Наталья Филимонова

Царевна, спецназ и царский указ

Глава первая, в которой царевна отправляется на погибель

— Как же так, деточка… как же мы теперь… да как же ты… — кормилица подвывала, не останавливаясь, на одной ноте, и от ее причитаний начинало потихоньку уже звенеть в голове — будто и так все недостаточно безнадежно.

— Цыц, дура! — дядька Семен из конюших, что учил когда-то в седле сидеть, будто прочитал Алькины мысли. — Может… может, обойдется еще. Вдруг… эээээххх…

В глазах у него самого стыла влага, но он по-солдатски хлопнул девушку по плечу — так, что Алевтина привычно чуть присела. От его грубоватой заботы и тоски, читавшейся во взгляде, хотелось подхватить тоненький нянькин скулеж. Ну или просто и безыскусно разреветься. И, может, даже броситься дядьке на шею, размазывая слезы по лицу и умоляя защитить, охоронить.

Так умоляя, как совсем не подобает царевне.

Но под локти ее все еще придерживали стражники — не дернуться, а из узкого окна во втором этаже терема презрительно и холодно наблюдала, кривя губы, Наина. Красивая, надменная, гордая. Настоящая царица. Та, что намеревалась занять ее место. И доставлять ей лишнее удовольствие Алька не собиралась.

Горничные и сенные девки тихонько всхлипывали, утирая глаза передниками и подолами, дворовые мужики отворачивались. А вот из бояр никто проводить не вышел — боятся.

Елисей стоял чуть в стороне от ревущей и причитающей челяди, смотрел отчаянно и безнадежно, закусив чуть полные, красиво обрисованные губы. Поймав ее взгляд, шепнул едва слышно:

— Жди. Я приду. Найду тебя.

Не кивнула — только опустила ресницы. Ни к чему давать Наине лишний повод быть настороже.

И все же та заметила что-то. Приподняла брови понимающе и насмешливо.

Бросив последний взгляд в узкое окно, Алевтина вскинула голову, распрямила плечи. Она — царевна и законная наследница престола своих предков. Никто не поведет ее силой. Резким движением стряхнула руки стражей и ровным шагом, с прямой спиной сама прошла к карете — черной карете с зарешеченными окнами.

* * *

Дорога шла через лес уже не первый час, и за зарешеченными оконцами давно стемнело. Ехали шагом — спешка была ни к чему, добраться планировали только к утру. Узкий серпик месяца едва светил, и в черной коробке кареты мгла стояла кромешная. Немолодая служанка дремала на второй лавке, посвистывая во сне. Аля мысленно хмыкнула: хорошо хоть, стражу с ними сажать не стали.

А еще хорошо, что Наина не опустилась до того, чтобы обыскать ее. Узкий нож Алька стянула с кухни и припрятала в сапоге загодя. Всегда приятно ведь, когда враги тебя недооценивают.

Наина — ведьма, хоть и недоучка. И, как всякая ведьма, она слишком полагается на свое ведовство. Всякий, кто чарам не обучен, мнится ей вовсе беспомощным, беззащитным. И многого, ох многого, она об Альке не знает.

Действовать приходилось медленно, осторожно, замирая всякий раз, как карета подскакивала на очередной кочке, чтобы ни в коем случае не звякнуть о металл металлом. Замок-то здесь вовсе простенький, только подцепить задвижку да потянуть… получилось!

Аля осторожно придержала дверь — нельзя сразу распахивать, заметят! — и выглянула наружу. Возницу отсюда было не видно, а вот стража на облучке и вовсе, кажется, задремала. Тем лучше! Зато позади кареты следовал целый конный отряд — и уж там-то никто не спал. Ехать им на узкой дороге приходилось колонной по двое.

Царевна медленно, замирая и осторожничая, попробовала, как ходит дверь. Хорошо! Петли смазаны, стоит отпустить — бесшумно захлопывается сама. Главное — выскользнуть незаметно. Попытка будет только одна. Пусть все звезды сойдутся!

Дорога чуть вильнула, и ветки кустов у обочины заскребли по дверце кареты. Месяц как раз в этот миг скрылся за облаком. Ну — похоже, лучшего момента и не будет. Пора!

Глубоко вдохнув, царевна приоткрыла дверцу, преодолевая сопротивление веток — совсем слегка, только чтобы проскользнуть, благо ей не так и много места-то надо — и выпрыгнула из кареты в просвет между кустами, тотчас откатываясь под прикрытие ветвей. Дверца за ней захлопнулась.

Сердце заполошно стучало, бухая в ушах так, что казалось, сейчас найдут ее только по этому громовому стуку. Она осторожно приподняла голову, всматриваясь сквозь кусты в дорогу, туда, где были слышны голоса негромко переговаривающихся солдат — ее стражи.

— …Показалось?

— Зверь пробежал, верно.

— Добро…

Алька замерла в кустах, не шевелясь и стараясь не дышать вовсе, хотя бок, ушибленный при падении, отчаянно болел, да и царапины от веток на лице и руках саднили.

Ничего, потом можно будет сколько угодно себя жалеть — позже, когда опасность минует и можно будет не ждать в любую минуту погони. Нескоро, наверное. Ну да с лошади, бывало, больнее падала, а дядька Семен говорил — охота пуще неволи, никто не заставлял тебя, желала учиться — так и не ной, царевна. Она и не ныла.

Жаль, сейчас лошадь взять негде, и неизвестно, сколько придется брести по лесу пешком.

Ничего. Сдюжит. Куда ей деваться? Жить-то хочется. И не только жить, но и свое себе вернуть. Прятаться всю жизнь Алька не собиралась.

Выждав, пока не только из виду отряд скроется, но и топот копыт затихнет, Алевтина приподнялась сначала на корточки, а затем, болезненно охая и придерживаясь за ствол ближайшего дерева, и встала на ноги. Надо было куда-то двигаться. Рано или поздно ее пропажу обнаружат — и будут, конечно, искать. Двигаться обратно по дороге нельзя — заметят сразу, а конные догонят быстро. Значит, надо уходить вглубь леса. А там видно будет. Может, встретится какое-то село — авось, уж не откажут добрые люди царевне-то своей в приюте.

…Идти пришлось всю ночь. Алька всегда считала себя сильной и выносливой — сколько в детстве с мальчишками дворовыми бегала! Ох и ругался батюшка тогда… а уж как Наина кривилась!

А после занятий верховой ездой первое время место, откуда ноги растут, так болело, что ни сесть, ни встать, да и ходить раскорякой. Наутро, казалось, и вовсе из постели не подняться. А потом ничего, попривыкла. Бывало, без малого по два часа в седле проводила и даже рысью лошадь пускала. Небось, Наинка бы и получаса не вытерпела. Что там — секунды бы на лошади не удержалась! Да и из боярских дочек — уж точно никто.

Хотя, послы сказывали, в заграницах благородные девицы сызмальства верховой езде обучены были. Собственно, только благодаря этому и удалось когда-то батюшку уговорить, чтоб ей учиться позволил. А то все говорил — неприлично, мол.

Правда, потом оказалось, что заграничные барышни как-то по-хитрому в седле сидят, да и седло у них особое — дамское. Приличное, значит. Только когда это выяснилось, было уже поздно — Алька выучилась ездить, как заправский солдат, а чтоб исподним не светить, под сарафан нарочно мужские портки поддевала. Все уж и привыкли, что царская дочка то ли за заграничными модами следит, то ли просто с придурью.

…Только вот теперь оказалось, что для ходьбы долгой тоже особая привычка нужна, навроде как на лошади чтобы сидеть. Казалось бы — что за премудрость, иди себе и иди, знай переставляй ноги. Поначалу думала и вовсе бежать, только в темноте да по буеракам неспродручно оказалось.

А после выяснилось, что и от ходьбы можно очень даже устать. Особенно с непривычки, да по лесу, где то нога соскальзывает, то кочка некстати подворачивается, то ветки по лицу хлещут да за одежду цепляются. И сапожки ее — любимые, удобные мягкие сапожки со звонкими каблучками — вовсе для звериных троп не приспособлены.

А еще все время чудились в темноте звуки. Где-то в вышине начинали вдруг зловеще поскрипывать ветки, ухала сова, вдали и вовсе чудился порой волчий вой. Или мимо пробегал зверь — неведомо какой, а только, заслышав хруст веток, Алька каждый раз вздрагивала, шарахалась, а то и срывалась в панический бег — ненадолго, дыхания не хватало, ноги переставали уже держать. Несколько раз она даже падала, но упрямо поднималась и продолжала свой путь — неизвестно куда.

«Рано или поздно лес все равно закончится, — уговаривала она себя. — На карте там было того леса три локтя в ширину! И вообще, я сильная. Я еще не то могу. И никакие волки меня не сожрут, вот! Это просто было бы слишком глупо — удрать от стражи и попасться волкам. У меня, в конце концов, ножик есть! И еще я по деревьям лазать могу. А волки не могут. Наверное. Ой, а пить-то как хочется…»

На самом деле в то, что на нее могут напасть звери, царевна не очень-то верила. То есть знала, конечно, что звери в лесу есть, и пугалась при каждом шорохе, как полагается, но все-таки в глубине души считала, что с ней такого случиться никак не может. Ну да, слыхала, что крестьянина, бывает, медведь задерет, или там кабан. Иногда и на охоте кого подранят. Ну так а сколько их, крестьян да охотников! Их и по именам-то, поди, никто не знает. Но ее, единственную настоящую царевну в стране? Быть того не может! Хотя Наина-то, поди, только того и ждет…

И ей в самом деле везло. Хотя изрядно хромающая уже и ободранная царевна сейчас вовсе бы так не сказала.

«А потом обо мне будут слагать сказки… — Алевтина даже попробовала гордо расправить плечи, но пыхтеть не перестала. — Как из зависти отправила злобная ведьма прекрасную царевну на погибель, и как пожалели ее охранники… пусть будет пожалели. И отпустили. И как шла прекрасная царевна всю ноченьку через темный лес, все ножки сбила, платье оборвала, страху натерпелась, от погибели верной спасаясь. Потом обязательно должно быть что-нибудь такое… героическое! Какой-нибудь подвиг. Например, на меня чудище нападет, а тут откуда ни возьмись кааак выскочит Елисей! И скажет чудищу… что-нибудь тоже такое… героическое скажет».

Воображение у царевны было богатое, так что и чудище ростом с дом, и героического Елисея она представила вполне ярко. Правда, никак не получалось вообразить все так, чтобы Елисей героическую речь сказать успел, а чудище ему голову откусить, наоборот, не успело. И как это у сказителей выходит? Может, при виде героев все злодеи и чудища со страху цепенеют? По крайней мере, с их стороны это было бы вежливо.

Каблук, угодивший в какую-то ямку, отчетливо хрустнул, и царевна совсем уж невоспитанно чертыхнулась.

…Таких испытаний наверняка ни одной царевне еще на долю не выпадало! Знал бы батюшка, на что ее обрекает, когда указ свой подписывал! А все Наинка, ведьма проклятая, батюшку околдовавшая! Алевтина даже всхлипнула от жалости к себе.

…А ведь в лесу, бывает, не только звери водятся. А если не зверь лютый, а разбойник лихой попадется?

Разбойники в воображении Альки отчего-то выходили сплошь благородными и с елисеевыми голубыми глазами. И главное, они обязательно в конце концов брали хромающую красну девицу на руки и несли куда-нибудь, где кормят, поят и можно поспать.

Потом, конечно, они захватывали царевну в полон и требовали выкупа, планируя потратить его исключительно на помощь сиротам и бедным вдовам.

«Ха-ха, — мысленно скривилась Алька, — а Наинка за меня так и заплатила выкуп… щазззз! Придется самой с разбойниками договариваться… без выкупов! Но ничего, вот я им пообещаю после воцарения всеобщую справедливость и вот эту… как ее… амнистию, во! А может, даже вовсе — возглавлю разбойничий отряд и с ним подниму восстание…»

Когда между деревьями будто бы начало светлеть, у Альки уже не было сил ни вздрагивать, ни пугаться, ни срываться в бег, ни даже воображать будущие былины о себе. Она много раз в пути останавливалась, но садиться или тем более ложиться и засыпать было все же слишком страшно. Была мысль попробовать забраться на дерево и прикорнуть на ветке — все безопаснее! — но царевна не без оснований подозревала, что сверзится с этой ветки, как только закроет глаза. К утру она едва переставляла ноги, из чистого упрямства — благо этого добра у нее было немеряно — уговаривая себя на каждый новый шаг. А лесу все не было ни конца, ни края.

В то, что деревья становятся реже, она поверила не сразу. Увы, это оказался не конец леса — всего лишь поляна посреди чащи. Но на поляне ее ждало настоящее чудо — дом. Большой, в два этажа, со множеством мелких построек вокруг, явно обитаемый сруб. Место, где наверняка можно переночевать — а то и поесть! И главное — колодец во дворе! Значит, стоит только попросить добрых людей, живущих здесь, и можно будет наконец напиться!

Пожалуй, к этому дому Алька выскочила бы бегом и с радостным визгом, совсем ее положению не подобающим. Помешали ей вовсе не хорошие манеры — всего лишь смертельная усталость, сломанный каблук, да еще пересохшее, схваченное спазмом горло, из которого удалось бы выдавить разве что хрип.

Стучать она и не подумала — нет в Тридевятом царстве того дома, куда законной его наследнице ход закрыт! Дверь оказалась не заперта, достаточно лишь потянуть на себя. Алька и потянула. И тут же с шумом втянула воздух носом и сглотнула набежавшую вдруг вязкую слюну: в доме пахло свежевыпеченным хлебом.

— Есть… — выходило сипло, пришлось прокашляться, — есть кто дома?

Никто не отозвался, и царевна бесстрашно миновала сени и вошла в переднюю.

Посреди комнаты стоял большой накрытый стол со множеством расставленных пустых тарелок и кружек. А посреди стола царил котел, накрытый крышкой. Рядом примостились блюда с хлебом — кажется, теплым еще! — и кувшин. С квасом, как убедилась тут же царевна, едва не расплескав его от нетерпения.

Кое-как совладав с трясущимися руками, она плеснула себе кваса в первую попавшуюся кружку и быстро, жадно выпила до дна, проливая на себя и на стол. После облегченно выдохнула и не села — упала на лавку, схватила ломоть хлеба и принялась уписывать его, рассыпая вокруг крошки и снова прихлебывая квас. Хлеб был слегка пригорелым у корки, но сейчас это было совершенно неважно. Оказывается, длительные ночные прогулки пробуждают просто зверский аппетит!

Уже чуть осоловелыми глазами Алька наконец огляделась вокруг. Передняя была просторная, светлая, с широкими окнами. У одной из стен располагалась печь, у другой деревянная лестница с резными перилами уходила наверх, в жилье. Под лестницей примостилась узкая кровать.

Впрочем, обстановка все еще занимала Алевтину куда меньше, чем еда на столе. Царевна как раз примерилась к котлу — наверняка в нем найдется что-нибудь повкуснее горелой хлебной корки! — когда, как гром среди ясного неба, послышался скрип двери. В сенях затопотали, загомонили — сплошь мужскими голосами почему-то.

И… уж не оружие ли это звякает?

…А пустых тарелок на столе — ровно семь.

И только теперь вдруг пришла в Алькину голову нежданная мысль — а добрые ли люди здесь живут-то? И отчего это живут они в глухой лесной чащобе?..

Сердце ухнуло разом куда-то в пятки. Бросив на тарелку недогрызенную хлебную корку, царевна заметалась по комнате. На секунду даже плюхнулась на кровать под лестницей — мелькнуло детское желание спрятаться под одеялом — но тут же вскочила и юркнула в закут за печью. Авось здесь не сразу увидят — а она пока поймет, кто тут живет и не пора ли снова ножик из сапога вынимать.

Что она будет делать с ножиком, если хозяева и впрямь окажутся лихими разбойниками, Алька не особенно представляла, но мысль о его наличии чуточку грела. Все же она не какая-нибудь там беспомощная девица. Она — вооруженная царевна!

* * *

С рассветом черная карета с зарешеченными окнами миновала высокие кованые ворота с витыми прутьями и проехала по аллее мимо фонтана к самому большому зданию среди множества похожих. По раннему часу людей кругом почти не было, хотя нет-нет да мелькали мимо юноши и девушки в одинаковых черных одеждах и с одинаково же замученными изможденными лицами, не обращавшие на карету ровным счетом никакого внимания.

Зато уж у главного здания, ничуть не походившего на высокие терема Тридевятого — белокаменного, с колоннами! — карету ждали: целая делегация немолодых людей с самыми суровыми лицами выстроилась на ступеньках. Пока возница обходил карету, отпирал и распахивал дверцу, самый пожилой и седовласый из них успел поспешно, но с достоинством спуститься и даже начать торжественную речь:

— Добро пожаловать, ваше царское высочество…

Возница тем временем, выждав пару секунд, заглянул в карету и едва не столкнулся лбами с заспанной пожилой служанкой, недоуменно хлопавшей глазами. Одинаково дикими взглядами они посмотрели: он — в карету, а она — наружу, и оторопело отпрянули в разные стороны.

— …На факультет управления государством… — старичок в мантии, наконец заподозрив, что что-то пошло не так, замолчал, заглянул в карету лично, отступил на шаг и по-птичьи покрутил головой.

— Я не понял, — негромко обратился он после паузы уже к вознице, недоуменно и беспомощно приподняв редкие седые брови, — а где абитуриентка?

Глава вторая, в которой царевна оказывается не в своей тарелке (и не только тарелке)

Хозяева вошли в переднюю гурьбой. Из своего угла затаившаяся, боящаяся дышать Алька не могла их видеть — но озадаченные голоса было слышно прекрасно.

— Эй, а кто это пил из моей кружки? — голос был густой, низкий.

— И ел из моей тарелки… — еще один голос, вполне себе приятный даже. Может, все-таки не разбойники? Наверняка у разбойников должны быть мерзкие голоса.

— И на лавке сидел, кажется — вон, отодвинута!

«Нет, ну что за жадность такая! — мысленно начала уже вскипать Алька. — Что им, лавки жалко? Не сломала же я ее! Или корки хлеба?»

— И на моей постели, кажется, спал! — этот голос, самый изумленный, был и самым молодым. Тут же послышался звук мягкого удара, будто кому-то дали подзатыльник — не серьезный, а так, для острастки. Мужчины расхохотались.

— Так-то ты хозяйничаешь, что вор у тебя на постели даже выспаться успевает! — под еще один взрыв хохота добродушно произнес самый первый голос.

— Да я на минутку только…

Договорить оправдывающийся не успел, потому что тут уж царевна стерпеть не могла. Так ее еще никто не оскорблял! Да еще кто! От негодования она забыла даже про ножик — так и выскочила из своего закута, отчаянно краснея и сжав кулаки.

— Я вам никакая не воровка! Сами-то! В лесу живете, знать, разбойничаете, людей добрых грабите, а царевне своей горелой корки пожалели!

Вдохнув, чтобы продолжить кричать, Алька наконец моргнула и рассмотрела хозяев. И рот почему-то сразу закрыла. И сглотнула. Хозяева стояли перед ней гурьбой — все семеро. Все, как на подбор, высокие, плечистые — чисто шкапы платяные. Одеты все одинаково — в просторные рубахи и штаны, на ногах не лапти — сапоги.

…Помнится, ей когда для нарядов отдельную горенку отвели, плотник заместо сундуков несколько новомодных шкапов смастерил, высоких таких, широких, и с одинаковой резьбой по дверцам. А посол из Тридесятого словечко еще подсказал: гар-ни-тур…

Гарнитур смотрел на нее изумленно и весело. То есть — тьфу! — разбойники смотрели.

— Царееееевна, значит? — с добродушной насмешкой переспросил самый старший из разбойников — чуть ниже прочих ростом, коренастый, ширококостный и крепко сбитый, с короткой, слегка седеющей уже бородой.

— Алевтина Игнатьевна вообще-то! — Алька подбоченилась. — Единственная законная правительница и будущая царица Тридевятого!

— Ну раз раз цареееевна!..

Разбойники дружно расхохотались. И Алька вдруг с ужасом осознала, что ей просто не верят. И еще — что она не имеет никакого представления, как ей доказывать, что она — это она.

Честно говоря, Алевтине никогда в жизни не приходилось не то что объяснять или доказывать, кто она, а даже просто представляться. На всякого рода официальных приемах ее официально же и представляли слуги. А при выступлениях перед народом — глашатаи. Если доводилось куда-то выезжать — ее всегда ждали. И тоже объявляли громко и во всеуслышание.

Но на самом деле и это-то делали просто потому что так положено. Всю Алькину жизнь все вокруг — вообще все, кого она когда-либо встречала, совершенно точно знали, кто она такая. Даже если сама она видела их впервые и никогда не слышала их имен.

Да и как не признать царевну, если и наряд на ней всегда соответственный случаю, но обязательно роскошный и богатый — даже на верховых прогулках, и свита с охраной всегда при ней. И ей действительно никогда попросту в голову не приходило, что кто-то может и не узнавать ее в лицо.

Вспомнилось отчего-то, что и монеты в Тридевятом по сегодня еще печатались старого образца: с матушкиным профилем на одной стороне и батюшкиным — на другой. Это когда она замуж выйдет да на престол взойдет, тогда и новые монеты чеканить начнут, с ней и Елисеем.

Сейчас при царевне не было свиты. А наряд на ней был грязный и изодранный в клочья. Щеки и руки расцарапаны… на что похожи волосы, даже думать не хотелось. По дороге распустила растрепавшуюся до невозможности прическу и заплела в простую косу, как у крестьянки — только и та сейчас похожа была на старое мочало, усеянное вдобавок репьями и сором.

А хотя… может, оно и к лучшему? Не знают, кто она, — значит, и не выдадут Наинке. Ну кому, в самом деле, в голову придет, что сама наследница престола, как побирушка какая, по домам ходит? Вот только если Алька вроде как простая девка, то выходит, что она и впрямь просто так забралась в чужой дом… даже, может, разбойничий…

— Да ты не боись, девица, — уже серьезно сказал мужчина, заприметив, видимо, смену выражений на ее лице. — Не обидим! Как же ты к разбойникам-то в логово залезть не побоялась?

Алька приободрилась.

— Так устала очень, дяденька, — затараторила она, — пить так хотелось, аж желудок от голода свело и переночевать-то негде стало, я и смотрю — полянка, на полянке — избушка, думаю, люди добрые живут, уж наверное, цар… красной девице в приюте не откажут!

— Не полянка, — деланно-укоризненно вздохнул мужчина, — а тренировочный лагерь. Не избушка, а точка дислокации. Не люди добрые, а особый царский отряд богатырей специального назначения…

Аля вытаращила глаза, впервые не находясь, что сказать. Богатыри, надо же! А вот хорошо это для нее или плохо?.. С одной стороны, они ее как наследницу престола оберегать должны. И зла никак причинить не могут. А с другой — выходит, Наинке-то они присягали…

— А отчего ж Алевтина Игнатьевна, а не Наина Гавриловна сразу-то, раз… правительница? — это спросил тот из богатырей, что стоял чуть в стороне от всех — высокий, худощавый, чернявый, нос клювом — галка и галка. А бороды не носит, выбрит гладко, по заграничной моде. И голос у него оказался под стать внешности — резкий, хрипловатый, будто не говорит — каркает. Этот не смеется — смотрит черными своими глазами-кинжалами, будто мысленно царевну уже разрезал и потроха ее разглядывает превнимательно. — Помнится мне, царь-батюшка Игнат Станиславович личным указом своим повелел назначить регентом, сиречь правительницей…

Мысли о том, что раскрывать себя, может, пока и не стоит, мгновенно снова выветрились из Алькиной головы. Потому что из-за этого самого указа все так и случилось, да этот указ ей всю жизнь, можно сказать, поломал!

— До моего венчания! — запальчиво перебила она. — Она должна была хранить престол, пока я замуж не выйду по древнему закону нашему, с благословения семьи! И вообще она батюшку околдовала, а то бы ни за что он со мной так не мог поступить! Все знают, что ведьма она!

— Так, — обронил вдруг самый высокий из богатырей, все время стоявший, сложив руки на груди. И от одного того, как веско прозвучало это единственное слово, стало вдруг совершенно ясно, что главный здесь — не тот, что старше всех по возрасту, а именно вот этот, молчаливый, с курчавой темно-русой бородкой и серыми внимательными глазами. И разом все замолчали, стерлись усмешки с лиц. — Ратмир, слетай-ка, выясни.

Чернявый молча кивнул и вышел.

— Девица… — главный смерил ее тяжелым взглядом, — отдыхай пока. Ежели голодна — накормим. А то поспала бы, коли всю ночь шла. Чай, не обидим…

Облегчение от того, что ее не собираются вроде бы ни убивать, ни возвращать домой прямо сейчас, навалилось тяжелым одеялом вместе с усталостью. Алька покосилась задумчиво на по-прежнему закрытый котел на столе, а затем на кровать под лестницей, смятую после ее метаний. Манило то и другое, но что сильнее? Об этом стоило, пожалуй, подумать. Царевна опустилась на лавку, подперла щеку рукой и прикрыла глаза — так думалось куда лучше. Будто издалека послышался чей-то тяжкий вздох.

— Светик, снеси-ка ее на кровать. На свою положи пока, там разберемся, все одно тебе днем не пригодится. Пусть поспит, болезная.

Мир качнулся и поплыл, но это было уже совершенно неважно. Как и хлопанье крыльев где-то за порогом.

* * *

— …На дороге ищут. Действительно царевна Алевтина Игнатьевна, направлялась в Международную академию при Городе-у-Моря на обучение, пропала в пути, предположительно в лесу на территории Тридевятого. Правительнице Наине весть из академии отправили с птицей.

Резкий голос чернявого ввинчивался в наполнявший голову туман. В полусне носатый Ратмир представился Альке огромным комаром-кровососом, трепещущим крылышками и мерзко звенящим, вот сейчас прихлопнуть бы…

— К-кышшш… — пробормотала она.

— Проснулась? — ласковый голос того из богатырей, что был старше других, не оставлял шансов. По ощущениям Алька буквально только что закрыла глаза, а голова как будто стала только тяжелее, но где-то очень-очень глубоко в душе она уже понимала, что отвертеться не выйдет. Это тебе не дома с боку на бок переворачиваться. Помня о множестве незнакомых мужчин, разгуливающих вокруг, спокойно спать дальше все равно не получится. С тяжким стоном царевна приоткрыла глаза, приподнялась, щурясь, а затем и села на кровати.

— Раз проснулась, давай знакомиться, — спокойно и рассудительно продолжал богатырь. — Иди, квасу выпей, спросонок самое то. А до обеда спать не след, все одно не выспишься. Скорее ночью уснешь.

Несколько мгновений Алька еще моргала, опустив голову. Вставать не хотелось — но выбора, кажется, не было. Надо, в конце концов, разобраться, к кому ее занесло. А заодно — помогут ей здесь или… наоборот. Она встала, с усилием расправив плечи и, стараясь не шаркать ногами, добрела до стола, чтобы плюхнуться на лавку. Еды на столе уже не было, но самый молодой из хозяев дома — почти мальчишка — метнулся куда-то и принес кружку с квасом, чтобы протянуть царевне. Она благодарно кивнула и сделала глоток. Остальные богатыри уже сидели вокруг.

— Ну, давай знакомиться, Алевтина Игнатьевна, — молчавший до сих пор главный пристально, не стесняясь, разглядывал ее. — Меня Михайла звать, я старшой отряда. Это Савелий, мой заместитель и главный по хозяйственной части, — Михайла кивнул на того, что выглядел старше других. Савелию было, пожалуй, лет под сорок, а то и поболее.

Алевтина величественно кивнула поочередно Михайле и Савелию. Странно, оба богатыря обращались к ней так, будто она была обычной девицей — может, и из благородной даже фамилии, но никак уж не царевной. Так запросто с ней, кроме Наины да батюшки, никто и никогда не разговаривал. Даже дворовые мальчишки, с которыми тайком дружила в детстве, хоть и принимали ее в свою компанию, но неизменно кланялись и глаза опускали. Богатыри же говорили с ней, как равные, и смотрели прямо в глаза. И почему-то это совсем не коробило, а казалось даже естественным.

— Ратмир — лекарь отряда, — представил Михайла чернявого. Тот лишь слегка высокомерно кивнул. А у царевны будто что-то щелкнуло в голове: лекарь? “Ратмир, слетай…”

— Колдун? — она настороженно переводила взгляд с Михайлы на Ратмира. Правду скажут? Утаят? Колдунов она не любила…

— Маг без диплома, — по тону чернявого было ясно, что обсуждать это он не собирается.

Колдунов-недоучек Алька не любила особенно. Спасибо Наине. Да и, пожалуй, не только она… Кто их вообще любит-то?

Этот-то отчего не доучился? Выгнали, поди? То-то в армию подался, больше нигде, небось, не пригодился!

— Олешек, — самостоятельно представился густым басом следующий богатырь — ростом, пожалуй, чуть пониже Михайлы, но еще больше того похожий на гору. Из тех, про кого говорят “косая сажень в плечах”. Рука в самом узком месте толщиной с Алькину ногу, кажется. А волосы белые-белые, аж льняные. Как и борода. И глаза прозрачные.

— Алеша? — переспросила царевна.

— Не, — человек-гора коротко мотнул головой и замолчал. Будто застеснялся. Но переспрашивать второй раз постеснялась уже Алевтина.

— Анжей, — зеленоглазый молодой богатырь с рыжевато-каштановыми волосами обаятельно улыбнулся и подмигнул. И Алька поневоле улыбнулась в ответ, хотя рыжих вообще-то тоже недолюбливала. Были причины. Надо же, имя-то нездешнее, откуда только взялся…

— Акмаль, — бархатным голосом назвал свое — еще более непривычное — имя следующий богатырь. Алька перевела взгляд на него… и потерялась. Акмаль был совершенно бессовестно красив. Тоньше других, но не угловатый и резкий, как Ратмир, а какой-то гибкий, с текучими плавными движениями, он был так же черняв, но на этом сходство и заканчивалось. Если у колдуна были короткие встрепанные волосы, то этот носил длинный, до лопаток, хвост по восточной моде. Жгучие, чуть раскосые глаза, тонкий нос с едва заметной хищной горбинкой, узкое лицо с острыми скулами — вроде бы по отдельности во всем этом не было ничего особенного, но все вместе смотрелось так, что, глядя на него, даже дышать получалось через раз. Акмаль улыбнулся, и Альке стало совсем жарко.

— Святослав! — сказал кто-то рядом, и царевне пришлось сделать над собой усилие, чтобы перевести взгляд на говорящего. Это оказался самый младший из богатырей — тот, что принес ей кваса и, кажется, тот, на чьей постели она спала. Пожалуй, он был ее лет, а может, и немногим младше, но отчаянно старался казаться взрослым и солидным, надувая щеки, хмуря брови и расправляя плечи. И царевна вдруг заподозрила, что примерно так может выглядеть со стороны и она сама. То есть… нет, ну глупости — не может, конечно! Она царевна, в конце концов!

— Светик! — с ухмылкой подсказал Анжей, и Светик обиженно засопел.

— Святослав в учениках пока, — мягко пояснил Михайла. — Стало быть, будем знакомы, Алевтина Игнатьевна. А теперь расскажи-ка ты нам, как в лесу оказалась, отчего до академии не доехала и что за странные речи про правительницу Наину сказывала.

Алька глубоко вдохнула — и выдохнула. Хлебнула квасу. Вообще-то этот рассказ она готовила давно, но вот так, спросонок, не собравшись с мыслями, объяснить все было не так-то просто. Ведь всякий решит: дурь и блажь девице в голову пришла! Все ведь думают… ай, была не была! Рассказывать, так как есть — с начала!

— Все вы знаете, что матушка моя, царица Анна, родила моему батюшке, царю Игнату, только одну дочь. Я и стала первой наследницей престола. А перед смертью батюшка мой завещал Наине Гавриловне трон хранить — до моего венчания по закону предков. Согласно закону нашему на престол царь и царица могут взойти только вместе. А замуж наследница должна выйти непременно с родительского благословения… Вот только у меня теперь вместо родителей да всей семьи — одна Наинка и есть. Она и должна, выходит, меня на брак благословить. А только не станет она этого делать. И не собиралась никогда. Для того и батюшку околдовала. Все ведь знают, что в академии она ведовству училась, да не доучилась — значит, и клятву особую не давала…

На самом деле будущие колдуны и маги клялись не использовать свои чары во зло еще при поступлении в академию. К обучению допускались лишь те, чье обещание и стремление были искренни — за этим следили специальные артефакты. Только студенческая клятва оставалась до поры на словах — и лишь выпускники, ставшие уже настоящими ведунами, получая диплом, торжественно скрепляли свою клятву магией и делали ее нерушимой. Вот поэтому колдунов без диплома, недоучек и самоучек, все вполне обоснованно опасались — в отличие от дипломированных чародеев, у этих руки не были связаны. Правда, зато и наукой они заниматься не могли, и на работу по ведовской специальности им устроиться было невозможно, да и дела с ними никто не хотел иметь, и во всяком недобром деле их первыми виноватили, а порой и казнили народным судом без всякого следствия.

Но Наинке-то работу искать и не придется. И обвинять ее, кроме Алевтины, некому.

— Не станет она престол отдавать. Выходит ведь как — пока я замуж не вышла, она по царскому указу вроде как вполне законно на троне сидит… правительницей. Вроде как рано мне еще, ума не набралась. А только мне семнадцать лет уже исполнилось, замуж и раньше выходят. Матушке моей семнадцать и было, когда она за батюшку вышла, да и ему немногим больше. И жених у меня есть — Елисей, я его с детства знаю, еще батюшка говорил — жених тебе, мол, растет… только благословения дать не успел.

Честно говоря, при первой встрече тогда, в детстве, состоявшейся на каком-то жутко важном международном приеме, Алька Елисея побила. А батюшка, посмеиваясь, тогда ей и сказал — негоже, мол, мальчиков обижать. Может, это вообще жених твой растет. Пришлось присматриваться.

— Вот она и тянет время. Да она мне все эти годы шагу ступить, вздохнуть не давала! Я из светелки своей не выходила почти! Стражу приставила, даже служанок своих заслала! Я и чихнуть не могла, чтоб ей не доложили. Народ поди забыл и вовсе обо мне, что наследница у царства есть законная! А теперь Елисей со сватовством приехал, честь по чести, с письмом от отца своего. Тут бы и пришлось ей власть передавать, волей-неволей. По закону древнему и воле батюшкиной! Так она надумала услать меня вовсе, дала на сборы одну ночь, да отправила в академию эту самую. Все знают, что туда чужим вход заказан, а учиться пять лет. А там она еще чего придумает. Хотя, думается мне, надеялась она, что я и вовсе сгину в пути. В карету с решетками меня посадила, будто преступника какого!

— То есть ты утверждаешь, что цар… правительница Наина намерена узурпировать власть? — зеленоглазый Анжей смотрел на Альку теперь серьезно, без улыбки. Как, впрочем, и все богатыри. Приходилось мысленно одергивать себя, чтобы не ежиться под столькими сосредоточенными взглядами разом. К всеобщему вниманию Алевтине было, конечно, не привыкать, но обычно на нее смотрели почтительно, порой восторженно, порой подобострастно — и никогда вот так, оценивающе. Так на нее смотрела, пожалуй, только… только Наина. — Серьезное обвинение.

Оговорка богатыря от Алькиного внимания тоже не ускользнула. Это она и за челядью давно заметила — сейчас, по прошествии трех лет, уже мало кто называл Наину “правительницей”. Ведь куда привычнее и проще сказать — “царица”. Пройдет так еще несколько лет — все и вовсе, пожалуй, забудут, что не царица она никакая и не должна бы ей быть.

— Да уж куда серьезнее, — храбрясь, буркнула царевна.

— И доказательства у тебя есть? — взгляд колдуна Ратмира и вовсе резал ножом.

— Да какие вам еще доказательства! — забывшись в гневе, Алька даже вскочила с лавки, но тут же, ойкнув, плюхнулась обратно — напомнили о себе перетруженные ноги. — Вот она я перед вами — законная наследница престола! В возраст вошла, жених, батюшкой одобренный, имеется, пустая формальность осталась — благословить на брак да венец передать! В стране третий год царя с царицей нет — когда в Тридевятом такое бывало?! А чтоб конюхова дочь одна власть держала — бывало ли?!

* * *

По сути, межвластие в Тридевятом затянулось уже куда больше, чем на три года.

Все дело было в том, что по тому самому древнему закону первым наследником считался первый же ребенок в царском роду — будь то мальчик или девочка. Но взойти на трон, как сказано, могли лишь царь с царицей вместе. Они, как две стороны одной монеты, должны были уравновешивать друг друга — и правили страной вместе, как равные. На всех законах и указах непременно должны были стоять две подписи. При этом муж или жена наследника или наследницы могли быть любого рода — хоть боярского, хоть крестьянского. Лишь бы старшие в царском роду тот брак благословили.

Многие, между прочим, полагали древний закон основой стабильности в стране. Ведь в иных государствах как? Наследует трон старший сын, и все тут. А если старшенький негодящий вовсе али сущеглупый какой попадется? Всякое ведь бывает!

В Тридевятом это решалось просто. Прежде всего для того и нужно было родительское благословение — чтобы мужа или жену наследнику по уму выбрать, а не только по сердцу. Хотя и по сердцу, конечно, тоже. Потому что если в царской семье меж мужем и женой неладно — то и в стране лада не будет. Но если наследник излишне порывист — жена его должна быть мудрой и рассудительной. Если наследница слишком мягка — муж ее должен быть тверд и решителен.

Если же первый наследник вовсе выйдет негодящим, так ему до поры и не давали разрешения на брак — тогда трон наследовал второй или третий ребенок в семье, а то и племянник какой, тот, что первым найдет подходящую пару, которую благословят царь с царицей. Тот же, кто вступал в брак без такого благословения, и вовсе терял права на престол.

А когда царь или царица умирали, оставшийся без пары соправитель считался уже лишь хранителем венца — до восшествия на престол новых царя с царицей. Если наследник или наследница к тому времени уже вошли в возраст и вступили в благословленный брак, то и власть им по обычаю переходила сразу, а вдовый отец или мать лишь помогали им на первых порах с делами справиться.

Вот только в этот раз недоброе вышло. Царица Анна, принявшая престол своих предков вместе с благословленным мужем, погибла совсем молодой — Альке, единственной наследнице, тогда едва годик исполнился. Царь Игнат, любивший супругу пуще жизни, остался хранить трон для дочери. Алька точно знала — не появись в их семье Наина, все шло бы так, как заведено предками. Но Наина появилась и стала частью семьи…

…Когда Альке было пятнадцать, батюшка тяжко заболел. Тогда-то спешно вызвали из академии Наину, учившуюся на втором курсе — на колдовском факультете, конечно. И при свидетелях-боярах Игнат передал царский венец на хранение ведьме-недоучке.

После его смерти-то все увидели наконец настоящее Наинино лицо. Только поздно было…

— Так, может, ей просто тот жених не нравится? — прервал затянувшееся молчание Светик и тут же смутился под взглядом вскинувшейся царевны. — Ну, то есть, может, она думает, что из него царь не выйдет? Или…

— Он мне должен нравиться! — обиделась Алька. — Никогда в Тридевятом наследников не неволили! И потом, чего это не выйдет-то? Он, между прочим, и в академии на факультете управления учился. И рода он самого лучшего. И батюшке он нравился.

— А сколько ему лет тогда было? — как бы невзначай спросил Ратмир. — Елисею твоему? Когда батюшке нравился.

— Да какая разница?!

— Ты погоди, царевна, — размеренно прервал ее Савелий. — Ты нам вот что скажи. Вот сбежала ты. А дальше-то что делать думаешь?

— Ну… — честно говоря, планировать что-то далеко вперед Алька не умела и не любила, а действовать всегда предпочитала по обстоятельствам. Может, и появилась-то у нее эта привычка в пику Наине — та, напротив, всегда все на несколько шагов вперед рассчитывала. — Вот, я сбежала. На свободе теперь. Теперь меня Елисей найдет… а там… ну… надо, чтобы она нас благословила все-таки. Может, мы народное восстание поднимем? Меня теперь хоть народ узнает. И тогда… Или… Вы, главное, не выдавайте меня, вот Елисей придет, он непременно что-нибудь придумает…

— Так. — Михайла снова одним веским словом заставил ее замолчать. — Разобраться тут надо. С одной стороны…

— Да чего тут… — Алька снова вскинулась, набрала в легкие побольше воздуха, подскочила, забыв даже о натруженных своих ногах, и возмущенным взглядом обвела богатырей. Да только, наткнувшись на ответный, пристальный и недобрый взгляд колдуна Ратмира — глаза в глаза — вдруг споткнулась на полуслове, да так и замерла с открытым ртом.

— Спать, — коротко приказал маг без диплома. И царевна рухнула мешком — Светик, снова случившийся ближе всех, едва успел ее подхватить, чтобы вовсе на пол через лавку не перевалилась.

* * *

— Свет мой, зеркальце, скажи… — тон был обманчиво-ласковым: правительница Наина Гавриловна, только что прочитавшая пришедшую с птицей весточку из академии, смотрела в зеркало с нескрываемой яростью. — Где эта мерзавка?!

— Понятия не имею, — зевнуло ее отражение. — Она твой подарок в окно выбросила. И ни одного зеркала рядом!

Глава третья, в которой судьба царевны решается без ее ведома

— Так-то лучше, — ровно продолжил Ратмир. — Теперь и спокойно обсудить можно.

Михайла бросил на него взгляд — не то чтобы одобрительный, но понимающий, и спустя мгновение кивнул. Светик тем временем с пыхтением отволок беспробудно спящую царевну на уже привычное ложе — его собственную кровать — и вернулся за общий стол.

— Итак, — заново начал Михайла, — есть у нас тут царевна. С одной стороны, и впрямь — не дело. Наследница ведь. По всем законам и обычаям — пора бы правительнице Наине трон ей уступить. С другой…

— Видели мы ту наследницу, — холодно усмехнулся Ратмир. — Куда ей страной-то править?

— А что, — нахмурился Акмаль, — хорошая девушка. Ну, молодая, может, наивная еще. Так никто старым не рождается. Оботрется. По праву-то, выходит, не Наинино это место. Пора и честь знать. Наине самой-то немногим больше было, когда царь Игнат помер. Ничего, три года страну держала — да одна, без всякого мужа.

— А присягу воинскую мы Наине Гавриловне давали, — задумчиво произнес Михайла. — Не наше это вообще-то дело — решать, кто на троне сидеть должен.

— Вообще-то в присяге было сказано еще “во благо Тридевятого царства и во соблюдение законов его…” — негромко возразил Анжей. — А закон-то, похоже, на Алевтининой стороне. А еще я слыхал, будто и впрямь Наиной-то не все довольны. Налоги в последнее время вдруг поднялись…

— Ты что думаешь? И ты? — Михайла посмотрел прямо Олешека, а затем на Светика, и оба разом опустили глаза.

— Она красивая, — невпопад ляпнул юный Святослав и тут же засмущался. — То есть, я хотел сказать, хорошая же царица будет! Настоящая. И впрямь ведь дочка-то родная единственная, и по праву… — ученик запнулся, стушевался окончательно и замолк.

Олешек вздохнул.

— В наших краях, — тяжко, с расстановкой, начал он, — правителя иначе выбирают. Кто из сыновей докажет, что сильнее, что сможет всех в кулаке держать — тот и будет наследником…

На мгновение все разом представили битву на кулачках между правительницей Наиной и царевной Алевтиной. Михайла даже головой потряс, чтобы избавиться от этого видения, а Светик вдруг мечтательно разулыбался.

— Ну а ты что скажешь? — Михайла обернулся к своему заместителю. Тот помолчал несколько мгновений и тоже вздохнул.

— Скажу, пожалуй, что не дело все же наша царевна затеяла, — негромко заговорил наконец Савелий. — Не знаю уж, как по закону там, неученый я. И кому править — не ведаю, не моего ума дело. А только как бы ни было, все ж одна семья они, в ссоре ли, нет ли. Не чужие люди. Не на месте сейчас сердце Наинино, коли не вовсе каменное оно. Злиться-то наверняка злится, а все душа болит. Пропала девица в глухом лесу — одна, безоружная, мира не знающая, куда идти не ведающая, то ли медведь задрал, то ли люд лихой обидел. Что там Наина сейчас думает, чем казнится? Нельзя так оставлять, грех на душу брать. Сказать ей надо — что жива, здорова, цела, не обижена. Неважно, кто там царица, кто царевна, кто правительница, кто наследница, что делили, да не поделили. А вот просто — по-людски.

Все пристыженно примолкли: о чувствах всесильной правительницы Наины никто из богатырей как-то не задумывался. Только Михайла кивнул одобрительно.

— Сообщим. А дальше?

— А дальше она велит вернуть царевну в столицу или доставить в академию, — вмешался Анжей. — И царевна снова сбежит.

— Ну, от нас-то, может, и не сбежит, — скромно возразил Олешек.

— Что, в кустики ты за ней присматривать пойдешь, как нужда припрет? — усмехнулся Анжей, и Олешек стушевался. — С ней целый отряд шел — и не уследили. Мы, может, и пристальнее следить будем, а все веревкой не привяжем. Не арестантка все ж — особа царская. Все одно захочет — так сбежит. Да она целую ночь по лесной чащобе из одного упрямства шла — легко ли было царевне, привыкшей на перинах лебяжьих спать и золотыми ложками есть? Ведь не крестьянская девка. Поди, и страху натерпелась, и похоронила сама себя сотню раз. А все шла. И жалеть не думает! Верит, что все верно сделала. Значит, снова сбежит. И снова пойдет. И на второй раз ей не повезет, как с нами…

— Стало быть, надо Наине Гавриловне сообщить от царевны в тайне, да еще убедить ее как-то, чтобы возвращения Алевтины Игнатьевны пока не требовала… — задумчиво проговорил Михайла.

— И что мы с ней будем делать? Нянчиться по очереди? Заместо подвигов. Тот еще подвиг, конечно, если подумать, — фыркнул Ратмир.

— Не нянчиться, а охранять, — серьезно и веско возразил Михайла. — Наша прямая обязанность вообще-то. Как бы ни было, она — член царской семьи и наследница трона. А мы присягу давали престол Тридевятого хранить. С того мига, как она наш порог переступила, ее жизнь — наша ответственность. И что бы ни случилось с ней — наша будет вина.

— Ясно, — колдун хмуро кивнул: надо так надо. — Если сейчас вылечу, к утру до столицы доберусь.

— А царевна когда проснется? — будто невзначай спросил Савелий.

Ратмир бросил короткий взгляд на девушку на ложе, как раз перевернувшуюся на другой бок, что-то пробормотал себе под нос и очертил рукой в воздухе какой-то знак.

— Нескоро. Пусть… выспится.

* * *

В эту ночь правительница Наина Гавриловна не спала. Она металась из угла в угол, открывала какие-то книги, перебирала свитки и с рычанием отбрасывала их. Растрепанная, с покрасневшими глазами, меньше всего она сейчас походила на великолепную властительницу, которую привыкли видеть подданные, при которой слуги боялись вздохнуть лишний раз, от чьего лишь взгляда замирали в страхе. Окно в ее светелке было распахнуто настежь — разосланные во все города и веси голуби улетали и возвращались ни с чем, и особым указом им велено было нести вести сразу правительнице, минуя всех писцов и прочих прихлебателей. Благо, ученым птицам достаточно было метки, вывешенной на ее окне.

— Ну что, что я должна была сделать?! — всхлипнула она в очередной раз, упав на лавку у письменного стола и уронив лицо в ладони. — Куда она могла податься? И куда дойти?!.

В светелке, кроме нее, не было ни одной живой души. И тем не менее, собеседник у правительницы был — или собеседница?

Ручное зеркальце в золоченой раме привычно стояло на ее столе у стены, прислоненное к стопке книг. И отражение смотрело на совсем не по-царски ревущую правительницу сочувственно.

— Она по-прежнему нигде не отражается. Я ее не вижу, — немного виновато произнесло оно.

— Хоть бы жива была, — горько и безнадежно пробормотала правительница. — Что, связывать ее надо было? Или вовсе запереть? Или…

— Может, поговорить надо было попробовать? — негромко спросило зеркало.

— Нет, ну слов же она не понимает! Дурища! — в сердцах воскликнула Наина, и тут же снова шмыгнула носом. — Все одно, это же я, я виновата! Я старше, я должна была…

— Я могу попробовать поискать ближайшее к ней зеркало, — вдруг прервало ее отражение. — Это может быть неточно и непонятно, но…

— Так чего ты медлишь! — Наина Гавриловна вскинулась, ее глаза вспыхнули безумным огнем. — Живо! Показывай!

