Время неба

1

1

Дождь барабанит по подоконникам, стекает по запотевшим стеклам, с шипением растворяется в мутных ручьях под колесами ползущих по городской улице автомобилей и исчезает в решетках ливневок.

Я стою у открытой рамы, морщусь, глотая остывший кофе, затягиваюсь тошнотворным дымом отсыревшей сигареты и наблюдаю за разноцветными грибами зонтов, плывущими к остановке.

Через полчаса я присоединюсь к веренице невыспавшихся обывателей — обреченно поскачу через лужи к автобусу, сшибая плечами нерасторопных попутчиков, прорвусь в его теплое нутро и займу место у окна. Чтобы, добравшись до пункта назначения, разделить с коллегами участь офисного планктона.

Посторонние руки обвивают талию, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Майка, заканчивай с пагубными привычками! Мы опаздываем! — раздается за спиной, по обонянию бьет тяжелый запах перегара.

К горлу подступает кислятина, в голове пустотой отдается похмелье, но я широко улыбаюсь:

— Олег, ты поезжай. А я на автобусе! — оглядываюсь и не даю ему возможности возразить: — Нам только слухов не хватает! Натали и так готова сожрать меня за любую провинность.

В глубине души я страстно желаю, чтобы он продолжил настаивать на совместной поездке в такси — тогда нам придется одновременно показаться в офисе, вызвав шлейф пересудов, и хотя бы частично рассекретиться, но Олег быстро убирает руки и отступает в глубину сумрачной комнаты:

— Как хочешь… Мое дело предложить.

— Да, пожалуй, так будет лучше.

Закрываюсь в ванной и с раздражением слушаю, как Олег хозяйничает на моей кухне — гремит посудой, глотает кофе, чавкает, подвывает голосу Фредди Меркьюри, доносящемуся из охрипших динамиков старого радио и учиняет полнейший беспорядок.

Меня бесят крошки и немытые чашки, которые он вечно оставляет на столе, его опухший заспанный вид по утрам, навязчивый горький парфюм, наигранный оптимизм и одышка…

— Я пойду! — наконец сообщает он из прихожей, и я вздыхаю.

— Увидимся!

Щелкает дверной замок, повисает долгожданная тишина.

Умываюсь холодной водой и долго разглядываю бледное лицо в заляпанном мыльными разводами зеркале.

Большую часть времени мне абсолютно наплевать на существо, что изо дня в день пялится из потустороннего мира — лишь подмечаю устало, что уголки его губ слегка опустились, кожа потускнела, а прозрачные глаза стали мутными и безразличными…

Все просто — мне уже тридцать два. Наедине с собой я не думаю об этих абсурдных цифрах, но мама, очередные доброхоты в лице того же Олега или не в меру любопытных коллег, дата рождения в документах и даже проклятое зеркало все равно навязчиво напоминают о них.

Я отвожу взгляд. Идиотизм какой-то.

А я не заметила, как где-то в суете затерялись и исчезли неунывающие приятели, светлые мечты, надежда на большую любовь, крепкую семью, ребенка… Растворились, ушли сквозь пальцы последние десять лет моей жизни.

Все, что у меня есть сейчас — тесная однушка в спальном районе, оставшаяся от умершей бабули, нелюбимая работа в офисе на другом конце города и Олег — мой непосредственный босс, с которым нас связывают совместные походы в бары и поездки ко мне по окончании «культурной программы».

Похмелье отзывается дрожью в пальцах.

Я клятвенно обещала себе, что не стану брать трубку, когда он в очередной раз позвонит вне работы, но ночи — страшное, беспощадное время суток, время бессонницы и ненужных навязчивых мыслей — переживать в одиночестве очень сложно. И я по первому зову еду в клуб, где Олег ждет меня с банкой холодного пива и кривой улыбочкой, и все начинается по-новой.

Всплеск, ледяная вода обжигает щеки, я закрываю кран, выхожу и выключаю за собой свет.

***

2

2

Стремительно занимаю пустое сиденье на задней площадке автобуса и буквально прирастаю к нему — мне предстоит еще полчаса дремать в переполненном салоне, борясь с последствиями бурно проведенного вечера и ночи. Прячу мокрый зонт в пакет, разматываю наушники, затыкаю ими уши и отключаюсь от внешних раздражителей.

Под аккомпанемент любимой музыки смотрю на унылые картинки, проплывающие снаружи, веки тяжелеют, озноб постепенно отпускает. Но в размеренный медляк "Слипов" вклиниваются отрывистые посторонние звуки.

Моргаю, озираюсь и нахожу их источник — агрессивно настроенные пенсионерки где-то впереди орут на попавшего под раздачу неудачника, внося разнообразие в рутину затянувшейся поездки. Остальные пассажиры увлеченно наблюдают за склокой.

Лишь на средней площадке, олицетворяя собой весь пофигизм этого мира, в окно безучастно уставился мальчишка в наушниках и черной толстовке с капюшоном.

Cонный взгляд задерживается на нем, и в душе вдруг оживают воспоминания о несбывшемся, мечты и планы, срок которых давно истек.

Он похож на моих утраченных приятелей — на всех сразу.

На приятелей, что почти пятнадцать лет назад носили на плече рюкзаки с цепями и значками и думали, что им под силу перевернуть реальность.

Но она поглотила их — в угаре тусовок пролетели школьные дни, окончилась студенческая жизнь, одна за другой отгремели веселые свадьбы… Кто-то уехал в другую страну, кто-то сгинул в алкогольном дурмане, кто-то располнел, надел галстук и ездит, как и я, на ненавистную работу в офис и при редких встречах стыдливо прячет глаза, а у иных все хорошо — семья, быт, подрастают дети.

Только я все еще ношу нелепые кеды, джинсы и подростковые худи и никак не могу въехать в абсурд, происходящий вокруг.

Мои ровесники давно стали взрослыми. Тогда… кто же я?

Мальчишка отмирает, поправляет рюкзак с белой буквой «А» в полустертом круге и хватается за поручень, продираясь к выходу.

Замечаю разбитые костяшки, рельеф вен на загорелом предплечье чуть ниже закатанного рукава, хмурый взгляд темных глаз из-под челки, устремленный прямо на меня.

Он смотрит на меня.

Я дергаюсь, отворачиваюсь и заливаюсь позорным румянцем.

Черт бы побрал эту глупую привычку пялиться на молодых парней, разглядывать их, отрешившись от возраста, установок, обязательств, отпустив на свободу мысли.

Извращенка. Иди, объясни ему теперь, что не имела в виду ничего такого, что так ты ненадолго возвращаешься к себе настоящей, затерявшейся в пене дней и лет девочке, что умела искренне смеяться и хотела любить всей огромной душой.

Механический голос объявляет название остановки, и парнишка шагает к дверям.

Тайком разглядываю потертую «анархию» на рюкзаке, пылающие, покрывшиеся пунцовыми пятнами щеки парня и злорадно улыбаюсь.

Оказывается, я все еще могу кого-то смутить.

***

3

3

В офисе витает дух растворимого кофе и подвальной сырости, унылые коллеги встречают меня сдержанными кивками и тут же теряют всякий интерес.

Натали, смерив презрительным взглядом мой прикид, демонстративно смотрит на часы и поджимает в досаде губы — я пришла за пять минут до начала рабочего дня и причин для выговора нет.

Я не слишком почитаю здешний дресс-код, не умею подстраиваться под обстоятельства, держать нос по ветру и заводить полезных друзей, наверное, поэтому за десять лет так и осталась рядовым сотрудником, и менеджер Наталья Феликсовна меня просто не выносит.

Олег, пришедший на полчаса раньше, уже отлично создает видимость работы — что-то орет в телефон, комкает бумажки, вертится на стуле, и тот жалобно скрипит.

От меня не ускользает занятная сценка — Натали наклоняется к стопке отчетов, с грацией дикой кошки выпячивает обтянутую гипюром задницу, а Олег пялится на нее, словно загипнотизированный, и утирает пот со лба.

Увидев, что я вижу, Олег расплывается в улыбке и заговорщицки мне подмигивает.

Здравый смысл молотком стучит по темечку: нужно завязывать. Хватит напиваться в середине рабочей недели, хватит приводить домой кого попало, чтобы потом не слишком правдоподобно стонать под его грузной тушей, изображая вовлеченность в процесс.

В этот момент я в очередной раз осознаю, насколько никчемной являюсь — в приступе самобичевания втискиваю замерзшие пальцы в узкие туфли на шпильке, стягиваю худи и повыше поднимаю рукава блузки.

Приди, работа. Сегодня я, как всегда, собираюсь вкалывать до потери сознания.

***

Дождь прекратился, полосы синих туч расползлись по красному закатному небу, запоздалые капли срываются с листьев окруживших офисное здание тополей.

Затянувшись напоследок, бросаю окурок в урну у входа, кисло улыбаюсь незнакомке — задержавшейся сверхурочно подруге по несчастью, и уверенно шагаю прочь.

Хотя идти мне, в общем-то, некуда.

Май окончательно вступил в права — тенью ошивается в подворотнях, исподтишка творит свое неведомое волшебство, кружит голову и быстро уходит прочь одиноким прохожим с рюкзаком за спиной.

Я брожу по глянцевым улицам, потеряв счет времени, подмечаю незначительные мелочи, полутона, звуки, а томление, ожившее еще утром, уже не вмещается в душу, сдавливает горло, вызывает слезы, гонит в неизвестность.

Пахнет грибами, хвоей, озоном и гарью, в стремлении выгнать из легких остатки сигаретного дыма, я глубоко вдыхаю сырой теплый воздух.

Стая шумных детишек выбегает из сумерек и бросается врассыпную, удирая от встревоженных пап и мам, зачинщица — маленькая девочка с огромным бантом, в шаге от меня спотыкается о невидимый камень.

Вздрагиваю, подаюсь вперед и ловлю ее за доли секунды до падения на асфальт. И ощущаю чистое блаженство — нежное уютное тепло маленькой ладони в своей вечно пустой руке… Быстро разжимаю пальцы, растерянно улыбаюсь, и, под благодарности запыхавшихся родителей, поспешно ухожу.

Молодежь с разноцветными патлами заняла любимую скамейку на площади у ТРЦ; тихонько присаживаюсь на гранит ограждения спящего фонтана и наблюдаю из темноты, как парни и девушки без забот и проблем смеются, шутят, обнимают друг друга, целуются и ссорятся, но в воздухе все равно витает любовь.

Потертый знак "анархии" на рюкзаке одного из присутствующих мальчишек, мелькнувший в голубоватом свете фонарей, заставляет меня прищуриться.

Так и есть — паренек из автобуса. На миг задерживаю дыхание и смотрю во все глаза — кажется, я становлюсь свидетелем его личной драмы.

— Пошел ты! — визжит рыжеволосая девочка в чем-то бесформенном и черном, вскакивает, с размаху отвешивает ему звонкую оплеуху и гордо удаляется в ночь.

Парень, признавая полное поражение, откидывается на деревянную спинку скамейки, трет щеку, огрызается, а его дружки дико гогочут.

***

4

4

— Майя, ты сменила свои кошмарные шторы на те, что я передала?.. Олег как? Надеюсь, он еще от тебя не сбежал?! — Разговор с мамой за полтора часа стал изнуряющим, но все, что я могу, вклиниваться в бесконечный словесный поток односложными ответами «да, да, нет…», которые, впрочем, никак не влияют на ход ее мыслей.

Слава богу, поселок, где последние десять лет обретается мама, слишком далеко, и она не станет срываться оттуда в разгар дачного сезона.

Желаю ей спокойной ночи, отключаюсь и тяжко вздыхаю. На сегодня повинность отбыта.

Порция разжижающих мозг сериалов, пять приконченных на балконе сигарет и перманентное желание завыть в голос — так проходит остаток вечера.

По первому зову утреннего будильника ползу в ванную, до упора выкручиваю кран, и лицо ломит от мертвых прикосновений ледяной воды. Давлюсь на кухне горьким кофе, влезаю в джинсы и свитер, тушу окурок, вываливаюсь в подъезд… За спиной щелкает замок, палец давит на оранжевую расплавленную кнопку, со вздохом из недр шахты ко мне устремляется кабина лифта.

Доведенный до автоматизма ритуал соблюден, сегодняшний день, как и тысячи ему предшествовавших, тоже пройдет без происшествий.

***

Опередив сонную толпу, вбегаю в загазованный салон пока еще пустого автобуса и плюхаюсь на любимое сиденье, предвкушая еще полчаса дремы и созерцания давно опостылевших видов, но кто-то не менее проворный падает рядом и бесцеремонно оттесняет меня к самому окну.

В груди волной вскипает возмущение, однако скандал я никогда не затею — не приучена. Лишь искоса смотрю на придурка и мысленно матерюсь, желая ему непреходящей диареи. Взгляд застревает на белой «анархии», украшающей потертый рюкзак, притулившийся на коленях наглого попутчика, сердце ухает вниз и замирает.

Не успеваю загнать мысли в рамки приличий, нехило пугаюсь своей реакции, щеки горят от стыда.

"Расслабься, он не может влезть в твою голову!" — уговариваю себя, ковыряя заусенец.

Мальчишка не знает, что сегодня ночью, вместо того чтобы по обыкновению копаться в прошлых неудачах и провалах, я почему-то думала о его злом лице с красным следом от пощечины.

За что его так? Интересно, насколько серьезными были их отношения с той девочкой? Интересно, а какой он…

Кажется, в отрезвляющей оплеухе нуждаюсь именно я.

Пытаюсь отодвинуться, но простор для маневра отсутствует — в плечо больно врезается обшитая пластиком перегородка.

Весь путь до нужной остановки я не могу дышать, заливаюсь жаром и паникую, как малолетка, но парень, кажется, чувствует себя вполне комфортно — извлекает из кармана телефон, сует в уши наушники и спокойно продолжает ехать рядом. Прислушавшись, узнаю шепот в динамиках — любимые песни моей юности, внезапно ставшие нестареющей классикой.

Сквозь ватное тело проходит ток — мы прижаты друг к другу плечами и бедрами, но нахал, разделяющий мои музыкальные пристрастия, не отодвигается. Я почти уверена — он проделывает это специально, в насмешку надо мной или из-за отсутствия воспитания. Или же он — просто жалкий извращенец. Такой же, как и я.

Кружится голова, за пыльным окном, вместо улиц провинциального города, проплывает космос, в нем нет никого, кроме нас…

Я буквально заставляю себя думать о маминых шторах, испортивших весь вид в гостиной, о завалах на работе, о потных ладонях Олега, о Натали в ярко-красном мини, о своем возрасте, но морок не отпускает. В попытке прикончить его на корню открываю пересохший рот, чтобы все же сделать парню замечание, и тут же натыкаюсь на его опешившие темные глаза слишком близко.

Его лицо вспыхивает, а я в ужасе отворачиваюсь.

***

5

5

Всю неделю мы вместе ездим на семичасовом автобусе — парень так и ошивается поблизости, при любом удобном случае занимая соседнее сиденье и прилипая ко мне, даже если ехать остается пару остановок.

Иногда он с кем-то увлеченно переписывается, иногда читает записи в мятой ученической тетрадке, но чаще всего просто сидит, упираясь плечом в мое плечо и глубоко дышит, выталкивая меня из равновесия в пучину ужаса и ликования.

Эту абсурдную, неправильную, дурацкую ситуацию давно пора прекратить, но я не нахожу в себе силы воли.

Теперь с наступлением утра я выпутываюсь из одеяла, подвожу глаза и лечу на улицу по веской, но совершенно идиотской причине — ради получасовой поездки рядом с молодым парнем, в наушниках которого играют мои любимые песни, а еле слышный запах парфюма и приятное тепло обжигают сердце.

За это время я умудрилась с ног до головы ощупать его быстрыми цепкими взглядами и дать волю фантазии.

Он красивый, высокий и стройный, хмурый и нервный, но с озорным бесом в глазах. Спустя пару лет и предательств в исполнении ближних, он тоже научится предавать, проходиться по чужой душе бритвой, оставляя на память о себе незаживающие саднящие порезы. А, может, этот мальчик уже давно все о себе понял — тогда и оплеуха от девочки была заслуженной.

Он никогда раньше не ездил этим маршрутом по утрам — видимо, недавно переехал в мой район.

Плохие новости — парень учится в колледже, так как выходит на одноименной остановке. Это значит, что ему не больше девятнадцати. А мне…

Честно пытаюсь работать над собой — гоню прочь невнятные мысли, до изнеможения воюю с отчетностью, курю одну за одной и пристально рассматриваю Олега во время обеденных перерывов. Я выискиваю в нем положительные качества и даже признаю, что тот не без харизмы и мог бы стать хорошей партией, если бы захотел. И если бы мое сердце протестовало не так яростно.

Дома часами умучиваю беговую дорожку, медитирую, сидя в позе лотоса на давно не чищенном половике в гостиной, до посинения лежу в ванне, но все без толку — мальчишка вдруг стал для меня божеством. Теперь вопреки всему во мне крепнет вера, что день пройдет без эпичных провалов и неудач только при условии, что утром он усядется рядом.

С досадой и недоумением узнаю это невесомое, давно забытое чувство.

Чувство влюбленности…

Черт бы его побрал.

Дольше обычного задерживаюсь у зеркала и с удовлетворением отмечаю, что выгляжу совсем неплохо — голубые глаза лихорадочно сияют, сквозь кожу пробивается смущенный румянец, удивленная улыбка трогает губы.

Я сошла с ума. Я просто из него выжила.

***

В раскрытые фрамуги врывается майский ветер с ароматами черемухи и сирени, с площади долетают звуки репетиции парада Победы, а в офисе кипит бесполезная возня, именуемая работой — шумят принтеры, шуршит бумага, стучат клавиатуры, щелкают мышки.

Ненадолго привлекаю внимание коллег — я сегодня влезла в платье. Плевать, что сквозь тонкий голубой шифон видна татуировка на левой лопатке, нарушающая дресс-код. А еще я снова не опоздала, лишив менеджера возможно единственной радости в жизни.

Нажимаю кнопку на системнике, открываю электронные таблицы, прилежно вношу в них данные, но не могу сосредоточиться — вереницы черных цифр расплываются, пульс то затухает, то взвивается до запредельных высот.

Час назад, в автобусе, я выронила проездной. Он выпал из кармана потертой джинсовки в момент, когда я ломилась к любимому месту в хвосте, и приземлился возле пыльных кедов кого-то из пассажиров. Чертыхаясь, я почти на четвереньках ринулась за ним, но, вместо холодного пластика, вцепилась в чьи-то теплые пальцы, резко выпрямилась и уставилась на того, кто его поднял.

Кривая улыбочка напротив вполне могла бы сойти за смущенную, если бы в наглом взгляде черных глаз не читался вызов. Задохнувшись, я выхватила злосчастный проездной и отступила в толпу.

Он все понимает…

И про себя, и про меня.

Трясу головой, закрываю глаза и вздыхаю — одиночество и мамины лекции о бесцельности моего существования довели бы до ручки любого.

Забираю из тумбочки толстую стопку документов, поднимаюсь со стула и, натыкаясь на мебель и сшибая углы, спешу к ксероксу.

— Майя Станиславовна, вы нетрезвы, или влюбились? — язвит Натали.

Олег находит ее шутку забавной и, на правах зама, присоединяется:

— Счастливчик присутствует в этом офисе? — он подмигивает и ржет так, что звенят ложки в чашках с остывшим кофе на столах рядовых сотрудников.

"Не льсти себе!" — тихо шепчу и морщусь, потому что громоподобный хохот отвлек меня от одной крайне важной вещи — придумывания выхода из невозможной ситуации, когда мальчишка со мной все же заговорит.

***

6

6

К огромному удивлению коллег, я не остаюсь сверхурочно — собираю манатки и втискиваюсь в лифт сразу по окончании рабочего дня. Проскальзываю мимо офигевшего Олега, локтями расталкиваю медлительных людей в дверях выхода, и, включив форсаж, бегу через аллею к сверкающему огнями торговому центру.

Битый час брожу по магазинам с одеждой, подивившись ценникам в бутике с парфюмерией и косметикой, в котором не бывала сто лет, все же покупаю несколько масок для лица, духи и крем, выбираюсь на воздух и долго гуляю по благоухающему влюбленному в весну городу.

Лет пятнадцать назад в эти майские дни я, начитавшись «Мастера и Маргариты», точно также блуждала по улицам, и неясное томление сдавливало грудь.

Я искала и искала кого-то, всей душой ждала чуда, высматривала тайные знаки… да вот только меня не искал никто.

Останавливаюсь у разлапистой голубой ели, нашариваю в боковом кармане сигаретки, щелкаю зажигалкой и с наслаждением затягиваюсь.

Сломавшийся мозг перебирает варианты.

Можно спросить у мальчишки, который час. Или снова уронить ему под ноги проездной, но на сей раз не убегать, а поинтересоваться, что ему нужно…

— Майя! Колесникова! А я все думаю, ты, не ты!.. — вздрагиваю и прищуриваюсь, возвращаюсь в реальность и растерянно наблюдаю, как ко мне решительно направляется толстая грозная тетка в цветастой тунике и лосинах.

— Ты вообще не изменилась! — радостно сообщает она, уставившись на мою грудь.

— Вы… ты… тоже, — бубню, силясь распознать в незнакомке кого-то, кого должна знать.

И обухом на голову обрушивается осознание. Эта ужасная пожилая нелепая тетка — одноклассница Олечка Снегирева…

— Привет! — вопит она и сгребает мое худое тело в охапку. — Ну, давай, рассказывай, как оно? Как жизнь?!

Мы никогда не были подругами или приятельницами, да какой там — даже толком не разговаривали, в школе я не общалась с занудными серыми личностями вроде нее.

Отстраняюсь и пожимаю плечами:

— Все нормально. Работаю вот… — натянуто улыбаюсь, но Олечка, кажется, не слышит.

— Муж, дети? У меня четверо! Старшей шестнадцать, уже под венец собралась! Беременная!

Я рефлекторно отступаю еще на шаг.

Как такое может быть? Я до сих пор по инерции ощущаю себя молодой девушкой, а моя ровесница превратилась в бесформенное нечто с сединой и морщинами, и вот-вот станет бабушкой…

Из дрожащих пальцев выпадает тонкая сигарета, я судорожно соображаю.

Ну да, Олечка вышла замуж сразу после девятого, об этом вскользь упоминали на встрече одноклассников через несколько лет. Но я тогда училась в самом лучшем универе города и тусовалась с самым красивым и безбашенным мальчиком, моталась по рок-фестам и мечтала совсем о другом. Плевать я хотела на какую-то Олечку.

— Нет, я не замужем! — моргаю, фокусируясь на ее одутловатой физиономии. — Детей нет.

— Ну, Майя, как же так! — разочарованно тянет Оля, и ее интерес к моей персоне мгновенно сдувается. — Пора! Давно пора! Меня семь лет назад уже называли старородящей. Чего тянешь? Будет зайка — будет и лужайка. Кстати, Маша Ерохина недавно тебя в «Метелице» с шикарным мужиком видела. Вот от него и рожай!

Оля кивает, и с чувством выполненного долга отваливает, а я опускаюсь на прохладные доски скамейки, достаю влажную салфетку, нервно комкаю в ладони и не могу надышаться — ее беспардонность пришлась кулаком прямо под дых.

Болезненная тяжелая правда в обличье стареющей одноклассницы настигла меня в самый неподходящий момент, и я пропустила удар.

А идея догнать ее и наговорить в ответ сомнительных комплиментов приходит в голову только сейчас, когда она, вильнув тяжелым задом, скрывается за углом.

***

Тихонько, будто боясь разбудить тишину, открываю ключом замок, разуваюсь, и, не включая свет, прохожу в пустоту квартиры. По пути избавляюсь от сумки с косметикой — стыдливо засовываю ее в глубины шкафа. В висках стучит, досада теснится в глотке.

Какая же я дура. Ненормальная жалкая старая ущербная дура.

Валюсь лицом в подушки и зажмуриваюсь, ощущая острейшее желание умереть, но вездесущая мама устраивает ежевечернюю проверку — «посадила цветочки, сходила в баньку», и вот теперь настойчиво звонит.

— Майя, ты поужинала? Одеваешься по погоде? Когда представишь нас, может, на праздники? Приезжайте, нужно теплицу установить… — тараторит она, и я прикрываю глаза ладонью.

Отношения с мамой не ладятся с самого детства. Я умалчиваю, рассказываю полуправду, съезжаю с ответов или неприкрыто вру — все ради того, чтобы она притупляла бдительность, ослабляла опеку и хоть иногда давала дышать.

Однажды, просев под ее напором, я проболталась о наличии в моей никчемной жизни Олега. С тех пор наше общение состоит из разговоров о мифическом женихе — идеальном, выдуманном для отвода глаз персонаже.

— Хорошо мам. Посмотрим. Возможно. Да… — влекомая безудержным словесным потоком, я тяжко вздыхаю.

Я чувствую себя мерзко.

Возможно, было бы легче, если бы утром нахальный мальчишка ехал рядом.

***

Просыпаюсь в дурном расположении духа — словно в насмешку, в окне сияет золотое солнце, в ветвях чирикают птички, день обещает быть жарким и плодотворным.

Скрипя зубами, выпутываюсь из одеяла, тащусь в душ, встаю под холодную воду, и ледяные струи, как иглы, пронзают кожу. Даю себе установку терпеть до последнего, но выпрыгиваю из ванны через пару секунд, тут же укутываюсь в спасительное махровое полотенце и замираю у зеркала.

Из него на меня пялится посиневшее растрепанное нечто.

С обидой и пристрастием изучаю свое отражение, и вздох величайшего облегчения вырывается из легких. Острые скулы, длинная шея, ключицы, плечи, талия, плоский живот… Ни капли жира.

До Олечки мне все же далеко.

Наверное, всему виной хорошая наследственность — мама шикарно выглядит, да и папа был стройным и не имел ни единого седого волоса, правда, за пару месяцев сгорел от рака, немного не дотянув до пятидесяти.

А еще я до одури люблю изнурять себя физическими упражнениями — то, что доктор прописал, когда нужно выгнать туман из головы.

Влезаю в джинсы и топ, набрасываю пиджак, и, словно опасаясь осуждения стен, вытягиваю за лямку вчерашнюю сумку. Распаковываю новые духи и щедро наношу на запястья и мочки — все, я готова взглянуть в наглые черные глаза и не спасовать.

***

Утренний город, как покрывалом, накрывает духотой, ароматами цветения, шумом моторов и хриплыми гудками клаксонов.

Сердце рвется к голубым незамутненным небесам, трепещет в предчувствии встречи с мальчишкой-попутчиком, адреналин растекается по венам — приятное волнение уже оформилось в привычку.

Срезаю путь через дворы, спешу к остановке, но бдительное лицо Оли с каскадом трясущихся подбородков кадром из фильма ужасов встает перед глазами.

"Моей дочке шестнадцать!" — гудит ее голос, я спотыкаюсь и замираю как вкопанная.

Хватит. Негоже… Включи уже голову, ненормальная!..

Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и шагаю к маршрутке.

Досада жжет глаза и размывает картинку, но решимость растет.

Зачем рисковать, втягивать в неприятности того, кто явно к ним не готов, если я даже за себя постоять не могу?!

Придется добираться с пересадками, долго и нудно, возможно, я опоздаю, зато раздолбай в черной толстовке больше ни за что меня не достанет.

***

7

7

«…Кладбище самолетов, я никогда не стану частью больших историй, и пусть…» — голос любимого в прошлом певца доносится из окна проезжающего авто и растворяется в воздухе, а меня накрывает волной ностальгии и грусти. Облокотившись на подоконник, выдыхаю в черное небо серебристый дым, провожаю взглядом нескончаемые вереницы красных и белых огней внизу, снова затягиваюсь и пробую не расплакаться.

Поганый день почти окончен, гадливое мерзкое послевкусие все еще горчит во рту, но я держусь — закусываю губу, старательно разминаю окурок в пепельнице, сплевываю вниз и покидаю балкон.

Примета сработала, как часы — без теплого плеча мальчишки из утреннего автобуса на меня обрушились все неприятности вселенной: опоздание на двадцать минут из-за пробки, случившейся на пути следования маршрутки, хищная радость в глазах Натали и ее язвительные нравоучения, объяснительная и лишение премии…

«Безответственность, некомпетентность, отсутствие дисциплины — это все о вас! Майя Станиславовна, как вы вообще планируете в дальнейшем работать в нашей компании? Подобными проступками вы позорите весь коллектив!»

Во время экзекуции я внимательно разглядывала носки лаковых туфель и считала в уме до ста, а коллеги, как водится, тяжко вздыхали — не то осуждая, не то сочувствуя, и не смели поднять глаза. Зато Олег, откинувшись на спинку стула, с жаром поддакивал Натали.

— Майка, извини. Сама понимаешь — нам нельзя светиться! — после инцидента внушал он в курилке и воровато озирался, готовый в любую секунду отпрыгнуть подальше. — Да успокойся ты. Все знают, что она точит на тебя зуб. Подожди, скоро я ее спихну, и тогда…

— Я знаю! Все нормально… — как китайский болванчик кивала я, отвернувшись к форточке и жадно затягиваясь. — Проехали, Олег…

Когда-то я была круглой отличницей, примером для всех в школе, потом стала лучшей студенткой на факультете, а к тридцати двум годам… превратилась в ничтожество. Бесполезное никому не нужное ничтожество с кашей вместо мозгов.

Мамино пророчество в действии…

За два года совместных пьянок и перепихов без обязательств мне ни на минуту не удавалось забыть, насколько сильно первый зам Натальи Феликсовны рискует из-за таких, как я, своей кристально чистой репутацией.

***

Просыпаюсь раньше будильника изрядно уставшей — всю ночь меня преследовали сны, в которых я, захлебываясь в истерике и не щадя коленок, просила прощения у Натали, у Олега, у Оленьки, у школьных учителей, соседей и незнакомцев за то, что совершила ужасную провинность. За то, что доверилась непонятно кому и не прислушалась к умным советам. За то, что не создала семью и все еще одна. За то, что ничего путного из меня не вышло…

Кровь до сих пор шумит в ушах, а руки дрожат. Одна ошибка может обойтись слишком дорого, когда ты не имеешь права на ошибку.

Глотая кофе в пустоте мрачной кухни, я вдруг с пугающей ясностью осознаю, что давно достигла дна.

Пробила его и падаю дальше.

И вокруг нет никого, кто мог бы схватить меня за шкирку и вытянуть на поверхность.

***

Блузку и чудовищно узкие туфли я игнорирую — хуже уже не будет. «Позору колхоза» с дисциплинарным взысканием до конца месяца незачем соответствовать офисным правилам.

Прячу немытые волосы под капюшоном серого худи и, даже не взглянув в зеркало, выхожу в подъезд.

Лифт не работает — семь этажей ковыляю по ступеням вниз, вчерашние мозоли саднят и ноют при каждом шаге. Толкаю плечом железную дверь и давлюсь утренней сыростью — тучи толпятся над крышами, влажный воздух пробирается сквозь одежду и липнет к коже, а я, конечно же, без зонта.

Снова безнадежно опаздываю и бегу, превозмогая боль, но у края проезжей части светофор вперяет в меня немигающий красный глаз и не дает пройти.

Поглубже натягиваю капюшон, одергиваю толстовку, жду зеленого, незаметно оглядывая людей, столпившихся у остановки напротив.

И разочарованно вздыхаю: моего наваждения — наглого мальчишки — там нет.

***

Сонная, воняющая перегаром и зубной пастой толпа вносит меня в теплое запотевшее нутро автобуса. Примостившись на ближайшее сиденье, разматываю наушники, отключаю музыкой внешние звуки и закрываю глаза.

Мне не хочется на работу. Больше не хочется просыпаться по утрам. Не хочется жить — если отбросить иллюзии, какое там, впереди, для меня маячит будущее?..

Беспросветность. Даже сейчас я кожей ощущаю ее могильный холод.

И с удвоенным вдохновением представляю, как при всех громко и четко посылаю Натали, и она, словно рыба, беззвучно шлепает распухшими от филлеров губами, подплываю к Олегу, в гробовой тишине целую его взасос, и, от души продемонстрировав всем фак, навсегда покидаю офис… А потом уезжаю в теплые края с тем, кто в лучах света ждет меня в дверях. От его черных огромных глаз заходится сердце…

Неплохая идея — свалить на Мальдивы. Только вот денег, старательно откладываемых на осуществление мечты, пока не хватает. Да и в дверях… никто не ждет.

— Вот она, молодежь! Заткнут уши — и трава не расти! — орет кто-то на периферии слуха, я вздрагиваю, и дрема мгновенно отлетает прочь. — Расселась тут, нет бы поднять задницу и уступить место пожилому человеку!

Медленно отдупляюсь и растерянно верчу головой, в попытке понять, что происходит.

Толстая, пышущая здоровьем тетка в спортивном костюме склоняется надо мной и брызжет слюной:

— Нахалка! С тобой разговариваю! А ну вставай, шалава! — ее скрипучий голос набирает мощь пожарной сирены. Весь салон с интересом наблюдает за сценой, а я мечтаю провалиться в ад.

— Нет, вы гляньте, гляньте на эту лахудру! Совсем совести нет! "Уступайте места пенсионерам…" Читать не можешь, моль облезлая? — голосит попутчица, но чья-то негромкая фраза перекрывает ор и мгновенно его нейтрализует.

— Отвалите от нее.

Возле злобной пенсионерки вырастает темная фигура с рюкзаком на плече, мрачный взгляд застывает на перекошенной бордовой физиономии, явно вознамерившись прожечь в ней дыру.

Происходит то, чего я до чертиков боялась и так ждала — после многих дней громкого молчания парень начал действовать.

— Че ты сказал? — тетка вновь заводится и вопит пуще прежнего: — Нет, ты че сказал, шакал бессовестный?!

— Садитесь на мое место, — цедит сквозь зубы он, и красивое лицо вспыхивает от ярости, — только отвалите от нее. И… закройте уже рот. Без вас тошно…

Общественность в автобусе взрывается — гнев и возмущение всего мира обрушиваются на голову бедного парня, зачинщица скандала мгновенно переключается на нового оппонента и, благополучно забыв обо мне, поливает его отборным матом.

Тот лишь равнодушно смотрит в окно и ухмыляется.

А я не могу отвести от него взгляд.

— Ублюдок, извинись немедленно! Вот это воспитание!… Она тебе в бабушки годится! — ругается мужчина на средней площадке, ему неистово подтявкивает молодая бомжеватого вида деваха, и я сжимаю кулаки — парнишка влетел в неприятности и страдает сейчас из-за меня.

Впервые за много-много лет кто-то, рискуя своим спокойствием, вступился за меня…

Решительно вскакиваю и улыбаюсь:

— Женщина, садитесь, пожалуйста, если вам принципиально именно сюда…

— Да, мне принципиально! Принципиально, сучка драная! — не унимается тетка, величественно устраивая на сиденье огромный зад. — А какие все умные! Чего лыбишься, наркоман чертов?!!

— Пожалуйста, хватит! Я извиняюсь, всем слышно? Извините!!! — пытаюсь перекричать десятки голосов и прекратить балаган, но вмиг теряю дар речи — горячие пальцы крепко смыкаются на моем запястье и гортань сводит спазм.

— Заткнись. Да заткнись ты уже! — шепчет мальчишка мне в ухо и рывком тянет к открывшимся дверям.

***

8

8

В темных, наглухо затянувших небо тучах вдруг возникает просвет, золотые солнечные лучи гладят нежную листву тополей — в пяти метрах от дороги раскинулся лес, связывающий районы города и промзону. На одинокой остановке в это время суток нет никого, кроме меня и незнакомого мальчишки, который все еще крепко держит мою руку.

О неземных отношениях с ним было так приятно мечтать, улетать подальше от бездны и забываться, но теперь его образ обрел плоть и кровь, превратившись в настоящую, реальную проблему.

— Отстань! — За долю секунды принимаю верное решение, выворачиваюсь из надежного захвата и отхожу на пару приличных шагов. — Что ты вообще вытворяешь?

От злости, стыда, собственной слабости и огромной благодарности трясет, но если скажу ему спасибо — точно разревусь. Сяду на грязный асфальт и заору в голос. Вывалю все свои беды и, вцепившись в его подстреленные чиносы, больше никуда никогда не отпущу.

Не хотелось бы мне знакомиться с ним при таких обстоятельствах. Да мне, черт возьми, вообще не хотелось с ним знакомиться!

— Они орали, как потерпевшие, и я не выдержал. Прости, — винится парень и углубляется в телефон. — Следующий автобус подойдет через десять минут — поедешь на нем.

Он очень красиво и тепло улыбается и без всякого стеснения пристально смотрит на меня — так смотрят на хорошо знакомого человека, по которому адски скучали…

Невзирая на неудачи в амурных делах, я прекрасно считываю сигналы — тем более настолько недвусмысленные. Игрой в гляделки меня не проймешь. Однако с ним все настройки сбились напрочь — я в ужасе, язык присыхает к нёбу, а сознание едва теплится.

— Ты зачем унижалась и извинялась? Надо было послать их всех на… — он сокращает расстояние между нами до недозволенного. Съеживаюсь от такого проявления заботы, а еще — от внезапной близости и волны обжигающего тепла, но не двигаюсь с места. Попятиться — значит поддаться, а из нас двоих кто-то должен быть в разуме.

— Эй, как ты со мной разговариваешь? — собираю остатки выдержки и изображаю возмущение, парень в недоумении поднимает бровь и, нависая надо мной, ухмыляется:

— А как я разговариваю?.. Это ты смени менторский тон на нормальный.

Наглость других всегда застает меня врасплох — хлопаю глазами, раскрываю рот, но не нахожу слов. От мальчишки исходит такая мощная энергетика спокойствия и владения ситуацией, что иным брутальным мачо и не снилась…

— Л-ладно… — отступаю на шажок и мямлю севшим голосом. — Я извинилась, потому что не хотела скандала. Меня учили: старших надо уважать.

Во мне говорит недобитый синдром отличницы, а еще — стремление на корню пресекать любой конфликт, впитанное с молоком авторитарной матери. Черты, изрядно осложняющие и без того нелегкую жизнь.

— Сам по себе возраст не дает право на уважение. Статус не дает право на уважение. Если человек всю жизнь был тупой мразью, за что воздавать ему почести? Та тетка здоровее нас обоих. И у нее не написано на лице, что она пенсионерка. С какого перепугу ты должна была уступать ей место?

Он без стеснения озвучивает мои собственные постыдные мысли, однако если открыто соглашусь с его суждениями, стану такой же конченной. Так не пойдет.

Что вообще творится в мозгах у «Поколения Z»?..

Надо бы провести краткую лекцию о вечных ценностях, но вместо этого я проваливаюсь в черную глубину его глаз, ведусь на гипноз улыбки и натурально пропадаю — посторонние звуки отключаются, ноги слабеют, земля уплывает…

Мальчишка осторожно поддерживает меня за плечи и я взвиваюсь:

— Держи свои грабли при себе! — Он шарахается и послушно вскидывает руки, но я не могу успокоиться. — Думаешь, я ничего не замечаю? Что тебе от меня нужно?! Говори!

— Да не знаю я… Помешался. Ты… красивая. — Тихий простой ответ сокрушает, я давлюсь пахнущим тополями воздухом, шумно сглатываю и судорожно цепляюсь за хвосты сошедших с ума мыслей.

Черта с два он когда-нибудь еще до меня дотронется.

Это перешло все границы.

— Ты дурной?!. Если не отвяжешься, заявлю в полицию! — то ли угрожаю, то ли умоляю, но он невозмутимо парирует:

— Заявляй, я отвечу, — и с огромной, несвойственной молодым людям усталостью во взгляде вдруг выдает: — Я словно умираю каждый раз, когда вижу тебя. Может, хоть они выбьют дурь…

Оглушенно пялюсь на него, силясь сказать что-то правильное и мудрое, но не выходит — никогда в жизни не видела создания ненормальнее и прекрасней. Из-под черного капюшона торчат каштановые патлы, темно-карие глаза сияют, как у психа, на резко очерченных скулах от напряжения проступили красные пятна, а над переносицей — ямка, какие бывают только у думающих, подверженных сомнениям людей.

Он юный и до нехватки кислорода красивый. И намного опаснее для меня, чем все вместе взятые «Олеги» и иже с ними.

Самое время взглянуть на фитнес-браслет и проверить жизненные показатели. Сдается мне, я близка к удару.

— Я слишком тупой, не могу описать нормально, что к тебе чувствую. Разве что стихами… — он сжимает лямки рюкзака так, что костяшки пальцев белеют, глубоко вдыхает и, не выпуская меня из поля зрения, дрогнувшим голосом декламирует:

— …И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа…

Тучи окончательно рассеиваются, над его головой разливается безмятежная синева, колышутся ветви благоухающих сиреней, поют райские птицы…

Моргаю и прихожу в себя. Придурок же прикалывается!

Какого лешего я паникую, как испуганная девственница?

Прочищаю горло и обращаю все в шутку:

— Угу. Да ты у нас поэт. Можно сказать, классик… Тебе, часом, не Маяковский фамилия?

— Ты знаешь, чье это! — обворожительно скалится он. — Еще один плюс к твоему светлому образу.

…Какому образу? Грязные волосы, растянутая толстовка, двухнедельный маникюр…

Ищу в каждом слове подвох, но, как только поднимаю голову и снова решаюсь на него посмотреть, преисполняюсь уверенностью — нет никакого подвоха, он серьезен.

И от ужаса скручивает живот.

— Окей, я и не рассчитывал на взаимность так скоро. Но я не сдамся. Как тебя зовут?

— Кажется, ты бредишь… Может, хватит? — Из-за леса показывается тупая желтая морда автобуса, и я поспешно отбегаю к беленому бордюру: — Если так и будешь там стоять, транспорт уедет без тебя.

— А у нас нет сегодня занятий. Хочешь правду? Я специально пришел на семичасовой. Давно собирался подвалить, решился наконец, но в итоге из-за бабки пришлось импровизировать. Если что-то не так — извини, со мной такое впервые…

Не хочу слушать его нескончаемый треп — запрыгиваю в гостеприимно распахнутые двери, покачнувшись, ловлю липкий поручень и ищу не в том кармане проездной. Сердце расплавилось к хренам, разум вытек через уши, внутренности сжигает огонь. Напоследок оглядываюсь, а зря: мальчишка подмигивает, рисует в воздухе сердечко и нахально улыбается.

***

9

9

Прижимаюсь лбом к прохладному дребезжащему стеклу средней площадки, медленно стряхиваю с себя шок, привожу в порядок мысли.

Если бы мне было восемнадцать, случившееся могло сойти за ванильную романтику, окрылить и свести с ума, но в моих обстоятельствах смахивает на дурной сон.

Среди неустроенности и повседневных проблем, для полного счастья мне не хватало только малолетнего психа — и вот он нарисовался…

Не дожидаясь лифта, через три ступени бегу на нужный этаж, однако на удивление примета все еще работает, мне везет — влетаю в офис на пару минут раньше Натали, успеваю включить комп, дежурно улыбнуться незаметно подмигнувшему Олегу, разложить на столе стопку бумаг и даже плеснуть кипяток в чашку с Дартом Вейдером.

Работа спорится, но от пережитого волнения, усугубленного до густоты крепким кофе, пальцы дрожат и промахиваются мимо клавиш. Ощущение обиды, несправедливости и грязи автобусного инцидента засело в горле и жалит, жалит, жалит… Но его перебивает что-то невесомое, светлое, чистое и теплое, как запах солнца, сохранившийся на запястье.

Матерюсь и ловлю настороженный взгляд первого зама — своего недоухажера, недорыцаря, да и вообще… недомужика.

Не многие в наши дни способны, рискнув спокойствием, вступиться за ближнего, это давно уже норма жизни. Безразличие — норма жизни…

Мальчишка прав — все мы — просто мрази, нас не за что уважать.

Я даже не удосужилась его поблагодарить, и теперь он видится мне потерянным и одиноким, нуждающимся в участии и тепле.

Мама всегда говорила, что я неразборчива в связях и излишне добросердечна, пусть так. Но дискомфорт от неправильности моего поступка все равно не отпускает, тревожит и изрядно отравляет кровь.

— Дамы и господа! В преддверии Дня Победы поступило предложение всем дружным коллективом сходить в «Метелицу». Желающим необходимо сдать по пять тысяч рублей! — объявляет Натали, по случаю предстоящего корпоратива облаченная в такую узкую юбку, что я невольно переживаю за прочность швов. — Однако… Если у вас есть незавершенная работа, просьба остаться сверхурочно и доделать ее до выходных!

Ну конечно же, оговорка касается только меня — я свожу воедино результаты отдела, подготавливаю отчеты и анализирую итоги.

Коллеги вяло и ненатурально радуются, а я усмехаюсь.

Все началось восемь лет назад, в канун Нового года. Тогда мы с Натали еще приятельствовали, занимали одну и ту же должность и вместе заказывали наряды в онлайн-магазине. И, по странному совпадению, пришли в кабак в одинаковых платьях. Но внимание мужиков было приковано не к ней…

Я не расстроена, сколько не прислушиваюсь к себе. Выходка злопамятной мегеры не достигла цели.

Пусть стайка безвольного планктона покорно идет за ней, напивается до поросячьего визга, фальшиво поет в караоке и изображает безудержное веселье. У меня есть куда более занимательный маленький грязный секрет, и от мыслей о нем щекочет в солнечном сплетении.

Умываюсь в уборной холодной водой, долго смотрюсь в заляпанное чем-то мерзким зеркало и еле сдерживаю торжествующую улыбку. Ничего выдающегося в мутном отражении я не нахожу, но если молодой симпатичный парнишка разглядел красоту… как же хочется ему верить!..

Чтобы впредь его избегать, придется изменить распорядок дня — вставать на час раньше, пиликать на другую остановку и до самой пенсии ездить на работу с пересадками. А потом… Когда-нибудь потом мы все же пересечемся и он уступит мне место. Если поумнеет и пересмотрит жизненные позиции, а я каким-то чудом вдруг перестану быть трусливой мразью.

— Да, Майка, хреново получилось… — весьма искренне сочувствует Олег, когда мы тайком уединяемся в курилке. — Как же она задолбала со своим недотрахом. И ведь слова поперек не скажешь — будет потом вечно жрать…

Он приобнимает меня, и я неосознанно подаюсь навстречу его не слишком уютному теплу. В конце концов, иногда с ним бывает весело.

— А давай завтра после салюта созвонимся? Посидим где-нибудь, потом поедем к тебе. Как такой вариант? — Он с азартом треплет край галстука, но у меня мгновенно созревает другой план.

— Олег… Завтра я еду к маме… — самое время поделиться информацией, что его там тоже ждут и очень нуждаются в помощи в установке теплицы, но, подавив горький смешок, я расплющиваю окурок о грязный подоконник и ухожу.

После пяти офис пустеет — гаснут лампы над рабочими столами, смолкают кулеры в перегревшихся системниках и ноутбуках, повисает гулкая тишина. Солнце клонится к горизонту, неотвратимо темнеет, зато оживают посторонние звуки, шорохи, стуки, эхо чьих-то шагов и отзвуки голосов — наверное, это призраки несчастных работяг, почивших от непосильного труда прямо на рабочих местах, взывают к уцелевшим…

Напряженно всматриваясь в черноту неосвещенных углов, допиваю очередную порцию мерзкого остывшего кофе и отправляю на печать готовый отчет. Отойдя подальше от датчика задымления, распахиваю фрамугу, прикуриваю и смачно затягиваюсь — в мозгах тут же воцаряется идеальный порядок.

