтягивает к груди и второе колено, блокирует телефон, снова устремляет взгляд в дверной проем.

Будто чего-то тут же ожидая…

* * *

Агате часто сложно было уснуть. В голове — полный винегрет, но сегодня не спалось по-особенному.

Костя больше не писал, она ему — тоже.

Просто призналась, что не избавилась от ребенка. И дальше…

Получается, снова карты в его руках. Как распорядится — вопрос, который вызывает одновременно страх и предвкушение.

Агата не убеждала себя, что у нее и у самой отлично все получится. Нет, конечно. Ей по-прежнему очень боязно. Вплоть до отчаянья иногда.

Она нисколечко не преувеличивала и не прикрашивала, делясь с Костей своим отношением к миру и населяющему его людям. Для многих здесь всё слишком просто, а кто-то страдает.

И они с Костей — представители разных сторон. Он знает, как легко распоряжаться. Она — как ужасно, когда распоряжаются тобой.

Они оба обожглись до мяса.

Они оба не умеют.

У них правда никогда не получится нормальная семья.

Но и сама ребенка Агата не вывезет. Это было понятно. Костя будет им необходим.

Не рукастый Гаврила, который сделает все, что попросят, с которым можно сьездить к врачу, на которого можно переложить часть бытовых проблем, а именно Костя.

Стабильный. Которого не она держит за горло кем компроматом, который он готов был дать. Который сам себя держит в руках. Учится уважать границы. Учится принимать отказы. Учится смирению. Тому, чего требовал от нее.

И Агате очень хочется верить, что у него получается. Но при этом, что он не умирает от отчаянья.

Потому что его боль в ней отзывалась.

И любовь не умерла. Такую не убьешь. Живучая…

Раньше, чувствуя, что в грудной клетке будто разрастается дыра, Агата «затыкала» ее подушкой, жалея, что в доме нет плюшевой игрушки.

Теперь же…

Даже подушка не нужна.

Обнять можно себя. И еще одного человека.

Четыре месяца живущего в ней. Растущего. Уже даже шевелившегося так, что она ощущала…

По словам врача — развивающегося согласно норме. Акушерский срок — восемнадцать недель.

По чувствам Агаты… Будущего мальчика.

Максима Константиновича Гордеева.

Ей казалось, будет красиво…

Она обнаглела настолько, что даже имя выбрала. Потому что когда есть имя — это точно человек.

Агата держала глаза закрытыми, прислушиваясь к благодатной тишине своей квартиры и ощущениям внутри, когда услышала, что в дверь звонят.

Сглотнула, села, ощущая, что сердце ускоряется.

Потому что посреди ночи в ее квартиру всегда ломился один единственный.

Осознание этого заставило сжаться девичье горло.

Агата шла к двери, чувствуя, что дрожит.

Поднялась на носочки, посмотрела в глазок, опустилась на пятки, выдохнула, прислонилась лбом к дереву…

Костя позвонил дважды. Больше не станет. Если она не откроет — развернется и уйдет. Это их договоренность. Он не имеет права настаивать.

И по уму ей не надо открывать, но…

Агата оттолкнулась, начала отщелкивать. Один за другим. Все семь.

Смотрела в постепенно расширяющуюся щель…

Сначала увидела его туфли, дальше — брюки, перетекающие в приталенный пиджак.

По шее вверх до лица. Любимых губ. Любимых глаз.

В которых ласка. Жадность. Просьба.

— Привет…

Агата шепнула первой, Костя улыбнулся только — еле-заметно, кивнул…

Глядя так же, как она на него, в ответ. По босым ногам, голым коленкам, коротким шортам, свободной футболке…

Задержался там, где уже должен быть живот, но скорее всего не смог понять — есть ли. Неопытный папаша… Усилием воли заставил себя скользить выше. По ключицам, шее до губ, по носу к глазам…

— Говорят, тут чаем поят… Если правильно позвонить…

Сказал вроде бы в шутку, но у Агаты снова сжалось горло. И сердце. И…

Из глаз брызнули слезы, с губ сорвался всхлип.

Она открыла дверь, отступая, пытаясь закрыть лицо руками.

Зная, что, наверное, делает огромную глупость, но она так ждала, что он придет…

Всё это время ждала. Сама позвать не могла, но безумно ждала…

Через пелену слез видела, как Костя заходит, как приближается, берется за её запястья, забрасывая на свою шею, подхватывает под ягодицы, делает несколько шагов вглубь квартиры к стене…

— Не реви… — Шепчет, прижимаясь носом к щеке… — Не реви, слышишь? — И повторяет. Вроде бы требовательно, но так тихо и ласково, что ну как тут не реветь?

Агата не может.

Обнимает его за шею со всей силой, в неё же вжимается, зная, что мочит воротник рубашки и немного кожу.

— Не плачь, Замочек… Ну пожалуйста… — слышит уже просьбу, произнесенную куда-то в висок, очень хочет исполнить, но не может толком. Это зависит не от нее.

У нее ведь гора с плеч, смело все сомнения. Просто потому что он пришел…

Глава 15

Когда-то Костя думал, что нет в мире более надоевшего человеку потолка, чем потолок этой комнаты, так надоевший ему.

Потом он вспоминал его с ностальгией, потому что под этим самым потолком ему было лучше, чем под любым другим. Бесячие трещинки подзабылись. Впрочем, как и каждое из неудобств, которые недавно пришлось вспоминать, чтобы дать поручение Гавриле всё по максимуму устранить.

Дальше он смирялся с осознанием, что больше этот потолок не увидит.

А теперь…

Он снова лежал на той самой кровати, глядя в него и осознавая, что ему до невозможности спокойно. Ему до невозможности хорошо.

Veni и сам не сказал бы, как пережил то время, которое разделяло закрытие двери в квартиру перед его носом… И открытие в ответ на звонок.

Но пережил. И заслужил.

Не выгрыз зубами, не взял силой, не переломал через колено, а именно заслужил вход внутрь.

На протяжении этого месяца он действительно не спрашивал у Гаврилы, что Агата решила. И у Агаты тоже не спрашивал.

Боялся и смирялся. Понимал, что, скорее всего, ребенка уже нет. Переживал вал мучительной боли, и снова смирялся.

И даже вопреки этому не мог оставить Агату в полной мере. Слишком волновался за нее. Слишком чувствовал ответственность — за и перед.

Только и приблизиться тоже не мог. Наверное, не позволяла совесть. Наверное, она всё же у него была.

Поэтому он держал дистанцию, тушил собственные чувства, старался жить, надеялся, что со временем попустит.

Костя многое за это время переоценил, на многое по-другому посмотрел. Теперь-то многое сделал бы уже не так. Но дело в том, что жестокая правда в том, что переделывать поздно. Уже не переиграешь. А будет ли второй тайм — вопрос вне его компетенции.

Всё, что он позволил себе — несколько раз написать. Заполучить хотя бы голос на репите, а потом зазубрить наизусть каждое произнесенное Агатой слово и каждую её интонацию. И снова обзавидовался Бою, потому что тот самый голос обращен был к нему.

Когда писал прошлой ночью — просто не сдержался. Накрыла слишком мощная тоска. Безнадежная какая-то, осенняя…

Ему бы спать, а не получается.

Над головой тогда был другой потолок. Без единой трещины. Рядом — никого. Все трещины — внутри. В доме привычно тихо. Люди-функции восстанавливают силы, чтобы завтра он приехал в такую же идеальность и точно так же не встретил никого из них.

Вокруг все идеально, а ему жесть как плохо. Откровенно дурно из-за того, как одиноко. И эту тоску ты ничем не компенсируешь. Никак не заткнешь.

Костя знал, что его «херово» Агате совершенно не нужно. Что это просто в очередной раз переложит на её плечи то, что должно остаться на его плечах. Но не сдержался. А она не ответила.

Ей было нечего. Это тоже понятно.

Вот только…

Он понятия не имел, что изменилось, почему именно сегодня. Когда решила оставить и когда захотела сказать ему, но днём прилетело сообщение, которое как под колени подсекло. Наверное, впервые в жизни.

Агата дала наконец-то сделать нормальный вдох, выдернула за руку из-под толщи воды. Заставила пробить башкой корку льда.

Он несколько секунд просто улыбался, глядя на экран, на котором неправдоподобное даже: «я не сделала аборт». Потом слова подбирал, но как-то не подбирались.

В итоге просто «спасибо», отложенная трубка, запрокинутая голова… И снова перед глазами вроде как потолок — уже кабинета — а он его не видит. Он смотрит сквозь и перед глазами тот самый единственный шанс, который не может быть просран. Каким бы талантливым в этом Костя ни был.

Он не рванул к ней сразу, да и вечером откровенно боялся. Но просто не смог отложить.

Поднимался по ступенькам убогого подъезда, чувствуя нешуточный мандраж. Прежде, чем нажать на звонок, даже попросил кого-то о чем-то… Типа о помощи… Типа всевышнего…

И то ли он, то ли случай помог. Или просто Агата…

Или это всё просто она.

Открыла, впустила, расплакалась так, что не остановить. Как бы ни пытался, как бы ни хотел…

И пусть Костя этого боялся, пусть раз за разом переживал каждые её прошлые слезы, которые видел, по-новому, с осознанием, что мучал двоих, эти воспринимать было легче.

Потому что ясно — она плачет от облегчения.

Он пришел… И ей полегчало.

О нем и говорить нечего.

Они даже толком обсудить ничего не смогли. Агате нужно было много времени, чтобы успокоиться, а Косте, чтобы нашептать то, что шло не из головы — скорее из сердца, которое неожиданно в нем оказалось. Дурное. Бессмысленное. Стыдное. То, что больше не повторишь, но она навсегда запомнит.

Агата жалась к нему, Костя скорее умер бы, чем выпустил из рук, но ни секса не было, ни даже толком поцелуев.

Только глупости, которые в себе сдержать не получается. Ее слезы, собственная улыбка, которая так контрастирует. Влажный смех.

Потому что ему тогда было просто хорошо, а ей еще и сложно. Прощать подчас сложнее, чем просить прощения.

Но главное они сделали — по шагу друг к другу. И дальше будет лучше, Костя знал точно.

Ему уже было хорошо.

Под тем самым потолком на том самом матрасе. С её головой на плече, заброшенной на него ногой, тихим равномерным сопением…

Агату быстро вырубило, но это и немудрено. А к нему сон как-то не шел…

В костюме лежать было пиздец как неудобно, но Костя не двигался — чтобы не разбудить, не потревожить. Потому что любые неудобства меркнут рядом с осознанием возможности её отсутствия в зоне досягаемости.

И вновь вернувшись, наконец-то приходит понимание, что сраный потолок, который так его задолбал, это его личное самое ясное голубое безоблачное небо, которое только могло случиться в жизни Кости Гордеева.

Которое везде будет голубым, если она будет рядом…

Которому трещины идут куда больше, чем Костиной грудине.

Агата пошевелилась, нахмурилась немного, смахнула с лица волосы, а потом скользнула пальцами по воротнику пиджака, шее, к волосам, остановилась, повела пальцем, будто кожу нежно гладя…

Подтянула бедро повыше, когда точно так же, усмехаясь, Костя повел пальцем по коже того самого бедра…

Закрыл глаза, выдохнул…

Прислушался опять…

Понял, что счастливее, наверное, в жизни не бывал. И вряд ли будет.

Но это не волнует. Это нормально. Просто неожиданно, что счастье человека, грезящего покорением мира, внезапно оказалось спрятанным в комнатушке за семью замками.

И в эту комнатушку не надо пробираться, сносить дверь взрывчаткой, выбивать тараном, здесь не нужны схемы, бабки, достижения. Подвиги и порванные жилы.

Здесь это всё не оценят, испугаются только.

Здесь особые правила, пугающие своей легкостью уже Костю.

Сюда просто можно позвонить. Здесь тебе просто откроют. Потому что какого бы говна ты ни наворотил, именно здесь тебя очень сильно любят и готовы тебя прощать.

* * *

Утром Костя встал с кровати, на которой так и провел ночь — без сна, без секса, без удобства, но в абсолютном спокойствии.

Убедился сначала, что Агата не проснулась раньше времени. Засчитал себе же это за приятную победу, а потом пошел в душ.

Здесь, как и в принципе в квартире, почти ничего не изменилось, но для него будто изменилось всё. Обрело флер ностальгии. Обрело очарование места, к которому привязано слишком много воспоминаний, к которым прикоснуться даже — уже огромная радость.

Контрастный душ немного взбодрил. Костя умылся, оделся снова, вернулся в спальню.

Опустился на угол кровати, разблокировал телефон, давая Агате еще несколько минут на то, чтобы поспать.

Почему-то даже будить её было жалко, хотя и очевидно — в этом нет ничего критичного. Она даже вряд ли станет бурчать, как бывало в их таком далеком и совсем недавнем прошлом. В конце концов, выпроводит его, а потом доспит в свое удовольствие, сколько захочет.

Но сейчас Агата стала для Кости по-особенному хрупкой. И по-особенному важной.

Его отец не ценил его мать. Наверное, его даже понять в этом можно. Он ведь клюнул на симпатичную девку, а не проститутку. Поэтому потом, скорее всего, элементарно брезговал. Ею. А беременность… Вряд ли верил, что залет — от него.

Вряд ли хотя бы на секунду сомневался. Вряд ли чувствовал ответственность. Вряд ли чувствовал желание.

Но для себя такого Костя не хотел. Он презирал собственных родителей. Откровенно боялся повторить.

И как бы сложно им с Агатой ни было, он в глубине души радовался, что в этом плане — нет. Здесь без сбоя в прошивке. У них всё будет по-другому. Она другая. Он другой.

Не идеальные. И будет тоже не идеально. И не нормально даже — тут она права, нормально у них не получится. Просто иначе.

По-своему. Но так, чтобы у них получилось.

Для Кости это было очень важно. И очень хотелось верить, что для Агаты тоже…

Сначала она зашевелилась за его спиной.

А когда Костя оглянулся, уже терла глаза, просыпаясь.

Приоткрыла один, встретилась с его взглядом, улыбнулась как-то… Неловко что ли… Вероятно, стыдясь за то, что вчера лила слезы. Вероятно, сходу думая, а как выглядит…

— Доброе утро…

Агата шепнула, Костя кивнул, продолжая смущать. И сам понимал, что надо бы сделать что-то с собой — хотя бы смотреть поспокойней, поравнодушней, но не получалось. Со временем его снова отпустит. Но пока… Он правда слишком скучал, слишком чувствовал значимость потери…

— Привет…

Сказал в ответ, отложил телефон, вытянул руку, перевернув ладонью вверх.

Смотрел на лицо Агаты, когда она — с осторожностью на ту самую ладонь. Ждал терпеливо, пока сядет, вложит в нее свои пальцы…

Уехать, не поговорив, Костя не мог. Еще один день в неведении — это пытка, от которой он и так слишком устал. Поэтому потянул на себя настойчиво. Чувствовал, что Агата немного напряжена, но, что не могло не радовать, позволяет…

На коленях приблизилась сначала, потом, понимая, чего хочет Костя, перебросила ногу через его бедро, села верхом…

Увернуться попыталась, когда он потянулся к губам, надавила на плечи, чтобы не настаивал…

Костя знал, Агата делает это не потому, что не заслужил, просто она никогда не любила целоваться, если не умылась. И это ее маниакальное желание всегда быть и чувствовать себя на все сто откровенно забавляло. При том, что ей ведь миллион раз говорено… Похуй-похуй-похуй.

Костя сжал девичьи бедра, притягивая ближе. Почувствовал, что Агата уже не упирается — цепляется за плечи…

Наверное, видит то самое «похуй» в требовательном взгляде или каком-то движении, а может просто вспоминает, потому что дает всё же поцеловать себя. Сначала в скулу, потом в уголок губ, потом поворачивает голову…

Стонет тихо, но так сладко-нетерпеливо, что мужские пальцы сами собой ощутимо впиваются в кожу на бедрах…

Костя получает свой поцелуй, Агата по излюбленной привычке скользит пальцами в его волосы…

И пусть дальше обоим хочется совсем не говорить, но первым отрывается он. Блуждает взглядом по её лицу, то и дело задерживаясь — то на губах, то на глазах, то спускаясь ниже…

Отмечает, что Агата немного поправилась. Это чувствуется. И ей это идет.

И как же хочется… Как же, сука, хочется её вот такую себе. Целиком и полностью. За семь своих замков.

Но не так, как было раньше, а добровольно. Поэтому…

— Чего ты ждешь от меня, Агата? Скажи мне честно.

* * *

Наверное, Агате стоило знать ответ на этот вопрос, открывая ему дверь.

Наверное, именно в раздумьях об этом ей и нужно было провести весь месяц.

Но дело в том, что…

— Я не знаю, Костя…

Агата шепнула, пожимая плечами и опуская взгляд.

Чувствовала, что Костя продолжает смотреть. Волнение чувствовала. Думать пыталась. Но правда состояла в том, что она просто не знала.

Ни чего ждет, ни чего хочет.

— Я поняла, что не могу с ним поступить так, как поступали со мной.

Агата заговорила, продолжая смотреть вниз.

— Мы — два тупицы. Мы должны были быть осторожны. Я должна была тормозить тебя или пить таблетки. Ты должен был вести себя аккуратно. Но он в этом не виноват. И я не имею права…

Взгляд Агаты на секунду скользнул вверх, она поймала ответный Костин — напряженный и внимательный. Долго не выдержала, он сглотнул, не перебивая, она снова опустила глаза.

— Я как дура расчувствовалась, когда подумала, что ребенок двигается уже. Ходила вся из себя решительная… Делала вид, что недовольна, когда Гаврила приезжал и говорил, что врач всё переносит и переносит… А сама каждый раз испытывала облегчение. И знала же, что он врет, что никакой врач ничего не переносит, что это всё Гаврила… Знала и позволяла. А потом… Ну мне показалось, что он шевелится…

Губы Агаты дрогнули, она на миг снова взгляд подняла. Покраснела немного…

— Мне так стыдно стало. И так плохо. Рыдала, как дура. И поняла, что не могу. Как только сказала Гавриле, что передумала, врач как-то резко в тот же день согласился принять… Мы съездили, посмотрели… Мне врач сказала, что я еще большая дура… Ну то есть не так сказала, но суть в этом… Это не он шевелился, это живот бурчал…

Признаваясь в собственной глупой уверенности, Агата рассмеялась сначала, а потом запрокинула голову, выдыхая, моргая…

Дальше — снова посмотрела Косте в лицо. Когда он — всё такой же внимательный — смотрит на нее, немного склонив голову. И судя по тому, что черты смягчились, пальцы нежно поглаживали кожу на бедрах, а взгляд потеплел будто, ему история понравилась.

— Тогда было рано. Но это не отменяет того, что… Ну я сама не справлюсь, Кость… С ребенком не справлюсь. Там же врачи, сады, школы, институты. Я понятия не имею, как смогу всё это… Но уже выбора нет, я решила… Поэтому ты ему очень нужен будешь… Может даже больше, чем я… Ты сможешь защитить, если что. Я верю, что ты сможешь.

Агата сказала то, в чем не сомневалась. Как бы дальше ни сложилась их с Костей жизнь, во что бы ни превратилась их история, такой отец, как Гордеев, ее ребенку необходим.

Костя выслушал, прикрыл глаза на мгновение, сглотнул опять, кивнул. А потом снова открыл, переводя голову уже в другую сторону.

— Я не про ребенка спросил, Агат. Про тебя. Ты чего ждешь?

Костя спросил, Агата покраснела сильнее, снова опуская взгляд.

Про ребенка говорить ей было легче. Там было, о чем говорить, а про себя…

Абсолютная растерянность. Полное незнание. Безнадега вперемешку с надеждой.

— Мне без тебя плохо…

Агата чувствовала, что выталкивать из себя слова ей вдруг стало сложно. Будто организм сопротивлялся. Не ворочался язык, не пускало горло. Наверное, всё дело в том, что им не понравилось в заточении, а глупая хозяйка, судя по всему, настроена ступить на те же грабли.

— Мне тоже, Замочек.

Костя сказал очень серьезно, без пауз и сомнений. По-прежнему глядя прямо в глаза.

— Но с тобой мне тоже было плохо. Я так больше не хочу. Я так больше не позволю.

— Так больше не будет.

Получив от Кости обещание, Агата замерла на несколько секунд, а потом выдохнула, кивая, как бы принимая…

И хрен его знает, почему она ему верит. Нельзя же. Нельзя. Но верит. Дура-птичка. Снова несется на свою глыбу на всех парах.

— Если я захочу уйти, ты должен будешь меня отпустить. Мне не надо это обещать, но ты должен будешь. Потому что это — нормально. Потому что я — не твое имущество. Потому что я — человек равный тебе. Я не смогу с тобой воевать. Я тебе проиграю. Но ты не имеешь права воевать со мной так, как делал это. Ты можешь нагибать, кого считаешь нужным, кроме меня. Меня не смей.

Агата знала, что звучит, наверное, в меру комично. Хотя бы потому, что дальше зачитывания собственных прав дело в её случае явно не пойдет. Даже если он всё это похерит, она ведь снова ничего не сможет предъявить против. Но если он именно спрашивает… Если он именно просит… Это всё должно быть произнесено. Это всё должно быть осмыслено и принято им добровольно.

— Если ты мне изменишь — я тебя брошу. Но сначала кастрирую. Вот этими руками. Тупым ножом. Придурка такого…

Пусть Агата давно поняла и даже искренне поверила в то, что с Полиной у них действительно ничего не было, эмоциональный фон не располагал к сдержанности. Она сейчас нервничала. Причина нервов — он. Так почему бы не фигануть «вот этими руками» по тем самым во всем виноватым плечам?

А потом еще раз, потому что Костя улыбается и качает головой.

После чего тянется к ней, фиксирует за затылок, прижимает к себе — щекой к щеке, шепчет на ухо…

— Два месяца без секса, Агата. Два гребанных месяца хочу тебя так, что сдохнуть легче, чем другую трахнуть. Если врач разрешит — ты у меня пропишешься в койке, поняла вообще, динамо?

Ум подсказывал, что в ответ на его вопрос надо бы возмутиться, но Агата внезапно почувствовала, что её, будто волной, накрывает желанием. Такой силы, что не справиться. Это гормональное. И еще немного потому, что она безумно по нему скучала.

Поэтому вместо возмущения с губ слетает какой-то неопределенный смешной звук…

Или не смешной, потому что Костя реагирует на него не ответным смехом и не улыбкой даже. Скользит носом по щеке вперед, целует за ухом сначала, потом ведет по шее, прижимаясь к месту соединения с плечом…

— Божечки…

Агата шепчет несдержанно, жмурясь, прижимаясь к нему теснее, сильнее впиваясь в плечи, а потом охает, потому что он отрывается, смотрит в лицо, ждет взгляда…

— Давай дальше. Мне ехать надо.

Говорит, наверняка видит, что во взгляде Агаты — разочарование. Но он прав. Спешить не стоит. И если в нем есть силы — за это нужно быть благодарной.

— Мне больше нечего сказать. Я хочу, чтобы ты меня уважал. Я не прощу измену. Ты должен пообещать мне, что не бросишь ребенка. А я… По-прежнему тебя люблю, наверное…

Особенно сложно дались последние слова. Но они слетели с губ — и стало как-то подозрительно легко.

А еще тепло, потому что Костин взгляд из делового, снова стал теплым. И губы снова дрогнули. И к её потянулись…

— Пиздец, как тебя люблю, Замочек. Просто пиздец…

Костя шепнул в них, улыбаясь, а потом уже поцеловал — пусть несмелую, но такую же улыбку в ответ.

Прошелся пальцами по бедрам вверх, сжал ягодицы, знал, что Агата, которая старается стать еще ближе, чувствует его возбуждение, переживает свое. Судя по всему — особенно сильное. Костя читал, что с беременными такое случается. Им сильнее хочется. Он вообще многое читал в последнее время. Как безнадежный мазохист, которому вряд ли светило вот такое утро. Но оно наступило.

Осознавая, что ему действительно нужно ехать, но если продолжать в том же духе — въедет он разве что в нее, Костя снова отстранился. Улыбался, скользя взглядом по тяжело дышавшей, порозовевшей и явно забывшей обо всем на свете Агате, потом прокашлялся…

— Я хочу, чтобы ты вернулась домой. В мой дом. Наш. Бой скучает… — реагируя на первые слова, Агата чуть нахмурилась. Упоминание пса заставило опустить взгляд уже пристыжено, закусить губу… — И я скучаю.

А потом взметнуть. Зеленые глаза светились сомнением и сожалением. В голубых снова просьба.

Он целый месяц держал себя в руках. Правда держал. И дальше тоже держал бы. Но она же не хотела, чтобы вместо Кости к ней вернулась бесхребетная мямля? И многое в нем — без изменений. Он хочет максимум. Он хочет получить всё и сразу. Он её по-прежнему до бесконечности хочет. Он всё такой же наглый победитель.

Её любимый жадный мальчик, которого жизни не хватит любить так, как он хотел бы.

Жизни не хватит, а её отдачи — вполне.

— Мне нужно время, Костя…

Агата решила сходу попытаться в компромиссы. И сходу же получила понимание, что… Нет. Не с ним.

— До вечера хватит?

Потому что Костя спросил, расплываясь в такой улыбке, что как бы Агата ни злилась, как бы ни прикусывала уголки, ее губы растянулись в ответ.

Они смотрели друг на друга.

Костин взгляд выражал наглую просьбу. Агатин — мнимые сомнения, потому что…

— Я просто по Бою соскучилась…

Ответить «да» гордость не позволила. А вот пробубнеть куда-то в Костину шею, снова обнимая его сильно-сильно, Агата посчитала допустимым…

А потом долго и вроде как незаметно улыбалась, когда он, смеясь, гладил по спине, чередуя поцелуи в висок и щекотку дыханием там же…

— Если хочешь — я сам заеду за тобой. Но это будет поздно.

— Не надо. Мы с Гаврилой… Мы поладили… Если он сможет…

— Это мы ещё обсудим, кстати… Как вы так поладили…

Агата услышала, переварить попыталась, смутилась немного.

Выпрямилась, глянула на Костю с прищуром опять… Поняла, что по его взгляду реально непонятно — это шутка или ревнует… А потом и вовсе подпрыгнула, потому что вслед за равномерными поглаживаниями получила неожиданный, пусть не сильный, но вполне звонкий хлопок по заднице.

— Ай! — возмутилась, толкая Костю в плечо, а тот только заулыбался сильнее, снова притягивая к себе, носом потерся, губами прижался…

Доволен, скотина.

Всё-то ему легко дается…

— Ты сам его ко мне подослал!

Агата зачем-то попыталась оправдаться, повысив голос, а Косте, кажется, привычно пох.

Он снова гладит, ластится, как самый настоящий то ли уже сытый, то ли еще недокормленный битый, но ласковый уличный кот.

Такой пакостный и одновременно такой любимый, что его просто невозможно не погладить.

— А знаешь, как завидно, Замочек… Ему тут чаи, значит… Дверь всегда открыта… А я, блять, ссу лишний раз написать тебе… Как пацан какой-то… Провинившийся…

— Потому что так и есть. Ты провинился…

Агата говорила тихо и без возмущения. Раз за разом водя по мужским волосам. Костя тоже не злился, просто делился. Замер, будто боясь спугнуть.

Ему всё нравилось. И ей всё нравилось. И это было так странно…

Они ведь те же… Он — всё такой же говнюк, разве что немного спеси меньше. Она — по-прежнему эгоистка, которая хочет чтобы её любили только так, как хочет она…

Но больше нет чувства отчаянья. Больше нет страха, что ничего у них никогда не получится…

Вот сейчас им снова безумно легко.

— Всё будет хорошо, Агат… Мы сможем…

Костя сказал внезапно как-то очень тихо, и по-особенному убежденно. Так, будто даже не ей скорее, а себе.

Агата замерла на секунду, задержав руку на его затылке, сверяя с внутренними ощущениями, а потом улыбнулась, кивнула. И тоже себе же.

Снова, как когда-то, потянулась к его щекам, зафиксировала, смотрела в лицо, впитывая… Чувствуя надежду и страх. Как всегда. Но уже спокойно. Просто не будет. Но они смогут. Костя прав.

Хотела что-то сказать, но как-то вдруг потерялась в словах.

А Костя вроде даже не ждал.

Опустил голову, сначала на футболку ее смотрел, потом снова в лицо.

— Можно? — спросил, почему-то вызывая у Агаты приступ трепета. Она не смогла ответить, но кивнула. А потом следила, отпустив его лицо, как он тянется к полам, поднимает вверх…

Оголяет живот, который еще не то, чтобы очевидно беременный, скорее похоже, что она просто поправилась, но Костю это, кажется, не смущает.

Он смотрит сначала, потом рукой тянется, гладит…

Поднимает взгляд, смотрит с улыбкой, видит, что у Агаты сами собой выступают слезы, но не бросается утешать…

— Пацан же будет?

Костя спрашивает, Агата мотает головой, смеясь, смахивая слезы, которые начали катиться.

— Непонятно пока. Врач сказала, что на следующем УЗИ посмотрим. Может увидим…

— Я тебе и без УЗИ скажу…

Костя снова поднял взгляд, Агата замерла на секунду, потому что в нем было слишком много счастья, как для бесчувственной скотины.

— Девка за тебя была бы. Упёртая. Дулась бы. А пацан — за папку сыграл. Умный потому что…

Так много, что снова захотелось его заобнимать всего. До хруста в ребрах, в шее, везде, где может хрустеть.

А еще не отпускать. Вот никогда.

Вообще никогда.

Не в силах справиться с собой, Агата снова потянулась к нему.

Чувствовала, что Костина рука так и остается между ними на животе. А сами они становятся до неприличия близкими.

— Не толкается еще? — Костя спрашивает шепотом, прямо Агате на ухо. Она отвечает так же тихо.

— Ты не почувствуешь. Он совсем маленький. Подождать надо.

Костя принял ответ, кивнул, потом Агата почувствовала, что он снова пытается чуть погладить тот самый живот…

— Спасибо, малой. Родишься — купим тебе тачку круче, чем у мамы. Заслужил.

— Дурак какой… Зачем ему тачка? Ему для начала неплохо бы другой транспорт…

— Не кипишуй, всё купим. Он в папку талантливый… Сам разберется, на чем и когда гонять…

Борясь с неконтролируемым желанием снова смеяться, Агата просто в очередной раз вжалась в Костину шею, пряча там улыбку. Думая о том, что на самом-то деле… Она ведь не против. По всем пунктам не против.

И даже хочет, чтобы он был похож на папку.

* * *

Костя уехал почти сразу. Ему кровь из носу нужно было на какую-то там встречу. Агата проводила его до двери. Прощаясь — они снова долго целовались, Костя её натурально всю облапал. Но, справедливости ради, нельзя сказать, что Агата была против…

Отпустить друг друга им было чертовски сложно, даже зная, что на сей раз — просто до вечера.

Но стоило закрыться двери, Агата почувствовала легкое нетерпеливое покалывание в пальцах. В голове — много мыслей. И нет четкого плана.

Но, кажется, ей нужно собраться.

Вроде бы они с Костей сошлись на этом.

За этим занятием день пролетел незаметно.

Костя дважды звонил, много писал.

Судя по всему, волновался, что она спетляет. А Агате по-особенному приятно было сначала подкалывать, а потом успокаивать. Ей внезапно понравилось играть на нервишках самоуверенного… и неуверенного Кости.

Отвечать: «а это кто вообще?» на его требовательное: «ты уже готова?».

Смеяться, когда он тут же набирает и, понизив голос, то ли угрожает, то ли просто обещает, что по жопе отдохит за шуточки так, что сидеть неделю кое-кто будет стоя…

Напоминать, что он вообще-то обещал вести себя прилично…

А потом краснеть, чувствуя невероятный трепет, когда Костя, явно на кураже, всё так же тихо отвечает, что про «прилично» она может забыть.

Несмотря на то, что Агата часто отвлекалась на телефон, к оговоренному с Гаврилой времени у неё почти всё было действительно готово.

Агата не планировала вывозить из квартиры всё вплоть до матрасов. Только вещи, которые ей нужны. Понадобится что-то еще — вернется.

Просто захочет — вернется.

У них с Костей не получится — вернется.

Именно поэтому сейчас сборы воспринимались легко. Сейчас будущее не пугало.

Проблема скорее была в другом — слишком не терпелось. С Боем увидеться. С Костей опять.

Теперь и представить сложно было, как она умудрилась месяц без него протянуть. Потому что пара часов вот сейчас… И уже на сердце невероятная тоска. И одно желание — чтобы снова оказался рядом.

Даже неважно — здесь или там.

От мыслей о Костином доме больше не бросало в дрожь.

Агата знала, что сможет к нему привыкнуть. Это не будет элементарно, но в то же время — это вполне реально.

Если ему хочется, чтобы их семья жила там — она постарается. Для него, для малого, для себя.

Вообще стараться стоит, если знаешь, зачем ты это делаешь. И если ради тебя тоже стараются.

Агата знала, что обрести в этом мире место такой девочке, как она, которую еще в детстве выбросило на обочину, — очень сложно. А ей выпал невероятный шанс. И пусть страданий в ее жизни было много, пусть и из-за него эти самые страдания тоже были, но она не заточена на них. Она хочет другого. С ним это возможно. Поэтому лучше попробовать, чем жалеть, что не сделала этого.

Услышав, что в дверь звонят, Агата пошла навстречу, не в силах справиться с улыбкой.

Открыла Гавриле, заулыбалась сильнее, видя, что он практически сияет.

Смотрит лукаво, заходит, взглядом окидывает…

В его руках — новые цветочки. Пудровые розы в крафтовой бумаге…

Которые Гаврила протягивает, подмигивая…

— Костя Викторович просил в ножки супруге поклониться и презентовать. Заказывал сам. Я просто доставил…

С каждым новым словом Агата расцветала всё сильнее… И ей абсолютно не было, чего ответить.

Складывалось ложное впечатление, что изменение их с Костей настроения отразилось на всём мире. Даже солнце стало светить ярче. Гаврила стал довольней. Цветочки… Красивее…

— Я в воду поставлю… Ненадолго хотя бы…

Агата развернулась, говоря себе под нос, понесла букет на кухню, а Гаврила тем временем прошел в спальню, чтобы оценить масштабы переезда.

Вещей было не то, чтобы много. Несколько сумок и одна коробка, которую Гаврила мог спокойно снести сам. Вероятно, это его удивило.

Он зашел следом почти сразу.

Остановился рядом, глядя на Агату, которая неотрывно на цветы. Улыбаясь, как дурочка…

Хотя, наверное, не «как»…

— Там записка…

Гаврила сказал негромко, Агата быстро посмотрела на него, а потом снова на них, краснея.

Она видела. Просто как-то… Неловко смотреть что ли… Но безумно любопытно.

Поэтому потянулась подрагивающими пальцами, достала такой же бумажный конверт, оттуда — записку, прочла…

«Любимой девочке от любящей скотины. Забыл вернуть».

Перевернула конверт, на ладонь выпало ее кольцо. То самое, которое она оставила в Костином доме. Обручальное.

Рассмеялась сначала, сжимая в кулаке символичный ободок, поднося записку к лицу, упирая острым углом в лоб… А потом расплакалась, когда Гаврила потянул на себя, обнял, прижимая к груди…

— Умница, сестренка. Ты огромная умница… Он сегодня светится…

И позволяя себе абсолютно неуместную, но отчего-то такую важную для Агаты похвалу…

Глава 16

— Если ты куда-то спешишь — со мной идти не обязательно…

Агата сказала спокойно, внимательно глядя на профиль Кости.

Который сначала еще несколько секунд сверлит взглядом экран телефона, на котором резко перестал что-то тыкать, потом поворачивает голову, хмурится, смотрит в ответ, кивает, типа: «не понял, поясни»…

И Агате ничего не остается, как вздохнуть, настроиться…

— Ты злишься. Это видно. Скулы двигаются всю дорогу. Молчишь. Мне не нужно от тебя геройство. Не хочешь идти со мной — без проблем. Только попроси Гаврилу подъехать. Я подожду его возле клиники…

Агата хотела, чтобы ее голос звучал спокойно и убедительно. Потому что отчасти это была чистая правда. Ей не нужно было от Кости, чтобы он исполнял роль образцового мужа и отца, которым вряд ли смог бы стать. Но немного обидно, конечно, было.

Она не просила, чтобы Гордеев её сопровождал на плановый прием у врача. Он сам настоял. Вчера настоял, а сегодня…

Всё утро и всю же дорогу, которую они провели в тишине на заднем сиденье Мерса, был откровенно злым, молчаливым, раздраженным.

Ничего лишнего себе не позволял, но Агата всё равно чувствовала себя будто виноватой. Заставившей, что ли…

А ей это сто лет не нужно.

Ни его насиловать, ни собственный дискомфорт повышать.

С Гаврилой они отлично справлялись. Могли бы и дальше без Кости. В этом — спокойно могли бы.

Переваривая сказанное Агатой, Костя несколько секунд смотрел на неё с легким прищуром. Потом снова голову повернул, уставился в телефон…

Заблокировал, закрыл глаза, выдохнул, отложил трубку на диван, потянулся к её рукам, которые разглаживали несуществующие складки на блузке… Сжал с силой…

— Агат…

Обратился, явно ожидая, что она сначала на него посмотрит, а уж потом он что-то скажет. Но ей внезапно захотелось почему-то в окно…

— Агат…

Костя повторил, она вздохнула…

— Кость, ну правда… Не думай, я не планирую устраивать трагедию на ровном месте. Если тебе нужно куда-то в другое место ехать — езжай.

— Всё сказала? — Агата почему-то ждала, что он отреагирует иначе. К примеру: «ну ок, сейчас Гаврилу наберу», но он ответил вопросом. Достаточно неожиданным, чтобы Агата повернула голову, снова посмотрела.

Скулы по-прежнему двигались. Глаза по-прежнему были цепкими. Сам он — по-прежнему напряженным. И даже если хотелось бы себя убедить, что ошиблась — нет. Нифига. Он правда злится. А им с Максом это только вредит.

— Всё сказала…

Агата произнесла тихо, Костя кивнул.

— Отлично. Тогда дальше сиди-молчи. Я не злюсь. На тебя так точно. Разве что вот сейчас. Потому что задрала уже тыкать мне Гаврилой, честно… Это мой ребенок или как? Че я должен какому-то мужику тебя из рук в руки передавать постоянно по твоему мнению?

Агате сложно было одновременно «сидеть-молчать» и отвечать на явно адресованные ей вопросы. Еще немного стыдно, потому что Костя вычитывал, явно не стесняясь того, что они как бы не одни и разговор слышит посторонний человек — водитель…

Но растерянность и легкий стыд меркли перед неизвестно откуда взявшимся желанием улыбнуться…

Костя увидел, что губы Агаты растягиваются, а сама она опускает взгляд… Притормозил немного с наездами, сделал паузу, выдохнул, погладил большим пальцем её ладошку…

— В общем, я волнуюсь, Агата.

Сказал уже тише и спокойней. А когда их глаза встретились, Агата поняла, что не юлит. Действительно волнуется…

— Я тебе говорила, что всё нормально.

Агата произнесла то, что повторяла уже не раз и не два, а в ответ получила только долгий задумчивый, полный сомнений и даже может страха, взгляд.

И это понятно. И это справедливо даже, наверное.

То, что он боится, чувствует ответственность, вину.

Но Агате не хотелось, чтобы Костя жрал себя там, где им, кажется, повезло.

Когда она попала на свой первый прием, чувствовала, наверное, то же самое. Видела, что врач, которого нашел ей Гаврила, очень недоволен.

Слышала, как женщина-гинеколог практически орала на мужчину в своем кабинете, пока Агата приводила себя в порядок за соседней дверью в смотровой.

На нее орать было нельзя, это понятно. Ей было сказано, что нужно наблюдаться, нельзя нервничать, нужно хорошо питаться и много отдыхать.

А вот Гавриле досталось… За худобу. За шуганость. За эмоциональную нестабильность. И за то, что со всем этим букетом явились только на пятнадцатой неделе.

Он сначала выслушал, и только потом уточнил, что папашка не он, но он обязательно всё папашке передаст, в ответ на что получил многозначительное «прекрасно»…

Узнай Лидия Павловна (а звали врача так), как Агата провела большую половину срока, в каком состоянии находилась, она бы просто грохнула Гаврилу, вероятно. Но он стойко всё выдержал. Дал проораться, дождался конструктива, пообещал следовать.

Когда Агата вышла, с ней гинеколог разговаривала уже сдержано. Не ласково, явно борясь с желанием точно так же почехвостить, но спокойней и обнадеживающе.

Становиться на учет нужно раньше. Безалаберность в этом вопросе часто вылезает боком. Но по состоянию на тот момент, всё казалось врачу в пределах допустимой нормы.

Естественно, она ничего не бросалась обещать, но и не пугала лишний раз. Пропускать приемы нельзя. Витамины принимать обязательно. Анализы сдавать все без разговоров. Врачей пройти.

Это было эмоционально сложно, но Агата запретила себе искать оправдания и отмазки. Вслед за нежеланием в ней развилось чувство ответственности перед ребенком. Данностью стало то, что сейчас она не просто травмированная девка с кучей загонов, а «обслуживающая компания» для будущего человека. И если она похерит хоть какую-то из своих обязанностей — в жизни себе не простит. А может и он не простит. С этим существовать будет еще сложнее, чем сейчас, поэтому Агата включила режим максимально прилежной беременной. Не столько из-за сертиментальной привязанности, которая если и развивалась, то очень постепенно и практически незаметно, а в первую очередь именно из-за абсолютно рациональной ответственности.

Ей пришлось в экспресс-режиме училась абстрагироваться от тревожных мыслей. Если нужно было — просто делала. На похвалу от Лидии Павловны Агата не надеялась. Но даже за прохладный нейтралитет была благодарна. Потому что он не казался враждебным. Было понятно: женщина — профессионал своего дела, и они, в принципе, за одно…

Сегодня у Агаты по плану было УЗИ. Когда Костя узнал — сообщил, что едут они вдвоем.

Агата пожала плечами, принимая. Но раньше как-то не думала, что он будет бояться, а получается…

Костя вздохнул, опустил голову, мотнул ею, потом снова посмотрел на жену…

— Я же не придурок, Агата. Сегодня нормально — завтра нет. Пока не родишь здорового, я вряд ли успокоюсь…

Пусть сказано было совсем не весело, да и правдиво, это почему-то вызвало у Агаты новую улыбку.

Она потянулась к Костиной щеке свободной рукой, погладила…

— Ты и потом не успокоишься. Но я здорового рожу. Обещаю.

Конечно же, не могла быть уверенной. Конечно же, брала на себя слишком много. Но ей казалось, что она готова взять на себя ещё и эту ответственность — и перед Костей, и перед малым.

Когда автомобиль подъехал к медицинскому центру, Костя вышел первым, обогнул автомобиль, открыл дверь ей, выставил ладонь, как когда-то, дождался, пока Агата вложит свою и выйдет.

Абсолютно спокойно воспринял, что она вцепилась очень сильно, что к боку прижалась.

Костя шел, глядя перед собой за двоих. Агата больше под ноги.

Понятно было, что сам факт беременности поставил её в условия, когда возвращаться в реальный мир с реальными людьми уже просто необходимо. Поэтому пусть опция «закрыть нафиг клинику и устроить ей личный прием в опустевшей» продолжала существовать, но Агата от нее сознательно отказалась. Училась жить. Это было привычно сложно. Это было уже необходимо.

Когда они с Костей поднимались по лестнице ведущей к парадному входу, Агату ослепила неожиданная вспышка. Она споткнулась, но удержалась благодаря поддержке мужа.

Который с прищуром глянул туда, откуда вспышка исходила…

Агата заметила, что лицо закаменело, желваки снова заходили…

Он открыл дверь, пропуская Агату вперед, потом снова взял за руку, а другой кого-то набрал…

Оказалось, Гаврилу…

— Нас снимают, Гаврила. Вели, наверное, от поселка. Мне это нахер не сдалось… Узнай, кто, заставь удалить фотки.

Костя произнес, ответ Гаврилы смазался, Агата его не услышала.

— Реши, в общем.

Костя отдал приказ, скинул. Сжал ее ладонь сильнее, а потом снова ласково погладил.

— Нам вообще куда подойти? — спросил уже у Агаты. Куда более легким тоном, чем тот, каким разговаривал с Гаврилой. Окинул просторный холл взглядом, самостоятельно прижимая Агату к себе плотнее, хотя людей тут не было. Только администратор на рецепции.

Они приехали чуть раньше открытия. Эта была инициатива Кости, у которого ну просто нереально плотный график. Это же был допустимый компромисс.

— Сто первый кабинет. Нас там ждут…

Агата сказала, Костя кивнул по-деловому, снова потянул наугад, но, к счастью, в нужном направлении, чем заставил чуть отстающую девушку поймать себя на мысли, что даже здесь ей можно расслабиться и положиться…

Костя ведь рядом.

* * *

— Мальчик. Это мальчик.

Врач произнесла, глядя на экран, вжимая датчик в живот Агаты чуть сильнее и под новым углом.

Костя, курсировавший всё это время по кабинету (не мог собраться и быть совершенно спокойным — ему требовались действия) застыл, оглянулся, встретился взглядом с Агатой…

Которая улыбнулась…

И он тоже улыбнулся.

Вернулся к кушетке, с прищуром уставился на экран, будто не то, чтобы сильно доверяя специалисту, предпочитая убедиться самостоятельно…

Но Костя там при всем желании ничего не разобрал бы, это было понятно. Нечего стараться…

Вероятно, именно так рассудила и Лидия Павловна, потому что будто специально… А может и не будто, отняла датчик от кожи, поставила на держатель, протянула Агате несколько салфеток, начала стягивать перчатки, как бы давая понять, что осмотр окончен, можно поправлять одежду…

Пока Агата занималась этим, а Костя продолжал смотреть на застывшее на экране изображение, врач встала, сложила руки на груди, резюмировала, глядя на будущего отца:

— Хромосомных патологий нет. Анатомическая структура плода в норме… Простите, что пальчики вместе не посчитали, я так понимаю, вы человек занятой, вам скорее всего некогда…

Агата вскинула взгляд на врача, после чего быстро перевела его на Костю…

Они друг другу не понравились.

Наверное, это закономерно. Но плохо. Потому что Костя злится… С ним нельзя так разговаривать… Это по взгляду читается…

Но дело в том, что Лидия Павловна — не дура. И прекрасно понимает, что ей можно… Понимает и пользуется.

А Агата… Ей просто некомфортно из-за этого. И ни разу не приятно. Вид Гордеева, которого задевают, не доставляет удовольствия…

Напоминая себе, что сейчас они уйдут и всё будет хорошо, Агата бросила салфетки в корзину, продолжила оправлять одежду, пытаясь справиться с легкой улыбкой. Потому что «это мальчик». Потому что без патологий и отклонений. Потому что пальчики они тоже посчитают. В следующий раз, когда эти двое намеряются яйцами…

— Скажите, пожалуйста, мне секс разрешен?

Не испытывая ни намека на неловкость, Агата задала вопрос, поднимая взгляд на врача. Раньше не спрашивала, но и половой покой ей никто не прописывал. А теперь…

Понятно было, что Костя пальцем не тронет, пока врач не разрешит. В этом плане он был прямо-таки принципиален.

Потому что они уже почти неделю ночуют в одной кровати, но Гордеев ни сам не лезет, ни ей хотя бы просто помочь пар спустить не дает. Типа наказывает себя что ли… Себя, а заодно и её.

Чтобы прекратить этот благородный порыв глупости, Агата решила прояснить на приеме. Чтобы при нём. Чтобы от врача услышал и, если хочет, уточнил нюансы.

Задала вопрос, ждала спокойно, выдерживая прямой, немного скептический взгляд доктора, и передающееся напряжение Кости, который стоит чуть ближе к гинекологу, а смотрит скорее всего вообще в стенку. И ему сейчас явно неловко. Сплошняком стрессы…

— Без фанатизма и экспериментов. Экспериментировать будешь, как родишь и восстановишься. Если чувствуешь дискомфорт — сообщаешь, прекращаешь. Ну и только если уверена в половом партнере. Венерические тебе сейчас ни к чему.

Лидия произнесла будто бы по-деловому, но посыл был понятен. Агате даже обидно стало за Костю, хоть это вроде как и не в её огород был камень…

А Косте… Не обидно, но зло. Потому что он выдохнул шумно, выровнялся, будто вырос немного, сложил руки на груди так же, как были сложены у женщины…

— Агат, за дверью подожди, пожалуйста. Минуту.

Мужчина попросил, Лидия хмыкнула…

Агата же замерла, вдруг растерявшись.

Выходить и оставлять их вдвоем ей не хотелось. Она знала, что сейчас скорее всего будет скандал, который закончится поиском нового врача, а этим — новой работы. Потому что Костя — психованный. А Лидия Павловна — по-циничному борзая. Но Агате это сто лет не нужно. Она привыкла. Ей кажется, что врача Гаврила нашел хорошего. Она даже доверяет уже немного…

— Кость…

Агата попыталась обратиться, но тщетно. Костя глянул быстро на неё, потом на дверь кивнул. Мол, вперед…

— Мне взять надо…

Агата попыталась ещё раз, но Костя был безапелляционен — проигнорировал вздох и недосказанную просьбу…

И пусть можно было встать в позу, но Агата только головой покачала, посмотрела на врача, сказала тихое: «спасибо, мне в следующий раз…».

— Две недели гуляешь, следишь за самочувствием, не стрессуешь, не нервничаешь, бережешь себя… Если чувствуешь что-то не то — сначала звонишь, потом приезжаешь.

Лидия перечислила, глядя при этом по-прежнему на Костю, напрочь игнорируя тот факт, что Агата кивала в ответ на каждое «не»…

— Кость…

Дальше она еще раз попыталась привлечь внимание мужа, который на сей раз даже голову не повернул.

Вздохнула, пошла к двери…

Знала, что могла бы оставить щель, но слушать, как Костя с Лидией будут разговаривать, не хотелось.

Она должна избегать стрессов.

Вероятно, двое яйцемеров ждали, пока Агата выйдет. Потому что тут же орать друг на друга не бросились.

* * *

— Говорите…

Костя приподнял подбородок, глядя на женщину, которая всячески демонстрировала свое отношение лично к нему.

Наглую и неоправданно самоуверенную.

Потому что считает, что имеет право пользоваться «служебным положением» человека, от которого он зависим…

Прямо как сам Костя Гордеев делает с другими людьми… Но почему-то не терпит по отношению к себе.

По словам Гаврилы — врач это хороший. Лучший даже.

Судя по реакции Агаты — ей эта грубая тетка нравится.

А он… К нервам добавилась еще и самая настоящая злость.

Потому что вот эта стерва явно готова все его сомнения и страхи, которые сам переживает, вывалить на него и прихлопнуть непобедимым чувством вины.

— Что тебе говорить? — а еще она явно не собирается даже вид делать, что испытывает минимальный пиетет в отношении клиента, который ей платит так, что она себе жилищные условия сможет улучшить после рождения Гордеевского мальчика…

— Суть претензий ко мне в чем? Озвучивайте…

Костя сказал, стерва снова хмыкнула…

Опустилась на стул, на котором сидела, пока водила по животу Агаты, некоторое время смотрела перед собой — получается, что в окно, потом повернула голову, снова на Костю глянула, хмыкнула, прошлась от бедер до макушки.

— Что с лицом у девочки? Ты над ней издеваешься что ли?

Сказано было более чем твердо и грубо. Наверное, обидно даже, но Костя не психанул. Странно, но не психанул.

Сжал челюсти, голову опустил, покачал ею… Хмыкнул, снова поднял…

— Я смешное что-то сказала? Думаешь, я таких, как ты, не видела? Садисты долбанутые. Издеваются сначала, а потом откупаются. А дуры-девки и ведутся. Она шуганая. Нервная. Если бы я хоть раз еще синяк увидела или порез какой-то — я бы к тебе ее не отпустила. И мне всё равно, кто ты и сколько у тебя денег…

Редкий мужчина позволял себе говорить ему такое и так, как эта женщина. И это, пожалуй, достойно было уважения. Тем более, что она же правда знает, и кто, и сколько денег. И защищает… Его Агату. Похер, что от него же. Важно, что Агату…

— Снизошел, главное… На осмотр явился… Какому-то мужику левому поручил возить. Она у тебя вообще кто? Жена или овца безмовлная? Не стыдно? Думал, я буду умиляться и подыгрывать?

— Мне не надо подыгрывать, Лидия… Павловна…

Костя перебил, глядя сначала в глаза, а потом на бейдж с именем.

— Я — не садист. Агата — моя жена. Хотите узнать, что с лицом — сами спросите. Она вам вроде как доверяет, расскажет может.

— Версию, согласованную с мужем? — сказано было пренебрежительно, конечно же.

— Нет. Правду. Вы не лезьте в нашу семью, мы сами разберемся. Не хотите вести беременность — скажите, мы найдем другого врача. Но не надо ей говно в уши лить, ясно?

— Ты будешь лить, да? Я тебе раз скажу, и больше повторять не стану…

— Нет, это я вам раз скажу и больше повторять не стану… Я перед Агатой виноват, но я ее пальцем никогда не тронул, и другим не дам. У нее проблемы, вы сами их видите. Она боится людей, ей сложно сходиться с новыми. С вами она вроде бы сошлась, только поэтому я сейчас разговариваю тоже с вами, а не договариваюсь с вашим начальством, чтобы вас уволили к херам за клиенто, сука, ориентированность. Если вы сделаете всё от себя зависящее, чтобы и с Агатой, и с малым всё было хорошо — я вам сумму утрою. Считайте меня хоть мудаком, хоть кем-угодно. Мне посрать. Просто сделайте так, чтобы всё у нас было нормально. А если там какие-то проблемы, то скажите об этом мне. Честно скажите. Лучше сейчас. Ей не надо говорить, она будет волноваться.

Вероятно, врач ожидала услышать от Кости что-то другое. Потому что и взгляд поменялся, и тон тоже…

— По состоянию на сейчас всё правда хорошо. Она молодая. Здоровая. Должна справиться. Ничего обещать и гарантировать я не могу. Никто не может, разве что богу приплати или случаю. Во что веришь. Но ей нужен покой. Я давно не видела таких нервных беременных. Она была как без кожи, когда пришла. Её тронуть нельзя было — дергалась. Я знаю, кто так ведет себя…

Костя закрыл на секунду глаза, выдыхая. Он и сам понимал, как со стороны выглядит… И поэтому тоже особо не злился. Просто выяснить хотел.

— Я не бью Агату.

Сказал спокойно, глядя честно в глаза врачу. Не отводил свой взгляд, пока та не кивнула.

Вероятно, ответ принят.

— К психологу запишитесь. Можно уже сейчас. Не вижу смысла откладывать. Её реакции ненормальны. И помните… — И обращение снова вернулось к уважительному «вы». — Чем меньше нервничаем… Она и я… Тем выше шансы, что мы исполним ваше желание, Константин. Так что до встречи. Всегда рада видеть ответственного отца.

Принимая заключение, Костя кивнул.

Дождался, пока ему дадут документы, которые скорее всего должны были достаться Агате, попрощался.

Когда вышел, конечно же, застал Агату, которая практически прилипла к двери.

Стояла бы на миллиметр ближе — получила бы по носу, когда он открывал.

А так только отступила, подняла на него взволнованный, вопрошающий взгляд…

Послушно взяла папку, которую Костя вручил, позволила снова взять себя за руку и повести по коридору в обратную сторону к фойе. Чтобы оттуда к машине.

Подальше от места, которое потихоньку начало оживать.

Костя поймал себя на том, что сходу взялся исполнять наставление стервы. Наверное, видевшей жизнь и многое знавшей стервы.

— Кость… — Агата обратилась тихо, Костя затормозил, оглянулся, потому что сам шел чуть впереди, она чуть же отставала… Увидел всё те же сомнения и тот же вопрос… — Мне она нравится. Пожалуйста, не психуй.

Вероятно, Агата боялась, что он потребует сменить врача, не проявившего к нему должного уважения. Он же в очередной чертов раз выдохнул, приблизился к лицу Агаты, прижался к ее губам сначала, потом потянулся к щеке, по шраму скользнул…

Она уже сто раз могла его убрать, но теперь на пути новая проблема — уже только после родов. Да и то, если захочет, потому что она будто бы и сама стала обращать на него внимание куда реже. Наверное, это даже можно было бы записать в череду собственных побед, если с другой стороны не было бы списка проебов длиной в трассу международного соединения.

— Все хорошо, Замочек. Нравится — ходим к ней. Я не против. Мне-то что… Секс разрешили, я доволен.

Костя подмигнул, улыбнулся будто бы легко, заталкивая все свои переживания куда поглубже. Потому что Агате они не нужны. Агате нужно видеть легкого раздолбая. Уверенного. В себе, в них, в будущем. Создать эту уверенность — его долг.

Реагируя на его ответ, Агата улыбнулась так же широко. Облегченно. Потянулась к шее, обняла, немного повисая… Прижалась губами к щеке…

— Спасибо. Здесь снимки есть, не волнуйся, я тебе сама потом покажу, что к чему…

— Договорились, — обещание Агаты разлилось теплом у Кости по груди… Он закрыл глаза, провел по её спине несколько раз, потом снова выпрямился, развернулся, потянул за собой.

— Но вообще сука такая, конечно… — Уже подходя к машине не сдержался, открыл дверь, сказал тихо, получил от Агаты тычок в бок и осуждающий взгляд, улыбнулся снова… — Я должен был это сказать…

Дождался, пока Агата сядет, слышал, что она облегченно выдыхает… Обошел машину, опустился рядом с женой.

Машина тронулась, Агата придвинулась, оплела своей рукой его руку, прижалась виском к его плечу…

Снова ехали в тишине… Но уже без того напряжения.

Агата водила по обратной стороне ладони Кости, с его кольцом играла, а он смотрел перед собой, думая о том, что на самом-то деле… Их же пронесло. Всё могло быть куда хуже, но их, кажется, действительно пронесло.

Глава 17

Костя был в офисе даже чуть раньше, чем рассчитывал.

Агата Станиславовна Гордеева с барского плеча оказала услугу — закинула мужа на работу прежде, чем машина с водителем отвезет её обратно загород. Щедрая женщина. Повезло ему с женой…

Улыбаясь своим мыслям, Костя прошел до приемной, увидел стоявшего у стойки и замолаживавшего ассистентку Гаврилу, бровь вздернул, наслаждаясь тем, что ассистентка замирает — понятия не имеет, чего можно ждать от Гордеева, а Гаврила окидывает то ли друга, то ли шефа ироничным взглядом…

Явно прекрасно понимая, какое удовольствие от общения со Стервой Павловной он сегодня испытал…

— Времени мало, быстро давай…

Только долго играть в гляделки они не могли.

Поэтому Костя перевел взгляд, направился в сторону кабинета.

Гаврила к нему присоединился.

Вместе зашли.

Костя первым делом налил себе воды, осушил залпом. Ещё раз налил…

Походу нервничал так, что аж в горле пересохло.

Гаврила же, находившийся судя по всему в неплохом настроении сегодня, опустил на стол Кости очередную папочку, на кресло не садился. Остался стоять у стола, ожидая.

Пока Костя обойдет, возьмет в руки, тоже не спеша умащивать задницу… Бессмысленно. У них есть минут десять, дальше ему снова ехать. А надо ещё, чтобы другую корпоративную тачку подняли с парковки.

— Где ты эту чувырлу нашел? — Костя пролистывал папку, пытаясь вникнуть, но спокойно воспринимая, что получается так себе.

Гаврила же с усмешкой смотрел на него.

Дождался, пока Костя отвлечется, вскинет взгляд, бровь приподнимет вопросительно…

Расплылся в самодовольной гаденькой улыбочке…

Видит Бог, он очень хотел, чтобы между Гордеевым и врачихой произошла очная ставка. Очень-очень-очень хотел. Жалел только, что сам свидетелем не стал.

— Понравилась? — реагируя на вопрос, Костя глянул уже скептически…

— Да пиздец как. Только в задницу не поцеловала, а так-то само благодушие…

Костя произнес, захлопывая папку, в которой всё равно ни черта не понял. А Гаврила откровенно заржал, закрывая глаза рукой и качая головой…

Да уж, поцелуи в задницу Гордеев пока явно не заработал… Удивительно, что что-то другое не вогнала туда же. Отчаянная женщина. Сложная. Но крутая. Гавриле понравилась. С мозгами. И чувствовать умеет. Пофиг, что соплями не исходит. Это-то как раз необязательно…

— Я рад, что угодил… — Отсмеявшись, Гаврила кивнул, сложив руки на груди, спокойно выдержал новый Костин скептический взгляд. — Она к Агате хорошо, ты не думай…

— Я заметил. Агату она устраивает. Значит, меня тоже. Только ты мне гарантируй, что все ее приветы ограничиваются вот такими закидонами. Я неадеквата к Агате не подпущу…

Звучало вроде как грубо, но тепло даже для Гаврилы. Его улыбка из ёрнической стала даже немного теплой. Преображения в Косте ему нравились.

— Она нормальная. Грубая, но профессиональная. Мне Поля ее такой и описывала.

— Поля…

Костя уловил, замер на секунду, глядя вниз — на стол, а потом повернул голову, чтобы посмотреть уже на Гаврилу. У которого на губах еще улыбка, но в глазах уже не то, чтобы очень…

— Как она? — говоря честно, Костя не испытывал мук совести и особых переживаний на ее счет. Просто сейчас она была для него чуть менее безразличной, чем раньше. Не потому, что что-то изменилось в ней или в ситуации. Просто в нем. Врубили кнопку «чувствовать». В основном — Агату, но и другим немного осталось. В частности, Гавриле, который правда ведь сделал для них больше, чем любой другой человек.

Сполна вернул Косте долг.

Когда-то Костя спас Гаврилу, Гаврила отблагодарил его, сохранив Гордееву сына. А значит они снова связаны навечно. Еще крепче. Теперь обоюдной преданностью.

— Не спрашивай…

Костя готов был к тому, что в ответ получит: «хуево», но, похоже, ещё хуже. Потому что даже говорить Гаврила не захотел.

Отмахнулся, отвернулся на пару секунд. Смотрел в сторону окна, собирался. Сжимал челюсти, кулаки, в итоге закрыл глаза и длинно выдохнул. Вроде как взял себя в руки, снова посмотрел на Костю.