— Я ищу, — слегка обиженно возразило зеркало. — Тебя бы еще, может, смогла на всяком расстоянии быстро почуять, а… о, нашла! Жива, точно жива! Вот, тут локтей сто до нее, кажется, а от нас — далече, не скажу точно… четче не получается, и звука не будет, незнакомые все…

Изображение в зеркале сменилось — теперь вместо собственного отражения Наина видела незнакомую комнату. Картинка и впрямь была слегка размытой, но в целом позволяла понять, что происходит. По ту сторону стекла был… мужчина. Темноволосый и какой-то до нереальности красивый — или, может, так казалось в искаженном отражении? Мужчина смотрел в зеркало пристально, неотрывно, ибо был очень занят: он брился. А еще этот красавчик был… обнажен. По крайней мере, по пояс — ниже Наина его, к счастью, не видела.

— Эт-то еще что… — оторопело пробормотала правительница вдруг севшим голосом.

К красавцу в зеркале приблизился второй — такой же голый по пояс, такой же бритый, но с рыжеватыми волосами. А потом мимо прошел еще один — белобрысый, для разнообразия бородатый, весь бугрящийся мышцами…

— К-куда она… попала?! Что это за… — Наина поняла, что ей не хватает воздуха, и приготовилась впервые в жизни упасть в обморок.

Отвлекло ее хлопанье крыльев у окна. Наина с вспыхнувшей — в который раз! — надеждой резко обернулась. Но это оказался не голубь — прямо на ее подоконнике сидел крупный сокол с черными крыльями. Окинув ее внимательным взглядом и клекотнув, крылатый хищник сорвался с места и улетел — почему-то спорхнув вниз, а не вверх.

Поддавшись невольному порыву, Наина подбежала к окну — но птицы уже не увидела. Только хлопнули ворота, да мелькнул край красного плаща. Лишь перышко с грифельно-черными полосками, оставшееся на подоконнике, свидетельствовало, что сокол ей не привиделся. Правительница в задумчивости взяла перышко и покрутила в руках.

…А спустя какую-то минуту в светелку, едва постучав и не дожидаясь позволения, ворвался верный писарь Гришка, тоже не спавший эту ночь — а ну как госпоже что понадобится? Ну как весточка долгожданная придет?

— Простите, государыня, вы велели с вестями в любое время без промедления!

— Ну! — Наина нетерпеливо вскочила.

— Богатырь к вам прибыл от лесной заставы, из особого отряда спецназначения. Говорит, вести у него верные об Алевтине Игнатьевне.

— Живо вели в малый зал просить!

Больше всего хотелось в тот же миг опрометью кинуться следом за писцом, помчаться к этому богатырю, схватить его за грудки и лично вытрясти, что он там знает.

Но правительница Наина слишком хорошо помнила, кто она и что ей надлежит. И знала точно, что завоевать уважение — порой годы нужны, а вот потерять его — и мига хватит. Один взгляд — и ты или гордая всесильная властительница, точно знающая, что делает, или зареванная девчонка, не помнящая себя. Одно дело верный Гришка, видавший уже и не такое и преданный ей до самозабвения — не зря смышленого сироту пригрела. И совсем другое — богатырь особого отряда.

В отношениях с военными она и без того не первый год по тонкому льду ходила: чуть покажешь слабину, непременно воеводы начнут роптать, что не дело бабе одной на троне сидеть, нужен стране сильный царь поскорее… Войско — опора престола, и опора эта должна крепко и без сомнений за спиной властителя стоять. Так ее царь Игнат учил.

А потому вышла она из светелки лишь несколько минут спустя — и на ее лице никто не нашел бы ни единого следа бессонной ночи и пролитых слез. Огненные волосы ее были уложены волосок к волоску венцом вокруг головы, а на платье бы и самый придирчивый взгляд не нашел складочки. Шла быстро, но без суетливости и лишней спешки — гордая правительница с неизменно прямой спиной, высоко поднятой головой и расправленными плечами.

Как полагается, богатырь преклонил колено и встретил ее с почтительно опущенной головой.

— Моя государыня.

— Встань, — Наина коротко сухо кивнула. — Обойдемся без лишних церемоний. Мне передали, что у тебя есть вести о царевне.

— Все так, моя госпожа.

— Верные ли?

— Вернее не бывает, — богатырь едва заметно усмехнулся краешком рта, однако тотчас вернул лицу каменное выражение. — Однако, не сочтите за дерзость, я хотел бы сообщить о них… без лишних ушей, — голос богатыря понизился.

Наина заколебалась. Она принимала вестника в малом зале, в присутствии одной лишь личной стражи да верного Гришки — все мыслимые и немыслимые церемонии и протоколы были уже нарушены… ну так и дело было необычным и не публичным.

— Ты прав, богатырь. Дело это… семейное.

Знаком она отослала Гришку и велела охране отойти. Стражники рассредоточились у стен и выходов. Большего, не нарушая приличий, сделать было нельзя.

За свою безопасность Наина не опасалась: на плече богатыря, как и положено, виднелась форменная пряжка. Такие застегивали при присяге на плащах воевод, членов личной царской стражи… и богатырей специального назначения. Это был особый знак отличия, означавший, в числе прочего, что присягу воин давал не простую, а магическую, и нарушить ее не смог бы, даже если б захотел.

— Что ж, — Наина слегка кивнула, — теперь ты можешь говорить без утайки. Где царевна Алевтина Игнатьевна?

— С царевной все в порядке, ничего дурного с ней не случилось, — медленно произнес воин, неотрывна глядя в глаза правительницы.

— Не тяни, богатырь! — Наина сдвинула брови. — Где она?

— Прежде всего, — в отличие от собеседницы, слегка повысившей голос, богатырь, напротив, стал говорить тише и медленнее, словно подбирая слова, — я бы хотел задать вам вопрос…

— Ты — мне? — брови правительницы поползли вверх, однако, сделав над собой усилие, она сумела удержать себя в руках, лишь лицо ее стало еще чуть надменнее. — Ты забываешься, богатырь!

— Вовсе нет, — а вот воину, похоже, не приходилось прилагать никаких усилий, чтобы оставаться невозмутимым, и это раздражало. Разве что глаза его едва заметно сузились.

— Ты мне присягу приносил!

— Верно, — еще медленнее протянул он, — и клялся в числе прочего стоять на страже законов Тридевятого царства и ни действием, ни бездействием не причинять вреда никому из членов царской фамилии.

— Ах вот как, — в груди Наины будто разом все оборвалось, и она отвернулась, чтобы скрыть все-таки изменившееся выражение лица. Алька, мерзавка! — Что ж. Теперь я верю, что ты впрямь видел Алевтину Игнатьевну и говорил с ней. Я могу поклясться тебе, что всегда действовала и действую лишь в интересах государства и по завету царя Игната… и в интересах Алевтины, — она подняла руку, и с ладони соскользнула искра, подтверждая клятву. — Ты все еще хочешь задать свой вопрос?

— Нет, — богатырь склонил голову. — Прошу прощения у моей государыни за сомнение.

— Ты должен был это сделать, — холодно ответила Наина. Сомневаться он не должен был, но Алька и впрямь — наследница, а если члены царской семьи говорят разное, не ему меж ними выбирать. Так что, по большому счету, обижаться не на что — проверить он и впрямь был обязан. А все же почему-то было обидно. Может, потому что лицо богатыря оказалось таким знакомым? Если бы это был кто другой…

— Впрочем, — все так же невозмутимо продолжал богатырь, — кое о чем я все же спрошу, если позволите. Государственные интересы требуют, чтобы царевна находилась именно в академии?

— Не твоего это ума дело, воин, но я отвечу. Государственные интересы требуют, чтобы царевна находилась как можно дальше от столицы и от границы с Тридесятым королевством… и была как можно лучше защищена.

— Вот оно что… — богатырь задумчиво наклонил голову к плечу. Спрятать, значит, царевну надо… — Дело в том, что сейчас ее высочество находится именно в таком месте — далеком и защищенном: в тренировочном лагере богатырского отряда. Поскольку по пути в академию она однажды уже сбежала и ей лишь чудом повезло избежать неприятностей, возможно, было бы разумнее пока оставить ее там. Тем более что именно у нас ее едва ли кому-то пришло бы в голову искать. Да и защиты лучшей не сыскать. Нас семеро — лучших бойцов в стране, каждый давал магическую присягу, каждый жизнь отдаст за нее.

— Даже так… — протянула, не глядя на него. — Значит, и ты отдашь?

— Отдам, — без колебаний подтвердил он.

Наина прикрыла глаза и вовсе развернулась спиной к воину. Оставить Альку на заставе. Звучало это… как ни странно, соблазнительно. Академия надежно защищена, но именно там царевну стали бы искать в первую очередь — известно ведь, что рано или поздно ей придется там учиться.

А так… Алька просто на время исчезнет. И ни сам Елисей, ни шпионы Демара ее не найдут. Сгинула в пути — и все тут. Благо, о том, что Наина разыскивает ее, многие уж знают, шила в мешке долго не утаишь. Личной страже и Гришке разве что помалкивать велеть — да они, впрочем, и без того болтать о государевых делах не станут, лишиться милости никому не захочется. За Елисеем, конечно, придется еще присмотреть — кто знает, на что способны влюбленные юноши. Но главное — царевна и впрямь будет в безопасности. Может, мозги проветрит, в конце концов. А Наина тем временем разберется с Демаром и со всеми прочими внешнеполитическими дрязгами.

Слегка беспокоило разве что то, что девица станет жить в уединенном доме с целым отрядом молодых мужчин… а с другой стороны… Наина внутренне усмехнулась. Она точно знала, что никто из богатырей Альку не обидит — присяга не даст. Если же девчонка влюбится — то оно и к добру. Особый отряд — и впрямь лучшие воины, даже среди богатырей лучшие. Чем не пара такой богатырь для царевны? Во всяком случае, этот выбор будет предпочтительнее, чем…

А учеба… сам Игнат Станиславович в свое время учился в академии заочно — уже после женитьбы на царевне Анне, Алькиной матушке. Может, и Алевтине стоит прежде хоть чуть повзрослеть, а там и сама поймет, для чего это нужно? Не то чтобы на это было слишком много надежды, но на что-то ведь надо надеяться!

Решившись, правительница обернулась к богатырю, неотрывно смотревшему на нее, и едва заметно склонила голову.

— Отчеты будешь мне носить каждую седмицу. Если случится что важное — сообщать немедля. Я должна знать обо всем, что происходит с царевной. Самой ей о том ведать ни к чему. И еще… — Наина сделала шаг, подойдя к богатырю так близко, что еще немного — и почувствовала бы его дыхание, и понизила голос до едва слышного. — Не нужно никому знать, что ты носишь мне какие-то вести. Будешь отчитываться мне напрямую, минуя писарей и стражу. Окно знаешь.

Резко развернувшись, Наина, все такая же прямая и величественная, выплыла из зала, успев краем глаза заметить, что лицо богатыря все же изменилось, слегка вытянувшись в изумлении. Внутренне усмехнулась. Что, колдун, думал, не поймет государыня, что за соколы по сигнальным меткам летают да что за гонцы скорее голубей вести приносят?

И только захлопнув за собой дверь собственной светелки, она позволила себе шумно выдохнуть.

— Не узнал… не узнал-таки! — чего было в ее голосе больше, досады или облегчения, она и сама не понимала. Впрочем, в одном была уверена: лучше пусть и дальше не узнает. Для него же лучше! Крепче спать будет…

Но ведь какова Алька! Ишь ты, жизнь он отдаст… впрочем, кто бы сомневался.

Глава четвертая, в которой царевна сталкивается с тяготами и лишениями (не говоря уже о козе)

Утро в лагере богатырей из отряда спецназначения начиналось рано. Подъем с первым петушиным криком, пробежка вокруг поляны, общая разминка и серия тренировочных поединков, а затем обливание из ведра ледяной колодезной водой — все это было обычной ежедневной рутиной.

Рубах на утренние занятия никто не надевал — все одно промокнут, — и уж посмотреть тут было на что! Ах, сколько бы сердец могло быть разбито, доведись девицам Тридевятого (да хоть бы и мужним женам!) хоть одним глазком взглянуть, как борются сошедшиеся в рукопашной могучие Михайла и Олешек; как запросто, будто с пушинкой, управляется с тяжелым копьем Савелий; как блестят капельки пота на лбах Акмаля и Ратмира, натягивающих тетивы луков; как мелькают в руках Анжея и Светика легкие мечи-одноручники… И едва ли хоть одна из дев смогла бы твердо сказать, кто из добрых молодцев больше люб — хороши были все до единого, как на подбор, каждый по-своему.

Увы, единственная девица, у которой был шанс на это диво полюбоваться, сладко спала в этот момент на узком ложе под лестницей и видела даже не десятый, а по меньшей мере двадцатый сон.

Не проснулась она и когда отряд собрался к завтраку. И когда у окна опустился почтовый голубь, а Михайла собрал богатырей, уже занявшихся каждый своими делами, на совещание.

— К Трясинной волости вызов.

— Горынычи опять бузят? — тотчас догадался Савелий.

— Они. Похоже, детишки из последнего выводка подросли, от родителей разлетелись и безобразят. Вразумить бы надо.

Трехголовые летучие змеи, водившиеся только в Трясинной волости Тридевятого, были разумны, и с ними вполне можно было договориться. Более того — Горынычей оставалось совсем мало, во всем мире всего несколько штук и есть, и Совет магов из Города-у-Моря объявил их охраняемым видом, который запрещено истреблять без крайней необходимости.

Конечно, заведись среди них какой безумец, пожирающий людей, изничтожить его бы пришлось. Но молодые Горынычи чаще разграбляли стада да палили для развлечения поля. Родители полагали, что воспитывать взрослых отпрысков все равно поздно, и философски предоставляли тем набивать собственные шишки. Поэтому карательно-воспитательная миссия доставалась богатырям-защитникам, за которыми посылали местные жители.

Учитывая, что лет 15 назад на радость ученым и на горе окрестным крестьянам Горыновна снесла вместо одного целых три яйца, и все три детеныша благополучно вылупились и принялись не по дням, а по часам расти, дело богатырям предстояло нешуточное. Молодые Горынычи характером напоминали особо злых и несдержанных человеческих подростков, только размером были с дом, да еще дышали огнем. С годами, конечно, остепенятся, образумятся, а только жителям волости от того не легче — им до того светлого мига дожить еще надо.

Трясинная располагалась неблизко, ну да с чародейным клубком да иными путями дальних дорог не бывает. Верхом за два-три дня можно и обернуться. Вот только…

Все богатыри разом обернулись к углу, в котором, сладко посапывая, продолжала спать царевна.

— Разделиться надо, — подтвердил общие мысли Михайла.

Вообще-то отряд мало на какие задания отправлялся в полном составе — порой достаточно было двоих или троих богатырей. По меньшей мере кто-то один всегда оставался на хозяйстве. Но сейчас задача предстояла непростая, и лишние воины бы в походе не помешали. Однако и царевну оставлять без присмотра и надежной охраны нельзя.

— Вчетвером поедем. Останутся… Савелий, Святослав, Ратмир.

Савелий только молча кивнул. Светик тяжко вздохнул — нелегка доля ученика: вечно все самое интересное без него! Ратмир же вскинулся, явно желая возразить, но Михайла непреклонно мотнул головой.

— Ты нынче и без того летал всю ночь. От уставшего воина толку мало.

Колдун нахмурился, явно не соглашаясь с этим утверждением, однако сказал другое:

— А коли подпалят кого?

— Соберешь нам притирок своих с собой. Ничего, до дому добраться авось сдюжим, а уж тут ты подлечишь. Не боись, — тут глава отряда позволил себе чуть усмехнуться, — чешуи с хвостов на декокты тебе привезем.

Лекарь отряда только поджал губы и кивнул. Приказы старшины не оспариваются… а очень хочется!

Не то чтобы Ратмир имел что-то против Алевтины лично. Просто он слишком хорошо знал, что женщинам доверять нельзя. Особенно красивым женщинам. Особенно тем, что представляются невинными жертвами.

Правительница Наина тоже была женщиной, и несомненно красивой… но она, по крайности, и не скрывала ничего. Глянешь на нее — и сразу ясно: не стоит у такой на пути становиться. Раздавит одним ногтем и слезинки не проронит. Это честнее. А для правителя, может, и не так уж плохо быть жестким. Всех не нажалеешься, а ей о целом государстве надо печься.

От Алевтины же и вовсе непонятно, чего ждать — это-то и не нравилось колдуну. Впрочем, бегать от своего долга Ратмир не собирался, а приказ есть приказ. Даже если больше всего хочется сразиться хоть с десятком буйных Горынычей, лишь бы не нянчиться с капризной девицей.

* * *

Первое, что поняла царевна Алевтина Игнатьевна по пробуждении, — это то, что она выспалась. Кажется, на полжизни вперед выспалась! Второе, что она поняла — это то, что она ничего не понимает.

С богатырями она как будто разговаривала незадолго до обеденного времени. А сейчас, похоже, было утро. Не могла ведь она проспать без малого целый день и ночь? Или могла?

А еще вокруг как-то странно тихо. И куда все подевались?

Царевна приподняла голову, обнаружив заодно, что кто-то заботливо укрыл ее одеялом. А вот раздевать, конечно, никто не стал — некому было, так что на ней по-прежнему было все то же драное и грязное платье, в котором по лесу пробиралась. Эх, в баньку бы сейчас… но сначала нужно выяснить, до чего тут без нее богатыри договорились.

Договорились… без нее! Алька вдруг осознала, кто и как ее усыпил и буквально взвилась с постели. Вот… колдун-недоучка! Чародей проклятый! Мерзавец, как и все они!

Комната оказалась не пуста. На лавке у стола сидел Савелий и сосредоточенно подшивал рубаху. А вот остальных хозяев дома что-то не видать и не слыхать.

— Проснулась? — Савелий поднял голову. — Здорова же ты спать, царевна! Вставай, иди, квасу испей али компоту. Вон там, в закуте кувшины. А там в баньку сходишь — топить к вечеру будем, а теперь в умывальне можешь обмыться, там и найдешь все нужное.

— А где все? — настороженно спросила Алька, подходя к столу.

— Светик в село за лесом поехал, надо из овощей кой-чего закупить, — обстоятельно начал богатырь, — Ратмир у себя, зелья свои варит. А остальные братья на задании.

— Задании? Каком? — тут царевна вдруг осознала, что вообще довольно слабо представляет, чем обычно занимаются богатыри. Вроде бы… подвиги совершают? Защищают? Но кого и от чего? — А что вы вообще обычно делаете? Ну… чем занимаются богатыри?

Савелий недоверчиво уставился на нее, тихонько засмеялся и покачал головой.

— Даааа… а говоришь — правительница! А сама и не знаешь, чем в стране войсковые части заняты. Людей мы защищаем. Как где какое чудо-юдо недоброе заведется али еще какая беда приключится, так за нами и посылают. Лихо одноглазое в лесу заведется, аспид прилетит… а то, бывает, какой колдун-самоучка нахозяйничает, так и упыри с вурдалаками полезут.

— У вас самих такой колдун в отряде, — тотчас надулась Алевтина. — Как он вообще посмел меня усыплять!

— Так ведь ты спать хотела, — таким ясным взглядом посмотрел на нее богатырь, что Алька чуть сама не поверила, что носатый Ратмир всего лишь хотел ей помочь. А то ведь ей, бедняжке, без него никак не уснуть было! Савелий между тем посерьезнел. — Ты Ратмира не трожь. Не чета он другим колдунам без диплома. Характер у него не сахар, да не его в том вина. У него своя… история.

Впрочем, Алька уже налила себе кваса, уселась на лавку и пришла в чуть более благодушное настроение. Злиться на самоуправство Ратмира она, конечно, не перестала, но любопытство все же было сильнее.

— У всех своя история, — буркнула она. — А куда они сейчас поехали? А почему вы трое не поехали? Ой, а почему ты сам рубаху подшиваешь? А прислуга ваша где?

Савелий снова добродушно рассмеялся и начал отвечать с последнего вопроса.

— Не полагается богатырям прислуги. Воин сам все уметь должен. В походе некому за тебя ни одежду разорванную подшить, ни постирать, ни еды сготовить.

— Так то ж в походе!

— Ежели воин от своей неумелой стряпни в походе животом маяться будет, много не навоюет. Богатырь должен уметь и о себе позаботиться, и о товарище раненом, коли нужда выйдет, а то и об иных потерпевших. Вот Светик у нас пока в готовке не силен — как его дежурство, так и каша пересолена, и хлеб горелый. Ну да ничего — научится. В воинских искусствах мы между походами каждый день тренируемся. Вот и здесь так. Во всем тренировка нужна. У нас тут и хозяйство свое есть — и коза, и куры. Дичь в лесу бьем все больше, вот за овощами в поселок ездим разве. А готовим сами, по очереди, и убираем, а когда надо, и шьем, и плотничаем. Вот Светик вернется, будет себе ложе новое мастерить, наверху поставим, раз уж здесь теперь твое место.

Алька слегка покраснела. Как-то ей не приходила раньше в голову мысль, что из-за нее хозяевам дома приходится потесниться. Интересно, а сегодня-то Светик где спал? А еще никак не удавалось представить ни веселого Анжея, ни мрачного Ратмира (не говоря уже о суровом Михайле!) за дойкой козы.

А когда Савелий объяснил ей, отчего отряд отправился на серьезное задание малым составом… тут уж крепко царевна призадумалась. Вроде бы и не упрекали ее ни в чем. И говорил богатырь, как о чем-то само собой разумеющемся. В самом деле, царскому высочеству охрана нужна. Не с собой же им ее в опасный поход брать! А отчего-то крепко не по себе стало.

И хотелось бы сказать — не надо мне никакой охраны, отправляйтесь на свои подвиги, людей спасайте… а только представилось сразу, каково может быть ночевать одной в пустом доме в глухом лесу. Страшно! А кушать что? С какой стороны к печи подходить, она и понятия не имела.

И вдруг с обжигающим стыдом поняла Алька, что думает о хозяевах приютившего ее дома как… о прислуге. Тех, кто должен о ней заботиться, кормить-поить, все нужды обеспечивать. То есть, конечно, если разобраться, то и должны. Все же она царевна, как-никак, а они на службе! А только и они вроде не крестьяне. У них — свое дело есть, важное и нужное. И неизвестно, сколько ей тут Елисея ждать. Нет, конечно, она потом их как положено наградит. Когда на трон взойдет. Только это когда еще будет!

— Я… я не буду обузой! — решительно объявила она. — Я тоже помогать могу. То есть я пока не умею, но я смогу! Я… буду хозяйство у вас вести, вот.

Ну в самом деле, что тут сложного-то — хозяйство вести? Особенно если ей кто покажет сначала. Если уж богатыри справляются! Да любая крестьянская девка справляется. Чем же это она, царевна, хуже может быть? Вряд ли там уж такая наука великая! Уж всяко проще, чем Наинины задачки решать.

Савелий степенно кивнул, будто иного и не ожидал.

— Оно и верно. Коль уж ты у нас тут прячешься вроде как, так надо и объяснять как-то, кто ты такая, случись кому к нам зайти. У нас тут и гонцы бывают — даже случается заночевать кому, иной раз путник какой забредет, а то из деревни пришлют мальчонку за какой надобностью. Увидит тебя кто, мигом слух пойдет, что на лесной заставе важная гостья объявилась. А тебя ищут. Тотчас и найдут все, кому надо. А так — как случится кто, всегда можно сказать, что ты работницей к нам наниматься пришла.

— Сказать-то и так можно, — отмахнулась Алька. — А я в самом деле…

— Э, нет. Кто ж поверит, что работница праздно слоняется, пока хозяева все, как один, делом заняты? Не бывает такого. А вот как с метлой тебя увидят, а то с подойником — так и вопросов не будет.

— С метлой? — растерянно переспросила царевна. — П-подойником?

Объявляя, что станет помогать богатырям по хозяйству, Алька как-то не думала о подробностях. Собственно, все ее представления о ведении домашнего хозяйства начинались со слов “велеть девкам…”. А ежели нет никаких девок? Это… это как же?! Ой, мамочки…

— А как же? Да ты не пужайся так, я ж покажу все. Невелика наука-то. Сегодня и покажу, а завтра сама попробуешь. Глядишь, братья из похода вернутся — а ты уж их и разносолами встретишь.

Савелий хитро усмехался в бороду, рассказывая, как все просто, и чуялся в этой простоте какой-то подвох. Однако Алька привыкла быть хозяйкой своему слову. Отступать-то поздно! За язык никто не тянул, а струсишь теперь — позору не оберешься… Поэтому, крепко зажмурившись и чувствуя себя по меньшей мере легендарной героиней, царевна отважно выпалила:

— Я готова! Показывай, где тут у вас… метла!

* * *

Утро нового дня встретило царевну неласково. Да и началось-то оно в тот час, в какой Алька обычно самый сладкий сон досматривала, с боку на бок переворачиваясь. Только-только петух где-то заголосил, а за окошком едва светать начало — а кто-то уж за плечо трясет.

— Просыпайся, царевна!

— У-уйди, дядько Семен, не хочу сегодня на лошади кататься… — Алька, перевернувшись на живот, сунула голову под подушку, но все равно расслышала какой-то одновременно ехидный и добродушный смешок.

Дядька Семен никогда б над ней смеяться себе не позволил… да и в опочивальню бы к ней не зашел, неможно ведь мужику в девичью-то, и в терем бы вовсе не поднялся… ой! Так она ведь не дома!

Резко распахнув глаза и снова перевернувшись, царевна едва не упала с узкого ложа и рывком села.

— Вот и ладушки, — снова усмехнулся… конечно, никакой не дядька Семен, а вовсе богатырь Савелий — и отступил, задернув за собой занавеску, чтоб царевна без стеснения одеться могла.

Это Светик вчера еще прежде, чем новое ложе для себя, смастерил царевне загородку с занавеской — чтоб ее угол под лестницей от общей передней отделить. А из поселка за лесом он не только овощи привез, но и одежду для высокой гостьи — несколько сорочек и нижних рубах, пару сарафанов, еще кой-какие мелочи, что бабы местные в узелок собрали. Вся одежа крестьянская, конечно, грубого полотна — да всяко лучше, чем свое богатое, да драное платье. Отдавал, краснея и заикаясь, а только Алевтина чуть не расцеловать его была готова за такой подарок. Так она еще ни одной обнове не радовалась. Уж больно не хотелось грязное рванье после бани снова натягивать.

Мысль о том, что ей предстоит, окатила не хуже ледяной воды. Собиралась царевна в это утро, как на бой, и крестьянский сарафан натягивала, как латы. Ну, как дядька Семен говаривал — охота пуще неволи! Небось сама вызвалась!

Первым делом — в умывальню при бане, поплескать в лицо ледяной водой из ушата, разгоняя остатки сонной одури. Потом — можно компоту хлебнуть, собираясь с духом. Завтракать — это потом, так Савелий говорил. Завтрак еще и приготовить надо. На всех. Но сначала — курам зерна задать и козу подоить. Поразмыслив, царевна решила начать с того, что попроще. Куры выглядели безобиднее.

Выйдя во двор, Алевтина обнаружила, что все трое богатырей тоже уже на ногах — кругами вокруг поляны бегают.

Об утренних занятиях Савелий вчера рассказывал, так что куда и зачем так стремительно и дружно мчатся богатыри, она понимала. Но выглядело это такой ерундой, что царевна пренебрежительно хмыкнула.

— Ишь ты… — пробормотала она. — Бегают они! Как будто дел других нет. А ты тут работай за них!

Чувствуя себя единственной здесь, кто занят настоящим делом, Алька зашла в амбар, зачерпнула ковшом зерна и отправилась на задний двор — к курам.

Кур было немного: всего четыре несушки да один рыжий петух, который сидел на околыше заборчика и как раз собирался дальше распеваться. Петух посмотрел на Альку одним глазом, наклонив голову, и чуялось в этом взгляде что-то недоброе.

На всякий случай погрозив ему пальцем, царевна отодвинула загородку заборчика.

— Цыпа-цыпа? — неуверенно сказала она и сделала осторожный шажок за загородку.

Звать кур, как оказалось, не требовалось. С оглушительным кудахтаньем, хлопая крыльями, четыре пернатых снаряда кинулись под ноги Альке и едва не сшибли ее, заставив отшатнуться. Схватившись за загородку, она с трудом устояла, взвизгнула и отскочила в сторону.

— Ой, мамочки! Да что же вас — год не кормили? Да врете вы все, я сама видела, вчера Савелий кормил!

Однако курам, кажется, не было совершенно никакого дела до того, кто и кого кормил там вчера. Куры были сегодняшние и голодные. И куры наступали. С таким свирепым и сосредоточенным квохтанием, как будто собирались разорвать на части и с аппетитом слопать саму царевну.

Мелкими шажочками Алевтина отступила еще немного, прижимая к себе ковшик с зерном.

— Нет, ну… дайте, я зайду, насыплю вам еды… — робко попросила она. — Пожалуйста…

Куры начали обходной маневр, похоже, собираясь взять ее в окружение.

Где-то поодаль послышалось бодрое топанье. Богатыри! Бегут, родименькие! Сейчас они увидят, что творится, и спасут ее от этих чудищ!

Алька с надеждой обернулась. Пробегающий мимо Ратмир только злобно зыркнул на нее. Впрочем, от него она иного и не ждала. Светик и Савелий дружно разулыбались, помахали руками, не сбавляя ходу, и… потрусили дальше.

— А… — царевна растерянно уставилась в удаляющиеся спины. — Как же…

Кто-то требовательно клюнул ее в ногу, царевна снова взвизгнула и отскочила, а потом, разозлившись, пнула обнаглевшую курицу. Та с бешеным кудахтаньем взвилась невысоко в воздух.

И тут на землю перед Алькой, как раз между ней и “обиженной” курицей, спланировал петух. Растопырив крылья и распушив перья на шее, он принялся наступать на Альку с таким видом, будто каждый день ел на завтрак по красной девице. При этом он издавал клокочущие горловые звуки, в коих слышалось отчетливо ругательное.

— Ты… — Алька поняла, что голос у нее вдруг как-то сел. — Ты чего это?..

В этот момент петух наконец прыгнул — все так же топыря крылья и метя клювом прямо в царевнины коленки.

Снова взвизгнув, Алька отскочила и попыталась пнуть уже петуха — на что тот отреагировал новым броском — и на этот раз достал. На царевне были и сарафан, и поддевка, однако и клюв у защитника курятника оказался будто стальным. Завопив, Алевтина, прежде чем кинуться наутек, отмахнулась ковшом — и зерно веером полетело в разные стороны. Куры с радостным квохтанием высыпали из загородки полным составом и принялись склевывать зерно с земли.

Впрочем, этого царевна уже не видела. Потому что, подобрав подол, с воплями нарезала по заднему двору круги, спасаясь от своего преследователя. Петуха не взволновало даже зерно: куда важнее было утвердить свою власть и показать, кто здесь главный, этой наглой девице.

— Я из тебя суп сварю! С потрохами! — вопила царевна на бегу несбыточное.

* * *

Закончив пробежку, богатыри собирались уже приступить к разминке. Вот только вопли с заднего двора заставляли настороженно оглядываться.

— Надо бы глянуть, как там наша царевна, — как бы между прочим заметил Савелий. Но первым из-за угла выглянул Светик.

— Ой… ну, вроде как… кур кормит.

— Ага, — глубокомысленно покивал Савелий, выглянув следом. — Ну, чего… бегать — оно полезно. Даже девицам.

— А куры-то не разбегутся?

— Да чего ж они — дуры, что ли? Вернутся. Вон, петух загонит. Как царевну выгонит, так и их загонит.

— Как бы она мне грядки не потоптала, — озабоченно нахмурился Ратмир.

Аптекарский огородик Ратмира располагался дальше. Росли в нем исключительно целебные травы — некоторые редкие, а то и вовсе бесценные.

— Да не должна бы, — Савелий пожал плечами и проследил глазами, как царевна, с визгом на бегу лихо перемахнув через очередной невысокий заборчик, умчалась к амбарам, а петух, наконец остановившись, победоносно заклекотал и гордо прошествовал обратно к своей загородке. — Светик, поди-ка, ковшик подбери. Что-то думается мне, не станет наша царевна за ним возвращаться.

* * *

Забежав за угол амбара, Алька оглянулась, убедилась, что преследователь наконец отстал, и остановилась, наклонившись и уперев руки в коленки, чтобы отдышаться. У-уф! Это что же у них тут — и зверье боевое?! Может, они на петухах сначала тренируются — ну, перед тем как всяким там Горынычам головы рубить? Так предупреждать же надо!

Может, ну его все? Вернуться в дом, швырнуть Савелию гордо ковшик в лицо… ой, нет, ковшик не получится, он на поле боя где-то остался… Ну, без ковшика. Встать эдак гордо, вот как Наинка вечно, задрав подбородок, указания раздает, и объявить торжественно: “Не надлежит царевне…”

Тьфу! Почему-то Альке так и представилась эта фраза Наинкиным голосом. А еще — как презрительно скривится противный Ратмир, который, конечно же, иного и не ожидал. И как искренне и оттого особенно обидно прыснет в кулачок Светик. И как будут хохотать потом все прочие богатыри, когда им все расскажут. Как царевна за курами ходила… ну, или как куры за царевной… бегали.

Ну уж нет! Алька все-таки задрала подбородок, точь-в-точь как Наинка. Не бывать тому! Что там на очереди? Коза? Небось думали испугать царевну? Ха! Да она к лошадям подходить не боялась и даже ездить на них, что ей какая-то коза!

Тем более Савелий говорил, “Милуша у нас тихая”. Что ей тихая коза сделает, в конце концов?

Не давая себе времени на размышления, царевна сбегала, как учил Савелий, вымыть руки, подхватила ведро и решительно направилась к сараю с загончиком, где мирно стояла, меланхолично что-то пожевывая, белая коза.

При виде изогнутых рогов (вчера ведь меньше как будто были! Или так казалось?) решимости у Алевтины несколько поубавилось, но не настолько, чтобы вот прямо сейчас отступить.

Храбрясь, царевна наставила на козу палец и громко объявила:

— Имей в виду, если ты меня забодаешь, это будет цареубийство!

Коза посмотрела на нее со вселенской грустью во взгляде и промолчала.

— То-то же! — торжествующе добавила царевна тоном ниже. — Нечего мне тут!

Чуть дрожащей рукой она откинула крючок, открывая дверцу загона, и шагнула внутрь. Коза не двигалась.

— Ну вот, — подбадривая себя, Алька делала один осторожный шажок за другим. — И совсем ты и не страшная, да? Вооот. Я так и знала. Хорошая славная козочка. Ты, главное, стой вот так, а я тебя дергать… то есть доить буду. Сейчас.

Для дойки у самого заборчика стояла низенькая скамеечка, сидеть на которой можно было только скрючившись в три погибели. Осторожно подтянув скамеечку к козе и поставив под вымя ведро, царевна завернулась крендельком и кое-как уселась. Коза, по-прежнему не двигаясь с места, с усталым любопытством наблюдала за ее манипуляциями.

— Ну вот… как там Савелий показывал? Сначала помять… Как ее мять-то? А потом… потом за вот здесь дергать, да?

Накануне богатырь не только при ней подоил козу, подробно все объясняя, но и дал Альке самой попробовать — осторожно взяться за соски и потянуть. Потом, правда, она руки сразу отдернула, вытирая их о подол, и тут же спрятала за спину. Но теперь-то деваться некуда — Савелия рядом нет.

Наконец решившись, Алевтина крепко зажмурилась, резко выбросила вперед руки и крепко схватила козу за вымя.

Коза от неожиданности подскочила на месте, едва не опрокинув царевну вместе со скамеечкой, и жалобно взблеяла.

— Ой! — Алька сначала испугалась, а потом снова разозлилась. — Ты чего это? А ну не смей ронять мое высочество! Рога обломаю!

На этот раз осторожно она снова взялась за длинные соски на набухшем вымени и медленно потянула. В ведро брызнула тонкая струйка молока. При этом царевна так удивилась, как будто не этого и добивалась.

— Ой! Это что же… получается?! — от радости она снова дернула посильнее, и коза снова подскочила — но на этот раз одними задними ногами, прицельно сбив ведро прямо на царевну. Молока в нем было немного, так что только подол чуть намок, зато Алька на этот раз все-таки опрокинулась со скамеечки. Впрочем, она тут же с рычанием поднялась, а коза, снова жалобно заблеяв, слегка отступила.

* * *

Когда грязная по уши, покрытая наливающимися синяками и совершенно озверевшая царевна зашла в дом, богатыри успели не только закончить свои занятия, но и приготовить завтрак — котел с кашей уже исходил ароматным паром на столе. Вокруг него были расставлены четыре тарелки — на всех едоков, а мужчины рассаживались по скамьям.

Оглядев безумным взглядом эту картину, Алька шмякнула ведро об пол и уперла руки в боки. На дне как будто что-то плескалось.

— Молочка вам принесла, — свирепо сообщила она. — К завтраку. Чего вам тут еще надо? Полы помыть? Новый дом построить?

Богатыри дружно смотрели на нее и молчали.

— Может, огород прополоть? — разошлась Алевтина. Какие-то вроде бы она видела за амбарами грядки.

— Убью, — негромко, но оттого особенно проникновенно сообщил Ратмир. И едва взглянув на него, Алька как-то сразу догадалась, что предупреждать его насчет цареубийства не стоит.

— Ты бы, царевна, умылась, — кашлянул наконец Савелий. — Вот водичкой холодной ополоснешься, сразу и жить легче станет…

Не говоря больше ни слова, царевна резко развернулась и вышла.

— А зачем ты ей поручил-то вот это все? — несмело спросил Светик у старшего товарища по отряду. — Ну… с козой и вот с курами. Ну, ясно же, царевна все ж, не царское оно дело…

— Совсем без дела оставлять тоже никак неможно, — вздохнул Савелий. — Не то она, чего доброго, и впрямь возьмется восстание поднимать. Я даже не удивлюсь, коли и подымет.

Ратмир, выбравшись из-за стола, подошел к ведру и заглянул в него. На самом донышке и впрямь обнаружилось молоко — правда, какое-то подозрительно сероватое, будто вперемешку с грязью. Не отрывая от него задумчивого взгляда, колдун протянул:

— Я вот тут подумал… может, царевне стоило бы еще немного поспать… и выспаться?

— Немного — это сколько? — крякнул заместитель старшины.

— Ну… — колдун ковырнул носком сапога пол, — пока нужда ее прятать не отпадет?

— Царица осерчает, — с сожалением снова вздохнул Савелий. — Неможно…

Глава пятая, в которой повествуется о благодарности царской семьи

День только начинался, а царевна уже чувствовала себя так, будто одна сразилась с десятком чудовищ. Собственно говоря, так оно и было. Десяток — не десяток, но…

Алька вздохнула. Умывание действительно помогло, и собственная вспышка стала казаться глупой и стыдной. Сама вызвалась, сама набедокурила, сама разозлилась… богатыри-то причем? И вот как теперь им на глаза показываться?

Она уныло рассматривала собственное отражение в ушате с водой. Переодеться бы — сарафан теперь выглядит ничуть не лучше, чем ее прежнее платье. А уж пахнет…

Но для переодевания придется как-то пройти через переднюю, где сидят мужчины, в свой угол за занавеской. А еще уже и кушать хочется… как ни крути, в дом возвращаться придется.

В конце концов царевна все-таки решилась — прошествовала мимо богатырей, гордо вздернув голову, но красная, как мак. Воины не смеялись над ней, да и вовсе особенного внимания не обратили, продолжая мирно беседовать между собой. Будто так и надо. Пошуршала за своей загородкой, переодеваясь.

А потом присела на узком ложе, не зная, как быть дальше. И почти в тот же миг ее окликнул голос Савелия:

— Алевтина Игнатьевна! Уж не побрезгуй нашей трапезой. Откушай с нами.

Молча она прошла к столу и присела перед своей тарелкой. И обнаружила, что без нее никто к трапезе не приступал — ждали. Не говоря ни слова, положила себе в миску каши и начала есть. Мужчины зашевелились, тоже набрали себе еды, не переставая переговариваться о своих делах.

И постепенно Алька выдохнула. Ну… ничего же, в конце концов, страшного не случилось, да? Дядька Семен говорил, с первого раза ни у кого ничего не выходит путного. А что кричала и чуть ногами не топала — так… ну… у девиц, говорят, душевная организация тонкая. Особо у знатных. Вот. Вон, и не удивился никто. Все в порядке, значит.

И дождавшись, когда в разговоре возникнет пауза, она решилась наконец тоже включиться в беседу, задав ничего не значащий вопрос.

— А почему вы зовете друг друга братьями?

По богатырям вполне ясно было, что родными братьями они друг другу никак приходиться не могут. Вон, Анжей и Акмаль, похоже, вовсе и не из Тридевятого родом. Алька знала, что в богатыри спецназначения берут независимо ни от рода-племени, ни от знатности: важны были лишь воинские умения да отвага. А верность престолу обеспечивала магическая присяга.

— А как же? — удивился самый говорливый Савелий. Ратмир при царевне все больше молчал, а Светик, похоже, слегка робел ее. — Братья мы и есть. По оружию. Каждый другому спину в бою прикрывал, каждый другого раненым из сражения выносил. И кровь свою мы не раз на поле брани смешали.

— Ясно, — протянула царевна и вздохнула. — У меня тоже была когда-то… названая сестра.

Алька невесело усмехнулась. Как-то она разговорилась с одним из иноземных послов и выяснила забавную вещь. Кем приходятся друг другу Наина и Алевтина, никакой тайной не было. Однако, если не знать всей истории, едва ли это кому-то пришло бы в голову: ведь и отчества у них разные, да и первая наследница — отчего-то младшая. Оказалось, в иных землях правду знали лишь те, кто нарочно интересовался. Прочие же предполагали самое простое и логичное — что регентом при юной царевне назначена была то ли сестра царя Игната, то ли вовсе вторая жена — Алькина мачеха. И уж никак не собственная ее сестра. Старшая.

* * *

Вся эта история началась давным-давно — задолго до рождения и Алевтины, и даже Наины. Когда в ворота царского терема постучалась оборванная девица — как выяснилось позднее, сирота-погорелица по имени Аграфена. Или попросту — Фенька. Девчонка молила о любой работе — хоть судомойкой, хоть поломойкой, лишь бы было где голову приклонить, за труды же просила корку хлеба.

Во все иные ворота она уж стучалась — иначе не нашла бы в себе такой смелости. Тогда же Аграфена была в таком отчаянии, что едва понимала, куда явилась. Стражники прогнали бы ее взашей — место в услужении в царском тереме какой-то оборванке, ишь чего захотела! — не случись в тот миг рядом юной тогда царевны Анны. Царскую дочь растрогала история нищей девчонки немногим старше нее, и она велела впустить сироту, накормить, одеть и дать работу по силам.

Аграфена оказалась так трудолюбива и старательна, что из поломоек быстро выбилась в сенные девки, а там и в горничные. Обучалась она с усердием, была мила, приветлива и расторопна — и в конце концов удостоилась чести прислуживать лично наследнице престола. И не было у царевны Анны служанки преданнее Фени, помнившей, кому обязана своим счастьем и сытой жизнью.

Личная горничная самой наследницы, обласканная ее милостями, и невестой стала завидной. И приданое от щедрот госпожи у нее вскоре скопилось изрядное. Жениться на ней был бы рад любой из холостых старших слуг, а то и купцов — но выбрала Аграфена простого конюха Гаврилу, служившего на царской же конюшне. Выйдя замуж, свою госпожу она не оставила, и лишь когда родилась у Фени с Гаврилой дочь, пришлось на время покинуть службу. Впрочем, царевна Анна помнила о верной служанке, всегда интересовалась ее жизнью и посылала подарки маленькой Наинке. А когда Наина чуть подросла, Феня попросилась снова на службу — и царевна ее приняла.

Служила она Анне и когда та вышла замуж — по великой любви и с благословения родителей — за богатыря Игната. И когда Анна с Игнатом взошли на престол. А когда родилась у них дочь — маленькая наследница Аля, Феня нянчилась с ней едва ли не больше кормилиц. Царица же продолжала передавать подарки и не раз говорила, что, возможно, однажды Наина станет будущей царице Алевтине столь же преданной наперсницей. И Аграфена радостно кивала — лучшей доли для дочери она и помыслить себе не могла.

Беда случилась поздним вечером, когда у Фени был выходной. Царь Игнат в тот день тоже в отъезде случился — уезжал войска смотреть.

При царице же оставалась молодая горничная, недавно принятая на службу по самым лучшим рекомендациям — дочка старшей няньки. Девица, ошалевшая от оказанной ей чести, так старалась, что не знала, за что прежде хвататься. И как-то так случилось, что забыла она задуть свечу — и окно в светелке, где убирала, оставила открытым.

Пожар в царицыной башне вспыхнул мгновенно. Деревянные стены и перекрытия, тканые занавески, ковры и скатерти — огонь хватался за все, сыто отфыркивался и рос, в один миг охватив верхние этажи, где располагались спальни и детская. Прислуга, что была в башне, не помня ни себя, ни долга, бросилась вниз и врассыпную — повезло тем, кто убирал в нижних горницах. Стража, напротив, пыталась прорваться наверх, где в чадном дыму оставались царица Анна и маленькая, едва годовалая наследница в пеленках. Да только красную лестницу завалило так, что и не пробраться, а в заволокшем все дыму и треске невозможно было ничего увидеть и понять.

Верная Феня, гулявшая в тот вечер по столице вблизи от царского терема вместе с мужем и Наинкой, увидев пылающий факел до неба посреди города, будто обезумела. Выпустив липкую от леденца ручку дочери, она опрометью кинулась туда — к горящей башне. Будто было вчера, вставали перед ее глазами кошмарные картины из прошлого — другой пожар, поглотивший всех ее близких, оставивший ее сиротой, и черный обгорелый остов родного дома, оставшийся после него. И все, кого она не могла, не умела спасти — мать, отец, сестра, братишка. Теперь жадный огонь пытался сожрать ту, что подарила ей новую жизнь, иную судьбу, что приняла и приблизила, ту, что стала роднее и важнее всех на земле. Ту, кому она была обязана всем — включая мужа и дочь.

Следом за Аграфеной, пытаясь остановить и не успевая, мчался Гаврила. Растерянную, оставшуюся в одиночестве восьмилетнюю Наинку подхватил за руку кто-то из прохожих.

Феня же в своем безумном порыве вихрем промчалась мимо всех людей с ведрами воды, мимо кашляющей от дыма стражи — и ворвалась прямо в рушащуюся на глазах башню, будто заговоренная, успевая каким-то немыслимым образом проскочить под падающими балками и не заметить сыплющихся искр, и полетела вверх по черной лестнице, где не было ковров, а потому и чада оказалось меньше. Анна рано ложилась спать — а значит, слуг рядом с ней не было.

Свою госпожу Феня нашла уже без сознания и тщетно пыталась ее растормошить или хотя бы отволочь туда, где будет безопасно. За этим занятием ее и настиг Гаврила.

— Неси госпожу на воздух, — коротко и сухо прокаркала она. — Я следом — только деточку заберу….

Гаврила, уже ничего почти не видевший в дыму и не понимавший, подчинился — подхватил на руки бесчувственную царицу и поволок вниз. А Феня помчалась дальше — на самый верх по осыпающимся ступенькам, стараясь не оглядываться на бездыханные тела нерадивой служанки и няньки — может, и можно было бы их спасти, да только не вынести всех одной Фене. Своей бы жизни хватило.

Царевна Алевтина родилась под счастливой звездой. Иначе не объяснить того, что ее, уже не хнычущую даже и беспамятную, но вполне живую и целую, нашла тогда в дыму и чаду Аграфена.

А вот самой верной Фене удачи в ту страшную ночь не хватило. Схватив ребенка, служанка оглянулась на полыхающую лестницу — и поняла, что назад тем же путем уже не спуститься. Оставалось только прыгнуть в охваченное пламенем со всех сторон окно — и надеяться не разбиться.

И Феня, не раздумывая, обняла малышку, постаравшись окутать ее своими руками, свои телом, защитить. И сиганула с вершины осыпающейся башни — с третьего этажа. Спиной вперед — чтобы деточке мягче падать.

…Гаврила успел донести царицу почти до выхода, когда на него упала балка. Госпожу он сумел кое-как прикрыть — ее подхватили тут же набежавшие стражники. Да и конюха героического вытащили — только поздно.

Три дня после того царица Анна не приходила в себя. Вернувшийся царь Игнат не отходил от ее ложа. Лекари лишь разводили руками — чудо, что до сего дня дожила еще.

Открыв глаза, Анна прежде всего спросила о дочери. Аля, целая и практически невредимая, агукала тут же под присмотром нянек.

Вторым именем, которое Анна, с трудом раздвигая губы и ворочая непослушным языком, сумела произнести, было «Феня». Царица, чуя, что дни ее сочтены, хотела препоручить дочь заботам верной служанки.

И Игнат отвел глаза.

Пожара не пережили ни Феня, ни Гаврила. Наинку в тот страшный вечер забрала к себе какая-то сердобольная горожанка, а на следующий день по личному приказу царя дочь героини, спасшей наследницу, разыскали и привели в боярский терем, куда на время отстройки переехал царский двор.