Город внизу окутал надушенный теплый вечер, под розовыми фонарями россыпями конфетти бьются мотыльки, фиолетовое небо над домами расчерчено золотыми полосками облаков. По брусчатке прогуливаются влюбленные парочки и счастливые семьи — улыбающиеся мамы и гордые папы, держащие за руки вертлявых детей. Лавочки у ТРЦ оккупировала шумная молодежь, вероятно, среди них обретается и мой сумасшедший Ромео…

Покачнувшись, провожаю взглядом сорвавшийся с кончика сигареты пепел и трясу головой. Надеюсь, его попустило, он в объятиях своей девочки и не вспоминает обо мне.

Я не обижусь. Я тоже забуду сегодняшний разговор.

Юность — прекрасное время надежд, планов, бушующих чувств и странных решений, имеет свойство молча уходить, предавать, разбивать надежды.

Но предвкушение чего-то неведомого, неизбежного и фатального, возможного только в мае, все равно сводит мышцы и давит на горло.

Избавляюсь от окурка, закрываю раму и, с целью сокрытия следов преступления, разбрызгиваю в воздухе туалетную воду. С чувством выполненного долга кладу на стол Натали пронумерованный и прошнурованный отчет, гашу люминесцентные лампы под потолком, закрываю на ключ осиротевший офис…

По темной мраморной лестнице спускаюсь вниз и, поборовшись с массивной дверью холла, оказываюсь в сказке — кружевах черемух и сиреней, шуме моторов и воплях клаксонов, отголосках музыки и пьяных запахах цветения.

Что мне их корпоративы, когда впереди два дня отдыха. Завтра утром сяду в электричку и все выходные проведу возле мамы, верной собачкой внимая ее наставлениям и наущениям. Как бы мне ни хотелось ослушаться, я не могу — не оправдала возложенных надежд и все еще в некоторой степени завишу финансово. Да и нет у меня больше никого. Никого во всем белом свете.

Сворачиваю в поросший елями сквер, нашаривая в кармане зажигалку и верную пачку, но возня, мат и звуки глухих ударов заставляют остановиться и замереть.

— Где вес, придурок? Мы тебе пальцы переломаем. Гони бабло. Счетчик капает! — Люди в черных капюшонах ногами избивают скрючившегося на траве парня, но тот не сопротивляется, только прикрывает голову руками.

На скамейке я вижу расстегнутый рюкзак с белой анархией, а в поверженном парне узнаю… его. Кажется, он в полнейшем дерьме.

— Эй, что вы делаете! — Кричу, и они, как по команде, оборачиваются.

Тут же, как в концовке дурного кино, становятся явными и другие детали. Нападающие вовсе не его ровесники, а гораздо старше. Их четверо, а я одна. Мальчишка приподнимается на локтях и утирает рукавом кровь, а я судорожно соображаю, как его спасти. Как нам спастись.

— Иди мимо. Если не хочешь рядом прилечь! — огрызается огромный мордоворот. Мальчишка сплевывает, скользит по мне безмятежным взглядом и ухмыляется, но получает кулаком в живот и снова скрючивается. Меня мутит.

— Он вам должен? — умирая от страха, пищу чужим голосом: — Я отдам! Только, ребят… прошу вас, хватит!..

— Уйди, пожалуйста. Отвали. Чуваки, я вообще ее не знаю! — протестует мальчишка и снова ловит удар под дых.

В желудке взвивается тошнота.

— Я знаю его. Я все отдам. Дайте пару минут — добегу до банкомата…

Орки переглядываются, и, придя к какой-то ведомой только им молчаливой договоренности, кивают. Двое остаются на месте, а еще двое увязываются за мной, для скорости подталкивая в спину.

Ноги подкашиваются, выпитый кофе вот-вот извергнется изо рта и носа, в висках стучит. С надеждой смотрю на многочисленных прохожих — интереса наша троица не вызывает, но на людной площади хотя бы не случится убийство.

За музыкальным фонтаном зазывно сияет зеленая вывеска банка, дрожащей рукой вставляю в ячейку карту и ввожу пин-код.

— Сколько? — Оборачиваюсь на безучастных орков, и один из них, заглядывая в экран, сипит:

— А сколько у тебя там? Триста? Отдавай все, тогда и снимем долг с твоего утырка.

Кисло улыбаюсь, давлюсь слезами, набираю тройку и пять нулей.

Прощай, мечта. Не ждите меня, Мальдивы…

Но, может, это и есть тот самый шанс измениться и выйти из зоны комфорта?

***

10

10

В экстремальные ситуации с участием отморозков я не попадала лет десять — с момента, как перекрасила волосы с кислотно-розового в цивильный русый и сменила гардероб.

Орки, сверившись с чеком, рассовали наличку по карманам и отвалили, а меня все еще трясет. Досада, страх, омерзение накатывают волнами — словно я соприкоснулась с мерзкими сущностями из темного мира, и те забрали часть энергии и любви к жизни…

А вот гарантий, что парень больше не в опасности, мне никто не дал.

Слезы искажают картинку, кончики пальцев покалывает от паники.

Спешу обратно в сквер, но ватные ноги, как в кошмарном сне, не подчиняются командам мозга, путь занимает целую вечность, хотя в обычных обстоятельствах от банкомата до елок пара минут прогулочным шагом.

На скамейке, спрятав лицо за ладонями, сгорбившись, сидит он, и из груди вырывается вздох облегчения.

— Эй… Ты как… — присаживаюсь рядом и тихонько трогаю его грязный рукав. Парень дергается, убирает руки, но, увидев меня, расслабляется.

— Прекрасная незнакомка… Слава богу. Ну вот зачем ты влезла, а?

— Они же… — Откашливаюсь и оцениваю причиненные ему повреждения — губа разбита, на скуле синяк, толстовка и ворот футболки запачканы кровью… — Запросто могли убить!

— Ну и сдох бы. Тебе-то какое дело? — устало вздыхает он. — Сколько они с тебя взяли?

— Ну… только то, что они трясли с тебя. — Испуг отступает, адреналин сходит на нет, и смутные подозрения превращаются в уверенность — меня ограбили на сумму, сильно превышающую его долг.

— Сколько теперь я должен тебе? — допытывается парень. — Неужели полтос?

Не хочу, чтобы он догадался, что меня развели, не хочу, чтобы чувствовал себя виноватым — потому и блефую:

— Да, пятьдесят.

— Не ври. Тебе не идет… — он криво усмехается. — Я эту сумму наобум назвал — просто чтобы проверить. Так сколько на самом деле?

— Отстань. Теперь уже без разницы… — тереблю уголок сумки, парнишка, смягчившись, подсаживается ближе и вкрадчиво шепчет:

— Окей. Давай поступим так. Я буду отдавать тебе деньги частями до тех пор, пока ты не скажешь, что хватит.

От мятного дыхания кружится голова, но я кусаю изнутри щеку. Гребаный паноптикум. Что я делаю здесь, в темном сквере в обществе избитого сопливого наркодилера, по вине которого лишилась всех средств к существованию? Неужели ведусь на его бредни?..

— Каким, интересно, образом? Опять свяжешься с ними? Будешь раскидывать закладки с удвоенным усердием, или…

— Такого не будет!!! — отрезает он, а я затыкаюсь, в очередной раз пораженная тем, как сопляк временами может «включать мужика». — Я никогда ничем таким не занимался, это впервые! Просто везет как утопленнику…

Сто к одному, что он врет, но, заглянув в его черные горящие глаза, я решаю поверить.

— Мне нужно было подзаработать. Неделю назад шел с весом на руках, но на Проспекте, как по наводке, увязались менты. Чтобы не попасться, скинул его… и попал на деньги, — он рассматривает ссадину на ладони, поднимает голову и расцветает, словно узрел божество. — Они бы сломали мне пальцы и залили рожу зеленкой. Спасибо тебе! Спасибо, что впряглась и выручила. Я думал, что такого не бывает…

Сейчас мальчик делает то, на что так и не решилась я — благодарит. На душе становится еще гаже. Нашариваю в сумке платок и протягиваю — он перенимает его и, поморщившись, прикладывает к рассеченной губе.

Нужно поставить в известность родителей — по крайней мере, так должен поступить взрослый и разумный очевидец правонарушения. Нельзя это так оставлять!..

— Ты совершеннолетний? — брякаю, отчего-то совсем не тем тоном, которым следовало.

— С какой целью интересуешься? — Парень игриво поводит бровью, но тут же становится серьезным. — Обижаешь. Мне девятнадцать. Уже можно все.

Он напропалую намекает неизвестно на что, по весеннему воздуху летают феромоны, пульс разгоняется до запредельных скоростей, а по коже ползут теплые мурашки.

Моргнув, отворачиваюсь от наваждения, но облегчение, жгучий интерес и радость не исчезают.

— Где ты живешь? Как твое имя? — из последних сил пытаюсь сохранить лицо и выяснить подноготную, но натыкаюсь на все ту же наглую ухмылку:

— Ну уж нет. Сначала ты скажи!

— Ладно. Меня зовут Майя.

— Ого! Это… так красиво… — он пялится на меня с удивлением и восхищением, граничащим с поклонением, по неизвестной причине я тоже не могу отвести взгляд. Раны не убавили его адскую притягательность, наоборот, сделали невыносимо прекрасным.

— А я — Тимур. Тим. Тима, или, как говорит мама, Т-и-имочка… Но мне не нравятся все эти варианты. Лучше придумай свой. Как же мне, черт побери, приятно! — он протягивает для пожатия руку, но я игнорирую жест.

— Прекрати паясничать. Позвони матери, или дай мне ее номер!

— Мне нельзя в таком виде домой. Меня там покарают сильнее, чем эти доппельгангеры. — Темные глаза вспыхивают нахальным блеском, я не могу раскусить его намерений, и снова верю. — Утром мать уедет на пару дней, тогда есть шанс выжить. А пока… пережду бурю тут.

Избитый мальчишка не должен всю ночь сидеть на улице, но что я могу? Неужто опять предложить помощь?

Тусить вечерами одной надоело до дрожи, до воя… И на кухне есть мамин диван.

Черт с ним, пусть спит на нем.

— Тогда… — говорю спокойно и ровно, только голос все равно предает. — М-можешь… Перекантоваться до утра у меня.

Мальчишка вскакивает слишком уж резво, будто не его только что возили по земле симпатичным лицом, вплотную подходит ко мне и кивает:

— Окей. Пойдем.

Поднимаю голову, и мысли улетучиваются. Я любуюсь им.

Волосы, в свете фонаря отливающие розовым золотом, внушительный рост, стройная фигура, широкие плечи, мой платок в кулаке… К горлу снова подступают слезы.

Это — как вернуться с войны — потрепанными и не без потерь, но связанными невидимой прочной нитью.

— Но только при условии! — спохватываюсь и, прищурившись, указываю на него пальцем. — Ты будешь держать при себе свои грабли!

— Обещаю. Клянусь, — демонстрируя покорность, он поспешно прячет их в карманы штанов.

***

Окончательно стемнело, вечер обратился в бархатную душную ночь, не привлекая внимания прохожих, мы медленно идем к остановке. Тимур держится чуть поодаль и молчит, только две черные тени впереди исступленно трутся друг о друга и сливаются в страстных объятиях. Усмехаюсь, но ничего не могу поделать с ощущением полета и трепета — как у без памяти влюбленной девчонки гудит голова.

Мне больше не жалко денег, заработанных непосильным трудом, открылись другие перспективы — неведомые, жуткие, будоражащие, опасные…

Он галантно пропускает меня в подошедший автобус, запрыгивает следом, и кондуктор, недобро зыркая на странную потрепанную парочку, тут же выдвигается к нам. Выясняется, что у нас нет ни копейки, но, на счастье, есть проездные — предъявляем их и, отвернувшись к окну, встаем на пионерском расстоянии. Мальчик больше не лезет ко мне и не давит плечами. И не сопит возле уха, сталкивая сознание в пучину хаоса…

Но нерадивая бабуся с огромными баулами бросается наперерез автобусу, водитель, матерясь, в последний момент тормозит, пассажиры ахают… Чтобы не навернуться, хватаюсь за теплый бок Тимура и тоже ахаю.

— Ну что ты творишь, Май? Был же уговор: не лапать друг друга… — отчитывает он меня без тени иронии. Краснею как рак, а он ржет.

От дурных мыслей подташнивает, но, едва ветерок спального района освежает разгоряченную кожу, здравый смысл пробивается сквозь толщу невнятных желаний и отрезвляет.

…Что я делаю?.. А, главное, зачем?..

По давно заведенной ЖЭКом традиции, лифт не работает, но я несказанно рада этому факту — не придется вжиматься в заплеванную обшивку кабины, потупившись, любоваться грязной обувью и задерживать дыхание, дабы не дышать слишком громко и не вызывать у парня подозрений.

На лестнице нарываюсь на вездесущих соседок, их натянутые в елейных улыбках губы дергаются, а глазки блестят сотнями вопросов, но Тимур безучастно проходит мимо них, а я вынуждена догонять. Сенсации не случается.

— Высоко же ты забралась, Май, — сетует он, хватая ртом воздух и упираясь ладонями в колени.

— Да уж. Лететь долго… — Гремлю ключами, распахиваю дверь и включаю настенный светильник. — Прошу!..

Парень разувается, почтительно ставит кеды на полочку, выпрямляется и нависает надо мной — прихожая, квартира, город, вся земля вдруг становятся слишком тесными…

Он вспыхивает, вспыхиваю и я.

— Привет этому дому. У тебя классно, Май. — Тимур шарахается в сторону первым и прочищает горло. — Знаешь, что я подумал. Я испугал тебя утром, ведь так?

— А сам как считаешь? Твое поведение нормально?.. — вешаю сумку на крючок и сбрасываю с усталых ног обувь. Прохожу в комнату и зажигаю свет.

Он плетется за мной и, скромно притулившись на краю дивана, ловит мой взгляд.

— Я не маньяк. И не дилер — все случилось по глупости. Просто нам нужно ближе узнать друг друга. Станем друзьями, и тогда, возможно…

Подпираю плечом стену и долго смотрю на него.

Он словно выпал из другого мира и непонятно как оказался в моей покрывающейся паутинами и плесенью норе с дурацкими шторками на окнах. Благодаря ему эта ночь не будет наполненной тошнотворным одиночеством, оглушающими мыслями и традиционным самобичеванием. Но он же олицетворяет собой все неслучившееся. Ушедшие мечты, несбывшиеся надежды и рассыпавшиеся в пыль планы. Он — это то, что уже никогда со мной не произойдет.

— Тимур… Какая дружба, мне тридцать два, — выдыхаю и принимаюсь деловито забрасывать на полки разбросанные вещи. После этих слов должен был грянуть гром, а парень в ужасе свалить, но ни черта не происходит. Он кивает:

— Окей. Прикольно. Май, у тебя, случайно, «дошика» нет?

Мой апломб моментально сдувается.

Откуда он знает, что из съестного у меня — только рамен, фитнес-завтраки, кофе и зеленый чай?

Подивившись здоровой наглости и пофигизму гостя, удаляюсь на кухню, наполняю чайник холодной водой и нажимаю на кнопку. Возвращаюсь в комнату и углубляюсь в шифоньер — там, на самом дне, давно забытыми лежат нефорские футболки. Одну из них, побывавшую на мне на всех легендарных опен-эйрах в счастливых нулевых и десятых — безразмерную, черную, с принтом одухотворенного Че Гевары на груди, я вытягиваю на свет божий.

— Держи. Тебе надо переодеться. А это давай сюда, запущу быструю стирку.

Тимур с восторгом оценивает артефакт, улыбается и вдруг без всякого стеснения стягивает с себя толстовку вместе с футболкой и протягивает мне.

Прежде чем отвернуться, я вижу его тело. Совершенное, гладкое подтянутое тело — ключицы, плечи, мышцы, рельеф вен…

Чайник щелкает, вздрогнув, я спасаюсь бегством, прислоняюсь к холодному кухонному кафелю и судорожно пытаюсь дышать.

***

11

11

В приоткрытое окно с любопытством заглядывает желтый глаз убывающей луны, влетают запахи гари и черемух, собачий лай и бормотание соседского телевизора.

Одетый в мою футболку Тимур, расположившись на скрипучем табурете напротив, поглощает лапшу быстрого приготовления, но проделывает это с таким достоинством, словно находится на ужине при дворе королевы Елизаветы.

Он учтив, спокоен и вполне мил, ничто не предвещает беды, но случайно подсмотренное мною зрелище пуще абсента туманит мозг и парализует волю. Общаться с обладателем такого тела, хоть и скрытого под слоями мешковатой одежды, все равно что держать в руке гранату с выдернутой чекой — непоправимое неизбежно произойдет, если не действовать предельно продуманно и осторожно.

— Скромность — явно не твой конек, — подпираю подбородок ладонью и вопрошаю тоном строгой училки: — Почему попросил именно «Доширак»?

— Привык к нему, и полюбил. Почти так же сильно, как тебя, — брякает он, и я зависаю.

Его лицо трагически серьезно, но в черноте зрачков отчетливо читается вызов.

Невозможное существо проверяет меня на прочность, и я не могу ему противостоять.

Нервно улыбнувшись, вскакиваю и линяю в гостиную, приношу оттуда подушку и одеяло и складирую на диван. Тимур пристально следит за моими действиями, шарит глазами по телу — я чувствую это и злюсь, стараюсь не поворачиваться к нему задом и не наклоняться, но навязчивая идея уложить его рядом с собой все равно прорывается из подсознания, превращая мысли в кашу.

— Это ты? — он наконец отводит взгляд и указывает на фото, стоящее в рамочке на холодильнике.

"Москва, 2011 год. Концерт группы Linkin Park".

На нем я примерно в возрасте Тимура — худая, как тростинка, похожая на эльфа с розовыми волосами, с улыбкой до ушей, позирую любимому парню. Через месяц он меня цинично предаст, а еще через пять лет, получив ответку от кармы, сопьется и опустится на самое дно.

— Ну, да… — уставившись на фотографию, живо припоминаю детали того дня и усмехаюсь. — Июнь одиннадцатого. Красная площадь. Мы сорвались туда спонтанно и добирались автостопом, но оно того стоило.

— Я бы все отдал, чтобы там побывать — жаль, что поздно родился. Тогда еще была настоящая свобода… — Темные глаза парня заволакивает грусть. — Скажи мне, каково это — чувствовать ее?

В нынешнем окружении никто не задает мне вопросов о душе, и я битый час распинаюсь перед ним, что тогда было опасней и веселее, на пределе адреналина, честно и по-настоящему, а люди умели мечтать и с оптимизмом смотрели в будущее… Рассказываю о реальных попадосах и отважных приятелях, злобных скинхедах и дворовой гопоте, о поездках на фесты и ночевках в палатках, о музыке, любви и дружбе, которая не прошла испытание временем.

Он слушает, раскрыв рот — словно сам господь, явившийся на землю, доносит до него прописные истины, а я вдруг ощущаю себя умудренной сединами и слишком старой для всего этого дерьма.

— Ладно. Доедай уже, и устраивайся. Если что — зови…

Лицо Тимура расплывается в похабной улыбке, но рана напоминает о себе, и он морщится, а сигнал об окончании стирки дает мне повод ретироваться.

Вытаскиваю вещи из стиральной машины, с особым трепетом прижимая их к груди, спешу на балкон, перекидываю через натянутые под потолком веревки и долго вглядываюсь в спящий город, мерцающий огнями в прямоугольнике распахнутой рамы.

Закуриваю и опускаюсь на древний дежурный стул — место размышлений для одиноких неудачниц.

Школьная золотая медаль в картонной коробочке, ворох похвальных листов и грамот, университетский красный диплом — все, к чему я стремилась, давно покрыто слоем пыли. А мои менее честолюбивые ровесники обрели семьи и живут другими заботами — возвращаются в уютные дома, улыбаются вторым половинкам, укрывают одеялами и целуют в лоб теплых детей…

А я… А что я. Существую, не поднимая головы, и получаю от реальности мелкие тычки и серьезные удары. И, если бы не странный мальчишка, сидящий на кухне, прямо сейчас могла бы выйти в окно.

Дверь бесшумно открывается, Тимур встает рядом — кошусь на него, и учащается пульс.

— Я вымыл тарелку и убрал в шкаф. Можно составить тебе компанию?

Не дожидаясь одобрения, он без спроса берет из пачки сигарету, чиркает зажигалкой и садится на второй стул, принесенный сюда ради редких визитов Олега.

— Май, почему ты сказала, что отсюда долго лететь? — спрашивает он у темноты, и я таращусь на него, как на привидение, в иррациональной уверенности, что он умеет читать мысли. Его черный профиль на фоне темно-синего неба кажется вырезанным из бархатной бумаги, а близкое присутствие, приправленное ночным майским ветром, пьянит, пугает и выводит из равновесия.

Красивый до неприличия и настолько же молодой парень упорно пытается влезть в мою серую скучную душонку, и паранойя тут же услужливо подсказывает — где-то здесь есть подвох.

— Это… называется шутка, — получается гнусаво и едва ли прокатывает за оправдание, Тимур смачно затягивается, и разгоревшийся огонек на миг освещает его хмурое лицо.

— А вы знаете толк в шутках, мадам.

— И все же… Зачем ты это делаешь? Какой на самом деле преследуешь интерес?

— Самый что ни на есть грязный! — смеется он, прислоняясь затылком к бетонной плите и глядя в небеса. — Ты красивая, с тобой интересно. И… мне везет, когда я вижу тебя.

Он обезоруживающе искренен, но паранойя только крепнет.

— Я серьезно! — не унимаюсь. Мне нужно его расколоть, со скандалом изгнать из мыслей, чтобы вечно потом презирать и чувствовать себя правильной и бдительной. — Ты поспорил с друзьями?

— У меня нет друзей, — глухо отзывается он, выдыхая вверх серебристый дым.

— Непохоже… Я видела тебя в компании ребят у ТРЦ, и выглядел ты вполне счастливым.

— А… те куны… — он стряхивает пепел в окно и подносит сигарету к разбитым губам. — Ну, я общаюсь с ними, чтобы от тоски не съехать с катушек. Я не понимаю их, а они считают странным меня… Мир вообще странный — в нем скучно и нет никаких гарантий, что все закончится хорошо. Каждый шаг — как в пропасть. Сначала тебя нахваливают за съеденную ложечку и пятерочку по азбуке, сдувают пылинки и обещают блестящее будущее, а потом ты взрослеешь, входишь в мир… и оказываешься посреди мертвой Припяти — вокруг ничего, кроме скрюченных веток, тумана, смерти и неизвестности. Тупое окружение. Корыстные девки. Ненавистная учеба. Мелкие цели, не приводящие ни к чему… В общем, я — системная ошибка, несовместимая с операционкой.

Сказанные им слова созвучны мне до бессильной дрожи, до шока, до гула в ушах. За три десятка лет я так и не встретила человека с теми же загонами, но сегодня его каким-то чудом занесло прямиком на мой балкон. Борюсь с желанием вцепиться в него мертвой хваткой, обнять до треска костей, уткнуться носом в широкое плечо и зареветь. Но тогда он навсегда станет центром моей вселенной.

Глаза щиплет — от дыма, или еще черт знает от чего. Хорошо, что их не видно в темноте.

— Я устал искать себя. И знаю, что все это время искал не там. Если у бога есть волшебный список придурков, раньше времени прое*авших все в жизни, на самом его верху золотом высечено мое имя.

Последняя реплика вызывает у меня горький, но искренний смех. Во истину говорят: дурак дурака видит издалека…

— Если твое имя и высечено там, то только после моего! — тушу окурок о дно пепельницы и хохочу, как больная. — Откуда ты взялся на мою голову, философ?

— Переехал две недели назад вон в те человейники, — отвечает парень совершенно серьезно и кивает на новостройки, выросшие на пустыре за дорогой. — Раньше мы жили в пригороде, а потом аварийный дом расселили, и мать выбила трешку в них. Она постоянно в разъездах, а я не знаю, куда себя деть. На старом месте было лампово, особенно в теплое время года — каждую субботу с мая по октябрь на огромной поляне у посадок собираются чуваки и разводят костер. Делятся историями, поют под гитару, запускают фейерверки и выпивают… Но теперь я вряд ли туда поеду — мать против, активно борется со сборищами «всякой нечисти» и настаивает, что надо учиться отпускать прошлое, приноравливаться к новым обстоятельствам и взрослеть.

Непохожесть, одиночество и тоска о неслучившемся, навсегда утраченном, слишком хорошо известны мне, и рассказ вызывает болезненный озноб. Мы не на равных, никогда друг друга не поймем и не станем друзьями… Но его суперспособность — выворачиваться наизнанку — делает свое дело, и меня прорывает:

— Когда-то давно я тоже любила такие мероприятия. Мне казалось, что люди, окружавшие меня в тот момент, будут рядом вечно. Я была моложе и считала, что передо мной открыты все пути, и на каждом ждет успех. А потом все словно… застопорилось. Ничто не сбылось, уже не мечтается в полную силу… Пожалуй, ты прав. Сейчас жизнь изрядно похожа на заброшенную Припять.

— Это потому, что в ней нет смысла. Нет света. Нет опоры. — Тимур снова затягивается, выдыхает и, после секунды мучительного молчания, едва различимо шепчет: — Ты… можешь попробовать… для меня ими быть? Я сейчас в полном ауте и туплю, ничего не соображаю — знаю только, что не хочу расставаться. Пожалуйста, скажи да. Мне… с тобой так охеренно!..

Губы немеют, и ужас кипятком заливается за шиворот.

Что он несет?

Какой из меня смысл и свет… Как я могу посягать на самое ценное, что у него есть — время юности?..

Пора прекращать балаган. Взять на себя ответственность и вправить ему мозги, пока все не зашло непоправимо далеко.

— Я… н-не могу. — Хриплю и втягиваю воздух сквозь сведенные челюсти. — Это мой окончательный ответ. Сейчас ты пойдешь спать, а утром захлопнешь дверь и перестанешь меня преследовать.

Тимур сжимает кулак, пару раз стукается затылком о стену, быстро встает и отщелкивает окурок в окно.

— Вообще-то я не курю. До сегодняшнего дня даже не пробовал. Дерьмо какое-то… И ты завязывай, Май.

***

Отблески фар и далеких фонарей лижут темный потолок, незадернутую ночную штору поводит от сквозняка, часы с подсветкой показывают два пятнадцать ночи. Я не сплю — комкаю подушку и сворачиваю в узлы одеяло, ворочаюсь, задыхаюсь и кляну себя. Душа разрывается, мучается, болит и ноет, но только так — на живую, с кровью и мясом, можно уничтожить нарождающуюся проблему.

Напряженно вслушиваюсь в тишину, но ее нарушает только гул и дребезжание холодильника.

Я схлопотала дисциплинарку на работе. Потеряла все сбережения. Забыла зарядить телефон и позвонить маме. Однако самым ужасным все равно представляется предстоящий уход едва знакомого ненормального сопляка.

Тягостные, наполненные раскаянием думы засасывают сознание в воронку тревожного сна, я погружаюсь в него на несколько беспокойных секунд, но просыпаюсь от щелчка дверного замка, гулких шагов на лестнице и шумного вздоха лифта. В глаза бьет яркое солнце.

С намерением прямо в пижаме ринуться в подъезд отбрасываю одеяло, но вовремя торможу. Я все сделала правильно.

К вечеру мальчик обо мне и не вспомнит, а я… сполна рассчиталась и с судьбой, и с ним.

Плетусь на балкон, с подозрением кошусь на пустые стулья, ежась от утреннего холода, с садистским удовольствием добиваю последнюю сигарету и поднимаю глаза… Вещи Тимура — черная толстовка и футболка с надписью «Моя оборона» мирно болтаются на веревке.

Как шикарный повод увидеться. Как шанс найти его и извиниться…

Отвешиваю себе болезненную пощечину, сдергиваю их, прячу в недра шифоньера и запираю на два оборота ключа. Подушка и одеяло, аккуратно сложенные на кухонном диване, тоже отправляются в заточение.

Никаких следов его пребывания здесь. Никакой больше дури в голове.

Достаю из сумки сдохший телефон, подрубаю к сети, нажимаю на вызов, и он мгновенно разражается визгом — мама в ярости и устраивает разнос. Осторожно извиняюсь и вру, что из-за сверхурочной работы смогу приехать только к следующим выходным, покорно выслушиваю нотации и с облегчением отключаюсь.

Вряд ли я сдержу слово — на карте не осталось ни копейки. Аванс случится только через десять дней, а пока… Мне банально не на что жить.

После комплекса дыхательных упражнений окончательно обретаю равновесие, открываю полумертвый чат с Олегом и быстро набираю сообщение: «Привет. Можешь занять десятку до аванса?».

«Недорыцарь» отвечает на вопрос не сразу, долго жалуется на кредиты и непредвиденные траты, мнется и юлит, но фраза: «Приезжай ко мне. Прямо сейчас», — как обычно, действует на него магически.

***

12

12

Час спустя нервный запыхавшийся Олег сбрасывает у моего порога кроссовки, поправляет толстовку и, с видом хозяина, вальяжно вваливается в квартиру.

— Привет! С праздником, — он целует меня в макушку и протягивает пакет, в котором угадываются банки с пивом и блестящие, обернутые фольгой упаковки фастфуда. — Центр перекрыт, там парад. Но ты, конечно, как всегда… Хороша внезапностью. Что случилось-то?

На душе кисло и тоскливо, от содеянного и утренних кошмаров все еще мутит.

— Не прошла мимо распродажи… — пожимаю плечами и уже почти слышу, как Олег требует показать ему купленные обновки и критикует их, но, к счастью, объяснения пролетают мимо его ушей.

— Держи! — он сует мне в руку деньги и ставит в тупик вопросом: — У тебя… Кто-то был?

Воровато озираюсь по сторонам, но ничего необычного не нахожу и изображаю удивление:

— С чего ты взял?.. Кто у меня мог быть, Олег?.. Сам знаешь — мама на даче.

С достоинством удаляюсь на кухню, достаю из шкафчика дежурные стаканы, и взгляд скользит по чистым, идеально расставленным тарелкам — мне не свойственен такой перфекционизм. Это Тимур накануне заморочился и навел на полке порядок.

Закусываю губу и отвожу глаза.

Аккуратно прикрываю дверцу, но темный образ парня с обожанием, печалью и трепетом смотрит на меня из вчерашнего вечера. Слишком яркий, слишком искренний, слишком… «слишком» в нем все.

Слава богу, у меня хватило ума и выдержки. Слава богу, он без скандала ушел.

Олег уже разместился в гостиной, включил телик и с ногами забрался на незаправленный диван — наглость в его исполнении отчего-то до зубовного скрежета бесит, но я не подаю вида и, отодвинув скомканное одеяло, падаю рядом.

— Хорошо повеселились вчера?

— Перепили, — он морщит лоб и сокрушенно мотает головой. — Сначала «Метелица», потом караоке… Натали набухалась в дрова — вот уж кто показывает хреновый пример коллективу… Я несколько раз порывался кинуть всех и приехать к тебе, но не вышло. В общем, Майка, ты ничего не потеряла.

— Да, все к лучшему, — вздыхаю, расставляя на журнальном столике пивные банки и разворачивая шуршащие обертки. Хорошо, что Олег не в курсе, что вчера я потеряла гребаную кучу денег и на одну короткую ночь приобрела почти осязаемое понимание и родство душ.

— Ты правильно сделала, что позвонила пораньше. Предложил тебе пообщаться после салюта, а потом вспомнил — у меня же дела! — его светлые брови складываются домиком, на лбу выступает скорбная жилка. — Еще на той неделе обещал корешу подъехать и разобраться с проблемами и, представляешь — запамятовал!

Топорная ложь не трогает — я ничего от него не жду, и даже чувствую облегчение — скоро он свалит, а я посвящу себе остаток дня.

Он поддевает ногтем алюминиевые кольца, разливает холодное шипящее пиво по стаканам и протягивает один мне — забираю его и залпом ополовиниваю. Пью еще и еще, но Тимур не выходит из головы и из сердца — где-то под ребрами, как от ожога, дергает и болит.

Неестественно громко смеюсь над дурацкими шутками Олега, внимательно слушаю его россказни, всматриваюсь в водянистые, обрамленные белесыми ресницами глаза, и стараюсь подмечать только хорошее — недостатки давно знаю наизусть.

«Недорыцарь» — мой ровесник, однако выглядит моложе паспортного возраста, и, что немаловажно, никогда не был женат. У него собственное жилье в Центре — по слухам, довольно просторное. Он хорошо одевается, может поддержать любую беседу и слывет душой компании. Склонен к полноте, но посещает тренажерный зал и худо-бедно блюдет фигуру. Он — мой непосредственный начальник и единственный мужчина, проявляющий интерес. Только из-за моей холодности и аморфности он не предпринимает решительных шагов — так говорит мама.

Да, пусть Олег неплох.

Но меня раздражает его прижимистость, любовь к сплетням, паскудный характер и вечно назидательный тон. Идиотский смех, чавканье, запах воняющего мускусом парфюма, громкое сопение, привычка трахаться при свете и сальными глазками рассматривать мое тело, вызывая желание прикрыться и послать его на хер.

Снова глушу пиво, но легче не становится — засевшая в солнечном сплетении тоска по другому человеку подтачивает, как червь, а ощущение неправильности происходящего вызывает легкую дурноту.

— Я соскучился… — Олег отставляет стакан, вытирает ладонью губы и подается ко мне. — Подожди до аудита, ладно? Я ее спихну, а потом мы всем все расскажем. Она тебя больше не достанет, а остальные пусть сколько угодно чешут языки!

Он ободряюще улыбается, опускает на плечи тяжелые руки и присасывается ко мне. Целоваться «недорыцарь» тоже не умеет — делает это незаинтересованно и судорожно, от него несет перегаром и сигаретами, но я закрываю глаза и откидываюсь на подушки. Потная возня, которую он пафосно называет «занятием любовью», давно не увлекает и не захватывает — лишь создает временную иллюзию отношений, нужности, устроенности, тепла…

Как нарочно, хмельная анестезия не дает необходимой расслабленности и не притупляет чувство протеста — хочется его оттолкнуть, вдарить коленом между ног и одеться, но он переходит к действиям, и за опущенными шторками век вдруг начинается совсем другое кино. По пояс раздетый Тимур придавливает меня к дивану и пускает в ход идеальное тело, красивые руки и разбитые губы… Это они сейчас гладят бедра и оставляют на шее цепочку поцелуев. Это он сейчас сверху, а меня… сносит обжигающая волна.

Сознание проясняется, по щекам текут слезы, в висках стучит… Сквозь мутную пелену проступает удивленное и гордое лицо Олега.

— Ого. Такого, по-моему, еще никогда не было!..

Выворачиваюсь из-под его тяжести и быстро прикрываюсь одеялом. Стираю слезы, но они продолжают жечь глаза.

Олег приподнимается на локте, самодовольно разглядывает меня и душно шепчет в ухо:

— Ну что ты… Может, нам просто почаще видеться? Я смогу приезжать… Майка, что именно мне нужно делать в следующий раз, чтобы…

— Все и так хорошо! — Выдавливаю улыбку, отвечаю на мокрый скользкий поцелуй и напоминаю: — Тебе, кажется, нужно ехать? Встретимся завтра в офисе. И… Спасибо, что выручил.

***

За Олегом щелкает замок, а я впадаю в тихую истерику. Как обычно, он не был на высоте, но я…

Судорожно размазываю по коже гель для душа, до посинения стою под холодными струями, быстро прибираюсь в комнате, безучастно пялюсь в экран телевизора и глотаю черный кофе. Часто моргаю и задыхаюсь от стыда.

Причина не в подвижках в наших отношениях — она в другом. Только что я переспала не с Олегом, а с…

Звучно бью себя по лбу, натягиваю серые спортивные штаны, худи и кеды, собираю влажные волосы в хвост, комкаю в кулаке принесенные им бумажки и вываливаюсь в подъезд.

Май мгновенно подхватывает меня под локти и, в вихре белых лепестков и звуков военных песен, несет по улицам — на фонарных столбах полощутся флаги, золотое солнце в акварельном небе сияет во всю мощь. Чистый дофамин бежит по венам, жизнь не так уж плоха — так или иначе, я могу робко заглядывать в будущее.

Олег впервые разглядел во мне женщину, и проблема несовместимости с ним решаема — если прибегать к уловкам, о которых он никогда не заподозрит. Только вот надолго ли меня хватит — большой вопрос.

Супермаркет на углу гостеприимно распахивает стеклянные двери — медленно брожу между стеллажами и до верху набиваю тележку раменом, мороженым, пончиками, фруктами, вином и шоколадом — покупаю все, кроме сигарет. Не потому, что оскорбленный в лучших чувствах мальчик попросил завязать. А потому, что Олегу теперь придется изыскивать другие пути, чтобы тайком распускать на работе руки.

***

Подключаю к телевизору ноут и на много часов погружаюсь в мир новой корейской дорамы с невозможно красивыми, перехватывающими дух актерами, отношениями и пейзажами. Стойко борюсь с желанием закурить и заплакать — слишком уж действо, развернувшееся на плоском экране, напоминает сон наяву, закрутивший меня.

Герои влюблены, но не равны, и делают, что должно — жертвуют чувствами во благо друг друга, продолжая жить и с гордо расправленными плечами идти вперед.

***

На город опускаются синие сумерки. Ставлю сериал на паузу, набираю маме и, узнав массу подробностей о нерадивых соседях по даче, докладываю о прошедшем дне.

— Да, мам, приходил Олег. Немного отметили праздник…

Врать стало комфортной привычкой, ведь полумифический Олег — первый мой парень, устраивающий ее по всем параметрам. Душевно поздравляем друг друга с Днем Победы, отключаемся, и к горлу тут же подступает удушающая тоска.

Можно поехать в Центр и, встав поодаль от дружных шумных компаний, полюбоваться брызгами праздничного фейерверка, потом завалиться в паб и в одиночестве пропустить пару рюмок. Если повезет — отшить подвыпившего кавалера и, с приподнятой чуть выше плинтуса самооценкой, на переполненном автобусе вернуться назад.

И сгинуть без вести в тишине и мраке пустой квартиры…

Звонок в дверь раздается настолько неожиданно, что я подпрыгиваю и разражаюсь матом. Крадусь в прихожую, щелкаю выключателем и, щурясь от яркого света, раскрываю дверь на длину цепочки. В подъезде стоит Тимур и выжидающе смотрит на меня, а я, покачнувшись, хватаюсь за угол.

— Что ты здесь забыл?! — выдыхаю с облегчением и вспыхиваю от стыда. Он улыбается.

— Привет, Май. Открой, плиз. Через порог не передают… — Трясущимися пальцами справляюсь с крючком и освобождаю путь, он проходит в прихожую и протягивает мне две оранжевые банкноты. — Вот, как и обещал — первый взнос в счет долга. Не бойся, они не криминальные. Бери, хватит на меня пялиться!

***

13

13

Сердце сладко сжимается, в голове гудит, за его широкими плечами в полутьме лестничной клетки кружится космос…

Несколько часов назад этот герой исполнял главную роль в моих эротических фантазиях, чувства сбоят, уверенность, что я переспала именно с ним, все еще мечется на задворках сознания и заливает душу кипятком.

Где-то на верхних этажах ревет перфоратор, и я прихожу в себя — отмираю и собираюсь спорить, но Тимур просто засовывает деньги в мой карман и примирительно вскидывает ладони.

— Я же сказал — буду отдавать частями. До тех пор, пока не скажешь хватит. Это из личных накоплений. Плюс подрабатываю неполный день, когда заканчиваются пары в шараге. Май, можно войти? — последнее слово он произносит с томным придыханием, и я протестую:

— Зачем? Мы выяснили все еще вчера!

— Крайне необходимо поговорить с тобой, Май. Вопрос жизни и смерти. Моей.

Не дожидаясь приглашения, Тимур наклоняется, снимает кеды и аккуратно устраивает на полочку. На его скуле темнеет синяк, ссадина на губе превратилась в полоску, но дольше любоваться его красивым лицом не позволяют правила приличия — семеню за ним в гостиную, и он, усиливая наваждение, садится на тот же угол дивана, что и вчера.

Почти видимое электричество искрит в воздухе, волоски на руках встают дыбом.

— Говори! У тебя пять минут, — останавливаюсь напротив и скрещиваю руки на груди, но, судя по его реакции, за моим плечом происходит что-то гораздо более захватывающее.

— О, халлю… — Он с интересом пялится в экран телевизора. — Ценю корейцев. Во-первых, в их сериалах нет ни одной нашей опостылевшей злобной рожи, а во-вторых… как натурально играют в любовь!.. Если ты взглянешь на меня так же, Май, я, наверное, тут же умру. От счастья.

— Ты намерен каждый день таскаться сюда, чтобы издеваться и нести чушь?! — перебиваю, Тимур срезает меня болезненным усталым взглядом, и сквозь позерство отчетливо проступает отчаяние.

— Сядь. Смени тон и выслушай. — Он легонько хлопает ладонью рядом с собой, а я прикусываю язык. С переменным успехом изображая взрослую тетку, в стремлении отбрить и поставить его на место я частенько забываю, что он личность. Возможно, намного более цельная и глубокая, чем я.

— Хорошо… — опускаюсь на противоположный угол — чем дальше, тем безопаснее, и он вперяет в меня дурные глаза. Теперь в них плещется океан безмятежности.

— То, о чем ты вчера попросила… В общем… Я не смогу так, Май. Теперь уже точно не смогу. Или прими это, или сдай меня ментам. Если без твоего разрешения распущу грабли — буду самым мерзким уродом на земле, и ты смачно плюнешь мне в морду. Но после вчерашнего ты больше не можешь говорить, что мы разные… — он подается ближе, пристально рассматривает меня, считывает мой ужас и тихо шепчет: — Окей… Но дружить-то мы можем? К этому никаких препятствий нет?

Черный взгляд пробирается в душу и сердце, в мысли и в похолодевшую кровь. Этого мальчика послал мне явно не бог… Нельзя пасовать перед его обжигающей красотой, кто-то должен быть мудрым.

— Тимур. Это будет о-о-очень странная дружба. Понимаешь? Думаешь, мы найдем общие интересы?

— Как минимум один мы уже нашли. — Он кивает на застывшие кадры дорамы. — Включай. Там сейчас будет самый замес.

***

Как нарочно, герои на экране воспроизводят мои собственные метания, страдают и мучаются, а еще — жарко целуются, а я слишком громко вдыхаю и шумно глотаю слюну.

Атмосфера наэлектризована до предела, щеки пылают, но яркие сполохи в черном небе за окном наконец дают повод отделаться от чудовищной неловкости.

Поспешно поднимаюсь, открываю балкон и выхожу в майскую ночь — над темными крышами и кронами деревьев рассыпаются разноцветные огоньки праздничного фейерверка. Не нужно смотреть вправо, чтобы убедиться — Тимур бесшумно встает рядом. Мутные облака озаряются красным, желтым и фиолетовым заревом, испуганные птицы улетают прочь, от грохота канонады дребезжат стекла. Задев меня плечом, Тимур небрежным жестом убирает волосы со лба, возвращает руку на подоконник и невесомо, не касаясь кожи, проводит пальцем над моим запястьем… Снова и снова.

По телу бегут теплые мурашки, в горле вырастает комок.

Я влюблена в него, как это ни прискорбно. Окончательно и бесповоротно влюблена — даже в далекой юности не накрывало сильней. Что бы я ни делала в последние дни — было лишь благодаря или вопреки ему…

— Вот и все. Давай вернемся, — вырывая меня из потустороннего мира, предлагает Тимур, и быстро прячет руку в карман.

***

Сериал заканчивается на возвышенно-трагической ноте. Отворачиваюсь и тайком вытираю увлажнившиеся глаза, запястье все еще покалывают приятные иголки. Откинувшись на обитую старым гобеленом спинку, Тимур удовлетворенно потягивается:

— Хороши, заразы. Выбили из старика слезу… Суровый азиатский менталитет. Ты видела, как он ее любил? И отпустил… Мне бы не хватило силы воли. Это не значит, что я не сдержу обещание не притрагиваться к тебе без разрешения, но в момент, когда ты сама позволишь, оно ведь будет неактуальным, как считаешь? — он подмигивает, а я не знаю, куда себя деть.

— Тимур, ты во мне разочаруешься. Прекрати прямо сейчас. Не теряй время, найди себе девочку по возрасту.

— По пунктам: этого не случится. Нет, не прекращу. «Девочка» мне не нужна — все тянки корыстные.

— А я не корыстная?! — хорошо, что он не догадывается, насколько после визита Олега я противна сама себе…

— А ты будешь в ультимативной форме требовать от парня айфон, зная, что он нищеброд? — отвечает Тимур вопросом на вопрос, и я пожимаю плечами:

— Конечно нет…

— Знаешь, почему я попал на бабки?.. — вдохновенно продолжает он и прищуривается. — О, это поистине эпичная история грехопадения… Жила-была девушка с раздутым эго и запросами принцессы. Познакомился с ней полгода назад и крепко запал. Начиналось все красиво и возвышенно, только вот принцесса требовала брендовые шмотки и айфон, и очень любила ходить в тот ирландский паб в Центре. Поднять столько денег никак не получалось, в итоге она послала меня, а я оказался в дерьме. Ну а самое крутое… открылось незадолго до краха отношений, когда я мельком чекнул ее переписку. Оказалось, таких идиотов у нее было семеро… — его голос звенит от злости, но сам он держится вполне спокойно, даже расслабленно. Его не раскусить просто так, не вывести на чистую воду, пока он сам не позволит сделать это, и, чем больше я присматриваюсь к нему, тем явственнее вижу в нем не мальчика, а до одури красивого и загадочного молодого мужчину.

— Неужто та самая рыженькая, что отвесила тебе оплеуху? — сочувствую, и Тимур напрягается:

— Откуда инфа? Следишь за мной, Май?

Невпопад краснею — ему нравится ставить меня в тупик и наблюдать за реакцией, но в этих выходках нет умысла унизить или оскорбить.

— Да… просто… видела. Работаю недалеко от ТРЦ.

— Знаешь, я своего рода художник. Выкладываю манифесты в "Инсте". Силы воли отпустить ее у меня хватило, но… — Тимур достает из кармана телефон, нажимает на иконку соцсети и протягивает мне. На экране я вижу занятную композицию — раскрытый кошелек с торчащими из его нутра сторублевками, но с такого ракурса он напоминает… вагину.

— Это еще что такое… — ахаю и прикрываю ладонью рот, едва сдерживая приступ дикого хохота. — Ты еще и отметил ее на этой фотке?

— Манифест называется «Корысть».

Обращаю внимание на название аккаунта — «Маминдурак», сверяюсь с виноватой физиономией его владельца и начинаю ржать в голос — громко и от души.

— Ахах, дай-ка я на тебя подпишусь! — с азартом лезу в свой телефон и вбиваю в поиск его ник. И пусть я веду себя не как подобает взрослому человеку, мне интересен это парнишка. Что у него вообще в голове?

— Готово… — икаю и стираю проступившие от хохота слезы. — Ты прожженный циник!

— Не хотел задевать ее чувств. Посчитал, что без лишних слов покажусь умнее. А на самом деле, как обычно, со всех сторон выгляжу придурком… Вообще-то я редко выкладываюсь там. Только когда есть что сказать поганому миру.