— Поля сказала, что все ее рожавшие подруги прошли через Палну. Языком не треплет во все стороны. Работу свою знает. Деньги отрабатывает. Говорят, нескольких прям спасла. Внимательная. Короче, оно того стоит. Лучше от такой выслушать, чем другой довериться и проворонить дитя.

Костя выслушал внимательно. Костя кивнул.

Он был согласен.

— Что за папка? — кивнул на отложенную недавно, снова взял в руки, вытянул, передавая Гавриле. Тот взял, сам пролистал, будто это требовалось, но потом закрыл, скрутил в тубус, по бедру шибанул несколько раз…

— Навел я справки, в общем…

— О чем?

— О том, что ты рассказывал… — Костя нахмурился, не понимая… — Агата. Банк…

А потом кивнул, принимая.

Несколько недель Костя варился в размышлениях самостоятельно. История Агаты звучала до неправдоподобного стрёмно. Даже для него, мальчика, который в жизни видел правда всякое. Но двенадцатилетняя девочка с трупами и долбоебом, который держит ее на мушке — это как-то слишком…

Посвящать посторонних в то, что она доверила ему, не хотелось. Нужно ли копаться и выяснять — Костя не знал. Чуйка кричала, что да… Копать нужно до основания, пока лопата не сломается, а потом руками. Разум, что не стоит… Агата не скажет спасибо, что вот так потешил свое самолюбие, удовлетворил интерес. Ведь для понимания ее особенностей информации и так более чем достаточно, так зачем это всё ворошить?

Но с каждым днем у Кости становилось все больше вопросов, логичных ответов на которые он сам не находил. В итоге это вылилось в разговор с Гаврилой и просьбу к нему же выяснить поскорей.

Обоим безумно странным показалось, что о таком масштабном происшествии почти не нашлось инфы.

В итоге же…

— Ты знаешь, что там был Вышинский-младший?

— Где там?

Гаврила спросил, глядя на Костю с прищуром, тот же ответил вопросом, хмурясь, не до конца понимая…

— В банке, Кость. Не тупи. Сына Вышинского грохнули там в банке. Где твоя Агата выжила. Он там тоже был.

Гаврила произнес максимально акцентировано и раздельно. Так, будто это не только до Кости дойти должно было, но и до него.

— Да ну, бред…

В первую очередь потому, что первой реакцией самого Гаврилы была такая же.

— Не бред, Кость…

— Откуда инфа? Вышинский сказал, что его сын погиб из-за несчастного случая. Захват заложников — это не несчастный случай, Гаврила.

Костя и сам не сказал бы, откуда вдруг раздражение. Но после первого удивления голову подняло именно оно.

— Ты думаешь, я бы пришел к тебе и что-то говорил, лично не проверив?

В ответ на свое, Костя получил такое же ответное. Они недолго смотрели друг на друга, а потом Костя отвернулся, выдохнул, произнес тихое: «бред немного», отошел к окну.

— Мы и на кладбище ездили, Кость… Нашли могилы. Их чуть ли не в ряд похоронили всех. Ну и Вышинского… Самая пышная, конечно же. Дата та же, что у матери Агаты.

Костя обернулся, глянул холодно, потом снова в окно… Гаврила его понимал. Сказать особо нечего. Надо подумать.

— Почему информации нет? В чем прикол? Что там случилось ясно?

— Там тупо терли. Я уверен, сам Вышинский дал поручение. Не знаю, может не хотел, чтобы сына полоскали. Может жена попросила… Она вроде в психушке отлежала немножечко после случившегося. Но подтерли всё почти. Люди не говорят. Кто вообще ничего не знает, кто отдаленно слышал. Такое впечатление, что это не отделение в центре города было, а какой-то сарай в селе на окраине, в котором пьяная поножовщина и все всех…

Гаврила видел, что Костя кривится, опускает голову и взгляд, смотрит под ноги…

Почему так реагирует — было понятно.

Это для Гаврилы — будто страшная сказочка, а для Кости — часть её жизни. Поэтому решил, что дальше без художественных приемов и сравнений.

— Один придурок где-то добыл пару пушек, зашел, сходу начал расстреливать. Там много странного. Тревожную кнопку должны были сразу жать. Группа должна была быть моментально. Он какой-то нарик был. Что там его положить-то? А там всё через жопу делалось. За пять часов он всех расстрелял, кроме Агаты твоей… Может еще и поэтому терли. Это была адово жопная операция, Кость. Даже школьник ее адекватней организовал бы. Штурмом брали, когда их там было уже двое. Его положили в процессе. Дичь просто. Он тоже похоронен на том кладбище. Молодой пацан был. Идиот какой-то.

Костя выслушал, чувствуя, что волосы на руках неприятно шевелятся. И во все же, блин, верится. И что операция жопная. И что терли потом, чтобы честь мундира защитить. Только непонятно, как Вышинский позволил затереть… Губер, чьего сына там грохнули…

Костя бы сам всех у стены поставил и расстрелял.

— А с организаторами операции потом что было?

— Громко головы не летели. Многих, как бисер, рассыпало переводами. С глаз долой — из сердца вон.

Рассказ Гаврилы почти идеально наложился на то, чем делилась однажды Замочек. За исключением одного нюанса.

— Агата говорила, их двое было…

Костя произнес, снова глядя на Гаврилу. Тот же открыл рот, явно собираясь возразить. Потом задумался, глядя на папку, которой по-прежнему постукивал по бедру, дальше снова на Костю…

— Она малая была, Кость. Ты только подумай, что у неё с мозгами в этот момент происходило… Там взрослый мужик с ума сошел бы, а она… Наверное, как могла, так и запомнила. Он там был один. Из того, с чем я ознакомился, один.

— А Вышинский что там делал? Тоже за коммуналку платил?

— Доллары, блять, покупал. Я откуда знаю, Кость? Я и так на британский флаг порвался, чтобы выяснить то, что выяснил. Ты думаешь, мне делать больше нечего, только фантазировать?

Гаврила психанул, отбросил папку, подошел не к креслу даже, к дивану, опустился на него, протягивая ноги и запрокидывая голову…

Закрыл глаза опять, дышал так, что ноздри раздувались…

— В чем проблема?

Очевидно не потому, что Костя посмел задавать вопросы. Очевидно по какой-то личной причине…

Гаврила не отреагировал. Не меньше минуты молчали. Потом открыл глаза, посмотрел на Костю…

— Он на неё руку поднимает. На эту дуру принципиальную. А ей как пох, Кость. Плечами пожимает. Мол, ну и что? Заслужила. Эта дура на себе крест поставила. А мне что делать с этим всем? Что мне, блять, делать? Я еду в этот Мухосранск, голова пухнет и так, возвращаюсь, под подъездом её караулю, выходит… В очках, сука. Говорю, сними… Убегает. Я не гребу, что мне делать, Костя. Не гребу. — Гаврила говорил, будто вколачивая. То, что давно, а может и всегда жило внутри. То, что он ни разу не позволил себе показать. Старался изо всех сил для них с Агатой. Держал лицо и выглядел всегда так, что не заподозришь, какая в душе буря. Для них находил — слова и решения — а сам, получается… Косте редко стыдно было, а сейчас вдруг стало. Только и стыд Гордеевский Гавриле не поможет. Его вопросы были риторическими. — А ты от меня хочешь, чтобы я узнал, что в отделении делал малой Вышинского… — поэтому он тут же вернулся к вроде как главной теме, по которой было, что обсудить.

Не как друзьям. Как начальнику и навеки обязанному подчиненному.

— Забери ты её оттуда. Потом разберешься…

Костя сказал, пусть и ясно было — это не обязательно. Просто он поступил бы так. Гаврила же хмыкнул только. Еще несколько секунд смотрел перед собой, потом мотнул головой, встал с дивана, посмотрел с усмешкой, склонив голову. Видно было — он взял себя в руки. Больше не повторится.

— Ты уже забрал. Чем закончилось — мы помним. Еле разобрались.

И пусть ирония была злой, а ответная ухмылка неуместной, но у Гаврилы с Костей своя адекватность и своя же уместность. Поэтому оба усмехнулись хищно, опуская головы…

— Я буду копать со своей стороны, Кость.

Гаврила заключил, получил от Кости кивок. Что значит это «со своей стороны» было понятно. Если тебя что-то смущает — поинтересуйся у жены. В то же время понятно, что без особой надобности интересоваться Костя не станет, а значит единственный источник информации — всё же Гаврила.

— Кстати…

Который направился к двери, но затормозил, уже взявшись за ручку, обернулся, нахмурился немного, потом на Костю глянул…

— Мне сама Агата совала фотку Вышинского и спрашивала, кто он и какое отношение имеет к тебе.

Костя удивился, глаза чуть увеличились, он застыл…

— Когда спрашивала?

Уточнил, чувствуя, что сраная чуйка снова о чем-то неприятно визжит…

— Когда у себя была.

— С чего вдруг?

— Не объяснила. Сказала, что просто знакомым показался. На приёме увидела. Я успокоил, что… Ну он же губером был. Да и в принципе лицо примелькаться могло, если она хоть какие-то новости листала…

— Она не интересуется политикой.

Костя парировал в порядке размышлений. Они обсуждали это еще давно, за семью замками, у Агаты свое отношение к государственности как таковой. Она не считает себя частью ни общества, ни государства. Она не пользуется его сервисами кроме тех, за которые платит. Она не ходит на выборы. Ей посрать, кто и как будет руководить страной, на территории которой она и ее квартирка случайно оказались. Она не забивает себе голову дерьмом, которое кажется ей ненужным.

Косте тогда слушать это было забавно, но интересно. Потому что ведь многие рассуждают так же, при этом совсем не обязательно такие же затворники. И отчасти этот нигилизм понятен. У него есть причины. Но и он сам порождает ряд последствий, которые скатывают уровень жизни в яму еще более глубокую.

Тогда они не стали в это углубляться. Не слишком уместная тема для мужика и девки, которые любят друг с другом потрахаться. А теперь… Политикой она не интересуется. А лицо Вышинского знает.

— В общем, я не знаю, Кость. Имей в виду просто.

— Буду, спасибо.

Гаврила кивнул, вышел из кабинета.

Костя достал из кармана телефон, проверяя время.

Те самые десять минут почти прошли. Надо двигаться дальше.

* * *

Дальше день шел по графику. Сумасшедшему, но привычному. Совсем отмахнуться от сомнений у Кости не получилось. Тот узел надо было распутывать. Чисто для себя, чтобы успокоиться. Но набрасываться с новыми расспросами на Агату с порога он не собирался.

Как-то больше думал о другом.

Освободился поздно.

Возвращаясь ночью в поселок, переваривал события, встречи, мысли, включил на телефоне запись одного из эфиров, но долго слушать себя же не смог. Это очень коробит с непривычки, хоть и полезно. Надо знать, что намолол, как сидел, как улыбался, чтобы сделать работу над ошибками.

Бабки и тёлки — электорат изменчивый. Да и мужчин разочаровывать нельзя.

Костя хмыкнул, вжал затылок в подголовник, дальше смотрел просто на лес. Выборы в конце марта. Времени предостаточно. У них всё развивается хорошо.

У них всё развивается.

А у оппонентов потихоньку падает, что не может не радовать. Всё же легко быть хорошим просто когда ты еще не успел разочаровать… Но такова правда жизни. Достигшему власти сложнее ее удержать, не прибегая к нечестным методам. Только кто к ним не прибегнет из тех, кто успел зачерпнуть ложкой?

Поэтому надеяться, что победа дастся легко, нельзя. Бой будет нечестным. Кровавым. Сложным. Но сейчас Костя чувствовал в себе еще больше сил и еще больше желания. Благодаря Агате он научился побеждать по-новому. Научился терпеть и добиваться.

Идя по дорожке от навеса к дому, Костя видел, что свет в спальне потушен. Впрочем, как и везде по дому.

Одно из условий Агаты, которые звучали скорее, как просьбы, было снять с персонала обязательство оставаться незаметными. Как она объяснила — так ей буде спокойней. Если так случилось, что в доме должны быть люди, она хочет знать, кто они, сколько их, как выглядят и что делают.

Это было несложно. Это было разумно. В конце концов, в доме живет теперь она. Костя, как всегда, больше ночует. Поэтому правила немного изменились.

Костя поднялся по ступенькам на террасу, открыл входную.

Прошел внутрь, разминая шею, расстегивая пиджак.

Раньше обязательно направился бы к бару или холодильнику, а теперь привычно уже сразу поближе к лестнице. Вскинуть взгляд, присмотреться, прислушаться…

И сам не сказал бы, каких звуков ждет. Очевидно ведь, что Агата спит. Но это понимание каждый раз разливалось медом по сердцу.

Ему просто невыносимо нравилась их обновленная реальность. Еще бы один маленький нюанс в неё. На постоянной основе. Двоим в удовольствие…

Сначала Костя услышал, как Бой перебирает лапами наверху, потом увидел, как пес спускается по лестнице.

Останавливается так, что в определенный момент Костино лицо и его морда оказываются на одном уровне…

Дальше дог делает ещё несколько шагов, будто сознательно понижаясь.

Тычется в раскрытую ему навстречу ладонь, голову подставляет…

— Что, там недоглаживают? Вы ж в десна целуетесь практически… — Костя водил по гладкой голове, спрашивая беззлобно, пусть и не очень ласково. Просто пёс оказался абсолютным каблуком. Наверное, ещё хуже, чем хозяин.

Стоило Агате вернуться — чуть разрыв сердца от счастья не получил.

Костя не видел момент встречи, но Агата рассказывала в таких порнушных подробностях, которые сам Гордеев может предпочел бы избежать. Про язык, скулеж, совместные катания по траве, слезы и сопли. Человеческий и собачьи. С другой стороны, чего еще стоило ждать от кастрата и беременной эмоционально нестабильной девки?

Будто услышав хозяйские размышления, Бой издал обиженное сразу за двоих «ммм», уворачиваясь, обходя Костю, направляясь к своему месту…

Обернулся на полпути, посмотрел вопросительно.

Мол, в чем твоя проблема, кусок идиота? Ты чего стоишь? Всё же, как договаривались. Тебя нет — она моя. Ты есть — я сваливаю.

Они практиковали эту схему вполне успешно. Косте она нравилась. Бой её терпел, хотя явно не был бы против в принципе исключить Гордеева из расписания своей вновь обретенной любимки. Но дело в том, что Гордеев, сука, не исключается…

Стряхнул руки, пошел вверх по лестнице.

Дверь в спальню была приоткрыта на щель, достаточную, чтобы дог просунул свои худые бока, но для Кости будет маловато. Пришлось открывать сильней, заходить, присматриваться.

Агата спала, держа в руке телефон. Косте стало немного стыдно, он скривился.

Сложно перестроиться, научиться самому думать, предупреждать там… Перезванивать…

А она пусть и нервничает, наверное, ждет, но не хочет быть навязчивой.

Вероятно, хотела, что он позвонит. Ждала и уснула.

А он…

Ну хоть приехал. И на том спасибо.

Пусть соблазн тут же разбудить был большим, Костя первым делом направился в ванную. Принял душ, освежился немного. Есть не хотел — одна из последних встреч прошла в ресторане. Сидя там же подумал, что надо как-то всё же вытащить Агату. Чисто для опыта. Попозже. Когда к дому попривыкнет. Когда свыкнется со всякими врачами и водителями. Когда может об охране договорятся. К психологу, опять же, запишутся…

Когда об этом сказал Гаврила, Костя отмахнулся. Когда повторила Стерва Павловна — задумался. Вполне допускал, что Агата и сама тоже думает. Ясно, что прошлый опыт к экспериментам не располагает, но а вдруг у них получится лучше?

Она же не принципиальная дура, она тоже хочет жить нормально, насколько это в ее случае возможно.

В их случае…

Когда Костя вышел из ванной, Агата продолжала спать, но уже по-новому.

К нему спиной отвернулась. Руки подложила под щеку, телефон остался невостребованным лежать на его половине.

Он приближался, не сдерживаясь от того, чтобы разглядывать ее так, как хочется — жадно и с ухмылкой.

Потому что малышка-то готовилась.

Она-то не просто так его ждала.

В скользком и кружевном. Задравшемся и бессмысленном.

А где-то с обеда и вообще дичь творила. Забрасывала личку «протоколами о намерениях». Фотками и обещаниями. Не угомонилась, пока Костя не пообещал забанить.

Обиделась походу. Забанила его. Ушла из сети.

Пришлось просить телефон у Гаврилы. Набирать и вносить легкие правки. Договариваться, в общем.

Агата оказалась снисходительной. Бан был снят.

Судя по всему, весь день предвкушала. Переволновалась. Уснула.

И можно не будить. Потому что вроде как без разницы — ночью или утром. Но так хочется, что скулы сводит. Поэтому Костя забрался на кровать сзади, отложил телефон, сначала просто бродил пальцами по плечу Агаты, усмехаясь каждый раз, когда она ведет им, как бы сбрасывая… Потом прижался к плечу же губами, скользя пальцами уже по предплечью, снимая с него, ведя по бедру, скатывая ткань повыше.

Дальше огладил голую попу, которая будто сама напрашивалась. Агата ее чуть выпятила, ей явно нравилось.

Костя придвинулся плотней, обнял, вжимаясь в ягодицы уже пахом, погладил пальцами живот, поцеловал в шею, чувствуя, что Агата приподнимает локоть, как бы подсказывая, что дальше лучше двигаться вверх… Впрочем он так и собирался.

Прошелся под тканью сорочки по ребрам, пощекотал кожу на груди сначала, потом ареолу обвел, сжал сосок, проходясь носом по шее до скулы, прикусывая там…

Знал, что будит. Радовался этому. И стону тихому из приоткрытых губ, и тому, что прогнулась сильнее, делая контакт еще более тесным и ощутимым…

— Привет…

Агата шепнула, явно проснувшись, поворачивая голову, не ожидая ответа, но с радостью позволяя ему нырнуть языком между ее губами, забрасывая руку куда-то назад, сжимая мужские волосы на затылке, приподнимая коленку, как только его рука, оставив грудь, скользнула вниз к белью.

Сначала через него гладит, потом уже под…

Там, где ощутимо влажно и горячо. Круговыми и скользящими. Чувствуя, что Агата с силой сжимает волосы и втягивает язык, раскрываясь сильнее…

И он принимает приглашение.

Ныряет в нее двумя пальцами, ловит новый стон, отрывается от губ, смотрит в лицо, чуть выходит и обратно. Под бельем не очень удобно, но ей явно многого и не надо. Выглядит так, будто кончит слишком быстро. И хочет этого с одной стороны, а с другой — нет.

Не так себе всё представляла, вероятно. Хотела бы забег на пару часов. После такого перерывала. И чтобы без экспериментов, как заповедала Стерва Пална, но в то же время чтобы долго и разнообразно. Зная Агату — сто пудов так. А тут… Просто от пальцев…

Которые отрываются, стягивают белье вниз, снова возвращаются к лобку, гладят, обводят, дразнят…

— Кость, пожалуйста…

Агата быстро не выдерживает. Распахивает глаза, смотрит на Костю, не стесняясь того, что он в этот момент ласкает снизу, с любопытством и усмешкой глядя на нее.

Тянется к его губам, разворачивается, распускает полотенце, тут же с силой сжимая ствол у основания, и ведет вверх…

Забрасывает ногу на его бедро, сама двигается ближе, задирая шелковую ночнушку до груди…

Позволяет ему оторваться только чтобы окончательно её снять, а потом послушно откидывается на спину, ногами обнимает мужской торс, прогибается в спине, подставляя губам грудь. По-особенному чувствительную, это он тоже уже понял.

Настолько, что он просто языком ведет, а Агата стонет и жмурится, елозя под ним…

Он же отрывается от одной вершины, прижимается губами к другой, обхватывает сосок, тянет… Видит, что Агата распахивает глаза, с её губ срывается длинное «ооо»… Ей хорошо… И Косте почему-то снова хочется улыбаться. Но вместо этого он продолжает ласкать грудь языком, а рукой снова скользит вниз, чтобы удвоить её удовольствие, но Агата тормозит, мотает головой, чуть ниже опускается, ловит взгляд…

— Я с тобой внутри хочу. Пожалуйста. Я сейчас долго не смогу. Так хочу тебя, что даже снится постоянно, Кость. Я очень хочу…

И пусть это абсолютно совпадает с его желаниями, пусть в их условиях и смешного-то тут ничего нет, но Костя все же улыбается…

Тянется к губам, целует, чувствуя, что Агата не теряет времени зря — проходится по длине члена, обводит по кругу у основания головки, вниз скользит ладонью, сжимает мошонку…

Пиздец как хочет того же… Просто пиздец…

Но сначала Костя шепчет:

— Наставления Стервы Палны помнишь?

— Помню…

Убеждается, что вроде как оговорили, накрывает её губы, забрасывает одно девичье бедро на бок повыше, вторым Агата снова обвивает его сама, снимает руку с члена, ведет по твердому мужскому животу, груди, царапая, цепляется в плечи…

— Мне кажется, я сейчас от одной мысли кончу…

Девушка произносит тихо, сразу же испуская стон и прикрывая глаза, когда чувствует просто давление головки на вход, а еще, что Костя скользит вверх-вниз, дразня будто…

Агата впивается ногтями в плечи, сжимает его бока бедрами, смотрит в глаза так, что понятно — он либо входит, либо умирает…

И наконец-то…

Первое движение Кости было очень долгим, тягучим будто. Медленно. Глубоко. На всю длину. До упора. Под звуки протяжного сладкого стона.

— Божечки…

Будь у Гордеева проблемы с оценкой мужской неподражаемости — вот сейчас Агата победила бы их любой из своих реакций. Но с Костей они работали не так. Не тешили, а заводили.

Он сделал такое же неспешное движение назад, а потом чуть быстрее в Агату, снова глядя в лицо. Расслабленное. С закрытыми глазами. Она по-эгоистичному хочет наслаждаться процессом максимально.

Костя целует в губы, Агата скользит по его бокам вниз ладонями, а потом впивается до боли в кожу на спине, чувствуя, что он начинает двигаться.

Не резко и не агрессивно.

Каждый раз глубоко, уверенно, в одном темпе. Так, что она будто идет по канату. Зачем-то идет, когда упади с него — быстрее захлебнулась бы в удовольствии. Но падать сразу действительно не хочется. На канате тоже хорошо.

Там ещё чувствуются его губа — чаще всего на её губах, но иногда сьезжающие на щеку, кусающие скулу (если она непроизвольно поворачивает голову) или подбородок — когда пытается запрокинуть.

Там ещё слышны её тихие стоны и его тяжелое дыхание, а ещё пусть редкие, но такие сладкие слова…

— Хорошо тебе?

Там он задает вопросы, а Агата только и может, что кивать, не желая пропустить ни секунду, ни намек на ощущение, когда он понемногу начинает ускорять движения и меняет угол проникновений. Совсем чуть-чуть, но для неё как-то по-особенному ощутимо…

На канате удерживаться становится сложнее. Да и желание делать это — всё меньше.

Хочется только то ли раскрыться сильнее, то ли наизнанку вывернуться. Хочется, чтобы он одновременно продолжал двигаться, целовать и тереться своей грудью о ее чувствительную до боли, втягивать его язык, смешивать слюну и дыхание, переходить от стонов к хныкам, терять терпение, шептать:

— Ещё… Пожалуйста… Очень хочу тебя…

Так, будто он не в ней.

Будто они сейчас не ближе некуда.

И пусть Агата сама не знает, о чем просит, но Костя как-то угадывает, а может просто чувствует, но с тем, как постепенно увеличивается амплитуда и сила движений, она становится все ближе к оргазму, который зарождается и начинает накатывать волнами синхронно с тем, как Костя раз за разом оказывается в ней.

Агата выгибается, испуская стыдный долгий стон, жмурится, до боли впиваясь в его кожу, чувствует сокращения внутри и вспышки счастья по всему телу. Неповторимое ощущение. По-особенному фееричное вот сейчас…

— Жива? — слышит вопрос с усмешкой, находит его взгляд, тянется к щеке, гладит, как бы благодаря… Облизывает пересохшие губы, позволяет в них же поцеловать…

— Спасибо. Я тебя обожаю…

Будь она в своем уме и трезвой памяти — смолчала бы. Но сейчас не смогла. Ей было слишком хорошо. Она слишком сильно об этом мечтала и слишком этого ждала. Костя же снова хмыкнул, прижался губами к её щеке, рот открыл, чтобы потом больно пройтись по коже зубами, шевелясь внизу, внезапно будто продлевая оргазм, который вроде как уже пережит…

— Кончать ты обожаешь, врушка.

И поверх нежности, слабости, сладости и легкости Костя добавляет желание смеяться, но это сложно сделать, потому что он — не волонтер, и без своего удовольствия с неё уже не слезет.

Сам забрасывает женское бедро еще выше, держит вес, чтобы не давить, отрывается от лица Агаты, но не взглядом. Взгляд наоборот фиксирует. Снова движется, но уже быстрее. Явно испытывая нетерпение, но все же стараясь себя контролировать… Скользит по её телу ладонью, сжимает грудь, снова тянется к лицу, накрывает губы…

Агата знает, что ему сейчас безумно хочется отпустить себя абсолютно. Оттрахать без оглядки на положение и собственные страхи что-то там нарушить. Но он расставляет приоритеты. И осторожничает.

Поэтому его путь длиннее. Поэтому вряд ли будет так же ярко, как бывало в их абсолютно бесшабашный период, но ей невыносимо хочется ему помочь.

Она подается навстречу, она снова разжигается, она подставляет тело, снова стонет и улыбается, потому что ей это нравится, а когда Костя протакливает язык между ее губами, делая три последних — уже неконтролируемых движение, до боли сжимая грудь, с какой-то неповторимой триумфальной благодарностью впитывает всё — его низкий стон в висок на выдохе, ощущение затвердевших мышц под пальцами и пульсирующее выплески спермы внутри.

Глава 18

Прижиматься ухом к груди Кости после секса — одно из любимых занятий Агаты. Больше она, пожалуй, действительно любила разве что кончать… Ну и самого Костю. Но второе — спорно.

Потому что он ведь — говнюк. Но когда гладит по плечу, когда изворачивается, чтобы поцеловать — в макушку или нос, когда говорит что-то язвительно-сладкое, Агате кажется, что он — самый лучший.

И ночь эту она смело готовилась записать в череду лучших.

Так ждала её, представляла, как всё будет, а получилось лучше, потому что в реальности, а не мечтах.

И Косте тоже понравилось. Об этом и спрашивать не надо было. Когда он доволен — это проявляется.

Целует. Гладит. Говорит там что-то. Добреет. Хороший такой сразу. И хочется всем телом вжаться в него, обнять руками и ногами. Зацеловать. Залюбить. Разорваться на счастливых хомяков.

Они вместе приняли быстрый душ. Вернулись в спальню, плюхнулись, сплелись, лежали…

— Спишь? — Костя спросил, Агата еле-еле мотнула головой, держа глаза закрытыми.

Честно говоря, она почти настроилась спать. Еще несколько минут поглаживаний и его тепла — занырнет. Но если у него имеется альтернатива — она готова рассмотреть.

Прилагая усилия, запрокинула голову, распахнула глаза. Встретилась с Костиным взглядом. Внимательным, острым, но не пугающим. У него правда хорошее настроение. Он просто настолько доволен, что не против её сожрать. Именно это и читается во взгляде.

Костя снова склонился, приближаясь своими губами к её. Улыбался. Агата тоже. Когда между их лицами осталось несколько сантиметров и Костя притормозил, Агата приоткрыла рот…

Его усмешка стала еще более очевидной, но он не прижался. К глазам скользнул, снова ко рту…

И тут уж Агата использовала тяжелую артиллерию. Тихое томное «ммм» сделало свое дело.

Их губы встретились. Костя прижал Агату спиной к матрасу, сам сверху навис, углубил поцелуй, снова начал шарить по голому телу. Забросил бедро Агаты себе на бок, оглаживал его — бедро… От губ оторвался, посмотрел на лицо, потом ниже — на потяжелевшую грудь, живот… Прижался ртом к ключице, пошел поцелуями по шее, заставляя Агату запрокинуть голову…

Она же чувствовала касания губ и пальцев, вынужденно глядя в потолок, закусывая щеку, чтобы не улыбаться, как придурошная. А может, чтобы как придурошная не расплакаться. Потому что её любимый Костя — он же такой. Никогда не жадничал в ласках. Никогда не давал усомниться, что она — желанная. И это всегда было для неё так важно. Так бесценно. Но она ни разу об этом ему не говорила.

— Ты еще хочешь? — Агата спросила тихо, когда Костя выцеловывал уже лицо, а сама она гладила его от висков по волосам.

Своего самого любимого в мире бесстыжего Котика.

Который слышит вопрос, отрывается, смотрит секунду, потом давит подбородком на подбородок, после — прижимается лбом ко лбу.

— Я всегда тебя ещё хочу. Трахаю — и уже ещё хочу.

И говорит чистую правду, которая отзывается жаром внизу живота. И пусть Агате казалось, что на больше, чем разок, она сегодня не способна, но, судя по всему…

Девушка приподнялась на локтях, ощущая, как мужские пальцы скользят по внутренней стороне её бедра, а чувствительные соски упираются в кожу Кости…

Закрыла на секунду глаза, сглатывая, осознавая, что ей снова влажно, а Костя снова чувствует её готовность… Водит не спеша, ждет, пока она начнет подаваться бедрами навстречу… И Агата готова, но так она точно сразу же уснет, а хочется успеть.

Поэтому тянется к мужским губам, втягивает его язык, чувствуя, что два пальца снова ныряют в неё, а большой массирует сверху…

И это безумно приятно. Просто безумно. Поэтому по-особенному сложно прижаться ладонью к его плечу, как бы отталкивая…

Этот жест явно удивил Костю. Потому что ему-то казалось, что всё вроде как хорошо.

Но он послушно замер, прекратив движения, глянул вопросительно, кивнул, молчаливо спрашивая.

Агата же ответила отчего-то вдруг неуверенной улыбкой.

Прошлась пальцами по мужской груди вниз, снова обхватила ожидаемо твердый и ко всему готовый член. Скользнула по длине, насколько могла.

Потянулась к Костиным губам, он, конечно же, поцеловал, продолжая держать ладонь на лобке, но уже не лаская. Будто ожидая полного понимания, чего хочет она.

Агата же надавила телом, оторвалась, кивнула на подушку, как бы предлагая опуститься на нее.

— Бонусный. За выдержку…

Сказала в шутку, Костя улыбнулся, перекатываясь. Сел, предварительно отбросив подушку, прислонившись к спинке кровати, а потом будто бы напряженно следил, как Агата на коленях подползает, выравнивается, кладет руки на его плечи, прижимается к губам сначала, потом оставляет череду поцелуев на подбородке, проходится языком по кадыку, явно вызвав у мужчины желание внепланого сглотнуть…

Целует кожу по пути от груди до живота. Делает шаг назад на коленях, опускается, упираясь руками в постель. Вскидывает взгляд… Улыбается…

Ловит темный напряженный взгляд Кости, чувствует, как он отзывается тяжестью в промежности. А еще чувствует, что рот наполняется слюной, а мысли желанием не медлить.

В своей прошлой жизни до Кости, рассуждая в теории, Агата всегда приходила к выводу, что минеты — удовольствие чисто для мужчин. Оказалось, как ни странно, что нет. И возбуждаться можно. И хотеть. И удовольствие получать. Чувствовать себя властительницей морей и океанов…

Агата на секунду опустила взгляд на головку, тепло которой ощущалось губами, а потом снова Косте в глаза, её обхватывая…

Скользя вниз, беря сразу глубоко, а потом проводя языком вверх, задевая самые чувствительные места.

Всё делая отлично. Потому что Костя закрывает глаза ненадолго, кладет одну руку на ее волосы, тут же поглаживая, а второй тянется к груди, сжимая сосок, посылая по телу Агаты невероятной силы импульс.

Настолько, что она не сдерживает стон, отрывается на секунду, тоже глаза закрывает, непроизвольно прогибаясь в спине, чувствуя, как вслед за сладком болезненным щепком, Костя нежно гладит…

Между ногами влажно, груди очень приятно… И очень хочется продолжать. Поэтому Агата снова смотрит на Костю, ловит еще один тот самый темный взгляд, тянется губами к члену, втягивает головку, скользит по ней вниз…

Самой кажется, что успевает сделать не так-то много, что только начала, только разогревает его, разогревается сама, обводя языком, обхватывая губами, посасывая, скользя неспешно, аккуратно будто, когда чувствует, что мужские руки соскальзывают с вершинок, которые пощипывали, мяли, ласкали, подхватывают под подмышки, тянут на себя.

Агату практически впечатывает грудью в грудь Кости. Влажный из-за ее слюны член, как по маслу, скользит в не менее влажное тепло Агаты.

Она охает из-за неожиданности, а потом цепляется за Костины плечи, позволяя ему снова сплестись языками, вжимая пальцы в её талию, тут же приподнимая и снова насаживая…

— Плохо было? — Агата спрашивает, запрокидывая голову, чувствуя, что мужские губы прижимаются к её голой, беззащитной шее, втягивают кожу, доставляя не чистое удовольствие — но ещё и немного боли, а потом её тело снова приподнимает и вжимает в Костины бедра так, что Агата чувствует нетерпеливую ярость проникновения… Неимоверно прекрасную. До дрожи просто.

— Пиздец как хорошо, Замочек.

А на следующем Костином движении она расплывается в улыбке, с удовольствием возвращая бразды правления в мужские руки.

* * *

— Это матка, видишь?

— Вау! Какая матка!

Агата держала в руках снимок с последнего скрининга. Они с Костей по-прежнему были голыми. По-прежнему в постели.

На часах — глубокая ночь. Но сна — ни в одном глазу.

Костя всё так же — прислонившись к высокой кроватной спинке. Агата — между его ног, прижавшись спиной к груди.

Костя держал руки на небольшом животике, иногда как-то по-особенному трогательно для Агаты его поглаживая, а она пыталась объяснить Косте, как в данный момент выглядит его ребенок.

Но тот то ли просто хотел подурачиться, то ли действительно не выделялся сообразительностью, но упорно настаивал, что не особо что-то понимает. Хотя как для Агаты — то там всё ясно, как божий день.

В голове мысль проскользнула, что будь она его училкой — тоже лупила бы. Только почти сразу стало стыдно. Потому что это даже для язвительных шуток — неуместно.

Услышав его притворно восхищенное «вау» Агата закатила глаза, мысленно считая до пяти, чтобы не ляпнуть чего-то и не двинуть локтем в печень. Пусть и очень хотелось.

— Кость, ну вот же…

Она оглянулась, смотрела сначала на мужчину, который смотрит на снимок, потом на свои пальцы.

— Вот это головка. Тут же всё ясно. Она большая. В профиль. Нос вот. Рот. Глазик. Ухо…

— Реально большая. Он у нас типа умный будет, да?

Гордеев никак не реагировал, когда Агата проводила палечную экскурсию по ротикам-носикам. Только губы его еле-еле подрагивали. Так, что понятно, скотина просто троллит. И снова нестерпимо захотелось заехать в бок, и снова Агата сдержалась.

— Если ему повезет и пойдет в меня, тогда есть шанс…

Агата буркнула, дернулась, собираясь отползти, но Костя прыснул, придержав. Вжался носом в её щеку, закрыл глаза, улыбался, сдерживая Агатины неубедительный попытки сбежать. А когда она перестала брыкаться, снова повернул голову, глядя на снимок.

— Правда головастый… Это нормально? — спросил уже задумчиво, смотря внимательно, чуть голову наклонив…

— Да. По пропорциям всё хорошо. Вообще всё хорошо. Вот животик, — Агата повела пальцем дальше. — Видишь?

И пусть Костя снова мог бы повредничать — не стал. Кивнул. Смотрел, как завороженный, пока Агата блуждала по фото.

— Вот ручка. А вон вторая видна немного. Ножки вот. Пальцы тут смазались, но там правда уже даже можно посчитать. А вот…

Агата обвела уступающую в яркости местность, повернула голову, смотря на Костю радостно-многозначительно… Мол, не мне тебе рассказывать…

И сама не знала, какой реакции ожидала от своего любимого раздолбая, но он просто в улыбке расплылся, изрекая легкомысленное:

— Прикольно…

После которого почему-то сложно сдержаться и не обнять его, в шею не вжаться, откладывая снимок на постель, продолжая чувствовать поглаживая по животу… И счастье. Ярое спокойное счастье.

— Макс, значит?

Костя спросил задумчиво, Агата не поспешила настоять. Несколько секунд дала себе, чтобы в очередной раз свериться с внутренним метрономом, потом кивнула.

В ней отзывается Макс.

— Отлично. Я не против.

И пусть она не то, чтобы сильно переживала, но услышав, что Костя соглашается так просто, выдохнула, вжимаясь к шею сильнее, гладя рукой мужской затылок…

— Это же кроватки нужны всякие… Коляски… Детская, наверное…

Костя сказал после паузы, Агата кивнула.

— Ты уже смотрела что-то?

А потом заулыбалась, потому что Костя знает ее слишком хорошо. Конечно, смотрела. И даже выбрала уже многое. Просто ждала, пока спросит.

— Я сейчас.

Вывернулась из рук, поползла в сторону тумбочки со своей стороны кровати, чтобы взять телефон и забросать его всеми скринами и ссылками. Но Костя поймал на полпути, притормозил, сжимая пальцами поясницу, на бок завалил, сзади прижался, выцеловывая, чтобы не брыкалась, затылок, шейные позвонки, плечи…

— Давай завтра, Замочек. Надо хотя бы пару часов поспать, иначе я утром не встану. Работы много…

И если изначально Агате даже обидеться хотелось, а с губ рвалось обвинение в незаинтересованности, то стоило дать себе секунду на подумать, как стало стыдно… И жалко.

Она развернулась в Костиных руках, забросила ногу на мужское бедро, потянулась к его щеке, погладила, поцеловала в губы…

— Если деньги нужны — говори. Мне или Гавриле, как удобней. Если хочешь несколько посмотреть — тоже говори. Привезем. Потестишь. Пса засунешь в коляску, покатаешь.

Представив, как Бой будет смотреться в детской коляске, Агата снова заулыбалась, скользя пальцами по Костиному лицу. Как сейчас видно — уставшему. Белки в сеточку. Между бровей складка часто, поэтому даже след остался…

— Походи по дому, подумай, какую комнату детской сделать. Тоже скажешь…

— Хорошо, — Агата, как завороженная, обводила контур мужских губ, следя, как они шевелятся, раздавая указания… Потом перевела взгляд на голубые глаза… Улыбнулась…

Сейчас такие спокойные и миролюбивые, что даже не верится.

Только сонные. Потому что закрываются постепенно, руки вжимают ее в мужское тело плотнее, она снова утыкается носом куда-то в грудь, а Костя фиксирует ее темечко подбородком.

Проходит буквально минута, и Агата чувствует, что дыхание Кости выровнялось, хват чуть ослаб… Он задремал.

С включенным ночником. Поперек кровати. Без подушки, поверх одеяла. С отброшенным куда-то в сторону снимком будущего ребенка и с ней в обнимку.

Хороший такой. Искренний. Ласковый. Самый лучший просто.

Агата шепнула:

— Мне с тобой повезло, Кость. Очень… Редко кому так везет… Тебя, вот такого, нельзя не любить. Я же правда обожаю…

Услышала явно остаточное, не совсем осознанное «угу, кончать, я помню», и с улыбкой на губах закрыла глаза, ожидая, когда придет ее сон.

* * *

Утро Кости как всегда началось довольно рано и со сборов. Он курсировал между душем, гардеробной, по спальне, а Агата исподтишка наблюдала за ним.

С одной стороны, тихо радовалась, что когда муж свалит, сама она сможет спокойненько доспать на его половине кровати. С другой жалела, что нельзя доспать с ним вместе.

На кончике языка крутилось возмущение о том, что он зажал ей свадьбу, так хотя бы медовый месяц мог бы обеспечить…

Не где-то на островах, а в этой спальне. Чтобы так же, как было ночью, но на протяжении хотя бы недели. Заниматься любовью, разговаривать, обниматься, целоваться, гладить друг друга, получать удовольствие от того, что они рядом и никуда им не нужно.

Но Агата сдержалась. Оставила замечание при себе. Косте некогда. Он занят. У него азартная игра в политику…

О чем они до сих пор так и не поговорили. Агата не понимала, зачем Косте всё это надо. А он не навязывал болтовню на эту тему. Вполне возможно считал туповатой для таких разговоров. И Агата даже не спорила бы. Ей просто не интересно это всё. И тревожит его стремление в это лезть.

Пусть и понятно, что тащить её за собой на мероприятия он больше не станет — урок усвоил, но всё равно…

Агату передергивало, когда она гуглила фотографии с того приема, читала заметки о Константине Гордееве и первом выходе его жены. Она там выглядела неуместно. Жалась, как дикая. Смотрела остеклевшим взглядом. В публикациях её никто не оскорблял, чего нельзя сказать о комментариях, которые Агата пыталась и вовсе не замечать, но было очевидно — рядом с Гордеевым ожидали увидеть что-то другое. Более Полиноподобное…

То, чем она никогда не будет. Ведь в отличие от шрама, душу отшлифовать невозможно.

— Не спишь? — Агата по инерции следила взглядом за тем, как Костя, уже одетый, приближается к кровати, надевает кольцо привычным жестом, поправляет манжеты рубашки, застегивает пиджак.

Но дальше он по идее должен бы выйти из спальни, а он остался стоять…

Как оказалось, смотрел на неё — лежавшую — задумчиво. Потом задал вопрос, немного наклонив голову.

— Нет.

Голос Агаты прозвучал хрипло. Это были первые её слова сегодня. Но Костю это, кажется, не смутило. Он улыбнулся, наклонился, опустился на постель коленом, приблизился к ней, сделав несколько «шагов» руками, дождался, пока она потянется лицом к его лицу, пока сама поцелует…

Агата в губы, а Костя неожиданно боднул ее носом, подныривая, прикусывая легонько щеку с притворным хищным рыком…

Мужчина рассмеялся, когда Агата ожидаемо пискнула, перепугавшись…

И еще раз, когда долбанула по плечу шутника…

— Рожу раньше времени — сам будешь виноват.

Сказала вроде как зло, но тоже заулыбалась, следя, как он возвращается в стоячее положение, прячет руки в карманы…

— Я поговорить хочу, Замочек.

Говорит, смотрит прямо в глаза…

И вроде делает это далеко не впервые, но именно сейчас Агата чувствует в его взгляде что-то, заставившее её свой опустить. Хотя казалось бы, нечего смущаться…

— Давай поговорим. — Она произнесла, смотря на смятые простыни, провела по ним же рукой, как бы разглаживая. — Вечером? — уточнила, не совсем понимая, зачем её предупреждать. Она ведь всегда готова по сути. Не то, чтобы очень занята…

Переводами сейчас не занимается. Ни уборкой, ни готовкой. Живет на полном пансионе. Из забот — только поездки по врачам, собственные мысли, чтение о будущем ребенке и внимание к Бою. Ну и Костя… Но это ночами, когда он дома.

— Я сейчас хочу, — Костя продолжал смотреть пристально, Агата только подняла свой взгляд — и тут же опустила. Замешкала на секунду, потом кивнула. Была напряжена, пока он молчал, непроизвольно прижимала одеяло к груди, будто защищаясь, хотя от него не нужно… — Я хочу поговорить с тобой о захвате банка, Замочек…

Костя произнес твердо, Агата конечно же замотала головой.

Обернулась одеялом, поднялась с постели, собиралась просто сбежать.

В ванной закрыться, чтобы он понял — разговора не будет.

Обошла кровать, Костю тоже обошла, продолжая мотать головой, успела взяться за дверную ручку и дернуть на себя, когда дверь впечаталась в раму, потому что Костя вжал рукой.

— Я не для того тебе рассказала, чтобы мы это обсуждали, Костя.

Агата поняла, что он настаивает. В её душе заклокотало. Она разозлилась. Хотелось элементарно послать нахер с его любознательностью, но Агата попыталась сдержаться — не рубануть сплеча, а договориться.

Они же учатся… У них же получается вроде бы…

— Агат…

Костя, тепло которого Агата чувствовала спиной, окликнул, она мотнула головой. Мол, не настаивай, пожалуйста.

И он даже сомневался, кажется. Во всяком случае, поведение походило на то, что он не хочет пережать.

Не говорил ничего требовательного. Сначала держал руку на двери, потом опустил на её плечо. Погладил… Прижался губами к нему же…

Это было очень нежно и трогательно. Рушило праведный гнев на раз-два.

— Агат, я люблю тебя, ты знаешь. И поверь, это не любопытство. Но нам правда нужно прояснить…

— Что, Кость? Нечего прояснять, я всё тебе рассказала.

Агата оглянулась, встречаясь с взглядом мужа. Знала, что в её — беззащитность и просьба не колупаться. Видела, что в его — понимание и нежелание это делать. Но он моргает… Снова открывает глаза… И в них решительность.

Очевидная. Заставившая Агату сглотнуть и с силой сжать ручку. А еще опустить взгляд одновременно с тем, как он начал говорить.

Потому что свои реакции она отлично могла предвидеть — будет беситься и колоться сейчас. Не потому, что он в чем-то виноват. Потому, что она настолько не готова обсуждать…

— Я поручил Гавриле разобраться. Давно поручал всё о тебе узнать. Практически с самого начала, но туго шло. Теперь я понимаю, почему. Но не до конца. Мне важно понять пару моментов…

— В чем твоя важность, если не в тупом интересе?

Агата спросила, Костя сжал челюсти на секунду, его это задело, но тоже сдержался. Даже как бы улыбнулся.

— Сначала дело было в тупом интересе. Теперь в безопасности. По официальной информации, которую получил Гаврила, нападавший был один.

Костя сказал, Агата снова вскинула взгляд. Почувствовала, что сердце начинает биться быстрее. Она никогда не интересовалась официальной версией. Ей сказали в это не лезть. Если хочет жить. И не рассказывать неофициальную. Если тоже хочет жить. Но Костя… Ей было важно, чтобы Костя ей верил. Чтобы Костя в ней не сомневался.

— Их было двое.

Агата сказала тихо, чувствуя, что слова еле выходят. Наверное, им действительно лучше бы остаться застрявшими в горле, но…

— Ты спрашивала у Гаврилы про Вышинского, потому что один из двоих был похож на него?

Не ожидавшая получить этот вопрос Агата почувствовала, что тело внезапно начинает бить дрожь. Сильная и необъяснимая.

Она снова нажимает на ручку, она снова хочет сбежать, но Костя не дает.

Разворачивает, обнимает вместе с вжатой в грудь рукой, которой Агата держит одеяло, по голове гладит, утыкается губами в висок…

Четко фиксирует, что попал больно. И очевидно, что он этого не хотел. Ему правда важно разобраться. Но она — важнее.

Поэтому дальше они несколько минут просто стоят в обнимку. Костя водит по волосам и спине, Агата дрожит, прислушиваясь к своему рваному дыханию и его негромким словам спокойным голосом.

— Всё хорошо, Замочек. Веришь? Всё хорошо. У нас всё хорошо. У тебя всё хорошо. Ты мне просто расскажи, как всё было. И ничего больше не надо. Я дальше сам. Я тебя ото всех защищу. Вообще не сомневайся. Но мне важно знать, чтобы нам никто не навредил, хорошо?

Агата понимала: Костя надеется, что она кивнет, но хотелось только головой мотать. Потому что безопасно ничего и никому не рассказывать. Никогда не рассказывать. Она и так позволила себе слишком много…

Костя сжал ладонями щеки Агаты, чуть отнял её лицо, посмотрел в глаза.

— Да.

А потом закрыл свои, получив ответ от Агаты. Ожидаемый, скорее всего, но всё равно шокирующий.

— Это был тот, которого быстро пристрелил напарник? — следующий вопрос Кости тоже был закономерным. И Агата даже видела, что он будто просит и во второй раз ответить «да», но дело в том, что…

Она не отвечает, а просто переводит голову из стороны в сторону, насколько позволяют руки мужа.

Который снова закрывает глаза на секунду, длинно выдыхая…

— Он порезал тебе лицо… — И дальше Костя уже не спрашивает. Перечисляет просто, глядя в глаза. — И мать убил тоже он…

Но ни кивать, ни протестовать у Агаты нет сил. Она просто смотрит в ответ, будто в ступор впав. Её держат Костины руки, и очень хочется цепляться за них, чтобы не нырнуть в воспоминания, которые начинают затягивать…

— Это его грохнули при задержании…

Костя продолжает, Агата же не выдерживает. Жмурится, всхлипывает, снова чувствует, что мужские руки отпускают лицо, заключают в объятьях, сама обнимает в ответ, вжимаясь всем телом, отпуская узел ткани. Цепляясь изо всех сил.

— Замочек, это очень важно… Скажи мне честно… Это его убили при задержании, правда?

Гордеев снова спрашивает, дрожь Агаты усиливается.

Она понимает, и чего он ждет, и чего боится. Она понимает, что ему нужна правда. Она наконец-то понимает, что это действительно очень важно. Она шепчет:

— Да…

И Костя будто бы облегченно выдыхает.

— Хорошо.

Снова гладит по спине, целует в щеку, которую пересекает тот самый шрам…

Наверняка опаздывает знатно, но не спешит оставить её, получив нужную информацию.

— Не бойся. Тебя никто не тронет. Я к тебе никого не подпущу. Дом охраняется, поселок тоже. Никто не узнает, что ты рассказала мне. Никто никогда ничего не узнает. Эта гнида сдохла. Это главное. А не сдохла бы — я бы сам её убил. Хорошо?

И если раньше Агату просто трясло, то на последних Костиных словах почему-то вдруг накрыло. Сначала дыхание перехватило, а потом начало выходить тихими, сдавленными будто всхлипами. Потому что за всю жизнь с того дня ни один человек не сказал Агате, что та гнида заслуживала смерти.

Глава 19

Костя Викторович набрал Гаврилу с самого утра.

В неприличное для нормальных людей время. Говорил отрывисто и не очень определенно. Но что Гаврила понял точно: им надо поговорить. Это очень важно. Это связано с Агатой.

Переиграл свои планы, первым делом понесся в офис.

Ждал Гордеева у его кабинета. А увидев приехавшего чуть позже — хмурого, злого, взвинченного, пусть он и ни слова не сказал, просто по движениям и выражению глаз было понятно, что внутри пылает, мысленно выругался.

Потому что если Победитель со своим «Замочком» снова разосрались… Он просто не выдержит опять сосуществовать с этим — на всю голову долбанутым чувствами — Константином.

Гордеев кивнул на дверь кабинета, Гаврила первым зашел. А потом следил, как Костя колесит по комнате.

Как отбрасывает портфель на диванчик, как подходит к одному окну — постоит… Потом к другому… Тоже постоит…

Достает телефон из кармана. Смотрит на экран долго, потом скидывает входящий, хмыкнув.

Снова прячет…

Достает…

Скидывает…

— Ещё и наяривает, сука старая…

Цедит зло, взвешивает телефон в руках, не со всей дури, но не очень-то аккуратно отбрасывает на диван же. Туда, где портфель.

А дальше вновь окно.

Оставляя Гавриле возможность разве что в спину пялиться, не совсем понимая…

Но и первым лезть с расспросами не стоит, это было ясно. Оставалось ждать.

Пока Костя сложит что-то в голове. В голове же с собой договорит. А уж потом явит миру.

Сначала он глубоко вздохнул, потом подошел к столу, с силой массируя пальцами лоб, будто голова разболелась. Остановился у него, не сел, уперся руками в спинку кресла, позволяя голове провиснуть, ещё раз выдохнул, и только потом посмотрел на Гаврилу.

Тяжело и зло.

— Их там было двое, Гаврила. Сын Вышинского и тот, второй, друзья-наркоманы. Походу Вышинский отказался давать на дозу, сынок где-то нашел пушки и решил доказать отцу, что он может добыть сам. Только отцу вряд ли понравится, как он это сделает…

— Кость, если Агата… — Гаврила прекрасно понимал, откуда растут ноги. И сам относился к сестренке с искренней симпатией. Но в отличие от Кости, которому крышу снесло чувствами к ней, сам терять хладнокровие не собирался. Чтобы бросаться такими обвинениями — нужны доказательства, которых лично он не нашел.

— Она не придумывает, Гаврила. Она там была. Она всё это пережила. И это больше похоже на правду чем то, что рассказал мне ты. Если бы сына Вышинского там грохнули, он землю рыл бы, но всех виновных посадил. Я не про того, который по официальной версии расстреливал сам. Я о каждом, кто медлил. Каждом, кто не штурмовал. Он расквитался бы со всеми по вертикали. А он этого не сделал. Потому что на верхушке вертикали стоял он. Я не понимал, зачем он позволил тихо замести все следы, а теперь я понимаю — он сам заботился о том, чтобы их замели. Я даже думаю, что они не штурмовали, потому что сходу засекли, кто в банке. Агата же так и сказала — двое зашли в помещение, начали палить, положили всех мордами в пол, забаррикадировали. Они сразу одного человека пристрелили. У них сходу был труп. Путей назад нет. Может переговорщик быстро выяснил, что это Вышинский-младший, он мог начать требовать связаться с его отцом. Скорее всего, так и сделал. По камерам проверили, вероятно. Поняли, что у них совсем жопа. Не рискнули взять на себя ответственность. Я думаю, что они ждали реакции папашки. И пока они ждали — эти двое продолжали убивать.

Костя говорил вроде бы спокойно, но оба понимали, настолько по животному жестоко звучит эта версия. И оба же понимали, что такое возможно.

Только Костя уже жил в реальности, в которой скорее всего так и было, а Гаврила зачем-то еще пытался найти контраргументы, чтобы джин остался в бутылке.

— Почему Агата об этом никому не рассказывала? За ней должны были в очередь становиться, чтобы поговорить…

— Я думаю, её запугали. Она и мне не сказала. Я сам догадался скорее…

— Костя… Это серьезно, тут нельзя «самому догадываться». Она сегодня подтверждает, что это был младший Вышинский, мы начинаем разгонять, завтра оказывается…

— Мы не начинаем разгонять, Гаврила.

Костя перебил друга, смотря еще серьезней. Это был приказ. За неисполнение голова может легко полететь с плеч.

— Почему? Если всё так… Если это правда был его сын… Если он правда подмел следы… Это бомба, Костя.

Гаврила говорил, прекрасно понимая, что объяснять это Гордееву не нужно. Он не дурак. Только вот…

— Потому что я не хочу, чтобы Агату полоскали. Я ж её не закрою и интернет не отрублю, Гаврила. Она уже раз это пережила. Я не хочу, чтобы переживала ещё раз. Мы просто для себя должны знать это. Знать и учитывать.

Гаврила не спешил с ответом. Думал, складывал, прокручивал, в итоге же кивнул.

— Ну ты понимаешь, правда, что если всё так… Её отчим скорее всего реально смотрящий. Поэтому и приезжал. Дочку заслал, наверное, тоже по указке Вышинского, чтобы контролировала Агату на время кампании. Чтобы старый хрен мог спокойно заниматься своими делами, не переживая, что его маленький секретик в опасности раскрытия. Когда возникли подозрения, что у неё кто-то появился — отцим уже сам явился. Пиздюлин получил и явился. Сбрехал, что Агата на месте… А потом Вышинский её увидел.

Костя смотрел в лицо Гаврилы, который озвучивал всё то, что сам Гордеев всю дорогу до офиса прокручивал в голове.

Он тоже видел ситуацию так. Они влипли с Агатой. Как-то нашли друг друга… Реализовав страшный сон Вышинского. Вряд ли этот случай можно назвать счастливым. Точно не для старого говнаря.

— Я уверен, что он если не узнал сразу, то засомневался. А потом… — Гаврила продолжил. — Наверняка поручил следить кому-то из своих. Наверняка видел, и что я к ней катаюсь, и что ты. Наверняка знает, что сейчас она уже у тебя. Наверняка думает, что ты ему мстишь так, Кость…

— Наверняка.

Костя согласился, кивнув.

— Он разрыл про мою мать. Я — его грязный секрет. Ждет теперь, когда запущу… Названивает…

Костя бросил взгляд в сторону дивана, на котором снова жужжал телефон.

Сомнений в том, что звонит старый козел, не было.

— Это его грохнет, Костя. Ты должен понимать. Если мы это вскроем — лично его это уничтожит.

— Я это понимаю, Гаврила. Прекрасно понимаю. Но мы не будем это делать. Агате родить надо спокойно. А мы и так выиграем. Выиграем, а потом я добьюсь, чтобы он присел.

— А если он попытается…

— Он ничего не попытается. Он уверен, что я держу серп под яйцами. Одно резкое движение — он останется без них. Даже послушать можем…

Костя оттолкнулся от кресла, подошел к дивану, взял телефон, провел по экрану, принимая входящий.

К уху не подносил — включил динамик, повернул микрофоном к губам, смотрел на Гаврилу.

— Слушаю.

Произнес холодно.

— Добрый день, Костя. До тебя дозвониться сложнее, чем до главного.

Голос Вышинского звучал вроде как спокойно. Но проблема в том, что спокойные люди не наяривают до бесконечности.

— Чем могу помочь? — Костя проигнорировал и приветствие, и замечание. Спросил, прокручивая в голове варианты того, как хотел бы… Помочь. Раз и навсегда чтоб.

— Хочу встретиться с тобой.

— Зачем? Мы уже встретились и всё обсудили. Мне было обещано, что я вроде как пожалею, сказано, что я оказался недоговороспособным. Я жду, когда пожалею…

В ответ на Костину колкость Вышинский смолчал. Вероятно, на языке крутилось то, что озвучивать большому политику вроде как не по статусу.

— Куда ты лезешь, Костя? И зачем ты сюда лезешь? Не переоценивай свои силы.

Владислав произнес не очень терпеливо, Костя хмыкнул. Злая ирония состояла в том, что еще совсем недавно он посчитал бы, что у него в руках — флеш-рояль. А теперь он с радостью эти карты скинул бы. Задавая Агате вопросы утром, совершенно искренне надеялся, что она ответит не так. Что произведенный на свет говнюк Вышинского окажется тем, которого грохнули сразу. Потому что так было бы проще. Так дерьма было бы меньше.

— Не понимаю, о чем речь. Это ты мне звонишь, не я тебе. И лезешь тоже ты. Сомневаешься в своих силах — вали нахер на пенсию. Имеешь, чем поделиться со своими единомышленниками — делись. Я-то тут при чем?

— Брось свои планы, Костя. По хорошему тебя прошу. Глупостей не делай, мальчик… Пожалеешь…

Не считая нужным ни реагировать, ни отвечать, Костя скинул, пряча телефон в карман.

Вот и поговорили, кажется.

— Он ссыт…

Гаврила резюмировал, Костя плечами пожал, внезапно улыбаясь даже.

— Я бы на его месте тоже ссал. Пусть ссыт. Ему полезно. Пусть сука спать не может. Думает, когда я выложу. Пусть наяривает. Пусть ползает. Пусть крутится, как уж на сковородке. Мне приятно будет…

— А ты что делать будешь?

— Я… Пока ничего. Надо охрану усилить. Не хочу волноваться за Агату. И с отчимом её хочу потолковать.

Гаврила кивал, вроде как понимаю, соглашаясь, ставя зарубки в уме. Наверное, и сам бы хотел.

— Они её спецом загоняли. Им выгодно было, чтобы она с ума сошла просто. Диковатой стала, неадекватной считалась. Потому что неадекватной же не поверят. У неё не должно было быть человека, которому она могла бы довериться. Они ни одного нормального человека к ней не подпустили. А теперь их очередь немного с ума посходить. Я устрою…

Костины губы дрогнули, взгляд стал решительно-кровожадным. Будь Гаврила на месте человека, которому Гордеев хочет устроить «курорт», вполне возможно уже заказывал бы билет в неведомые дали. Потому что удовольствие это будет специфическое. Но желание Кости прекрасно понимал.

Вышинскому отомстить так, как хотелось бы, он сейчас не может. Бережет Агату. А вот отчиму… Почему нет-то?

* * *

Загород Костя вернулся раньше обычного. Когда уезжал утром — Агата уже вроде бы успокоилась. Сказала, что всё нормально. Днем, когда созванивались, тоже звучала вполне спокойно. Может чуточку вяло разве что. Но ощущение её особенной ранимости теперь не оставляло Костю.

Гордеев понимал, что Агата скорее всего жалеет, что поделилась с ним. Могла успеть накрутить себя, напридумать… А как-то не хотелось. Он ведь за каждое до последнего слово собирался ответить. Свою семью он уж точно защитит. Своё самое главное в обиду не даст.

Попав в дом, первым делом, как всегда, прошел наверх, приоткрыл дверь в спальню, скользя взглядом по сидевшей на кровати Агате…

Она держала в руках телефон и нахмурившись смотрела на экран. Читала походу. Изучала…

А еще поглаживала свободной ладонью живот. На словах боялась, что с пробуждением материнского инстинкта у нее будут проблемы, а по факту… Костя четко знал: проблем не будет. Она уже всё приняла. Она уже прониклась.

Мужчина трижды ударил по дереву двери, улыбнулся, когда Агата вздрогнула и повернула голову, застыла.

Сначала тоже улыбнулась, потом во взгляде промелькнуло сомнение, испуг…

— Привет.

Сказала негромко, а расслабилась, только получив от Кости кивок.

— Ты рано. Что-то случилось? — спросила, пробегаясь взглядом по мужчине, который открыл дверь шире, вошел в спальню…

— Нет. Всё хорошо. Раньше освободился — раньше приехал. Ты против? — Костя спросил, сознательно делая тон игривым, растягивая губы в улыбке. Типа флиртовал. Агата реагировала как надо. Покраснела немного, телефон отложила.

Спустила ноги с постели, поправила футболку, подошла, поднялась на носочки, прижимаясь губами к уголку его рта, обнимая за шею, упираясь в пуговицу пиджака животиком. А потом ещё сильнее, когда Костя обнял в ответ, тут же берясь поглаживать попу через ткань джинсов.

Они снова обнимались, как утром. Оба думали об этом. Оба понимали, что между ними теперь чуть больше важного. Немного стыда, новая тайна.

— Я не против, — Агата сказала, оторвавшись от Костиных губ, смотря в глаза. Искренне и открыто. Скользя пальцами по его волосам. — Я хотела спросить, Кость…

Продолжила после паузы, замялась, сомневалась видимо.

Но Костя попытался подбодрить — кивнул, усмехнулся.

— Этот человек… Вышинский… Он для тебя опасен? Он может тебе что-то сделать?