Правители Тридевятого всегда помнили верных людей, всегда платили за добро сторицей. А потому никого во всем царстве не удивила последняя воля умирающей государыни. Указ вышел, как и полагается, за двумя подписями, царя и царицы — вторая, правда, была поставлена неверной и слабеющей рукой, но без малейших сомнений.

Согласно высочайшей воле, девица Наина Гавриловна восьми лет от роду была принята в царский род, став названой дочерью Анны и Игната. Она даже заняла свое место в очереди наследования — конечно, только второй, после первой наследницы Алевтины, поскольку вошла в род позднее ее рождения. Но Наина, дочь конюха и горничной, стала теперь полноправной царевной со всеми причитающимися ей привилегиями.

Жизнь за жизнь, судьба за судьбу.

* * *

Когда-то, в детстве, Алька была с Наиной дружна — несмотря на разницу в возрасте, да и все прочие различия между неразговорчивой, вечно хмурой старшей и яркой, шумной всеобщей любимицей мадшей. Матери Алевтина лишилась так рано, что и не помнила ее, так что и из родных людей у нее только и было, что батюшка да Наина, к которой маленькая царевна всегда тянулась.

Нет, были, конечно, еще бесчисленные мамки с няньками… а только она знала, что у каждой из них есть своя семья, свои дети. Ни одна из них никогда бы не повысила голоса на царевну, никогда бы ни за что не отругала и не отчитала — всегда за все только хвалили да умилялись. И чуялось в этом что-то… будто ненастоящее.

Батюшка отругать мог, хоть и случалось такое редко. И гнева его Алька боялась, хоть ее и не наказывали никогда. А пуще того — боялась огорчить отца. Когда он не ругал ее, лишь скорбно опускал уголки губ и отворачивался, это и было для нее худшей карой за шалости.

А вот с Наиной они могли шумно ссориться, упоенно швыряясь друг в друга обидными словами, а то и мелкими предметами. И потом так же бурно мириться и реветь в обнимку. Но как бы ни было — это Наина была той, что рассказывала ей сказки на ночь. Той, что сидела у ее ложа, когда маленькая царевна боялась засыпать одна. Той, что всегда за нее заступалась и любую ее вину пыталась взять на себя. Той, к кому Алька бежала со всеми своими маленькими радостями и горестями.

А потом… однажды что-то вдруг изменилось. После очередной пустячной — Алька уж и не помнила, из-за чего — ссоры Наина вдруг куда-то исчезла. А вернувшись, держалась наособицу даже от нее, от Альки. С того дня старшая царевна все чаще запиралась одна в своей светелке и все реже проводила время с младшей. Стала пытаться колдовать — и откуда только дар у нее взялся? Часами просиживала за своими книгами и решебниками, отвлекаясь лишь изредка, когда царь Игнат звал ее на партию в “богатырей и магов”.

Эту игру привез царю в подарок кто-то из иноземных послов, и ее смысла Алька так и не смогла постичь. На деревянной доске, расчерченной сотнями желто-красных клеток, выстраивались две армии: в каждой царь с царицей, царевич или царевна, маги, богатыри и чудища. Каждую из искусно вырезанных костяных фигурок следовало двигать как-то по-своему. У каждой были какие-то свои “способности”. Наина, освоив эту игру, с легкостью обыгрывала в нее даже отца.

А однажды Алька своими ушами услышала, как батюшка в разговоре с советником вздохнул о том, что не Наина — первая его наследница, что править-то младшей. Крепко Алевтина после того призадумалась. Всегда до той поры думала, что батюшка их поровну любит — ну, может, ее, младшенькую, да кровиночку, все-таки чуточку больше. А оно, оказалось, вон как.

А после Наинка и вовсе уехала, бросив сестренку одну. Мало ей было, вишь ты, как всем, пять лет отучиться — так она решила дважды ту академию закончить, нарочно еще в свои 15 в первый раз поступила. Второй раз, правда, так и не успела — на ведовском факультете только два года и проучилась.

Приехав, сразу у ложа умирающего царя заперлась. Альку к нему не пускали, а вот Наина каждый день к нему ходила и часами говорила с ним о чем-то. Младшую дочь он только перед самой смертью и позвал — чтобы проститься. Алевтина его тогда едва узнала и, не сдержавшись, разревелась, так и не сумев ничего сказать. А вот сестрица Наина стояла рядом, ни слезинки не проронив, холодная, безразличная.

Как царя не стало, тут-то его волю и объявили: ведьма-недоучка станет в царстве править, судьбу же единственной своей родной дочери он в руки названой целиком вверяет и право благословения ей передает.

Альку с того дня в ежовых рукавицах держали. От Наины же она за три года и доброго слова не услышала. Та всегда была занята и лишь отмахивалась от царевны. Частенько и вовсе распоряжалась запереть ее в светелке.

И все чаще думалось, что нечисто тут дело. Быть не может, чтобы батюшка своей волей такого ей пожелал! Околдовали его, не иначе… А Наина? Отчего она так вдруг переменилась? Или… может, это в детстве она прикидывалась, будто Алька для нее что-то значит, а сама всегда ненавидела ее, думала, как бы ее место занять? По всему так и выходило.

Задумавшись, Алька и не заметила, что за столом стих разговор, а все отчего-то на нее смотрят.

— А ты бы, — мягко посоветовал Савелий, — поговорить с сестрицей попробовала. Может, до чего и договорились бы?

— Не разговаривает она со мной, — горько отвернулась Алька. — Три года как. Одни только приказы отдает.

Светик встал, с шумом отодвигая лавку.

— Пойду я… посуду помою.

— Я помогу! — встрепенулась тотчас царевна. Уж с этим-то она точно справится! Чай, невелика наука.

Светик опасливо отступил на шажок и покосился на Савелия.

— А чего, — тот усмехнулся в бороду. — И помоги, — и уже совсем тихо пробормотал себе под нос, — мисок-то у нас вдосталь, а котел — чугунный… авось уцелеет…

Глава шестая, в которой королевич Елисей отправляется в дальний путь

— Все готово, Ваше Величество! — старуха, такая древняя, что, казалось, могла помнить и рождение этого мира, отошла от большого настенного зеркала и почтительно склонилась перед властителем Тридесятого королевства.

Его Величество Демар был высоким сухощавым мужчиной немногим старше сорока, и седина в его темных волосах и бороде лишь начала появляться. Внимательные темные же глаза смотрели из-под неизменно насупленных бровей недобро и остро, и подданные не напрасно опасались привлечь к себе этот взгляд.

Сейчас взор властителя был прикован к зеркалу, в котором из клубящегося тумана проступило наконец отражение наследника королевства. Демар привычно поморщился, даже не пытаясь скрыть своих чувств.

В собственном сыне его раздражало все: и внешность, и нрав. И то, и другое Елисей унаследовал, увы, не от отца, а от матери. Со своими соломенными волосами и голубыми глазами юноша вовсе не походил на жителей Тридесятого.

Мать его, наследная княжна Дваждыпятого княжества, стала когда-то для Демара выгодным приобретением. Именно так он рассматривал этот брак — как возможность присоединить обширное и богатое княжество к своим землям. Это было одним из немногих его мирных завоеваний.

Женой кроткая княжна тоже оказалась идеальной: робкая, боящаяся слово молвить против грозного супруга, она безвылазно сидела годами в своей башне, вышивала бесконечные полотна и пела песни. И никогда не осмеливалась роптать вслух.

Но вот узнать тот же характер в собственном наследнике Демар не ожидал. Елисей был его вечным неизбывным разочарованием. Особенно с учетом того, что других детей у короля так и не случилось. Ни от королевы, ни от бесчисленных фавориток.

— Ну? — хмуро и неприветливо вопросил Его Величество, не тратя времени на приветствия, и его юный собеседник нервно сглотнул. — Что тебе ответили?

— Увы, государь и отец мой! — скорбно возгласил наследник, заломив руки и явно приготовившись к пространному повествованию, однако был безжалостно прерван.

— Отказали?

— О нет!

Король нахмурился, силясь понять логику сына.

— Согласились?

— Увы, государь и отец мой! — снова воззвал королевич, и на этот раз король, закатив глаза, был вынужден дослушать. — Я не успел. Посольство едва прибыло, мы вручили царевне и регенту все приличествующие дары, а сватовство я наметил на второй день, хотелось удостовериться прежде, что возлюбленная моя по-прежнему…

— И что?

Елисей опустил плечи.

— Царица отослала ее. В тот же день, вечером. Якобы на обучение в академию. Только челядь шепчется, что погубить ее сестрица задумала, и милая моя о том же намекнула. Мне же царица объявила, что в отсутствие царевны дать благословения она не может, ибо в Тридевятом наследников никогда не неволили, и надобно согласия девушки испросить, что теперь невозможно.

Король поджал губы. Ловко! Прямой отказ при согласии царевны развязал бы ему руки и дал вполне весомый повод начать военные действия. При должном старании можно было бы попытаться залучить на свою сторону и другие страны. Да и в Тридевятом можно было бы через шпионов распустить нужные слухи, чтобы собственный народ Наину не поддерживал. И впрямь увы — Наина оказалась слишком умна. Она обставила все так, чтобы и не отказать, но и не дать согласия.

— Местных опрашивал? Куда она царевну могла отправить?

— Конечно, мой государь! — Елисей часто закивал. — Названо было четыре конкретных адреса. Некоторые говорят, будто и впрямь в академию. Другие — к черту на рога. Третьи — к нему же, но на кулички. Четвертые — на погибель верную.

Король Демар прикрыл глаза, мысленно считая — правда, не до четырех, четырех было бы мало для душевного равновесия. Елисей же между тем продолжал.

— Однако говорят, царевна сгинула в пути, ищут ее теперь. Не то сама сбежала, не то завезли невесть куда. Так что к черту на кулички тоже ехать теперь бесполезно.

— Ясно, — рыкнул король. — Вот что, н-наследничек… теперь ты поедешь сам и царевну свою найдешь.

— Но как же! — вскинулся Елисей, однако договорить ему на сей раз не дали.

— А иначе, не найдись Алевтина, придется тебе, сынок, на Наине жениться!

— Нет! — пораженный жестокостью отца, Елисей даже отшатнулся от зеркала. — Вы не можете так… то есть я не могу… то есть… она же все равно не согласится… то есть…

— Куда она денется, — скучающе произнес король, — когда войско у ее границ встанет. Уж на согласие перезрелой девицы нашей военной мощи хватит. А может, она того и добивается. Брак с королевичем упрочит ее позиции.

Глянув побелевшими от ужаса глазами на отца, королевич сглотнул и вытянулся.

— Найду. Непременно найду. Из-под земли достану!

Не удостоив сына кивком, король отвернулся от зеркала, махнул рукой старухе, и в зеркале тотчас снова заклубился туман. Молча Демар развернулся и вышел из залы, так и не увидев полыхнувшего ненавистью взгляда колдуньи вслед.

Впрочем, до чувств старухи ему не было никакого дела.

* * *

На встречу с правительницей Наиной Елисей собирался, как на войну. Старшая царевна пугала его ледяным взглядом, каменным лицом, не выражающим никаких эмоций, тем, как беспрекословно слушались ее и почтительно склонялись перед ней подданные. Чем-то неуловимым она напоминала королевичу его отца, хоть и была, в отличие от последнего, всегда безукоризненно вежлива. Впрочем, в ее велеречивой вежливости чуялась порой такая злая затаенная насмешка, что уж лучше бы она, как Демар, рвала и метала, не утруждаясь подбирать слова.

Языком Тридевятого царства королевич владел в совершенстве — спасибо академии!

Согласно одному из условий давнего договора, большинство стран континента отправляли всех возможных наследников престола на обучение в Международную академию при Городе-у-Моря в единственной на материк республике Однажды. В академии принцы и принцессы, царевичи и царевны, княжичи и сыновья вождей разных стран не только просвещались, но и налаживали межгосударственные дипломатические связи. Можно ли пойти войной на того, с кем весело плясал когда-то на студенческих попойках?

Там же, на другом факультете, обучались и все будущие маги континента. А Город-у-Моря, столица крохотной республики, считался научным центром цивилизованного мира. В этом городе смешались все мыслимые языки и культуры, а бывшие студиозы разносили потом чужие словечки по городам и весям каждый своей родины.

Елисею учиться там было необязательно — Тридесятое королевство осталось одним из немногих государств, так и не вступивших в тот самый договор. Но Демар из каких-то своих соображений решил, что непутевому сыну это пригодится.

Королевич учился на факультете управления государством без энтузиазма. С куда большим желанием он поступил бы на отделение искусств. Зато именно там, в академии, он впервые вздохнул почти свободно, не ощущая бесконечно давящего влияния своего властного отца.

Жениться на женской версии Демара… Елисей мысленно содрогнулся. Да такого и врагу не пожелаешь!

Наина Елисея невзлюбила с первого взгляда. Ну… если уж совсем честно, то даже не взгляда, а скорее слова. И надо же было так попасть впросак!

Из редких встреч в детстве Елисей запомнил только боевитую и вечно задиравшую его Алевтину. А когда уже взрослый королевич зачастил в Тридевятое по заданию отца, Наина училась в академии. Так что встретиться с ней ему довелось лишь когда она заняла уже место регента.

Ну да, у него самого в академии были лекции и по новейшей истории, и по текущей политической ситуации в разных странах, но казались они до того скучными, что всерьез их слушать было невозможно. А нарочно полюбопытствовать, что там в семье любимой творится, как-то не приходило в голову. Не до того было! Мысли королевича были возвышенны, и чужие семейные дрязги и вопросы наследования никак его не интересовали.

А потому он, как многие, наивно полагал Наину вдовствующей царицей-мачехой. И сильно удивился, увидев молодое лицо и стройный стан. И попытался сделать комплимент — корявенький и неловкий (дипломатия никогда не была его сильной стороной), но комплимент же!

— Вы — царица? — вырвалось у него пораженное вопреки всем церемониям и протоколам. — Не может быть! То есть… я хотел сказать — вы прекрасно сохранились!

Невозмутимое лицо Наины в этот миг будто чуть переменилось, а губы плотнее сжались. А вот посла Тридесятого, который только что представил правительнице наследника своего королевства, казалось, хватит удар. На его морщинистой физиономии написан был откровенный ужас. Увы, этикет не дозволял ему одергивать королевича.

Зато присутствовавшая тут же Алевтина откровенно веселилась. Любимая его, как и сам Елисей, так и не освоила науку сдерживать эмоции, и явно готова была расхохотаться в голос.

— О да, — прошипела тогда Наина. — В нашем царстве превосходные бальзамировщики.

И снова увы — сарказма в ее ледяном голосе Елисей не уловил, и продолжал гнуть свою линию. Ведь с Алевтиной у него давно все сговорено! Да визит неофициальный. Считай, семья, все свои.

— Вы позволите называть вас матушкой? — почтительно задал он вопрос, после которого Наина вдруг побагровела, а затем побелела. А Алевтина, все же не сдержавшись, зажала рукой рот. Тем не менее, ее сдавленное хихиканье в тишине тронного зала прозвучало необычайно громко.

Шептались потом, будто правительница, запершись одна в своей комнате, вопила:

— Матушка! Нет, ты это слышала — матушка!

И кто-то будто бы хохотал в ответ, твердя сквозь смех о перспективном женихе.

А Алевтина еще и похвалила его тогда за “выдумку”. И, сказывали, даже дразнила после сестрицу “матушкой”. И как только у нее смелости доставало!

Елисею же было не до смеха. После официального приема посол ему объяснил все, а там и отец из переговорного зеркала привычно накричал и назвал идиотом. И как добиться теперь благосклонности той, от кого зависел его брак с любимой, было совершенно неясно.

Сейчас королевич шел, уговаривая себя, что только поставит правительницу в известность о своих намерениях. Но колени все равно упорно подгибались.

* * *

Аудиенция оказалась краткой и оставила у Елисея странные чувства — будто где-то над ним посмеялись, но где именно, он так и не понял.

— Прослышал я, будто милая моя невеста, сестрица ваша, Ее царское высочество Алевтина Игнатьевна пропала по пути в академию…

Едва заметно поморщившись, правительница слегка кивнула.

— Боюсь, звать ее вашей невестой несколько преждевременно. Однако не могу отрицать — пропала, и впрямь пропала. Мои люди ищут ее повсюду.

— Благословите и меня на поиски, Ваше ве… Высочество! — пылко воскликнул королевич. Отправиться в странствие по Тридевятому, не поставив в известность его официальную правительницу, он не мог — это могло быть расценено неверно и дало бы ей повод заявить ноту протеста, которую, несомненно, поддержали бы и иные страны. Потому что у них всех зуб на Тридесятое королевство! Нигде их почему-то не любят. Удивительно.

— Что же вы, не доверяете моим людям? — чуть приподняла брови правительница Наина.

— Ни в коем случае! Но я… любящее сердце непременно подскажет мне верный путь. Милую свою я разыщу во что бы то ни стало!

И не сказать, что это искрится во взгляде старшей царевны — ведь не может это быть насмешка, верно? Несомненно, это восхищение. Возможно, даже зависть. Самой-то правительнице, говорят, уж 25 годков стукнуло, а все не замужем. И сватов к ней что-то не видать. Да и кто же ее такую возьмет? Не Елисей точно! Страшно все-таки.

— Ах вот как… — протянула Наина. — Ну коли сердце. Что же, сердцу любящему я препятствий чинить не смею. Благословляю.

Она небрежно взмахнула рукой. Засим аудиенция была закончена, и Елисей отправился собираться.

Однако, правду сказать, правительница Наина немало изумилась бы, увидев, что сделал королевич первым делом, запершись в отведенной ему горнице.

Прежде всего извлек Елисей из-за пазухи… точно такое же ручное зеркальце, какое занимало свое место на столе в светелке самой Наины. И рама была такая же, и чуть потертое стекло — будто бы сделаны эти зеркала были парой.

Вот только королевич не был колдуном. Оживать самостоятельно в его руках зеркальце не могло, и исполняло лишь ту роль, что вложена была создателем. Или создательницей.

Сжав ручку и подышав на стекло, Елисей тщательно протер его рукавом и шепотом позвал:

— Тетушка! Тетушка!

Не сразу, лишь спустя несколько минут в зеркале все же заклубился туман, из которого в конце концов проступили черты древней старухи, закутанной в серую мантию с капюшоном.

— Чего тебе снова, неслух? — ворчливо, но беззлобно отозвалась она.

— Тетушка! — обрадовался вслух Елисей, но тотчас снова понизил голос до таинственного шепота. — Тетушка, а куда ехать-то?

Старуха закатила глаза.

— Ну раз она в Город-у-Моря ехала…

— Было еще три адреса, — скромно возразил Елисей.

Пару секунд старуха просто молча смотрела на него, пожевывая губами, а потом ласково продолжила:

— А ты слушай бабушку. Бабушка плохого не посоветует…

На самом деле ни теткой, ни бабушкой старуха ему, конечно, не приходилось, хоть и в самом деле состояла в родстве — но столь дальнем, что назвать его степень теперь было и невозможно.

— Потому что у бабушки есть есть магия? — простодушно возрадовался Елисей. Вот бы тетушка ему дала что-нибудь волшебное, чтобы сразу раз — и найти свою суженую!

— Нет, — мрачно отрезала старуха. — Потому что у бабушки есть мозги! Слушай, говорю. И не перебивай. Ехала она в Однажды. По пути пропала. Стало быть, и тебе той же дорогой отправляться надо. А в пути будешь расспрашивать. Выспрашивай местные слухи, где что странного случалось. Царевна — не иголка, без следа не сгинет. На Однажды-то дорогу найдешь?

— Конечно! — заверил Елисей так уверенно, что старуха, пристально посмотрев на него, безнадежно вздохнула.

— Ладно. Вечерами будешь меня вызывать. Авось не заплутаешь…

— Тетушка, а я новую оду сочинил, — чуть краснея, сообщил вдруг Елисей. — Про королевича в поисках своей нареченной.

Колдунья нервно сглотнула и дернула глазом, однако голос сохранила ровный:

— С-сказывай! — и прикрыла глаза.

Глава седьмая, в которой царевна принимает важное решение

Царевна рыдала, обливаясь слезами столь горькими, что ни одно сердце, коли оно не вовсе каменное, не смогло бы вынести того плача, не разорвавшись от сострадания. Увы — у единственного свидетеля неизбывного царевнина горя сердце было именно что каменным, и свидетель этот только хитро посматривал на Алю, продолжая невозмутимо и размеренно работать ножом.

Со двора доносился мерный стук топора — Светик рубил дрова для вечерней бани. Колдун, как обычно, заперся в своей пристройке — то ли ворожил, то ли еще какое злодейство чинил. Кто его, лиходея, разберет.

И лишь один бессердечный Савелий наблюдал за бесславным поединком прекрасной девы и полной миски лука.

Мясо он царевне не доверил, и пластал его крупными кусками сам. Сегодня прилетала с весточкой почтовая птица — к вечеру отряд вернется из похода с победой, так что жаркое готовили на всех.

За минувшие три дня Алевтине строго-настрого было заказано — для ее же блага! — множество самых разных вещей. Например, к курятнику подходить. К козе, опять же. И к печи, из которой буквально сами собой кидались на царевну горящие угольки, а то и котлы с кипящим варевом. И посуду мыть (мисок в избе все же оказалось маловато для такого случая). И стирать (хотя порвала она от злости на прямо-таки заколдованные неоттирающиеся пятна всего-то одну рубаху, да и то собственную. Зато уж воду мыльную разлила по всему полу, и сама же на ней и оскользнулась). И даже пол подметать. Последнее — исключительно на всякий случай и совершенно несправедливо. Кто же знал, что этот веник был не для пола и даже не для бани, а для волшбы лечебно-чудодейственной, а Ратмир (уверявший, что и вовсе это был не веник даже) его на просушку вешал!

Алька искренне старалась и ее ужасно расстраивало, что ничего не выходит. А пуще того — что дальше пробовать ей не дают. Ведь не могло же у нее все сразу получиться!

— Ты пойми, царевна, — вздыхал Савелий. — Мы ведь за твою безопасность отвечаем. А тебе, выходит, небезопасно…

— Что? — обижалась Алька. — Веники брать? Что они, на месте меня испепелят да под коврик заметут?

— Веники — вряд ли, — влез Светик, — а Ратмир — может! Если ты его травки еще разок угробишь…

Колдун, поджав губы, каждый вечер залечивал царевне свежие синяки, ожоги и ссадины — над мелкими царапинками просто проводил рукой, и они исчезали без следа, для иных делал примочки, к синякам же давал прикладывать мазь. Примочки и мази немилосердно щипались, а то и пекли, но Алька стискивала зубы и терпела.

А еще как-то вечером, укладываясь спать, она слышала, как Савелий с Ратмиром шепотом обсуждали, что могло бы сравниться с разрушительной силой одной царевны — десяток Горынычей али ураган? И не следует ли сокрушительность ураганов измерять в царевнах? Богатыри при этом тихонько смеялись. Надо же, колдун, оказывается, и шутить, и смеяться умеет! Уж лучше бы не умел. Алька в своем углу, слушая, только молча глотала бессильные злые слезы.

Готовить самостоятельно она, конечно, и не пробовала. Точнее, ей не позволяли. Ратмир чуть высокомерно объявил, что “он, конечно, специализировался некогда на ядах и противоядиях, однако в данном случае его искусство может оказаться бессильно”. Алька на это только фыркнула. Ее собственному мнению о колдуне, между прочим, тоже ниже падать было некуда! Еще и отравитель он, оказывается, вон как!

А вот помогать в готовке под своим присмотром Савелий ей все же разрешил. Например, лук вот порезать.

— А оно и полезно поплакать иногда, — со знанием дела говорил он. — Особливо девице-то.

Девица невоспитанно шмыгнула носом — потому что платка под рукой не было, а вытирать нос рукавом было бы еще хуже.

— А ты молодец, царевна, — неожиданно похвалил ее богатырь.

Алька изумленно вскинула голову. Похвалы она не ожидала. Собственно, за все время, что жила на лесной заставе, она еще не видела ни одного вполне одобрительного взгляда. Конечно, никто ее не посмел бы отчитывать ни за битые миски, ни за разлитую кашу. Зато она вдруг обнаружила, что взгляды порой случаются выразительнее всяких слов. Ратмир так вовсе, кажется, мог бы одним взглядом убить ее без всякой магии, причем по меньшей мере пятнадцатью разными способами — например, разрезав на кусочки и испепелив. Это тебе не дома, где пришла с прогулки в саду в порванном грязном платье, а няньки хором восхищенно ахают, какой у царевны “живой непоседливый нрав”.

Алевтина недоуменно посмотрела на лук под своим ножом. Упрямая луковица разползалась на слои и скользила, а потому куски у царевны получались крупные, неровные, будто топором рубленые. А еще она стыдливо поджимала мизинец, чтобы не показать, что снова порезалась.

— Молодец? — осторожно переспросила она.

— Еще какая, — серьезно ответил Савелий. — Потому что от решения, верно принятого, не отступаешь. Не выходит, из рук валится, больно, обидно — а не сдаешься. Упрямство да упорство — оно тоже разное бывает. Случается дурное, когда от юности, когда от дурости. А бывает полезное, нужное. Чтобы на полпути дела не бросать. Вижу ведь, как трудно тебе. И не жалуешься. Молодец. Настоящий богатырь!

И прозвучало это так неожиданно, что царевна покраснела до корней волос. И отчего-то эта похвала оказалась много важнее и приятнее всех ничего не значащих лестных слов от нянек.

Алька снова шмыгнула носом и поморгала, отложив нож. Вкривь, вкось и как придется, а лук все же был готов (а местами и полит царственной кровью!).

— Савелий, а как богатырями становятся?

— По-разному, — пожал тот плечами, ссыпая мясо в котел и присыпая солью. — Кто-то с детства об этом мечтает, а кто-то и вовсе почти по случайности… Чтоб на обучение в отряд попасть, каждый должен прежде испытание пройти и доказать, что достоин. После обучение. На учебу одному полугода хватит, другому несколько лет понадобится. А уж коли с честью учебу пройдет да в бою доблесть и умение докажет, тогда и к присяге приходит и возвращается в отряд уже богатырем.

— Надо же, — удивленно протянула Алька. — Как в академии, почитай… А какое испытание?

— Для каждого свое, — Савелий накрыл котел крышкой и поднял его, чтобы отнести к печи. Повозился, громыхая заслонкой. Царевна же терпеливо ждала, сложив руки на столе, пока он не вернулся. — У каждого ведь свои стороны сильные и слабые. И то и другое равно важно. И как свою силу используешь, и как сумеешь слабость противника найти, а свою не показать…

Савелий отошел в закут за печью и вышел оттуда с большой глубокой миской, которую поставил на стол, а затем прошел в сени. Оттуда был ход в подпол, где хранились съестные припасы. Опару на тесто ставить будет, догадалась царевна и подперла щеку рукой. Ходить за Савелием следом, пытаясь помочь и подхватить, не стоит, это она уж выучила. Один он и управится быстрее, и не обольется ничем.

А когда он, нагруженный какими-то сосудами и с зажатым под мышкой кулем вернулся, задумчиво вздохнула.

— А я вот тут догадалась, — протянула вдруг она. — Просто домашнее хозяйство — не моя сильная сторона.

К счастью, Савелий успел сгрузить большую часть своей ноши на стол и быстро зажал рот рукой, лишь сдавленно кашлянув и дрогнув плечами.

— Кх-кхм! Пожалуй…

— Зато я на лошади скакать умею, — похвалилась Алька. — А еще в детстве я с мальчишками играла и из рогатки стреляла. Так вот, я из рогатины аж с тридцати шагов послу из Двунадесятого в прическу попадала! Ну, у них, знаешь, такие прически дурацкие, вроде башен, даже у мужчин! А уж снежками!..

Савелий снова весело хмыкнул.

— Стало быть, и на тебя бы верное испытание нашлось! — пошутил он.

— А что! — вскинулась вдруг царевна. — Я хочу пройти испытание!

* * *

— Я хочу пройти испытание! — Алька стояла перед богатырями, сложив руки на груди, с видом самым одухотворенным.

Прибывших с очередной победой героев она огорошила с порога, так что сейчас они, не успевшие и переодеться с дороги, лишь озадаченно переглядывались. Кое-кто неуверенно улыбался (а Анжей так и вовсе, не скрываясь, хихикал, паршивец!), но вот Михайла смотрел неожиданно серьезно. И Альке отчего-то думалось, что именно его и надо ей убедить. Его да еще Савелия, к чьему мнению старшой, несомненно, прислушивается.

С Савелием ей сегодня уже пришлось выдержать словесную битву, доказывая заодно, что ни белены, ни сушеных мухоморов из Ратмировых запасов не ела. Так бы он ее и пустил в свою комору! Интересно, колдуну-то зачем такие запасы? Ядами да прочими злокозненными зельями небось приторговывает! Ну да не о нем сейчас.

За время споров и уговоров Алька лишь все больше убеждалась в верности столь неожиданно принятого решения. Идея пришла ей в голову, как обычно, внезапно, однако захватила целиком, и теперь царевна больше не сомневалась.

— И зачем тебе это? — поинтересовался Михайла, неторопливо отстегивая пояс с ножнами.

— Как — зачем? Богатырем хочу стать! — теперь уж ухмылялись почти все мужчины — кто украдкой, а кто и явно. Но царевна не дала сбить себя с толку. Она успела хорошо все обдумать — и найти те самые, верные слова, услышав которые, даже Савелий примолк озадаченно. — Как мой батюшка. До женитьбы на матушке он ведь тоже богатырем был. И всегда говорил, что правитель должен быть готов, коли понадобится, лично войско возглавить и за страну свою встать. Царь и царица вместе правят, и один из них главнокомандующим войска должен быть.

— Обычно все-таки царь, — с усмешкой влез Анжей.

— Ну и что? Ни в одном законе это не записано. Царь с царицей должны дополнять друг друга. А мой жених… — несмотря на всю влюбленность, кое в чем Алька Елисея вполне трезво оценивала. Можно сколько угодно воображать героические подвиги в его исполнении, но вот представить его во главе войска было решительно невозможно. Ну и что! Не всем же воинами быть. Зато он и в академии учился, и еще стихи пишет. В стихах царевна не очень-то понимала, но звучало вроде бы складно. И все про нее и ее красоту неземную! Приятно же. — Елисей не воин. Значит, воином в нашей семье буду я.

Анжей отчетливо хрюкнул.

А вот Олешек неожиданно поддержал Алевтину.

— А чего, — нахмурился он. — Вот моя тетушка в пятнадцать лет своего первого дракона заборола. Так она в наших краях и по сей день первая среди воинов.

— Ну вот! — обрадовалась Алевтина. — Выходит, и среди дев бывают воины…

Савелий крякнул.

— Видела бы ты ту тетушку…

— А чего? — удивилась царевна.

— Тетушка — красавица у меня, — сообщил Олешек больше для Савелия, будто продолжая некий давний разговор. — А что замуж по сей день не вышла — так то потому что все достойного ищет. А кто ж ее достоин-то будет?

Однако Алька продолжала выжидательно смотреть на Савелия. Тот ухмыльнулся.

— Мне вот разок довелось повидать. Тетушка у него… Видишь вот Олешека нашего? — царевна кивнула. Чего б она его не видела? Не слепая ведь. — А вот представь его без бороды…

Алька широко распахнула глаза и попыталась вообразить.

— Что — прямо… — она очертила руками в воздухе размах плеч и рост, а Савелий лишь невозмутимо кивнул. Представить женщину таких габаритов удавалось с трудом.

— Стати у нас семейные, — скромно подтвердил и сам Олешек, и царевна сглотнула.

— Ну… не все ведь от силы зависит, верно? Многое и от умения…

— Верно, — кивнул Михайла. — А чтобы умение было, надобно очень много трудиться. Готова ли ты, царевна, в самом деле и учиться, и трудиться?

— Готова, — твердо кивнула она.

— А подвиг? — вдруг спросил Светик.

— Так ведь ей необязательно потом в отряд вступать… — протянул Акмаль.

— Какой еще подвиг? — нахмурилась Алька. — Савелий говорил, испытание, обучение…

— Это для всех богатырей, — Михайла снова кивнул. — Мы же — особый отряд. Каждый в этом доме однажды в одиночку великий подвиг совершил во благо Тридевятого. Не из долга и не ради славы, в готовности и с собственной жизнью для других расстаться. Кто царя от гибели спас, а кто от целого села беду отвел. А уж потом — и испытание, и обучение…

— Что — и Светик великий подвиг совершил?!

— И Светик.

Сам же юноша почему-то покраснел.

— И… — она перевела взгляд на Ратмира.

— Каждый, — повторил старшой отряда.

Алька повесила голову. Подвиг… разве что побег ее — так едва ли богатыри сочтут это подвигом. Не поединок же с петухом к великим делам причислять!

— Однако цель у тебя добрая, — неожиданно продолжил Михайла. — Что до подвига… может, он и не понадобится. Чай, тебе — не служить, а править. Что ж… готовься к испытанию. Коли желаешь и в намерении тверда.

Царевна сначала радостно взвизгнула и подпрыгнула, но тут же напустила на себя самый решительный и серьезный вид.

— Я не передумаю!

* * *

Уже вечером, подсев к Олешеку, неторопливо чинившему прохудившийся в дороге сапог, Алька завела разговор.

— А твоя тетушка — она правда в пятнадцать лет целого дракона… того?

— Ну да, — Олешек положил сапог на колено и поставил на стол локоть, подперев рукой щеку.

— А как?

— Ну, завелся в наших краях тогда один дракон… говорили, лавы из вулкана перебрал однажды, да пьяный в поворот не вписался — стукнулся с разгону лбом о скалу. Сам-то и не заметил ничего, упал просто да дрых под той скалой, пока не протрезвел. А с тех пор у него будто в голове помутилось. Стал он от селян требовать себе юных дев на обед и ужин. А иначе грозил вовсе деревни окрестные попалить, а местных жителей пожрать без разбору. Ну, тетушка сама и вызвалась. В жертву, значит. В назначенный час надела белое платье и веночек на голову, явилась к его пещере…

Алька прикрыла глаза, перед которыми будто наяву встала могучая дева-воительница в белом платье.

…Сказывали, в первый миг опешивший дракон и не понял, кто это к нему заявился. То ли баба, то ли мужик. По платью-то вроде баба. Хотяяяяя…

— Ты кто? — поинтересовался ящер, собираясь испепелить наглеца на месте.

— Юная дева! — приятным баритоном жизнерадостно сообщила гостья, уперев руки в боки. — В жертву приноситься пришла! На пожрание тебе, гаду крылатому.

Согласно семейной легенде, после этих слов дева, не давая мерзопакостному ящеру опомниться, схватила его за хвост, выволокла из пещеры, раскрутила вокруг себя, да кааак шмякнет головой о скалу! Искры, сказывают, сыпались такие, что зарево аж от села видели. А дева все размахивалась и стучала об утес драконом, приговаривая что-то там о правильном питании.

— И что? — обмирая, спросила царевна. — Убила?

— Да нет, — Олешек пожал могучими плечами. — Они ж, гады, крепкие. Бронированные. Но вот всякое там помутнение в голове как рукой сняло. Не зря ж говорят, мол, клин клином… никаких с тех пор дев. Он еще извиняться потом прилетал. Говорил, мракобесы попутали, не в себе был. Тетушке за исцеление чудесное в ноги кланялся… И, главное, лавы с тех пор — в рот не берет!

Царевна попыталась вообразить, как кланяется в ноги дракон. Мда…

В сказках, что Наина читала ей на ночь, прекрасные девы, похищенные чудовищами али еще в какую беду попавшие, всегда смирно дожидались, пока их спасут. Потом появлялся герой на белом коне, побеждал чудовищ и на спасенной девице женился. Алька, конечно, с удовольствием воображала всегда себя на ее месте. А теперь вдруг подумалось: а ведь скучно так, наверное — сидеть себе, ждать, спасут, али не спасут…

А еще вот интересно, пришло вдруг ей в голову. Богатыри-то все неженатые. Хотя людей спасать — их служба. Наверняка и дев среди тех спасенных немало. На всех-то не наженишься. Наверное, в реальности герои после подвига сразу быстро-быстро сами от дев спасаются? Не то б давно всех окрутили.

А ведь здорово как — не дожидаться никого, а самой взять и чудище одолеть! Небось тогда никто не скажет, что не доросла она еще царством править. Будут славить ее, спасительницей называть, защитницей… Воображать себя не спасаемой девой, а целой героиней, Альке неожиданно понравилось куда больше. И в самом деле — как же раньше она об этом не думала? Да ведь и сидеть сложа руки, ждать у моря погоды, никогда не было по ней!

Вот бы и ей так — чтоб за хвост супостата хвать и…

Она с тоской посмотрела на свои руки — тонкие, белые. Кожа на кистях за последние дни чуть огрубела, а на пальцах и ладонях кое-где появились и мозоли. Но вот силы в них от этого ничуточки не прибавилось.

Дракон в ее воображении взмахнул хвостом, и вцепившаяся в него царевна полетела об скалу.

Эх…

Ничего! Она выпрямилась, гордо расправив плечи. Вон, даже Михайла сказал, если много трудиться, то и умение будет. Так что мы еще посмотрим, кому об скалу летать!

* * *

Укладываясь спать в этот вечер, Алька, навострив уши, чутко прислушивалась, пытаясь уловить, о чем говорят мужчины наверху.

Переговаривались богатыри негромко, но если приподняться на кровати, почти упираясь головой в лестницу…

— Очередная блажь капризной девчонки, — голос Ратмира сложно с чьим-то спутать. — Завтра же сдуется.

— Не думаю, — в голосе Савелия слышалась усмешка, но какая-то добродушная. — Упрямая у нас девочка. Михайла, а почему ты согласился? Неужто и впрямь думаешь, что она выйдет за своего Елисея и станет сама армией командовать?

Михайла ответил не сразу. Говорил медленно, будто с трудом подбирая нужные слова.

— Не знаю. Но она… решила наконец сама что-то сделать для того, чтобы стать хорошей царицей. Может, вовсе впервые. А учеба — она никакая лишняя не будет…

Алька улыбнулась в темноте и опустилась обратно на подушку, заодно натягивая к подбородку одеяло.

Завтра… завтра начнется новая жизнь. Жизнь богатырей полна опасностей, приключений и настоящих, каждодневных подвигов. Это тебе не в светелке целый день с решебником сидеть.

От предвкушения сладко пело и бурлило что-то внутри — может, в душе, а может, в желудке. Возможно, все-таки последний пирожок на ночь есть не стоило.

Глава восьмая, в которой скачут кони и загадываются загадки

— Вы там с ума все посходили?! Да если с ее головы хоть волос упадет… а ну как она поранится?! Есть у вас там хоть кто в своем разуме?!

Колдун стоял, склонив голову и пережидая бурю. Правительница Наина Гавриловна изволила гневаться.

Нет, говорила она по-прежнему ледяным тоном, однако чудилось почему-то, будто вот-вот с кончиков пальцев ее посыплются искры.

“А стихия ее — огонь, должно быть”, — подумалось вдруг Ратмиру. И к чему бы?..

Чернокрылый сокол опустился на Наинино окно с рассветом.

Покои правительницы состояли из опочивальни и светелки — правда, в последней она, вопреки девичьему обыкновению, не рукодельничала да с подружками общалась, а государственные документы разбирала.

Резкое “Кьяяяк-кьяк!” — ворвалось в рассветные самые сладкие сны, и открыв глаза, Наина не сразу поняла, что означает этот крик. А догадавшись — вскочила с постели и заметалась по опочивальне молнией.

В смежную светелку она неторопливо вплыла лишь несколько минут спустя — как всегда, безупречная. Царственно кивнула гонцу, уже обернувшемуся человеком и склоненному в поклоне. На лице ее привычно — будто маска хрустальная. Ни один мускул не дрогнет.

Но вести, принесенные колдуном, оказались столь странными, что чудилось, вот-вот та маска треснет и осыплется пылью к ногам.

Давать девчонке в руки оружие?! Учить ее драться?! Немыслимо! Безумно! Невозможно! Опасно! Дико!

Но…

Мысли вдруг заработали в новом направлении, и кричать как-то разом расхотелось. Может быть, Алевтина научится защищаться? Охрана охраной, а умения лишними не бывают. Особенно учитывая последние вести с границ. К чему-то опасному богатыри ее не допустят… не допустят ведь? Зато на глупости времени не останется.

Наина требовательно посмотрела на богатыря.

— За безопасность Алевтины Игнатьевны головой отвечаете. Каждый!

— Несомненно.

— Развесите везде зеркала. Я должна видеть, что происходит!

— Боюсь, моя государыня, — голос колдуна по-прежнему был раздражающе-ровным, — царевна, сколько помню, не слепая. Она наверняка поймет…

Наина нахмурилась. Верно… Алька, кажется, давно догадывается о зеркалах. Не зря же ее подарок выбросила! Да и за все время, проведенное уже у богатырей, ни разу в зеркало не смотрелась. Как, интересно, обходится? В воду смотрится, что ли?

Едва заметно вздохнула.

— Постарайтесь хоть одно где повесить. Неприметное.

И лишь когда сокол выпорхнул из окна, из собственного Наининого зеркала послышалось сдавленное хихиканье.

— Дааа, — раздался оттуда голос отражения. — А я бы тоже посмотрела… как ее к воинской дисциплине приучать станут!

* * *

“Испытание для каждого свое”, сказал Савелий. И, как оказалось, “свое” нашлось бы и впрямь для каждого. Почти.

— Что значит — сойтись в поединке с каждым в отряде?! — Алька таращила глаза, не веря своим ушам. Да они смеются над ней? И… да какое ж это тогда испытание, если ты еще до обучения с богатырями можешь сражаться?!

— И по крайней мере в двух победить, — серьезно кивнул Савелий. — Вот только поединки бывают разные. А какие — решать тебе. Нас в отряде — без ученика, конечно, — шестеро. Стало быть, шесть поединков. Не меньше двух — должны быть в воинских умениях. Для тебя… скажем, конная скачка — это раз. Два — говоришь, рогатки да снежки? Надо будет с луком и пращой тебе потренироваться. А может, и ножи метать. Но это после — быстро никакое оружие не освоить. Рогатка так рогатка. А еще четыре… выбирай что хочешь. В чем соревноваться готова. Хоть в вышивании. Или в гляделки. А отряд на каждый поединок своего бойца выставит — тут уж по нашему выбору.

— То есть — совсем что хочу? Что, правда — хоть вышивание?

— А что? — богатырь прищурился. — Вышивание — это и терпение, и усердие. То и другое воину пригодится. Можешь и кашеварство выбрать — про него уж рассказывал, зачем оно. Или вот гляделки — победишь, значит, выдержка в тебе есть. И она не лишней будет. Говорю ж — у каждого свои сильные стороны. В чем бы ни достиг человек мастерства — всякое умение пригодится. И в отряде у каждого своя роль. Скажем, ежели разведать что тайно надо — Акмаль ходит. Стену нужно снести — тут лучше Олешека никого нет. Каждому свое, а испытание покажет, в чем ты в самом деле сильна. Правил в поединках нет…

— То есть — совсем?! — Алька хлопнула глазами. — Ой, кажется, я это уже говорила… А если я, например, хитрить буду? Правил-то нет…

— Совсем. Потому как если ты в настоящем бою ворога хитростью одолеешь — ты все равно победишь. А коли проиграешь, пусть даже и с честью — так все равно проиграешь. А людям, которых защищать надо, без разницы, кто уж там как бился. Им жить хочется… А потому и хитрость — тоже оружие.

Алька приободрилась. Если хитрить можно, то… ха! Да она тогда хоть во всех шести поединках кого хочешь одолеет! Уж сколько она с детства хитрила да изворачивалась, чтоб увильнуть от уроков и хоть ненадолго, а сбежать от опеки вездесущих нянек! Сколько шалостей втайне проворачивала!

Так… гляделки — вообще отличная идея. В детстве Алевтина с Наиной не раз играли в гляделки — и младшая сестра всегда побеждала. Правда, вовсе не благодаря хорошей выдержке. А потому что начинала щекотать старшую! Наина, конечно, каждый раз уверяла, что так нечестно, но… победа есть победа, верно ведь?

А вот вышивания не надо. Вышить хоть два похожих друг на друга стежка (да еще и не заснуть при этом!) Альке никогда еще не удавалось. Терпение и усердие, значит… хм. Ну и ладно. Она себе поинтереснее что-нибудь найдет.

И кашеварство выбирать, конечно, тоже не станет. Уж в этом-то деле, кажется, любой из богатырей ее одолеет. Даже Светик со своими горелыми хлебными корками. Он хоть точно знает, из чего тот хлеб делают!

Мастерства нужно было в чем-то достичь, видите ли… а в чем Алька на самом деле мастер? Ох… кажется, только в шалостях.

Ну да ничего. И для нее верное испытание найдется!

* * *

Никто царевну не торопил, и готовиться к испытаниям (а заодно и обдумывать поединки) она могла как угодно долго. Но тянуть кота за хвост было не в ее привычках. Решено — стало быть, и пора! Чего уж там готовиться?

А потому уже после завтрака, пока никто не успел разойтись из-за стола, Алька решительно объявила:

— Я готова! Назначайте испытание!

Пару мгновений богатыри переглядывались между собой, пока Светик собирал со стола миски и кружки.

— Что ж… — уронил Михайла. — И какое первое испытание ты выбрала?

— Поединок умов! — важно сообщила Алевтина. — Будем загадки разгадывать. Я три загадки загадаю — и один из вас три. Кто больше разгадает — тот и победит.

А что? Ни бороться, ни на мечах биться с богатырями Алька, конечно, не могла. А вот в словесной битве — да уж не глупее прочих! И загадки разгадывать она с детства любила. Особенно хитрые, с закавыкой. Так что тут сомнений у нее почти и не было. Ну что могут вояки ей такого загадать, чтоб она да не разгадала?

Михайла с Савелием снова переглянулись, и старшой отряда кивнул.

— Загадки так загадки, — легко ответил Савелий. Сидел он прямо напротив нее — будто знал все заранее, и серые глаза его смотрели превнимательно.

Эх… все-таки он. Лучше бы это был, к примеру, Олешек. Беловолосый великан казался не самым далеким, и его наверняка легко было бы одолеть. Ну да ничего. И с Савелием справимся, уверенно решила царевна.

— Задавай! — чуть улыбнулся он.

Ой, прямо сейчас надо, да?

Светик тем временем, составив миски горкой, тоже уселся снова за стол. Так что внимательные взгляды всех мужчин до единого сейчас были обращены к Алевтине. Ну… ну и хорошо.

— Загадки любые, — быстро проговорила она. — Хоть прямо сейчас выдуманные! — Савелий невозмутимо кивнул, и Алька набрала в легкие побольше воздуха. — Шли два отца и два сына. Нашли три яблока. Поделили поровну, каждому по целому яблоку досталось. Как так?

— Дед, отец и сын, — без раздумий усмехнулся Савелий, и Алька нахмурилась.

Эх… слишком легко! Зря загадку потратила. Ну ничего, сейчас что-нибудь посложнее вспомним… А если так?

— Растут в поле четыре дуба, — затараторила она быстро-быстро. — На каждом по три больших ветки. На каждой большой ветке — по три маленьких веточки. На каждой веточке — по яблоку. Сколько всего яблок?

Савелий только ухмыльнулся.

— Не растут яблоки на дубах-то.

Если бы царевна стояла, наверняка бы притопнула от досады. У нее-то когда-то куда больше времени ушло, чтобы подвох найти. Кажется, это Наина их ей задавала когда-то. Вроде бы из какого-то решебника — не такого скучного, как прочие.

А что если и Савелий тот решебник читал? Странно, да и откуда бы? Но обидно! А впрочем… Сама ведь сказала — хоть нынче выдуманные!

— Подрались как-то в харчевне сын отца посла и отец сына посла. А посла-то в той харчевне и не было. Кто подрался-то?

На сей раз Савелий думал чуть дольше — целых несколько мгновений, пока прочие богатыри озадаченно переглядывались. Светик и Олешек даже загибали пальцы. Разве что Ратмир хмыкнул как-то неопределенно, да Анжей чему-то заухмылялся. Алька уже торжествующе улыбалась.

Ну а почему бы и нет? Вот она, к примеру, будет воином. А…

— Стало быть, посол-то — баба, — спокойно сообщил наконец Савелий. — То есть женщина. А подрались ее муж с братом.

Да что же это такое! Алька со злостью рыкнула. И чего он такой умный в воинах делает? Тьфу на него!

Ну да ладно. Первый блин — он и должен же быть комом, верно? А может, еще и не комом вовсе. Может, царевна сейчас тоже все разгадает. Да наверняка!