С удовольствием просматриваю его посты — это странно и необычно, но точно, остро и больно. Петля из провода зарядного устройства айфона — «Зависимость от мнения других», пластиковый стаканчик с дохлой осой на дне — «Пластмассовый мир победил», моя майка с Че Геварой на фоне его разбитой губы — «Мечта о свободе».

— Этот я сделал сегодня…

Когда-то давно и мне хватало времени, энергии и сил на увлечения — я до умопомрачения любила фотографировать, и, с тяжеленной зеркалкой наперевес, бродила по подворотням, вокзалам, рынкам, выискивая в жизни города моменты истины.

— Нет, Тимур. Ты меня на самом деле поразил… — признаюсь совершенно искренне. — Не прекращай. Ты молодец.

— А вот это… я еще не залил. — Он садится ближе и демонстрирует фото — сломанную сигарету и пару подушечек жвачки. — «Доверие».

— Почему?

В упор смотрю в его лицо, оно в сантиметрах от моего. Его губы раскрываются от глубокого вдоха, меня поводит, но он прикрывает глаза.

— Давай представим, что я — не совсем пустое место, и ты все же прислушиваешься ко мне, — он достает из кармана толстовки упаковку жевательной резинки и осторожно кладет на мою ладонь. — Вот. Как только настигнет глобальное дерьмо, и ты потянешься к сигаретам, зажуй. И вспомни, что где-то есть я. Что я, как полный псих, в тебя верю…

Такого мощного мотиватора бросить курить у меня доселе не бывало. Я реально никогда не забуду эти умоляющие глаза, и уже завишу от них сильнее, чем от никотина.

— Тимур… — хриплю и отвожу взгляд. — Тебе пора.

— Я мог бы спать на кухне, я не гордый… — начинает он, но я качаю головой.

— Нет, нельзя. Нет. — Встаю и всем видом показываю, что он должен последовать за мной в прихожую. Он покорно поднимается, обгоняет меня, натягивает кеды, выпрямляется и заслоняет собой все мысли. Мы снова пристально и долго смотрим друг на друга.

— Май. Можно тебя обнять? — упрямо шепчет он, но я улыбаюсь:

— Нет…

Притворяю надежную дверь, до упора поворачиваю замки, но, в последний момент опомнившись, высовываюсь в подъезд и шиплю:

— Как доберешься, напиши в директ!

Он кивает, рисует в воздухе сердечко, нахально ухмыляется, и его милый образ скрывается за полированными створками лифта.

***

С высоты седьмого этажа наблюдаю, как Тимур в свете фонарей вразвалочку движется по тротуару — в компании долговязой черной тени и неизменного рюкзака с белой буквой «А». От недостатка никотина сводит зубы, но я закидываю в рот мятную подушечку и старательно разжевываю.

Он переходит дорогу на зеленый и скрывается во дворах, а моя растревоженная душа рвется следом — в его странный, перевернутый, подвешенный в воздухе мир.

Он заставляет меня вспоминать о хорошем, давно забытом в далеком прошлом. Избавляет от ненужных привязок и страхов. Окружает заботой. Понимает и утешает.

Но ему девятнадцать. А мне — тридцать два.

Закрываюсь в ванной, встаю под душ, выкручиваю оба крана и отчаянно растираю мочалкой кожу — то, что въелось, не отмыть, но я хотя бы чувствую боль.

Когда он рядом, я тоже умираю… И… заново рождаюсь.

Если дам ему шанс, не подведет ли он? И хватит ли мне сил не подвести его?

***

14

14

Как условились, Тимур прислал мне сообщение — пространно рассказал обо всем, что видел, пока шел домой: о пьяных, выяснявших отношения из-за женщины, о бездомной собаке и кошке в подворотне, о свете фонаря, луне и небе. Неожиданные параллели и тонкий юмор — я смеялась и плакала, пока читала его строчки.

«Пожалуй, я могу ответить на твой вопрос «почему» — только что для себя сформулировал. Из окна моей теперешней комнаты лететь еще дольше, и в голову лезет всякое. Но тем утром в автобусе ты посмотрела на меня… точно так же, как в гребаном сериале. Ты и сегодня смотрела на меня точно так же. А я всю жизнь искал такой взгляд на лицах людей».

Последнее признание ввергает в легкий шок, и я тихонько прячу телефон под подушку.

Запредельная искренность парня, собственные взбесившиеся чувства и невнятные перспективы таких отношений до одури пугают. Я хожу по краю, чудом удерживаясь от падения в пропасть, хочу его, как сумасшедшая, но даже представить боюсь, каково это — переспать с ним наяву. Мое слабое тело точно не снесет восхищения.

С пяти утра кружусь перед зеркалом — наношу макияж, завиваю волосы легкими локонами, вместо привычных джинсов надеваю туфли на шпильке и платье-футляр. Допиваю кофе, закидываю в рот жвачку и, в шлейфе легких духов, выбегаю в подъезд.

Я знаю — Тимур на остановке. Возвышается над толпой и вглядывается в прохладное ясное утро, в надежде издалека заметить меня. Он крышесносно улыбнется, и в его взгляде вспыхнут нежность и тоска, галантно пропустит вперед в автобусе, сядет рядом и сморозит что-то типа: «Я бы зажал тебя по старинке, но был уговор, Май…», и я пропаду в черных омутах его глаз.

Отчаянно трушу и цепляюсь вспотевшими ладонями за ручку сумки. Вчера во мне что-то сломалось. Тимур окончательно покорил меня. Именно поэтому, дойдя до угла, я сворачиваю с проторенного пути и, цокая каблуками по потрескавшемуся асфальту, решительно направляюсь к маршрутке.

***

Влетаю в пустой грязный лифт офисного здания, нажимаю на холодную кнопку и считаю секунды до закрытия дверей — ненавижу ездить с посторонними, особенно по утрам, но в последний момент кто-то ставит в проем ногу в начищенном ботинке, и в кабину протискивается… Олег.

Рефлекторно отступаю назад, хотя мы вроде как стали ближе.

— Майка, доброе утро! — он оставляет след мокрых губ на моей щеке и заговорщицки шепчет: — Вот. Вчера по пути заехал кое-куда. Там еще открыточка с просьбой. Исполни ее — так я буду знать, что снова угодил!

Он передает мне блестящий пакет с неизвестным содержимым и отпрыгивает — на пятом этаже подсаживается еще один пассажир.

В офисе витает дух анархии — окна раскрыты, по помещению, шелестя бумажками, гуляет ветер, у кого-то тихонько играет музыка, опухшие после двухдневных возлияний коллеги подозрительно раскованны и воодушевлены.

Обмахиваясь, как веером, моим отчетом, Олег встает у «царского» места и тожественно объявляет, что Наталья Феликсовна до конца рабочей недели пробудет в срочной служебной командировке, и исполнять ее обязанности временно поручено ему.

Углубляюсь в кем-то принесенные накладные и, не поднимая головы, искоса наблюдаю за его перемещениями — снова выискиваю плюсы и стараюсь мыслить трезво. Мы ровесники. Давно общаемся. Мама жаждет знакомства и заочно поддерживает его кандидатуру…

Но мой «недорыцарь» вчистую проигрывает Тимуру, в сравнении с ним выглядит малодушным, скользким, блеклым низкорослым уродцем — ходит по офису гоголем, словно большой босс, а не врио начальника отдела конторы, ничего, кроме макулатуры, не производящей, изредка кидает на меня красноречивые взгляды и сально лыбится. А утренний щедрый подарок и внезапно возросший интерес — это же… прямое следствие моего феерического оргазма, к которому он считает себя причастным.

Взвиваюсь от злости и негодования, убегаю к кулеру, долго и вдумчиво пью воду, разжевываю мятную жвачку… Омерзение отпускает, а мысли кучевыми облаками снова уплывают к светлому чистому парню из параллельной реальности.

Знаю, что обижаю его молчанием, играю чувствами и делаю больно, но все равно не захожу в директ. Для его же блага. Впредь буду добираться до работы на маршрутке, и больше не открою ему дверь.

В обеденный перерыв, дождавшись возвращения насытившихся ядом курильщиков, Олег зазывно подмигивает мне, но я изображаю занятость — не хочу видеть его гордый взгляд и ощущать на себе вечно потные руки. Белесая бровь изгибается, биг-босс всем своим видом транслирует удивление и обиду, но отправляется на перекур один.

Поддеваю ногтем край блестящего пакета и заглядываю внутрь — в нем притаился сверток из зеленого шифона и небольшая открытка с ангелочками. Осторожно достаю ее и, спрятавшись за монитором, раскрываю.

«Майка, увидел это платье и вспомнил о тебе. Надеюсь, понравится. Надень его и выложи фото. Пусть этот подарок будет первым шагом к долгожданному сближению, а я, в свою очередь, обещаю тебе еще десять тысяч ночей любви…»

— Господи… — как нечто мерзкое, забрасываю открытку обратно и прикрываю рукой перекошенное лицо. — Каких еще ночей. Какой любви…

В приступе дикого кринжа ломаю пополам карандаш и скриплю зубами.

На правах начальника Олег подписан на мою страницу, но никогда не ставил лайки на редкие робкие попытки подчиненной напомнить о себе миру.

Черт знает что.

Неужто сегодня сердечко от него все-таки прилетит?

Упорно жую жвачку, а из головы не выходит Тимур. Скулы сводит, но я не закурю ни сегодня, ни завтра, ни в обозримом будущем. Просто потому, что он мне верит.

За окном величаво уплывают вдаль гигантские куски белоснежной ваты, сочная свежая зелень в кронах городских тополей мерцает, трепеща на ветру. Душу согревает что-то родное, до боли знакомое, обретенное вновь. В этом мире есть человек, который ждет и надеется на меня.

Но что, если о нас узнают его родители? Увидит на улице та же Олечка Снегирева? Как я объясню происходящее своей матери?..

Меня передергивает. Нет.

Я могу предложить ему лишь тайную интрижку, которая будет тянуться, как нескончаемый змеиный хвост, отравлять кровь, отнимать время и унижать обоих. Видит бог, он заслуживает лучшего.

— Майя Станиславовна, можете посмотреть вот на это? — привычный назидательный тон Олега нарушает ход мыслей — врио босса загораживает обзор, потрясает у носа отчетом и, развернув стул для несуществующих посетителей, брякается рядом со мной.

— Что-то не так? — моргаю, не успев прийти в себя. Только что в мечтах я видела красивое яркое лицо, а теперь напротив маячит бледное и невнятное.

— Да все в порядке! — шипит Олег. — Ты чего курить не ходишь?

— Бросила…

Он нервно вертит в руках дорогой телефон, пыхтит и таращится на меня, как на больную, откладывает его на стопку бумаг, подается чуть ближе, наклоняется… На мое колено опускается рука — нагло сжимает и поглаживает.

Мы проделывали такое много раз — иногда это даже заводило, но сейчас мне неприятно и гадко — впору вывернуться из собственной кожи.

Стучат клавиатуры, шумят кулеры, работа кипит, как в улье.

К счастью, в офис врывается менеджер соседнего отдела — шаря бешеными глазами по сотрудникам, выискивает Натали, и из его ноздрей вот-вот повалит пар.

— Там по твою душу! — киваю на пришельца, и Олег, поправив галстук, подрывается навстречу. Его берут в оборот и уводят за дверь, а дорогой телефон, забытый на стопке распечаток, вдруг разражается серией коротких вибраций.

Приезжая ко мне, Олег имел обыкновение его отключать, а спросить, зачем он делает это, я никогда не решалась.

Но теперь, памятуя об истории Тимура и его девочки, мне вдруг становится любопытно до онемения в кончиках пальцев.

Быстро обернувшись, двигаю телефон к себе, прячу под столешницей и нажимаю на мигающий на экране белый самолетик в голубом круге.

Чат с Натали.

Прищуриваюсь и, закусив губу, с азартом магазинного вора просматриваю сообщения.

Поручения и вопросы по работе. Сканы документов. Речь для брифинга. Позавчерашняя попойка и микрофон в руках Натали. А дальше…

Дальше из глубин диалога выплывает фотография не слишком выдающегося эрегированного члена. Отправитель этого «чуда» — Олег, и я зависаю.

Снова проверяю имя адресата и окончательно впадаю в ступор — это фото совершенно точно предназначалось Натали. Более того, выслано оно было в ответ на крупный план ее накачанных силиконом сисек…

Обмену нюдсами предшествует фривольная беседа с матом и скабрезными шуточками. Голубки живо обсуждают подчиненных — жирных, потных, сутулых, кривоногих неудачников. Достается и мне.

«Колесникова уже углы сшибает…» — Олег — гарант моей стабильности, моя синица в руке… жалуется Натали, что я влюблена в него, как кошка, что не даю прохода и без стеснения предлагаю себя, но он не берет… А мегера, в утешение, обещает и впредь держать меня в черном теле.

Я убью его на хрен. Выцарапаю пустые водянистые глаза.

— Ах ты… с-сука… Козлина чертов… — выдыхаю и давлюсь приступом удушья. В ушах звенит, лицо пылает, картинка весеннего дня дергается, темнеет и плывет, но я сжимаю кулаки и приказываю себе держаться. Меня предавали и больнее.

Я много раз думала, как отреагирую, если Олег предложит расстаться, но от этих мыслей ощущала только странное облегчение. В конце концов, его наличие было лишь прикрытием для мамы, родственников, соседей, для самой себя. Со временем я привыкла к его выходкам и не возлагала особых надежд, но эпитеты, которыми он наградил меня в этом чате, все равно стали сокрушающим ударом под дых.

Потому что в глубине души я… все чувствовала и знала.

Знала, но, чтобы удержаться в зоне комфорта, соглашалась с его условиями.

Как же Тимур мог запасть на такую трусливую мразь?..

Роюсь в сумочке и достаю деньги, принесенные им накануне. Стащив у принтера чистый листок, непослушной рукой корябаю заявление, встаю и, натыкаясь на оргтехнику и коллег, вместе с телефоном и купюрами оставляю на столе Олега.

Я не плачу, но от слабости, омерзения, безысходности и грязи, намертво въевшейся в поры, ощутимо трясет и подташнивает. Майское солнце все так же задорно светит в окна, и на стеклах проступают разводы, потеки, паутина и пыль.

Покачиваясь, плетусь восвояси и без сил падаю на стул. Вернувшийся придурок, ознакомившись с обращением и обнаружив деньги, живо прячет их в карман и энергично направляется ко мне.

— Колесникова, срочно нужен срез за девять месяцев прошлого года… — он эффектно скалится, но я не вижу ничего, кроме кривых зубов и ворота несвежей рубашки.

— Олег Иванович, подпишите отгулы до понедельника, — прошу севшим голосом и нервно усмехаюсь. — Нездоровится… Маме. Хочу ее навестить.

***

15

15

Время тянется, как мутный густой кисель — боль то притупляется, то накатывает позывами к рвоте, цифры расплываются и скачут перед глазами, как блохи, но я упорно свожу их воедино и вбиваю в таблицу. Мигрень уже пустила корни внутри черепа и давит, давит, давит…

С визгом подбросить вверх ворох бумаг, показать ублюдку фак, уволиться и улететь в жаркие страны — отличный план, но не в этой вселенной. Мои накопления перекочевали к оркам, а плату за ЖКУ, потребность в еде и ежевечерние объяснения с мамой никто не отменял.

А мне бы так хотелось сотворить что-то из ряда вон выходящее, выплеснуть наболевшее, выбросить на помойку заплесневелые страхи, включить на полную эмоции…

Куда делась та свободная бунтующая девчонка с фотографий десятилетней давности, имевшая увлечения, планы и собственное мнение?

Как вышло, что меня придавила бытовуха? Чего ради я позволяла себя унижать?!

Прищурившись, смотрю на Олега — тот так и не просек, что оставлял телефон не там, где обнаружил, и продолжает посылать мне флюиды, загадочные улыбочки и лучи добра.

В груди вскипает ярость.

Если бы была при деньгах — наняла тех стремных типов его поколотить. Если бы была сильной — подкараулила в темном переулке и сама вдарила между ног. А если бы была смелой — влепила оплеуху и плюнула в бледную морду прямо сейчас. Но все мимо.

Остается уповать на вселенскую справедливость — когда-нибудь Натали, наигравшись, вышвырнет его, как собаку, и он, возможно, тоже будет мучиться.

Пока же ситуация напоминает дурную дешевую комедию. Он мой начальник, я даже послать его не могу — так и продолжу избегать до тех пор, пока его нездоровый энтузиазм не угаснет.

А пакет этот… Возьму. Как компенсацию за причиненные нравственные страдания.

Покидаю офис последней — по традиции, которую сама же и завела, игнорируя лифт, спускаюсь по нескончаемым мраморным ступеням и, навалившись на огромную дверь, выхожу в синий газ майских сумерек. В мозгах проясняется. Прихрамывая и проклиная высоченные каблуки, держу путь к автобусной остановке.

Дома так кстати есть пончики. Шоколад, зеленый чай и теплый плед. Анальгетик и все оттенки до одури знакомой тишины…

Одинокий фонарь в конце сквера рассеивает над миром призрачный свет, но за елями уже сгустился непроглядный мрак, превратив местность в кадр из старого хоррора.

Внезапно от скамейки отделяется тень, кто-то быстро шагает навстречу и преграждает путь.

— Что с тобой, Май? — от испуга и мгновенно накрывшего облегчения подкашиваются коленки, я заваливаюсь назад, но рука со ссадиной хватается за мой рукав и удерживает от падения. Черная толстовка, короткие клетчатые штаны, носки с надписью «бомж стайл» и видавшие виды кеды… Не нужно поднимать взгляд, чтобы понять, кто передо мной, но я настолько себе противна, что рявкаю:

— Убери руки!

Он отдергивает их, помедлив, лезет в карман, достает мятую тысячу и протягивает мне:

— Вот. Вычти из долга.

Выхватываю бумажку, прячу в сумку и обойдя его, как досадное препятствие, снова направляюсь по своим скорбным делам.

— Сногсшибательно выглядишь, Май… — он увязывается за мной, синхронно то ускоряя, то замедляя шаг. — Почему плакала? Может, я попробую помочь?..

Поведать восторженному сопляку, что жизнь имеет меня, как безропотную дрожащую тварь — так себе вариант, и терпение окончательно лопается:

— Пожалуйста, отстань! — от его участия проступают едкие слезы. — Прошу по-хорошему, Тимур. Это не твое дело!

— А ну-ка, давай присядем, — он оттесняет меня к пустой скамейке под сенью огромной ели, вынуждает опуститься на нее и садится рядом. — Май. Не рви душу. Если случилось что-то поправимое — успокой.

Я все же смотрю в его глаза — встревоженные и умоляющие, и слезы горячим потоком устремляются по щекам. Моими делами уже лет сто никто не интересовался, и простое проявление заботы провоцирует настоящую истерику — прячу лицо за ладонями и, сгорбившись, реву навзрыд.

Тимур двигается ближе — порами кожи ощущаю тепло, надежность, силу и сбивающий все настройки аромат летнего солнца. Единственный человек, которому не все равно…

— Май. Я могу побыть жилеткой… — тихо шепчет он, и я, зажмурившись, ныряю в омут — подаюсь к нему, крепко цепляюсь за толстовку, зарываюсь носом в ткань у волшебно пахнущей шеи и уплываю от одурманивающей смеси покоя, уюта, радости и ужаса. Покачнувшись, реальность отключается, посторонние звуки смолкают — только его дыхание обжигает ухо и сердце громко стучит в груди. Мне все равно, сколько ему лет, я лишь хочу, чтобы он принадлежал мне, заслонял от ветра, понимал и жалел, и тогда больше не случатся несчастья. Я плачу, как не плакала даже в детстве — всхлипываю и дрожу, доверяю и надеюсь, и почти умираю…

Он не обнимает в ответ — покорно держит руки в карманах, а я постепенно, но неотвратимо прихожу в себя — отпускаю его рукава, резко отстраняюсь и приваливаюсь спиной к жестким окрашенным доскам.

— Прости… — я готова провалиться сквозь землю. Мгновенно становится холодно.

— За что? — улыбается он. — Я бы всю жизнь так просидел.

Юный парень, вечерний город в преддверии лета, ароматные ели, кружева цветущих сиреней и яркая луна… Романтика момента опьяняет, в груди вспыхивают эмоции — те же, что переполняли ее во время давно забытых прогулок с первой любовью.

И я протестующе трясу больной головой.

— Тимур, ты ни хрена обо мне не знаешь! — шмыгая носом, утираю потекшую тушь и приглаживаю волосы.

— Ну так расскажи… — пожимает плечами он.

— Тебе не понравится! Что ты вообще тут делаешь? Как меня нашел?

— Ты сказала, что работаешь неподалеку. Возле ТРЦ лишь одно офисное здание. Не томи и не уводи тему в сторону, Май.

Он сбрасывает рюкзак, порывшись в его недрах, достает жвачку и угощает меня. Откидывается на спинку скамейки и превращается в слух.

— Ладно. Почему нет… — глубоко вдыхаю и нервно перебираю край подола, прикрывающего колени. Может, после моего не слишком интересного рассказа парень наконец поймет, что связался не с той, и по собственной воле отвалит?

— Ты ведь не думал, что у меня нет отношений?.. — голос дрожит. Все не то. Я пасую перед мальчишкой, но тот лишь молча смотрит, не выдавая никаких эмоций. Он видит меня насквозь и знает, что на самом деле я одна. Всегда и всюду одна…

— То есть я… — от осознания глубины собственного падения подкатывает дурнота, и я мучительно закашливаюсь. — Довольно долго встречалась с… непосредственным начальником. Ничего серьезного. Секс без обязательств.

— Или попросту какая-то херня… — обреченно вздыхает Тимур.

— Он все кормил меня завтраками, что вот-вот возьмет на себя ответственность. Даже подарил это гребаное платье! — в сердцах толкаю блестящий пакет, и тот плюхается на бок. — Я решила последовать твоему примеру и проверила его «телегу», а там… Как пережить предательство, Тимур? Нужен действенный способ, а не хрень, типа «время лечит» и «до свадьбы заживет». То, от чего полегчает прямо сейчас!

— Элементарно. Тебе поможет только месть.

Перегнувшись через меня и снова обдав волной магнетического тепла, он забирает пакет, устраивает на коленях и углубляется в изучение его внутренностей. Достает на свет божий платье странного фасона и ужасной расцветки, и, подняв на длину вытянутых рук, скептически изрекает:

— По-моему, это даже не твой размер… — скомкав, небрежно запихивает его обратно, выуживает дурацкую открыточку с толстыми амурчиками и раскрывает.

Замерев, напряженно наблюдаю за ним и жду реакции. Я больше не хочу, чтобы он уходил. Если уродливое платье и глупая записка станут поводом к расставанию, я прикончу этого идиота Олега…

Но Тимур вдруг начинает в голосину ржать:

— Ох, ну надо же… Просто охренеть, какой герой… Не боится, что не вывезет и схлопочет инфаркт от такой прыти?.. — Его хохот заразителен, а я, открыв рот, медленно осмысливаю события двух последних лет своего никчемного бесцветного существования и сегодняшнего, несмотря ни на что, счастливого дня. Я избавилась от тянущей за душу, унизительной, давно надоевшей связи, сижу рядом с молодым красивым парнем в пустом сквере, и жизнь постепенно возвращается ко мне. В мои руки. Под мой контроль.

— Давай убьем его! — отсмеявшись, предлагает Тимур, и я долгую секунду мучительно торможу.

— Кого? Олега?

— Платье. — Подарочный пакет перекочевывает ко мне. — Сделай с ним то, что хотела бы сделать с этим мудаком.

Горящий взгляд Тимура обжигает до мурашек, лукавая улыбка провоцирует на безумства. Я поддаюсь его азарту, и решение молниеносно находится.

Небольшой нож-бабочка всегда со мной — болтается на дне рюкзаков и сумок с тех благословенных времен, когда за непохожесть можно было отхватить в любой подворотне. Он же когда-то служил открывалкой для пивных бутылок и был совершенно незаменим в поездках и походах.

Освобождаю тонкое лезвие, в предвкушении расправы осторожно поглаживаю холодный металл и изо всех сил вонзаю в лопнувший пакет. Вытягиваю бесформенную тряпку наружу и методично кромсаю ее на ленточки и лоскутки.

Это тебе за прижимистость. А это — за поучения. Это — за несдержанные обещания. А это — за постоянное вранье. За несбывшиеся надежды, за слова в чате, за потерянное время, за чуть было не пущенную коту под хвост жизнь…

Сдуваю со лба выбившуюся прядь, закусываю губу и чувствую ликование и злость. Свободу и удовлетворение.

Это как перемыть придурку все косточки. Как выесть чайной ложечкой мозг.

Я творю справедливость, а Тимур увлеченно следит за процессом — его щеки пылают, в глазах сияет обожание, восторг и маньяческий интерес.

От Олега остается ворох тряпок. Вот и все… Внимательно рассматриваю их и зажатый в руке нож, пытаясь увязать содеянное со своей серой, давно не способной на поступки личностью, и тихо недоумеваю.

Тимур наводит на останки платья камеру, раздается серия щелчков.

— Я отправил тебе фото. Дай-ка свой телефон… — Порывшись в сумке, безропотно выполняю просьбу. Его пальцы осторожно перенимают чудо техники и быстро летают над экраном, голубая подсветка освещает сосредоточенное лицо. — Как, говоришь, имя нашего героя?

— Олег…

— Окей. Дело сделано! — Тимур с видом святоши возвращает мне телефон и провозглашает: — Пути назад нет. Теперь ты точно не пойдешь к нему извиняться.

Дурные предчувствия теснятся в груди. Перевожу взгляд на экран и вижу на своей странице… фото растерзанного платья и подпись в окружении милых сердечек.

«Иди на х#%. Большой и толстый. Урод».

***

16

16

Утренняя электричка со стуком и скрипом спешит вперед, туман в ужасе отползает от путей в перелески и низины, зависает и клубится над болотами и тает в прозрачном воздухе. За окном во всю мощь разгорается новый день. Столбы и тонкие березки отбрасывают сиреневые тени, сквозь нежно-зеленые кроны сияет яркое солнце, а в моей душе, вопреки случившейся катастрофе, нарастает ощущение праздника.

Никогда раньше не брала отгулы, не уходила в отпуск вовремя и даже болезни переносила на ногах — все казалось, что без меня в отделе наступит хаос, а пару лет назад к переживаниям присоединилась вина перед Олегом — бедный первый зам до сих пор не шибко ориентируется в делах, и мог пострадать от гнева мегеры в кружевной юбке…

Я выкладывалась по-полной — не ради повышения, а потому, что искренне считала, что поступаю правильно.

«Вот и получила…» — вздыхаю и провожаю взглядом аккуратные домики небольшого населенного пункта, утопающего в цветущих садах.

Все еще пребываю в тихом ужасе от выходки, сотворенной Тимуром накануне — пока я судорожно тыкала пальцем в экран, молилась всем богам и удаляла пост, телефон разразился визгом — Олег успел увидеть безобразие и жаждал объяснений. Но этот отмороженный сопляк преспокойно забрал его у меня и отключил.

— Что ты наделал? Ты хоть понимаешь, что меня теперь ждет? — я пробовала взывать к его совести, но бесполезно. — Меня же с работы выкинут!

— Основания? — возразил Тимур и, прищурившись, метким броском отправил останки платья в урну. — Если продолжит домогаться, ты ему… ну хоть про открыточку эту напомни… Сразу уймется. С такими, как он, надо разговаривать на их языке.

Колеса грохочут, вагон медленно подползает к перрону узловой станции, еще час, и я предстану перед мамой — вот что должно по-настоящему тревожить и волновать. Но я все равно думаю о Тимуре и не могу определиться, чего хочу больше — наорать, прибить, или снова расплакаться на его широком плече. Я даже почти готова официально признать, что с ним лучше — веселее, теплее, надежнее. А максимализм и напор, пожалуй, намного предпочтительнее приспособленчества и нерешительности.

Мы бок о бок ехали в полупустом вечернем автобусе, молча переглядываясь и обмениваясь дурацкими смущенными улыбочками — всклокоченная дамочка с потекшим макияжем, платье-футляре и туфлях на шпильке, и парень, одетый по последнему писку подростковой моды. На нас пялились — я видела. Особенно усердствовала девушка лет двадцати с сиденья напротив — пристально рассматривала Тимура и раздраженно оценивала меня, явно силясь понять, кем мы друг другу приходимся. Тот тоже удостоил ее долгим взглядом.

И уныние, порожденное вернувшимся здравым смыслом, отрезвило почище холодной воды. Красивая размалеванная деваха с каре, в брюках, натянутых по самые подмышки — его идеальный вариант. Интересно, если я встану и прямо сейчас уйду, подкатит ли он к ней?

— Наша остановка, дорогая! — провозгласил Тимур на весь автобус, легонько ткнул меня локтем в бок, встал и, дождавшись, когда я выберусь наружу, выпрыгнул следом.

Прислоняюсь лбом к дребезжащему стеклу электрички, на миг прикрываю веки, и вчерашний сумасшедший вечер фиолетовым платком расстилается перед глазами.

— Что за гребаный цирк, Тимур? — я готова провалиться от стыда прямиком в ад, щеки горят. Люди в салоне сворачивают на нас шеи до тех пор, пока автобус не отъезжает от остановки.

— Отнюдь. Нужно было рассеять сомнения попутчицы. Иначе так и строила бы предположения о нас, рискуя лишиться покоя и сна…

— Все вокруг должны знать, что я тебе дорога? — срываюсь с места и из последних сил пытаюсь сбежать, но он увязывается за мной, обгоняет и преграждает путь.

— А почему нет, если это правда?!.

Сердце сжимается, пропускает удары, колотится как сумасшедшее. Я старше и должна держать дистанцию, но в этот момент краснею как девчонка, и не знаю, что ответить. Вменять парню в вину возраст — глупо, ведь он мудрее, смелее и умнее меня… А мои собственные опасения и страхи не имеют к нему никакого отношения.

— Просто… Не рисуйся. — Снова трогаюсь и на больных заплетающихся ногах ковыляю к дому. — Не ставь в неловкое положение.

— Понял. Прости. Я провожу тебя до квартиры, Май.

Открываю рот, чтобы поспорить, но в окне первого этажа странно колышется занавесочка — вездесущие соседи ведут наблюдение, и я сдаюсь:

— Ладно, пошли, — и заталкиваю его в подъезд. — Но я не приглашу тебя на чай.

По закону Мерфи, лифт не подает признаков жизни, матерясь и хромая, преодолеваю сотни ступеней в полумраке лестничных маршей, и Тимур, задыхаясь и отставая на пролет, задумчиво изрекает:

— Если бы не уговор, я бы мог донести тебя на руках. Может, ну его на хрен, Май?

— Ну уж нет. Не хочу быть причиной твоей инвалидности или преждевременной кончины…

Над родной дверью вспыхивает голубоватая лампа, поворачиваю ключ в замке, включаю в прихожей свет, Тимур робко мнется на пороге, но не уходит. И вдруг выдает:

— Подари мне сердечко, Май.

Опираюсь ладонью о стену и в замешательстве оборачиваюсь:

— Что?

Но он не смотрит в мою сторону — как музейным экспонатом любуется дешевым бархатным сердечком, висящим на обоях. В феврале, поддавшись всеобщему ажиотажу не касающегося меня праздника, я схватила его на кассе и принесла домой.

— Забирай… — смеюсь от огромного облегчения и легкой досады, снимаю дешевую безделушку с гвоздика и передаю ему. — И… Тимур. Мне нужно проветрить голову. Завтра и до самых выходных уезжаю к маме, так что… не приходи.

— Ладно. Постараюсь не вздернуться от тоски. Будь на связи. Обещаю не доставать, просто хоть изредка залетай в директ! — он подмигивает, поднимает руку с зажатым в ней сувениром и нахально улыбается. — Ты подарила мне сердце. Не забывай.

Возвращаюсь в реальность, чуть заметно потягиваюсь, и затекшие мышцы, вместе с теплой кровью, наливаются силой. Солнце, выскочившее из-за перелеска, припекает щеку, невесомая прозрачная эйфория разгоняет дурные мысли.

Если вдуматься, между нами полноценный роман — пугающе стремительный и настолько же серьезный. Я уже не могу жить без оглядки на него, постоянно чувствую потребность быть рядом, видеть, слушать и говорить…

Включаю телефон — оскорбленный Олег названивал и строчил сообщения всю ночь, но я удаляю их, не читая. Подумав, к чертям сношу и все переписки. Стираю его номер и снова ловлю дежавю вчерашнего вечера — удовлетворение, здоровую злость и дурманящую свободу самостоятельно принятых решений.

Тимур прав — Олег ни хрена мне не сделает, потому что всегда был трусом. Выяснению отношений на рабочем месте помешает Наталья Феликсовна и ее бдительный взгляд, а подловить меня на ошибках ему никогда не хватало квалификации. Максимум, что он может — продолжить науськивать Натали, но в такой безрадостной реальности я и так живу много лет и ориентируюсь в ней как рыба в воде.

Пусть идет, куда был послан, я подумаю о проблемах позже. А пока — читаю в личке послания Тимура, забив на недовольство редких попутчиков, смеюсь как ненормальная, а еще — рассматриваю его новый манифест: яркое плюшевое сердечко на ржавом металле забора, огораживающего стройплощадку вокруг недавно заселенных домов.

«Май. Новая жизнь».

И слезы невозможной нежности обжигают глаза.

***

17

17

Мама частенько называет меня инфантильной и недоразвитой — еще бы: ведь в тридцать два она воспитывала десятилетнюю дочь, была замужем и гоняла в Польшу за товаром для палатки на вещевом рынке, а я — под предлогом отсутствия родителей — до сих пор не открываю дверь слесарям из ЖЭКа.

Ах, если бы хоть кто-то доходчиво объяснил, как должен мыслить и что обязан чувствовать взрослый самодостаточный человек…

Ровесники в офисе тоже ведут себя, как подростки — дурачатся, используют сленг, боятся серьезных шагов и все еще искренне верят, что достигнут намеченных целей. Когда-нибудь потом.

Мое поколение застыло во времени.

Потому что от нас ничего не зависит.

Мы постареем и умрем детьми.

Вильнув тяжелым хвостом, электричка змеей уползает за горизонт. Провожаю ее взглядом, поудобнее перехватываю рюкзак и плетусь по проселочной дороге к аккуратным кирпичным домикам центральной улицы.

Дачный поселок благоухает ароматами цветения, ветви плодовых деревьев в палисадниках покрыты белой пеной, от пронзительной синевы неба и сияющих на солнце крыш щиплет в носу и слезятся глаза.

Мне предстоит непростая неделя в обществе мамы — прекрасный способ отвлечься от повседневных проблем, получить дозу справедливой (и не очень) критики, заняться трудотерапией. Ждать от нее поддержки и участия бесполезно — наши отношения к этому не располагают, но мысли о мерзком поступке Олега и напоминающая наваждение увлеченность молодым парнем совершенно точно отойдут здесь на второй план.

Петли калитки еле слышно скрипят, глубоко вдохнув, вхожу в милый сердцу двор и по шуршащему гравию шагаю к крыльцу.

— Добралась наконец, — Мама вырастает на пороге, без всякого энтузиазма рассматривает мои пыльные кеды, джинсы, толстовку, и с надеждой заглядывает за плечо. — А Олег?

— Он работает, мам, — вдохновенно вру. — Я сумела взять отгулы, потому что выходила сверхурочно. Помогу с теплицей…

— Да помогли мне уже! Соседа пришлось нанимать. Ты надолго тут? — она шарит по мне цепким взглядом. Снова убеждаюсь — приехать было не самой лучшей идеей, и растерянно мямлю:

— Планировала до воскресенья…

— Ладно, — поморщившись, мама великодушно освобождает путь, и я ступаю в просторный дом, с которым связаны самые светлые воспоминания о детстве.

Папы давно нет, но кое-где еще заметна его рука — сделанный из корня сувенир скучает на полочке, вырезанная из липы шкатулка притаилась у часов, написанный маслом пейзаж, висевший в гостиной нашей городской квартиры, украшает пространство над окном…

Но мама усиленно ведет борьбу с «мещанством» — натянула в комнатах белые матовые потолки, устелила полы дорогим ламинатом, и атмосфера папиного присутствия почти ушла из этих стен.

Устало опускаюсь на уголок дивана и соображаю, где бы незаметно заныкать рюкзак, чтобы не оскорбить им ни чьих чувств — мама явно обижена, и даже такая малость, как вещь не на месте, способна спровоцировать взрыв и грандиозный скандал.

— Наверняка ведь не завтракала? Переодевайся, и живо за стол! — уперев руки в бока, повелевает она. Я бы предпочла остаться голодной, но покорно следую на кухню и занимаю свободный стул.

— Исхудала. Это все сигареты! — пеняет мама, двигая мне под нос хлеб и тарелку с яичницей. — Куришь как паровоз. Когда бросишь?

— Уже бросила, мам.

— Ну хоть что-то умное… — она снисходительно кивает. — Чего застыла? Ешь!

Чтобы не словить порцию новых замечаний, экстренно вспоминаю, как правильно держать вилку и нож.

Ядреные кочерыжки, мне тридцать два!.. Но этот рефлекс уже на подкорке.

Едва ли не с рождения я пытаюсь понять, чего именно она от меня хочет. Всеми силами угождаю, но не получается ни черта.

Ни похвальные листы, ни выигранные олимпиады, ни школьная золотая медаль, ни красный диплом не смогли смягчить ее сердце — она все равно считала меня никчемной и критиковала пуще прежнего.

В девятом классе я встретила первую любовь (по маминой классификации — «бездельника и идиота») — и на нем свет сошелся клином. С ним можно было быть собой без давления, нотаций и истерик… И я начала бунтовать.

Красила волосы во все цвета радуги, моталась с его компанией по впискам и концертам, слушала музыку, повергавшую родителей в шок.

Единственная дочка, никогда не доставлявшая проблем, вдруг стала причиной грандиозных скандалов, никак не хотела слушаться и не реагировала на увещевания и упреки мамы и папы.

Я была уверена, что они неправы. Искренне считала компанию веселых беззаботных лодырей лучшими и настоящими друзьями.

Студенческие годы прошли в угаре тусовок — впереди простирались миллионы дорог, свобода опьяняла…

Потом не стало папы, и противостояние с мамой вышло на новый виток — моя мнимая независимость ей категорически не нравилась. В конце концов она решила одним махом разрубить тугой узел скопившихся проблем — продала наше городское жилье, выплатила мне половину его стоимости и вложила в ладонь ключи от бабушкиной квартиры.

— Вот. Живи как знаешь. Раз такая умная, разбирайся со всем сама, а мне не звони. Но если когда-нибудь приползешь, поджав хвост — не смей перечить. И не говори, что я не предупреждала.

Я не собиралась звонить — планов было громадье. Но все они с грохотом рухнули — любимый попросил те деньги в долг, а после — цинично бросил, и девочка с синдромом отличницы так и не смогла оправиться от удара под дых.

Мамины слова внезапно обрели смысл. Он действительно никогда за меня не заступался, не интересовался делами, надолго пропадал и внезапно объявлялся, не смотрел в глаза и технично съезжал с тем…

Именно тогда — с вырванным сердцем и окончательно убитой самооценкой — я зареклась доверять и доверяться, принимать решения и лезть вперед.

Чтобы не пойти по миру, пришлось явиться с повинной к маме и спешно искать временную работу, ставшую в итоге постоянной. Каждый день я собиралась перестать терпеть и что-то изменить, но взваливала на себя все больше и больше обязанностей. Так незаметно пролетели годы…

Так бы и жизнь прошла.

— Ты когда-нибудь покажешь мне Олега вживую, а не на фото? Вам расписаться пора, не молодеете, не по пятнадцать… — Мама подпирает ладонью подбородок и пускается в долгие рассуждения о свадьбе и внуках. Но для их зачатия требуется два человека, и я благоразумно молчу. — Может, мне самой ему позвонить?

— Нет. Не надо, мам. Он и так расстроен, что не смог приехать… — Кажется, мама принимает вранье за чистую монету. Успокаиваюсь и я.

Тихонько наблюдаю за ней — миниатюрная, стройная и подтянутая, лицо почти без морщин. Она отлично выглядит, и пятьдесят четыре ей никак не дашь. У меня хорошие гены — хотя бы за это ей огромное спасибо.

Отрешенно соглашаюсь со всеми нравоучениями и нотациями и снова улетаю душой к Тимуру. Страх, что разница между нами с годами станет еще заметнее, уже не пугает так явно, но я все равно играю с огнем.

Стоит перевести флирт в отношения, признать зависимость, взять ответственность за возможную ошибку, переспать с ним — и я утону. А когда Тимур, наигравшись, уйдет, у меня не останется смысла просыпаться.

***

Вторник, среду, четверг и пятницу мама ходит за мной по пятам и критикует все, что я делаю — от приготовления супа и выбора чересчур открытой майки, обнажающей татуировку, до посадки картофеля и поливки чахлых листьев капустной рассады.

Крадусь по комнатам на цыпочках, чтобы лишний раз не попасться на глаза и не отхватить — так привычно и правильно… Но достало до изжоги — от раздражения сводит скулы.

Я хочу закатить ей скандал. Знаю, что проиграю и останусь виноватой до конца дней, однако высвобожденный "убийством" платья бес упрямо рвется наружу — я больше не могу терпеть несправедливые нападки.

Во избежание конфликта выбираюсь на луга за поселком, долго, до изнеможения, брожу по ним, и чудо происходит — единение с природой снимает напряжение, а тело наполняется легкостью — такой нестерпимой, что невозможно в себе удержать.

На многие километры вокруг простирается бескрайнее небо, пахнет горькой травой, я набираю в грудь побольше воздуха и ору во все горло, срывая связки:

— Провались к чертям, придурок!!!

— Гори в аду, гребаная работа!!!

— Хватит поучать, мама!!!

— Хватит.

— Хватит с меня всех вас!!!

От вопля кружится голова и стучит в висках, но внутри себя я ликую. Достаю из кармана джинсов телефон, фотографируюсь на фоне белых облаков и зеленых просторов и с восторгом просматриваю получившиеся фото. На них я выгляжу почти так же, как десять лет назад — широкая улыбка, растрепанные волосы и вызов в ярко-синих глазах. Я нравлюсь себе без всяких фильтров и ретуши — выставляю самый удачный кадр на странице, и первое заветное сердечко мгновенно прилетает от Тимура.

Снова улыбаюсь, но губы дрожат. Закусываю их, и, опустившись на траву, принимаюсь реветь.

Да, может, он непозволительно юный, но как быть, если с ним я чувствую себя маленькой и слабой, а в нем вижу рыцаря — без приставки «недо». И ненадежная, вечно ошибающаяся интуиция шепчет, что с его стороны все серьезно. Теперь рядом есть тот, кто понимает, утешает, дает правильные советы. С ним весело и легко…

Он красивый как бог и глубокий, как космос. Я никогда не стану хорошей в глазах окружающих, зато в его черном взгляде вижу всю любовь, восхищение и обожание этого мира…

***

Алый закат разливается над поселком, на горизонте мерцают точки холодных огней, в черемухе надрывается опьяневший соловей — пятничный вечер в разгаре. Мама устраивает традиционные посиделки на веранде, приносит на подносе пирожки и чай, убавляет громкость на хрипящем радиоприемнике, устраивается напротив и снова присаживается на уши: «Что Олег, как Олег…»

Становится невыносимо скучно. Я вру и сглаживаю углы, но больше не хочу мира в ущерб себе.

— Мам, а что если я… его бросила? — заикаюсь, и над садом повисает тяжелая гнетущая тишина — радио, отхрипев припев попсовой песни, окончательно сбивается с волны, а соловей теряет голос. — Что если он оказался уродом и изменял? Не уважал, не ценил и никогда не рассматривал меня всерьез?

— Как… бросила? Ты сбрендила?! — Мама задыхается от негодования и отшвыривает на тарелку ни в чем не повинный пирожок. — Ты хоть понимаешь, что это, возможно, твой последний шанс?! Все нормальные мужики уже заняты, а ты не смогла удержать единственного, кто проявлял к тебе интерес?! Чем думала? Как теперь собираешься строить будущее, идиотка?

— Мам… — упрямо качаю головой. — Ты хоть слышишь меня?

— А чего тебя слушать?!! Утренним же рейсом выметайся, дура. И вообще не звони мне до сентября.

Молча отношу полные чашки на кухню и закрываюсь в комнате, где ночами звенят комары и колышутся тюлевые занавески, а кошачий глаз луны с любопытством заглядывает в приоткрытое окно.

Горько и чертовски обидно быть никем никогда не любимой, но теперь, по нереальному стечению обстоятельств, это внезапно уже не так… Стираю едкие слезы, залезаю под мягкое одеяло, выхожу в "Инсту" и любуюсь плюшевым сердечком на безжизненном ржавом металле.

«Май. Новая жизнь».

«…Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем…» — приходит на ум продолжение любимого стихотворения Тимура, и сердце сжимает тоска.

Я ищу тепло и одобрение не там, где нужно. И нахожусь не там, где должна.

Скучаю до боли в груди, до нехватки воздуха, до онемения и дрожи в теле.

Обнимаю подушку и закрываю глаза.

Завтра я… вернусь наконец домой. Увижу его. И больше не буду настаивать на дурацком уговоре.

***

18

18

Пыльная мрачная квартира окутана тишиной, но я рада вновь оказаться в ней — сбрасываю рюкзак и от всей души грохаю им об пол, оставляю в неположенных местах вещи, на ходу доедаю купленный в пекарне на углу пирожок и запиваю водой из-под крана.

Как же классно вновь стать хозяйкой положения. Как же классно раздвинуть эти чертовы шторы и впустить в комнату свет.

Жаждущий объяснений Олег звонит в двадцатый раз за утро, но я отключаю телефон — подождет до понедельника. Оправданий, обвинений и упреков за эти дни и без него хватило с лихвой.

Долго лежу в ванне в облаке благоухающей тропической пены, втираю в кожу кремы и масла и наконец чувствую себя человеком.

Мама такая мама. Когда подчиняюсь — включает гиперопеку, активно лезет в мою жизнь и изредка подкидывает деньги на карту, но, стоит ослушаться, — демонстративно забывает о моем существовании, и справляться о ее делах приходится у соседей по даче.

Что ж. Бывает.

Не привыкать.

Причины очерстветь у нее все же есть — увлекающийся, творческий и ветреный папа всю молодость гулял, а вскоре после моего рождения вообще ушел к другой женщине. Через год он вернулся, но мама отныне правила железной рукой и держала под контролем все до мелочей.

Не прощала промахов, презирала за ошибки. Папа был добрее и мягче, но, даже когда трепал по макушке или увлеченно клеил со мной воздушного змея, душой пребывал где-то далеко.

Оба были холодными и отстраненными, только я за десятерых старалась наладить контакт.

Давно не держу на родителей зла, однако чем старше становлюсь, тем чаще задаюсь вопросом: почему я не смогла сплотить их и растопить родные сердца?

Ведь если бы чистое маленькое существо — мой ребенок — с надеждой и любовью заглядывал мне в глаза, я бы… чувствовала себя целой. И самой счастливой. Свернула бы ради него горы и избавила от любых проблем.

Но эти двое оказались не способными на такие жертвы.

А я… уже не имею права себя жалеть.

***

Влезаю в любимый спортивный костюм и в сильнейшем волнении кружу по комнатам — приближается вечер, солнечные квадраты на обоях сделались насыщенно-желтыми, тени удлинились и сгустились в углах. В голове нет ни одной четкой мысли, зато мандраж захлестывает волнами — я собираюсь написать Тимуру и увидеться с ним, хотя ума не приложу, какой выдумать предлог.