Агата спросила, усмешка Кости превратилась в улыбку. Он мотнул головой, а потом прижал Агату ближе. Уткнулся носом в висок куда-то, не спешил отвечать. Гладил просто и чувствовал, что она тоже гладит.

И пусть атмосфера-то, на самом деле, так себе… Всё далеко не под таким контролем, как хотелось бы, но вот сейчас им обалденно хорошо.

— Не может. Не волнуйся.

— Я не могу не волноваться. Мне кажется, что я тебя подставила…

Агата сказала тихо и сдавленно. Костя же только улыбнулся еще раз, щекоча дыханием кожу.

— Тебе кажется. А ещё ты просто забыла, с кем имеешь дело.

Костя поднял Агату над землей. Сначала слышал тихий писк, потом чувствовал, как жена цепляется за плечи и обнимает ногами, чтобы не упасть.

Поймал слегка испуганный взгляд, подмигнул, чуть потянулся к губам, она потянулась в ответ.

— Опасный мудак — это я.

Сказал, опуская Агату у кровати, стянул с неё сначала футболку, одним взглядом давая указания, что руки надо поднять. Смотрел на грудь, потом поднялся к глазам. Поцеловал быстро, взялся за пуговицу джинсов, расстегнул, стянул вместе с бельем, поцеловал бедренную косточку, поднялся опять…

На кровать кивнул, как когда-то…

И как когда-то же Агата исполнила указание беспрекословно.

Опустилась, подползла повыше, следила, как раздевается он, бесстыже блуждая взглядом по её голому раскрытому телу.

Костя накрыл её своим весом, Агата оплела его ногами, они затормозили за шаг до секса. Костя — чувствуя, что влажно, Агата — что горячо и твердо. Смотрели друг на друга, улыбались…

Так уж повелось, что на вежливость Кости Агата всегда отвечает гостеприимством.

Гребанные адреналинщики, у которых кругом сплошной Армагеддон, а им — лишь бы трахаться.

Которые даже думают об одном и том же. И чувствуют одно и то же.

Агата приотрывает рот, приглашая. Костя не тянет — ныряя языком и толкаясь членом.

Потому что им сейчас одинаково похуй на любой Армагеддон.

Они обожают кончать.

И любят друг друга.

* * *

Прошло несколько дней.

— Эта квартира? — Костя глянул на Гаврилу, тот кивнул. Они уже давно не выходили «на дело» вдвоем. Но сегодня… Особенный случай.

Костя хмыкнул из-под капюшона. Гаврила отреагировал так же, резко переводя голову из стороны в сторону. Как бы разминая шею.

Они никогда не строили из себя Робин Гудов. И если творили зло — отдавали себе отчет. Редко жалели. Часто даже удовольствие получали. А сегодня удовольствие должно было получиться особенным.

Для Кости так точно.

Он вжал палец в дверной звонок, закрывая при этом глазок. Остальные глазки на этаже были обработаны предварительно.

Понимал, что нормальный человек вряд ли откроет, но это не проблема. Дверь хлипкая. Жадный засранец даже на собственной безопасности сэкономил походу.

Хотя бабок-то от Вышинского наверняка за эти года получил предостаточно. Теперь Костя знал — отчим Агаты реально был смотрящим. Докладывал о каждом её шаге. Проебался только в итоге.

Про-е-бал-ся.

И за это поплатится.

Ну и ещё за всё, что должна была пережить девочка, чтобы удовлетворить его алчность.

Алчность мужчины, который не сильно убивался после смерти жены, а подсуетился, отлично устроившись. Правду говорят: во всем есть плюсы… Он себе организовал плюсы максимальные.

Отхапал половину квартиры. Зарплату ни за что. Подпускал к Агате только проверенных спецов. Очевидно тех, которые не собирались ей помогать пережить случившееся. Только усугубляли. Только подводили к срыву.

Просто девочка оказалась слишком сильной. Должна была свихнуться, а всего-то закрылась на семь замков.

— Кто там? — голос из-за двери прозвучал зло и будто бы не совсем членораздельно — смазано.

Костя с Гаврилой переглянулись, усмехнулись снова.

Бухает герой…

Кормушки лишился. Ссыт теперь. Наверняка ведь объяснили, что придется вернуть. А ему жмотно. Или не с чего. Как выяснил Гаврила — долбоеб еще и игроманит потихоньку. «Заработок» спускает в автоматах, которые по иронии судьбы крышует всё тот же Вышинский. Круговорот бабок в природе прямо-таки. Бабок. Пошлости. Тупости. Зла.

— Показания счетчиков снимать пришли. Открывай, хозяин.

Костя сказал громко, с той стороны двери выругались.

— Нахер идите! Счетчики… Я совсем дебил по-вашему? Никаких денег у меня нет! Я своё отработал! Честно всё отработал! Поняли меня? Передайте главному своему!

— Поняли… Поняли…

Костя ответил себе под нос, тихо, с усмешкой…

Настроение у него почему-то было отличное. Кровь бурлила. Руки чесались. А вечером как кайфово-то будет… Домой вернутся, вискарь с Гаврилой откроют, молодость вспомнят, потом к Замочку поприставать можно будет… К ласковой, нежной, в настроении хорошем… Которая побурчит, конечно, но в итоге приласкает…

А ещё которая до сих пор людей боится. Из-за этой гниды в частности.

— Вскрываем, что ли…

Костя кивнул на дверь, отходя, Гаврила приблизился, чтобы исполнить свою часть.

Из середины неслось о том, что там ружье, что он звонит ментам, что он прыгнет с балкона, а по факту…

Когда дверь была открыта, их встретил перепуганный, небритый и скорее всего пару дней не мытый бухой мужик. У которого глаза по размерам напоминали пятаки, а булки были сжаты так, что при всем желании не обделался бы.

Костя вошел первым, Сеня начал отступать.

Гаврила следом за Гордеевым. Аккуратно дверь закрыл, развернулся, сложил руки на груди, обвел взглядом прихожую…

— У меня нет денег… Я сказал уже…

Сеня лепетал, проходя вглубь квартиры. Костя двигался на него, чувствуя удовлетворение из-за того, как чувак трясется. Это правильно. Это хорошо.

Если бы так лет десять провел — вообще прекрасно было бы. Но у Гордеева просто нет столько терпения. Сначала сам душу отведет, а уж потом пусть фантазию включают другие люди. Он не жадный.

— В квартире есть кто-то?

Костя спросил, игнорируя лепет мужика, которому реально лучше бы тогда самому сходить заплатить за коммуналку, потому что так бы просто сдох по-быстрому, а теперь малой кровью не отделается.

Сеня не ответил — вероятно, язык к небу прилип. Но головой замотал.

— Вот и славно. Им же лучше.

Костя поддернул рукава толстовки, продолжая идти на мужчину. Когда тот уперся в стену, сделал еще шаг, остановился достаточно близко, чтобы видеть, что у отчима Агаты дергается глаз, дрожат губы… Почувствовать противный запах грязного тела и пота, а еще отвращение…

— Подожди…

Видимо, Костя смотрел слишком красноречиво. Потому что дрожь мужчины усилилась. И запах тоже.

Сеня выставил вперед руку, почти касаясь ткани…

Но вовремя одумался, потому что только ускорил бы момент, когда станет больно. Очень-очень больно. А потом еще больней. И еще больней. И еще…

— Я денег дам. Вам. Двоим. Много. Давайте договоримся, пацаны… Вы скажите шефу своему, что отмутузили. Проучили. А я вам дохера денег дам. Пиво на год обеспечу. И на сиги останется. Добазарились?

Сеня даже улыбнуться попытался, перешел резко на какой-то дикий жаргон, вероятно, посчитав, что перед ним — две туповатые шестерки.

Это было забавно.

Настолько, что Костя тоже усмехнулся. Оглянулся на Гаврилу, который продолжал стоять, подпирая спиной дверь, держа руки на груди. Расслабленный. Готовился наблюдать. Любит, лентяй такой, когда работать приходится другим… Особенно, когда работать приходится Косте.

— Добазарились, как думаешь?

Костя спросил, Гаврила плечами пожал.

— Сам решай, Стрела, — даже погоняло вспомнил. Из далекой-далекой прошлой жизни, чем заставил Костю улыбнуться шире. — У меня вроде на сиги есть. Спасибо шефу…

Гаврила достал пачку из кармана, покрутил, спрятал обратно…

Оба знали, что играют на нервах мужика пиздец как напряженно. Обоим было не просто похуй — в радость.

Костя медленно обернулся снова, прошелся взглядом по трясущемуся телу, вперил глаза в лицо мужика…

— Есть на сиги, видишь… Так что не договоримся. Пиздить тебя придется.

Сказал с улыбкой, с улыбкой же въехал кулаком в солнечное сплетение, заставляя согнуться вдвое, получая от этого истинное удовольствие.

И, не давая Сене ни вздохнуть, ни откашляться, взял за шею, снова выравнивая и вжимая в стену.

Уже без улыбки смотрел, отмечая, что страха во взгляде отчима Агаты становится больше, понимания тоже…

— Боли боишься?

Костя спросил, Сеня закивал, насколько мог. Наверное, надеялся, что если будет честным и реагировать быстро — над ним всё же сжалятся. Но Костя — не о жалости, когда речь не об Агате. Поэтому…

— Отлично. Боли будет много.

Глава 20

Прошло два месяца.

Состояние беременности, будни беременных, их переживания, поднимаемые ими темы, повышенная сентиментальность и прочая сопровождающая это «прекрасное состояние» лабуда всегда вызывала у Агаты только желание закатывать глаза и держаться подальше.

Не то, чтобы жизнь когда-то подбрасывала ей реальную возможность оказаться глубоко погруженной в процесс… Откуда, если она почти до двадцати четырех общалась интимно только с собственными пальцами? Если у нее не было ни подруг, ни знакомых даже? Но просмотренных фильмов и прочитанных книг, а еще историй из Сети хватило, чтобы Агата утвердилась в уверенности: это не для нее. И хорошо.

Но прошло всего-ничего и…

К концу осени живот стал уже заметным не только для Кости и не только, когда она раздета. Он притягивал к себе взгляды немногих служащих и Гаврилы, который только улыбался тепло… Непроизвольно заставляя Агату стыдиться.

Потому что в мире существовало два человека, которые знали: она собиралась позволить выскоблить из себя человека, которого сейчас… Не прямо-таки уже любила до полного разложения мозга, но с которым сроднилась. Макс стал совсем ощутимым. Ему было просторно, он во всю упражнялся. Агата это чувствовала, она получала от этого удовольствие. Делилась с Костей, а потом затаив дыхание следила, как по-детски непосредственно радуется он.

Случается это редко, потому что с каждым днем свободного времени у Гордеева оставалось всё меньше. Теперь он мотался по регионам. Общался с избирателями, посещал предприятия, выступал на региональном телевидении.

Агата пыталась хотя бы слегка вникнуть в его график и специфику деятельности, но запуталась сразу же. Списала на то, что всему виной умственная расслабленность беременной, потому что признавать себя просто тупорылой как-то не хотелось.

Но итог это не меняло.

Костя бывал дома редко. Если в неделю три ночи он с ней — им фартонуло. Но фартило не всегда.

По Косте видно было, что такое состояние вещей и ему не очень нравится, но он по-прежнему был полон амбиций. А Агата решила, что женой она будет… Терпеливой.

Если ему нужно это — пусть стремится. От нее это стремление не требует ничего, кроме обеспечения ему спокойствия, что дома всё хорошо.

Агата старалась его давать. А себя занимать. Стерва Павловна, как по-прежнему ласково называл врачиху Костя, была мастером давать домашние задания, исполнения которых занимало у Агаты уйму времени.

Остальное она тратила на то, что считала важным сама.

Ну и как-то… Жили, в общем.

Привыкали. Становились ещё ближе. Пусть изредка, но катались снова. Уже на красненькой. Костя наконец-то был доволен. Агата наконец-то заценила подарок.

Много говорили. Гуляли на речку.

Костя намекал, что ей бы попробовать хотя бы со специалистом пообщаться, но Агата держала оборону. Она пока не хотела. Не отрицала эту возможность в принципе, но пока видела свою терапию в другом. Училась обсуждать с Костей то, что не обсуждала ни с кем и никогда. Потихоньку продвигаясь в сторону абсолютного доверия, чтобы, возможно, рассказать когда-то всё без утайки.

Но это уже, когда у них родится Макс.

Агате казалось, так будет правильно.

Про Вышинского она спрашивала редко и очень осторожно. Костя реагировал обычно не очень терпеливо. Его логика сводилась к «ты мне все рассказала, молодец. Свободна. Дальше я сам». Он таким образом ее защищал, ограждал. Агата же только вздыхала, продолжая чувствовать тревогу.

Косте она верила. И в него она верила, но и совсем дурой-то не была. Как выглядит со стороны, понимала. Что они теперь на пороховой бочке — тоже.

Хотя чему удивляться?

Они с самого начала выплясывали на той самой бочке. Просто не знали об этом. А рванула… Как-то аккуратно что ли… Ювелирно даже. Повезло. Чертовски всё же повезло…

Костя сказал, что её история известной общественности не станет. Ещё сказал, что с Вышинским он поквитается. Спрашивал, знает ли Агата, кому ещё известны подробности. Она ответила честно: с ней говорили, но она не помнит, кто. Многое в голове действительно смешалось.

Просто запомнилось, что случившееся внутри — секрет. О нем надо молчать. Будет молчать — будет жить. Жить она хотела. За жизнь она всегда цеплялась зубами.

И теперь даже смело думала, что не зря. Внезапно полюбила другого человека. Внезапно семью получила.

Не нормальную, но свою.

Улыбаясь, держа в руках книгу формата А4, Агата шла в сторону Гордеевского кабинета в их доме.

Бой семенил следом, то и дело тычась носом в спину и попу.

Типа: «эй, хозяйка, а ну сюда иди, со мной играть пошли»…

Агата же только поворачивала голову, шикала и отмахивалась.

Потому что семейка у них… Та ещё. Сплошняком эгоисты, требующие к себе безграничной любви. Что она. Что Костя. Что Бой.

И Макс же родится таким же скорее всего…

Это немного пугало.

Но, с другой стороны, они все учились с достоинством принимать то, что любовь приходится делить. И делиться.

Агата постучала в кабинет, слышала, что Гордеев там треплется по телефону.

Посмотрела извинительно на затормозившего за пару шагов Боя, который будто интуитивно чувствовал «мертвые зоны», которые его жестокий хозяин не позволял псу переступать… Остановился, протянул разочарованное «ммм», опустил голову…

— Завтра ночью спишь на кровати, договорились? — Агата не выдержала. Прошептала тихо, увидела, что голова взлетает, уши поднимаются, хвост начинает шевелиться…

Улыбнулась, качая головой.

Тоже манипулятор… Сказать бы мелкий, да как-то… Крупноват.

Она прекрасно знала, что пса нельзя пускать на постель. Знала… И пускала.

Когда об этом стало известно Косте, он бесился. Орал что-то там об адекватности. Спрашивал, нахера платил такие бабки, чтобы ему воспитали пса? Интересовался, может ему теперь на место Боя переехать?

Агата слушала всё это, кивала, угумкала, переживала бурю, в общем, делая вид, что раскаивается…

Но дело в том, что только делая. Потому что когда Гордеева нет в городе… Его мнение здесь никого не интересует. Они живут, как хотят. А когда хозяин возвращается — заметают следы и делают вид, что вели себя хорошо.

Сегодня он был в столице. Завтра вечером уезжал в очередной «тур». В последнее время, если был в городе, старался по максимуму работать из дому. Агата об этом не просила, но ей очень понравилось это новшество.

Потому что он всегда под боком. Можно подойти, прижаться, поцеловаться… Ей было с Костей хорошо. Перед сном они включали фильмы, под которые Гордеев дрых, а Агата пускала ни разу не скупую слезу.

А еще потому, что в такие дни у них по плану были уроки.

Агата пробовала себя в качестве преподавателя. Костя… Учился.

Как оказалось, Костя не знает английский. Вообще не знает. Катастрофически. И это, наверное, если не стоило, то хотя бы можно было предвидеть, но Агата даже мысли не допускала.

Слишком Костя казался ей во всём преуспевающим. А как можно преуспеть, не зная то, что для нее кажется элементарным?

Оказалось, можно.

Очевидно, что в детдомовские времена знаниям в его голове взяться было неоткуда. Он не хотел учиться у тех, кого не уважал. Ему не подходили методы. Он презирал свою реальность.

Потом всему учился сам.

Ему повезло — он обладал фотографической, невероятной просто памятью. Ну и логикой, а еще смекалкой и высокой скоростью мышления.

Ему достаточно было раз пробежаться по тексту — и он запоминал. Костя был достаточно дотошным, чтобы разобраться во всем, что его интересовало. Хватал на лету. Глотал жадно. Добился успеха не на чистом везении, а на адовой работе. В частности, на развитии себя.

Слушая записи его эфиров, смотря ток-шоу с ним, Агата часто чувствовала, что волоски на руках поднимаются, потому что ей сложно было сопоставить своего очаровательного гопника и человека, который рассуждает так просто и одновременно так глубоко. А еще грамотно и внятно. И вообще…

Не влюбись она в него давным-давно, еще по переписке, влюбилась бы сейчас. И караулила бы у въезда в поселок, чтобы как-то раз его машина остановилась, и она напросилась чисто на ночь…

Потому что оказалось, что Костин интеллект заводит её по-особенному сильно. А может это всё гормоны, которые всё никак не хотели униматься. Живот рос, а желания не менялись.

Телесный контакт. Все мысли о телесном контакте. Больше телесного контакта!

Где бы ни накрыло — везде чтоб телесный контакт…

И за это их «уроки» Агата тоже любила особенно.

Без телесного контакта не обходилось. Обычно начинали с языка… Слово за слово… Ну и погнали, что ли…

И пусть сейчас Агата улыбалась, вспоминая об этой их практике, изначально всё ведь завязалось из скандала…

Она скинула Гордееву череду статей, которые он должен был, по ее мнению, прочесть. Это было важно. Это было о ребенке.

Он откладывал. Когда Агата спрашивала, прочел ли — угукал и сливался. Это длилось долго. Пока она не сорвалась. Обвинила в том, что ребенка хотел он вообще-то, так мог бы хотя бы вид сделать, что собирается принимать участие…

Костя разозлился конечно же. Сначала челюсти сжимал, глядя куда-то над её плечом, потом долго смотрел в глаза, потом выпалил тихое:

— Я блять не могу. Там на английском…

И за то, что первой реакцией Агаты был смех неверия, ей всю жизнь, наверное, будет стыдно.

Потому что оказалось: Костя просто не мог переступить через себя и признаться в слабости.

В его голове на слабость он права не имел.

Это в очередной раз поразило Агату до глубины души.

Захотелось настучать себе по голове, а его снова приласкать. Потому что маленький мальчик не верит, что его можно любить с наличием очевидных недостатков. Думает, что сам он должен поражать превосходством.

Реагируя на тихое Агатино: «Кость, да это же нормально… Не все знают, я тогда переведу тебе…», только фыркнул.

А потом будто яд сплевывал, выталкивая из себя правду обрывками. Он давно и не один раз пытался разобраться с языком. Но этот момент до сих пор стоит костью в горле. Потому что это всегда было бы удобно в работе. И просто по жизни тоже. Но почему-то вся его смекалка и исключительная память отключаются, когда речь заходит об иностранном языке.

То ли блок стоит, то ли просто не срослось, но выучить Костя не смог, пусть и пытался. И сам, и с репетиторами.

Признав, бросил язвительное: «теперь можешь смеяться»…

А Агате вообще не хотелось. Стало обидно за него. Стыдно за себя. Сама не заметила, как расплакалась. Просто в какой-то момент осознала, что Костя обнимает, успокаивает… А вроде же она должна. В итоге стребовала с Гордеева, который всячески упирался, что он даст им с английским шанс. Составила программу. Оценила уровень ученика. Начала… Повышать.

Быстро поняла, что Косте правда сложно. В первую очередь потому, что тяжело осознавать себя в начале пути. Нелегкого. Продолжительного. Но сложно — это не безнадежно. Агата пообещала и себе, и мужу, что за год он много освоит.

Костя был настроен скептически, но шанс дал. Конечно, немного филонил домашку. Конечно, пытался совратить училку, если она начинала задалбывать. Но в целом старался. И в целом у них получалось.

Проследив за удаляющимся Боем, Агата нажала на ручку двери в кабинет Кости, вошла, положила учебник на журнальный столик у дивана, подошла к привычно треплющемуся по трубке мужчине.

Он обсуждал что-то свое, глядя в окно.

Агата прижалась сзади, обняла, улыбнулась, когда Костя, не оторвавшись и не изменив тон, просто погладил сцепленные на его груди в замок девичьи пальцы…

Договорил, скинул, развернулся, кладя телефон на угол стола, обнимая Агату и прижимаясь губами ко лбу.

— Гаврила приедет через час. Нам переговорить нужно.

Сказал, грея дыханием кожу. Агата кивнула.

— Хорошо. Давай тогда начинать. Гаврила приедет — я вас оставлю.

Вскинула взгляд, уловила в Костином легкое разочарование… Потом он перевел его на свой нелюбимый учебник, скривился, вздохнул…

Дальше — на любимую жену. Посмотрел так, что стало понятно: только ради тебя… Ну или только ради тебя и безлимитных минетов…

Получил по плечу за одни только мысли, которые Агата будто бы даже научилась читать. Заулыбался, пошел к дивану сам…

Опустился, взял книгу в руки, начал листать бессистемно…

Агата стояла у стола, когда Гордеевский телефон снова завибрировал.

Костя дернулся, чтобы встать и взять трубку, но уловил жест Агаты — она указала пальчиком на диван так же, как указывала Бою на коврик у кровати. Для убедительности еще и тяжелым взглядом пригвоздила. Мол, «сидеть».

Сама подошла к телефону, взяла в руки, скинула, перевела на беззвучный.

— А по жопе не? — услышала от Кости, пожала плечами, усмехнулась…

Приблизилась, опустилась рядом, погладила живот, глянула на повернувшего голову и смотревшего с любопытством в ожидании ответа мужа, наивно взмахивая ресницами…

— Меня нельзя по жопе. Я беременная…

И произнесла так искренне-безобидно, что Косте оставалось только фыркнуть, опуская взгляд в учебник, пряча улыбку, качая головой пораженно из-за кое-чьей наглости…

А Агата не прятала. Просто улыбалась, чувствуя триумф. Потому что хорошо так…

Ей всё можно. А ему даже по жопе за это ей нельзя.

* * *

— Давай, Кость, я жду…

Агата смотрела на мужа требовательно, держа руки сложенными на груди, а бровь — чуть вздернутой. Интуитивно чувствовала, что с этим пацанчиком нужно только так. Вёрткий слишком. Если не хочет что-то делать — может уболтать на раз-два. Не заметишь даже.

Одна проблема — убалтывать будет не на английском, как надо бы. Поэтому…

— Давай я почитаю лучше…

Гордеев глянул на Агату, скривился немного, следя, как она переводит голову из стороны в сторону.

— Нужно разговаривать, Кость. Давай.

— Да я как урод, блин… Ни бэ, ни мэ, ни кукареку…

Костя естественно психанул, вроде как ещё отложил, но уже практически отбросил книгу на журнальный столик, откинулся на диванную спинку, выдохнул, глядя в потолок, оставляя Агате «удовольствие» следить за шевелением желваков. Бесится, дурачина. Не нравится, что не может сходу разговаривать так, как хотелось бы.

А ещё не нравится, что приходится демонстрировать себя не с лучшей стороны перед ней. Привык быть ловким, легким. Привык превосходить.

Не верит, что она может радоваться его маленьким успехам. Думает, что обсмеивает его мысленно.

Дурачина, в общем…

Понимая, что давить сейчас не надо — лучше лаской, Агата потянулась к его руке, которая лежала на диване, погладила обратную сторону ладони, улыбнулась…

В целом он сегодня был молодцом. Психи начались только в самом конце, когда речь зашла о разговорном. Самая нелюбимая Костина часть. И самая важная.

— А если я пообещаю что-то…

Агата сказала, глядя искоса снова на лицо мужчины, продолжая легонько поглаживать руку. Увидела, что он застыл сначала, потом опустил свой взгляд… Внимательный. Плотный.

— Что ты пообещаешь? — Костя спросил, Агата немного зарделась… Понятно ведь, что… Явно не пятерку в дневник. Но Гордеев хотел слышать.

А Агата хотела вредничать. Поэтому сняла руку. Встала. Повернулась к мужу лицом, чтобы смотря в глаза, когда он вернул голову в естественное положение, стянуть свитер сначала, потом джинсы.

Осталась в белье. Красивом. Как Костя любит. Забралась к нему на колени, потянулась к губам, чувствуя, что он тут же крадется пальцами по бедрам в сторону задницы. Гладит её, сжимает, притягивая ближе.

Так, что Агата чувствует — урок скорее всего окончен. Языковой практики сегодня, кажется, не будет. План провален. Или…

Она оторвалась от мужских губ, уперлась в плечи, когда Костя потянулся следом, не желая отпускать, дождалась, пока поднимет взгляд на глаза, только потом произнесла:

— Давай, Гордеев…

— Что тебе давать?

— Быстрее останусь довольна я — быстрее будешь доволен ты. Рассказывай. Май черишд дрим хэз олвэйс бин ту-у-у… (прим. автора: моей заветной мечтой всегда бы-ы-ыло…)

Агата начала, ясно давая понять, что продолжить должен он. Только вот Костины губы растягиваются в улыбке, пальцы гладят ягодицы, он не спешит. Тянет.

Проходится взглядом по лицу, шее, скользит по ключицам, задерживается на подросшей груди в красивом кружеве, и живот ему нравится… Всё ему нравится…

Настолько, что Костя подтягивает Агату ещё чуть ближе, уже даже не делает вид, что его может остановить ее неуверенное сопротивление, приближается своим лицом к её лицу. Улыбается, приоткрывает рот, шепчет:

— Май черишд дрим хэз олвэйс бин ту фак ю. Довольна? (прим. автора: моей заветной мечтой всегда было чпекнуть тебя, так сказать)))

И что ответить Агата не знает. Потому что как преподаватель — совершенно нет. А как та, которая совсем не против, чтобы он реализовал свою черишд дрим побыстрей — очень даже.

Приходится сдерживать улыбку, прикусывая щеки, отклоняться от губ, которые настроены получить свое. Не ртом заняться — так куда-то за ушко уткнутся… Приоткроются опять… Костя языком поведет так, что по телу Агаты мурашки, а белье становится влажным.

— Прямо-таки олвэйс…

Чтобы сохранить лицо хоть немного, вопрос Агата проигнорировала, задав встречный с сомнений.

И сама не заметила, что начала поглаживать Костины плечи в том же темпе, в каком он гладил уже её бедра, проходился по ягодицам до поясницы, касался ещё и там…

Услышав скептическое замечание «училки», оторвался от её шеи, задумался будто, нахмурился… Смотрел недолго в потолок, как бы считая, а потом снова в глаза, заражая смешинками.

— Ну последних минут пятнадцать точно.

— Ну Костя!

Дальше — уже бесстыже смеясь. Потому что Агата окончательно понимает: план был херовым. Очевидно не сработал. Нельзя раздеваться и требовать. Только требовать, а потом раздеваться.

Она ударила Костю по плечу, он снова потянулся к ее лицу, раскрыл губы, втянул язык, мешая продолжать возмущаться, опять гладил спину, нырнул пальцами под белье сзади, сжимая и устраивая на бедрах еще ближе.

— Что, Костя? — Гордеев спросил, протискивая руку между их телами, проходясь медленно по ткани белья, усмехаясь еле-уловимо, а потом еще раз… И ещё… И снова усмехаясь, когда Агата сглатывает, чуть приподнимаясь, чтобы ему было удобней, а ей приятней…

Закрывает глаза, перестраиваясь практически моментально, выдыхает хнык, вжимается полуоткрытыми губами Косте в висок, чувствуя, что он поднимается пальцами до кромки белья, а потом ныряет под него…

— Хорошо? — ласкает, очевидно ощущая, что Агата подается навстречу, но всё равно спрашивает, заставляя горячно закивать, царапая свою щеку о его — слегка колючую… Получая и от этого удовольствие. А потом вести по ней языком, чтобы уже Костя зашипел, доставая влажные пальцы, нетерпеливо дергая ткань до треска на одном женском боку, скатывая по другой ноге, пока Агата судорожно пытается справиться с его ремнем, пуговицей, молнией, приспустить боксеры, снова прижаться своим ртом к его рту, приподнимаясь сначала, а потом опуститься на член в том темпе, который предлагают вжавшиеся в её сейчас условную из-за живота, талию…

Агата чувствовала себя тем еще наркоманом, у которого наконец-то получилось достать дозу… И теперь хотелось вводить её до бесконечности долго, растягивая удовольствие.

Но только с терпением — проблемы.

Потому что когда Костя снова потянул вверх, а потом резко вниз, она тут же застонала протяжно, утыкаясь лбом в его лоб, зная, что дыхание учащается и хочется… Быстро и на кусочки.

— Уши закрой, малой. Мама любит громко…

Костя пошутил, обращаясь к животу, Агата улыбнулась, чувствуя желание что-то ответить, и не имея возможности хотя бы что-нибудь достойное придумать. Да и зачем? Отомстит на следующем уроке. Будет Костик шутить на английском… Всем полезно.

А пока…

Агата оторвалась от Костиного лица, начала одна за другой расстегивать пуговицы на его рубашке, продолжая ощущать свою наполненность им. Так уже хорошо, но хотелось еще и чтобы кожа к коже.

Вместе справились, отбросили на пол, Костя снова потянул Агату вверх, она уже сама опустилась, выдыхая в губы, снова приподнялась… И вниз со стоном…

Скользнула по мужской шее вверх, когда Костя сгорбился, заставляя выгнуться, подставляя губам грудь.

Сначала кружево стало влажным, потом Агата почувствовала, как Костя сжимает сосок зубами через ткань. Это было немного больно и невыносимо приятно. Настолько, что уже можно кончить. Но Агата мотает головой, тянется за спину, сама не может справиться с крючками, поэтому шепчет:

— Сними… Пожалуйста…

И ей уже не важно, будет ли Костя усмехаться, важно, чтобы помог.

Бюстгальтер летит куда-то в сторону, Костины руки снова вжимаются в спину, Агата выгибается сильнее, губы накрывают ареолу…

Агата утыкается в мужские волосы, жмурится, пытаясь пережить ощущения, которые кажутся слишком острыми, а потом снова ловит его влажные губы, стонет в них, приподнимаясь и насаживаясь…

— Сама хочешь? — слышит тихий вопрос и торопливо кивает.

Да. Она хочет сама. Выбирать темп. Позволять себе так, как кажется сейчас максимально уместным именно ей.

Агата цепляется в Костины плечи, он тянется к её рту, прижимаясь рукой к лобку сначала, потом вниз ведет, надавливает, скользит по кругу…

Заставляя испытать нехватку воздуха из-за остроты ощущений и желание двигаться интенсивней, принимать глубже…

Слишком сильное, чтобы ему противостоять.

Поэтому Агата прикусывает мужскую губу, тянет, зная, что причиняет боль в качестве благодарности за доставляемое удовольствие. Но не может с собой ничего поделать.

Ей рвет крышу. Костя в этом помогает.

Стимулирует пальцами, контрастно нежно поглаживает прогнутую поясницу, ловит губы, когда получается, молча просит большего… Молча же больше получает…

С каждым движением Агата оказывается всё ближе к логической развязке. Совсем потеряв и стыд, и рассудок, чувствуя острую нехватку его рук на собственной груди, берется за запястья, недвузначно давая понять, чего хочет.

Костя сминает полушария с силой. Ведет большими пальцами, задевая соски, ловит новые благодарные стоны, и будто сам подается навстречу её движениям бедрами.

И все это смешивается в идеальный шот удовольствия, который принято поджигать. Сначала Агате кажется, что она ярко вспыхивает, вжавшись всем телом в Костино, а потом каждой клеточкой начинает гореть, испаряя не спирт — оргазм.

Тело покалывает. Оно переходит из состояния максимального напряжения в максимальную же расслабленность.

Внутри — одно за другим продолжающиеся сокращения, которые усиливают ощущения тяжело дышавшего, но не форсировавшего Кости.

Это пока только ее оргазм. Он свой еще не успел…

И не настоит даже, если Агата просто сползет, чмокнув в нос. Но она так не может. Да и не хочет. Поэтому выжидает несколько секунд, пока мир перестанет крутиться, пока она в него вернется, горбится, ловя Костины губы, а еще тянется рукой за спину и вниз, чтобы пройтись пальцами по мошонке, сжать…

Ему это нравится. Во всяком случае, он тут же углубляет поцелуй, а потом снимает её руку, забрасывает обе на свою шею, смотрит в глаза недолго, будто проверяя, готова ли…

И стоит ей кивнуть еле-заметно, сжимает пальцами поясницу, приподнимая и вдавливая в себя чуть быстрей и острей. Буравит снизу, но такое впечатление, что лишает воздуха, потому что Агате тут же снова хочется стонать на каждом выдохе в его губы.

Хочется позволять ему всё и клясться в любви. Но словами сейчас не надо — лучше движениями. Полной отдачей. Бесконечной готовностью.

Целовать лицо, куда попадешь, чувствовать, что Костя кривится, улыбаться, потому что он, кажется всё… У них разрыв в десяток движений, которые от неё больше не требуются. Костя просто сильно фиксирует, чтобы не дергалась, пульсируя внутри, а Агата старается прочувствовать и сжать плотней, чтобы продлить его кайф.

И пусть Костя не замечает (весь сосредоточен на тех ощущениях), но Агата не может справиться с приливом нежности, поэтому проходится носом по щеке, целует в скулу, гладит по голове, с особенным удовольствием проходясь по короткому ёжику там, где начинают расти волосы на затылке…

* * *

— Гаврила скоро приедет…

Агата шепнула, когда показалось, что дальше тянуть просто нельзя. Они так могут часами сидеть, спаявшись. Им так хорошо. Они так будто продолжают переживать… Но реальный мир может внезапно ворваться… И будет неловко.

— Люблю тебя.

Ответ Кости был абсолютно невпопад. Но спорить не хотелось. Два слова на выдохе, поцелуй в висок, а потом поглаживания по животу снова растянули губы Агаты в улыбке.

Она оторвалась, продолжая улыбаться, не стесняясь ни этого, ни того, что голая и оттраханная, а еще с животом и без талии, сидит на нем, долго смотрела.

Он смотрел в ответ. Довольный. Бесстыжий. Хороший…

— Давай за вторым сразу… Мне охереть как нравишься ты беременная, Замочек…

Костя предложил, склонил голову к одному плечу. Правый уголок мужских губ приподнялся, Агате нестерпимо снова захотелось то ли прыснуть, то ли прижаться к его шее, пряча загоревшиеся щеки…

Но больше хотелось съязвить. Всегда больше всего хотелось язвить.

Поэтому Агата приблизилась к Костиному лицу, дальше — к уху, шептала, чувствуя, что касается кожи:

— Только сам будешь рыдать, блевать, рожать. Договорились? Чисто хером разок стрельнуть я бы тоже с радостью…

Знала, что будет дальше. Знала, а всё равно получилось неожиданно.

Костя звонко хлопнул по голой беременной заднице, Агата выпрямилась, отвечая на непозволительную наглость возмущенным взглядом и излишне громким: «ай!». Потому что ему-то вроде как нельзя, но если очень хочется — то можно.

— Не обесценивай мой вклад, женщина.

Долго держать образ Агата не смогла. Костя сначала сказал притворно-требовательно, а потом заулыбался, гладя там же, где только что хлопнул, Агата заулыбалась в ответ.

Обняла за шею, прижимаясь всем телом. Закрыла глаза, прислушивалась к тишине и собственным ощущениям…

И к нему тоже прислушиваясь. Потому что…

За вторым — так за вторым. Только с первым разберутся. Потому что «блевать» и «рыдать» вроде как отработано, а «рожать» ещё придется… А потом кормить, не спать, бояться… Ох…

— Справимся, не парься…

Агата знала точно, что вслух она ничего не говорила. Но Костя умел даже мысли её усмирить. И сейчас сделал так же. Поцеловал в плечо, потом в шею, щеку, губы, улыбнулся, отстранился…

— Как я без тебя… Не знаю… Меняю все победы на одну.

Глава 21

Гаврила не ждал, что его будут встречать. Благо, не страдал никогда ни излишней скромностью, ни излишней гордыней. Рассудил, что не сахарный — сам поднимется в кабинет.

Может даже хозяйку встретит по дороге. Поздоровается, пообщается, поулыбается…

Он ей, она ему.

Агата Гавриле нравилась очень сильно. Хорошая всё же. То, что нужно Косте Викторовичу. Тут абсолютно без сомнений. Аж завидно, потому что у самого…

Чтобы не материться мысленно в очередной раз, Гаврила мотнул головой, отгоняя лишнее.

Взлетел по лестнице, пошел по второму этажу. Затормозил у комнаты, которую Агата облюбовала для себя типа как кабинет. Постучался. Ответа не последовало. Заглянул — внутри её не было. Хмыкнул, закрыл.

Наверное, спит или гуляет. Хотя псина на месте, значит…

Натура Гаврилы подталкивала к тому, что вот сейчас можно начинать тревожиться. Понадобились усилия, чтобы напомнить: как бы нет. Тревожиться рано. Да и если рассуждать глобально, Агата — это личная Костина ответственность. И личная Гордеевская же тревога.

Гаврила постучал в следующую дверь — уже в конце коридора.

Услышал негромкое «входи», открыл, улыбаясь, собирался с порога разразиться громким и в меру ироничным приветствием начальника, который стал максимально «прошенным». Уже даже на ковер для показательного вычпока вызывает не в офисе, а в кабинете личного имения…

Как старые зажравшиеся хрены, которых они так задорно всегда обсмеивали… И уделывали.

Но, благо, ляпнуть ничего не успел.

Натолкнулся на предостерегающий Костин взгляд, проследил за направлением кивка…

Улыбнулся непроизвольно… Ну и тревога тут же попустила.

На диванчике, в кабинете зажравшегося Победителя, согнув колени и подложив под щеку сложенные лодочкой ладони мирно спала Агата.

Всё такая же аккуратная вроде бы. Хрупкая, как балерина. Но с животиком и чуть смягчившими девичью внешность равномерно распределившимися двумя-тремя набранными за «мирное время» беременности килограммами.

Костя бурчал, что жрет она мало. Агата признавалась Гавриле, что обожает, когда Костя уезжает, потому что он перестает пихать в неё еду…

Гаврила смеялся только, ну и завидовал. Опять, блин, завидовал…

— В наших яслях тихий час? — спросил беззлобно и тихо, силой заставляя себе оторваться от разглядывания трогательной сестренки. Вот хорошая она. Гаврила плохих людей сразу чувствовал. А в ней — ни корысти, ни злости. Глупости немного. Упрямства… Дохера. Эгоизма… Ну как в Косте где-то. Но нутро хорошее. Душевное. Баб-Лампа сказала бы: «наша девка, остальное воспитаем…». Жалко только, что его Лампы уже нет. Воспитывать их, непутевых, некому.

— Тип того… Разбудишь — рассчитаю…

Гаврила продолжал улыбаться, оторвавшись-таки от Агаты, глянув на Костю. Который задумчиво смотрел на свою бесценную жену. Спокойно так… Ласково даже будто. И видно, что оторваться сложно. Но он же вроде как серьезный человек. Романтика — херня. Не может позволить себе совсем скатиться под каблук при подчиненном-то. Поэтому прокашливается… Тихо… Смотри уже на Гаврилу, который подходит к креслу, опускается, складывает руки, устраиваясь вальяжно, ждет…

— Почему без папочки? — слышит ироничный вопрос, который на удивление довольный Костя произносит, чуть приподняв брови, усмехается, качая головой…

— Да ты их не читаешь ни хрена всё равно. Замахался стараться.

А потом снова смотрит с улыбкой, сдерживая смех, когда Костя типа тянется за чем-то, чтобы запустить в обнаглевшего…

Но, конечно же, не запускает.

Есть риск разбудить ясли. А ясли должны спать.

— Ладно, лирику в сторону. Давай по делу обсудим…

— Давай по делу…

Гаврила повторил за Костей, смотрел несколько секунд просто в стену, настраиваясь, потом снова на Костю, уже не улыбаясь…

— Во-первых, нам жопа.

Сказал серьезно, Костя не очень весело усмехнулся.

— Оборудование держат на границе и пропускать не собираются. По офисам ходят маски-шоу. Счета арестовывают по каким-то левым делам наши же судьи. Нас щемят, Костя. Серьезно щемят. Походу Вышинский решил, что терять ему нечего. Ну и не только он так решил. Нас по всем фронтам поджимают. Склоняют к переговорам, как ты понимаешь…

— Понимаю, — Костя кивнул, глядя, не моргая, перед собой сначала, а потом на Гаврилу. — Но мы не заинтересованы. Я не буду с ними договариваться. Я вообще ни с кем не буду. Мы деньги вернули, которые брали?

— Да. Деньги мы вернули. Но такими темпами нам брать будет неоткуда, а формально еще даже кампания не началась, Кость… Владельцы медиа в очередь не строятся, как ты понимаешь, чтобы ты к ним пришел. Рады видеть тех, с кого будет польза. А ты в отказ идешь… Мы по бабкам конкурентам проигрываем. Тупо нет у нас столько… И админресурса у нас тоже нет, я тебе напомню. А скоро с нами даже банки дела иметь не захотят…

— Будем под заставу брать.

Костя сказал легкомысленно, Гаврила глянул в ответ с сомнением, борясь с желанием померить Гордееву температуру. Потому что звучало… Ну мягко говоря тупо. Будто чувак ставит всё на зеро и искренне верит в то, что рулетка его любит.

— Ты в трусах останешься. А я без трусов. Набор рейтинга есть, Кость, но не такой, как ты себе придумал… Ты большинство не возьмешь. Нам нужны и деньги чужие, и поддержка чужая. Ты в какой-то идеализм ударился… Так не работает… Только в киношке тупой, которую смотришь и блевать хочется. Если ты планируешь взорвать — надо доставать то, что мы знаем, и взрывать… Нас уже каналы футболят, Кость. Ты — нежелательная рожа. С каждым региональным договариваемся, как с центральным рейтинговым на прайм-тайм.

Гаврила глянул через плечо на Агату. Знал, что Костя тоже смотрит на неё. Смотрит и в очередной раз принимает решение:

— Нет. Я буду рвать жопу. Разоримся — заработаем. Не в первый раз. Без трусов не останешься — свои одолжу…

— Спасибо, друг…

Гаврила перевел взгляд на Гордеева, они друг другу улыбнулись…

— Объясни мне, чего ты хочешь, Кость. В чем принципиальность…

Гаврила попросил уже не впервые. Потому что Костя несколько месяцев вел себя странно. Видно было, что много думал. Видно было, что сам менялся. Видно было, что к каким-то выводам приходил. Но с Гаврилой не особо делился. Только где-то раздавал указания, где-то просил.

В итоге…

Они отказались от финансовой поддержки такого же крупного бизнеса, с которым успели договориться, чьи деньги потом планировали отработать. Типа Павловского, но далеко не единственного.

Они отказались от разглашения истории Вышинского.

Они отказались от мыслей «перепрыгнуть проходной барьер и потом разобраться, с кем выгодней всего договориться».

У Кости изменились амбиции. И цели тоже изменились.

— Позже.

Ожидал ли Гаврила тут же получить внятный ответ? Разве что в глубине души. Но, к сожалению…

Принял односложный посыл нахер. Опустил голову, выдыхая…

Честно говоря, Гаврила считал, что Гордеев ведет себя… Ну как долбоеб, если коротко. Но баб-Лампа учила не торопиться с выводами, поэтому…

— На меня вышел один мужик, Кость…

— Какой мужик? — не выяснив ничего толком по главному вопросу, Гаврила перешел к потенциально важному… А может просто пустышке.

— Позвонил мне. Сказал, что номерок получил через знакомых. Он заграницей живет…

— Рад за него…

— Терпение, Костя Викторович… Терпение…

Гаврила выставил руку, как бы прося притормозить резкого-дерзкого, он же только фыркнул…

— Короче… Следак, Костя. Бывший. Он напрямую не сказал, но представился. Я пробил… Он в то время работал в городе Агаты. Дело официально вёл другой. Но я думаю… Он может что-то знать…

— Откуда он обо мне узнать мог?

— Не знаю… Может тоже фотки увидел… А может он в принципе следит. Сидит в своем Забугорье, бамбук курит и следит. Может денег попросит в обмен на инфу…

— Которая и так у меня есть…

— Есть. Но не вся.

— Не вся…

Костя протянул задумчиво, снова глядя на Агату.

Главный вопрос, который мучил и его, и Гаврилу… А ещё удивительно, что абсолютно не мучил Агату… Это почему она до сих пор жива.

Даже думать об этом было откровенно страшно, а вслух произнести Костя так и вовсе не смог, но очевидно ведь: по логике вещей её давно должны были устранить.

Организовать несчастный случай и выдохнуть спокойно.

Доводить девочку до дурки — это путь через жопу на луну. Вышинский — не дебил, чтобы идти по этой дорожке за имением других. А значит, других у него просто не было.

И это значит, что скорее всего у Агаты всё это время были покровители. О которых она не знает. И которые почему-то до сих пор не вышли на связь с Костей. И вряд ли это какой-то там следак. Но кто — непонятно.

Костя не выпячивал и не собирался выпячивать свою семью на всеобщее обозрение больше. Сейчас просто невыносимо жалел, что потащил Агату тогда на прием. Хоть и понимал, что без этого они скорее всего ещё долго жили бы в неведении.

Специально обученные люди мониторили, какая информация появляется в сети и прессе. К сожалению, минимально, но просачивалась. Кто-то смелый полез выяснять о загадочной Агате. Нарыл кое-что про происхождение и школу. Кто-то настойчиво пытался заснять их. Вместе или её саму. Косте докладывали, что на территорию поселка несколько раз пытались запустить дрон. Благо, сработали глушилки. Когда они приезжали к Стерве Павловне на приемы, Агата вечно надевала очки и жалась к Косте изо всех сил, но вспышки они всё равно ловили.

Своей закрытостью они разжигали интерес. Абсолютно им не нужный.

— Он сказал, чего хочет? — Костя спросил, Гаврила кивнул, но не поспешил расшифровывать тут же… Задумался будто…

— Он не приедет. Считает это небезопасным. Но тебе встречу предлагает…

— Я должен херачить хрен пойми куда, чтобы пообщаться с каким-то мужиком? Мне некогда, Гаврила. Я и так зашиваюсь. А он походу напридумал себе важность. А по факту… Ну что он мне нового скажет?

Костя повысил голос, а потом быстро осекся, стоило Агате зашевелиться.

В комнате образовалась абсолютная тишина. Что Костя, что Гаврила ждали, когда Агата откроет глаза… Она же только позу чуть поменяла, расслабилась снова, засопела…

Вызывая у Кости непроизвольную скорее всего легкую-легкую улыбку.

— Я бы съездил, Кость…

Гаврила сказал тихо и искренне. Потому что он бы… Просто чтобы убедиться в своей же правоте и идти дальше.

Видно было, что Костя колеблется. Смотрит в глаза другу, думает себе там что-то… Потом же сглатывает, кивает.

— Хорошо. Давай договариваться. Прилечу на день. Больше не могу.

— Я думаю, больше и не надо. Он вряд ли экскурсии тебе будет проводить. С тобой нужно?

— Нет. С Агатой лучше… Она скучает…

Гаврила кивнул, принимая…

Они снова замолчали. Костя на жену смотрел, Гаврила будто за окно…

И снова немного завидовал, пусть и понимал — здесь тоже не всё идеально. Но как-то… Всё равно лучше…

— У тебя как? — не ожидал получить такой вопрос от Кости. И взгляд задумчивый. И сожаление в нем… Волнение…

Это всё было настолько неожиданным, что Гаврила даже усмехнулся. Сюр же. Гордеев сострадает…

— Непонятно…

А Гаврила и сам не знал, как у него. Он исключен из жизни. Отлучен от церкви типа. С ним не выходят на связь. Его игнорируют. Своей жизнью живут, и ему делать так же велят…

— Если моя помощь нужна…

Костя начал, Гаврила тут же не сдержался. Глянул с сомнением…

— Чё ты смотришь так? — что, вероятно, Косте Викторовичу не понравилось. Потому что ощетинился моментально. Нахмурился, психанул… Пусть и тихо… — Я по-твоему помощь предложить вообще не могу?

— Спасибо, Кость…

И пусть можно было свести в шутку или пойти на принцип, Гаврила почему-то решил просто поблагодарить. И это удивило уже Гордеева. Который кивнул, усмехнулся…

Они снова вдвоем перевели взгляды на Агату, ресницы которой подрагивали…

Зрелище казалось каким-то… Умиротворяющим что ли…

Смотришь на неё и сразу становится меньше вопросов к Косте. И сомнений меньше относительно его поведения.

У неё живот растет, а у него совесть, кажется. Меняются они. Оба. К лучшему.

— А чего она тут спит-то? — Гаврила не сдержался, спросил, Костя плечами пожал…

— Где заснула — там и спит. Меня часто нет. Она скучает. Ну и я скучаю тоже. Хоть посмотрю…

Гаврила вздохнул глубоко, головой покачал…

— Ну вы даете… — и заключил. — Ладно. Давай ещё два слова по делу, и я поехал.

* * *

Агата слышала, что мужчины тихо переговариваются. Это не мешало спать, даже наоборот — и ей, и ребенку явно нравился Костин голос. Он придавал уверенности и спокойствия, если звучал, как сейчас — без раздражения и агрессии. А воспоминания о том, почему он так доволен, заставили Агату сжать колени сильней.

Пусть обещала, что оставит их, когда приедет Гаврила, по факту задремала на диванчике. Оделась, естественно, прилегла… И вырубилась.

Костя против не был. Работал там что-то себе. Ей не мешал. Ну и она не мешала.

Приоткрыла один глаз, проверяя обстановку. Гаврила, сидевший в кресле перед столом Кости, вальяжно вытянув ноги, это заметил. Повернул голову, прошелся по ней взглядом, улыбнулся, подмигнул…

— Солдат спит — служба идет? — Спросил будто бы слегка язвительно. Но тут же бросаться себя защищать Агате не хотелось. Она снова закрыла глаза, потянулась, улыбнулась, выдыхая с тихим стоном. Тело поднывало, но так классно…

— У меня декретный отпуск, — парировала, снова открывая глаза. Смотря сначала на Гаврилу, потом на Костю. Который не улыбался так очевидно, как они, но смотрел на неё. Пристально и цепко. Так, что по девичьим рукам мурашки и перед глазами череда картинок. Такая же, как явно мелькает перед его.

— Хорошо тебе, я бы тоже не отказался… — Настолько ярких, что Агата даже на миг забыла, что они с Костей не одни. Но Гаврила напомнил, протягивая со вздохом.

За что получил удивленный взгляд от Агаты и скептический от Кости, после чего последний вздернул бровь, сложил руки на груди, откинулся в кресле, предлагая:

— Иди сюда, организуем…

Заставляя Агату прыснуть, закрывая глаза рукой, а Гаврилу будто бы на кресле заерзать…

Агата не меньше минуты следила, как Костя с Гаврилой играют в гляделки, типа беря друг друга на слабо.

Но сливаются оба, когда Агата шепчет, качая головой:

— Придурки…

Усмехаются синхронно и одинаково, головы опускают… Ну дети же… Чисто дети…

Как бы не выделывались, любовь у них исключительно платоническая.

Гаврила берется за ручки кресла, встает, направляется к двери с тихим: «ладно, харе пиздеть, пойду поработаю».

Проходя мимо дивана, на котором Агате было так хорошо дремать, притормозил, глянул на нее сначала, потом через плечо — на Костю, потом снова на Агату…

Видно было, что хочет что-то сказать, но сомневается. В итоге же будто бы понизив голос произносит:

— Спасибо, что прикрыла тылы, сестренка. А то это тебя он нежненько, а меня так, что неделю сидеть не могу потом… — повернул голову, смотрел на Костю сначала, потом губы дудочкой сложил, чмокнул…

Видел, что Агата начинает хрюкать от смеха, жмурится, снова тянется к глазам…

— Иди нахер отсюда! — А привычно несдержанный Костя берет в руки что-то со стола, замахивается, Гаврила вроде как уворачивается, продолжая путь… А услышав от Агаты:

— Какие идиоты… — снова оглядывается и подмигивает.

Есть немного. Но это шарм. На том и держатся. На том и победят.

Глава 22

С недавних пор Костя знал, что ночевать дома — это кайф. Отдельный, особенный, чистый кайф.

Когда за окном шумит дождь, а где-то рядом глубоко дышит человек, который что-то для тебя значит, чувствуешь себя неповторимо хорошо. Правда в их с Агатой случае не «что-то», а «всё».

Из «личной человечки» в «необходимое условие существования» за полгода. А если по-простому, то в любимую женщину. Занудную училку. Мать будущих детей. В ту, которая стала шеей, даже не осознавая этого. А ещё не осознавая, что её «голова» повернулась и смотрит на мир, себя, людей по-новому.

Прежде, чем обсуждать эти свои изменения с Гаврилой или ещё кем-то, Костя хотел с Агатой. Объяснить всё ей и очень надеялся, что жена поймет. Потому что, на самом деле, всё, что делал сейчас, делал для неё.

Но пока не успел объясниться — подбирал слова что ли…

Даже во сне, как сейчас, продолжал подбирать. Безумно важно было, чтобы те самые слова были правильными.

Зима пришла как-то незаметно. Костя замотался, а когда опомнился — декабрь.

Агата стала куда спокойней, хотя тоже не всё так гладно. Она не жалуется, но плохо спит. Говорит, это типа нормально на её сроке. Долго крутится, сама злится, но его не грузит. Жалеет.

Живот уже конкретно такой по-беременному круглый, но Агата зачем-то предпочитает продолжать его прятать. Наверное, никогда не полюбит человеческое внимание. В частности и направленное на него.

Макс дерется, дает пять и вообще всячески напоминает о себе. И мамке, и папке.

В доме начался ремонт. Гаврила лично проверил каждого, кто получил доступ на территорию. Связываться с левыми людьми сейчас было бы очень опасно, это было понятно.

Музыку заказывала Агата. Работу тоже принимала она. Озвучивала замечания Гавриле, он вставлял исполнителям.

До Кости информация доходила уже по факту и чаще всего с формулировкой: «всё нормально, мы разберемся»…

Он злился за это на себя же, потому что понимал: должно быть не так. Разбираться должен он. Но был благодарен и другу, и жене, что позволяют «рвать жопу» чуть менее яростно. Что позволяют сосредоточиться на том, что по обновленным причинам кажется самому Косте очень важным.

Через три недели у Гордеева была запланирована поездка для встречи со следаком. Они уже общались по телефону. Мужчина на Костю впечатление произвел странное. Загадочный больно. Будто изо всех сил пытается завлечь… А с ним так не надо. Он хотел чётко и по делу. Но опять-таки сдерживался и не отменял. Гаврила прав: нужно послушать и либо убедиться, что его информация — пустышка. Либо сложить наконец-то полную картину в голове.

Звук звонка собственного мобильного давно и безнадежно раздражал. Но особенно сильно, если пробивался сквозь сон.

Отрицая реальность, Костя несколько минут продолжал сопротивляться, держа глаза закрытыми, а руку расслабленной на животе вжавшейся в его тело попой Агаты.

Пока не проснулась она, пока не повернулась, приподнялась на локтях…

— Кость, звонят…

Агата сказала тихо и хрипло, Костя не сдался.

Перевернулся на живот, отвернулся от Агаты, закрыл ухо рукой…

Слышал, что она вздыхает, осознав, что муж идет в отказ, сама тянется через него за телефоном, чертыхается, потому что экран светит слишком ярко, а потом толкает в бок настойчиво.

— Гаврила, Кость…

И говорит громче.

Наверное, звони сейчас хоть черт, хоть бог, Костя не взял бы. Но на «Гаврила» отреагировал моментально.

Поднялся на локтях резко, скользнул уже трезвым взглядом по продолжавшей кривиться Агате. Забрал из её рук трубку, прижимаясь на секунду губами к голому животу, на котором сбилась футболка, уловил еле-заметную улыбку, а потом поднес к уху мобильный, принимая вызов.

— Алло, — сказал, на автомате делая тише и перекладывая от одного уха к другому — чтобы меньше лишним ушам тревоги. Потому что просто за жизнь перетереть Гаврила бы ночью не звонил.

— Алло, Кость. У меня проблема. И мне нужна твоя помощь.

Гаврила говорил отрывисто. Чувствовалось, что ему неудобно. А еще, что он злой очень. Такое случалось с ним редко. Слишком спокойный по жизни. Слишком ко всему относится философски… А значит…

Костя сначала сел на кровати, отвернувшись от Агаты, уперся локтем в колено, в ладонь — лбом. Смотрел на свои босые ноги и готовился слушать… Да о любой жопе, на самом-то деле…

— Это говно избило Полю. Она в плохом состоянии. Может ребра сломаны. В больницу ей нельзя, как ты понимаешь. Отца я к ней не подпущу. Мне нужно безопасное место, куда не сунутся… Я на въезде в поселок.

Костя зажмурился, вжимая пальцы в глаза. В голове выстроился частокол из матерных слов. И абсолютное понимание — тут без вариантов.

— Я предупрежу охрану. Ты врача вызвонил уже?

— Вызвонил.

— Хорошо. Я встречаю.

Костя скинул, встал с кровати, пошел в сторону гардеробной…

— Кость, что случилось? — Агата подтянула подушку, села, провожая его взглядом.

Наверное, ей сходу надо было что-то ответить. Улыбнуться там. Пошутить. Успокоить. Намекнуть, что гонять в туалет трижды за ночь — не исключительно её беременное право.

Но Косте нужно было время. Он скрылся за дверью, надел джинсы и футболку, уперся основаниями ладоней в одну из полок, наклоняясь и выдыхая длинно в пол. Потому что…

Вот что за блять? Только этого им сейчас не хватало.

Лишь бы не навернулась… И лишь бы Гаврила уже не наворотил…

Немного продышавшись, Костя вернулся в спальню. Подошел к кровати, на которой Агата так и сидела — настороженно глядя на него, неосознанно водя по животу. То ли малого успокаивая, то ли себя.

Позволила Косте поцеловать себя в губы, ко лбу прижаться.

Ничего не говорила, пока Костя еще и так дышал, возвращая самообладание.

Потом оторвался, посмотрел в глаза, сказал:

— В спальне будь. Хорошо? Я спущусь на время. Ничего страшного. Просто не выходи. Спи. Договорились?

По ее взгляду понятно было, что нифига они не договорились. Что он хотел успокоить, а только больше напугал, кажется. Но главным сейчас было, чтобы не высовывалась. Скорее всего, там зрелище будет не для беременной девочки, пережившей в детстве то, что врагу не пожелаешь.

— Будь умницей, Замочек. Пожалуйста…

Костя сказал уже у двери, обернувшись. Агата кивнула, глядя вслед абсолютно трезво. Без намека на сон.

Спускаясь по лестнице, Костя набирал охрану. Когда к нему навстречу вышел удивленный Бой, бросил строгое: «место, Бой. Понял меня?».

И хоть тут, кажется, договориться получилось без лишних вопросов.

Дог затормозил на полпути, пошел назад. Костя же следил, как сначала разъезжаются ворота, а потом на территорию заезжает автомобиль.

С водительской стороны выходит Гаврила.

Сплевывает, огибает машину, открывает пассажирскую дверь.

Склоняется, говорит что-то, выставляет руки…

Поля на них опирается…

Уже хорошо.

Даже выходит сама… Пусть и держится за бок, но выходит…

Гаврила забрасывает на шею её руку, приобнимает… Но долго идти она не может. Где-то на третьем шаге запинается, кривится…

И Костя готов поклясться, что в этот момент Гаврила цедит что-то ругательное. Скорее всего, обещание убить, если ещё нет. А потом подхватывает на руки, чтобы дальше нести.

Костя идет к двери, осознавая, что в голове сейчас крутится абсолютно неуместная мысль: Полина Павловская по изначальному плану должна была попасть в его дом совсем не так.

* * *

— На диван давай…

Костя зажег свет, пропуская Гаврилу в дом. Тот кивнул, прошел вглубь, неся на руках натуральным образом избитую, то и дело кривившуюся Полину.

С кровоподтеками на красивом лице. С разбитыми алыми губами.

И даже ему — Косте — смотреть на это почему-то было неприятно, хотя он-то в жизни видел всякое.

О Гавриле и говорить было нечего. Потому что Гордеев только отгонял от себя мысли о том, что чувствовал бы, сделай кто-то такое с его любимым человеком, а Гаврила это переживал.

Опустил на диван так аккуратно, как только мог, но Полина все равно зашипела от боли. Старалась делать это будто бы в себя. Улавливала, что Гаврила цедит сквозь зубы, закусывала и без того пострадавшие губы, чтобы не злить больше, наверное…

Смелая дура. Ни дать, ни взять.

Костя подошел, опустился на корточки, глядя на неё снизу, пока Гаврила разглядывал лицо, фиксируя щеки руками. Полина старалась не смотреть на него, а он на неё — во все глаза…

Костя же в это время прошелся по одежде — взглядом и руками, чтобы понять, нет ли переломов, что по ранам.

— Ты его не грохнул хоть? — Гордеев спросил, вскидывая взгляд на Гаврилу, но тот даже не попытался оторваться.

Смотрел на свою Полю, находясь где-то на грани безумия из-за злости. Из-за рвущего на клочья адреналина…

Мотнул головой, прошелся пальцами по шее Полины, плечам…

Она снова скривилась, продолжая держаться за бок…

— У неё могут ребра быть сломаны…

Гаврила вытолкнул из себя, Костя снова посмотрел на друга сначала, потом на Полю.

— Он её ногами что ли? — и спросил, в принципе, зная ответ.

— Кость…

А потом резко голову повернул, понимая, что по лестнице спускается Агата.

Выругался уже сам, поднялся, пошел навстречу, пытаясь спиной закрыть то, что ей видеть не нужно.

Она спустилась, держась одной рукой за перила, ступая вроде бы аккуратно, но под ноги смотреть даже не пыталась — только завороженно на Гаврилу, на незнакомку на диване…

— Агата, блять, ну я же сказал…

Когда Костя прижал её к себе, зафиксировав за затылок, чтобы не рыпалась и лишнего не насмотрелась, а потом развернул, оставляя спиной к гостиной, Агата уже тряслась.