— Я только одну загадку тебе задам, — неторопливо начал мужчина. — Вот мы все, богатыри, перед тобой. Всех ты уже сколько-нибудь, да знаешь. Семеро нас в отряде. Есть среди нас один принц, один бастард и один раб. Один крестьянин, один купец, один боярский сын. Три иноземца. Один трус. Один вор и один убийца. Из них один без вины виноватый, да себя виноватящий. Другой — вины за собой не чует. Двое, кого любовь погубила: одного — своя, другого — чужая. Вот и назови, кто из нас кто.

Царевна только рот открыла — и закрыла тотчас. Вор… убийца?! Принц?! Да как они в отряде-то оказались?! Как вообще такое может быть?! Тут же пришло в голову и еще кое-что.

— Да ты десятка полтора человек назвал! — возмутилась она. — Быть не может…

— Перед тобой мы все, — пожав плечами, прервал ее Савелий. — Все названные.

Стало быть, кто-то может быть и вором, и убийцей разом?! Почему же он не в тюрьме али на плахе, а здесь? Да что же это такое!

Хотя нет, раз только один из них виноватый…

А трусу что среди героев делать?

А принц? Ох…

Вдруг припомнились скучные уроки, с которых она все норовила сбежать. Настоящая жизнь за стенами терема всегда интереснее, чем все рассказы учителя!

А ведь что-то он говорил такое, кажется… будто бы есть такая страна, где все наследные принцы непременно несколько лет отслужить простыми воинами должны. И обязательно в чужой земле, где никто их не знает и шапку перед ними не ломит.

Вот только какая же это страна была? Не вспомнить… Кто ж знал тогда, что тот урок бы внимательно слушать!

Ох… надо собраться. И думать!

Правда, прежде чем думать, Алька заставила Савелия повторить свою загадку два раза, а потом и записать — за бумагой, пером и чернилами сбегал Светик. Затем, отобрав листок, Алевтина отдельно выписала в столбик имена богатырей. Михайла, Савелий, Анжей, Ратмир, Акмаль, Олешек, Святослав. Кто же вы?

Итак… иноземцы. Трое. Надо же, целых трое на один отряд! Стало быть, Акмаль и Анжей — имена у них чужие, непривычные. И еще кто-то. Ратмир? В Тридевятом такая чернявая масть редко встречается.

Ясно, что принц — иноземный, в Тридевятом нет таких. Кто из троих может быть иноземным принцем? Девушка обвела взглядом богатырей.

Даже сомнений никаких — Акмаль, конечно! Принцы — они всегда прекрасные. Во всех сказках так сказано. Вон, Елисей тому подтверждение. А уж красивее Акмаля она и не встречала еще никого.

Алька приободрилась. Кто еще? Раб… тоже иноземец должен быть. Потому что в Тридевятом нет рабов. Да и в большинстве стран нет — ни в одной из тех, что вступили когда-то в межгосударственный договор.

Собственно, о рабстве Алька слышала только в сказках о далеком Двунаседьмом султанате. Правда, еще ходили слухи, будто и Елисеев отец, король Тридесятого, жителей завоеванных стран в рабство обращал, но уж в это Алевтина не верила. Да и Елисей ей рассказывал, как все на самом деле было.

Выходит, султанат. Но тогда… тогда снова Акмаль получается! Больше никто на сказочного жителя султаната не походил — ни внешностью, ни именем. Как же так?

А может, Акмаль, наоборот, бастард? И бывший раб заодно. А принц тогда кто? Может, Анжей? Он, конечно, не настолько прекрасный, но мало ли. Вдруг неудачный вышел!

Убийца… вряд ли богатырь стал бы так звать того, кто убил врага в бою — это воинская служба. Значит, убил он кого-то подло, не в битве и не в поединке. Здесь уж точно никаких сомнений!

А боярский сын — наверняка главный, кому же еще быть!

А Олешек кто?

В конце концов, десяток раз переписав имена на листке и зачеркивая одно за другим, Алька подняла голову.

— Убийца, — решительно объявила она, — Ратмир. И вины за собой не чует! И… и трус он! Вор… — здесь было сложнее, но кому быть вором еще? — Вор Савелий. Без вины виноватый. Иноземцы — Анжей, Акмаль и Ратмир. Анжей — принц, Акмаль — бастард и бывший раб. Боярский сын — Михайла. Купец — Олешек. Крестьянин — Светик. А любовь погубила… Акмаля и Анжея.

В последнем она уверена не была, но именно для принца и бастарда легче всего воображались ей несчастные истории любви. Например, раба хозяйская жена полюбила, а его за то велели казнить! Непременно надо будет потом выспросить. Наверняка история ужасно романтичная!

— Четыре имени ты верно назвала, — чуть улыбнулся Савелий. — А двенадцать раз пальцем в небо попала.

— Так нечестно! — взвыла царевна, вскакивая с места и разрывая листок со своими записями. — В твоей загадке слишком много ответов!

— Так ведь и правил не было! — ласково и радостно улыбнулся Савелий.

Вот… жук хитромудрый!

Интересно — а кто же все-таки?..

— Верные-то ответы скажи, — буркнула она, снова падая на лавку.

— Непременно! — с чувством покивал Савелий. — Непременно догадаешься со временем! Мы-то верим в тебя!

Альке только и оставалось, что снова зарычать бессильно. Эдак вовсе в зверя рыкающего превратиться недолго.

Хотя от любопытства она все равно теперь раньше лопнет!

* * *

Правительница Наина с любопытством смотрела в зеркальце.

— Ну вот, а ты говорила — расточительно, мол, разорение одно… А вон вишь как полезно! И никакой разведки не надо!

То, что в стекле отражалось вовсе не Наинино лицо, ничуть не мешало зеркалу говорить ее же голосом.

Правительница лишь передернула плечами.

Это отражение посоветовало ей еще три года назад велеть на каждом верстовом столбе по дорогам Тридевятого по крохотному зеркальцу пристроить. На каждый столб Наина, конечно, не согласилась. А вот на дорожных указателях, да еще над въездами в города, зеркальца в конце концов появились. Крохотные — сразу и заметишь. Зато правительница теперь могла наблюдать за тем, что творится в любой части страны. Главное — знать, куда именно смотреть и кого искать.

— Смотри, смотри, подъезжает уже! — отражение понизило голос до таинственного шепота и хихикнуло. — Ишь, старается! Славный какой… Крутанем еще разок? Направо али налево?

— Направо он вроде бы ездил уже… — задумалась старшая царевна. — Что у нас там, Мокрогрязево? Точно ездил!

— Тогда давай налево — в Древнев! — тотчас отозвалось отражение, и картинка в зеркале поехала в сторону.

— Хм… — Наина потерла подбородок. — В Древневе он, по-моему, уже два раза был — один раз еще с прошлого поворота туда заезжал.

— Думаешь, заметит?

— А вдруг!

— Ну… можно в болото еще отправить, там точно не был!

Картинка снова сместилась.

— Нет уж! — тут Наина была тверда. — В Древнев так в Древнев. Не надо нам болота. Утопнет еще.

Зеркало снова хихикнуло.

— Думаешь, современная поэзия понесет невосполнимую утрату?

— Думаю, — с чувством ответила старшая царевна, — Алька тогда точно восстание поднимет.

— Так мы тихонечко!

— Никакого болота, я сказала!

* * *

Указатель с надписью “К Городу-у-Моря” несколько раз крутнулся вокруг своей оси.

Королевич Елисей, вдохновенно разглядывавший облака над головой, повернул голову на скрип — однако указатель, к коему он как раз подъезжал, уже замер, указывая на дорогу, уходящую вправо.

Королевич посмотрел на указатель, затем направо, и вздохнул.

— И что за дороги такие нелепые в этом царстве! — с досадой проговорил он, обращаясь, похоже, к своему коню — больше попросту не к кому было, а негодование слишком бурлило в груди, чтобы держать в себе такую тяжесть. — Петляют и петляют. То вправо, то влево. Города все какие-то одинаковые. Горожане да селяне странные — всякий раз в разные стороны показывают! И главное, на одно лицо все. Куда ни приедь. Дикие люди! Правильно отец говорит, управление тут нужно мудрое. Чтобы, значит, дороги вот прямые. Селян, опять же, географии обучить. А также поэзии и куртуазному обращению! А то ведь и поговорить не с кем. Дожил — с конем разговариваю… потому что умнее тут никого не встретишь, в этом их Тридевятом!

Конь был собеседником внимательным, чутким, и понапрасну королевича не перебивал. Так и брел безмолвно нога за ногу. Слегка оживился он лишь на подъезде к городку, почуяв знакомые уже места, где в конюшне при едальне подавали ему весьма недурственное сено.

— Хоть ты у ветра дорогу спрашивай! — продолжал жаловаться между тем королевич. — О! А ведь можно целую поэму сочинить… вот едет, значит, королевич, ищет свою любимую… О ветер, ты ветер!..

Странно, но ветер словно даже отвечал королевичу откуда-то будто из поднебесья. Или так казалось? Нес, во всяком случае, тот ветер чушь какую-то, да еще женскими голосами.

— Перспективный жених, говоришь?!

— Да тише ты!

Королевич моргнул, снова уставившись в небо. Это от вдохновения все, не иначе! Говорят, истинным поэтам часто будто голоса свыше диктуют.

Хотя могли бы вообще-то и сразу в рифму диктовать!

* * *

— Примерь, — Светик протягивал Альке стопку каких-то вещей. — Это, ну… не в сарафане ж тебе на коне скакать. Вот и… ты не думай, мы потом по размеру тебе найдем! А пока… ну, подвернуть, и…

Парень почему-то отчаянно краснел. Он вообще делал это как-то легко и при всяком удобном случае. Особенно в присутствии Альки, она уж заметила.

Без всяких сомнений царевна забрала у него стопку и развернула прежде всего… штаны.

— Это чьи же? — с любопытством спросила она. Светик покраснел еще гуще. Ответил почему-то шепотом:

— Мои.

Алька кивнула. Можно было и не спрашивать. Уж ясно, что не Олешековы — в те она бы, пожалуй, и вовсе б целиком завернулась. А так и впрямь — подвернуть… изрядно так подвернуть.

Быстро переодевшись за своей загородкой, она с сомнением покосилась на собственные сапожки. Каблук ей Савелий еще в первый день починил, но для верховой езды они все равно не слишком-то подходили. А с другой стороны — уж лучше, наверное, хоть какая, да обувь, чем вовсе босиком.

Подворачивать несколько раз пришлось не только штанины, но и рукава. А еще — утягиваться поясом, чтоб ничего не слетало. Ворот рубахи все равно так и норовил сползти.

Срам, конечно — в одних портках девице перед мужчинами ходить… Но натягивать поверх сарафан все же не стала. В скачке подол только мешать станет. Надо привыкать. Если уж воинскому делу учиться, с платьями лучше вовсе попрощаться пока!

Так что, когда она наконец вышла к ожидающим перед домом мужчинам, вид у царевны был… совсем не царственный. Вот ничуточки. Скорее уж как у подростка, с батькиного плеча одетого. Смешливый Анжей весело хмыкнул, и Алька тотчас насупилась.

Михайла лишь глянул мельком.

— Одежу после подберем. А сейчас — в поле.

Алька молча кивнула и с независимым видом прошла мимо Анжея. А вот Акмаль ей ласково улыбнулся — да так, что аж дыхание захватило.

— Ты прекрасна в любом наряде! — шепнул он.

— Правда? — Алька с сомнением покосилась на “наряд”. Все-таки наверняка это Акмаль принц! Принцы, они все обходительные.

— Конечно! — с жаром подтвердил предполагаемый прекрасный принц, шагая рядом с ней к конюшне. — Когда я смотрю на тебя, у меня поет сердце.

Алька слегка зарделась, постреливая глазами на богатыря.

— Мужские-то портки никакую девушку не украсят… — вздохнула она, уже откровенно напрашиваясь на лесть.

— Ты и теперь грациозна, как лань! — не разочаровал ее Акмаль. — Глядя на тебя, я вспоминаю о своей несравненной Гюзели…

— Гюзели? — сравнение прозвучало неожиданно, и Алька хлопнула глазами. — О! Это твоя невеста?

— Увы, — богатырь печально опустил уголки губ. — Гюзель потеряна для меня навсегда…

Вон оно как! Стало быть, про того, кого любовь погубила, Алька верно угадала!

Правда, расспросить о романтичной истории в этот раз не удалось — царевне подвели смирную каурую кобылку, и даже подставили скамеечку, чтобы удобнее было взбираться.

С некоторым усилием подтянувшись и перекинув ногу через лошадиный круп, Алька наконец взгромоздилась в седло, устроилась поудобнее и гордо выпрямилась. Вот теперь-то она точно грациознее всяких там… Гюзелей!

Между тем Акмаль вывел из стойла белоснежного тонконогого красавца-жеребца, равных которому и в царской конюшне бы немного нашлось. Легко, как птица с места, богатырь взвился в седло и уверенно тронул поводья.

И какое-то вдруг неприятное предчувствие проснулось в душе у царевны.

— А кто наперегонки-то со мной кататься будет? — она оглянулась на других богатырей, тоже уже рассаживавшихся по седлам.

— Так Акмаль, конечно! — как само собой разумеющееся, сообщил Светик. — Он у нас с конями лучше всех ладит!

Михайла двигался во главе кавалькады всадников, уверенно находя едва намеченную дорогу — от звериной тропы непривычным глазом и не отличить. Богатыри следовали за ним колонной. Алька, вцепившись в поводья, ехала последней — рядом со Светиком, однако смотрела неотрывно на Акмаля. Только сейчас вдруг пришло ей в голову, что, может, и не настолько она хорошая наездница, как о себе воображала.

Ну да, из боярских дочек ни одна бы с ней не сравнилась. Ну так богатыри-то и не боярские дочки!

…Интересно, а вот сына-то боярского верно ли она угадала?..

Ой, не о том сейчас думать надо!

Акмаль держался в седле так, будто родился в нем. И вдруг вспомнила царевна, как Савелий рассказывал, что, мол, богатырям доводится порой и сутки верхом проводить, и от погони уходить, и наоборот — ворога догонять…

Как же ей теперь состязание выиграть? Может, исхитриться да подпругу ему подрезать? Ножик в сапоге у нее всегда припасен. Вылетит он из седла, вот и проиграет…

А ну как на полном скаку вылетит да шею свернет? Нет уж, смерти красавцу-богатырю (а может, и вовсе даже принцу!) Алька никак не желала.

Что же делать-то?

* * *

Думала царевна всю дорогу, да так ничего и не надумала. Только вздохнула, когда между деревьями начало светлеть, вспомнив, как пробиралась ночью через лес и конца-края ему не чуяла.

За лесом начинался широкий, поросший травой луг. В отдалении за ним виднелась деревня.

— Начнете по моей команде, — проговорил Михайла. — Скакать будете отсюда вон до тех берез…

Царевна оценила расстояние до небольшой березовой купы. Есть где разогнаться.

— Погоди-ка, — вмешался Акмаль. — Я думаю, уравнять бы возможности. Все же с моим-то конем трудно равняться.

— То верно, — кивнул Михайла. — Меняться будешь?

— У Светика жеребчика возьму, — кивнул предполагаемый принц. — А Алевтине Игнатьевне…

— Я сама выберу, — быстро прервала его Алька, и никто не стал возражать. Если Акмаль — лучший наездник, наверняка и конь у него самый быстрый! Не давая себе времени на сомнения, она решительно объявила, — твоего возьму!

Акмаль ожидаемо сдвинул брови и покачал головой.

— С моим не всякий опытный наездник сладит, норовистый больно…

— Ничего! — решительно перебила царевна. — Справлюсь!

В этом она и впрямь нисколько не сомневалась. Дядька Семен приводил ей с царской конюшни разных лошадей, и с каждой царевна легко и быстро находила общий язык. И с чего бы это ей вдруг с Акмалевым конем не сладить? Да жадничает он просто, не иначе! Или сам перед девицей в грязь лицом боится ударить.

Закусив губу, Акмаль посмотрел на Михайлу, тот смерил внимательным взглядом Алевтину, а затем почему-то обернулся к Ратмиру. Тот хмуро кивнул.

— Воля твоя, — отступил Акмаль, легко соскочил с коня и принялся подтягивать стремена.

Хорошо, что подпругу не подрезала!

У Альки перемена лошадей заняла куда больше времени — еще и потому, что специальной скамеечки здесь не нашлось, а белоснежный тонконогий жеребец был куда выше ее кобылки. А еще надо ведь было сначала погладить его! Дядька Семен всегда говорил, ласка и лошади приятна.

— На вот, — незаметно оказавшийся за ее спиной Савелий протягивал ей пару мелких зеленых яблок. И когда только успел спешиться? — Угости его. Может, добрее будет.

Кивнув, царевна взяла яблоки и протянула коню на ладони. Тот, обнюхав подношение, фыркнул, однако в итоге взял одно и сочно захрупал. Есть!

Осталось на него вскарабкаться. Порадовавшись, что все же не стала натягивать сарафан, царевна кое-как закинула ногу в стремя. Надо за шею схватиться… Осознав, что все еще сжимает в одной руке мелкое зеленое яблочко, царевна, недолго думая, сунула его в рот и слегка прикусила, зажав в зубах. А затем подтянулась и улеглась сначала животом поперек крупа. Потом, обхватив конскую шею обеими руками, удалось заползти целиком и перекинуть одну ногу. Если бы этот белоснежный подлец еще и не переступал беспокойно, было бы куда проще!

Оказавшись наконец в седле, Алька вдруг почувствовала на языке кислый сок и осознала, что все еще сжимает в зубах яблоко. Осторожно, чтобы не потерять равновесие, она разжала правую руку, в которой сжимала повод, протянула ее к яблоку и с хрустом наконец откусила.

И только после этого с самым независимым видом оглянулась на богатырей. Богатыри дружно смотрели на нее с непроницаемыми лицами.

Ну ничего! Вот сейчас она им всем покажет, чего стоит!

С этой мыслью Алька быстро проглотила едва прожеванный кусок яблока и тронула поводья, понуждая коня выйти к невидимой линии, от которой должна была начаться скачка. Тот будто с неохотой, но все же послушался, и царевна торжествующе улыбнулась. Акмаль уже гарцевал на ее кобылке неподалеку.

Обведя взглядом обоих всадников, Михайла наконец махнул рукой.

— Начали!

Кобылка Акмаля мгновенно сорвалась с места.

Алька ударила пятками по бокам коня. Тот встряхнулся, едва не сбросив всадницу, так что пришлось практически лечь на него, чтобы не слететь, и бока непокорного зверя коленями сжать изо всех сил, да еще и вцепиться в поводья. Правой руке почему-то было мокро и неудобно… да она же все еще сжимает вместе с поводом чертово надкусанное яблоко! И зачем Савелий вообще дал их два? И почему она не выбросила его сразу?! Но выбросить сейчас, не выпустив повод, было невозможно.

— Н-нооо! Пошел, скотина неповоротливая! — начиная свирепеть и глядя на удаляющийся зад Акмалевой лошади, царевна снова ударила каблуками в бока коня, да еще и рукой по шее хлестнула.

Встряхнувшись еще разок, конь наконец стронулся с места и неторопливо потрусил вперед.

Отмерев наконец, Светик, глядя ей вслед, боязливо заметил:

— Убьется ведь!

— Ратмир подстрахует, — успокоил его Михайла.

Тем временем Алька, продолжая нахлестывать и понукать вредное животное, пыталась заставить его двигаться быстрее. А вот Акмаль, уже на середине пути обнаружив, что соперница не спешит его догонять, обернулся и, напротив, придержал кобылку, поджидая. И лишь когда царевне оставалось до него пара саженей, снова тронул поводья, пуская лошадь легкой рысцой.

Вконец озлившись, Алька решила, что терять ей уже нечего. Отпустив поводья, она, коротко размахнувшись, запустила проклятым надкусанным яблоком в соперника. Попала, правда, только в зад лошади. Та изумленно заржала и припустила вперед быстрее. Бессильно зарычав, Алька от отчаяния изо всех сил дернула своего коня за гриву.

И тут жеребец (и без того уже проявивший невиданное терпение!) наконец решил, что с него хватит. Он резко взбрыкнул, отчего царевна мотнулась на его спине, а затем и вовсе взвился на дыбы, стряхнул незадачливую наездницу и уже налегке ринулся вперед — на последней сажени легко обогнав Акмаля. Впрочем, останавливаться у берез он не стал, а помчался дальше.

Что до царевны, за один лишь миг, пока летела с конской спины, она успела попрощаться с жизнью и сорвать голос в отчаянном визге. Впрочем, спустя этот самый миг вдруг оказалось, что ее будто подхватила прямо в воздухе невидимая, но мягчайшая подушка, на которой Алька плавно и опустилась на землю. Правда, управлявший “подушкой” Ратмир все же не отказал себе в маленьком удовольствии — и совсем слегка увел ее в сторону. Дождь прошел еще позапрошлой ночью, а поле большей частью было ровным и успело высохнуть. Но небольшая низинка все же обнаружилась…

Спустя еще несколько мгновений богатыри в полном составе уже собрались у места несостоявшейся трагедии — и кое-кто даже присвистнул уважительно.

…В присутствии юной наследницы даже конюхи при царской конюшне всегда старались придерживать языки. Однако укроешься ли от бойкой (и любознательной где не надо!) девчонки, обожающей подкрадываться и подслушивать? Признаться честно, большинства слов, изученных таким образом, Алька не понимала. А прежде не понимала и того, зачем вообще нужны такие слова, которые и повторять-то нельзя.

Сейчас царевна, не предпринимая попыток встать, сидела в единственной на все поле грязной луже — и не менее грязно и витиевато ругалась.

Потому что вдруг и разом поняла вообще все. Как оказалось, просто некоторых принцев, коней, колдунов, яблоки, лужи и прочие обстоятельства только такими словами и можно описать. Что бы они ни значили!

Глава девятая, в которой царевна смотрит страху в глаза и метко поражает цель

Может, злость и не лучший советчик, а только другого у Алевтины не нашлось. Да ведь эти богатыри смеются над ней! Наверняка все заранее знали — и что Акмалю она как наездница не соперница, и что с его конем ей не сладить! Может, и вовсе нарочно ей того коня подсунули, убедив, что лучше него не сыскать. А уж загадка Савелия — и вовсе издевательство чистой воды! Никто бы ее не разгадал, будь он хоть семи пядей во лбу!

Сам белоснежный красавец-конь, которого Акмаль легко подозвал каким-то мудреным свистом, сейчас грациозно вышагивал рядом, косясь на царевну как-то очень уж ехидно. Ну точно все знали! Даже конь!

Неужто надеются таким образом отмахнуться от нее — мол, сама видишь, ни на что-то ты не годишься, и учить тебя нам никак невозможно?

Ну уж нет!

Очень хотелось победить. В чем угодно, срочно, немедленно! Просто чтобы утереть всем нос — да и самой в себя заново поверить. А потому Алька решительно вознамерилась продолжать испытания немедля. И следующим уже задумала то, в чем уж точно никому с нею не справиться — гляделки!

Или… справиться? Наину она обычно щекотала. Решится ли пощекотать… ну, например, Михайлу?

Алька покачивалась в седле своей смирной и послушной кобылки на пути к лесному дому богатырей. Она покосилась на главу отряда. Самой к мужчине прикоснуться? Да еще щекотать! Как-то… стыдно. Да и боязно. Приличные девицы точно так себя не ведут!

А с другой стороны — приличные девицы в богатырские отряды вовсе не просятся. Да Наина наверняка бы в обморок упала, узнай она, чем ее “дитятко” занимается!

“Дитятком своим” Наина пыталась дразнить Альку — в ответ на “матушку”. Вполне даже успешно, кстати. Если старшей из царевен не слишком приятны были намеки на ее “преклонный” возраст, то младшая, напротив, бесилась, когда ее считали ребенком.

А зато какое интересное, должно быть, сделается лицо у Михайлы, если его пощекотать! Да он от одной неожиданности не только моргнет, но, может, и вовсе отскочит! И проиграет же сразу. Вообразив себе эту картину, Алька невольно хихикнула и кивнула собственным мыслям. Так и сделаем!

А может, он наоборот вовсе — вот посмотрит в глаза ей, и вдруг поймет, что прекраснее никого в жизни не видел! В сказках всегда так: прекрасная дева и отважный воин смотрят друг другу в глаза, и в сердцах их вспыхивает любовь неземная.

Нет, ну ее-то, царевнино, сердце, конечно, занято. Она Елисея ждет! Придется объяснять бедному Михайле, что он опоздал. Его сердце будет навеки разбито. Алька печально вздохнула, хотя на самом деле представлять влюбленный взгляд Михайлы оказалось неожиданно приятно. Конечно, она любит Елисея! Он такой чувствительный, и стихи читает, и глаза у него голубые, и вообще он, в конце концов, королевич!

Зато Михайла — сильный, мужественный, надежный и серьезный. И вполне может так статься, что и вовсе тоже принц! Хм…

И вообще! Это жених у девицы один должен быть, а поклонников и воздыхателей может быть… хоть семеро!

Вот только одного царевна не учла — что противника для поединка выбирать не ей.

— Гляделки, значит? — задумчиво произнес Михайла, когда она объявила свое решение, и переглянулся с другими воинами.

Коней уже поставили в стойло, и сейчас все столпились на поляне перед домом. И можно было бы, наверное, сначала переодеться, умыться — Альке уж точно не помешает! Мокрые и грязные штаны ничуть не улучшали настроения. Но… впереди еще четыре испытания. И кто сказал, что из них удастся выйти чистой? А столько пар запасных штанов у Светика все равно едва ли найдется.

— Гляделки так гляделки, — это неожиданно легко и с усмешкой сказал… Ратмир, и Алька сжала кулаки. Нет же! Это должен был быть не он! Но остальные богатыри лишь кивнули, и Ратмир приблизился к ней на несколько шагов. Оказавшись возле росшей у угла избы яблоньки-дички, зачем-то стянул с шеи медальон, блеснувший чем-то на солнце, и повесил его на ближайший сук. А затем обернулся к Алевтине.

Прикоснуться по доброй воле к колдуну?! Алька в ужасе зажмурилась, попытавшись это вообразить.

А потом решительно, чеканя шаг, подошла к той яблоне — то есть, конечно, к чародею.

Богатыри столпились вокруг, а соперники молча встали спиной к спине, сделали каждый по одному шагу вперед — друг от друга — и резко одновременно развернулись лицом к лицу.

— Начали! — скомандовал Михайла, и Алька с Ратмиром уставились друг другу в глаза.

“Вот зенки, так и сверлит ими, так и сверлит… хоть бы не сглазил эдак!” — злобно думала царевна, старательно тараща глаза. Колдун, напротив, смотрел на нее спокойно, с легким прищуром. Мгновения тянулись томительно-медленно, а мерзкий маг без диплома даже не менялся в лице и вовсе, кажется, не шевелился.

Нуууу… пора, наверное… щекотать? Очень захотелось снова зажмуриться от страха. Нельзя поддаваться!

Алька нервно переступила с ноги на ногу и сглотнула. Она сильная, смелая и независимая девушка, и сейчас она будет щекотать этого надменного колдуна!

Очень медленно и осторожно, боясь оступиться и невольно отвести взгляд, царевна сделала шажок вперед. Вопреки всем ожиданиям колдун усмехнулся краешком рта и — тоже сделал маленький шажок, приближаясь к ней еще больше.

Еще медленнее Алька, не отрывая взгляда, протянула дрожащую руку и прикоснулась к рубашке на груди колдуна. И осторожно поскребла по ней ногтем.

Вот теперь ей, кажется, удалось его изумить. Ратмир распахнул глаза и приподнял брови, а Алька совсем обмерла.

— Пятнышко, — пролепетала она. — Отскребала вот…

А колдун вдруг широко улыбнулся — и тоже протянул руку. И положил ладонь царевне на затылок.

Это… это что же делается?! Это что это он творит?!

Ой! А может, он, как она и думала, посмотрел-посмотрел в глаза, да и понял, что прекраснее-то никого в жизни не видел, и полюбил без памяти? А она его еще и трогать сама взялась, срам какой! Мало ли что он там себе возомнил? Вот сейчас как полезет этот колдун целоваться… ой!

Между тем колдун, не ведая о ее мыслях, поднял вторую руку — но протянул ее почему-то к нависающей над ними ветке. Краем глаза Алька видела, как Ратмир провел пальцами по одному из листков. А потом, продолжая неотрывно смотреть в глаза царевне, покрутил перед собой кисть, сжимая в щепоти… жирную, извивающуюся зеленую гусеницу.

Царевна дрогнула.

Нет, конечно, она не боялась всяких там мышей, пауков и гусениц — еще чего! Просто гадко, вот и все. Неприятно, когда такой дрянью перед носом крутят. Но если этот колдунишка думает ее таким путем с панталыку сбить, то ошибается он! Не станет она взгляд отводить!

Однако Ратмир будто иного и не ждал. Продолжая ласково улыбаться, он провел большим пальцем по ее затылку — и слегка оттянул назад ворот рубахи. А потом быстро протянул руку с гусеницей — и бросил ту царевне за шиворот!

От этого визга содрогнулся вековой лес. С деревьев облетала листва, белки вставали дыбом вместе с шерстью, зайцы проклинали свои длинные уши, а одна олениха на другом краю чащи с перепугу даже разродилась — к счастью, так благополучно и стремительно, что даже не сразу догадалась, что произошло.

Слегка прибитые звуковой волной богатыри поспешно отворачивались, ибо царевна скачками неслась к дому, на ходу срывая с себя рубаху и не переставая вопить.

Анжей, глядя ей вслед, несколько раз стукнул себя ладонью по виску, будто пытаясь вытряхнуть из головы звук, а затем еще и ковырнул мизинцем в ухе.

— Вот это я понимаю, — как-то даже завистливо протянул он. — Талант!

— И оружие, — поддакнул Савелий, наставительно подняв палец. — Массового, заметь, поражения!

* * *

Все же не зря говорят, что месть — блюдо, которое стоит подавать в охлажденном виде. Потому что слегка остыв, царевна все же наконец нашла, кому она действительно сможет отомстить. Ну, не совсем, конечно, “кому”… неважно. Но раз подлым богатырям она все равно пока насолить никак не сумеет (хотя все, конечно, запомнит!), то сейчас мстить она будет… яблоне! Вот этой самой дичке с мелкими зелеными яблоками, что растет у угла дома. Надо же хоть на чем-то сорвать злость!

Тем более, что для следующего задуманного царевной соревнования яблоня эта подходила идеально: раскидистая, высокая, усыпанная мелкими плодами — и все больше ближе к макушке. Одно удовольствие по такой лазать.

Состязание это царевна не зря приберегала и не стала называть сразу. Сейчас остались из богатырей Анжей, Михайла и Олешек. Но Савелий говорил, что Анжей — один из двоих лучших стрелков в отряде. А значит, он станет соревноваться с ней в меткости, это как пить дать.

Остаются два самых крупных и тяжелых воина из всех семерых… и вряд ли хоть один из них станет пытаться забраться на дерево. Да веса любого из них ни одна ветка не выдержит, так что и пытаться не стоит! А вот Алька в детстве с мальчишками немало полазала по деревьям. Правда, давненько не практиковалась в этом увлекательном виде спорта. Зато она легкая и юркая — всяко справится! А заодно и ловкость свою покажет.

— Кто больше яблок с дерева снимет — тот и победил! — царевна обвела оставшихся троих богатырей заранее торжествующим взглядом. Сказала так нарочно — если бы надо было яблоки “собрать”, пришлось бы карабкаться вместе с корзиной, а это куда сложнее. А так — она вполне может срывать да попросту сбрасывать их вниз, прямо на голову сопернику. С дерева же сняла? А то! А до каких не дотянется, те стрясет. Спелые уж поди, даром что кислые.

В который раз переглянувшись, богатыри кивнули друг другу, и шаг вперед сделал Олешек. Царевна мысленно выдохнула: все-таки немного опасалась, что выберут насмешника Анжея, а он куда легче. Но нет. На этот раз все по ее будет!

— Начали! — скомандовал Михайла, и Алька с Олешеком одновременно подошли к яблоне. Корзины он, кстати, тоже брать с собой не стал. Богатырь в задумчивости остановился у дерева, а вот царевна, подскочив к стволу, ловко вскарабкалась по нему до нижних веток. Не пропали, навыки-то! Гордясь собой и чуточку даже рисуясь, она поднималась все выше и выше.

— А хороша, — заметил Акмаль, задрав голову.

— Чисто белка, — согласился Анжей.

Сорвав несколько ближайших яблок, Алька сбросила их вниз, не забывая считать каждое. Олешек там, небось, нижние ветки пригибать пытается, да сколько там тех яблок! Царевна попыталась рассмотреть, чем там занимается богатырь.

Олешек, как ни странно, вовсе не пытался рвать яблоки. Задрав голову, он как-то озадаченно посмотрел на противницу, потом пару раз обошел вокруг дерева. Алька злорадно хихикнула. Понял, небось, что на этот раз с царевной не сладить!

Олешек между тем тяжко вздохнул, встал почти прямо под тем местом, где удобно устроилась на ветке Алька, и… осторожно, будто едва коснувшись, стукнул кулаком по стволу.

Дерево содрогнулось. Вокруг посыпались яблоки. Царевна, завопив, вцепилась в шатающуюся ветку под собой, пытаясь удержаться. И ей бы это наверняка удалось… увы, яблоки осыпались еще не все, и Олешек для верности стукнул по стволу еще раз — не менее осторожно. Не ломать же дерево ни за что ни про что!

Чувствуя, что соскальзывает, Алька со своего насеста кое-как подобралась вплотную к стволу и вцепилась в него, как родной, обхватив руками и ногами.

Очередное яблоко, сорвавшись с самой макушки, тюкнуло ее прямо по лбу, и царевна рискнула отнять одну руку, чтобы потереть лоб.

И именно этот момент Олешек выбрал, чтобы стукнуть по стволу еще раз.

чувствуя, что сползает по стволу вниз, обдирая ладони и одежду. Напоровшись на очередной острый сучок, она попробовала перехватить руками ветку потолще — и не удержалась.

Место Олешек, как выяснилось, выбирал так тщательно не зря, и встал исключительно удачно — так что даже град из мелких яблок его почти не задел. А вот царевна плюхнулась прямиком ему на руки.

— Поймал! — радостно улыбнулся он, нежно прижал девушку к себе и понес из-под ветвей, умудряясь при этом каким-то образом даже не наступать на яблоки.

— А ну пусти! — злобно пропыхтела царевна, вырываясь из его рук. Конечно, вряд ли ей бы удалось выбраться из хватки богатыря, вздумай он всерьез ее удерживать, но Олешек, конечно, тотчас осторожно опустил ее на землю, и Алька тут же впечатала каблук в ближайшее яблоко, с хрустом его раздавив.

— А ну не хулигань! — строго прикрикнул Савелий и одобрительно осмотрел результаты конкурса. — То-то повидла на зиму будет!

Алька оглянулась на дерево. Ну… во всяком случае, месть удалась. Кажется. Но то яблоко она дереву еще припомнит!

А еще у нее осталось всего два соревнования. И она больше совсем не так в себе уверена. Но у нее все еще есть последний шанс победить!

* * *

К следующему состязанию стоило подготовиться.

Делать рогатки, из которых можно вполне неплохо стрелять мелкими округлыми камнями-окатышами, ее научили когда-то дворовые мальчишки. Рогатка — почти маленький лук, оружие не столь опасное, но в умелых руках вполне себе грозное. Вот только главное в этом деле — тетива. Ее мальчишки делали из переплетенных тонких полосок сыромятной кожи или из особым образом сплетенных сухожилий. Тетиву снимали с рассохшейся старой рогатки и бережно перевязывали на новую. Увы, сохранить с детства столь полезную вещь (да еще взять с собой!) царевна не догадалась, а удастся ли самостоятельно и без подсказок смастерить ее самостоятельно, Алька совсем не была уверена. Теперь она уже ни в чем не была уверена, и надеяться на “авось” остерегалась.

А потому и объявила, что состязаться желает в самом простом “воинском искусстве”: метании камней. Ну… не совсем камней, но это ведь и неважно! Жаль, до морозов и снега далеко еще — снежок-то всяко по руке можно слепить.

Конечно, метание камней вряд ли можно считать таким уж “воинским искусством”, но ведь не на мечах же ей биться! Царевна разок уже украдкой попробовала поднять меч Михайлы… не сложилось. Меч, казалось, весил, как сама Алька. Это какая же сила в руках должна быть, чтобы им еще и махать!

Но раз уж цель — показать, в чем она сильна, она и покажет: свою меткость. А уж учить, как и из чего стрелять, богатырям самим придется. В конце концов, метко камень метнуть — оно и в бою может пригодиться.

Условия она объявила проще некуда: десяток яблок выложены на колоде в ряд, на изрядном расстоянии друг от друга. У каждого в руках — тоже по полдесятка яблок. Кто больше собьет с колоды — тот и победит. Анжей только хмыкнул на это и предоставил царевне подготовить все самостоятельно. А Алевтина мысленно потерла руки: для ее дальнейших планов это было идеально. Права на ошибку у нее больше не было. Ей нужны были две победы!

А потому и к подготовке подошла основательно. И вовсе не обратила внимания, когда Анжей сообщил, что “снаряды” себе собрал и только ее и ждет. Нет уж! Пусть он лучше думает, что царевна с перепугу так тщательно яблоки себе выбирает. Пусть себе.

…А она пока походит вокруг дома, отойдет подальше. Покружит там хорошенько. Отыщет молодую смолистую сосенку…

Наконец все было готово. Богатыри снова собрались понаблюдать за состязанием. И Анжей небрежно подбрасывал в руке свой “снаряд” — мелкое яблочко.

— Чур я первая! — объявила царевна. Признаться честно, волновалась она чуть больше, чем хотела бы показать, ну да все ее переживания все равно всегда на лбу были написаны. Так, по крайности, всегда Наина говорила. Еще насмехалась, мол, и буквами аршинными.

— Милости просим! — с усмешкой поклонился ей Анжей.

Соперники стояли рядышком — чтоб ровно до колоды одинаковое расстояние обоим было.

Ну… сейчас!

Нешироко размахнувшись, царевна метнула яблоко — и точно поразила цель. Одно из яблок покатилось с колоды и упало по другую сторону.

— Есть! — радостно подпрыгнула царевна.

Богатырь, не переставая усмехаться, бросил яблоко, и вовсе, кажется, не замахиваясь и не целясь — и тоже попал. Ну да ничего! Алька швырнула второе яблоко — и снова точно в цель.

На второй раз Анжей зачем-то переступил с ноги на ногу, чуть прищурил один глаз и, как-то хитро выкрутив руку, коротко замахнувшись, бросил — будто вовсе даже не в ту сторону. Однако брошенное им яблоко не просто полетело к колоде — оно вращалось в полете, а когда ударило по яблоку на колоде, то покатилось не к противоположному краю, а… к другой цели. Хлоп — и сбоку от колоды лежат уже три яблока — один “снаряд” и две “цели”.

Алька только глаза распахнула. Как же это он! А если вот эдак ладонь выкрутить — интересно, у нее получится ли так? Она уже отвела было руку в сторону, подражая Анжеевым движениям, но… что-то ее вдруг остановило. Может быть, то, что, почти собравшись бросать, она поймала вдруг неодобрительный взгляд Савелия? А может и просто вспомнила вдруг, сколько раз замечала: чтобы чему новому научиться, да чтоб получилось еще, не одну шишку надо набить прежде, и не в одну лужу упасть. Про этот хитрый выверт она непременно потом Анжея расспросит. И научится. Даже если он не станет ее учить! Сама тренироваться станет — и научится непременно. А сейчас — ей только нужно сшибить все яблоки. И нечего тут выделываться, как некоторые!

А потому она выпрямилась и бросила свой “камень” снова попросту, без затей. И снова сшибла яблоко. Одно, конечно.

Анжей хмыкнул — и на этот раз тоже не стал мудрить. Просто прицелился и бросил. И попал. Но… почему-то не сшиб.

Яблоко с чпокающим звуком впечаталось в другое, да так и осталось лежать — будто приклеенное.

На самом деле приклеенным было, конечно, одно из яблок на колоде. Не зря Алька смолу погуще искала! Вот и сравняли счет!

Анжей, нахмурившись, оглянулся на царевну — и успел заметить торжествующую улыбку за миг до того, как ее удалось согнать с лица. Еще раз с прищуром посмотрел на колоду и то самое злополучное яблоко… то есть теперь уже два яблока. Смолу она мазала, не жалеючи. Неужто понял?

Так или иначе, а черед был Алькин. Она бросила свой “снаряд” — и снова попала.

А следующим бросал Анжей. Ближе к нему оставались две цели — одно приклеенное яблоко и второе — с самого края. Усмехнувшись снова одним уголком рта, он швырнул яблоко — в цель, что была ближе к царевне. И попал.

Теперь тот же самый выбор встал перед Алькой: ближе к ней — приклеенное, а второе — далековато, неудобно, но… да уж не ей отступать!

Пару раз замахнувшись и опустив руку, она в конце концов все же решилась — и, сшибив метким броском дальнее яблоко, радостно взвизгнула, подпрыгнув. Пять! Пять попаданий!

Скривившись, в сердцах Анжей швырнул свое яблоко в последнюю оставшуюся цель — ту самую, что с места никак не сдвинуть. Швырнул со всей силушки (или дури?) богатырской, так что при столкновении раздался хруст, и во все стороны полетели яблочные ошметки.

А отличная смола все же! Надо ту сосенку себе запомнить, небось пригодится еще.

— Ну?! — царевна с горящими глазами обернулась на богатырей, молча наблюдавших за состязанием.

— Твоя взяла, — мрачно буркнул Анжей рядом с ней. — Бестия!

— Рука у тебя верная, — одобрительно кивнул Михайла.

— Молодец, что не умеючи пытаться не стала — а на верную руку положилась, — поддакнул и Савелий.

— Иииии!! — губы Альки сами собой расползались в счастливой улыбке. Кажется, сейчас она и вовсе могла бы свернуть горы. Ее первая победа! Ну да, не без хитрости, но ведь она и впрямь все свои цели верно поразила! Кто ж виноват, что одолеть этих богатырей без хитрости никак невозможно!

Главное теперь, пожалуй, на скамьи садиться с оглядкой. И не прислоняться ни к чему, не проверив прежде. А то что-то взгляд у Анжея нехороший. Оценивающий какой-то. А сосенку-то найти не труд вовсе!

Глава десятая, в которой царевна на виду таится да без сна мается

Противник у Альки остался только один — Михайла. И уж она-то знала, что ему предложить! От первого успеха у царевны за спиной будто крылья выросли. Самое то настроение для последней битвы!

— В прятки будем играть! — объявила она.

Михайла вытаращил глаза. Ему, воину великому, старшому богатырского отряда особого — да просто мужику взрослому! — и в прятки играть, будто мальчонке малолетнему?

Однако царевна была настроена серьезно и воинственно.

— А что? — она подбоченилась. — Али не приходится богатырям никогда тайком красться, планы вражеские вызнавать, по укрытиям хорониться?

Богатыри переглянулись. Крыть было нечем. И впрямь! Это ведь только в сказках воин, мечом размахивая, напрямки к ворогу скачет с боевым кличем да весь мир о своем походе великом оповещает. На деле иной раз и схорониться надо, и вызнать чего тайком. Вот только в отряде у каждого — свое дело, и разведкой, уж конечно, не старшой отряда ведает. У Михайлы для таких дел стати не те — такого-то где угодно издалека углядишь. Где уж тут схорониться неприметно, когда в тебе мало не сажень росту!

Конечно, назови царевна прятки в числе первых испытаний, против нее бы кто другой вышел. Однако не зря она выжидала!

— Прятки так прятки, — Михайла тяжко вздохнул. — В лесу прятаться будем?

— Зачем же в лесу? — деланно удивилась она. — Здесь и будем! В доме. Сначала ты, следом я. Кто найдет другого, пока лучина горит, тот и молодец.

— Так ведь… — Михайла огляделся. Чтобы в доме схорониться, да при его-то размерах, мест не так-то и много. За время, пока лучина горит, все и обойти можно без труда. Ну да хозяин — барин. То есть хозяйка, стало быть. Он тяжко вздохнул. — Как скажешь.

Пока Михайла прятался, Алька из дома вышла и дождалась, когда ее позовут. А войдя, огляделась внимательно. Велик был соблазн первым делом наверх заглянуть — в богатырской опочивальне она ни разу еще не бывала. Интересно же посмотреть! Однако дело сейчас было важнее.

А разгадать его — проще некуда. Где может спрятаться богатырь со своим ростом и статями? Под кровать — не забраться, тесновато ему там станет. За занавесь — да там со всех сторон его видать будет. В сундук — не поместится. Разве что в подполе среди мешков с репой да мукой укрыться. Или…

Алька неторопливо прошагала к закуту за печью.

— Нашла, — сообщила она, насмешливо глядя на укрытую наполовину простыней могучую фигуру.

— И четверти лучины не прогорело, — хмыкнул за ее спиной Савелий.

— Твоя взяла, — буркнул Михайла. — Прячься сама теперь…

Алька потерла руки. Найти огромного богатыря — не труд. А вот теперь — и впрямь ее выход!

А потому, как только Михайла — для верности вместе с прочими богатырями — за порог вышел, она юркнула в свой уголок за занавесью, собрала кой-чего. Метнулась и в закут, где с утра в миске тесто на пироги расстаивалось. И в подпол сбегала — туда и тотчас обратно.

А потом подбежала к окошку, на задний двор выходящему, отворила его, огляделась воровато — да и выбралась через него.

Богатыри переминались с ноги на ногу у порога.

— Надо было хоть кого оставить — а то как знать-то, спряталась она уже, аль нет? — нерешительно промолвил в конце концов Михайла.

— Надо было, — пожал плечами Савелий.

Однако как бы ни были богатыри заняты (а уж тем паче когда не заняты!), не заметить появившуюся из-за деревьев фигуру воины, приученные все примечать, никак не могли. Впрочем, сгорбленная старуха, приближавшаяся шаркающей походкой, опираясь на длинную деревянную палку, едва ли могла кому угрожать.

Старуха была закутана в длинный плащ с капюшоном, закрывавшим большую часть ее лица. Из-под капюшона торчал только длинный сморщенный нос да пакля нечистых седых волос. Нос был какой-то кривой и до того неприятный, что разглядывать лицо гостьи и вовсе не хотелось. Да и руки, едва из широких рукавов выглядывающие, оказались не просто сморщенными, а словно паршой покрытыми.

— По здорову ли, добры молодцы! — проскрипела-проскрежетала старуха, приблизившись.

— Поздорову, бабушка! — нестройным хором ответствовали ей богатыри.

— Не откажете ли бедной паломнице в приюте да корке хлеба?

— Да уж потеснимся, — на сей раз, тяжко вздохнув, Михайла ответил за всех. — Чай, найдется у нас для странницы и хлеб, и кров…

Тут он слегка замялся — приглашать гостью в дом, не заходя самому, было неловко. А объяснять, что богатыри тут с царевной в прятки играют, что-то не хотелось.

А впрочем… времени-то немало прошло, уж наверное бойкая девица давно спрятаться успела! А голосу не подает, так потому что выдать себя не хочет.

Богатырь гостеприимно распахнул дверь, приглашая старуху. Бедного странника в этом доме всяко никто не обидит!

— Савелий, Светик, — шепнул он, — накормите-ка ее, да расспросите.

Договоривать он не стал — и без того ясно, что сам Михайла пока другим делом занят. Анжей за его спиной запалил лучину.

А странная все же эта паломница! Заблудилась небось. Ни к каким святым местам через их лес дорога не лежала.

Впрочем, время-то не ждет! Невысокой да стройной царевне в доме много где спрятаться можно. Вот хоть бы и в сундуке у стены! Михайла откинул крышку сундука и поворошил его содержимое.

Старуха между тем, по-хозяйски устроившись за столом, с интересом наблюдала за богатырем. А капюшон отчего-то откидывать не спешила.

— Никак потерял чего, милок? — дребезжащим голосом осведомилась она. — Подсобить, можа, чем?

— Не стоит, — сквозь зубы пробормотал Михайла и с досадой оглянулся на братьев. Отчего-то те не спешили потчевать гостью. Зато Светик, подошедший к ней совсем близко, озадаченно разглядывал старуху.

— Прятки у них тут, — Савелий и вовсе хитро усмехался в сторонке.

И чего это с ними? Всегда на Савелия положиться можно было! Ну да пока не время о том думать. — Девицу, стало быть, ищет.

— От молодежь пошла! — поцокала языком бабка, — видать, вовсе делать нечего! Чисто детишки малые. А с виду-то молодец — чисто богатырь! А ишшо и девку! Срамота!

Михайла, не отвечая, еще крепче стиснул зубы. Да накормят они ее наконец или нет! У старухи хоть рот занят будет.

Упав на пол, заглянул под ложе — никого.

— И пылишша тут у вас, — не унималась старуха, разглядывая его и впрямь посеревшую рубаху. — Хучь бы девку какую наняли работяшшую! Пылюку-то протирать. Заместо прятков-то!

Заглянул в закут за печью — пустой, конечно.