Посмотреть дораму? Прогуляться? Выпить чаю?

Все так по-детски, глупо, неуклюже и шито белыми нитками.

Мне за себя стыдно. Стыдно так, что подташнивает.

Великовозрастная дура, как ты можешь лезть в эти отношения? Сто к одному — в лучшем случае через месяц он забудет сюда дорогу, растворится в воздухе… И будет прав.

Что ты предпримешь потом?..

Жаль, что внутрь не встроена кнопка, отключающая недостойные желания и порывы. А возраст, он… не прибавляет ума. Тимур и в этом не ошибся.

Разжевываю последнюю мятную жвачку, упорно расчесываю светлые волосы, выравниваю консилером тон кожи и подвожу глаза. Долго смотрюсь в огромное мутное зеркало в прихожей, но не вижу в нем убитой жизнью мудрой тетки. Я никому ничего не должна, и не обязана ни перед кем отчитываться. Это касается только меня и, если решение окажется неверным, больно будет только мне.

Забытый телефон обнаруживается на кухне — включаю его, промахиваясь мимо нужных букв, отправляю Тимуру в директ: «Привет. Я в городе» и, без сил присев на подоконник, мучительно жду.

«Вот черт. А я уезжаю», — спустя десять секунд приходит ответ.

Короткий, нейтральный и неинтересный настолько, что от облегчения и разочарования вырывается всхлип.

Где был мой разум? Я смеюсь над собой.

Отключаю телефон и осторожно откладываю в сторонку. Вооружившись полотенцем, по инерции смахиваю со стола крошки и пыль, споласкиваю опустевшую чашку и прячу в шкаф.

Черные восторженные глаза, наглая улыбка, идеальное тело и попадающие прямо в сердце речи — некоторые парни просто не могут быть обделенными вниманием девушек. Вот и Тимур скоротал пару вечеров с уставшей дамочкой, поставил жирный плюсик в списке побед, и ему наскучило.

Хорошо, что все закончилось именно так.

Сериал, кофе и раскраска по номерам — не самый худший сценарий ближайшего будущего, а в понедельник скажу Олегу что была пьяна, и сделаю вид, будто ничего не знаю о нем и Натали.

Едва ли я еще хоть раз приглашу его к себе, но и необдуманные шаги в моих реалиях — непозволительная роскошь.

Полчаса залипаю в ноутбук — никак не определюсь с фильмом для релакса. Заливаю кипятком ароматный кофеек и напеваю под нос матерную песенку, но на душе камень, веки щиплет от накативших слез, а от желания затянуться сводит скулы.

Да пошло оно все. Мне нужны сигареты.

Собираю волосы в хвост, набрасываю джинсовку, прихватив из рюкзака ключи и пару сотен, выхожу в подъезд и остервенело давлю на выжженную спичками оранжевую кнопку.

Ветер снаружи усилился, небо заволокли плотные тучи, на грязных стеклах блестят полоски прошедшего дождя. Отличное сопровождение предстоящего вечера — привычного, тихого и безопасного.

Лифт тормозит на седьмом, полированные створки медленно ползут в стороны, и из него выходит… Тимур.

От неожиданности из-под ног уезжает пол — по всем раскладам его никак не должно здесь быть, и я не знаю, что предпринять.

Он все так же восторженно разглядывает меня — пристально и долго, на щеках пятнами проступает румянец. А я снова подмечаю, насколько он высокий. А в таком виде — в ветровке, капюшоне поверх черной бейсболки, с огромным рюкзаком за плечами — даже пугающий.

— Привет, Май. — Лифт, охнув, опускается, а мы остаемся на площадке один на один. — Как же я рад, что ты вернулась сегодня!

Я смотрю в его красивое лицо и… верю каждому слову. Он не врет — его взгляд транслирует такую запредельную тоску, что у меня звенит в ушах. От сомнений, гнева и страхов не остается и следа.

— Вот… — порывшись в кармане, Тимур протягивает мне две бумажки — оранжевую и зеленую. — В счет долга. За все эти дни.

Закоротивший мозг включается и мгновенно выдает новую версию.

«Не обольщайся, парень куда-то собрался, а заехал, чтобы просто вернуть деньги…»

Удовлетворенно киваю и выдаю деловую улыбку:

— Хорошо. Можешь и впредь возвращать так. Не обязательно ходить сюда каждый день. Я вниз.

— Откуда столько холода, Май? Я и так уже замерз — с утра ношусь как ошпаренный. — Тимур не двигается с места, в отчаянии смотрит на меня и, на миг прищурившись, вдруг щелкает пальцами: — Ясно. Ты не прочитала мои сообщения, да? Сегодня первый в этом году костер. Ты написала мне, когда я сидел на вокзале. До электрички час. Поедешь со мной, Май?

Этажом выше поворачивается замок, и я поспешно отхожу к двери. Быстро открываю ее и за рукав тащу Тимура в прихожую.

— Ну так как? — он ждет, а я в панике подбираю отговорки.

— Там будут твои друзья?

— Скорее знакомые. И еще сотня незнакомых людей. Пожалуйста, поехали! — умоляет Тимур. — Я не был там сто лет, все сошлось идеально — матери нет в городе, а у меня есть самая лучшая компания в виде тебя.

Жажда путешествий и общения с интересными людьми все еще жива во мне, предложение Тимура заманчиво настолько, что впору закричать от радости, но здравый смысл побеждает.

— Постой. Подожди! — вскидываю ладони и отступаю к стене. — У меня нет даже спальника…

— У меня есть! — Тимур многозначительно ухмыляется, и от мыслей о ночевке в одной палатке перехватывает дыхание. — Кстати, я хавчик забыл. Так что, Май, с тебя «дошик».

Поднимаю рюкзак, чтобы побросать в него нужные вещи, но тут же застываю, как парализованная. Я не смогу показаться с ним на людях.

— Как они… отреагируют на меня?..

— А как они должны реагировать на красивую девушку? — удивляется Тимур, и, считав мое замешательство, делает шаг вперед, а я вжимаюсь в стену. — Хватит придумывать отмазки, я все равно не поведусь.

Он наклоняется и, обездвижив меня близостью и ароматом летнего солнца, быстро шепчет на ухо:

— Ты представить не можешь, как паршиво мне было все эти дни. Обещал не доставать сообщениями, потому что тупой. Неизвестность — тот еще ад… Я не знал, кого ты выберешь — меня или этого… и метался. Результат: косяки в шараге и на работе, скандалы с маман, пьянки с кунами, драка возле ТРЦ и административка… Мне не нравится так жить. Даже если у него больше шансов — дай хоть один мне…

Его простые сбивчивые признания в клочья разрывают сердце, оно болит и обливается кровью. Я тоже скучала как сумасшедшая, нуждалась в нем, сомневалась и страдала, и собиралась многое сказать…

— Пять суток — слишком долго, Май… Видишь руки? — он заводит их за спину. — Пожалуйста, просто обними меня!

Доводы рассудка рассыпаются в прах, и крышу окончательно сносит. Подаюсь к нему, обнимаю изо всех сил, нахожу его горячие ладони и смыкаю на своей талии.

Тимур напрягается, шумно вздыхает и резко прижимает меня к себе. От него волшебно пахнет, надежное тепло согревает и успокаивает. Дрожь курсирует по сцепленным телам, сердцебиение сбивается с ритма, от восторга и ужаса кружится голова. Я всхлипываю, а он тяжело дышит в мою макушку.

— Давай забьем на все и останемся тут… — предлагает Тимур, осторожно, словно проверяя границы дозволенного, поглаживая мою спину. — Лягу, где скажешь. Или… вообще не будем спать.

Шутит он, или нет — по тону не разобрать. Если серьезен, то… сейчас я боюсь его как огня.

Выворачиваюсь из крепких рук, больно проехавшись лопатками по стене, благоразумно встаю поодаль и пытаюсь отдышаться.

— Нет. Давай побываем там. Ты хотел, и я… тоже давно никуда не выбиралась.

Смерив меня задумчивым, все понимающим взглядом, Тимур кивает и, поправив козырек бейсболки, криво улыбается:

— Окей. Только одевайся теплее. Там дубак.

***

19

19

Второе за сутки путешествие на электричке — приключение, не случавшееся со мной целую вечность.

Колеса устало и монотонно гремят по рельсам, на поля за окном опускается пасмурный вечер, глаза слипаются, серые картинки родных просторов затуманиваются и сменяются короткими снами. Рука Тимура лежит на моей талии, а моя голова — на его плече.

Ехать недалеко — сорок минут со всеми остановками, и вот мы уже взваливаем на себя рюкзаки и вытряхиваемся на пустой перрон.

Старый район начинается сразу за исписанным непристойностями бетонным забором, отгородившим «железку» от ветхого жилья — домиков дореволюционной постройки, кривых тополей и полнейшей разрухи. Когда-то именно отсюда начался город, но за сотню лет щупальца улиц отползли на многие километры на запад, жители потянулись к цивилизации, а исторический центр, подлежащий расселению, постепенно превращается в заброшку — у большинства зданий разбиты стекла, выломаны двери, стены разрисованы граффити.

— Так и происходит жизненный цикл любого явления. Начало, расцвет, упадок и смерть. В этом упадке я родился и вырос, наверное, поэтому такой загруженный… — Тимур ловит мою руку и переплетает наши пальцы. — Мой дом уже снесли. Скоро там будет парковка и торговый центр.

Поразительно, но в таких условиях еще живут люди — по растрескавшемуся асфальту ползут редкие машины, на веревках, растянутых во дворах, сушится белье.

— Кому же пришла идея устраивать здесь мероприятия? — искренне недоумеваю, и по коже проходит холодок. Сцепленные руки усугубляют ощущение нереальности.

— Увидишь! — загадочно отзывается Тимур, ныряет под трубы теплотрассы и тянет меня за собой.

За домами начинаются луга и лесополоса, вдоль нее из земли разноцветными пузырями вздымаются туристические палатки и скучают припаркованные авто. Народу собралось довольно много — играет музыка, дымятся мангалы, с визгом и смехом носятся дети. В центре поляны суетятся два десятка человек — кто-то поджигает сложенные нодьей бревна, кто-то расставляет на невысоком деревянном помосте колонки и разматывает провода. Идиллия культурного загородного отдыха во всей красе.

Радостно скалясь, к нам направляется взлохмаченный синеволосый чувак в черном анораке, и я опускаю голову.

— О, Тимыч! Доехал все-таки? — орет он, несколько деятельных типов как по команде оборачиваются и кивают нам.

С трудом высвобождаю руку, прячу в карман и шиплю:

— Тимур, давай договоримся. Я здесь в качестве твоей знакомой!..

— Да брось!.. Здор о во, Кир! — приветствует Тимур подошедшего — примерно моего ровесника — и, в ответ на заинтригованно-вопросительный взгляд, скользнувший по моему лицу, вдруг выдает: — А это Май. Моя будущая жена.

У меня отвисает челюсть. Рефлекторно натягиваю пониже козырек бейсболки и больше всего на свете хочу провалиться в ад. Он опять чертовски много рисуется, привлекает внимание к моей персоне, ставит в неловкое положение, и я снова чувствую себя лишней. Напрягаюсь всем телом, заранее выискиваю ответы на возможные вопросы, но их никто не задает — растрепанный чувак желает нам приятного отдыха и отваливает.

— Ты что несешь? Ты же обещал! — шиплю, и язык заплетается от возмущения, но Тимур смеется, обнимает меня за плечи и ведет к посадкам.

— Расслабься, тут все свои. Все хорошо!

Сообща разбиваем палатку, устилаем дно ковриками, прячем внутрь рюкзаки. Злость и растерянность постепенно отпускают — главным образом благодаря его шуткам и обезоруживающим улыбочкам. Но, когда Тимур отлучается за кипятком, дурацкие слова о том, кем он меня считает, настигают и окончательно повергают в шок. Неужели его намерения настолько серьезны?.. Он еще совсем мальчишка, я ничего не знаю о нем…

Вскоре он возвращается, ловко управляется с пачками рамена, термосом и одноразовой посудой и протягивает мне мою порцию. Садится рядом, глядя в темнеющее небо, с видом аристократа принимается за еду и приканчивает в два счета. А я, наматывая "пищу богов" на пластмассовую вилку, увлеченно рассматриваю зубчики.

— Где ты с ними познакомился? Неожиданные для этой местности персонажи.

— Это сквотеры, поселились здесь лет десять назад. Они не маргиналы — все при деле: музыканты, художники, фотографы, журналисты из некогда свободных изданий. Заботятся о районе, поддерживают чистоту, устраивают разные акции. Аборигены их очень уважают. — Тимур оставляет пустой контейнер и расслабленно откидывается на локти. — Зато моя мать активно борется с ними. Когда ее не было дома, я полюбил с ними тусить… Стал своего рода сыном полка. Тот чувак — Кир — крутой рекламщик. Сейчас подрабатываю у него в фирме, после шараги вручу матери вожделенный диплом айтишника и поступлю в универ на рекламу — хочу связать с ней свою судьбу. Я тоже хочу быть свободным…

Ловлю себя на мысли, что раньше мы говорили лишь о моих проблемах, казалось, у Тимура, в силу возраста, не может быть долгоиграющих планов, но лихорадочный блеск в глазах, который я узрела сейчас, заставляет устыдиться и задохнуться от восхищения.

Помимо прочих достоинств, он удивительно цельный. Олег, изворотливый слизняк, не годится ему в подметки.

— А еще я хочу связать судьбу с тобой, — припечатывает Тимур, и я подвисаю — его искренность, мрачный взгляд и нехилый напор сбивают с толку. Завороженно хлопаю ресницами и вдруг понимаю, что ситуация вышла из-под контроля. Он считает меня своей девушкой, но как, черт возьми, к этому отнесется его мать?

Отдергиваю от горячего контейнера пальцы и, обжигаясь, быстро ем. В голове трещат разогнавшиеся шестеренки. Мне не нравится, куда вырулил разговор.

— Чем она занимается? — осведомляюсь между делом, притворяясь, что не расслышала его реплику.

— Кто, мама? Бизнесом. Шубами, золотом, продуктами, бытовыми услугами — всем, что приносит прибыль. У нее по всей области магазины, есть даже салон красоты. Однажды она чуть не прогорела, но поднялась снова на… вениках для бани. Которые вязала из этих берез, — Тимур окидывает взором шуршащие кроны над нашими головами. — А я постоянно чилил с ними. Пожалуй, это все, что тебе нужно про нее знать.

Сердце екает. Я вновь вижу в нем человека, как две капли воды похожего на меня — вечно одинокого, не нужного близким, бегущего к любому теплу в надежде отогреться.

— В последнее время у чуваков начались проблемы с полицией и казаками, а матери категорически не нравятся мои планы на будущее. Как только мы переехали в человейники, было велено забыть дорогу сюда… — Он усмехается. — Но мама не берет в расчет, что во мне течет и ее кровь. Я наполовину татарин. И тоже упрямый.

— Надо же… А кто ты по отцу? — подробности его биографии увлекают, и я, подперев ладонью подбородок, внимательно слушаю.

— Пришелец с Альфа Центавры. Отца у меня не было — так говорит мать. Наверное, имело место непорочное зачатие.

Прыснув, не сдерживаюсь и от души хохочу. В этом есть смысл — Тимур действительно смахивает на инопланетянина. По крайней мере, я никогда не встречала никого настолько же притягательного и странного.

— Если покопаться, у меня найдутся финно-угорские корни. Я тоже могу быть упрямой, — признаюсь, устраиваясь поудобнее. Еда согрела озябшие конечности, из-за деревьев наползают сумерки, я больше не вижу его лица, но остро ощущаю присутствие — комфорт, полное взаимопонимание и легкие щелчки статического электричества на коже.

— Я за дружбу народов. Это класс. Интересно, кем себя будет считать наш ребенок?

Паника, как ледяная вода, заливается за шиворот и мгновенно отрезвляет, я давлюсь острым бульоном и мучительно закашливаюсь. Тимур аккуратно похлопывает меня по спине и заботливо забирает контейнер из ослабевших рук.

— Смотри, народ подтянулся к костру, — он вручает мне видавшую виды «точку» из вспененной резины и помогает выбраться из палатки. — Сейчас начнется мероприятие. Пошли.

Возвращаться в общество желания нет, но я нахлобучиваю капюшон поверх бейсболки и покорно иду за его внушительной фигурой. Стремительно темнеет, промозглый холодный ветер сменился влажным дыханием весенней ночи, запахи леса и цветения, смешанные с дымом костра, опьяняют и провоцируют головокружение, странные предчувствия, волнения и тревоги.

Сажусь у костра и, привалившись к плечу Тимура, в уютном оцепенении наблюдаю за причудливыми танцами оранжевых искр в черных небесах, но из ниоткуда появляется Кир — гостеприимно протягивает мне бутылку вина, а Тимуру — гитару.

— В целости и сохранности. Только настрой. — Он уходит решать насущные проблемы, а я удивленно смотрю на Тимура.

— Только не говори, что играешь…

— Разве что на нервах! — подмигивает он. — Но музыку тоже люблю. Еще в автобусе заметил, как ты одними губами подпевала песне, которая орала в моих наушниках…

Черная лакированная гитара залеплена наклейками с изображениями героев аниме, привидениями и сердечками и нещадно, до досок, исцарапана медиатором. Согнувшись в три погибели, Тимур подкручивает колки, козырек бейсболки закрывает его лицо — вижу только острую скулу, губы, подбородок и шею, и в сладком томлении поджимаю пальцы ног. Грею ладонями бутылку, отхлебываю ароматное полусладкое вино и с одного глотка улетаю в рай.

— Неужели твоя?

— Мать запретила забирать ее с собой. Хочет сделать из меня человека. Но так я и послушался…

Синеволосый Кир выходит к микрофону и, переждав свист и хрип оборудования, радостно приветствует гостей праздника. Оглядываюсь — их собралось пара сотен.

Он развлекает публику годным стендапом, потом на помост вбегает тоненькая девушка и декламирует душераздирающе прекрасные стихи. Группа инструменталистов выдает джаз высочайшего качества. Тут же резвятся дети.

Маленькая девочка, отделившаяся от стайки сверстников, протягивает нам по чахлому одуванчику и с загадочным видом ждет реакции — я не сразу понимаю, что следует сделать, но Тимур тут же находится:

— Ты мое солнце… Спасибо! Только маме не говори! — забирает оба цветка, угощает ее жвачкой и подмигивает, и та, просияв, убегает. К горлу подкатывают слезы умиления.

Вино несколько раз кочует из моей руки в руку Тимура и обратно, он прижимает меня к себе, обжигает дыханием мочку уха, реальность качается и уплывает.

Тучи рассеялись, черный, усыпанный звездами космос, низко висит над землей, искры костра мерцают и улетают ввысь. Атмосфера пропитана электричеством, всеобщее единение прозрачным защитным куполом накрывает собравшихся. Давно, очень давно я живу, не видя прекрасного в мелочах, а его столько, что сейчас душа заходится от трепета.

— Есть еще желающие? — вопрошает Кир в микрофон и поворачивается в нашу сторону. — Тим, дорогой друг, кончай скромничать. Уважь стариков.

Раздаются вопли и аплодисменты.

Тимур скалится, нехотя встает, отряхивает штаны и, забирая гитару, вновь подмигивает мне. Взбирается на помост, вешает ее на плечо и раскланивается:

— Спасибо, люди! Сами знаете, жизнь не располагает к творчеству. Но я надеюсь на хэппи-энд. Окей.

Он проводит по струнам, и я… в очередной раз впадаю в ступор.

Его музыка цепляет с первых аккордов, а текст — с первых слов, эмоции будят воображение, оно рисует полутона и образы — последствия войны, осколки гранат, затопленные бункеры, выжженную землю… Цветы, выросшие на костях, красивую девушку с тоской в глазах, май над пустотой, ослепительно яркое солнце… Страх, боль, зависимость верность, надежда — все в этих строчках. Чистый голос срывается на вопль, переходит на хрип и шепот, и снова возносится над поляной.

Я и раньше допускала мысль, что Тимур прячет многое в своих глубинах, но то, что он выдает сейчас, настолько мощно, что опаляет кожу, перекрывает дыхание и не укладывается в голове. Она кружится от теплого вина, волшебства момента и осознания, что эта песня посвящена… мне.

Меня трясет, по щекам текут слезы. Серая беспросветная реальность с бесконечной чередой проблем и обид кажется мутным кошмарным сном. Этот парень вообще вне возраста и времени. Вне рамок и условностей. Человек со звезды…

Под овации Тимур сбагривает синеволосому гитару, возвращается ко мне, расслабленно опускается на точку и забирает из одеревеневших пальцев бутылку. Щедро прикладывается к горлышку и увлеченно выковыривает былинкой грязь из подошвы.

Я теряюсь, будто передо мной возник призрак. Не знаю, с чего начать разговор. Полагаю, макияж растекся…

— Тимур, ты… — он не решается на меня посмотреть — поправляет бейсболку, допивает вино, наблюдает за людьми, с огромными коробками уходящими в темноту, и качает головой.

— Я никогда не признавался девушке… Если не можешь ответить — лучше промолчи.

Внезапно раздается хлопок, и в небе, на миг озаряя окрестности алым, желтым, фиолетовым светом, расцветают фейерверки.

***

Последние бревна в костре с треском разваливаются на части, лампочки над помостом гаснут, ночь мгновенно накрывает местность черным надушенным платком. За тонкими стенками палатки разносятся голоса, хохот и обрывки песен, загораются фары и фонарики телефонов — гости и местные жители вернулись в лагерь и продолжают веселье. Тимур молча раскатывает спальник, устраивает в изголовье пустые рюкзаки, снимает ветровку и долго смотрит на меня, сталкивая мои мысли и эмоции в пропасть.

Еще вчера я не видела в нем мужчину, с которым могла бы разделить целую жизнь, но теперь от осознания подташнивает. А что, если это… действительно он?

Сердце колотится и обливается кровью. Я не выразила благодарность, не нашлась с ответом на такое крышесносное признание в любви, и, если не хочу его потерять, не должна отказывать… Однако трушу почище, чем в свой не слишком удачный первый раз.

В смятении стаскиваю с себя джинсовку и жду от Тимура дальнейших действий. Если мы переспим сейчас, это будет естественным завершением вечера. Но утром я не смогу вылезти из палатки и никогда больше не посмею на него посмотреть.

— Ну, и для кого я тут расстарался? Чего сидишь? — Тимур зазывно приподнимает край спальника; мысленно осенив себя крестным знамением, ныряю под слои утеплителя и нейлона и тут же попадаю в плен крепких объятий. Дергаюсь, но он судорожно прижимает меня еще сильнее и еле слышно шепчет:

— Не паникуй. Все должно быть не так… — из моей груди вырывается вздох облегчения, и слезы благодарности проступают на глазах.

Приглушенный свет извне проникает в палатку, я рассматриваю красивое спокойное лицо, убираю со лба непослушную темную челку, глажу ладонями щеки. Ощущаю его желание и тяжелое дыхание, и меня накрывает волна обжигающего ужаса и дрожь. Наброситься друг на друга — самый очевидный вариант развития событий, но мы держимся. И Тимур обнадеживающе улыбается.

Разрозненные мысли обретают стройность, и я вдруг понимаю, что никому его не отдам. Потому что тоже… люблю. Хотя не должна произносить это вслух.

Зарываюсь носом в мягкий воротник толстовки, утопаю в аромате лета и солнца и чувствую горячее прикосновение губ к виску.

— У нас еще будет время. Спокойной ночи, Май!

***

20

20

Воскресный вечер вступает в свои права — разморенный почти летней жарой город потихоньку оживает, алое небо над домами приобретает сиреневый оттенок, стрижи со звоном рассекают воздух в нескольких метрах от пыльных окон, внизу бесконечными вереницами ползут автомобили.

На балконе привычно тоскливо, тут же возникает потребность затянуться горьким дымом, но я упорно жую мятную жвачку, кутаюсь в домашнюю толстовку и рассматриваю многоэтажки за зарослями старых деревьев.

На этапе строительства они вызывали у меня лишь досаду — загородили солнце и часть привычного вида на спальный район, но теперь в одной из них живет Тимур, и эта мысль согревает сердце.

Полупьяные от выпивки, недосыпа и взаимности, мы возвращались домой первой электричкой и без устали болтали. Его темные глаза в ярких утренних лучах сияли теплым янтарем — в них плавилось восхищение и обожание. Он крепко держал меня за руку, перебирал тонкие пальцы, безмятежно улыбался, а я, словно школьница, забывала, как дышать.

Потом мы долго обнимались на заднем сиденье такси, но его вечно молчащий телефон вдруг ожил, и Тимур, выслушав скороговорку в исполнении требовательного женского голоса, тяжело вздохнул:

— Мать призывает. Приехала, а меня нет. Говорит, что соскучилась. Это ли не чудо…

Вернувшись в пустую квартиру, я завалилась спать и спала непозволительно долго — мне снились цветные сны, сотканные из обжигающих чувств и ярких красок, — а после пробуждения два часа умучивала беговую дорожку, до полного расслабления лежала в ванне с жасминовой пеной и размышляла над произошедшим.

Тимур ненадолго подарил мне уверенность, что время, ушедшее навсегда, вдруг вернулось — как родной, давно потерянный человек возвращается в добром светлом сне…

И я всей душой благодарна ему за проявленную деликатность, за умопомрачительное признание, за крепкие объятия, за новые надежды.

Пусть я коротаю вечер одна, теперь это состояние не пугает — мысли о будущем не утягивают в черную пропасть обжигающего отчаяния, и я даже… готова расправить плечи и вспомнить, каково это — быть свободной.

Проверяю телефон — пропущенных от мамы нет, и Олег больше не достает — не звонит и не заваливает гневными посланиями. Зато директ переполнен сообщениями от Тимура — смешными и горькими, серьезными и искренними до трагизма. Читаю и перечитываю их и скучаю по нему настолько сильно, что сердце сбивается с ритма.

— Что же мне делать, Тимур?.. — дышу на окно и рисую на запотевшем стекле кривое сердечко, пронзенное стрелой. — Неужели принять твои правила?.. Только где взять характер. Где взять силы и смелость?..

Закат окончательно превратил улицу в иллюстрацию к фэнтези. Раньше, в далекой юности, я обязательно выбрала бы правильный ракурс и запечатлела такую красоту. Впервые за долгое время меня тянет снова взяться за камеру — легендарная, пережившая множество приключений зеркалка уже не подлежит ремонту, но возможности современного смартфона куда шире.

Меняю спортивные штаны на джинсы, скрываю бледное лицо козырьком бейсболки и, зацепив на ходу ключи и проездной, покидаю квартиру.

По красному асфальту вихрями кружатся розовые опавшие лепестки, ветви кленов сплетают под подошвами сети теней, я грею в руке телефон и зорко высматриваю подходящие темы для фото: потрепанных бродячих котов — хозяев подворотен, грустных стариков с юными глазами, смеющихся беззаботных детей, игрушки, забытые в песочницах, обрывки афиш на стенах…

В груди бабочкой трепещет что-то живое, рвется наружу, болит и ноет, адреналин покалывает пальцы, на глубоком вдохе захватывает дух. Это состояние называется вдохновением. Возведенным в крайнюю степень влюбленностью и весной.

Кошусь на свое отражение в витринах и верю: я действительно красива и еще совсем молода. А впереди миллионы дорог и возможностей!..

Меня несет в центр — к музыкальному фонтану, усыпанному огнями реклам ТРЦ и мрачным елкам за офисным зданием. Ненавижу это опостылевшее место, но страстно желаю повторить привычный ежедневный маршрут.

С Тимуром мы увидимся завтра — условились встретиться на остановке в 6:50. Однако я уже готова ответить ему — забить на предрассудки, посмотреть в красивое лицо и произнести вслух три заветных слова.

Почему нет? В этом нет ничего плохого…

Щелкаю камерой и ловлю отличный кадр — дети, взявшись за руки, бегут из темного сквера к свету. Увеличиваю его и с удовлетворением отмечаю, что получилось идеально. Тут же из бессознательного прилетает название фото: «Мы…»

Нужно обязательно поделиться «манифестом» с Тимуром.

Захожу в директ и открываю диалог, но в последний момент не решаюсь — рядом может быть мама, ему не избежать расспросов. Это все ни к чему.

На плечо ложится чья-то настойчивая ладонь — оборачиваюсь, натыкаюсь на требовательный цепкий взгляд и растерянно обозреваю смутно знакомую одутловатую физиономию. Олечка Снегирева. Принесла нелегкая.

— Идет, не здоровается… Гляньте на нее! — вместо приветствия наезжает она, и я пускаюсь в извинения:

— Прости. Задумалась… Привет!

Ненавижу свою уступчивость. Видел бы меня Тимур.

— Ну, привет! А я тут с младшими гуляю. Мы ведь к свадьбе готовимся! — Олечка охает, оттаскивает меня к бордюру и доверительно шепчет: — Моей дурехе шестнадцать, а зятю — девятнадцать, сам еще ребенок!.. Ну ничего. Жильем обеспечим, машину купим. Как-нибудь вытянем, куда ж деваться-то!

Она втирает мне о своих "достижениях" и планах еще довольно долго, но я не слушаю. На лбу выступает холодный пот.

Естественный порядок вещей — когда люди принадлежат одному поколению, взрослеют вместе, говорят на понятном языке, не опасаются осуждения…

— Сама-то как, не надумала? Все еще никого не ждешь? Зря, зря… Хоть для себя… Давно пора! — Олечка вклинивается в мой ступор, со знанием дела оценивает фигуру, и во мне вскипает дикое раздражение. Впрочем, я тут же его подавляю.

— Нет, не надумала.

— Ладно, если кого увидишь — передавай привет! — она вдруг вспоминает об оставленных без надзора детях и порывается бежать.

— Хорошо! — улыбаюсь и отваливаю. Падаю на лавочку, где недавно в компании Тимура убивала платье, сжимаю и разжимаю кулаки — на душе мутно и горько, а из тела будто разом выкачали энергию.

По общепринятым меркам Олечка вчистую обставила меня — обзавелась всем, что дает ей право называться состоявшейся женщиной, однако до сих пор при любом удобном случае задевает и выводит из равновесия. Неужели ее "полноценность" не принесла счастья? И почему мне, никчемному сбитому летчику, никогда не приходила идея бесцеремонно влезать в чью-то жизнь с идиотскими советами?!

Отдышавшись, закидываюсь новой подушечкой жвачки. В висках зарождается занудная еле слышная боль.

У крайней скамейки шумит молодежь — подростки или на пару лет старше, по внешности не определить. Скольжу по ним незаинтересованным взглядом, но тут же подбираюсь: это ребята из тусовки Тимура, с ними рыженькая — развязная самоуверенная девица, которой он посвятил тот многозначительный пост.

Это на нее он умудрился запасть!.. Прищурившись, концентрируюсь на поиске недостатков в ее внешности, но… никаких изъянов не нахожу. Девочка и правду красива, даже грубоватая мода не портит образ, к тому же у нее есть явное преимущество передо мной. Юность…

Она купается во всеобщем обожании — жеманничает, хмурит брови, капризно выпячивает губу и гнусит:

— Тим больше не появляется?

Один из парней с эффектным синяком вокруг глаза метко отщелкивает окурок в урну и сплевывает:

— Да пошел он. Всегда был шизиком, а как спутался с этой милфой, окончательно фляга свистанула. Слова не скажи, шутки фильтруй… Он мне чуть ребра не переломал! Вовремя оттащили. Лично я не собираюсь с ним больше тусить.

…Милфа… «Mother I'd like to f*ck»…

По сердцу царапает ржавое лезвие.

Все и начиналось, как будоражащая глупая интрижка — я самодовольно рассуждала, что у всех зумеров в голове каша, но наслаждалась вниманием молодого мальчика, а для Тимура это никогда не было игрой.

Связь с «мамашей» породила насмешки и слухи в его окружении.

Драка и административка тоже случились из-за меня.

Сколько еще неприятных болезненных ситуаций он переживет из-за меня?

Мигрень уже полыхает смертоносным огнем, глаза щиплет, подкатывает слабая тошнота, но я продолжаю подслушивать.

— И чем она его зацепила? — не унимается явно уязвленная девчонка, и другой товарищ Тимура гадко ржет:

— Слышал, он денег ей должен. Отрабатывает…

Закрываю диалог с так и не отправленным «манифестом», прячу телефон подальше в карман и быстро ухожу. Бегом пересекаю площадь, залетаю в заднюю дверь пустого вечернего автобуса, занимаю свободное место и рассеянно разглядываю городские пейзажи, проносящиеся за окном. Голова вот-вот взорвется, но терпеть давно стало привычкой.

Ни одна живая душа не узнает, как мне сейчас хреново, и что послужило тому причиной — не узнает тоже.

Тимур… Каким бы волшебным он ни был, ради его же блага связываться с ним категорически нельзя.

Как же хорошо, что у меня хватило осторожности и выдержки не зайти дальше.

А еще… я же всегда подспудно изводилась вопросом, почему он на самом деле со мной… Отрабатывает долг? Хорошая версия.

***

Понедельник с самого утра оправдывает статус тяжелого дня — с трудом поднимаюсь с кровати, от недостатка сна колотит, опухшие веки горят. Ни черта вокруг не вижу — натыкаясь на мебель, бреду в душ, допиваю на кухне кофе, и, подавляя тревогу и дурные предчувствия, собираюсь на работу. Узкие туфли, юбка, скрывающая колени, консервативная блузка, крысиный хвостик на макушке — так Натали ни за что не распознает во мне конкурентку, и война с оскорбленным Олегом не выйдет за пределы партизанской.

Вцепившись в ремешок сумки, бодро шагаю по тротуару — вероятно, Тимур уже на остановке и ждет, но я… малодушно сворачиваю на перекрестке и спешу к маршрутке.

Весь долгий окольный путь от него прилетают сообщения в директ, но я не читаю.

Это вообще лучшее, что я могу для него сделать в наших гребаных реалиях.

***

21

21

Все теоретические выкладки перспектив моего странного увлечения Тимуром вдруг превратились в реальность.

Этот парень — не бесшабашный раздолбай с красивым лицом и шикарным телом. В его глубине можно утонуть, если по неосторожности подойти слишком близко. И едва ли я соберу себя воедино, когда его потеряю. А я потеряю…

Но дезориентированная душа не внемлет доводам разума и все равно разрывается на части. Избегать и прятаться — не лучший выход из положения, когда при одной мысли о человеке из-под ног уплывает земля.

Оказавшись на свежем воздухе, я не выдерживаю — достаю телефон и, пробежав глазами по строчкам с множеством вопросительных знаков, быстро набираю ответ:

«Тимур, прости. Ничего не получится. Не пиши и не приходи — ты мне больше ничего не должен. Давай прекратим. Пожалуйста».

Сообщение улетает пользователю с веселым ником "Маминдурак", а у меня дрожат руки.

Обреченность вперемешку с облегчением растекается по телу, однако сердце во весь голос кричит, что я совершила ошибку — не попробовав, не рискнув, упустила, возможно, самого лучшего парня из всех, что у меня были.

Дело сделано, отступать некуда — самодисциплина и годами выдрессированная привычка все делать правильно взяли свое, и я упрямо расправляю плечи.

Нельзя из-за собственной слабости привязывать к себе молодого мальчишку-идеалиста, у которого впереди вся жизнь. Он не спасет меня от Олечки, пересудов многочисленной родни и осуждения авторитарной матери. И сам не избежит косых взглядов, насмешек ровесников и скандала в семье.

А боль… С ней я справлюсь. Настоящую любовь отличает от интрижки забота о любимом и готовность идти на жертвы.

Я даже немного горжусь собой — если хватило сил и ума отпустить, значит, я способна на взвешенные зрелые поступки.

Только Тимур не отвечает. Что ж…

Цокая каблуками, уверенно пересекаю площадь, но у офисного здания нервы сдают — впереди, в темно-синем костюме и до блеска начищенных туфлях, энергично вышагивает Олег.

Замедляюсь, для порядка киваю едва знакомым людям, предусмотрительно выждав пару минут, вхожу в мрачное фойе и вызываю лифт — к счастью, «недорыцаря» нигде нет, видимо, уехал на соседнем.

Створки гостеприимно расползаются, кто-то толкает меня в спину и больно хватает за руку. Носки начищенных туфель упираются в мои.

Вскрикиваю, и ноги становятся ватными.

— Ты что, охренела? — сипит Олег, от негодования лишившийся голоса. — Что это было, Майка, объясняй!

Шумно сглатываю и судорожно соображаю.

Самый приемлемый вариант — сказать, что это была не я (а это и вправду была не я), но, при виде капризно вскинутых белесых бровей, внутри закипает злоба.

Придурок корчит из себя оскорбленного в лучших чувствах ангела, продолжая обвинять меня во всех смертных грехах. Сколько цинизма в этом ублюдке!.. Как же мерзко воняет его парфюм.

Высвобождаю руку и в упор смотрю в его бледное лицо:

— Олег. Я всего лишь избавила тебя от своего назойливого присутствия. Продолжай развлекать начальство нюдсами — глядишь, выпишет премию. — Я натягиваю томную улыбочку, и с Олега слетает вся спесь.

— Майка, я… — он проводит ладонью по вспотевшему лбу. — Ты… откуда узнала?..

— Не бойся, не от Натали! — перехожу в наступление, и он съеживается под моим напором. — Так и будем делать вид, что между нами ничего нет! — вспоминаю подлости, которым научил меня Тимур, и, чеканя каждое слово, припечатываю: — А если задумаешь на работе вставлять палки в колеса, я покажу Натали твою открыточку. В одиночку я ко дну не пойду, учти!

Олег, изрядно смахивая на поджавшего хвост пса, растерянно на меня таращится, а я усмехаюсь. Это ничтожество два года мешало мне жить, предъявляло претензии и убивало самооценку. А заткнуть его оказалось так просто!..

Выхожу из лифта первой и смело направляюсь в офис. Злость и азарт вместе с кровью курсируют по венам — высвобожденный Тимуром бес снова ожил. Оказывается, я еще помню, как за себя постоять.

С удвоенной энергией принимаюсь за работу и ежеминутно проверяю директ, но Тимур… не пишет. Внял моим мольбам, либо просто психанул — все одно.

Он больше не заберет меня в свое волшебство, не прикроет от ветра и не обнимет. Не отвлечет от проблем и не заглянет сквозь глаза в душу… Закусываю губу, а цифры черными кляксами расплываются по экрану.

Это пройдет. Так и должно быть.

Изредка наблюдаю за Олегом — тот явно обескуражен, ослабив галстук, чересчур сосредоточенно пялится в монитор, на лице проступает досада. Бедняга никак не возьмет в толк, где прокололся и почему лишился бесплатной грелки под боком… Иногда, встрепенувшись, он сладко улыбается Натали — в эти моменты я искренне не понимаю, как могла не замечать их очевидную связь.

Сдавленно матерюсь и остервенело бью ногтями по клавишам.

— Колесникова, где отчет? — Натали, до обеда разгребавшая бумаги, наконец просыпается и приступает к показательной порке. — Кажется, я еще на прошлой неделе просила его сдать.

— Отчет у первого зама! — отзываюсь с готовностью, и начальница разражается визгом:

— Почему не на моем столе, я спрашиваю?!

— Видимо, потому, что он его оттуда забрал…

Я ловлю себя на мысли, что отвечаю ей наглой расслабленной интонацией Тимура, перенимаю даже его мимику, и Натали, не добившись полного подчинения, неловко опускается на стул.

— Что вы себе позволяете? Что вообще происходит? — она смотрит на Олега в поисках поддержки, но тот, ссутулившись, увлеченно вчитывается в письмо. — Скоро проверка, развели бардак… Всю неделю будете выходить сверхурочно. И никаких отгулов, вы меня поняли, Майя Станиславовна?!

— Наталья Феликсовна, помните тот аудит, к которому я самостоятельно подготовила отдел? Разве не после него вы ушли на повышение?.. — невинно хлопаю глазами, изображая дурочку, и чешу карандашом затылок. — Дополнительные часы будут оплачены? Или обратиться в инспекцию по труду?

Натали щурится, поджимает губы, но… молчит. В помещении повисает тишина — слышен только гул авто, проезжающих за окном, и вздохи кондиционера.

Произведенный мною фурор воистину запомнится надолго. Удовлетворенно принимаюсь за изучение документов — адреналин постепенно приходит в норму, но под пальцами щелкает статическое электричество. Чувствую себя супергероем — эти двое, как наиболее яркие представители гнилого социума, наконец получили по заслугам.

Стрелки на часах доходят до пяти, под удивленные взгляды коллег гордо покидаю офис и изящно сбегаю вниз.

Солнце еще высоко, по-настоящему летнее тепло сквозь тонкую ткань блузки согревает кожу, свободного времени вагон… Я собираюсь напиться.

Прореветься, отключить мысли, впасть в забытье и уснуть.

Подсчитывая в уме наличность, сворачиваю в тенистый сквер — в просвете между темно-зелеными лапами сияют бликами стеклянные двери алкомаркета. За спиной слышатся шаги, и потаенная радость вырывается наружу — это Тимур, я уверена.

Быстро оборачиваюсь и поднимаю голову, но там, где должен пылать загадочный черный взгляд, топорщатся светло-русые волосы Олега.

— Ну что еще… — от разочарования хочется съездить ему кулаком под дых.

— Что еще?! — шипит тот. — Если кто-то узнает про нас, я тебя придушу, Колесникова. Просто запомни это. Я из тебя душу вытрясу, поняла? И кто ты такая, чтобы на х… меня посылать? За слова ответить не хочешь?

От его близости мутит, вселенская усталость сковывает тело.

— Олег… Иванович, убери… те руки! Вы все услышали. Повторить?

Матерясь, Олег коротко замахивается, и я, отшатнувшись, вжимаю голову в плечи. Только что наш герой раскрылся с неожиданной стороны. Повезло Натали…

— Грабли от нее убрал! — внезапно возле нас вырастает высокая фигура в ярко-зеленой футболке и коротких светлых джинсах. Кулак Олега разжимается, холодные пальцы отпускают мой локоть, а сам «недорыцарь» бледнеет настолько, что становится бесцветным.

Над ним стеной возвышается Тимур, и таким взвинченным я не видела его ни разу.

Под ложечкой сосет от страха и восхищения. Он чертовски красив. Он вовремя, он защитит, и горло сковывают слезы благодарности.

— Тимур, не надо, прошу тебя… — тихонько мямлю, но он не ведет и бровью — лицо застыло от ярости, презрительная ухмылка напоминает оскал. Если Олег не отступится прямо сейчас — огребет. Тимур сильнее физически и настроен крайне серьезно.

— Спасибо за участие, но мы разберемся сами! — «недорыцарь» благоразумно пятится назад, запрокинув голову, заискивающе улыбается, но тут же просекает неладное: — А ты кто такой?

— Ее парень. Это я тебя на три буквы послал. Еще вопросы?

Похоже, мои просьбы опять не подействовали. Тимур берет на себя слишком много, но мне нравится слышать его слова, а видеть испуганную пораженную физиономию Олега — дорогого стоит.

— Колесникова… Я тебя бросил, и ты с горя на детский сад перешла? — нервно хихикает тот, отступая к бордюру и, споткнувшись, ломится через газон и елки к многолюдной площади.

— Подойдешь к ней ближе, чем на два метра, ушлепок, — рожу разобью! — орет Тимур ему вслед, а я без сил опускаюсь на скамейку.

***

22

22

Лет десять за меня не заступался парень. То есть… не заступался вообще никто.

Утренние установки неумолимо рушатся, но я продолжаю сочинять мудрую назидательную речь — никакого общения, никакой дружбы. И уж тем более никакой любви…

Тимур садится рядом, сжимает и разжимает кулаки, бьет ими по коленям.

— Сука, какой же слизняк. Я все равно его урою, из принципа подстерегу и заставлю извиняться на камеру, как сейчас модно.

— Что ты тут делаешь?.. — вклиниваюсь в его словесный поток, и он, вспомнив о моем существовании, достает из кармана джинсов две тысячи.

— Держи. И не ври — я должен тебе явно больше.

Снова вижу в его темных глазах тепло и несвойственную людям такого возраста неизбывную тоску, и тону в сожалениях. За пару недель он стал для меня самым близким и дорогим человеком.

Почему судьба вечно так жестоко надо мной шутит?..

— Хорошо… — быстро забираю деньги и прячу в сумку. — Теперь ты вернул даже проценты. Я пойду, Тимур.

— Куда? — искренне недоумевает он и удерживает меня за локоть. — Мы не договорили.

Он злой и дерганый, своим пренебрежением я обидела его — это читается между строк. Нужно объясниться, поговорить на равных, поведать обо всем, что гложет — только тогда можно будет уйти с чистой совестью.

Достаю телефон, сверяюсь со временем, но Тимур выхватывает его из моей ладони, набирает комбинацию цифр, и в его кармане раздается жужжание.

— Отлично. — Он возвращает его мне. — Теперь не сможешь по полдня меня игнорить.

Я не спорю — к земле прибивает вина. Проблема в том, что я беспокоюсь о нем. Доводы разума не работают — к нему продолжает тянуть промышленным магнитом, и абсолютное спокойствие я чувствую, только когда он рядом.

Сохраняю его номер и в наступившей тишине внимательно рассматриваю елки, в которых с позором скрылся Олег.

Темный изучающий взгляд скользит по мне, вызывая мурашки.

— Почему ты не на работе? — я выруливаю на нейтральную тему. Не хватало еще, чтобы из-за меня Тимур прогулял, но он спокойно поясняет:

— Мне не обязательно торчать там до ночи. Еще вчера сдал Киру макет. Идем!

Он встает, поправляет рюкзак и, зацепившись за лямки, ждет, когда я последую его примеру.

— Куда?

— Бухать и говорить по душам. На сухую ты будешь морозиться и ничего о причинах своих метаний не расскажешь.

***

Час пик в разгаре — автобус до спального района переполнен, в салоне духота, потные тела наваливаются со всех сторон, вынуждая нас притиснуться друг к другу. К великому облегчению, Тимур не распускает руки — оттесняет здоровенного мужика, лежащего на моей спине, и, злобно на него зыркнув, делает поездку чуточку комфортней.

Продолжаю мысленно подыскивать нужные слова, но уже совсем не уверена, что нам действительно стоит расстаться. Однако ума не приложу, куда нас заведет моя безответственность, если я все же дам слабину.

Выходим на нужной остановке и, не сговариваясь, направляемся к ближайшему алкомаркету, но у входа я отстаю. Поправив блузку, тяну на себя закрывшуюся перед носом дверь и старательно изображаю, что мы с Тимуром незнакомы. Прищурившись, присматриваюсь к ценникам над газировкой, но не выпускаю его из поля зрения — зацепив две бутылки того самого вина, что мы пили на поляне, он выдвигается к кассе.

Все идет идеально до тех пор, пока продавец в клетчатой рубашке не раскрывает рот:

— Молодой человек, ваш паспорт.

Тимур хлопает себя по карманам и матерится.

— Я его забыл. Вот черт…

Козлиный голосок Олега эхом раздается в голове.

«…Детский сад…» Ему даже вино не продают.

Превозмогая скованность и сжигающий нутро стыд, подхожу к прилавку и тоном своей любимой матушки повелеваю:

— Тогда продайте мне.

Пусть думает, что легкомысленная мамаша спаивает сына. Или… тетка покупает спиртное племяннику-раздолбаю. Но продавец скептически на меня смотрит и остается непоколебимым:

— А ваш паспорт, девушка? — Ловлю усмешку Тимура, краснею и покорно лезу в сумочку за документом.