Наверное, успела всё «нужное» рассмотреть. И сопоставить, наверное, тоже успела.

Костя несколько секунд наблюдал, как Гаврила продолжает прощупывать Полину, как говорит шепотом, даже для них с Агатой неразборчивым, как Поля кивает в ответ, пытается сказать что-то… Потом зажмурился, вжимаясь в висок Агаты…

— Замочек… В комнату… Давай… Ты тут не поможешь. Мы справимся.

Пытался сказать даже ласково что ли… Она же почему-то головой замотала…

— Я помогу. Сейчас…

Дернулась зачем-то. Конечно же, безрезультатно. Костя держал крепко. Косте почему-то было страшно. И очень гадко. И безумно важно, чтобы хотя бы это её не коснулось.

— Агат… В комнату.

Он отстранился немного, поймал испуганный взгляд, заставил смотреть на себя, произнес требовательно.

Так, чтобы поняла: пререкаться бессмысленно. Нужно исполнять.

И только когда стало очевидным: она на своем не настроит, Костя снова обнял, шепнул на ухо, поглаживая по спине:

— Ничего смертельного. Мы разберемся.

Придал ускорения легким ударом по пятой точке, сначала проследил, чтобы Агата поднялась на второй, мысленно похвалив за то, что не оборачивалась и не пыталась ещё что-то там рассмотреть, только потом вернулся к дивану.

Занявшим который, кажется, было абсолютно всё равно, что вниз спускалась какая-то там Агата.

— Что там случилось, объяснишь? — Костя обратился к Гавриле, тот кивнул, но от Полины по-прежнему не отрывался.

— Позже. Давай сначала… Врач…

Говорил сбивчиво. Скорее всего в голове у него сейчас абсолютная каша. И Костя, черт возьми, его понимал. Он бы, наверное, тоже не смог.

* * *

Врач был в поселке очень быстро. Гаврила отнес Полину в одну из спален на втором этаже. Костя стоял в дверном проеме, глядя, как Гаврила сам берется за пуговицы на рубашке Поли, начинает их расстегивать, она же, пересиливая боль, протестует.

Мотает головой и просит взглядом…

Костя понимает, почему.

Полина не хочет, чтобы Гавриле на голову падало новое небо.

Поэтому, вздохнув, подошел к другу сам, взял за локоть, сжал с силой…

Конечно, Гаврила повернул голову и посмотрел предостерегающе. Конечно, готов был вот сейчас дать в морду любому, кто попытается помешать ему спасти свою любимую дуру.

Но и Костя к этому был готов. А еще знал: Полина просит правильно. За всё это время наворотила херни, а вот сейчас просит правильно. Если Гаврила увидит, как сильно ей досталось, до утра горе-муж не доживет.

— Мы выйти должны, её врач осмотрит. Понимаешь?

Костя задал вопрос тихо и спокойно. Долго выдерживал взгляд друга, который не понимает…

Только через минуту где-то Гаврила закрыл глаза на мгновение, выдохнул, соскользнул пальцами с ворота блузки Полины.

Выпрямился, чтобы выйти из спальни, не глянув ни на кого. Ни на девушку, ни на друга или врача.

Дальше слышно было, что спускается по лестнице, хлопает дверью…

Полина подняла взгляд на Костю, одними губами, беззвучно, шепнула «спасибо», получив в ответ кивок.

После чего Костя смотрел в спину отвернувшегося к столу врача, который занимался собственной подготовкой к осмотру.

— Мы вас во времени не ограничиваем. Что скажете — сделаем. Вы только убедитесь, пожалуйста, максимально…

Мужчина глянул через плечо, кивнул точно так же, будто проникнувшись их сегодняшней немногословностью, после чего вернулся к своему занятию, а Костя направился в сторону двери. Закрыл её, остался в коридоре, глядя в потолок, выдыхая в него тяжело…

Если сделать несколько шагов влево — можно зайти к Агате, которая совершенно точно не спит, трясется, переживает.

Если спуститься вниз — на пороге будет стоять нервно курящий, находящийся в состоянии неконтролируемой злости и такого же страха Гаврила.

А можно остаться здесь. И ещё разочек порадоваться тому, в насколько шикарной обновленной жопе они дружно оказались. И насколько велика его заслуга в том, что Павловской достался такой шикарный муж.

Мотнув головой, Костя повернулся к лестнице, пошел вслед за Гаврилой, потому что первым делом нужно было хотя бы минимально выяснить, что случилось и что его праворукий романтик успел сделать.

Мужчина стоял на террасе, упершись руками в перила, позволяя пеплу с сигареты опадать прямиком на влажную из-за продолжавшегося дождя траву.

На улице — ощутимо холодно. Но Гавриле посрать. И Косте как-то тоже.

Слишком горячая ночка. Слишком не такая, как хотелось бы.

Костя подошел сбоку, Гаврила сначала не реагировал, а потом просто открыл пачку, позволяя шефу взять одну и себе, прикурил, когда Костя сжал её губами…

Курили молча. Смотрели вдаль. Слушали, как шумит дождь. Думали, что происходит внутри…

— Я психанул. Сам набрал. Достала морозить. Я же знал, что ей там хуево. Ты не представляешь, сколько раз я предлагал ей свалить. Ты не представляешь, сколько разных идеальных схем я для нас придумал. Я даже тебя бросить готов был, честно…

Гаврила заговорил первым.

— Мне уже похуй было, что там у тебя с кампанией. Справился бы. А у меня… Дура себя же убивает. Говорит, что по любви у неё не получилось. По договоренности тоже. Значит, должно быть так… А он прибухивает, дебоширит. Не привык к отказам. Унижать нельзя его. А Поля, как ты понимаешь…

Не закончив, мужчина вдохнул полной грудью, выпуская воздух уже вперемешку с дымом.

— Она отложила телефон, но не сбросила. И я слышал, как несется. Она на него, он на неё. Костя, блять… Я правда думал, что грохну эту гниду…

— Не грохнул? — Костя спросил, Гаврила смотрел задумчиво, потом перевел голову из стороны в сторону.

— Дело времени. Мне надо было её забрать.

И сказал ту правду, в которой, на самом деле, сомнений никаких. Такое не прощается. Такому не ищутся объяснения. Он правда мог и насмерть.

— Павловский в истерике будет.

Костя перевел тему, Гаврила хмыкнул только, снова глядя перед собой…

— Мудло старое…

Выплюнул, а скулы будто закаменели…

— Нахера он её отдал именно этому? Нахера она согласилась?

Костя спросил, Гаврила пожал плечами, не спеша отвечать. Снова затянулся, снова стряхнул на траву. Снова голову повернул:

— Это бизнес, тебе ли не знать. Он когда-то ребенка моего убил, чтобы иметь возможность Полю потом удачно инвестировать. Ты думаешь, его пара синяков смутила бы? А она… Я сам не понимаю. Я устал уже. Я не понимаю её. Но я не могу смотреть, как она позволяет себя убивать. Я ж люблю её… Дуру… Вопреки логике. Все запреты нарушая.

Гаврила сказал, усмехаясь на последних словах, а Костя понял, что ответить ему нечего. Он, наверное, вел бы себя так же.

Он, наверное, счастливый человек, что так вести себя ему не нужно.

Гордеев потушил сигарету о мокрое стекло, отбросил окурок, повернулся к другу.

— Если нужно будет что-то от меня — я в деле. Полина может быть здесь, сколько нужно. Только я с Агатой переговорю, чтобы не переживала. Павловского беру на себя. Пусть выебывается. Мне похуй. А ты делай, что должно.

Костя говорил хладнокровно, понимая ответственность, которую берет на себя, и не сомневаясь, что правильно будет именно так.

Гаврила кивнул, посмотрел в глаза, хмыкнул даже.

— Спасибо. Ты не в деле, Гордеев. Ты, сука, победить ещё должен, чтобы меня прикрыть потом. Сидеть я не хочу. И тебе это сейчас ни к чему. Я сам разберусь. Полю заберу, как только появится возможность. Ну и в долгу не останусь. Ты знаешь.

Костя знал. Костя кивнул, смотрел под ноги сначала, только сейчас осознав, что до сих пор босой, потом на Гаврилу, протянул руку…

— По-моему, пора переставать считать долги, — предложил, спокойно ожидая любой реакции. В частности, что вслед за «ок» от Гаврилы последует закономерное: тогда прости, брат, я дальше занимаюсь своей жизнью, а ты уж как-то сам…

Гаврила же сжал с силой, усмехнулся…

— Я знаю: предлагаешь только потому, что всё равно просираешь в счете, Гордеев… Хитрожопый больно всегда был…

И свел в шутку то, что было сказано максимально серьезно. Но важно другое: они друг друга услышали и поняли. Они больше не связаны долгами. Дальше — только по любви.

* * *

С врачом после осмотра Полины разговаривал Гаврила. Костя не лез — если что-то потребуется от него: ему скажут.

Предложил Гавриле одну из свободных спален, потому что врач сказал, что Полину обезболили, и скорее всего спать она будет долго и крепко. Значит, никакие разговоры не светят. Но Гаврила настоял на своем. Покукует рядом. Посторожит.

Это было тупо и необязательно, но Костя не спорил и не убеждал.

Пошел провожать врача, когда Гаврила скрылся за дверью спальни Полины.

Потом поднялся на второй, направился уже к своей, прекрасно зная, что Агата там не спит. Волнуется. Переживает.

И это плохо.

Это значит, что он со своими обязанностями не справляется. Он же обещал ей, что здесь безопасно. А получилось…

Ещё Костя только сейчас осознал, насколько устал. И что дикая ночь сегодня не отменяет необходимость возвращаться в реальность завтра. В которой встречи, дела, заботы. В которой дикий темп и единственная отдушина…

Мужчина нарочно аккуратно открывал дверь на случай, если прогадал и Агата все же заснула.

Заглянул в спальню… Выдохнул.

Но не облегченно, а немного разочаровано.

Потому что она стояла у окна, следя, как с территории выезжает машина.

Оглянулась, посмотрела на Костю испуганно. Понеслась навстречу, тут же обнимая, впечатываясь своим по-прежнему трясущимся телом в его.

— Тихо… Ну чего ты… — Костя обнял в ответ, начал гладить по спине, стараясь говорить спокойно.

— Что случилось? Кто это? Кость, скажи мне…

Агата тоже шептала, но быстро и сбивчиво. Так, что никаких сомнений — за тот час с небольшим, что они разбирались с Полей, напридумала себе невероятное множество ужасов. Один хуже другого.

И правда сейчас может не облегчить, а усугубить только.

Потому что… Однажды при участии Поли они уже всё разрушили. А теперь она в его доме. И как может сложить в голове это ревнивая Агата — ясно. Только иначе Костя не мог.

— Полина. — Сказал, почувствовал, что Агата перестает дрожать, каменеет… — Павловская…

И дыхание затаивает будто, переваривая…

Несколько секунд так и стоит, а потом обнимает его за шею сильнее, снова начинает подрагивать, дыхание частит…

— Её избил муж, Агат… Сильно. Гаврила привез сюда, потому что территория охраняется. Никто нежелательный не сунется. Я просто гарантирую безопасность, веришь?

Слезы уже подкатили, поэтому сначала Агата начала хныкать, и почти тут же закивала, позволяя Косте чуть расслабиться.

— Спасибо, — он сказал негромко, целуя, куда смог дотянуться — практически в ухо.

— У неё… — Агата снова начала, но запнулась… — У неё всё плохо? — спросила со страхом. И Костя знал, откуда он.

Только Агата, наверное, может в полной мере осознать, как страшно то, что пережила сегодня Полина. И как ей повезло, что в жизни случился Гаврила. Которому не безразлично. Который рванул спасать, а не ждал указаний свыше… Не думал о том, как и на чем это может сказаться. Просто спасал человека. Просто делал то, чего Агата была лишена. Чего ради неё никто делать не захотел.

— Ссадины, ушиби. Ребра целы. Переломов нет. Могло быть намного хуже, но возвращаться туда ей нельзя.

Костя ответил максимально сухо, но и без особой утайки. Агата дробно закивала.

— Я понимаю… Нельзя… — после чего затараторила, вряд ли обращаясь к нему. Скорее к себе. — Ни за что нельзя…

Думая о Полине через собственные воспоминания. Потом же замерла, затаилась, даже дышать на время перестала. А потом заплакала. Тихо и горько.

Из жалости. Ко всем Полинам. И ко всем Агатам.

— Так не должно быть… Так просто ни с кем не должно быть… — в перерывах между всхлипами говорила очень примитивную и абсолютно правдивую вещь, на которую и не ответишь-то толком, но которая, на самом деле, должна сидеть в каждой голове.

— Ты права, Замочек. Ты абсолютно права.

Глава23

Глава 23

Той ночью заснуть было сложно. Агата с Костей провели время до привычного Гордеевского будильника, лежа в обнимку.

Не разговаривали особо. Агата больше не плакала. Вспоминала свой личный ужас, но впервые по-новому. Впервые, чувствуя себя в безопасности и искренне веря, что не повторится.

А Костя, наверное, просто о чем-то много думал.

Однажды в дверь спальни стучали.

Костя поднялся быстро и резко. Сам вышел. Это был Гаврила, они говорили, не отходя далеко, Агата одновременно хотела разобрать и боялась услышать что-то такое, что заставит нервничать.

Вернулся Костя очень скоро. Ничего не объяснял толком, просто сказал: «всё хорошо, не волнуйся», снова лег, снова притянул к себе, позволил устроиться головой на груди. Слушать, как колотится сердце, успокаиваться под мягкие поглаживания по волосам.

Скорее всего на двоих они не проспали и час, но утро никто не отменял. Костя встал в душ, будто наконец-то отмучился, а не куковал всю ночь без сна. Сделал это без привычной ругани сквозь зубы и посыла нахер всего мира.

Пока муж отсутствовал в спальне, Агата прислушивалась и к звукам в душевой, и за дверью. Почему-то за Полину ей тоже было страшно.

За Полину. За Гаврилу. За них с Костей.

Сейчас по-особенному сильно ощущалась хрупкость мира. И его абсолютная непредсказуемость.

Костя вышел, потряс головой, сгоняя капли, направился в гардеробную.

Собирался так, словно день совершенно обычный. Ничего экстраординарного. Костюм. Галстук. Часы. Мобильный в карман. Кольцо на палец. Прокрутить…

Взгляд на кровать, несколько шагов к ней…

Костя опустился бы сам, чтобы дотянуться, но Агата сделала всё за него. Подползла на его половину, поднялась на колени, обняла за шею…

— Я поехал.

Почувствовала себя тепло и уютно в его объятьях. Костя говорил, Агата кивала.

— Не переживай, здесь по-прежнему безопасно. От тебя ничего не требуется. Гаврила поручит, Полине принесут поесть и помогут, если понадобится. Не хочешь — не встречайся. Хочешь — зайти. Только знай…

Костя сделал паузу, Агата задержала дыхание…

— Ей досталось, Замочек, — продолжил Гордеев, уже чуть отстранившись и глядя в лицо. Вроде бы с улыбкой, но очевидно не слишком радостной. Оторвался от глаз, скользнул по щеке…

Потянулся к ней же пальцами, провел по шраму, глядя задумчиво…

Он часто делал так. Поначалу это вызывало у Агаты чувство неудобства и злость, потому что смотрел на то, что она считала своим уродством. А сейчас даже сердце сжалось. Потому что с любовью, нежностью и жалостью.

Прижался губами, снял с себя её руки. Подмигнул, заставляя улыбнуться в ответ, пусть в горле ком, да и в принципе не так-то много поводов для радости. Наклонился, прижимаясь к обтянутому тканью животу, сказал строго:

— За мамкой следи, договорились? Буянит чёт… От рук отбилась…

— Ну Костя, — Агата возмутилась для виду, а потом с совершенно искренней улыбкой следила, как идет к двери. Всего пара слов, а ей так хорошо…

И пусть в любой другой день легла бы досыпать, но сегодня не смогла бы.

Спустила ноги с кровати, на цыпочках подошла к двери, приоткрыла аккуратно, прижалась лбом к образовавшейся щели, закрыла глаза…

— Как она? — не видела, конечно же, но четко представляла, с каким голосом Костя задает вопрос. Тихо и совсем не так игриво, как прощался с ней. Потому что и актер он тоже хороший. Умеет создать впечатление. Но создает не сейчас. Это в спальне он сделал всё, чтобы она не нервничала. А на самом-то деле у них та еще жопа.

— Спит. Жить будет. — Отвечает, конечно же, Гаврила. Даже голос которого звучит помято — хрипло и глухо. И глаза, наверное, в сеточку. И на душе скорее всего болото…

— Ты со мной или останешься?

— Дождусь, пока проснется, и приеду.

— Хорошо.

— По Павловскому в курсе держи. Если со мной свяжется — я тебе скажу.

— Договорились…

Мужчины замолчали, Агата почувствовала, что учащается и сердцебиение и дыхание. Потому что очевидно — это еще не финал. Это только начало.

Из-за накатившего страха пропустила шаги, а ещё момент, когда ручку с той стороны потянули вниз. Не поняла даже, почему дверь начала открываться. Вздрогнула, увидев Гаврилу…

Такого, как она и представляла — взъерошенного, не спавшего ночь, уставшего… Но улыбнувшегося.

Так, как умеет он один. Будто для каждого у него своя улыбка. И для «сестрёнки» тоже особенная…

— Шпионишь? — Гаврила спросил беззлобно, отправляя руку в карман, склоняя голову.

Агата посмотрела виновато на него сначала, потом на усмехнувшегося Костю… Тоже ведь не думал, что послушная Замочек так просто… Послушается.

— Пытаюсь, — Агата пожала плечами, признавая свой провал.

— Испугали тебя? — а получив следующий вопрос, вскинула удивленный взгляд на Гаврилу, прищурилась, будто не совсем понимая… А потом покраснела, замотав головой так, что даже ось потеряла немного, пришлось придерживаться за стенку. Потому что это так по-Гавриловски. У него тут подпорки мира трещат, а он волнуется, не испугали ли они одну трусиху…

— Нет. Всё нормально… Нормально. Да. — Агата начала, глядя на Гаврилу, а потом перевела взгляд на Костю, повторяя утвердительно. Потому что у них-то, у Гордеевых, всё правда хорошо… Он ответил ей новой улыбкой. Точнее только намеком, который заметить могла разве что сама Агата. — А вы… Она… Как? — Следующий вопрос задала не из вежливости, и не из любопытства. Ей правда было важно знать, что у Полины всё нормально. Только страшно влезть туда, куда не стоило бы…

— Бывало лучше. Но и хуже тоже бывало. Так что…

Гаврила ответил обтекаемо, притворно легкомысленно усмехнувшись и разводя руками. Мол, как есть — так есть. За всё надо быть благодарным.

— Если хочешь — зайди. Полине будет приятно.

Агата кивнула, ничего не ответив. Рискнет ли — не знала. Но возможность такую не отбрасывала.

— Может чаю выпьем пока, сестрёнка? — а услышав следующее предложение, снова посмотрела недоверчиво.

Но Гаврила улыбался. Всё такой же — уставший, переживший многое, много же выдержавший. Тот, у которого осталась щепотка тепла лично для нее даже в такой момент. Тот, чье «сестрёнка» било в самое сердце.

— Охренел совсем…

Костя буркнул для виду, бросая взгляд на часы, которые, к сожалению, не позволили усомниться — ему действительно пора ехать. И пусть расчет был, вероятно, на то, что прозвучит по-начальнически недовольно, по факту получилось даже одобрительно.

Первым рассмеялся Гаврила, следом заулыбалась Агата. Не протестовала, когда стоявший всё это время перед ней мужчина сначала потянул на себя, потом к себе же прижал. Даже в макушку уткнулся.

Наверное, зря. При Косте так нельзя. Костя ревнивый. Но сейчас…

Агата извернулась, скашивая взгляд в сторону мужа, чувствуя себя странно — одновременно невероятно хорошо и будто бы постыдно. Встретилась с ним глазами… Думала, в его будет злость, раздражение. Думала, скандал новый будет.

А он просто кивнул, очевидно позволяя, и спокойно следил, как они с Гаврилой обнимаются. Наверное, понимая, что ему это сейчас нужно. А ей… Ей не сложно.

— С бергамотом, как в старые-добрые. Когда были только мы с тобой… Пока ты не променяла меня на этого придурка…

Чувствуя внезапную вседозволенность, Гаврила уточнил, глядя с вызовом на Гордеева, Агата же рассмеялась, зная, что на глаза наворачиваются слезы.

Ей снова не верилось, что они — те же люди, которые пережили эту для каждого по-своему страшную ночку.

* * *

Первым из дома уехал Костя. Где-то через час, предварительно зайдя в спальню к Полине, Гаврила. Агате он напоследок сказал, что у Павловской всё хорошо, она отдыхает.

Агата кивнула, но вернулась в свою.

Конечно же, пришел Бой. Конечно же, требовал ласки и объяснений, что все эти странные люди делали ночью…

Агата попыталась объяснить, как могла, гладя по большой лошадиной голове. И как-то так получилось, что рассказывала ему, а успокаивалась сама.

Потому что Косте с Гаврилой нужно верить. Если они сказали, что волноваться нечего — стоит попытаться не волноваться.

Но был момент, в котором гарантами они выступить не могли при всем желании.

По-человечески Агате хотелось пойти к Полине. Сказать что-то. Помочь как-то. Она же может. Есть руки и ноги. Голова и совесть.

Но ещё есть страх. Нерациональный, но огромный.

Вопреки пониманию, что у них с Костей ничего не было. Вопреки пониманию, что Костя любит её — Агату. Вопреки толчкам ребенка, которого они вдвоем ждут. Вопреки воспоминаниям о выражении на лице Гаврилы, которое она успела уловить этой ночью и на всю жизнь скорее всего запомнить, Полина по-прежнему вызывала в ней страх. Потому что она лучше. Потому что она подходит Косте больше. Потому что… Им стоило бы жениться. Если судить трезво — стоило бы.

Поэтому Агате было страшно зайти туда и прочитать это всё во взгляде девушки, которую когда-то теперь уже Гордеева искренне ненавидела. Не меньше, чем ненавидела Костю. Хотя его-то было, за что. Во всяком случае, тогда так казалось, а Полину… Просто потому, что злости в Агате было слишком много. Потому что ей было слишком больно и винить хотелось всех.

Решиться на что-то было сложно, но Костя научил её когда-то, что «страх перед неизвестностью — максимально тупой», поэтому приказав Бою сидеть тихо, Агата направилась к той самой спальне, вытирая вспотевшие ладоши о ткань свитера.

Как дура, переодевалась прежде, чем идти сюда, чтобы выглядеть не такой круглой, как самой кажется. Получше что ли…

Постучала в дверь, прислушалась, сжимая пальцами ручку.

Испугалась уже по новой причине: она же не продумала, что будет делать, если ей не ответят. Как воспринимать, пытаться ли ещё…

Но решить не успела.

Услышала негромкое, слабое, но вполне трезвое: «входите».

Открывала дверь медленно, заглянула сначала, улыбнулась, чувствуя, что тут какую речь ни готовь — просто не вытолкнешь из себя, потому что красивое лицо, которое Агата отлично помнила, сейчас выглядело совсем не так.

Распухшие губы. Кровоподтеки. Следы от розового и до яркого фиолетового. Такое впечатление, что Полина встретилась с катком. И он не поленился её переехать.

Наверное, на лице Агата отразилось как минимум удивление, а то и страх, потому что Полина попыталась улыбнуться, скривилась немного из-за боли.

— Прости, я сегодня не очень в форме…

Даже пошутила будто бы, а Агате стало невыносимо её жалко. Просто жалко. И разом ушло всё — страхи и сомнения. Глупые мысли о сравнении и собственном проигрыше. Потому что это меркнет рядом с обычной человечностью, которую Полина заслужила.

Агата вошла в спальню, прокашлявшись, улыбнулась в ответ так, будто перед ней не избитая девушка, лицо и тело которой покрыто гематомами, а та самая красотка-Полина, которую Костя водил по ресторанам.

— Можно? — Агата чувствовала себя далеко не уверенной хозяйкой огромного дома, а маленькой гостьей в маленькой спальне.

Поэтому спросила, глядя даже испуганно сначала на место рядом, потом на саму Полину.

Которая снова улыбнулась — глазами, подвинулась, освобождая больше места.

Следила спокойно, как Агата подходит, продолжая мять рукава свитера, как опускается…

Агате сложно было смотреть в лицо Полине. А Полине, кажется, интересно разглядывать её. Она не пыталась скрываться. Ни свое изуродованное лицо прятать, ни по её скользить.

По глазам, лбу, щекам, губам…

— Мне с самого начала очень интересно было узнать, какая ты…

Пусть Агата пришла вроде как подбодрить Полину, но первой заговорила Павловская. Причем о том, что заставило Агату затаить дыхание и зажечься во взгляде сомнению. Потому что по правде… Ей очень важно и очень страшно было услышать уже известную историю еще и от Полины.

— Он таким холодным был. Твой Костя… Не ледышка — глыба просто. Я сначала думала, что дело во мне. Что это демонстрация отношения. Ведь чего еще ожидать, если по сути предлагаешься… — Полина говорила спокойно и задумчиво, продолжая блуждать взглядом по лицу Агаты. Она же продолжала слушать и смотреть так, будто пытается впитать каждое слово. До последнего. По-прежнему испытывая страх, что одним из этих слов Поля может ударить её слишком больно. А еще огромную благодарность, что спрашивать не пришлось. — Но со временем разобралась — нет. Он со всеми холодный, конечно. Никого не считает ровней себе. Но между нами стояло не его высокомерие. Между нами была стена. Теперь я понимаю, какая. Крепкая…

Полина сказала, улыбнувшись, Агата почувствовала, что щеки наливаются румянцем, опустила взгляд. Наверное, нельзя верить похвалам соперницы, но ей стало тепло на душе. За себя и за Костю.

Он вел себя, как мудак. Тут бесспорно. И сам же сказал, что не узнай Агата о Поле — женился бы скорее всего, не понимая до конца, какую дичь творит. Но уже тогда, судя по всему, чувствовал, что должно быть не так…

— И я даже не удивилась, когда он позвонил сообщить, что сделка аннулируется.

Полина продолжила, Агата снова посмотрела на неё, чуть нахмурившись…

— Предложил денег. Я хотела попробовать открыть сеть кондитерских. Но сказал, что брака не будет.

— Но зачем он, Полина? Почему именно он? Тебя же Гаврила так любит…

Агата знала, что лезть сюда, скорее всего, права не имеет. Но просто не смогла сдержаться. Ей всех было жалко. Избитую Полю. Того сомневавшегося Костю, который теперь чувствует свою ответственность. Но больше всего — Гаврилу. Который мир к ногам положит. За любого своего любимого человека убьет. Который не требует ничего. Который даже не просит. Просто позволь — и будет тебе счастье. Но почему-то нет…

Полина не ответила сходу. Немного повернула голову, смотрела задумчиво в угол. Улыбка во взгляде гасла, он будто мертвел… Она будто что-то внутри себя переживала. Потом же снова посмотрела на Агату — и стало понятно, она правду не ответит. Она будет держать лицо. Она будет продолжать воспринимать всё по-фатальному философски. Мол, значит, такова её судьба…

— Я хочу, чтобы он был счастлив. Просто со мной — не будет.

Сказано было спокойно, снова с улыбкой, и пусть Агате очень хотелось возразить, но она прикусила язык, понимая, что не ей пробивать эту стену.

Дальше же просто смотрела в лицо Полины, испытывая острую жалость и боль.

Потому что она, как никто, могла понять, что Павловская пережила. Когда-то соперница, а теперь…

По щеке Агаты непроизвольно скатилась слеза, Полина увидела это, попыталась улыбнуться сильней, но делать это ей было явно больно. Потому что девушка тут же потянулась к лицу, кривясь…

Получилось слишком красноречиво, чтобы Агата сдержалась. И так стала слезливой, а когда понимаешь, что это ведь из-за тебя, что если бы не ты, всё было бы не так… Становилось очень стыдно. И очень горько, что в мире всегда будут жить люди, способные на такое…

Агата не хотела, но расплакалась. Спрятала лицо в руках, затряслась…

— Эй, ты чего?

Услышала удивленный вопрос от девушки, пережившей, наверное, худшую в жизни ночь, мотнула головой, когда почувствовала, что рука Павловской ложится на её колено, сжимает, как бы подбадривая, гладит потом. Хотя это ведь она — Агата — должна подбадривать. За этим и пришла. И извиняться. И вину искупать. И…

— Прости меня… Пожалуйста…

Она отняла руки от лица, стерла слезы, пусть и знала — так просто не успокоится. Вместо этих будут следующие. Посмотрела снова на лицо с отметинами…

— За что?

Горло сжалось, когда Поля снова улыбнулась, будто действительно не понимает, голову склонила, посмотрела даже ласково, как на неразумного ребенка…

— Я же не дура, Полина. Я же понимаю, что если бы ты вышла за Костю замуж — этого бы не случилось. Он бы тебя защитил. Прости меня… Я тебя ненавидела. Я думала, что он развлекается со мной, а ты разрешаешь… Прости, пожалуйста…

Агата шептала, продолжая стирать слезы, а Поля улыбалась. Пусть и грустно, но улыбалась, качая головой, глядя будто с недоверием…

— Не придумывай… Всё случилось так, как должно было. Он же тебя любит. Я между вами не влезла бы. Да и у вас были дела поважней…

Полин взгляд опустился, улыбка стала еще более теплой, она потянулась к свитеру, под которым живот еще не выпирает очевидно, но он определенно есть…

Затормозила за мгновение до касания, посмотрела на Агату, готова была одернуть, улавливая в ответном взгляде легкий страх…

Но Агата взяла себя в руки, кивнула… Ей было немного страшно, но не потому, что она ждала подвоха от Поли. Просто раньше живота никто не касался кроме Кости. Стерва Павловна не в счет. И это как-то… Непривычно. Но Поле можно верить. Она добрая. Несчастная, но добрая…

Прикоснулась к ткани, повела…

— Большой уже…

Сказала, заставляя Агату улыбнуться сначала, а потом кивнуть, осознавая, что краснеет.

Большой. Костя так же говорит.

* * *

Костя был уверен, что Павловский позвонит ему. И в том, что позвонит уже утром (если не ночью), тоже был уверен.

Потому что Гаврила для него как был недочеловеком, так недочеловеком и остался. Признавать его субъектность для Павловского — себя не уважать. Он в голове у конченого папашки — шавка. Поднявшаяся шестерка. Ничем не лучше того подсаженного им же на иглу нарика, от которого он когда-то «спас» свою дочь.

Тогда «спас», чтобы теперь предложить её насильнику, которому и ногами отпинать — как два пальца об асфальт.

Из памяти Кости давно стерлось розовощекое лицо, показанное однажды на вечере в Хаятте, которое теперь почему-то постоянно всплывало.

И пусть Полина для Гордеева — навсегда всего лишь несостоявшаяся компаньонка.

Пусть он с такой легкостью отмахнулся от неё в свое время, что теперь делать вид раскаянья нет смысла.

Да и пусть он не раскаивался. Разве что в том, что в принципе ввязался в эту авантюру.

Но Костя чувствовал свою ответственность. Это всё — не его история. Но в нем здесь нуждаются — а значит, он поможет.

Входящий от отца Полины прилетел, когда Костя ехал в машине на одну из встреч. Он смотрел на экран несколько секунд, потом же поднес к уху, принимая вызов.

— Слушаю, — сказал холодно, не считая нужным делать вид, что не понимает, почему один из сильных мира сего наяривает.

— Дочь моя где? — сходу получил вопрос, заставивший усмехнуться, а потом смотреть на проносящийся мимо город, ничего не говоря.

— Она вроде замужняя женщина. Может у мужика её спросишь?

Они с Павловским не переходили на ты. Когда-то и вовсе общались, имитируя обоюдную псевдо-уважительную симпатию. Потому что Павловскому, в принципе, зашла идея породниться пусть не с породистым (что, конечно же, мужчину царапало), но с перспективным. А если смотреть правде в глаза — куда более «удачным», чем розовощекий ссаный папенькин сынок-насильничек. Они встречались. Они друг другу улыбались и немного друг с другом кокетничали. Пускай обтекаемо, но обсуждали перспективы. Павловский выглядел откровенно довольным. Костю всё устраивало.

Что брак, что возможность получить дополнительное финансирование, вызывали в нем не слишком сильные эмоции, но и отказываться до определенного момента от всего этого добра он не собирался.

А когда отказался… Была вселенская обида и порванные связи. Он нажил себе врага в лице несостоявшегося тестя. Но было как-то… Похуй.

И сейчас тоже было похуй. Только гадко.

— Ты свою псину у ноги держать не в состоянии? — Павловский выплюнул зло, Костя почему-то улыбнулся.

Псина… Псина — это человек, спасший его дочь. Вот тебе и вся благодарность.

— Если ты себя псинами окружаешь — твои проблемы. Я таким не страдаю. А если позвонил херню молоть — я скидываю.

— Дочь моя где, я спрашиваю? — Павловский не ответил, но и усугублять не стал. Спросил снова требовательно. Дальше просто ждал.

А Костя думал… Можно же сказать, что Поли больше нет. Забрали. Не спасли. Грохнул её малыш… Это было бы справедливо. Это было бы по правильному кровожадно.

— Знаешь, она могла полночи кровью истекать, лежа на кафеле. Он и дальше её пинал бы. В больницу не повез, конечно же. Не объяснишь ведь. Так не падают… Потом, наверное, извинился. Тебе сам позвонил, кстати? Или он своему отцу, а тот тебе уже? Герой же… Достойный…

— Я тебя, блять, спрашиваю, а не совета прошу! Ты в мою семью не лезь, сопляк. У тебя был шанс стать частью — ты решил иначе. Полина — моя дочь. И я не позволю какому-то селюку безродному…

— Мудло ты старое… — Костя перебил, осознавая, что сейчас ему по-особенному приятно было назвать Павловского так же, как ночью назвал Гаврила. Потому что лучше не придумаешь. Мудло и есть. На всю голову долбанутое. Совсем берега потерявшее. Как сам Костя когда-то. Только когда на такое же поведение со стороны смотришь — становится противно. — Полина у меня. Будет у меня, сколько захочет. Выбранный тобой зять её часа два лупил. Тот, который не селюк безродный. Тот, которого ты ей подогнал. Тот, который по-твоему мнению во всем лучший. И в бизнесе. И для жизни. Ногами лупил. Прикинь, забавно? Дочку твою… А потом ныл, наверное, что это она всё… Спровоцировала… Его вообще же все провоцируют. Нахера только тебе такой, никак не пойму. Если бы ты спросил у меня, что я считаю адекватным в такой ситуации, я бы тебе сказал, что взял бы ружье, пришел и пристрелил псину. Только породистую. Твою. Но у тебя бизнес, конечно. Тебе виднее… С отцом договоритесь как-то, наверное. Распетляете. Это говно себя же убедит, а вы поможете, что ну с кем не бывает… Будете Полю уламывать, что для дела-то надо… Да и не плохой ведь он… Ну сорвался… Но знаете, в чем дело? Со многими, блять, не бывает. Если Полина захочет — её никто силой держать не станет. Вернется в ваш зоопарк. Не захочет — её право. Я предупрежу только: сами к ней лезть не смейте. Дам разнарядку в коленки стрелять.

В ответ понеслась неразборчивая ругань сквозь зубы, которая даже удовольствия не доставляла. Как было гадко — так гадко и осталось.

— Тебя грохнут такого охуевшего, Костя. Грохнут, а я порадуюсь…

Это не была угроза. Просто констатация, заставившая Костю невесело хмыкнуть.

В принципе… Он и сам это понимал. Слишком борзый. Легкомысленно бесстрашный. Был. Только теперь всё не так. Теперь у него за спиной семья. И Агата ему не простит, если грохнут. Придет еще и на могилу плюнет. С неё станется. Даже похоронные цветочки зажмет. Потому что нельзя её бросать.

— Охуевший, но дочь свою защитил бы.

Костя сказал, сбросил, не считая нужным слушать дальше. Отложил телефон, повернул голову к окну. Почувствовал, как потряхивает.

Сраные дороги…

Всё в этой реальности какое-то сраное. Всё не так делается. Везде ориентиры сбиты. Ни уму, ни сердцу.

И единственное желание: взять самое дорогое и свалить на какой-то необитаемый остров, где можно с нуля всё построить. Чтобы хотя бы там правильно всё было.

Не искать в себе силы, чтобы голыми руками затормозить локомотив, рельсы починить, стрелки переключить, а начать на белом песке. С чистого листа.

Но нет такого острова. А самым дорогим где-то надо жить.

Глава 24

Полина провела в доме Гордеевых чуть больше двух недель. К ней несколько раз приезжал врач. Она очень много времени проводила в своей комнате — спала.

Агата не пыталась навязать ей свою компанию и уж тем более дружбу. Она же в принципе ни с кем не дружила с тех пор, как стукнуло двенадцать. Тогда все от нее отвернулись и она больше не пыталась.

Сейчас её другом был Костя. Наверное, ещё Гаврила. Но это мужчины. Это другое. А с Полиной…

Было страшно остаться отвергнутой. Услышать: «прости, но не лезь слишком глубоко, пожалуйста, я в этом не нуждаюсь, ты мне не нравишься».

Агата понимала: у самой Полины наверняка много-много подруг. Интересных, образованных, видевших мир и ориентирующихся в том, в чем она совсем не смыслит. Опытных и умных. Выбранных Полей под себя.

И то, что им волей случая пришлось провести несколько недель под одной крышей, не делает автоматически её интересной для Поли, хотя самой Агате отчего-то очень бы этого хотелось.

Как раньше боялась встретиться с Павловской, чтобы не почувствовать себя рядом с ней ничтожно никакущей, так теперь Агату тянул к ней интерес… И совершенно внезапное желание расширять круг «своих» людей. Агата не раз и не два ловила себя на мысли, что Полину ей тоже хочется сделать «своей».

Она была спокойной и даже меланхоличной. Её окружала особая аура. Агата понимала, что так сильно тянет к ней Гаврилу. Её тоже тянуло, но она не настаивала. Бывали дни, когда девушки существовали абсолютно параллельно. Бывали, когда пересекались, улыбались, расходились.

Однажды Агата увидела, что к Костиной гостье пришел познакомиться Бой…

Почувствовала укол ревности, потому что он позволял посторонней Поле гладить себя так же, как Агате, но постаралась затолкать эту глупость поглубже, возвращаясь к тому, что нужно учиться делиться.

Каждый день к Поле приезжал Гаврила.

Наверняка это было не так-то просто с его графиком, но не было ни дня, чтобы Агата не следила из окна своей спальни, как они прогуливаются по территории.

В этом не было ничего очевидно романтичного, но сердце Агаты все равно сжималось. Она чувствовала, что между ними всё по-особенному трепетно и по-особенному же хрупкость. Они даже не касались друг друга, а у Агаты обливалось кровью сердце, потому что сомнений не было: им очень хочется и очень больно. Страшнее Полине. Больнее Гавриле. Они созданы друг для друга. Но они боятся друг друга уничтожить.

Почти так же, как было у них с Костей. Только без настолько далекого и настолько ужасного общего прошлого.

Да и в конце концов, у них с Костей всё получилось неожиданно просто.

И в какой-то момент Агата начала ловить себя на мысли, что ей очень хотелось бы, чтобы у Поли с Гаврилой получилось так же.

С одной стороны, лезть в их отношениях она права не имела, но и помочь очень хотела. Так же, как Гаврила когда-то помог им с Костей.

Гордеев отдавал другу свои долги, она хотела отдать свой. Поэтому чувствуя неловкость и страх быть отвергнутой, начала приглашать Полю на такие же прогулки. Сначала придумывала всевозможные темы, потом поняла, что груз на ней не так уж велик. Полина не отбывает повинность перед хозяйкой дома, а и сама любопытствует, интересуется, улыбается искренне, поддерживает беседу.

Это позволило Агате расслабиться и открыться чуть сильнее.

Полине интересно было слушать о них с Костей. Агата же никогда и никому об этом не рассказывала и теперь испытывала восторг от возможности поделиться. Смущалась, получая в ответ живые реакции, но остановиться могла не всегда.

Её распирало, а Полина будто бы мотивировала быть открытой. От нее не приходилось ждать осуждения или непонимания. Она не морщила нос и не фыркала. Она не была той мажоркой, образ которой рисовался в голове у Агаты, знавшей о людях больше из Сети, чем из жизни.

Несколько раз Агата пыталась свернуть разговор к их с Гаврилой отношениям, но тут Полина просила притормозить — иногда взглядом, иногда деликатными словами. Агата затыкалась, пусть и чувствовала досаду.

Финальную точку в истории несостоявшейся женитьбы для Агаты поставило то, что она наконец-то своими глазами увидела, как Костя ведет себя рядом с Полей.

Он был довольно холоден. Четко такой, как Поля его описала — не ледышка, а полноценная глыба. Мог спросить, как самочувствие, но делал это явно формально. Не пытался, в отличие от Агаты, сблизиться хотя бы на миллиметр. И с одной стороны это разливалось бальзамом спокойствия по душе Агаты, потому что с ней вот таким он не был никогда. Даже в свои самые бесчувственные времена для нее он чувства все же находил. С другой… Ей и самой становилось немного обидно за Полину, которая воспринимала это безразличие в своей обычной философской манере. Она точно так же не стремилась к дружбе с Гордеевым. Их устраивал холодный нейтралитет. Она наверняка была благодарна за помощь, но носиться за Костей с бесконечными «спасибо» не собиралась.

Из нее, на самом деле, получилась бы хорошая договорная жена для Гордеева. Они бы «сработались». Но о том, что не случилось, не жалели.

Костя так точно. Полина вроде бы тоже.

Когда Агата аккуратно спрашивала, а что будет дальше, Павловская пожимала плечами.

То ли просто говорить не хотела. То ли сама ещё не решила.

И пусть это было абсолютно неуместно, ведь с непрошенными советами к людям лезть нельзя, но однажды Агата не сдержалась.

Они тогда вдвоем с Полей стояли у речки, глядя, как по подмороженной земле носится Бой.

Чуть дальше — два человека из охраны, без которых выходить им было запрещено. Но даже к ним можно было привыкнуть.

— Ты только к нему не возвращайся…

Агата сказала тихо, глядя на Полину одновременно с сомнением и просьбой. За две недели почти все следы сошли, она выглядела практически так же красиво, как тогда, когда Агата увидела ее впервые.

Полина не спешила отвечать. Сначала думала, следя за Боем, потом повернула голову…

— Не вернусь, конечно. Он пропал, Агата. Я думаю… Ты сама понимаешь.

Агата кивнула, прерывисто вздыхая. Конечно, она понимала.

Гаврила ради своей Полины — сделает всё. Но это «всё» ложится очередным камнем на совесть. И так до бесконечности. Их будто кто-то проклял…

— Что бы с ним ни случилось — он это заслужил.

Произнести это было легко. Полина спорить не стала. Не кивнула и ничего не сказала. Просто снова посмотрела перед собой, выпуская через рот парное облачко.

— Я боюсь за Гаврилу. Это непростые люди. А он вечно в омут с головой бросается. За меня. Для меня. Это сложно… Я хочу, чтобы он был счастлив. Правда хочу. Мне будет больно, когда он кого-то встретит, когда он полюбит. Но я этого ему всегда желала. Потому что он заслуживает, как никто. И потому что между нами уже столько было, я так перед ним виновата… Я сама себя сожру, даже если он мне всё простит…

— Он достоин твоего доверия. Мне почему-то так кажется. Он его оправдает. Просто… Позволь ему. И себе позволь. Нам с Костей это когда-то помогло…

Агата сказала, Полина улыбнулась в ответ. И уже тут кивнула, а потом посмотрела в сторону дома, обнимая себя руками, предлагая возвращаться.

Помогла ли Агата Поле с Гаврилой так, как Гаврила когда-то помог им с Костей, девушка не знала. Но прошла ещё неделя — и Полина уехала из дома Гордеевых.

Агате было сложно прощаться с новым человеком, который теперь что-то для неё значил. Но она понимала: это всё временно. Возможно, когда-то ещё встретятся.

Очень хотелось верить, что встретятся, когда Гаврила будет счастлив.

Судя по тому, что в последние несколько дней, во время прогулок, он позволял себе прижаться к Полиной щеке губами, притянуть к себе, шептать там что-то… Шансы у них есть.

А у Агаты есть один повод для радости и один для тревоги. Потому что на следующий день после того, как из дома уехала Полина, на день улететь должен был Костя.

Почему это так важно, он Агате не объяснял. Но провожая его, Агата чувствовала себя странно — будто за шаг до падения в бездну. И сама не сказала бы, к чему предчувствие, но просто очень просила Костю быть аккуратным. Он пообещал, что всё будет хорошо.

И улетел.

* * *

Костя и сам не объяснил бы почему, но лететь на встречу со следаком ему не хотелось. На то не было объективных причин. Даже формальных поводов отказаться не было. Потому что у нормальных людей канун Нового года. Не до встреч, не до командировок. Электорат не нуждается в агитации. В головах сплошное оливье и запах елки, пусть под ногами слякоть, а не снежный хруст. Но Косте просто не хотелось.

Он даже порывался несколько раз отменить всё, но в последний момент тормозил себя. Потому что понимал: пожалеет.

Не хотел оставлять Агату, не хотел находиться далеко. И похер, что всего на день.

Не хотел и всё тут.

И она вела себя так, будто не хотела. Накануне вылета полночи не спала, смотрела так, словно знает, с кем он будет встречаться. В принципе стала более задумчивой, менее разговорчивой. От расспросов отмахивалась. Мол, это всё беременность, она боится рожать, это же больно, а она всегда боялась боли… Но Костя понимал — юлит немного.

Тему Вышинского они больше не поднимали. Как-то вроде бы не до него было. Да и какой смысл обмусоливать то, что уже обмусолено?

Использовать информацию во время кампании Костя по-прежнему не собирался. Идти на компромисс тоже. Как и вестись на провокации.

Его продолжали щемить. Он продолжал упрямо сопротивляться.

В дом не нес.

И разговор со следаком тоже нести не собирался. Просто надо было убедиться для себя, что всё понимает правильно…

Летел недолго. Потом уже ехал. На достопримечательности не любовался, легкости не испытывал. Был сконцентрирован и серьезен. Прокручивал в голове всё, что должен спросить сам. Что может услышать тоже прокручивал.

Попав в обусловленное для встречи место — ресторан довольно неплохого отеля, крутил головой, пока не натолкнулся на направленный на себя взгляд.

Понимал, что его скорее всего узнали. Пошел к нужному столику.

Сам, как и договаривались. Без костюма, понтов, напыщенности. В джинсах и стеганной куртке нараспашку. Типа демократ. Во всем демократ.

Мужчина встал, вытянул руку над столом, Костя пожал, кивая.

Выглядел ожидавший более чем обычно. Его звали Гора Валентин. Славянин средних лет. Невзрачный. Не запоминающийся.

Только смотрит внимательно.

— Приятно познакомиться лично, Костя…

Обратился вроде как не особо уважительно — без отчества, регалий, пиетета, но Косте было абсолютно пох. Он снова кивнул, опускаясь на стул. Заказывая кофе, мысленно хмыкая, потому что наука Агаты зря не прошла, он уже даже немного шпарит… Но на том юмористическая часть вечера, кажется, закончилась.

— Как дела у Агаты? — потому что мужчина напротив дождался, пока официант отойдет, тут же задавая вопрос. Откинулся на спинку стула, смотрел на Гордеева, не тревожился из-за ответного тяжелого взгляда.

— Откуда вы знаете Агату?

Вероятно, начать можно было бы с чего-то более миролюбивого. Природы там. Погоды. Цен на нефть. Программку предложить для изучения… Но бывший следователь решил с места в карьер. Костю это устраивало.

Он задал встречный вопрос, немного щурясь, рассматривая человека напротив внимательней. Он по-прежнему не производил впечатление того, кто мог бы играть важную, уж не говоря о том, чтобы решающую, роль в этой истории. Он явно не власть имущий. Он явно не озолотился на произошедшем.

По сведеньям Гаврилы сейчас Гора работал экскурсоводом для в меру богатых русскоязычных туристов. Возил на бусике смотреть замки. Вряд ли этим стал бы заниматься человек, державший Вышинского за яйца. Поэтому…

— А у неё ты не спрашивал?

— Нет. Я спрашиваю у тебя. — Переход с вы на ты произошел моментально. Моментально же будто бы серьезность беседы возросла.

— Наверное, это правильно. Она же беременная, да?

Костя хотел бы проигнорировать вопрос, а то и грубостью ответить, потому что они по-прежнему старались держать состояние Агаты в секрете. Информация понемногу просачивалась, но Костя её не подтверждал, а ещё поручал специальным человечкам тереть. Это добавляло их союзу мнимой загадочности. На это тоже было посрать. Косте просто важно было оградить Агату от лишнего стресса. И любого другого зеваку, подошедшего с подобным вопросом, просто послал бы, а сейчас почему-то сдержался.

— Беременна.

Сказал правду. Увидел в глазах мужчины напротив будто бы облегчение.

— От тебя?

А вот следующий вопрос заставил Гордеева почувствовать злость. И снова желание нахер послать, тремя этажами покрыть за то, что вызвал в заграничные ебеня чисто чтобы заполучить горяченькое из первых рук.

— Агата — моя жена. У нас будет ребенок. Я приехал на встречу не затем, чтобы посвящать незнакомого человека в подробности нашей личной жизни. Если ты будешь продолжать в том же духе — я развернусь и уйду. А узнаю, что с твоей легкой руки что-то лишнее всплыло — вернусь и ноги поломаю.

Валентин хмыкнул, реагируя на угрозе, головой покачал…

Дальше они вдвоем следили, как официант опускает на деревянный стол две чашки, улыбается и уходит.

— Я отлично умею делать ноги, Костя. До того, как мне их поломают. Поверь, даже ты не догонишь. И не сделаешь ничего. Но если я спрашиваю — мне важно знать. Поэтому скажи мне… Пожалуйста… Ребенок твой? От этого будет зависеть, узнаешь ли ты кое-что очень важное.

Такой реакции на угрозу Костя определенно не ожидал. И не то, чтобы удивился, разозлился там, униженным себя почувствовал, но просто его внутренний протест усилился.

Он и так не хотел ничего говорить, даже слушать — не особо, а теперь и вовсе вытолкнуть из себя единственное правдивое слово было сложно. Будто кто-то хочет залезть с ногами к нему в душу.

А туда лезть нельзя. Там теперь чисто.

— Мой.

Но сраная чуйка подсказала, что, кажется, надо.

Мужчина-следователь не сдержался — выдохнул, закрыл на секунду глаза, будто до последнего боялся, что ошибся он, а не Костя.

Кивнул, смотрел на сложенные на столе руки, потом только снова на Костю…

— Это хорошо.

* * *

— Я работал в органах. Тогда я был молодым идеалистом. Ты, наверное, понятия не имеешь, какие у нас были зарплаты и какая требовалась выработка. Это без преувеличения скотский труд. Тебя окружают трупы и маргиналы. Ты как об анекдотах рассуждаешь, как тело менты таскают из одной парковой аллеи на другую, чтобы дело оказалось в подследственности другого участка. Вечером приходишь домой и на кухне жене рассказываешь, что у вас там «забавно» девочка повесилась. А потом не понимаешь, почему она смотрит на тебя большими испуганными глазами. Не сразу доходит, что ты и домой то же дерьмо припёр, в котором на работе купаешься. А у тебя же у самого две девочки. И вся эта твоя бытовуха на самом деле о том, как страшно в нашем мире жить. Жить страшно, а ты привыкаешь, чтобы с ума не сойти. Я сам в том городе родился. В нашем тухлом любимом городе… С детства мечтал людям помогать, как отец. Но он недолго прожил — и всё, что я о нем знал — это его героизм. Он не успел мне рассказать, сколько же в этом всем дерьма… Самому пришлось разбираться. И я правда всякое видел. Я ко всякому привык. Но один случай…

— Я знаю, что Агата была заложницей. И знаю, что там было двое захватчиков. Какой-то пацан и сын Вышинского. Тогдашнего губера.

Костя перебил, понимая, что Валентин заходит очень издалека. Тот же хмыкнул снова, мотнул головой, посмотрел в глаза, склонив голову:

— Послушай лучше. Я тебе лишнего не скажу, поверь. Сам поймешь потом…

Возможно, от Кости ожидалась какая-то реакция, но он просто смолчал, как бы соглашаясь…

— Это было отделение банка в центре города. Двое влетели, закрыли дверь, первым пристрелили охранника. Всех положили, потребовали достать кассу. Как ты понимаешь, группа приехала быстро. К тому времени труп был один. Среди тех, кто был в здании — пенсионеры, молодняк, одна девочка… Агата. С захватчиками начали вести переговоры. Быстро выяснили, что это не просто придурки и не «профессионалы», а мажоры. Причем нарики. Он не скрывал, чей он сын, просил позвонить отцу. Он так ему мстил за то, что отказался обеспечивать бабками на каждую прихоть. Это уже не впервые было, отец его отмазывал. Он мог кататься по городу бухим, под кайфом тоже бывало. Ловили. Имущество громил. Он себя не контролировал и не считал нужным это делать. А его отец шел по пути наименьшего сопротивления — подмазывал и подчищал. Везло, потому что до мокрух дело не доходило, а остальные вопросы решаются бабками. А тут, наверное, поехала крыша. Или отец ограничил его слишком сильно. Взбесился, решил устроить перформанс. Устроил, как ты понимаешь. Он дал час, чтобы «на поклон» приехал его отец. За каждые полчаса просрочки обещал плюс один труп. Это звучит ужасно, я понимаю, но я не преувеличиваю. Так и было.

— Они не штурмовали, потому что ждали отмашки от Вышинского?

Костя спросил, мужчина напротив хмыкнул. Посмотрел над плечом Кости в витринное окно, будто размышляя, потом в голубые Гордеевские глаза…

— А ты как думаешь?

— Группе приказали не штурмовать, ждать. Пошли по вертикали, всем ссыкотно было связываться с Вышинским напрямую. Не дебилы же, понимали, во что выльется. И вообще, и для них. Не хотели подставляться. И князька своего подставлять тоже не хотели. Рука-то кормит. Но пока их князек соображал — эти расстреливали. В итоге пересрались даже между собой, один убил другого. Может даже случайно. Это его не остановило. Остался сам — продолжал психовать. Страдали люди. Жизнями платили. Закончилось всё тем, что младший Вышинский остался один на один с ребенком. Вероятно, тогда Вышинский разродился решением. Героический, сука, поступок. Пожертвовать сыном-ушлепком ради какой-то одной маленькой убогонькой жизни. А может он давал приказ штурмовать, но не ложить своего. Просто как-то так случилось… Начался штурм. Его грохнули. А дальше… Кому стало бы легче от того, что люди узнали бы правду, ведь так? Вышинский уже пострадал — сына лишился. Зачем усугублять, если можно нарисовать всё так, будто захват проводил один? Тот, которого убили чуть раньше. Зачем накликать на себя беду и получать нового князька, если с этим — норм работается? Если с этим все уже повязаны. Если этот позволяет и не бедствовать, и в порядке держит. За редкими исключениями. Вот такими. Но что такое восемь жизней, правда ведь? Статистическая погрешность, не больше. Не будь Вышинского — твердого хозяйственника, может весь город в трупах был бы.

Костя говорил, чувствуя, что грудь распирает от злости. Потому что в этом вся суть порочности системы, которую он раньше воспринимал данностью. Абсолютная безнаказанность. Абсолютное бесстрашие. Сплошная круговая порука, в которой нет места ни справедливости, ни бунту против её отсутствия. Потому что локомотив несется, снося всё на своем пути. Люди разлетаются, как кегли. Судьбы рушатся со звуком хрустящих костей и разрывающихся душ. Но их глушит бесконечный, закладывающий уши, гудок поезда, который не перекречишь, который не переплачешь.

— Договорились, подтасовали. Записи с камер удалили, свидетелей нет. Агата сказала то, что надо было сказать, если её вообще кто-то спрашивал, а не списали на аффект. Замяли, в общем. И жили себе дальше. Ну и в принципе, почему не жить-то?

Костя задал вопрос, следователь плечами пожал, смотря при этом с легкой улыбкой…

— Мне очень нравится в тебе самоуверенность. Почему-то не сомневаюсь, что не мне одному. Наверное, именно благодаря этому ты так многого добился. И ещё добьешься. Но иногда это плохо, потому что ты спешишь.

— В чем я неправ?

Костя спросил, Валентин перевел голову к другому плечу. Снова улыбнулся. Он чувствовал себя расслабленно. Будто убедился в своей правоте. Будто знает: всё сделал правильно…

— Они не ждали отмашки от Вышинского, Костя. Отмашка была, когда его сын грохнул напарника.

— Тогда чего они ждали?

— Ты неправильный вопрос задаешь. Не «чего они ждали», а «какой была отмашка».

— Какой?

Спрашивая, Костя уже знал ответ. Он очевиден, пусть и до невозможности страшен. Настолько, что до последнего пытаешься убедить себя в том, что всё иначе.

— Ждать, пока он сам положит всех свидетелей.

— Когда штурм начался — Агата была жива.

Костя складывал в голове и параллельно озвучивал. Видел в глазах напротив ответы и чувствовал, будто дохнет просто. Злость уже не жжет грудь, она с головой накрывает, преображаясь в абсолютный страх.

— Потому что она нашла пистолет. Ублюдок отвернулся, она потянулась за пушкой. Штурм начался, только когда она нашла пистолет и направила на него…

Который рушит последние капли веры в собственное хладнокровие.

— Они не собирались её спасать, Костя. Они должны были спасти его. Незаметно вывести, передать отцу. Потом бы всё сфальсифицировали. Убийца отлежал бы в больничке, а через какое-то время вернулся, как новая монета. Просто Агата об этом не знала. Она разрушила их планы. Она не знала, что на улице ждут, когда ему надоест с ней играться, что всем уже без разницы, одним человеком больше или меньше. Что для всех, кто в курсе, она — уже труп. Она ждала помощи, но никто не собирался ей помогать. Она просто очень хотела жить…

Валентин подводил к главному, не говоря напрямую то, что Костя уже понимал. Он будто всё это видел. Причем её глазами.

Казалось, что даже ощущал, как рвется из груди её сердце за секунду до… Не осознавая, что это рвется его. И что тоже за секунду.

— Это она его застрелила…

— Да, Костя. Это сделала твоя Агата.

Глава 25

Костя летел домой, раз за разом прокручивая в голове рассказ следователя, который слишком рьяно взялся разбираться в том, что собирались прятать.

Дело вёл не он. И даже доступ к материалам он получить не должен был. Но однажды ему в кабинет привели девочку, чтобы посидела, пока другой следователь переговорит с её опекуном. Привели именно к нему, потому что у него вроде как был опыт общения с детьми. Зря привели. А может наоборот — ой как не зря…

Валентин познакомился с Агатой. У неё была огромная бинтовая повязка на половину лица. Мужчина знал, кто это. Знал, что не нужно лезть. Но зачем-то спросил, как так получилось… Просто из жалости. Потому что Агата выглядела так, будто не понимает, что живет.

Оказалось, что она ничего толком не помнит. В голове — сумбур, абсолютно расходившийся с тем, как всё ему объяснял ведший дело коллега. И это нормально, потому что у ребенка шок. Но что-то подсказывало Валентину, что к ней нужно прислушаться. А когда стало понятно, почему, мужчина осознал, что жить этому ребенку осталось недолго. И никто за него не заступится.

Точно так же, как никто не пошел против воли человека власти, просто ожидая, когда младший Вышинский сам заметет свои следы, никто не рискнет собой, чтобы защитить её теперь.

Первым пришло осознание неизбежности. Дальше пусть горькое, но вроде бы переживабельное признание, что он — такой же. Тоже бессильный рядом. Что это не его дело и крест не его.

Но потом…

У Валентина росли две дочки. Старшая — ровесница Агаты. И страх, что на месте никому не нужной девочки с порезом на лице могла бы оказаться одна из них, сделал свое дело.

Дети вообще часто меняют людей. Ставят новые планки. И новые же стандарты. Заставляют по-новому посмотреть на себя. И на мир вокруг тоже.

Думая о своих, следователь спас Агату.

Понимал, что в какой-то мере рушит этим собственную реальность, карьерные перспективы и отказывается от стабильности, но жизнь чьего-то ребенка казалась ему стоящей большего. Мать погибла, закрывая от психа её. Ему, чтобы закрыть собой, не пришлось погибать. Просто быть очень внимательным. И очень отчаянным.

От Валентина не ждали подвоха. Он был человеком в системе. Таким же участником замкнутого круга. Он смог собрать материалы. Он смог провести свое — параллельное — расследование. Это всё в жизни не могло тут же быть предано огласке и привести к честному результату. Но к этому он поначалу и не стремился. Вывез семью заграницу. Заграницу же вывез материалы. Встретился с Вышинским один единственный раз. Говорили они недолго. Да и о чем?

Просто он объяснил: Агата должна жить. Он и его семья тоже. Если с кем-то из них что-то случится — материалы уйдут в публичную плоскость. Он старался — работал хорошо. Собранного достаточно, чтобы не просто посеять сомнения — этого более чем хватит, чтобы люди вынесли из высокого кабинета на вилах. Потому что в каждом доме в детской спит своя Агата. А родительский страх и родительскую любовь нельзя недооценивать.

Уезжая, Валентин знал, что поступает правильно. Он дал Агате шанс. Он не ждал от неё благодарности. Он даже не хотел, чтобы она всё узнала. Не уверен был, что девочка его запомнила. Следил за ней очень редко и абсолютно незаметно — через знакомых. Однажды писал ей сам, когда узнал, что она переехала, закрылась дома и общается только через интернет.

Мужчина не был романтиком, понимал, что такова её цена. Спокойно жить ей не дадут, но рад был, что просто дают жить. Сначала переписываться с ней было забавно. Агата напоминала ему мышонка. Смелого и боязливого. Дерзкого и трусливого. Который только высунет нос из норки, усами пошевелит, принюхается… И тут же ныряет назад. Туда, где безопасно.

Максимально закрытая, но, в то же время, максимально жаждущая общения. Только он ей, кажется, не подошел на роль друга. Они довольно быстро начали о чем-то спорить, она его заблокировала, нахамив напоследок. Так и не узнала, с кем общалась.