— Девки — они народ прыткий, — продолжала разглагольствовать старуха. — Где хошь схоронится! От я помоложе была — так ко мне кто только не сватался. А я от женихов тех — огородами, огородами!

Голос ее при этом то дребезжал, то скрежетал, то падал до чуть слышного шепота-шамканья, то взметывался почти до свиста. Передернуться хотелось от этого голоса. До чего же мерзкая старуха-то!

Лучина меж тем сгорела уже наполовину. Оглянувшись на нее, глава отряда метнулся взглядом к сеням, затем к лестнице. Царевна могла схорониться в подполе — либо наверху, в опочивальне. Семь кроватей и семь сундуков — в любом бы она поместилась. Да и под любое ложе вполне могла бы вползти. Зато в подполе мешки есть — что ей стоило в один из них залезть? А то и в бочку пустую!

— А ты бы и у кринках проверил, — наставительно посоветовала старуха. — Вона бадья стоит. Небось девка-то, если не дюже справная…

Михайла заглянул в бадью. Тьфу ты! Больше бабку надо слушать. Да там полцаревны только и поместилось бы, даром что мелкая.

Еще мгновение подумав, Михайла все же направился к лестнице. Уж наверное, царевне пачкаться в подполе бы не захотелось!

— А оно и верно, — не унималась вредная бабка, — Коли в подполе бы была, так она, можа, и вовсе утекла давно. А коли наверху, так небось и сидит досе. Ты, мужичок, не теряйся-то…

Михайла взлетел по лестнице чисто птица — и сам не понял, то ли чтоб царевну поскорее найти, то ли от вредной бабки подальше оказаться. Поднявшись, осмотрелся, упал на пол и пополз вдоль ряда кроватей, откидывая с каждой свисающее покрывало, чтоб под каждую заглянуть. А и впрямь что-то пылюки у них накопилось! Как-то никому до сей поры брюхом-то пол протереть в голову не приходило. Наконец, встав, Михайла с досадой оглянулся. Заглядывать в сундуки братьев как-то некрасиво, ну да…

Снизу раздался взвизг старухи. Вот дали боги голос мерзкий, да высокий какой!

— Лучина-то тю-тю! — радостно сообщил снизу уже царевнин голос.

Негромко пробормотав под нос словечко бранное, Михайла мигом спустился по лестнице.

За столом сидела все та же старуха — только уже с откинутым с головы капюшоном, и выпутывала из русых волос грязную паклю. Кривой нос лежал рядышком, на столе — отдельно от хозяйки.

— Все тесто перепортила, — недовольно бурчал Савелий. — Из чего теперь пироги печь?

— Не серчай, богатырь! — звонко смеялась бабка, сколупывая с лица и рук сухие корки.

Михайла присмотрелся и снова ругнулся себе под нос. Вот… бестия!

…Нос царевна слепила из теста — правда, поначалу он никак не хотел на ее настоящем носу держаться. Пришлось то воду добавлять, то муку, да мазать слой за слоем. Кривоватый получился, да еще бугристый — самое то. Не забыла она и про подбородок, да и про руки — тонким слоем липкого теста обмазала, мукой сверху присыпала, да еще и в землице поверху испачкала. Вот одежи подходящей и вовсе не нашлось — пришлось покрывало со своей постели снять, опять же в грязи повалять, чтоб старым да тертым гляделось. Покрывало она накинула на голову, перехватила веревочкой так, чтоб капюшон получился, за закуталась, будто в плащ с широченными рукавами.

— А в разведку-то сгодится, — одобрительно кивнул вдруг Акмаль. — Ежели подготовить получше, подучить да одежду подходящую найти. Так-то вблизи все видно — ну да ты сам не схотел поближе-то подойти… А чтоб не схотел — то тоже умение особое. К тому, на кого смотреть не любо, не присматриваются. Молодец, царевна!

— Твоя правда, — кивнул Михайла. — Что ж, Алевтина свет Игнатьевна… две победы ты одержала, как и положено. Стало быть — добро пожаловать ученицей в отряд!

Позабыв про осыпающиеся с нее куски теста, Алька взвилась с лавки и вихрем налетела на Михайлу, с визгом повиснув на его шее и попыталась облобызать в щеки, забыв даже про смущение девичье.

— Ты б хоть умылась прежде, — печально вздохнул богатырь. — А впрочем… мне-то тоже уж без разницы. Вот тебе, значит, первое задание — как ученице новой, полноправной. Протри-ка ты, душа-Алевтина, по дому пылюку-то!

* * *

Этой ночью царевне и вовсе не спалось. Прежде прочего, было обидно, что вместо славных дел ратных ее первым долгом пылюку протирать заставили, ровно девку какую. Хотя Михайла сразу ей объяснил — нам, мол, ты теперь прежде всего не царевна, а сестра боевая. А потому и спуску тебе не будет — привыкай, мол! В бою-то небось тяжче придется.

Так что обиду свою Алевтина проглотила и пошла веником да тряпкой по полу пыль развозить. Не так чтоб много чище стало, зато и на богатырскую опочивальню посмотрела — ничего особенного, семь кроватей да семь сундуков. Зеркало еще оказалось — маленькое да мутное, кое-кто из воинов брился перед ним, стало быть. Зеркало Алька первым делом закрыла — нечего Наине любоваться, как она тут на коленках с тряпкой ползает!

А еще уж очень хотелось послушать, о чем богатыри перед сном говорить будут. Потому поначалу она нарочно выжидала, чтоб прислушаться незаметно. Лежала, воображала, как драконам да Горынычам хвосты станет крутить самолично. Да она вот подучится немного — не то что козу на скаку остановит, она и в курятник зайти не побоится… и вообще! Увлеклась, даже представилось, как Елисеюшку из лап какого чудища заморского выручит… ну и женится на нем, так и быть, как положено. Надо бы вызнать еще у Савелия, в какой момент все же положено речь героическую чудищу сказывать. А то мало ли, вдруг все же врут сказочники!

А потом опомнилась, прислушалась да поняла: опоздала. Никто разговоров не разговаривает. Спать все легли. Прежде-то, на свое счастье, раньше богатырей засыпала, уж больно понежиться на перинах любила. И правильно делала!

Первым всхрапнул и длинно, с присвистом, выдохнул Светик. Следом хриплую руладу завел Савелий. Ровно медведь в берлоге, заворчал Михайла. Совсем негромко и почти музыкально присоединился Акмаль. Размеренно похрапывал Анжей. Зловеще всклекотнул Ратмир. Последним в общий хор, затмив и заглушив всех, вступил наконец Олешек, храпевший так басисто и громоподобно, что, казалось, стены вздрагивали, а земля ходором ходила под избой, и чудом не осыпались ее бревна.

Спали воины сном крепким, богатырским. И храпели — тоже по-богатырски.

Улеглась царевна в своей постели и поняла, что и прислушиваться-то уже и ни к чему. И под лесенкой у нее все отличненько слышно. Да что под лесенкой — вон, в закуте посуда дребезжит от храпа молодецкого! И как это она прежде не просыпалась от такой оказии посередь ночи? Знать, хорошо спалось ей в лесной избушке! И главное — как теперь-то уснуть?

Алька сунула голову под подушку и попыталась зажать ухо. Лучше не стало. разве что теперь еще дышалось тяжко.

Долго так царевна маялась, да спасу никакого не стало. И спать ведь хочется — и не можется никак! Пришлось, скинув одеяло, вставать да красться наверх — вдруг чего придумается?

Ой, срам-то какой, в ночной рубахе к мужикам в опочивальню ночью красться… а что делать! Спать-то хочется.

Олешеково ложе от лестницы первым оказалось. А потому последние ступеньки вовсе непросто дались — так и казалось, будто снесет сейчас громовым раскатом!

На цыпочках подкравшись к спящему богатырю, Алька, замирая от собственной храбрости, протянула руку — да и зажала Олешеку нос.

Причмокнув губами, парень что-то проворчал во сне — и открыл рот. Сделал глубокий вдох — грудь его поднималась так, ровно кузнечные мехи воздухом надувались — а потом разом выдохнул. Да с таким звуком, будто целая гора камнями осыпалась да рухнула.

Тут-то царевну и за малым и не снесло. Едва за нос богатырский удержалась. А Олешек теперь-то, с открытым ртом, пуще прежнего разливался.

В отчаянии зажав уши руками, Алька опрометью кинулась вниз. А то ведь эдак и оглохнуть вовсе недолго!

Пришлось бежать к закуту — искать остатки хлеба утрешнего, да хлебным мякишем уши затыкать. Не сказать, чтоб стало уж больно легче, но если кроме того мякиша еще и подушку приладить, глядишь да выйдет чего путного… или не выйдет…

Виделись царевне в эту ночь чудища с избу ростом. Будто бы окружают они ее, рычат-всхрапывают на семь голосов, земля под ними трясется… а Алька им по мордасам веником, веником. “Ишь, пылюку развели!” — кричит…

И только, казалось, глаза закрыла, да сном неспокойным забылась — а и впрямь трясут ее уже.

— Просыпайся, сестрица! Вставай, всю науку пропустишь! Петух-то уж пропел.

Это ж кто такой бесстрашный, кому жить надоело здесь?!

Впрочем, выяснять это лучше бы не сейчас. Потом… как-нибудь…

А петух и впрямь уж за стенкой где-то заливается. Голосистый, под стать хозяевам — даже сквозь хлебный мякиш слышно!

— В суп его! — промычала царевна, глубже зарываясь головой под подушку.

— Даааа, — деланно-тяжко вздохнули над ней. — Тяжела доля воинская!

— Может, водичкой колодезной? — спросил еще кто-то… бессмертный, видать!

Царевна с рычанием рывком села на кровати. Братцы, стало быть. Добрые. Водичкой, значит. Колодезной. На петухах. Ну, братцы… погодите!

Глава одиннадцатая, в которой царевна постигает ратную науку

Алька бежала третий круг.

На первом она, только хмыкнув, рванула вперед так, что пятки засверкали — и мгновенно обогнала всех богатырей. Даже загордилась собой самую малость. Ну и пусть она здесь одна ровно котенок слабенькая — зато вон какая быстрая! Правда, дружное хмыканье эхом вслед заставило чуток насторожиться. Ну да то, наверное, из зависти да от восхищения!

Мимо курятника с гордо восседающим на колышке петухом царевна промчалась с самым независимым видом. Она теперь не гостья, не приживалка и не кто-то там на побегушках, а полноправная ученица, и бежит вместе со всеми! А корма той противной птице пусть кто-то другой задаст.

На втором круге Алька даже нагнала Савелия, размеренной трусцой бегущего еще первый, и усмехнулась. Правда, сама она уже успела запыхаться, а вот у богатырей — всех! — даже дыхание еще не сбилось. Ну да она уж все равно первая — можно теперь и сбавить чуток ход.

К третьему кругу стало тяжко. Михайла велел бежать пять — а у нее уж и теперь дыхание перехватывало.

На четвертом круге обогнали ее все поочередно. Разве что Светик оглянулся сочувственно.

На пятом… бежать Алька не могла давно. В груди все горело огнем. С трудом переставляя ноги и уже не обращая внимания, кто там еще где бежит, царевна заставляла себя продолжать двигаться. Она сможет!

Мимо курятника… вот стервец, так и сидит там и смотрит эдак снисходительно! Эх, курятинки бы… Мимо загона с козой, мимо сараев, амбаров, огородика аптекарского, конюшни… вот уже угол дома, завернуть только осталось…

Завернув, Алька едва окинула взглядом богатырей — давно добежавших и уже крутивших в руках какие-то палки… да и рухнула, будто подкошенная. Но ведь смогла же!

— Ну вот, — как ни в чем не бывало молвил Михайла. — Все, гляжу, и размялись. Теперь и позаниматься можно!

Царевна с трудом приподняла голову, все еще пытаясь отдышаться, и неверящим взглядом уставилась на главу отряда. Да он издевается!

— У меня ноги не ходят больше! — сообщила она очевидное. — Я пять кругов пробежала!

— Так ведь не на руках же! — радостно откликнулся Анжей.

…Палку тоже пришлось взять. Обычный такой дрын деревянный, со всех сторон гладко тесаный. Оказалось вдруг, что меч давать никто царевне в руки пока и не собирается. И даже обижаться вроде не на что — все такими же дрынами машут. Да так, что и залюбуешься!

Делает резкий взмах Михайла на выдохе — и тотчас подхватывают другие воины, будто танцоры, единым движением. Перебрасывают палку из руки в руку, крутят, ровно мельницы ветряные, тычут, будто копьями…

Только царевне любоваться было некогда. Потому как не выходило у нее самой пока — ни взмахивать тем дрыном, как надо, ни крутить. Одна она из строя выбивалась, топчась со своей палкой и роняя ее без конца.

А Михайла еще и приговаривал, что для умелого воина всякая палка — оружие. А неумехе и меч-кладенец не поможет.

Вскоре руки болели не меньше, чем ноги — на которых, к слову, приходилось к тому же то приседать, то подпрыгивать, то вышагивать павою.

А после богатыри еще и поединки взялись устраивать — да откуда ж силы у этих десятижильных-то! Сама Алька уже ни рукой, ни ногой пошевелить не могла.

Рубахи богатыри, кто и надел поначалу, уже поскидывали. И уж посмотреть тут было на что! Ах, сколько бы сердец могло быть разбито, доведись девицам Тридевятого (да хоть бы и мужним женам!) хоть одним глазком взглянуть…

Впрочем, у единственной девицы, что на сей раз могла вдосталь на это диво налюбоваться, теперь вовсе сил не хватило бы и моргнуть. Смущаться она тоже давно забыла. Как и думать о том, на что похожа ее одежда, да и она сама. Алька сидела прямо на земле — благо еще тепло! — обессиленно прислонясь спиной к стене дома.

Когда все наконец закончилось, и богатыри потянулись к купальне водой обливаться — решили пощадить на сей раз девичью застенчивость! — она и не заметила. Так и сидела, не меняя положения, пока перед ней не остановился с тяжким вздохом Савелий.

— А ты чего же, сестрица? Пошла бы, обмылась хоть… не помешает!

Алька попыталась мысленно сосчитать, сколько шагов придется сделать до купальни. Да ведь это подвиг почище, чем каких-то там Горынычей усмирять!

Она с трудом подняла голову, собираясь сказать, что твердо намерена умереть прямо здесь, не сходя с места, и никакие купальни и даже завтраки ей более не интересны.

И тут… В первое мгновение Алька даже не поняла, что происходит. Водопад ледяной воды обрушился на нее откуда-то сверху — и от неожиданности она буквально взвилась на ноги, завопив так пронзительно, будто из нее сей же час душу вынули. Впрочем, примерно так она себя и чувствовала.

А уж углядев перед собой весело хохочущего поганца-Анжея с ведром в руках, она будто обезумела. С рычанием, разом забыв все слова, царевна кинулась на богатыря — разорвать, изничтожить мерзавца!

Да только оказалось, что прежде его еще и настичь надобно…

…Сложив руки на груди, Михайла проследил глазами за вновь пробежавшей мимо парочкой.

— Который круг уж бегут? — приподнял он брови.

— Третий вроде… али четвертый? — неуверенно отозвался Светик.

— Третий! — авторитетно уточнил Савелий. — На втором петлю делали.

— Я же говорил, — Ратмир тоже стоял, сложив руки на груди, и лениво привалясь к дверному косяку. — Вопрос мотивации…

* * *

В дом Анжей ввалился, слегка даже запыхавшись. Впрочем, неудивительно, учитывая, что на плече он волок вконец обессилевшую царевну, не пытавшуюся более даже шевелиться.

— Неужто поймала? — изумился Савелий.

— А как же, — пробормотала Алька, все-таки дернув Анжея за рубаху.

Савелий, хмыкнув, добыл из кармана монетку и перебросил Акмалю. Тот, ухмыльнувшись, поймал.

Анжей же невозмутимо сгрузил свою драгоценную ношу на лавку перед давно накрытым столом.

— И сколько? — ровно уточнил Михайла.

— Пять кругов! — с гордостью сообщил Анжей.

С тяжким вздохом Акмаль полез в карман, выудил оттуда разом две монетки и перебросил их Анжею. Следом, опустив глаза, достал и покатил по столу монетку помельче Светик.

Взяв ее в руки, Анжей отчего-то не стал прятать в карман, а, покрутив в руке, тоже перебросил.

Все так же спокойно и невозмутимо поймал монетку глава отряда. Он в ученице вовсе не сомневался!

* * *

— Восстановление я ускорил, — Ратмир уже почти лучину водил руками над головой царевны, которая сидела на лавке, обессиленно привалясь к столу. — И болевой синдром отчасти снял…

— Дааа? — недоверчиво уточнила Алька. Что-то она совсем облегчения не чуяла! Ну… почти не чуяла. А этот еще и словесами мудреными тут кидается. Синдром, ишь ты.

— Да, — спокойно кивнул колдун. — Полностью устранять его нельзя. Мышцы должны адаптироваться к нагрузкам. Я могу облегчить процесс, но полностью нивелировать…

— Тьфу ты, пропасть! — некультурно выругалась Алька, ставя локти на стол. Все же есть хотелось, а полулежа на столе это было бы непросто сделать. Да так хотелось, что, казалось, быка бы зажаренного целиком в один миг проглотила! А колдунов всяких слушать — себе дороже. Сразу Наина вспоминается.

Быков, правда, на столе не нашлось. Зато была уже привычная каша с мясом, свежий хлеб, сметана, молоко… Алька ощутила вдруг в себе прямо-таки богатырский голод!

Уже набив рот и тщательно пережевывая — наконец-то! — простые, но такие восхитительные, как оказалось, яства, царевна ощутила в себе силы и на беседу. Или, точнее, вспомнила кое о чем. И любопытство, как ни странно, оказалось сильнее даже усталости. И потом, наверняка ведь все в отряде эту историю знают. А она теперь тоже в отряде!

— Акмаль, — она с трудом проглотила все, что от жадности разом запихала в рот. — А расскажи о своей… Гюзели.

Анжей почему-то хохотнул, а Савелий ухмыльнулся. Ну никакого уважения к трагической любви!

— О! — Акмаль печально вздохнул. — Мне не хотелось бы говорить об этом…

— Ну пожалуйста! — Алька хлопнула глазами и посмотрела на богатыря взглядом оголодавшего котенка. Подглядела как-то у кота, что терся при кухне в царском тереме: здоровенный, полосатый, ухо драное, сам весь в шрамах, а как посмотрит вот эдак жалостно, так ни одна кухарка не устоит, непременно сметаной угостит, а то и мясными обрезками. Оттого кот был толстый, сытый, а место свое почетное при кухне стерег от соперников почище, чем иной дракон свои пещеры с сокровищами.

Предполагаемый прекрасный принц вздохнул еще тяжче. Прочие богатыри смотрели на него весело.

— И волоока ты совсем как… — пробормотал Акмаль. — Душу мне бередишь. Она была…

— Была? — ужаснулась царевна. — Она что, умерла?

— Да нет… — тоскливо отвечал богатырь, откладывая ложку. — Надеюсь, она счастлива. Что ж, чтобы больше не возвращаться: я увел Гюзель у самого султана.

Алька ахнула. Все-таки султанат!

— У султана таких, как она, сотни! — горячо продолжил богатырь. — А мне она одна нужна была. Она охотно пошла со мной…

Когда-то Наина читала ей сказки, из которых Алька узнала, что у султанов по десятку жен бывает, а наложниц — так и вовсе без счету. Называется — гарем. И как только они друг другу волосья не повыдергают! И зачем одному мужику-то столько?

— Мы мчались с ней прочь днем и ночью и были счастливы… а потом нас настигли.

Мужчина тяжко замолчал.

— И что? — замирая, переспросила царевна.

— Она вернулась к султану, в его сады… Я не мог дать ей такой красивой и легкой жизни. А меня в родных краях приговорили к смерти. Мне удалось бежать и заслужить милость царя Игната… и вот я здесь. С разбитым навеки сердцем и неизгладимой раной…

Заслушавшись, Алька даже жевать забывала. Вот это любовь! И не сказки какие-то. Все взаправду!

Неверную Гюзель она, конечно, осуждала. Ради каких-то там садов и что там у него… в общем, из-за удобной и никчемной жизни от настоящих чувств отказаться! Да еще и на смерть любимого обречь. Да как же так можно?

А ведь угадала она и впрямь верно — про того, кого любовь-то сгубила. Алевтина торжествующе покосилась на Савелия. Тот, правда, усмехался как-то подозрительно.

— Время лечит, говорят, — она ободряюще положила руку на ладонь Акмаля и сжала ее. — Ты непременно снова встретишь ту, что будет… лучше всякой Гюзели!

— Не знаю, — тот печально опустил уголки губ. — Есть ли в самом деле равные ей. Стоит лишь вспомнить, как при лунном свете я перебирал шелковые пряди…

Михайла кашлянул, а царевна залилась краской, и Акмаль замолчал. И верно: нечего девицам про непотребства всякие сказывать!

* * *

Каждое утро начиналось отныне одинаково: пел проклятый петух, и царевна, натягивая одеяло до глаз, злобно рычала про свою несбыточную и прекрасную мечту — петушиный суп.

Месяц спустя утренняя пробежка давалась уже куда легче, хотя в самый первый день Алька была уверена, что вовсе после завтрака из-за стола не встанет. Больше всего на свете тогда хотелось прилечь да полежать. Часиков эдак… несколько. До обеда хотя бы. Неплохо бы еще, чтоб сказку кто почитал. Однако оказалось, что богатырю разлеживаться не след — даже если он пока только ученик. Особенно если ученик!

Да и, честно говоря, колдовство-то Ратмирово действовало, и после завтрака сил у Альки будто слегка прибавилось — по крайней мере, ходить царевна на самом деле вполне могла. Разве что привычки не было так много двигаться.

А только дел у нового ученика всегда невпроворот.

Прежде всего пришлось вместе с Савелием в ближайший город съездить — мерки снять на одежду богатырскую. Кольчугу по плечу заказать. Да еще и оружие по руке подобрать!

Оружие у богатырей, как оказалось, было не только уставное — тяжелые мечи, копья да большие луки со стрелами. У каждого было и свое, любимое. И если Михайла и Олаф предпочитали мечи-двуручники, то у того же Акмаля была легкая кривая сабля, а Анжей и вовсе размахивал тоненьким гибким клинком, больше всего похожим на длинную зубочистку. Алька над ним даже поначалу посмеялась — а потом в деле увидела. И смеяться сразу передумала. Потому что двигался Анжей с такой скоростью, да так ловко, что за ним и уследить-то не всегда было можно. И самой ей выдали до обидного тонкий и короткий клинок, да еще и тупой — учебный. Вроде как чтоб сама себя не поранила.

Однако приходилось признать, что были в нем и некоторые преимущества: например, царевна могла его поднять.

На занятиях по рукопашному бою Альку всегда против Светика ставили. Правда, тот поначалу все боялся с ней драться — не поломать бы ненароком!

Впрочем, за тренировками учеников неизменно присматривал Ратмир — кажется, очень недовольный этой обязанностью! — готовый в любой момент вылечить синяки, а то и переломы срастить.

— Не всегда одна сила все решает, — наставлял Савелий. — Вот ты, царевна, к примеру, сколь ни тренируйся, а силой с крепким мужиком нипочем не сладишь. А потому работать тебе прежде всего — головой надобно!

Как это — работать в драке головой, Алька не очень-то понимала. Лбом, что ли, в противника бить? Она от отчаяния разок попробовала. Разбежалась так, наклонилась слегка и прямо в грудь Светика как боднет! Правда, оказалось, что грудь у юного богатыря будто из стали отлита. Точно из стали! Потому что звон отчетливо послышался при этом не одной царевне.

А Ратмир потом еще ругался, что эдак мозгов в той голове и вовсе не останется, все вытрясутся. Не угодишь этим богатырям!

Савелий все уверял, что надобно силу противника против него же использовать. Ратмир еще мудреные слова говорил, про и-нер-цию какую-то. Правда, что это за зверь такой, толком объяснить не мог — только ругался непонятно, по-своему, по-ученому как-то.

Больше всего Алька полюбила занятия, где меткость требовалась. Да и Михайла сразу сказал, что это ее главное преимущество. Занималась она и с легким луком, и с пращой, и кинжалы метать пробовала.

Но особенно полюбилась ей мудреная игрушка, что на родине Анжея выдумали — арбалет. Тетиву лука пока еще натянешь! А тут прицелился, за крючок потянул — и радуйся своей меткости!

Конечно, радоваться не сразу получилось. Пришлось сначала правильную стойку осваивать и прочие премудрости. Ну да эта наука Альке только в радость оказалась. Потому что получалось у нее! Хоть что-то — да получалось!

Верховой ездой с ней занимался Акмаль, и занятия эти разительно отличались от прежних — там, дома, с дядькой Семеном. Конюший-то все больше следил, как бы царское высочество ненароком с коня не сверзилось, а потому и дорожки выбирал только прямые, без всяких препятствий, и лошадок приводил самых смирных. Это Алька сейчас понимала.

Акмаль всегда первым долгом восхищался грациозной посадкой Альки в седле, а то и стройностью ее ног в полотняных штанах, время от времени поминая свою несравненную Гюзель. Алька краснела, думая о том, где это Акмаль у Гюзели-то ноги видел? Он ведь с ней невенчаный был! В бане, что ли, подсматривал? Али она тоже в штанах разгуливала? На всякий случай царевна решила в бане запираться покрепче. Но похвалы все-таки были приятны.

А потом Акмаль ненавязчиво, будто между делом, указывал ей на бесчисленные ошибки. И совсем не боялся, что высочество шишек понабивает. Доводилось ей теперь и брыкливых лошадей усмирять-уговаривать, и через препятствия прыгать. И эта наука неожиданно тоже в радость оказалась. Хоть и без шишек, конечно, не обошлось.

Единственным конем, к которому Акмаль царевну никогда не подпускал, был его собственный белоснежный Алмаз. Впрочем, вернее было бы сказать, что своенравный конь сам не подпускал к себе больше царевну. Как вредный норов Алмаза терпел сам Акмаль, оставалось для нее загадкой.

— Так ведь к каждому зверю свой подход надобен, — пояснял богатырь по дороге от конюшни. — А лучшие из лучших — они всегда с норовом. Знают цену себе! Вот, к примеру, с моей Гюзелью никто равняться не мог. А она…

Царевна споткнулась и остановилась. И поняла, что настал момент истины.

— Акмаль, — медленно произнесла она, — скажи мне, пожалуйста, одну вещь. Только одну. Честно. Акмаль… — Алька зажмурилась и выпалила невероятное, — Гюзель — лошадь?!

— Ну да, — богатырь недоуменно пожал плечами, будто речь шла о чем-то совершенно очевидном и само собой разумеющемся.

Вот теперь Алевтина, напротив, распахнула глаза, неверяще глядя на богатыря.

— То есть… ты все это время сравнивал меня… с лошадью?!

— С лучшей из лошадей! Самой прекрасной, грациозной… — тут Акмаль слегка попятился, похоже, начав догадываться, что происходит что-то не то — возможно, по искрам ярости, которые, казалось, уже сыпались из глаз Алевтины. Или по рычанию-клекоту, вырвавшемуся из царевниной груди. — Но, ты знаешь, ты даже изящнее! И… и грациознее! Слышишь, ты грациознее Гюзели, это что-то да значит!..

…Спустя почти полчаса Михайла с Савелием, сидя на крыльце, чокнулись кружками с квасом, умиленно наблюдая, как пробегает мимо Акмаль, а следом за ним — царевна.

— Который круг уже бегут? — благодушно поинтересовался старшина.

— Четырнадцатый вроде… али пятнадцатый, — отвечал его заместитель.

— Молодец!

— Да… растет наша девочка. Оперяется!

Глава двенадцатая, в которой царевна узнает кое-что о богатырях

Тууук-тук, тук-тук-тук — выстучал Светик по столу.

— Вот этак колокола звонят, как беда приключится. Колокольни в каждом селе и каждом городе есть. Когда эдак колокола вызванивают — это всем знак. Бабам да старикам с детишками — затаиться, мужикам — наготове быть, чтоб как нужда придет — за вилы да колья взяться… ну, у кого что есть. А кто при голубях ходит — заступникам весточку отправить. Заступники — это мы, стало быть.

Говоря это, Светик чуточку важничал. Все-таки он не какой-то там мужик с вилами, он из богатырей, на коих при всякой беде уповают! Честно признаться, на его личном счету подвигов было пока не так уж и много — но ведь были же! А уж перед младшим учеником, в бою не бывавшим, суровый вид на себя напустить, и вовсе дело непременное. Тем паче — перед девицей красной.

— Значит, если где колокола эдак звонят, надо тотчас на выручку мчаться?

— Ага. Уж понапрасну-то нас обычно не тревожат, — Светик еще раз кивнул, подтверждая. — Хотя всяко, конечно, случается. Вот с Михайлой у нас, к примеру, была одна история…

Тут парень чуть смутился и замолчал. Однако, на его беду, любопытной царевне можно было или не говорить ничего вовсе, или уж выкладывать все начистоту. Заглянув в ее выжидающее лицо и вспомнив, что теперь она станет ходить за ним хоть целый день, Светик тяжко вздохнул, осознавая, что рассказывать придется.

— Девицу он одну, стало быть, спас, из Перелесьево. Ну, деревушки-то нашей ближайшей. Марфушу, значит. Ее леший заморочил и в самое болото завел за какую-то провинность. А Михайла с Анжеем как раз с подвигов возвращались да ауканье ее услышали. Старшой наш с кикиморами сразился, Анжей лешего переругал…

Лешие — народ такой. Если кто их не уважает да верно не поклонится, так сладу никакого не будет. И уж вызволить того, на кого леший осерчал крепко, не так-то просто. Тут уж тулупом вывернутым не отделаешься, поклоном да дарами не откупишься. И силу никакую леший не уважает, потому как в лесу супротив него силы нет. Один есть от всякой нечисти способ — правда, не каждому он по плечу. Всякая нечисть знатно ругаться умеет самыми дурными бранными словами. Вот если кому лешего переругать удастся — тот так озадачится, что может и жертву свою упустить. И даже вовсе отступить, посрамленный.

Анжей, конечно, как всякий богатырь, науку эту знал крепко. К слову, царевну ей пока никто обучать не решался. Потому как дюже богатыри подозревали, что правительница Наина Гавриловна вряд ли слишком уж благодарить станет, если наследница ту полезную науку освоит.

Спасенная девица в драном платье от тирады, выданной богатырем, оцепенела не хуже лешего. А уж покраснела так, что с алыми лентами в своих волосах цветом лица сравнялась. Так ее, замершую с огромными расширенными глазами, Михайла и взгромоздил на своего коня.

По пути девица все же отмерла и давай рыдать. При том, как оказалось вскоре, Анжея злоязыкого она теперь пуще лешего боялась. А вот к Михайле прижималась боязливо — к спасителю своему. Выяснилось, что зовут ее Марфушей, и что в лес она пошла по ягоды, а корзинку потеряла, и что сестер у нее десяток…

Много еще чего богатыри успели по пути узнать о Марфуше. Так что под конец от ее болтовни аж в ушах слегка звенеть начало. Особенно у Михайлы, которому все эти важные подробности прямо в ухо сыпались.

А как прибыли в Перелесьево, Михайла ссадил девицу с коня да собрался уж к лесу поворачивать… да не тут-то было.

Из первой избы от околицы выскочили Марфушины родители — а девица, крепко сжимая руку богатыря, радостно и выпалила:

— Батюшка, матушка! А это Мишенька — спаситель мой, жених возлюбленный! Вы уж нас благословите!

Анжей, не сходивший с коня, давился меж тем хохотом. А Михайла в ужасе пятился, пытаясь отцепить от себя руку “невесты”.

Девица-то Марфуша всем была пригожая — статная, румяная, круглолицая и круглоглазая. А только как представил Михайла, как Марфуша ему до конца жизни прямо в ухо станет говорить без перерыва, так чуть было не поседел на месте.

Повезло ему тогда — отец Марфушин понимающим мужиком оказался. Оценив выражение лица Михайлы, он загнал дочку в дом, а сам выспросил все как следует. Затем богатырям в пояс поклонился да поблагодарил за дочкино спасение. А матушка девицы еще сыра да яиц им в корзину собрала — чем богаты.

Так бы и забыли богатыри про ту историю — ну разве что Анжей с хохотком нет-нет да припоминал старшому “невестушку”. Ну да от Анжея-насмешника чего и ждать-то еще!

А только не прошло и трех дней, как зазвонили вдруг в Перелесьево колокола по-особому. Звон оттуда и в лесу хорошо слышен — можно и голубя не дожидаться. Так что богатыри, кто где был, побросав свои дела, на коней вскочили, да помчались выяснять, что за беда приключилась.

У околицы спешились, быстрым шагом пошли, ведя коней в поводу.

А у первой от околицы избы поджидала их Марфуша — празднично наряженная, в волосах ленты, на ногах сапожки, а в руках поднос с кулебякой. Стоит Марфуша, улыбается. Сама знает, что хороша!

— Мишенька! Ты и друзей с собой привез! — радостно воскликнула она.

Замер Михайла, начиная сознавать страшное.

— А мне звонарь наш сказывал, что ежели вот эдак позвонить, так ты тотчас и прискачешь! — продолжала тараторить Марфуша. — Не обманул, стало быть! А я вот кулебяку спекла, для тебя нарочно, вот и решила позвать, пока горячая, с пылу да с жару…

Тут Михайла заметил, что народ-то поселковый сплошь на улице толпится да посмеивается. Звон-то все слышали, из домов повысыпали, думали, может, пожар али еще чего приключилось. Ан успели уж узнать, что приключилась-то Марфушина кулебяка. А расходиться не стали, конечно. Когда еще такое представление в поселке случится! А ну как удастся Марфуше богатыря на себе женить?

Глава богатырского отряда стоял красный, как вареный рак, не зная, куда и глаза девать. А братья его из отряда тоже уж посмеивались. Тут уж не один Анжей шуточками сыпать принялся — тут и Савелий подхватил, и Акмаль, да и Светик несмело улыбался. И даже Ратмир, сложивши на груди руки, усмехался уголком рта.

Правда, веселились они недолго. Потому как в окнах первой избы от околицы почудилось какое-то движение, а потом… распахнулись двери, да повысыпали из избы девицы — Марфушины сестры. Весь десяток. Все как одна круглолицые, круглоглазые, румяные, ровно горошины из одного стручка. Все в пух и прах наряжены. У каждой — по пирогу в руках. И на богатырей смотрят этак оценивающе, радостно — точно как голодный волк на зайчишкин окорок.

Тут-то богатыри разом усмехаться перестали, сделав слаженный шаг назад. И еще один — всем строем.

— Мамочки!.. — прошептал Светик, нащупывая луку седла и готовясь к позорному бегству.

Акмаль и вовсе с перепугу едва боевую стойку не принял — да вовремя опомнился.

Это тебе не на Горынычей ходить! Тут посерьезней опасность!

Впрочем, Светиково заклинание подействовало. Потому что спасла богатырей именно мать — не Светикова, а Марфушина, конечно. Прибежав откуда-то с заднего двора, она встала спиной к богатырям и растопырила руки в защитном жесте.

— Домой пошли, дуры! — завопила она, загоняя свой курятник… то есть дочерей в избу. Девицы с разочарованными лицами неохотно потянулись к двери, все оглядываясь на богатырей с надеждой.

— Вы уж извините нас, — обернулась женщина наконец, захлопнув дверь за Марфушей (девицу пришлось подталкивать под пышный тыл) и для надежности накинув засов. — Не уследили за девкой! Марфушка-то уж третий день сама не своя ходит, едва к вам в лес искать не отправилась, а теперя вон чего выдумала!..

Тараторила Марфушина мать в точности так же, как дочь. Да и сама она была точно так же круглолица и румяна, разве что боками еще попышнее.

Богатыри чуть расслабились, снова заусмехались.

И тут взгляд женщины остановился на Савелии. И как-то вдруг неуловимо изменился, разом став оценивающим и хищным. Почтенная мать семейства подбоченилась, став почти неотличимо похожей на любую из своих дочерей. Вот разве кулебяки в руках недоставало.

Савелий попятился еще дальше, схватившись за поводья коня.

— А то бы зашли, — женщина широко и ласково улыбнулась, глядя теперь только ему в глаза. — Пироги-то мои дочки знатные пекут. Сама учила! Чего добру-то пропадать понапрасну…

И снова богатырям повезло. Отец Марфушин бежал с дальнего поля — а потому и примчаться успел не сразу. Однако руки перед Савелием он растопырил в точности так же, как жена его совсем недавно.

— Домой пошла, дура! — завопил он.

И лишь захлопнув за супругой своей пышной дверь, да накинув для верности засов, обернулся к богатырям, утирая лоб.

— Вы уж меня извините, — вздохнул он. — Не уследишь за этими бабами…

* * *

Светик закончил рассказ под звонкий хохот царевны.

— В общем… всяко бывает, да. Но обычно все же звон — значит, беда. Надобно все бросать да скакать на выручку.

А Алька между тем задумалась. Уж не о Михайле ли Савелий-то говорил, мол любовь погубила?

Савелиева загадка по сей день не давала покоя. Вора она теперь уж знала: Акмаль, конокрад из Двунаседьмого султаната. И вины он за собой уж точно не чует. Мог бы — заново бы свою Гюзель драгоценную из султанских конюшен свел. Знать бы еще, чем он милость царя Игната сумел снискать…

А вот прочих вызнать по сей день не удавалось.

Да уж полно, погубила ли Михайлу Марфушина-то любовь? Разве что он кулебяку попробовал, а та не так уж хороша оказалась…

— А с Марфушей-то потом как сложилось? — на всякий случай решила уточнить.

— С Марфушей? — Светик рассеянно пожал плечами. — Да она потом в кузнеца перелесьевского влюбилась. Кузнеца, конечно, жаль — не отбился. Так и женили. Ну да своего-то брата-богатыря всяко жальче! Так что и к лучшему все.

Алька вздохнула. Стало быть, все же не Михайла.

* * *

— В болоте тонул — два раза, — горько перечислял Елисей, загибая пальцы. — В лесу плутал — трижды. Раз в сосновом и два — в лиственном. Через озера и реки — без счету перебирался. Да я это их Тридевятое раза три по кругу уж должен был обойти! Даже в горы забредал. Высокие! А их, говорят, в Тридевятом и вовсе нет. Вот как нет, ежели я там был? А городов сколько обошел? Опять же — в Тридевятом-то и нет столько! Вроде бы. Хотя кто их знает. Говорю тебе, заколдованное оно у них, царство-то.

Королевич сидел прямо на земле, привалившись к верстовому столбу. На верхушке столба ветер трепал наклеенный листок бумаги: грубо намалеванный портрет Алевтины с подписью: “Внимание! Разыскивается пропавшая царевна!”. Такие листки Елисей встречал во всех городах — и уже даже радовался им, потому как милые черты возлюбленной постепенно стирались вовсе из памяти, вытесненные усталостью и отчаянием.

Обращался он к своему коню, мирно щиплющему травку рядом. Конь разделял печаль хозяина: сколько ж можно по городам и весям слоняться, никакого покоя!

По обе стороны от обочины простирались поля — по осеннему времени уже пожелтевшие, скошенные.

Неподалеку орудововавший вилами, сгребая сено в стога, дюжий мужик, обернулся.

— Можа и заколдованное, — сообщил он. — А ты бы, королевич, на землице-то голой не сидел. Чай застынешь.

На самом деле погода стояла пока еще ясная и теплая, однако королевич уже с ужасом воображал, как наступит зима, выпадет снег, а он все будет продолжать блуждать по проклятому царству.

Елисей вздохнул. К тому, что в каждом селе Тридевятого его узнает всякий встречный-поперечный, и даже собаки некоторые, как к старому знакомцу, навстречу кидаются, он тоже уже привык. Странное оно, это царство!

А ведь вечером еще с тетушкой-колдуньей говорить. Опять она на него будет смотреть эдак жалостливо и украдкой сплевывать.

Эх… тетушка — ладно, а вот что опять отцу говорить?

Тетушка в последний раз грозилась сама приехать и царевну ту из-под земли добыть. Король, конечно, ведьму от себя отпускать не желает пока. Но если так дело пойдет дальше, кто знает, как оно обернется?

Колдунья-то царевну, конечно, найдет. На то и ведьма! Но как же тогда подвиг-то Елисеев? Вот бы так с тетушкой договориться, чтоб она найти-то нашла, но Елисей все равно спас!

С тяжким вздохом поднявшись на ноги, королевич обернулся к столбу и остановил взгляд на листке с объявлением. Ободрать его, что ли? Во-первых, можно будет портрет любимой, как полагается, у сердца носить. А во-вторых, поэту бумага лишней не бывает. На обороте-то чисто небось! Можно новую поэму записать.

Однако содрать бумазейку Елисей не успел: налетевший порыв ветра содрал листок и понес его куда-то в поле — не угнаться.

Правда, под ним другой листок на столбе обнаружился — почти в точности такой же. Разве что царевна на портрете казалась будто чуть младше.

Ковырнув ногтем уголок, королевич обнаружил, что под листком есть и следующий.

— Это как же?.. — растерялся он.

— Дык чай не в первый раз убегла, — с какой-то почти отцовской гордостью сообщил мужик с вилами. — Бегучая у нас царевна-то!

* * *

— А как же так вышло, чтоб конокрад — да не в тюрьме сидел али на каторге, а в лучшем из богатырских отрядов служил?

Этот вопрос Алевтину интересовал давно, но вот момента, чтобы его задать, она специально выжидала. Знала, что сам Акмаль наверняка не ответит. А уж друг про друга никто в отряде не сплетничал. Кого спрашивать — Алька точно знала. Надо было только, чтобы больше никого из братьев-богатырей поблизости не случилось. И дождалась случая, конечно.

…Вообще-то обоих учеников послали сгрести на заднем дворе да у амбаров палые листья, пособирать сухие ветки… словом — порядок навести. А вот присматривать за ними никто не стал — чай, не маленькие.

Конечно, орудовать вилами обоим очень скоро стало скучно. Но Светик, привычный к работе, продолжал усердно трудиться, хоть и вздыхал все тяжче.

Алька привыкла уже к изматывающим тренировкам, но вот скучно на них никогда не было. А работа… любая домашняя работа казалась тоскливой неимоверно, да и по-прежнему валилась у царевны из рук.

А потому она все чаще останавливалась, разглядывая то особенно яркий алый листок, то жучка… А потом и вовсе наклонилась, подхватила пучок листьев из уже сметенной груды и — швырнула его в Светика.

— Ты чего? — растерялся парень, однако в него летела уже целая охапка листьев.

Конечно, долго терпеть этого Светик не смог — и ответил тем же. Так что вскоре уже вокруг разоренной груды листьев с хохотом носились оба ученика, осыпая друг друга листвой. А потом, не переставая смеяться, на эти же листья рядышком и упали, пытаясь отдышаться.

Вот тогда-то царевна и решила затеять беседу. Она приподнялась на локте, склонившись к парню и проникновенно глядя ему в глаза. Коса ее от беготни растрепалась, щеки раскраснелись, грудь под свободной рубахой все еще ходила ходуном. Уж о том, что и теперь хороша, Алька точно знала! Диво ли, что глаза у несчастного Светика мигом остекленели, а сам он принялся заикаться!

— Чем он батюшкину милость-то заслужил? — тихонько спрашивала она.

— А-аа, я-а… А-акмаль?

— Акмаль, Акмаль, — ласково повторила Алька и чуть отодвинулась. Светик с заметным облегчением выдохнул и слегка отполз сам. — Ты ведь мне расскажешь?

— Р-расскажу, — сглотнул Светик, — а мне потом Савелий по шее даст…

— А мы ему не скажем, — еще ласковее улыбнулась Алька.

Светик повздыхал еще немного.

— Ладно… оно и не секрет так-то… просто…

Алька понимающе кивнула. Просто — болтать о своих не принято. Не по-братски это. Ну так ведь она-то теперь тоже не чужая! Небось, кабы не Савелий со своей загадкой, давным-давно бы ей все рассказали.

…Акмаль был не просто конокрадом. Собственно, Гюзель была единственной лошадью, которую он увел — просто не смог устоять — и увел неудачно. Если бы не эта последняя кража, так и остался бы он самым удачливым и неуловимым вором Двунаседьмого султаната.

После похищения султанской лошади ему грозила казнь. Однако Акмаль не напрасно слыл неуловимым, и никакие запоры и затворы не могли его остановить. По пути в столицу он сбежал от стражи, пересек границу и отправился странствовать в поисках места, где его не разыщут. Поздно ли, рано ли, а пришел он в итоге однажды в Тридевятое царство.

Конечно, промышлял он здесь все тем же ремеслом, ибо иного применения своим немалым талантам не видел, а зарывать их в землю полагал глупым. Хоть и думал не раз, что так ему, видать, и на роду написано — всю жизнь одному бродяжить да скрываться. И горько от этого было, и пути иного не виделось.

Однажды ради забавы решил похитить шкатулочку у мимоезжей барыни на постоялом дворе. Думал, там какие драгоценности будут.

Барыня оказалась сотрудницей тайной царской службы, а в шкатулке везла депеши градоначальникам приграничных городов.

Вообще-то с теми депешами схватили его практически сразу. И сама барыня, и охрана ее оказались не лыком шиты. Но прочитать бумаги Акмаль все-таки успел. И увидел в них надежду для себя.

В каждом из государств есть свои регалии власти. И всегда они — немалой силы древние артефакты. Какие-то из них важны для плодородия земель, какие-то отвечают за защиту границ, а иные и сам королевский или княжий род оберегают да здоровье наследников хранят. Ни один правитель не может быть коронован без всех регалий своей страны.

В Тридевятом царстве испокон веков передавались из поколения в поколение два венца — для царя и царицы, да еще держава и скипетр. И вот какому-то ловкому вору удалось похитить царский скипетр. Тот самый, на котором приносили нерушимую присягу дружинники и воеводы. Без него шпион или убийца мог подобраться прямо к царской семье. А потому речь шла о государственной безопасности. Да и нужно это могло быть только кому-то, кто не слишком дружелюбно к Тридевятому относится. Может, войной идти на него хочет, а может, переворот устроить…

Об истории с похищенным скипетром Алька слышала когда-то. Сама она была в то время подростком, и кража не слишком ее взволновала. Конечно, царевна знала, что без полного набора регалий ее саму, когда придет время, не смогут короновать. Но она твердо верила, что батюшка со всем разберется. Так оно вроде бы и вышло. А о подробностях она в то время и не любопытствовала.

— И чего?! — глаза у Альки горели. Сейчас-то подробности ей были еще как интересны!

— Ну, чего… от барыни с ее охранниками Акмаль утек, конечно. Он вообще говорит, что нет той двери али веревки, чтоб его остановила. Я верю — сам видел! Только решил на этот раз не бежать куда глаза глядят… Вряд ли его бы особенно усердно ловили, не до него было. Но… в общем, через седмицу он, ни от кого не скрываясь, пришел в столицу да постучался в ворота царского терема. Не пустили, конечно. А он тогда сам вошел — и даже не спрашивай, как. Заявился прямо к царю. Стражники за оружие похватались, а Акмаль эдак небрежно из-за пазухи достает скипетр похищенный. И царю с поклоном преподносит.

Долго говорили друг с другом царь и вор. За спасение царской регалии Акмалю простили прошлые прегрешения. Не без условий, конечно.

После того разговора ловкий вор принес присягу воинскую на том самом скипетре. И поклялся в числе прочего никогда не красть — ну разве что если старшой отряда прикажет.

Сам Акмаль потом сетовал, что не до конца он свой подвиг-то довел. Конечно, разыскать да заново украсть у вора похищенное ему удалось. А вот самого похитителя скрутить не смог — впервые почти равного себе встретил. Сбежал тот, да так и не не вызнал никто никогда, по чьему приказу затевалось все.

В воинском деле Акмаль и прежде не последним был, а после присяги и в учениках свое походил. Зато оказалось, что нет лучше разведчика, чем вор. Нет для него закрытых дверей, нет той тайны, что он не вызнает. А для отряда богатырского и вовсе он незаменимым человеком оказался. Богатыри — народ прямой, красться да таиться не приученный. В том уж и царевна убедиться успела. А порой умнее прежде выведать все, и лишь потом в атаку безоглядную кидаться.

Словом — прижился бывший вор. Да и в отряд пришел по праву.

— Вон оно как… — Алька по-прежнему лежала на куче палой листвы, глядя в синее-синее по-осеннему небо. Интересно, изловили бы того вора, кабы не Акмаль? А если нет — что было бы с Тридевятым? С ней самой и Наиной? Древние регалии чем попало не заменишь. Да и ведь была какая-то цель у того вора — или того, кто его послал. Интересно, были ли после того попытки что-то из царской сокровищницы похитить? И отчего она раньше этим не интересовалась?

— А я смотрю, уборка-то полным ходом идет! — грозный голос Савелия прервал государственные думы, и оба ученика разом подкочили с места, как ужаленные. Палые листья вокруг них взметнулись и заново закружились в воздухе.