— Вот…

На выходе Тимур снимает с плеча рюкзак, забирает у меня бутылки и надежно прячет внутри. Никак не комментирует инцидент, и я благодарна — за разговорами ни о чем мы сворачиваем во дворы, срезаем углы, скрываемся в арках между многоэтажными серыми панельками и оказываемся в самой старой части района.

Иногда на нас все же смотрят — в основном молодые девчонки. Мечтательно — на Тимура, и с недоумением — на меня.

Держусь невозмутимо. Сегодня я на волне триумфа, и мнение посторонних волнует в последнюю очередь.

Желтое предзакатное солнце гладит кожу, длинные тени извиваются на асфальте и стенах, дома расступаются, перед нами простирается зеленый простор — поле, кусты вербы над болотцем и трубы теплотрассы в блестящей обмотке.

— По-моему, тут романтично, Май. Как считаешь? — подмигивает Тимур, берет меня за руку, и электричество волной поднимается к сердцу. Он не был бы собой, если бы не выдал что-то подобное, но я настойчиво высвобождаюсь — одергиваю юбку и, ловко подтянувшись, сажусь на трубы.

Здесь и вправду красиво — запустение, задворки цивилизации и тишина…

Главным развлечением моей благословенной юности были посиделки в таких местах — с гитарой, пивом и веселыми историями. Они прекратились закономерно, но слишком внезапно, и мне до сих пор до дрожи не хватает чего-то подобного.

— Да, мне нравится! — улыбаюсь, и в глазах Тимура вспыхивают блики солнца. Он наклоняется, поднимает с куска оторванной обмотки ржавый саморез, вворачивает его в пробку бутылки и ловко поддевает ключом. Передает мне вино, открывает свое и устраивается рядом.

Пару минут мы молча пьем, мои узкие туфли болтаются возле его потертых видавших виды кедов.

— Почему ты такая, Май? — вздыхает он, щедро отхлебывая и вытирая ладонью губы.

— Какая? — недоумеваю я. От вина туманятся мысли.

— Извиняешься перед уродами, терпишь, в ущерб себе…

Надолго задумываюсь — в памяти меняются черно-белые картинки прошлого. Я живу жизнью обычного обывателя — не о ком заботиться, некого любить. Интересы сузились до пределов офиса, дороги до него и пустой квартиры. С приятелями из прошлого давно не о чем говорить. Отношения — труд, но ради Олега трудиться не хотелось, искать кого-то еще — тем более.

— Расскажи о себе. Я хочу знать все.

Глажу прохладное горлышко и заглядываю в малиновый омут. Я — та самая серость, с которой много лет ничего не происходит.

— Ну… У меня сложная мама. А папа во многом себе потакал, уходил из семьи. Они были сфокусированы на разборках друг с другом, а я, стремясь обратить на себя их внимание, старалась во всем быть лучшей, но вечно попадала под раздачу. Когда поняла, что одобрения не будет, начала бунтовать, но нарвалась на не шибко порядочного парня. Потом не стало папы… — с трудом озвучиваю воспоминания — они никому не были интересны и покрылись вековой пылью, но Тимур внимательно слушает, и меня прорывает: — В твоем возрасте я была примерно такой же. Уверенной в себе. Веселой. Яркой. Креативной. Кто из нас в девятнадцать мечтает о смирении перед начальниками-идиотами, отношениях с непонятными придурками и одиноких вечерах за сериалами?.. Я тоже не мечтала, поверь… — усмехаюсь и глотаю теплое терпкое вино. — Планов было на две жизни вперед, но в один прекрасный день самый близкий человек, которого я любила до потери сознания, обманул меня и бросил. Это было… так, будто Земля на полном ходу слетела с орбиты. Меня скосила депрессия, а мама, получив наилучшее подтверждение моей никчемности и похожести на отца, с удвоенной энергией принялась учить уму-разуму. Понимаешь, в тот момент было проще жить по ее указке, чем снова почувствовать такую боль… Пару лет я приходила в себя. Были и другие парни, но… не рыцари. К тридцати их ряды поредели, потом появился Олег…

Тимур двигается ближе и обвивает теплой рукой мою талию, но я не сопротивляюсь. К горлу подступают слезы, алкоголь развязывает язык.

— Сложно, Тимур. Сложно всю жизнь доказывать ближним, будто чего-то стоишь, да так и не доказать. И пресловутая взрослость — она не включается в голове по щелчку. Вокруг слишком много людей, которые лучше знают, как тебе себя вести и о чем думать. Они считают святым долгом давать советы, хотя ты и не просишь, и не понимают, что одиночество — это не вина, а беда. У меня нет благословенных забот о семье и детях, нет надежного тыла и поддержки, почти все мои цели так и остались замками из песка — я опоздала с ними. Что мне остается, Тимур? Ходить одной по музеям, кинотеатрам и магазинам. Терпеть несправедливость, лавировать, приспосабливаться. У жизни нет для меня сказки, впереди только бесконечный день сурка. Заброшенная Припять, запустение и разрушение…

Тимур молчит, но еще крепче прижимает меня к себе. Моя единственная спасительная соломинка, которую следует отпустить, чтобы не сломать.

— Пойми ты наконец… — В упор смотрю в его нереально красивое лицо, хотя от близости и успокаивающего тепла поводит. — Я… не ставлю под сомнение твои чувства. Я благодарна, уважаю тебя и всегда буду помнить, но… не могу быть с тобой. Это неправильно…

— Я тебя люблю, — перебивает он, но я мгновенно выстраиваю в душе стену и качаю головой:

— Сегодня ты любишь меня, завтра полюбишь другую. Разве не так вышло с той девочкой?

— Нет, не так. Тебя я не брошу никогда.

От него исходит уверенность и сила, я снова вижу в нем взрослого мужчину, готового нести ответственность за решения и слова, и в отчаянии отстраняюсь.

— Ну почему, черт возьми?! Что во мне такого особенного?!!

— Да не знаю я, Май! Я был один. Всегда. Книжки мне нравились больше, чем люди. Со мной происходило примерно то же — жизнь проходила мимо, единственной, весьма заманчивой альтернативой маячила смерть. Но в автобусе я перезагрузился от твоего взгляда. Появилась цель — узнать тебя, она отодвинула все остальное на задний план. Что в тебе особенного?.. — он переходит на шепот: — Улыбка. Глаза. Осторожность, растерянность, нежность… Когда ты забываешься и отпускаешь условности, с тобой так интересно, что я не дышу. Хочу тебя разглядывать и убеждаться, что это не сон. Просто хочу тебя так, что скоро польется из ушей!..

От такой откровенности и напора я смущаюсь как школьница. Сконфуженно отворачиваюсь и снова пью.

— Тебе девятнадцать.

— То есть, если бы мне было тридцать, я бы автоматически тебя устроил, как тот мудак? — Тимур нервно проводит ладонью по растрепанной челке и повышает голос: — И сомнений в моей адекватности не возникло бы?!

— Я думаю за нас обоих. Твоя мама будет явно не в восторге! Твое окружение не поймет. У тебя уже была драка и протокол. Из-за меня, ведь так?

Он бледнеет от ярости, на миг прикрывает глаза и, тяжело вздохнув, принимается объяснять:

— Я всю жизнь создаю видимость нормальности. Для мамы. Угождаю, притворяюсь, выдаю себя за кого-то другого, а она все давит, давит, давит… Плевать мне на этих дебилов, с ними скучно. Они никто — просто соседи по подъезду. А получивший по щам давно нарывался. Через месяц у меня будет диплом и возможность работать полный день — в универ я так и так собирался на заочку. Я не вижу проблемы, Май. Люди, чье мнение мне реально важно — Кир и еще пара человек — сказали только, что ты очень красивая. Это их ответ.

Опускаю голову и съеживаюсь. Все, что он говорит, слишком правильно и идеально, и похоже на наваждение. На тот самый последний шанс, что дается не всем…

— Блин, Май!.. Думаешь, мне не страшно??? — продолжает с жаром убеждать он. — Знаю, ты не считала меня подходящим человеком. Знаю — выглядел тем еще клоуном… Я не стал рисковать в палатке, потому что и сам переживал, как девочка. Не сладил бы с нервами и точно опозорился. Хотя… когда думаю о тебе по ночам, осечек не случается.

— Господи! Это лишнее для моих ушей!!! — возвожу очи к небу, хотя его честность пьянит почище выпитого вина, а эйфория превращает душу в наполненный гелием воздушный шарик, рвущийся ввысь. Только Тимур своими неумелыми, но страстными признаниями может вселить в меня веру, что я прекрасна.

— Я тупой, не умею нормально объясняться! — смущенно усмехается он. — Но…

Эта тема пришла,

остальные оттерла

и одна

безраздельно стала близка.

Эта тема ножом подступила к горлу… Так лучше, правда?

В груди замирает сердце, дыхание обрывается на вдохе, слезы обжигают глаза. Совсем как в юности, захватывает дух.

Над головой расстилается закатное небо — желто-розовое, с золотыми полосами — будто безумный гений-художник смешал акварельные краски и вылил на холст.

Огромная вселенная… Влюбленный мальчик, цитирующий Маяковского. Алкоголь в крови, звенящее трепетное чувство и весна.

Завороженно смотрю на Тимура, но боль и сожаления становятся невыносимыми.

— Тебя так много ждет впереди, а я…

— О чем ты, я даже не знаю, сколько мне осталось. Может быть, завтра окажусь под поездом или, как пишут в СМИ, «выпаду» с балкона. Возраст — цифры в паспорте, не более. У всех есть только настоящее. Время, которое с нами здесь и сейчас.

Он достает телефон, наводит его на закат, щелкает камерой и заливает фото на страницу. С любопытством заглядываю в экран и читаю подпись: «Время неба».

Покрасневшее солнце прячется за черным строем домов, стремительно темнеет и холодает, звуки города эхом гудят над полем, в многоэтажках загораются желтые огни.

Тимур расстегивает рюкзак, достает толстовку и накрывает ею мои плечи. Отставляет пустые бутылки и, запрокинув голову, любуется первыми звездами — холодными, далекими и отстраненными. Словно под гипнозом, рассматриваю его идеальный профиль, растрепанные волосы над бритыми висками, губы, шею, рельеф мышц под зеленой футболкой, вены на предплечьях, веселые носки с пэкменами и пыльные кеды. В идеальном теле мальчишки сидит тысячелетний мудрый инопланетянин. Мне хорошо с ним, с ним моя душа.

— Тебе не нужно домой? — с надеждой спрашиваю я, и он задумчиво отвечает:

— Нет. Мать уехала на месяц. Будет наездами. Дошики и ночевки вне дома — наше все… — внезапно он двигается ближе, так, что плечи и бедра соприкасаются, и заглядывает в мое лицо: — Окей. Я не прошу многого. Хочешь встречаться тайком — давай. Мне все равно. Это в любом случае выйдет наружу… И… Никогда не принимай за меня решения. Прими за себя!

Волна его отчаяния передается и мне, мысли приходят вразброд, уши закладывает…

— Хорошо. Давай продолжим общаться. Но я не…

Настойчивая рука опускается на мой затылок, Тимур подается вперед, и горячие губы обрушиваются на мои. Один удар сердца я не могу ничего осознать, а потом оно взрывается. Отказывают тормоза, и я отвечаю на поцелуй — вцепившись в его волосы, раскрываюсь и поддаюсь, всхлипываю и задыхаюсь от обжигающего счастья.

Спустя пару долгих мгновений он отрывается от меня, тяжело дышит и улыбается:

— Уже поздно. Пойдем. Я провожу до квартиры… — но не дает возразить. Снова целует, душит в объятиях, и я чувствую, что он дрожит.

***

23

23

Синие сумерки, укутавшие дворы покровом тайны, до поры обеспечивают приватность — Тимур держит мою руку в своей и вразвалочку шагает впереди, его толстовка мешком болтается на мне, спасая от прохлады и скрывая консервативный наряд. Но внезапно уличное освещение загорается во всем районе, и я поневоле опускаю глаза.

В это время много прохожих — после двенадцатичасового рабочего дня уставшие люди возвращаются в уютные теплые жилища, к семьям и любимым, которые ждут и скучают…

Подробно отвечаю на вопросы Тимура, смеюсь над тонкими или пошлыми шутками, но все равно умираю от неловкости — только что, на трубах, мы увлеченно переступили черту недозволенного. Он безмятежен, а я не знаю, как себя повести.

Алкоголь размывает границы здравого смысла, до запредельных скоростей разгоняет кровь — кажется, теперь она у нас одна на двоих — циркулирует через сцепленные руки и заставляет одновременно останавливаться и глупо, но многообещающе улыбаться друг другу. И я в очередной раз поражаюсь: как можно быть настолько идеальным? Настолько подходящим мне… Настолько моим.

Фонари освещают путь, светофоры подмигивают зеленым, звезды сквозь прорехи в небосклоне с любопытством пялятся на нас с высоты — за разговорами ни о чем пройдено полквартала, но планами на вечер Тимур делиться не спешит.

Чем ближе подбираемся к черной глыбе моего дома, тем сильнее накрывает мандраж. Что дальше?..

Бросаю на Тимура быстрые взгляды — он ничего не предпринимает, и, кажется, не собирается предпринимать. Пытаюсь привести в порядок пьяные мысли, но они упрямо забредают не в ту степь.

Не пускать его дальше порога? Или, под невинным предлогом вечернего чая, пригласить к себе и сделать так, чтобы он никогда никуда не смог уйти?..

Разве не он в очередной раз разложил все по полочкам и усмирил мои метания? Разве не я накинулась на него, как голодный зверь, с явным намерением зацеловать до смерти?..

Никто не узнает об этом, так почему бы не воспользоваться моментом? Сколько раз я представляла его, именно его, в своей постели, сгорая от желания, тоски и стыда… Он не постеснялся признаться в том же самом. Выходит, для него все очевидно уже давно.

От неудобной обуви болят ноги, а от неопределенности саднит душа. Мой подъезд прямо за углом, и Тимур вдруг как ни в чем не бывало спрашивает:

— У тебя же наверняка есть нормальная еда, Май? Я зайду, с твоего позволения. Дома голяк. А третья порция «Дошика» за сутки меня точно погубит.

Дежурная лампочка над дверью разбита, пятачок со скамейками погружен в густой мрак, соседи при всем желании не разглядят подробностей моей личной жизни… Ничем не выдаю радости и облегчения — деловито выискиваю в сумке ключ и подношу к домофону:

— Не уверена! Но для тебя очень попробую найти что-нибудь в холодильнике. Пошли.

Шаркая в потемках по бетонным ступеням, поднимаемся к лифту и терпеливо ждем — слух улавливает только наше дыхание, крик младенца, приглушенный стенами, и громыхание тросов в шахте. Гостеприимно раскрыв объятия, тесная кабина принимает нас, и я наконец решаюсь посмотреть на Тимура при свете — моргающем и тусклом.

— У кого-то помада размазалась… — Он не смеется, но и не серьезен — делится дурацким наблюдением и сияет как медный пятак.

— Интересно, по чьей вине… — недовольно бурчу в ответ.

Выражение его лица неуловимо меняется, выдает отчаяние и такую невыносимую нежность, что я впадаю в ступор. Так смотрят на самое важное и бесценное. Точно так же герои дорам — головокружительные красавцы, смотрят на своих любимых, а у зрителя по другую сторону экрана перехватывает дух.

Он тоже производит подобное впечатление — красивый до невозможности, юный и уверенный, невообразимый и опасный для меня…

Проблески здравого смысла жалят разрядами слабого тока — пожалуй, сегодня и впрямь стоит ограничиться ужином. Но Тимур накрывает ладонями мои щеки, склоняется надо мной и, подавив малейшее сопротивление, снова целует — настойчиво и так долго, что ватные ноги подкашиваются. Задыхаюсь и уплываю, как девочка-подросток на первом свидании — видит бог, я не ожидала, что мой организм все еще способен на такую бурную реакцию.

Тимур прерывает поцелуй и крепко прижимает меня к себе, лифт отсчитывает этажи, а пульс — мгновения вселенского покоя и чистейшего счастья. Я пропала, и уже себя не контролирую. Влюбилась в парня, которому…

Выбираюсь на площадку седьмого этажа, щелкнув замком, открываю родную дверь и впускаю его в прихожую. Избавляю убитые стопы от туфель и растерянно дожидаюсь, когда он определит кеды на полочку.

— Послушай, еще не поздно заказать доставку… — предлагаю слишком тонким голосом, но он решительно шагает на меня и вдруг подхватывает на руки.

— Что ты делаешь! — вскрикиваю от неожиданности и заглядываю в его лицо, но нарываюсь на нахальную улыбку:

— Я ведь та еще сволочь, Май. Реально думаешь, что я напросился к тебе поесть?

От запаха умопомрачительного парфюма и леденящей душу паники темнеет в глазах — пробую сопротивляться, но Тимур намного сильнее и легко пресекает неповиновение. Нагло заваливается в комнату и, на ходу ткнув локтем выключатель, зажигает ряд потолочных светильников. Роняет меня на незаправленный диван и, чтобы окончательно сломить волю, садится верхом. Горячие пальцы надежно фиксируют запястья.

Уверена: если дернусь или попрошу — он отпустит, но ничего не предпринимаю. Любуюсь им, прислушиваюсь к новой себе и жду. Предвкушение обездвиживает, сомнения, что еще минуту назад кололи и ранили душу, отлетают прочь, теплым оловом по телу растекается желание, низ живота немеет и ноет.

— Позволь мне притронуться к тебе. Пожалуйста. Я так больше не могу, — тихо умоляет Тимур и сдувает челку, упавшую на лоб. В его широко распахнутых глазах отражаются неверие и боль, но вспыхнувший в глубине черный огонь мгновенно делает их непроницаемыми.

Разум по инерции продолжает строить нагромождения из веских доводов, но я… не хочу их озвучивать.

Прочитав во взгляде согласие, Тимур быстро стаскивает с меня свою толстовку, чертыхаясь, сражается с мелкими пуговицами блузки, оставляя вдоль позвоночника россыпи мурашек, умело расстегивает лифчик и избавляет от него.

Яркий свет заливает комнату. Рефлекторно пытаюсь прикрыться, но его пальцы перехватывают мои запястья, настойчиво разводят в стороны и прижимают к подушке.

Он пристально рассматривает мое тело — не моргая, изучает каждый сантиметр, часто вдыхает и шумно выдыхает. Щеки пылают, мышцы под футболкой напряжены.

То же самое часто проделывал и Олег, но мне категорически не заходило — сальные глазки, шарившие по голой груди, напрочь отбивали настрой и давали ему шикарный повод обвинить меня во фригидности.

Однако сейчас, под взглядом Тимура, я рискую закричать и сойти с ума — ужас смешивается с нестерпимым желанием, кровь закипает.

Он прекрасен. И хочет именно меня.

И я, не слыша собственного голоса, киваю:

— Хорошо…

Зеленая футболка летит на пол, я снова вижу его идеальное подтянутое тело — ключицы, шею, подбородок, скулы, черный космос в зрачках…

Опираюсь на локти, сажусь, судорожно помогаю ему снять с себя и меня остатки одежды, неистово отвечаю на поцелуи, глажу горячую кожу, даю волю рукам… Совсем как в той несвоевременной, но яркой фантазии он придавливает меня к дивану, и сознание уносит штормовой ветер.

Не могу облачить в слова слетевшие с катушек чувства, ощущаю ожоги от прикосновений, позволяю ему все, раскрываюсь и растворяюсь, подстраиваюсь под ритм. Он не сдерживается, отдает мне всего себя — на пределе сил и эмоций. С каждым его движением удовольствие и восторг нарастают, и, спустя вязкую долгую вечность, вдруг наступает миг, когда я больше не могу вместить их.

— Боже, я сейчас… — охаю, до упора взведенная пружина внутри разжимается, и из груди вырывается громкий стон. Вылетаю из тела в невесомость, перестаю существовать — слышать, видеть, мыслить… Возвращаюсь в самый совершенный момент своей жизни, и на ресницах выступают слезы. Пальцы ног покалывает, дыхание рассыпается на поверхностные вдохи.

— Я люблю тебя, Май, — шепчет Тимур мне в губы, бережно убирает со лба сбившуюся прядь, проводит по мокрым щекам теплыми ладонями и светло улыбается. — Это не изменится никогда.

***

24

24

Просыпаюсь задолго до жужжания будильника — от жары и приятной тяжести, навалившейся на плечо. Пару секунд определяю себя во времени и пространстве, вспоминаю, что именно произошло, и в ужасе прикрываю рот одеялом.

Я напилась и переспала с парнем, которому девятнадцать.

И "напилась" — не слишком весомая отговорка. К наступлению ночи алкоголь выветрился, и я прекрасно понимала, что творю.

"…Несолидно, Майя. Как ты могла до такого докатиться???" — сварливыми интонациями матушки взывает ко мне совесть.

Самое ужасное, что мне понравилось.

Если уж совсем начистоту, никто из бывших не доводил меня до состояния лопнувшего воздушного шарика, раз за разом отправляя в облака. Никто не заботился о моих чувствах. Никто не вызывал такого восхищения, чистого восторга и панического ужаса…

Рассвет шарит по крышам домов, но еще не разгорелся во всю мощь — комната погружена в полумрак, на полу валяются скомканные вещи. Мы заснули пару часов назад — долго разговаривали в моменты передышек и снова припадали друг к другу. Кожу до сих пор покалывают мелкие иголочки, в ушах шумит.

Тимур мирно спит, придавив меня тяжелой рукой и уткнувшись носом в ямку между ключицами, а я безнаказанно вдыхаю запах его шампуня, смешанный с нотками солнца и янтаря, и схожу с ума от чего-то совершенного, нового и пока непостижимого.

Здравый смысл все еще звенит навязчивой осой, подсказывая наилучший выход — сбежать куда-нибудь, отключить телефон и до конца дней посыпать голову пеплом, но опустошенная оболочка льнет ближе к горячему телу Тимура, и из груди вырывается вздох блаженства.

"…Я никому тебя не отдам…" — повторяю шепотом, словно мантру, крепко обнимаю его и проваливаюсь в глубокий сон.

***

Будильник разражается вибрацией, из кухни доносится хрип старенького радио и аромат свежесваренного кофе, и я постепенно возвращаюсь в сознание. На миг нутро скручивает кошмарное дежавю — а что если это Олег, оставляя потеки кофе и крошки, хозяйничает у плиты?..

Вчера он едва не ударил меня, чем изрядно испугал — за два года недообщения он позволял себе пренебрежение, тупые шутки, незаинтересованность, занудство, но не доходил до рукоприкладства. Вероятно, если бы мечта мамы сбылась, и «недорыцарь» снизошел до серьезных отношений, его кулаки стали бы «приятным» бонусом к штампу в паспорте… Через полтора часа мне придется снова столкнуться с ним в офисе и до вечера созерцать самодовольную бледную рожу. Как же хорошо, что на моем пути в никуда появился Тимур и оттолкнул меня в сторону!

Уставившись в потолок, пытаюсь построить примерные планы на день, но в комнату в лучах яркого солнца входит Тимур — на нем только светлые джинсы, пряди мокрых волос прилипли ко лбу. В его руках поднос с чашками, из которых я пью кофе только по утрам — если нарушить традицию и воспользоваться другой посудой, день будет неудачным, но, к счастью, не сегодня… Разглядываю идеальный торс и прекрасное лицо, и от красоты момента захватывает дух.

Как же тут остаться в разуме?..

— Кофе! Доброе утро, Май! — радостно приветствует Тимур, устанавливая поднос на журнальный столик возле дивана. — Я воспользовался душем. Надеюсь, ты не против.

— Ты же не положил сахар? — хриплю, ибо голос пропал, и подозрительно принюхиваюсь, и Тимур морщится:

— Как можно осквернять напиток богов каким-то сахаром…

— Спасибо! — Пробую подняться, но сделать это вовсе не просто — каждая мышца протестующе ноет и болит. Тупо болит, как после фанатичных занятий в спортзале. Собрав остатки сил, осторожно сажусь и охаю. Черный взгляд заинтересованно скользит по груди, но я, памятуя о вчерашнем, быстро прикрываюсь одеялом и краснею как рак.

Тимур садится рядом, бесцеремонно перегнувшись через меня, забирает с подноса вторую чашку и, прислонившись спиной к стене, увлеченно поглощает кофе.

Его лицо словно светится изнутри. От него исходит покой и тепло, а сквозь мое тело пробегает волна электричества. Этот прекрасный молодой мужчина всю ночь был со мной, а я вынуждена играть в правильность и соблюдать рамки приличий.

— Может, поешь нормально?.. — прочищаю горло и отпиваю густой крепкий напиток. — Я могу что-нибудь приготовить — время терпит.

— Я и сам могу, забей, — безмятежно отвечает он. — У меня полный холодильник еды. Я тебе врал. Нужен был повод напроситься в гости.

Он невинно улыбается, и я бы прибила его, если бы была в состоянии. Вглядываюсь в темный омут с фарфоровыми берегами и молчу — мозги набекрень.

— Смотри, Май… — сделав очередной глоток, Тимур пускается в рассуждения. — Мы вместе бухаем. Вместе смотрим сериалы, вместе спим. Вместе пьем кофе по утрам. У нас много общих тем для разговора и даже… с некоторыми оговорками… совместный бюджет. Я постоянно думаю о тебе, уверен, и ты тоже… Как, по-твоему, это называется?

"…Идеальная картинка мира…" — проносится в голове. Отчего-то я боюсь на него посмотреть и отшучиваюсь:

— В моем возрасте — уже никак.

— Да брось. Это называется семья. Но если тебя заводят тайные отношения — ладно. Пофиг. — Наверняка его блестящий вывод сопровождается фирменной нахальной улыбочкой, но голос вдруг становится тише: — Ты можешь мне что-нибудь ответить? Теперь, когда…

Молча оставляю чашку. Да и что я могу сказать? Что окончательно пропала и хочу быть только с ним? Что мне нравится смотреть на него и слушать, раскрыв рот? Он ночь напролет клялся мне в большой и светлой, подкрепляя сказанное действиями, я же не могу позволить себе неосторожных высказываний.

— Ок, можешь не отвечать. Все, что нужно, я услышал. И тоже тебя никому не отдам, Май.

Вздрагиваю и не могу унять сбившееся дыхание.

Все мои беды от установок, накрепко застрявших на подкорке. Я старше, значит, должна быть умнее, подавлять желания, нести ответственность за поступки, сдерживать его натиск, но Тимур постоянно ловит меня на противоречиях и ставит в тупик. И вот я уже допустила сближение с ним, разговоры по душам и бурный секс. И даже не удержалась от признания.

Он знает меня лучше, чем я сама, и умело манипулирует — хорошо хоть, во благо…

Слишком шумно глотаю слюну и мечтаю очутиться в преисподней. Это настоящий морок. Откуда он свалился на мою голову…

— Так. Пора собираться… — Деловито отворачиваюсь, влезаю в домашнюю футболку, до поры сиротливо висевшую на спинке стула, и, прихватив из шкафа вещи, спасаюсь в душе. Выкручиваю оба крана, шагаю под острые стрелы прохладной воды, привожу себя в порядок. Превозмогая мелкую дрожь и одуряющую слабость, сквозь запотевшее стекло смотрюсь в островок параллельного мира — девушка, живущая в нем, похожа на ведьму — губы опухли, щеки горят, глаза лихорадочно светятся.

Я выжата, как половая тряпка, но предпочла бы остаться дома с Тимуром и расплавиться от прикосновений его губ к разгоряченному телу.

Привязывать его к себе нельзя… Нельзя настаивать. Нельзя усугублять зависимость — чтобы с легким сердцем отпустить, когда того потребуют обстоятельства.

А пока…

Быстро одеваюсь, сушу волосы, крадусь через прихожую и заглядываю на кухню — там идеальный порядок. Готовый к ежедневным подвигам Тимур появляется в проеме — безразмерная футболка висит на широких плечах, синяя толстовка за рукава завязана на поясе, за спиной болтается рюкзак.

— Сегодня, вероятно, задержусь допоздна! — набрав побольше воздуха в легкие, объявляю я. — Придется поднапрячься, чтобы завтра уйти вовремя. И, Тимур, прошу: больше не жди меня у офисов. Там только дай повод для слухов…

— Да ладно, Май. Ставлю сотку, что твой бывший уже все растрепал — такие мудаки легко не сдаются. Начищу ему рожу, и… — Нарвавшись на мой грозный взгляд, Тимур смиренно вздыхает и затыкается. Повисает тишина.

Углубляюсь в сумку, раскрываю зеркальце и, уткнувшись в него, тщетно пытаюсь ровно нанести помаду.

Губы дергаются. Расставаться с этим парнем сложно.

Мы еще рядом, но душа уже разрывается от предстоящей разлуки. У меня нет повода попросить о встрече — так он быстрее одумается и отвалит в свое прекрасное далеко. Промокнув помаду салфеткой, выжидающе смотрю на него, но в его глазах опять читается невыносимая боль.

— Вообще-то… Мне тоже нужно уладить пару вопросов с дипломной и появиться на работе… — Тимур возвышается надо мной, разглядывает, будто видит впервые, на щеках пятнами проступает румянец. — Но… ты должна знать, что я благодарен. Мне никогда и ни с кем не было так… хорошо. Давай встретимся вечером. Пожалуйста… — он склоняется ниже и жарко шепчет в ухо: — У меня еще много скиллов и идей. Давай опробуем. Если тебе понравится, я буду счастлив, Май…

Его намек понятен, будоражит и вызывает резкое головокружение, но я поспешно отхожу на безопасное расстояние. И вдруг проделываю самый нелогичный и рискованный поступок в своей никчемной жизни: снимаю с крючка еще один комплект ключей — им во время приездов с инспекцией пользуется мама — и опускаю в его теплую ладонь.

Единственный человек, которому я много лет назад доверилась настолько же безоглядно, не оправдал надежд, но я снова проверяю судьбу на прочность. И загадываю: на сей раз все сложится по-другому.

— Вот. Приходи в любое время. Только, ради бога, осторожнее — сделай так, чтобы соседи не увидели… — Тимур прячет связку в карман, настигает меня у обувной полки и быстро целует. Ворох эмоций взвивается в груди, но он надежно поддерживает мои локти, предотвращая падение.

Выглядываю за дверь, прислушиваюсь к звукам, доносящимся из квартир, убедившись в безопасности маневра, выпроваживаю Тимура на площадку. Выждав десять минут, выхожу следом, шагаю в заботливо распахнувший створки лифт и, по разбитому асфальту и листьям одуванчиков, ковыляю к остановке.

Тимур ждет за углом — увязывается за мной, вдохновенно несет какую-то чушь, но не заявляет на меня прав. И в автобусе держится отстраненно — садится рядом, разматывает наушники и, уставившись в пол, весьма правдоподобно изображает незнакомца.

Но плечи и бедра прижаты друг к другу, а невидимые узы оплетают сердца. После хорошего секса и множества правильных искренних слов тело настроено на его тело, душа — на его душу.

За окном мелькает почти летний город — пыльные обочины, беленые деревья и столбы, подстриженные кусты, редкие лавочки, густой лес, многоэтажки центра…

— Я тебя люблю! — Тихо произносит Тимур и, поднявшись, покидает салон на своей остановке.

— И я… тебя… — Одними губами шепчу ему вслед.

***

Обшарпанное фойе офисного здания гудит, как улей, у лифтов наблюдается столпотворение — в пресс-центре на шестом запланирован брифинг, участники боятся опоздать к началу мероприятия. Занимаю выгодную позицию, чтобы в числе первых прорваться в кабину, и краем глаза цепляюсь за синий костюм Олега — "недорыцарь" вертится у второго лифта, но, заметив меня, бледнеет, на высоком лбу проступают капли пота. Он озирается и мечется, как трусливый заяц, однако, не увидев поблизости Тимура, выпрямляется и поправляет пиджак. Меряет меня уничижительным взглядом, изображая, что оскорблен, озадачен и испытывает лишь омерзение к неблагодарной дуре вроде меня. Даже не садится со мной в один лифт — не царское дело.

Прикрываю ладонью рот, но не могу сдержать смех — хохочу в голос, и на меня косятся посторонние люди.

Снова везет — в контору успеваю задолго до прихода Натали, с грустью обозреваю кучу принесенных ею документов и, произнеся матерный заговор на работу, приступаю к разбору завалов.

Гудят кулеры, принтеры и ксероксы, шуршат бумаги, раздаются приглушенные голоса — отключаюсь от реальности и погружаюсь в цифры — чем быстрее освобожусь, тем быстрее увижу Тимура. Отвлекаюсь лишь раз — отправляю ему сообщение, что буду поздно, от него прилетает грустный смайлик, два ряда сердечек и обещание скрасить все лишения, которые я претерпеваю частично и из-за него.

Это так по-детски, но греет душу. С ним я напрочь забываю про свой возраст и чувствую себя девчонкой — влюбленной, восторженной, счастливой и глупой.

Но, ближе к обеду, даже сквозь возведенную стену сосредоточенности замечаю странное — коллеги-мужчины сворачивают на меня шеи, девушки с осуждением пялятся. Тайком оглядываю наряд — лифчик точно на месте, сжимает ребра под тонким голубым свитером, юбка прикрывает колени, на колготках нет стрелок. Теряюсь в догадках, вслушиваюсь в шепот, ветерком летающий по помещению…

Склонившись над соседним столом, моя тощая коллега, не заботясь о приватности, делится последними новостями с товаркой:

— Глянь-ка на Колесникову. У нее за ухом синяк?

— Дорогая, присмотрись… — ядовито щурится та. — Это засос. Говорят, у нее появился молодой ё*ырь. Школьник, или что-то около того… Олег Иванович видел их вчера после работы и был очень сильно удивлен!..

Я попала.

Скриплю зубами, карандаш оставляет на листке рваный след. В нашем офисе работают по большей части неудачники — скучные, заурядные и недалекие люди. Сама такая же — как тут не согласиться с высказываниями начальства о нас в том дурацком чатике. Впрочем, уважаемые боссы плавают в том же болотце.

За неимением иных развлечений, эта тема будет муссироваться еще долго — обрастать несуществующими подробностями, распухать, как нарыв, портить кровь. Ну что ж…

Олег решил играть грязно, и бес, разбуженный Тимуром, снова потирает кулаки. Теперь я не одна, и ни черта не боюсь.

Решение находится самой собой — в процессе подбивания итогов деятельности отдела.

Подавляя ехидную ухмылку, встаю и с первой партией никотинозависимых направляюсь к курилке. Стреляю у самого говорливого коллеги сигарету, но не прикуриваю — запах дыма кажется мерзким и вовсе не привлекает. Пользуясь повышенным интересом окружающих, невинно хлопаю глазами и как бы невзначай «накидываю на вентилятор»:

— Ребят, а вы, случаем, не в курсе?.. Говорят, у Олега Ивановича роман с Натальей Феликсовной. Мне в плановом рассказали, думала, может, и у нас кто-то что-то слышал…

Перед мощнейшей сенсацией меркнут все остальные — сиги едва не вылетают из открытых ртов, озадаченность на лицах сменяется азартом.

Остаток дня работники пристально следят за влюбленными голубками, и, находя малейшее подтверждение их связи, многозначительно переглядываются и со знанием дела кивают.

А я с некоторой тоской понимаю, что часть моей жизни длиной в два года окончательно ушла в небытие. Никаких сожалений — ненужные планы, несбывшиеся надежды, невыплаканные слезы, невысказанные обиды превратились в пыль и рассеялись в пыльном офисном воздухе.

Тело болит, будто по нему проехался каток — болят даже мышцы, о существовании которых я доселе не подозревала. Пожалуй, если Тимур продолжит в том же темпе, я не переживу сегодняшнюю ночь.

Но дофамин творит чудеса — дискомфорт перекрывает невыносимая легкость, в душе искрится эйфория, крепнут спокойствие и уверенность.

Дома ждет любимый человек — самый красивый, самый надежный, самый теплый. Он подаст руку, если упаду. Прикроет от любой напасти. Разрулит проблемы. Разложит по полочкам сомнения и развеет тяжкие мысли.

Улыбаюсь во все тридцать два зуба и удовлетворенно потягиваюсь — я наконец понимаю, что такое не быть одинокой. И больше не хочу прятаться и притворяться.

***

25

25

Я постепенно отхожу от нескончаемого вязкого кошмара, именуемого одиночеством. Все, что происходило со мной раньше, не было жизнью — скорее ее затянувшимся ожиданием.

Однако и настоящее кажется сном.

Слишком уж оно идеально. Слишком, до боли, приятно и правильно…

Июнь близится к завершению, предвечерний город, разморенный жарой, довольно урчит моторами авто и перемигивается огнями светофоров и фар. Сидя на одном из балконных стульев «для неудачников», потягиваю горячий кофе из огромной кружки и смотрю вниз — скоро Тимур покинет свой ненавистный «человейник», обойдет ржавый забор и покажется на тротуаре с противоположной стороны оживленной улицы.

От странной тревоги дрожат пальцы, но я отгоняю дурные мысли.

Мать Тимура в отъезде.

Пустяковое дело — забрать из квартиры костюм для предстоящей защиты диплома.

Через полчаса он вернется ко мне, и лучшее лето в веренице бесконечных, посвященных работе лет, продолжит неспешный ход…

Завтра ответственный день — если все пройдет хорошо, Тимур обзаведется еще одним документом, подтверждающим взросление, сменит социальный статус, и очередной пунктик в моей голове самоликвидируется — он окончательно станет самодостаточным и взрослым.

Но тревога растет, я уже не нахожу себе места — ерзаю на стуле, глушу густой кофе и морщусь от странного привкуса. Безотчетная грусть валуном давит на грудь, несвойственная мне сентиментальность буквально разрывает душу.

— Угомонись. Все нормально! — уговариваю себя, постукивая ногтями по пластику подоконника и глубоко дышу.

Примерно за две недели Тимур начал усиленно готовиться к экзаменам — по несколько часов умучивал свой разбитый ноутбук, обложившись тетрадками, сидел на нашем диване, и тихое монотонное бормотание сопровождало меня во время готовки ужинов.

— Я экономист, а не технарь. Я ни хрена не понимаю! — не выдержав, однажды взмолилась я, но он лишь отмахнулся:

— Не вникай… — и внезапно проговорился: — Я дико боюсь. От меня тут слегка требуют диплома с отличием. Преподы, мать. Многочисленная родня…

Тогда я впервые задумалась над очевидной вещью — возможно, Тимуру приходится ничуть не легче, чем мне в свое время. И госэкзамен по ненужной специальности, сданный в итоге на высший балл — ровно то же, через что проходила и я.

Мы похожи намного больше, чем я могла предположить поначалу.

Но Тимур сейчас в том возрасте, когда еще можно все исправить — вырваться из-под опеки и выстроить рамки. Именно этим он и занимается — демонстративно не бывая дома, сводя к минимуму общение с матерью, наведываясь, когда ее нет. Официальная версия, озвученная родне, гласит: «Живу с девушкой», и любые разговоры на эту тему им мгновенно пресекаются. Судя по всему, ситуация устраивает его маму, но будет ли все так однозначно, когда она узнает, сколько мне лет…

Отставляю пудовую кружку и тяжело вздыхаю.

Зато моя мать больше месяца не звонит.

Молю всех богов, чтобы она вообще забыла обо мне. Поддерживаю связь с соседями по даче и знаю: у нее все окей — посадила орхидеи, сняла первый урожай огурцов особого сорта и закончила ремонт. Не болеет и не нуждается в помощи, а ее советы в амурных вопросах требуются мне в последнюю очередь.

Расправляю плечи и, откинувшись на скрипучую спинку, потягиваюсь до разноцветных звездочек перед глазами.

Завтра начинается мой отпуск — выстраданный, заслуженный, и, как ни странно, безропотно подписанный Натали.

…А что касается Олега… После волны слухов он как-то разом утратил авторитет у подчиненных. Над ним в открытую подтрунивают менеджеры и замы других отделов, а его интрижка с Натальей Феликсовной обросла такими подробностями, что временами даже я осознаю вину и бросаюсь опровергать чересчур дикие домыслы.

Теперь недорыцарь не смотрит в мою сторону. Даже поручения по работе передает через третьих лиц.

Яростные обсуждения моей персоны тоже не утихают — коллеги беспардонно лезут в зону комфорта, пристают с издевательскими вопросами, выдавливают кривые улыбочки.

Но наставления Тимура не прошли даром — остроумно отшучиваюсь и делаю вид, что мне все равно, огрызаюсь и спорю с Натали, настаиваю на своем и не поддаюсь — именно так и надо было жить.

Робкие попытки сменить работу наконец вылились в конкретные действия — я разослала резюме на десятки вакансий, ходила на парусобеседований, но мне так и не перезвонили.

«К сожалению, вы в любой момент можете выйти замуж, потом попроситесь в декретный отпуск…»

Пожалуй, еще ни один отказ не вселял в меня столько уверенности в себе. Хотя в обычных обстоятельствах надолго бы подкосил.

Как только Тимур перебрался ко мне, стало легче — даже в бытовых мелочах. Посредством всезнающего Гугла он устранил вечно напоминавший о себе засор на кухне, с точностью маньяка-перфекциониста развесил на стенах фотографии, до этого пылившиеся на полках, разобрался со старым хрипящим радио и глючным ноутбуком.

В квартире воцарился идеальный порядок. И уют — никогда раньше я не стремилась поскорее оказаться дома, зато теперь спешу сюда на всех парах.

Почти каждый вечер Тимур ждет перед офисным зданием — молча забирает сумку, вешает на плечо по соседству с потертым рюкзаком, и крепко берет меня за руку. И коллеги, сворачивая шеи, шарят по нашим спинам тяжелыми взглядами.

Мы ходим в музеи, где долго и с упоением любуемся произведениями великих художников. Покупаем билеты на сеансы артхаусного кино и, с одним на двоих ведром карамельного попкорна, сидим в темноте пустых кинозалов. По субботам выезжаем на костер, где Тимур отдувается за всех — срывая голос, поет свои и чужие песни, и волшебство витает в густом ночном воздухе над поляной.

Впервые за десять лет я побывала на концерте панк-группы — Тимур надежной стеной стоял за спиной, оберегая от возможных проблем, а я грелась в его тепле и ощущала всю фатальность происходящего. Я завишу от него — морально и физически. Душа настроена на его душу, тело — на его тело.

И страхи никуда не ушли, все так же имеют надо мной силу — на вечерних пробежках по району, в утреннем транспорте и в сквере после работы меня частенько одолевает желание уменьшиться до размеров атома, исчезнуть, малодушно сбежать — лишь бы стряхнуть с кожи липкие пристальные взгляды любопытных посторонних.

— Расслабься ты, Май. Пусть пялятся. Может, мы — единственное развлечение в их жизни, — Тимур переплетает наши пальцы. Обнимает. Отводит домой. Отвлекает от метаний долгими разговорами по душам, сводящими с ума поцелуями, нежным или страстным сексом. И не позволяет свернуть с выбранного пути.

Пожалуй, можно признать — наедине между нами не существует возрастных различий. Скорее наоборот — это Тимур способен многому меня научить. Непостижимым образом он ориентируется в жизни лучше, несмотря на то, что я была непосредственным свидетелем некоторых событий, а он, в силу возраста, не мог помнить о них или знать. Он лучше разбирается в людях. Я забываюсь, доверяю, чувствую себя слабой маленькой девочкой, а он заботится обо мне и принимает решения за двоих.

Но иногда я внимательно рассматриваю его, увлеченного каким-либо интересным занятием, любуюсь обжигающе красивой внешностью, подтянутым телом, стильными шмотками, сидящими на нем, как на модели… немею, пропадаю и забываю дышать. А в мозгу ослепительной молнией вспыхивает понимание.

Он слишком молод…

Прекрасная утопия, накрывшая нас, рано или поздно растает, как последний снег под апрельским солнцем. Наш роман, замешанный на зависимости, бешеном сексе и страхе неизвестности, не протянет долго.

В груди ледяной водой разливается паника. Однажды я снова проснусь. И похмелье будет тяжелым.

***

26

26

Погрязнув в грустных, приправленных предчувствиями мыслях, я не заметила, как Тимур вернулся — в замке поворачивается ключ, в прихожей загорается желтая лампочка. Прикрываю раму, спешу навстречу, пялюсь на него, как на призрака, и с облегчением вздыхаю:

— Ты долго. Неужели мама приехала?

— Нет… — он беззаботно улыбается, цепляет на золоченый крючок вешалку с костюмом в полиэтиленовом чехле и переводит дыхание. — Пойдем, побродим, Май? Там такая красота…

— Давай! — Охотно соглашаюсь. Поправляю шорты и топ, повязываю на талию толстовку, зашнуровываю кеды, и вот мы уже в обнимку едем в лифте, прислушиваясь к звукам за дверями соседей, выбегаем из подъезда и, свернув за угол, вразвалочку направляемся к полю за домами.

Мы часто гуляем здесь — медленно идем к недостижимой полосе горизонта, часами болтаем о повседневных вещах, милых мелочах и глобальных проблемах.

Мандраж отпускает, сорвавшиеся с катушек тревоги рассеиваются, как сигаретный дым. Не ко времени расшатались нервы, надо бы пропить курс успокоительных.

— У тебя все получится, слышишь, Тимур? Не переживай. Если не ты, то кто же заслуживает диплом с отличием? А потом… Это просто бумажка. Ты не собираешься связывать с той профессией жизнь!

Он кивает и, прищурившись, сосредоточенно смотрит вдаль.

— Я уже говорил: я хочу связать жизнь с тобой. Сразу после вручения гребаного диплома.

На сей раз в его голосе нет и намека на шутку, и я напрягаюсь.

— Сосредоточься на завтрашней защите, Тимур. Сейчас не лучшее время для принятия серьезных решений…

— Окей… — соглашается он. — Но я вернусь к этому разговору.

За теплотрассой, обмотанной блестящей фольгой, и поросшим вербой болотом на многие километры простирается бескрайний зеленый простор. Солнце опускается к горизонту, приобретая насыщенный кровавый оттенок, прохладный ветер с запахом прибитой дождем пыли путает волосы, уши закладывает непривычная умиротворяющая тишина.

— В сто сорок солнц закат пылал, в июль катилось лето… — мечтательно шепчет Тимур. Крепко держась за руки, мы бредем по высокой траве, болтаем на отвлеченные темы и смеемся, но страх холодным потом проступает на лбу и легкой тошнотой поднимается к горлу. Я не знаю, что со мной — мучительно вглядываюсь в безмятежные темные глаза Тимура, будто ищу в них подтверждение, что все будет хорошо. Хотя все и так хорошо!..

Хорошо настолько, что обостренные чувства не вмещаются в душе и проступают слезами на ресницах.

Внезапно Тимур останавливается, игриво спускает с моих плеч лямки топа и загадочно смотрит сверху вниз — как всегда, не могу прочитать его намерений, сердце екает, кровь приливает к щекам.

— Что ты делаешь? Не здесь…

— Почему нет? — он лукаво приподнимает бровь, но, усмехнувшись, отступает, достает из кармана джинсов смартфон и протирает пальцем экран. — Я просто… хочу тебя сфоткать.