За Вышинским Валентин тоже следил. Ненавидел, презирал. Жалел, что не может позволить себе спустить информационный курок у виска гниды, которая продолжала расти, отмахнувшись от «эксцесса». Конечно, он не мог бы нести юридическую ответственность за действия своего сына. Но его решение — оно лишено человечности. А значит погубленные жизни — на его совести, пусть расстреливал не он. Жажду власти и страх её потерять Вышинский оценил выше, чем судьбы тех людей, которые остались один на один с убийцами в банке.

Чем жизнь девочки, которой пришлось самой тянуться за пистолетом и стрелять в спину отвернувшегося мучителя. Которая не подозревала, что крики «оружие на пол» и звук выбивающихся сапогами окон — это чтобы не её спасти. Это чтобы она не успела нажать на курок.

Валентин знал, что двое ребят из группы в итоге не выдержали. Через какое-то время один застрелился, один шагнул с моста, остальные как-то справились. Договорились с совестью, научились жить с собой же. Отчасти та группа тоже стала заложниками, но не ублюдка, а ситуации. Их научили исполнять приказы. Только отданный им приказ был за гранью добра и зла.

Единственное, что Костя смог выдавить из себя, когда рассказ был окончен, это глухое:

— Чего вы хотите от меня? — непроизвольно вернувшись к обращению на «вы».

Не потому, что внезапно обрел уважение. А потому что абсолютно запутался.

— Жизнь Агаты для меня важнее, чем огласка истории. Я рисковал для неё. Благодарность мне не нужна. Я просто делал, как правильно. Поверь, хотел бы денег — скачал бы с Вышинского. Но у вас с ней началось что-то странное… Когда я увидел вашу фотографию — даже не поверил. Я же слежу за тем, что у нас происходит. Я всё жду, когда эти уйдут… Когда придет их черёд бояться… Начал проверять. Понял, что вы, кажется… Это смешно, Костя, но ты же даже не подозревал, какой ключик оказался у тебя в кармане. И я не сразу поверил. А у вас, как назло, ни фотографий общих толком, ни заметок. Это жутко злило, но я не мог выйти на тебя, пока не убежусь. В итоге вас где-то засняли, я узнал её по шраму. Связался через знакомых. Хотел понять, что знаешь ты. Думал, вообще ничего, иначе… Если это твоя игра — ты давно достал бы козыри. Как минимум, сам на меня вышел бы. Как максимум — выбил бы правду из Агаты. Мне было её жалко, потому что она сама попала к тебе в руки, но тут я уже правда был бы бессилен. Я ждал, когда же… А информация не просачивалась. Я начал сомневаться. Почему-то долго не допускал, что это может быть не корысть с твоей стороны. А потом увидел заметку о беременности. Поэтому и спрашивал. Если она беременна от тебя — она для тебя не расходник.

— Она для меня не расходник…

Костя и сам не знал, зачем повторяет, но что-то ведь говорить надо, когда голову рвет на части…

— Я это понял. Значит, теперь ее защитишь ты. А эта гнида должна уйти. И не только эта. Я знаю, что Агата называет себя «За семью замками». Это забавно, потому что она сама не понимает, что скрывает за ними… Сама не понимает, что она — атомная бомба.

— Я заплачу, дай материалы мне.

Костя предложил, осознавая, что на самом деле отдаст любые деньги. Но ему не спешили отвечать.

— Ты должен будешь их опубликовать, а не ими торговаться. Понимаешь же? Ты должен использовать их в кампании. Я знаю, что ты рвешься к власти с той же целью, что они за неё держатся: ты хочешь делать что-то не для людей, а под себя. Но эти должны уйти. Любой ценой должны уйти, Костя. Даже если вместо них придешь ты. Я живу тут, но хочу я домой. Я спрашиваю у людей, как там дела. И слышу только, что с каждым годом всё хуже. А у них с каждым годом всё лучше. Ты хотя бы представляешь, сколько за время их правления случилось «Агат»? Зацементированная власть лишает страха тех, кто на вершине. Она лишает надежды тех, кто внизу. Ты же бизнесмен, ты понимаешь, как важна конкуренция, а они её отключили. У них не просто монополия на насилие. У них монополия на безнаказанность. Я хочу, чтобы мои дети вернулись домой. И хочу, чтобы дома им было безопасно. Я сам хочу вернуться, Костя, зная, что всё сделал правильно…

— Я не буду торговаться. Сколько?

Костя спросил, игнорируя лирику, на которую нет смысла отвечать.

На салфетке была аккуратно выведена Валентином сумма. Гордеев просто кивнул, соглашаясь. Умалчивая только, что и публиковать он тоже ничего не собирается.

Ушел, поблагодарив Валентина. Но не за информацию, а за жизнь. Больше ничего сказать не смог бы. Нырнул в себя. Ему надо было подумать и принять.

Гаврила начал названивать ещё во время встречи. Не переставал ни на обратной дороге в аэропорт, ни во время ожидания посадки.

Наверное, Косте стоило бы просто взять и сказать, что обсудят позже. А он не мог. Как пришибло. Слишком много слишком сложных мыслей в голове.

Агата не звонила. Только раз написала: «я скучаю, всё хорошо?».

Он долго смотрел на окно их открытого диалога, чувствуя себя будто контуженным. Потому что ему же пишет сейчас всё та же Замочек.

Язвительная девчушка, которая дерзила неизвестным мужчинам на форумах и задвигала комод, осознав, что за ней ведётся слежка.

Его беременная ранимая до крайности жена, которую Костя любит, как только может любить.

А оказывается…

Он прокрутил ленту диалога практически до самого начала. В прошлый май. До тех сообщений, которые приходили ещё на старый разбитый об него телефон.

Туда, где они ещё играли. Где он считал её забавной человечкой. Где он однажды спросил:

VVV: «На тебя несется разъяренный дикий зверь. Твои действия?».

Дерзко и в шутку. Легкомысленно и просто из любопытства. На кураже после очередной встречи, на которой самоутвердился за чужой счет. Зная, что эпатирует. Не боясь этого, даже желая. Демонстрируя ей свое порочное нутро во всей красе и требуя его полного принятия, иначе у них всё закончится.

А она…

Она уже тогда ему говорила. С самого начала ему говорила.

Она хотела, чтобы хоть кто-то её услышал.

ЗСЗ: «Иногда, чтобы спастись, надо стрелять. Тогда зверь остается только во снах».

Она даже для этого выбрала его.

* * *

Агата досконально знала, когда Костя должен быть дома.

Сама ему не звонила, но следила за данными рейса, рассчитала, сколько может занять прохождение паспортного контроля и сколько дорога от аэропорта.

Костя не ответил на её вопрос в переписке, это немного тревожило, но Агата заставляла себя же успокоиться. Не нервничать. Не кипишевать. Наверное, замотался. Потому что прочел, просто отвлекся и забыл написать хотя бы простенькое «всё норм».

Но это не повод взвинчиваться, потому что Макс всё чувствует, да и Костя не раз говорил: «не делай мне из мужика истеричку, не стартуй на ровном месте»… Она подошла к заданию максимально ответственно. Не стартовала.

Стояла во дворе, выпуская через рот одну за другой струйки парной дымки, смотрела то на ворота, которые с минуты на минуту должны были разъехаться, то в небо, с которого начал сыпаться неуверенный, не долетающий до земли, но первый снег.

Привычно держала руку на животе, поглаживая. Запрокинула голову, прикрыла глаза, потому что небо слепило, пусть и солнца не видно, открыла рот, высунула язык…

Чтобы как в детстве — ловить снежинки им. Чувствовать их прохладное покалывание. Почему-то этому радоваться…

Это более чем несерьезное занятие, Агата понимала. И что увидь её такой Костя — поглумился бы, тоже понимала прекрасно, но Агате просто хотелось.

Настроение взлетало, и причина тому в первую очередь ни разу не снег, а предчувствие Костиного приближения.

Что ещё чуть-чуть и он будет рядом. А потом целая неделя вместе. Только вдвоем.

Их наконец-то дождавшийся своего часа медовый месяц. На Новый год у Победителя никаких планов. Никого не нужно агитировать. Ни с кем не нужно встречаться. Он обещал свое время ей…

Проведут, наверное, дома. Хоть Костя и предлагал куда-то слетать, но Агата откровенно стремалась. У него в голове всё было легко. Снять чартер. Виллу с выходом к морю. Далеко и надолго не полетят, но показать что-то совсем новое для Агаты — не проблема. Только сама Агата сомневалась. Беременность сделала её ещё более осторожной.

Продолжая держать рот открытым, она услышала звук, о котором всё это время мечтала: низкий гул разъезжающихся створок, потом треск попавших под колеса Костиного Мерса камушков…

Агата непроизвольно заулыбалась, опуская голову, следя, как во двор въезжает машина.

Знала, что Костя не любит, когда она выходит его встречать. Знала, что он сейчас ругаться начнет. Мол: «ну че ты выперлась, Замочек? Холодно, простудишь задницу»… Заботливо так ругаться. С любовью.

А она так же бурчать и ластиться.

Пойдут в дом, Агата будет прижиматься изо всех сил, Костя говорить что-то похожее на «дай в душ сходить хотя бы».

Она не даст, конечно же. Пойдет с ним, чем вызовет самодовольный смех. Костя любит, что Агата его обожает. А Агата больше не боится не только в этом признаваться — но это же проявлять.

Ей никогда в жизни не было так хорошо, как сейчас с ним. Даже с учетом того, что они дрейфуют на льдинке посреди холодного океана, ей на этой льдинке невероятно хорошо. Она больше не ищет стабильности. Она просто ему доверяет. С ним ей лучше, чем на любом твердом берегу. За любыми замками.

И об этом — что с ним ей невероятно хорошо — Агата тоже собиралась сказать. Вообще о таком количестве вещей собиралась сказать…

Чувствовала, что в грудной клетке вибрирует нетерпение, когда машина останавливалась, Костя из неё выходил…

Застыла, следя, как огибает блестящий богажник…

Сама улыбалась так, что пора бы подумать о том, чтобы пришить к уголкам губ завязочки, но он об этом не пошутил бы — потому что в ответ не смотрел.

Видел, конечно, что она стоит, но смотрел под ноги.

И пусть было глупо, но Агате захотелось помахать, чтобы привлечь внимание. А ещё стало немного тревожно.

Привычно тревожно, если есть минимальный шанс, что он всё узнает. Её постыдный секрет. Её тяжелый крест. Её непереживаемое уродство.

Костя делал шаг за шагом в сторону дома, будто бы её не замечая, по-прежнему глядя под ноги. Будто поднять взгляд и посмотреть на неё было сложно. Будто для этого нужно было собраться. Агата чувствовала неладное.

Улыбка меркла на губах, а вот тревога росла.

Почему-то очень важным стало, чтобы посмотрел. Он же никогда не боялся, никогда не прятал взгляд, а сейчас…

Шел, смотря вниз, сжимая кулаки. Вскинул голову, когда не сделать этого было уже нельзя. Улыбнулся, руки протянул…

— Иди сюда, Замочек… Дурочка моя…

И заговорил вроде бы ласково, и смотрел вроде бы ласково… А Агата как-то поняла…

Просто сердце оборвалось.

Она замотала головой, сделала пятящийся шаг назад, потянулась рукой к губам, отдалясь от его раскрытой ладони…

— Агат…

Костя окликнул, уже не улыбаясь, она замотала головой еще сильней, чувствуя, что на глазах моментально собираются слезы, моментально же скатываются…

— Агат, всё хорошо…

И пусть его голос звучит, как всегда, но Агата откуда-то знает, что он в курсе.

Она мотает головой, разворачивается…

Понимает, что ей, наверное, сейчас лучше убежать. Уйти куда-то, чтобы ему не пришлось делать вид, что «всё хорошо». А может вообще уйти, потому что с ней ему больше не может быть хорошо. Он даже в глаза ей теперь смотреть не может. Ему неприятно. Страшно. Гадко.

Ни одному человеку не может быть хорошо с убийцей. Ни один человек не должен такую правду принимать.

Но убежать не получается.

Костя ловит быстро, сначала прижимает к своей груди спиной, обнимает, руками фиксирует, горбится, шепчет на ухо:

— Замочек, ты чего? — будто бы удивленно. Будто бы она сейчас что-то обыденное скажет, а он просто рассмеется над тем, какая же глупость. — Не рада, что ли? Любовника не спрятала?

Даже шутить пытается, а из горла Агаты вылетает только новый сдавленный всхлип.

Потому что ей же в детстве в голову вбили, что она убийца и об этом нужно молчать. И она молчала. Хранила секрет, который лучше всего прятать за семью замками вместе с собой от нормальных людей. С собой и с осознанием собственной никчемной порочности, с невозможностью перестать испытывать ненависть к тому, кого убила, с без преувеличения крестом, который тянет вниз… Бесконечно тянет вниз.

Но он как-то всё равно узнал, что чтобы жить, ей однажды пришлось испачкаться смертью.

И пусть сейчас ей надо было сказать хоть что-то, оправдаться хоть как-то, сыграть с Костей в предложенную им же игру незнания, но Агата не сумела бы. Из горла вырывались всхлипы, руки тянулись к лицу, но не доставали — мешали крепко обнимавшие Костины.

Которые в один момент просто развернули, прижимая к себе уже лицом. Так, будто таких, как она, можно успокаивать. Жалеть. Так, будто и жить с такими можно… Чтобы они детей рожали…

— Спокойно, Агата. Я не злюсь. Слышишь меня? Ты защищалась…

Костя говорил в висок, отбросив шутки в сторону, Агата захлебывалась слезами, жмурилась сгоняя их на ресницы, знала, что оседают на Костиной куртке и проходят через ткань в синтепон.

Он зачем-то её оправдывает. Наверно, так самому принять было бы легче. Но дело в том, что правда вскрыта. Прятать нечего. Хуже быть не может…

— Я стреляла в спину… Я хотела, чтобы он сдох… Я его убила, Костя, понимаешь?

Агата выталкивает из себя, а дальше просто плачет, готовясь каждую секунду к тому, что объятья пропадут. Что он поступит, как кажется логичным — отвернется.

Только они становятся всё сильнее.

Глава 26

Прошел месяц.

— У нас нет традиции мыслить человекоцентристскими категориями, когда речь заходит о государственности…

— Что вы имеете в виду?

— Мы искаженно понимаем, что является властью, какова ее природа. Что находится в руках людей, её избравших. И что лежит на их плечах.

— Боюсь, без конкретики вы не поможете в этом разобраться. Давайте так… Вот я действительно не понимаю, что. Объясните мне… Может я послушаю, мне понравится и я за вас проголосую…

— Вы обязательно за меня проголосуете. И всё довольно просто, только к этой простоте нужно прийти. Это нужно воспитать в каждом, каждому же донести. Государство — это сервис. Мы не можем складываться каждый раз, чтобы зарыть ямку в асфальте, определять, кто будет это делать, а кто контролировать. Мы хотим жить в мире и благополучии. Быть защищенными, играть по правилам. Для этого мы сначала объединяемся, потом делегируем. Мы нанимаем людей, которые будут заниматься этим за нас. Платим им зарплату. Вверяем имущество и финансы в ответственное пользование. Мы доверяем. Но мы должны следить и призывать к ответственности. Вокруг нас много халтуры, нечистоплотности. Необязательности. Элементарного жлобства и воровства. И точно так же, как мы поступаем с ним в реальной жизни — обнаруживаем и гоним. Потому что это наши деньги. Наши интересы. Наш вред. Точно так же должны делать с таким сервисом, как государство. Но дело в том, что мы к этому толерантны. И это наша проблема. Каждый из нас — работодатель. Но это не предполагает, что каждый же имеет право быть тупым самодуром. Это о том, что мы должны следить за исполнением задач, давать им оценку и принимать решение: продлевать ли контракт еще на пять лет. Конечно, это требует от нас усилий. А мы даже в этом ленимся. Сначала ленимся, а потом жалуемся в разговорах с телевизором, что нас снова… Обворовали, обманули. Разводим руками, мол, а что мы можем сделать? Убеждаем себя, что ничего. Нас унижают — мы позволяем себя унижать. Нами манипулируют — мы позволяем собой манипулировать. Всё усугублено ещё и тем, что в каждом живет подспудный страх перемен, который отлично подпитывается риторикой тех, кому этот страх выгоден. Никто не верит, что перемены возможны к лучшему. Люди одновременно ненавидят, как живут, и оправдывают это тем, что иначе быть не может. А на самом-то деле может, просто для этого нужно постоянно прилагать усилия. Для этого по-новому нужно воспитывать своих детей и перевоспитывать себя. Требовать от себя, пробуждать в себе чувство, что ты имеешь право точно так же требовать от других. Никто не хочет становиться поколением перемен. Это слишком сложно. Но порочный круг, в котором мы не платим налоги, потому что они тратятся не так, и мы не получаем сервис, потому что его не за что предоставить, не разорвется без этого. Человек, который вчера поносил власть, а сегодня получил её в свои руки, тут же забывает о своих же претензиях к предшественникам. Сам не замечает, насколько таким же становится. Не потому, что он по-особенному лицемерен, а потому, что в нём нет настоящей философии и силы сохранить те намерения, с которыми шел… Он заходит в систему и он становится её частью. Потому что она построена удобно, а человек — существо ленивое. Только удобно не для каждого человека, как должно быть, а для избранных.

— Но вы же тоже идете в систему, получается, просто хотите быть в числе избранных.

— Во всех смыслах… Но мы можем поспорить… Голосуете за меня, оказываете доверие, следите, не даете спуску… И как только я лажаю — время для вашей реакции. В этом вся суть. Это должно работать так. Выборы существуют для этого. Через выборы мы оцениваем одних, даем кредит доверия и перечень заданий вторым. Ставя галочку — мы берем на себя ответственность контролировать и получаем право требовать. Но точно так же мы должны быть готовы, что требовать будут с нас.

— Поэтому многие в принципе не ходят на выборы… Они не хотят, чтобы с них требовали, они смирились…

— Чем оказывают медвежью услугу себе и окружающим. Пусть это считается правом, но это ведь долг. В первую очередь, перед собой же. Глупо хотеть жить хорошо и не прилагать к этому усилий. «Хорошо» не бывает легко. Точнее когда-то мы обязательно дойдем до того, что всё будет легко, потому что органично. Потому что свобода будет впитываться детьми с молоком матери, это всё будет данностью. Но сейчас, к сожалению, ещё приходится преодолевать и ломать себя.

— Вы предлагаете мне сломать себя ради вас?

— Я предлагаю делать это ради себя. А от вас жду звонка через пять лет. Я с благодарностью приму признание, что оказался прав… Но, конечно, сначала придется проголосовать… Фото с участка можете не скидывать, я вам доверяю…

* * *

Агата усмехнулась так же, как ведущая вечернего политшоу, с которого Костя на самом-то деле уже приехал. Сейчас шумел-гремел в ванной, а она с интересом слушала запись.

Обычно смотрела его эфиры в режиме реального времени. Стребовала, чтобы Костя писал (ну или на худой конец через Гаврилу передавал), где, в котором часу, в каком формате он будет мелькать.

Костя смотрел странно и психовал, говоря, что это тупость какая-то, и ему только не хватало, чтобы она заказала бюст в бронзе и во дворе поставила… Но у Агаты был железный аргумент: дома его стало ещё меньше, а она хочет слышать собственного мужа хотя бы так.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ И вообще…

Костя себя раздражал в записи, а Агата каждый раз влюблялась. Потому что он такой раздолбай, но какой же умный… И какой гибкий… И такой… Просто лучший.

Агата слышала, что Костя выключил воду в душевой. Значит, скоро выйдет. Ускорила воспроизведение, чтобы успеть послушать чуть больше прежде, чем он заявится со своим привычным «выруби, Агат, бесит…».

Темп речи говорящих ускорился, магия Костиного голоса, который мурашил Агату даже через экран, немного развеялась, она слушала, но уже не фиксировала так четко, как раньше.

И «съехала» мыслями немного. На новый месяц, который они, слава богу, пережили…

Поначалу в Агате было много слез, стыда и страха. Потому что самый ее худший кошмар стал реальностью — Костя узнал всю правду. Вот просто всю. Причем не от неё. А как позже оказалось — правду даже большую, чем знала она.

Единственная возможная реакция на ту самую правду здорового человека, как казалось Агате, это отвращение. Потому что только люди с отклонениями могут спокойно сосуществовать с убийцей после того, как узнали об этом.

А она же убила. На самом деле. Своими руками.

Многое из событий того времени стерлось из памяти, перепуталось, будто преобразилось, но что-то она помнила до сих пор четче некуда.

В частности, лицо того человека. Чувства, когда он полоснул осколком стекла по щеке за слезы. То, как она пыталась добиться ответа от мертвой уже мамы.

А еще, как поняла, что рядом с убитым им же «товарищем» лежит пистолет.

Сама не знала, откуда в ней взялось понимание, что её спасение в этом, но помнила, как дождалась, что урод отвернется, как рванула на коленях за пистолетом, как в руки взяла.

Он был тяжелым и холодным. Агата понятия не имела, как правильно целиться. Даже не знала, заряжен ли, взведен ли курок.

Просто повернулась к нему — по-прежнему стоявшему спиной, о чем-то пафосно рассуждавшему, направила, нажала…

Как стреляла помнила, как он дергался, что по футболке сзади растекалась кровь, а он еще оборачивался, смотрел удивленно, будто недоверчиво…

Дарил последний свой взгляд девочке, его убившей.

Дальше Агата помнила уже смутно. Звуки бьющегося стекла, топот сапог и крики о том, что пистолет нужно положить…

Она рассказывала всё это Косте, захлебываясь слезами, а он слушал и успокаивал. Ей было очень страшно, что это — всё. Конец истории. Закономерный, на самом-то деле. Но она даже просить его дать ей шанс не считала возможным.

Костя не обязан был принимать её вот такой — новой, ещё и навравшей. Он ведь спрашивал… А она струсила.

Не обязан был, но принял.

Агата долго ещё не верила.

Долго боялась, что он не любит её по-прежнему, а просто откладывает. К примеру, до родов. Просто… Из жалости что ли.

Забыла, дуреха, что Костя — другой. Когда считает нужным рубить — рубит. Если не делает этого, значит, не видит для этого оснований.

Пусть и сам — не святой человек, но другого такого же он не лишал жизни никогда, здесь юлить было бессмысленно. Тем не менее, её поступок он не считал ни грехом, ни пороком. Она защищалась. Никто другой ей не помог бы.

К сожалению, это страшная данность, с которой Агате приходилось учиться жить вот только сейчас.

Она об этом не знала. Она всю жизнь корила себя, что не дождалась. Ей казалось, что поторопилась на какие-то полминутки.

И пусть её желание было малодушным, но она все эти годы ловила себя на мысли, что просто хотела бы, чтобы это сделал кто-то другой.

Она действительно желала уроду смерти. Она в глубине души понимала: он заслужил. В конце концов, он убил её мать. Она имеет право его ненавидеть. Но она не хотела, чтобы его кровь осталась на её руках.

Она хотела бы остаться чистой. Как Агата призналась себе, а одновременно и Косте: она и закрылась в первую очередь поэтому. Легче убеждать себя, что прячешься от людей из-за того, что не можешь смириться со шрамом, чем с тем, что в двенадцать лет убила человека.

Оказалось же… Все просто ждали. Когда она умрет ждали.

Узнай Агата это раньше, наверное, не выдержала. А сейчас… Она давно разлюбила людей. Она давно не ждала от них ничего хорошего. А новые знания просто доказали: она была права. Люди — звери. Она не хочет со зверьми. Только с теми, кто дорог ей. Только с теми, кому важна она.

Поначалу им было очень сложно. Не только Агате, но и Косте. Не потому, что ему как-то по-новому нужно было принять её, а потому, что принять нужно было новую реальность.

Благо, Агата в конце концов поняла, что, возможно, какой-то белый воротничок от неё за это отвернулся бы, просто из искаженных представлений о чистоплотности, но её Костя — нет. Разве что будет внимательней приглядываться. Будет сильнее беречь. От всех бурь и вьюг. Не пустит ни одну в дом.

Правда в чем-то Костя стал более жестким и требовательным. Раньше разговоры с психологом оставались на усмотрение Агаты и Костя как бы напоминал время от времени, что она обещала заняться, но спокойно воспринимал её отмашки на попозже.

Теперь же отмашки уже не принимались. Это нужно было делать тогда. За это ему наверняка хотелось ещё раз разобраться с отчимом, след которого простыл. С чьей помощью, Агата знала прекрасно. Знала, но как именно Костя с ним поквитался — не спрашивала (прим. автора: и мы не узнаем, хехехе)))). Ей было не до того. И не интересно.

Тем более, что Гордеев поставил ультиматум, в котором не существовало «или». Просто:

— Ты начинаешь разбираться со своей головой, Агата.

Пришлось начинать. Для Агаты нашли хорошую женщину-специалиста. Скорее всего не ограничилось заверениями о сохранении тайны общения. Агата была уверена, что её заставили подписать договор о неразглашении с огромной неустойкой. Но в ней не чувствовалось напряжения. Она не выказывала удивления. Она слушала и направляла. Дискомфорт от общения с ней пропадал от встречи к встрече. Агата с каждым разом сильнее раскрывалась.

Она много плакала и о многом по-прежнему не могла говорить, но ей становилось лучше. Она оказывалась всё ближе к реальности, в которой у неё всё неправдоподобно хорошо. И всё дальше от прошлого, которого врагу не пожелаешь.

— Агата…

Девушка вздрогнула, возвращаясь в реальность, в которой в её руке всё так же лежал телефон, тараторивший о сложностях жизни Костиным голосом, а сам Костя вышел из ванной.

Обратился раздраженно и устало одновременно. Такое с ним бывало. Как поняла Агата, у них сейчас начинается самая жара.

Костя с Гаврилой по уши в процессе. Но иногда и им от процесса нужно отдыхать. В частности, дома…

Поэтому она не вредничала. Комфорт здесь — меньшее, что могла дать Косте взамен его принятия со всем дерьмом, которым её однажды залило.

Агата выключила запись, отложила телефон, повернулась с одного бока на другой, чтобы потом с улыбкой следить, как Костя стягивает полотенце, бросает куда-то… Вечно так делает… Любит, чтобы вокруг — идеальная чистота и порядок, но сам об этом абсолютно не заботится. Натягивает боксеры, штаны, футболку, оборачивается…

Ловит её внимательный взгляд, хмыкает, неспешно идет к кровати, делает несколько шагов на коленях, потом плюхается рядом, тут же кладя руку на её бок, притягивая поближе…

Насколько это возможно с учетом того, что живот уже — откровенно большой. Рожать скоро. Осталось меньше месяца.

И как говорит Костя — это сейчас её главная задача. А сама Агата немного боится. Но уже больше хочет поскорей. Устала.

Правда Костю этими мыслями не грузила. Каталась к Стерве Павловне, читала, смотрела и слушала. Училась дышать. С удивлением осознавала, что мучавший когда-то страх перед адской болью, которая обязательно будет, уже далеко не так велик. Всё же природа что-то знает… И отлично отключает мозги, когда они человеку не то, чтобы особенно нужны. Сейчас Агате они не требовались во всех смыслах. Слишком много поводов для тревоги. И слишком очевидно: не надо ей тревожиться.

Костя опустился ухом на подушку, закрыл глаза, делая первый длинный усталый выдох. Агата скользнула пальцами по его руке до плеча, оттуда до щеки, провела по ней, погладила…

И по носу… По еле-заметным морщинкам на лбу… По волосам…

Улыбнулась, когда Костя резко распахнул глаза, прищурился, глядя подозрительно…

— Что делаешь? — и задал неуместный, как показалось Агате, вопрос, заставляя улыбнуться сильнее.

— Восхищаюсь. — А потом сказать искренне, продолжая свое занятие. Проходиться пальцами по лицу, которое сейчас находится близко-близко. И которое она правда любит так, что словами не описать. А ещё часто думает, насколько Макс будет похож на папашку. Ей эгоистично хотелось бы, чтобы очень. И тогда у нее к-к-комбо. Костя же не сбавит свой темп. Ей всегда будет доставаться меньше времени, чем хотелось бы. Зато у неё всегда же будет маленький, но такой же. И ей будет легче. А Косте наоборот сложнее. Потому что его будет сильнее тянуть домой. — Ты очень красивый. И умный. Говоришь так хорошо… Я бы за тебя проголосовала…

Агата гладила, Костя снова закрыл глаза, усмехнулся, потом распахнул, поймал ладошку резким движением, прижал к губам, поцеловал, отпустил…

— На куни напрашиваешься?

И задал вопрос с иронией, приподнимая брови, специально глядя прямо, смущая, когда Агата не смогла справиться с разъезжающимися в улыбку губами, а еще чуть порозовевшими щеками.

На самом деле, нет. Ей просто нравилось говорить ему приятности, когда грудь разрывает от чувств. А ещё нравилось немножечко подкалывать. Но…

Блестя глазами, Агата закивала, с особым трепетом отмечая, что улыбка Гордеева становится шире, а еще, что он продолжает гладить поясницу — мягко и ненавязчиво.

— Ну не только же трындеть твоим талантливым языком…

Сказала, расплываясь в ещё более широкой улыбке, зная, что напрашивается… Очевидно не на куни.

— Ай!!! — возмутилась громко, хлестко получив по жопе. — Ну чего ты меня бьешь вечно?

Нахмурилась, делая вид, что обижена.

А Косте… Пох.

Он просто гладит там, где шлепнул, продолжая держать глаза закрытыми, а губы — чуть растянутыми в довольной улыбке.

Сначала один глаз открывает, потом второй. Закрывает оба. Оба распахивает…

— Воспитываю. Мужа уважать учу.

Сказал серьезно, Агата отреагировала привычно — высунула кончик языка, показывая свое отношение и к науке, и к мужу. А потом снова айкнула, когда Костя решил закрепить с помощью ещё одного шлепка.

— Полку сделаю, поставлю Домострой, будешь днем читать, вечерами экзамены сдавать, ясно? Не сдала — насыплю гречку в том же углу. Постоишь, подумаешь…

Кивнул куда-то в сторону, рукой туда же указал, Агата фыркнула…

— Дурак, блин, — сказала, делая вид, что возмущена, потирая место, пострадавшее от двух ужасающих актов домашнего насилия. Только не отодвинулась и не оттолкнула, как было бы логично, а попыталась стать еще ближе. И тут же свою руку одернула, как только Костина вернулась на место, чтобы снова гладить.

Забросила ногу на Костино бедро, заставила поднять подбородок, подныривая макушкой под него, утыкаясь в любимую шею… Чувствуя умиротворение и удовлетворение.

С бесшабашным сексом они временно в завязке, но пикировками активно компенсируют.

Стерва Павловна на последнем приеме с садистским удовольствием сообщила, что на их сроке лучше воздержаться. Да и, говоря честно, Агате просто неудобно было им заниматься в настолько надутом состоянии. Она чувствовала себя слонихой, а не объектом Костиного желания. Но мечтала, что вот родит, придет в себя…

О том, что тогда в приоритете желаний окажется просто стремление выспаться, Агата не думала. Ей нужно было видеть цель. Светлую. Желаемую. Она её себе придумала. Это был качественный секс. За это было не стыдно.

Потому что впереди у них и так целая череда важных событий, перепрыгнув которые, хотелось верить, наступит то самое светлое будущее.

Родится Макс. Костя выиграет свои выборы (а в этом Агата отчего-то не сомневалась). Он разберется с Вышинским… А это теперь — его главная мания, Агата понимала… И наступит их полноценная светлая полоса. Осталось только дождаться.

— Спать? — Костя спросил, выдергивая Агату из полудремы. Она уже немного плыла под мерные поглаживания и тихое дыхание, чувствуя, как окружает его теплом и хвойно-цитрусовым запахом геля.

Сделала глубокий вдох, вынырнула из-под мужского подбородка, кивнула еле-заметно, сначала приподнимаясь на локте, потом устраиваясь чуть по-новому.

Глаз не открывала, просто Костя лег на спину, она прижалась ухом к его груди, улыбнулась, чувствуя, как набрасывает одеяло, обняла под ним…

Сама собиралась тут же заснуть, но знала, что Костя смотрит в потолок, думая о чем-то своем…

— Пенсия мы с тобой, малая…

Он сказал будто бы пренебрежительно, а Агате стало тепло-тепло. Когда всё начиналось, в жизни не подумала бы, что вот такая «пенсия» у них с Костей возможна. И что эта «пенсия» будет им в радость.

— Это ты пенсия. Я — молодая, у меня всё впереди. Мне в себе еще ответственность воспитывать, ямки на дорогах контролировать…

Агата съязвила напоследок, но ответа уже не ждала. Знала, что дальше Костя хмыкнет, что сделает еще несколько вдохов, после чего и сам закроет глаза. Минуту, может две, будет просто лежать, настраиваясь, а потом извернется, поцелует куда-то в спящую уже макушку, заснет сам.

Обнимая девочку-убийцу, за которую и сам бы любого убил.

* * *

Больше всего Костя боялся, что Агата догадается о его знании. Прекрасно понимал — она молчала, потому что не была готова таким поделиться. Допускал, что никогда не будет готова. Признавал, что она в своём праве.

Но так получилось, что самый большой страх догнал на пороге. Наверное, Агата слишком хорошо его знала.

Наверное, всё было написано у него на лице. А на её было написано отчаянье. Она готова была к тому, что Костя её отвергнет. И совершенно не готова, что примет.

А для него вопрос-то не стоял. Этот так точно. Она спасалась, тут без сомнений. Она спаслась. Она — молодец. Но люди, заставившие ее это сделать, права жить, припеваючи, не имеют.

Под сомнением, что они вообще имеют право жить.

Но это — не вопрос Агаты.

И это — не так просто, как хотелось бы.

В тот вечер, когда Костя вернулся, Агата долго плакала, пыталась объясниться, но получалось так себе. В итоге уснула. Проснулась ночью в их спальне. Выглядела так, будто не совсем уверена, что это не снится. Наверное, до последнего готовилась, что ей предложат собрать шмотки и вернуться за замки.

Конечно, Костя не планировал этого делать. Но даже такое её допущение, пусть и понятно было, что оно — не от хорошей жизни, а из-за того, что загнала себя в лютый глухой угол, злило и будто бы унижало.

Потому что они же договорились. Они же семья. Он же пообещал. А она… Вот так…

Агата пыталась извиниться за ложь, Косте до её лжи было похуй. Он бы тоже врал, наверное. Хотя нет. Он не врал бы, потому что не видел в случившемся ничего постыдного для Агаты. Но почему соврала она, понимал прекрасно.

Как ещё заставить девочку молчать? Конечно, легче всего убедить, что вся вина на ней. Что поступок её постыдный, что она тоже в этой чудовищной связке. Что её прощают в обмен на тишину. Вот Агата и варилась… Какой бы умненькой ни была, а всё равно варилась, потому что чистый и светлый ребенок не может пережить ту поломку, которую ей организовали, без посторонней помощи. Её этой помощи лишили.

Она не разобралась. Ей не подсказали.

Она решила, что легче убеждать себя, что прячется из-за шрама и страха, хотя на самом деле, её просто изранили до невозможности за то, что посмела бороться за жизнь.

Над тем, чтобы изуродовать её представления о произошедшем, работали профессионалы. И теперь профессионалам же предстояло размотать этот колтун, вернув его любимой человечке веру в себя.

В её голове в тот день случилась катастрофа. В его, наверное, тоже, но другая. Он давно всё чувствовал, просто наивно надеялся, что пронесет. А оказалось, они идут по худшему из возможных сценариев.

Но жизнь Костю хорошими никогда не баловала. Значит, всё в приделах жопной нормы. Значит, распетляют.

Но если отбросить несвойственный Косте оптимизм, то, что он узнал — это самая настоящая трагедия. Огромная человеческая трагедия, которую девочка-Агата просто не должна была пережить. По плану взрослых и циничных. По плану тех, кто привык идти по головам. Кто утратил человека в себе. Для кого люди — функции. Ресурс. Статистика. Рейтинг. Такие же сверхсущества, каким мнил себя Костя ещё недавно.

Высшая ценность которых — деньги. Но и их в определенный момент становится мало. Тогда ставки повышаются. Дальше — просто власть ради власти. Страх потерять её. Отождествление себя со всеобщим благополучием. Наделение себя же правом определять, какая жертва стоит того, чтобы эта власть удержалась в твоих руках. На какую жертву ты готов пойти, чтобы это «благополучие» сохранить. Непонимание, что жертва эта — не твоя. Твоя здесь только жадность. Ещё твой здесь страх.

Это сумасшествие, на самом деле. Наверное, самая страшная по масштабам своей разрушительности болезнь. И болящих ею — много. А страдают — дети. И у них с Агатой скоро будет свой. Макс. За которого Косте уже страшно. Просто страшно. У которого может не оказаться благодетеля. У многих же не оказывается.

Которого раздавить могут, а он, Костя, не защитит. И неважно, сколько лет будет Максу. Неважно, это будет захват банка или что-то другое.

Он может рискнуть защитить «не ту» девушку в тёмной подворотне.

Или заступится за «не ту» в клубе, где тусуются зятья Павловских.

А может просто влюбится в «не ту», чей отец будет против настолько, что подсадит на иглу, а то и прикажет разобраться.

Или дело вообще будет не в девушке. Вляпаться в нашем мире — проще простого. Не потому что он будет такой. А потому, что такое его будет окружать.

И декорации тут не важны. Важно, что при желании любое действие любого человека вывернут. Сломают. Обесценят. Пройдут по костям и заберутся на вершину или останутся на ней.

И этому должен прийти конец. Любой ценой. А когда он придет — виновные должны быть наказаны, потому что пока — это просто невозможно.

Костя ничего не обещал Агате, ей это было не нужно, но себе кое в чем поклялся: Вышинский не будет свободно ходить по земле, на которую ступят рожденные Агатой дети.

Он лишился этого права давно, просто раньше некому было обеспечить, чтобы справедливость восторжествовала. А теперь есть. Теперь это можно считать целью жизни. Теперь победа выглядит иначе. Теперь речь уж точно не об амбициях. Но и не о кровной мести.

Потому что когда Костя призывает к ответственности других, он чувствует в себе силу взять огромную на себя.

И он наконец-то понимает, зачем родился на таком дне, зачем поднялся и почему встретился с ней.

Чтобы на своей шкуре познать всё то, чего быть не должно. Чтобы своим мозгом дойти до того, как быть обязано.

Всю жизнь Костя думал, что просто карабкается на вершину, потому что иначе скатится вниз. Его подгонял страх. И только теперь понимал: нет смысла бояться падать, но и взобравшись ты не познаешь высшую степень самоудовлетворения.

Ведь только там начинается самое сложное.

Сохранить в себе человека. Победить в себе алчность. Найти в себе силы. Не забыть, зачем ты тут. Не ждать благодарности. Не падать под ударами. Не терять ориентиры. Не подпускать к себе не тех. Принимать каждое из решений, зная, что ответственен ты один. Стоять, пока можешь стоять.

И уйти, когда нужно уйти.

Глава 27

— Костя Викторович, ты меня прости за опоздание. Я там занят был… Ямки контролировал…

Гаврила постучался для виду в уже приоткрытую дверь, в которую успел предварительно просунуть нос и улыбающуюся моську. Довольную, что пздц. Настолько, что не сдержался — пошутил.

А услышав в ответ тихое: «заебал уже», произнесенное так же без злости, заулыбался сильнее, проходя в Гордеевский кабинет без очевидно выраженного разрешения.

— Вы когда-то успокоитесь? — обращенный к себе вопрос Гаврила «поймал» уже спиной, когда шел к диванчику.

Оглянулся, посмотрел с сомнением, бровь приподнимая. Скользнул взглядом по Косте. У которого времена вроде как не самые мирные, а выглядит… Ну хорошо. Ещё и спокойно, что совсем удивительно с учетом кучи нюансов.

— «Вы»?

Гаврила уточнил, Костя кивнул, усмехаясь, опуская голову…

— Агата задрала этими ямками уже. Вы сговорились?

Гордеев сказал без раздражения, с улыбкой и щепоткой нежности. Как всегда, если о жене. Гаврила тоже улыбнулся по-новому. Тоже как всегда, если о сестренке.

Даже в этом родственной душе. Даже шутят одинаково.

Подъебывают Победителя в унисон.

Гаврила, наверное, на всю жизнь запомнит, как однажды (уже после того, как Костя ему рассказал о том, что на самом деле происходило тогда в банковском отделении) Агата позвала его прогуляться на речку. Долго шли молча, Гаврила пытался заговорить о чем-то бессмысленно легкомысленном, а она как отмахивалась. В итоге же сама «призналась». Ей казалось, что это может быть важным для него. Что это может изменить отношение. Гаврила же только усмехнулся, качая головой, а потом обнял со словами: «ну ты дурочка, однако. Нашла, кого и чем пугать… Я напомню, ты замужем за рэкетиром, а в друзьях у тебя — бывший нарик. О чём ты, сестрёнка? При всем уважении, ты до нас не дотягиваешь…».

Это была шутка с долей шутки. Но Агате явно полегчало.

— Нам начальник ямки контролировать сказал. Мы, как самые ответственные, контролируем. И докладируем…

Возвращаясь из размышлений в кабинет, Гаврила решил упасть на дурака, пожал плечами, опустился на диванчик, вытянул ноги, откинулся на спинку, блаженно выдыхая.

Пропустил, что Костя взял со стола и запустил в него ручкой.

Поймал плечом. Потер сначала, потом посмотрел укоризненно. Но тоже, блин, особо не позлишься. Тоже, блин, настроение хорошее. Даже странно. И страшно. Жизнь научила, что к хорошему опасно привыкать.

— Что вы там?

Костин вопрос прозвучал неожиданно. Гаврила сначала с прищуром смотрел, потом хмыкнул. Сложно было привыкнуть к тому, что Гордеев может интересоваться чужими делами. Твоими. Просто так.

— Потихоньку. На выходные мотнусь к Поле, если ты не против.

— Не против. Ты мне главное на роды будь. И в марте ты никуда не шаришься.

— А ты прям рожать собрался? — Гаврила съязвил чисто из любви к искусству. Костя достал руку из кармана, демонстрируя с помощью среднего пальца свое отношение к юмору друга.

Фак в исполнении солидного вроде как мужчины в дорогом костюме и большими политическими амбициями выглядел эклектично. Но в этом весь Костя.

— Много лишнего текста…

Гордеев не обрубил, просто огрызнулся, но видно было, что настроение чуть-чуть изменилось. Когда речь заходит о грядущем пополнении — Костя начинает нервничать.

Агате рожать совсем скоро. Насколько мог судить Гаврила, сестрёнка к этому относится куда спокойней, чем Костя, который внезапно всего боится.

От идеи партнерских родов Агата отказалась категорически. Как объясняла свою позицию Гордееву Гаврила не знал, но ему честно шепотом призналась, что истерик и психов ей там не нужно. Это и так будет для неё огромный стресс. А если там будет Костя…

Можно не продолжать.

Гаврила шепотом же её логику одобрил. Будь он на месте Агаты — поступил бы так же. В этом деле лучше довериться Стерве Павловне, чем полагаться на Победителя.

Только последнему от того, что жена вроде как освободила от повинности, легче не стало. Вряд ли он прямо-таки хотел бы присутствовать. Но контролировать процесс — скорее всего был бы не против. Иначе… Незнание и нервяк.

Правда больше всего Костя боялся, что всё начнется, когда его в принципе не будет в городе. Шансы высоки, потому что плотность графика поездок откровенно пугает. И как бы они ни пытались всё распихать, освободив ту самую неделю, особо не получилось.

Агата по этому поводу то ли не волновалась, то ли делала вид. Но не суровела и не бледнела каждый раз, стоило свернуть к теме, как случалось с Костей.

Он прямо заморачивался. Агата просто хотела побыстрее родить. Гавриле больше нравился подход сестрёнки.

Они с Агатой друг в друге не сомневались. Знали, что сработают слаженно…

И пусть не говорили друг другу, но понимали: если Кости в это время не будет, в некотором смысле это даже к лучшему.

— Буду. Куда я денусь?

Гаврила сказал убедительно, глядя на друга, которому пофиг до его убедительности. Пока Агата не родит — будет волноваться. Родит — всё равно будет. Первый же. Стрёмно. Опыта у обоих ноль целых, ноль десятых.

Ни один, ни вторая в жизни ребенка в руках не держали. В теории-то всё изучили, но практика ожидаемо их удивит…

У малого должна была появиться няня. Гаврила с Агатой её подбирали. Это было сложно, но уже троих Агата собеседовала лично. Информацию по каждому, попавшему в дом человеку, Гаврила пробивал до третьего колена. Но решающее слово всё равно оставалось за Агатой. Потому что ребенок это её. И она должна почувствовать…

Что именно — и сама не знала, но пока никого не согласовала.

Гаврила вполне допускал, что и не согласует. В итоге решит, что будет справляться сама. В конце концов, это ей под силу. В конце концов, он-то в руках младенцев держал, поможет хотя бы не бояться. Но поначалу будет очень сложно. Тут не сомневался никто.

— Мне следователь наяривает…

Костя сказал, заставляя Гаврилу снова обратить на себя внимание. Он нахмурился сначала, потом кивнул. Всё же Гордеев — мастер перевода тем.

— Гора?

— Он.

— Это закономерно, Кость. Он ждет от тебя…

— Да мне похуй, что он ждет, Гаврила…

Костя перебил, отмахиваясь несдержанно, отвернулся, к окну подошел. Настроение в комнате снова чуть сменилось. От легкомысленности приветствия к легкой встревоженности из-за близящихся родов Агаты к полноценной тяжести ответственности за свои решения и неуверенности, что они правильны…

— Он просто боится за себя и за своих, Кость. Агата под твоей защитой, а он ни под чьей, при этом зависит от тебя. Ждет, когда ты сделаешь, что обещал.

— Я не обещал, Гаврила. Я купил информацию, но я никому ничего не обещал. Он считает, что я должен её опубликовать. Я считаю, что Агате это всё нахер не сдалось. Она будет читать, как сумасшедшая. Её сто пудов попытаются выставить кем-угодно, лишь бы не выглядело так хуево, как это есть. Мне зачем это всё дома? Ей всё это зачем? Мне только не хватало, чтобы журналисты на заборе висли…

— Я тебя понимаю, Костя. Но и ты должен понять…

— Я делаю всё, что я должен. Чужие хотелки исполнять — это не вопрос моего долга.

Гавриле было, что возразить, но он воздержался. Вздохнул просто, плечами пожал. Действительно понимал Костю. И как бы сам поступал в такой ситуации — откровенно не знал.

Запусти они сейчас информацию — вся «элита» уже разлеталась бы по заграницам, звеня золотишком. Не только Вышинский — все. Но в то же время… Сложно предвидеть, какой будет реакция медиа на Агату. А ей же действительно совсем скоро рожать.

Вот и получается, что пока все замерли в ожидании. Кто чего.

* * *

Прошло две недели.

ПДР была поставлена на конец февраля, но схватки у Агаты начались раньше.

По закону подлости, когда Костя был в отъезде.

По закону жопы, когда всё замело. Дороги. Мосты. Аэропорты и их взлетки.

В день, когда Максим Константинович Гордеев решил, что ему пора рождаться, на страну обрушилась месячная норма осадков. Выпала пушистым снегом.

Но их с Костей сыну, кажется, до таких мелочей… Где-то как его папашке.

Сначала у Агаты начали подтекать воды, так, что даже не скажешь уверенно, что это оно, дальше — точно такие же еле-ощутимые схватки.

Агате хотелось верить, что она из числа тех, для кого это означает, что роды просто скоро, а не уже вот прямо сейчас. Потому что завтра Костя должен быть дома. И до завтра дороги должны разгрести, но…

Она позвонила Павловне. Павловна скомандовала выезжать.

Агате стало страшно, пришлось сначала дышать, поглаживая живот и прося малого хотя бы до клиники дождаться, а потом звонить Гавриле. Которому по договоренности надо было как-то добраться в поселок, забрать её, а дальше…

У взявшего трубку мужчины было очень хорошее настроение. Он начал разговор с дружелюбного приветствия, шутил там что-то, а Агата понимала, что сейчас ему станет уже не до смеха.

Так и случилось, стоило ей ошарашить друга новостью.

— Гаврила, только Косте не говори…

Агата попросила тихо, чувствуя новый приступ боли — уже сильнее тех, что были раньше. Как бы дающий понять, что ехать таки надо…

— Он нас грохнет, если не скажем, сестрёнка…

Гаврила сказал отрешенно, но ответить Агате было нечего.

Она просто понимала, что будет, если Костя узнает. Он рванет разводить руками тучи.

Он уже и так скорее всего что-то там чувствует. Потому что набирал её на протяжении дня раз десять. В последний раз за минуту до того, как она связалась с Павловной.

Сказал, что их тоже замело. Рейс откладывают. По предварительным прогнозам на час, но судя по всему…

Разговаривая с мужем, Агата «агакала» и кивала, хотя у самой в голове потихоньку зрела паника.

Она считала, что к родам готова, но то, что они вот прямо на носу, а Кости рядом нет, слегка отбросило.

Пусть она не хотела, чтобы он носился вокруг в истерике, но теперь могла сказать абсолютно честно: не была готова к тому, что его вообще не будет…

Чтобы отвлечься и не волноваться, услышав от Гаврилы: «жди, выезжаю», Агата начала собирать сумку, зачем-то пытаясь подбодрить носящегося вокруг, чувствовавшего неладное, Боя.

Когда всё было вроде как готово, опустилась на кровать, долго смотрела на севшего напротив пса, который моргал, глядя с тревогой и непониманием, то и дело выдавая фирменное растерянное «ммм?».

Улыбнулась, чуть наклонилась, сжимая ладонями морду, как человеческое лицо, посмотрела в глаза:

— Меня пару дней не будет. Не волнуйся. Приеду с подарком. И за Костей следи, хорошо? Я тебе доверяю.

Погладила сильнее разволновавшегося пса, встала, спустила сумку вниз, чувствуя, что Бой плетется рядом, то и дело тычась носом.

Старалась засекать интервалы между схватками. Понимала, что они усиливаются. Понимала, что не ложные…

Постоянно обновляла диалог с Гаврилой, прекрасно зная, что он за рулем сейчас и скорее позвонит, чем напишет.

А еще смотрела через окно в освещенный двор, который продолжало заметать…

Если Гаврила где-то встанет, ей придется ехать самой. Не за рулем, конечно. В доме найдется, кому отвезти, но Агате безумно не хотелось, чтобы пришлось действовать настолько не по плану.

Бой продолжал путаться под ногами, Агата продолжала ему будто бы извинительно улыбаться…

— Вот не терпится тебе…

Сказала, опуская взгляд на живот. Злилась, конечно, но всё равно больше волновалась. Потому что Макс не виноват, что ему не терпится… Ей, на самом деле, тоже ведь.

Вздрогнула, когда в руках завибрировал мобильный.

Сначала сердце ускорилось просто от испуга, потом — потому что это мог быть Гаврила и он на подъезда, потом — потому что это был Костя.

И как на зло новая схватка.

Которую сначала надо переждать, делая глубокий медленный вдох через нос, а потом выдыхая через рот вместе с болью…

— Алло, — Агата очень надеялась, что её голос звучит спокойно, потому что врать Косте она давно уже не пыталась. Смирилась — не получается.

— Замочек, всё хорошо? Правду говори.

Но Костя огорошил. Потому что сходу требовательно. И так, что даже теряешься…

Агата хлопала глазами и шевелила губами несколько секунд беззвучно, потом перевела взгляд снова в окно — ворота разъезжаются, Гаврила приехал…

Выдохнула облегченно, улыбнулась даже…

— Да. Всё хорошо… А у тебя?

Говорила, направляясь в сторону выхода. Чтобы накинуть куртку, влезть в сапоги…

— Сраный рейс перенесли на утро. Я не попаду домой сегодня. Гаврила скидывает. Что у вас там?

— Он скидывает, потому что ты его задолбал, Гордеев! — Агата пыталась имитировать свою привычную язвительность и легкость. — Он не заставит самолеты летать, если они не летают!

Наверное, слегка переигрывала, но слишком многое должна была учитывать. За собой следить, успеть перехватить Гаврилу, чтобы не заорал с порога, что они едут в роддом, Костю успокоить…

Переигрывала, но Костя, кажется, клюнул… Хмыкнул, молчал недолго…

Агате пришлось закрыть телефон рукой, делая влетевшему в расстегнутом пуховике Гавриле (которого тоже успело замести — волосы, ресницы, плечи были усыпаны пушистым снегом) большие глаза. Мол, молчи только…

Но ей тут же захотелось смеяться, потому что у Гаврилы глаза всё равно больше. Он в шоке. Выглядит так, словно сам рожать собрался.

Будто не ехал за ней, а бежал…

— Это Костя… — Агата произнесла тихо-тихо, Гаврила кивнул, заметавшись. От Боя отмахнулся с тихим «да уйди ты!». Крутил головой, вращался в поисках сумки…

Которая стояла прямо под ногами, но его конкретно пришибло, потому что не видел, пока Агата не ухватила за локоть, не указала в нужный угол пальцем…

— Я в машину кину и вернусь. Хорошо? Сама не выходи, там жесть как скользко. Поняла?

Гаврила сказал приглушенно, смотря в глаза. Агата закивала. Только потом он снова развернулся, чтобы сбежать по лестнице, оставив дверь открытой, понестись к машине…

— Это Гаврила?

И одновременно с тем, как ушастый Костя задал вопрос с подозрением, Макс напомнил о себе новой схваткой.

Сильнее прошлой. Такой, что глаза Агаты стали размером с блюдца, губы сложились в болезненное «о», а рукой с телефоном пришлось придержаться за стенку, пальцами другой сжимая с силой поясницу…

Конечно же трубка полетела на пол. Конечно же им теперь пиздец…

— Сестрёнка, ты чего?

Гаврила вернулся очень быстро. Увидел её с гримасой боли на лице и немного согнувшуюся, потом увидел телефон у ног, когда одна уже в сапоге, а вторая ещё босая…

— Рожаю, блин…

Агата процедила сквозь зубы, злясь на боль и ситуацию, Гаврила опустился на колени. Сам поднял ногу, сам «запаковал» в сапог, второй тоже застегнул. Поднял с пола мобильный…

— Алло, — сказал, глядя на Агату снизу-вверх извинительно. Взглядом говоря: ну спалились уже… Чего тут… — Рожаем, Кость… Чё ты орешь?

Глава 28

Агата толком не помнила дорогу до роддома. Только отрывками. Даже в последовательности уверена не была. Вокруг снег, в салоне жарко и много звуков. Мало движения, много остановок, потому что пробки.

Ехать было сложно. А им, как назло, через весь город.

Гаврила психовал. Жал на клаксон и матерился так, что уши в трубочку.

Но будто опоминался каждый раз, обращаясь к ней. Просил потерпеть и обещал, что им еще немного — скоро ей там что-то вколют и будет хорошо.

Шутить пытался, но видно было, что нервничает.

Срывался на Костю, который наяривал всю дорогу, как сумасшедший.

В итоге, когда мужчины откровенно перекрикивались, переходя все границы, Агата не выдержала. Протянула руку, требуя у Гаврилы:

— Дай, я сама…

Он нехотя, но вручил трубку. Сначала Агата слушала, как Костя матом кроет Гаврилу, погоду, авиалинии. Потом тишину, потому что она шепнула: «Кость»… И он заткнулся…

— Почему ты молчала? — Костя сказал отрывисто и с укором, но так, что понятно — злится сейчас на кого-угодно, но не на неё. Просто простить себе не может, что где-то далеко.

— Потому что ты всё равно не прилетишь, пока снег не закончится. Ну и смысл? А я рожу, не бойся…

Агата говорила Косте, а уверенности прибавлялось у самой.

Он не спешил отвечать. Явно подбирал слова. А Агате внезапно захотелось улыбнуться.

— В курсе меня держите. — Костя, скорее всего, улыбку почувствовал, и сам немного расслабился. Наверное, всего на несколько минут, а потом снова будет психовать, но хотя бы так… Отдал очередное ебанное указание. Улыбка Агаты стала ещё более теплой. — Хорошо? — А потом будто понял, что перегибает в генеральстве, смягчил вопросом.

Можно было бы съязвить, что Агата непременно попросил Стерву Павловну запилить Косте видяшку, но она поняла, что сейчас ему вообще не до смеха. Поэтому…

— Хорошо. Я люблю тебя…

— И я тебя. Блин…

Агата скинула, но продолжала улыбаться, пока не скрутила новая схватка. Пока Гаврила не выдохнул, произнося: «хух, на месте», пока не вышли вдвоем, вверх по ступенькам не поднялись, пока не обули бахилы…

Пока Агату не передали из рук в руки Павловне. Которая скользнула своим привычно тяжелым взглядом по Гавриле, спрашивая:

— Папашка где?

И пусть ответить хотелось только в рифму, Гаврила разродился правдивым:

— В аэропорту застрял…

— Вот и отлично. Значит, родим спокойно.

Павловна сказала будто бы реально облегченно, даже радостно как-то, Агата с Гаврилой переглянулись, губы задрожали одновременно и одинаково. Синхронно же оба рассмеялись.

Правда Агата смеялась недолго — интервал между схватками сокращался неумолимо. Походу кто-то очень торопился в этот мир… Или над чьим-то папкой нельзя безнаказанно ржать.

Гаврила обнял сестренку, поцеловал в макушку, сказал напоследок, сжав ладонями лицо: «без фокусов давай, договорились?» и только заполучив уверенный кивок, отпустил.

Следил, как к Агате подходит медсестра, как улыбается, спрашивает что-то, кивает, придерживает за локоть, помогая идти… А крейсер «Стерва Павловна» плывет впереди, не оглядываясь, листая какие-то записи.

И Гаврила ловит себя на том, что ему стрёмно, что пиздец, но выглядит эта процессия почему-то будто бы торжественно.

* * *

Прошло три часа.

Гаврила сидел в машине, глядя, как дворники сметают со стекла снег, который успевает растаять, не доезжая до пункта назначения, и скатывается уже каплями.

В салоне тачки было тихо и тепло, вокруг вьюга, за несколько сотен километров в бизнес-зале аэропорта с ума сходит Гордеев, а его Замочек… Рожает.

Стоило представить, что вот сейчас Агата, может быть, кричит так истошно, как кричат женщины при родах в фильмах, и Гаврилу передернуло. Не от отвращения, а потому что он волновался за сестренку, как за родную. Или может даже больше. Наверное, как за Полину бы волновался.

Или, дай Бог, как когда-то будет волноваться за Полину.

Усмехнулся, покрутил в руках телефон, разблокировал.

Окно переписки с ней открылось автоматически. Там… Много-много-много. Невероятно много. Потому что она сейчас не с ним, но они теперь вместе. Через столько лет. И так хорошо, что аж не верится. Спокойно… Как на рассвете в их селе. На речке.

Только плохо, что на расстоянии. Но это всё равно лучше, чем все годы до…

Последние сообщения были совсем не о них, но переполненными тревоги.

Полинины: «ну что там?», «как Агата?», «ты что-то знаешь?», и Гавриловы: «в процессе», «не знаю», «нормально всё, не волнуйся»…

Которые наверняка злили переживавшую Полину, но она держалась. А Гаврила… Он правда не знал. И сам был полон тревоги, но в то же время спокоен.

Подумал себе, что бабЛампа сказала бы: «не суетитесь, малохольные, природой дано, что через боль, но наша девка разродится».

Гаврила Лампе всегда верил. Она в жизни не ошиблась.

А значит, их молодая, сильная, отчаянная девка справится.

Костя терроризировать Гаврилу перестал, хотя первый час наяривал так, что телефон перегревался.

Гаврила допускал даже, что переволновавшийся дебил в порыве чувств что-то сделал со своим. Но оказаться на месте Гордеева в жизни не хотел бы. Лучше так, как он — сидеть под роддомом на низком старте. Чтобы… Даже непонятно, что. Очевидно, что не пустят. Да и с какого перепугу? Он же не папашка…

Но на Костиного малого посмотреть хотел очень. И Агату поздравить. Ну когда она в себя придет.

И пусть они сходились с Павловной в мысли, что в процессе Костя там абсолютно не нужен, но сейчас Гавриле было откровенно жалко, что сразу после зайти к ней в палату у него не получится. Небо откроют в лучшем случае утром. Это жестоко. Но это тоже урок для Победителя. Очередное испытание на смирение.

Гаврила заблокировал мобильный, вжался затылком в подголовник, закрыл глаза, чувствуя себя внезапно умиротворенным. Зная, что на губах поигрывает улыбка, вспоминая, как неслись, как ругался, как смеялись потом…

Думая, что когда-то на правах дядьки обязательно расскажет пацану, как он отца-то сделал.

Когда телефон снова завибрировал — вздрогнул, тут же опуская голову, одновременно снимая блокировку.

Думал, нетерпеливая Полина.

С меньшей вероятностью — сестрёнка или вообще какой-то спам.

Оказалось, Костя.

Гаврила посмотрел на пересланное сообщение от пользователя «За семью замками»:

«Я всё. На тебя похож. Хороший…».

Дальше — на фотографию маленького и сморщенного новопроизведенного Гордеева.

Точнее сначала на его макушку с редкими темными волосами, потом на нос-пуговицей, закрытые глаза, сжатый с силой кулачок.

На губах Гаврилы почему-то заиграла улыбка, а нос будто защипало.

Он всегда умел радоваться за других. Но сейчас рад был так, как был бы за себя.

И не успел этому удивиться, как следом прилетело настроченное Костей:

«Это мой, прикинь? Я теперь папка…».

* * *

Костя всегда жил с осознанием, что он херовый.

Сначала херовый повод привязать к себе мужика.

Потом херовый сын.

Дальше херовый сирота-воспитанник.

Следом — просто херовый человек.

Потом херовый объект обожания. Такой же — херовый — муж.

Делец — не херовый, но херней занимающийся.

И на всей этой горе недоразумений не должно было оказаться вишенки.

Херовый отец.

Не должно было, но сын ещё не появился, а Костя уже проебался.

Агата родила сама, пока он был в отъезде. И чувствовал же… Чувствовал, блин, что не надо… А полетел.

В итоге получил, чего заслуживает.

Агата скинула ему фотку малого, и он охренел от какого-то нового чувства… Будто не веришь, не понимаешь, боишься… И в то же время счастлив. Но это всё равно не то. Потому что должен был не на фотке любоваться, а где-то рядом быть. Не получилось. Не срослось.