— А мы, мы… почти закончили! — Алька подхватила вилы и так решительно ими взмахнула, что, будь Савелий чуточку менее расторопен, непременно бы его проткнула.

Впрочем, Савелий отпрыгнул еще раньше, чем царевна замахнулась. Все-таки он знал свою ученицу.

Глава тринадцатая, в которой правительница вспоминает былое

— Не смей ни к чему прикасаться, — Ратмир сказал это вроде бы спокойно, но так сверкнув глазами, что Альке захотелось даже ноги поджать. И вообще в воздухе зависнуть. Чтобы уж точно ничего не задеть.

В свою святая святых колдун впустил ее впервые, позвав заодно и Светика. В этой каморке он и творил свое волшебство — варил зелья и мази, смешивал декокты, мастерил обереги. Здесь царил запах трав, пучки которых были развешаны повсюду. В сезон им порой не хватало места, и “веники”, как упорно продолжала их звать про себя Алевтина, расползались и по всему дому. На бесчисленных деревянных полках были расставлены всевозможные склянки и сосуды с какими-то жидкостями, порошками и вовсе чем-то неопределимым. В углу громоздились котлы от мала до велика. Одна из стен была отведена под полки с книгами.

Здесь Ратмир запирался и проводил долгие часы каждый день, когда был не на заданиях. И порой из-под закрытой двери пристройки стелился то разноцветный туман, то черный дым, то вовсе сыпались искры, звуки доносились оттуда самые невообразимые, и догадаться о том, что здесь творится, было невозможно. Да и страшновато!

Хорошо, что Ратмир позвал ее не одну — Светик, с которым царевна успела сдружиться, зашел с ней вместе, хоть и непонятно оставалось, зачем он нужен.

Кольчугу для Альки изготовили давно, однако сразу после примерки ее забрал Ратмир. Любую кольчугу можно пробить — и зависит все не только от ее прочности, но и от оружия и силы удара. Самые лучшие кольчуги — заговоренные, обработанные особым колдовским составом. Правда, и у волшебной защиты есть свои тонкости. И насколько она будет действенна — зависит от силы и мастерства мага.

Честно говоря, Алька считала, что от чар недоучки толку будет не так уж и много. Но Михайла велел — и спорить она не стала. Пусть уж делают, что могут. Настоящего мага, да такого, чтоб в защитных чарах сведущ был, поди найди еще.

Прямо на деревянном столе без всяких дров пылал небольшой костер. При этом доски столешницы вокруг него даже не почернели, да и лежащие рядом бесчисленные свитки огонь не трогал. На костре стоял котелок, в котором булькало что-то густое, грязно-зеленое.

А еще у костерка лежал тонкий кинжал с черным лезвием, вдоль которого змеилась надпись на непонятном языке.

— Для завершающей стадии мне понадобится твоя кровь, — буднично сообщил Ратмир и взял в руки кинжал.

— И… много? — Алька чуть отступила, подумывая уже о том, а так ли уж ей нужна заговоренная кольчуга. Небось враги с копьями — неизвестно где еще, а колдун с кинжалом — вот он!

— Несколько капель, — чуть усмехнулся Ратмир и шагнул к ней. — Кровь привяжет защиту к тебе. Дай руку.

Боязливо оглянувшись на Светика и сглотнув, Алька все-таки протянула руку. Колдун нетерпеливо схватил ее, развернул ладонью к себе и полоснул по ней кинжалом. Вскрикнув, Алька дернулась, однако отскочить ей не позволили. Дернув за запястье раненой руки, Ратмир потянул царевну к себе и заставил протянуть окровавленную ладонь над котлом. Руку обожгло горячим паром, однако колдун все продолжал держать ее. Несколько крупных капель крови скатились в котел — варево потемнело, зашипело, а затем вдруг стало золотистым. Удовлетворенно кивнув, маг-недоучка наконец отпустил царевнину руку и принялся сосредоточенно помешивать свое зелье все тем же кинжалом.

Алька прижала к себе раненую руку и попятилась.

— Теперь ты. — Ратмир поднял глаза от котла и уставился на Светика. — Руку!

Не задавая вопросов, Святослав протянул руку, и все повторилось — глубокая рана на ладони, несколько капель крови в котел, а варево вновь зашипело и закрутилось в воронку. А когда пена на нем чуть рассеялась, оказалось, что оно стало и вовсе прозрачным — как чистая вода.

Алька, баюкая ладонь, зачарованно следила за происходящим. Больше всего хотелось просто сбежать отсюда, но любопытство все же было сильнее. Светик спокойно отнял свою руку и отступил на шаг.

— А его-то кровь зачем?

Маг не ответил, сосредоточенно перемешивая зелье и, кажется, что-то считая про себя.

Вместо него заговорил Светик.

— Нужна кровь того, кто готов защищать тебя ценой своей жизни, — пояснил он. Ну да, для него ведь, верно, тоже заговаривали и оружие, и доспех. — Любой из братьев подошел бы, наверное. Я ближе всех оказался. Ты не уходи, сейчас Ратмир с зельем закончит и залечит нам царапины.

Царапины?! Алька возмущенно уставилась на все еще кровоточащую, глубоко рассеченную ладонь.

— Ну да, свою-то кровь он уж точно не отдаст, раз так, — буркнула она.

Ратмир сделал неуловимый жест рукой, и огонь под котелком погас. Затем он неторопливо накрыл варево крышкой и обернулся.

— Маг не должен использовать в ритуалах собственную кровь, поскольку это ослабляет мага, — сообщил он наконец таким тоном, будто повторял прописную истину, известную каждому, кто хотя бы грамоту освоил. — Зелье, в котором используется кровь создателя, усиливается многократно, однако сам маг настолько же слабеет. Чем мощнее изначально приготовляемое зелье, тем больше сил можно потерять.

— Боишься меч не поднять? — фыркнула Алька, храбрясь.

— Боюсь, — спокойно и буднично ответил Ратмир и, не спрашивая, схватил ее за руку. — Умереть. Сделать это не в бою, а от излишнего усердия, было бы попросту расточительно. Не находите, ваше высочество?

Алька хотела было ответить что-нибудь не менее едкое, однако вместо этого уставилась на свою ладонь. Чистую — без следа раны. Разве что капельки крови на рукаве свидетельствовали, что порез ей не приснился. А Ратмир выпустил ее руку и будто тотчас потерял к царевне интерес, оборачиваясь ко второму ученику.

* * *

— Я его убью, — тихо и даже почти спокойно сообщила Наина, глядя в зеркало, в котором отражалась окровавленная ладонь сестренки.

— Каждый раз обещаешь, — фыркнуло зеркало, в котором снова появилось собственное отражение правительницы. — И что-то все никак.

— С академии мечтаю, — буркнула старшая царевна. — Со второго курса. А кто мне тогда доклады станет носить?

Она вздохнула.

— Надо его как-то не насмерть убить, что ли… пригодится же еще!

Честно говоря, отчитываться перед правительницей лично не было такой уж великой необходимости, и богатырь не раз ей намекал на это. Ратмир даже стал носить на груди постоянно медальон с крошечным зеркальцем на обороте, и разворачивал его всякий раз, когда рядом оказывалась Алевтина — чтобы дать Наине возможность своими глазами убедиться, что с сестренкой все в порядке.

Да вот только как-то все… не убеждалось. Отражение в малюсеньком зеркальце не всегда давало возможность вообще понять, что происходит, выхватывая лишь отдельные детали, а большое вызвало бы вопросы.

Конечно, Ратмир мог рассказывать ей обо всем подробно через зеркало, запершись в своей каморке. Если бы Наина могла доверять ему настолько.

Все дело в том, что при личной встрече с ней, правительницей, старшей в царском роду и хранительницей венца, богатырь, дававший магическую присягу, не мог ни соврать, ни уклониться от прямого вопроса. А вот через зеркало… Наина подозревала, что Ратмир, пожелай он того, смог бы многое исказить. В конце концов, он, в отличие от нее, доучился на ведовском факультете в академии до конца. Почти до конца… Она-то только два курса и успела. Все мечтала закончить хоть заочно, но за государственными делами не находилось ни единой свободной минуты. Где уж тут готовиться к зачетам!

В зеркальце Наина “видела” Алькин экзамен — как та летела с лошади, как падала с дерева. И как этот огромный белобрысый медведь ее на руки хватал, видела. И гляделки с Ратмиром — медальон с зеркальцем колдун тогда нарочно повесил на ветку.

Правда, эту сценку правительница до конца досматривать не стала. Видела, как он протягивает руку, как склоняется к царевне, неотрывно глядя ей глаза в глаза… не вытерпела, фыркнула, перевернула зеркальце — хватит, мол. Сама ж решила — пусть влюбляется Алька. Если подумать, так выбор не худший, а что именно этого конкретного колдуна Наина на дух не переносит, так то только ее самой и касается.

Но убить и тогда очень хотелось!

…Учиться Наина любила всегда. С детства ей нравился запах книг и шелест страниц. Нравилось узнавать что-то новое. Нравилось, что греха таить, быть умнее всех вокруг, знать больше. И, конечно, нравилось, когда хвалил ее царь-отец.

Наина никогда не забывала родных родителей и свято чтила память о них. Останься они в живых — кто знает, как сложилась бы ее судьба? Феня и Гаврила любили дочь, и не стали бы препятствовать ее пути. Ее колдовской дар никуда бы не делся. А значит, достигнув возраста, дочка царицыной горничной непременно отправилась бы в академию, наверняка закончила ведовской факультет с отличием и вернулась дипломированной колдуньей. Родители гордились бы ею.

Но сложилось все так, как сложилось. Осиротевшая Наина поначалу замкнулась, хотя приемный отец делал все для того, чтобы она чувствовала любовь и заботу новой семьи. Увы, как оказалось, быть царевной — это не только высокий статус и всеобщее почтение, но и множество обязанностей, от которых нельзя отказаться. Особенно если ты — старшая. И даже если ты не первая наследница.

С детства будущей правительнице в глубине души казалось, что живет она будто не своей жизнью. Не раз еще ребенком Наина слышала за спиной шепотки, что она — “не настоящая” царевна, и с настоящей ей не равняться. Алькой восхищались всегда, что бы та ни делала. А вот за приемной царской дочерью примечали любые промахи — и непременно объясняли их ее происхождением.

Одна встреча с колдуньей, рассказавшей Наине о ее даре, перевернула все. Это царевна она — “не настоящая”. А ведьмой станет самой настоящей! Встанет за троном отца как придворная колдунья, а то и советница. Да и сестренке в будущем станет полезна.

Увы, как одна из дочерей правящего дома Наина должна была учиться в академии при Городе-у-Моря на факультете управления государством. Вместе с прочими принцами и принцессами, а еще с будущими послами, советниками, министрами… И избежать этого было никак нельзя. Как ни злись и как ни доказывай отцу, что все равно тебе не править.

Отмахнуться от ответственности и обязанностей Наина просто не могла. В конце концов она решила, что окончит академию дважды. Сначала — по обязанности. А потом — по зову сердца. Кто же мог тогда знать, что на второй раз ей не хватит времени…

Членов правящих домов принимали на факультет управления государством без всяких экзаменов — но только после того, как им исполнится семнадцать лет. Наину это не устраивало. Хотелось получить первое образование поскорее — чтобы отдать отцу диплом и со спокойной совестью идти учиться на ведовской. Чтоб никто больше не смел сказать, будто она не на своем месте!

В свои пятнадцать она отправилась впервые в академию, сдала экзамены на общих основаниях — и поступила. И занималась так старательно, что преподаватели постоянно ставили ее в пример другим студентам.

…Старшая царевна училась уже на втором курсе нелюбимого факультета. И однажды в коридоре у библиотеки она столкнулась с долговязым темноволосым студентом, который шел, уткнувшись длинным носом в книгу и не замечая ничего вокруг. При этом шагал он стремительно, похоже, зная свой маршрут наизусть. Наину парень сбил с ног, и из ее рук посыпались учебники.

Студент только досадливо скривился, наблюдая, как поднимается с пола сердитая девчонка — мелкая, конопатая, да еще и рыжая, как морковка, с торчащими в разные стороны двумя растрепанными косами.

Даже руки не подал.

Зато сделал какой-то небрежный жест — и все рассыпавшиеся книги мигом собрались заново в стопку и влетели прямо Наине в руки.

Девушка, уже открывшая рот, чтобы возмутиться и потребовать извинений, так и забыла его закрыть. На студентов ведовского факультета самая младшая из учениц академии всегда смотрела с завистью.

— Поосторожнее, Конопушка, — хмыкнул он. — По сторонам смотри!

* * *

Наверное, не будь парень колдуном, Наина бы возмутилась — ведь это он ее сбил! Это он шел, не глядя!

Но к легкому высокомерию студентов старших курсов к первогодкам она давно привыкла. Сейчас она уже не была первогодкой, но в свои шестнадцать все еще оставалась младшей на всю академию. Собственно говоря, она и выглядела все еще скорее подростком, чем девушкой — нескладная да тощая. Девчонки на курсе могли уже похвастаться вполне себе женственными формами. К Найке— “малявке” все они поголовно относились слегка снисходительно.

А еще эти веснушки, от которых и зимой никак не избавиться! Летом, когда для практики приходилось много бродить под солнышком, собирая травы, ее и вовсе обсыпало “солнечными поцелуями” так, что даже уши становились конопатыми. И злило это неимоверно, да что тут поделаешь?

Может быть, если бы она всем объясняла, кто такая, смотрели бы на нее по-иному. А только Наине меньше всего на свете хотелось и здесь быть “не настоящей царевной”. Той, которой кланяются напоказ и у кого за спиной перешептываются. И часто искренне считают, будто ей, безродной девке, “повезло”, когда погибли родители!

Нет уж — пусть судят ее лишь за то, кто она есть на самом деле и чего стоит сама! Не красавицей уродилась? Так не всем же везет! Зато она умная. И учиться любит.

А потому поступала она под фамилией кровных родителей, и лишь глава академии знал истинное положение дел. Сокурсникам же представлялась Наей — что тоже не удивляло даже тех, кто видел ее имя в ведомостях. Мало ли кто как свои имена сокращает!

Всякую гордыню Наина привыкла в себе душить, едва примечала. Презирает кто? Насмешничает? Ну так надо заслужить, чтоб уважали! Самой. И батюшку-царя для этого поминать не стоит. И уж дело и выгода всяко важнее мелких обид.

Старшая царевна всегда была замкнута — там, дома, няньки говорили “себе на уме”. Но здесь, в академии, она старалась перебороть это в себе и начать все с чистого листа. Заставляла себя первой заговаривать даже тогда, когда хотелось смолчать. И улыбаться, даже когда хотелось надуться. Правда, сдружиться ни с кем из сокурсников все равно так и не вышло. Для себя Наина объясняла это тем, что все они куда старше, да и мечты у них совсем иные. Что же до будущих магов, то они всегда держались в стороне от прочих студентов.

— Так ты с ведовского? — жадно спросила она, перехватывая стопку книг поудобнее. — Какой курс?

Парень окинул ее пренебрежительным взглядом и неохотно, но все же ответил:

— Первый.

Однако Наина воодушевилась еще больше. Видала она ведунов-первогодок. Большинство умели не больше, чем она сама без всякого обучения, а то и меньше. Значит, этот — из тех, кто всерьез учится, да и в библиотеку захаживает. Такой, как она!

Учиться на факультете управления государством было легко и скучно. Приходилось заучивать наизусть бесконечные международные договоры, исторические даты, правовые нормы и законы разных стран, осваивать дипломатию и риторику… Все это занимало время, и Наина понимала важность этих знаний. Но хотелось — творить чудеса, изобретать что-то новое… Вот бы найти наставника или хотя бы просто друга, который поможет ей начать учиться колдовству уже сейчас!

— А меня Наей зовут. Я тоже буду на ведовском учиться! Ну… не сейчас, но буду! Покажешь мне, как ты книги собрал?

Ратмир тогда едва обратил внимание на назойливую рыжую девчонку, что упрямо шла за ним, не выпуская из рук учебников и будто не замечая его явного нежелания общаться. Из ее болтовни он понял, что эту Наю родители заставили поступить на “престижный” факультет, но потом она непременно… Стоила бы чего-то — так училась бы, где хотела. На ведовском таких тоже хватало — маминых да папиных сынков и дочек, детишек богатых и влиятельных родителей. Дара с гулькин нос, а гонору до самого Тридесятого. Каждый мнит себя пупом земли и мысли не допустит, что у кого-то есть дела поважнее, чем трепаться с ними. Вот и эта никак не замолкнет, будто уверена, что ему есть до нее какое-то дело. Девчонка отстала только у входа в мужское общежитие, и парень собирался забыть о ней тотчас.

А вот Наину такое положение дел не устраивало. Чем-то задел ее хмурый парень, и она решила расспросить о нем у других студентов. И очень скоро выяснила кое-что полезное для себя.

Первокурсник ведовского Ратмир появился будто из ниоткуда. О своей семье, да и вообще о происхождении он, как и она, предпочитал не говорить ничего. Даже из какой он страны — никто не мог сказать в точности. Учился лучше всех на курсе, нередко изумляя учителей. С сокурсниками держался ровно и чуть отстраненно, никого не выделяя… Чем больше Наина узнавала об этом парне, тем больше находила в нем сходства с самой собой. Может, он тоже какой “неправильный” царевич?

Впрочем, вскоре оказалось, что царевичем он быть никак не может. Потому что после занятий талантливый первокурсник, которому с самого вступительного экзамена прочили великое будущее, уходил в город — на заработки. И брался за любой, самый черный труд. Подрабатывал и грузчиком в порту, и разносчиком при харчевне, и посыльным — кем угодно, лишь бы получить лишнюю медную монетку. В академии одаренным ученикам платили стипендию, но только после первой сессии. Да и хватало ее едва-едва на писчие принадлежности. То-то студенческую форму Ратмир, не в пример прочим студентом, и в городе не снимал. Похоже было, что менять ее попросту не на что…

Сама Наина в деньгах недостатка никогда не испытывала. Царь Игнат выделял ей щедрое содержание, да и в просьбах сроду не отказывал, зная, что на разумность старшей дочери можно положиться.

А потому она была вполне уверена в ответе, когда однажды подсела к хмурому первокурснику в столовой.

— Светлого дня, — первой поздоровалась Наина.

Студент оторвал взгляд от тарелки и слегка приподнял брови.

— Конопушка?… — изумленно протянул он. Ну конечно, запомнить имя надоедливой рыжей девчонки он не удосужился.

— Мне нужен учитель, — решительно сообщила старшая царевна. — По серебряному за урок.

* * *

Правительница Наина встала из-за стола, будто пытаясь стряхнуть воспоминания.

Когда-то Ная-второкурсница и не поняла, почему этот мальчишка так вызверился на нее. Ведь предложила хорошие деньги, и не в порту спину ломать, а по специальности поработать! Сейчас понимала: этот гордец надеялся, что о его приработках в академии и вовсе не узнают.

Впрочем, вскоре даже он понял, что скрыть что-то в тесном академическом мирке практически невозможно… Не сразу, ох не сразу, но учить он Наину взялся — хоть и упорно считал ее мечту причудой богатой наследницы. И научил, пожалуй, едва ли не большему, чем успели потом за два года преподаватели. Ей даже казалось порой, что они почти стали друзьями. А иногда…

Впрочем, сейчас Наина понимала, что это “иногда” случалось только в ее воображении. Это она тогда — почти влюбилась. Впервые и не сразу даже это осознав.

Ох, да какое там “почти”! Влюбилась, как дурочка малолетняя, какой, конечно, и была. Ну конечно, он такой умный, загадочный, да еще сильный колдун…

А он, разумеется, видел в ней всего лишь нелепую, назойливую и упрямую девчонку, капризную дочку знатных родителей. Пожалуй, она и выглядела именно так. Тогда ведь у нее еще не было зеркала, отражающего слишком честно и слишком многое.

Ко второму курсу у талантливого студента появилось немало заказов по специальности — кому-то дом защитить чарами, кому-то доспех или оружие зачаровать, кому-то амулет сделать. Уроки становились все реже, пока вовсе не сошли на нет. Ратмир с Наей вроде бы продолжали здороваться, встретившись в коридорах академии, но она всегда кивала ему первой.

А потом случилась вся та мутная и гнусная история с градоправителем и его супругой, несравненной и прекраснейшей Изабеллой Линден.

И однажды лучший из студентов магфакультета академии за многие годы вдруг исчез. Говорили, что он просто ушел, даже не взяв с собой почти ничего из вещей и уничтожив все свои записи к дипломной работе. Ушел за неделю до того дня, когда ему предстояло эту работу защитить, дать клятву и стать дипломированным магом.

Конечно, его искали. Уйти из академии — право любого студента, но подающий надежды сильный маг — большая ценность. А еще он может быть опасен.

Только Наю тогда интересовало прежде всего — не куда он ушел, а почему. Кое-что выяснить удалось… достаточно, чтобы понять, что лучше бы ей ничего не знать вовсе. Каково же было изумление правительницы, когда, приняв на хранение царский венец, она созвала воевод и богатырей на повторную присягу — и увидела среди них знакомое лицо!

Первым порывом было — изгнать мерзавца, исключить из славных богатырских рядов. Не место в числе лучших, отважнейших и вернейших такому, как он.

Вот только Наина к тому моменту давно привыкла трижды думать над всяким делом — и не принимать решений на горячую голову. Ведь должен был быть подвиг, за который все грехи простили и в богатыри приняли… Правительница решила не рубить с плеча, а узнать прежде, что за подвиг во славу Тридевятого совершил беглый колдун-недоучка.

Узнала. И оказалось, что вовсе непонятно теперь, как к нему относиться. И разумнее всего — кажется, все оставить как есть. Главное — держаться от него подальше.

Да вот не вышло.

* * *

…А ведь если это вор вины за собой не чует, то, выходит, убийца — без вины виноватый, да сам себя виноватящий? Это как же? Может это быть все-таки Ратмир?

Алька знала, что на прямой вопрос Савелий, конечно, не ответит. И решила зайти с другого конца. Вдруг понятнее чего станет?

Вместе с богатырем они сидели за столом и перебирали крупу на кашу. Половина отряда в очередной раз уехала на подвиги — и даже Светика в этот раз взяли с собой. А вот ее, царевну, в походы не брали еще ни разу.

— А какой подвиг Ратмир совершил? Ну, тот, что великий, чтобы в отряд попасть?

Савелий хмыкнул и помолчал. И Алька уж было подумала, что вовсе не ответит.

— Да это не тайна, в общем-то. Ты о нас и прежде могла все узнать — все ж наш отряд особый, каждый лично правительнице присягу приносил, а до того — батюшке твоему… Ну да не о том я. А Ратмир… поселок он спас.

— Поселок? — Алька была чуточку разочарована. Вот Акмалев подвиг — это понятно. Царские регалии — не просто знак власти. От них благополучие всей страны зависит. А поселок… так сколько их в царстве! Богатыри в отряде, небось, чуть не каждую седмицу по поселку спасают. Ну, подвиг, спору нет. Но чтобы великий уж!

— Поселок, — подтвердил Савелий кивнув и кинув острый взгляд на царевну. — Прихолмье. Пять десятков дворов. Две сотни с лишком жителей.

— И что с ними случилось?

— Серая смерть.

Алька ахнула.

Серая смерть — страшная болезнь, которая иногда появлялась вдруг из ниоткуда. К счастью, случалось такое редко, не чаще, чем раз в несколько столетий, не то людей бы поди на свете и вовсе давно не осталось. То ли ветром каким недобрым ее приносило, то ли еще как… Узнавали ее по серым пятнам, что появлялись на лице и руках заболевшего. Человек, подхвативший эту хворь, неизбежно умирал в муках, будто тлел заживо. Взрослый и сильный — за неделю. Старики и дети сгорали за день-два. Всякий, кто оказывался от больного на расстоянии вытянутой руки, заболевал тоже. Болезнь распространялась, как пожар. За несколько дней она была способна выкосить целый город или село. И пойти дальше.

Маги-лекари умели лечить почти все. Вот только снимая безнадежную болезнь, колдун будто принимал в себя частицу чужой смерти. И исцелить самого себя он не мог — это был способен сделать только другой маг. А излечить подряд нескольких обреченных, не имея рядом другого целителя, — практически верная гибель для колдуна. Мало кто из чародеев решался так рисковать.

На уроках истории Альке рассказывали о последних вспышках серой смерти — почти две сотни лет назад, в Тридесятом королевстве. Последнее село, где обнаружили заразу, обложили сеном и спалили, не выпустив оттуда никого. Еще тогда, слушая учителя, Алька ужасалась и надеялась, что никогда эта беда не коснется родного Тридевятого.

А оказывается, она была совсем близко. И бесцельно бредущий по миру колдун-недоучка случайно оказался неподалеку. Весть о серой смерти, конечно, отправили в Город-у-Моря — вся надежда была на тамошних магов. Несколько сильных целителей смогли бы справиться с бедой и излечить потом друг друга.

Да вот беда — пока они добрались бы до Прихолмья в Тридевятом, большинство местных детей успели бы погибнуть.

Ратмир вошел в умирающий поселок, зная, что вряд ли выйдет из него живым. И просто взялся за работу. Исцелял прежде всего детей, беременных женщин, стариков — всех, у кого не было шансов дожить до подмоги. Лечил до тех пор, пока у него самого тех шансов вовсе практически не осталось.

Ему повезло. Когда прибыли маги из Города-у-Моря, мечущегося в предсмертной горячке спасителя вынес из дома дюжий мужик, сам сплошь покрытый серыми пятнами. Вынес — и обессиленно пал в ноги колдунам, умоляя вылечить прежде всех отчаянного мальчишку. За штанину мужика цеплялась большеглазая девчушка лет пяти — розовощекая и совершенно здоровая…

Алька слушала Савелия и не знала, что сказать. И думалось отчего-то, что и об отваге она знала и понимала очень мало на самом деле. Кинуться в бой, не рассуждая и не думая о себе — это одно. А вот так, не в горячке битвы, спокойно и трезво оценивая свои шансы, войти в чумную деревню и работать, по капле разменивая собственную жизнь на жизни чужих детей — совсем другое.

И захотелось отчего-то поклониться в ноги колдуну, поблагодарить… а то и извиниться за все разом.

Может, у него после этого характер стал такой гадкий?

Алька вдруг ойкнула и вскочила с места, не замечая, что смахнула рукавом крупу со стола на пол.

— Ты чегой-то? — удивился Савелий.

— А… — Алька опустила глаза, теребя пальцами край рубахи. Может, не поздно еще? — А он со мной разговаривает так… непочтительно! И характер у него вредный. И вообще… И…

— И? — подбодрил ее богатырь.

Алька плюхнулась обратно на лавку, сглотнула и виновато подняла несчастные глаза.

— И я в его каморку мыша запустила. Вчера еще, как только они уехали. В подполе изловила и… подумала, вот травы там погрызет, все мне радость.

— Ыть! — Савелий попытался что-то сказать, но только сглотнул воздух.

Алька вздохнула и еще жалобней предложила:

— Может, мы, пока не поздно, котика какого туда запустим?

Глава четырнадцатая, в которой шныряют мыши и рассказываются сказки

— Кыть-кыть, — позвала царевна.

Как следует подзывать мышь, Алька была не слишком уверена, но почему-то твердо полагала, что на “кис-кис” или даже “цып-цып” та вряд ли поведется.

В подполе изловить мерзавку удалось случайно. Вообще-то, как ни странно, а мышей ни в амбарах, ни в подполе у богатырей Алька до того ни разу не видела, хоть кошек в избе и не держали. Так что кто из них — грызун или царевна — изумился этой встрече больше, неизвестно. Однако визжать она не стала — еще чего! Да сроду она мышей не боялась! А поскольку в руках у нее как раз был ковшик, девушка тотчас швырнула его в незваного гостя. Не сказать, чтобы бросок вышел вовсе уж безупречным: накрыть мышь ковшом не получилось. Зато сбить и оглушить — вполне. Алька тотчас убедилась в том, что мышь все еще жива, но временно обезврежена. А уж применение ей придумалось тотчас!

Сейчас же надо было не только поймать грызуна, но еще и по возможности ничего вокруг не разрушить.

— А я тебе сырку принесла, — льстиво сообщила Алька. Кто ж с пустыми руками на мышей охотится!

Разве что коты. Но кота запускать в колдуново царство Савелий почему-то наотрез отказался.

Вообще-то он и самой царевне приближаться к каморке запретил, заявив, что дел она и без того уж достаточно натворила — как бы хуже чего не вышло. Да только ведь она-то теперь добрые дела творить собиралась! А объяснить это никак не выходило почему-то. Уж больно нехорошо на нее богатырь смотрел. И воображалось сразу с ужасом, как мышь с остервенением грызет какой-нибудь самый-пресамый бесценный из Ратмировых веников.

Поэтому прокралась она сюда снова тайно, дождавшись, когда Савелий уйдет на задний двор — за скотиной ходить. Благо запиралась каморка обычно не на замок, а лишь на тяжелую щеколду: друг другу богатыри доверяли, да и не пришло бы никому в голову туда без нужды соваться.

Никому, кроме царевны. А нужда у нее была, и еще какая! Сначала — наказать противного колдуна… за все хорошее! А теперь вот… избавиться от следов своего наказания.

Алька осмотрелась. Вроде бы на первый взгляд в каморке с прошлого ее визита ничего не изменилось. Может, мышь вообще осмотрелась тут, не увидела ничего интересного, да и удрала через какую-нибудь щель в лес, а то и обратно в дом? Это было бы замечательно! Вот как бы только в этом удостовериться? Стол, полки… все по-прежнему. Вроде бы. Царевна сделала несколько шагов и в задумчивости остановилась на середине комнаты.

Шорох послышался так близко, что Алька даже не сразу сообразила, в каком направлении искать источник, и заполошно обернулась кругом. И только когда звук повторился, догадалась поднять глаза.

Мышь сидела прямо над ее головой — на потолочной балке. Потолок здесь был совсем низкий, так что кто-нибудь из богатырей мог бы достать до него, просто подняв руку. Но вот роста девушки на это, увы, не хватало. И, похоже, мышь догадывалась об этом. Потому что смотрела она на царевну настороженно, однако без всякой паники. И удирать, похоже, никуда не планировала.

— Вот нахалка! — ахнула царевна и поискала глазами, чем бы сбить наглую зверюшку с балки. Как назло, ни метлы с длинной ручкой, ни еще чего подходящего в каморке не оказалось. Может, за лопатой сбегать? А мышь тем временем преспокойно неторопливо уйдет со своего насеста и забьется в какую-нибудь щель. Ищи-свищи ее потом! А может, и опрокинет чего, пока будет искать себе укромный уголок между банками и склянками.

Нет уж. Надо разбираться на месте.

Алька подпрыгнула, вытянув вверх руки и пытаясь зацепить балку, но только задела ее кончиками пальцев, да еще едва не упала, приземляясь.

Мышь с интересом наблюдала за ней сверху, слегка склонив голову. И чудилось в ее взгляде что-то глумливое. Нет, ну это уже хамство какое-то!

Попрыгав еще немного, Алька убедилась в бесплодности попыток. Может, бросить в нее чем-нибудь? Точно! Савелий всегда говорил, что каждый должен своим делом заниматься. Алькина сильная сторона — меткость. Вот и нужно это использовать. Вот! Так что сейчас она разберется с этой наглой мышью по всем правилам.

Алевтина поискала глазами, чем бы швырнуть в свою проблему. Надо бы что-то тяжелое, чтобы не просто сбить, а хотя бы оглушить сразу. Потом ее можно будет подобрать и… унести, например, куда-нибудь подальше. По-хорошему — сбегать бы во двор, набрать камней каких подходящих… да хоть яблок из подпола принести! Но ведь мышь, опять же, успеет удрать.

Стеклянные склянки, конечно, не годятся — побьются еще. Как и глиняные кувшины. О вениках из трав и говорить нечего, тут-то мышь уж точно расхохочется. Деревянные коробочки… кто их знает, что в них там лежит и не раскроются ли в полете. Да и легковаты будут, пожалуй. А вот…

Алька присмотрелась. Одна из склянок на ближайшей полке показалась не стеклянной и не глиняной — неровная какая-то, будто выдолбленная из камня. Алька протянула руку и взяла склянку. Тяжеленная… да ведь это и впрямь камень! Интересно, что колдун может хранить в таком сосуде? Да неважно! Пробка притерта плотно — авось, не выскочит. И бросать удобно — как раз по руке.

Царевна радостно улыбнулась, отступила на пару шагов и, коротко замахнувшись и прищурив один глаз, швырнула в балку.

Пискнув, мышь попыталась отскочить, но царевна не зря столько тренировалась. Точным ударом сшибив грызуна, бутыль ударилась о балку, покатилась и упала с другой стороны.

Пробка с громким хлопком вылетела еще в полете, и что-то радужное, шипуче-пенистое брызнуло куда-то в сторону, заполняя каморку странным запахом, определить который Алевтина ни за что бы не взялась.

Мышь упала раньше, но бутыль была тяжелее и летела быстрее, так что приземлились они почти одновременно. Алька успела отскочить, и брызги пенистой жидкости на нее не попали. А вот мышь основательно окатило еще в полете.

Грызун оказался живуч и целеустремлен. Во всяком случае, мышь была не только жива, но и в полном сознании. Плюхнувшись на пол, она попыталась вскочить, однако лапы разъехались на скользкой луже, и зверушка плюхнулась животом на пол.

Алька дернулась к ней. Вот только пенистая радужная жидкость, продолжавшая шипеть уже на полу, оказалась скользкой, как масло — так что царевнины ноги тотчас тоже поехали в разные стороны. Пытаясь сохранить равновесие, Алька схватилась за ближайшую полку — и опрокинула ее на себя. На какой-то миг показалось, будто время замерло. Во всяком случае, полка падала медленно-медленно, пока с нее праздничными шутихами разлетались в разные стороны бесчисленные пузырьки, бутыли и склянки. Они звонко ударялись друг о друга, с каких-то слетали пробки, что-то брызгало и шипело.

Каким-то немыслимым образом в последнюю долю мгновения Алька изо всех сил рванула прочь, пытаясь вывернуться из-под этого дождя — и одним рывком вспрыгнула на стол. Тут же изумленно оглянулась — сама не ожидала от себя такой прыти. А в следующий миг от пола брызнули бесчисленные осколки. Какая-то коробочка, отскочив, раскрылась, и из нее взлетело в воздух облачко зеленоватой пыли, довершая картину погрома.

Алька сидела на столе и в ужасе смотрела на комнату. Ну да, рухнула всего одна из многочисленных полок… и еще вторая покосилась. И сколько же на ней, оказывается, было всего! Хватило усыпать и залить чем-то всю каморку.

А потом из-под упавшей полки прямо на груду обломков и осколков выбралась мышь.

Мышь была, насколько можно было судить, не только жива, но и невредима. Только как-то… странно жива.

Прежде всего, она стала пушистой, почти как белка. И шерсть ее стояла дыбом. Но главное — она была зеленой. Как трава. И, кажется, слегка плешивой.

Впрочем, нет — Алька присмотрелась. Просто на зазеленевшей шкурке грызуна появились белые крапинки. Вышла мышь в горошек. Или в яблоках, как конь — при этой мысли царевна нервно хихикнула.

Мышь осуждающе посмотрела на девушку и икнула. С усов у нее капало что-то маслянистое.

А потом она ощерилась, продемонстрировав какие-то уж слишком убедительные зубы для такого маленького зверька. И зарычала.

Тут уж икнула Алька. Не глядя, она нащупала что-то на столе, сжала в руках — хуже уже не будет! — и швырнула в мышь очередной флакончик. Мелкий и, кажется, стеклянный.

Наверняка она бы попала — просто не могла не попасть! — если бы мышь вела себя как нормальная мышь. Но зверушка, подобравшись, вдруг прыгнула с места, взвившись в воздух свечкой, распахнула неожиданно зубастую пасть — и, поймав флакончик, заглотила его целиком прямо в полете.

Алька подобрала ноги и шустро отползла подальше от края стола. Интересно, переварит ли мышь склянку? От такой уже всего можно ожидать… и что с ней тогда случится? Если от одного зелья она зазеленела, то теперь… заколосится? Отрастит заячьи уши? Стрекозиные крылья? А может, заговорит человеческим голосом и колдуну на царевну наябедничает?

Ну уж нет! Алька вдруг вспомнила, что она вообще-то ученица богатырей, и даже сама уже почти воин! Негоже воину каких-то там мышей бояться! Пусть даже и зеленых. И ненормально зубастых. И прыгучих. И жрущих все, что видят.

Мышь, приземлившись, клацнула зубами и облизнулась.

Алька на всякий случай еще чуть отползла по столу и вжалась в стену. Нет, ну она, конечно, воин и вообще ученица богатырей, но имеет она право иногда побыть и девой в беде, в конце концов!

Эй, а кто-нибудь собирается спасать деву?!

Мышь, как-то зловеще прищелкивая зубами, неторопливо, даже вразвалочку, направилась к столу.

— Помогите! — шепотом сказала царевна.

И даже почти обрадовалась, когда дверь каморки распахнулась, а в проеме замерла знакомая фигура колдуна.

* * *

Девушка мчалась быстрее ветра. Ее преследователь был сильнее, опытнее — однако он устал после битвы и долгого пути и все еще не снял тяжелую кольчугу. Силы оказались почти равны. Колдун мог бы и обернуться птицей — и настичь цель в мгновение ока. Но, похоже, так рассвирепел, что попросту забыл о такой возможности.

— Который круг? — Михайла прищурился.

Савелий пошевелил пальцами, будто подсчитывая, а затем пожал плечами и махнул рукой.

— А бес его знает!

Анжей, прислонившийся к дверному косяку, довольно осклабился.

— Мотивация!

* * *

— И ведь что ужасно! — колдун моргнул с самым трагическим видом, а Савелий тут же понятливо забулькал, подливая медовухи из кувшина в кружку Ратмира.

— Ты пей, пей, — участливо вздохнул он. Любого в отряде в такой ситуации сам Ратмир бы уже отпаивал успокоительным зельем. Впрочем, подобного обыкновенно не случалось — богатыри народ крепкий, чай не нежные девы. Но запасы успокоительного у ведуна всегда имелись — вдруг, в самом деле, девиц или детишек перепуганных спасать доведется! Однако отыскать сейчас что-то в колдуновом хозяйстве было невозможно — а самому чародею и вовсе не стоило туда заходить. Во избежание.

Ратмир послушно сделал длинный глоток из кружки.

— Что ужасно, — продолжил он, — я не могу с ней ничего сделать! Светику бы шею намылил. Да ведь он бы и не наворотил такого! А она — мало что девица! Девицам вроде как шею мылить вовсе не подобает. Хотя некоторым ведь надо бы, надо! Так ведь и того мало. Ведь еще и особа царская! А я присягу давал. Вот как мне теперь ее от себя самого хранить и оберегать?

Савелий сочувственно вздохнул.

Особенно горько чародею было оттого, что свою собственную вину от тоже чуял. Ведь не подновил в подполе вовремя обереги от грызунов! А сделал бы все ко времени — и ничего бы не случилось. Да ведь кто мог знать, сколько бед от единственной мыши может стать, коли она с одной непутевой ученицей в своих злодейских замыслах объединится!

— Ну ведь ясно же, дураку ясно, какие зелья в каменных сосудах могут храниться!

— Какие? — Ратмир на это возмущенно вскинулся, и Савелий тотчас поправился. — То есть да! Ясно, конечно, какие!

— Особо опасные! А то и пуще того — экспериментальные. Да ни один ученик мага за такой фиал, не зная, не возьмется даже! А она мало что время настаивания сорвала, так еще и смешала незнамо с чем. И главное, мышь-то удрала, как почуяла, что жареным пахнет! И чего эта мышь в нормальном лесу сотворить теперь может? Зеленая!

— В яблоках! — поддакнул Савелий, и тотчас замолк, когда колдун повел на него бешеным взглядом.

— Непредсказуемые эффекты! И кто виноват? А маг-недоучка виноват, как обыкновенно и следует. Не предотвратил, допустил… А эта… и ведь хватает еще наглости кричать, что будто бы как лучше хотела… сказочница!

— Ты пей, пей. Хороша медовуха!

* * *

— А я как лучше хотела! — жаловалась тем же часом царевна, нахохленным воробушком сидя на крыльце, и Светик сочувственно поддакивал. — А он — никакой вообще благодарности! Ну подумаешь, зелье! И мышь… и полка… и все остальное!

Анжей, сидящий ступенькой выше, только хмыкнул.

— Вот где справедливость?! Я бы мышу эту подлючую изловила. Если бы вы подольше поездили, погеройствовали. Прибрала бы там… да он и не заметил бы ничего вообще! Ну осколки бы замела, склянки переставила — все равно у него там их много всяких! — здесь оба слушателя как-то подозрительно подавились, будто едва сдерживали смех, однако царевна ничего не заметила. Слишком занята была своей обидой. — Я ведь из самых лучших… Эка важность — эксперимент, видите ли, сорвала! Подумаешь! Я ведь повиниться хотела, мышу эту изловить, и вообще…

— Ты это Ратмиру расскажи, — усмехнулся Анжей. — Только не сейчас, а как охолонет чуток. А лучше поцветистей выдумай, поинтересней… чтоб так оторопел, что и злиться забыл. Вымести да прибрать у него все ж тебе придется. Полку-то, так и быть, мы сами назад приладим. Зелий да мазей его не вернуть, то уж дело ясное. Вот ты пока выметать-то будешь, и придумай поскладней сказочку.

Сказочку… Алька шмыгнула носом.

Не то чтобы ей и в самом деле плакать хотелось. Просто с детства осталась эта привычка — как надо за что оправдаться, так главное дело повиниться, губами дрожа, глазами похлопать да носом пошмыгать. Няньки, видя такое дело, тотчас сами утешать ее кидались.

Разве что Наина на такое никогда не велась, ну так она и не нянька.

На самом деле, если Альке было по-настоящему обидно или горько, она не плакала никогда. Как-то казалось это глупо, да и ни к чему. Когда горько — надо, чтобы просто кто-то обнял, да говорил что-нибудь. Неважно, что. Хоть бы и сказочку. А вот кто — и впрямь важно. Кто-то очень-очень родной.

Сейчас, сидя на крыльце, она почему-то вдруг особенно остро понимала, что как бы ни было — а не дома она. Некому за плечи обнять, пожалеть да утешить — даже если неправа.

* * *

— Не задувай свечу! — маленькая девочка сидит на постели в своей горнице, натянув одеяло до подбородка.

— Непременно надо задуть! — строго произносит ее сестра. На ней, как и на младшей царевне, длинная, до пят, ночная рубаха из беленого полотна с вышитым воротом. В руках у старшей девочки свеча. Еще одна стоит у Алькиной кровати. — Не приведи небо от такой беды, что от свечи статься может…

Наина делает шаг к двери, собираясь уйти к себе, и Алька понимает, что сейчас останется совсем одна. И кукситься перед сестрой бесполезно. Потому она говорит безыскусно и просто — что думает.

— Страшно мне.

Наина резко оборачивается и внимательно смотрит на сестренку.

— Отчего же?

Алька молчит. Как объяснить нелюдимой сестре, что страшнее всего на свете для тебя — оставаться одной? Наине одной хорошо небось — никто не тревожит, можно книжки свои вволю читать. Она и не любит, когда в ее горницу али светелку кто без спросу заходит. Алька этого не понимает. Самой ей одной быть вовсе невмоготу. Ну да, няньку, что в ее горнице всегда спала ночью, нынче она сама же и прогнала, за что-то рассердившись. И потом только поняла, что ночевать-то теперь одной придется. И тотчас за окном соберутся страшные тени. Припомнятся жуткие рассказы дворовых мальчишек, что нарочно друг друга пугали. Да что только не припомнится!

— Расскажи мне… сказку, — просит она вместо объяснений.

Наина вздыхает.

— Хорошо. Погоди поллучины.

Она уходит, и тотчас становится неуютно и боязно. Девочка, сжавшись в комок на своей постели, обхватывает руками колени и напряженно ждет. Выдумывать ужасы она умеет ничуть не хуже тех мальчишек. Да что там — куда как лучше! Уж что-что, а на воображение она никогда не жаловалась!

Сестра возвращается — кто бы сомневался! — зажав под мышкой книгу. Вечно она отговаривается, будто сказок не знает, а выдумать не может. Вот и читает по книгам вслух. Да и пусть. Что бы ни читала — под ее голос, негромкий и чуть глуховатый, удивительно хорошо засыпается. Спокойно.

Наина усаживается на краю ее ложа, пристроив на подушке книгу, и ставит свечу на подоконник. А затем полуложится рядом с младшей, обняв ее одной рукой за плечи.

— Это легенды древнего мира, — поясняет она. — Все одно что сказки.

Алька согласно кивает. Ей все равно. А Наина, открыв книгу на закладке, начинает читать — видать, с того места, где сама остановилась.

— Некогда жили на свете две сестры-волшебницы. И случилось так, что старшая из сестер полюбила принца. Однако никому не рассказала она о своей любви, даже родной сестре не решилась открыться.

Однажды привелось ей по волшебным делам надолго уехать в чужедальние края. А возвратившись домой, она узнала, что в ее отсутствие принц женился на ее младшей сестре, и та уже носит под сердцем сына. Ревность, боль и гнев ослепили старшую волшебницу, саму себя позабыла она и своими чарами убила возлюбленного. Однако тотчас осознала, что сделала, и раскаялась. В отчаянии бросилась она на колени перед младшей сестрой, моля ее о прощении или смерти.

Однако молодая вдова не могла ни простить, ни убить сестру, повинную в ее горе. И тогда младшая из сестер наложила на старшую ужасное проклятие.

«Ты принесла смерть туда, где царила любовь, лишила меня мужа, а моего сына — отца. Ты запятнала и свою душу. Слушай же теперь мое слово! — так сказала она, исполненная скорби и жалости. — Не будет тебе ни прощения, ни смерти. Ты будешь служить моему сыну, а затем — сыну его сына — и так до тех самых пор, пока не сможешь искупить своей вины. Ты будешь свободна лишь тогда, когда любовь победит смерть, и две чистые души найдут себя, отразившись друг в друге»…

Наина моргает, осмысляя, и еще раз перечитывает последнюю строчку.

— Отразившись друг в друге… И даже не спрашивай меня, что это значит! Все-таки эти легенды…

Запнувшись, она наконец поднимает глаза, чуть усмехается, осторожно высвобождает руку и встает, захлопнув книжку. Осталось только подоткнуть одеяло маленькой спящей красавице…

* * *

Алька едва заметно вздохнула, однако тотчас выпрямилась. Непрошеное воспоминание почему-то придало сил. А еще вдруг подумалось, что Ратмир чем-то напоминает ей о Наине. Может, потому царевна на него так и озлилась с самого начала? Дело не только в том, что он колдун-недоучка. Он еще и так же любит что-то изучать, так же придирчив и строг к самому себе и другим, так же дотошен…

Интересно, что бы утешило Наину, если бы… ну конечно!

— И вообще, — осенило наконец царевну, — может, я только лучше сделала! Он, может быть, сроду бы те зелья смешать не додумался, а теперь вот! А может, эта мышь теперь… сама будет нежить истреблять! Ну… или других мышей, тоже дело! И вообще — интересно же, отчего это она вдруг зазеленела! Вряд ли ваш колдун готовил зелье для покраски мышей и роста зубов, верно? А теперь он сможет выяснить, отчего так вышло и как это можно использовать!

Анжей и Светик переглянулись.

— Это верно… — медленно произнес старший из них. — Изучить, как да отчего, Ратмир наверняка захочет. Даже, может быть, и о твоей вине забудет.

— Ну вот! — торжествующе воскликнула Алька. — Я же говорила!

— Ага, — вздохнул богатырь. — осталось только изловить мышь.

Глава пятнадцатая, в которой в Тридевятое приходит зима

Ветер завывал, склоняя верхушки деревьев в лесу неподалеку, и мел поземку над дорогой — и без того едва различимой теперь.

На самой дороге снег, похоже, все-таки расчищали: об этом свидетельствовали высоченные, местами едва не в человеческий рост, сугробы по обочинам. Однако метель изо всех сил сводила на нет результаты людских трудов.

— Город найти поприличнее, — бубнил между тем всадник, низко склонивший голову, пытаясь укрыться от ветра и колючего снега. — Перезимовать. Все одно теперь не найти, занесло все. Так ведь и до родного королевства теперь не добраться! Вон, дороги заметает. Как я теперь? А за зиму, глядишь, и поэму закончу. И трагическую балладу! И вообще. Вот где может прятаться благородная девица при таких обстоятельствах? Чувствительная, трепетная, нежная, как и положено юной деве! Погибла, сгинула, как есть оставила этот мир моя любовь… — юноша тяжко вздохнул с приличествующей случаю печалью. — Уж если я, мужчина, закаленный воин, в столь нечеловеческих условиях…

Закаленный воин был одет в длинный тулуп и шапку-ушанку, завязанную под подбородком. На шее его был в несколько слоев намотан пестрый шарф, подаренный какой-то сердобольной крестьянкой. Шарф немилосердно кололся, однако молодой человек натянул его до самого носа. Кожа юноши обветрилась и покраснела от ветра, а собственно нос, которым королевич постоянно хлюпал, заметно распух.