Его фотоработы — наполненные парадоксами и неожиданными параллелями, скрытым смыслом, воздухом и светом, всегда завораживают. Он ни разу не предлагал мне побыть моделью, а я не настаивала, хотя, возможно, ощущала легкую досаду по этому поводу. Но сейчас протестую:

— Нет, Тимур. Ты с ума сошел?.. Я не в форме. Без макияжа. Видишь, какой ужас на голове…

— Посмотри на меня! — перебивает он, и я, увязнув в черном омуте горящих глаз, покорно затыкаюсь. Раздается щелчок фотокамеры.

— Я вернусь к нашему незаконченному разговору очень скоро, Май. Потому что ты — мой единственный смысл. Я люблю тебя.

Снова щелчок. От запахов летних цветов и духоты кружится голова.

— Спасибо тебе. За то, что не прошла мимо. За то, что поверила. Я не знал, что могу быть кому-то нужным просто так, потому что я — это я. Если ты согласишься, я каждый день, до самой смерти, буду говорить тебе спасибо.

От долгого пристального взгляда, убийственно искренних слов и вездесущего глазка камеры нет спасения — краснею, заправляю за уши растрепанные ветром волосы и чувствую себя абсолютно раздетой, обессиленной, с вывернутой наизнанку душой.

Он никогда не перестанет меня удивлять.

— Тимур, именно потому, что ты — это ты… все и стало возможным… — Наблюдаю за его длинными пальцами, порхающими над экраном, и внезапно улавливаю новую волну отчаяния, совершенно точно исходящую от него. — Я… не говорю тебе нет. Просто… дай время подумать!..

Он поднимает голову, молча рассматривает меня — в черных глазах последними закатными сполохами вспыхивают обожание, боль, тепло, тоска, сила, надежда и слабость, — и вдруг улыбается:

— Помнишь, ты тоже часто припирала меня к стенке вопросами, почему именно ты… — В мою ладонь опускается нагретый его рукой смартфон. — Кажется, теперь я смогу объяснить это на примере.

Справившись с учащенным дыханием, с любопытством заглядываю в экран и теряю дар речи — на фоне малинового неба, в лучах заходящего солнца стоит одинокий ангел. Бронзовая кожа, острые ключицы, длинная шея, приоткрытые губы, огромные встревоженные глаза. В ракурсе дело, или в таланте Тимура улавливать что-то мимолетное, невидимое, непостижимое, но девушка на фото невероятно красива. Красива настолько, что сжимается сердце.

«В. Моем. Сердце. Вечно. Май», — читаю название нового манифеста, и руки дрожат.

Как, как в здравом уме можно от него отказаться?..

— Об этой красоте я говорил… — быстро шепчет Тимур, смахивая с моего лица непослушную прядь. — Это ты. Я вижу тебя такой.

В солнечном сплетении что-то взрывается. Не в силах совладать с потоком слез, огромной признательностью, нежностью и любовью, отвожу глаза, возвращаю ему смартфон, сажусь на мягкую траву и прячу лицо за ладонями.

Все так невыносимо и пугающе просто. Когда он вернется к отложенному разговору, я соглашусь.

— Что с тобой? — Тимур опускается рядом, но я трясу головой и, сквозь накатившие рыдания, смеюсь:

— Ничего. Не обращай внимания. Просто ты знаешь толк в романтике… Ты пробьешь любую стену и добьешься своего. Ты точно инопланетянин, Тимур…

Всхлипываю и дрожу, выуживаю из кармана свой смартфон и навожу камеру на его безмятежное лицо. Делаю серию кадров, выбираю самый лучший и устанавливаю на заставку.

Чтобы видеть в минуты отчаяния. Просить совета. Мысленно говорить с ним.

Стремительно сгущается ночь, с болота тянет сыростью, простор за нашими спинами превратился в километры черной пустоты. Меня снова передергивает от предчувствий. В последние дни я странная — интуиция обострена до предела, эмоции то взлетают к облакам, то ухают вниз, ввергая в настоящую преисподнюю, глаза постоянно на мокром месте.

Тимур обвивает рукой мою талию и, глядя в темно-синее бархатное небо, вдруг озвучивает весьма странную идею:

— Давай съездим к твоей маме? Пора знакомиться.

— Я же говорила: она сложная. Не думаю, что… — с трудом собираю воедино разбредшиеся мысли, но Тимур перебивает:

— Не сложнее моей, поверь. Зря сомневаешься. Воспользуйся мной, шокируй… После такой выходки мать примет любой твой выбор. Я впрягусь в случае необходимости. Но ты и без меня можешь держать удар.

На миг воображаю вытянувшееся лицо мамы в момент знакомства с Тимуром, и его предложение внезапно становится крайне заманчивым. Отсутствие материнского одобрения — мой главный, глубинный, страх. Он поможет побороть и его. У нас есть шанс на будущее.

— Хорошо, — обнимаю его и уютно устраиваюсь на пахнущем солнцем плече. — Давай как-нибудь сделаем это.

Беспомощное зрение наконец привыкает к темноте и различает на небе россыпи звезд, невидимые в загазованной городской черте. Прирастаю дрожащим телом к горячему телу Тимура, вглядываюсь в их мерцающий слабый свет и качаюсь на волнах абсолютного счастья.

Провожу ладонью по ежику его бритого затылка, запускаю пальцы в густые волосы на макушке, подаюсь вперед, и, в кромешной темноте, по дыханию нахожу губами его губы.

Он — мой единственный смысл. Я люблю его…

***

Щебетание утренних птиц, шорохи и тихие шаги нарушают спокойный сон — распахиваю глаза, и яркий солнечный свет заставляет на миг зажмуриться.

— Доброе утро, Май! Я готов. Иду сдаваться. — Сногсшибательный красавец в строгом черном костюме склоняется надо мной, целует в лоб и кончик носа, и криво ухмыляется: — Хотя… Может, ну его на…

Смеюсь, отбиваюсь от него и прикрываю лицо одеялом. Желаю удачи, обещаю весь день держать скрещенными пальцы, плетусь за ним в прихожую, висну на теплой шее…

Снова хочется плакать, а лучше — увязаться следом. Прямо в его футболке на голое тело заявиться в шарагу и устроить там фурор.

Мы долго и крепко обнимаемся, но обстоятельства все же вынуждают оторваться друг от друга. Подмигнув на прощание, Тимур рисует в воздухе сердечко, нахально улыбается и скрывается за дверью, а я, замерев в иррациональном ужасе, прислушиваюсь к его удаляющимся шагам.

И вздрагиваю от протяжной трели звонка — от неожиданности с губ срывается мат, а в глазах темнеет.

«…Видно, что-то забыл. И вернулся…» — выводит из оцепенения спасительная догадка.

Плохая примета.

Но я больше не верю в них.

Щелкнув замком, широко раскрываю дверь, и взгляд беспомощно мечется по бледному лицу молодой брюнетки — я вижу ее впервые, но она отчего-то кажется смутно знакомой.

— Чем могу помочь? — хриплю и вдруг давлюсь осознанием. Цепляюсь за прохладный металл дверной ручки и в ужасе жду ее дальнейших действий.

— Майя, да? — устало вздыхает она, снимая с плеча объемную сумку. — Ну, привет, «девушка». Вот я тебя и нашла.

***

27

27

Испуг вытесняется растерянностью и невыносимым стыдом — поганое чувство, будто я попалась на месте преступления, не дает вдохнуть. Не знаю, что сказать и что предпринять — язык прирос к нёбу, а мозг закоротило.

— Можно войти? — гостья бесцеремонно отодвигает меня с пути и, прямо в туфлях на высоченной шпильке, уверенно проходит на кухню. Садится на стул Тимура, на соседнем устраивает сумку, с пристрастием осматривается и останавливает на мне черный, как сама чернота, взгляд.

— Эльвира. — Представляется она, и, опознав ярко-зеленую футболку, висящую на мне мешком, бледнеет еще сильнее. — Вот, значит, как…

— М-может, чаю? — проявляю чудеса гостеприимства, и дама вдруг начинает истерически хохотать.

— Какой чай. Водка у тебя есть? — Она до предела взвинчена, на бледном лице проступают красные пятна. К пониманию мы не придем, да и странно было бы на него рассчитывать.

— Да, есть…

Водка, принесенная Олегом на 8 марта, запрятана в одном из шкафов, но я мгновенно забываю, в каком именно. Неловко хватаюсь за ручки, поочередно раскрываю створки, и Эльвира, вытянув шею, с места требовательно заглядывает в каждый из них.

Ее сходство с Тимуром поражает — разве что черты лица мягче, габариты намного скромнее, и вся ее хрупкая фигура облачена в дорогие эксклюзивные шмотки. Я никак не представляла наше знакомство, надеялась, что до него не дойдет, а если дойдет — Тимур без вселенских трагедий все разрулит. Он действительно мог это сделать, но разминулся с матерью на пару минут, и вся ответственность за разговор с ней внезапно легла на меня…

Наконец вожделенная бутылка находится.

Ставлю на стол стаканчик из бабушкиного чешского набора, на миг задумываюсь, стоит ли поставить второй, однако отказываюсь от заманчивой идеи напиться — нельзя предстать перед ней в еще более невыгодном свете. Хотя… куда уж хуже.

— Сядь! — приказывает она, сворачивает блестящую пробку, льет содержимое в стакан и опрокидывает в рот. — Я сейчас вкратце обрисую ситуацию. А ты, «девушка», молча выслушаешь.

Умом понимаю, что дамочка, заявившаяся в мой дом, ведет себя по-хамски и специально провоцирует на скандал, но послушно опускаюсь на край дивана. Возможно, я бы ответила. Если бы она не была мамой Тимура, а я — не чувствовала за собой вины.

— Горю желанием разорвать тебя собственными руками, но… Все мы взрослые люди. Так что я скажу тебе кое-что, а ты решай… — Эльвира с хищным интересом разглядывает меня — пялится на голые коленки, сцепленные в замок руки, на грудь под футболкой Тимура и ненакрашенное лицо. — Что ж… Может, бог не обделил тебя внешностью, но Тимочка — мой единственный ребенок.

Последнее слово бьет больнее оплеухи.

— Он не ребенок… — вырывается у меня, и она взвивается:

— Ему только в марте исполнилось девятнадцать, ты хоть понимаешь это, или совесть совсем атрофировалась?!

Рука с идеальным френчем и массивными золотыми кольцами протягивает мне смартфон, на заставке, на фоне зеленого моря, пальм и белой яхты, широченной улыбкой сияет худенький мальчик. Мне тяжело на него смотреть.

— Это Тима, пять лет назад, — она прячет смартфон в карман брендовых джинсов. — Ему тут четырнадцать. Тебе же тогда было явно больше, дорогая ты наша?

…Пять лет назад я так же, как и все последующие годы, работала в офисе, смотрела сериалы и справляла поминки по ушедшей юности. Выпивала по выходным с сомнительными ухажерами, ссорилась с матерью, выла от одиночества и курила по пачке в день.

Меня мутит, стыд разрастается до шока, однако я пытаюсь мыслить здраво.

Мы с Тимуром встретились не пять лет назад, а сейчас. Все не настолько уродливо, как его мать пытается обставить.

— Послушайте… это не то, что вы… — мямлю, но она перебивает:

— Не выкай мне. Терпеть не могу!.. — плеснув в стакан новую порцию водки, она одним глотком с ней разделывается и морщится. — Он дурак. Постоянно говорю ему об этом. С самого детства странный, не ведает, что творит. Мы и к психологам ходили, и к целителям… В третьем классе яблоки из школьного сада продавал, хотел почувствовать себя предпринимателем, проверить, насколько тяжел мой труд. В шестом — стянул из дома серебряные ложки и подарил бомжу на улице — якобы, тот сильнее нуждался. Схлестнулся с этими волосатыми из заброшенных домов, увлекся фотографией, стал писать пугающие стихи… Напивался, пытался повеситься, много раз сбегал из дома. Я делаю для него все, а он не принимает! Бессонные ночи, слезы, ужас от мыслей о его будущем — сколько я с ним намучилась!.. Хотя, ты не поймешь, у тебя нет детей.

Прикусываю губу и опускаю глаза.

Молча рассматриваю новенький маникюр, сделанный по случаю отпуска, вспоминаю наши планы смотаться на природу в компании Кира и его друзей, сменить обои и шторки в гостиной, сделать большую подборку моих старых снимков и разнообразить ими интерьер, но сорвавшиеся с цепи предчувствия подсказывают, что ничто из намеченного уже никогда не сбудется.

— Я вызывала полицию, просила помощи у общественников, у казаков. Этих придурков разогнали, развалины домов потихоньку сносят, Тима перестал туда мотаться. После переезда и вовсе вздохнула с облегчением — он начал общаться с ровесниками, нашел девочку… Я же была уверена, что он ошивается именно у нее! Он никогда мне не врал, но с тобой — начал. — Эльвира разражается потоками слез. — Приезжаю, а в почтовом ящике постановление о штрафе. Ищу ребят, те говорят, что он избил товарища из-за неосторожного слова в твой адрес. Превратился в изгоя, кидается на людей. Спросила, что за девушка запудрила ему мозги? А мальчишки ответили, что на его девушку ты как-то не тянешь… Вчера приперла его к стенке, но он на меня огрызнулся. На мать огрызнулся. Пришлось за ним проследить, соседок твоих поспрашивать. Что ты вообще делаешь? Зачем настраиваешь его против родной матери? Зачем толкаешь на конфликты? Как тебя носит земля?!

— Эльвира. Послушай меня… — вклиниваюсь в ее словесный поток. — Мне и в голову бы не пришло настраивать Тимура против родной матери и приятелей! Попробуй спокойно поговорить с ним, он объяснит! Может, стоит чуть больше ему доверять?

— Сколько тебе лет? — устало вздыхает она.

— Тридцать два.

— А мне — тридцать шесть! Тридцать шесть, твою мать! — она резко подается вперед и, чуть прищурившись, цедит сквозь зубы: — И он — мой сын. Что взять с этого дурака? Как представлю, что взрослая баба могла такое допустить, и мерзко становится. Мерзко от одного взгляда на тебя!

— Я не могу без него! Как же мне быть?.. — выкрикиваю в ответ, и вдруг осознаю, как глупо, по-идиотски, прозвучала эта фраза.

Мне тоже становится мерзко — до тошноты, к горлу подкатывает ком, и одуряющая слабость выступает на лбу каплями пота. Всего несколько часов назад я трахалась с девятнадцатилетним мальчишкой, а теперь сижу в его футболке и смею обижаться на неуважительное отношение его матери. Сюр.

— Ты нам не подходишь, — качает головой она. — Он у меня лучше всех. В следующем месяце подаст документы в университет, продолжит образование по специальности и устроится на нормальную работу — я ему неплохое местечко в министерстве подыскала. И девочку со временем найдем. Его возраста. И… его веры.

В висках разгорается боль, а в душе — злость. Я слишком хорошо знаю, каково это — быть родительским проектом с невозможностью сделать ни шага в сторону. И стремление Тимура к свободе теперь понимаю всей душой.

— Какой еще веры? — взываю к здравому смыслу его уже изрядно пьяной родительницы. — Он атеист. Он у тебя гений. Не губи его начинания…

— Моя семья не приняла его отца. Знаешь, как сложно мне пришлось в жизни? Если бы жила правильно, соблюдала приличия и слушала родителей, все могло быть по-другому. Тимур не повторит моих ошибок! — отрезает она. — Отпусти его. Сколько еще он тебе должен?

— Чего? — Замираю, как громом пораженная. — Откуда ты…

— Друзья рассказали, что он встрял куда-то, а ты откупилась. И теперь заставляешь его отрабатывать…

— Да что за бред? — выдыхаю я, но мать Тимура словно не слышит.

— Я прямо сейчас отдам. Сколько? Сто? Двести? Я дам тебе пятьсот.

Ее холеная рука лезет в сумку, и на стол опускается пачка оранжевых, перетянутых резинкой банкнот.

Внезапно до меня доходит — она здесь, и идет на крайние меры только потому, что накануне Тимур не поддался ее шантажу.

Стараюсь выдержать черный пронзительный взгляд и сбавляю тон:

— Эльвира. Забери деньги, слышишь? Он сам все решит! Перестань думать за него, иначе испортишь ему жизнь.

— Жизнь ему портишь ты, — она усмехается и барабанит ногтями по столешнице. — Я тебя никогда не приму. А его — прокляну. Выбирай. Твой нездоровый эгоизм стоит его счастья?

Боль пульсирует в висках. Лицо немеет. Глаза жжет.

Она давит и давит — на совесть, на жалость, на разницу в возрасте. На мои страхи и слабости, и я не могу сладить с ней. Никогда не смогла бы…

— А если Тимур узнает об этом, что будешь делать? — тихо задаю свой главный вопрос.

— Не твоя забота! Когда-нибудь он поумнеет, придет в себя и скажет мне спасибо. Тебе нет места в его жизни. Я его тебе не отдам!.. — она судорожно наполняет стакан, выпивает, стирает пальцами черные слезы и, уставившись на меня, в отчаянии шепчет: — Если правда любишь, шлюха бесстыжая, сделай так, чтобы он никогда тебя не простил! Чтобы не мог без злости о тебе думать. Чтобы ненавидел всей душой! Я… еще заплачу, Майя, только… не забирай у него юность!

Все сказанные ею слова настигают меня только сейчас, и режут мучительнее тупого ножа. Она искренне переживает за его будущее, в котором я лишняя…

И сомнения, точившие душу на протяжении двух месяцев, превращаются в уверенность.

Что представлял из себя наш роман? Его настойчивость и мое отчаяние.

Его желание и мое одиночество. Его любовь и мои фобии.

Я не сделала для Тимура ничего хорошего, только беру и беру.

Он с легкостью найдет себе девушку — стоит щелкнуть пальцами, и прибежит любая: юная, красивая, добрая, бескорыстная, а что я? Потрепанное жизнью ничтожество, которое будет тянуть его на дно, ежесекундно ожидая предательства и разрыва.

У меня нет ни единого аргумента против. Я даже помышлять о них не могу.

Сколько раз в жизни мне приходилось отказываться от желаемого ради блага других? Потому, что так надо. Потому, что так будет лучше. Потому, что здравый смысл превыше всего…

Даже если я люблю его до остановки сердца, в моем возрасте уже нельзя идти на поводу у чувств.

— Я поняла тебя. Дай мне пару минут… — киваю и медленно встаю с дивана. Ничего перед собой не видя, по стеночке иду в комнату, вырываю из потрепанной тетрадки двойной листок и, давясь слезами, размашисто пишу поперек клеток: «Тимур, я устала. Такие отношения мне не подходят. Ты заходишь слишком далеко, я не могу сказать тебе да. Прости. Давай не будем отнимать друг у друга время».

Растерянно оглядываю притихшую мебель и предметы. Вещей Тимура тут почти нет — джинсы и толстовка, аккуратно сложенные на стуле, ноутбук и стопка конспектов, ручка и потертый рюкзак с белой «анархией» — вот и все.

Стаскиваю с себя теплую футболку, хранящую запах лета, и засовываю в его темное нутро. Туда же определяю записку и остальные вещи. Переодеваюсь в свои спортивные штаны и худи, выхожу в прихожую, протягиваю матери Тимура рюкзак и прошу без голоса:

— Держи. Скажи ему, что я сама принесла. Этого разговора не было.

— Как быстро мы поняли друг друга! — она перенимает его из моих рук, удовлетворенно усмехается, выходит за дверь и, цокая каблуками, скрывается в подъехавшем лифте.

Закрываюсь на два оборота замка, бреду на кухню, падаю на диван. Голова гудит — Эльвира не забрала чертовы деньги… Я не притрагиваюсь к ним, хотя они могли бы многое решить.

Щедро, до краев, наливаю себе водки, подношу стакан к губам, но резкий запах вызывает сильнейший приступ тошноты, и я отшвыриваю его. Пойло лужицей растекается по скатерти.

Прикрыв лицо ладонями, реву навзрыд.

Я бессильная мразь — предала Тимура — самого главного человека в своей жизни. Но каких поступков от себя ожидать, если эти отношения изначально были неправильными?.. И все, все вокруг считают именно так.

Комплект его ключей поблескивает на полочке в прихожей — он не взял его с собой, и слава богу.

Жаль, я не смогу разделить с ним праздник по поводу окончания ненавистного колледжа, как обещала. Не смогу принять его предложение быть вместе навсегда. Не смогу идти с ним по жизни рука об руку, видеть красоту в моменте, радоваться мелочам.

Он обязательно потребует объяснений, но никогда не узнает истинных причин. Я все прекращу — нельзя было заходить так далеко.

Нужно только прореветься, отдышаться, привести в порядок мысли. И вспомнить, каково это — просыпаться без него и заставлять себя жить.

Решение приходит молниеносно — электричка до дачного поселка через час. Поспешно собираю вещи, впопыхах натягиваю кеды. Отключаю телефон, спасаюсь бегством, но не чувствую под подошвами опоры.

Тревоги, завязавшиеся в тугой узел в районе желудка, вдруг взрываются леденящим кровь ужасом.

Таких, как он, больше нет.

Я никогда не смогу найти ему замену.

***

28

28

Пригородная электричка почти пуста, за пыльным окном мелькают знакомые пейзажи — тенистые березовые рощи, зеленые бескрайние поля, поселки и покинутые деревни. Раскалывается голова, стук колес отдается болью в желудке.

Я не плачу, хотя от горечи сводит скулы. Бодрюсь, стараюсь не думать о плохом… Однако скверное ощущение, что меня облили холодной вязкой грязью, накатывает волнами. Грязь стекает за шиворот, вызывая дрожь, омерзение и судорожное желание отмыться.

Слова Эльвиры настигают даже здесь — в десятках километров от города, изводят и жалят.

«На забирай у него юность…»

— Не заберу. — Горько усмехаюсь, хотя в пору в голос завыть. — И не собиралась.

Я всегда подспудно знала, что наши отношения ни к чему не приведут, но в один из моментов дала слабину, уступила напору, дару убеждения, незаурядной внешности Тимура и разучилась видеть в нем мальчика, а будущее замаячило так заманчиво.

Оглядываясь назад, я уже не понимаю, как не побоялась сблизиться с ним. Как рискнула вновь начать мечтать, как поверила, что вместе мы все преодолеем…

В реальности такого быть не могло — после разговора с Эльвирой истина открылась во всей очевидности.

Она напомнила мне мою мать — хваткую, резкую, убежденную в собственной правоте и непогрешимости, и я спасовала. Ее напор — такой знакомый — вызвал глубинный липкий страх и парализовал волю. Может, я должна была ответить, поспорить, дать обстоятельствам бой, но… как? Кто я такая?..

В мрачных шутках Тимура всегда была лишь доля шутки. Он одинок, не понят ближайшим окружением, но не сломлен. И со всем справится — настоит на своем, будет жить, как считает нужным, займется любимым делом, когда-нибудь обретет баланс и счастье… И все будет хорошо. Без меня.

Тогда почему, вспоминая его потрясающее умение в нужное время находить нужные слова, полный обожания и надежды взгляд, теплую улыбку, наши вечера и ночи, долгие разговоры и искренние обещания, я люто ненавижу себя за трусость?!

Должно быть, в эту минуту он стоит возле моей двери, не подозревая, какой выбор я сделала.

Душа заходится в немом крике, сердце исступленно колотится.

"Прости… — шепчу онемевшими губами и принимаюсь считать мелькающие снаружи деревья и столбы. — Нет, лучше не прощай."

Нельзя рассуждать о возможных шансах — их попросту нет.

Быстро стираю ладонью набежавшие слезы и разом припоминаю все, что напрягало, лишало покоя, мешало жить.

В нас же постоянно тыкали пальцами. Перемывали кости. Косились. Осуждали. Лезли с советами…

«Колесникова, между вами ведь огромная разница? Он хоть школу закончил?»

«У меня тоже был такой опыт. Но все быстро сошло на нет. Когда выяснилось, что этот сопляк на моей машине девочек-ровесниц по пабам катал…»

«Колесникова, а сколько ему будет, когда тебе исполнится пятьдесят?»

«Все так плохо, да, Майя? Неужели на примете больше совсем никого нет?..»

Я трясу головой и тихо матерюсь.

Какое бы решение не принял Тимур в дальнейшем, я не хочу, чтобы оно зависело от меня. Очень скоро природа возьмет свое — он найдет более подходящую девушку, полюбит ее и забудет обо мне.

Но в руках, вцепившихся в пластик сиденья, нет силы. А эмоции, выскочившие прямиком из ада, раздирают нутро.

Как же я буду существовать без его восхищенных темных глаз и умения идти по жизни, смеясь?.. Без его присутствия в каждой мысли, без теплых объятий?..

Протяжно вздыхаю и прикрываю веки.

Кто-то из нас должен быть мудрее.

Так нужно. Так правильно.

Покачнувшись, электричка останавливается на тихом, заросшем ивами полустанке. Выныриваю из отравленных безысходностью дум, опознаю местность, схватив пожитки, бегу к выходу и выпрыгиваю на перрон.

Над дачным поселком киселем растекся расплавленный жарой полдень — вездесущее солнце поливает светом палисадники, отражается от крыш и оконных стекол, пробирается сквозь ветви плодовых деревьев и рисует на траве причудливые узоры.

Несмотря на утренний кошмар, я стараюсь дышать полной грудью и подмечать красоту в мелочах. Если бы мы успели провернуть авантюру с приездом сюда, Тимур наверняка нашел бы множество отличных кадров, а я шагала гораздо увереннее…

Но реальность безрадостна. Ноги заплетаются, неприподъемный камень давит на плечи.

Мама определенно усугубит мою разбитость — обругает последними словами, не сразу пустит на порог, заставит почувствовать себя пустым местом, и я с радостью побуду боксерской грушей. Ибо заслужила… Да и… податься совершенно некуда.

Сражаюсь с щеколдой на калитке, вцепившись в лямки рюкзака, шаркаю по светлому гравию садовой дорожки, поднимаюсь на крыльцо и нажимаю на пуговицу звонка. Рассматриваю кеды, определяюсь с уровнем ужаса в душе, прислушиваюсь и звукам в прихожей и, потупившись, смиренно жду. Я на два месяца выпала из привычной жизни и почти не вспоминала о маме. Сейчас она легко и быстро восстановит статус-кво.

Дверь бесшумно распахивается.

— А, это ты… вспомни, как говорится… — Мама не собирается скандалить и гнать меня взашей, и я с облегчением выдыхаю:

— Привет.

Как на поводке, плетусь за ней в глубины дома, по пути прячу в угол рюкзак, меняю кеды на тапочки, осматриваюсь.

Залитые солнцем комнаты окончательно преобразились — ремонт завершен, больше ничто не напоминает о прошлом, о детстве, о папе… Остается лишь позавидовать маминой выдержке и умению бесследно вычеркивать из жизни людей. Но сожалений нет — в эфире лишь тишина и пощелкивание радиоволн.

Родители не научили меня их любить. Вот так все просто и страшно.

Мать передает мне старую потрепанную футболку и спортивные штаны и, прислонившись к косяку, с пристрастием наблюдает, как я переодеваюсь.

— Что-то ты раздалась, Майя. Лифчик явно жмет! — ее критика вынуждает отвернуться и стиснуть зубы. — Будем заниматься скандинавской ходьбой. Ты надолго?

— Еще не решила… — отвечаю выдрессированным дружелюбным тоном. — Но, вообще-то, у меня двухнедельный отпуск.

— Две недели я тебя не вынесу… — припечатывает мама, и тут же смягчается: — Так и быть, оставайся на пару дней.

Она проводит меня на кухню, открывает холодильник, зажигает газ под кастрюлей и, вручив столовые приборы, садится напротив. Без умолку нагружает ненужной информацией — о соседях, об орхидеях, о новом рецепте диетического салата, о планах наведаться в город и остановиться в моей норе.

Прежде разговор обязательно бы скатился к упрекам — если бы не мой промах десятилетней давности, однокомнатная квартира была бы заменена двушкой, и ей не пришлось бы меня стеснять… Однако этого не происходит.

Под нос опускается тарелка с картофельным пюре и сосиской, но есть я не хочу — слишком расстроена и раздестроена.

Мать подпирает кулаком подбородок, с показным интересом расспрашивает о делах, но я не ведусь на елейные речи — такое ее поведение по-обыкновению не сулит ничего хорошего. Киваю, отвечаю односложно и, подобравшись, с содроганием ожидаю, когда она все же раскроет карты.

— Вся душа изболелась. Ну как же ты умудрилась упустить Олега?.. — шоу наконец начинается, и я опускаю больную голову. Тема недорыцаря настолько неактуальна, что становится смешно.

— Мам, ты же знаешь: у него есть другая. Все это время была…

— Да уж, ты бы ни при каких раскладах не смогла его отбить. Потому что дура набитая… — ковыряю вилкой пюре и молчу; мать вздыхает: — Вот что, Майя. К Филимоновой приехал погостить сын. Дима. Она давно собиралась наведаться, посмотреть на сад и ремонт, пригласим и Димочку. Сейчас позвоню ей. Мясо в холодильнике, достань и замаринуй. Поторопись, что застыла, как неживая?

Откладываю вилку и не могу вымолвить ни слова — жизнь только что проехалась по мне катком, мама не может не видеть этого, но ей все равно.

Всем, кроме одного человека, давно на меня наплевать, но о нем больше нельзя даже думать.

Я слишком устала — от слабости дрожат руки и темнеет в глазах. Единственное, чего желаю — запереться в своей комнате для отшельников, завалиться в кровать, и, завернувшись в холодное отсыревшее одеяло, уснуть, но, вместо этого, как робот выполняю все команды матери.

"…Подай. Принеси. Ну кто так режет лук?.. Опозоришься и перед Димой…"

Ломая установки и блоки, мысли упрямо стремятся к Тимуру — я скучаю, умираю от ужаса, страдаю буквально физически. Подальше убираю телефон с его портретом на заставке, и, чтобы оттянуть неизбежное, считаю до ста. Сто раз до ста, снова, и снова…

Разговор с Тимуром рано или поздно состоится, но мне нужно время — чтобы прийти в норму, собраться, придумать стройную версию событий и безукоризненно сыграть сцену расставания с ним.

***

29

29

Последние десять лет я пережидаю проблемы, засунув голову поглубже в песок. Самый действенный способ, иного — более подходящего — так и не нашла, а без Тимура верить в себя уже не получается.

Вот и сейчас, в сотый раз убедившись, что телефон отключен, поспешно прячу его в рюкзак, будто тот способен явить Тимура и заставить меня объяснять свой внезапный отъезд, и, накинув старую олимпийку, выхожу в сад.

С реки тянет стоячей водой и прохладой, удлинившиеся тени яблонь навевают тоску и снова оживляют в душе первобытный ужас.

«…Что мне делать?..»

Прогоняю наваждение, вооружившись ножом и разделочной доской, встаю у стола под навесом и принимаюсь за нарезку лимонов.

В голове нет ни одной здравой мысли, нет даже зачатков плана на ближайшее будущее — знаю только, что должна ударить Тимура под дых, внезапно и больно, так, чтобы он не оправился. И чтобы впредь не захотел иметь со мной ничего общего.

Лимон истекает едкой прозрачной кровью, нож выскальзывает из рук и со звоном падает на бетонную плитку веранды.

Мама, засыпающая в мангал угли, с пристрастием наблюдает, как я, приняв неловкую позу, всеми способами пытаюсь его достать.

Моя никчемная жизнь — затянувшийся экзамен, который я никак не сдам.

— Прости, нечаянно… — счищаю с лезвия налипшие соринки и предусмотрительно извиняюсь, однако мама только загадочно улыбается:

— Хорошая примета. Нож упал, значит, в гости придет мужчина.

Поднимаюсь, отряхиваю колени, прислушиваюсь к себе и ясно осознаю: мне сейчас не до новых знакомств.

— Мам, ты вполне неплохо живешь одна. Может, и для меня это вариант? Как-нибудь да справлюсь?..

— Не умничай! — резко обрывает она. Сеанс неслыханной доброты окончен. — Ты пустоголовая. Как собираешься выживать, когда меня не станет? Свяжешься с очередным дебилом и по миру пойдешь?

— А ты уверена, что Дима этот — не дебил?..

Мама вздрагивает и бледнеет от гнева.

— Я видела его. Такой красавец!.. Образованный, воспитанный… Состоятельный. Переспи с ним, залети, но только удержи! — она прожигает меня полным досады и разочарования взглядом. — Если упустишь — ты мне не дочь. Окончательно!

Сдуваю со лба надоедливую прядь, вытираю руки об олимпийку и ухожу к забору. Облокотившись на калитку, усиленно жую мятную жвачку и обозреваю предзакатные дали — родные привычные виды полей и огородов, отсеченные от неба полоской синего леса.

Стараюсь отключиться от ужасающей несправедливости маминых слов и от зазеркальной, волшебной и светлой реальности, оставленной мною в городе. Загасить пылающую огнем злость и жить текущим моментом.

Летний вечер опускается на поселок, где-то растерянно кукует кукушка и хрипит старое радио, полинявшее небо розовеет с одного края, уши закладывает тишина.

— В сто сорок солнц закат пылал, в июль катилось лето… — декламирую тихонько, и порыв сделать пару снимков и отправить их Тимуру на миг согревает сердце. Он бы оценил такую красоту. Выдал что-нибудь лаконичное и прекрасное, улыбнулся и вернул мне желание жить и мечтать.

В груди кипятком разливается ощущение конца света, не отличимое от того, что чувствуют девочки-подростки, отпускающие болезненную первую любовь.

Если бы я была юной — принялась реветь навзрыд, жалеть себя и проклинать судьбу. Но в памяти до сих пор стоит злосчастная фотография смеющегося мальчика на фоне моря и пальм, и лицо Эльвиры, перекошенное ненавистью, омерзением и мольбой.

Все справедливо. Сейчас все именно так, как должно быть.

А дурные предчувствия, слезливость и дискомфорт от впившихся в ребра косточек лифчика — гребаный ПМС, через неделю он закончится, и эмоции схлынут.

Я соберусь, соберу себя по кусочкам.

Хватит быть жалкой, идти на поводу у желаний, фатально ошибаться, раскаиваться и позволять вытирать о себя ноги. Хватит страдать.

Я взгляну в ненормальные глаза Тимура и любыми способами донесу до него истинный расклад: у нас разные пути. В его жизни мне нет места.

Я старше, я смогу.

Он сам научил меня не извиняться и не сомневаться.

Странное воодушевление разрядом тока проходится по конечностям.

Да, мне позарез нужно познакомиться с Димой. Если он хоть на сотую долю соответствует маминым россказням о нем, я точно сумею наступить на горло собственной дурацкой песенке…

***

Наконец у калитки раздаются неторопливые шаги и шуршание гравия, Филимоновы — дама неопределенного возраста и высокий молодой мужчина — входят в сад. Завидев меня, гость демонстрирует не в меру широкую улыбку и без стеснения пялится. Прямо на грудь.

Подбираюсь и прикусываю губу — этот кадр совершенно точно осведомлен об истинной причине приглашения на барбекю. Балаган, срежиссированный мамой, едва начался, но уже до зубовного скрежета бесит.

— Дмитрий, — представляется он, чуть дольше, чем следовало бы, пожимая мою руку, и я киваю. Я в своем репертуаре — увлеченно выискиваю в пришельце недостатки, и с удовлетворением подмечаю седину в аккуратно подстриженной бороде и залысины, тщательно скрываемые челкой.

Переглянувшись, мамаши сажают нас рядом, занимают садовые стулья у противоположного конца стола и наперебой трещат о том, как рады встрече.

Мама без устали нахваливает глупую дочь — как торговец, которому во что бы то ни стало нужно сбыть залежалый товар, Дима деликатно кивает, пространно отвечает на ее вопросы, снова окидывает меня оценивающим взглядом, и в нем вспыхивает явный интерес.

Возникает срочное желание выпить холодной воды и умыться, но я, отринув сомнения, тоже тайком рассматриваю его.

Да, он красавчик — гордый профиль, улыбка, обнаруживающая ряд жемчужно-белых зубов, свитер и джинсы дорогого бренда, часы на запястье поблескивают золотом.

Он приятный собеседник, но выбирает темы, которые меня не цепляют. Наливает себе и мне кофе из принесенной мамой турки, но щедрой рукой отправляет в черные глубины аж четыре ложки сахара…

От тяжелого запаха незнакомого парфюма в желудке вырастает ком. Не хватает воздуха — летняя духота и безысходность загнанной в тупик мыши дают о себе знать.

Я опять не там и не с теми. А Тимур, вероятно, не находит себе места…

В мангале трещит огонь, в неверном свете лампочки трепещут белые мотыльки и в смертельном танце льнут к мутному стеклу плафона.

— Рад знакомству, Майя. Жаль, что возникли срочные дела и придется завтра уехать… — До меня не сразу доходит, что вкрадчивый голос обращается ко мне.

— Э… Взаимно, — лепечу, и мама, ожесточенно грохнув чашкой по столешнице, одаривает Диму лучезарной, сводящей скулы улыбкой:

— Какое совпадение, Димочка. Майя тоже завтра возвращается в город. Ты же на авто. Поезжайте вместе, дети!..

От стыда противно сосет под ложечкой, но такая подстава в ее исполнении вполне ожидаема и привычна.

— Конечно! — с готовностью кивает Дима. Киваю и я. Все весело смеются.

Огонь в мангале, в последний раз лизнув раскаленные стенки, медленно угасает, рыжими сполохами перемигиваются едва живые угли. Мама вручает мне решетку с резными ручками и кастрюлю с замаринованным мясом и, под каким-то дурацким предлогом, уводит соседку в глубину сада.

— Могу помочь! — Внезапно Дима вырастает слишком близко, но я проворно отбегаю в сторону и отшучиваюсь:

— Я испокон веков отвечаю за барбекю, доверься мне.

Он не настаивает — снова садится на скамейку, пускается в многословные рассуждения о жизни, а потом, глядя, как я мужественно сражаюсь с шипящими прожаренными кусками, заводит лекцию о нездоровой пище и вреде красного мяса:

— Долго не выводится из организма, провоцирует рост раковых клеток. А приготовленное вот так — опасно вдвойне. Сплошные канцерогены. Хуже только фастфуд…

— Надо же… А я люблю шашлыки. Но сейчас с удовольствием поела бы рамен.

Обильная слюна наполняет рот, и я икаю.

Дима недоуменно пялится, стараясь скрыть замешательство, заговаривает о спорте и погоде, но я все равно не могу изобразить заинтересованность. От чудовищной неловкости мутит.

У него странные, до оскомины скучные увлечения, безупречные манеры… Он настолько правильный, что, скорее всего, трахается только в миссионерской позе. Наверняка имеет за плечами неудачные отношения — приехал к матушке подлечить душевные раны. А еще этот холеный мужик привык ко вниманию и ждет, что я буду ухаживать за ним — передавать соль, двигать поближе тарелки, предугадывать желания.

Снова чувствую себя глупой девчонкой рядом с настоящий хрестоматийным взрослым, а мысли улетают к Тимуру. Между нами не было пропасти. Он понимал меня без слов, во всем помогал, набрасывал на плечи толстовку, когда я мерзла, уводил разговор в другое русло, едва тема начинала напрягать…

Ужас отдается гулом в ушах.

«Забудь. Забудь, не надо было поддаваться. Живи, как умеешь, не лишай его будущего».

Отковыриваю с мизинца новенькое покрытие — с кровью, с кусками ногтя — и выбрасываю в траву.

— Майя, все в порядке? — интересуется Дима, и я, включив дежурную улыбку, неистово киваю.

— В полном.

— Предлагаю завтра прогуляться по набережной. Там есть замечательный ресторан экологической еды. Увидишь разницу. Посидим, пообщаемся.

— Отлично. Давай. В семь я совершенно свободна.

Хватаюсь за предложение, как за спасительную соломинку — мною движет животный страх одиночества, однако и бездна открывшихся возможностей еще никогда не была столь заманчивой.

Мама права.

С ним можно, не шифруясь, появляться на людях. Его присутствие избавит меня от офисных сплетен, глухой злобы Олега, тупых советов Олечки Снегиревой, и от… невыносимой любви Тимура.

Озарение настигает так внезапно, что слабеют колени.

Я воспользуюсь Димой — вцеплюсь мертвой хваткой и ни за что не отпущу. Если жизнь не дает мне возможности быть счастливой, я приму ее правила. Буду такой, какой меня хотят видеть.

***

Гости уходят ближе к полуночи. Мама сияет как новогодняя елка, пристает с расспросами, делится секретами обольщения, поучает, но я молча убираю посуду в раковину и ухожу в комнату в пристрое.

Не включая свет, нашариваю в рюкзаке телефон, прямо в одежде влезаю на кровать и заворачиваюсь в холодное одеяло.

Под потолком назойливо звенят комары, влажный ветер, влетая в открытую форточку, приносит на прозрачных крыльях шум яблоневых ветвей и обрывки собачьего лая.

Здесь неуютно. Здесь так погано, что хочется завыть на бледную луну, выглядывающую из-за черной крыши.

Предавать Тимура — тот еще ад, но не объясниться сейчас — значит, расписаться в собственном бессилии и страхе.

Господи, что я за баба, если не могу отшить какого-то сопливого мальчишку?!.

Прижимаюсь к стене, и кровать разражается воплем столетних пружин. С трудом включаю смартфон — руки дрожат, — и, прищурившись, смотрю в нестерпимо яркий экран с обжигающим, выворачивающим наизнанку взглядом Тимура. Пара сотен пропущенных звонков от него. Директ перегружен сообщениями.

«Май. Что с тобой?»

«Ты где?»

«Как это понимать?»

Я набираю первой и, прерывисто вздыхая, вслушиваюсь у гудки. После пятого в трубке раздается до дрожи родной голос.

— Ха. Ну привет, дорогая-хорошая… — Тимур странно растягивает слова и тут же поясняет: — Я сейчас в дрова. Я сдал, если тебе интересно. Диплом с отличием. Добби свободен. Итак… Что она тебе сказала, Май?

От неожиданности замираю, а вся решительность к чертям испаряется — его невозможно обмануть. Он знает первопричину моего бегства, и я бы с радостью признала его правоту, но прикусываю язык. Все, чем я с ним занималась — плакалась, как мне плохо, а он — как мог утешал.

— Кто? О чем ты вообще… — выдаю как можно холоднее, но он усмехается:

— Мать моя, кто же еще.

— Думаешь, мне хватило бы смелости с ней пообщаться? Вручила рюкзак и ушла… — Тимур скептически молчит, ожидая продолжения, и нервы сдают: — Все закрутилось, как лавина. Я сто раз говорила тебе: ничего не получится, но ты слишком давишь. Ты рушишь мою жизнь! Я не изменюсь и никогда не буду соответствовать образу в твоей голове. Оставь меня в покое, надоело… Ты мне надоел!

— Я не верю тебе. — перебивает он. Снова не хватает воздуха.

Веки жжет от слез; упираюсь затылком в жесткий ковер и со всей искренностью прошу:

— Тимур, попытайся хоть раз меня услышать!

— Я слышу, Май. Тебя я и без слов слышу… А она все равно не добьется своего, поняла?

Мои тщательно выстроенные доводы на него не действуют, зато я рискую сдать назад. Больно щипаю себя за локоть и вкладываю во фразу весь сарказм, на который способна:

— А ты, значит, со мной «назло матери отмораживаешь уши»?

— Нет, Май, я устанавливаю границы. Я не ее проект, и буду делать только то, что считаю нужным. Мне нужна ты. Я люблю тебя.

Повисает оглушающая тишина. Не могу выдать ни звука — горло сдавило, и Тимур быстро шепчет в трубку:

— Никогда не слушала по укурке постпанк? Непередаваемый опыт… Ты сейчас тоже даешь мне непередаваемый опыт. На мне твоя футболка, Май. Я скучаю, задыхаюсь от злости и боли, но, знаешь… даже в этом есть особый кайф. Забей на мою мать. Прости, что не смог ей помешать. Это не повторится, клянусь… Я всегда буду рядом. Разгребу любые проблемы. Заткну всем рты. Только не посылай.

— Проспись. И не доставай меня больше! — шиплю онемевшими губами, отключаюсь и отбрасываю раскаленный телефон на подушку. Дышу сквозь сведенные челюсти, моргаю, сжимаю кулаки, но предательские слезы все равно потоками катятся из по щекам.

***

30

30

Словно в насмешку, утро выдалось до оскомины ярким и солнечным. Голова гудит, как после попойки с Олегом, горло саднит, веки щиплет.

С пристрастием смотрюсь в заляпанное зеркальце пудреницы и констатирую, что опухшим глазам не поможет даже салонный макияж.

Порывшись в рюкзаке, достаю и водружаю на нос темные очки и, прислонившись к холодным металлическим прутьям изголовья, без всяких мыслей пялюсь на сочную резную листву на фоне фиолетового неба.

Как я могла настолько сильно привязаться к юному мальчишке, как вообще допустила случившееся, чем думала…

Я бы с радостью отмотала время назад, вернулась в то похмельное майское утро, но оттолкнула бы Тимура, отчитала за наглость и вышла из автобуса.

Потому что сейчас мне больно.

Настолько больно, что легкие никак не насытятся воздухом, дыхание сбивается, а сердце то колотится как сумасшедшее, то замирает.

Остается терпеть, зализывать раны и ждать благословенного облегчения. Когда-нибудь оно придет.

Чтобы проверить, который час, включаю телефон, и он, укоризненно взглянув темными глазами Тимура, заходится в конвульсиях от сотен пропущенных звонков и сообщений.

«Я проспался… Но ничего не изменилось. Что дальше, Май?» — взгляд цепляется за последнее в списке.

«Дальше — все. Не хочу тебя больше видеть. Прощай», — набиваю в ответ, заношу контакт Тимура в черный список и ожесточенно давлю на кнопку справа. Экран, моргнув, чернеет.

Черта с два я вообще когда-нибудь позвоню ему или вылезу в директ.

…А на самом деле дальше — только моя однообразная пыльная повседневность с постыдными пятнышками грязных секретов. У меня выдалось время подумать над прошлым, будущим и настоящим.

Как бы ни была резка мама, в ее словах есть резон — если Тимур пока еще «не проект», то я — проект совершенно точно. Неудачный, не воплотившийся во что-то стоящее проект, в который она, тем не менее, вложила всю себя.

Я привыкла жить под диктовку и избегать ответственности, и буду держаться за хорошо знакомую реальность до тех пор, пока не умру. Буду оглядываться на мнение окружающих, а они, чувствуя мою слабость, продолжат учить уму-разуму и презирать.

Однако от гадкого ощущения совершаемой ошибки сосет под ложечкой. За эти короткие месяцы Тимур стал для меня по-настоящему близким, родным человеком. Я накрепко привязалась к нему, и сейчас вырываю из сердца наживую — с кровью, с корнями.

По ламинату шаркают шаги, мама бесцеремонно распахивает дверь, входит в сырую мрачную комнату и протягивает мне стакан с соком. Прищурившись, скептически рассматривает меня и огорошивает:

— Дерьмово выглядишь. Совершенно точно поправилась, питайся правильно, а лучше — выдержи пару месяцев строгой диеты… — Она приподнимается на цыпочки, и, отдернув шторку, выглядывает в окно. — Всю ночь думала о Диме. Вот это парень! Расспросила Филимонову подробнее. Он ни разу не был женат, потому что все никак не найдет ту самую!..

— Это как минимум странно, мам… — вклиниваюсь в ее монолог, но лишь сильнее раззадориваю.

— Ты видела, какие у него часы? А как глаза блестели? Само в руки идет. Сегодня же напои его и поезжай в гости. Такие шансы на дороге не валяются. В твоем случае — это вообще несказанное везение, дуреха!