Небо открыли только утром. Костя вылетел первым же рейсом.

Был в столице ни свет, ни заря. И вроде бы стоило бы радоваться, а он бесился на себя же, что получилось как-то… У Агаты — ювелирно. А у него через жопу.

И пусть Гордеев понимал, что жена на него зла не держит, может даже рада, что всё сложилось вот так, но сам себя простить не мог. Вел внутренние диалоги, а натыкался на одно — ему бы радоваться, отцом же стал, а на душе болото из-за того, что первую же планку полосы препятствий сбил в прыжке.

Они с Агатой переписывались полночи и ещё утром. Костя думал, что её вырубил после родов, это же сложно, а она будто наоборот подключилась к бесконечной батарейке. Слала фото, записывала аудио шепотом. Может дремала, но слишком часто появлялась в эфире.

Приказала цветы не переть. Никаких громадных медведей и машин под шелковыми простынями. Вообще ничего не переть. Но ждала, что приедет…

Только прежде, чем Костя попал к Агате и малому, его словила Павловна. Сначала прошлась тяжелым взглядом от глаз до носков туфель, потом снова к глазам подняла, задержалась…

И впервые Костя поймал себя на том, что грымза даже не раздражает. Она помогла его сыну родиться, когда его рядом не было. Она имеет право так смотреть.

Поэтому он сказал искреннее:

— Спасибо, — Павловна хмыкнула. — Всё, как договаривались.

А потом фыркнула. Мол, успокойся, мальчик. Я не сомневаюсь, что «всё, как договаривались».

— Поздравляю, Константин.

Женщина подошла, протянула руку. По-мужски. Для пожатия.

В прошлой жизни Костя женщинам не особо-то пожимал. Даже мужчинам не так часто, как им того хотелось бы, но Павловне не отказал. Как оказалось, пожатие у неё сильное. Внушающее.

Только этой формальностью она не ограничилась. Продолжая сжимать Костину руку, свободной хлопнула его по плечу, приблизилась в уху, сказала негромко:

— Если второго захотите — тоже можно ко мне. Только рожать — без вас. А с Агатой мы сработались.

После чего отдалилась…

И Костя, наверное, впервые увидел, как эта женщина улыбается. Самодовольно. И просто довольно тоже.

И пусть ему до Стервы похер, но почему-то стало легче. К Агате он шел уже без этого дебильного чувства вины. Зато ясно ощущая, как вибрирует струна нетерпения и греет понимание, что вот сейчас… Через минуту…

Ему накинули на плечи халат, заставили натянуть бахилы. Он тщательно мыл руки и натягивал на рожу маску.

Прежде, чем зайти в палату, постучался.

Оказалось — зря. Потому что попал сначала в небольшой холл, там замер, прислушиваясь. Было тихо-тихо. Только невнятное кряхтение и тихий шепот:

— Голубоглазый ты, да? А знаешь, у кого такие же?

Пусть обращено было не к нему, и скорее всего он слышать не должен был, но Костя почувствовал, что губы кривятся в усмешке. Не злой и не ироничной. Просто хорошо ему.

Он заглядывает сначала, потом стучится… Вежливо…

Видит, что Агата сидит на кровати с приподнятой спинкой, держа на руках малого.

Видимо, кормила, но уже закончила.

Вскинула на Костю взгляд, заулыбалась…

— Привет, — поздоровался Костя, Агата просто кивнула. За неё сказали глаза — наполнились одновременно слезами и восторгом.

Это было трогательно и искренне. Достаточно, чтобы Костя подошел, стянул маску на подбородок, а губами прижался ко лбу.

— Ты как вообще?

Его адово тянула залипнуть на малого, но почему-то страшно было это делать.

Оторвавшись от кожи Агаты, он зафиксировал взглядом ее лицо. Скользил. Изучал. Сравнивал.

Она не изменилась.

Просто уставшая. И просто счастливая. Пиздец красивая. Как всегда.

Агата чуть подвинулась, Костя сел на край кровати.

— Из меня вылез человек, но я думала, что это будет больнее.

Агата ответила легкомысленно, пожимая при этом плечами.

Бегала глазами по Костиному лицу, наверное, так же, как он жрал её. И видно было, что столько хочет сказать… Что на самом деле с ней этой ночью так много произошло… Но держится, потому что боится его расстроить. Всё пропустившего.

Максим снова закряхтел, делая непонятные движения ручками. И Агата, и Костя посмотрели на него.

Агата улыбнулась, аккуратно проводя по маленькому лбу, Костя замер, следя за этим…

— Так и есть головастый…

Сказал невпопад, поднял взгляд на Агату, поймал её быстрый ответный — осаждающий. Говорящий: ну ты нашёл, с чего начать…

Но в нём не было злости, только ирония. Ведь кому, как не ей, понимать, что Костя просто в шоке. Она сама в шоке. До сих пор не верится…

— А глаза твои…

Агата сказала тихо, они с Костей снова посмотрели друг на друга. Чуть-чуть улыбаясь, но Агата — со слезами, которые уже не просто застилают глаза, одна скатилась.

Костя потянулся к щеке, смахнул, потом посмотрел на сына…

— Я не знаю, что говорить, Агат…

И признался.

— Ничего не надо, только ты пообещай, пожалуйста, что если со мной что-то случится — ты его не бросишь.

Агата видела, что Костя хмурится, но мотнула головой, прося не перечить.

— Просто пообещай. Хорошо? Мне так спокойно будет.

Костя колебался довольно долго. Не потому, что сомневался, а потому, что не хотел такое допускать. Этого не будет. С ней ничего не случится. Так зачем обещать?

Но Агата победила. Сама об этом не думала, наверное, но всегда побеждала. Его так точно.

Костя потянул её на себя. Макс снова закряхтел, вызывая у Агаты улыбку.

Костя же снова прижался губами к прохладному лбу…

— Обещаю, Агат. Я всё сделаю, чтобы у него не было так, как у нас. Он в другом мире жить будет. Я его сам построю. И ты будешь. Веришь мне?

— Верю.

— Значит, всё будет.

Глава 29

Прошло две недели.

Голосование — в последнее воскресенье марта. Сегодня — его первая пятница. И пусть для кого-то месяц — это много, для Кости этот грозил пролететь незаметно. В то же время, наверное, более ответственного в его жизни ещё не было.

Он пообещал Агате, что построит новый мир. Он должен исполнить это обещание.

Машина заехала в поселок сильно за полночь. Это было привычно. Это было не вовремя, но Агата ни разу его не упрекнула.

Так случилось, что возможности провести время с ней и Максом у Кости не было. Только ночами, да и то не всегда.

У малого появилась няня. У Агаты были помощники. Но это всё равно не то. Замочку было сложно, в первую очередь морально, но она держалась. И даже Костю умудрялась заряжать.

Поначалу после выписки из клиники он ещё пытался что-то строить из себя ночами, таскать малого на кормление, укачивать, но в итоге Агата пресекла его геройство. Херово получалось, честно говоря. Оба это понимали. И вместо «смен», когда один дежурит, а второй спит, в их исполнении это больше походило на совместные страдания, разделенные на троих.

Закончилось тем, что Агата решила Костю из процесса если не исключить, то минимизировать его участие там, где оно больше мешает.

Сама Агата мало спала. Отдавала всю себя Максиму. Наверное, внутри переживала штормы, паники. Наверняка её жизнь стала совсем не такой, как он ей обещал, но она справлялась. И его снаряжала справляться.

Чтобы каждый со своим.

Он должен был доиграть в свои выборы.

И пусть оба понимали, что это нифига не финал (скорее только настоящее начало после разминки), но оба же грели себя мыслью, что дальше будет легче.

Да и, говоря честно, им несказанно повезло. Максим получился спокойным ребенком. Хотя вполне возможно — это очень временно и очень изменчиво, но могло быть хуже сходу.

— Константин Викторович, там кто-то…

Водитель мерса обратился к сидевшему на заднем Гордееву, кивая в лобовое. Туда, где прямо в них светит фарами стоящая посреди дороги машина.

Тоже мерс на узнаваемых номерах.

— Да вы что… Какие люди…

Костя сказал себе под нос, хмыкая.

Страха не испытывал. Даже яркого гнева в нем сейчас не было. Но холодная жажда расквитаться, запечатляя в памяти каждую секунду — да.

Когда-то он и мечтать не мог бы, чтобы Вышинский приехал к нему «на поклон». А теперь…

Его тачка стоит у ворот. И цель визита очевидна.

Только внутрь он не попадет. А попробует — лишится сначала яиц, а потом головы.

И только мелькнувшая в голове мысль о том, насколько сейчас это говно собачье близко к Агате, заставила Костю похолодеть.

Правда ненадолго. Дальше — снова тихая ярость. Он всё же взрослеет. Он учится у «лучших». Он тоже умеет хладнокровно ждать. У него тоже не дрогнет ни рука, ни сердце.

— Останови, я выйду.

Водитель кивнул, сначала притормаживая, а потом докатываясь.

Костя вышел из автомобиля первым, не ожидая, что Вышинский поскачет наперегонки. Вообще сейчас ничего не ждал от старпёра. Он в цугцванге. Он понятия не имеет, что будет, дерни он за любую из ниток. И не дергай — тоже понятия не имеет.

Не спит, наверное, сука. Проклинает. Неплохо, если своего ебучего дохлого сына. Неплохо, если себя. Но скорее всего девочку за семью замками и мальчика, который её нашел.

Костя шел по асфальту, чувствуя, как влага и прохлада обволакивает щеки и шею. Он — в легком пальто. А вокруг — унылый стартовавший март. Который должен закончиться его победой. И обозначить начало конца человека, который по-дебильному, считая, что этим докажет свое превосходство, выходит из машины только следом.

И не идет навстречу, а ждет у блестящего бока своей.

Так, будто это не он по-псячьи явился под ворота… Походу просить. Походу договариваться.

— Цель визита какая? — Костя кивнул, глядя на Вышинского с чувством своего полного превосходства и бесконечности собственных сил. С осознанием, что это уже не человек. Не враг даже. Отработанный материал, который скоро уйдет в утиль. Только придурок настолько, что сам этого не понимает. Верит там во что-то. Надеется. Нет, чтобы собрать шмотки и умотать, продлив для Кости игру.

— С сыном тебя поздравить.

Владислав прошелся взглядом по Косте, заканчивая прямым в глаза. Вроде как тоже спокойным. Но Костя чувствовал, что это-то напускное. Будто видел, что перед глазами смотревшего на него — рушащаяся жизнь, просто наработанная десятилетиями привычка жить в предчувствии пиздеца еще помогает держаться. Романтик, йопта. Верит в чудеса.

— Ебало завали. Ты в сторону моего сына дышать права не имеешь.

Костя ответил так, как считал нужным. В ответном взгляде — вспышки гнева. Типа с ним так нельзя. Типа за это Костя поплатится… Но нет.

Поплатится. Но не Костя.

— Костя… Ты же взрослый… Откуда этот максимализм? Нашел девочку — молодец. Отомстил за то, что я про мать твою раскопал. Но зачем ты строишь из себя не пойми что? Зачем эти игры в д’Артаньяна? Мы же оба не святые. Мы же как никто другой понимаем, что иногда для победы…

Примирительные речи Вышинского действовали на Костю обратным образом. Кулаки сжимались в карманах. Практически так же сильно — челюсти.

— Давай договариваться… — Вышинский произнес так, будто сделал этим предложением огромный жест. — Какие твои условия? Хочешь должность — давай обсуждать…

И щедрейшее из предложений. Только поздно. И бессмысленно.

Вокруг звенела тишина и разбавляющий ее рокот двух машин.

Вышинский ждал ответа напряженно глядя на молодого и дерзкого. А молодой и дерзкий…

Он просто знал, что сейчас в одном из окон его дома точно горит свет. И что Вышинский даже может его увидеть, если очень захочет. И там, за окном, тепло и мирно. И того, что за окном, в принципе могло не быть. Из-за этой гниды.

— Итак. Мои условия…

Костя заговорил, специально легкомысленно. И специально выдерживая паузу…

— Ты сам договариваешься о своей минуте славы. От начала и до конца рассказываешь, как чтобы спасти свою карьеру и ебаната-сына дал приказ ждать, пока он грохнет восемь человек. Что в итоге убивать его пришлось ребенку, потому что ни одна гнида не пришла ей на помощь. Что дальше ты приплачивал её отчиму, который не давал прийти в себя. Что ты ждал одного: когда появится возможность её тихо грохнуть. Что ты не человек, а животное. А потом идешь в полицию и сдаешься. Ещё можешь самосжечься. Как тебе такой вариант?

— Я же не шутки шутить приехал, мальчик…

Лицо Вышинского было абсолютно безэмоциональным и пустим. Таким же, как его голос. Наверное, сейчас реализовался его страшный сон. Кто-то другой озвучивал то, что сам он все эти годы надежно захоранивал. Но Косте… Не пох даже. Приятно, сука. Насколько здесь вообще может быть приятно.

Но разгон у него по-прежнему быстрый. И след улыбки простывает, когда он произносит следующие:

— Я тоже не шучу. Это мои условия.

— Ты не понимаешь, о чем просишь, Костя…

Вышинский попытался съехать на всезнание, Косте только фыркнуть осталось.

— Я, блять, не прошу. Ты приехал ко мне договариваться. Я тебе объяснил, что договариваться с тобой не буду. Ни с тобой, ни с твоими. И я рад, что ты, сука, ночами не спишь. Что выглядишь плохо. Побухиваешь ещё, наверное. Может до цирроза доквасишься, меньше сидеть придется. Потому что ты ж, сука, сядешь. Думаешь, я — временное явление? Всё понять не можешь, чё я тяну-то? А ты и не поймешь. И никогда не предугадаешь, когда тебя догонит-то. Но догонит. Я сдохну может, но ты раньше.

Костя подмигнул собеседнику, развернулся, пошел в сторону открытых уже ворот.

В принципе, вот сейчас достать пушку и пальнуть ему в спину — проще простого. Но Вышинский этого не сделает.

Стоит, смотрит в спину, ненавидит… Хочет. Конечно же, хочет, но не может…

И это прекрасно.

Прежде, чем расквитаться, Костя хотел дать гниде прочувствовать, что такое падение собственного мира. Вот прям до руин. Вот прям до основания.

Шел по дорожке в сторону порога, чувствуя как вся та же мартовская прохлада и влага холодит уже не мерзко, а приятно. Кровь вскипела. Нужно было остыть. А в кармане жужжит телефон.

Конечно же, Гора.

— Алло, — Костя взял, останавливаясь у входа. Произнес, глядя под ноги сначала, а потом перед собой — туда, где ворота закрываются. Отметил, что машина Вышинского стартует, хмыкнул… Старый хрен долго ждал, наверное, а разговор совсем не заладился. Печалька прям…

— В чём проблема, Костя? — мужчина на проводе давно потерял терпение и деликатность. Подобный стиль и тон — привычный для Горы. Но на Костю эта требовательность не действует.

— У меня нет проблем. Если у тебя есть — решай. Ты перепутал немного, я не цирковой пудель. Я купил у тебя информацию, но на кнопки жать, когда дрессировщик скажет, не буду. Ты деньги получил. И спасибо получил. Хочешь — охрану организую. Но наяривать не надо…

Можно ли вот так разговаривать с человеком, который по сути жизнью когда-то рискнул ради той, которую ты любишь? Наверное, нет. Но Костя никогда не дружил с правилами. А правила никогда не любили Костю.

— Договариваться решил? — в словах Валентина было слышно очевидное разочарование. А Косте по-детски захотелось хмыкнуть и протестовать. Тупо это. Неправильно. Но как же его всё это заебало-то…

— Ему жизни не будет. Своё я возьму. За помощь спасибо. Но звонить мне каждый вечер не надо. Жена ревнует. Думает, любовница задрачивает.

Не ожидая ответа, Костя скинул.

Спрятал телефон, выдохнул в небо…

Щеки ещё пылали, сердце билось гулко.

На душе — херово. Стрёмно, если честно. И никакой уверенности, что он всё делает правильно. Но как же не хочется, чтобы это всё влилось за порог.

Только немного успокоившись, Костя зашел в дом. Разделся, бросил пальто, поднялся на второй этаж…

Когда Макса ещё не было, Костя шел в спальню. С его появлением это изменилось. Теперь Агата чаще всего в детской. Даже ночует в спальне изредка. А Костя каждую ночь с какой-то невероятной жаждой и жадностью стремится к новой двери, чтобы получить плановую дозу силы.

Медленно тянет ручку вниз, приоткрывает…

Агата сидит на кровати ко входу спиной. Чуть сгорбившись и сюсюкая. Малой — на покрывале перед матерью, размахивая руками и ногами. И будто отвечая на улыбку что-то на своем кряхтящем.

Это — более чем рядовое для них событие. Они так дни и ночи проводят. А Костя чувствует, как сердце успокаивается, и можно выдохнуть…

Наверное, он сделал это слишком громко, потому что Агата его засекла. Оглянулась, улыбнулась…

— Явился…

Сказала наигранно недовольно, а губы только шире растянулись. Она очень устает, всему учится с нуля, но его видеть всегда рада.

Хватает Максима на руки так, будто совсем опытная, встает с кровати, подходит, на носочки приподнимается, тянется к губам мужа…

— Всё хорошо? — спрашивает, уже опустившись, явно уловив его расшатанность, явно ею встревожившись… И тут уже очередь Кости убедить, что для её волнения нет причин.

Он улыбается, кивает, смотрит на Максима. Который пока, кажется, не понимает даже, где мебель, а где человек… Но который всему одинаково рад.

— Да. Рейтинг растет…

Костя сказал, возвращаясь взглядом к Агате. Она глаза закатила, но тоже немного театрально.

— И сын растет.

После чего съязвила, но нежно, снова улыбнулась, улавливая, что Костя смотрит на Макса. Макс фиксируется на Косте… И пусть пока действительно вряд ли прямо-таки узнает, но улыбается.

Эта говорящая «мебель» ему правится. Годная.

— Зашибись всё, Замочек. Прорвемся.

Каждый раз, смотря на малого, Костя чувствовал невероятный подъем. Он до сих пор свыкался с мыслью об отцовстве. До сих пор боялся всего, к чему Агата уже почти привыкла. Брал на руки и то со страхом слишком сильно сжать, кто-то сломать или вывернуть. Чувствовал невероятный уровень ответственности. Был благодарен, что к его слабости относятся с пониманием.

И искренне верил, что они прорвутся. Втроем так точно…

— Ты меня пугаешь…

Наверное, Костино заверение прозвучало слишком оптимистично, но Гордееву надо было подбодрить себя. У него получилось.

В ответ на скептическое замечание жены он только улыбнулся. Знал, что прикасаться к малому можно только с чистыми руками. А после Вышинского они априори чистыми быть не могут, поэтому его не касался, а Агату в себя вжал. Как мог. Чтобы Макса не придавить.

— Сам себя пугаю, Агат. — Сказал, поцеловал в волосы, проходясь взглядом по тускло освещенной комнате.

— Если нужна помощь молокозавода — скажи. — А услышав ответ Агаты — хмыкнул.

— Договорились.

У неё есть, чему поучиться. Она всё принимает с достоинством. Преображает жесть в повод иронично усмехнуться. Она всё переживет. Ко всему привыкнет. Всё вывезет. Рядом с ней как-то стыдно теряться в сомнениях…

Костя держал Агату с сыном в объятьях долго. Держал бы и дальше, но у них сейчас во всем поминутный тайминг. Поэтому разжал руки, отступил, развернуться. Чтобы сначала привести себя в порядок, а потом провести время с малым, пока Агата будет упражняться в умении исполнять дневную норму личных дел за подаренный ей мужем час.

* * *

У Кости не должно было быть выходных вплоть до дня голосования, но уставший незаметно для самого Гордеева организм внес некоторые коррективы.

Косте одинаково сложно было засыпать и просыпаться. Голова систематически раскалывалась, сконцентрироваться не получалось, он продолжал выжимать из себя максимум, но сам максимум будто уменьшался. Когда ко всему присоединились еще и носовые кровотечения, Гаврила поджопниками загнал Костю к врачу.

Естественно, времени на нормальное обследование у него не было. Естественно, сбавлять свой ритм он не собирался. Да и результаты минимального набора анализов не показали каким-то угрожающих патологий, что приятно, ведь превращаться в овощ ещё до тридцадки Косте точно не хотелось. Правда врач очень сильно посоветовал дать себе же хотя бы пару отгулов.

Костя не мог дать ни одного, как казалось сначала, Гаврила намекнул, что за два дня, которые Костя проведет дома, ничего ужасного не случится. Тем более, Агата этому будет рада.

Упомянутый последним аргумент заставил Костю сначала задуматься, а потом согласиться.

Только, как показала практика, Агата была не столько рада, сколько удивлена. Долго подозревала неладное, но когда расслабилась, не попыталась тут же скинуть на Костю Макса, а позволила приобщиться, поучаствовать и понаблюдать, как они проводят дни, пока Костя покоряет мир.

Предупредила сразу, что в их распорядке мало движухи, они в основном гуляют, спят, переодеваются, едят и какают.

В этом не было большого разнообразия, но для «новенького» Кости — всё интересно. И всё действует так, как должно — замедляет темп, умиротворяет душу.

Они с Агатой наконец-то снова много говори, только темы поменялись. Она рассказывала о своих цветокакашных делах, Костя о своих больше отшучивался.

В лоне семьи ему совершенно не хотелось рассуждать о том, что долгие месяцы сидит в голове. Подчас Костя ловил себя на том, что то самое сидевшее в голове будто меркнет, теряет смысл… Но понимал: это временно.

Зато они с Агатой могли снова поиграть в словесный пинг-понг, и помолчать в обнимку. Только недолго, пока малой не проснется.

Как оказалось, Максим очень много спит, но довольно часто просыпается. Агата объяснила Косте, что это нормально, нужно радоваться, пока так, ведь дальше будет веселее.

Сейчас малой бодрствовал. Дело шло к вечеру второго выходного. Костя успел переключиться и даже немного привыкнуть к темпу домашней жизни. В то, что завтра снова заныривать в мир большой политики, не особо-то верилось. И неожиданно не особо-то хотелось. В этом мире всё же классно…

Но, в то же время, Косте было ясно, что долго под боком Агата его тоже не выдержит. Когда надоест — выпрет из дому сама. Поэтому завтра утром Костя планировал снова надеть костюм и погнать дальше по сценарию.

А сегодня искренне кайфовал от того, что можно ещё немного поваляться…

На кровати в детской, рядом с Агатой, которая сидит, сложив ноги по-турецки, глядя на Макса. А малой валяется на покрывале, делая не очень частые, какие-то будто бы неопределенные движения конечностями, вызывая этим улыбку у родителей.

Тут же — на полу, дрыхнет Бой, ставший по-новому тревожным после появления в доме Максима. Пёс явно почувствовал свою ответственность. Явно боялся ударить в грязь лицом. Не понимал только, что от него в связи с пополнением в семействе ничего особенного не требуется. Походу и псина у них — тоже невротик. Но оплачивать психолога ему Костя не планировал.

— Мне перед ним стыдно так… — Агата сказала неожиданно, смотря на сына вроде бы с улыбкой, но не очень яркой. Потом перевела быстрый взгляд на удивившегося Костю. Долго в его глаза не смотрела — вернулась к Максу. — Извиняюсь часто… — Продолжила… Но Косте понятней не стало.

— За что? — он уточнил, Агата пожала плечами.

— Я бы сделала аборт, Кость, потому что дура. Его бы не было…

Агата сказала спокойно, Костя спокойно и воспринял. На самом деле, и о поступках-то редко жалел, что уж говорить о намерениях?

Но Агата всё же немного другая. Более тонкая. Более мнительная. Да и она ведь провела с этим маленьким человеком внутри девять месяцев. Сначала не хотела принимать, потом сроднилась…

Ни разу слова не сказала о своей безграничной любви к сыну, но явно испытывала к нему что-то большее, чем просто ответственность, с которой оба они начинали.

И Костя тоже испытывал большее. Наличие Максима его мурашило. Малой пока немного пугал. Но как-то… Очаровывал что ли…

И Гордееву абсолютно похуй сейчас, как они шли к тому, к чему пришли. Он понимал тогдашние сомнения Агаты. Он был благодарен, что взяв однажды долгих два месяца, не рубанула сплеча… Ну и гордился собой, что выдержал, чего уж тут…

— Я уверен, он на тебя не злится.

Костя сказал банальщину, но Агату эта банальщина устроила. Она улыбнулась, всё так же неотрывно следя за сыном, а потом скосила взгляд уже на мужа.

— Хочешь, фокус покажу? — Выражение её глаз было чуть лукавым. Державший голову на локте Костя кивнул, улыбаясь в ответ… — Если заставлю Максима улыбнуться — подаришь мне что-то…

Агата предложила, Костя сначала сощурился, а потом кивнул. На самом деле, не сомневался, просто делал вид. Понятно было, они с Агатой любят спорить. И не столь важно, кто победит сегодня. Раз она предлагает — скорее всего уверена в своей победе. А Косте не влом проиграть.

— Что?

Вопрос задал Костя, Агата пожала плечами. Ей даже не важно, что выигрывать.

— Позже решу. Спорим? — Агата протянула руку для пожатия, смотрела выжидательно, как бы спрашивая: не зассышь?

Костя, конечно, не зассал. Но не пожал, а хлопнул. Потом же следил, как уже довольная Агата поворачивается к сыну, наклоняется, касается губами носа, отрывается…

Хмурится сначала… Макс, чье внимание Агата привлекла, замирает…

— Мужик… Не ведись…

Костя говорит, обращаясь к сыну, тот, конечно же, ничего не отвечает, даже не смотрит в сторону источника звука. А вот Агата смотрит, высовывает язык, прячет его, снова поворачиваясь к малому… Снова хмурится…

— Чувак… Она со всеми так… Не верь ей. Та ещё актриса. Сначала обиду состроит, потом глазами похлопает, улыбнется — таешь…

Костя продолжил «уговаривать» Максима, увидел, что пытавшаяся оставаться серьезной Агата не выдерживает. Чуть розовеет, её губы дрожал, а сама она тянется к нему, чтобы больно ущипнуть.

Но Костю это не пугает. Он выдерживает.

Снова смотрит с улыбкой, как Агата прячет «суровое» лицо в ладонях, раскрывает их…

И какое там выражение — Косте не видно, зато Макса оно явно волнует. Потому что он всё так же сосредоточен. Всё так же напряжен… Агата «захлопывает» ладоши ещё несколько раз, и на третий добивается своего.

Максим улыбается. Агата тоже, снова наклоняясь к малому, целуя, куда достанет. По-детски радуясь, что давно умеет нечестно побеждать в нечестных спорах (всё же училась у лучших), а Макс, как любой мужчина, отлично ведется на женское коварство.

— Вот и я так повелся, прикинь?

Костя снова обратился к Максу, снова же получил от Агаты щипок в бок, но на сей раз уже не дал просто убрать руку, а потянул жену на себя.

Уловил во взгляде Агаты легкий страх и сомнение.

На кровати, когда здесь же лежит ребенок, особо не покувыркаешься… А она теперь в первую очередь думает о малом, но Костя постарался уговорить её довериться взглядом… Мол, малая, давай… Верь мне…

И пусть без былой готовности доверять ему всегда и на все сто, но Агата позволила потянуть себя, оказалась сначала сверху, потом на боку…

Костя загородил для нее Макса своей спиной, а сам взялся гладить её — спину, ягодицы в джинсах, а ещё тереться носом о её щеку, искать губами губы…

И оба как-то разом вспомнили, что у них пока без секса, но дело даже не в этом. Нежности тоже почти нет. Каждый погряз в своем. Каждый немного забыл, насколько им вместе хорошо.

Поэтому то, что происходило сейчас, как-то особенно тепло отзывалось и в Косте, и в Агате.

— Поулыбалась пару раз, поплакала… И всё…

Гордеев продолжил разговаривать вроде как с сыном, но почем-то шепотом и жене в губы, а Агате захотелось одновременно рассмеяться и шибануть Костю по плечу. Потому что его «и всё» когда-то стоило её нервам очень дорого.

— Женила на себе. Представляешь? Опомниться не успеешь, как имущество на такую же перепишешь, чувак. Так что будь осторожен с ними…

Костя никак не унимался, учил сына, как надо с бабами, теперь повернув голову уже в его сторону. Агата же только похрюкивала, уткнувшись в Костину шею. Ей внезапно стало так хорошо, что не передать словами. Наверное, именно ради таких минут многое стоит пережить.

— Люблю тебя, — она сказала тихо, Костя перестал нести чушь.

Пусть Гордеева не видела, но что сейчас делает он — знала точно. Смотрит в потолок, сначала просто, потом улыбаясь…

Продолжает водить пальцами по её спине, поворачивает голову к ней, целует в висок…

Тоже любит.

Только признаться в ответ не успевает, потому что оставленный на тумбе телефон начинает жужжать.

Костя не взял бы, но Агата по инерции дернулась за ним.

Подняла так, чтобы посмотреть, от кого входящий, увидела, что это Гаврила. Протянула Косте, повернув экраном.

Он сначала хмурился, потом вздохнул, беря.

Просто так Гаврила не звонил бы. И это понимание сейчас почему-то обоих испугало.

— Алло.

Костя произнес, садясь вслед за Агатой, которая успела вскочить с кровати, поправить чуть задравшуюся кофту и вернуться к Максу.

Взять его на руки, потому что малой захныкал. Стала покачивать, что-то ласково говоря…

— Кость…

Костя смотрел на это, сидя вполборота. Чувствуя одновременно умиротворение и тревогу. Потому что слишком красноречивый тон в трубке. И пауза в ней же.

— Что?

— Я тебе ссылку скину. От начала и до конца посмотри. Только не при Агате…

— Что там?

Сердце уже ускорилось, но Костя еще пытался держаться за умиротворение. Улыбнулся в ответ на быстрый взгляд Агаты… Следил, как она разворачивается, чтобы укачивать Макса уже стоя лицом к окну…

— Инфа у журналистов. Час назад вышло расследование у Здравого смысла. Уже вирусным пошло. Мы ничего не сделаем…

Костя закрыл глаза, сглотнул. Сердце билось уже в горле. Его же сжимал гнев.

— Откуда? — он спросил у Гаврилы, но ответ знал сам. Гора ждал, что информацию явит свету Костя. Костя этого упорно не делал. Точно так же, как он не считал себя связанным обязательствами со следователем, следователь не посчитал, что Косте передано эксклюзивное право. По мнению Валентина, это должен был сделать Костя. Не сделал он — великую миссию взял на себя сам следак. И ему похер, сможет ли оседлать волну Гордеев. Ему важно, чтобы волна успела пойти до выборов… И она успеет. Только этой волной может накрыть один мирный дом в поселке.

— Сейчас посмотрю.

Костя сказал, скинул звонок, встал.

Агата обернулась, глядя с сомнением. Ей Костя снова улыбнулся, но уже, наверное, нервно…

— Что-то плохое? — она задала вопрос, Костя мотнул головой.

— Нет. Всё в норме. Я отойду. Позвонить надо.

Не ждал разрешения, направился к двери.

Начал воспроизводить видео по ссылке уже за ней. Идя по коридору в сторону своего кабинета. Понимая, что у него уже дохера просмотров, и как это сработает дальше — очевидно.

Глава 30

«Мир за шторой — враждебный».

Эта истина жила вместе с Агатой за семью замками. Раньше казалось, что в дом к Косте истина уже не переехала — осталась в квартирке. Теперь же…

Агата стояла у окна, придерживала плотную ткань пальцем, создавая зазор, из-за которого могла бы видеть сама, но оставаться при этом незамеченной для других.

Такое поведение «внутри» было одним из проявлений ее неоправданного и нерационального страха. Сейчас неоправданным и нерациональным его уже не назовешь.

Из детской отлично видна была улица, значащаяся в адресе Костиного дома. И теперь по ней сложно было проехать машинам. Приходится тормозить и сигналить. Потому что у ворот день и ночь сторожат журналисты. Иногда это пара машин. Иногда доходит до десяти. Их поначалу пытались гонять, но в итоге…

— Сестрёнка, ну зачем ты себя мучаешь?

Вопрос Гаврилы из-за спины заставил Агату оглянуться.

Мужчина стоял в дверном проеме. Возможно, уже давно. Возможно, только подошел (приехал за какими-то документами из Гордеевского кабинета, а Агата не собиралась проявлять недоверие и следить, чтобы не увез ничего лишнего). Встретила, проводила, вернулась в детскую, проверила Макса, а потом…

И без Гаврилы знала, что не стоит себя же накручивать, но почему-то до сих пор не могла привыкнуть.

И на всю жизнь, наверное, запомнила день, в который это началось.

* * *

Костя был дома. Вышел из детской, чтобы позвонить кому-то по работе.

Агата почувствовала легкую тревогу, потому что выходя он будто в лице поменялся, но и предположить не могла, что произошло то, что произошло.

Она протанцевала с Максом минут пятнадцать. Увлеклась сначала, а потом просто радовалась, что удалось укачать.

Уложила в кроватку и только потом поняла, что Костя за это время так и не вернулся. Тревоги стало больше. Агата направилась к Костиному кабинету.

Занесла кулак для стука, а потом поняла, что дверь закрыта не плотно, и за ней Косте говорит по телефону. Сухо и отрывисто. Так, что волоски на руках поднимаются…

— Малому и Агате надо срочно делать паспорт… На вчера, блять!

Костя рявкнул, Агата вздрогнула, будто сказано было ей.

Сначала захотелось уйти обратно и сделать вид, что ничего не слышала. Потом же Агата поняла, что просто не сможет. Её убьет незнание.

Поэтому взяла себя в руки, нажала на ручку…

Вошла в кабинет, поймала полоснувший по ней Костин злой взгляд…

Успокоила себя же, что злой он не на неё. Он тоже попытался успокоить — следующим взглядом, уже другим.

Курсировал по комнате, держа трубку у уха и угукая.

Потом остановился посредине. Упер в бок свободную руку, поднял голову, шумно выдыхая в потолок…

А по спине Агаты прошелся морозец. Потому что она поняла — случилось что-то плохое. Очень-очень плохое. Чувствовала что-то схожее с тем, как он вернулся из поездки. Пальцы холодеют. Липкий страх расползается…

— Исполняй, Гаврила. Я и без тебя всё прекрасно понимаю…

Последняя фраза из телефонного разговора звучала по-особенному сухо и обреченно даже. Костя скинул, но снова не спешил смотреть на Агату.

Сначала на телефон. Потом, когда отложил его, просто под ноги. Дальше — в стену чуть в стороне от плеча Агаты.

При том, что она всё это время молча смотрела на него. Ждала, когда он заговорит. Костя же собирался. С мыслями и чувствами. Желваки гуляли волнами. Взгляд с каждой секундой становился всё более мёрзлым. Таким, что Агату подмывало обернуться, чтобы проверить, не образовалась ли на стене изморозь.

Но она просто не успела — Костя посмотрел на неё.

— Вам с Максом надо будет уехать, Замочек. К Поле. Договорились? Вы поладили, как я понял. Вот отдохнете.

Костя начал в приказном тоне, а закончил будто шутливо. Будь Агата более безразличным, менее тревожным человеком, могла бы даже обрадоваться, но вместо этого замотала головой.

Костю это явно разозлило. Он блеснул глазами и снова сжал челюсти, но сдержался — сплеча не рубанул.

Снова взял паузу, сложил речь в голове сначала…

— Так надо, Агат. Поверь. Пожалуйста…

— Я никуда не поеду, если ты мне не объяснишь…

И пусть Агата не сомневалась в искренности его призыва поверить, ей эгоистично важно было знать, от чего он хочет их с Максом спрятать. Потому что она там же с ума без него сойдет…

Костя снова колебался, Агата просила глазами быть честным. В итоге, кажется, победила. Дальше он говорил, кривясь, пересиливая себя:

— Твой благодетель хотел, чтобы я использовал в кампании информацию о случившемся в банковском отделении. Ты, думаю, и без меня это понимаешь. Он очень обозлен на лояльных к подобному людей. Это нормально. Это человечно. Но я этого не хотел. Мне важно, чтобы Вышинский издох за всё, что сделал. Но я не хочу, чтобы в этом участвовала ты. Поэтому информация оставалась в тайне. Сегодня он её слил. Ты про Здравый смысл слышала?

Агата кивнула.

— Они выкатили «расследование». Там звучит твое имя. И то, что ты Гордеева, там тоже озвучено.

Бегавшие по телу мурашки предчувствия в тот момент словно обзавелись шипами. Ощущения стали для Агаты болезненными. Ей захотелось обнять себя руками. Она внезапно почувствовала свою же дрожь.

— Всё хорошо, Агат.

Что-то из этого наверняка отразилось на лице, потому что Костя поспешил успокоить.

Снова протянул руку, делая шаг к Агате.

Агата же зачем-то снова отступила…

Оба это заметили. Оба вскинули взгляды. Она ему доверяла. Полностью и безоговорочно. Но инстинктивно продолжала всего бояться. Особенно сейчас.

Он не зря ушел из детской. Не зря злился и не хотел рассказывать. Для Агаты это — страшно. Наверное, один из самых больших ужасов.

Потому что наверняка найдутся те, кто её осудит, а она не сможет справиться с неконтролиемым желанием защищать себя. Захлебнется в осознании, что защитить себя невозможно, когда тебя травят. Её когда-то уже травили. Она больше не сможет.

Пользуясь ее замешательством, Костя все же подошел. Обнял не сильно, но ощутимо. Его тоже потряхивало, но он старался быть аккуратным. Прижался своей щекой к ее щеке, гладил, смотрел, скорее всего, в дверь так же сквозь, как Агата смотрела сквозь в окно…

— Поверь, это поутихнет. Поначалу будет сложно, но со временем ты перестанешь интересовать так сильно…

Костя говорил, Агата пыталась кивать, пусть сама и не представляла, как пережить это «поначалу».

— Поедете с Максом к Поле. Побудете там. Боя возьмешь. Я прилечу после выборов. Хотя бы на пару дней. Это полгода, Агат. Я думаю, полгода нам хватит…

И если первую часть Костиной речи Агата продолжала кивать, то услышав «полгода» сначала замерла, а потом замотала головой.

Потому что полгода без него — ещё страшнее. Наверное, страшнее всего на свете.

Она чуть отстранилась, посмотрела в мужское лицо. Он был нахмурен. Она — по-особенному решительной.

— Я от тебя никуда не поеду.

Сказала убежденно, получила в ответ усталое «Агат» и сомкнутые на пару секунд веки. Просто, чтобы не метать стрелами в неё. Упрямую. Глупую. Бесяче любимую что ли…

— Это не обсуждается, Агат.

Костя попытался настоять, Агата уперлась в его грудь жестче, так же жестче посмотрела в глаза и задала вопрос, который задавать нельзя.

— Мы семья?

Потому что бить его принадлежащими ему же словами — подло. Но на войне все средства хороши. А она от него никуда не уедет.

— Агата…

Костя умел быть красноречивым, но и в одно только обращение вложить максимальный смысл тоже умел. Там была и усталость, и просьба, и желание не спрашивать — просто сделать, как сам считает нужным. Как уже однажды сделал. И они же оба знают, что ему всё под силу. А она… Побесится и простит.

— Мы семья, Костя? — Агата повторила, делая ударение на каждом слове. Костя выдохнул, сдаваясь.

— Дурында, блин.

Сказал, преодолевая сопротивление, вжимая с силой в себя.

— Начнется пиздец, Замочек. Лютый пиздец…

И пусть тогда Агата не понимала, что Костя имел в виду, но со временем всё встало на свои места.

Слитая следователем информация действительно сработала бомбой. Подробности эпизода, который произошел в одном провинциальном городе двенадцать лет назад, спровоцировали разрыв гнойника.

В первый вечер после опубликования разговоры о «том самом видео» передавались людьми друг другу как какая-то немного постыдная тайна, к которой не знаешь даже, как относиться. Все смотрели. Все молчали. Все чувствовали дискомфорт, но не могли четко сформировать для себя же, что с новым знанием делать. Кому верить. Куда идти. И стоит ли…

Но это — до первой поднесенной к разлившемуся бензину спички. Её зажег какой-то лидер мнений, запостив расследование с комментарием в соцсети. Дальше постили уже все. Со своими историями. Своей болью. В сеть. В эфиры. Из административных и режимных зданий на улицы полилось то дерьмо, которое годами усиленно прятали. Оказалось, что «вспомнить всё» — абсолютно исполнимая миссия. Особенно, когда каждому есть, что вспомнить.

Все, включая Агату, понимали, что у Кости есть два выхода: уйти со сцены и образовать дыру, в которую моментально ворвется кто-то другой, или взлететь на гребне.

Все, включая Агату, понимали, что Костя сделает второе.

Мечтавшая всю жизнь остаться как можно более незаметной для людей, чтобы не ранили, Агата вдруг стала их символом.

Примером человека, единственный шанс выжить которого — это взять в руки оружие и выйти против власти, которая призвана защищать каждую из вверенных ей жизнь.

Призвана, но не защищает. Призвана, но готова жертвовать. Не собой и не своими детьми, а чужими. Кто-то делает это сам. Кто-то выражает к этому толерантность. Но итог у обоих действий один — признание факта, что никто не может чувствовать себя безопасно в стране, в которой под видом порядка творится легализированный беспредел.

Когда-то Агата потянулась за пистолетом, чтобы отвоевать свою жизнь. Сейчас накал в воздухе был другим: каждый чувствовал, что малейший чирк — и оружие возьмет каждый. Это понимали все. Все будто замерли, не рискуя сделать тот самый последний шаг. Все ждали выборы. Потому что выборы — лучше революций. Если они честные.

Костя очень просил Агату хотя бы не лезть в соцсети и медиа какое-то время. Заниматься Максимом и собой. Она честно пыталась, но очень быстро не смогла.

Тем более, что журналисты каким-то образом даже её телефон нашли. Первые звонки с незнакомых номеров она сбивала. А один сдуру взяла. На нее сходу посыпались вопросы, Агата трусливо скинула, а потом долго смотрела на телефон, ощущая, будто он стал порталом, который запустит в дом то, что нагнетается снаружи.

Журналисты прописались в её родном городе, под отцовской квартирой и воротами Костиного дома.

Если им с Максимом нужно было выехать — это напоминало спецоперацию с кортежем и вооруженной охраной.

Агата понимала, что и у органов к ней могут возникнуть вопросы, но даже если так — первым делом задавать их будут Косте.

Страна гудела, а в их доме стало будто бы по-особенному тихо. Агате сложно было принять обновленную реальность, в которой она что-то значит для людей, её совсем не знающих. Косте сложно было смириться с тем, что надежному водораздела между «внутри» и «снаружи» больше нет.

Вышинского сместили с должности. В связи с обнаруженными фактами открыто уголовное производство. Сейчас он находится под домашним арестом. Из списка, как объяснил Агате Гаврила, мразь тоже убрали, но очевидно, что это особо не спасает.

Потому что и сам Вышинский, и тот случай — это катализатор, а реакция пошла куда более сильная. Всеохватывающая. Произошедшее — это ужасный по масштабам своей бесчеловечности, но всего лишь единичный пример, иллюстрирующий общее правило. Их страна погрязла в беспределе.

Одновременно комично и невероятно тоскливо, что доказательство тому — не только Вышинский. Но и сам Костя. Поднявшийся до невообразимых высот рэкетир с душком. Не мокрушник, но далеко не честный человек.

Пытаясь спастись, заигрывавшие всё это время с ним конкуренты наконец-то тоже включили тяжелую артиллерию — вываливая всё, что только смогли нарыть.

По Гордееву открыли несколько производств. Все каналы поделились на два лагеря: стыдливо молчащие и дающие микрофон тем, кто с очевидной стопроцентной вероятностью возьмет большинство на выборах.

Многие люди по-прежнему в замешательстве. Ведь запутаться во всем так быстро развернувшемся совсем не сложно. Но все чувствуют перемены.

И все внезапно почувствовали возможность к ним приобщиться.

* * *

Агата давно отреклась от идеи быть частью большой общности людей, уж не говоря о том, чтобы стать для кого-то красивым символом, для кого-то объектом ненависти, а для кого-то жалости или даже придуманной любви.

Но это всё свалилось на голову само. Так, будто провидение решило поиздеваться над девочкой, щедро отсыпав на ее жизненный путь слишком много важного для других и совершенно не нужного ей.

А ей хотелось только спокойствия для своей неидеальной семьи, которое теперь уже даже не снилось.

Костя стал далеким. Это было объяснимо. Хотелось верить, что это временно. Но именно перемены в нём, как ни странно, пугали Агату больше всего.

Она много думала, но раз за разом сходилась на том, что никогда не поймет до конца людей, который живут снаружи.

И по-прежнему боялась подпускать их к себе.

Она не верила ни в фанатизм, ни в символизм. Она ждала подвоха. От вида карауливших журналистов плечи неприятно щипало, а в голове подчас селилась мысль о том, что надо было слушать Костю.

Забирать Макса, Боя, уезжать…

Только тогда она жрала бы себя из-за незнания, что с Гордеевым. И из-за невозможности хотя бы видеть, как он, пусть суровый и максимально сконцентрированный, абсолютно лишенный зачатков легкомыслия и раздолбайства, как бывало раньше, приходит домой, чтобы переночевать. Механически целует ее. Смотрит на Макса. Хочет очеловечиться, но не может себе позволить.

До выборов неделя. Он должен победить. Потому что только так Вышинский и ему подобные получит свое. Строить новый мир Костя будет позже. Сейчас он создает почву, чтобы сладко отомстить.

— Ты взял документы? — Агата спросила у Гаврилы, смотря стеклянным взглядом.

Будто заразилась от Кости равнодушием ко всему, которое Гаврила понимал, но которое ему не очень нравилось. Будь у них возможность — они все скучали бы по временам, когда было просто классно. Не так серьезно. Не так решающе.

— Взял…

Гаврила поднял руку с папкой, Агата кивнула…

— Передавай Косте привет…

Она сказала, еле-заметно грустно улыбаясь. Гаврила ответил тоже улыбкой — такой же грустной. Наверное, еще более усталой. Оттолкнулся спиной от косяка, подошел, дождался, пока вскинет взгляд, подмигнул…

— Он к тебе скоро вернется, Агат. Просто хочет победителем. Договорились?

Гаврила спросил, Агата кивнула.

Потом снова оглянулась через плечо на штору… На так пугающую ее и манящую его «наружу».

— Он на эту победу всё бы променял, да?

Спросила, вспоминая сказанные когда-то Костей слова, плотно засевшие в голове, болезненно-сладко царапавшие сердце. Тогда она думала, что речь о ней.

Сейчас же откровенно боялась, что его засосет. Точно так же, как засосало тех, с кем Костя сражается. Ведь вдруг он просто оправдывает свою жажду властвовать стремлением к высшему благу? Это же тоже типично… Да и он столько сил вложил в свою победу. Он её заслужил…

Только ни разу не спросил, а хочет ли этого Агата… Нужна ли ей победа…

— Не на эту, сестрёнка. На другую…

Гаврила не мог слышать все бродившие в голове Агаты сомнения. Но по взгляду скорее всего хотя бы часть, да прочитал. Сказал, заставляя сердце всё так же болезненно-сладко сжаться. Щелкнул по носу, дождался вялой улыбки, вышел из детской.

Агата не провожала.

Подошла к колыбели Максима, вжалась плечом в стену, долго смотрела на маленького почти что Костю, повторяя, как мантру, что им осталось совсем немного.

Ещё немного и Победитель к ним вернется.

Глава 31

— Избирательные участки закрыты, последние голосующие ещё делают свой выбор, а мы через несколько минут огласим результаты первых экзитполов…

Агате был присущ азарт, который она душила в себе вместе с другими рвавшимися изнутри качествами. С лидерством, со стремлением быть центром внимания, с желанием вызывать восхищение и обожание.

Сейчас она думала, что сложить её жизнь иначе, Гордееву пришлось бы куда сложнее. Она сто раз подумала бы, подпускать ли этого показушно дерзкого перца к себе…

Бедняга поднапрягся бы в завоевании её сердца куда сильнее, чем пара сообщений и пара же букетов. Но уже не переиграешь, да и зачем, если сейчас у них уже есть так много?

Но факт оставался фактом. Азарт в Агате продолжал жить. Пробивался редко, но вот сегодня… В вечер после выборов… Он решительно взялся шкалить.

Агата и сама не сказала бы, больше хочет или боится, чтобы Костя добился своего.

Когда слышала от Гаврилы или гуглила сама данные предварительных опросов, испытывала обрыв сердца, потому что рейтинг Гордеевской партии не просто рос — взлетал до ужаса быстро и до ужаса же высоко. А это значило, что шансы проигрыша (и, как следствие, возможность того, что он просто вернется в их маленький мир) таят на глазах.

Сейчас же, в тот самый момент истины, Агата внезапно чувствовала себя самой яростной Костиной фанаткой. Держалась из последних сил, чтобы не взять в руки пипидастры и не начать скандировать. Ни тебе сомнений. Ни тебе страха. Просто огромное желание, чтобы он победил.

Случилось ли это, станет понятно даже не утром, а через несколько минут. Потому что, как рассказал ей какой-то эксперт на ютубе, официальные результаты обычно отличаются от экзитполовских незначительно. Если разлет большой — скорее всего имели место массовые фальсификации.

И пусть Агата абсолютно не была готова стать женой большого политика… Как когда-то Костя шутил «министершей»… В данный момент болела за него так, что взбесившееся сердце долбилось о ребра…

Кости рядом конечно же не было.

Он сейчас в штабе и будет там всю ночь. Гаврила присылал Агате фотки. У них там большой просторный зал, фуршет, сцена, огромная толпа людей — его команда, которая будет нервничать, выступать, давать комментарии журналистам, общаться между собой, поздравлять друг друга или дружно грустить. Ну и выпивать, не забывая закусывать, конечно же…

Собственной жене поучаствовать в этом Костя даже не предлагал. Почему — было понятно. Сейчас для них обоих было особенно важно сохранить её право остаться в тени.

Пусть многие ждали фееричного появления загадочной Агаты хотя бы ночью в штабе, но она не появилась.

Сторожила дома своего маленького Начальника, изводясь от нетерпения ждала своего большого Победителя.

Сидела на диванчике в детской, одним ухом по привычке прислушиваясь к спавшему в кроватке Максиму, а вторым впитывая каждое слово прямой трансляции одного из «годных» по версии Гаврилы и Кости каналов.

Там — женщина-ведущая в строгом костюме стоит посреди красивой студии, держит в руках планшетку и тянет время будто перед оглашением результатов не выборов, а какого-то рейтингового постановочного шоу.

Хотя отчасти ведь так и есть. Эти выборы стали тем ещё шоу…

Но сейчас Агате хотелось не философски рассуждать, а взять ту самую планшетку и заехать интриганке по гладко уложенной голове. И Косте, наверное, тоже хотелось.

Хотя он, скорее всего, результаты уже знает…

— Включите нам штабы, пожалуйста…

Ведущая продолжала очаровательно улыбаться, прижимая указательный палец к уху, явно пытаясь что-то лучше расслышать в наушнике.

Сделала несколько шагов в сторону, как бы освобождая место в студии, на которое тут же техниками было выведено четыре картинки.

Агата, успевшая стать нехилым политическим экспертом и узнавателем лиц, тут же разобралась, где чей штаб… Показывали главных функционеров партий-лидеров. Но её интересовал один. Штаб. Партия. Лидер.

Будто услышав ее заказ, в одном из прямоугольников крупным планом берут её Костю…

И пусть он серьезен, пусть не улыбается, пусть выглядит для кого-то пздц солидно, губы Агаты растягиваются, а сердечно заходится, как птица, при первом же взгляде на него…

Она видит по глазам.

Костя доволен.

Он, кажется, победил…

Наверняка сомнения вернутся к ней совсем скоро, но в тот момент Агата чувствовала звенящий натянутой струной триумф.

И уже даже будто спокойно, расслаблено следила, как «живые картинки» со штабами разъезжаются, ведущая отходит еще дальше в угол, а центральным изображением становится график с названием партий и пока что нулевыми показателями.

— Покажите нам результаты первого независимого экзитпола…

Ведущая произнесла торжественно, столбики начали взлетать…

Сначала росли резко и все вместе. Некоторые затормозили практически сразу. Некоторые тянулись до одного, двух, трех, пяти процентов и замирали. И только один…

Взлетает и взлетает…

Куда-то нереально высоко. В неправдоподобный отрыв…

За тридцать процентов… За сорок… За пятьдесят…

Сердце Агаты снова начинает вырываться, на глаза почему-то наворачиваются слезы, будто это ее победа, а губы уже дрожат, но еще пытаются сложиться в гордой улыбке.

За мужчину, который воспринимает происходящее, как данность.

Костя видит то же, что видит она, только не на маленьком экране телефона, а на своем большом-большом, занимающим целую стену.

Смотрит на свой же пугающе высокий уровень поддержки… И просто усмехается.

Вокруг него уже суматоха, кто-то смотрит туда же с восторгом и хлопает, кто-то улыбается во все тридцать два, кто-то даже прыгает, кричит, а Костя просто смотрит, насколько обошел конкурентов, внешне оставаясь практически равнодушным…

— Шестьдесят три процента проголосовавших по данным экзитпола поддержало…

Костю. Её Костю.

Когда Агата возвращалась в главное меню телефона, продолжая слышать речь ведущей, у нее дрожали пальцы и сбивалось дыхание. Она и расплакаться полноценно была готова от не до конца объяснимой радости.

Сейчас ей было абсолютно всё равно, чем это обернется для них в будущем. Важным казалось одно: он заслужил. И он получил.

Агата понимала, что звонить смысла нет. Там слишком шумно, он скинет. Да и зачем, если сказать она хочет одно единственное?

Девушка открыла переписку с Veni Vidi Vici, напечатала быстро: «С победой)».

Отправила.

Тут же вернулась в Ютуб, отмотала продолжавшее тараторить видео на несколько секунд, увеличила… Следила, как Гордеев чувствует вибрацию телефона, который находится у него в руке, переворачивает трубку, читает, улыбается… И Агате тоже хочется, на душе становится сначала тепло, а потом горячо. Сердце замирает, потому что Костя где-то там быстро что-то печатает…

То же, что уже прилетело ей в ответ парой секунд раньше.

«И тебя, Замочек)».

Очень скудное, можно было бы даже обидеться, но Агата не может стереть с лица улыбку, потому что он так немногословен — когда доволен. И сейчас… Максимально.

Поэтому она просто с жадностью впитывает взглядом, как в интересующем ее штабе люди друг друга поздравляют, как к Косте подходит кто-то для Агаты незнакомый, даже обнимает в порыве чувств, разворачивая, а сзади, у одной из колон, стоит Гаврила, который пользуясь возможностью и ловя взгляд Гордеева, салютует Победителю бокалом.

Агата видит, что улыбка Кости становится откровенно самодовольной и немного ребяческой в ответ на действия Гаврилы. И самой тут же хочется смеяться, пусть получается влажно из-за собравшихся в глазах и горле слез.

— Вот дураки…

Агата шепчет, чтобы не разбудить ненароком сына, а сама думает, что эти двое, кажется, упьются сегодня в хлам на радостях.

* * *

Бессонные ночи были для Агаты нормой. Впрочем, как для любой молодой мамы. Нельзя сказать, что она получала невероятное удовольствие из-за того, как часто они с Максимом встречали вдвоем красивые рассветы, но благодаря сыну Агата узнала, как на многое способна.

Думала, и возвращение домой Кости тоже не проворонит. Наверняка привыкший проваливаться в сон и выныривать из него при малейшем шорохе организм не даст пропустить торжественное прибытие Гордеева, но получилось не так.

Покормив Макса перед рассветом, Агата ушла в спальню, чтобы полежать с телефоном там. Хотела снова посмотреть какой-то новостной выпуск или передачу. Всю ночь информация о процессе и результатах голосования актуализировалась. Фиксировались какие-то нарушения, куда-то передавали протоколы. Кто-то вёл подсчеты. Каналы брали комментарии у публичных лиц и тех, кто судя по всему перепрыгнет барьер.

Очевидно проигравшие были не рады. Штаб партии, чуть раньше изгнавшей из своих рядов Вышинского, выглядел угрожающе молчаливым. Они — на грани пяти проходных процентов. Наверняка до последнего не хотели верить, что произошедший скандал может ударить так.

Наверняка до последнего собирались воспользоваться своими преимуществами. Но что-то пошло не так… Выборы внезапно получились честными. И что с этим делать им пока явно непонятно, но головы определенно полетят.

Слушая, как об этом рассуждает очередной эксперт в бесконечной череде, Агата не заметила, как нагревшийся телефон выпал из рук на покрывало, а сама она заснула.

Разбудило ее движение рядом, алкогольный запах, тихая ругань…

Первым делом Агата по привычке напряглась, ведь доносящиеся шорохи в последние полтора месяца значат для неё одно — она нужна Максиму, придется вставать, но через несколько мгновений выдохнула и даже улыбнулась. Сквозь полуоткрытые веки следила, как Костя откладывает ее телефон на тумбу, стягивает и бросает на пол свой пиджак, расстегивает ворот и манжеты рубашки…

— Костя…

Агата сказала тихо, так и не открыв полноценно глаз. Обняла за шею, прижалась губами к слегка колючему подбородку, когда Костя лег рядом, чувствуя, что тот самый пьяненький не только из-за эйфории Победитель хмыкает, притягивает её к себе ближе, забрасывает ее ногу на свое бедро, гладит…

— Набухались?

На вроде как заданный грозным тоном вопрос Агаты отвечает только улыбкой.

Она чуть отстраняется, открывая свои глаза и ловя его взгляд — ярко горящий. Способный даже испугать, но ей не страшно. Просто красиво так…

— У нас повод, Замочек. Выдули две бутылки коллекционного вискаря. Круглов достал где-то. Как короли, сука… Не гребу, что за штука, но так вставило…

Костя говорил, не особо-то пытаясь оправдаться, Агата только и могла, что с каждой секундой всё ярче улыбаться.

На самом деле, у её Кости не только выборы. Сегодня у Победителя уже День рождения. Юбилей. Но это событие для самого Гордеева сильно меркло рядом с более значимым, как казалось ему… И абсолютно неважным, как считала Агата.

Но правда жизни состояла в том, что вот сейчас у неё не было ни единого шанса устроить разборки. Слишком много поводов.

— Тебя в таком состоянии хоть журналисты не видели? — Агата спросила, берясь гладить Костю по лицу. Она очень ждала, когда он вот такой к ней вернется. Открытый, расслабленный. И пофиг, что это временно. Она просто скучала. И он явно скучал. Потому что спокойно мог остаться в городе. Отоспаться на квартире, а потом снова закрутиться в череде эфиров и встреч. Заглянуть домой дня через три. Её в лоб поцеловать. На малого посмотреть. Порадовать… Тип всё хорошо у них… И свалить опять. Но он приехал домой. Именно сегодня.

Потому что ему так хотелось…

— Нет. Мы часа в три сели. Уже все разъезжались. Комментарии где-то до полуночи раздавал. Потом дождались, пока будет большинство протоколов к нашему параллельному подсчету, посмотрели, что там Избирком… Поняли, что всё отлично… Пошли бухать… А такой я только для тебя…

Четко когда Агата вела по шевелившимся губам, они разъехались в наглой полуулыбке. Мол, лови свой эксклюзив, детка…

И детка ловит.

А ещё думает о том, что знали бы люди, за него проголосовавшие… Какой неправильный образ жизни он ведет… И какой он раздолбай, а еще словоблуд… Они бы в него влюбились. Чётко, как она.

— Гаврила жив?

Агата снова спросила, Костя снова же хмыкнул.

— Остался в штабе. Проспится — домой поедет…

— Надо было к нам…

— Хер ему. К своей жене пусть едет. К моей не надо…

— У него нет жены… — Агата говорила с улыбкой, Костя фыркал только.

— Посрать, пусть заведет. Теперь есть время…

Отмахнувшись от замечания, Костя притянул Агату еще ближе, вжался носом в шею, губами и дыханием пощекотал ямку в основании, заставляя Агату запрокинуть голову, а потом скользить подушечками пальцев по мужским волосам, чувствуя, что на губах играет улыбка.

Они долго лежали в тишине. Агата чувствовала, что ей немного жарко и не очень удобно — шея ноет, но не пыталась сменить позу и не просила Костю отвянуть. Просто переживала новый триумф. Уже личный, не его. Победу над страхом, который преследовал всё это время.

Первым делом он приехал к ней. Взял такую высоту… А приехал к ней…

— Ты доволен, Кость?

И наверняка не против был бы вот сейчас уснуть. Прямо так — в рубашке и брюках. А тут Агата со своими серьезными вопросами…

Она была готова к тому, что Костя отмахнется. Сведет к пошловатой шуточке.

Он же сначала чуть отстранился, смотрел в ее лицо. Долго и серьезно.

— Ты понимаешь, почему так случилось, Замочек?

После чего задал явно не пьяный и явно не шутливый вопрос. Явно же требовавший от Агаты честного ответа.

Она перевела голову из стороны в сторону, насколько могла. Костя усмехнулся на миллисекунду, а потом снова стал серьезным.

— Потому что ты не замочек, Агат… Ты мой ключик. — Костя говорил тихо, спокойно, не прямо-таки ласково, но Агате захотелось замереть и затаить дыхание. — От всех дверей. От всех замков. От всех сердец.

— Ты много работал. Ты заслужил…

Агата говорила то, во что искренне верила. А Костя почему-то снова улыбался. Немного иронично. Потом же прижался своим лбом к ее лбу, делая зрительный контакт одновременно будто бы невозможным и неизбежным.

— Мой потолок — процентов десять, Агат. Как бы я жопу ни рвал, выше не забрался бы. Я стою столько. Но я фартовый. Потому что все они за тебя проголосовали, неужели ты не понимаешь? Им похер на меня, Агат. Я для них такой же, как все. А это твоя победа. И у тебя даже не шестьдесят три…

Костя сказал, явно не ожидая ответа. Продолжая улыбаться, отовался от лица Агаты потянулся рукой за спину, взял свой телефон, зашел в галерею, листал там что-то…

Агата понятия не имела, что, но чувствовала себя странно. Взволновано. Запутано. А потом Костя повернул экраном к ней, как бы прося взять.

— Это что?

Ей было страшно, но она послушалась.

Взяла в руки, присмотрелась.

Чувствовала, что Костя снова обнимает, смотрит в лицо и ждет, когда она сама поймет…

Но во вскинутом Агатой взгляде — снова сомнение.