У очередного верстового столба с указателем Елисей придержал коня и прищурился, всматриваясь слезящимися глазами в надпись. Увы, снегом ее залепило так, что прочесть что-то оказалось невозможно.

Пришлось спешиваться и, зябко ежась, пытаться смахнуть снег рукой в толстой варежке грубой вязки. У самого указателя под слоем поземки оказался хорошо утоптанный снег — похоже, не один путник пытался уже выяснить здесь дорогу.

Окоченевшая рука слушалась плохо, да и в целом двигаться оказалось непросто. Мешали и громоздкая одежда, и одеревеневшие от мороза и долгого сидения в седле мышцы. Юноша стянул одну варежку и подул на красные, в цыпках, пальцы, однако лучше не стало. Может, попрыгать? Говорят, это должно помогать согреться.

Елисей сделал прыжок на пробу, однако, опускаясь, поставил ногу чуть в сторону — и она тотчас поехала на утоптанном снегу. Стремясь удержать равновесие, королевич неловко взмахнул руками и с размаху плюхнулся в сугроб у обочины, а сверху ему на голову хлынула белая лавина.

Слегка оглушенный Елисей попытался встать и стряхнуть с себя тяжелый слой снега — однако того оказалось слишком много.

“Вот так я и умру, — в ужасе думал юноша. — Меня занесет здесь снегом, и никто никогда не узнает… некому будет даже написать трагическую балладу о том, как отважный королевич трагически погиб, так и не найдя свою прекрасную возлюбленную… нет, ну гибель в сугробе — это никуда не годится! Надо, чтобы был какой-нибудь неравный бой. Скажем, снежные великаны. О! Да, снежные великаны, захватившие прекрасную царевну в плен. Надо, значит, чтобы герой спас ее ценой своей жизни! Героически пожертвовал собой. И в конце еще трагический монолог героини, которая никогда более не выйдет замуж, ибо…”

Увлеченный будущей балладой поэт почти забыл о том, что сидит под сугробом в самом плачевном положении. И, может быть, его история и впрямь закончилась бы весьма прозаическим образом даже без помощи снежных великанов.

Однако, говорят, особенно отважных воинов на их героическом пути неизменно сопровождает удача. Да и как иначе объяснить то, что именно в этот момент по безлюдной в это время года дороге проскакала кавалькада из нескольких всадников — и то, что у столба с указателем один из них придержал поводья, с изумлением разглядывая оседланного, но бесхозного белого коня, печально стоящего у сугроба!

— Экой конь добрый! — восхищенно протянул всадник. — А где ж хозяин?

— А вон сугроб дрожит! — воскликнул голос другого.

В следующую минуту Елисея подхватили за шиворот и выдернули из сугроба, точно репку из грядки.

Несколько голосов звонко засмеялись — на мгновение королевичу даже почудилось, будто один из них был женским. Да нет — чушь, конечно! Вон, плащи красные на меху, ножны с мечами у седел. Богатыри царские, стало быть.

— Эка! Мужик, ты чего тут?

Елисей попытался что-то произнести, однако обнаружил, что севший голос не слушается — выдавить из себя удалось лишь невнятное мычание. Силуэты вокруг тоже как-то странно расплывались.

Кто-то шумно вздохнул.

— Светик, свези-ка этого потерпевшего в Грязюкино, не то вконец замерзнет еще…

Чьи-то сильные руки легко, как девицу, вскинули окоченевшего королевича в седло.

— Да коня его не забудь… эх, добрый конь, зачем такому недотепе такой конь…

* * *

Зима в Тридевятом царстве недолгая, но суровая. Метет и вьюжит она, укрывая снежным покрывалом поля и леса, укутывая белой шубой города и села.

Любит зиму ребятня Тридевятого, да она детишек и балует. Когда ж еще доведется выстроить настоящую крепость, или в суровой битве не на жизнь, а на смерть, забросать снежками приятелей, а то и просто поваляться в сугробе с хохотом, подставляя друг другу подножки и падая, будто на пуховые перины! Мамки будут потом ругаться — снова снегу полные валенки, варежки вымокли, а шапки вовсе потерялись где-то! Будут беззлобно ворчать, растирая ненаглядных чад, чтоб не заболели, и поить теплым отваром с вареньем, пахнущим жарким летом.

Любят зиму и крестьяне Тридевятого. Когда ж еще доведется и выспаться вволю, и просто полежать на печи, и посидеть неспешно с семьей, а то с друзьями-подружками, рассказывая веселые байки и слушая, как воет за окном ветер, а в очаге вкусно трещат дрова, да мурлычет на печи кошка! С весенним теплом снова начнется страда, и работать придется от зари до зари, а пока — время отдыха и сказок. В богатом царстве и зимы сытые.

Любят зиму и купцы, и знатный люд Тридевятого. Зимой отмечают немало праздников, а уж какие гулянья в городах и весях случаются на Повороте года! Одним веселье, другим добрый заработок.

А вот гонцы да странники зиму в Тридевятом не любят. Как затеет она метелью кружить-хороводить, так и белым днем порой кругом ни зги не видать. Да и мороз хватает за руки — за ноги, что никакими теплыми одеждами не спасешься. Тяжко тем, кто в это время не может к жаркому очагу пристать! Уж сколько таких бродяг-путников сгинуло по дорогам Тридевятого лютыми зимами — и не счесть.

Да еще одна наследная царевна, она же младшая ученица в особом богатырском отряде, кажется, больше совсем не любила зиму.

Прежде всего — светает зимой поздно, а вставать по утрам по-прежнему приходилось на первых петухах. Ох и тяжко просыпаться, когда за окном еще темень темная, а под пуховым одеялом лежать так сладко! И утренние занятия отряда от времени года никак не зависели.

В первый день, как мороз ударил, Алька подивилась, что богатыри все как один выскочили с утра из дому в одних рубахах. Сама она неохотно шагнула за порог, кутаясь зябко в купленный в селе тулуп.

— Куда там бегать! — возмутилась она. — Мороз на дворе!

— А ты беги так, чтоб мороз обогнать, — серьезно посоветовал тогда Михайла.

Вскоре она поняла, что имел в виду глава отряда. Бежать в тулупе оказалось страшно неудобно. А еще она очень скоро взопрела — и захотелось снять его. В конце концов снять и пришлось, оставшись, как все, в одной рубахе. И ничуточки в ней было не холодно. Если, конечно, бежать быстрее ветра и мороза.

Зато Алька и сама не заметила, когда ей стало куда легче управляться с палкой. Больше не казалась та палка тяжелой и неудобной, и махать ей выходило ничуть не хуже, чем у остальных. Ну… не намного хуже, по крайности. Ну да ведь прочие-то не один год упражняются!

А еще она больше не падала замертво после занятий. И не болело у нее все тело — ни от долгой скачки, ни от бесконечных тренировок. И кольчуга у нее была теперь своя, заговоренная. И красный плащ, как у прочих — один зимний, на меху, другой легкий, летний. И арбалет, нарочно для нее заказанный, по руке. И даже настоящий богатырский меч, хоть и тонкий да легкий.

С мечом у нее, правда, все еще не слишком ладно выходило. Зато из арбалета царевна промаху не знала, да и камни научилась метать из пращи — так много дальше выходило, чем рукой. Тяжелое копье по-прежнему и поднять не удавалось. Зато легкую сулицу* Алька уже метала, вполне даже попадая в цель. И даже на занятиях по рукопашному бою ей все чаще удавалось ускользнуть от противника — а то и заставить его упасть самостоятельно, пытаясь ее достать. Не раз уже то один, то другой из учителей одобрительно кивал и улыбался. И редкие их скупые похвалы отчего-то казались невероятно важными.

Домашнее хозяйство Алька по-прежнему ненавидела всей душой, но — больше не пыталась его избежать. Пришел черед — значит, придется и кашеварить, и полы мести, и за скотиной ходить. А что делать? Вон и старшой в отряде черной работой не брезгует.

На охоте царевна и вовсе блистала. Признаться, в былые времена охоту она терпеть не могла. Не находила ничего веселого, когда несчастного зайца или оленя для одной только забавы убивают. Мясо-то у домашней скотины всяко мягче. Однако здесь, на лесной заставе, охота вовсе забавой не была. Не всякий день за свежим мясом в поселок выберется кто-то. Да и воину надлежит уметь в походе пропитание себе добывать. Так что охота здесь — не для веселья, а чтобы выжить. А уж какие пироги с зайчатиной Савелий печь умел!

Вот только и на охоту богатыри не всякий день выбирались. И один день царевны был почти неотличимо похож на другой.

Все дело было в том, что на задания ее по-прежнему не брали никогда. Все говорили — мол, рано, зелена еще, не обучена.

А уж дела у богатырей в холода немало! В середине зимы всякая нечисть беснуется. То шуликун** из проруби вылезет и давай по селам ходить со своим каленым крюком. То караконджул людишек из домов выманивать повадится. То вештица, горбатая старуха, на целый поселок порчу наведет. А то вовсе змей огненный — обаяснык с неба спустится, человеком обернется, и ну честных вдовиц губить да со свету сживать! Как беда какая приходится, зовут люди заступников своих на подмогу. Некогда зимой богатырям прохлаждаться да отдыхать.

Алька уже знала, что хранится у отряда чародейный клубок, созданный магами чуть ли не из самой академии и будто даже вовсе едва не единственный во всем свете. С тем клубком ходить можно иными путями — по изнанке мира, да в любой конец страны дорога втрое короче окажется. Вот благодаря этому-то клубку помощь всегда приходит вовремя туда, где беда приключилась.

Как бы ни было, весь отряд редко собирался к обеду полностью. Почти всегда кто-то да отбывал с утра на задание, а к вечеру — того ли дня, али следующего, а то и третьего — возвращался с победой с очередного подвига. Ходили в разном составе — разве что Ратмира брали с собой почти всегда. Лекарь — он во всяком походе пригодиться может. А иногда он, обернувшись птицей, и один улетал. А о том, куда да зачем, никогда не сказывал.

И на праздники не то что в город, а и в поселок Альку не отпустили — опасно, мол, ей. Увидит кто, а в толчее никакая охрана не спасет.

Только и оставалось, что тренироваться днем до умопомрачения, да жадно выспрашивать богатырей вечерами об их подвигах, завистливо вздыхая. Да еще пытаться от скуки хитрыми расспросами разгадать наконец Савелиеву загадку. Кто принц? Кто раб? Кто трус? Поди разберись…

Вот только запутывалась Алька от тех расспросов, кажется, еще больше. Да еще и с Анжеем рассориться умудрилась.

Расспросы она в тот раз начала нарочно — чтобы тему перевести. Потому что Светик, отвозивший нынче в ближайшее село какого-то потерпевшего, едва не замерзшего у дороги, снова взялся про зеленую мышь рассказывать.

— В Грязюкино ее тоже видали! Говорят, наглая тварь, хитрющая…

Ратмир на другом конце стола отчетливо скрипнул зубами, и Алька зажмурилась. Зеленую мышь в яблоках, по слухам, видели то в одном селе, то в другом, и никакие снега и морозы этой зверушке были не указ. Тварь оказалась в самом деле препаскудная и вредительская, а изловить ее так до сих пор никому и не удалось. Особенно страдали от ее набегов кузни, потому как питалась она все больше железными предметами. Особенно уважала, сказывали, подковы — вроде как они ей за лакомство, заместо бубликов. Но и от простых гвоздей не отказывалась.

— А-а-а… Анжей! — Алька торопливо перебила Светика, собравшегося, кажется, в красках поведать о какой-нибудь очередной пакости зеленой мыши. — А ты ведь родом из Триждытретьего шляхетства?

Это царевна заподозрила давно. Анжей, правда, не носил длинных усов, как послы из Триждытретьего. Зато нет-нет да называл, забывшись, Альку “ясновельможной панной” — в точности как те послы. А уж манеры его точно говорили о том, что не простых никак кровей этот шляхтич. Так может, он и есть принц?

— А как же! — Анжей подбоченился.

— А отчего же… усов не носишь? — спросила она почему-то совсем не то, что собиралась.

Богатырь как-то поскучнел.

— После того, как мне пришлось покинуть родные края, я провел немало времени при дворе государя Пятнадцатого королевства, довелось пожить и в Республике Однажды…

— Понятно, — перебила его Алька. — А почему — пришлось покинуть? Ну расскажи! Все ведь наверняка знают!

Анжей помолчал и вздохнул.

— В наших краях, — сообщил он, — запрещены законом поединки на боевом оружии. Но ни один благородный шляхтич не откажется от поединка, если был вызван, коли ему дорога его честь!

— И тебя вызвали? — полюбопытничала царевна. — А почему?

Ее собеседник снова вздохнул.

— Прекрасная панна Касажина Загульская, — она начал издалека, — известна тем, что… впрочем, нет, я не могу порочить имя дамы. Куда больше Касажины был знаменит ее брат — пан Кшишто Загульский, страстный поединщик. Он вызывал на поединок всякого, кто, по мнению пана, посягнул на честь его сестрицы. А знаменит он был прежде всего оттого, что ни в одном поединке не был побежден. А кроме того — ни разу его не удавалось поймать. Все знали, что он дрался, но никто ни разу не сумел этого доказать, а раненые и посрамленные противники его неизменно молчали. Словом, пан Кшишто вызвал меня на поединок, стремясь защитить честь прекрасной панны Касажины. Увы… этот бой стал для него последним. Я не желал его убивать, но так вышло. Я вынужден был бежать — у меня нет счастливой способности пана Кшишто скрывать и таиться, да и противник мой был убит, а не ранен, и мне грозило…

— Постой-ка, — Алька нахмурилась. Имя показалось уж больно знакомым. — Загульский?.. А… когда это было?

— Да лет пять тому…

— Будет сказки-то рассказывать! — девушка даже рассмеялась. Уж больно серьезную мину состроил вечный насмешник Анжей, рассказывая про свой поединок. А оказывается, шутил, как всегда! — В прошлом годе пан Загульский у нас в тереме на приеме был, даже вместе с сестрой, кажется, хоть мне ее не представили. Я и плясала с ним, помнится…

— Пан Загульский никак не мог плясать с тобой, — нахмурился и, кажется, даже рассердился Анжей. — Ты путаешь что-то!

— А вот очень даже плясал! И даже… даже помнится, рассказывал… да, точно — он говорил, что никогда в поединках не знал поражения, любого соперника разил. И будто бы только один избежал заслуженной кары от его руки. Потому что позорно сбежал накануне назначенной даты! Так это… это что, ты и есть?

Анжей побелел так, что мог бы, пожалуй, соперничать в этот миг со снегом за окном.

— Ясновельможная панна, — процедил он сквозь зубы, глядя куда-то в сторону и, кажется, едва держа себя в руках, — называет меня лжецом и трусом?

— Ну, — Алька беззаботно пожала плечами, — кто-то же из семерых должен быть трусом? Выходит, ты и есть.

Богатырь резко встал. Рука его резко сжалась у пояса рубахи — будто в поисках отсутствующего оружия.

— Будь ясновельможная панна благородным шляхтичем, я вызвал бы ее на поединок, — каким-то деревянным голосом сообщил он, по-прежнему глядя мимо царевны.

Но тут уж и Алька стерпеть не смогла. Царевна она или кто? Она тоже вскочила, вот только смотрела пристально на одного Анжея.

— Будь я благородным шляхтичем, я бы не стала скрещивать клинки с лжецом и трусом!

Анжей тогда молча вышел, чеканя шаг, и допоздна не возвращался в избу. Ни доказывать, ни объяснять он ничего не стал — ни тогда, ни после. Алька же вскоре остыла и даже забеспокоилась — как он там, где? Замерзнет, небось. И чего так обиделся? Ну сказано же ей было, что есть трус в отряде. Стало быть, он и есть. И не обижался чего-то, когда Савелий об этом сказал. А ей почему нельзя?

Пана Кшишто-то она и впрямь в прошлом годе видела и говорила с ним. Ну и что? Она и не подумала бы Анжея осуждать вообще-то. Ну подумаешь, струсил разок. Так ведь сколько подвигов уже с тех пор совершил! Подумаешь тоже, прекрасная панна Касажина! Больно надо было еще из-за нее голову слагать.

А только Анжей с тех пор крепко обиду на царевну затаил. Обращался теперь только на “вы”, звал “ясновельможной панной”, да и вовсе заговаривал с ней редко, только по делу. Всегда безукоризненно вежливо — будто на приеме в царском тереме.

А шутить и подначивать ее перестал. И было это отчего-то донельзя обидно.

___________

*Сулица — нечто среднее между копьем и дротиком. Метательное оружие с железным наконечником. Длина сулицы — 1,2–1,5 м.

**Шуликун, караконджул, вештица — зимние духи в славянских верованиях.

Глава шестнадцатая, в которой разбойники получают по заслугам

— Ты нашла их? — голос короля был бесстрастен. На старую колдунью он смотрел с едва уловимым презрением.

Властитель Тридесятого королевства сидел за столом в своем кабинете. Колдунья стояла перед ним. Для посетителей сидений здесь не было.

— Да, мой повелитель, — старуха склонила голову. — Обоих.

— И каковы результаты?

— Ваш сын почти нашел царевну — я разыскала его совсем неподалеку от места, где она скрывается. Увы, его поиски были прерваны внезапной и тяжелой болезнью. Именно эта болезнь не позволила ему и выходить на связь…

— И что же это за болезнь? — тяжелый взгляд короля Демара был способен пригвоздить к полу любого из его подданных. А эта конкретная подданная еще и была не способна лгать ему, глядя в глаза. — Смотри на меня!

Колдунья медленно, будто через силу, подняла голову.

— Насморк, Ваше Величество. Тяжелейший насморк.

Властитель Тридесятого королевства побагровел.

Колдунья снова поспешно опустила взгляд. Помимо насморка, юный королевич страдал также от тяжелейших приступов поэтического вдохновения, кои старая ведьма полагала болезнью куда как похлеще. Особенно учитывая то, что в результате этих приступов получалось. Да еще и зачитывалось через зеркало любимой тетушке!

Но об этом грозному властительному отцу уж точно говорить не следовало.

— Будьте снисходительны, мой господин. Юноша едва говорит. Что до его вида… он не мог предстать в таком виде перед девушкой! Как бы ни была влюблена царевна, ее чувства могли не перенести этого испытания…

— Он страдал насморком всю зиму?!

— Зимы в Тридевятом суровы…

— Где царевна? — сквозь зубы процедил Его Величество, сцепив руки до побелевших костяшек.

— Скрывается в лесу. Я почему-то ее не вижу, будто вокруг нее вовсе нет зеркал… или все они защищены другим магом. Если рядом с ней есть волшебник, он мог и отводить глаза вашему сыну. Не судите его слишком строго. Еще… ее видели с богатырями из особого царского отряда.

— Охраняют, значит…

— Несомненно, Ваше Величество. Возможно, Наина и не собиралась отправлять ее в академию — и все это задумано было с самого начала.

— Численность отряда? — коротко бросил король.

— Вы собираетесь отбить ее силой? — вскинулась старуха, но тотчас снова потупилась, заметив, как гневно замер ее господин. — Простите, Ваше Величество. Я боюсь лишь, не изменятся ли тогда взгляды царевны. Ведь она уже не один месяц там. И, возможно, поначалу ждала спасения, надеялась на Елисея… но с тех пор утекло немало воды. Люди, что видели ее, говорят, она не выглядела несчастной. Как она отнесется к нападению на тех, кто ее приютил и охранял? Я лишь хочу предложить иной вариант. Я отправлюсь туда сама. Ведь мы хотим, чтобы царевна оставалась влюблена в Елисея, и пошла за него по доброй воле… я устрою все. Он все равно будет ее спасителем.

— Вот как? — Его Величество чуть приподнял брови. — Что ж…

— Мне понадобится время… — едва слышно прошелестела старуха, уже предчувствуя грозу, которая последует, но готовясь стойко ее вынести.

Все шло в точности по ее плану.

И она не позволит его нарушить своему очередному повелителю.

* * *

Тетушку Елисей был рад видеть всегда. Хотя бы потому, что она была единственной, кто способен был в любой момент его выслушать. Даже если королевич намеревался прочесть наизусть очередное свое гениальное творение.

Но сегодня старуха смотрела на него из зеркала с непривычной серьезностью.

— Ты действительно ее любишь? — настойчиво и уже не в первый раз спрашивала она.

— Что за вопрос, тетушка? — хмурился юноша, не понимая, чего от него хотят. — Да я за ней практически на край света пошел! Да я такие испытания и лишения претерпел… я…

— Любишь или нет?

— Конечно, люблю! — с жаром заверил Елисей. — Как вы можете сомневаться?

— Хорошо, — колдунья вздохнула. — Тогда… все должно получиться. Надеюсь. Отдыхай пока, чистая ты душа. С места не трогайся. Я скажу, когда будет пора.

* * *

Весна в Тридевятом царстве наступала быстро и разом. Вот еще вчера всюду лежал снег, а уже наутро — будто заботливая хозяюшка протерла чистой тряпицей диск дневного светила, да повымела тяжелые комковатые зимние тучи с неба, очистив его твердь до звонкой голубизны. Засияло отмытое солнце, дотягиваясь ласковыми лучами до самых укромных уголков царства. И разом хлынули ручьи, часто и весело застучала капель, сугробы осели, сделавшись ноздреватыми, захрустел и двинулся лед на реках. А там и трава начала пробиваться из напоенной влагой земли, лесная зелень принялась торопливо разворачивать листочки, стремясь закрасить мир своим жизнерадостным цветом. На деревьях набухли почки, а в садах будто замерли в предвкушении яблони и вишни — вот-вот брызнут белой пеной цветов, и поплывет по округе нежный сладкий аромат, возвещая скорое лето.

С днем рождения Альке повезло, так она сама всегда считала. Была в Тридевятом такая традиция — дарить девицам ко дню рождения непременно цветы. Хоть живые, хоть бумажные, хоть на платке крестом вышитые — но непременно цветы. Никаких иных подарков не полагалось, чай не перелом года. Но без цветов в такой день на глаза имениннице попасться — почти неприлично.

А повезло Альке, потому что родилась она в конце весны, когда цветов повсюду — видимо-невидимо, и каких красот редкостных ей только не преподносили, бывало! А еще непременно в этот день батюшка праздник большой устраивал. Всех боярских детей в царский терем приглашали, и уж сладостей им в этот день подавали вдосталь. И огни в небо пускали, и артистов приглашали, и даже карусель во дворе устраивали.

Да и гулянья в столице были не хуже зимних. Алька как-то в детстве сбежала от нянек в собственный день рождения, на праздник в городе посмотреть. Побывала на ярмарке, поглазела на уличных циркачей. Ничуть они и не хуже оказались тех, что ко двору приглашали. Петуха на палочке купила, перстенек со своей ручки отдав — денег-то у царевны отродясь не бывало, ни к чему они ей, а лотошники на базаре даром отчего-то не желали свои товары отдавать.

Залюбовалась еще на печатные пряники — до того на вид красивые да ровные, вот только рисунок на них странный оказался, несуразный какой-то: будто скоморошья рожа, с круглыми щеками, выпученными глазами, вздернутым носом, да с двумя торчащими в разные стороны косичками.

— А это царевны нашей — именинницы светлый лик пропечатан, — охотно пояснила говорливая торговка. — В честь праздничка!

Алька тогда глаза выпучила не хуже пряничной рожи. Вон оно как, значит!

Спросить что-то еще она тогда не успела. Стражники набежали с кормилицей во главе — вечно они набегали, стоило хоть ненадолго из-под присмотра вырваться, сразу переполох. Когда ее со всей почтительностью и поклонами под ручки уже прихватывали, Алька успела мстительно цапнуть с прилавка пряник. Возразить торговка, конечно, не посмела. А вот нечего на свою царевну обидные картинки на пряниках малевать!

Пряник, кстати, вкусный оказался. Тем и пришлось утешиться.

В последние три года дни рождения наследницы престола перестали шумно и всенародно праздновать. Наина устраивала небольшой прием, где все было чинно и скучно, дарила сестренке какой-то букетик, да тем и ограничивалась. В первый раз Алька приняла это как должное — времени после смерти батюшки тогда совсем немного прошло, какие уж тут праздники!

На второй год отплакавшая свое царевна проснулась в этот день с тем самым особенным предвкушением, какое бывало у нее обыкновенно в дни рождения. Но… показалось, будто все вокруг забыли о ее празднике. Ну да, в опочивальне с утра оказались цветы, несколько букетов с записками. Прислуга деловито готовилась к вечернему приему, сверяя списки гостей. Зато учитель пришел в свой час спрашивать заданный накануне урок. И тут уж царевна не вытерпела — пошла ответа у Наины искать.

И будто на стену наткнулась.

Наина сидела, как всегда, в своей светелке, за конторкой, заваленной бумагами. Подняв на сестру покрасневшие глаза, она посмотрела нее долгим взглядом — недобрым и пристальным.

— Мы не можем сейчас позволить себе пышных празднований, — сухо сообщила она.

— Почему?

Наина на несколько мгновений опустила веки.

— А состояние государственной казны тебя случайно не интересует? — наконец спросила она. — Ты слышала вообще про неурожай на севере? А отчего нам оборонные расходы пришлось наращивать — не знаешь?

— Причем тут… — Алька почувствовала, как закипают в глазах злые слезы, и поняла, что лучше не договаривать. Ясно ведь, что Наина просто хочет от нее отмахнуться. Вот и говорит о всякой ерунде, никакого отношения к сути дела не имеющей. И ни до чего они не договорятся. Значит, и реветь при сестрице — глупо. Ни к чему ее напрасно радовать.

Развернулась она тогда, да и ушла, хлопнув дверью. И на следующий год уж не ждала никаких чудес. Только время отсчитывала — вот выйдет замуж, станет царицей… будут снова люди вокруг веселыми и радостными, будут огни в небе, потехи, будут петухи на палочках, и — ладно, пусть уж — печатные пряники со светлым ликом. Все будет еще. А уж каких цветов невиданных ей Елисей привезет!

* * *

В это утро, проснувшись еще до петушиного крика, Алька не стала спешить открыть глаза, позволив себе еще чуть понежиться. И поймала себя вдруг на том, что ровно как в детстве ждет от этого дня какого-то чуда. Может, именно сегодня Елисей наконец найдет ее?

Это ведь как выходит — лет ей уж теперь и вовсе страшно сказать сколько. А она не замужем по сей день!

Вот странно — в последнее время царевна будто и вовсе перестала вспоминать о женихе. Неужто забыла, перестала ждать? И неправда вовсе! Алька даже сама на себя рассердилась. Не вертихвостка же она какая. У нее любимый есть. Вот примчится он сегодня…

Хотя если просто так примчится, пусть бы даже и с букетом, оно не больно-то романтично выходит. Как-то ведь Алевтина раньше представляла встречу… ах да, надо, чтобы она в беду сначала попала! Богатыри вот все осложняют, непременно ведь спасать кинутся поперед жениха. Да и сама она уже привыкла оружие у пояса носить, от завалящего какого чудища небось и своими силами отобьется. Надо, значит, в какую-нибудь такую беду попасть, чтоб ни сама она спастись не могла, и никто из богатырей не сумел выручить. А тут — Елисей, на белоснежном коне, с огромным букетом…

В царевнином воображении Елисей героически хлестнул букетом по морде напавшее на нее чудище. И Алька успела решить, что что-то здесь как будто все равно не совсем так. Но додумать мысль ей не дали — заголосил петух, затопотали по лестнице богатыри, а там и по стенке у ее занавески стукнул кто-то — разоспалась ты, мол, нынче, царевна.

Алевтина печально вздохнула. На пробежку пора. Да и кашеварить, кажется, ее черед нынче.

* * *

Голубь прилетел после обеда.

Ничем этот день не отличался от прочих — да и должен ли был отличаться? Как всегда, утром была пробежка и тренировка, как обычно, затем нашлась тысяча хлопот по хозяйству. Да и то — не от суровых же богатырей знаков внимания ждать! Глупости вот еще. Алька и не ждала.

А после обеда прилетел голубь. Это тоже не было чем-то особенным — голуби с призывами о помощи прилетали едва ли не каждый день. И Алька давно отчаялась напрашиваться в компанию с теми, кто отбывает на очередной подвиг. Все равно никогда не берут.

Разок зимой было, правда — в ближней деревне в колокол ударили, а богатыри, что на хозяйстве оставались, в тот час на охоте были. Так все и отправились проверить, что за напасть стряслась. Вместе с царевной. Как оказалось, большой беды не случилось — шуликун из проруби выбрался, а дел натворить пока не успел.

Эта нечисть злобствовала только зимой, да и то недолго. Да и нечисти-то той — Михайле едва по колено будет. Правда, с собой мелкий паскудник таскает раскаленную сковородку вдвое больше себя. А выглядит он как уродливый человечек с лысок, какой-то заостренной кверху головой. А еще он, как змей небесный, умеет огнем дышать. Хоть и не с такой, конечно, силой — сколько там огня из того коротышки выйдет! Чаще всего возле своей проруби крутится, пьяного и утопить может. Но как в селе появится — может и ребенку навредить, обжечь, сковородкой пришибить, а то и в воду заманить.

Вовсе извести шуликуна только колдуну под силу — да Ратмир в тот день, как на грех, улетел куда-то с утра.

Впрочем, и без колдуна справиться с шуликуном не такое уж дело большое — надобно его назад в прорубь загнать, тогда он больше этой зимой не выберется.

Вот и гоняли его Светик, Алька, Анжей и Олешек с визгом и улюлюканьем по всему селу, щитами от огня прикрываясь да снежками в пакостника пуляясь. Царевне косу все же припалило — пришлось после обрезать почти до середины. Ну да она и страдала о том не больно крепко — все равно коса в бою только помеха. Да еще и дергают за нее все, кому не лень. То Светик, то Анжей. Последний, правда, как поссорились, так и перестал.

А тогда о ссоре будто на часок забыли оба. Уж больно азартно пакостника к проруби было гнать. А после, как он уж и занырнул, а запал у всех еще не закончился, принялись снежками друг в друга швыряться с хохотом и воплями. Благо, крестьяне боялись из домов носы высовывать, пока охота идет. Небось, решили, будто нечисть напоследок беснуется.

Словом, охота на шуликуна была веселой и не особенно опасной. А на иные дела, посерьезнее, царевну по-прежнему не брали.

— Разбойники, — хмурый Михайла скомкал бумажку с посланием. — Пришлые, похоже. В лесу у западной границы, на торговом тракте засели. Отряд стражи на них посылали уж — выследить не смогли. А эти обнаглели совсем, сказывают. Купцов проезжих грабят, крестьян в страхе держат, девок…

Тут глава отряда осекся, покосившись на Альку, и после паузы заключил:

— Словом, ехать надо.

И тут царевну точно под локоть кто толкнул. Эдак ведь до морковкина заговенья можно чуда-то ждать! Так, может, самой его себе сделать?

— А если…

Богатыри уставились на нее с изумлением.

* * *

Широкая проселочная дорога, отделившись от торгового тракта, вела к одному из окраинных сел напрямки — через лес. По вечернему времени на дороге было пустынно, однако двое, сидевшие на облучке телеги, казалось, ничуть не боялись ни надвигающейся темноты, ни диких зверей. Ничего удивительного, в общем-то — крестьяне с детства темноты бояться не приучены, да и в лесу себя ровно дома чувствуют. А чего бояться, ежели и нечисть там вся знакомая, и как задобрить ее, известно! Да и от дикого зверья в каждом крестьянском доме амулет заговоренный найдется. Слабенький, да уж дурного волка от грибников-ягодников, али вот от телеги, отпугнуть всяко хватит. Поговаривали, правда, что разбойный люд в этом лесу шалит в последнее время — да, видать, не все те разговоры слыхали.

В том, что эта парочка роду именно крестьянского, сомнений бы ни у кого не возникло. Да и откуда-куда они едут — угадать не труд. Телега большая, добром не гружена, едет со стороны города — стало быть, на ярмарку ездили, а теперь, расторговавшись, с деньгами домой поспешают. Может, пряжу да сукно продавать возили, что бабы со всего села за зиму напряли да наткали. Может, еще какое бабское рукоделие. Может, остатки свеклы да морковки из подвалов — еще прошлогоднего урожая. А может, еще чего.

Лошадка в телегу была запряжена добрая, крепкая, не сдыхоть какая. Да и сами крестьяне казались зажиточными — одежда новая, чистая, нарядная даже.

Правил повозкой совсем юный парень в просторной рубахе и лихо сдвинутом набекрень картузе. Босые ноги в полотняных штанах, закатанных по колено, он свесил через край телеги. Восседавшая рядом с ним девица громко и неумолчно щебетала. Эта, напротив, подобрала ноги под себя, так что из-под сарафана их и не видно было. На коленях она держала корзинку, накрытую тканью.

— Эко нынче расторговались-то хорошо, братец! — радостно восклицала она. — Да на такие деньжищи батюшка мне наверняка и новый сарафан справит, и на ленты пестрые еще останется…

— Будет тебе, — благодушно басил братец. — Вон телегу чинить пора, а то новую покупать, да матушка корову еще одну хотела…

— А я тебе говорю, мне приданое собирать пора, ленты важнее! Зря, что ли, я за тот золотой торговалась…

Лошадка неторопливо переставляла копыта, телега поскрипывала, а звонкий голосок девицы разносился далеко по дороге. Диво ли, что слышали не только птицы да зверье мелкое, благоразумно стороной телегу обходившее?

Люди, правда, не так благоразумны оказались. Да и чего тебе, впрочем, бояться, если ты мужик — косая сажень в плечах, в руках у тебя топор, а то и меч — пусть ржавый да не лучшей заточки, зато тяжелый, а за спиной — товарищи, тоже рубаки не из последних? Особенно когда перед тобой — сопливый пацан да девица, и вовсе безоружные!

* * *

Нельзя сказать, чтобы разбойники появились перед телегой вовсе уж неожиданно. Прежде всего, поваленное дерево поперек дороги видно было издалека, и оба седока уже готовились останавливаться да спрыгивать с телеги, чтобы освободить путь.

Но ждать их никто не стал.

Дюжий мужик, заросший бородой по самые брови, появился первым, заступив проезд. Одет он был как крестьянин, зато на ногах красовались добротные сапоги — не иначе, с купца какого снятые. На плече он нес топор — не боевой, а самый обычный, каким селяне дрова рубят. Второй, ростом и статью ничуть не уступавший первому, оказался и вовсе наряжен в мундир царской стражи, хоть изрядно истрепанный, да и в прорехах местами — то ли сам когда служил, то ли служилого зарубил. Да и в руках у него оказался самый настоящий меч. Затем появился третий мужик, с дубиной, четвертый — и стало уже не до того, чтобы разглядывать их наряды. Все, как один, они были крепкими, бородатыми, а уж намерения их и вовсе никаких сомнений не вызывали.

Девушка на телеге ойкнула и округлила глаза, крепче вцепившись в свою корзинку. Парень, кажется, и вовсе потерял дар речи с перепугу.

— А ну тормози! — первый из мужиков сделал шаг вперед и перехватил поводья лошадки. — Ты, паря, скидавай… а, сапогов у тебя и нету. Ну и лады. И тикай, покудова жив.

— А… сестрица? — робко поинтересовался юноша.

— А сестрицу оставь, — разбойник нехорошо осклабился, обнажив крупные желтые, как у крысы, зубы, и смерил девушку липким взглядом. — Сестрица-то нам самим пригодится.

Парень, однако, оказался, оказался не робкого десятка. Неловко скатившись с телеги, он все-таки не стал удирать в кусты, а остановился рядом. Что ж, сам себе судьбу выбрал. Девица же только крепче вцепилась в свою корзинку, затравленно озираясь. Вот разве что чуть подобралась — так, что стало видно, что на ногах у нее красные сапожки нарядные, на каблучках. И откуда у крестьянки такие?

Телегу неторопливо окружали со всех сторон.

— Ой, дяденька! — пискнула девица. — А… а давай я тебе все отдам, а вы меня отпустите и…

Договорить ей не дали, ухватив за локоть и сдернув с телеги. С визгом вскочив на ноги, девчонка попыталась рвануть прочь, но ее с хохотком подтолкнули к предводителю. Тот с видимым удовольствием облапил ее за зад. Жертва взвизгнула, дернулась, сделала полшага назад и посмотрела предводителю в лицо с упреком.

— Нехорошо без спросу, — укоризненно сообщила она.

А потом вдруг, сделав резкое движение, впечатала каблучок в ногу обидчика — точно как учили, в самое чувствительное место на подъеме стопы. А следом, не давая опомниться, таким же резким движением двинула коленом туда, где у мужчин еще чувствительнее.

Взвыв, разбойничий главарь согнулся пополам — и выпустил из рук девицу. А она уже развернулась, одновременно выхватывая из-под ткани на своей корзинке заряженный арбалет и наводя его на ближайшего из мужиков. Выроненная корзинка покатилась по земле. В тот же миг с ближайшего дерева спрыгнул темноволосый воин в кольчуге и с обнаженным мечом в руке. Еще двое выступили из-за деревьев. И юный крестьянин вдруг тоже оказался вооружен — и откуда только меч достать успел? И на лице парня был написан отнюдь не страх.

…В сказках, которые Альке читала когда-то Наина, злодеи перед смертью всегда каялись или рассказывали обо всех своих прегрешениях. А герои обязательно стыдили их. Или тоже торжественно перечисляли, за что злодея нужно непременно убить. И угрожали всячески. А еще у героев в тех историях обязательно были вдохновенные лица. Или, по крайней мере, так представлялось всегда юной царевне. Со звоном скрещивались мечи, а в конце голова злодея слетала с плеч. И это тоже было почти красиво.

В реальности все выходило совсем не так. Не было никаких возвышенных речей, да и лица у героев самые обычные. Какие всегда. Разве что очень серьезные. А еще оказалось вдруг, что когда рядом с тобой кого-то наискось перерубают мечом, и он падает замертво, хрипя и захлебываясь кровавой пеной — это гадко и страшно, хоть ты и знаешь, что это злодей. А когда кто-то падает на колени и униженно просит пощады — это еще и противно.

А еще оказалось, что весь бой, который в сказках обязательно описывается на нескольких страницах, на самом деле может длиться меьше лучины. Ты и опомниться не успеваешь — только стоишь столбом с ошалелым видом да водишь вокруг своим арбалетом, чтоб никто приблизиться не посмел, а вокруг падают люди, только что живые, говорившие что-то и хохотавшие. Может и сейчас еще живы, только ранены — кто-то точно стонет под ногами, только смотреть боязно. Оказывается, разбойники, наводящие страх на купцов и крестьян, — всего лишь мужики с дубьем и топорами, и против обученных воинов ни одному из них не выстоять. И неважно совсем, что богатырей здесь всего пятеро — или шестеро, считая с царевной, а разбойников едва не вдвое больше.

Простоять до конца без толку ей не дали — последний из разбойников, что оставался еще на ногах, решил, кажется, что сможет скрыться, прикрываясь девицей, и попытался ее схватить. Одним махом перескочив через телегу, он разом оказался слишком близко, чтобы стрелять, и уже протянул руку, собираясь схватить царевну.

Наука все же не прошла даром. Акмалева наука — кинжал в рукаве, выхватить одним движением, ударить наотмашь, точно… точно не получилось, вышло куда придется — кажется, в плечо. Рубаху распороло, а вот рана вовсе несерьезная. Но этого хватило, чтобы разбойник от неожиданности чуть отступил — а уж там за его спиной мгновенно оказался Анжей, приставивший меч к его горлу.

— Живым оставь пока, — коротко бросил Михайла, бросив короткий взгляд. — Этот нам логово покажет. Олешек, Алевтина — отвезите телегу в село да возвращайтесь. Мы тут еще… прогуляемся.

— А как же… — царевна растерянно оглянулась. На ногах оставался только тот из разбойников, которого она ранила. Почти цел, правда, оказался еще и тот, что с самого начала попросил пощады и не участвовал в битве — но его, чтоб не удрал, все-таки ранили в ногу. Обоих уже споро связали Акмаль и Олешек. Остальные — кто лежал без движения, кто еще корчился и стонал. А крови…

Альку замутило. А еще она вдруг поняла, что все богатыри до единого сейчас старательно пытаются заслонить от нее тех разбойников, что больше не двигаются и не стонут. Да куда ж им впятером-то стольких заслонить.

— Тут разберутся, — Олешек настойчиво подтолкнул ее к телеге и принялся деловито расчищать путь — преспокойно одной рукой оттащил поваленное дерево, а затем, ухватив за шиворот, и кого-то из лежащих разбойников. — Логово, опять же, разведать надо. Там и остаться кто мог, и добро награбленное, а может, еще и пленни… ки. А этих али страже сдадут, али…

Девушка не сразу, но все же сообразила, отчего он запнулся. Ну конечно. Пленницы. Пленники-мужчины разбойникам ни к чему, а вот девушки… Михайла ведь говорил — девок уводят. И ее хотели… тоже.

Если из тех сведенных крестьянских и купеческих дочек остался кто живой — они там, в логове. И богатыри, ее, царевнины, защитники, не хотят, чтобы она этих девчонок видела. В глаза им смотрела и читала в них пережитое.

Все же, как ни была царевна наивна, как ни берегли ее от лишних печалей и знаний, а все ж людские разговоры слыхала разные, в том числе и вовсе для ее ушей не предназначенные. Да и умом ее небо вовсе не обделило, что бы ни думала об этом названая сестрица Наина.

Вот только раньше почему-то казались все эти ужасы далекими и почти невозможными — как страшные сказки. И совсем не думалось о том, что же доводится переживать похищенным девицам из тех сказок до тех пор, когда их спасут.

Вспомнилось вдруг, как всего несколько месяцев назад, еще минувшей осенью, брела она по лесу и думала о встрече с разбойниками. И как виделось ей все красиво и романтично. Благородные разбойники, что на руках ее из леса вынесут…

Жгучий стыд, полыхнув, обжег лицо, когда всплыло в памяти все, что представляла и воображала тогда.

Вспомнился еще сальный взгляд и жадные потные руки этого, желтозубого.

Усевшись уже на телегу, потяжелевшим взглядом Алька снова обвела поле недолгого боя. Главарь был еще жив, хоть и тяжело, кажется, ранен. Чей меч его достал, царевна не заметила.

— Добить их надо. Все одно казнить, — буднично сказала она и повернулась к Олешеку. — Поехали, чего ждешь?

Лошадка неторопливо тронулась с места, и телега снова заскрипела по дороге.

Глава семнадцатая, в которой царевна целуется в темноте

Молчание было недолгим.

— Ты молодец, — обычно не слишком разговорчивый Олешек, кажется, решил, что сейчас не стоит отмалчиваться. Мало ли чего юная девица там себе думает! А ну как сейчас опомнится да рыдать примется? Что делать с рыдающей девицей, он не слишком себе представлял, и предпочитал на всякий случай отвлечь ее беседой — вдруг получится?

— Да какое там, — царевна вздохнула. Излагая свой план, сама она воображала, что разбойники сдадутся ей на милость, едва она оружие выхватит. А уж если завяжется схватка, так она, Алька, всем покажет! А вот же — стояла столбом, ничего не соображала. — Растерялась я. Стою, как дура, руки дрожат…

— Это зря ты, — усмехнулся Олешек. — То есть так думаешь зря. Сказано тебе — молодец, вот и слушай бывалых. А ты думала, сходу одна всех раскидаешь? Не бывает так. Первый бой — оно и для мужчины-то непросто. А уж с девицами-то оно всяко бывает. Иные, к примеру, как опасность видят, вовсе будто цепенеют, ровно поколдовал с ними кто. Стоят себе с раскрытым ртом — бери ее кто хошь, неси куда надо. Но это еще ничего. Такую по крайности защищать легко и спасать удобно. Опять же, взял, куда надо переставил, чтоб под меч али стрелу ненароком не попала. А как спасли — так взял, опять же, в родное село отнес, родителям сдал. Те уж сами в уголок поставят, да и пусть стоит, пока очухается. Или вот которые сразу в обморок падают. Это благородные все больше. С теми обычно тоже просто — бой еще и не начался, а она уже шмяк! И все, главное поймать и сложить где в сторонке, чтоб не наступить ненароком. Если повезет, может и не очнуться, пока домой не доставишь. И бегом ноги уносить, пока она тебя в благодарность целовать не надумала!

Алька хихикнула. Почему-то картина сегодняшнего побоища уже будто смазывалась в памяти — словно и не с ней это было. И обморочные девицы из Олешекова рассказа представлялись куда реальнее окровавленных тел в траве.

А еще запросто представлялось, как могучий Олешек между делом переставляет с места на место перепуганную девицу, чтобы не зашибить. И как, вручив ее потом родителям, пытается незаметно исчезнуть — при его-то размерах!

Деревья начали уже редеть — вот-вот вдалеке должен показаться поселок.

— Другие девы визжать начинают, — неторопливо продолжал богатырь. — Иной раз смотришь — и откуда только что берется? Сама невеличка с воробушка, а как рот откроет — так и ухи закладывает. Да долго так визжат, бывалочи! Уж и бой закончился, злодеев всех положили, а она все визжит. И воздуху же хватает! Попервой тяжело с такими. А потом ничего, привыкнуть можно. И злодеи всякие эдакую девицу посстерегутся хватать, им свои ухи-то тоже жалко. Опять же, такая визгунья тоже спасать себя не мешает особо. Если на месте стоит. А то вот бывает еще, начинают без толку метаться. Это уж хужей будет. Как ее от стрел да копий заслонять, когда она мечется? А то кинется такая в панике бежать, так непременно какому затаившемуся злодею прямо в лапы попадет, а он ею же потом заслоняться станет. Но тяжче всего — с теми, которые сами в бой лезут. Помочь спасителям вроде как пытаются. А только чаще всего хуже делают. Тут уж воину втрое больше сил и умений надо — не только злодея порешить, а еще и жертву не задеть, когда она сама под меч кидается. Уж такие попадаются бестолковые…

— И что, по-твоему, — обиделась Алька, — мое дело — не мешать себя спасать? Как этим всем девам?

— Нет, конечно, — Олешек, кажется, даже удивился. — Говорю ж, правильно сделала все. Разбойников выманила. Под мечи не лезла. Схватить себя не дала. Самой в бой лезть — тут тоже рассчитать надо, когда хватит у тебя умений, а когда лучше в сторонке постоять…

Алька озадаченно примолкла. Сама-то она точно знала, что вовсе не думала в тот момент, хватит ли у нее умений. Да и вообще не больно-то рассуждала. Просто и впрямь растерялась. Вот вроде бы когда с друзьями тренировалась — все понятно было, и точно знала уже, как двигаться, как уклоняться, куда бить. Только ведь тогда она твердо знала, что ни Светик, ни Савелий и никто из богатырей ее всерьез не ударит и вреда не причинит. Синяки после тренировок — бывали, конечно, и ссадины случались. Всякое было, только больше по собственной дурости. А как настоящий враг, с настоящим оружием перед тобой — оно, оказывается, совсем иначе все. Не то чтоб даже страшно ей было, а просто — вся наука в один миг вдруг из головы повылетела.

— Ничего! — могучий богатырь, будто прочитав ее мысли, как-то очень по-доброму усмехнулся и хлопнул царевну по плечу, едва не снеся при этом с телеги. К счастью, к проявлениям Олешековых дружеских чувств Алька успела привыкнуть — и давно приучилась вовремя приседать и пригибаться. Почти и не ойкнула. — Привычка нужна. Ты ж не дева в беде какая. Ты-то — наша!

* * *

О том, что она молодец, Альке сказали после едва ли не все богатыри поочередно, точно сговорились. Савелий, правда, раза три повторил, мол, “чтоб ты знала, крестьянам на золотой за весь день нипочем не наторговать!”, но какая разница — ведь получилось же все! Но что молодец — то и Савелий говорил, и все прочие. То ли утешить ее хотели, то ли и в самом деле похвалить — не поймешь.

Хотя утешений-то, честно говоря, и не требовалось.

Хотя бы потому, что дома одуряюще пахло пирогами. Пироги ждали на столе: на одном блюде — с зайчатиной, на другом — с кислой капустой. И на третьем, отдельном, — несколько пирожков с остатками густого повидла, что еще осенью наварили из диких зеленых яблок. И эти, сладкие, были выложены на блюде кривоватым цветочком, при виде которого Алька вдруг почувствовала, что готова расплакаться. Не забыли, выходит, про ее день! Савелий — точно не забыл!