— А как же любовь? — откровенно издеваюсь, и мама нервно поводит плечами:

— Нет ее. Поумничай мне еще…

Молча глотаю сок. От кислятины сводит скулы.

Я бы задала ей сакраментальный вопрос, почему в таком случае она, как ненормальная, цеплялась за моего никчемного отца, но благоразумно прикусываю язык. Грандиозный утренний скандал не входит в мои планы.

***

Ровно в десять, как и условились, за забором раздается шуршание шин, мама, предусмотрительно на меня шикнув, натягивает приторную улыбочку и, всучив рюкзак, выталкивает к калитке. Сердечно приветствует вышедшего из авто Диму — в кипенно-белой футболке, светлых джинсах и черных очках, и тот обращает ко мне сияющее лицо.

— Привет, Майя. Как дела?

— Н-неплохо… Привет! — заикаюсь и заправляю за ухо надоедливую прядь. Ни дать ни взять непуганая девственница, робеющая перед властным героем из бульварного романа. Однажды мы с Тимуром весь вечер посвятили их чтению и ржали, как ненормальные.

Он тяжеловесно красив, каждым жестом транслирует снисхождение и готовность разрулить все мои проблемы, он слишком хорош для меня, нет смысла даже пытаться…

Знаю наперед: общение наше скоро закончится, и заранее подбираю слова, чтобы при первом же удобном случае технично слиться.

Топчусь на месте, рассматриваю пыльные кеды и извожусь от маминой болтовни и топорной актерской игры — она изображает перед Димой радушную хозяйку, любящую родительницу, свою в доску чувиху, и это поистине ужасно.

Нагрузив в дорогу напутствиями и пакетом скороспелых яблок, она подается ко мне и вдруг обнимает. На миг я верю в искренность ее порыва и едва не даю волю слезам, но тут же усмехаюсь от досады и разочарования — как бы не так…

— Я сказала: только попробуй… — шипит она, засовывая в мой карман пару мятых купюр. — Только попробуй его упустить!..

— Мам, я тебя поняла!.. — Вспоминаю о деньгах, оставленных Эльвирой на кухонном столе, и резко отшатываюсь. Улыбаюсь Диме, игриво машу рукой и, протиснувшись в гостеприимно распахнутую дверцу машины, устраиваюсь на переднем сиденье. Он вальяжно опускается рядом, поворачивает ключ зажигания, наглухо задраивает окна.

Урчит мотор, пасторальные пейзажи медленно приходят в движение, а я погружаюсь в тяжелые думы.

Пока я прячусь от собственноручно сотворенных косяков и зализываю раны, Тимур ищет ответы. И наверняка сегодня же явится, чтобы потребовать объяснений.

Я злюсь на него. Я его ненавижу!

За упрямство и упертость. За проницательность, мудрость и рассудительность. За внешность, познания, навыки и таланты. За все моменты доверия, тепла и счастья, что он мне подарил.

За тонированным стеклом пролегают зелено-желтые поля и поселки с черными заплатками огородов, тихая музыка — слишком легкая и невесомая — вместе с кондиционированным ветерком летает по салону, пробирается за шиворот и вызывает дрожь.

Дима постукивает по рулю пальцами, самодовольно ухмыляется и время от времени кивает мне, будто наши отношения — уже свершившийся факт.

Я рядом с этим взрослым состоявшимся мужчиной.

Идеальная картинка идеальной жизни.

Откидываюсь на подголовник и расслабляюсь, отгоняя ощущение чужой параллельной реальности, странного бессмысленного кино, куда меня вклеили при помощи монтажа.

Черт возьми, почему нет?..

Почему бы не представить другое будущее — правильное и светлое, в котором мы с Тимуром не держимся друг за друга мертвой хваткой?..

Прикрываю глаза и глубоко дышу.

Если он не внемлет моим доводам и не отвалит, я уничтожу его. Ударю. Закачу истерику. Расцарапаю лицо.

Отдираю яркое покрытие с очередного ни в чем не повинного ногтя, и внезапно понимаю, что Дима все это время что-то мне увлеченно рассказывает.

Расплавленный жарой город огромным ощетинившимся зверем выскакивает из-за холма, слепит оконными бликами, оглушает моторами, басами ультрамодных бэнгеров и ревом клаксонов, забивается в ноздри пылью и смогом.

Дима эффектно выруливает с шоссе на второстепенную улицу, уточняет мой адрес, но я рассыпаюсь в благодарностях и прошу высадить меня у остановки.

Я не на шутку опасаюсь, что во дворе ждет Тимур — сидит на лавочке у подъезда, пугая соседок габаритами, нелепой одеждой и мрачным видом.

— Все в силе? В семь на набережной, — напоминает Дима, поправляя очки с непроницаемо-черными стеклами, и я улыбаюсь:

— И ни минутой позже! Встретимся у фонтана. Как в кино…

Не хочу никакой романтики и прогулок под луной, но так до вечера появляется цель, и она не позволит развалиться на части, даже если прямо сейчас мне предстоит взглянуть Тимуру в глаза и, не дрогнув, плюнуть в душу.

На затекших ногах ковыляю во двор, полупустой рюкзак тянет к земле, тени ветвей переплетаются с трещинами асфальта, неминуемо приближая меня к развязке.

Я почти осязаю надежное присутствие Тимура и аромат пахнущего летом парфюма, но у скамеек, в лифте и на лестничной площадке никого нет.

Его нет…

Вздыхаю — разочарованно и облегченно, достаю ключи и, повернув их в замочной скважине, вваливаюсь в тихую пустую квартиру.

Я уезжала на пару суток, но все непоправимо изменилось.

Сколько не убеждай себя, что жизнь просто вернулась в привычное русло, это не так…

Разуваюсь и ставлю кеды на полочку. Замечаю пустоту там, где недавно болталось ненужное плюшевое сердечко, и фантомная радость сменяется тянущей грустью.

Неприкаянно брожу по притихшим помещениям, забредаю на кухню и без сил опускаюсь на стул.

Привычно гудит холодильник, шторки, влекомые сквозняками, кружатся в медленном вальсе, кафель беззвучно гладят солнечные зайчики. Обманчивое ощущение покоя порождает мысль, что Тимур только что был здесь — вышел в супермаркет за любимым дошиком и мятной жвачкой, и скоро вернется — с пакетом и огромной охапкой розовых роз.

Будущее без него больше не кажется чем-то далеким и абстрактным. И черная пропасть одиночества неумолимо разрастается, угрожая затянуть меня в свои мертвые глубины.

Деньги нетронутыми лежат на столе, от них исходит сладкий запах духов Эльвиры.

Я ведь действительно виновата перед ней — творила гнусности с ее сыном и стала причиной их ссоры. Он наверняка наговорил матери много лишнего. Из-за меня.

Господи, зачем?..

Весь день, не меняя позы эмбриона, валяюсь на диване, прислушиваясь к шагам в подъезде и вздохам лифта, невидящими глазами гляжу на красивые лица корейских актеров из многообещающего онгоинга, считаю минуты до вечера…

Стрелки бабушкиного будильника подползают к пяти; вытянув себя за шкирку из болота раскаяния и апатии, я плетусь в душ.

Тщательно сушу волосы, собираю их в подобие прически и надолго зависаю перед распахнутым нутром платяного шкафа. Готовлюсь к свиданию — настоящему, по всем правилам. С мужчиной, которого одобрила мама. И с которым, не опасаясь осуждения, можно показаться везде и всюду.

От волнения дрожат губы.

Однако стоит признать — вызвано оно не предстоящей встречей с Димой, а ожиданием, что Тимур вот-вот позвонит в дверь.

Но он не звонит. Хочется реветь.

Я такая жалкая…

Открываю ноутбук, нахожу подборку старых клипов и включаю для фона. Прищурившись, подвожу опухшие глаза и оттеняю веки темно-коричневым карандашом.

Но ролик быстро заканчивается, и, вместо сгорбленного над гитарой Кобейна, на экране возникает грозный психолог с подробным рассуждением на тему: «Как понять, по-настоящему ли вас любит мужчина».

«…Принимает такой, какая вы есть… — монотонно бубнит он. — …Слушает и слышит. Не пытается переделать под себя…»

«…Уважает ваши интересы…»

«…Разделяет их…»

«…Заботится о том, чтобы вы получали удовлетворение в постели…»

— Да заткнись ты уже! — рычу, захлопывая ноут. — Как вы все меня достали!..

***

Витрины торгового центра загадочно подмигивают огнями вывесок и отражениями фар, фонтан, подсвеченный разноцветными прожекторами, радугой взмывает в сиреневое небо, жаркий ранний вечер укутывает город.

Дима, на сей раз облаченный в тотальное черное, степенно и расслабленно вышагивает рядом и предусмотрительно заносит руку над моим локтем каждый раз, когда тонкие высокие каблуки увязают в трещинах брусчатки. Чертыхаюсь и глупо улыбаюсь.

От его заботы и чересчур душных речей в висках оживает назойливая мигрень, но прохладное шифоновое платье струится по фигуре, гладит колени, выгодно подчеркивает достоинства и чертовски мне идет — глаза Димы буквально кричат об этом, что не может не льстить.

Бросаю взгляд на крыльцо офисного здания, но коллеги, как назло, уже разошлись по домам. Нет и Олечки Снегиревой…

Бывшей компании Тимура тоже нет, хотя я зорко вглядываюсь в синие сумерки в сквере.

Несмотря на неловкость, парализующую мой и без того не блестяще соображающий мозг, мы оживленно болтаем — честно стараюсь вслушиваться в пафосные слова Димы и угадывать вложенный в них смысл, сочиняю остроумные ответы и даже попадаю в кон, но безрадостные выводы все равно выплывают на поверхность. Я не ошиблась — общение с ним требует отдачи, постоянной готовности угодить и заглядывать в рот, но, возможно, стоит поработать над собой?..

Он жалуется, что одинок и все еще ощущает себя юным, но возраст в паспорте и окружение настаивают на обратном. И, выдержав театральную паузу, припечатывает:

— Мы похожи, Майя. Понял это, как только увидел тебя.

«Все будет, стоит расхотеть…» — говаривал кто-то из мудрых. Видимо, высшие силы наконец услышали мои тихие мольбы, и в награду за долготерпение явили мне Диму. И я могла бы быть счастлива, если бы душу не пекло и не знобило от скорби и ужаса. Если бы я не искала в лицах прохожих улыбку и смеющиеся глаза Тимура.

Если бы не чувствовала тянущей тоски и ноющего неудовлетворенного желания, которое мог утолить только он.

Я теряюсь и не знаю, что ответить, но Дима указывает на украшенные гирляндами и плющом двери ресторана и, поддержав одну из створок, учтиво пропускает меня вперед:

— Я не настаиваю на решении прямо сейчас… — усмехается он. — Прошу.

Внутри уютно и интимно, приглушенный свет льется из матовых светильников под потолком и свечей, плавящихся на столиках в круглых вазах. Мы занимаем самый дальний — в углу, за гигантским живым цветком, тут же из воздуха материализуется официант.

Дима безупречно галантен и внимателен, принимает к сведению все мои пожелания, но настаивает на проверенных блюдах, и чувство чужеродности, накрывшее меня утром в машине, возвращается навязчивым дежавю.

Это происходит не со мной. Это мне не подходит…

Еда слишком пресная и застревает в горле — мой убитый глутоматом натрия вкус не срабатывает и не различает изысканных оттенков. Но она дорогая, и я смиренно ем.

Дима пускается в «чисто гипотетические» разговоры о возможных отношениях, расспрашивает, что я не приемлю в них, а что — ценю. Чуть было не выбалтываю ересь, которую Тимур умудрился выслушать и понять той майской ночью на балконе, но вовремя осаждаю себя и несу заученную, но правильную чушь. Дима кивает, и его задумчивый пристальный взгляд с отблесками дьявольского огня приклеивается к моей груди.

Он прибивающе, тяжеловесно, невыносимо идеальный… Мысли снова устремляются к Тимуру. К его невесомой светлой душе, веселому смеху, песням в ночную пустоту, признаниям, разгоняющим кровь и ход времени…

Сегодня между мной и Димой точно ничего не произойдет — я не смогу. Не смогу, даже если мама заклеймит меня позором и предаст анафеме.

Растерянно пялюсь на жемчужно-белые зубы, идеально подстриженную бороду и толстенную золотую цепочку на могучей шее, и меня мутит. На лбу проступает пот.

— Может, поедем ко мне? — Дима хмуро смотрит на часы, но снова мажет меня липким взглядом. Хватаюсь за высокий стакан и с удовольствием глотаю холодную воду.

— Извини, Дим, мне нездоровится. Можешь подбросить до дома?..

***

Ночь, темнота, платье и каблучки, рев мотора, легкая музыка и пролетающие снаружи фонари — принц на шикарном авто везет меня в возможное будущее. Весело смеюсь над его остроумными шутками, хотя боль изнутри давит на ребра.

Я смогу отвлечься.

Она обязательно пройдет…

Пятачок перед подъездом тускло освещен — управляющая компания в очередной раз ненадолго создала иллюзию комфорта, заменив под козырьком лампочку, но мои окна на седьмом этаже черны и мертвы.

Мотор сбавляет обороты.

— Майя, спасибо за приятную компанию. Надеюсь, это не последняя наша встреча?

Поворачиваюсь на голос и рассыпаюсь в благодарностях темному силуэту на соседнем сиденье.

Дима берет с меня слово в ближайшее время увидеться, быстро выходит, и через миг перед носом распахивается дверца. Душный горячий воздух с запахом болота и гари пленкой оседает на лице, жесткая надежная ладонь фиксирует мою и помогает выбраться из машины.

— Дима, спасибо. Это было незабываемо…

Он наклоняется и осторожно целует меня в щеку. Кивнув на прощанье, исчезает в темном салоне, и авто, моргнув красными габаритными огнями, скрывается за углом.

Переждав внезапное головокружение, покачиваясь, иду к исписанной непристойностями металлической двери. Шарю в сумочке в поисках ключа, и едва не падаю от испуга и неожиданности — на пути вырастает внушительная фигура, а меня накрывает ее тень.

— Май… Кто это?

Я весь день ожидала нашей встречи, но оказалась ни черта не готова к ней. Поднимаю голову и замираю, в надежде сдержать натиск, хотя перед глазами взвиваются разноцветные мушки. Умоляющий черный взгляд сверлит во мне дыры, огромная волна тепла сбивает с ног, и я беспомощно отступаю на шаг.

— Что ты делаешь? Объясни… Что это за мужик, Май?..

***

31

31

Ветер зловеще шумит в черных кронах пирамидальных тополей, где-то лает собака, в квартирах соседей орут телевизоры, гремит посуда, разгорается семейный скандал… Тимур, нависнув надо мной, молча ждет ответа, а я, уловив запах его парфюма, окончательно впадаю в ступор.

Двое суток назад в это время он ублажал меня под тонким одеялом, клялся в любви, был центром вселенной, а теперь…

— Твою мать, напугал… — первое и единственное, что я умудряюсь выдавить. — З-зачем пришел?..

От ужаса натурально тошнит.

Правда в том, что я адски соскучилась. Есть миллионы тем, которые мне бы хотелось с ним обсудить.

Самое правильное сейчас — обвить слабыми никчемными руками его тело, прижаться к широкой груди и разреветься. Сказать, что была неправа, признаться, что боюсь, что не справляюсь и нуждаюсь в защите. Подняться наверх, утонуть в его надежных объятиях и предаться страсти с перерывами на кофе и разговоры по душам.

Привычно прочитав мои мысли, Тимур осторожно опускает на талию горячую ладонь, и его лицо расслабляется:

— Ладно, Май, забей. Не хочешь — не говори, неважно.

Он тянет меня к себе, и я опускаю глаза — смотреть на него категорически нельзя.

Ухо обжигает настойчивый шепот:

— Я пришел попросить прощения. Мать ни черта не разбирается в людях и не признает ошибок. Лезет в мою жизнь, оскорбляет и унижает тех, кто мне дорог, и вечно все портит! Слушай, я пытался быть нормальным. Долго пытался быть таким, каким она хотела меня видеть. Уступал, подстраивался… Но это путь в никуда. Я рассказал ей про нас. Пусть хоть раз поступится идиотскими принципами… У меня другое будущее. Есть ты. Есть работа… Давай распишемся. Все будет хорошо, я тебе обещаю, Май!

Меня душат слезы. Камешки, торчащие из асфальта, преломляются в их потоке, колышутся и трогаются с насиженных мест.

Правильные и искренние слова Тимура завораживают, ладонь успокаивающе гладит спину, я задыхаюсь от его близости и почти сдаюсь. Мы давно на одной волне. Мне известно, как прикасаться к нему и что говорить, чтобы завести, отвлечь или растрогать. И ему… известно тоже. Он знает обо мне все.

Но злосчастное фото в наманикюренных пальцах его матери невозможно не принимать в расчет.

Черная толстовка, короткие клетчатые штаны, носки с надписью «бомж стайл» и видавшие виды кеды… Передо мной мальчишка, еще толком не вышедший из подросткового возраста!..

Я настолько противна себе, что рявкаю:

— Убери руки!

Тимур мгновенно отдергивает их и послушно прячет в карманы, но такое проявление покорности и мастерского владения собой лишь сильнее выбешивает.

Незаметно стираю со щеки предательскую слезу и, с трудом шевеля онемевшими губами, исступленно шиплю:

— Что ты несешь??? У тебя крыша поехала? Тебе девятнадцать, так и живи, как подобает возрасту. И… хватит приплетать свою мать! Она вообще не при делах!!!

— Тогда кто при делах, Май? — спокойно спрашивает Тимур.

Поднимаю голову, натыкаюсь на жесткий усталый взгляд и глупо моргаю — он видит меня насквозь, придавливает мощной энергетикой, авторитетом, глубинным пониманием моей заячьей натуры, и никакие мольбы, увещевания и призывы к здравому смыслу его не переубедят.

В окне первого этажа трусливо колышется занавесочка — похоже, у эпичной сцены имеются зрители. Что ж, это даже кстати. При случае Эльвира сможет расспросить очевидцев поподробней и убедиться — я честно исполнила свою часть уговора.

Уставившись в черноту за широким плечом Тимура, глубоко вдыхаю и начинаю представление:

— Не притворяйся, будто не догоняешь. Ты только что видел его своими глазами…

Тимур стоит как стена, но сжимает челюсти и рычит:

— Имеешь в виду этого мудилу?.. Откуда он взялся, Май?!

— Да какая разница!.. Он — это следствие. А причина в том, что ты мне надоел! — голос пропадает, на меня наваливается хандра. Я иррационально надеялась, что этого разговора не случится в реале, но Тимур не дал мне шанса его избежать.

— Вот, значит, как… Можешь объяснить, почему ты так резко переобулась? Кажется, я слишком тупой. — Он опять переходит на шепот. Ему больно… Статическое электричество покалывает кожу, сердце разрывается от тоски и захлебывается кровью, в мозгах пульсирует мигрень.

Я собираюсь выбить из Тимура все самое чистое и светлое, что в нем есть, отменить любовь, доверие, обещания и клятвы, обратить в упреки достоинства, и люто ненавижу себя.

Ненавижу его…

Потому что он не сдается, вынуждая причинять еще большую боль.

А еще я словно вижу себя со стороны — взлохмаченную, жалкую дуру в мятом платье, которая, задыхаясь и хватая ртом воздух, несет несусветную ахинею:

— Да пожалуйста. Я объясню!.. До поры мне и в правду было любопытно — ты веселил, отвлекал, поднимал самооценку. Но очень быстро стал похож на одержимого. Тебя слишком много, ты везде. Не понимаешь отказов, маринуешь, давишь. Я никогда не соглашалась на серьезные отношения, но ты будто не слышишь! Окей, запиши себе в заслуги мою физическую зависимость от тебя — тут тебе нет равных, но что дальше?.. Ну да, ты герой, свернешь горы, бла-бла-бла, только спрос все равно с меня — взрослой тетки. — Тимур подается вперед с явным намерением прервать беспорядочный поток сознания, но я предостерегающе вскидываю ладони и срываюсь на крик: — Дай мне вдохнуть. Хватит. Умоляю, отвали! У меня появился шанс все наладить. С ним.

В ушах звенит, в голове дребезжит до предела взведенная пружина, я шарю глазами по логотипу известного молодежного бренда на черной толстовке и отчетливо слышу, как под ней колотится его сердце.

— Ты ведь гонишь мне, Май. Ты не с ним.

Подкатывает тошнота, пронзительный ветер липкими пальцами проходится по спине. Точка невозврата пройдена, отступать некуда. Уже не сработают извинения. Его — верного, самоотверженного, доброго — у меня больше нет…

И решение приходит само.

Я же помню, каково это — вдруг осознать предательство любимого человека. Кажется, что Земля на полной скорости соскочила с оси и летит в неизвестность, будущее с оглушающим грохотом рушится, легкие остаются без кислорода, а вакуум разрывает тело на куски.

Я помню свой печальный опыт слишком хорошо…

Проглатываю выросший в горле ком и улыбаюсь:

— Да, я не с ним. Пока. Но мы трахались все выходные и… договорились о новой встрече, — расправляю плечи и смотрю на Тимура в упор. Он бледнеет, меняется в лице и отшатывается.

Похоже, я отыскала самый действенный способ его уничтожить. От шока не чувствую в груди души, но продолжаю выплевывать яд:

— Мне надо было отвлечься, выбить клин клином, забыть о тебе, избавиться от зависимости… И я вдруг поймала себя на мысли, что ехать в "Бэхе" гораздо комфортнее, чем в переполненном автобусе, а ужинать в дорогом ресторане намного приятнее, чем на замызганной кухне. Я не хочу возвращаться назад. Ответь мне, Тимур, так ли хорошо ты знаешь меня?!.

Он резко проводит рукой по растрепанным волосам, сплевывает под ноги и, прищурившись, вглядывается в мое лицо — пристально и странно, словно я превратилась в неведомую науке форму жизни — мерзкую, гадкую, но достойную изучения. Или сожаления.

Именно бездну гребаного сожаления я отчетливо вижу в его глазах…

Монотонный голос психолога со случайного видеоролика всплывает из мутного ила памяти: «…Любящий мужчина может простить все, кроме недостойного поведения…»

И я страстно желаю провалиться сквозь землю.

— То есть… — осторожно начинает Тимур, прочищает горло и криво усмехается, — ты теперь будешь ездить с ним на «Бэхе», ужинать в ресторанах, а я пойду на хер?

— Да, — отрезаю я, хотя зубы стучат от ужаса, и тут же пускаюсь в оправдания: — То, что было между нами — неправильно…

— А что, по-твоему, правильно? — тон Тимура неуловимо изменился, в нем явно сквозит сарказм и смертельная скука, а сам он вдруг превратился в такого холодного недосягаемого красавца, что сердце екает и, часто забившись, шмыгает в пятки.

— Встречаться с ровесницей… Общаться с друзьями… Развлекаться по-полной, как возможно только в твоем возрасте… — пищу я, в панике заламывая руки, но он лишь кивает:

— Я понял тебя. Окей! — разворачивается и вразвалочку уходит в темноту продуваемого всеми ветрами двора.

Он уходит. Вот и все.

…В неземных отношениях с ним я умела мечтать, улетала подальше от бездны и забывалась. Становилась сильной, потому что он верил в меня.

Слышать смех, целовать его губы, засыпать и просыпаться рядом с ним было просто бесценно.

Еще миг — и я точно разревусь. Заору в голос, побегу следом и, вцепившись в мягкую теплую толстовку, больше никуда никогда не отпущу.

Только вот… от чудовищной слабости дрожат коленки.

— …Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг… — декламирую про себя, стираю запястьем черные слезы и, опустившись на жесткие доски скамейки, углубляюсь в сумочку в поисках ключей.

***

32

32

Пыльные туфли на тонкой шпильке — изобретение дьявола — валяются в прихожей, рядом с ними сиротливо притулилась парадная сумочка.

С ногами взобравшись на табурет и расстегнув молнию на тесном лифе, я ем пельмени — старательно накалываю их на вилку, надкусываю, всматриваюсь в набитое мясом нутро и отправляю в свое. Никакой интриги…

Они невыносимо пересолены, перемешаны со слезами, есть приходится через силу, давясь.

Из крана монотонно капают капли, отпустивший было ужас вновь накатывает липкой волной.

Тимур отреагировал слишком болезненно. Мне не понравился его взгляд. Интересно, как он сейчас?..

В полной мере осознаю, насколько жестоко с ним обошлась — глухой шок размывает картинку тоскливого вечера, я могу концентрироваться лишь на отдельных деталях.

Проколотый пельмень сочится мутным бульоном. Бледные пальцы с ободранным маникюром дрожат. Некстати вспоминаются слова Эльвиры о предпринятой Тимуром попытке суицида, и вилка падает из рук.

Вскакиваю, с грохотом роняю табурет, достаю из сумки телефон и, опустившись на кухонный диван, включаю.

На экране Тимур — еще мой, невозможный, неправильный, крепко влюбленный, с душой, настроенной на мою душу, с надеждой и верой глядит на меня.

— Прости…

Внезапно возникшее желание вытащить его из черного списка, набрать первой и все объяснить тихонько сходит на нет.

Ни к чему.

Теперь между нами точно пропасть.

Я навсегда останусь в его глазах корыстной беспринципной мразью, намного более недостойной, чем его первая несчастная любовь. А он… уже стал чужим. Посторонним, холодным существом из другого мира, куда дороги мне и так давно нет.

Шмыгаю носом, стираю пальцами потеки черной туши и лезу на страницу пользователя «Маминдурак», чтобы утешиться посвященными мне манифестами — в них навсегда запечатлен пьяный призрачный май в пене цветущих черемух. Сколько красивых, до замирания пульса счастливых моментов в те странные дни подарил мне Тимур…

Мигающая красная точка оповещает о пополнении в ленте новостей. Нажимаю на нее и пару секунд всматриваюсь в открывшееся фото — оплавленная безделушка в виде сердечка болтается на саморезе, вкрученном в ржавый забор. Я мгновенно осмысливаю последнее послание Тимура и всхлипываю, как от пощечины или ожога.

«Аuf wiedersehen».

Остальные манифесты, в том числе и «Новая жизнь», с его страницы бесследно исчезли.

— Что ж… — Злость и негодование мешают нормально дышать, но их вытесняет иррациональный, леденящий душу страх. Цепляюсь за хвосты разбежавшихся мыслей и возвращаю их на единственно верную траекторию. — Не думала, что ты так быстро откажешься от прошлого. Не думала, что так мало для тебя значила…»

И тут же с мутного дна души прорывается совесть.

…Кого я пытаюсь обмануть?

Я была для него всем. Ему больно.

Больно настолько, что нет сил ждать, когда время залечит раны.

В таком состоянии помогает только месть — импульсивная, глупая, резкая, но освобождающая.

Он перешел улицу, вытащил из кармана плюшевое сердечко, поднес к нему зажигалку и… убил связанную со мной жизнь. Оставив на прощание манифест со своим обугленным сердцем.

Меня накрывает паническая атака — с удушьем, черными мушками и дурнотой, а по ее прошествии — блаженное умиротворение.

Будто часть души умерла и уже похоронена. И вместе с ней похоронены залетные надежды на счастье, боязнь потерь, ответственность и обязательства.

Осталась только уничтожающая тишина. И время, утекающее по капле из-под крана.

Стягиваю с толстой пачки денег синюю резинку и задумчиво раскладываю купюры по столешнице на манер пасьянса.

Все важные вехи в моей жизни отчего-то заканчиваются большими деньгами — только на сей раз их не украли, а заплатили ими за сговорчивость.

Никогда, ни при каких условиях не воспользуюсь ими.

Я сделала это во благо Тимура, совсем как в дорамах. Только там героями движет не трусость, а долг.

В темную форточку влетает свежий ветер, треплет легкомысленные оборки на платье, холодит виски. Комкаю салфетку, ликвидирую ею остатки слез и пробую рассуждать связно.

Зачем убиваться по сопливому мальчишке, с которым не было ни единого шанса на будущее, когда в поле зрения возник Дима — состоятельный надежный мужик, предел мечтаний всех моих ровесниц.

Мой билет в прекрасное далеко, который точно вызволит меня из дерьма.

Безупречные манеры, шикарная внешность, спокойствие и уверенность в каждом жесте… Я думаю о нем, только о нем, но, как ни стараюсь, мысли не становятся мечтами. Даже в Олеге я умудрялась находить качества, оправдывающие мои недоотношения с ним, но сейчас в программе, отвечающей за покорность и лояльность, кажется, произошел грандиозный сбой.

Все слова и поступки Димы до омерзения противны. Грязные намеки, выбор блюд за меня, снисходительные улыбочки, тоска в глазах, когда я рассказываю о чем-то действительно волнующем и значимом… Я не в восторге от сегодняшнего свидания, не хочу продолжения. Нет никакого желания подстраиваться, терпеть, угождать.

И я бы искренне предпочла остаться одинокой, смотреть свои дорамы, питаться вредной пищей и тихонько стареть.

Хорошо, что мама не может читать мысли. И не звонит, потому что уверена, что сейчас я в постели Димы реализую ее планы по захвату перспективного зятя.

***

Ясное тихое утро не приносит облегчения — просыпаюсь от ощущения страшной ошибки; вина за убийства чего-то живого, теплого, по истине важного растет и крепнет, каменеет в груди и валуном придавливает душу. Первое, что я вижу на фоне опущенных век, едва рассеиваются навязчивые сны — бледное чужое лицо Тимура.

Собираю себя по кусочкам, возвращаюсь в реальность.

Вползаю на кухню и обнаруживаю, что обе традиционные чашки для завтрака со вчерашнего дня стоят немытыми в раковине — я использовала их по очереди, но не удосужилась даже залить водой, и черная гуща коркой облепила тонкий фарфор.

А я так хочу выпить ароматный горячий эспрессо именно из одной из них, задохнуться от счастья в уютных объятиях и улыбнуться от нежного поцелуя в висок. Мне нужен совет — парадоксальный, абсурдный, но действенный, какой мог дать только Тимур. Я все еще не могу в полной мере осознать и прочувствовать, что его рядом больше не будет.

«…Меня без тебя не будет, ты же знаешь, Май!..»

Мне мутно, неуютно, страшно, душно…

И кофе приходится готовить самой.

Брожу по квартире, натыкаясь на мебель, кутаюсь в толстовку, но озноб стадами ледяных мурашек курсирует по телу. Одно неловкое движение, и коричневая жидкость из дежурной кружки с отколотым краем выплескивается на пыльный пол. С досадой заглядываю в нее, но вижу лишь потрескавшееся серое дно.

«Это. Полное. Дно».

Я хватаюсь за голову.

Даже идея манифестов принадлежала Тимуру, но он ее забрал. За два коротких месяца все мелочи накрепко завязались на нем.

Нестерпимо хочется курить.

«…Как только настигнет глобальное дерьмо, и ты потянешься к сигаретам, зажуй. И вспомни, что где-то есть я. Что я, как полный псих, в тебя верю…»

Больше в меня никто не верит.

Натурально бодаю лбом прохладную стену гостиной и подавляю рвущийся из горла визг.

Роюсь в растянутом кармане, закидываю в рот жвачку, и она тонет в слюне.

Ликвидирую кофейную лужу, выхожу на балкон, пошире раскрываю раму и глубоко вдыхаю загазованный июльский воздух. Обозреваю поблекшие, словно выцветшие, виды спального района, прислушиваюсь к своей забитой, слабой, как росток в темном подвале, душе, и убеждаю себя, что все к лучшему.

Буду чаще гулять. Займусь спортом. Заимею вожделенные кубики на прессе, набью еще одно тату, сменю работу, сама, без посторонней помощи, изменю идущую по накатанной жизнь…

Возвращаюсь в душный полумрак пустой квартиры — находиться здесь физически тяжело.

Быстро умываюсь ледяной водой, расчесываю пятерней волосы и собираю их в хвост. Меняю унылые домашние шмотки на ярко-зеленый сарафан и, подхватив телефон, рюкзак и ключи, выхожу за дверь.

Подставляя теплым деликатным лучам опухшее лицо, спешу к остановке — верные кеды давят листья одуванчиков, окурки и липовый цвет, обгоняют медлительных прохожих и вносят меня в пустую маршрутку.

Не впускаю в душу боль, борюсь с ней, всеми силами настраиваюсь на позитивный лад. Лето, прекрасный солнечный день, разгар отпуска…

Покупаю у ТРЦ стакан ледяного мятного чая, с удовольствием потягиваю его и медленно гуляю по суматошным городским улицам. И глубоко дышу — со спазмами, рваными вдохами и шумными выдохами.

Ловлю пару удачных кадров, тайком навожу на них камеру, сажусь на скамейку в сквере, и, прищурившись, с пристрастием оцениваю результат.

Моя бледная тень, убегающая далеко за кованые прутья забора с ярко-красным знаком, запрещающим вход — «Запретные мечты».

Голубоглазый ребенок, восторженно улыбнувшийся беззубым ртом из-под навеса коляски — «Нежность».

Именно так. Без сожалений и грусти.

Я просто чувствую нежность и хочу обнять весь мир, чтобы поделиться с ним исступленным болезненным теплом.

Родное офисное здание картонной коробкой возвышается над елями, считаю снизу этажи и нахожу окно, из которого в минуты отчаяния видны облака.

Я успела соскучиться по родной конторе — по запаху дешевого кофе, курева, пыли и бумаги, по бесконечным слухам и сплетням, по постоянному ожиданию разноса. Это сродни мазохизму или стокгольмскому синдрому, но я уже предвкушаю, как ровно через неделю под прицелами мутных глаз коллег пройду к своему столу, разгребу тонну скопившейся макулатуры, нажму на кнопку старого системника и молча выслушаю все придирки Натали.

Но у фонтана раздается взрыв хохота, и я перевожу внимание на группу молодежи, расположившуюся возле сияющих радугой струй. Ярко, нелепо но модно одетые подростки. Они свободны, дурно воспитаны, но никому ничего не должны…

Взгляд цепляется за знакомую зеленую футболку — утонув в точно такой же, пахнущей солнцем и телом Тимура, я особенно любила собираться по утрам на работу.

…Не в такой же. Это она и есть… И на широких плечах Тимура смотрится идеально.

Замираю, превращаюсь в слух и, сквозь сплетение пушистых еловых лап, подсматриваю за занимательной картиной: Тимур, откинувшись на спинку скамейки, развязно шлепает какую-то девочку чуть пониже спины, усаживает к себе на колени, а его дружки — те самые, что за глаза склоняли его на все лады — одобрительно улюлюкают.

Иголка боли вонзается в сердце, по венам растекается парализующий яд…

Тимур вдрызг пьян, отпускает похабные шутки и матерится, хотя при мне никогда не позволял себе подобные выходки.

— Лад, может, лучше пересядешь ко мне? — подначивает девочку недавний обладатель фиолетового фонаря, но девчонка протестующе мотает головой и хохочет:

— Не-а, я хочу только с ним.

— Ну-ну, попробуй. Держись за него. Тим до тебя два месяца милфу натягивал. Она его многому научила.

— Правда? — девочка обиженно кривит рот и оборачивается к Тимуру, но тот равнодушно пожимает плечами.

— Ты у него третья за эти сутки! — не унимается товарищ.

— Захлопнись, имбецил. — Тимур, обхватив тонкую талию девочки, наклоняется чуть вправо и смачно харкает на землю. Достает сигарету и закуривает.

Он начал курить…

Это он, но я его не узнаю.

Онемевшими губами присасываюсь к соломинке и наблюдаю, как прекрасный, но одновременно ужасный парень пользуется восторженной наивностью юной девчонки — без всякого стеснения и уважения лапает, выдыхает в фарфоровое лицо дым и ухмыляется. Подается к ней и целует взасос.

Вот он и научился проходиться по чужой душе бритвой…

Глаза печет.

Я такая жалкая.

Отчаянно держусь за картонный стакан с ледяным чаем, только благодаря ему остаюсь в сознании и почти вижу, как Тимур отрывается от подруги, обращает ко мне лицо и с невинной улыбкой спрашивает: «Ну что, так правильно, Май?..»

Девочка стонет. Дружки гогочут.

Нет, это ни черта не правильно.

«Прекрати. Прекрати ее засасывать, Тимур…»

Он действительно прекращает. Отпускает грязную шутку и отрешенно закуривает новую сигарету. Зато его воображаемый клон продолжает навязчивый разговор:

«Почему? Почему ты передумала, Май?»

Я трясу головой.

— По кочану.

Происходящее — шикарный повод его отпустить, нас больше ничто не связывает. Тимур встречается с ровесницей, тусит с друзьями, развлекается — все как я завещала.

«Показывай себя только в лучшем свете, не ной, а сияй. Никого не волнует, какой ты внутри», — так говорит моя мама.

Если быть до конца откровенной, Тимур смотрится органично — настоящий бэдбой, над которыми сам же любил потешаться, рядом с неземным юным созданием в мини и белых гольфах. Такой уже не будет цитировать Маяковского, заглядывать в глаза, прислушиваться к капризам и отдавать всего себя. Теперь он точно знает, что даже в любви нельзя выходить за рамки здравого смысла.

Как по наитию, Тимур поднимает голову и долго смотрит в мою сторону, но не видит.

Он и не может меня видеть.

Девочка бойко ерзает по его коленям, и он расслабленно прикрывает веки.

Я здесь, а он — там. Мы на своих местах.

Все как никогда правильно.

— Аuf wiedersehen, красавчик. Спасибо тебе за все. Прощай.

Встаю, одергиваю прилипший к ногам подол, выбрасываю в урну бумажный стаканчик и быстро ухожу. Слезы облегчения катятся по щекам.

***

Всю неделю над городом клубятся рыхлые темные тучи, завывает ветер, стекла царапает дождь.

Я так и не начала менять жизнь к лучшему — тренажер скучает в углу, эскиз тату остался в проекте, и кубики чудесным образом не проступили на прессе.

Овощем валяюсь на диване, кутаюсь в мягкий плед, беспрестанно заедаю боль, досаду и уныние, временами переходящее в ужас, мороженым и красными яблоками. Пялюсь на красивые лица корейских актеров и упрямо игнорирую подползающую черную дыру безысходности и одиночества, хотя ее края уже настолько близко, что опаляют волоски на коже сухим льдом.

Я много сплю, не думаю ни о чем и не отвечаю на мамины звонки. Нравоучения — последнее, в чем я сейчас нуждаюсь.

Телефон без всякой надежды жужжит в пустоту, но на сей раз звонит не мама — на экране высвечивается незнакомый номер. Сердце подпрыгивает к горлу, зрение на миг отключается, хватаю дрожащий пластик корпуса уже на ощупь и подношу к уху:

— Алло…

— Майя, не разбудил? Прости. Это Дима. Как планируешь провести завтрашний вечер? — от разочарования в висках грохочет кувалда.

— Откуда ты знаешь мой… — хриплю и осекаюсь: глупый вопрос. Конечно же в этом замешана мама… — Привет, Дим! Планов нет.

— Спешу обрадовать: планы у тебя теперь ЕСТЬ. Предлагаю продолжить знакомство.

По инерции принимаюсь подыскивать правдоподобные отговорки, но вовремя торможу — рассыпаюсь в благодарностях и соглашаюсь.

Догадываюсь, что за ужином последует комфортабельная поездка на той самой чертовой «Бэхе» под легкую музыку, визит к Диме и постель. Плата за дорогой ресторан. Задаток на будущее…

В комнате слишком влажно и душно, тучи давят на мозг. Воспоминания о безвкусной водянистой экоеде, сальном взгляде и надменной приклеенной улыбке провоцируют приступ тошноты.

Парфюм Димы, воняющий плесенью. Густое вино, напоминающее кровь.

Желудок сжимается в тугой болезненный узел и вдруг взрывается. Выпутываюсь из одеяла, спотыкаясь, лечу через гостиную, едва поспеваю к унитазу и, упав на колени, смачно блюю. Стираю слезы, пытаюсь отдышаться, но новый приступ скручивает нутро, и вчерашнее содержимое вновь фонтаном выплескивается на белый фаянс.

Отодвигаю подальше ершик, ведро и швабру и прислоняюсь спиной к скользкой кафельной плитке. Как загнанная собака, дышу ртом, утираю ладонями губы и дрожу. И внезапно ловлю прозрение — сокрушительное, как удар кулака.

Как давно у меня нет месячных? Я потеряла счет дням.

ПМС лишь усугубился, а они так и не пришли…

— Бляха… — в ужасе шиплю и удрученно смотрю на пожелтевший беленый потолок со следами многочисленных потопов.

Без постоянного партнера не было особой необходимости считать дни цикла и принимать таблетки. Олег панически боялся последствий, а потому предпочитал прерванный акт, а вот с Тимуром все вышло из-под контроля. В самые неподходящие моменты запасы презервативов у него иссякали, но мы были настолько распалены, что не думали, чем это может закончиться…

— Господи, дура… тебе что, шестнадцать?! — ною я, ощутимо стукаясь затылком о стену. — Идиотище, тебе в два раза больше… Как ты могла?!

***

Подтянув спортивные штаны и накинув на плечи олимпос, на негнущихся ногах иду в ближайшую аптеку. Воровато оглядываясь, покупаю единственное, в чем сейчас нуждаюсь — тест на беременность, и под мелким дождем возвращаюсь домой.

Бегло читаю инструкцию, разрываю упаковку, а потом, сидя на унитазе, гипнотизирую тест хмурым взглядом и считаю секунды до неминуемой засады.

Я уже знаю, что он покажет.

Две полоски.

— Твою ж ма-а-ать!..

Сжимаю его в руке, хватаю ртом воздух и начинаю истерически хохотать.

***

33

33

Дождь разогнался до полноценного ливня, его монотонный гул сливается с надрывным тиканьем бабушкиного будильника и моей слетевшей с катушек паникой.

Притулившись на диване, тереблю край пушистого пледа и пытаюсь наметить вектор хотя бы к ближайшему будущему, но ни черта не получается.

Я боюсь перемен.

Они накрывают внезапно и переламывают уютную, тщательно выстроенную размеренную жизнь.

Прикрываю ладонью глаза и трясу головой.

Все пошло наперекосяк в тот момент, когда Тимур перехватил мой взгляд в утреннем автобусе. И я интуитивно уловила приближающуюся катастрофу, но, в итоге, ничего поделать не смогла.

— Идиотка! — бью себя кулаком в мокрый от испарины лоб. — Господи, как же права мама!

Ее пространные выводы о том, что я клинически тупа и неспособна учиться даже на собственных ошибках, уже не кажутся абсурдными и обидными. Видно, так оно и есть.

Какие тектонические плиты разъехались в моих никчемных мозгах, раз я, вечно такая донельзя осторожная и рассудочная, связалась с Тимуром? Влюбилась по уши и умудрилась по-глупому залететь, словно героиня небезызвестного молодежного телешоу…

Безучастно оглядываю притихшую темную квартиру и судорожно вдыхаю. Пожалуй, тут нет ни одного потайного угла, где бы мы с ним не уединялись.

Секс с Тимуром всегда был чем-то гораздо большим, чем банальный перепих для разрядки или самоуспокоения. Шикарное молодое тело, горящий страстью взгляд, грязные словечки и клятвы шепотом на ухо:

«Когда мы не вместе, по улицам болтается моя пустая оболочка… Ты же знаешь, без тебя меня не будет, Май…»

Этого оказывалось вполне достаточно, чтобы душа стаей испуганных воробьев выпархивала из груди.

Я вовсю ищу оправдания.

Но правда в том, что неуемная энергия Тимура не вмещается в нем, прет наружу и вихрем закручивает всех, кто подходит слишком близко. С ним рядом невозможно собрать воедино доводы рассудка и найти логику там, где она точно должна быть. Стоило хоть раз ощутить на себе его светлую силу, и разговоры о каком-то здравом смысле становились нелепостью, а проблемы — надуманной глупостью. Но с ним было так спокойно, надежно, комфортно, тепло, а временами даже жарко…

В этом заключается его суперспособность, о которой он, вероятно, не догадывается.

Я же, захлебываясь ядом и теряя сознание от ужаса, жестоко и весьма достоверно обвинила его в абьюзе.

Размытая сцена нашего прощания снова ясно рисуется памятью, и меня придавливает стыд и гадкая вина.

«…Интересно, кем себя будет считать наш ребенок?..» — однажды даже шутливый вопрос Тимура испугал меня до ступора.

Как мне быть теперь?..

Всматриваюсь в черноту спящего настенного телевизора и впервые понятия не имею, что предпринять — куда бежать, кому звонить, что, черт возьми, сделать.

Колотит и знобит, зубы отбивают дробь, горло нещадно дерет, опустевший желудок сжимается от боли.

Нужно рассказать ему. Он поможет.

Не оставит в беде, прикроет, возьмет ответственность, даже если не сумеет простить.

Но его бледное чужое лицо, как наваждение, ни на секунду не покидает мыслей. Речь уже не может идти о прощении — я сломала часть его огромной непостижимой души, лишила надежды и веры в людей, превратила в обугленную безделушку сердце.

Никогда не решусь заглянуть ему в глаза — слишком боюсь снова увидеть в них сожаление, боль и холод. Разочарование и насмешку.

Заваливаюсь на подушку и безучастно наблюдаю, как серый потолок с двумя рядами светильников мерно колышется в такт завываниям ветра, стены озаряют вспышки ледяных молний, тени разбегаются по углам.

«…Оставь его. Оставь его в покое.

Даже если сейчас он бухает, курит, ввязывается в драки, меняет девчонок и творит лютую дичь.

С депрессией и совершенными ошибками Тимур рано или поздно справится — они, черт возьми, соответствуют его возрасту!..»

Зато ребенок никак не может быть пределом мечтаний для девятнадцатилетнего парня.

Между нами все закончилось — жестоко, больно, страшно. Не важно.

Я не стану искать встреч и рушить его жизнь. Никогда не подойду близко, а если случайно увижу на улице — незаметно перейду на другую сторону.

Ливень стихает так же внезапно, как начался. В ошметках туч над крышей соседнего дома возникает просвет, и солнечный луч прожектором озаряет мое тесное жилище, разбросанные по полу шмотки и толстый слой пыли на мебели и предметах.

…Итак, я… больше не одна.

Только сейчас осознаю это и в полной мере чувствую.

Покалывание и тянущий узелок внизу живота, по понятным теперь причинам тесный лифчик, неподконтрольные, переливающиеся всеми оттенками спектра эмоции, бушующие в груди, дурнота, голод и слабость.

Продолжать существовать так, как я просуществовала последнюю неделю, нельзя. Пора выбираться из собственноручно вырытой ямы, пора показать теплому незнакомцу, поселившемуся под сердцем, красоту этого необъятного странного мира.

Выхожу на балкон, с грохотом распахиваю раму и, зажмурившись от ярких слепящих бликов, вдыхаю влажный, пропитанный дождевой водой воздух. А мир, будто услышав мои мысли, во всю мощь поливает жидким золотом мокрые кроны, стены домов, окна верхних этажей и лужи на тротуарах.

Запускаю руку под резинку спортивных штанов и прижимаю к животу раскрытую ладонь. И улавливаю в ответ тепло — уютное, загадочное, умиротворяющее.

— Привет! — шепчу, и губы расплываются в дурацкой блаженной улыбке. — Как тебя зовут?

По телу растекается волна трепета. Огромная ответственность дать ему имя лежит на мне… Проблемы последних лет, пыльным мешком висевшие за спиной, мгновенно улетучиваются. Глаза обжигают слезы.