— Было много порченых, Замочек. Очень много. Больше восьми процентов. Все эти люди голосовали не за меня, Агат. Просто кто-то наступил на горло и поставил галочку, а кто-то не смог… Но они все за тебя голосовали. Миллионы, Агат. Понимаешь? Ты выбрала меня. Они тоже выбрали меня. Но важна для них ты. Они ассоциируют себя с тобой. Они на твоей стороне.

Костя говорил, а у Агаты сжималось горло, пальцы холодели, глаза наполнялись слезами.

Потому что если листать фотографии на Костином телефоне — там море бюллетеней. Целое море зачеркнутых, изрисованных, надорванных бюллетеней. Но объединяет их то, что на каждом по диагонали крупными буквами значится её имя.

Девочки, которую никто из них не знает. Которая всю жизнь думала, что никому из них нет до её боли дела. Что в этом мире её ждет только страх и осуждение.

Двенадцать лет назад такие же люди спокойно ждали, когда сошедший с ума мажор просто её расстреляет, а теперь её боль отзывается в других настолько, что они считают это поводом всё поменять.

Это всё произвело слишком сильное впечатление. Настолько, что глаза стали плохо видеть, пальцы продолжали поспешно листать, а из горла сам собой вырвался непонятный всхлип.

— Тише…

Костин телефон упал обратно — за его спину, Агата снова обняла мужа за шею, в нее же утыкаясь. Не хотела сейчас плакать, лучше было бы свести к обычной шутке, но почему-то накрыло.

Слезы лились сами. Одновременно горькие и будто бы облегчающие.

Когда-то ей достаточно было бы одного человека, который сказал свое «за Агату», но его не было. Сейчас же таких большинство в их огромной стране.

Перечеркнуть бюллетень — это не то же самое, что пойти против приказа вышестоящего чиновника. Действия абсолютно разного порядка. Но это — пробуждение, проявление небезразличия. Это — зарождение позиции, умения сопереживать чужой боли, становиться на сторону того, кто слаб и нуждается. Это сложный путь, который требует от людей бесконечного приложения усилий.

Но может быть, что тот, кто сегодня просто перечеркнул бюллетень или проголосовал во имя Агаты, завтра поможет уже другой. И неважно, как ту будут звать.

Глава 32

Сложно придумать подарок человеку, у которого всё есть.

Сложно придумать подарок, который будет уместным и способным перебить впечатление после ошеломительной победы или жуткого провала.

Каким будет результат Костиных выборов, Агата не знала до той самой ночи, но к Дню рождения Победителя готовилась заранее.

Тем более, что он — юбиляр. Тем более, что это впервые для них.

Тем более, что когда-то для неё он сделал маленькое чудо, и ей хотелось для него не меньшего.

Конечно, можно было съехать на то, что полтора месяца назад как бы уже поработала над тем, чтобы у кого-то в плане «дом, дерево, сын», осталось только воткнуть в землю веточку, но Агате хотелось одержать свою маленькую победу — удивить Победителя.

Это невозможно сделать, преподнеся что-то очевидно материальное. Он сам себе всё купит или уже купил.

В этом не помогут примитивные чисто женские представления о том, что было бы приятно мужчине в качестве впечатления.

С ним не прокатит символизм, лежащий на поверхности.

Отчасти размышления о подарке извели и без того устающую морально и физически Агату до невозможности.

Отчасти именно они позволили вывезти предвыборную нервотрепку.

Когда ее накрывало паникой, она заставляла себя вернуться к планированию. Только вот время шло, а идея всё никак не приходила, пока в конце концов внезапно не озарило…

Как-то моментально и засело так плотно в голове, что уже не свернешь. И пофиг, что это скорее подарок для себя. Пофиг, что когда Агата обратилась с просьбой помочь к Гавриле, он сначала рассмеялся, считая, что она прикалывается, потом попытался отговорить, а когда понял, что не получится, со вздохом изрек: «Гордеев нас грохнет. Сначала меня. Потом тебя»…

Агата прекрасно это понимала, но до невозможности обрадовалась. К тому моменту она уже всё придумала, всё нашла, оставалось только договориться и чтобы Гаврила организовал поездку, не сдав её Косте.

В итоге у них с Гаврилой всё получилось. Агата была довольна, как слон. Гаврила только языком цокал, готовясь к смерти. А Костя… Он был слишком занят. Слишком в себе. О том, что муж догадается раньше времени, Агата не волновалась.

Так и случилось.

Ночью они заснули почти синхронно, но Костю вырубило окончательно и бесповоротно, а Агата по привычке подскочила через сорок минут. Вернулась в детскую, покормила, подкачала, снова уложила спать Максима, здесь же осталась сама. Находясь далеко от малого постоянно тревожилась, да и Костю будить не хотела.

Ждала утра, когда он проснется… С нетерпением и предвкушением. А он, как назло, будто решил за день наверстать все те месяцы, в которые со сном было откровенно плохо.

Вчера они много говорили о серьезном. Сегодня о серьезном даже думать совершенно не хотелось. Во всяком случае, о серьезном, касающемся не только их двоих.

До полудня Агата заглядывала в спальню всего пару раз. В первый провернула жуткую операцию, за которую от Кости легко могло влететь, но Агата надеялась, что он проснется выспавшимся и добрым. Забрала его телефон, выключила, с ужасом отметив, какое количество пропущенных звонков и сообщений в разных мессенджерах ему успело прилететь.

Там наверняка было что-то важное, но Агате было всё равно. Она заслужила заполучить Костю себе на один день. Она терпеливо ждала. Не трепала нервы. Не устраивала скандалы. Занималась Максимом. Она была хорошей девочкой, которой тоже должны кое-что подарить. Всего лишь внимание.

Часов с десяти Агата переписывалась с Гаврилой. Он был уже бодряком. Волновался только, что Гордеев пропал с радаров. Агата успокоила, что домой герой вернулся. Отдыхает.

Гаврила спросил, презентовала ли она уже… Агата призналась, что ещё нет… Ну и что ссыкотно, хоть и не терпится.

Гаврила оба чувства понимал. В шутку попросил, когда Костя его убьет, на могилке поставить вишневый крест. Агата пообещала, что ещё и цветочки ему сделает. Красивый-красивый венок от сестрёнки…

Эта переписка знатно отвлекла и развлекла, но когда часы показали двенадцать, Агата решила будить именинника.

Несколько минут крутилась перед зеркалом в ванной, скептически оглядывая себя, натянула футболку, сверху — кофту на молнии.

Оделась нетипично, но Костя вряд ли обратит внимание.

По привычке проверила Макса. По привычке же передвигалась по второму этажу на носочках.

Заглянула в спальню опять, улыбнулась…

Гордеев всё так же дрых.

Лежал на животе, раскинувшись на кровати так, что даже реши она вернуться с ночевками на свое законное место — ей тут просто места не хватит. Не потому, что кровать узкая. Просто Костя… Он человек масштаба и размаха. Звезда. Даже во сне.

Продолжая улыбаться, Агата тихо подошла к кровати.

Думала, Костя почувствует ее приближение так же, как она почувствовала ночью его, но нет. Он продолжал дрыхнуть.

Не отреагировал ни на легкий поцелуй в щеку, когда Агата наклонилась (только скривился, повернул голову в другую сторону. Мол, отстань…), ни на следующий — уже в ухо…

Костя сопротивлялся пробуждению изо всех сил, Агате становилось всё забавней.

Она забралась на него сверху, уселась на поясницу, склонилась, прижимаясь губами к шее сзади, сбоку, снова к щеке, как бы доказывая, что от нее не увернешься…

— Просыпайся…

Дальше не сказала даже, а будто пропела, скользя пальцами по мужским бокам вниз. Немного гладя, немного щекоча…

А еще улыбаясь, потому что по Косте очевидно: он будет биться до последнего. Снова хмурится, жмурится, ныряет лицом в подушку, отмахнуться пытается. Но Агата в выигрышном положении, потому что сверху… И потому что вчера не бухала…

Она снова тянется к мужу всем телом, целует в шею чуть ниже линии роста волос, потом прихватывает кожу зубами…

И этим, кажется, наконец-то будит.

Костя сначала замирает, Агата чуть отдаляется, чтобы не получить по носу, если он резко крутнет головой…

Но он не спешит. Всё так же лежит, уткнувшись в подушку, а рукой медленно тянется куда-то назад. Накрывает её бедро, проезжает по нему пальцами… В этом ноль эротики, он будто просто проверяет…

И только в чём-то убедившись, выдыхает, вскидывает голову так, что Агата только и успевает, что похвалить себя — потому что вполне реально могла бы встретиться сейчас носом с его затылком, поворачивает её, смотрит…

Кривится…

— Агата…

И произносит облегченно, тут же выдыхая, позволяя голове провиснуть… После чего признается, как на духу:

— Ты моей смерти хочешь. В башке каша… Я уже подумал, что приснилось всё… Что мы с Гаврилой набухались с горя, потому что проиграли, и теперь на мне какая-то посторонняя телка скачет… А я понятия не имею, где я… Ну и как бы мне пиздец…

Костя говорил, Агата улыбалась всё шире.

Потому что придурок. И потому что меньше надо квасить, чтобы потом не сомневаться, где ты, а ещё не путать родную жену с какой-то тёлкой…

Но разборок в планах Агаты не было.

— С Днем рождения, — поэтому она просто поздравила, снова приближаясь к Костиному лицу, прижимаясь к его щеке. Послушно приподнялась, позволяя имениннику повернуться, теперь не лечь, а сесть. Потом, под внимательным, волнующим взглядом вернулась уже на колени. Костя потянул на себя, Агата улыбнулась опять, чувствуя… Ну что всё по-утреннему отлично, пусть уже и не то, чтобы утро…

— Поздравлять меня будешь? — на время забывший о головняке Костя расплылся в улыбке, наконец-то поняв, что его пришли не просто будить.

Гладил бедра, пробегался взглядом, красноречиво задерживаясь там, где хотелось задержаться.

У них очень давно не было полноценного секса. Отчасти потому, что сам Костя был ужасно занят. Но в основном, потому что Агата — не готова. Однажды они уже пробовали после рождения Максима. Пока что всё было далеко не так, как раньше.

И попробовать снова вот сейчас — не худший вариант, но начать Агата хотела с другого подарка.

— Постараюсь…

С усмешкой потянула вниз змейку кофты, смотря при этом на Костин подбородок. Идея была в стиле начала их отношений. Дурная и отчасти подростковая. Но ей очень нравилось то начало. И очень же хотелось вернуть те ощущения.

Молния разъехалась в тишине. Чувствуя, что щеки зажглись румянцем, Агата одновременно подняла взгляд на Костю и потянула кофту с плеч…

Сердце билось гулко, когда он внимательно смотрел на футболку… Сначала безэмоционально, потом нахмурился, склонил голову, дальше — усмехнулся.

— «Сиськи победителя»…

Прочитал надпись, и в его исполнении это звучало так пошло, что Агата не выдержала — покраснела сильнее, прижимая ладони к щекам. Но когда Костя снова посмотрел ей в глаза — в его искрился смех, и в Агатиных тоже…

— Надо было не так. «Победоносные сиськи»…

Костя предложил, Агата задумалась, замерев, потом же чертыхнулась… Потому что идея показалась ей хорошей…

— А то сейчас они как бы не мои. В аренде. А в меня чисто стреляют на поражение в случае приближения…

— Ну Костя!!!

Гордеев попытался подколоть, за что тут же получил ответный возмущенный писк и нешуточный удар по плечу…

Потому что когда они пробовали в тот единственный раз — те самые сиськи выступили против. Костя долго смеялся, Агата сгорала от стыда и жалости, но настрой это сбило обоим. А еще дало новый повод для шуток, которые уместны между двумя.

Удар получился болезненным не только для Кости. И сама Агата почувствовала отдачу достаточной силы, чтобы ойкнуть сначала, а потом затрясти рукой, пытаясь избавиться от болезненных ощущений.

Костя это конечно же заметил. Взялся за запястье, потянул к лицу, прижал к губам, поцеловал несколько раз…

— Спасибо, Замочек. Это очень мило…

После чего изрек, улыбаясь тепло и искренне.

И пусть Агате было понятно, что он отреагировал бы так же, подари она ему хоть абсолютно ненужный робот-пылесос, хоть недосягаемый личный остров, ей всё равно стало приятно.

Тем более, что…

— Это не подарок. Это вроде как обертка…

Агата высвободила руку, пожала плечами, потянулась к полам футболки, снова усмехнулась, попыталась абстрагироваться от мыслей, которые тут же полезли в голову… Что она сейчас — не в лучшей форме, а в спальне слишком много света…

Когда Агата отбросила футболку, её щеки снова были красными. Но Костя, конечно же, смотрел не на них.

Блуждал от губ по ключицам вниз. Без особого стыда. Абсолютно без каких-то там сомнений…

Попытался потянуться к открытому телу губами, но Агата чуть сгорбилась, придерживая его за плечи…

— Подожди…

Сказала тихо, поймала вскинутый на нее нетерпеливый взгляд. У него, кажется, уже всё прошло. Ничего не болит. Даже расстрел сиськами не пугает. Он хочет снова попробовать. А Агата…

Ещё как бы не додарила…

— Ты только пообещай, что Гавриле ничего не сделаешь…

Агата попросила за друга, Костя нахмурился, замерев. Вот сейчас почувствовал неладное. Вот сейчас напрягся…

— Ты что натворила?

Спросил, отрываясь взглядом от лица Агата, медленно спускаясь вниз.

По губам, шее, ключицам…

Агата чувствовала, что сердце бьется о ребра гулко, но пути назад нет. Да и ей-то нравится…

Очень-очень-очень нравится. Она уже больше недели любуется. Еле вытерпела, чтобы не показать Косте раньше времени. будь он дома почаще — точно сорвалась бы. А так…

Много раз представляла, как он отреагирует. А теперь впитывала.

Чуть повернулась, открывая левый бок. Выпирающие ребра, на которых её подарок. То ли себе, то ли Косте.

То ли не подарок вовсе. Но для неё очень важный символ.

— Агата…

Костя обратился красноречиво, как завороженный глядя на набитую совсем недавно татуировку. Краснота уже сошла, теперь рисунок выглядит так, как Агата хотела.

Там, куда в ребра отдают удары сердца, у нее теперь живет Veni Vidi Vici. Ему там хорошо. Он там единственный и навсегда. Если ударяться в поэтичность, то может и бьется-то то самое дурное сердце для него.

Но важно не только это. Ведь выбранный когда-то Костей слоган, который позже стал его неформальным именем, заключен на её ребрах под семь замков, висящих на мощной цепи. От самого большого к маленькому. Огражден. Защищен. Закрыт намертво.

Он теперь внутри. Глубже просто некуда.

Все ключи у него. И каждый замочек просит об одном: никогда их не доставать.

— Тебе не нравится? — Костя водил большим пальцем по рисунку, продолжая на него смотреть как-то неопределенно… Без восторга, но и без отвращения. Гаврила говорил, что Костя не любит татуировки на женском теле, но Агата отмахнулась от этого. Подумала, что раз он любит её — то и татуировка ему зайдет.

А сейчас разволновалась. Потому что ей она очень нравилась. И дело не столько в самой технике. Вопрос в смысле.

Она ему как бы предлагала — будь со мной всегда-всегда-всегда. Потому что ты у меня тут. И я тебя уже никуда…

— Хоть не мужчина делал?

Костя спросил, как Агате показалось, невпопад, а потом она улыбнулась, вспомнив, что Гаврила сразу предупредил: за мужика он их у стеночки расстреляет…

Замотала головой, Костя вроде бы поверил…

Мастер правда была женщина. Хорошая. Спрашивала, почему именно такой запрос. Агата сказала, что посвящает мужу…

— То есть Гаврила в курсе?

Реагируя на следующий Костин вопрос, Агата чуть скривилась… Гордеев вскинул взгляд, Агата посмотрела в ответ с большой-большой просьбой… Мол, помилуй… Мы старались…

— Ну ты даешь, Замочек…

И Костя сдался…

Сначала опустил голову, потом мотнул ею, но пальцами по-прежнему прижимался к узору. И наверняка чувствовал, как яростно сердце Агаты качает кровь. И наверняка понимал, что будь такая возможность — она на нём бы выбила.

Она просто очень хочет, чтобы он никогда не забывал и не сомневался: Veni Vidi Vici всегда рады за семью замками. Там его дом. Его всегда там ждут. Он навсегда уже там. Самый любимый не за что-то, а потому, что такой.

Пусть вслух сказать всё это Агата не смогла бы, но глазами попыталась. Костя смотрел на нее несколько секунд, после чего улыбнулся.

Притянул еще ближе, прижался губами к свежей черной краске…

— Постоянно по жопе напрашиваешься… На пару дней отвернулся — начудила уже…

И точно так же, как Агата не могла вслух признаться в безграничной любви, Костя не мог нормальными словами же ответить. Взялся причитать. Но Агата знала — оценил. Ему приятно. Он понял. Он… Согласен.

Целует ребра, поднимается выше… Чувствует, что Агата немного дрожит, проходится губами по груди, целуя вершинку очень аккуратно и почти незаметно…

Вскидывает озорной взгляд, Агата улыбается в ответ, с силой вжимается пальцами в мужской затылок, а потом пискнуть не успевает, как оказывается прижатой к матрасу, а он — сверху…

Глава 33

Мог ли подумать «пассажир социального лифта, сын убитой собутыльником проститутки», что однажды его пригласят в президентскую администрацию? Что его там будут очень ждать… Что именно он будет решать — произойдет встреча или нет…

Конечно же, не мог.

Но он много чего представить не мог еще год назад. Сейчас же, кажется, и сам повзрослел на порядок. Очеловечился. Помудрел.

Костя никогда раньше не думал так много, как с момента встречи с Агатой. Не задавал себе же так много вопросов. И не пытался так упорно найти на них ответы.

Костина дорога к совести была тернистой. Дальше будет ещё сложнее, но чего в нём не было никогда — так это страха перед вызовами.

Он всегда готов был их принимать.

И этот тоже принял.

Потому что под видом дружелюбного поздравления с ошеломительным результатом его партии после оглашения уже не предварительных, а официальных результатов, скрывалась очевидная угроза. Несомненно, с ним придется договариваться, с ним будут пытаться подружиться, но посмей он оступиться — этим тут же воспользуются, чтобы снести его так же мощно, как он взлетел.

Костя подъехал к административному зданию поздно вечером. Его встретил один из многочисленных советников главного. Вел себя официально, но будто дружелюбно. Правда быстро сдулся. Понял, что Гордеев не очень склонен шутить шутки и разговаривать за жизнь.

Они прошли металлоискатели на входе, в тишине шли по пустым коридорам. В тишине поднимались по лестнице на нужный этаж.

В тишине приближались к резной двери, будто передававшей привет из ранних двухтысячных. Костя хмыкнул, осознав, что даже двери здесь не меняются. Что уж говорить о людях?

Когда до нужного им кабинета оставался десяток шагов, из тени вышел человек. Костя был напряжен, пусть и пытался это скрыть, но на движение отреагировал ожидаемо — скосил взгляд, готов был…

Да ко всему. Умом понимал, что в данный момент ему ничего не угрожает, но забывать, с кем имеет дело, права не имел. Но увидеть Вышинского как-то не рассчитывал. Это пробило дно. Это разозлило…

Это ещё раз доказало, что с этими людьми нельзя иметь дело. Они не поменяются. Они будут продолжать идти по головам. Они не уважают закон, считают его не ограничителем для всех, а своим инструментом. Пишут под себя… Реализуют с оговорками.

Хотят — показательно надевают браслет. Хотят — снимают и разрешают гулять…

Костя прошелся взглядом по мужчине, который смотрел прямо на него. Задумчиво и тяжело.

Подошел бы Вышинский сейчас и что-то сказал — получил бы в морду. Ведь его и привели-то для этого… Может сам Вышинский не понимает, но сейчас его используют, как красную тряпку. Потрясли перед рожей у быка… А потом выступят с предложением…

Но Вышинский молчал. И Костя молчал.

Даже своим превосходством не упивался. Просто смотрел на человека, который раньше считал себя богоподобным, а теперь — просто марионетка без права голоса и с неспособностью смириться с утратой всемогущества. Сейчас даже свои шарахаются от него, как от чумного. А здесь он может появиться только под покровом ночи. И только в качестве тряпки…

— Прошу…

Тот самый провожавший Костю советник нажал на ручку резной двери, открывая её перед Гордеевым.

Улыбнулся напоследок, выдерживая тяжелый взгляд, который Костя оторвал от Вышинского, прошелся по нему, заглянул в кабинет…

Сначала увидел просто приемную. Кивнул сидевшему там молодому человеку, который тут же подорвался, чтобы понестись уже к другой двери…

Постучал в нее, заглянул, отчитался…

Заполучив ответ оттуда, открыл перед Костей уже эту дверь так же широко…

Почему-то вызывая у Гордеева легкую гадливость. Ведь здесь всё пропитано ещё и раболепством. Которое раньше и ему казалось нормой, если лебезили перед ним, а теперь вызывало отторжение.

Войдя, он бросил последний взгляд через плечо, прекрасно зная, что спину сверлит злой взгляд. Вышинский остался в коридоре, но буравил дыры в спине Победителя.

— Добрый день, Константин…

Главный обратился к Гордееву первым, привлекая внимание к себе. Улыбнулся даже. Мягко. По-отечески. В очередной раз пытаясь ввести в заблуждение и запутать.

— Добрый вечер.

Костя ответил, протягивая руку для пожатия. Глядя в глаза напряженно, но без страха или ярости. Он долго настраивался перед встречей. Он прекрасно понимал, что в выигрышной позиции сейчас он. Ему было очень интересно, что предложат. Пусть и сходу понятно — он откажется от всего…

* * *

— Ты всех сделал, Костя… Это достойно уважения…

Получить похвалу от Президента в таком ключе и такими словами — наверное, дорогого стоит, а Косте захотелось только усмехнуться.

— Я в курсе.

Костя сидел напротив главного за круглым, таким же массивным деревянным столом, как вся мебель в нафталиновом кабинете. Им принесли чай. Они говорили о чём-то неважном. Точнее говорил пригласивший, а Костя слушал, понимая, что ему как бы похел. К сути бы побыстрей…

Не зря же Вышинского дернули. Совершив тем самым большую ошибку. Потому что это разбудило в Косте тихую, угрожающую злость.

— Ты умный парень, мне не нужно тебе объяснять…

— Но вы объясните…

Костя знал, что перебивать старших, тем более человека, который рулит государством, в котором ты — гражданин, а он — институция, не самое дальновидное занятие. Но не сдержался.

За что тут же был награжден быстрым неодобрительным взглядом. Но напротив всё же сидел человек огромного опыта, огромной выдержки. Прекрасный актер, дипломат, стратег. Поэтому дальше взгляда дело не пошло. Да и тот быстро потеплел, как бы прощая мальцу несдержанность…

— Если ты не против…

Сделав ударение на обращении, главный чуть склонил голову, как бы ожидая ответа. Костя отреагировал молчанием.

Очевидно, что он против и не против одновременно. Иначе не пришел бы. Мог себе позволить.

— Я забочусь о благополучии людей, которые так искренне тебя поддержали, Костя, не меньше, а может и больше, чем ты…

Речь сходу получилась пафосной. Костя сходу почувствовал горечь. Захотелось скривиться, но он сдержался. Будь они сейчас в эфире или на публичной площадке — тут же перебил бы, уличив в неискренности. Но здесь… Просто хотел послушать. Любопытно, что ли…

— Ты — амбициозный молодой человек, несомненно, талантливый. Но всё же вряд ли поспоришь со мной, если я скажу, что опыта тебе недостает…

Костя спорить не стал. Отвечая на направленный на него вопросительный взгляд, пожал плечами. Мол, пусть будет так…

— Я вполне допускаю, что ты руководствуешься искренними благими намерениями. Я даже не буду пытаться отрицать, что многое в нашей стране далеко от идеала. Да даже от нормы. Но ты же понимаешь, как сложно по щелчку пальцев…

— За двадцать лет можно общелкаться. Пальцы стереть…

— И ты наверняка уверен, что у тебя получится…

Реагируя на язвительное замечание Гордеева, главный произнес задумчиво, как бы подразумевая, что нет… И может даже прав в этом, но факт остается фактом: он уже не справился. А Костя ещё не приступил.

— Ты ступил на сложный путь. Возможно, сейчас ты в эйфории, но когда она пройдет, поймешь, насколько. К сожалению, всё зависит не от воли одного человека. К сожалению, твоя работа теперь — это бесконечный поиск компромиссов. Лавирование…

— Я когда-то уже вёл подобный разговор. С другим человеком, который сейчас зачем-то находится в коридоре, хотя должен быть дома. Ждать своего честного суда.

Костя мотнул головой в сторону двери, а потом снова посмотрел в лицо собеседника.

— Он меня пытался учить, стыдить, пугать, а сам, оказывается… В этом ваши компромисы? И сколько таких?

— Святых людей не бывает, Костя, не фантазируй…

— Речь не о святости. Это не я вам всё испортил. И не Агата. Это сделал он. А теперь он стоит в том коридоре. И я так понимаю, что то тело — это ваш вариант компромисса со мной…

На губах мужчины заиграла легкая улыбка, Косте стало чуть более гадко, чем уже было. Потому что и так понятно, что он прав. Но это дно с каждой минутой кажется всё более бездонным…

— Нам придется сотрудничать, иначе государство встанет. Враждующий Президент и Парламент — это клинч. А судьи, который развел бы нас, нет. Я хочу, чтобы мы договорились сами… Этот человек предал мою идею. Он потянул нас за собой. Он заслуживает максимальной кары. Но я предлагаю определить её тебе…

«Жест» был широким. Только у Кости он вызвал улыбку. Потому что настолько дебилом его давно не считали…

— Если я захочу совершить политическое самоубийство — я сделаю это без вашей помощи. Если я захочу, чтобы это тело исчезло с лица земли — никто в жизни не подкопается и уже не найдет. Если вы хотите, чтобы мы сработались — ловите моё настроение. Подстраивайтесь под меня. Войдем ли мы в клинч — зависит от вас. Но если войдем… Вы же понимаете…

Конечно, понимал.

Все всё понимали. И как легко просрать ту ошеломительную поддержку, которую Костя получил. И как её умело можно применить.

Взгляд главного холодел, а Костин изначально не был теплым.

— Для начала сделайте так, чтобы тело сидело дома в браслете, а не шлялось по городу. Потом — обеспечьте честный суд, чтобы не подпокаться. Потому что суды пока ваши, когда начнем работать — я сделаю свои, но этот уже должен сидеть. Обеспечьте, чтобы не сбежал и не застрелился. Я хочу смотреть, как его пакуют в камеру. И Агата хочет на это посмотреть… Считайте это первым вам заданием…

Говорить так с главой государства — верх наглости. Возможно уже идиотизм даже, но Косте было похуй.

Встал, обернулся и кивнул на прощание, уже подойдя к двери. Чувствовал ли себя всемогущим, раз позволял себе такое? Наверное, нет. Говори иначе с ним — он тоже говорил бы иначе. Но эти иначе не умеют. И надо с этими только так же.

Взгляд напоследок упал на стоявшую на столике рядом корзину с фруктами. Сверху — яблоко… И можно борзо взять, чтобы надкусить с показательно неуважительным чавкающим звуком, но чёт не хочется… Повзрослел что ли…

Выйдя из приемной, Костя сделал несколько шагов в сторону лестницы. Знал, что Вышинский скорее всего так и стоит. Ждет, наверное, когда его позовут… Всё еще верит, что он для человека за резной дверью что-то значит. Соратник как-никак. Даже друг, возможно…

Только такие, как они, и соратником пожертвуют. И другом. И ребенком. Всем ради «высшего блага народа». Ради того, чтобы удержать бразды правления в кулаке. Иначе же «государство встанет»…

Косте надо было просто уйти. Он это понимал прекрасно. Сделать вид, что тела больше нет. Что оно испарилось. Но ноги сами развернули.

Вышинский следил за приближением Кости, стоя в тени. Выражение на лице было не разглядеть, но его видно замечательно, Гордеев знал точно.

Подошел вплотную, отметил, что Вышинский не пасует. Не отступает. Не сутулится. Стоит, смотрит, ждет…

— Ты спокойно жить не будешь.

Костя сказал, Вышинский никак не отреагировал. Разве что моргнул несколько раз. Дальше — опустил голову. потом хмыкнул, вскинул взгляд на стоявшего слишком близко «щенка».

— Спеси много в тебе, Костя. Разница между нами и тобой в том, что…

— «Нами»…

Не дав договорить, Костя прокатал на языке слово, за которое Вышинский зачем-то продолжал цепляться, хотя коню ведь понятно… Он не только для Гордеева «тело». За той дверью им точно так же, как «телом», торгуются. Привели, как телёнка за веревочку. Показали. Хочешь — бери. Хоть палкой насилуй, хоть на куски режь.

— Мне там предложили тебя в обмен на сотрудничество.

Костя кивнул на стену, лицо Вышинского посерело. Видимо несся на крыльях любви, веря, что главный решил выслушать «стороны конфликта» и заступиться за своего. Только вот он ни для кого больше не сторона. Сдохнет — все вздохнут облегченно. Кроме Кости разве что. Косте хочется, чтобы мучился.

— Я отказался. Нахера мне падаль? А ты зря тут стоишь, стены держишь. Без тебя не упадут, как видишь. И туда тебя не позовут. Хоть до утра тусуйся. Ты, говно собачье, сам же себя убил. Надо было зайти в то здание. Взять, сука, пушку в руки и застрелить своего недоразвитого. Героем бы стал. А ты ждал, пока твоя отрыжка поубивает тех, кто стоит, как десять недобитков. Ты должен был получить по заслугам ещё тогда. Получишь сейчас.

— Сука с самомнением…

Вышинский сказал себе под нос, глядя Косте в глаза. И этого хватило, чтобы он не сдержался. На самом деле, наверное, затем и подошел. Просто немножечко отвести душу. Морально и физически.

Херануть по морде сначала. Потом мордой, держа за затылок, о стену. Так, чтобы кроваво-сопливая жижа осталась на текступной штукатурке.

Красиво так. Художественным мазком и хаотичными брызгами.

Вот и весь след в истории. Достойное мастера произведение…

Сын-убийца в земле. Он — за шаг до отсидки, из которой живым не выйдет. А на стене, напротив кабинета, в котором работает его идейный вдохновитель — отпечаток разбитой морды.

— Знаешь, с чем смириться не могу? Что в висок тебе пулю не спущу, чтоб мозги по стеночкам. Вот, блять, всё бы в жизни отдал… Веришь?

Костя спросил, приседая вслед за державшимся за нос ублюдком. Тот его, конечно же, не слышал толком. Просто не привык к физической боли. Просто испугался вида крови. Просто немножечко почувствовал себя девочкой, которой когда-то резали лицо, из раны так же заливало, а она пыталась стянуть края пальцами…

Не дожидаясь ответа, Костя сплюнул, резко встал, развернулся, снова пошел в сторону лестницы. Чувствуя, что ему отчего-то жарко и хочется распустить галстук.

Но больше всего хочется помыться.

Глава 34

После выборов Костя на какое-то время будто бы снова стал прежним… Или почти. Больше времени проводил дома, чаще был с Агатой и Максимом не только телом, но и взглядом, душой, мыслями.

Агата, умевшая чувствовать его как никто другой, иногда ловила себя же на том, что с тревожным страхом замирает… Присматривается… И выдыхает, осознав, что он действительно понемногу возвращается из избирательной гонки в реальность. Которая теперь, несомненно, будет другой, но не такой интенсивно напряженной. В которой ей важно получать с Костей своё на постоянной основе. Внимание. Ласку. Чувство нужности. Желанности. Любимости.

Агата продолжала считать своим долгом создание здоровой атмосферы в своей семье, понимая, что в этом большая степень ответственности всё же на ней, потому что у неё была мама — пример. У Кости не было никого. И сколько он ни читай, поймет только, испытав на себе.

Ему нравился Макс. Он всегда разглядывал его с любопытством. Брал на руки с охотой. Смотрел, как возится с сыном Агата, с умилением. Любит ли он малого, Агата не знала. Не спрашивала никогда. Но подозревала, что да. Наверное, неосознанно. Наверное, его любовь может вдруг проявиться не в нежности и поцелуях в пяточки, а если не дай бог случится что-то и срочно нужна будет реакция отца.

Она, несомненно, будет. Такой, что мало не покажется никому.

В том, что чувства к ней у Кости не угасли, Агата тоже не сомневалась. Но они будто преобразились. Он стал спокойней в их проявлении. Менее агрессивным и жадным. Не требовательным. Брал, что дают. Сам не настаивал.

Агата понимала: дело здесь в первую очередь в том, что Костя сознательно делает шаг в сторону, отдавая приоритет Максиму. Гасит эгоизм, чтобы ей не приходилось разрываться. И в первое время без этого, наверное, самой Агате пришлось бы туго. Она не смогла бы существовать, получив вдобавок к нагрузке с сыном ещё и лежащий на сердце камень вины перед Костей, которому её недостает.

Но сейчас уже сама очень соскучилась по Косте. Сама хотела времени для них двоих. Пусть речь о считанных минутах или, если повезет, часах, но Агата чувствовала в этом необходимость.

А Костя то ли смирился, что такое желание проснется в ней нескоро. То ли ждал сигнала.

И вот сегодня Агата хотела его дать.

Привыкший к тому, что с женой ему особенно ничего не светит, Костя вернулся домой около девяти вечера. Зашел в детскую, поцеловал Агату, побыл немного с малым, обсудили что-то шепотом, Костя спросил у Агаты, нужно ли что-то от него, а получив: «нет, отдыхай, ты устал», снова поцеловал, не попробовав ни намекнуть, ни пристать, ни прижаться, просто вышел.

Идя в душ, Агата знала, что Костя пошел в кабинет. Там звонил, наверное. Разговаривал с кем-то. Потом переоделся, заглянул в детскую, приоткрыл дверь в ванную, сказал, что спустится на цокольный. Получил от Агаты (обнаженный, мокрый силуэт которой наверняка отлично проглядывался через прозрачную створку душевой) кивок… И снова просто вышел.

Не закрыл дверь изнутри. Не стянут быстро майку и шорты. Не забрался к ней, чтобы, как раньше… Быстро и мощно. Вдалбливаться, вжимая Агату грудью в кафель, прикусывая при этом кожу на шее, скуле и щеке. Медленно убивать движениями, пока не взорвутся вместе. Жадно требовать подтверждать желания словами. А действительно спустился на цокольный, чтобы молотить свою любимую грушу.

Агата даже немного к ней ревновала… Или много.

Однажды спускалась, чтобы посмотреть, чем Костя так долго и так усердно занимается в подвале. Думала, человек бегает, отжимается, развлекается со штангой или ещё что-то в этом духе. Оказалось — бьет грушу. Яростно и как-то… Реально.

И если сначала вид быстрого, острого, легкого Кости, каждое движение которого отточено, вызвал в Агате восторг, а ещё жгучее желание, скрутившее низ живота, то прошла минута, в которую Агата следила за ним от двери, затаив дыхание, и чувства сменились вместе с изменением характера его ударов.

Каждый следующий становился всё более яростным. Жестким. Жестоким даже.

Впрочем, как и выражение на его лице.

Он лупил грушу так, будто видел перед собой реального ненавистного человека. Человека, которого готов убить.

В ту секунду ревность к снаряду прошла. Агате стало откровенно страшно. Она тихонько поднялась наверх, а после того, как Костя вернулся в детскую, никак не могла абстрагироваться.

Гордеев для нее будто раздвоился на того, который с ними, и того, который бьет свою грушу. Это ощущение дискомфорта и тревоги не покидало Агату несколько дней. Она всё пыталась понять, почему вид бьющего снаряд Кости вызывает в ней протест, ей ведь давно известно, что он — не ягненок. Он с этого начинал когда-то. Дрался, сбивая руки, с другими людьми. Он из тех, кто не боится ни крови, ни смерти, ни боли. В частности, её причинять. Но, вероятно, одно дело — знать. Совсем другое — видеть.

В тот момент видеть Агата была не готова. Но это было для неё необходимо. Потому что после того похода в подвал к Агате пришло понимание: Косте её недостает, наверное, ещё сильнее, чем ей казалось. В нём скопилось куда больше энергии, которую он готов отдавать. В нем куда больше стресса. Несказанных слов и не выплеснутых эмоций. Им обоим очень нужна близость, как раньше.

Ей — для уверенности в себе и в них.

Ему — для фейерверков из глаз, которые не полетят, сколько ни молоти.

Поэтому сегодня Агата хотела победить ещё и грушу, дать понять Косте, что она — не хрустальная. Она по нему по-прежнему скучает. Чем давать выход скопившейся агрессии через удары, они снова могут попробовать… Преображать.

Выйдя из душа, Агата потянула махровое полотенце, внимательно оглядывая себя в зеркале. В последние месяцы беременности и после родов ей часто хотелось в такие моменты отвести взгляд, потому что смириться с изменениями в себе было сложно.

Как бы там ни было, относительно собственного тела Агата всегда была уверена на все сто. Сейчас же чувствовала неловкость, пусть и понимала умом: никаких кардинальных перемен, способных отвернуть Костю раз и навсегда, в ней не произошло. Это больше в голове… И от этого тоже хотелось избавиться. Сегодня. С ним.

Сначала спокойно принимать свое отражение, прекратив бесконечно искать в нём недостатки. Дальше — одеться, убедиться, что Макс спит, взять в руки радионяню…

Пройти по тихому-тихому дому до двери в подвал, посмотреть предупреждающе на Боя, который явно планировал и дальше спускаться по пятам за ней… Выдержать его грустное «ммм»… Пройти по лестнице.

Мимо бассейна, наполненного водой, в котором они с Костей уже сто лет не плавали вдвоем — некогда.

Мимо парилки.

В сторону комнаты, в которой стоят Гордеевские тренажеры.

Агата знала, он делал зал не потому, что систематически им пользовался, а потому, что так положено. И вот сейчас пригодилось.

Та самая комната была звукоизолированной и отгороженной прозрачными перегородками. Такой же — прозрачной — дверью.

За которой Костя, как когда-то, молотит…

Бьет резко и дробно. Так, будто груша может дать сдачи. Без перчаток. Без грузности боксеров-тяжеловесов, бои которых Агата когда-то видела.

Это определенно не ограниченный до невозможности всяческими правилами честный бой. Костин — без правил.

Сначала он наносит удары только костяшками, дальше — подключая локти, отпрыгивая и приближаясь, прикрывая голову, мотая ею, чуть горбясь, немного сутулясь, постоянно передвигаясь, держа ноги присогнутыми, а ситуацию под контролем. Не забывая про бой. Добавляя колено. Стопу. Снова костяшки…

И на лице такое выражение, что Агате ясно — он снова кого-то видит. Он в очередной раз кого-то избивает. Он кривится и повторяет удары на выдохе, стискивая зубы…

Влажная майка липнет к коже… Сама кожа — блестит потом. Он же стекает капелькой по виску. Костя смахивает его со лба, при этом не забывая продолжать молотить…

И Агате снова страшно, но куда больше хочется…

Пользуясь тем, что Костя слишком увлечен — её не слышит и не видит, Агата тихонько приоткрывает дверь, скользит внутрь, замирает, затаив дыхание, сглатывает…

Слышит те звуки, о которых за дверью скорее догадывалась — стонущие выдохи, не дающие усомниться — каждый раз Костя бьет с усилием. В каждый удар вкладывается. Каждый мог бы отправить в нокдаун.

Чувствуя, что в крови бурлит адреналин, а еще зная, что в Костиной крови его сейчас невероятно много, Агата поставила радионяню на лавку у стены. Пальцам на руках и ногах было прохладно. Тело немного знобило, но Агата знала — скоро это пройдет. Надо только подойти, привлечь внимание, дать понять…

Делая шаг за шагом к мужу, Агата осознавала, что её мандраж усиливается. А ещё усиливается желание, рисуя перед глазами картинки…

Его рельефная спина. Его твердые плечи. Его острый взгляд. Его мягкие губы. Его запах. Его движения.

Агата остановилась на расстоянии нескольких метров, продолжая любоваться и бояться. Понимала, что ближе подходить не надо, Костя может нанести вред, так и не заметив. Нужно ждать, когда сам обратит внимание…

Но он действительно весь в себе. Молотит, смотря только на свою грушу…

Пока Агата не произносит негромкое: «Кость», будто возвращая его в реальный мир. Или дергая в него, потому что первый брошенный на неё взгляд через плечо происходит ещё из того, где Гордеев убивает грушу. Он жесткий и кровожадный. Рука занесена для очередного удара…

Костя тяжело дышит… А Агата не дышит вовсе…

Пока одновременно он не опускает ту самую руку вместе с головой, выдыхая, а Агата не осознает, что её губы начинают подрагивать в улыбке…

* * *

— Замочек…

Костя то ли обратился, то ли для себя сказал. Мотнул головой, стянут мокрую насквозь футболку, тут же метнул ее на пол в сторону…

— Случилось что-то? С малым побыть?

И задал вопросы, которые чётче некуда показали, что у них действительно всё так, как Агата видела… И что им обязательно надо это менять.

Она может прийти к нему не только если «что-то случилось». Она его просто любит. Она его просто хочет.

Костя смотрел в лицо жены с легким прищуром, явно стараясь потушить агрессию, которая всё ещё билась в висках… Агата смотрела в ответ с легким страхом, чувствуя, что потряхивает, но не собираясь отступать.

Мотнула головой в ответ на вопросы, потому что вслух сейчас ничего толкового не сказала бы. Сделала шаг к Косте, смотря в его глаза. Взялась за футболку, потянула её вверх…

Дрожь усилилась, когда она была отброшена туда же, где уже лежала Костина, а у Агаты появилась возможность снова увидеть Гордеевский взгляд.

Тёмный. Но по-другому.

Он не бегает по телу, а будто клейма ставит. Настолько ощутимый. Настолько обжигает…

На шее. Ключицах. Груди. Животе.

Спускается вместе с девичьими пальцами, которые тянут вниз резинку шорт, обнажая то самое неидеальное тело окончательно…

Агата переступает через опустившуюся по щиколоткам ткань, чтобы оказаться совсем рядом с Костей. Но последний шаг всё равно делает он.

Одной рукой притягивает к себе, вжимаясь пальцами в талию, другой без церемоний скользит по лобку вниз, чтобы тут же почувствовать горячую влажность…

Костя горбится, приближает свое лицо к лицу Агаты. Она приветливо раскрывает губы, с силой впиваясь пальцами в Костину шею. Стонет в них, чувствуя, что Костя двигает рукой внизу… Закрывает глаза, чтобы ощущать острей…

— Макс спит?

Судорожно кивает в ответ на вопрос, скользит носом по Костиной скуле, с жадностью втягивая его запах.

Костя всё понимает без слов. Костя не будет шутить и ёрничать сейчас. Он осознает, зачем Агата пришла. Всё будет. Но ей хочется, чтобы было по-особенному откровенно. Поэтому она высовывает язык, чтобы собрать им ещё одну капельку, оставшуюся на мужском виске. Соленую. Пряную.

— Там радионяня…

Агата и сама не сказала бы, почему, но разговаривать ей не хотелось. А если очень надо — только шепотом.

Поэтому произнесла практически одними губами — уже Косте в губы, когда он подхватил её под ягодицы, развернулся, делая несколько шагов в сторону стены, вызывая в Агате восторг, который невозможно не преобразить в возбужденный стон — и снова в губы.

А ещё невозможно не прижиматься к ним раз за разом своими, не посасывать язык, который Костя охотно проталкивает в её рот, не царапать плечи, чувствуя их твердость…

Ту самую, которая дает его рукам силу. Молотить снаряд. Держать её. Если нужно — держать оборону. Держать мир.

Агата чувствовала холодную твердость стены голой спиной, но это сейчас не заботило. Хотелось побыстрее окунуться полноценно в маленькое сумасшествие. Хотелось, чтобы Костя вошел… Чтобы она приняла…

А он будто тянул.

Целовал, вжимался очевидным возбуждением в ее промежность, но не спешил ни стянуть шорты, ни оттрахать, как напрашивается… Пытался нежничать, хотя Агата не просила.

Заботливый. Помнит всё. Думает обо всём. О Максе. О ней. А Агате хочется, чтобы не думал. Рот полон слюны. Внизу пульсирует так, что кажется — взорвется от следующего адресного движения и неважно чем — членом или пальцами. Но быстро не хочется. Поэтому Агата чуть отталкивает Костю, спускает с его бедра сначала одну ногу, потом другую…

Сама берется за шнурки на мужских шортах… Сначала они смотрят друг на друга. Потом вместе вниз. На проворные пальцы, которые расслабляют узел, тянут вниз.

Шорты оседают к ногам, а пальцы сжимают член, скользя вниз…

— Резинки нет, Агат…

Костя говорит тихо, снова в губы, когда Агата приподнимается на носочки, чтобы сплестись языками, продолжая проходиться ладонью по длине, усиливая хват…

— Отлично…

Агата говорит, снова оторвавшись, Костя несколько секунд блуждает по её лицу взглядом, отстранившись, будто проверяя…

А потом они оба расплываются в улыбке. Как раньше. Как всегда.

Агата опускается на пятки, смотря Косте в глаза. Они и без того темные, но темнеют еще, когда она тянется губами к подбородку, скользит по кадыку, целует соленую грудь, опускается на колени, смотрит снизу…

Чувствует его возбуждение, как собственное. А может это всё же то, что живет в ней, но Агата испытывает нетерпение, которое одновременно хочется растянуть и утолить.

Высовывает язык, проходится ним по стволу, обхватывает губами головку, закрывает глаза, ощущая, что у самой низ живота становится по-особенному тяжелым, а Костины пальцы путаются в ее волосах. Он гладит, он направляет, он толкается бедрами, Агата ловит ритм. Получает удовольствие, пока сильные руки не подхватывают подмышки, снова поднимая.

Глаза встречаются с глазами. Костя дышит тяжело, Агата смотрит слегка растерянно, пока не понимает, что он ртом спросить не может, спрашивает взглядом: «чего ты хочешь?».

И Агата признается честно:

— Без жалости… Как раньше…

Костя кивнул, сглатывая.

Ему дают карт-бланш. Но он всё равно чувствует ответственность. И принимает её.

Разворачивает Агату всем телом, заставляя испустить удивленный вскрик…

Сначала вжимает ладонь в поясницу, как бы требуя прогнуться, потом упирается во вход членом, одновременно скользя пальцами по клитору и прижимаясь губами к повернутой женской щеке…

Агата стонет конечно же… Костя толкается… И тоже стонет…

Они вдвоем замирают.

Агата — поднявшись на напряженных ногах и поцарапав ребра ладоней о стену. Костя — горячо дыша в её щеку.

— Сильнее прогнись…

Костя просит, Агата кивает, тут же исполняя…

Так стоять сложно, но ей отлично. А ещё на всё посрать. Просто хочется, чтобы вбивался так же страстно, как молотит свою грушу. И он как будто слышит, что творится у Агаты в голове.

Потому что делает именно так, как ей хочется — выходит медленно, чтобы следующим движением оказаться будто глубже. И вбиться будто сильнее. Выталкивая из легких воздух вместе с новым стоном, который явно в нём отзывается, заставляя кривиться, руша самоконтроль.

Ведь в ответ на Агатин протяжный, сладостный, Костя ругается сквозь зубы, ими же сжимает кожу на шее, фиксирует пальцами талию, чтобы ему было удобно, и начинает резко двигаться, с каждым толчком ускоряясь и усиливаясь.

Сначала заставляя прогнуться ещё сильнее. Потом — вжаться в стену всем телом, снимая до болезненности чувствительную грудь. Меняя тем самым угол проникновения и ощущения.

Агате кажется, что в какой-то момент ей становится сложно дышать — мало воздуха. Она понимает, что будет совсем скоро…

Царапает стену, запрокидывает голову Косте на плечо, жмурится, закусывает губу, стонет, чувствует, что мужская рука оставляет грудь, спускается от живота по лобку, нажимает, Костя делает ещё одно движение членом внутри… И мир взрывается.

Агату одна за другой сжимают судороги, а Костя замирает, будто впитывая их.

Ей хочется согнуться пополам, сжать ноги, пережить агонию, но она не может — слишком плотно прижата к мужскому телу.

Только ощущает, как щеки касаются губы — нежно, почти неощутимо. Ласково. Дальше — там же он трется кончиком носа, гладит пальцами кожу на животе.

— Люблю тебя…

Шепчет, улыбается, чувствуя, как она пульсирует… Агата же только и может, что кивать, держа глаза закрытыми. Потому что ей сейчас слишком хорошо. Но, как ни странно, не хочется эгоистично сползти на пол, а лучше развернуться, чтобы Костя подхватил на руки и отнес в кровать. Хочется продолжения для него.

Поэтому пусть вернуться в реальность было сложно, Агата безумно хотела не дать Косте остыть. Оттолкнулась от плеча, повернула голову, подставляя губы для поцелуя, как бы предлагая этим продолжить.

— И я тебя. Очень…

Агата сказала негромко, а потом почувствовала, как Костины губы накрывают её. Закинула руку назад, сначала поглаживая мужские влажные волосы, а потом соскальзывая и уже впиваясь ногтями в кожу шеи, ощущая, что он снова начинает двигаться. Как сначала. Снова неспешно. Снова раскачивая её…

— Сильнее…

Агата вдавливает ногти до боли, Костя кривится…

Сопротивляется, пусть и хочет. Очевидно ведь…

Снова пытается двигаться аккуратно. Снова пытается сдержаться…

Но Агата не хочет сдержанности. Она хочет добиться своего.

Поэтому прогибается сильней, снимает руку с шеи, скользит пальцами по мужскому боку, намного сильнее сжимает кожу там, толкается навстречу его движениям, срывая крышу…

С улыбкой чувствует, как её резко разворачивает, вскидывает, вжимает в стену уже спиной.

Улыбкой же ловит напор Костиных губ. В них выпускает воздух с его новым проникновением.

Ощущая свою победу. Планка упала. Он не остановится, пока не кончит, как любит.

Костя толкается в неё членом и языком. В унисон. Она в унисон всё принимает.

Костя сжимает до боли ягодицы. Чувствует, что женские ногти царапают спину, а зубами увернувшаяся от губ Агата умудряется прихватить кожу на его плече.

Вспоминает свое «как с кошкой дрался»… Толкается снова. Слышит стон…

— В меня, пожалуйста…

Слышит просьбу…

И опять толкается…

Задевая нежную кожу зубами, ведет по шее, втягивает кожу на ней до боли… Снова толкается…

Раз. Второй. Третий. Продолжая усиливать резкость с каждым новым движением.

Вкладывая в каждое нерастраченную с грушей мощь и энергию. Выплескивая ту же агрессию, которая казалась Агате пугающей. Но так, что вместо страха она чувствует взрывы радости.

Он только с ней так сходит с ума. Остальное — бутафория. Заменитель. Не тот вкус.

Они друг для друга созданы. Чтобы трахаться, забыв абсолютно обо всём. Чтобы он стремился к пику, а Агата только и успевала, что покрывать поцелуями кривящееся лицо, принимая каждое движение.

Вплоть до последнего, когда Костя целует так, что при всём желании Агата не отвернулась бы, а внизу им становится ещё жарче, чем было.

Потому что снова в неё. Но теперь это кажется правильным.

Глава 35

Костя прижимал Агату к себе и стене, слушая, как рвано и не в унисон они дышат. Им жарко. Им невыносимо хорошо. Он ещё в ней. И разрывать контакт совсем не хочется.

До самой смерти бы вот так и стоять, чувствуя, как Агата поглаживает от затылка вниз, не целуя даже, а просто прижимаясь губами к его шее.

Пиздец хорошая.

Пиздец вовремя пришедшая.

Пиздец всё понимающая.

Пиздец любимая.

Он одержал свою победу. Впереди ждала куча и куча работы. Семья ждала. Бизнес. Продолжение игры в политику. А его снова клинило.

Просто убивало день ото дня воспоминание о том человеке, которого он хотел размазать о стену, наслаждаясь каждым стоном, каждым звуком, свидетельствующем о том, что заслуженно больно. Хотел размазать, а мог только влупить. Разочек. По-быстрому. А потом ждать, понимая, что по заслугам-то он не получит…

Как бы Костя ни хотел, Вышинского будут держать на расстоянии вытянутой руки, как новый инструмент. В переговорах с Костей. В возвращении собственной электоральной поддержки.

И это бесит до трясучки. До состояния, когда контролировать себя Костя уже не может…

Поэтому идет в подвал. Туда, где только он и воображаемый враг… Туда, где можно лупить, пока не сдохнет. Пусть хотя бы у Кости в голове.

Туда, где не страшно испугать жену и сына.

Но жену он, как всегда, недооценил. Потому что Замочек — куда более прозорливая. Она всё подмечает. Оценивает по-своему. Предлагает решения…

Оригинальные…

Но пиздец правильные.

Агата для Кости действительно давным-давно стала куда большим, чем любовница. Но он в этом своем возведении на пьедестал упустил один важный момент: им обоим не хочется, чтобы он на неё только молился.

Они оба хотят хотеть друг друга так, как было раньше. И любить друг друга так же.

Не приди Агата сейчас — он сам ещё долго шел бы к тому, что это всё им можно. Сам с собой же воевал бы и гасил. Тоже о грушу. Вместе с другой злостью, ещё и эту.

А сейчас… Вся злость прошла. На океане его настроения — полный штиль. Гладь такая, что аж не верится. Впервые за много-много-много дней.

Хорошо. Спокойно. Тихо…

Костя продолжал чувствовать поглаживания, держа глаза закрытыми. Потом услышал не смех даже — а только намек на него. Чуть повернул голову, прижался губами к скуле Агаты, усмехнулся сам, пусть и не знал, что развеселило жену…

— Чего смеешься? — Костя спросил, щекоча дыханием и касаниями губ кожу, Агата чуть шевельнулась, но не сползла, ясно давая понять — она первой от него не оторвется.

— Тут поверхностей много. На подоконнике можно было бы. Вроде удобней…

В ответ на такой практичный подход, Косте оставалось только улыбнуться.

— В следующий раз придешь — трахну на подоконнике. — И пообещать, ведя носом и чувствуя, что Агате угроза нравится. — Только резинку бери.

Костя оторвался от лица Агаты, отстранился, заглядывая в него, любуясь. Она по-прежнему была до невозможности довольной, немного будто пьяненькой, счастливой. И он такой же скорее всего. Не лучшее время для серьезных разговоров. Но потом сто пудов забудут.

Когда глаза встретились, Костины были серьезными и даже с легким укором будто. Агаты — абсолютно довольные, как бы уверенные. Губы улыбались, пальцы держались за мужские плечи.

Своими она легкомысленно пожала, глядя чуть в сторону…

— Пронесет…

И так же легкомысленно сказала. Только Косте показалось, что за легкомыслием скрывается что-то ещё.

— Опыт подсказывает…

Костя начал, Агата перебила, приближаясь лицом к его лицу, шепча в раскрытые губы:

— Ну и отлично… Тебе же хорошо было. Мне тоже…

Взгляд Агаты стал на мгновение серьезным, Костин тоже. Он мог бы возразить и возвать к здравому смыслу. Но зачем? Это ведь правда. И если вдруг да… Ну так и будет. Семья станет больше. Они со всем справятся.

Поэтому Костя кивнул, надавливая на Агатино колено, прося спустить. Она послушалась, контакт стал менее тесным.

Тепла меньше. Меньше спокойствия. Но из радионяни доносятся звуки, так что…

Костя прижал Агату к себе, ныряя носом в волосы напоследок.

— Через месяц без истерик, договорились?

Спросил сначала, потом почувствовал легкий удар кулаком в бок и новую порцию тихого смеха.

Сам тоже улыбнулся. Усилием воли заставил наклониться за шортами. Сначала натянуть свои, потом взять Агаты. Она стояла у стенки, просто следила, как он приседает, встряхивает, как бы приглашая…

Вытянула один носочек, шагнула в них. Потом второй…

Улыбалась, пока Костя поднимался, прокатывая ткань по ногам…

Ойкнула показушно, когда позволил резинке небольно шлепнуть под пупком…

Но потом снова улыбалась, когда Костя поднимал уже футболку, так же сам надевал. Брал за руку, вел к выходу из спортзала, радионяню схватил сам, но тут же отдал.

* * *

У Агаты в голове было как-то по-особенному пусто. Она понимала, что еще чуть-чуть и проснется та же ответственность, которую она внушает себе постоянно. Перед сыном и мужем.

Но сейчас…

Ей хотелось просто идти с ним за руку, улыбаясь в спину.

Вспоминая, как сильно сжимал и сладко имел…

Чувствовать новые приливы жара.

Пропускать, что он остановился перед лестницей, и ударяться о него всем телом. Ловить притворно возмущенное: «всё понятно»… Снова пожимать плечами. А потом взвизгивать, но быстро адаптироваться и целовать в щеки, подбородок, скулы, нос, когда вновь оказываешься на руках, оплетать ногами бока, чувствовать себя ещё немножечко счастливей.

— Давай в спальне сегодня? Хорошо?

Свой вопрос Костя задал, когда они поднялись на первый этаж.

Костя шикнул на Боя, опустил Агату на пол, прижал к себе ненадолго, произнося тихо и прямо на ухо.

Она, всё еще не совсем трезвая, сначала даже не поняла вопрос. Потому что ну куда же ещё-то? А потом вспомнила… Почувствовала укол сожаления… И груз ответственности.

Ей сложно было отказывать Косте. Он ведь почти ни о чем не просит. Но она не готова была оставить Максима одного. Она чувствовала, что он в ней по-прежнему нуждается больше…

— Пожалуйста…

И в этом, наверное, была обратная сторона её поступка. Костина жадность, неутолимый аппетит дремали, когда Агата была далекой-далекой. Теперь же он вспомнил, как ему важно, чтобы она была близкой.

Выждав несколько секунд, отведенных явно для размышлений и ответа, Костя не услышал ничего. А Агата — длинный выдох, который мог бы сойти за заурядный, но ей было понятно: он надеялся на согласие.

Не показал этого.

Развернулся, держал за руку, снова вел к другой уже лестнице.

Здесь не оборачивался и на руки не брал. Понял, что, кажется, нет…

Они оба мыслями были ещё немножечко там, но уже будто бы далеко. Их ещё объединял момент, но он уже передавал привет из прошлого.

С каждым новым шагом в сторону детской Агата чувствовала, как хват Костиной руки слабеет, а её сердце сжимается…

За миг до того, как он позволил бы их пальцам расплестись, Агата его придержала.

Получила серьезный взгляд через плечо, попыталась улыбнуться…

Костя остановился, она подошла.

Скользнула по щеке, привстала на носочки, шепнула в губы:

— Я сейчас проверю и приду. Хорошо?

Говорила и видела, что мужской взгляд зажигается. Он кивает, конечно же… И снова сжимает сильнее.

Целует, радуется…

Он во второй раз уже не попросил бы. Понятливый. Но она хочет продолжать рисковать. Балансировать. Она хочет, чтобы Костя чувствовал: будь её воля, она всему и всегда предпочитала бы его.

— Я в душ схожу. Потный весь…

Костя сказал, Агата улыбнулась только, отпуская. Он потный её не смущал. Ей всё понравилось. Но в голове чередой картинки, как он по-быстрому моется, она по-быстрому же проверяет Макса. Аккуратно прикрывает дверь в детскую, зачем-то крадется в собственную спальню…

И там они встречаются снова. Чтобы позволить себе ещё разок, а потом завалиться счастливыми на родную кровать.

Чувствуя тепло в груди и счастье на кончиках пальцев, Агата следила, как Костя по-кошачьи движется в сторону спальни. И только после того, как он закрыл дверь, нырнула в детскую.

* * *

Надеялся ли Костя, что Агата сдержит слово? Конечно, да. Он не умел в полумерах. Он долго сам же себя остужал, загоняя поглубже эгоистичные желания снова, как было раньше, заграбастать её себе.

Пока его увлекала гонка — было легче. Потом приходилось туго. Отсюда отчасти «страсть с грушей». Но сейчас стало ещё сложнее.

Потому что ему было мало. Ему всегда будет её мало, но сегодня как-то особенно.

Костя провел в душе времени больше, чем надо было. Просто, чтобы избежать разочарования, которое непременно будет, выйди он и не увидь Агату.

Вышел только, когда считал, что времени прошло больше, чем требуется.

Вышел и выдохнул, опуская голову вместе с руками.

Потому что спальня пуста. Агаты в ней нет.

И нет права злиться. Впрочем, как нет и смысла.

Это взрослая жизнь, детка.

Своим приходится делиться. С недостатком приходится жить. Нужно учиться радоваться тому, что досталось.

Или перестать делить пирог. Взять и увеличить.

Осознав, что выход есть, Костя стянул с бедер полотенце. Вставил ноги в домашние штаны. Нырнул головой в футболку, кинул мобильный на кровать, а сам вышел в коридор. Слышал, что по лестнице вверх поднимается услышавший шевеление Бой. Сделал зарубку в памяти, что ему надо оставить дверь приоткрытой. Но главное — за неё попасть.

Костя не стучался в детскую.

Заглянул просто, улыбнулся непроизвольно…

Здесь всегда было темновато. Таинственно и уютно. Много пространства. Красивый цвет стен. Одну из них Агата сделала какой-то особенно залипательной.

Костя подозревал, что это скорее даже не для Макса, а для неё.

Большая деревянная дверь, как делали в старину, с нарисованным металлическим стукалом и красивой резьбой, за которой буйный сад. Там есть разнообразные цветы. Там сочная не трава даже — травища. Там можно увидеть, если потратить время и присмотреться, конечно, целую толпу всяческого мелкого зверья.

Куда-то вдаль уводит тропинка. Сначала на холм. Дальше — в лес. На горизонте виднеется вода. Скорее всего, море. На прибрежной горе — большой красивый замок…

Наверняка заказ был сложным, но сделали прекрасно. И теперь Макс и Костя знают, что мечтала бы увидеть девочка за семью замками, открыв свою большую тяжелую дверь.

И если Максим может быть только когда-то это поймет… То Косте уже сейчас хотелось, чтобы реальная жизнь с ним казалась Агате не хуже.

Хотя бы иногда.

Хотя бы вот в такие ночи.

Костя тихо подошел к кроватке — Максим спал. От нее повернулся к той, которую сейчас занимала спящая Агата.