А потом разом шагнули к ней дружочек-Светик и суровый Михайла, одинаково как-то несмело улыбаясь. И держа в руках одинаковые же букетики скромных ромашек. И вот тогда-то царевна, не выдержав, все-таки всхлипнула и кинулась — или попыталась кинуться — на шею обоим сразу, и повисла, обхватив обоих богатырей и мыча что-то радостно-благодарное.

А потом, чуть повернув голову, увидела за плечом Светика Акмаля — с ландышами в руках. И, взвизгнув, бросилась к третьему богатырю — чтобы тоже обнять и чмокнуть в щеку. А затем и к Савелию.

Меньше всего она сейчас думала о том, достойно ли и подобает ли такое поведение царевне. Наверняка Наина бы не одобрила. Да и небо с ней! А вот у Альки есть теперь и настоящие друзья, и даже братья по оружию. И не зазорно вовсе их обнимать.

За спиной бухнула о косяк дверь — Олешек, охнув, выскочил пол-лучины назад, бормоча что-то невнятное, а вот теперь, видно, вернулся… да отчего-то в дверях застрял. Царевна обернулась недоуменно, а затем и выглянула в сени.

В проем входной двери пытался войти куст цветущей сирени. Вместе с корнями, ветками и всем прочим, что кустам полагается. Куст негромко ругательно бурчал Олешековым голосом, скребя ветками о косяк.

— Ой, мамочки! — что еще сказать, Алька не нашлась. Зато очень даже нашлись остальные богатыри — и сказали они это хором, как-то разом забыв о присутствии благородной юной девы, при коей не следует подобным образом выражаться.

Куст в дверях замер.

— А чего? — несмело пробасило из его недр. — Я это… Алевтине же. Цветочки вот. С утра припас! И забыл…

Алька наконец обратила внимание, что цветущие кисти на кусте и впрямь выглядят уже слегка поникшими.

Слова наконец отыскались.

— Олешечек, — осторожно начала она, — а у меня тут… вазы достойной нет. И не влезет твой букетик в мой закуток-то…

Куст задумался.

С корня сорвался подсохший ком земли и шмякнулся о порог. За спиной у Альки кто-то скрипнул зубами. Савелий, должно быть.

— А давай мы этот куст во дворе посадим? — продолжила царевна. — Я утром буду заниматься да любоваться на него всякий раз.

— Ну… — куст шевельнулся. — Давай. А это… как его того — сажают-то?

Сажать свой подарок Олешеку пришлось самостоятельно, под чутким руководством Светика едва не сломав лопату. Савелий неодобрительно наблюдал за посадочными работами, сложив на груди руки. Потом из дома вышел Михайла и принялся с грозным рычанием объяснять, почему у самого входа кусту не место. Так что незадачливым копателям пришлось пересаживать сирень и заново закапывать, разравнивать и утаптывать все, что успели раскопать до того. Алька изо всех сил старалась показать свою благодарность дарителю. А главное — не присоединиться к бессовестно хохочущим в сторонке Акмалю и Анжею.

И где он только эту сирень достал? Не иначе в село с самого утра ездил. Не в лесу же!

Пока Олешек со Светиком, тихонько переругиваясь, пытались в очередной раз воткнуть сиреневый куст в землю нужным концом, во дворе опустился сокол с черными крыльями, сжимающий что-то в клюве.

Едва птица коснулась земли, ее очертания поплыли, будто смазываясь и стираясь, вытягиваясь и вырастая вверх. Алька зачарованно наблюдала. Она уже не раз видела, как оборачивается колдун, но никогда ей не удавалось уловить момента, чтобы понять, как это происходит. Один облик будто перетекал в другой — мгновенно и одновременно как-то естественно и плавно.

В руках у мрачного, как всегда, Ратмира оказалась котомка — та самая, что он соколом принес в клюве. А потом колдун сунул руку в эту котомку и извлек…

Алька ахнула: в руке чародей держал крохотный глиняный горшочек, а в нем — самый прекрасный цветок, что ей доводилось видеть. Листья казались выточенными из полупрозрачного камня. А на коротком стебельке покачивалась головка цветка со сложенными нежнейшими бледно-розовыми лепестками, и они будто источали матово-молочный свет. У основания бутон был окружен венчиком из коротких бледно-зеленых завитков.

— Это мне? — Алька сделала быстрый шаг к колдуну и в восхищении склонилась к цветку в его руке, чтобы вдохнуть аромат…

И в этот момент дивный цветок резко раскрыл лепестки, каждый из которых оказался изнутри усеян бритвенно-острыми клыками, и клацнул ими, едва не откусив царевне нос.

Взвизгнув от неожиданности, Алька отскочила, одновременно отмахиваясь — и выбила горшочек из рук колдуна. В результате царевна полетела в одну сторону, дивный цветочек — в другую. И приподнялись они тоже одновременно — девушка на локтях, растительный хищник — на листиках. Из горшка он в полете вылетел, и теперь неуверенно скреб корнями по земле, распахнув зубастую пасть, в глубине которой трепетал треугольный розовый язык.

— Что… что это за пакость?! — Алька для верности еще чуть отползла и лишь затем решила подняться и отряхнуться. И заодно предъявить претензии коварному колдуну!

Впрочем, предъявлять что-либо Ратмиру всегда было бесполезно. С совершенно каменным выражением лица он аккуратно поднял растение, посадил его снова в горшок, заботливо примял пальцем землю вокруг корней и лишь тогда соизволил ответить:

— Это не пакость. Это редчайший экземпляр Drosera Carnivora Veneficus*. Разумеется, у меня и в мыслях не было, что вы смогли бы оценить его ценность и уникальность. Сок этого растения необходим мне для некоторых опытов.

С этими словами чародей резко развернулся и направился в свою каморку, кажется, бормоча что-то утешительное своему кошмарному цветочку.

Алька растерянно обернулась к Акмалю.

— Он ведь правда не собирался дарить мне этот свой… фикус, да?

Тот только пожал плечами.

— Кто ж его знает!

Уже отвернувшись и отойдя на несколько шагов, царевна услышала, как Акмаль за ее спиной сердитым шепотом выговаривает:

— А ты б хоть одуванчиков каких надрал…

— Чепуха, — беззаботно откликнулся Анжей, не трудясь особенно понижать голос. — Я ей на подушке безделку оставил — на ярмарке на сдачу как-то дали, все думал, какой бы девчонке подарить…

Конечно, царевна не стала подавать виду, что слышала. И торопиться никуда не стала. Во всяком случае, ей так казалось. Но едва улучив момент, когда никто, кажется, не смотрел на нее, Алька рванула в дом и кинулась к своему углу за занавеской.

“Безделка” действительно лежала на подушке — витая шпилька, украшенная изящной, тонко выкованной незабудкой, усыпанной сверкающими камушками.

Хмыкнув, Алька повертела украшение в пальцах. На ярмарке на сдачу, значит?

Царевна, конечно, понятия не имела, могут ли крестьяне наторговать на целый золотой. Но уж серебро и сапфиры не отличить никак не могла. Да и работу мастера оценила — тонкая работа, не у всякой боярской жены эдакая безделка в шкатулке сыщется.

Мог бы и с поклоном преподнести, как положено, пан шляхтич… Алька представила, как богатырь ей кланяется и церемонно величает ясновельможной панной. Ой, да ну его!

Полюбовавшись еще мгновение на шпильку, затем на ромашки и ландыши, что за неимением ваз поставили в кружки с водой, девушка воткнула “безделку” в волосы и решила вернуться на крыльцо.

Обстановка здесь уже изменилась. Сирень наконец благополучно вкопали. Правда, сидела она все же как-то слегка кривовато, но этого старательно никто не замечал. Из одного из сараев вынесли большой деревянный стол, на который уже воздрузили блюда с пирогами. Чуть в стороне Михайла споро разводил костер. Светик с Савелием выкатили из подвала бочонок с сидром. Да тут, похоже, целый пир намечается!

* * *

Пир удался на славу. И Алька уже не особенно понимала, что именно они отмечают — день, когда она стала старше, или день ее боевого крещения. Да и неважно это было. Во всяком случае, такого праздника у нее уж точно в жизни еще не было! Когда трещит костер, над которым жарится куропатка, льется рекой пенный сидр, рассказываются бесконечные истории, поются песни — то знакомые, то совсем чужие, и звучит веселый смех.

У нее всегда была маленькая семья — вечно занятой отец да серьезная не по годам сестра. А со смертью отца она и Наину будто разом потеряла. Впрочем, нет, сестру она потеряла раньше, и кто бы объяснил ей наконец, почему же это случилось…

А вот сейчас было так хорошо, будто вот это-то и есть ее самая настоящая семья, вот такая большая и шумная. И все эти мужчины — действительно ее братья. Ну… почти все. А с братьями можно ничего не стесняться и ничего не бояться. Можно беззлобно подтрунивать друг над другом, и смеяться даже над самой собой. Слушать истории о чужих первых подвигах и самой уже со смехом вспоминать, как шла сюда когда-то и что думала при этом.

А еще можно совсем по-детски с визгом носиться между деревьями, в который раз убегая от парочки “братцев”.

Ночь нынче безлунная, и темнота в лесу стоит кромешная, но темнота эта — уже родная, уютная, ведь вон — совсем рядом за деревьями видно костер и светлые окна дома. Можно затаиться в непроглядной мгле, пытаясь отдышаться и не хихикать слишком громко, пока мимо с топотом проносится кто-то, хрустя ветками. Осторожно отступить…

Чтобы попасть в чьи-то крепкие и нахальные, вовсе не братские какие-то объятия. И услышать едва слышный шепот в самое ухо:

— Поймал.

Заполошно развернуться, почему-то зажмурив глаза, вскинуть голову — и почувствовать на губах осторожный, нежный поцелуй, едва ощутимый сначала. И надо бы дернуться, отстраниться, вспомнить… что-то. Или кого-то. Почему-то же нельзя ей как будто…

Только все “нельзя” — они где-то там, далеко. Здесь ничего Альке дурного не грозит и грозить не может. Ни за что и никогда ее никто не обидит здесь.

И если дернуться, оттолкнуть — закончится этот момент и не повторится, исчезнет тот, кто обнимает, и никогда и словом, и взглядом не намекнет более.

А так хочется, чтоб этот миг длился долго-долго. От мужчины пахнет костром и хвоей, а губы у него неожиданно мягкие. Вот только коленки у Альки подгибаются — хорошо, что сильные руки держат ее за талию. Так хорошо. Вот прижаться еще только покрепче…

Резко выдохнув, мужчина чуть отстранился и нежно, осторожно прикоснулся губами к Алькиной переносице, а затем к опущенным векам — одному и второму.

А в следующий миг, когда царевна наконец распахнула глаза, отступил назад, резко развернулся и в пару длинных шагов скрылся за деревьями.

Будто просыпаясь, девушка несколько раз моргнула и прикоснулась к губам.

Это… это что такое сейчас было?!

Нет, это что за наглость такая! И… и вообще — у нее же жених есть!

___________

*Drosera Carnivora (лат.) — дословно “Росянка хищная”. Veneficus — “ядовитый”, “отравляющий” или “волшебный”, “чародейский”.

Глава восемнадцатая, в которой появляются колдунья и яблоко

Случаются поздней весной такие дни, что будто, заблудившись, забрели из осени. Когда небо высокое и синее-синее, солнечные лучи путаются в листве высоких деревьев, молчат отчего-то птицы, а в неожиданно-прохладном воздухе нет-нет да пахнет вдруг сырым грибным духом и прелыми прошлогодними листьями, повеет тревожным ожиданием — зимы ли? Беды ли?

Вот в такой-то день наследная царевна Алевтина Игнатьевна в одиночестве бродила по ставшему уже таким родным и знакомым лесу. До очередной тренировки время еще есть, можно отдохнуть, посидеть, поболтать со Светиком или помочь по дому… но хотелось побыть немного одной и уложить в голове события последних дней. А еще — обдумать хорошенько нечаянно подслушанный разговор. К которому, как и ко многим событиям, совсем непонятно было, как относиться.

Правда, “нечаянно” это было в самом начале, когда Алька, не скрипнув дверью, вошла в сени. Ходить и двигаться бесшумно ее учил Акмаль — и наука быстро пошла впрок, а царевна тренировалась в ней при всяком удобном случае. Но когда, услышав из горницы голоса, она уловила свое имя, Алька остановилась вполне сознательно. И окликать никого не стала.

Разговаривали Михайла и Савелий.

— Да что ж я, слепой? — мрачно спрашивал глава отряда и тяжко вздыхал. — Вот потому, видать, и не берут девиц в богатыри. Беды не миновать с ними.

Алька, затаившаяся в сенях, почувствовала, как сами собой стискиваются кулаки. Это чем она, интересно, теперь-то провинилась?! Все ведь так хорошо уже было! И получается у нее все в последнее время. И в отряд влилась совершенно. Да богатыри в ней души не чают — почти все!

А что вовсе уж непонятно — отчего это прямой и честный Михайла вдруг за спиной у нее на что-то жалуется, а не в глаза ей высказывает.

А Савелий только угукнул, и от его согласия царевне стало еще тошнее. Она осторожно выглянула из-за косяка. Мужчины сидели боком к дверному проему и не замечали свидетельницу своего разговора.

— И ведь кабы он один, — продолжал между тем Михайла. — А то ведь…

— А сам? — Савелий остро посмотрел на старшого из-под бровей.

— Я на чужих невест не заглядываюсь! — резко обрубил тот, однако собеседник его только хмыкнул. — И что сталось-то? Ведь было же…

— А я тебе скажу, что сталось, — усмехнулся Савелий. — Вот явилась она к нам — дурная девчонка, наивная, смешная, оборванная, а гонору до небес. Только и того, что хорошенькая, так хорошеньких девчонок — вон, в каждой деревне, выбирай любую. Дева в беде, как все прочие. К тому еще и царевна. Стало быть, и не девица она нам, а охраняемый объект. А со временем — и мы попривыкли, и она. Своей совсем стала. Подросла наша девочка, повзрослела. А еще — оказалось, кроме того гонора у ней и характер имеется. Настоящий. Не медовый, так и нам не в квас его класть. Оказалось, что и смелости ей не занимать, и голова как надо работает. Дури, понятно, тоже хватает… Зато и весело с ней парням, и интересно. И ничуть не похожа она на девиц, что спасать каждый день приходится. А хорошенькая — по-прежнему. А ребята молодые, каждый день бок о бок… вот и начали поневоле перед ней красоваться, соперничать. Может, не все сами еще поняли. Пока.

Михайла только рукой махнул безнадежно.

— Да ясно все это… делать-то что теперь? Не к государыне же с этим идти…

Савелий хохотнул.

— Как вижу: являешься ты к ней на поклон, говоришь, матушка Наина Гавриловна, заберите вы ее от нас, неба ради, ить того гляди друг друга покрошим… А она тебе: сами, мол, приютили, сами мучайтесь!

Глава отряда так и не улыбнулся — и глянув на него, второй богатырь тоже посерьезнел.

— Ничего ты тут не сделаешь. Да и не надо. Вот как сама она определится, выбор сделает — так и успокоятся все. Да и несерьезно это…

Алька едва удержалась, чтобы не выскочить, не объявить, что уж она-то выбор свой давно сделала. И вообще, с чего это с ней кто-то мучается!

Наверное, еще минувшей осенью — непременно бы выскочила. Но вот сейчас — отчего-то замерла, прикусив губу. А затем так же бесшумно, как вошла, выскользнула из дома.

Так значит… значит, засматриваются на нее богатыри? Да не один… и отчего же она сама-то не заметила? А к чему разговор этот — неужто впрямь кто-то из братьев поссориться из-за нее готов?

Вообще-то до сих пор царевна была… ну почти уверена, с кем целовалась в темноте. Тогда-то сомнений, кто перед ней, не возникло почему-то, да и сидр в голове шумел с непривычки.

Лица мужчины видно не было, а она ведь сдуру еще и глаза зажмурила! Голос — так он одно слово и шепнул только. Вот запах был родной до невозможности, но ведь не станешь каждого обнюхивать! И в руках его так уютно, а целоваться так сладко…

От воспоминания Алька густо покраснела. Хорошо, что никто не видит!

А наутро все вели себя совершенно как обычно — и тут ее всерьез одолели сомнения. Опять же — не спросишь ведь! А ну как заговоришь, а он и ни сном ни духом! Стыда потом не оберешься…

Росту богатыри все до единого высокие, изрядно выше нее. Плечи у всех широкие. Одежды носят одинаковые. Да она и сама в такой же сейчас ходит, а опыт переодевания в крестьянку показал, что от женских платьев царевна и вовсе успела отвыкнуть. Уж такие они, оказывается, неудобные!

Олешека, пожалуй, можно исключить — он все же заметно шире прочих, да и уж бороду-то Алька всяко бы заметила. Михайлу и Савелия тоже — оба бородаты.

Остаются Анжей, Ратмир, Акмаль и Светик. Кто?

Девушка снова едва удержалась, чтобы вслух не выругаться. Мало ей было загадок! Мало гадать, кто принц, а кто убийца — вот теперь еще подумай, кто здесь тот нахал, что чужих невест в темноте так сладко и бессовестно целует. И тот ли, кого сама… ну нет уж! Сама она ни на кого вообще не заглядывалась! Помрачение это было, не иначе.

Подул прохладный ветер, и царевна зябко поежилась. Надо было накинуть чего поверх рубашки. И впрямь словно осенью пахнет.

При воспоминании об осени Алька будто въяве почувствовала во рту кислый вкус зеленых диких яблок. И нестерпимо вдруг захотелось яблока. Только лучше не дички, а красного, садового, сладкого. В такое вопьешься зубами — и брызнет липким соком…

Хрустнула ветка, и будто что-то изменилось вокруг. Алька настороженно вскинулась.

А заметить, откуда появилась старуха, все равно не успела — та точно соткалась из воздуха прямо перед ней. И стояла теперь, внимательно разглядывая. Будто тоже ответа искала.

* * *

Старуха казалась настолько древней, что, наверное, могла бы помнить и сотворение мира. Темная, будто пергаментная, сморщенная кожа, длинный крючковатый нос, почти касающийся подбородка, неопрятная бородавка возле безгубого рта, пегая пакля волос и неопределенно-серая мантия, скрывающая фигуру — впечатление эта женщина производила отталкивающее. А вот держалась она неожиданно прямо, будто вовсе не давили на нее бесконечные прожитые годы. И росту была вполне высокого. Выцветшие глаза смотрели ясно и остро. А еще ни на секунду почему-то не возникало сомнений, что она — ведьма.

Альке вспомнилось, как она сама изображала старуху. И подумалось, что получилась у нее тогда потешная картинка, на которой криворукий художник пытался нарисовать вот такую древнюю ведьму.

Эта-то что здесь, в лесу, забыла?

— Здравствуй, бабушка, — поприветствовала девушка, наклонив голову к плечу.

— И тебе не болеть, царевна, — буркнула ведьма, не опуская глаз.

Девушка моргнула. Кто?!

— Откуда ты…

— А я все про тебя знаю, — спокойно оборвала ее старуха. — И кто ты, и откуда, и почему, и кого здесь ждешь… ведь ждешь еще?

Почудилось вдруг Альке, что она спит и видит сон. Дурной какой-то, страшный, хоть и непонятно было, ну что страшного в древней старухе! И о чем это она? С чего бы царевне кого-то ждать?

А ведьма между тем продолжала.

— Жениха своего — ждешь? Помнишь? Любишь?

Да кто такая эта старуха, чтоб от нее, царевны, ответа требовать?

А может, ее сам Елисей послал? Увериться хотел, помнит ли?

При этой мысли Алька на мгновение прикрыла глаза. И помимо воли не вспомнила — почти почувствовала, как касаются губ чужие мягкие губы, почти ощутила запахи костра и хвои, почти услышала тихое-тихое “Поймал!”. И снова щеки опалило жгучим багрянцем.

Весь день был тогда безумным. Сначала азарт охоты — впервые взяли ее на серьезное задание, впервые признали равной, по сути! Потом — ужас и оцепенение, потому что кровь и смерть вдруг оказались настоящими, совсем не сказочными. Как и злодейство. И сразу — восторг и неверие, потому что все получилось, потому что — первая настоящая победа! А вечером — нежданный праздник, радость и благодарность, и безумное это веселье, а еще и сидр этот проклятущий…

Теперь и не верится почти, что не просто позволила, а — отвечала на поцелуй. Даже не рассмотрев толком-то! Тогда казалось, что знает, с кем, и будто сознание затмило, а наутро — уже и непонятно стало, кто то был на самом-то деле, вот ведь стыд-то какой…

И главное — как Елисею в глаза теперь смотреть, непонятно вовсе. Ведь его-то царевна только разок и поцеловала. Сама, в щеку. Сам бы он нипочем не решился. Потому что он-то королевич, и воспитан как надо, уважение и понимание имеет! Не то что всякие там…

А ведь он, поди, все это время ее искал. Ночей не спал, отдыха не знал.

Осознав, что молчит уже слишком долго, Алька решительно вскинула голову.

— Люблю, конечно!

— А жизнью поручилась бы в том? — старуха смотрела все так же остро и недобро.

Да откуда она взялась со своими вопросами?!

Алька ответила прежде, чем успела подумать — просто из одного упрямства.

— Поручилась бы!

Неужто и впрямь Елисей подослал? Да к чему же? Нужны ли любви такие поручительства? Любовь — она ведь или есть, или нет… И словами тут вряд ли что-то докажешь.

— Словами не докажешь, — ведьма, точно прочитав ее мысли, кивнула. — А вот смерть не обманешь. Только истинная любовь победит смерть!

Царевна оглянулась. Может, эта старуха просто безумна? А ее, Альку, откуда тогда знает? Хотя юродивые, говорят, часто незримое видят и неназванное… хоть бы кто из богатырей появился! А то боязно с безумицей наедине как-то.

А безумица будто преобразилась. Растянулся безгубый рот в щербатой улыбке, собрались густые морщинки у глаз — ни дать ни взять добрая бабушка, какую в любом селе на завалинке увидишь.

— Хочешь яблочка? — без перехода ласково спросила она и подняла руку. Алька взглянула и ахнула: на ладони старухи и впрямь лежало яблоко. Точно такое, как мечталось: крупное, спелое, красное, от одного вида так и текут слюнки.

Откуда ему взяться поздней весной?

Ощущение, будто это сон, стало только сильнее. Как зачарованная, царевна потянулась рукой.

Где-то на задворках заполошно мельтешили мысли: нельзя доверять этой странной старухе, нельзя брать подозрительный дар, нельзя…

Да, в конце концов, хоть бы подолом рубахи то яблоко протереть!

И все это думал будто кто-то другой, наблюдающий за царевной издалека, и беззвучно кричал ей. Сама же она, точно в полусне, поднесла яблоко к лицу и глубоко вдохнула упоительный аромат, слаще которого, казалось, ничего на свете быть не может. К густому яблочному духу примешивались отчего-то запахи костра и хвои.

И откусила.

В следующий миг рука царевны безвольно упала, разжавшись, а надкушенное яблоко покатилось по земле.

А следом осела, запрокинув голову и не успев и вздохнуть, сама Алька.

Отравительница над телом своей жертвы удовлетворенно кивнула и улыбнулась самой себе.

* * *

— Убью, — Наина опустилась на лавку, уронив руки и оторопело глядя на темноволосого богатыря. — Всех. Казнить велю…

Колдун прилетел с докладом, как всегда, на исходе седмицы. И как всегда, государыня регент и самой себе не признавалась, как ждала — и не только вестей о сестренке, а и самого вестника. Не замечала, как излишне долго смотрит в зеркало, нервно накручивая на палец огненный локон — пока отражение не начинало насмешничать.

Дождалась.

Вот только доклад в этот раз уж очень государыне Наине Гавриловне не понравился. Настолько, что вылетело из головы все, кроме тревоги за младшенькую.

— Что значит — на разбойников ходила?! Да ты понимаешь вообще, что…

— Ее высочество охраняли, — богатырь покорно опустил голову. — Виноват.

Если подумать, как раз его-то вины в том и не было — только что он сам рассказал, что не участвовал в том подвиге, да и вовсе на другом задании был.

Но общей вины отряда это нисколько не уменьшало. Царевна, наследница престола, да в конце концов, юная девица — и настоящий бой с лихими головорезами, наводившими страх на несколько сел! Да ведь с ней что угодно случиться могло!

Ясно, что приманкой быть она сама и вызвалась. Кто б сомневался! Так на то она и девица дурная, малолетняя. Своей головы на плечах у нее отродясь не было. Но эти-то, богатыри, взрослые, разумные, так мало того — им стеречь да беречь царевну поручено! Куда смотрели, о чем думали?!

Вскочив, Наина принялась расхаживать туда-сюда по светелке, стиснув зубы и пытаясь обуздать гнев. Все же надобно расспросить подробнее. Коли вестник так спокоен — значит, Алька не пострадала, не ранена, не перепугалась до полусмерти. Но ведь могла, могла же!

Ратмир стоял посреди светелки недвижно, пережидая бурю. И думалось ему в этот миг отчего-то, что, может, и не так уж виновата Алевтина Игнатьевна в своей детской наивности. Попробуй-ка повзрослей да узнай о жизни хоть что-то под крылом властной сестрицы да под опекой заботливых нянек! Впрочем, отношения в августейшей семье — не его, воина, дело. Вот кабы не доглядели за девицей — тут и впрямь, верно, не сносить им всем головы…

* * *

Вообще-то Светику поручили сегодня присматривать за царевной, когда она выходит, чтоб вовсе одна по лесу не слонялась. Мало ли что!

Он и присматривал.

Старался только на глаза не попадаться да держаться поодаль — ясно ведь, раз с собой никого не позвала, стало быть, и не хочет ни с кем говорить. А лишний раз внимание братьев привлекать к ней и вовсе не хочется. И без того непонятно, что творится с ними. Вон давеча после праздника Акмаль с Анжеем едва не подрались, а отчего — молчат оба. И Михайла им потом что-то выговаривал.

Кабы рядом с девушкой воин какой чужой возник — да хоть бы и крестьянин! — юный богатырь бы непременно тотчас подле нее оказался. И уж одной царевне с незнакомцами беседы вести бы никак не позволил. Опять же, если бы старуха под складками мантии паче всех чаяний таила какое оружие — непременно бы наметанный глаз заметил.

Кабы присматривать сегодня за царевной выпало кому из старших богатырей — непременно сообразил бы любой из них, что старухи тоже разные случаются. Бывают и поопаснее всяких воинов. И не всегда им оружие требуется.

Вот только сложилось сегодня все как сложилось. Видел младший богатырь Святослав старуху, заговорившую с девушкой. И даже поспешил приблизиться на всякий случай. Да вот не ожидал, не сообразил, что бояться надо — не утаенного оружия…

Лишь когда царевна без звука упала на траву, Светика будто обухом по голове ударило: беда! Не уследил!

С треском ломая ветки, юноша бросился к царевне напролом через кусты подлеска, и, в несколько прыжков добежав, упал рядом с ней на колени.

— Алевтина?! Аля!!!

Попытки потрясти подругу за плечи ничего не дали — голова девушки безвольно мотнулась, а на застывшем лице не дрогнул ни один мускул.

Светик замер, в ужасе всматриваясь в это неподвижное лицо. Прикоснулся к щеке — холодной, как лед. И только теперь понял вдруг ясно и бесповоротно: царевна не дышит.

Осознание произошедшего навалилось могильным камнем. Светик поднял голову, уставившись расширенными глазами на коварную старуху, оказавшуюся уже в нескольких шагах от него.

— Что… — голос не слушался, хрипел и сипел, ломаясь. — Что ты с ней сделала?!

Старуха пожала плечами.

— Ничего непоправимого.

— Что?! Она не дышит!

— Верно, — колдунья невозмутимо кивнула. — Она и не должна дышать. Даже обратимая смерть — все равно смерть. Не дергайся, мальчик. Меня тебе не поймать. Лучше слушай внимательно. Только истинная любовь способна победить смерть. Твоя царевна клялась, что любит королевича Елисея. Если так — он один и может ее спасти. Поцелуй истинной любви разбудит от мертвого сна, и встанет царевна краше прежнего. Спадет проклятие, сыграют молодые свадьбу и жить станут долго и счастливо… тетушке на радость.

Ведьма захихикала, потирая руки, а когда Светик с рычанием дернулся к ней — точно растаяла в воздухе. Только безумный смех ее все еще звенел, пока юный богатырь бессильно метался над телом подруги.

Глава девятнадцатая, в которой королевич наконец находит царевну

Пожалуй, это молчание можно было бы назвать гробовым. Или могильным. Вот только ни у кого из шестерых богатырей сейчас язык бы не повернулся произнести такое.

Светик принес царевну на руках. Пинком стукнул в дверь, а когда ее распахнули — без единого слова пронес свою драгоценную ношу через сени в горницу и уложил почему-то на стол.

А потом короткими, рублеными фразами, пытаясь, чтобы голос не срывался, рассказал о происшедшем. И опустил голову, договорив. Пусть теперь судят, как хотят. Заслужил. Это он, он один виновен! Не доглядел, не уследил. Любого наказания ему теперь мало будет. Да только ведь Але-то не поможет то наказание! С Алей-то что же теперь?

Богатыри стояли безмолвным караулом вокруг стола, на котором лежало неподвижное тело. И чем дольше все молчали, тем сильнее становилось гнетущее ощущение, что собрались они все на похороны. Даже не глядя на царевну, каждый всей кожей, всем существом сознавал: не дышит. Не поднимается грудь, не бьется сердце, а руки ее холоднее самой зимы.

Только сейчас стало вдруг ясно, насколько эта девушка, такая всегда полная жизни, вросла в сердце каждого, сколько места заняла в их доме, сколькими красками наполняла каждый день. И ее неподвижность казалась чем-то совершенно невозможным, противным самой природе. Как если бы вдруг солнце в небе погасло или осыпалась разом вся листва на деревьях посреди лета.

И Ратмира, как назло, именно сегодня где-то носит. То есть известное дело — где: в столице, у государыни на докладе. Только тут такие дела творятся, что неизвестно, что в следующий раз докладывать придется. Был бы дома — осмотрел бы, может, и обнадежил.

— Так, — нарушил наконец молчание Михайла. — Значит, поцелуй истинной любви.

— И что?! — со злостью в голосе прервал его Анжей. — Будем ждать этого ее… Елисея?!

Акмаль вскинул голову и качнулся к столу. В глазах его блеснула надежда.

— А может… — порывисто начал он.

Светик вздохнул и потупился.

Михайла, как обычно, одним суровым взглядом заставил всех замолчать. Невеста — еще не мужняя жена, а только пока жених есть — целовать кому другому, да еще без ее ведома, бесчестно! Уж такого он никак не попустит.

— Не может, — тяжело и веско обронил глава отряда. — Будем ждать.

Слова канули в тишину. А затем Светик и Акмаль переглянулись и вздохнули разом.

— Что? — обреченно уточнил второй. — Привезти?

— Ага, — тоскливо кивнул первый. — С клубком еще сегодня можно обернуться, наверное.

Оглянувшись на непонимающие лица братьев, Акмаль, скривившись, неохотно сообщил:

— Да он с зимы еще в Грязюкино… насморк лечит. Как из сугроба вынули, так и лечит. Я коня его проведать заезжал после — ну, посмотреть, как устроили, следят ли…

— Нельзя ли того коня свести незаметно, — ехидно подхватил Анжей.

Михайла, жестом заставив всех замолчать, коротко кивнул:

— Вези.

* * *

Старуха, невидимкой притаившаяся под окном, только сплюнула. Что ж, ее планов это в любом случае не меняет. Она и сама собиралась уже за королевичем — чтобы приехал он во всей красе на своем белом коне… ну, привезут, поди, как девицу, через седло. Может, его самолюбие при этом и пострадает. Ничего, переживет. Для дела оно вовсе неважно.

Главное же — что вот-вот все наконец случится… должно получиться на этот раз!

Всякое проклятие может обрести истинную силу лишь тогда, когда проклинающий сам ставит ему ограничивающее условие. Вовсе неснимаемых проклятий не бывает.

Зато бывают такие условия, что выполнить их почти невозможно. Та, что закляла когда-то древнюю ведьму, знала свое дело.

Колдунья, проклятая на служение правящему роду Тридесятого королевства, не могла даже умереть. Ведь мертвая она не могла бы продолжить служить. Вот только мало радости и от вечной жизни — если это жизнь раба, не вольного ни в делах своих, ни в словах.

Не одно столетие она искала выход. Не надеяться же, что все само собой как-то случится! Не бывает таких случаев.

Приходилось изворачиваться, чтобы претворять свои планы, выполняя при этом волю господина. И немало смертельных заклятий и ядов сотворила ведьма в своих поисках. Вот только главное не выходило до сих пор: надобно колдунье было, чтобы смерть можно было вспять обратить, чтобы исполнить невозможное условие. Да не чем-нибудь обратить, а — любовью!

А как и выйдет — поди найди еще две чистых души. Да еще влюбленных друг в друга. Что уж там имела в виду давно покойная сестрица с этими отражениями — и вовсе только гадать остается да на удачу надеяться.

Ведьма снова сплюнула. Ничего. В этот раз непременно все по ее выйдет. И уж похохочет она тогда над бывшим господином своим, уж потешится…

* * *

Елисея втолкнули в горницу в четыре руки, и юноше пришлось сделать несколько быстрых шагов, чтобы не упасть. Взгляд королевича безумно блуждал по хмурым лицам вокруг.

Ученик отряда почему-то заходить не стал, так что в спину Елисея подталкивал теперь один Акмаль.

— А рот-то ему зачем завязали? — озадаченно спросил Савелий.

Рот королевича был перетянут цветастым платком, по виду — девичьим. И, кажется, не слишком свежим. Повязку с его глаз сняли сразу, но против нее никто, конечно, и не возражал бы — нечего всяким заезжим иноземцам точки дислокации воинских частей выдавать.

Акмаль опустил глаза и ковырнул пол носком сапога.

— А руки связали для чего? — подхватил Михайла.

— Так отбивался! — браво отчитался добытчик королевичей.

Глава отряда вздохнул.

— Рот развязать.

— Точно надо, да? — Акмаль обреченно покосился на Елисея, и старший богатырь строго сдвинул брови.

— Ему ж целовать, — шепотом пояснил очевидное Олешек.

Едва со рта королевича сняли повязку, стало ясно, для чего она была нужна.

— Как вы смеете! — возопил он до того высоким голосом, что даже Михайла поневоле поморщился. — Я буду…

В этот момент все еще полубезумный взгляд Елисея упал наконец на стол — и юноша с невнятным возгласом кинулся к нему.

— Алевтина?! Любовь моя! — обнаружив, что царевна не подает признаков жизни, несчастный влюбленный отчаянно завопил, дернувшись руками в путах, а затем яростно обернулся к богатырям.

— Вы ответите за это! Убийцы! Вы…

Михайла вздохнул.

— Целуй ее.

— Что? — от растерянности Елисей даже сбавил тон.

Зато не растерялся Акмаль. Тонкий кинжал из рукава он выхватил, как обычно, так молниеносно, будто рукоять сама собой возникла в его ладони. А спустя еще мгновение лезвие уперлось в горло непонятливому королевичу.

— Сказано тебе — целуй! Вот сюда еще шаг, наклоняйся и…

Елисей сглотнул и уже совсем тихо застенчиво сообщил:

— Я мертвецов боюсь.

К чести Акмаля, ругаться он не стал, только ненавязчиво пощекотал кончиком кинжала по коже собеседника, будто намекая, что живые пострашнее всяких мертвецов будут. Сглотнув и не рискуя больше возражать, королевич покорно наклонился и прикоснулся губами к холодным губам возлюбленной.

Еще через миг Акмаль опустил кинжал, а Елисей, облегченно выдохнув, выпрямился и отшатнулся.

Царевна лежала все так же неподвижно.

— Ну… — Акмаль, как-то неуверенно пожав плечами, посмотрел на главу отряда. — Не помогло.

— А может… — встрепенулся на этот раз Олешек.

— Не может! — снова пригвоздил Михайла.

Тем временем слегка оправившийся от потрясения Елисей горестно застонал.

— Что же я скажу батюшке! А тетушке! А…

Подвывания все набирали обороты, и Михайла, снова поморщившись, как от головной боли, обернулся к Акмалю:

— Завяжи, как было…

Едва удалось заткнуть королевича, стало слышно, как Светик во дворе торопливо толкует что-то о яблоке. Затем хлопнула дверь, и через несколько быстрых шагов в комнату вихрем ворвался Ратмир.

Колдун обвел взглядом присутствующих, особо остановившись на Елисее.

— Яблоко подобрали? — отрывисто спросил он куда-то в сторону.

— А как же! А потом мы с Акмалем привезли королевича, — продолжал где-то за спиной чародея Светик. — Только он, наверное, как-то не так целовал…

Ратмир нервно дернул кадыком и шагнул к столу, на котором все так же недвижно лежала царевна. На нее он бросил лишь беглый взгляд и на мгновение опустил веки.

— И-ди-о-ты, — процедил он наконец. — Пищевое отравление поцелуями не лечат!

* * *

Тем же вечером богатыри сидели вокруг того же стола — на сей раз пустого. Царевну переложили уже на ее собственную постель за занавеской. А королевича с завязанными глазами отправили обратно в Грязюкино.

Алькино отсутствие ощущалось сейчас необычайно остро. Каждый нет-нет да оглядывался на угол с задернутой занавесью. Каждый запрещал себе думать о наследнице престола и боевой подруге как о мертвой. И у каждого стояло перед глазами неподвижное холодное лицо.

— Я исследовал яблоко, — говорил сейчас Ратмир, а все прочие внимательно слушали. — Выделить отравляющее вещество удалось. Судя по всему, яд составной, авторский…

— Это что значит? — не удержался один Светик, хотя ответ на вопрос интересовал всех.

— Значит, что готового противоядия к нему быть не может. Большинство компонентов я определил. Увы, не все. И есть еще магическая составляющая… благодаря ей царевна сейчас не мертва, а где-то посередине между жизнью и смертью. Но она же может и блокировать действие любых зелий…

— Ты можешь вылечить? — Михайла, как обычно, думал о главном.

Ратмир потарабанил пальцами по столу.

— Я попытаюсь. Сейчас я могу только попробовать облегчить ее состояние. Есть у меня один экспериментальный декокт… Попробую перевести смертный сон в обычный, просто очень глубокий. Тогда ее можно будет разбудить. Не уверен, что получится — слишком сложный яд, но попробовать стоит. Сегодня же и попытаюсь. Если не выйдет, нужно…

— Универсальное противоядие, — подал вдруг голос Савелий. — Твое.

Ратмир медленно кивнул.

— Да.

Когда-то Ратмир не зря считался лучшим студентом магфакультета академии за многие годы. И не зря своей специализацией он выбрал яды и противоядия.

Едва ли не с первого курса он лелеял мечту, реализация которой, несомненно, принесла бы ему неслыханную славу.

Все знают, что у каждого яда — свое противоядие. Поэтому нередко отравители используют сложные составные яды. Тогда подобрать противоядие в нужных пропорциях, да так, чтобы остановить, а не ускорить действие отравы, зачастую становится практически невозможно. Порой и определить такой яд совсем непросто, ведь от смешения компонентов их свойства меняются. А уж если при создании яда использовалась магия…

Юный чародей хотел создать универсальное противоядие, способное спасти от абсолютно любой отравы, сложной, составной и даже магической, вернуть умирающего от яда человека даже от последней черты.

Все годы своего обучения одновременно со своими курсовыми проектами он вел понемногу расчеты и в конце концов к последнему курсу разработал состав и магическую формулу. По всем подсчетам и теоретическим выкладкам, перепроверенным много раз — это было оно. То, что должно было произвести прорыв в магической медицине. То, что сделало бы его знаменитым и признанным… Оставалось только подтвердить теорию экспериментально. А для начала — приготовить свое зелье.

Увы, в состав противоядия входило сразу несколько редчайших и крайне ценных ингредиентов с уникальными свойствами. Конечно, в хранилищах академии они нашлись бы. Но студенту под экспериментальный проект никто бы их не выдал. Так что Ратмир планировал придержать свои выкладки до получения диплома и магистерской степени, когда получит статус преподавателя или заработает денег своей практикой…

Все это было до того момента, когда лучший студент покинул академию, не собираясь больше никогда возвращаться к науке и заниматься магией. Ратмир думал тогда, что он, клятвопреступник, просто не имеет права делать то, что любит, ведь он предал свою науку.

Та чумная деревня очень вовремя попалась на его пути. Оказалось, можно сколько угодно предаваться самоуничижению, но мир не станет от этого лучше, и своей вины ты этим никак не искупишь. Зато можно своим даром и своими знаниями приносить хоть какую-то пользу людям — пусть и оставив все честолюбивые мечты. А потому на пост лекаря в воинском отряде маг без диплома согласился со смирением и достоинством.

Сейчас Ратмир будто снова стоял у ворот чумной деревни. Да, он сжег когда-то все свои бумаги. Да, поклялся не вспоминать о своей специальности. Но разве впервой ему преступать через клятву? И не хранит ли его память каждую руну, каждую черточку в формуле?

— Я попробую сегодня. Если не выйдет — для универсального противоядия мне понадобятся кое-какие ингредиенты, — небрежно сообщил он. — Добыть их будет непросто, но ничего невозможного.

Богатыри закивали. Надо хорошенько выспаться этой ночью. Ведь, очень может быть, в путь придется отправляться уже с утра.

* * *

Михайла едва успел закрыть глаза, когда весь дом буквально сотрясся от громового раската. Что за ерунда? Небо весь день было ясным.

Впрочем, уже в следующий миг пришло осознание: это не гром. Больше всего это походило на рычание дикого зверя. Если бы зверь этот сам был размером с дом.

“Олешек!” — было первой мыслью. К громоподобному богатырскому храпу Олешека все поначалу привыкали тяжко. Впрочем, за день воины обычно уставали так, что засыпали, едва коснувшись головами подушек. Вон, даже царевна в конце концов привыкла.

Однако сейчас храп был таким, что даже для Олешека — да и для всех богатырей разом — пожалуй, было чересчур.

Михайла резко сел — чтобы уставиться на Олешека, так же сидящего на своей постели и ошалело крутящего головой.

Глава отряда оглянулся. Все братья недоуменно переглядывались. Не хватало здесь только Ратмира, оставшегося мудрить над своим декоктом. А стены между тем продолжали сотрясаться.

Михайла прислушался, не веря себе. Храп доносился откуда-то снизу.

Старшой поднялся первым и направился к лестнице как был — босиком и в одном исподнем. Следом за ним в молчании потянулись остальные богатыри.

Вскоре все шестеро задумчиво стояли у постели царевны под лестницей.

Алевтина была все такой же бледной. Такой же неподвижной.

А еще юная царевна Алевтина Игнатьевна храпела, как дикий вепрь.

— Ну… — несмело произнес Светик. — Храпит совсем как живая.

— Живые так не храпят! — со страданием в голосе пробормотал Олешек.

Акмаль, протянув руку, потрогал щеку царевны.

— Холодная, — сообщил он.

У изголовья Алевтины беззвучной темной тенью возник Ратмир. В ответ на мрачные взгляды братьев он лишь пожал плечами.

— Побочный эффект. Что?! Я говорил, что декокт экспериментальный.

— Ага, — еще мрачнее качнул головой Михайла. — И?

— И эксперимент был неудачным, — ровно сообщил Ратмир. — Общее состояние без изменений.

— Ага. А побочный эффект?

— Он есть.

Богатыри переводили глаза с Ратмира на Михайлу, которые будто перебрасывались мячом. При этом лица у обоих оставались совершенно каменными.

— И? Его можно… убрать?

— Само пройдет.

— Когда?

Чародей поднял глаза к скошенному потолку.

— К утру — точно. Хлебный мякиш в уши. Помогает!

Чародей невинно покосился на Олешека, и все протяжно застонали.

* * *

В середине ночи чародей все еще сидел за столом в горнице, в свете полуоплывшей свечи торопливо водя пером по бумаге. Заново воспроизвести свою многолетнюю работу — невозможно, но этого и не требуется. Достаточно вспомнить результаты и перепроверить расчеты. Ничего не упустить. Чем раньше добыть ингредиенты для универсального противоядия, тем скорее удастся разбудить царевну. Потому что пищевые отравления…

Впрочем, всякая теория, пусть даже кажущаяся безумной на первый взгляд, должна быть проверена опытным путем в целях исключения вероятностей.

Храп все еще разносился по дому, но то ли стал уже тише, то ли колдун притерпелся к нему — во всяком случае, слышать другие звуки эти раскаты Ратмиру не мешали.

Ступеньки лестницы негромко заскрипели. Не в первый раз за эту ночь.

Маг без диплома закатил глаза и покачал головой. А потом склонился пониже над бумагами, всем своим видом показывая, что не замечает и не слышит ничего вокруг.

Кто-то крадучись, на цыпочках, прошел от лестницы к углу за занавеской.

Ратмир скучающе потарабанил пальцами по столу и подтянул к себе один из листков с коротким списком из нескольких имен.

Зря они, конечно, надеются. Любовь — один из самых ненадежных параметров в магической науке. И обычно подразумевается по-настоящему сильное, глубокое чувство. А найти границу между дружеской привязанностью, симпатией, едва зародившейся влюбленностью и истинной любовью — так непросто, что мало кто из магов решается использовать этот параметр всерьез.

Если царевна и успела в кого-то влюбиться — вряд ли это уже переросло в настоящее глубокое чувство, способное победить любые чары.

Если магическая составляющая яда завязана на любви, а царевна никого пока всерьез не любит — то разбудить ее поцелуем, как задумано создателем отравы, никто и не сможет. И тогда спасет ее только Ратмирово зелье. А для этого поработать придется всему отряду.

Впрочем, кто знает — даже самую малую вероятность не стоит отбрасывать, не проверив экспериментально.

Много времени это не занимает — зайти, наклониться к девушке, поцеловать. Всмотреться в темноте, убедиться, что изменений нет. Печально вздохнуть, выйти.

В точно рассчитанное мгновение занавеска вновь колыхнулась. Тот, кто вышел оттуда, так же на цыпочках прокрался обратно к лестнице.

Чародей вычеркнул очередное имя в списке.

Что и требовалось доказать.

* * *

К утру “побочный эффект” и впрямь прошел, как не было. Царевна была неподвижна и бездыханна, как прежде.

Никто этим утром не заикался ни о завтраке, ни о тренировке. Не до того.

За столом, заваленным бумагами, положив голову на локти, сидя спал Ратмир. На бесчисленных исписанных листах теснились формулы и столбики цифр, ни о чем не говорящих непосвященному.

А вот под головой чародея, наполовину скрытый еще и его рукой, лежал одинокий листок, на котором убористым мелким почерком был выведен в столбик список недостающих ингредиентов.

Михайла аккуратно, стараясь не потревожить спящего, вытащил листок и поднял голову. Все братья уже столпились вокруг.

— Вслух читай, — потребовал Савелий.

Старшой отряда опустил глаза на листок в своих руках.

— Зуб гигантского горного дракона — одна штука. Сердце сфинкса — одна штука. Перо жар-птицы — одна штука. Корень мандрагоры — одна штука. Волос из хвоста золотого единорога — три штуки. Слеза русалки — пять капель.

Михайла поднял глаза. Что ж, цель ясна, осталось только распределить задания. И впрямь — ничего невозможного. Всего-то совершить несколько подвигов. А подвиги — привычная работа. Выбить зуб дракону, ощипать жар-птицу, накрутить хвост единорогу… было бы о чем говорить!

____________

На этом завершается первый том дилогии о царевнах Алевтине и Наине. Само собой, все развешанные по стенам ружья еще выстрелят, все принцы и нахалы найдутся, все царевны проснутся. Не забудьте подписаться на автора, чтобы не пропустить второй том!

Content

Наталья Филимонова
Царевна, спецназ и царский указ

Глава первая, в которой царевна отправляется на погибель

Глава вторая, в которой царевна оказывается не в своей тарелке (и не только тарелке)

Глава третья, в которой судьба царевны решается без ее ведома

Глава четвертая, в которой царевна сталкивается с тяготами и лишениями (не говоря уже о козе)

Глава пятая, в которой повествуется о благодарности царской семьи

Глава шестая, в которой королевич Елисей отправляется в дальний путь

Глава седьмая, в которой царевна принимает важное решение

Глава восьмая, в которой скачут кони и загадываются загадки

Глава девятая, в которой царевна смотрит страху в глаза и метко поражает цель

Глава десятая, в которой царевна на виду таится да без сна мается

Глава одиннадцатая, в которой царевна постигает ратную науку

Глава двенадцатая, в которой царевна узнает кое-что о богатырях

Глава тринадцатая, в которой правительница вспоминает былое

Глава четырнадцатая, в которой шныряют мыши и рассказываются сказки

Глава пятнадцатая, в которой в Тридевятое приходит зима

Глава шестнадцатая, в которой разбойники получают по заслугам

Глава семнадцатая, в которой царевна целуется в темноте

Глава восемнадцатая, в которой появляются колдунья и яблоко

Глава девятнадцатая, в которой королевич наконец находит царевну