— Хочешь увидеть город, где ты будешь жить? Хотя бы первые восемнадцать лет и зим… Я прочту тебе добрые умные книги, посоветую отличные фильмы и лучшую музыку. Запомню и сохраню в сердце каждый твой шаг, каждую улыбку и слово, но не буду давить. Оставайся всю жизнь рядом, или осваивай новые горизонты — отправляйся в столицу, в другую страну, на Луну… да хоть на Альфа-Центавру! Летай высоко, как твой… не важно. У тебя будут такие же темные, выхватывающие самую суть людей, вещей и явлений глаза…

Как угорелая ношусь по квартире, собираю и раскладываю по местам вещи, забрасываю в тумбочку деньги Эльвиры и, стоя у зеркала, долго-долго навожу марафет.

Идеальные стрелки, распущенные волосы, бледная кожа словно подсвечена изнутри.

Лифт раскрывает исписанные маркером створки, кеды отсчитывают последние ступени перед свободой, и вот я уже в ней — подол ситцевого платья липнет к коленям, а вольные пряди — к шее и лбу.

От асфальта поднимается пар, стволы деревьев, преломляясь в желто-зеленом мареве, извиваются, словно змеи.

Наступая на пятки своей растерянной долговязой тени, спешу к остановке, прыгаю в троллейбус с обиженной мордой, курсирующий по кольцевой к черту на кулички и обратно, и занимаю место у вымытого ливнем окна.

Июльские виды, похожие на кадры красочного мультфильма из далекого детства, плавно сменяют друг друга, мысли скачут, как испуганные зайцы.

В воображении оживают ужасные истории, услышанные в курилке от бывалых, прошедших огонь и воду коллег — о жутком токсикозе, растяжках на груди, отеках, изжоге, хамстве в консультации и адской боли при родах.

Но иррациональная радость уже разбудила доселе дремавшего беса — я ничего не боюсь. Наоборот — мечтаю увидеть глухую злобу Олега и поджатые губы Натали в момент, когда подсуну им заявление об отгуле и поясню, что назавтра записана к доктору, хищное любопытство в мутных глазах соофисников, сдувшееся эго Олечки Снегиревой…

А еще я живо представляю, как в среднюю дверь входит шумная автобусная агрессорша, от которой, рискнув спокойствием и нервами, однажды меня спас Тимур, направляется ко мне и заводит сирену, но я гордо и во всеуслышание заявляю, что не сойду с этого места. Потому что занимаю его по праву. Ибо… беременна!

Прыскаю в кулак, и равнодушные доселе пассажиры недоуменно на меня поглядывают.

Я понимаю — эти фантазии глупы и бесцельны, но они, как бальзам, нанесенный на рану, избавляют от рефлексии, долгие годы изводившей меня перед сном. Становится легче дышать.

А если серьезно… нужно действительно выкроить время, посетить врача, встать на учет и получить дальнейшие инструкции. Распланировать траты. Выбрать коляску, кроватку и одеяло — самое мягкое, теплое и красивое.

Достаю телефон, провожу по стеклу влажным пальцем и смотрю в восторженные глаза Тимура — их оттенок и настроение меняются при каждом взгляде на экран.

Мне бы всей душой хотелось разделить с ним радость. Если бы он был старше на десяток лет.

Вздохнув через всхлип, открываю приложение интернет-магазина и с азартом присматриваю премилые детские вещи нейтральных расцветок. Никогда не стану обряжать девочку в розовое, а мальчика — в голубое. К черту традиции и гендерные стереотипы.

Волна эйфории захлестывает так, что я не могу сфокусироваться на буквах. По венам бежит электричество, руки дрожат.

Троллейбус, тарахтя, влетает на мост, на всех парах минует пару пролетов, но вдруг замедляется и, вздрогнув, резко тормозит. Отвлекаюсь от комбинезонов, свитеров и шапочек и, вытянув шею, ищу причину вынужденной остановки. Пассажиры ропщут и раздраженно ерзают на сиденьях.

Ожидаю увидеть впереди разбитое авто, автомобиль ДПС и скорую с включенным проблесковым маячком, и сердце ухает в пятки, но происходит совсем иное: дорогу чинно пересекает выводок уток — серая утка-мать и двенадцать утят. Движение на шестиполосном шоссе замерло, водители, улыбаясь, снимают процессию на смартфоны.

Сегодня день доброты.

Узрев в этом знак свыше, тоже искренне улыбаюсь и делаю кадр на память.

«Для тебя открыты все пути».

Доверительно держась рогами за провода, троллейбус продолжает путь, золотое напыление на траве, поребриках, асфальте и стенах приобретает оттенок меди, приближается ранний вечер, и я с превеликим облегчением пишу Диме смс, что за все благодарна, но встретиться не получится ни сегодня, ни завтра, ни в обозримом будущем. Он не отвечает — наверняка подавился витаминным фрешем, а теперь зализывает уязвленное самолюбие.

— Ну и… хрен с тобой. Большой и толстый, — ухмыляюсь в отмороженной манере Тимура и прячу телефон в боковой карман рюкзака.

Никто и никогда больше не посмеет диктовать мне и новой робкой жизни во мне, что делать и думать, с кем быть и как поступать.

В груди снова расцветают ворохи невероятных, ярких, как конфетти, эмоций — они похожи на наваждение, которое я чувствовала, глядя в темные загадочные глаза Тимура, на восторг, окрылявший меня на поляне от его чистого голоса, на трепет от прикосновений его губ. Он делился всем, что в нем было, прямо из души в душу, и мне вдруг кажется, что его восприятие навсегда осталось во мне.

Я замечаю красоту в деталях — яркую, острую. Вижу несправедливость и готова сражаться с ней — не молчать, действовать, бороться. Ради того, чтобы кто-то светлый, нежный и пока непостижимый пришел в новую, лучшую версию этого мира.

Мой второй шанс начать заново — не Дима и не Олег…

Они бы не оттолкнули меня от бездны.

Не вытащили из пены дней и лет девочку, что когда-то умела искренне смеяться и хотела любить всей огромной душой.

Они бы не подарили ей такую возможность.

Тайком смахиваю набежавшие слезы и злюсь. Родная мама не может этого не понимать.

— Я — твоя мама… — шепчу, пробуя простое короткое слово на вкус. Впервые оно без горького привкуса и пахнет молочной помадкой. — И я… очень, очень-очень люблю тебя.

***

Знакомые витрины выплывают из-за поворота; вовремя спохватившись, вешаю на плечо рюкзак и спешу к выходу — погружаясь все глубже и глубже в раздумья, я едва не ушла вместе с грустным троллейбусом на второй круг.

Солнце тяжелеет и прижимается вплотную к крышам, к меди подмешивается алая акварель, влажный ветер пахнет соленым морем, хотя до него многие тысячи километров и несбывшихся планов.

— Что приготовим на ужин? Есть пожелания? Дай знать.

Заруливаю в шумный гипермаркет и, в хорошо забытом предвкушении пижамной вечеринки с лучшим другом, набиваю тележку всем, что вызывает обильное слюноотделение и само просится в рот. Расплачиваюсь на кассе, забираю покупки и выхожу в синий газ летних сумерек.

Больше не будет самобичевания и раскаяния, отравляющих кровь сомнений и груза вины. Потому что теперь я знаю, для чего именно высшие силы столкнули нас с Тимуром на том коротком отрезке времени и пространства.

***

На площадке седьмого этажа снова ослепли лампочки, чертыхаюсь и на ощупь ищу ключи, нашариваю пальцами замочную скважину, но дверь поддается, едва я легонько дергаю ручку. В прихожей горит тусклый свет.

Меня поводит от внезапной радости, но разочарование тут же подкатывает к горлу легкой дурнотой.

Мама…

На кухне смолкает шипение воды, и мама, на ходу вытирая мокрые руки, грозно шагает навстречу.

— Ты что творишь, бестолочь? Почему не берешь трубку? — она замахивается полотенцем, и я шарахаюсь назад. — Пришлось звонить Алексаевым. Они рассказали, как ты тут под окнами орала!

— Как ты вошла? — я прихожу в себя и, сохраняя остатки спокойствия, сгружаю тяжеленные пакеты у стены и избавляю гудящие ноги от кедов.

— А что, не надо было? Если бы не отцовский комплект, ты бы меня не впустила на порог? — сузив глаза, мама лезет на рожон.

— Я этого не говорила… — пожимаю плечами, и, обойдя ее, направляюсь в гостиную. Там все вылизано до блеска, но стоит не на своих местах.

— Что с Димой? — она сбавляет обороты и, прислонившись плечом к косяку, сдувает осветленную прядь с раскрасневшегося лба.

— Ничего. — Я спокойно выдерживаю ее гневный взгляд, хотя знаю наверняка: грядет буря. Каждый мамин жест транслирует уничтожающее презрение, уголок рта подергивается от тика.

— Как ничего? Алексаева говорит, что отсюда доносились звуки, м-м-м… интимного характера.

Скриплю зубами от лютого кринжа. Становится весело.

— Ну да, доносились. Но это был не он.

Выпутываюсь из платья, вешаю его на плечики и возвращаю в шкаф к собратьям. Влезаю в спортивный костюм, собираю в хвост волосы и, прикусив изнутри щеку, ожидаю привычное шоу.

Недавние инъекции ботокса, нежно любимого мамой, сглаживают проявления эмоций, но даже сквозь них прорывается ее ярость.

— Да приводи хоть десятерых, — частит она. — Главное, чтобы одним из них был Дима. У него двухуровневая квартира на Юбилейном проспекте, успешный бизнес, серьезные намерения…

С тоской смотрю в ее злые глаза, усталость, обида и боль становятся поперек горла.

— Почему ты так ко мне относишься, мам? — я вздыхаю. — Почему не видишь в родной дочери человека? Ты же сломала мне жизнь. Я не умею строить отношения. Боюсь доверия и любви. Избегаю ответственных решений. Не могу за себя постоять…

— Роди и воспитай, потом поговорим! Не меняй тему! — она снова замахивается, но на сей раз я не двигаюсь с места, и полотенце со свистом рассекает воздух возле уха.

— И рожу. И воспитаю! — вздрогнув, упрямо бубню, и нарываюсь на кривую издевательскую усмешку:

— Интересно… Как ты это проделаешь?

— Очень просто. Я уже беременна! — Лицо мамы перекашивает, щеки приобретают землистый оттенок. Она застывает, переваривая услышанное, а мой язык переходит в автономный режим: — Забудь о Диме. Хватит сотрясать воздух. Он не нравится мне, мерзкий тип…

Я в ужасе — глубинном, парализующем, вынырнувшим прямиком из раннего детства, когда за любую провинность можно было услышать о себе много нового и получить звонкую оплеуху. Но негодование, подогреваемое взбунтовавшимися гормонами, кипит внутри, и я сжимаю кулаки.

— Что за придурок? Кто он? — севшим голосом допрашивает мама, и я глупо ухмыляюсь:

— Пришелец с Альфа-Центавры.

Шутка не прокатывает.

— Сроки? — рявкет она.

— Н-не знаю… — я теряюсь под ее натиском, пячусь назад и приваливаюсь к полированной дверке. — Примерно пять недель…

— Вот что! — шумно выдохнув, мама отмирает и принимается кругами ходить по комнате. — Ты сейчас же позвонишь Диме, поедешь к нему и переспишь с ним. Любым способом сделаешь так, чтобы он не предохранялся. Усекла? Потом что-нибудь придумаем. Дура!

Провожаю ее офигевшим взглядом и пытаюсь осмыслить происходящее. Она на полном серьезе хочет повесить моего нерожденного ребенка на постороннего мужика, с которым я виделась три чертовых раза. Продать меня с потрохами ради того, чтобы «сиять» перед подружками и соседками. Чтобы до конца жизни держать под надзором и упиваться властью.

— Ма-а-ам… — прячу лицо за ладонями, ожесточенно тру виски, но она не слышит и продолжает нести бред:

— Я не хочу, чтобы тебя травили, как мать-одиночку. Я знаю, каково это… Кстати, а виновник переполоха вообще способен мыслить?

— Ему девятнадцать. Я никчемная, безголовая. Ты можешь уйти, мам?

Повисает тишина. Тикает бабушкин будильник, монотонно капает кран, тяжко охает лифт, опускаясь в глубины шахты…

С мамой случается истерика.

Она кроет меня матом, проклинает и пугает, срывается на визг, кашляет и заходится в рыданиях, но сегодня я вижу ее насквозь. Она способна на любую подлость: унижает, ломает, на корню затаптывает инициативу, диктует свои условия, навязывает мнение, потому что до ужаса боится остаться одна.

Та самая трусливая мразь, недостойная любви и уважения.

В ее подобие едва не превратилась я…

— Ты не проживешь без меня, идиотка! — подытоживает она. — Наплодишь выродков, пойдешь по миру и загнешься в канаве!

Не могу это больше слушать — чаша терпения в прямом смысле переполнена…

— Я проживу, — чеканю каждое слово и наступаю на нее, настойчиво оттесняя в прихожую. — А тебя не подпущу и на пушечный выстрел. Уйди. Просто уйди!!!

Мама забористо матерится, от души плюет на пол, хватает ветровку и сумку и, хлопнув дверью, уходит из моей жизни.

Обрывается невидимый поводок.

Я не плачу. Все не так страшно.

Может, ей изначально был нужен лишь повод отделаться, но я никогда его не давала. Может, она в самом деле оскорблена в лучших чувствах.

Но мне хочется верить, что мама признала ошибки и собственное бессилие. И поняла, что навсегда потеряла меня.

Вооружаюсь шваброй и протираю оплеванный пол. Приношу в комнату пакеты, выкладываю на журнальный столик купленную еду и, развернув целлофан и раскрыв картонные коробки, устраиваю настоящий пир.

— Так бывает, прости. Но это неправильно. Хочешь яблоко? А виноград?

Я опустошена и разбита, но мне есть, с кем отпраздновать освобождение.

***

34

34

До предела взвинченные эмоции поутихли, злые слезы высохли, ко мне вернулась способность мыслить — настолько четко и связно, что некоторые открытия стали ударом под дых.

Мои поступки и помыслы были завязаны на мамином одобрении — она вобрала в себя все штампы общественного мнения и ретранслировала их на меня, а я так так боялась снова остаться одна, что безусловно принимала ее правила.

И вот… Мама ушла.

Не донимает звонками, не шлет вдогонку проклятия, не хватает за шкирку и не тащит к Тимуру с целью закатить скандал и потребовать объяснений.

Я была ее важнейшим проектом, и сейчас она потерпела сокрушительное фиаско.

Старательно наношу на лицо прохладный увлажняющий крем, выключаю ночник и с превеликим удовольствием укладываюсь на жесткий диван. Укрываюсь тонким одеялом и прислушиваюсь к тишине — она вдруг оживает, нарастает и распадается на тысячи отдельных звуков: рев моторов, вопли клаксонов, недовольные голоса за стеной, слабое дыхание июльского ветра в шуме листьев, лай собак.

В душе полный штиль — ни паники, ни раскаяния, ни ужаса, и осознание этого факта удивляет и придает силы.

Мир перевернулся; неведомым доселе шестым чувством я вдруг ощутила, как под кожу пробирается долг, забота о своем родном ребенке, стремление уберечь его от невзгод, одарить теплом, поделиться знаниями.

Тем труднее уложить в голове, в какой из моментов мы с мамой достигли гребаного дна.

А, может, мы всегда были на дне.

Мне не жаль, я не раскаиваюсь и не извинюсь — Тимур прав, нельзя просить прощения за чужие ошибки.

Оправдание: "Семья не научила меня любить" — лишь удобная ширма, до поры скрывавшая боязнь неудач и ответственности, равнодушие, трусость и лень.

Но я умею…

Любить я умею.

И эта любовь не имеет ничего общего с полным подчинением, самопожертвованием и смирением, что родители требовали от меня всю жизнь.

Пялюсь в потолок с проплывающими по нему тенями и голубоватыми отсветами фар и окончательно признаю: я по-настоящему любила этого красивого мальчишку в мешковатой одежде, а он, как ненормальный, любил в ответ.

После расставания я запретила себе думать, что ошиблась, держалась из последних сил, настраиваясь на позитивный лад. Но поводок разорван. Бояться осуждения не имеет смыла.

Я жду от него ребенка, но потеряла его самого. А имя его все так же ассоциируется с солнечным светом, с верой в будущее, уверенностью в собственной неотразимости и нереальностью даже самых заурядных бытовых ситуаций.

Воспоминания о нем — невыносимо яркие — расцветают в душе, согревают и ранят.

Я помню, как гладила его мягкие, пахнущие летом волосы, запускала в них пальцы, а он, уткнувшись носом в ямку между моими ключицами, в блаженстве закрывал глаза и крепко обнимал меня. Именно в такие моменты трудности отступали, а я и ощущала чистое, хрупкое, звенящее как хрусталь счастье.

Даже будучи застигнутым врасплох, Тимур был прекрасен с любого ракурса. Его хотелось разглядывать — долго, пристально, не дыша, и крыша уплывала. Она уплывала, когда он улыбался или, задумавшись, смотрел вдаль. Когда озвучивал планы на будущее. Когда смеялся и слушал меня, раскрыв рот. Когда смотрел, как на сокровище, перед тем, как поцеловать.

Если бы я сделала маленький шажок навстречу, он бы положил на лопатки целый мир. Для него важно обладать желаемым — всем и сразу, я же предпочла минимальный комфорт…

Он отпустил меня, теперь я знаю это наверняка. Он не придет, не будет искать встреч. Семь дней — уже слишком долгий срок.

А я скучаю — до физической боли, до шока, словно лишилась кожи, без защиты которой впереди ждет только медленная и мучительная смерть. И всегда буду помнить зеленый, юный, пьяный от любви и ароматов цветения май.

Май. Моя новая жизнь…

Эмоции снова не поддаются контролю, я всхлипываю, комкаю подушку и плачу навзрыд. Осознать потерю — как вывалиться в пасмурное холодное утро из прекрасного сна.

Но к оглушающему отчаянию примешивается странная, ноющая тоска по кому-то важному, сильному, огромному, как целый мир — по тому, кто достанет до неба и, улыбаясь, протянет его в раскрытых ладонях.

Эти новые образы, возникшие из ниоткуда, кажутся давно знакомыми. Потому что теперь по Тимуру скучаю не только я…

Кладу руку на живот и осторожно поглаживаю:

— Не печалься. У нас обязательно будет небо. Я сама достану его для тебя.

Еще долго пялюсь в темноту и осмысливаю простое и сложное понимание, которое обрела. Взрослыми нас делают не резкие волевые решения, не серьезные разговоры на сложных щах, не способность вывернуться из любой ситуации, не ощущение застывания в бронзе своих успехов.

Взросление — это умение с улыбкой смотреть вызовам в глаза. Тимур это делал. И я смогу тоже.

***

Воскресный день выдался изнуряюще жарким — солнце прожектором светит в окна, в комнате духота: ни тени, ни ветерка.

По телу течет пот, футболка прилипает к мокрой коже, ощущение совершенной ошибки и невозможности ее исправить настигает в каждой точке пространства, изводит, выкручивает руки, мешает дышать.

Но нужно двигаться дальше, улучшать мир вокруг, чтобы хоть на минуту притупилось чувство стыда.

Начинаю с малого — прибавляю громкость в «бочонке» и возвращаю вещи, переставленные мамой, на законные места. Лезу на стул и, балансируя, снимаю с гардины ужасные шторки. Они не в моем вкусе. Пусть их вообще не будет…

— Я была совсем маленькой, когда папа купил дом в дачном поселке — прятался там, едва попадался с поличным, и с мамой наступал очередной разлад. Семьей мы ездили туда на каникулы или длительные выходные, потому что мама во что бы то ни стало создавала видимость крепкой любящей ячейки общества. Не сговариваясь, не спросив моего мнения, они выделили мне самую дальнюю комнату — темную, сырую холодную. Я ненавидела ее, думала, что осенью и зимой в ней живут кикиморы. Мы никогда туда не поедем. Кстати, где поставим твою кроватку?

Взгляд падает на пространство возле дивана, занятое журнальным столиком.

— Прямо сюда? Отлично. Удобно и для тебя, и для меня… — закусив губу, прикидываю я, но пронзительная трель звонка нарушает идиллию.

Слезаю со стула, тихо крадусь в прихожую, осторожно поворачиваю замок и… растерянно смотрю на гостью, стоящую на пороге — Эльвира в дверях моей квартиры смахивает на не до конца отлетевший ночной кошмар.

— Майя, здравствуй! Можно войти?

Я бы ответила отрицательно, однако она, не дожидаясь приглашения, отодвигает меня с пути и направляется прямиком на кухню. Ума не приложу, что ей нужно на сей раз, от нахлынувшей тревоги мутит, и подрагивают пальцы.

Эльвира по-хозяйски садится на хромой табурет у стены, укладывает на колени сумочку, шарит взглядом по предметам, явно выискивая следы присутствия Тимура. Но сегодня она бледна, без броского макияжа и золотых украшений, вульгарный маникюр спилен. Топор войны, судя по всему, тоже зарыт, хотя и неглубоко.

— Его здесь нет, не ищи. Хочешь водки? — получается издевательски, но мне наплевать. Больше не потерплю наглости — с вечера переполнена ею так, что вот-вот сорвет планку, и гостья безошибочно считывает мой настрой:

— Спасибо, не надо. Обойдусь…

Интрига затягивается. Занимаю место напротив и подпираю ладонью подбородок:

— Итак, чем обязана?

— Тимур пропал… — в голосе Эльвиры звучат умоляющие нотки и нарастающее раздражение. — Мне надо с ним поговорить. Ты ведь знаешь, где он!..

Я улавливаю весь ее ужас, и сердце обрывается. Хватаюсь за край стола, концентрирую внимание на веселых наклейках на кафеле и чудом остаюсь в сознании.

— Откуда мне знать? Я, твою мать, сделала, как ты просила. Что значит «пропал»? Когда он в последний раз выходил на связь?

— Сначала он пытался подловить меня на нашем с тобой разговоре. Потом погнал пургу про женитьбу. Потом начал пить, да так, что его на горбу приносили друзья. Вписки, девки… Он всегда был проблемным, но теперь выдал, что я ему больше не мать! — она глубоко вдыхает и хлопает себя по щекам: — Если не врешь, значит, он наверняка с этими бомжами. Пускает жизнь под откос. Все договоренности накрылись. Как мне объяснять это людям, как?!

Она брезгливо морщится и нервно перебирает край скатерти, а у меня отвисает челюсть.

Смотрю на нее во все глаза, но не вижу беспокойства за сына. Даже мое не в меру буйное воображение не может напрячься и явить картинку, как она читала маленькому Тимуру добрую книжку, как играла с ним или гладила лоб, когда он болел.

Ее стремление избавиться от неподходящей Тимуру партии не было продиктовано заботой и любовью. Все тот же эгоизм и боязнь лишиться влияния…

— Ты сама этого добивалась, разве нет? — меня сражает усталость. С недавних пор я никак не могу правильно рассчитать силы и быстро выдыхаюсь. Тянет прилечь. — Ты не дашь ему жизни, даже если рядом буду не я. Он убегает от тебя. Только вдумайся: твой сын, как одержимый, ищет в чужих людях тепло, красоту, вдохновение, участие, поддержку…

— Говорю же: дурак. Что же, по-твоему, он нашел в тебе, пришибленная? — по-хамски перебивает Эльвира и торжествующе ухмыляется, а мои губы немеют от ярости.

— Я выручила его, когда он попал в беду. Обнимала, когда он выл от одиночества. Слушала и слышала. Просила советы и следовала им. Я любила его! Почему бы тебе просто не пойти на… — желудок вздрагивает, по телу вместе с болью и ознобом мерзкой волной разливается тошнота… На глазах выступают слезы.

Эльвира сканирует меня черным непроницаемым взглядом, ухмылка, намертво прилипшая к вишневым губам, напоминает оскал. Однако ей нечем возразить. А мне больше не о чем с ней разговаривать.

Выдвигаю ящик кухонной тумбочки, достаю перетянутые резинкой деньги и сую в ее разжавшуюся руку.

— Забирай. И вали. Мне плохо. Отравилась вчера…

Она не протестует: жужжит молнией на сумочке, с достоинством поднимается со стула, но новая волна тошноты накатывает так мощно, что я закрываю ладонью рот и пулей вылетаю в прихожую.

Сквозь спазмы в горле и шум в ушах доносится стук захлопнувшейся двери.

Отвалившись наконец от унитаза, нахожу опору в виде кафельной стенки, упираюсь в нее лопатками и считаю синие колечки на резиновой шторке.

Несмотря на отвратительное поведение Эльвиры, я рада до эйфории.

Выходит, Тимур сейчас с Киром, упрямо идет своим путем — иначе и быть не могло.

Она не сломала его. И я, черт возьми, не сломала тоже!

С души падает камень. Слезы текут по щекам.

— Прости за безобразную сцену… — спохватившись, извиняюсь вслух и медленно встаю. — Давай лучше выберем наряд для первого рабочего дня. Есть одно прикольное платье, которое я лет сто не надевала…

***

Утро понедельника, вопреки поговорке, кажется вполне дружелюбным и добрым. Я отлично выспалась, организм не отторгает фитнес-завтрак, платье сидит идеально — выгодно подчеркивает худобу плеч и запястий, но скрывает талию, так что нет надобности втягивать пока еще плоский живот.

Стремительно занимаю пустое сиденье на задней площадке автобуса и буквально прирастаю к нему — мне предстоит еще полчаса дремать в переполненном салоне, всеми фибрами души прислушиваясь к эфиру и мечтая, что кто-то не менее проворный упадет рядом и бесцеремонно оттеснит меня к окну…

Этого не случится. Ну конечно же нет.

На последних посиделках у костра Кир и его товарищи строили планы на переезд в другой город, а я, стараясь не отсвечивать, пряталась за широким плечом Тимура и не вслушивалась в подробности разговора.

Разматываю наушники, врубаю тяжеляк и, под аккомпанемент любимой музыки, смотрю на мир в новых — ярких — деталях и красках.

«…В этом лесопарке я обязательно устрою тебе прогулку. Сначала — на коляске, потом — держась за руки. Когда подрастешь — на пару займемся бегом. Как ты на это смотришь? Я сумасшедшая мать?..»

Улыбаюсь и натыкаюсь на озадаченные лица разморенных жарой попутчиков. Может, жизнь моя и прошла мимо, но я отхватила от нее огромный кусок собственного счастья. И буду обустраивать его и оберегать.

***

Две недели отсутствия на работе кажутся вечностью.

В офисе витает дух растворимого кофе, подвальной сырости и мокрой побелки, унылые коллеги встречают меня сдержанными кивками, но в выражениях их физиономий угадывается смиренное сожаление, а в мою душу закрадывается страх. Сенсоры работают на пределе, я сразу улавливаю дух перемен и оглядываю просторное, продуваемое сквозняками помещение, но причин для беспокойства не нахожу.

На троне менеджера… восседает Олег и через весь зал плотоядно пялится на меня:

— О, Майя Станиславовна. С выходом! Вы то мне и нужны… — радушно киваю, вешаю сумку на крючок и с готовностью жду, какой работенкой с утра пораньше осчастливит меня этот мерзкий прыщ, но в его клешне надрывается корпоративный телефон, и он отмахивается:

— Потом поговорим.

Сверкнув подошвами, недорыцарь убегает, а я не обнаруживаю на своем столе ожидаемой кипы неразобранных бумаг, которая в мое отсутствие разрасталась до угрожающих размеров.

Да и Натали все еще не почтила подчиненных своим присутствием…

— Ты же не знаешь, Колесникова! Натали уволилась. Теперь Олег Иванович — менеджер отдела! — снисходительно поясняет проницательная коллега, и я в недоумении падаю на видавший виды стул. Противно жжет под ложечкой.

«…Вот как… Пришел-таки к успеху…»

Запускаю древний системник и, в ожидании указаний нового начальства, раскладываю пасьянс — в кои-то веки есть время.

За пыльным окошком висит синее-синее, беззаботное спокойное небо, тополя тянут к нему зеленые руки, я никак не включусь в рабочий процесс.

Тут чудесно пахнет побелкой.

Хочется мела, настолько сильно, что сводит челюсти — это желание сродни жажде путешественника в пустыне, и погасить его может только ключевая вода…

Едва ли Тимур до сих пор верит в меня. Зато я в него верю.

Заглушаю приступ мятной жвачкой, и намерение залезть на стремянку с целью облизать потолок отпадает само собой.

***

Недорыцарь является ближе к обеду, энергичной походкой биг-босса пересекает офис, но спотыкается о рваный линолеум и, неловко отклячив обтянутый брюками зад, с трудом удерживает равновесие.

Я ржу. Бледное лицо Олега вспыхивает от позора и злости.

— Колесникова, подойдите сюда! — рявкает он, поправляя пиджак и галстук. Нехотя сворачиваю пасьянс, покидаю нагретый задницей стул и плетусь на экзекуцию.

— Поздравляю с повышением… — начинаю бодро, но перед носом возникает толстая пачка до боли знакомых бумаг. — Мои отчеты? Что-то не так?

— Наталья Феликсовна была вынуждена уволиться по собственному желанию из-за ваших косяков. Подписывала эти каракули не глядя, и вот результат!

Дрожащей рукой перенимаю документы, листаю… и солнечный день на мгновение меркнет. Грандиозные, заметные даже школьнику просчеты допустить я не могла никак, но они черными досадными кляксами скачут по ячейкам таблиц и строчкам.

А правда в том, что весь месяц, предшествующий отпуску, я летала в облаках…

Олег с удовольствием наблюдает за моим замешательством. Натали нет, он больше не убоится дурацкой открыточки. Мне конец.

— Я прикрывал вас как мог. Но такой работник нам не нужен. Пишите заявление. Или вылетите по статье! — он с придыханием выдает заранее заученную фразу, и все становится на свои места. Этой мстительной скотине не нужны были ни я, ни Натали. Только кресло менеджера отдела непонятной конторы. Топ в его рейтинге приоритетов. Предел мечтаний…

В упор рассматриваю «недорыцаря» и не отвожу взгляд. Он похож на всплывшую кверху брюхом подгнившую рыбу — мутные водянистые пустые глаза и кривой рот с рядом мелких желтых зубов.

Как я могла?.. Господи, как я могла?..

Коллеги, нарочито низко пригнувшись к мониторам, старательно делают вид, что заняты срочным заданием, но в помещении повисает мертвая тишина.

Без работы я окажусь в полном дерьме — беременная, без средств к существованию, без поддержки.

Может, внять советам мамы, сказать, Олегу, что он не вправе уволить даму в положении и сделать отцом его? Он настолько тупой, что никогда в жизни не разберется с несоответствием в сроках…

Отгоняю позорные мысли и улыбаюсь. Выпавшие мне испытания — шанс раз и навсегда избавиться от этого слизняка, от гнета, от участи безропотной твари.

Олег, подергиваясь от тика, ждет, что я буду умолять, но я выхватываю ручку, торчащую из его нагрудного кармана, и, вытянув из принтера пару чистых листов, размашисто пишу: «Прошу уволить меня…»

Олег кружит вокруг, нервно потирает ладони и, брызгая слюной, шипит над ухом:

— Ты думала, тебе все это сойдет с рук? Думала, да? Где твой сопляк. Пусть впряжется, или он уже тебя кинул?

…С визгом подбросить вверх ворох бумаг, показать ублюдку фак, уволиться и улететь в жаркие страны — все же это был отличный план…

— Знаешь, Олег… — вручаю ему заявление и громко провозглашаю: — Ты недомужик. Недорыцарь. Недотрахарь… Ты ни на что не годен! Даже в тот единственный раз, когда я с тобой кончила, я представляла не тебя!

Голос, усиленный эхом, в мертвой тишине звучит, как из динамиков. Олег мгновенно зеленеет, превращается в Гринча — похитителя Рождества, меня опять тошнит, у коллег отвисают челюсти.

— Девочки, никогда с ним не спите. Окажетесь там же, где Натали и я… — обернувшись, объявляю во всеуслышание и гордо возвращаюсь к рабочему месту.

«Так тоже нельзя… — поясняю мысленно и вздыхаю. — Хотя нет: можно. Можно, когда тебя допекли, когда не ценят и вытирают ноги… Если такое случается — не молчи. Не молчи никогда!.»

Собираю в коробку из-под бумаги скромные пожитки — стоптанные туфли, кружку с намертво въевшимися следами черного кофе, почетную грамоту, картинку с видами моря… и ухожу.

Ухожу с триумфом, хотя душу раздирают сожаления — я прощаюсь с огромным куском своей никчемной жизни, а впереди — только неизвестность и пустота.

Сижу на любимой скамейке в сквере, ставшей свидетелем самых важных событий и слов и, разглаживая ладонями ситцевый подол в мелкий цветочек, плачу, как ненормальная. Когда-то в далеком детстве я точно так же рассматривала цветочки на платье, жалела себя и безутешно ревела — хотелось участия и утешений, но меня никто не утешал. Никогда… До этого мая.

Мне не хватает Тимура — до крика, до дрожи. Страстно желаю, чтобы он нарисовался из ниоткуда, сел рядом, с любопытством заглянул в коробку и предложил уничтожить обидчиков варварским ритуалом, позаимствованным из Вуду, а потом обнял и прижал к груди.

Но его нет. Только легкий ветер гладит плечи.

Без него не везет, и едва ли повезет хоть когда-нибудь.

Стираю пальцами потеки туши, утираю сопли и, уставившись на пушистые еловые лапы, вопреки всему смеюсь — свободно, от души, по-настоящему весело.

Распустила тут нюни…

Все потому, что гормоны сошли с ума.

Достаю из сумочки нож и старательно кромсаю почетную грамоту. Символ недодостижений. Долготерпения. Трусости. Символ прежней меня…

Пусть человек, живущий внутри, никогда не узнает такого кошмарного одиночества.

***

35

35

Следуя рекомендациям врача, я подолгу гуляю — выхожу после обеда и до темноты наслаждаюсь морозным воздухом, унылыми черно-белыми пейзажами и никем не ценимой красотой ноября.

Вновь проклюнулись старые увлечения — путешествуя по обшарпанным, пропитанным сыростью и безнадегой дворам, я с удвоенной энергией ловлю парадоксы жизни и фиксирую их камерой смартфона.

Больше не допускаю мыслей о неудачах, я справлюсь. И на другое развитие событий не имею права.

Все мы изначально одиноки, варимся в своей тоненькой защитной оболочке в котле неуверенности и страхов, с переменным успехом изображая взрослых состоявшихся личностей. Вот и я изображаю. Иногда даже получается…

Ветер усилился, белые тучи клубятся над голыми ветками, первые хлопья ни то пены, ни то ваты, медленно и беззвучно опускаются на черный обледенелый асфальт.

Время летит быстрее ракеты — совсем недавно на улицах правил бал сентябрь, дымил кострами сжигаемой ботвы и хвастался изобилием яблок, его сменил тихий октябрь с красно-желтыми пожарами на каждой кроне, и вот… вплотную подступила зима.

Кончается календарь, неумолимо приближается новый год, весна и долгожданная встреча с тем, кто так любит мел, и каждую ночь затевает внутри грандиозное пати.

— Тим, если ты и дальше будешь таким энергичным, лет через пятнадцать маме тоже придется свалить на какую-нибудь дачу, мой мальчик…

Именно так. Мальчик. Это известие, подтвержденное размытой фотографией ультразвукового исследования, придало мне спокойствие. И океан сил.

Очень жаль, что Тимур не знает.

Многие месяцы он не выходит на связь, со страницы исчезли все манифесты.

Я до основания разрушила нагромождения навязанных условностей и предрассудков, избавилась от всего, что мешало дышать. И отчетливо поняла, что Тимур, единственный из моего окружения, был мне действительно дорог и нужен как воздух.

Все еще скучаю по нему, как ненормальная, но никогда не решусь на встречу.

Возможно, я боюсь узнать о нем что-то новое — то, что мне не понравится и причинит боль, однако гораздо сильнее страшит вероятность не увидеть в его глазах нежности. И такой исход представляется самым справедливым.

Светлая грусть по Тимуру стала моим постоянным спутником: в тяжелые моменты упорно жую жвачку, смотрю на его фото на экране смартфона, и в солнечном сплетении сжимается узел, не дающий вдохнуть. Отсутствие новостей о нем — лучшая новость. Гораздо хуже было бы увидеть на его странице новые манифесты. Новую музу. Новую жизнь.

Живи, Тимур. Иди дальше. Пусть у тебя все сложится хорошо…

Вопреки опасениям, мне везет — видимо, маленький Тим тоже обладает даром папы приносить близким удачу.

В день увольнения и эпичных разборок с Олегом мне позвонили и предложили вакансию.

«… — Да, экономист с красным дипломом. Десять лет опыта…» — лепетала я в трубку, судорожно вспоминая проводки из курса бухгалтерского учета. А теперь искренне недоумеваю, почему так боялась перемен.

Как бы ни было тяжело, они всегда к лучшему — открывают неизведанные горизонты и мобилизуют скрытые ресурсы. Удаленно работаю сразу на две конторы, получаю приличный оклад и еще более приличную премию, посвящая делам самое жуткое время суток — поздний вечер и ночь.

Утро подчинено строгому распорядку — весы, прием витаминов, поход к врачу. Кровь из пальца, час под капельницей, иглоукалывание, лечебная физкультура…

Прежняя одежда стала тесной — хожу в толстовке Тимура, той самой, что постирала и спрятала в его первый визит в мою квартиру. В один из дней она выпала из шкафа — как привет от него. Отголосок тепла и уюта… Мне в ней классно.

Смахиваю снежинки с рукавов нового просторного пуховика, поправляю шарф и спешу к кафешке, притулившейся за уснувшим на зиму фонтаном. Щеки горят от морозца и быстрой ходьбы, а душа — от неведомых предчувствий и ничем не оправданной радости.

Звякнув китайскими колокольчиками, за спиной плавно закрывается дверь, светлый просторный зал сияет чистотой и белизной льняных скатертей.

Нанизываю одежду на золоченый палец вешалки, располагаюсь в уголке и улыбаюсь официанту, принявшему заказ. Грею руки о принесенный им картонный стакан с клюквенным чаем и смотрю в окно на снежную круговерть.

Было бы здорово сидеть здесь не просто так, а ожидая Тимура… Чтобы настоящей, полноценной семьей отметить приход зимы и, взявшись за руки, привычным автобусным маршрутом вернуться в теплый дом.

На накрахмаленную скатерть падает тень, шаркнув по полу деревянными ножками, отъезжает стул, и я в замешательстве поднимаю голову.

— Не против? — Худощавый парень в камуфляжном анораке садится напротив и светло улыбается мне, синие растрепанные волосы падают на лоб. Кир…

Я задыхаюсь от неожиданности и не могу унять ворох бесплотных надежд, переполнивших грудную клетку. Рефлекторно заглядываю за его плечо, но в зале никого больше нет.

«…Он даже спит в анораке. И душ принимает в нем же. Кажется, у него есть и летний вариант, и зимний вариант, и парадный вариант и вариант на каждый день…» — вспоминаю шутку Тимура, и от внезапной радости и жуткого разочарования еле слышно пищу:

— Конечно не против! Располагайся, Кир! — Он улыбается еще шире, от глаз лучами разбегаются едва заметные паутинки морщин.

— Здравствуй, Май. Это чудо какое-то: я здесь на день, проездом, но столкнулся с тобой!

…Май. Только ребята из компании Тимура обращались ко мне так.

— Привет! Приятная встреча! — я искренна, Кир не менее восторженно кивает. Ставит перед носом стаканчик с кофе, обхватывает его ладонями и долго разглядывает, прежде чем поднести трубочку к губам.

В этом парне есть что-то от святого или блаженного — потрясающее спокойствие в любых ситуациях, безграничная доброта и готовность отдать последнее. А еще — острый ум, проницательность и блестящее чувство юмора.

Мы довольно много времени провели вместе, но, из-за моих комплексов, так и не стали друзьями.

Я теряюсь, не знаю, как продолжить разговор, затянувшаяся пауза напрягает, но, похоже, что только меня.

Кир ведь общается с Тимуром, в курсе его дел, он — единственное связующее звено между нами, и я не выдерживаю:

— Как дела у Тимура?

Кир мгновенно включается в реальность, будто только этого вопроса и ждал.

— Тимур пару недель бухал и прогуливал работу. Но я не уволил его. Сейчас все окей. Говорит, что ему не подходит такая жизнь, а те, кто подталкивал его к ней, ошибаются. Снял квартиру с парнями из сквота. И поступил-таки в универ. Мы убедили его, что айтишники в наши непростые времена — новая нефть…

Собеседник с явным удовольствием потягивает кофе, а я моргаю, пряча увлажнившиеся глаза. Тереблю бахрому жесткой скатерти и кусаю губы.

— Знаешь, Май, ему нельзя в рамках. Тесно. — Вдохновенно продолжает Кир. — Сколько раз мы гоняли его из сквота, мать вгрызалась нам в глотку, травила заявлениями в управу и полицию, но он все равно приходил. За эти годы чувак стал мне сыном. И его мышление — парадоксальное, непостижимое, гениальное, не так-то просто изменить. Да и не надо, Май! Например, он втемяшил в башку, что ему нужен «Мерс» бизнес-класса. И, самое прикольное, он купит его через пару лет. Люди с такими мозгами добиваются всего…

Отлично понимаю, что стало причиной его стремления к материальным благам и сокрушенно вздыхаю.

Несмотря на свои подвиги, я никогда не смогу почувствовать себя равной ему — по степени свободы, смелости, силе духа. Не представляю, как вымолить у него прощение. Как подступиться, с чего начать, что сказать, чтобы вернуть прошлое…

— Май, сколько, по-твоему, мне лет? — Кир выводит меня из ступора странным вопросом и, не дожидаясь ответа, намертво фиксирует мой взгляд своим — космическим, ненормальным, глубоким.

— Э-эм… Тридцать — тридцать пять? — я прищуриваюсь, чтобы не выдать своего отчаяния, но тщетно — он давно заметил.

— Мне через месяц исполнится полтинник, Май.

С недоумением пялюсь на него, выискивая намек на шутку, но, присмотревшись, замечаю, что он действительно старше меня.

Открытие ошеломляет.

— Вот так, — явно польщенный моей реакцией, усмехается Кир. — А моей ненаглядной жене — двадцать три. И она открывает мне мир с неожиданных ракурсов, учит иной мудрости, перетряхивает пыльный мешок застарелого опыта, комплексов, травм. Нам здорово вместе. Все мы, кто раньше, кто позже, дорастаем до определенного момента, когда наступает расцвет. Достигаем пика знаний и способностей, и возраст перестает играть особую роль. Мы или остаемся такими — самодостаточными и сильными, либо прогибаемся под общественным мнением, сдаемся, мимикрируем. Мечтаем — тайком, любим — тайком… Но мы не обязаны соответствовать чужим представлениям о целесообразности и стареть раньше времени. — Я проваливаюсь в бездонные глаза Кира, подпадаю под гипноз, а он переходит на шепот: — Эльвира из породы невыносимых скандалистов. Справедливости ради, ей приходилось тяжело — рано забеременела, бросил парень, не поняла семья, по району ходили неприятные слухи… Но Тимур не отказался от тебя. Все его разговоры — о тебе.

По сердцу царапает тупое лезвие, морок развеивается, и я возвращаюсь в реальность. Отставляю полупустой стакан и дрожащими пальцами заправляю за уши слипшиеся пряди.

— Кир, не говори ему, что мы виделись. Я пойду. Удачи…

Поднимаюсь, набрасываю пуховик и шарф и, не оборачиваясь на его окрик, ухожу. Выбегаю в метель, поднимаю воротник, прикрываюсь рукавом и спешу к остановке.

На проводах надрывают глотки вороны, ряды зеленых елок охраняют уединение заколдованного сквера, по запорошенной дорожке тянется черная цепочка следов.

Нужно вернуться домой. До краев заполнить миску хлопьями, врубить дораму, разобраться с начислением премий сотрудникам, поговорить с маленьким Тимом, укрыться пледом, успокоиться и уснуть. Кир прав, чертовски прав во всем, но какой сейчас прок от открывшихся истин…

Хватаясь за обрывки мыслей, я ускоряю шаг, с разбегу налетаю на одинокого прохожего и, пробормотав дежурное извинение, застываю как вкопанная. Высокие ботинки, руки в карманах, черная куртка, черный капюшон, черный тяжелый взгляд.

Передо мной стоит… Тимур.

Его хмурое лицо отражает всю усталость этого мира.

Пульс замирает и пускается в галоп. Он угрожающий.

Как я не замечала раньше?

Как не побоялась привести его в дом, разделить бюджет и постель, заботы, проблемы, планы и радости?.. Как решилась наговорить ту ересь… Как вообще осталась жива?..

Тимур пристально смотрит на меня, и из-под ног уезжает земля. Так смотрят на человека, по которому адски скучали…

— Май… — сто лет не слышала этот голос, и в горле вырастает ком. Губы дрожат. Только Тимур умеет так произносить мое имя.

Он сокращает расстояние между нами до нескольких сантиметров, я съеживаюсь от внезапной близости и волны обжигающего тепла, но не двигаюсь с места.

— Можешь молчать, говорить буду я, — в черных глазах вспыхивает огонь. — Ты сказала неправду, ведь так? Наутро после той офигительной истории ты сидела на скамейке, я видел. И понял все еще тогда…

Он видел. Ну конечно же. По-обыкновению, уловил мои мысли, обернулся и, сквозь сплетения еловых лап, непостижимым образом считал все, что творилось в моем сердце.

Я смотрю в его красивое родное лицо и… оттаиваю. Его взгляд транслирует такую запредельную тоску, что у меня звенит в ушах. От сомнений, липкой вины и страхов не остается и следа.

— …Я пробовал злиться, вешаться, бухать, жалеть себя, но это не подходит мне, хоть убей. Будь наше расставание хоть миллион раз правильным, без тебя — пустота. Заброшенная Припять. Жизнь не имеет смысла. — Он осторожно опускает ладонь на мой живот, а моя тоска смешивается с еще одной — светлой и чистой, и закручивается мощным вихрем эмоций. — У тебя он теперь есть. Поделись им со мной, Май.

Он нависает, как огромная надежная стена, от тела, даже сквозь слои одежды, исходит парализующее тепло… В глазах тлеет запредельная нежность.

— Откуда ты… знаешь? — голоса нет, сколько ни прочищай горло. — Как давно?..

— Я приехал сегодня. Мать раскололась. Оказывается, она просекла еще летом.

— Ты с ней снова общаешься? — ахаю я. Понимаю, что увиливаю от темы, но ожившая вера опять копошится где-то на забытых задворках души.

Неужели я слишком плохо думала об Эльвире? Может, с моей матерью тоже не все потеряно?..

— Да, общаюсь, — кивает Тимур. — Навестить твою маму — тоже в планах…

Мы молчим. Только вороны истошно каркают, да с еловых лап срывается снег, а с губ — облачка пара.

— Спасибо тебе. За опыт, — он первым нарушает тишину, склоняется надо мной, и горячее дыхание согревает ухо: — Я скучал. И на двести процентов уверен теперь, что «…мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени…»

Его простые признания в клочья разрывают сердце, оно болит и обливается кровью. Я тоже скучала как сумасшедшая, нуждалась в нем, сомневалась и страдала, и собиралась многое сказать…

— Пять месяцев — слишком долго. Видишь руки? — Он заводит их за спину. — Если готова снова попробовать… Пожалуйста, просто… обними меня, Май!

***

конец.

Content

Время неба

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35