Она скорее всего не хотела засыпать. Вероятно просто прилегла на краешек на минуту и вырубилась…

Останься он в спальне — ждать мог бы до утра. Но он не остался. Он пришел. Он сделал правильно. Он собой немного гордился.

Приблизился, наклонился, положил руку на плечо Агаты, сжал несильно…

Она нахмурилась сначала, потом попыталась скинуть мешавшую спать руку, потом встрепенулась…

— Тих… Всё хорошо…

Костя улыбнулся, как бы успокаивая, Агата же продолжала блуждать взглядом, возвращаясь в реальность постепенно.

Прямо видно было, как она пытается сориентироваться и вспомнить, где реальность, а где сон…

— Прости… Я заснула…

Когда вспоминает — смотрит виновато, снова хмурится…

Костя же снова улыбается.

Толкает чуть, заставляет подвинуться. Ложится рядом…

Чувствует, что Агата напряглась.

Она не понимает, в чём его задумка.

Она не верит, что просто спать пришел. У них же был план. Он же просил в спальню.

Но дело в том, что пока можно и так. А дальше — разберутся.

— Максим просыпается часто, он тебе мешать будет…

Агата говорила, но слова расходились с действиями. Костина рука гладила ее бедро. Она забросила ногу на его бок, придвигаясь ближе.

Обняла руками. Уткнулась лбом в грудь. Выдохнула, чувствуя, как Костя снова набрасывает на них одеяло.

Точно так же, как он боялся, что она откажется от него, сейчас Агата сама больше всего на свете хотела, чтобы он остался с ней. Но себя же останавливала. Так же, как он останавливал себя.

Они перегнули в борьбе с эгоизмом.

Ведь когда они хотят одного — с ним не надо бороться…

— Похуй. Спим.

Костя сказал тихо, но твердо. Действительно закрыл глаза. Разбудит их малой — значит, так и будет. Укачают, снова лягут.

Лучше так, чем в комфорте и одиночестве. В жопу одиночество, когда можно вместе…

С теплом рядом. С опорой. С важным человеком.

— Я тебя обожаю…

Костя не знал, о чем думала Агата, но вердикт ему понравился. Он был сказан чуть сдавленно. Понятно было — заставь он сейчас жену посмотреть на него — в глазах будут слезы. Но ему хотелось улыбнуться. Ожидания можно не только оправдывать. Их можно превышать.

— Проебусь — напомню…

Костя сказал на ухо Агате, она тихонько рассмеялась…

— Дурак какой…

И шепнула беззлобно, не обидно, чтобы через секунду вжаться в дурака всем телом, уткнуться в шею и уснуть.

Глава 36

В этом году весна «разгонялась» долго. Заиграла сочными красками, порадовала солнцем и теплом только ближе к маю.

Максим спал в коляске, Бой носился по газону, Агата же сидела на любимых плетенных качелях, подставляя тому самому солнцу бледный нос.

Сегодня вроде как суббота, но Костя утром умотал по делам. Обещал приехать не поздней ночью, как обычно, а где-то к обеду, но Агата особо не надеялась. Когда приедет — тогда приедет.

Гордеев принял присягу. Теперь он — депутат. Глава крупнейшей парламентской фракции. Как многие пророчат — будущий Премьер.

Сама Агата не спрашивала, но вполне допускала, что так и будет…

Допускала и иронично усмехалась, вспоминая их шуточную переписку в самом начале. Ту, в которой он спрашивал, метит ли она в министерши, а Агата…

Ни за что не поверила бы, что пройдет год и её жизнь изменится настолько.

В ней, конечно, многое осталось прежним, но куда больше преобразилось.

Она встретила своего человека. Она пережила с ним очень много любви и почти столько же боли. Она осознала в полной мере перевешивающую все сложности ценность. Она приняла себя. Она приняла его. Она приняла материнство. Она полюбила Максима. Она обрела счастье.

Сменила замки, но пока осталась за ними. Потому что к каким-то чудесам ей ещё идти и идти. Возможно, она никогда не станет совсем нормальной, но ради Максима она уже очень сильно расширила свои же границы.

Больше не страшно было выезжать в город, если с Костей или Гаврилой.

Она больше не вздрагивает из-за посторонних людей в доме — здесь все свои. Она общается с Полиной. Они вроде как подруги… Скучает по их прогулкам. Зовет в гости…

У неё теперь всё, как безнадежно мечтала.

Дом. Пёс. Речка и бассейн. Только это всё уступает тому, что у неё теперь семья.

Губы Агаты растянулись в улыбке, солнце будто ещё жарче обожгло…

Потому что пусть «через месяц без истерик», но их, кажется, снова не пронесло.

Головастики Победителя ещё более настырные, чем он сам. А значит учиться пользоваться резинками им всё же придется… Но месяцев через восемь…

О своих подозрениях Агата Косте ещё не говорила. Он сам тоже не спрашивал. Волновался ли по этому поводу — вряд ли. Может вообще забыл. Но определенно будет рад вспомнить.

Когда-то с Максимом у них всё получилось неправильно. Она его долго не признавала. Костя о нём долго не знал…

Но с Викой будет иначе. Она Агате уже снилась.

Чувствуя, что нос чешется, Агата скривилась, готовясь чихнуть…

И в этот же миг услышала любимый для них с Боем звук — разъезжаются ворота…

Следила, как на территорию заезжает машина Гаврилы, улыбаясь.

Из нее вышли двое — сам Гаврила и Костя.

Явно говорили о чем-то в салоне, потому что, вылезая из тачки, просто продолжили. Улыбаясь и подтрунивая.

Даже на расстоянии Агата видела: они довольны. Настроение хорошее. Идут к дому, перебрасываясь фразами и смешками.

Скорее всего их компанию с Боем и Максимом не заметили бы, не понесись счастливый черный лошарик навстречу хозяину.

Бой гнал к Косте, лая.

Гордеев остановился, уловив приближение.

Сначала блуждал взглядом, будто чуть напряженным, потом улыбнулся ярче, увидев выглядывавшую из-за спинки качелей Агату.

Подмигнул… Она зарделась. И пофиг, что почти год его знает. Всё равно влюблена, как в первые дни. И рада получать знаки внимания так же. А может даже сильнее. И сердце так же замирает, когда от него что-то прилетает на телефон.

Костя потрепал Боя между ушами, хлопнул по боку, как бы подгоняя к Гавриле, а сам двинулся к Агате.

Её улыбка стала ещё шире, а сердечко зашлось…

Она усилием воли заставила себя посмотреть на «братишку», отвесившего свой привычный шутливый реверанс… Шутливо же величественно кивнуть. Мол, приветствия принимаются, холоп…

Им нравилось так играть. Маленькой сестрёнке и её большому, мудрому не по годам, благородному другу.

Но долго отвлекаться на Гаврилу, когда приближается Костя, Агата всё равно не могла.

К нему тянуло больше. Взгляд будто магнитило…

Она следила, как Костя делает шаги по мягкому газону, позволяя начищенным до блеска дорогущим туфлям стать влажными из-за капель поливочной воды…

Он был одет в один из своих идеальных черных приталенных костюмов, которые когда-то смущали Агату (казались слишком пафосными), а теперь стали немного фетишем. Такой он ей нравился не меньше, чем в толстовке с капюшоном на голове. Который можно резко сдернуть, обнажая острый взгляд…

Правда он ей вообще давно нравился любым. Потому что был любимым…

Когда Косте осталось сделать не больше трех шагов, Агата встала.

Очень вовремя, потому что почти сразу почувствовала, что мужские руки проходятся по бокам, вдавливаясь в поясницу и прижимая её тело в своему.

Сам Костя сначала смотрит ей за плечо — на спящего в коляске Максима, потом прижимается губами к щеке.

— Привет. Я дома поработаю. Часа два ещё. Потом можем покататься. Или фильм посмотреть…

Костя пообещал, Агата закивала, продолжая чувствовать легкую щекотку из-за касаний губами к щеке.

Ажиотаж относительно её персоны, как Костя и прогнозировал, вроде бы спал…

Конечно, многие по-прежнему хотели заполучить эксклюзив. Но вместе с тем, как выборы прошли, градус интереса понизился.

Велик был шанс, что он поднимется снова, когда начнется активная фаза рассмотрения дела Вышинского, но пока…

В стране — переходный период. Немного другая повестка. Кредит доверия дан, фокус внимания на том, кому предстоит оправдывать…

Но Костю это не смущает. Он в своей стихии. Нырнул без остатка. Ударился в работу. Не выглядит ни уставшим, ни задолбанным. Даже особо сконцентрированным не выглядит. Он верит в себя и получает удовольствие.

И Агата тоже верит.

А ещё радуется, что он доволен… И что журналисты не виснут на заборах… И что она научилась немножечко доверять посторонним, а значит теперь у них с Костей есть куда больше шансов побыть вдвоем.

Поначалу Агата физически не могла заставить себя оставить Максима с няней наедине. Слишком мнительная. Это был не отдых, а мучение.

Умом понимала, что это отголоски мании преследования, с которой она жила больше десяти лет, но побороть себя долго не могла.

Впервые оставила сына по настоянию Кости. Он снова захотел жену себе. У них было типа свидание. Конечно, Агата провела его, как на иголках, борясь с желанием вернуться домой и проверить, как сын. Но когда они приехали ночью… Всё было хорошо.

Страшно было и во второй раз, и в третий.

А ещё было непривычно. Приходилось себя заставлять…

Но в конце концов получалось так, что ни придраться не к чему, ни волноваться не из-за чего.

Теперь в детской и по дому стояли камеры.

Теперь она позволяла себе немного отпускать ситуацию.

Костя этим пользовался.

Как сам шутил: молокозаводу пора начинать неспешное перепрофилирование. Молокозаводу было пиздец как страшно, но он был не против.

В итоге… Всё у них было так хорошо, что даже не верилось…

— Хорошо, работай…

Агата «разрешила» с улыбкой. Костя снова хмыкнул. Клюнул в губы, развернулся, чтобы опять подойти к Гавриле.

Наверняка знал, что Агата смотрит в спину. Наверняка чувствовал, что влюбленно…

Но из принципа не оборачивался — не хотел окончательно сбить рабочий настрой. И Агате не стоило бы окликать, но очень захотелось.

— Эй! Победитель!

Она крикнула, когда Костя уже вернулся на дорожку, а Гаврила дал шутливый поджопник бесившемуся Бою, задавая направление обратно на газон…

Услышав, оба мужчины посмотрели на Агату. Оба с улыбкой.

И если изначально Агата хотела крикнуть что-то похожее на «я ставлю на девочку, а ты?», чтобы он тут же всё понял, а она впитала его реакцию, то в последний момент засмущалась.

Поэтому:

— Ничего. Потом поговорим…

Сказала неопределенно, пожимая плечами и мотая головой. Костя же кивнул, улыбаясь.

Мужчины пошли в сторону дома, Агата провожала их взглядом.

Проследила, как взлетают по ступенькам, как скрываются за дверью… Снова села на качели, снова подставила нос солнцу…

Вздохнула каскадно… Счастливо… Потому что всё у них было так хорошо, что даже не верилось…

* * *

— Будешь что-то?

Костя вошел в кабинет первым. Тут же расстегнул пуговицу, стянул пиджак, отбросил на диванчик.

Оттуда прошел к бару, обернулся, чтобы посмотреть на Гаврилу, вздернув бровь.

Ну и получить сначала показушное удивление… Мол, барин… Ну вы даете… Средь бела для простому смертному предлагаете… Потом перевод головы из стороны в сторону с легким, почти незаметным, сожалением.

— Я за рулем. Мне в город возвращаться ещё…

Гаврила пояснил, Костя принял.

Себе тоже не брал, хотя был бы не против. Отошел от бара, остановился у кресла, положил на него руку, глядя через плечо за окно.

Туда, где Агата везет коляску с малым по одной из дорожек, а над её головой ярко светит солнце. И он чувствует себя немного действительно победителем, потому что приложил к этому свою руку.

Не к солнцу, конечно. Но к обещанному «другому миру» для их Максима. А может уже для двоих…

Когда Агата окликнула его на улице, Костя отчего-то сходу подумал, что поговорить она может хотеть об этом. Ведь оба помнят: «чисто хером стрельнуть» — он всегда умелец.

— Давай тогда ещё раз по людям пройдемся, и я тебя отпущу.

— Давай.

Костя выступил с предложением, усилием воли заставляя себя вернуться из окрыляющих мыслей в реальность кабинета. И говоря честно, реальность-то тоже была очень даже ничего… Но разделаться с ней хотелось побыстрей. Чтобы побыстрей же оказаться со своими.

— Без папочки? — вопрос был задан Костей с ухмылкой. Гаврила посмотрел в ответ так же лукаво. Несколько секунд молчали и держали паузу…

— По памяти…

А потом дружно заулыбались.

Гаврила тоже подошел к столу, но не остался стоять, а сел, привычно вытягивая ноги, оглядывая помещение так, будто не бывал тут не меньше сотни раз. Скользнул по стенам, обернулся, глядя на диван…

На котором сейчас — только Гордеевский пиджак, а когда-то мило сопела поднадутая сестрёнка, не боявшаяся в лицо обзывать идиотами. Заслуженно, конечно, но всё равно редко кто рискнул бы. Особенно сейчас…

— Ты не передумал?

Гаврила спросил, Костя мотнул головой уверенно, не усомнившись.

И контекст напоминать ему не нужно было. Продолжили тему, которую мусолили уже миллион и один раз: будущая Гордеевская должность.

Фракция, составляющая абсолютное большинство, особенно вначале работы молодого Парламента, создавала для него максимально благоприятные условия, чтобы занять любую. Ему никто не помешал бы. Никто не остановил.

Вопрос лишь в желании. Ну и глобально в планах. Костины были… Привычно пугающими.

— Нет. Не передумал.

— Если пойдешь в Премьеры — сможешь вступить в прямую зарубу… Будешь не словом, а делом…

— Нет, Гаврил. Ты не понимаешь… Пока у них есть рычаги на местах, пока главный давит жопой кресло, пока система не перестроилась — они будут тормозить нас на каждом шагу. Если я стану Премьером — буду лучшим примером политического импотента. Мой максимум тогда: отчитываться перед Парламентом и рассказывать с каналов, как мне сложно и как многое мешает. Это убьет рейтинг быстро.

— А нам нужно, чтобы убивало медленно?

Гаврила задал вопрос, чуть склонив голову и глядя на Костю с лукавой улыбкой…

Костя, говоривший до этого вполне серьезно, снова съехал на такую же в ответ.

— Желательно…

И ответил для кого-то абсолютно неопределенно, а для Гаврилы — яснее некуда. На осень у Победителя новые планы. Там снова выборы — уже местные. Дальше — Президентские. Костя метит… Выше звезд.

Гаврила рад будет поучаствовать.

Противники уже не рискнут недооценить. Но их подсечки будут куда более жесткими. Потому что теперь он должен не просто упасть, разодрав коленки, чтобы неповадно было лезть в большие игры взрослых дядь. Теперь он — главный игрок. Отчасти мартышка с гранатой. Отчасти расчетливая сволочь. Отчасти безумный идеалист. Смесь страшная. Особенно для тех, кто его разозлит. Его готовы уничтожить. Он должен быть готов к тому, что попытаются.

— Не пойду в Правительство. Поработаю в Парламенте. Юристы пусть пишут, я буду лоббировать. Правительственное будем принимать быстро, Президентское ситуативно блокировать. Если находим дерьмо — орем об этом так, чтобы услышал даже глухой. Если он будет вносить что-то безобидно-бессмысленное — примем. Если что-то важное — с нас улучшенная альтернатива. У нас есть меньше года, нужно использовать их правильно. Падение будет, я это понимаю. Но нам нужен второй тур. Там я его сделаю.

— А потом Агата тебя грохнет…

Гаврила заключил со знанием дела, Косте ничего не оставалось, как снова хмыкнуть, оборачиваясь на секунду к окну. На дорожке Агаты уже не было видно. Он скользнул взглядом в сторону ворот. Будто притянуло.

Она стояла у них с коляской. Рядом носился Бой. Наверное, решила прогуляться на речку. Вот и хорошо…

Он сейчас здесь закончит и туда подойдет.

Каждый раз, когда Агата выходила за замки, Косте становилось немного тревожно. Приходилось себя одергивать и напоминать, что волноваться не о чем. Они с малым в безопасности.

— Я хочу попробовать, Гаврила. Ты же понимаешь…

Костя через силу оторвал взгляд, а потом признался другу честно, получил в ответ уже куда более серьезный взгляд и кивок.

Как ни странно, Гаврила правда понимал. Костя поговорил с ним начистоту не сразу. Он далеко не сразу себе же смог объяснить, чего хочет. Дальше была Агата и его неопределенное обещание построить не такой мир, какой сломал их всех.

После этого с Гаврилой было уже проще.

Ведь на самом деле, он хотел того же для себя. Для Поли. Для того ребенка, которого уже не будет. И для тех, о которых они очень осторожно и со страхом мечтают.

Они все — дети системы, которой годами не было дела до них. Для которой Агата — преграда. Гаврила и Костя — человеческий мусор. Полина — марионетка. Отчасти такая расстановка ролей обусловлена личными особенностями людей, которые по воле случая были их безразличными родителями, родней, просто алчными знакомыми. Отчасти — общим состоянием безразличия, которым пропитан воздух. Костя не собирался играться в социализм и заставлять трудяг платить за бездельников, а ещё сплочать то, чему не свойственно сплочаться. Но он собирался сделать так, чтобы миллион обходных тропок поросли травой, а у людей появились определяющие путь дороги.

У беспризорников. У перепуганных девочек. У жертв. У запутавшихся. У нуждающихся в помощи. У желающих менять свою жизни. Расти над собой. У желающих подняться, если упали. У каждого.

Испытывать страх при этом должны не они, а виноватые. Они же должны преодолевать. Сложности — для них.

Эта формула на словах казалась очень простой, но реализовать её…

Спроси Гаврилу Костя, верит ли он, что другу удастся это сделать, он ответил бы честное: конечно же нет. Утопию построить невозможно. Но он уважал Костю за стремление. Это было куда более благородным, чем обычная жажда получить свой адреналин на новой высоте, с которой они начинали.

— Понимаю. Мою кандидатуру ты знаешь…

Костя снова кивнул, поднимая ненадолго взгляд в стену перед собой над головой Гаврилы. Последние несколько недель Гаврила носил ему уже совсем другие папочки. Давно не до моделек. Теперь — толпа технократов разной масти, степени образованности, возраста и пола. С кем-то Костя встречался лично. Кого-то предлагали из уже сформировавшейся команды. Кого-то отсеивали ещё на этапе первого изучения.

Парадокс состоял в том, что вокруг — множество образованных людей. Но большинство из них — тщеславные, распальцованные пиздаболы. А кто не пиздабол — тот не особо-то рвется, потому что не дебил. И часто кажется, что у них неограниченный выбор без выбора.

Но своих непременно нужно найти. Желательно честных. Желательно мотивированных не присосаться к кормушке. Желательно тех, кто свой путь от беспринципного говна к человеку уже прошел. Тех, с кем можно говорить и чувствовать, что на одном языке.

Наверное, это задача была для Гаврилы куда более сложной, чем все предыдущие. Самой ответственной. И самой интересной.

Своего Премьера он нашел. Косте предложил.

Они даже уже встречались.

Гордеев не сказал ни да, ни нет. Думал.

Правда осталось-то очень недолго. Они должны сформировать правительство в сроки. Поэтому откладывать некуда. Нужно решать.

— Вы с главным по министерствам договорились до чего-то?

Гаврила спросил, Костя показательно закатил глаза. Все встречи и разговоры с человеком, возглавляющим государство, заканчивались тем, что Костя вставал и уходил. Потому что его готовность дать палец расценивалась как предложение отхапать руку. А рука ему нужна была самому.

Вышинский всё так же был тряпкой, которую рваным флагом подвесили в воздухе, чтобы периодически потряхивать перед бычком. Он всё так же под домашним арестом. Но теперь вроде как реально сидит дома, не отсвечивая. Главный божится, что отброс сядет. А Косте не надо божиться. Ему нужно делать.

Делать и не ставить условий — явных или завуалированных. Главный же, к сожалению, пытается.

Выторговывает портфели. Строит мосты. Лавирует, как учил. Балансирует. Идет на компромиссы.

Бесится, конечно, что приходится общаться с таким ретивым молодым мудаком с самомнением. Но продолжает это делать, потому что альтернативы у него нет.

— Он хочет себе нормальные. Я готов поделиться тем, что его не интересует. Я же не совсем дебил, чтобы давать продолжать мыть там, где они больше всего и успешней всего мыли. А он не дебил, чтобы не попытаться самые важные схемы сохранить. Он отлично понимает, как мы будем работать и на чём мы будем выезжать. Я хочу оставить ему только то, на что он имеет право.

— Он бесится?

Гаврила кивал, слушая Костю, а потом задал вопрос вроде как невпопад, но у Кости он снова вызвал улыбку. Немного мальчишескую. Шкодную. Подтверждающую, что он от всего происходящего получает удовольствие. Ему в кайф. Он — кот, который гоняет мягкой лапой мышь размером с космический шаттл.

— Пиздец как бесится… Я думаю, если бы мог — сам Вышинского грохнул бы за подставу…

Костя сказал, не жалея и не сомневаясь, что прав.

— Или тебя грохнул бы…

А получив тихий ответ, вернул взгляд на лицо друга. В нём не было ответных смешинок. Потому что это тоже правда.

Наверное, загнись сейчас Костя — власть, находящаяся на краю пропасти, — сходила бы всем кагалом в церковь ставить свечки. Потому что иначе, как чудом, это не назовешь.

И риск, что главный психанет, исключать было нельзя…

Костя об этом всегда помнил. Помнил, но это не мешало ему действовать так, как считал правильным.

Когда-то Вышинский по-отечески предупредил, что «такого охуевшего» грохнут быстро. Костя откуда-то точно знал: нет. Поймает пулю телом — сдохнуть всё равно не сможет. Слишком важно сейчас жить.

— Ладно. Не загоняйся. Ты мне по бабкам скажи ещё. У нас там как вообще?

Гаврила, наверное, готов был развить тему возможных последствий Костиной излишней борзоты и абсолютного нежелание договариваться, но Гордеев решил перевести.

Смысл мусолить то, что и так понятно? Тем более, что он для себя решение давно принял.

Эти. Должны. Уйти.

И он их выгонит. Может это станет его главным достижением. Может он умудрится запомниться чем-то ещё. Но пока в кабинетах сидят те же люди, которые ценят собственную власть выше человеческой жизни, он не остановится.

— По бабкам у нас…

Гаврила принял смену вектора разговора спокойно. Начал отвечать даже. Следил, как Костя делает шаг в сторону кресла, отодвигает его, чтобы сесть…

Только договорить не успел. И сесть Костя тоже не успел.

Потому что за окном — три характерных хлопковых звука, заставивших обоих мужчин замереть, глядя друг на друга с напряженным пониманием.

Дальше — истошное «Бо-о-о-ой» и собачий болезненный вой.

Время растягивается до бесконечности. Первые секунды тянутся, как часы.

А дальше…

Их просто нет — ни секунд, ни часов.

Костя с Гаврилой бегут.

По этажу, вниз по ступенькам, по двору…

— Агата!

Костя кричит, не совладав с голосом. Уже видит, что ворота открыты, с поста охраны вылетают двое.

Те, которые должны были всё знать, а не крутить головами так же, как они с Гаврилой.

Костя вылетает на улицу, знает, куда бежать.

По проезжей через два дома.

Туда, где у них вроде как речная набережная.

Любимое место Агаты. Только Агаты здесь нет.

Костя видит коляску, делает рывок к ней. Чувствует, как кровь бьет в висках. Он всё понимает. Он не хочет понимать.

Максим — внутри.

Он просто спит…

Но оставить его там — выше Костиных сил, он хватает ребенка, продолжает крутить головой…

Будто есть хоть маленький шанс, что Агата где-то здесь…

Уши будто заложенные, секунды по прежнему тянутся. Костя крутится с малым на руках, пытаясь хоть за что-то зацепиться…

Цепляется за пса…

Который лежит на траве, судорожно пытаясь встать на лапы. Но он не может — ему больно. Как минимум одна пуля досталась ему.

Над ним сидит Гаврила, смотрит с жалостью и кривится. Он тоже всё понимает.

Все всё понимают…

— Агата!!! — И что кричать нет никакого смысла, но Костя кричит…

И что Агаты здесь нет, сколько ни ори…

Макс начинает плакать, Костя прижимает его сильней.

— Кость… Она жива… Её забрали просто. Понимаешь?

Костин взгляд из горящего становится стеклянным. Он приближается туда, где Гаврила и скулящий Бой. Который верен до конца. Который пытался защитить…

А теперь Гаврила пытается утешить. Успокоить. Вернуть в реальный мир хладнокровного расчета. Объяснить, что её просто забрали. За неё просто что-то потребуют.

И он всё отдаст. Только вот…

Костя впервые в жизни чувствует слабость в коленях, на них же опускаясь. Бой снова пытается встать, но у него не получится. Мужская рука накрывает рану, из которой хлещет кровь. Она просачивается сквозь пальцы, окрашивая их алым. Бой пытается лаять в ту сторону, где на дороже черные тормозные следы. Максим заходится настоящим плачем, а Костя…

Чувствует противную влагу травы через ткань, поднимает голову, смотрит в небо… Голубое такое, сука… Благодатное… Спокойное… Чтобы выдать отчаянное, бессильное, распугивающее птиц:

— А-а-а-а-а!!!!

Потому что ее забрали не торговаться.

Отец решил закончить дело сына. Ему это позволили.

Глава 37

У любого чувства может случиться обострение. У любви, когда есть риск потери. У ненависти, когда болит особенно сильно. У страха, когда ты чувствуешь необратимость чего-то ужасного. У жажды жить, когда понимаешь: скорее всего жить-то тебе не дадут…

Когда-то это обострение помогло Агате доползти до пистолета. Взять в руки. Зажмуриться. Пальнуть…

Чтобы жить, потому что она хотела. Вопреки всему. Не понимая, зачем. Боясь тех вещей, из которых жизнь состоит. Но финала она боялась сильней.

Ей было двенадцать. Она должна была умереть, но она себя спасла. А теперь…

Это было бы смешно, имей она возможность вот сейчас смеяться, но её судьба ходила кругами с двенадцатилетним циклом. И каждый обрывался встречей с мужчиной, носившим фамилию Вышинский. Мужчиной, в котором течёт эта сучья безжалостная кровь…

Агата поняла, что происходит, очень быстро. Почти сразу, как оказалась в машине одна.

Мужчины со звериным взглядом в ней не было. Было трое других. Чей автомобиль сначала разрезал тишину, будто горячий нож масло, скрипом резко тормозящих шин. Потом они вылетели, чтобы схватить. В тот момент Агата не понимала ничего — всё происходило слишком быстро, а её реакции были слишком медленными.

Они видела, как Бой просился наперерез. Что один из неизвестных направил на пса пистолет и трижды стрельнул. Он заскулил отчаянно, но ещё пытался…

А Агата просто холодела, глядя, как её любимый мальчик оседает, с губ сам собой сорвался крик. В голове мелькнуло только, что нужно защитить Макса, но как?

Первой волной паники накрыло сразу. Агата хотела бы сопротивляться, но просто не могла.

Она ни к смерти не подготовилась, ни к защите близких. Она просто позволила затолкать себя в салон.

Снова услышала скрип резины. Тачка рванула, оставив коляску с Максимом на месте.

С двух сторон ее зажали, но Агате это не помешало обернуться, чтобы в молчаливом ужасе смотреть, как её надежный мир отдаляется.

На траве лежит Бой. Рядом — стоит коляска с Максом…

— Тихо сиди. Иначе вырублю. Поняла?

А один из тройки хватает её лицо пальцами, заставляет повернуться к нему и на него же посмотреть. Даже не пытается прятаться. Он не боится, что Агата его запомнит…

Это понимание окатывает второй волной.

В глазах напротив — безразличие и абсолютная убежденность в том, что он правда вырубит… А значит…

Агата медленно кивает, вспоминая опыт из детства.

Мордой в пол — значит, мордой в пол. Только так ты можешь выжить.

Или нет.

Дальше они едут молча. Мужчины о чем-то переговариваются, Агата не пытается ни сопротивляться, ни спастись.

Её будто бы парализовало. Но ей при этом почему-то будто бы даже не страшно.

В какой-то момент, когда они выехали на трассу, ей на голову надевают мешок, связывают руки. Кожу на запястьях сразу начинает саднить. Воздуха становится в разы меньше, в ноздри заползает неприятная вонь. Она ничего не видит, но чувствует, как незнакомые грубые руки шарят по ее карманам, достают телефон…

Машина на несколько секунд тормозит, открывается одна из дверей.

Агата ощущает порыв ветерка, будто свобода решила подразнить, но опять даже не пытается ни сопротивляться, ни спасаться.

Проходит пара мгновений — дверь снова хлопает, её снова прижимает одно мужское плечо к другому. Машина трогает…

Они едут долго. Их трясет. Агата чувствует приступы тошноты, а ещё настойчиво пытается отогнать от себя мысли. Не о чем-то конкретном, а вообще обо всём.

Потому что любая сейчас может привести к срыву. О Косте. О Максе. О Бое. О себе. Просто не думать. Не надеяться и не ждать.

Нюхать сраный мешок. Чувствовать противное тепло. Держать рот закрытым, а глаза сухими.

Успокаивать сердце и дыхание, когда машина наконец-то тормозит. Ее грубо вытягивают за локоть, и куда-то волокут, так и не сняв мешок.

Конечно же, она не может идти. Конечно же, спотыкается на каждом шагу.

А потом чувствует резкую боль в руке, за которую её тянут вверх, вздергивая. Наверное, это вывих или растяжение.

Наверное… Уже не важно.

С головы Агаты стянули мешок, но руки так и не развязали. Она не чувствовала, чтобы они заходили в какое-то здание. Оказалось — так и есть.

Первым делом по глазам ударил резкий свет. Дальше — понимание, что это не мешок глушил звуки. Вокруг их преимущественно нечему создавать. Она стоит на каком-то полигоне. Огромном. Почему-то в голове крутится слово «необъятный», хоть границы и видны. А вокруг — лес.

Место идеальное. Наверное.

Если бы она решила кого-то убить и спрятать — тоже подумала бы о таком. Только она в жизни никого не хотела убивать. Она просто хотела, чтобы ей дали жить…

Видимо, не судьба.

Помимо рук Агате связали ещё и ноги. Те самые трое ходили кругами, иногда молча, иногда делая затяжку за затяжкой, иногда коротко переговариваясь. О чём — понять было сложно. Из знакомых слов складывались неочевидные конструкции. Но Агате было ясно: они ждут. Свою часть сделали. Привезли на убой. Дальше…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ Когда-то она осталась один на один в закрытом пространстве с психом. Внутри. Больше всего на свете хотела просто выйти. Теперь же — вокруг необъятные просторы. Но они выглядят насмешкой. Потому что сколько ни мечтай — бессмысленно. Ты тут же споткнешься. Тебя тут же поймают, скрутят, вырубят. Тебе не дадут кричать и докричаться. Тебе спастись не дадут.

Когда-то Агата чувствовала, что шанс есть. Надеялась на тех, кто ждал снаружи. В итоге просто воспользовалась собственным — одним на миллион. Сейчас ей почему-то безнадежно казалось, что финал предрешен…

И было просто больно, даже не страшно. И даже не за себя…

Чувствуя, что на подходе третья волна, Агата закрыла глаза, чтобы сделать пару глубоких вдохов. Нет смысла плакать. Просить нет смысла. Утопать в панике, на что-то надеяться. Во что-то верить. Куда-то молиться. Всё это абсолютно бессмысленно, потому что иногда человек — зверь. Она перешла дорогу целой стае.

Агата распахнула глаза, когда услышала новые звуки. Двое из привезших её мужчин перебросились парой громких слов и направились в сторону леса, через который раньше волокли её. Один остался с пленницей, сердце которой немного ускорилось.

Значение «идем встречать» она поняла отлично. Потому что встречать они идут явно её смерть.

Вдруг стало страшно. И ты с этим ничего не сделаешь. Твой максимум — запрокинуть голову, посмотреть в небо, выдохнуть через открытый рот, сглотнуть горький ком…

Шепнуть:

— Максима не бросай, пожалуйста… И не делай глупостей… Я тебя очень люблю…

Понимая, что человеку больше ты этого не скажешь никогда… Но глупо веря, что хотя бы птицы ему принесут…

— Молчи, дура…

Оставшийся с ней похититель рявкнул, но только смысла в его требовании — ноль. Больше сказать ей нечего.

По её щеке скатывается единственная слеза. Агата хочет верить, что больше себе не позволит. Бежит по шраму, огибая бугорок… Слетает вниз, стремится к ногам, впитывается землей…

Но себя сейчас не жалко. Жалко его. Потому что он с этим не сможет…

* * *

Треск веток и короткие переговаривания снова прозвучали через добрый десяток минут. Наверное, был смысл в том, чтобы всё это засекать. Пытаться понять, где находишься, хотя бы сориентировавшись по солнцу или деревьям. Возможно, предложить что-то оставшемуся с ней…

Понятно ведь, что Костя сможет щедро отблагодарить, предай он заказчика, спаси он Агату…

Но чем закончится попытка — Агата знала.

Она будет сдыхать, получив для начала несколько ударов по лицу с воткнутым в рот кляпом. Вероятно, мучительней, чем планировалось изначально. Вероятно, её и эти тоже накажут за провинность, как когда-то один наказал за слезы.

Через несколько десятков секунд после того, как до них начали доноситься звуки, из-за деревьев вышли снова трое.

Всё те же шавки… И заказчик. Мужчина в возрасте. Около шестидесяти. Плотного телосложения, но не толстый. Седой уже. Солидный. Атмосферный такой. Впечатляющий.

Из тех, у кого слишком сильная энергетика. Помимо воли чувствуешь себя ниже. Хуже. Глупее. В подчинении…

Костя из этой же породы. Но Костя — не такое дерьмо, а этот…

Поднимается по склону, отряхивая руки, будто успел запачкать. В костюме зачем-то. В местами блестящих, местами уже запыленных туфлях.

Человек, над которым ведется следствие. Который обязан сидеть дома под домашним арестом. Которого не взяли под стражу, потому что вроде как не является опасным для общества, клятвенно обещал, что не сбежит, который признал всё… Повинился во всём… А теперь…

Идет на неё, вскидывает взгляд…

Сначала смотрит так же, как смотрел его сын — зло. По-звериному. Потом… Тоже так же. С улыбкой, которая пугает больше.

И пусть себе дан завет: не становиться слабой, плечи всё равно начинает крутить из-за болезненных мурашек…

— Ну привет, Агата.

Вышинский обратился, специально делая ударение на ненавистном имени. С тем, как он приближался, Агате хотелось отойти. Оставаться на месте было сложно, но и смешно падать к его ногам она не стала бы. Ни просить. Ни плакать. Ни унижаться.

Она Гордеева.

Она — Агата.

Она снова выстрелит, если у неё появится шанс. Но она никогда не предаст себя и своего Победителя.

— Вела себя нормально?

Поняв, что ответа от ставшей костью в горле девочки ему не дождаться, мужчина оглянулся, задавая вопрос провожатым.

Они ответили что-то неопределенное — один пожал плечами, второй буркнул «нормально»…

— К машинам идите. Один остается.

Вышинский отдал приказ, мужчины переглянулись… Их главный очевидно отметил заминку. Скользнул взглядом по каждому…

И пусть он очевидно проигрывал им физически — куда такому против молодых и мощных, но ясно было — в жизни не рискнули бы ослушаться или пойти против.

— Бабки потом. Нахер пошли.

Заминка очевидно была расценена правильно. Им не жалко Агату. Они не хотели бы предложить подумать ещё. Просто пекутся о бабках. Просто не хотят сделать «доброе» дело за просто так…

Разочарование в людях давно стало для Агаты нормой. И сейчас она тоже следила вполне бесстрастно за тем, как двое мужчин уходят, не оглянувшись, испытывая абсолютное равнодушие к жизни другого человека. А может уже двух…

Дыхание сбилось, пришлось на мгновение закрыть глаза. Наверное, хорошо, что она не успела сделать тест. Так можно попробовать себя убедить, что умирать она будет одна. Потому что иначе куда больней.

— Руки развяжи ей. И ноги тоже.

Вышинский отдал приказ, оставшийся третий рванул исполнять. Агата смотрела, как он разрезает веревки, не воспринимая это как шанс. Просто ему так будет интересней. А ей сбежать всё равно не дадут.

Подняла взгляд на Вышинского, услышав серию щелчков.

Не знала, откуда он достал пистолет, но направил сходу на неё. Сейчас не выстрелит. Просто пугает…

Тоже садист, как сын. Просто масштабы другие. Но она ему не даст, чего он хочет.

— Погуляй пока тоже. Закончу — позову.

Очередной безразличный кивок и шаги в сторону с полигона…

В эту спину Агата уже не смотрела — даже не грустно. Тоже безразлично.

Смотрела на Вышинского. Видела в нём эмоции. Чувствовала в себе то ли стекло, то ли лёд. Не тот острый, которым лучится Костин взгляд. А бесконечно толстый. Непрошибаемый. Ей сейчас поразительно спокойно. Она хочет, чтобы это читалось по глазам.

Она хочет, чтобы сука никогда не была удовлетворена на все сто. Чтобы убивая — хотя бы не видела слез.

Здесь акустика была особенной. Из-за кромешной тишины и огромных площадей, звуки разносились необычно.

От одной кромки леса к другой несся вертолет. И если поначалу звук раскрученных лопастей казался абсолютно незаметным, то чем ближе он становился — тем больнее хотелось зажать уши. Слишком громко. Как на голове…

Агата не сдержалась — вскинула взгляд. Понятия не имела, кому вздумалось здесь пролететь. Глушь же. Но как-то глупо понадеялась…

— Видишь, как старается…

А потом почувствовала, что сердце прыгнуло в горло и там забилось…

Когда вертолет улетел, Вышинский прокомментировал тихо, с ухмылкой…

Сначала проводив его взглядом, а потом опустив его на Агату.

Врет ли — было непонятно. Но возможность того, что нет, заставила почувствовать особенную злость и особенное отчаянье.

Потому что по взгляду Вышинского читалось одно: Гордеев будет грызть землю. Будет сдыхать от незнания. Будет смещать ось. Но он ничего не успеет сделать. Не успеет упредить…

— Думаешь, я ему мщу так?

Мужчина задал вопрос, снова направляя пистолет дулом в Агату, она же только моргнула, переживая жуткое дежавю, которое сейчас так, как в детстве, уже не трогает.

Не ответила. Ей было всё равно. Разбираться в логике психов бессмысленно.

— Нет. Не мщу. Уже бессмысленно. Он получил своё. Ты ему это дала. Очень хладнокровная, расчетливая маленькая девочка. Кукла, поломавшая такое количество жизней… Ты ему всё дала, Агата. А у меня всё это забрала. Сначала сына. Потом дело. Дальше — жизнь. У меня её уже нет, считай. Из человека я стал пешкой, которую пустят в расход без жалости. У меня были друзья. Уважение. Авторитет. У меня были планы. А ты их вечно портишь. Сдохла бы тогда…

Вышинский не договорил — сплюнул зло, чтобы через секунду снова поднять на неё злой взгляд. Агата же снова сглотнула, закрывая на миг глаза.

Она снова слышала звук работающий лопастей вертолета. Она понимала, что он возвращается. Она запрещала себе хоть на что-то надеяться. физически не успеют. Убийца уже тут. Пистолет уже в руках. Осталось нажать на курок. И он это сделает…

— Мне дали карт-бланш. Твой ушлепок надоел настолько, что мне позволили с ним разобраться. Физически.

По позвоночнику Агаты всё же пополз липкий страх. Она зачем-то посмотрела прямо в дуло. Туда, откуда скорее всего совсем скоро вылетит пуля.

И как бы ужасно это ни звучало… Слава богу, в неё…

— План был очень прост. Я вроде как сошел с ума. Снял браслет. Скрылся. Добрался до твоего говнюка и пальнул. Я знаю, что было бы дальше — свою задачу я исполнил. Во мне больше не нуждались бы. Скорее всего — застрелили при задержании. А потом пошли по трупам — моему и твоего мужа. Но я подумал, Агата… Раз всё так… То зачем мне брать с собой его? Я же могу взять тебя…

На губах мужчины заиграла новая улыбка — в чём-то даже нежная. Абсолютно не тронувшая. Только заставившая снова посмотреть в его лицо. Наверное, красивое. В молодости так наверняка. Но для Агаты — невозможно уродливое. Будто это не по её щеке тянется шрам. Ведь его шрамы — куда страшнее. Они не отзываются болью. Они давно зарубцевались. Он называет их опытом, преодолением и достижениями. А на самом деле, это всё загубленные жизни. Не обязательно физически. Но обязательно безвозвратно.

— Он тебя использовал, дура. Все тебя использовали. Ты просто ещё не поняла, что сделала. Ты просто не знаешь, что такое любовь народа и как быстро она превращается в ненависть. Сегодня тебя носят на руках или в них целуют. Сегодня ты символ. Сегодня ты жертва. А завтра они же будут тебя ненавидеть. Они же затопчут. Они же отвернутся. А может дадут в руки оружие, возлагая на тебя какой-то долг… Ты позволила Гордееву использовать себя, как технологию. Ты дала ему больше, чем он мог рассчитывать в своей убогой жизни. Но на этом всё, Агата…

Вышинский замолк, а Агате и вовсе нечего было сказать. Он смотрел на неё с тихой ненавистью. Она на него — тоже с ненавистью, но равнодушной. Потому что оба знают: что бы он ни сделал сейчас — Косте он уже проиграл. Но главное: оба понимают, что как бы он ни пытался, вину на маленькую девочку переложить не получится. Он сам во всём виноват.

— Попросить о чём-то хочешь?

Следующий вопрос был задан новым тоном: голос стал более хриплым. Наверное, окончательно решительным. И вот сейчас, наверное, самое время падать к его ногам, умолять и обещать всё на свете, но Агата не станет.

Её рука непроизвольно тянется к животу. Потому что её последнее желание — бессмысленно.

— Гордая, я посмотрю…

Мужчина сказал с усмешкой, делая шаг к ней.

Расценил отсутствие ответа по-своему. Скорее всего абсолютно правильно. Но Агате всё равно…

— Твоя гордость — глупа, Агата. И Костина тоже. Если бы пришли договариваться… Если бы вы поступили так же, как когда-то поступил я — дальновидно и мудро… Всё было бы куда менее трагичным…

Слушать его речи было сложно. Агата даже скривилась, сдерживаясь от ответа. Потому что бессмысленно, глупо. Потому что зачем?

Слыша, как взводится курок, она не сдержалась. Кулак сам смял ткань свитера, собираясь… Глаза поднялись в небо, рот приоткрылся…

— Очень люблю, Костя… Очень-очень люблю…

Она говорила в небо, адресуя не ему. Она знала, что будет дальше. Она была не готова, но знала…

И небо благодарила за одно: что успела родить Максима и здесь его сейчас нет. Но за одно же ненавидела: что не успела подарить Косте его главную победу… Что они уйдут вместе…

— Спиной повернись. Сдохнешь, как сына моего убила…

Приказ был отдан тихо и с огромной ненавистью. Наверное, даже сама Агата не испытывала такую к своему будущему убийце в этот момент.

Замерла на секунду, продолжая смотреть в небо… Чувствуя, что из уголка глаза выкатывается ещё одна слезинка… И стремится вниз уже по виску…

Слышала, что где-то далеко продолжает летать вертолет.

Слышала, что ветер гонит по полигону пыль, которая оседает на ветках деревьев в лесопосадке…

Слышала, как дышит сама и как бьется её сердце.

Опускала голову со взглядом, зная, что ответит, и не сомневаясь в том, что будет дальше.

Не оттягивала. Просто не торопила.

Смотрела сначала в глаза, продолжая держать руку на животе. Потом же опустила…

— Нет. Стреляй так.

Не собиралась исполнять ни одно его требование. Даже последнее для себя. Даже ради призрачной надежды.

Надежды в ней нет. И веры нет. Есть только любовь.

Огромная бесконечная любовь к тем, кого страшно оставлять. Но страха этот тоже не увидит.

Агата знала, что глаза плачут, но стыдно не было. Потому что понимала, что за пеленой слез сейчас не слабость. И не жалость. Она просто готова. И она сильнее.

Потому что он-то не готов…

Точно так же, как когда-то его сын долго не мог заставить себя пристрелить ребенка, старший Вышинский не может заставить себя нажать на курок. Он никогда не убивал своими руками. Он думал, это будет легче…

Вышинский держал пистолет, Агата смотрела на него, ожидая. Она чувствовала каждое его сомнение, каждую попытку преодолеть. Она даже удовольствие получала, пусть и откровенно садистское, от того, как стрёмно сейчас ему. И как она в очередной раз рушит его планы…

Мужская рука то начинала подрагивать, то снова становилась твердой. Он смотрел то на ствол, то на неё… Он наверняка умел стрелять, но никогда не целился в человека.

Когда ветки неподалеку снова захрустели, Агата просто не отреагировала на это, а Вышинский будто воспринял, как сигнал, чтобы чуть отложить, скрыв перед ней, что он — ссыкло.

Резко опустил пушку, пропустив непроизвольный выдох, который случился вопреки тому, как яростно Агата убеждала себя, что готова… Повернулся всем телом, рявкая в неизвестность:

— Я сказал, блять, позову! Нахуй пошел отсюда!

Обращаясь очевидно к тому третьему, который остался сторожить.

Только вот первым понял не он. Первой поняла Агата.

Это не третий.

Это…

Первой из-за деревьев показалась рука. В ней — пистолет. И быстрый выстрел. Просто на ходу. Чётко в цель.

Без сомнений или страха. Без дрожи в руках и необходимости требовать, чтобы кто-то повернулся спиной…

Из горла Агаты вырвался звук необъяснимой для неё же природы. Будто что-то булькало… И она вдруг осознала себя рыдающей.

А ещё с чем-то липким на руках, лице, одежде.

Потому что вслед за первым выстрелом в Вышинского летит ещё три.

Костя делает их, смотря уже не на человека — а оседающее тело с испуганным выражением на лице…

Решетит, хотя не надо… Человека больше нет…

Но Агата не может попросить остановиться.

Под коленками кончаются силы.

Она опускается на землю, прямо в пыль, закрывая лицо руками.

Её трясет. Она рыдает. Она будто захлебывается…

Продолжая слышать шум.

Ругань. Еще пару выстрелов.

— Замочек… На меня смотри…

Требование, обращенное явно к ней.

Шаги в её же сторону…

Агате страшно было открыть глаза, убрать руки, она продолжала плакать, но откуда-то точно знала, что подошел к ней Костя. Опустился рядом, взял за плечи, сначала прижал к себе, размазывая кровь по собственной одежде, потом уткнулся в ухо, дыша так громко и часто, что Агата не выдержала — обняла за шею, в нее же вжимаясь… И в неё же рыдая.

— Его нет. Поняла? Он тебя не обидит. Его нет…

Костя говорил, Агата рыдала, пытаясь с каждой секундой оказаться к нему ещё ближе. Чувствуя, что плотину прорвало. Всё ее равнодушное спокойствие было показушным. А на самом деле… Она просто боялась. Очень-очень боялась. Она не хотела умирать.

— Он тебе сделал что-то?

Костя спросил, Агата замотала головой, пусть это и было сложно.

— Ты не ранена? Ничего не болит? Ты говорить можешь?

Она не могла, поэтому просто мотала, продолжая держать глаза закрытыми, чувствуя, как бьется Костино сердце. А ещё, что бьется собственное. Знала, что увидит, если откроет.

Это будет то, что было в детстве.

Вокруг будет смерть.

Вокруг будет кровь. Ею уже пахнет.

К горлу подкатила тошнота, Агата отвернулась от Кости, выдавая желчь всё в ту же пыль.

Чувствовала, как Костины руки водят по спине. Смотрела на свои, упертые в землю. Они правда были в кровавых брызгах…

— Это нормально, тихо, тебе сейчас полегчает… Воды надо…

Костя успокаивал из-за спины. Агата знала, что её бьет дрожь и к горлу снова подкатывает. По щекам текут слезы, она тянется, чтобы смахнуть, размазывая тем самым кровь ещё и по лицу.

— Он тебе не навредит… Его больше нет…

Костя вновь оказывается близко-близко, шепчет на ухо, прижимаясь к нему же… Агата пытается кивать, но получается так себе.

— Прости меня…

Просьба выходит из горла с новой порцией рыданий. Костина рука на секунду тормозит… Он всё так же рядом. Он прижимает её к себе. Он знает, что она имеет в виду…

— Я не жалею.

Он отвечает правду.

Меняет все победы на одну.

Эпилог

Прошло полгода.

Длинный мерседес медленно заехал на территорию элитного поселка, будто бы по-позерски блестя своими гладкими боками.

Костя, как всегда, был на заднем. Смотрел в окно, отмечая, как эти дома отличаются от тех, которые остались в прошлой жизни.

И пусть в салоне тихо-тихо, но всё равно слышно, как колеса трещат попадающими под них камушками. А ещё Косте кажется, что слышно, как бьется его сердце.

Уже быстро.

Ещё до встречи.

Он без оглядки тянется за лежавшим на диване телефоном, смахивает, открывает переписку с пользователем «За семью замками».

Читает крайние сообщения, улыбается…

Они, как всегда, сладко-колкие. Где-то между свойственной им с Агатой природной язвительностью и внезапно родившейся неповторимой нежностью.

Ещё до вылета Костя думал о том, чтобы написать жене, что будет сегодня. Смог сдержаться. Не сообщил ни будучи там, на вроде как родной для них земле, ни уже тут — на чужой, к которой им предстояло привыкать.

Хотел сделать сюрприз. Надеялся, получится прекрасный.

Причем для обеих. Потому что она будет рада до безумия. А он сможет эту радость впитать.

Машина заезжала всё глубже в поселок, Костя откинулся на подголовнике, закрывая глаза, чувствуя, что легонько потряхивает… И ему хорошо.

* * *

Полгода назад он стал убийцей.

За всё это время ни разу не пожалел. Не искал для себя оправданий. Просто не нуждался. Даже ночами не просыпался в холодном поту. Не ходил ставить свечи и вымаливать прощения. Ада не боялся. Он свой ад сам же и закрыл. На семь, сука, замков. Пятью, нахер, выстрелами.

В его голове всё было сделано правильно. Он просто защитил своё.

В тот день не было времени ни на размышления, ни на отчаянье.

Правда состояла в том, что ебучая власть, которая всё никак не могла смириться, допустила очередную ошибку, платить за которую предстояло Агате.

Костя не знал и знать не хотел, как и в чьей голове родилась гениальная идея, но она сводилась к тому, что тряпку-Вышинского хотели использовать в последний раз. С ним скорее всего провели идеологическую беседу. Наплели с три короба. Пообещали… Наверное, сытое спокойствие в загранке, если сам же «подметет» свой косяк. Говоря простым языком: если грохнет Костю.

Это было пошло. Абсолютно не тонко. Лишено деликатности… Но по факту Костя даже понимал: отчасти это решило бы проблему. Его партия — харизматичного типа. Она зиждется на персоналии лидера и символе — Агате. Потеряй эти люди Гордеева — их отлично удастся скупить, переманить, убедить. Парламент снова станет «своим». Идея новых людей сама себя дискредитирует. К президентским выборам всё снова поутихнет.

Волна возмущения из-за убийства Гордеева, которую избежать скорее всего не удалось бы, была бы нейтрализовано элементарно — виновник (Вышинский) был бы жестоко наказан (пристрелен при задержании или всё же показательно осужден)… И все довольны. Сраная стабильность, потерей которой чины так пугают, в сохранности. Продолжаем растягивать прямую кишку, продвигаясь глубже в жопу.

Но произошел так называемый эксцесс исполнителя — Вышинский притворился, что понял, принял, согласился… А сделал по-своему.

Он — лучший пример слабака, пытающегося спрятаться от себя же под маской силы. Он никогда не любил своего сына, как личность. Он просто боялся смерти и видел в нём свое же продолжение. На самом деле, сына он стыдился. И не находил на него времени. Требовал подчинения, не замечал протеста. Во что это вылилось — всем очевидно. И что дальнейшим своим поведением Вышинский тоже не спасал свою кровинку, а прикрывал собственную жопу — тоже. Но чтобы признаться в этом себе — нужна смелость. Судя по всему, куда большая, чем отдать приказ ждать, когда ребенка расстреляет произведенный тобой сумасшедший. За которым ты недосмотрел. На которого забил. Который для тебя ценности тоже не представляет, по которому ты даже не горюешь. Просто боишься, просыпаясь каждое утро, что правда вскроется. И ненавидишь за это ребенка, способного вскрыть. Ребенка, а не себя за всё, что сделал.

Вышинский не вкладывал в руку сына пистолет. Но он долго и настойчиво закрывал глаза сначала на колокольчики, потом на колокола.

Пока не зазвонило по нему.

Осознав в тот день, что происходит, Костя оказался в ситуации, которая не снилась в страшном сне. Его Агата снова, как двенадцать лет назад, должна бороться за жизнь с теми, для кого её жизнь — пыль. Для кого её смерть — облегчение.

И он тоже должен бороться, но впервые ему мешают делать это… Эмоции.

Вышинский снова всех подставил. Главный очевидно был зол… Но сраная система сработала, как всегда. Телодвижения в сторону поисков Агаты — слишком вялые. Всем будто было понятно: они уже ищут труп. Так какой смысл напрягаться? Жопу рвать — бессмысленно. Уже нужно думать, что делать дальше, как оправдываться и выруливать.

Чувство падающего неба переживал один единственный человек. И он пытался его удержать.

В тот день Костя понял, что доверять, как себе, в этом мире может двоим. Но Агаты рядом нет. Есть только Гаврила.

А на карте хуева туча точек, которые Вышинский мог выбрать для расправы над ней. Костя допускал даже, что повезет в тот самый город. Сраный фетишист.

Гордеева рвало на части от понимания: остальные будут имитировать. Для действий есть он и Гаврила.

Костя всегда осознавал себя везучим, но в тот день боялся взывать к везению, просто надеялся, что чуйка приведет, ведь второго шанса у них не будет.

От мысли, что и первый, возможно, уже всё… Становилось жутко до того, что перехватывало дыхание.

Уроды выбросили телефон Агаты не сразу. Это позволило хотя бы определиться с направлением.

Потом они искали возможные локации.

Тот лес прочесывала группа, но как палкой в говне колупалась, поэтому стрелять пришлось ему.

Пришлось бы — землю рыл. Что-угодно делал бы.

Но когда убил… Полегчало.

Агата об этом ни разу не спрашивала, Костя с разговорами тоже не лез, но чувствовал именно это.

А ещё, кажется, они с Агатой теперь легально одинаковые…

Подумав об этом, Костя усмехнулся, отталкиваясь затылком от подголовника, глядя перед собой…

Желания закрыться за семью замками после случившегося у него не было. Было желание расквитаться с теми, кто всё это допустил.

Кто позволил весь этот беспредел, просто закрыв на него глаза. Как это сделать — Костя знал. Он убил свою политическую карьеру. Поведи он себя как благородный честный идиот, готовый отдать себя на суд фемиды — этим непременно воспользовались бы, расследуя его превышение необходимой обороны как умышленное убийство и присаживая за него на максималку. Это очень легко сделать в стране, где права на защиту у человека фактически нет. Где в этом видят большую опасность.

Но это уже не важно.

«Честного» суда над ним не будет. Зато будет импичмент.

Ведь самого Костю нельзя ни задержать, ни обвинить, пока на нём — депутатская неприкосновенность. И это забавно, ведь инструмент, который так бережно писался для защиты своих преступных интересов его предшественниками, прекрасно сработал против них.

У Кости есть парламентское большинство — они уже запустили процедуру снятия главного.

На улицах — волнения. Люди не понимают, что происходит. Но понимают, что они голосовали не за то.

Костя для них — не мессия. Главный для них — новый Вышинский…

И снова правда жизни льется на улицы. И снова все замерли. На сей раз за шаг до революции.

Только у Кости другие планы. И видение теперь другое.

Он увидел, что делает с людьми власть ради власти. Он такого для себя не хочет. Проворонить Макса. Упустить Агату. Потерять Вику. Утратить себя…

У него всегда будут амбиции, но он всегда же найдет способ их утолить. А пока…

Он сделает то, что должен. Будет избран новый Президент… И кем бы он ни был — когда он распустит Парламент, Костя просто уйдет. Из политики и из страны. Не жалея ни о потраченных ресурсах, ни о вложенных силах, ни о собственных нереализованных планах и амбициях.

Потому что пришло время признаться перед собой: он просто ступенька. Человеческая природа работает так, что лестница к добру всегда идет вверх. Через преодоление. Через умение не утратить веру. Через сменяемость зла. Меньше зло позволяет себя свергнуть, не проливая кровь. Он готов стать меньшим…

Похоже, в этом его максимум…

Ну и похуй.

* * *

Мерседес замедлился и остановился у знакомых уже ворот…

Костя увидел свой новый дом, чувствуя, как грудная клетка наливается сначала теплом, потом — жаром…

После случившегося у них не было времени долго выбирать и организовывать нормальный переезд.

Агату нужно было куда-то вывезти. Они решили сюда.

По документам её уже не существовало. Ни Агаты Гордеевой, ни Рамзиной. Совсем скоро и Костя пропадет. Вика родится уже в новой семье. Гражданкой новой страны.

Это обнуление не гарантирует им спокойную жизнь, но значительно увеличивает шансы на неё.

Пережить случившееся самой Агате было куда сложнее, чем Косте. Она только начала открываться для людей. Только начала учиться им верить… И её снова бросили о землю с высоты, на которой летают самолеты.

Это снова её разбило. Она снова боялась. Но теперь у неё были те, кто мог помочь.

В том, что сильная девочка Агата справится, Костя не сомневался.

Но знай Костя, что тогда Агата уже была беременной — пуль в Вышинского полетело бы больше. С другой стороны, понимание, что он рискует потерять двоих, свело бы с ума окончательно.

Уже позже они боялись делать тест. Они боялись идти к врачу. Они до сих пор многого боялись, но Вика, кажется, не уступает брату… Очень хочет жить.

Костя вышел из автомобиля уже после того, как он заехал на территорию. Ступал в сторону дома, чувствуя, что сердце ускоряется с каждым движением. Ощущая кончиками пальцев прикосновения к ней, которые ещё не случились…

Они не виделись две недели. Костя был в стране. У них с Гаврилой пока там много дел.

Агата с Максимом — тут.

Как она писала — скучает, но держится. Ждет. Строчит сообщения, как дурная. А потом как дурная же обновляет страничку до бесконечности в ожидании его ответа.

Агата обо всём это рассказывала без стыда и стеснения. Им больше не приходилось притворяться друг перед другом. Соревноваться в безразличии. Друг другу они нужны максимально. Они это знают. Они это ценят. Они это не просрут. Ни за что в жизни.

Костя почти достиг террасы, когда услышал звуки на заднем дворе. Успел подняться на первую ступеньку, но на ней же и затормозил. Усмехнулся, недолго глядя под ноги… Потом отступил, пошел в обход…

Остановился за углом. Держал руки в карманах. Смотрел…

* * *

— Бой! Ану сюда иди! Вот ты псина неразумная!!!

Агата кричала куда-то вдаль в сторону склона, по которому очевидно за каким-то зверьем или палочкой спускался конский пес.

Вроде бы ругалась, но и Костя (и сам Бой наверняка) точно знали: это от волнения. Она слишком всех их ценит, чтобы позволять собой рисковать. А сайгачить по обрывам — не лучший вариант проведения времени для пса, которому не так давно досталось две пули.

Спасти его было сложно. Снова никто ничего не обещал. Но, видимо, Бой просто не мог бросить свою Агату. И она его за это отблагодарила сполна. Своего самого верного защитника.

Самого человечного из собак.

В жизни не оставила бы там, откуда сама убегала.

В жизни не забыла бы.

Бой переехал с ними. Бой снова был счастлив. А ещё немножечко горд собой. И слегка в ожидании нового чуда.

— Бой! Ну дурак…

Агата попыталась ещё раз обратиться грозно, но пёс её проигнорировал. Добрался до желаемой палки, взял зубами, полез по камням назад, имитируя стиль горной козы…

Костя следил за этим, а потом чуть скосился в сторону. Туда, где тоже море. Как на стене их детской в старом доме. Маленькая исполненная мечта. Новый вид из-за двери под семью замками.

Но смотреть на море долго не хочется. Можно ведь на Агату.

У которой всё под контролем.

Одним глазом она следит за тем, чтобы Бой благополучно взобрался со склона вверх. Другим — на коляску, в которой мирно спит Макс.

Рукой поглаживает аккуратный живот, позволяя ветру развивать волосы и юбку платья…

Она всегда красивая. Но когда беременная — особенно. А может Костя просто очень скучал. Но ему нестерпимо вдруг захотелось, чтобы взгляд, рука, эмоция нашлись и для него.

Он сделал шаг из тени. Тихий и аккуратный. Его вряд ли можно было услышать. Но совершенно точно можно почувствовать.

Если ты — его главная тайна, хранящаяся за семью замками.

Агата обернулась резко.

Со следующим порывом ветра её лицо заволокла пелена волос, украв тот самый первый взгляд у Победителя. Но это не помешало его сердцу забиться быстрей. Губам — растянуться в улыбке. Рукам — раскрыться. Ногам — сделать ещё один шаг.

Агата тряхнула головой, убирая волосы, подхватила юбку, понеслась навстречу, точно так же, как он, лучась улыбкой.

Вслед ей несся собачий радостный лай, ветер свистел, Костя ловил…

— Костя…

Её тело руками, слова на выдохе губами. Поцелуи лицом. Быстрые и дробные. Так, будто она каждый сантиметр хочет пометить. Жадная. Влюбленная. До бесконечности важная.

Агата обняла Костю за шею, вжимаясь всем телом. Он тут же уткнулся в висок, делая свой привычно важный первый вдох. Чувствуя её тепло и округлость живота, в котором бьется сердце их общей Победы.

Осознавая то, что приходило к нему каждый раз в такие моменты.

Его жажда утолена. Мальчик-беспризорник обрел свой дом за семью замками.

А большего ему не надо.

Конец

Content

За семью замками. Снаружи
Мария Акулова

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог