Амброз Бирс

Монах и дочь палача

Паутина на пустом черепе

© Перевод. О. Постникова, 2022

© Перевод. А. Танасейчук, 2022

© Перевод стихов. Н. Сидемон-Эристави, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Монах и дочь палача

Предисловие[1]

Много лет назад – скорее всего, в 1890 году в Сан-Франциско – доктор Густав Адольф Данцигер принес мне некую рукопись. По его словам, это был его собственный перевод повести «блестящего», как он утверждал, немецкого писателя Рихарда Фосса из Гейдельберга. Поскольку доктор Данцигер в то время плохо знал английский язык, он попросил меня привести перевод в надлежащий для публикации вид. Представленный текст поразил меня открывающейся возможностью для расширения и усовершенствования сюжета, потому я и согласился на эту работу, но только с тем условием, что автор и переводчик предоставят мне свободу действий.

Предложение с моей стороны было явно опрометчивое, а потому полагал, что тем дело и окончится. Но через некоторое время д-р Данцигер меня уведомил, что автор (которого он знал лично) с этими условиями согласен. Результатом моей работы и стала эта книга, опубликованная F. J. Schulte & Company из Чикаго. К сожалению, издатели не преуспели и, насколько мне известно, книга в широкой продаже так и не появилась.

В оригинальном виде повесть я никогда не читал, немецкого языка не знаю, поэтому мне неизвестно, насколько вольно д-р Данцигер обошелся с текстом автора. Мне он говорил, что ничего от себя не добавил. Тем не менее, в своих книгах, на титульных листах, в перечне собственных произведений, объявляет себя автором «Монаха и дочери палача». Помимо моей воли, данное утверждение вызвало дискуссию, которая и потребовала от меня тех слов, что я привел выше. Г-н Данцигер прибег к уловке и заявил, что герр Рихард Фосс позаимствовал свой сюжет из другого сочинения, а издатель счел нужным уведомить читателя: «В основе данного повествования – старинная рукопись, изначально принадлежавшая францисканскому монастырю в Берхтесгадене, Бавария. Рукопись была получена от некоего крестьянина герром Рихардом Фоссом из Гейдельберга, а немецкоязычная версия является адаптацией упомянутого манускрипта». Мне всегда казалось, что по отношению к труду г-на Фосса, которым я искренне восхищаюсь, это и неравнозначно, и несправедливо. Не в последнюю очередь данный мотив и удовлетворение от самого факта переиздания повести дают мне возможность воздать должное тому, чье великолепное воображение и есть главный источник этой истории. Я сохранил имя доктора Данцигера на титульном листе книги, но полагаю, заслуга последнего в ее появлении невелика. По сравнению с той версией, что была передана им мне в руки, окончательный текст претерпел существенные изменения в сюжете, а объем ее увеличился.

Амброз Бирс,

Вашингтон, округ Колумбия

29 ноября 1906 года

I

В первый день мая, в год одна тысяча шестьсот восьмидесятый от рождения Господа нашего мы, монахи-францисканцы, Эгидий, Романус и Амброзий, были посланы отцом-настоятелем из города Пассау в монастырь Берхстесгатен, что близ Зальцбурга. Я, Амброзий, был самым молодым – всего двадцати одного года от роду.

Монастырь, куда мы направлялись, располагался, как мы знали, в дикой гористой местности, покрытой густыми лесами, населенными дикими зверями и злыми духами; и наши сердца преисполнились скорби: что-то нас ждет там… Но, поскольку обязанность любого христианина выполнять все повеления Церкви Христовой, мы не роптали и даже радовались, исполняя повеление нашего настоятеля.

Получив последние наставления и в последний раз вознеся молитву в храме нашей обители, мы затянули пояса, надели новые сандалии и отправились в путь, благословленные на прощание всей братией. Хотя путь наш был долгим и трудным, мы не утратили веры в Провидение, веры, которая дает силу молодости и опору старости. Вскоре боль расставания утихла, сердца наши наполнились радостью: впервые нам открылась дивная красота и величие той земли, что создал для нас, ничтожных, Всевышний. Воздух дивно сиял и струился, будто сотканный из нитей одеяния Девы Марии; солнце сияло, словно Золотое Сердце Спасителя, несущее свет и жизнь всему живому; а темно-голубое небо как бы венчало прекрасный и величественный храм, в котором каждая травинка, каждый цветок, каждое живое существо радовалось во славу Бога.

Мы миновали великое множество городов, деревень, хуторов, что лежали на нашем пути, встретили множество людей разного обличия и ремесла, и многообразие это восхитило и повергло в изумление нас, бедных монахов. Обилие храмов, встреченных нами в пути, привет и доброе расположение христиан простого звания, равно как искреннее и повсеместное желание бескорыстно услужить нам, странникам, наполняло сердца наши счастьем. Богатство и благополучие церквей на этих землях лучше любых слов говорило, что живут здесь добрые христиане. Ухоженные сады и строения монастырей и приходов являли свидетельство заботы и радения паствы и пастырей. Наши сердца сладостно сжимались, когда слух ловил вблизи или в отдалении перезвон колоколов. Наши души словно впитывали эту музыку – что-то неземное слышалось в ней: будто ангелы на небесах пели Осанну во имя Господа.

Везде, где лежал наш путь, мы благословляли встречных именем нашего святого покровителя. В ответ все они дарили искреннее дружелюбие и радость: женщины и дети подолгу шли рядом с нами, провожая, толпились вокруг, чтобы поцеловать наши руки и испросить благословения. Казалось даже, будто мы уже вовсе не ничтожные слуги Божьи, а властители всей этой прекрасной земли. И хотя гордыня не поселилась в наших душах, и взгляд наш оставался смиренным, мы с робостью всматривались в собственные сердца, боясь, как бы не нарушить заповеди нашего Ордена и не согрешить, возгордившись.

Что же касается меня, то я, смиренный брат Амброзий, со стыдом и смятением обнаружил, что душа моя смущена греховными мыслями. Мне казалось, что женщины с бóльшим удовольствием целуют мои руки, нежели руки моих товарищей, что, конечно же, было неверно, так как я вовсе не был более свят, чем они. Просто я был моложе и менее искушен в борьбе с дьявольскими соблазнами. Когда я вдруг ощутил женские чары и увидел, как девушки задерживают взгляды на моем лице, я устрашился: где найти силы, чтобы противостоять искушению? И начал понимать с ужасом и содроганием, что молитва, пост и вериги – одни, сами по себе, никого не сделают святыми, человеку нужно быть от рождения столь чистым душой и мыслями, чтобы соблазны были неведомы ему.

На ночь мы останавливались в каком-либо монастыре, где нас неизменно ждал радушный прием. Обильная еда и напитки всегда были на нашем столе. Когда мы приступали к трапезе, вокруг нас толпились монахи, выспрашивая новости о мире, в котором мы, благодаря нашему благословенному путешествию, увидели и узнали так много. Слыша же о цели нашего путешествия, нас обычно жалели за то, что мы обречены жить в горной глуши. Нам рассказывали о ледниках, об увенчанных снегом вершинах огромных скал, ревущих водопадах и сумрачных лесах, а еще, обязательно, говорили об озере, столь страшном и загадочном, что нет подобного ему во всем мире. «О, Господи, укрепи силы наши!» – молились мы.

На пятый день путешествия, невдалеке от города Зальцбурга, нам явилось странное и загадочное видение. На горизонте, прямо перед нами, возникла гряда тяжелых облаков со многими серыми вкраплениями и пятнами более темного оттенка, а между ними и голубым небом лежала полоса совершенно белого цвета. Это зрелище глубоко встревожило нас и озадачило. Облака были неподвижны. Мы наблюдали часами, но ничто не менялось в этой картине. Позже, уже к вечеру, на закате, солнце озарило их. Облака чудно` сияли и переливались, а временами, казалось, вспыхивали огнем!

Трудно выразить наше удивление, когда мы обнаружили, что заблуждались: это были вовсе не облака, а нагромождение скал. Это о них мы столько слышали в пути. А то, что мы принимали за белый небесный свод, оказалось снегом, что покрывал горные вершины.

II

Когда мы подошли ко входу в ущелье, что вело в глубь горной страны, смятение охватило нас: казалось, что это врата Ада. Позади осталась прекрасная земля, теперь мы готовились покинуть ее навсегда. Перед нами громоздились горы, теснины и сумрачные леса. Они угнетали взор и таили опасности. Укрепив сердца наши молитвой и шепча проклятья врагу рода человеческого, мы приготовились вынести все, что бы нам ни было суждено, и двинулись навстречу неведомому.

С великой осторожностью мы продвигались вперед. Вскоре путь нам преградили гигантские деревья. Их тяжелые кроны почти скрывали свет небес, сумрак сгустился, и холод пронизал нас. Звуки наших шагов и голосов, когда у нас хватало смелости произнести хотя бы слово, возвращались к нам, отраженные скалами, теснившими тропу, по которой мы двигались. Но отзвуки эти были столь отчетливы, многократны и многоголосы, так причудливо искажены, что мы с трудом верили, будто это наши голоса и шаги, и что нас не сопровождают орды невидимых существ, которые специально насмехаются над нами и устрашают нас.

Огромные мрачные птицы срывались со своих гнезд, кружили над вершинами скал и зловеще глядели на нас, бредущих внизу; грифы и вороны кричали такими дикими, злыми голосами, что кровь стыла в жилах. Мы молились, но молитвы и гимны, которые мы пели, не могли успокоить наши души; казалось, они только призывали новых птиц, и те эхом своих голосов еще сильнее устрашали и вносили смятение в наши сердца. Поразительно было видеть огромные деревья, вырванные с корнем и громоздившиеся на склонах холмов; сама мысль о могуществе стихий, совершивших это, приводила нас в содрогание. Временами тропа, по которой мы шли, жалась к самому краю обрыва. За ним, устрашая взор, зияла мрачная пропасть. Началась буря. Никогда не доводилось нам испытать ничего подобного: беспрестанно сверкавшие молнии почти ослепляли нас, а гром гремел с такой силой, что тысячекратно превосходил раскаты, слышанные доныне. Ужас окончательно подчинил наш разум, и каждую минуту мы со страхом ожидали, что сам дьявол обрушится на нас со скалы или свирепый горный медведь преградит нам путь. Но одни лишь олени да лисы изредка пересекали тропу. Страхи наши стали постепенно слабеть, и мы убедились, что святой Франциск – наш благословенный покровитель – не менее могущественен здесь, в горах, нежели в той прекрасной стране, которую мы покинули.

Долго мы шли и вот, наконец, достигли берега стремительного потока, чьи серебристые струи воистину радовали взор. В хрустально-чистой глубине мы разглядели благородных форелей, величиной ничуть не уступавших карпам в нашем монастырском пруду в Пассау. Даже в этих диких местах небеса не оставили своей заботой уставших путников!

У подножия величественных скал, покрытых лишайниками, раскинулся луг, на котором росли прекрасные небесно-синие и золотисто-желтые цветы. Названий их мы не знали, но брат Эгидий, столь же благочестивый, сколь и ученый, узнал их по своему гербарию и назвал нам. То были очень редкие цветы, встречавшиеся только в этой местности. Нас восхитил вид бриллиантовых жуков и бабочек, во множестве летавших над лугом. Мы собрали букеты и, счастливые, гонялись за чудесными насекомыми, совершенно забыв недавние страхи, медведей и злых духов.

Мы шли уже много часов, но не встретили ни человеческого жилища, ни чего-нибудь, напоминающего о людях, живущих здесь. Все глубже и глубже мы проникали в горную страну, все труднее давался нам путь через леса и ущелья. Вернулись и прежние страхи, но они уже не поражали наши души с той силой, как прежде, ибо теперь мы знали, что Бог хранит нас. Вновь река преградила нам путь, но к нашей радости мы обнаружили, что через нее перекинут грубый, однако прочный мост. Мы уже собирались ступить на него, когда я поднял глаза и на другом берегу увидел зрелище, заставившее похолодеть кровь в моих жилах. За рекой раскинулся луг, поросший дивными цветами, а посреди луга стояла виселица, и мертвец раскачивался в петле! Лицо его было обращено к нам (я легко мог различить мельчайшие его черты), и хотя оно уже почернело и начало разлагаться, без труда можно было определить, что смерть наступила недавно.

Я уже собирался привлечь внимание моих спутников к этому прискорбному зрелищу, когда произошло еще нечто: на лугу появилась юная девушка с длинными, золотистого цвета волосами, голову ее украшал венок.

Она была одета в ярко-красное платье, и ее неожиданное появление, как мне показалось, осветило всю сцену, будто сполох огня. Ничто в ее поведении не свидетельствовало о страхе перед виселицей и мертвецом; напротив, она двигалась прямо к виселице, легко переступая босыми ногами, что-то напевая громко, приятным голосом. Девушка размахивала руками, отгоняя стервятников, круживших над этим местом. Недовольные, они хрипло кричали, били крыльями и щелкали хищными клювами. При ее приближении птицы тяжело поднялись в воздух, и лишь один гриф не тронулся с места: он сидел на перекладине виселицы и смотрел угрожающе и с вызовом. Девушка подбежала вплотную к месту, где сидела отвратительная птица, и принялась прыгать и кричать. Тогда гриф расправил свои широкие крылья и нехотя взлетел. Она остановилась, спокойно и задумчиво разглядывая тело несчастного, мерно раскачивающееся под перекладиной.

Пение девушки привлекло внимание моих спутников. Все мы остановились, глядя на прекрасное дитя, не в силах произнести ни слова – настолько поразительный контраст являло собой это небесное создание и его окружение.

Я стоял неподвижно, безмолвно наблюдая эту удивительную картину, и чувствовал, как холод сжимает мое сердце. На мгновение мне в голову пришла сумасшедшая мысль, что здесь и я буду погребен, что стою сейчас на месте своей могилы. Удивительно, но это ощущение пронзило меня в тот самый момент, когда тень от виселицы накрыла движущуюся девичью фигуру. Конечно, это было совпадение, странное совпадение, одно из тех, что мешают сон с явью и реальность с глупейшими предрассудками. Действительно, ведь только безумцу могла прийти в голову мысль, что добрый христианин и искренний последователь святого Франциска Ассизского может закончить свои дни на виселице.

– Давайте преклоним колени, – сказал я своим товарищам, – и помолимся за душу умершего.

Мы поспешили к скорбному месту и молились горячо, не поднимая глаз. Я был особенно усерден в своей молитве, поскольку сердце мое исполнилось сострадания к несчастному, что качался на виселице. Я припомнил слова Господа нашего, сказанные по этому поводу, припомнил и то, что Он простил разбойника, распятого на кресте рядом с Ним. Кто знает, может быть, никто не сказал доброго слова и не даровал этому грешнику прощения перед смертью?

При нашем приближении девушка отбежала в сторону и остановилась, глядя на нас в нерешительности. Однако внезапно, в самый разгар нашей молитвы, я услышал ее звонкий голос: он дрожал от напряжения, словно ужас переполнял ее. Она закричала: «Гриф! Гриф!..» Я посмотрел вверх и увидел огромного, серого цвета стервятника, который кругами плавно скользил вниз. В нем не было ничего, что могло бы напугать ее, и приближение птицы не несло в себе никакой угрозы ни нам, ни нашим молитвам. Но девичий голос прервал нас, и братья, негодуя, принялись бранить ее.

– Остановитесь, – прервал я их, – быть может, это ее родственник. Подумайте об этом, братья мои. Эта чудовищная птица прилетела, чтобы терзать плоть тела его и клевать его глаза. Что же странного в том, что она закричала?

– Тогда, Амброзий, ступай к ней, – произнес один из братьев, – и скажи, чтобы она помолчала, пока мы будем молиться за упокой души этого грешника.

Я пошел по цветущему лугу к тому месту, где стояло дитя, устремив взгляд своих глаз на стервятника, который, сужая круги, приближался к виселице. Безмолвно, выпрямившись, девушка смотрела, как я приближаюсь, и когда я увидел ее глаза – большие и темные, – я заметил, что в них мелькнул страх, словно она боялась, что я причиню ей какое-то зло. Странным было то, что, когда я подошел совсем близко, она не сделала ни шага мне навстречу и не поцеловала мне руку, как это обычно делали женщины и дети.

– Кто ты? – спросил я ее. – И что ты делаешь совершенно одна в этом скорбном месте?

Она ничего не ответила мне, не подала никакого знака, не сделала никакого движения, и потому я повторил свой вопрос:

– Скажи мне, дитя, что ты здесь делаешь?

– Отгоняю стервятников, – отвечала она, и голос ее был мягким, мелодичным и необычайно приятным.

– Этот несчастный – твой родственник? – снова спросил я.

Она отрицательно покачала головой.

– Но ты знала его и теперь скорбишь о его печальной участи?

Она хранила молчание, и мне вновь пришлось спросить ее:

– Как его звали и что привело его к смерти? Какое преступление он совершил?

– Его звали Натаниэль Олфингер. Он убил человека из-за женщины, – произнесла девушка.

Причем, сказала она это с такой обыденной интонацией в голосе, что можно было подумать, будто и убийство, и повешение настолько обычны в ее жизни, что и не стоит обращать на них внимания. Это поразило меня, и я вопросительно поглядел на нее, но взгляд ее оставался все так же мягок и безучастен.

– А знала ли ты этого Натаниэля Олфингера, дитя мое? – спросил я.

– Нет, – ответила она.

– Но теперь ты пришла сюда, чтобы уберечь его грешное тело от стервятников?

– Да.

– Но почему же ты делаешь это?

– Но я всегда занимаюсь этим…

– Что?

– Всегда, когда здесь повешенный, прихожу и отгоняю птиц – пусть себе ищут другую добычу. Ой! Смотрите… еще один стервятник!

Она закричала, и голос ее был пронзительным и диким, а затем подняла руки над головой, замахала ими и побежала по лугу. Мне показалось, что она сумасшедшая. Птица улетела, и девушка вернулась ко мне. Свои загорелые руки она прижимала к груди и казалась такой умиротворенной, но дыхание ее было прерывисто, словно она очень устала.

Мягко, насколько это было в моих силах, я спросил ее:

– Как зовут тебя, дитя мое?

– Бенедикта.

– Кто твои родители?

– Моя мать умерла.

– А отец… – спросил я. – У тебя есть отец? Где он?

Ответом мне было ее молчание. Я попытался разговорить ее, чтобы она сказала, где ее жилище (я хотел отвести бедное дитя домой и попенять ее отцу, чтобы он лучше смотрел за своей несчастной дочерью и не разрешал бродить ей на этом страшном месте).

– Так где же ты живешь, Бенедикта? Прошу тебя – скажи мне!

– Здесь…

– Как?! Здесь?! Ах, дитя мое, здесь же только одна виселица!

Девушка рукой указала на сосны. Проследив направление ее жеста, среди деревьев я увидел убогую хижину, которая своим видом более походила на обиталище зверя, нежели человека. Итак, я узнал больше, чем она могла или хотела сказать мне – чья же она дочь.

Когда я вернулся к своим товарищам, они спросили меня, кто эта девушка, и я ответил:

– Дочь палача.

III

Препоручив душу мертвеца попечению Святой Богородицы и Святых Апостолов, мы оставили это проклятое место, но я, уходя, оглянулся на прекрасную дочь палача. Она стояла там, где я оставил ее, и смотрела нам вслед. Чистый девичий лоб был все так же украшен венком, и цветы оттеняли ее чудесную красоту. Большие темные глаза сияли, как звезды в безлунную зимнюю ночь.

Мои товарищи, для которых дочь палача, конечно же, была вне христианского мира, попеняли мне за то внимание, что я проявил к ней. И я с печалью подумал: «Бедное, прекрасное и несчастное дитя! Тебя гонят и презирают за то, в чем нет твоей вины… Да и разве можно винить ребенка за ремесло ее родителя? И разве не истинно христианская добродетель подвигла это невинное существо отгонять мерзких стервятников от тела человека, которого при жизни она даже не знала, и столь грешного, что суд признал невозможным дальнейшее его земное бытие?» Во всяком случае поступок ее показался мне куда как благочестивей деяний иных христиан, подающих милостыню на паперти нищим. Мысли эти переполняли меня, и я не мог не поделиться ими со своими спутниками. Но, к моему удивлению и великой печали, ни один из них не поддержал меня, а напротив, обозвали глупцом и мечтателем, дерзнувшим отрицать извечный порядок вещей. Каждый, говорили они, должен избегать людей того круга, которому принадлежит палач и его семья, а тех, кто правила этого не признает и общается с ними, также следует считать нечистыми. Я, однако, не согласился с ними и принялся упорно доказывать свою правоту. «Как можно презирать этих людей и относиться к ним как к преступникам, – сказал я своим спутникам, – когда они сами есть часть судебной машины, которая карает настоящих преступников? Они допущены в храм Божий, и пусть место там отведено им самое незавидное, но это не освобождает нас от обязанности молиться за них и молить Всевышнего о прощении их заблудших душ». Так сказал я, но братья еще сильнее прогневались и громко принялись бранить меня, да так дружно и страстно, что я почувствовал себя виноватым, хотя и не понимал, в чем же моя вина. Я не стал им возражать, но в душе своей вознес молитву к Богу и молил Небеса быть милосерднее ко всем нам, чем мы бываем друг к другу. И вновь мысли мои вернулись к несчастному дитя, и душа моя возрадовалась, поскольку имя ее было – Бенедикта. «Быть может, – подумал я, – имя это даровано ей родителями в честь святого Бенедикта… А по сравнению с ним кто может быть благочестивее?..»

Но здесь я должен прерваться, чтобы рассказать о той удивительной стране, в которую мы теперь вступили. Если бы мы не знали наверняка, что вся земля наша без остатка есть творение Божье, то, наверное, мы не смогли бы избавиться от искушения назвать эту дикую местность творением князя Тьмы.

Мы шли по узкой, извилистой тропе. Глубоко внизу под нами неистово ревела и пенилась река, ударяя в подножия утесов, чьи вершины, казалось, подпирали само небо. Слева от нас громоздился мрачный еловый лес, один вид которого приводил нас в содрогание, а напротив высилась огромная гора. Черная и зловещая, вся она была испещрена белыми, разной величины и формы, пятнами. Долго мы не могли понять, что это за пятна, пока, приблизившись, не узнали, – это был снег. Снег покрывал склоны этой громадины. Снег! В середине благословенного месяца мая! Поистине удивительно могущество твое, о Господи!

Тропа поднималась все выше и выше. Мы приближались к цели нашего путешествия. И вот наконец увидели то место, куда так стремились. У подножия огромной вершины, чей вид поверг нас в изумление и трепет, мы разглядели замок и храм, и сердца наши наполнились радостью. По склону горы были рассыпаны дома и хижины, а в центре, как пастух, окруженный стадом, возвышался монастырь – наша новая обитель. Церковь и монастырь были сложены из грубого, темного камня, но в рисунке их линий легко читались благородство и изящество.

Да не оставит нас Господь своей заботой!

IV

Вот уже несколько недель я здесь, в этой дикой местности, но Всевышний не оставил меня своим призрением: я здоров и защищен прочными стенами обители – твердыни Веры, последнем убежище для тех, кто спасается от соблазнов врага рода человеческого, тихом пристанище всех, обремененных скорбью. Конечно, сказанное – не обо мне. Я молод и, хотя в душе моей покой, так мало знаю о мире и мирской жизни, что порой моя добродетель не кажется мне несокрушимой, и я подвержен соблазну греха. Окидывая мысленным взором свой жизненный путь, я представляю его тоненьким ручейком, который несет свои спокойные воды вдоль мирных полей и цветущих лугов, зная при этом наверняка, что впереди его ждут и бури, и ненастья, и будет их еще много, пока он вольет свои воды в безбрежное море.

Но не горе и не отчаянье заставили меня отказаться от мирской суеты и привели в лоно церкви, но искреннее желание служить Всевышнему. Единственное желание мое – принадлежать Богу, повиноваться святой Церкви и, будучи слугой Божьим, нести благодать всем людям, которых я так глубоко и искренне люблю. Нет ничего удивительного и странного в том, что я оказался под рукой церкви. Церковь заменила мне родителей, которые умерли, когда я был еще ребенком, она кормила, одевала и холила меня, как родное дитя. И я воспринял предназначение свое с великой радостью, – что может быть прекраснее служения Богу! Постоянно я думал и мечтал об этом и старался подготовить душу к высшему и священному предназначению. Знаю, что никогда не буду до конца достоин я такого великого счастья, но надеюсь исполнять долг свой с рвением и быть искренним и достойным слугой Божьим и человечьим. Я часто молил небеса даровать мне жестокое испытание соблазном, чтобы я мог преодолеть сатанинское пламя и очистить разум свой и душу. Так я размышлял, распаляя свой дух, пока Господь не смилостивился надо мной и не даровал успокоения, погрузив меня в сон.

V

Наш настоятель отец Андрей был мягким и благочестивым человеком. Братство наше жило в мире и согласии. Никто не ленился, не было среди нас чрезмерно болтливых или, напротив, высокомерных. Во всем царила умеренность, – ничего лишнего не было и на столах во время трапезы, хотя богатства обители были огромны: холмы и долины, реки и леса, луга и пашни – все, чем богата эта страна, – все принадлежало монастырю.

Самым примечательным из его владений были соляные копи. Мне говорили, что горы здесь полны соли, и в этом видел я великую мудрость Божью. В поисках этого минерала человек проникает в глубины земли, пробивая шахты и туннели, и выносит горький камень на свет солнца. Много раз я видел красные, бурые и желтые кристаллы эти. Копи дают работу местным поселянам и их детям, есть там и несколько пришлых чужаков, а надзирает над всеми работами управляющий, которого все зовут Соляной мастер. Это человек сурового нрава, чувствуется в нем большая сила, но отец-настоятель и вся братия говорит о нем мало хорошего, не потому, что он плохой христианин, а потому, что дела его не всегда добродетельны. У Мастера есть сын. Зовут его Рохус – молодой человек приятной наружности, но дикого и необузданного нрава.

VI

Местные жители – гордый и упрямый народ. Мне рассказывали, что в старых хрониках о них говорили как о потомках древних римлян. (Именно они пробили первые шахты в горах, чтобы добывать соль, некоторые из них действуют и по настоящий день.) Те самые потомки римлян – их предки, были, наверное, еще упрямее, чем нынешние жители страны, потому что исповедовали идолопоклонство в то время, как все соседние народы признали крест и веру Христову. Однако теперь они склонили свои гордые головы пред святым распятием, смягчили свои сердца и приняли истинную веру.

Внешне с тех давних пор они не изменились, но внутренне стали другими – смиренными и послушными Богу. Нигде больше селяне и горожане не целовали мне руку с таким пылом, как здесь, хотя я не был священником, но простым монахом, – и в этом вижу я победительную силу истинной веры.

От природы здешние жители наделены недюжинной физической силой, они красивы и стройны, особенно молодежь, но и старшее поколение сохраняет величественную осанку до глубокой старости, и всем им присуща поистине королевская гордость. Местные женщины прелестны. Обычно у них золотистого цвета волосы, которые они заплетают в косы и укладывают в красивые прически. Очень любят они и украшения из драгоценных камней – рубинов и агатов, которыми пользуются с большим вкусом. Надо признать, многим они к лицу и замечательно гармонируют с карими глазами, типичными для этого народа. Мне говорили, что среди мужчин горной страны распространен обычай добиваться благосклонности девушки в поединке. Ах! Какие только страсти не бушуют в груди человека! Но, поскольку достоверно мне об этом ничего не известно, а сам я никогда не испытывал и не испытаю подобных греховных порывов, едва ли я могу судить и осуждать других.

VII

Я вновь увидел прекрасную дочь палача. Это случилось, когда колокола сзывали верующих к мессе. Я увидел ее напротив монастырского храма.

В тот день я был рассеян и мысли мои были печальны. Утро я провел у постели больного и потому, увидев в толпе свежее лицо ее, я обрадовался и хотел подойти, чтобы благословить ее, но глаза ее были опущены долу; она не заметила меня. Вся площадь перед храмом была заполнена людьми. Мужчины и юноши с одной стороны – их высокие шляпы колыхались над толпой, с другой – почтенные матери семейств и незамужние девушки, – там и сям сияло золото и драгоценные камни их украшений. Народу на площади было так много, что буквально негде было и яблоку упасть, но, когда бедное дитя приблизилось, все расступились, перешептываясь и глядя на нее, кто с презрением, кто со страхом, словно на прокаженную.

Сострадание переполнило мое сердце, я последовал за нею и, догнав, произнес:

– Господь благословляет тебя, Бенедикта.

Она отшатнулась, словно испугавшись, потом взглянула и узнала меня, но ничего не сказала, только румянец окрасил ее щеки, и она опустила голову.

– Ты боишься заговорить со мной? – спросил я ее.

Она молчала.

– Будь благочестива, молись усердно, не бойся никого, и душа твоя будет спасена, – произнес я.

– Спасибо, мой господин.

– Я не господин, Бенедикта, – ответил я, – а всего лишь ничтожный слуга Божий. Только Бог – милостивый Господин наш и любящий Отец всем нам, как бы низко иные не пали. Молись Ему, когда тяжко у тебя на сердце, и Он не оставит тебя.

Пока я говорил, она смотрела на меня, повернув голову так, как смотрит провинившееся дитя на свою мать, поучающую его. Сердце мое преисполнилось состраданием. Мы шли, ничего не замечая кругом, приближаясь к церкви. Ворота ее распахнулись, и я ввел ее (О, Господи, прости мне мое прегрешение!) – дочь палача – во храм – прежде всех иных прихожан.

VIII

Отец-настоятель послал за мной и, когда я пришел, стал упрекать меня. Он сказал, что мое поведение вызвало великое неудовольствие среди братии и мирян.

– Вижу я в том руку врага человеческого, – произнес он, – иначе, зачем ты ввел во храм дочь палача прежде всех?

Что я мог сказать на это, кроме того, что я посочувствовал бедной девушке, и то, что я совершил, совершил только из жалости?

– Почему ты пожалел ее? – спросил меня настоятель.

– Потому, что все люди презирают ее, – ответил я, – словно она совершила смертный грех, но она невинна. Ведь нет на ней той вины, что отец ее – палач. Да и – увы! – кто-то должен быть палачом.

О, святой Франциск, и зачем я только сказал это? Как только не бранил меня отец-настоятель за дерзкие слова мои!

– Раскаялся ли ты теперь? – завершил он вопросом свою речь.

Но как я мог раскаяться в сострадании – ведь сострадание мое было угодно Богу?

Обнаружив, что я упорствую, настоятель очень опечалился. Долго говорил он о кознях дьявола и в конце концов отпустил меня, наложив тяжкую епитимью. Я принял наказание смиренно и не ропща, и теперь заточен в свою келью, где провожу время в молитве и посте. Но не заточение терзает меня, а мысль о несчастной, одинокой и презираемой деве.

Так, погруженный в свои мысли, я стоял подле зарешеченного окна своей кельи, глядя на горные вершины, загадочно чернеющие на фоне вечернего неба. Было тепло, и я распахнул створки окна. В комнату ворвался свежий воздух, а с ним и звуки потока, ревущего где-то далеко внизу, который пел свою вечную песню – мягко ободряя и утешая меня.

Не помню, упоминал я прежде или нет, что монастырь наш воздвигнут на скале, нависшей высоко над рекой. Прямо напротив окон наших келий громоздились вершины величественных утесов, достичь которых можно только с риском для жизни. Поэтому нетрудно вообразить мое удивление, когда внезапно я увидел фигуру человека, что карабкался по склону одного из них. Вот он добрался до вершины, подтянулся на руках и выпрямился, застыв на самом краю. В наступивших сумерках я не мог с точностью разглядеть, кто или что это. Мне даже почудилось, что один из демонов ада пришел искушать меня, и я осенил себя крестом и сотворил молитву. В этот момент фигура взмахнула рукой и что-то белое влетело в окно, ударило мне в голову и упало на пол кельи. Я наклонился и поднял предмет. Это был венок из цветов – прежде таких я никогда не видел. Белые, как снег, мягкие, как бархат, они были лишены листьев и совсем не пахли. Я подошел поближе к окну, чтобы получше разглядеть чудесные цветы… Взгляд мой вновь обратился к фигуре на вершине холма, и я услышал нежный звонкий голос, прокричавший мне:

– Это я, Бенедикта!.. Спасибо тебе!..

О, Господи! Это была она… Невинная дева!.. Она захотела отблагодарить и утешить меня в одиночестве и скорби – и ее не устрашили ни крутые склоны, ни одиночество. Значит, она знала о том, что я наказан из-за нее. Она даже знала келью, где я нахожусь.

Я видел, как она наклонилась вниз, разглядывая страшный обрыв, над которым стояла. Помедлив мгновение, она махнула мне рукой и… исчезла. Помимо воли я вскрикнул – неужели она упала? Я сжал руками железные прутья оконной решетки и рванул их на себя, но та не двинулась с места. В отчаянье я бросился на пол, стеная и плача, и умолял всех святых защитить и спасти несчастное дитя. Я преклонил колени и молился истово, когда услышал ее голос – Бенедикта подавала мне знак, что спуск закончился благополучно.

Она крикнула. Я никогда больше не слышал ничего подобного – так могла кричать только Бенедикта, – только в этом крике было так много искренней радости жизни и задорного веселья. Таким звонким мог быть только ее голос – только он, неискаженный эхом, мог долететь сквозь теснины до окна моего узилища. Звук ее голоса так глубоко тронул мою душу, что я не выдержал и разрыдался, и слезы окропили венок из прекрасных диких цветов и мои руки, сжимавшие его.

IX

Будучи монахом-францисканцем, я не мог оставить у себя драгоценный дар, что преподнесла мне Бенедикта. Я возложил ее цветы у ног святого Франциска, изображенного на фреске на одной из стен монастырского храма.

Я узнал название тех цветов: из-за их оттенка и потому, что они прекраснее всех иных, их называют эдельвейсами – «благородно-белыми». Они очень редки в этой горной стране и встречаются только очень высоко в горах, чаще всего на недоступных вершинах, по краям страшных пропастей в сотни метров глубиной – там, где любой неверный шаг отважившегося собирать их может стать последним.

Эти прекрасные цветы – настоящая дьявольская напасть горной страны: много страшных смертей на их счету. Здешняя братия рассказывала мне, что не бывает года, когда бы не погиб какой-нибудь пастух или охотник, или просто дерзкий юноша, соблазнившись редкой красотой этих цветов и пытаясь собрать букет для своей любимой.

Господи! Будь милостив к ним и упокой их души!

X

Я, должно быть, побледнел, когда во время ужина один из братьев сказал, что на стене храма, рядом с изображением святого Франциска, он обнаружил венок из эдельвейсов такой редкостной красоты, что сорваны они были не иначе, как на склоне огромного утеса, что нависает на высоте тысячи футов над Мертвым озером – все знают, что только там растут такие цветы. Надо сказать, в трапезной часто возникали разговоры о Мертвом озере, и монахи часто рассказывали о нем страшные истории: о том, насколько сумрачны и глубоки его воды, и о том, сколь уродливые существа населяют берега и глубины его.

Посему эдельвейсы Бенедикты вызвали среди монахов много толков и пересудов – всем им было хорошо известно, что лишь самые отчаянные из охотников отваживаются посещать берега таинственного озера. О, Бенедикта – нежное дитя, превзошедшее храбростью многих! Она блуждала там совершенно одна, в страшной дикой местности, она преодолела чудовищную отвесную стену, чтобы добраться до того места, где растут цветы, которые она собрала в благодарность мне. Я ни минуты не сомневался, что это сам Господь Бог хранил ее от опасностей для того, чтобы я, ничтожный слуга Его, смог углядеть в том верный знак, что я должен трудиться не щадя живота своего и спасти ее грешную душу для вечного блаженства.

Стало известно мне и иное: в этой стране прекрасные цветы еще и знак глубокой и искренней любви – юноши дарят их своим избранницам, а девушки украшают ими шляпы своих возлюбленных. И мне стало ясно, что, даря цветы мне, скромному служителю Божьему, Бенедикта, может быть, сама о том не догадываясь, дарила их Церкви, движимая любовью к Богу.

Постепенно я привыкал к этой горной стране. Дни проходили за днями, и я уже без труда находил тропинки в лесах, темных ущельях и на склонах гор, когда бродил по окрестностям.

Меня часто посылали в дома крестьян, хижины охотников и пастухов, и я нес – кому лекарство от недуга, а кому и последнее утешение для души. Отец-настоятель говорил мне, что видит большой смысл и пользу в том, что я делаю, к тому же я был самым молодым и сильным из монахов и мне было легче, чем другим братьям, добираться в самые отдаленные уголки страны. Здесь, в этой горной местности, нередко случалось, что охотник или пастух срывался со скалы, и находили его не сразу – днями позже, едва живого. Медицина была бессильна, тут я и приходил на помощь: если нельзя врачевать тело, то надо подготовить душу и проводить ее в последний путь.

Это высокая честь, и если я ее достоин, то пусть Всевышний очистит мое сердце и оградит душу от всех земных страстей и соблазнов.

XI

Монастырь отмечал большой церковный праздник, и я хочу рассказать о событиях, которым был свидетелем.

За много дней до праздника начались приготовления. Все братья очень старались, и всем нашлось дело. Одни украшали храм сосновыми и еловыми ветвями. Другие собирали цветы. Особенно замечательны были альпийские розы – стояла середина лета, и по склонам гор они цвели в изобилии. Из них вили гирлянды, которыми украшались здания монастыря. За всеми приготовлениями неустанно наблюдал сам отец-настоятель.

Утром праздничного дня был крестный ход. К вящей славе Святой Церкви это было прекрасное и грандиозное зрелище. Отец-настоятель важно выступал впереди, а над ним колыхались пурпурные шелка балдахина. Рядом с ним шли и другие отцы церкви, а он сжимал в руке святое распятие. Я и вся братия двигалась следом, неся зажженные свечи и распевая псалмы. А за нами и миряне, огромной толпой, одетые в свои лучшие одежды.

Однако наиболее живописную часть процессии составляли горцы и рабочие соляных копей. Во главе их, на прекрасной лошади, в роскошных одеяниях двигался сам Соляной мастер. Он выглядел величественно: с саблей на боку, в шляпе, украшенной перьями, над высоким благородным лбом. Следом за ним, тоже верхом, двигался Рохус – его сын. Когда мы остановились у входа в монастырь, я попытался повнимательнее рассмотреть юношу, и тот показался мне пустым и самовлюбленным человеком. Даже здесь он вел себя легкомысленно: сбив шляпу набекрень, с вожделением разглядывал девушек и женщин. На нас, монахов, он глядел презрительно. Боюсь, он не был добрым христианином, но более красивого существа мужского пола я никогда не встречал: высокий и стройный, как молодая ель, с золотистого цвета локонами и светло-карими глазами.

Управляющий соляными копями был очень важным лицом в этом краю. Властью он обладал не меньшей, нежели наш настоятель. По закону он назначался самим герцогом и к тому же обладал всей полнотой судебной власти. Он мог даже осудить человека на смерть, если тот обвинялся в убийстве или в другом не менее тяжком преступлении. Но, к слову сказать, Всевышний поступил справедливо, наделив огромной властью именно этого человека, – он сочетал в себе твердость с мудростью и рассудительностью.

Миновав деревню, процессия спустилась в долину, а оттуда к соляным копям. У входа в главную шахту все остановились. Здесь был сооружен алтарь, и наш отец-настоятель начал службу. Все преклонили колени. Оглянувшись, я увидел, что и управляющий, и его сын также опустились на колени, обнажили и склонили головы, но сделали это с таким очевидным неудовольствием, что сердце мое преисполнилось печалью.

После мессы процессия двинулась дальше – к огромной скале, которая стояла даже выше той горы, где располагался монастырь, и оттуда открывался великолепный вид этого горного края. Достигнув вершины, наш настоятель вознес распятие, чтобы разрушить власть дьявольских чар, окутавших эти вершины. Затем он сотворил молитву и провозгласил анафему нечистой силе, кишащей в долине. И следом зазвонили колокола во славу Господа нашего. И это было так возвышенно и прекрасно, словно ангельские голоса достигли наших диких мест.

Я снова оглянулся, пытаясь разглядеть в толпе прекрасную дочь палача, но тщетно. Я не знал – радоваться мне, что ее нет здесь и что ее не коснется презрение этих людей – или печалиться, лишенному ее небесной красоты, питающей меня духовной силой.

После торжественного богослужения наступил черед застолья. На лугу под деревьями были накрыты столы, за которыми теперь расселись миряне и лица духовного звания. Почетные места были отведены отцу-настоятелю и управляющему соляными копями. Для меня все это было внове, и я с интересом наблюдал за происходящим. Невдалеке был сооружен большой очаг и разведен огонь. Было очень интересно наблюдать, как слуги нанизывают огромные куски мяса на вертела и обжаривают их, поворачивая над пылающими угольями до тех пор, пока те не покроются коричневой корочкой, а затем несут пирующим. В огромных чанах варили душистый отвар из трав. К пиршеству было выпечено много пшеничного хлеба, и теперь он горами лежал в огромных плетеных корзинах. Что касается горячительных напитков, то и в них не было недостатка. И наш отец-настоятель, и управляющий копями – каждый – приказали выставить по огромной бочке пива. Оба этих, чудовищного размера, сосуда, теперь стояли в тени древнего дуба, водруженные на внушительные деревянные помосты. Вокруг них суетилась, разливая напиток, наша младшая братия, под водительством почетного брата-келаря и слуги господина Мастера. Слава святому Франциску! Не кривя душой, я могу сказать, что наш сосуд был значительно больше стоявшего по соседству.

Отдельные столы были накрыты для отца-настоятеля и иерархов церкви, для управляющего соляными копями и светской знати. Кресла этих мужей стояли во главе столов на прекрасных коврах, а над их головами, чтобы защитить от солнца, был натянут шелковый полог. Не только мужчины сидели здесь, было много прекрасных знатных дам и их дочерей, которые приехали со своими мужьями из дальних и окрестных замков принять участие в празднестве. Я прислуживал за столом: подносил блюда, наполнял бокалы и могу заверить, что аппетит у гостей был отменный, особенно по вкусу всем пришлось пиво – золотисто-коричневый, горький, терпкий напиток. Видел я и сына управляющего, восседавшего там же, и его похотливые, сальные взгляды, что бросал он на женщин, и это сильно смущало меня – ведь не мог же он жениться на каждой, особенно на тех, что были уже замужем.

Звучала на нашем празднике и музыка. Музыканты были местные, из окрестных деревень. И хотя они не были профессионалами, играли они, на мой вкус, замечательно, выводя на своих флейтах и скрипках замысловатые мелодии – такие задорные, что ноги сами пускались в пляс. Впрочем, Господь не дал мне музыкального слуха, и для искушенного уха, может быть, их музыка и не показалась бы хорошей, но мне их игра нравилась.

Если бы наш святой покровитель видел этот праздник, устроенный в его честь, думаю, зрелище его порадовало бы – так много людей ели и пили в его славу. И как ели! Но огромное количество пищи, которое они поглощали, не шло в сравнение с тем, что было выпито. На мой взгляд каждый из пирующих должен был осушить, по меньшей мере, баррель жидкости. Но не все пили – женщинам и молодым дамам, в особенности, пиво, похоже, внушало отвращение: много раз я видел, как юноши, наполнив пенным напитком, протягивали чашу своим спутницам, и те, едва пригубив, с гримасой неудовольствия на лице возвращали ее обратно.

После пиршества начались игры – в них молодые люди старались показать свою силу и ловкость. Святой Франциск! Это было замечательное зрелище! Они бегали, прыгали, боролись друг с другом, и в них чувствовалась медвежья сила. Зрелище это и необузданные страсти, кипевшие в его участниках, внушали мне ужас. Но девушки, ради которых это состязание и затевалось, не испытывали ни страха, ни возмущения. Напротив, они весело смеялись, и им, без сомнения, нравилось происходящее. Их звонкому смеху вторил хохот молодых горцев – участников состязаний: они оглушительно смеялись, высоко запрокинув головы, до тех пор, пока звуки их голосов, многократно усилившись, не отражались эхом от горных склонов и скатывались в ущелья, как будто вырвавшись из глоток легиона демонов преисподней.

Сын Мастера был первым среди первых. Он прыгал, как олень, дрался, как черт, и голос его был подобен реву дикого буйвола. От меня не укрылось, что многие завидовали его красоте и силе, а некоторые втайне ненавидели его, но все – повиновались ему беспрекословно. Действительно, это было замечательное зрелище: видеть, как он владеет своим худощавым телом, как легко даются ему прыжки и игры, как гордо он вскидывает голову – подобно благородному оленю, как встряхивает своими золотыми кудрями, как стоит в окружении своих сверстников – румяный и сияющий, с горящими глазами. И как прискорбно было сознавать, что страсти и гордыня уже навсегда поселились в этом прекрасном теле, казалось бы, специально созданном для того, чтобы вместить душу, способную прославлять Создателя!

Уже начинало смеркаться, когда настоятель, Мастер, святые отцы и все знатные гости поднялись со своих мест и отправились по домам на отдых. Для остальных праздник продолжался, продолжались возлияния и танцы. Поскольку я вместе с отцом-келарем выполнял обязанности виночерпия, то и дело наполняя пивом кружки из огромной бочки, то мне пришлось остаться. Остался и молодой Рохус. Не знаю, как это случилось, но неожиданно он очутился возле меня. Взгляд его был тяжел и говорил он надменно.

– А, это ты, монах… – произнес он. – Тот самый, что умудрился на днях оскорбить весь честной народ.

Я постарался ответить, как и подобает, – смиренно, но почувствовал закипающую во мне греховную ярость:

– О чем ты говоришь?

– Будто не знаешь… – с насмешкой в голосе сказал он. – А теперь запомни, что я скажу. Если ты еще хотя бы раз заговоришь или еще как-то проявишь свое доброе отношение к этой девчонке, я тебе преподам урок, который ты не скоро забудешь. Вы, монахи, привыкли величать свое бесцеремонное нахальство добродетелью, но я-то этот трюк знаю, и тебе не удастся водить меня за нос. Запомни это, ты – монашек, а то не спасут тебя ни твоя смазливая физиономия, ни твои наивные глазки.

С этими словами он повернулся ко мне спиной и зашагал восвояси, но я еще долго слышал в ночи его голос – сильный и звонкий, его песни и его смех. Ни к чему скрывать – то, что этот грубый, наглый человек неравнодушен к прелестной дочери палача, сильно взволновало меня. Я понял, что его чувства к ней лишены благородства, иначе он, напротив, стал бы благодарить меня за доброту, проявленную к ней. Страх за судьбу бедной девочки охватил мою душу, и вновь в молитве я обратился к своему святому хранителю, словно обещая ему, что неусыпен буду в заботах о ней, оберегая ее так, как он повелел мне. И я ощутил, как восхитительная божественная сила вливается в мои жилы, укрепляя меня. О, Бенедикта, я не буду слаб на моем пути: ты должна быть спасена – и тело твое, и душа твоя!

XII

Но продолжу свой рассказ.

Парни притащили большую вязанку сухого хвороста и бросили ее в костер. Пламя вспыхнуло с такой силой, что осветило весь луг и кроны деревьев. Веселье продолжалось, продолжались и танцы. Деревенские парни, обняв своих подружек, кружились так, что дух захватывало даже глядя на них. Святые угодники, что это было за зрелище! Мелькали шляпы, колени, пятки. А как легко они отрывали от земли и поднимали в воздух девушек – крепких, румяных, ядреных, – будто те весили не больше перышка! А как они смеялись и кричали, словно демоны тьмы вселились в них, и нетрудно было представить, что не люди это танцуют, а веселятся четвероногие твари. К тому же, желудки их были полны пива, которое по крепости и горечи своей, поистине, было дьявольским напитком.

Вскоре пьяное безумие охватило многих из них, и они, разделившись на две враждебные группы, бросились друг на друга с кинжалами и ножами. И такой бешеной злобой пылали их лица, словно они действительно задумали смертоубийство. Неожиданно Рохус, который не принимал участия в драке и стоял в стороне, наблюдая, бросился в гущу дерущихся, схватил двух противников за волосы и, разведя в стороны, стукнул их лбами с такой силой, что носом у них пошла кровь. Я думал, что их головы должны были расколоться, как яичная скорлупа, но, вероятно, противники попались особенно крепкоголовые и, казалось, вообще почти не пострадали. После шума, криков и недолгой возни, Рохусу удалось восстановить порядок, и поступок его, мне, ничтожному, показался героическим. Снова заиграла музыка: звуки скрипок и флейт огласили поляну, и бывшие противники, словно ничего не произошло, в порванных одеждах, с исцарапанными и помятыми лицами, вновь пустились в пляс. Воистину, возрадовались бы сердца Велиала и Олоферна, глядя на этих людей!

Я едва успел справиться со страхом, как Рохус устрашил меня еще сильнее. Он танцевал со стройной, красивой девушкой. Их пара смотрелась прекрасно: юный король и его юная королева. Они танцевали так величественно и в то же время так грациозно, что все невольно смотрели на них с восхищением. На губах девушки застыла торжествующая улыбка, глаза мечтательно сияли, и, казалось, ее лицо, вся она говорила: «Смотрите! Я – повелительница его сердца!» Но внезапно он оттолкнул ее, будто с омерзением, бросился вон, сломав круг танцующих, и закричал, обращаясь к своим друзьям:

– Эй! Кто со мной? Я собираюсь привести ту, которая мне нужна…

Его партнерша, взбешенная оскорблением, стояла молча, глядя на него. Лицо ее исказила страшная гримаса, черные глаза горели зловещим огнем. Но ее замешательство не укрылось от пьяной компании и было отмечено громким издевательским хохотом.

Рохус между тем схватил пылающий факел и, высоко подняв его над головой, закричал снова:

– Ну, кто со мной? – и, не дожидаясь ответа, повернулся и быстро пошел в лес. Остальные, похватав факелы, пустились вдогонку за своим вожаком. Вскоре они растворились в темноте, но голоса их звонко разносились в ночи.

Я стоял, глядя туда, куда они отправились, когда ко мне шагнула оскорбленная девушка и что-то прошептала мне на ухо. Я чувствовал ее горячее дыхание на щеке.

– Если вам жаль дочь палача, – сказала она, – тогда бегите и спасите ее от этого пьяного чудовища. Ни одна женщина не сможет сопротивляться ему.

Господи! Как испугали меня страшные слова этой женщины! Я не сомневался в их правдивости.

– Но что я могу сделать? – спросил я. – Как мне спасти ее?

– Беги и предупреди ее, монах, – ответила женщина. – Она послушается тебя.

– Но они доберутся быстрее, чем я.

– Они пьяны и не будут слишком торопиться. К тому же я знаю одну тропу к хижине палача. Этот путь короче.

– Тогда показывай ее! И скорее! – вскричал я.

Она двинулась вперед, побуждая меня последовать ее примеру. Скоро мы уже были в лесу. Такая тьма окружала нас, что я едва различал фигуру женщины, она же ступала так быстро и уверенно, словно при свете дня. Вскоре где-то далеко внизу по склону мы увидели огни факелов. Стало ясно, что они идут длинным путем. Я слышал их дикие крики и содрогался при мысли о бедной девушке. Некоторое время мы шли молча. Наши недруги остались позади. И тут я услышал, как молодая женщина вдруг заговорила сама с собой. Поначалу я ничего не мог разобрать, но вскоре стал различать каждое ее слово.

– …Он не получит ее! К дьяволу его вместе с этим отродьем палача! Каждый презирает ее… а ему – как это на него похоже – наплевать, что думают и говорят люди. Он и любит, потому что все ненавидят… Да, конечно, мордашка у нее симпатичная… Я сделаю ее еще краше! Она еще умоется кровью!.. Даже если бы она была дочерью самого дьявола, он все равно не успокоится, пока не получит ее… Ну так нет! Не получишь!

Она воздела руки к небу и засмеялась, засмеялась так дико, что я содрогнулся, услышав ее хохот. Я подумал о тех мрачных, таинственных силах, что обитают в человеке… Как мало я знал об этом!.. И слава Богу!

Вскоре мы пришли. Несколько шагов отделяло нас теперь от двери в хижину.

– Здесь она живет, – сказала моя спутница, указывая на небольшое строение, сквозь окна которого пробивался желтый тусклый свет свечи. – Иди, предупреди ее. Палач – ее отец – болен и не сможет защитить дочь, даже если и осмелится сделать это. Лучше всего будет, если ты уведешь ее отсюда. Веди ее туда, – она показала направление, – в дом моего отца. Они не станут ее там искать.

С этими словами она покинула меня и растворилась в темноте.

XIII

Заглянув в окно хижины, я увидел палача. Он сидел на стуле. Рядом с ним стояла его дочь, положив руки на его плечи. Я слышал его кашель и тяжелое, надсадное дыхание и знал, что она жалеет его и, утешая, пытается уменьшить боль, измучившую его. Все ее лицо, казалось, – сама любовь и печаль – и не было в то мгновение ничего прекраснее на свете.

Я перевел взгляд на убранство комнаты и мне сразу бросилось в глаза, как все чисто и аккуратно. Жилище было убого, но казалось таким умиротворенным, что, верно, и его не минула Божья благодать. А эти ничтожные люди презирают и ненавидят их, как смертельных грешников! Возрадовалась моя душа и тогда, когда я увидел на противоположной от окна стене светлый образ Святой Девы. Лик Ее был украшен полевыми цветами и прекрасными эдельвейсами.

Я постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, произнес:

– Не бойтесь меня. Это я – брат Амброзий.

Мне показалось, что, неожиданно услышав мой голос, лицо Бенедикты на мгновение озарилось светом радости… Но, может быть, я ошибся, и то было просто удивление (да уберегут меня святые ангелы от греха гордыни). Она подошла к окну и распахнула его.

– Бенедикта, – произнес я, ответив на ее приветствие, – я пришел предупредить тебя, что сюда идут… мерзкие, пьяные… С ними Рохус, он сказал, что хочет танцевать с тобой. Внизу праздник, ты знаешь. Я успел раньше, чем они, я хочу помочь тебе… Беги, Бенедикта!..

При имени Рохуса я увидел, как зарделись ее щеки и все лицо залило румянцем. Увы, вероятно, права была моя ревнивая спутница – ни одна женщина не может устоять перед ним, даже она, Бенедикта – чистое и набожное дитя. Когда ее отец уразумел смысл моих слов, он встал и развел свои руки в стороны, будто хотел защитить ее. Велика была сила его духа, но бессильно, как знал я, больное тело.

– Разреши мне увести ее, – сказал я ему. – Парни пьяны и не соображают, что делают. Твое заступничество может разозлить их, и тогда достанется и ей, и тебе. Ох!.. Смотрите! Видите огни? Это их факелы… Слышите? Это их голоса! Умоляю, Бенедикта, торопись, торопись!

Отец ее зарыдал. Она бросилась к нему и стала его успокаивать. Затем метнулась из комнаты и, осыпав руки мои поцелуями, побежала вниз к лесу, чем я был немало удивлен. Вскоре она исчезла из виду. Я ждал, что она вот-вот вернется, но минуло несколько минут – она не появилась. Я вошел в хижину. Мне казалось, я должен защитить отца ее от пьяной компании, которая с минуты на минуту будет здесь.

Но они не пришли. В смятении размышлял и ждал я. И через какое-то непродолжительное время до нас донеслись радостные крики и возгласы – они заставили меня содрогнуться и воззвать к милости Святой Девы. Но вскоре звуки растаяли вдали, и я понял, что они повернули обратно – туда, где продолжался праздник. Несчастный больной старик и я возблагодарили Бога за чудесное избавление. Затем, попрощавшись с ним, я вновь ступил на тропу, которой пришел сюда.

Когда я наконец добрался до поляны, до меня долетели звуки радости и веселья, и мне показалось, что они стали громче, чем прежде. Я подошел ближе и сквозь листву деревьев увидел поляну, залитую светом костра, вокруг которого танцевали юноши и девушки – они были без головных уборов, и волосы свободно струились по их плечам, одежда в беспорядке, а движения неистовы. Они неистовствовали у костра, и его свет отбрасывал на их лица красные и черные тени… Жутким представилось мне это зрелище – словно не люди то были, но демоны преисподней собрались на свой зловещий шабаш. И… О, Боже! Среди этого безумства, в самом его центре, казалось, далекие от всего происходящего, танцевали Рохус и Бенедикта!

XIV

О, Матерь Божья! Что может быть горше зрелища падшего ангела? Я увидел и понял, что Бенедикта, расставшись со мной и отцом своим, бросилась в объятья того, от кого я пытался ее спасти!

– Эта отвратная девка сама сиганула в руки Рохуса! – прошипел некто совсем рядом со мной. Оглянувшись, я узнал ту самую высокую кареглазую девушку, что была моим проводником. Лицо ее исказилось ненавистью. – Как я жалею, что не убила ее. Ничтожный, глупый монах, как же ты допустил, что так случилось?

Я оттолкнул ее в сторону и побежал к танцующим, совершенно не соображая, что делаю. Да и что я мог сделать? Но не успел я приблизиться, пьяная компания, может быть, чтобы помешать мне, а может быть, даже и не замечая меня, взялась за руки и образовала хоровод – живой круг вокруг Рохуса и Бенедикты, шумом и выкриками выражая восхищение ими.

Сказать по правде, вид танцующей пары радовал взгляд. Он – высокий, стройный, излучающий жизненную силу, являл собой образ легендарных древних греков, а Бенедикта, воистину, была феей из сказки. Близился рассвет, на луг уже ложился туман, и ее трогательная фигурка, покачиваясь, как бы плыла, окруженная магической дымкой, а одежда ее казалась сотканной из пурпурных и золотых нитей волшебной паутины. Ее глаза скромно были опущены долу, лицо светилось внутренним вдохновенным светом, и, казалось, вся ее душа, без остатка, растворилась в танце. Бедное, чистое дитя! Ее безграничная наивность заставляла рыдать меня, но я прощаю ее. Жизнь ее была столь скудна и безрадостна! Что ж в том такого, что она так любит танцевать? Да благословят ее небеса! Но Рохус!.. Боже, помилуй и его!..

Пока я смотрел на них и думал о том, что я должен предпринять, моя ревнивая спутница – звали ее Амалия – стояла рядом со мной, изрыгая проклятия и богохульствуя. Все смотрели на танцующих, и когда восхищенные зрители зааплодировали им, злоба, охватившая Амалию, словно выплеснулась наружу, и женщина, протянув руки вперед, рванулась к сопернице, стремясь задушить ее, но я преградил ей путь и предостерегающе крикнул: «Бенедикта!»

Она оглянулась на звук моего голоса и легким наклоном головы подала знак, что слышит, но танец не прервала. Амалия, остановленная мной на мгновение, уже не в состоянии далее обуздать свою ярость, бросилась вперед с диким воплем… Но ей не суждено было добраться до танцующих – пьяные друзья Рохуса помешали ей сделать это. Они глумились над ней, и она, все более теряя рассудок, пыталась добраться до своей жертвы. Парни отталкивали ее прочь, смеялись и издевались над ней. О, святой Франциск! Когда я видел глаза Амалии, горящие ненавистью, ледяная дрожь охватывала мое тело. Господи, не оставь нас своей заботой! Я уверен, что она способна убить бедное дитя и возгордиться содеянным!

Уже давно я должен был вернуться в монастырь, но не мог уйти. Я думал о том, что может произойти, когда танцы закончатся. Мне говорили, что обычно после праздника молодые люди провожают своих подружек домой, и я ужасался при мысли, что Рохус и Бенедикта останутся вдвоем. Ночью, в лесной глуши…

Вообразите мое удивление, когда вдруг Бенедикта, будто очнувшись, подняла голову и прервала танец. Она мягко взглянула на Рохуса и сказала своим ясным, свежим голосом, в котором мне почудился перезвон серебряных колокольчиков:

– Благодарю вас, господин, – произнесла она, – что вы выбрали для танца меня и сделали это так по-рыцарски…

Затем она повернулась к нему спиной и, скользнув между зрителями, в мгновение ока исчезла в темной громаде леса. Рохус поначалу, казалось, остолбенел от удивления, но вскоре он осознал, что Бенедикта покинула его. Когда до его разумения дошло это, страшно стало смотреть на него – он взбесился, как сумасшедший. Он заорал: «Бенедикта!» Он звал ее и другими именами, в которых звучала его любовь, но без толку – она исчезла. Затем он было схватил факел и хотел отправиться за ней в лес, но друзья удержали его. Тут он увидел, что я здесь, и с проклятьями бросился ко мне. Я подумал, что, если у него хватит смелости, он сейчас ударит меня.

– Ну я еще тебе задам! – закричал он. – Ты у меня еще ответишь за это! Ты – ничтожный монашек!

Но я не испугался его. Во имя Господа! Бенедикта безгрешна и ни в чем не виновата. Я относился к ней так же, как и прежде. Но в ужасе содрогался я, думая о том, сколь много опасностей подстерегает ее. Она беззащитна, как перед ненавистью Амалии, так и перед вожделением Рохуса. Ах, если бы я мог быть всегда рядом с ней и защитить ее! Но я вручаю судьбу ее Тебе, о, Господи! – ибо знаю я, что ты не оставишь несчастное, осиротевшее дитя в небрежении.

XV

Увы! Несчастная моя судьба! Вновь быть подвергнутым наказанию и не чувствовать своей вины.

Похоже на то, что Амалия не стала скрывать происшедшего, а напротив, стала болтать о Бенедикте и Рохусе. Негодная девица ходила по домам и рассказывала, что они «вытворяли» – Рохус и Бенедикта. Не только это она сочинила, но еще и то, как бесстыдно вела себя Бенедикта с пьяными парнями. Когда же люди обращались ко мне, зная, что я был там, я рассказывал то, что видел, и говорил правду.

Вот это-то, как оказалось, и оскорбило нашего отца-настоятеля. Он призвал меня и обвинил в том, что я защищаю нечестивую дочь палача, свидетельствуя против рассказа доброй прихожанки и истинной христианки. В ответ на обвинение я смиренно спросил, следует ли мне понимать Его Преосвященство таким образом, что должен я допустить, чтобы невинное и беззащитное дитя было оклеветано?

– Ответь мне тогда, – произнес он, – что движет тобой? Почему ты защищаешь дочь палача, закрывая глаза на очевидные факты? Более того, ты не можешь отрицать, что ее никто не понуждал присоединиться к пьяной компании. Она это сделала сама.

– Она вышла к ним, – отвечал я, – движимая одной лишь любовью к своему отцу. Потому что, если бы эти безумные молодые люди не обнаружили ее, они могли покалечить его. Она же любит его, а он болен и беспомощен. Так это было, и я свидетель тому.

Однако Его Преосвященство был непреклонен в своей уверенности в том, что я ошибаюсь, и я был сурово наказан. С радостью принял я тяжкую епитимью: пострадать за бедное дитя – это благо. Я не роптал на суровость отца-настоятеля, потому что он – мой пастырь, и первая – и святая – обязанность моя – повиноваться ему, а бунтовать, даже в мыслях, есть тяжкий грех.

Лишь одно тревожит меня – я волновался за Бенедикту. Не будь я заключен в своей келье, я бы отправился к ее хижине и, возможно, смог бы увидеться с ней. Я горевал, думая о ней, горевал так, словно она – моя сестра.

Душой и телом своим я принадлежу Господу Богу нашему, и нет у меня права любить кого-нибудь помимо Него – Он умер на кресте за наши грехи, потому любая иная любовь – это зло. О, Господи! А что, если это чувство, воспринятое мною как знак свыше, наставляющий спасти душу Бенедикты – есть любовь земная? Тогда – о, горе мне! – я иду по дороге, ведущей в ад! Но этого не может быть! Просвети и укрепи меня, святой Франциск, в надежде моей, что иду верным путем!

XVI

Я стоял подле окна моей кельи. Солнце село, и сумерки все выше карабкались по склонам гор из ущелья. В ущелье клубился туман, и был он таким густым и темным, что, казалось, подо мной разверзлась не пропасть, а мрачные воды огромного озера. Я думал, как могла Бенедикта выбраться из этих мрачных глубин, чтобы принести мне эдельвейсы, и мне чудилось, что я слышу, как срываются в пропасть камешки, случайно сдвинутые ее чудесной изящной ножкой. Но одна ночь сменяла другую, та – третью… Я вслушивался в звуки ветра, воющего в соснах: я внимал потокам воды, несущейся глубоко внизу, по дну ущелья; я слышал отдаленную песнь соловья, – только ее голоса я не слышал.

Каждый вечер туман поднимался из ущелья. Постепенно он густел и образовывал плотное, непроницаемое для взора облако. Оно покрывало горы, утесы и долину, что расстилалась далеко внизу, высокие сосны и снежные вершины горных пиков. Оно поглощало последние отблески солнца в вышине, и наступала ночь. Увы! И в душе моей царила та же ночь – черная, беззвездная, беспросветная, безнадежная…

Наступило воскресенье. Бенедикты не было в церкви на службе – ее «темный угол» остался пустым. Я так и не смог сосредоточиться на молитве, – мысли уносили меня к Бенедикте, – грех этот я искупил, добровольно подвергнув себя еще одному наказанию.

Я увидел Амалию. Она была среди женщин, но Рохуса, как ни пытался, я обнаружить не смог.

Служба подошла к концу. Клир и младшая братия с послушниками медленной процессией покинули храм, пройдя через ризницу, в то время как все остальные вышли через главный вход. Из ризницы мы должны были пройти длинной крытой галереей, откуда открывалась широкая панорама центральной площади города. Когда мы, младшая братия, шедшие за старшими, проходили по галерее, что-то случилось на площади. Привлеченные происходящим, мы остановились. То, что случилось дальше, я буду помнить и в день своей смерти – как могли допустить Небеса такое и с какой целью? Старшая братия, похоже, знала, что произойдет, и умышленно замешкалась, чтобы дать нам возможность увидеть случившееся на площади.

Сначала я услышал шум голосов. Он приближался, нарастал, подобно дьявольскому гулу преисподней. Поскольку я стоял в дальнем конце галереи, где не было окон, и не мог увидеть площадь, я обратился к брату, стоявшему у ближайшего от меня окна:

– Что там такое?

– Какую-то женщину ведут к позорному столбу, – ответил он.

– Кто она?

– Молодая девушка.

– Что она совершила?

– Ты задаешь глупые вопросы, брат мой. Кого могут вести к позорному столбу, кроме падшей женщины?

Я протиснулся к окну и наконец смог увидеть, что там происходит: распаленная, улюлюкающая толпа втягивалась на площадь. Тон задавала молодежь: они кричали, размахивали руками и распевали песню, судя по доносившимся словам, неприличного содержания. Казалось, они все охвачены безумием – так они неистовствовали и радовались позору и страданиям своей жертвы. Не лучше вели себя и женщины.

– Позор! Позор! Позор тебе, гадкая! – кричали они. – Смотрите, что бывает грешницам! И благодари Бога, что мы милосердны…

И вот в самой гуще беснующихся мужчин, женщин, подростков… О, Господи! Как писать об этом? Как передать ужас всего увиденного? В самой гуще – она, прекрасная, чистая, невинная Бенедикта!

О, Небеса! Как я сумел, увидев все это, остаться в живых? Теперь я знаю, что тело и душа моя балансировали на грани жизни и смерти. Галерея, площадь, люди – все закружилось вокруг меня в сумасшедшем вихре; земля плыла под моими ногами, и хотя глаза мои были открыты, все вокруг было темно. Но, верно, это длилось недолго, я пришел в себя и снова увидел площадь, снова увидел ее.

Они обрядили ее в серый, длинный, бесформенный балахон, перетянув его на талии грубой веревкой. Голову венчал венок, сплетенный из соломы, а на груди, на бечевке, переброшенной через шею, болталась черная табличка, на которой мелом крупно было написано одно слово – «шлюха».

Ее вели на веревке. Один конец охватывал ее талию, другой находился в руках мужчины. Я вгляделся в него пристальнее и… – о, Боже! – понял, что это был палач – отец Бенедикты! Они заставили несчастного старика исполнить в очередной раз обязанность палача – вести к позорному столбу собственную дочь! Позднее я узнал, что он на коленях умолял отца-настоятеля избавить его от этого, но тщетно.

Память о том, что я увидел, никогда не оставит меня. Палач все никак не мог оторвать глаз от лица дочери, а она все кивала ему в ответ и… улыбалась. Господи! Она – улыбалась!

Толпа бесновалась, оскорбляла, проклинала ее, плевала ей под ноги. Мало того, видя, что она не замечает бесчинств толпы, люди стали бросать в нее комья земли. Этого отец уже не смог выдержать и со стоном повалился без чувств на землю.

Ничтожные! Они захотели поднять его, чтобы заставить довести дело до конца, но Бенедикта, выбросив руку вперед в повелительном жесте, остановила их с выражением такой непередаваемой чистоты и нежности на лице, что даже эти озверевшие люди, ощутив исходящую от нее невидимую силу, расступились перед ней, оставив ее отца на земле. Она встала на колени и, обняв голову отца, наклонилась к нему, шепча что-то, успокаивая и ободряя его. Она ворошила его седые волосы и целовала в побелевшие уста до тех пор, пока он не пришел в себя и не открыл глаза. Бенедикта! Трижды благословенная Бенедикта! Воистину ты рождена святой, поскольку деяния твои являют поистине божественное смирение, подобное тому, с которым Христос нес свой крест и все грехи наши!

Она помогла отцу подняться и улыбнулась ему ободряюще, когда он утвердился на ногах. Она отряхнула пыль с его одежд и, все так же улыбаясь и шепча ему слова утешения, вручила ему конец веревки. Бесновалась толпа, неистовствовали юноши, кричали женщины, а несчастный старик вел свое невинное дитя к позорному столбу.

XVII

Когда я вернулся в свою келью, я пал ниц на каменные плиты и воззвал к Господу о жестокой несправедливости, свидетелем которой я был, и о еще большей жестокости, картина которой виделась моему мысленному взору. Я представил, как отец привязывает свое дитя к позорному столбу. Я видел, как ничтожные люди жестоко глумятся над несчастной. Я видел, как порочная Амалия плюет в невинное лицо. Я молился за бедное дитя, чтобы она нашла силы выстоять и пережить это великое горе.

Затем я поднялся и стал ждать. Я ждал захода солнца. Я знал, что несчастных освобождают с последними его лучами. Минуты казались часами, часы – вечностью. Солнце не двигалось. День позора отвергал ночь.

Напрасно я пытался осознать происходящее: я был ошеломлен и оглушен. Почему Рохус позволил, чтобы Бенедикта была опозорена? Неужели он думал, что, чем сильнее будет ее позор, тем легче будет ему заполучить ее? Не знаю, но я не мог найти для него иной причины. О, Господи! Помоги мне! Всем существом своим я ощущал, впитывал ее горе, ее позор. И вот тогда – о, Господи! – страшная догадка пронзила сознание твоего ничтожного слуги! Оно снизошло на меня как откровение небес: мое чувство к Бенедикте иного свойства, нежели я думал. Это земная любовь – любовь мужчины к женщине. Когда открытие это проникло в мой разум, у меня перехватило дыхание, сердце мое забилось тяжело и быстро, мне показалось, что я задыхаюсь. Но несправедливость и жестокость, допущенная Небесами в отношении той, которую я обожал, была столь велика, что я не мог раскаяться полностью. Пораженный своим открытием, я ослеп: я не мог ясно представить степень своего грехопадения.

Даже сейчас я, уверовавший в данное мне свыше поручение спасти душу Бенедикты и подготовить ее к жизни в святости, не был убежден в том, что полностью ошибался. Это другое человеческое существо – разве оно не исходит тоже от Господа нашего? И разве оно не во благо? И что может быть лучше спасения души? Святая жизнь на земле и вечное счастье на Небе как награда. Убежден я, что божественная и плотская любовь не так уж и противоположны друг другу, как учили меня думать прежде, поскольку они суть выражение одной и той же воли. О, Святой Франциск! Великий груз этого открытия обрушился на меня… Направь мои стопы!.. Укажи моему ослепленному взору путь во благо Бенедикте!

Наконец солнце скрылось за горным хребтом. Облака собрались над горизонтом, из ущелья пополз туман, багровые отблески запылали на снежных склонах гор, отражая последние лучи солнца на вершинах.

О, Господи! Благодарю Тебя!

Она свободна!

XVIII

Я был очень болен, но, благодаря неустанной заботе братьев, наконец оправился достаточно, чтобы покинуть больничную койку. Верно, была на то Божья воля, чтобы я выжил и продолжал служить Ему, хотя и не сделал ничего, чтобы быть достойным милости Небес. В душе я ощущал сильное желание посвятить ничтожную жизнь свою Господу и служению Ему. Быть достойным Его и проникнуться уверенностью в Его любви – вот та единственная страсть, что руководила мной. Если действительно на челе моем печать Божья, этим чаяньям и надеждам суждено сбыться, – освобожденный от своей земной страсти к Бенедикте, я вознесусь к новой, более благочестивой жизни. И если произойдет это, я смогу оберегать и защищать ее лучше, чем я могу это делать сейчас, не боясь оскорбить Небеса и подвергнуть опасности свою душу.

Я был очень слаб. Мои ноги, подобно ногам маленького ребенка, отказывались нести мое тело. Братья свели меня в сад. С каким благоговением вновь смотрел я в синеву неба! Как восторженно я впивался взглядом в заснеженные вершины и темные леса на их склонах. Каждая травинка занимала меня, и я радовался каждой бабочке, каждому жуку, каждому насекомому, словно то были мои старинные приятели.

Глаза мои устремились на юг – туда, где была хижина палача, и я с грустью вспомнил о его прекрасной дочери. Что с ней сейчас? Смогла ли она пережить жестокость всего того, что случилось на площади? О, если бы у меня достало сил дойти до ее обители! Но мне не дозволялось покидать стены монастыря, а те немногие, с кем я отваживался заговорить о ее судьбе, ничего о ней не знали. Странно вели себя братья мои, странно они смотрели на меня и обращались со мной – так, словно я уже не был одним из них и более не принадлежал к братству. Что произошло? Я любил их и желал жить с ними в гармонии. Они были вежливы и почтительны со мной, но, казалось, избегали меня. Что бы все это значило?

XIX

Я находился в покоях Его Преосвященства нашего настоятеля, отца Андрея.

– Твое исцеление воистину удивительно, – произнес он. – Я хочу, чтобы ты извлек урок из того, что случилось, и подготовил душу свою для той благодати, что ожидает тебя. Сын мой, – продолжал он, – я повелеваю тебе оставить обитель и нас, братьев твоих, на несколько месяцев. Ты будешь жить в одиночестве в горах. Там ты укрепишь дух свой и силы; это будет суровый экзамен, но ты сможешь выдержать его, и тогда тебе станет ясна глубокая пагубность твоих заблуждений. Молись, чтобы Божественный свет осветил твою тропу, и ты пошел верным путем службы Господу нашему – настоящим пастырем, которому никакие козни сатаны не страшны и чужды земные страсти.

Я не нашел, что ответить, и выслушал волю Его Преосвященства не ропща, поскольку смирение – одно из главных правил нашего Ордена. Хотя до меня доходили слухи, что край, в котором мне предстоит поселиться, кишит диким зверьем и демонами зла, я не боялся и сердце мое оставалось спокойным. Отец-настоятель прав: время, проведенное в уединении, будет для меня временем испытания, очищения и исцеления, в котором я, как мне – увы! – казалось, не нуждался.

В горах мне нашлась и обязанность – я должен выкапывать особые коренья и отсылать их в монастырь. Из этих кореньев, как мне объяснили, монахи готовят ликер, известный повсеместно и особо почитаемый в Мюнхене. Напиток этот имеет дивный аромат и отличается удивительной крепостью – он так обжигает горло, словно вы глотаете не ликер, а толику дьявольского огня преисподней. А ценится он главным образом за свои удивительные медицинские свойства, и его используют как целительное средство при многих болезнях и недомоганиях. Говорят, что благотворен он и для душевного здоровья, хотя мне кажется, что благочестивая жизнь лучше даже этого чудесного напитка. Кроме того, средства, которые получает монастырь от его продажи – один из важнейших источников его доходов.

Коренья, которые идут на приготовление напитка, получают от альпийского растения под названием «джентчания», растет оно высоко в горах. Монахи выкапывают их летом – в июле и августе, сушат на огне в специальных жаровнях, а затем упаковывают и отсылают в монастырь. Только монахи имеют право добывать эти коренья, и секрет изготовления напитка очень строго охраняется.

Поскольку я должен буду прожить некоторое время в горной стране, то отец-настоятель повелел и мне заняться сбором корней, когда будет у меня для того достаточно сил, разумеется. К месту, где мне предстоит жить, меня проводит мальчик, монастырский служка, он поможет отнести пожитки, пищу и незамедлительно вернется. Он будет приходить раз в неделю – приносить мне хлеб и забирать коренья, которые я добуду.

Не стоило тянуть с переселением, и на сборы мне дано было немного времени. В тот же вечер, испросив благословения отца-настоятеля, я вернулся в свою келью и принялся собираться. Сначала в сумку я положил священные книги: «Деяния Апостолов» и «Житие Святого Франциска», затем письменные принадлежности и свой дневник. Закончив сборы, я укрепил душу свою молитвой и приготовился к любым испытаниям – даже к схватке с дикими зверями и демонами.

Святой Франциск! Прости меня за ту боль, что я испытал, покидая обитель. И тем горше она была, что, уходя, я не увидел Бенедикты и даже не знал, что с ней приключилось с того памятного, злополучного дня.

XX

Когда я и мой юный провожатый покидали монастырь, тот спал мирным сном. Души братьев моих пребывали в покое и согласии, которых я был так долго лишен. Занималась заря, и когда мы вышли из монастырских ворот, направляясь по тропе, уходящей в горы, первые лучи солнца едва позолотили кромку облаков на востоке. Мой проводник с сумкой на плече, подоткнув рясу, вел меня. Я поспешал за ним, держа в руке крепкий посох, – заканчивался он острым железным наконечником и в случае нужды мог служить оружием против диких зверей.

Мой проводник был очень юн, светловолос и голубоглаз. Щеки его горели румянцем, а лицо открыто и дружелюбно. Было заметно, что он в восторге от путешествия. Казалось, он не ощущал веса своей поклажи. Походка его была легка и свободна, шагал он уверенно. По тропе, пыльной и неровной, он скакал, как горный козлик.

Мальчишка был большим фантазером. Он рассказывал мне истории о привидениях и гномах, ведьмах и феях. Что касается последних, из рассказов вытекало его хорошее знакомство с предметом. Он говорил, что появляются феи в сияющих одеждах, у них чудесные белокурые волосы, а за спиной прекрасные крылья, и описания его, надо сказать, весьма походили на те, что мне доводилось читать в книгах нашей монастырской библиотеки.

– …И если кто-то им особенно понравится, – рассказывал мальчуган, – то они так могут очаровать, что никакое заклятие не поможет, даже Святая Дева бессильна.

На это мне пришлось возразить, что сие справедливо только к тем, кто грешен, безгрешной же душе нечего их опасаться.

Наша тропа вилась меж холмов. Вверх и вниз мы шли через леса, цветущие луга и теснины, иногда путь нам преграждали водопады, срывающиеся с гор, шумливые и волнующие своей красотой. Порой казалось, что леса и холмы переговариваются между собой на разные голоса: то выкликая, то едва слышно нашептывая что-то, то распевая свои непонятные песни, но всегда – вознося хвалу Всевышнему. Часто на пути нам попадались хижины горцев, перед ними играли дети, белокурые и нечесаные. Завидев незнакомцев, они убегали со всех ног. Но женщины – их матери – шли нам навстречу, волоча за руки своих непоседливых чад, испросить благословения. Они угощали нас молоком и маслом, овечьим сыром и ржаным хлебом. Нередко мы встречали отцов семейств на пороге домов – они вырезали из дерева, чаще всего – изображение Христа на кресте. Потом их изделия шли на продажу, обычно в великий город Мюнхен, и приносили, как мне рассказывали, изрядный доход монастырю, а благочестивым мастерам почет и уважение.

Наконец дорога нас привела к большому озеру. Но густой туман скрывал очертания его берегов. Мы отыскали лодку – утлое суденышко, и вскоре уже скользили по поверхности воды, но мне казалось, словно мы не плыли, а парили в небе в самой гуще облаков. Никогда прежде мне не доводилось плыть по водам, и теперь я пребывал в смятении: все казалось, что вот-вот мы перевернемся, и утлый челн пойдет ко дну. Ни звука не доносилось из тумана, только волны бились о тонкий борт. То здесь, то там из мглы внезапно возникали какие-то зловещие тени, но, едва возникнув, так же внезапно исчезали, и вновь мы скользили по пустоте. Но иногда, на мгновение, туман вдруг поднимался, и тогда я видел, как зловещие черные скалы нависают над озерной гладью, а у недалекого берега, полузатопленные, громоздятся гигантские деревья, вздымая из воды голые ветви крон, огромные и причудливые, словно кости древних ископаемых чудовищ. Зрелище это было столь ужасным и пугающим, что даже мой неунывающий отрок притих и пристально вглядывался в туман, пытаясь обнаружить новые опасности.

Из этих примет я уяснил, что мы пересекаем озеро, таящее множество опасностей, что воды и берега его населены духами зла и демонами, и потому я покорился судьбе и душу свою вручил Господу. Сила Господня пересилит любые козни дьявола. Едва последние слова моей молитвы к Богу против сил тьмы слетели с уст, как туман внезапно прорезал луч света, и засияло солнце, обрядив мир в одеяние из всех цветов радуги и золота!

Зажглось солнце, и сгинула тьма. Густой туман сменился сначала неясной полупрозрачной дымкой, а затем, чуть помедлив на склонах гор, исчез, укрывшись в мрачных расщелинах скал. Поверхность озера теперь казалась залитой серебром, окружавшие его горы сияли золотом, а леса под лучами солнца словно пламенели. Сердце мое переполнилось восторгом и благоговением.

Когда лодка наконец приткнулась к берегу, я осмотрелся. Озеро лежало в длинной, узкой ложбине. Справа громоздились скалы, их вершины поросли дикими соснами, но слева и перед нами лежала маленькая чудесная страна, и в центре ее высилось большое здание. То была обитель Святого Варфоломея, летняя резиденция Его Преосвященства, настоятеля, отца Андрея.

Обитель утопала в саду, но пространство его было небольшим: со всех сторон (кроме той, где озеро) его обступали скалы, поднимавшиеся ввысь на тысячу и более футов. Там, в вышине, на полпути, они внезапно обрывались, образуя обширный уступ, поросший яркой зеленой луговой травой.

Под лучами солнца он сиял, как изумруд, в оправе из серого камня скал. Мой провожатый протянул руку, показывая мне на уступ, и сказал: «Это единственное место во всей округе, где растут эдельвейсы». Значит, подумал я, это то самое место, где Бенедикта рвала чудесные цветы, которые затем принесла мне – несчастному узнику. Я замер, устремив свой взгляд в вышину, и чувство, которое невозможно выразить, охватило все мое существо. А мой юный друг вновь почувствовал прилив сил и теперь прыгал, кричал и пел в восторге. Я ощутил, как горячие слезы скатились из моих глаз, потекли по щекам, и прикрыл лицо капюшоном.

XXI

Оставив лодку, мы стали подниматься в горы. О, Господи! Знаю я, ничто не создается Тобой без цели и смысла, но для чего Ты нагромоздил эти утесы, и почему Ты засыпал их склоны камнями и обломками – сие недоступно моему ничтожному разумению, поскольку не преодолеть их ни человеку, ни дикому зверю.

Много часов мы поднимались, но в конце концов достигли перевала и здесь устроили отдых. Я присел на камень, ноги не слушались меня, я задыхался и чувствовал ужасную слабость и головокружение. Я огляделся, но повсюду взор мой натыкался только на серые камни, испещренные прожилками и вкраплениями красного, желтоватого и коричневого цвета. Вокруг меня были только камни – огромные нагромождения обломков – и ничего больше – ни кустика, ни одной травинки не росло здесь: только скалы, расщелины, забитые снегом, льдом, да снежные шапки на вершинах, царапающих небо.

Но, если приглядеться повнимательней, в этих диких скалах была жизнь – между утесами я обнаружил несколько цветков. И в том я увидел промысел Божий – жуткий, дикий пейзаж, сотворенный Создателем, казалось, устрашил Его самого, и Он, чтобы смягчить впечатление, в беспорядке разбросал прелестные цветы на этой бесплодной земле. Эти цветы поражали своей целомудренной чистотой и, несомненно, отмечены были Божьей благодатью. На них и указал мой юный провожатый, объяснив, что прекрасные золотые соцветия принадлежат тому самому растению, корни которого мне предстоит выкапывать.

Минул час, и мы продолжили наш путь. Был он долог, и, казалось, мои ноги с трудом несут бренное тело и едва находят тропу в нагромождении камней. Но все имеет свой предел, и наконец мы достигли цели – уединенного ущелья, стиснутого огромными черными скалами. В центре стояла маленькая хижина, сложенная из больших необтесанных камней, с низким входом. Вот тут, объяснил провожатый, мне предстоит жить. В доме была только одна комната, никакой обстановки не было вовсе. Широкая деревянная скамья с охапкой сена вместо постели станет моим ложем. В хижине был очаг, немного дров и несколько примитивных глиняных сосудов для приготовления пищи и – ничего больше.

Пока я размышлял, мой юный друг схватил кувшин и опрометью выскочил из хижины, оставив душу мою в смятении перед дикостью и жестокостью места, где мне предстоит укрепить ее для служения Господу. Вскоре мальчик вернулся. Он нес сосуд бережно, двумя руками и, увидев меня, испустил радостный клич, и эхо его отразилось многократно со всех сторон. Настолько глубоко было мое уныние, и я вдруг так обрадовался его внезапному появлению, что чуть было не ответил тем же радостным криком на его приветствие. Но сдержался, поскольку иная мысль пронзила мое сознание – где мне, ничтожному, достать сил, чтобы вынести заточение в этой уединенной обители?

Когда мальчик поставил кувшин на землю, тот оказался до краев наполненным молоком. Затем из складок одежды он извлек изрядный кусок сливочного масла, завернутый в листья какого-то местного альпийского растения, и, наконец, появился круг белоснежного сыра, сдобренного ароматными травами. Вид этих сокровищ настолько восхитил меня, что я попробовал даже пошутить и спросил его:

– Допустим, что в этом чудном месте сыр и масло запросто растут на склонах гор, но скажи: ты что же, разыскал где-то здесь еще и молочный источник?

– Можете верить в эти сказки, если хотите, – ответил мальчик. – Но мне проще добежать до Черного озера и попросить еды у женщин, что живут там.

С этими словами он принялся разжигать огонь в очаге, а затем, набрав муки, стал месить тесто, намереваясь приготовить пирог.

– Итак, мы не одни в этой глуши, – заключил я. – Скажи мне тогда, где же находится это озеро, на берегах которого живут добрые люди?

– Черное озеро совсем недалеко отсюда, – ответил мальчик, тщетно пытаясь спасти слезящиеся глаза от едкого дыма. – Нужно обогнуть эту гряду, – он показал рукой, – и спуститься вниз. Там над озером есть утес, и на нем стоит сыроварня. Но это плохое место. Потому и озеро называют Черным. Воды озера так глубоки, что достают до царства сатаны, а по берегам в скалах много глубоких расщелин, трещин и провалов… Иногда, – мальчик понизил голос, – слышно даже, как в аду ревет пламя и как жутко стонут грешные души. Говорят, нигде в мире нет более зловещего места – там живут демоны ада и злые духи. Берегись их! Конечно, – продолжал он, – ты человек святой, но и ты можешь заболеть и пострадать, несмотря на свою святость. А молоко, масло и сыр тебе лучше брать на Зеленом озере, от Черного озера нужно идти еще дальше вниз. Нет нужды самому беспокоиться об этом: я скажу женщинам, чтобы они приносили все, что нужно. Они будут только рады услужить тебе. А если ты возьмешь на себя труд причащать их каждое воскресенье, тогда никакие козни дьявола тебе не страшны, – прибавил он, смеясь.

Наша трапеза доставила мне истинное наслаждение (ничего вкуснее я не ел!). Тем временем последние лучи солнца осветили наше убежище. Мальчик соорудил себе ложе, лег и мгновенно уснул. Но он храпел так громко, что я, несмотря на всю усталость, с трудом смог последовать его примеру.

XXII

Когда я проснулся, солнце уже поднялось над горами, и теперь вершины пламенели в его неистовых лучах. Внезапно я ощутил страшное одиночество и вскоре понял, что действительно остался один в этой глухомани, мой спутник покинул меня, – отдаленное эхо донесло до меня звуки его веселого голоса – то ли песни, которую он распевал по своему обыкновению, то ли просто радостных возгласов.

Итак, он ушел, даже не простившись… Едва ли потому, что ему было жаль тревожить мой сон, скорее, он спешил успеть добраться до Зеленого озера, пока не опустились сумерки. Но тут я обнаружил, что в очаге горит огонь, а рядом сложена изрядная вязанка хвороста. Мой разумный друг не забыл и о моем обеде – на столе стоял кувшин, рядом лежал кусок хлеба. Бросив взгляд на свое жесткое ложе, я обнаружил, что старая солома, покрывавшая его, исчезла. Вместо нее теперь лежало сухое, ароматное сено горных трав и сверху – шерстяное одеяло. Сердце мое наполнилось теплом и благодарностью к юному отроку.

Продолжительный сон освежил меня, и еще долгое время я бодрствовал, сидя возле своего обиталища, погруженный в молитвы и думы. Пришли сумерки, а с ними и вечер, наступила ночь. Под черным уже небом громоздились серые утесы и скалы, но в небе светили звезды и милостиво мигали мне. Здесь, в горах, они казались прекрасней и сияли ярче, чем в долине, и были так близки, что я воображал, что до них можно дотронуться – стоит только протянуть руку.

Той ночью я долго не ложился спать – под небом и звездами я погрузился в себя, в свои думы и чаянья. Дух мой парил, словно, коленопреклоненный, я замер у церковного алтаря и всем своим существом ощущал присутствие Бога. Много часов я провел в медитации и наконец почувствовал неземную благодать и умиротворение, сошедшие на меня, как снисходят они на невинное дитя, прижавшееся к материнской груди. Так и я вобрал его, приникнув к тебе, о, Природа, матерь всех нас!

Никогда и нигде до той поры не доводилось мне наблюдать утренней зари столь прекрасной. Горы, скалы, утесы порозовели и казались прозрачными. Воздух, наполненный звенящим серебряным светом, был так свеж и чист, что чудилось – каждый вдох дарует новую жизнь. Ночью выпала обильная роса, и теперь, при свете дня, ее крупные, прозрачные капли сияли, как драгоценные камни, рассеянные повсеместно: на листьях горных растений, на мертвых каменных склонах. Было тихо, и никто не мешал моей молитве.

Внезапно тишину разорвал звук голосов. Очнувшись от молитвы, я огляделся. И хотя я отчетливо слышал голоса, ясно различал слова песни, никого не видел. Казалось, не люди, а сами горы поют эту песню. Вспомнив вдруг зловещую славу этих мест, я осенил себя крестным знамением, прошептал молитву – заклятие силам зла и стал ждать развития событий.

Пение между тем продолжалось, и вскоре я смог определить, откуда доносились звуки, а затем и разглядеть три женские фигуры, поднимающиеся по крутому склону. Скоро и они заметили меня, и песня прервалась. По их поведению и тем восклицаниям, что донеслись до меня, я определил, что они – вполне земные создания, а потому спокойно стал дожидаться, когда они приблизятся.

Уставшие женщины устроились на траве рядом со мной и стали рассказывать, что пришли сюда с берегов Зеленого озера и рады, что теперь у них в горах вновь поселился святой отец и, что особенно приятно, такой молоденький и красивый… При этих словах, как я заметил, в темных глазах их зажглись веселые искорки, а на лицах засияли яркие улыбки.

Я же спросил их, не боятся ли они жить в этой дикой горной стране? В ответ они дружно рассмеялись, обнажив ровные белоснежные зубы. Против медведей у них в хижине есть охотничье ружье, объяснили они, а против демонов они знают заклятья и молитвы, потому не боятся. К тому же, они не столь одиноки, как это может показаться, – каждое воскресенье к ним из долины приходят их дружки – охотники, они охотятся на медведей, а потом, вечером, устраивают веселье. Узнал я также, что здесь в горах нередко можно встретить людей, особенно на альпийских лугах, где пастухи и их стада проводят все лето. Кстати, самое лучшее пастбище принадлежит монастырю и находится совсем рядом.

Милое щебетание девушек развеселило и согрело меня, и беспокойство, не отпускавшее-таки меня, ослабло. Прежде чем расстаться, я благословил их, а они, поцеловав мне руку, ушли, как и появились, смеясь, напевая и весело восклицая в восторге юности и здоровья. Глядя на них, я вдруг подумал, что здесь в горах люди живут куда как лучше и счастливее тех, глубоко внизу, в долинах. Они чище душой и помыслами своими, и это заметно. Мне подумалось, – это потому, что жизнь их проходит так близко к Небесам и к Богу.

XXIII

Голоса девушек стихли вдали. Провизию, что они принесли, я отнес в хижину. Пора и мне приниматься за работу. Я нашел маленькую лопатку, оставленную предшественником, взял сумку и отправился на поиски корней. Растение это росло здесь в таком изобилии, что очень скоро моя спина – от постоянной работы согнувшись – сильно разболелась. Но я не прервался для отдыха, а продолжал свои труды, намереваясь собрать как можно больше кореньев, чтобы в монастыре смогли оценить мое усердие и покорность.

Я увлекся и не обратил внимания, что довольно далеко отошел от хижины, не интересовало меня и то, в какую сторону я двигаюсь. Погруженный в собственные мысли, я мог бы погибнуть, если бы в последний миг не оглянулся, – я стоял на самом краю обрыва над разверзнувшейся пропастью… Она была столь глубока, что у меня перехватило дыхание от ужаса, и я застыл с криком на устах. На дне этой бездны, так глубоко, что я едва находил в себе силы взглянуть вниз, можно было различить маленькое круглое озеро, зловещее, словно око дьявола. На его берегу, невдалеке от утеса, нависшего над водой, стояла хижина, крытая, как здесь водится, пластинами сланца. Под крышей домика вился синий дымок. Неподалеку, на маленьком узком клочке травы, паслось несколько коров и овец. Как в этом угрюмом месте еще могут жить люди!

Потрясенный, я долго стоял над пропастью, как вдруг раздался звук, который вывел меня из задумчивости и заставил вновь содрогнуться от страха: я услышал голос, и голос отчетливо звал кого-то по имени. Звук этот шел откуда-то за моей спиной, произносимое имя звучало для меня с такой знакомой сладостью, что я, ужаснувшись, осенил себя крестным знамением, – я был уверен, что это уловка феи, и она насылает на меня свои чары. Я вновь услышал тот же голос, и в этот раз сердце мое забилось так сильно, так неистово, что я чуть не потерял сознание, – это был голос Бенедикты! Бенедикта! Бенедикта в этой глуши… и я здесь… и никого нет рядом! О, Святой Франциск! Будь мне поводырем, чтобы не сбился я с пути Божественного промысла!

Я обернулся и увидел ее. Она стояла безмолвно, и я пошел навстречу ей. Я шел к ней, в душе вознося хвалу Святой Деве, хотя – прости меня, грешного, Господи! – в сумятице мыслей едва произносил Ее святое имя.

Боже мой! Как изменилось бедное дитя! Прекрасное лицо стало белее мрамора, огромные глаза потухли, и в них затаилась невыразимая скорбь. Одни лишь ее чудесные волосы были все те же и золотыми волнами сбегали на плечи.

Мы стояли и глядели друг на друга, ошеломленные встречей, пока я, наконец, не спросил ее:

– Неужели это ты, Бенедикта? Та, кто живет в этом страшном месте – в хижине на берегу Черного озера? Отец тоже с тобой?

Она ничего не ответила, но от меня не укрылось, как задрожали ее губы, словно она пыталась сдержать рвущиеся наружу рыдания.

– Отец живет с тобой? – снова повторил я.

Она ответила так тихо, что ответ ее можно было принять за вздох:

– Мой отец умер…

Боль ее пронзила ответной болью мое сердце – такой острой, что я не смог вымолвить ни слова в ответ. Бенедикта отвернулась, стараясь скрыть хлынувшие из глаз слезы, но я видел, как сотрясаются от рыданий ее хрупкие плечи. Не в силах более сдерживать себя, я шагнул навстречу, взял ее руку и, пытаясь изгнать из самых дальних тайников своего сердца все грешное, произнес:

– Дитя мое, милая Бенедикта, твой отец ушел, но другой Отец не покинет тебя и защитит от всех напастей. А я, жалкий и ничтожный слуга Его, буду орудием Его Святой воли и помогу тебе пережить это великое горе. Тот же, кого ты так безутешно оплакиваешь, не канул бесследно, он перенесся в лучший мир, и Господь на оставит его своей добротой.

Но слова мои, казалось, только пробудили дремлющую скорбь девушки. Силы совершенно оставили ее. Она опустилась на землю, и слезы, более уже не сдерживаемые, хлынули из глаз; рыдания так сильно сотрясали ее тело, что душа моя переполнилась тревогой. Я склонился над нею, и теперь уже мои собственные слезы катились по ее золотым прядям. Разум мой повелевал мне поднять ее с земли, но руки отказывались повиноваться. Минуло время, прежде чем девушка начала приходить в себя и заговорила, но речь ее была такова, словно она говорила не со мной, а обращаясь к самой себе.

– Мой отец! Мой бедный несчастный отец! Да, он умер, они убили его, он мертв, он давно уже мертв от горя… Моя мама, прекрасная моя мама, тоже мерт-ва… мертва от горя – горя и раскаянья… Я не знаю, в чем, в каком грехе, но знаю, что он простил ее… Мой отец, он не был жестоким, он мог быть только милосердным и мог только сострадать… Сердце его было таким мягким! Он не мог раздавить даже малую букашку, а его заставляли убивать людей… Но отец и дед его всегда жили здесь… И из поколения в поколение все они были палачами, и это родовое проклятье довлело над ним. И некуда было бежать ему, а эти жестокие люди снова и снова заставляли его вершить страшную службу. Сколько раз я слышала, как он клялся убить себя, и, верно, одна лишь мысль о моей судьбе удерживала его от этого шага. Он не мог оставить меня умирать с голода, а ему пришлось видеть, как меня оскорбляют, и наконец – о, Святая Дева! – как меня опозорили за преступление, которого я не совершала…

Когда Бенедикта вспомнила о той ужасной несправедливости, щеки ее, до той поры бледные, запылали, и память о пережитом позоре и несчастном отце вновь отозвалась болью в ее глазах, и вновь она была готова разрыдаться, но я поспешил остановить ее, утешая, хотя мое собственное сердце разрывалось на части от сострадания.

– Увы, мой бедный отец! – продолжала она. – Он всегда и во всем был несчастлив! Даже радости крещения собственного ребенка он был лишен. Я – дочь палача! – произнесла она с горечью. – А потому моим родителям запрещено было крестить меня; они так и не смогли найти ни одного священника, который даровал бы мне имя. Потому они сами дали мне его – Бенедикта – и сами окрестили меня.

Я была еще совсем ребенком, когда умерла моя мама. И похоронили ее в неосвященной земле. И потому нет ей пути на Небеса, а суждено вечно гореть в адском пламени. Когда она умирала, мой отец пошел к Его Преосвященству, епископу вашему, и умолял его прислать священника, чтобы тот дал ей причастие. Но мольбу его не услышали. Священник не пришел, и мой несчастный отец сам закрыл ее глаза, а его собственные ослепли от муки и горя, и он клял свою злую судьбу.

И никто не помог ему выкопать могилу. Он сделал это сам. И негде было похоронить ее – только там, где он хоронил повешенных и казненных – около виселицы. Своими собственными руками он положил ее в эту нечистую землю, и никто не отслужил заупокойной мессы по ее истерзанной душе.

Я хорошо помню, как отец брал меня за руку и вел к ясному лику Святой Девы, как приказывал мне преклонять колени и складывать вместе мои маленькие ладошки, как учил молиться за душу бедной мамы… С того самого дня каждое утро и каждый вечер я молилась за нее, а теперь молюсь за обоих – и за отца, который тоже умер без причастия, потому и его душа не с Богом, а корчится в муках на адском пламени.

Когда он умирал, я побежала к отцу-настоятелю и молила его так же, как некогда отец молил за мою несчастную маму. Я ползала перед ним на коленях. Я умоляла, я рыдала, я целовала его ноги, но он велел мне убираться.

Бенедикта говорила и говорила. И чем больше было сказано, тем решительнее становилось выражение ее лица. Она поднялась на ноги и теперь стояла очень прямо, гордо вскинув голову и подняв глаза к небу, словно обращалась теперь напрямую к Богу и ангелам Его, перечисляя нанесенные ей жестокие обиды. Она простерла руки, и было в этом жесте столько вдохновенной силы и истинного благородства, что я невольно преисполнился глубокого благоговения – ее простые и искренние слова слетали с прекрасных уст в таком красноречии, равного которому я никогда и нигде не слышал. Едва ли я бы отважился назвать ее речь вдохновением – оно всегда даровано свыше, а каждое ее слово – Господи, прости меня! – звучало жестоким обвинением Ему и Его Святой Церкви. Едва ли с уст простого смертного, не отмеченного Божьей дланью, могли сорваться такие слова! Глядя на это страстное, вдохновенное существо, я вдруг так остро и безоговорочно ощутил собственную никчемность, что готов был пасть на колени перед ней, как перед святой, когда она вдруг продолжила прерванный монолог, и острая жалость пронзила все мое существо.

– Жестокие люди убили его, – произнесла она, и каждое слово рвалось рыданием из ее сердца. – Они лапали меня своими руками, ту, которую он так любил. Без всякой моей вины они обвинили меня в преступлении, которого я не совершала. Они натянули на меня рубище позора, а на голову – соломенный колпак, поставив на мне черное клеймо бесчестья. Они глумились надо мной, а его обрекли вести меня на веревке к лобному месту и там – привязать к столбу, и бросали в меня грязью и камнями… И тогда его большое, доброе сердце не выдержало… Он умер… И теперь я одна…

XXIV

Бенедикта умолкла. Я не проронил ни слова в ответ. Что я мог сказать в этот скорбный час? Даже у Церкви едва ли найдется бальзам, способный залечить ее страшные раны. Чем больше я думал о нелепой жестокости того, что случилось с этой простой и безобидной семьей, тем сильнее в сердце моем нарастал безотчетный протест против мира, жизни, против Церкви, против Бога! Они несправедливы, чудовищно несправедливы! Жестоко, дьявольски несправедливы!

Все, что нас окружает, – закостеневшая, бездушная дикость, преисполненная угроз и мерзких неожиданностей, холодная от нетающих снегов – становится видимым воплощением жалкого бытия, которому бедное дитя было обречено с самого рождения.

…Минуло какое-то время, пока Бенедикта пришла в себя и немного успокоилась. Тогда я спросил ее, есть ли кто-нибудь, кто в состоянии защитить ее и помочь ей? И кто он?

– У меня нет никого, – ответила она. Затем, видимо, разглядев тревогу в моих глазах, добавила: – Я всегда жила очень уединенно, в Богом проклятых местах и давно привыкла к этому… Сейчас, когда отец умер, едва ли кто-нибудь заговорит со мной, да и я едва ли отважусь с кем-нибудь разговаривать, вы – единственное исключение.

Она замолчала, но потом, поколебавшись, заговорила вновь:

– Правда, есть один человек, но он…

Не закончив фразу, она снова умолкла. Я не стал настаивать и выяснять, кто это, чтобы не смутить ее. Бенедикта сменила тему.

– Я еще вчера узнала, что вы здесь. Мальчик приходил и просил молока для вас. Если бы вы были простым человеком, он не пошел бы ко мне. А вы – человек Божий, потому вам не может повредить то, к чему я прикасалась: всем ведомо – на мне тень дьявола. Но вы, верно, не забыли вчера осенить крестом свою трапезу?

– Если бы я знал, Бенедикта, что все это он принес от тебя, – отвечал я, – в том не было бы никакой нужды.

Она подняла на меня свои глаза – они сияли.

– О, господин, – произнесла она. – О, милый брат мой!

И взгляд ее, и слова пронзили мое сердце и наполнили все существо благоговейным восторгом, хотя, по правде, все, что делало или говорило это святое существо, всегда восторгало меня.

Я спросил ее, что привело ее сюда и кто тот человек, кого она звала?

– Это не человек, – ответила она, смеясь, – это моя коза. Она убежала, и я думала, что она где-то здесь, в скалах, и теперь я ищу ее.

Она кивнула, словно говоря мне – «до свиданья», и сделала движение, чтобы уйти, но я остановил ее.

– Постой! – сказал я. – Я помогу тебе найти ее.

Вскоре мы разыскали животное – оно оказалось на одном из горных уступов неподалеку от нас. Бенедикта так обрадовалась, вновь обретя свою незадачливую спутницу, что даже опустилась на колени и, обняв ее за шею, прижав к себе, стала осыпать ее ласковыми именами и прозвищами. Зрелище это умиляло меня, и я ничего не мог с собой поделать.

Заметив мой взгляд, Бенедикта заговорила:

– Ее мать упала со скалы и разбилась. Я взяла малышку себе и выкормила молоком, и потому она очень меня любит. Только тот, кто одинок, может по-настоящему оценить любовь животного.

Она собралась уходить, и тогда я наконец набрался смелости задать вопрос, который давно мучил меня.

– Бенедикта, пожалуйста, ответь мне, правда ли, что в ночь праздника ты пошла навстречу той пьяной компании, чтобы они не обидели отца? Да?

Она смотрела на меня, и во взгляде ее читалось великое изумление.

– А что же еще могло заставить меня пойти туда?

– Я не мог подумать иначе, – ответил я, сконфузившись.

– А теперь – до свидания, – сказала она, собираясь уходить.

– Бенедикта! – воскликнул я.

Она остановилась и повернула голову.

– В воскресенье я буду на Зеленом озере, тамошние женщины просили меня о проповеди и причастии. Ты придешь?

– О, святой отец!.. Нет… – она потупилась и отвечала очень тихо, голос ее дрожал.

– Ты не придешь?

– Я бы очень хотела прийти… Но если я приду, это испугает всех благочестивых людей, кто придет послушать вас. Да и ваша доброта ко мне может очень вам повредить. Молю вас, господин! Я так благодарна, но никак не могу прийти.

– Тогда я приду к тебе.

– О, не делайте этого, умоляю! Это опасно для вас!

– Я приду.

XXV

Мальчик, мой провожатый, научил меня печь пирог. По крайней мере, последовательность и пропорции были мне ведомы, но, увы, ничего не получилось. То, что я изготовил, – жирное, клейкое месиво – скорее годилось для пасти сатаны, нежели смиренному сыну Церкви и последователю Святого Франциска. Неудача чрезвычайно обескуражила меня, но не убила аппетита. Я решил утолить голод позавчерашним черствым хлебом и насыщался, обмакивая его в кислое молоко. Я был уже близок к тому, чтобы подвергнуть свой желудок суровому наказанию за многочисленные грехи его, когда пришла Бенедикта. Она принесла целую корзину съестного с фермы. Чего там только не было! Боюсь, не только сердцем своим я вознес молитву за ее чудесное появление этим благословенным утром.

Она весело рассмеялась, обнаружив нечто в моей сковороде, и без слов выбросила ее содержимое птицам. Затем промыла ее в ручье, а вернувшись, разожгла огонь и принялась готовить пирог: взяла две пригоршни муки и положила их в большую глиняную миску, добавила чашку сметаны, бросила щепотку соли и своими тонкими белыми пальчиками энергично замесила тесто – оно получилось мягким и пышным. Затем она смазала сковороду куском желтого сливочного масла, положила тесто и поставила на огонь. Очень скоро тесто подошло и края сковороды стали ему малы, но Бенедикта очень ловко проткнула его в нескольких местах, и вскоре пирог подрумянился и был готов. Она водрузила его передо мной. Да, это совсем не походило на то, что сотворил я.

Я пригласил ее разделить трапезу, но она отказалась. Кроме того, она потребовала, чтобы перед едой я осенил крестным знамением то, что она приготовила. Она считала, что, поскольку над ней тяготеет церковное проклятие, это необходимо. Но я отказался сделать это. Пока я насыщался, она собирала цветы на скалах, а затем, сплетя из них венок, повесила его на распятье, прикрепленное над входом в мое жилище. Потом она принялась чистить посуду, а следом занялась и моим обиталищем, и оно преобразилось и даже вдруг мне понравилось. Наконец, она переделала всю работу и простилась со мной. Я попытался удержать ее, но все мои ухищрения оказались тщетны, и она ушла.

Каким мрачным и унылым показался мне день после того, как она оставила меня в одиночестве! Ах, Бенедикта, Бенедикта! Что же ты сделала со мной? Почему служение Богу, которое, я знал, и есть мое истинное призвание, вдруг утратило свою привлекательность, и мне захотелось остаться здесь, в этой глуши, навсегда – с тобой!

XXVI

Жизнь здесь, в горах, оказалась вовсе не такой уж невыносимой, как думалось вначале. Я привык к своему уединению. Эта горная страна, поначалу внушавшая мне ужас и уныние, постепенно открыла свою красоту и добрый свой нрав. Она была прекрасна в своем величии, а строгая красота ее возвышала и очищала душу. Каждый день, выкапывая корни или занимаясь каким-нибудь другим делом, я не уставал вслушиваться в голос первозданной природы и чувствовал, как совершенствуется душа моя, как она очищается от скверны.

Никогда в этих горах я не слышал певчих птиц. Здешние птицы не умеют петь, только кричат – хрипло и отрывисто. И у цветов нет запаха, но они поразительно прекрасны и переливаются всеми цветами радуги. Видел я здесь места, где едва ли когда-нибудь ступала нога человека. Они казались мне священными, исполненными таинственного смысла и девственно-чистыми, неизмененными с той поры, когда их изваяла рука Создателя.

Поражало великое изобилие этих мест. Серны на склонах гор перемещались такими огромными стадами, что порою казалось – движутся сами горы. Встречались там горные козлы, большие и гордые, но – благодаренье Господу – я ни разу не встретил медведей. А сурки играли вокруг меня, доверчивые, как котята. Орлы, благороднейшие из здешних обитателей, гнездились на утесах так высоко, что выше уже невозможно.

Устав, я падал в альпийские травы – такие душистые, в отличие от цветов, что с ними едва ли сравнятся изысканные благовония. Я закрывал глаза, слушая, как ветер шепчет в стеблях, и сердце мое исполнялось мира и покоя.

XXVII

Каждое утро к моей хижине приходили женщины с фермы. Об их приближении я всегда узнавал загодя, по голосам, радостно звеневшим в чистом горном воздухе, и эху, многократно отраженному от склонов гор. Они несли мне пищу: молоко, масло, сыр. Встречи наши были коротки – поговорив о пустяках, они уходили. Но именно от них я узнавал о том, что случилось в горах и что происходит внизу, в долине. Они всегда были счастливы и веселы и с радостью ждали наступления нового воскресного дня, когда утром, принарядившись, пойдут к торжественной мессе, а вечером будут танцевать с дружками-охотниками.

Однако, увы, и эти счастливые люди не были свободны от греха судить ближних своих, судить о них по слухам и судить несправедливо. Они рассказывали мне о Бенедикте – называли ее порочной девкой и (сердце мое протестует против этих слов!) любовницей Рохуса. Позорный столб, говорили они, самое место для таких, как она.

Я с трудом сдерживал свое негодование, слыша, как жестоко и облыжно говорят они о той, кого так мало знают. Я понимал, что речи их рождены неведением и мягко пенял им на это. Неверно, говорил я, осуждать человека, не выслушав его. Не по-христиански говорить о человеке плохо.

Они не понимали. Их удивляло, что я защищаю Бенедикту – существо, которое (они доподлинно знали: «все об этом говорили!») подвергнуто всеобщему позору и осуждению и у которого нет ни одного друга и заступника.

XXVIII

Утром я отправился на Черное озеро. Истинно говорят, что это – страшное и проклятое место, годное только для обуянных дьяволом. И здесь живет бедное, несчастное дитя! Я подошел к хижине и через окно увидел огонь, горевший в очаге, и чайник, висевший над ним. Бенедикта сидела рядом на маленьком стульчике, устремив взгляд в огонь. Лицо ее было освещено багровыми отблесками, и я увидел следы слез на щеках.

Я не хотел быть свидетелем ее тайной скорби, а потому поспешил дать ей знать о своем приближении, окликнув по имени. Она поднялась и подошла приветствовать меня, а я начал говорить, нимало не задумываясь, о чем речь моя, поскольку говорил только для того, чтобы дать ей время успокоиться. Я говорил с ней так, как брат мог говорить с сестрой, а может быть, и искренней, потому что сердце мое полнилось состраданием.

– Бенедикта, – произнес я, – мне ведомо твое сердце, и я знаю, что в нем больше любви к этому дикарю Рохусу, нежели к благословенному и возлюбленному Господу нашему. Я знаю, как стойко ты переносишь позор и небрежение, и лишь мысль о том, что ему известно о твоей невиновности, поддерживает тебя. У меня и в мыслях нет осуждать тебя, ибо что может быть чище и святее девичьей любви? Но мой долг – защищать тебя, и потому я должен предупредить – ты заблуждаешься.

Она внимала мне, опустив голову, и молчала, но я слышал ее горестные вздохи. И я видел, что она дрожала.

– Бенедикта, – продолжал я, – чувство, живущее в твоем сердце, может погубить тебя. Молодой Рохус – совсем не тот человек, который назовет тебя своей женой перед Богом и людьми. Почему он не защитил тебя тогда?

– Его там не было, – произнесла она, подняв голову и вглядываясь в мои глаза. – Он и его отец были тогда в Зальцбурге. Он ничего не знал.

Прости меня, Господи, но я не ощутил радости, узнав, что тот, другой, неповинен в тяжком грехе, в котором я его винил. Некоторое время я стоял неподвижно и безмолвно, опустив голову.

– Но, Бенедикта, – наконец продолжил я, – подумай, возьмет ли он в жены ту, чье доброе имя запятнано в глазах его семьи, родственников и знакомых? Нет, он ищет тебя с недоброй целью. О, Бенедикта, доверься мне!

Но она молчала, и я не смог добиться от нее ни слова. Казалось, она вообще не в состоянии была говорить – дрожала и тяжело вздыхала. Я видел, что она слишком слаба и не может бороться с искушением любить Рохуса. Я видел, что она всем сердцем приросла к нему, и душа моя преисполнилась жалости и скорби – жалости к ней и скорби о себе. Я чувствовал, что сила моя неравна той тяжкой обязанности, что возложена на меня. И сознание собственного бессилия так остро пронзило меня, что я едва сдержал стон.

Я покинул ее жилище, но не вернулся в свой дом. Много часов я блуждал по безлюдным берегам Черного озера – без цели, без смысла.

Горько было сознавать свое поражение, но еще горше – что моя мольба к Богу даровать мне благодать и силу – безответна. Значит, Господи, я оказался негодным Тебе слугой… И осознав это, я вдруг еще острее, чем когда-либо, понял земную природу своего чувства к Бенедикте и всю страшную глубину его греховности. Я с ужасом ощутил, что не отдал всего сердца своему Богу, как должно, но привязан к мирскому, суетному и невечному. И стало мне совершенно ясно, что даже если я смогу изгнать земное из своей любви к ней, и чувство мое к невинной деве очистится от скверны страстей, даже тогда не снизойдет на меня Божья благодать, и вечно – пока я жив – под внешним обличием монаха будет таиться грешник. Так мучительны были эти мысли, что в отчаянии я рухнул на землю, в полный голос призывая на помощь Спасителя.

– Спаси меня, Господи! – кричал я. – Я обуян страстями, спаси меня, о, спаси! Или душа моя погибла навеки!

Всю ночь я тяжко страждал и молил Господа и сражался против дьявольских страстей в душе своей, уповая на защиту Святой Церкви, – я, слабый сын ее. Но шептали мне дьявольские голоса:

– У Церкви достаточно слуг… Ты не годишься для жизни аскета… Избавься от монашеской рясы, отрекись от обетов и останься здесь, в горах, мирянином. Не много времени пройдет, и станешь охотником или пастухом, и всегда сможешь быть рядом с Бенедиктой, сможешь защитить и направить ее, сможешь победить ее любовь к Рохусу, и она станет тебе верной женой.

Я собрал все свои силы, чтобы побороть дьявольское искушение и выдержать это испытание. Ночь была длинна, а схватка – долгой и изнуряющей, и не раз в ночной тьме дикие горы оглашались моим мучительным криком, и не однажды я был почти побежден дьявольским искушением и почти сдался, но рассвет нового дня укрепил мои силы, и я выстоял. В сердце моем воцарилось умиротворение, словно лучи солнца проникли в него так, как они заливают золотым светом горные ущелья, вытесняя мрак, туман и уныние. Всеми мыслями своими я обратился к страданиям и мучительной смерти Господа нашего – Он умер во спасение мира – и горячо молился, чтобы Небеса даровали мне великое благо – умереть так же, как умер Он, пусть цель моя и будет неизмеримо скромнее – спасти одну несчастную страждущую душу – Бенедикту.

Да услышит Господь мою молитву!

XXIX

В воскресенье ожидался большой праздник, и к вечеру склоны гор осветились огнями костров – это работницы горных ферм звали своих дружков из ближних деревень в долинах подниматься к ним и встретить праздник вместе. Они пришли, их было много, и очень скоро окрестные горы огласились смехом и веселыми криками, всю ночь звучали песни, хохот и женский визг. Юноши и девушки танцевали вокруг костров. Языки пламени окрасили багровым склоны гор, и на них плясали огромные черные тени. Это было прекрасно и удивительно. Да, воистину, все они – счастливые люди.

Вместе со всеми пришел и мой провожатый – тот, что привел меня сюда. Он собирался погостить у меня воскресный день, а потом вернуться, забрав те коренья, что я накопал и просушил. Он принес множество новостей из монастыря. Его Преосвященство, наш настоятель, теперь проживал в обители Святого Варфоломея – своей летней резиденции, дни свои посвящая охоте, рыболовству и размышлениям. Другая новость – она сильно обеспокоила меня – заключалась в том, что и молодой Рохус, сын управляющего, теперь находился здесь, недалеко от Черного озера. В горах у него была охотничья хижина, и тропинка от нее вела прямо к озеру. Мальчишка так увлеченно рассказывал и даже не заметил, что последнее известие заставило меня содрогнуться. О, Господи! Сойдет ли ангел Твой с небес с пламенеющим мечом оборонить тропу, что ведет к озеру… и к Бенедикте!

Пение и веселые возгласы не смолкали всю ночь, но не они мешали мне спать. Смятение, поселившееся теперь в моей душе, не дало сомкнуть глаз. А рано поутру множество людей – юношей и девушек – стали собираться возле моей хижины. Все они были молоды и красивы, а девушки в честь праздника надели еще шелковые платки и украсили себя и своих кавалеров цветами.

У меня не было права служить мессу или читать проповедь, поскольку я еще не священник, но я мог молиться вместе с ними, и молился, и говорил им то, о чем болело мое несчастное сердце. Я говорил им о греховности людской и о бесконечной доброте Господа; о жестокости нашей друг к другу и о любви Всевышнего к каждому из нас, и о Его бесконечной снисходительности. Слова мои уносились вверх, эхом возвращались обратно и рождали внутри меня волшебное чувство – словно я покидал этот мир страха и греха и на ангельских крыльях возносился в хрустальные сферы Небес! Так я служил – торжественно и важно, и моя немногочисленная паства, казалось, тоже чувствовала это и, благоговея, молилась истово и серьезно.

Служба подошла к концу, я благословил их, и они смиренно отправились восвояси. Недалеко они успели отойти, как вновь я услышал их веселый смех и радостные возгласы, но звуки эти не возмутили меня: они живые люди, так отчего же им не радоваться? Смех и веселье – как по-другому человеческое сердце может выразить радость бытия?

В полдень я спустился вниз и направился к хижине Бенедикты. Она сидела на пороге и сплетала венок из эдельвейсов, чтобы посвятить его Святой Деве. Прекрасные цветы снежных гор горели в ее руках белым холодным пламенем.

Я сел подле нее и в молчании следил за ее работой, но в душе моей бушевал огонь чувств, и рвался из нее не крик, но стон: «Бенедикта! Ты – моя любовь! Ты – моя душа! Я люблю тебя больше жизни! Ни на земле, ни на Небесах нет ничего достойнее любви к тебе, Бенедикта!»

XXX

Его Преосвященство отец-настоятель приказал мне явиться к нему. Охваченный странным предчувствием, весь трудный путь вниз к озеру я проделал молча и, вслед за посланцем, сел в лодку. Погрузившись в мрачные размышления, захваченный предощущением вершащегося зла, я едва обратил внимание, как мы отплыли от берега и как плыли по водам озера, до тех пор, пока звуки веселых голосов, доносившихся из обители Святого Варфоломея, не пробудили меня. На обширной красивой лужайке, что окружала жилище отца-настоятеля, толпилось множество люда – монахи, священники, владетели приходов, горцы, охотники. Было много и таких, что прибыли издалека в сопровождении свиты и слуг. В самом доме царили толчея и суматоха – двери распахнуты настежь, люди входили и выходили, спешили, толкались и шумели. Увиденное живо напоминало ярмарку. Здесь же и псы – они истошно лаяли. Неподалеку от дома, под раскидистым дубом, стояла огромная открытая бочка с пивом, и вокруг нее толпились нетрезвые жаждущие. Мне показалось, что и внутри дома было немало пьянствующих, по крайней мере, в окнах дома я заметил немало мужчин с изрядными кружками в руках.

Входя, я столкнулся со слугами: они несли подносы, уставленные блюдами из рыбы и дичи. Я спросил одного из них, как мне увидеть Его Преосвященство. Он ответил, что святой отец спустится сразу после трапезы. Я поблагодарил его и направился в зал. На стенах зала висело множество картин. На них большей частью были изображены огромные рыбины, прежде выловленные в озере. Под каждой картиной – вес чудища и дата улова, а также и имя ловца. Все это начертано большими приметными буквами. Увиденное меня смутило: я не мог понять, для чего эти картины, надписи и имена под ними – наверное, для того, чтобы все добрые христиане помолились за этих обуянных гордыней людей?

Более часа длилась трапеза, затем Его Преосвященство спустился в зал. Я выступил вперед и смиренно, как и подобает моему званию, приветствовал его. Он кивнул, пронзив меня взглядом, и велел мне следовать в его покои.

– Что скажешь, Амброзий? Успокоилась ли теперь твоя мятежная душа? – спросил он сурово. – Снизошла ли на тебя Божья благодать? Выдержал ли ты испытание?

Я стоял потупившись, опустив голову, и отвечал смиренно:

– Ваше Преосвященство, Господь во благости своей даровал мне знание…

– Знание чего? – перебил меня настоятель. – Своей вины?

Я подтвердил это.

– Слава Богу! – воскликнул святой отец. – Я знал, что испытания закалят твою душу и вернут ее на путь истинный. У меня есть для тебя хорошие вести. Я написал о тебе Его Преосвященству архиепископу Зальцбурга. Он призывает тебя в свой дворец. Там ты примешь постриг, и он дарует тебе сан священника. Ты останешься в Зальцбурге. Приготовься. Через три дня ты отправишься в путь.

Произнеся эти слова, Его Преосвященство снова пристально посмотрел мне в глаза, словно стараясь проникнуть в самое мое сердце, но я выдержал взгляд и не позволил ему сделать это. Я испросил его благословения, преклонил колени и покинул его. Так вот, значит, почему я очутился здесь! Я должен уйти навсегда. Я должен отринуть самый смысл своей жизни – отказаться от Бенедикты, от защиты ее и заботы о ней, от спасения ее души! Да поможет Господь ей и мне!

XXXI

Вновь я в своем горном приюте, но уже завтра покину его навсегда. Так отчего же печаль угнездилась во мне? Разве не великая благость ожидает меня? Или это был не я, глядевший в будущее с надеждой и верой в то, что великий момент настанет и освятит невыразимой радостью все грядущие дни мои? Разве не этого я так страстно желал в своих заветных мечтах? Но теперь, когда до исполнения их один шаг, я удручен сверх меры.

Но как, ответьте, я смогу приблизиться к алтарю Господа нашего с ложью на устах? И если я заставлю себя принять святое благословение на сан, то кто я иной, если не бессовестный обманщик? И тогда постигнет меня страшная кара – не елей, а огонь падет мне на чело и прожжет череп до самого мозга, и навеки буду я проклят.

Я мог бы пасть на колени пред своим пастырем – отцом-настоятелем и сказать ему: «Освободи меня – я не достоин любви Господа: любовь к земному влечет меня больше всего на свете». Произнеси я эти слова, я был бы сурово наказан и снес бы любое наказание безропотно.

Если бы я был безгрешен, тогда без боязни мог идти и принять сан священника и истово служить бедной деве. Я стал бы ее пастырем, я отпустил бы ей все грехи – вольные и невольные, а если бы я пережил ее, может быть, – хотя это и запрещает Господь! – своими горячими молитвами вызволил ее душу из Чистилища. Я мог бы служить мессы за упокой ее родителей, чтобы ослабить их вечные муки.

Все бы я сделал, будь с нею рядом – чтобы защитить и оборонить ее! Если бы это сбылось, я был бы воистину счастлив!

Но где отыскать такое убежище, в котором приютили бы дочь палача? Слишком хорошо я знаю: когда покину эти места, сам дьявол обратится в победительную плоть и будет торжествовать – она погибнет, и душа ее будет проклята на веки вечные.

XXXII

Я пришел в ее хижину.

– Бенедикта, – произнес я, – я ухожу отсюда, покидаю эти горы, покидаю тебя.

Она побледнела, но ничего не сказала. На мгновение чувства захлестнули меня, я был потрясен и не мог продолжать. Справившись с собой, я сказал:

– Бедное дитя, что станется с тобой? Я знаю, что сильна твоя любовь к Рохусу. А любовь – как горный поток: ему нельзя противостоять… Знаю я: только под охраной Церкви Христовой ты была бы в безопасности. Обещай мне, Бенедикта, что ты посвятишь себя Богу – сделай так, и тогда я покину тебя со спокойным сердцем.

– Неужели я столь порочна, – сказала, она, не поднимая глаз от земли, – что мне совсем нельзя доверять?

– Ах, конечно, нет, Бенедикта… Но враг рода человеческого столь силен… и есть изменник, который укажет ему верный путь… Собственное сердце твое, мое бедное дитя, в конце концов предаст тебя.

– Он не причинит зла и не обидит меня, – прошептала она едва слышно. – Святой отец, ты ошибаешься, думая о нем плохо.

Но я-то знал: ошибалась она, пытаясь оправдать волка, вполне овладевшего искусством лисицы. Да и она, в чистоте и невинности своей, не могла знать о тех силах, что сокрыты до поры в ее теле. Но ведомо было мне: настанет час, и ей придется призвать на помощь все силы, но и это не поможет… Я взял ее за руки и потребовал от нее клятвы, что она скорее бросится в воды Черного озера, но не отдаст себя в руки Рохусу. Но Бенедикта ничего не ответила. Она молчала и только глядела мне в глаза вопросительно и так печально, что невольно сердце мое переполнилось грустью – я знал ее невысказанный ответ. Я отшатнулся от нее и пошел прочь.

XXXIII

О, Господи! Ты направлял меня – к чему же ты меня привел? В тюрьму для закоренелых преступников, где я, осужденный убийца, жду, как завтра на рассвете меня поволокут на казнь, подведут к виселице и повесят! Поскольку тот, кто лишил человека жизни, должен быть уничтожен – так гласит закон Божий и закон человеческий.

В этот день – последний в своей жизни – я попросил разрешения писать и дать мне перо и бумагу, и мольба эта была услышана. Во имя Господа и во имя истины я хочу рассказать, как все случилось.

Оставив Бенедикту, я вернулся в свою хижину. Собрав немногочисленные пожитки, стал ждать провожатого. Но он не приходил: значит, мне предстояло провести еще одну ночь в горах. Я не находил себе места. Обитель моя казалась мне слишком тесной, а воздух в ней слишком горячим и спертым, чтобы им можно было дышать. Я вышел наружу, лег на землю и глянул в небо – черное, сверкающее звездами. Но душа моя была не на небесах, а в маленькой хижине на берегу Черного озера.

Внезапно я услышал слабый, отдаленный крик, и мне показалось, что это человеческий голос. Я выпрямился и прислушался, но было тихо. Быть может, подумал я, это крик какой-то ночной птицы. Я собирался прилечь вновь, когда крик повторился, но теперь он доносился с другой стороны и был другим. И это был голос Бенедикты! Он прозвучал снова, и теперь, казалось, струился прямо из воздуха – звучал с небес над головой и отчетливо произносил мое имя, но – о, Матерь Божья! – что за мука слышалась в нем!

Я вскочил на ноги и бросился к краю обрыва.

– Бенедикта! Бенедикта! – закричал я во весь голос.

Но молчание было мне ответом.

– Бенедикта, дитя мое, я иду к тебе! – закричал я снова.

С этими словами, не разбирая дороги, я бросился в темноту к тропе, что ведет к Черному озеру.

Я бежал, спотыкаясь и падая, ударяясь о камни и стволы деревьев. Ноги мои были разбиты, а руки исцарапаны до крови, одежда порвана, но не это сейчас тревожило меня. Бенедикта! Она была в опасности, и только я один мог спасти и защитить ее. Я бежал, не останавливаясь, до тех пор, пока наконец не очутился на берегу Черного озера. Но возле ее жилища все было спокойно, изнутри не доносилось ни звука, малейший лучик не пробивался сквозь щели дверей и ставней; все дышало умиротворением.

Я ждал долго, но ничего не менялось, и я ушел. Стало ясно, что голос, звавший меня, не принадлежал Бенедикте, но злому духу, который, в моей глубокой скорби, еще и глумился надо мной. Я собирался вернуться в свою хижину, но, словно ведомый некой невидимой, властной рукой, направил свои шаги в другую сторону, и хотя теперь знаю, что она вела меня к смерти, – то была воля Господа нашего.

Так шел я, не сознавая, куда иду, и не в силах разглядеть под ногами ту тропу, по которой следовал. И так продолжалось до тех пор, пока я не очутился на краю обрыва. Вдоль него, прижимаясь к скальному откосу, вилась вверх узкая тропа. Я стал взбираться по ней. Не знаю, сколько времени прошло и сколько было мною пройдено, когда я остановился и посмотрел вверх – там, наверху, на самом гребне, отчетливо очерченный на фоне звездного неба, ясно виднелся силуэт строения. То, что я увидел, ослепило меня подобно вспышке молнии – то был охотничий дом, где остановился сын управляющего рудниками, а это – тропинка, по ней он ходил на свидания к Бенедикте. О, милосердный Боже! Конечно, Рохус пользуется этим путем, у него просто нет другой дороги. Я должен встретить его здесь.

Я отступил в тень и стал ждать, размышляя о том, что я скажу этому человеку, и умолял Господа даровать мне такое вдохновение, которое сможет дойти до этого сердца и свернуть его с пути зла.

Минуло много времени. Наконец я услышал, как он идет по тропе вниз. Я слышал, как из-под ног у него срываются камни и несутся с грохотом по склону и падают в озеро далеко внизу. И тогда я стал молить Бога: если не удастся мне смягчить сердце юного мерзавца, в твоей власти, о Господи, сделать так, чтобы он оступился и пал вниз, как падают камни, выскальзывая из-под его ботинок, ибо это лучше – пусть он умрет внезапно, без причастия и раскаянья, и сгинет его душа навеки, нежели он останется жить и погубит душу невинной девы…

Тропа делала поворот там, где я спрятался, и Рохус, вывернув из-за угла, остановился. Я вышел из тени на залитую лунным светом тропу. Он признал меня тотчас и презрительно спросил меня, чего я хочу.

Я отвечал ему смиренно и объяснил, почему преградил путь его. Я просил его, чтобы он повернул назад и возвращался. Он принялся смеяться надо мной и осыпать бранью.

– Ничтожный червяк, – сказал он, – почему ты все время лезешь в мои дела? Уж не потому ли, что твои белые зубки и ласковые черные глазки покорили местных дурочек? И теперь ты вообразил себя мужчиной? Забыл, что ты монах, да? Дурак! Женщины обращают на тебя внимания не больше, чем на козла!

Я просил перестать браниться и выслушать меня. Я опустился перед ним на колени и умолял проявить уважение не ко мне, но к моему сану и оставить Бенедикту в покое. Вместо ответа он поднял ногу и толкнул меня в грудь – я упал. Более я не мог сдерживаться. Я вскочил на ноги и назвал его грубияном и разбойником.

Тогда он выхватил из-за пояса кинжал и бросился на меня со словами: «Сейчас я отправлю тебя в преисподнюю!»

Но я был проворнее – рука моя метнулась к запястью его руки, сжимавшей кинжал, и выбила клинок; он упал на тропу позади меня.

– Без оружия! – закричал я. – Мы будем драться насмерть – на равных и без оружия, а там пусть Господь нас рассудит!

Мы сцепились, как два диких зверя, полных ярости. Руки и ноги наши переплелись, мы рухнули на тропу и перекатывались вдоль нее то вверх, то вниз – с одной стороны у нас была отвесная стена, а с другой – обрыв, пропасть и воды Черного озера! Мы корчились от напряжения и боли в попытке пересилить друг друга, но Господь был против меня – Он разрешил моему противнику одолеть и прижать меня к земле на краю пропасти. Тот был сильнее меня, я был в его руках, и его глаза, как угли, горели огнем. Я не мог пошевелиться – голова моя свисала над пропастью, его колено сдавило мне грудь – моя жизнь была в его руках. Я думал, что сейчас он сбросит меня вниз, но он медлил. Я был на волоске между жизнью и смертью и пережил жуткие мгновения, а затем он заговорил, и слова его звучали тихо и зловеще:

– Видишь теперь, монах, мне достаточно пошевелить рукой – и ты полетишь вниз, в пропасть – камнем. Но мне твоя жизнь не нужна – она мне не помеха. Эта девица принадлежит мне, она – моя, поэтому ты оставишь ее в покое, оставишь ее мне, ты понял?

С этими словами он поднялся и ушел по тропе вниз, к озеру.

К тому времени, когда я наконец нашел силы пошевелиться, звук его шагов давно угас в ночной тишине. Великий Боже! Знаю, я не заслужил такого поражения, унижения и боли. Единственное, чего я хотел – спасти невинную душу, но Небеса – о, насмешка судьбы! – дозволили повергнуть меня тому, кто ее, быть может, погубит!

В конце концов я нашел в себе силы подняться, хотя все тело мое нестерпимо болело (многочисленные синяки и ссадины, полученные при падении и схватке, давали о себе знать), а на груди своей я все еще ощущал колено злодея и его пальцы, стискивающие мое горло. С трудом я вернулся на тропу и стал спускаться вниз, к озеру. Хотя я был жестоко изранен, мой долг повелевал мне идти к хижине Бенедикты и телом своим защитить ее от зла и порока. Но шел я очень медленно, часто делая остановки и отдыхая. Рассвет был совсем близок – на востоке разгоралась заря, когда наконец я решил отказаться от своей затеи: было уже слишком поздно, и едва ли жизнь моя, принесенная в жертву, сможет теперь защитить невинное дитя.

Я услышал шаги Рохуса, когда первые лучи утреннего солнца упали на тропу; он шел, и слова веселой песни слетали с его губ. Хотя я не боялся его, но укрылся за выступом скалы, и он, не заметив меня, прошел мимо.

В том месте, где я стоял, тропа пробегала рядом с разломом в скале – словно былинный герой в незапамятные времена рассек здесь гору своим гигантским мечом надвое. Дно расщелины было усеяно валунами и галькой, поросло кустарником и колючей ежевикой, а по дну стремился шумный поток, рожденный тающими наверху снегами. Здесь я провел три дня и две ночи. Я укрылся здесь и слышал, как меня разыскивают, как мальчишка, посланный из монастыря, окликает меня по имени, как он идет по тропе, пытаясь отыскать мои следы, но я не подал знака. Меня терзала жажда, мучил голод, но, хотя и вода была рядом, а за ягодой лишь стоило протянуть руку, я был сильнее этих соблазнов, усмиряя свою грешную плоть. Я подавлял свою мятежную природу, подчиняя свой дух одному Господу нашему, пока наконец я не ощутил себя свободным от всех дурных помыслов, освобожденным от тяжких оков земной любви и готовым отдать свое сердце, душу и жизнь единственной женщине – тебе, о Святая Дева!

Не кто иной, как сам Господь, даровал мне освобождение, и на душе стало так легко, свободно и радостно, словно крылья вознесли меня на Небеса. И тогда я во весь голос восславил Господа. Я кричал, переполненный радостью: «Осанна! Осанна!», и голос мой, многократно усиленный, отражался от склонов гор. Вот теперь я чувствовал себя в силах идти к алтарю и принять святое причастие. Я стал иным, чем был прежде Амброзий: несчастный, смятенный монах умер; я превратился в орудие в руке Божьей и должен исполнить Его волю. Я молился за спасение души Бенедикты, и в молитве моей явился мне сам Господь – во всем величии своем и славе своей, и бесчисленные ангелы сопровождали Его, и они заполнили полнеба! Невыразимый восторг охватил меня, и я переполнился счастьем. Всевышний обратился ко мне, и на лице Его сияла невыразимая доброта.

И сказал он: «Ты доказал свою преданность Мне и через все испытания, которым подверг Я тебя, ты прошел, не устрашившись, а посему спасение души невинного дитяти ты, несомненно, должен свершить своей рукой».

– О, Господи, – отвечал я, – все ведомо Тебе, и я без колебаний исполню это, хотя и не знаю еще, как я это сделаю.

И Господь повелел мне встать и идти. И я встал и пошел, устремив свой взор к Небесам. Я шел по тропе, шел все выше и выше, и путь мне освещали лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь багровые облака.

Внезапно я почувствовал, как некая сила заставила меня остановиться и посмотреть под ноги – на земле, отражая алый свет лучей заходящего солнца, словно окрашенный яркой кровью, лежал острый клинок Рохуса. Теперь я понял, почему Всевышний позволил победить меня и сохранил мне жизнь. Он берег меня для иного, высшего поручения. И теперь он вложил мне в руки средства для достижения святой цели. О, Господи! Сколь неисповедимы пути Твои!

XXXIV

«Ты оставишь ее, оставишь ее мне!» – так сказал он, это чудовище, когда тело мое было в его руках, и я завис над пропастью и был между жизнью и смертью. Он «разрешил» мне жить, но не из милосердия, близкого и понятного каждому христианину, но потому, что презирал мою жизнь – не стоящую его внимания, не достойную того, чтобы взять ее. В гордыне своей ему было все равно – жив я или мертв.

«Ты оставишь ее, оставишь ее, оставишь ее мне!» Надутый осел! Разве ты не знаешь, что Господь всеведущ? Что он простер длань свою над каждым цветком на лугу, над каждым птенцом в гнезде? Оставить тебе Бенедикту? Разрешить тебе разрушить ее тело и погубить душу? Что же… Ты увидишь, что и над ней простерта рука Божья, и она защитит и спасет ее. Есть еще время – пока душа еще чиста и незапятнана. Тогда – вперед! И выполни волю Всевышнего!

Я преклонил колени там, где Господь вложил мне в руки орудие своей воли. Душа моя, все существо, без остатка, исполнилось величием миссии, порученной мне. Сердце билось в восторге, и словно наяву – таким отчетливым было видение – я увидел то, что мне предстояло сделать.

Я поднялся и, укрыв кинжал в своих одеждах, направил шаги вниз, к Черному озеру. Сиял в небе месяц, и пламенел он, как рана, словно чья-то злодейская рука вогнала клинок по рукоятку в священную грудь Небес.

Дверь ее хижины была приоткрыта – и долго я стоял, очарованный открывшейся мне мирной картиной. В середине комнаты пылал очаг, и его пламя ярко освещало все кругом. Неподалеку от огня сидела Бенедикта и расчесывала свои длинные золотые волосы. То, что я видел сейчас, было так непохоже на то, что довелось зреть в предыдущее посещение! Я стоял у входа в хижину и смотрел на нее – ее глаза, лицо сияли таким счастьем, такой радостью, – прежде я не мог и вообразить, что она способна на такие эмоции! Она что-то напевала тихонько своим негромким нежным голосом, и по улыбке, что блуждала на ее губах, я понял – она пела о любви, о любви земной. Воистину – она была прекрасна! Так прекрасна, что Небеса могли гордиться своим творением. Но, хотя в голосе ее я слышал голоса ангелов, я чувствовал, как гнев закипает во мне, и я окликнул ее.

– Чем ты занята, Бенедикта? Уже так поздно! Ты поешь, словно в ожидании возлюбленного, и расчесываешь волосы, словно готовишься к празднику. И это всего три дня спустя, как я, брат твой во Христе и единственный друг твой, оставил тебя в скорби и отчаянье. А теперь – что вижу я! – ты счастлива, счастлива, словно невеста.

Она встала, и на лице ее промелькнула радость от того, что она видит меня снова. Она наклонилась к моей руке и поцеловала ее. Лишь после этого она подняла глаза и посмотрела мне в лицо. И… отшатнулась с возгласом ужаса – словно увидела не меня, а исчадие ада!

Но я удержал ее и спросил:

– Ответь мне, почему ты прихорашиваешься, ведь уже ночь? И ответь, почему ты выглядишь так, будто очень счастлива? Неужели тебе хватило всего лишь трех дней, чтобы пасть, пасть низко? Теперь ты – наложница, а Рохус твой любовник?

Она стояла и смотрела на меня, застыв от ужаса.

– Где ты был и почему ты пришел сейчас? – спросила она меня. – Ты выглядишь так, словно тяжело болен! Умоляю тебя, святой отец, сядь и отдохни. Ты так бледен… тебя всего трясет, словно в лихорадке. Сейчас я дам тебе выпить что-нибудь горячее, и ты почувствуешь себя лучше.

Взглядом я заставил ее замолчать.

– Я пришел не для того, чтобы отдыхать, и не для того, чтобы ты за мной ухаживала, – произнес я. – Сейчас я здесь по велению Господа нашего. Отвечай же, почему ты пела?

Она ответила мне невинным взглядом агнца и сказала:

– Потому что, забыв на мгновение, что ты теперь далеко, я была счастлива.

– Счастлива?

– Да… Он был здесь…

– Кто? Рохус?

Она кивнула.

– Он был такой добрый, – сказала она. – Он сказал, что попросит своего отца встретиться со мной, а потом тот, может быть, возьмет меня в свой дом и даже попросит Его Преосвященство снять проклятие с моего имени. Правда, это замечательно? Но тогда, – добавила она, и голос ее внезапно изменился, и глаза опустились долу, – ты уже, наверное, не сможешь больше защищать меня. Все это потому, что я бедна и у меня никого нет…

– Что я слышу! Он уговорит отца, и тот возьмет тебя под свое покровительство? И приютит тебя в своем доме? Тебя – дочь палача? Он, этот молодой мерзавец, противный Господу и слугам Его, вдруг возвращается в лоно Святой Церкви? О, ложь! Ложь! Подлая ложь! О, Бенедикта, несчастная, обманутая Бенедикта! По улыбке твоей и по слезам твоим я вижу, что ты веришь чудовищной лжи этого подлеца!

– Да, – сказала она торжественно, гордо вскинув голову, словно стояла пред священным алтарем, – я верю ему.

– На колени тогда! – вскричал я. – И возблагодари Господа за то, что послал Он одного из избранных своих спасти твою душу от вечных мук ада.

Услышав мои слова, она затрепетала от страха.

– Чего же ты хочешь? Что я должна делать? – воскликнула она.

– Молиться, чтобы простились тебе твои прегрешения. – Внезапная волна восторга охватила мою душу.

– Я – слуга Божий! – вскричал я. – Рукоположенный и помазанный самим Всевышним, во имя Отца, Сына и Святого Духа, я прощаю тебе твой единственный грех – твою любовь. Я дарую тебе прощение, прощение – без покаяния. Я освобождаю душу твою от позора этого греха, потому что ты искупишь его своей кровью и своей жизнью.

С этими словами я схватил ее и силой заставил опуститься на колени. Но она хотела жить; она закричала и заплакала.

Она вцепилась мне в колени и стала умолять во имя Господа и Святой Девы. Затем она вскочила на ноги и попыталась убежать. Я снова схватил ее, но она вырвалась из моих рук и бросилась к открытой двери, крича:

– Рохус! Рохус! Помоги! О, помоги мне!

Я рванулся за ней, схватил за плечо, повернул ее к себе лицом и вонзил нож в ее грудь.

Я держал ее в своих объятиях, прижимая к своему сердцу, и чувствовал, как ее горячая кровь струится мне на грудь. Она открыла глаза, и взгляд ее застыл на моем лице. В нем я прочел немой вопрос: «За что?», словно я, лишая ее жизни, лишал ее и счастья. Затем глаза медленно закрылись, она вздохнула – медленно и прерывисто… Сердце ее остановилось, и она умерла.

Я завернул ее прекрасное тело в белую простыню, оставив открытым лишь одно лицо, и положил ее на пол. Я расчесал ее чудные золотые волосы, и они рассыпались водопадом по груди и плечам; ткань на груди пропиталась алой кровью.

Я посмотрел на нее и увидел, что она – точно невеста Христова – так чиста и так прекрасна… Потому я снял венок эдельвейсов с образа Святой Девы Марии и возложил его на чело Бенедикты. И вспомнил вдруг те эдельвейсы, что когда-то она принесла мне в темницу скрасить горечь моего заключения.

Затем я пошевелил угли, и густые, яркие сполохи осветили фигуру, завернутую в саван, и прекрасное лицо. Они заиграли на ее золотых прядях, волнами рассыпанных на груди, земле, по плечам, словно они сами занялись ярким причудливым пламенем.

И так я оставил ее.

XXXV

Я спустился с гор той же опасной дорогой, какой некогда шел с моим провожатым, но Господь направлял мои шаги: потому ни разу я не споткнулся и не боялся упасть в пропасть. Уже на закате я пришел к монастырю, ударил в колокол и ждал до тех пор, пока ворота не раскрылись. Брат-привратник не узнал меня и, приняв за дьявола, ударил в набат, перебудив всю монастырскую братию. Я прошел прямо в покои отца-настоятеля и предстал перед ним в своих обагренных кровью одеждах. Я поведал ему о деянии своем и о том, что сам Господь наш помазал меня в священнослужители. Слова мои были выслушаны, а потом меня схватили и бросили в темницу, и вершили суд надо мной, и приговорили к смерти, словно убийцу. О, глупцы! Несчастные, лишенные разума глупцы!

* * *

Лишь один человек пришел навестить меня в моем узилище – та самая рыжеволосая Амалия… Преклонив колени, она целовала мне руки и возносила хвалу за то, что я выполнил волю Господа. Только она одна поняла, что я совершил великое и благостное деяние. Я попросил Амалию сослужить мне последнюю службу – отгонять стервятников от моего тела, пока оно не будет предано земле, поскольку Бенедикта не сможет делать этого – она уже на Небесах.

Скоро я соединюсь с ней навечно. Слава тебе, Господи! Аминь!

* * *

На этом манускрипт обрывается. Далее несколько строк, начертанных другой рукой:

«На пятнадцатый день октября в год 1680 от рождества Христова на этом месте брат Амброзий был повешен, и на другой день тело его предано земле под виселицей, неподалеку от могилы, где лежало тело Бенедикты – той, которую он убил. Эта Бенедикта, хотя и называли ее дочерью палача, на самом деле была (как стало точно известно со слов молодого Рохуса) незаконнорожденной дочерью отца Рохуса – управляющего соляными копями – и жены палача. Он же клятвенно заверил, что тайна эта была известна и Бенедикте, но та воспылала преступной страстью к нему, однако он с презрением отверг ее домогания.

В остальном же брат Амброзий был верным слугой Господа нашего.

Молитесь за него! Молитесь за него!»

Паутина на пустом черепе

Моему другу Шерберну Б. Итону

ПРЕДИСЛОВИЕ[2]

Рассказы, вошедшие в эту книгу, изначально публиковались в газете Fun, когда мудрость притч и истина сказок благотворным образом делали этот веселый печатный орган менее легкомысленным. Их публикация в новом формате кажется мне подходящим случаем для того, чтобы сказать несколько слов об их достоинствах.

Как мы помним, «Илиада» Гомера была не вполне оценена его современниками. Когда «Потерянный рай» Мильтона был впервые опубликован, к нему отнеслись настолько несерьезно, что автор получил за него всего 25 фунтов. Бен Джонсон довольно долго был слеп к красотам произведений Шекспира, а сам Шекспир довольно низко ценил собственный труд.

Появляясь еженедельно в колонке Fun, эти истории вскоре привлекли внимание издателя, который впоследствии честно сказал, что, получив рукопись, он не вполне осознал ее качество. Печатники, в чьи руки она попала после, тоже признавались, что в течение некоторого времени они проявляли к ней очень мало интереса и даже не могли понять, о чем она. Если к этим свидетельствам я прибавлю свое собственное признание и скажу, что поначалу я сам не заметил в своих произведениях ничего необычного, то думаю, мне больше нечего будет прибавить: проницательная публика заметит проведенную параллель, и моя скромность будет избавлена от необходимости ставить себя в дурацкое положение.

D.G.

Притчи Парса[3] Замбри

I

Один знатный перс купил у безобразной цыганки маленькую устрицу. Подняв устрицу за раковину, он обратился к ней так:

– Ты должна простить меня за то, что я собираюсь сделать; и тебе лучше поторопиться с этим, потому что времени у тебя немного. Я бы никогда не подумал глотать тебя, если бы это не было так легко; однако возможность – самое сильное из всех искушений. Кроме того, я сирота, и я очень голоден.

– Хорошо, – ответила устрица, – мне доставит истинное удовольствие утешить голодного сироту. Я уже сделала все, что могла, для нашей общей подруги, у которой ты меня купил; однако, хоть желудок у нее дружелюбный и сговорчивый, мы с ним не сошлись. И веришь ли, из-за этой пустяковой несовместимости она собиралась меня сварить! Мой спаситель и благодетель, продолжай.

– Думаю, – сказал знатный человек, положив устрицу, – мне следует побольше узнать о твоем прошлом, прежде чем прийти тебе на помощь. Если ты не нашла общего языка со своей хозяйкой, то ты, возможно, не так уж и хороша.

Люди, которые приступают к какому-либо делу из эгоистичных побуждений, часто бросают его, когда узнают, что для кого-то оно является настоящим благодеянием.

II

Крыса, заметив приближающуюся кошку и не имея возможности сбежать, смело подошла к ней и сказала:

– Мадам, я только что проглотила порцию сильного яда и, согласно инструкции к нему, вышла из своей норы, чтобы умереть. Не проводите ли вы меня в такое место, где мой труп будет выглядеть особенно отвратительно?

– Раз ты так плоха, – ответила кошка, – я сама отнесу тебя в такое место, которое кажется мне подходящим.

Сказав это, она вонзила зубы в шею крысы и потрусила прочь. Крыса на это никак не рассчитывала и запищала от боли.

– Полно тебе! – сказала кошка. – Крыса, которая знает, что жить ей осталось всего несколько минут, никогда не станет поднимать шум из-за легкой боли. Не думаю, подруга, что ты приняла достаточно яда, чтобы он повредил тебе или мне.

И она съела крысу.

Если мораль этой басни не в том, что ложь не принесла пользы крысе, то я буду рад узнать, чему же эта басня учит.

III

Лягушка, которая всю ночь провела в добрососедской беседе с совершенно ничем не занятым эхо, вышла серым утром на поиски дешевого завтрака и увидела головастика.

– Стой! – проквакала она. – Покажи-ка мне причину, по которой я не должна тебя съесть!

Головастик остановился и продемонстрировал прекрасный хвост.

– Достаточно, – сказала лягушка. – Я по ошибке решила, что ты один из нас, а если я что и люблю, так это лягушек. Но ни у одной лягушки, само собой разумеется, нет хвоста.

Пока она это говорила, хвост головастика дозрел и отвалился, и его обладатель предстал во всей своей съедобной сути.

– Ага! – сказала лягушка. – Это была твоя маленькая хитрость! Если бы ты не менял внешность, а положился на мое милосердие, я бы тебя пощадила. Но меня злит всяческий обман.

И она мигом проглотила головастика.

Мораль этой истории в том, что она все равно бы его съела.

IV

Как-то раз один старик нес, уж не знаю зачем, вязанку хвороста. Он встретил осла, который был нагружен камнями.

– Что если нам поменяться ношей? – сказал осел.

– Очень хорошо, сэр, – согласился старик, – кладите свою ношу мне на плечи, а мою снимите и положите себе на спину.

Осел послушался – по крайней мере в том, что касалось его собственной ноши, однако не снял вязанку с плеч старика.

– Как умно! – сказал старик, развеселившись. – Я знал, что вы так сделаете. Если бы вы поступили иначе, в притче не было бы смысла.

И положив обе ноши на обочину дороги, он весело поковылял дальше.

V

Слон, встретив мышь, упрекнул ее за то, что она не проявляет интереса к росту.

– Все это хорошо, – ответила мышь, – для людей, которые неспособны на что-нибудь получше. Пусть растут, если хотят; я же предпочитаю поджаренный сыр.

Глупый слон, не особо разобравшись в этом замечании, решил поступить так, как обычно поступают те, над кем одержали верх в остроумии, – наступить на свою умную собеседницу. И он действительно наступил на нее ногой, и мыши не стало.

Урок, преподанный этой басней, ясен и очевиден: мыши и слоны видят вещи каждый согласно своей природе; если слон решает принять точку зрения мыши, для нее это плохо заканчивается.

VI

Волк утолял жажду у ручья, когда отбившийся от стада ягненок спустился к воде, довольно демонстративно обошел волка и стал пить ниже по течению.

– Прошу заметить, – сказал ягненок, – что вода обычно не течет вверх по склону, и то, что я здесь пью, никак не может испортить воду в том месте, где пьете вы, даже если предположить, что мой нос не чище вашего (а это не так). Так что у вас нет ни малейшего повода меня убивать.

– Я и не знал, сэр, – ответил волк, – что мне нужен повод, чтобы любить котлеты; мне это и в голову не приходило.

И он с большим удовольствием пообедал ягненком.

Эта басня любого должна убедить в том, что если две истории очень похожи друг на друга, то одна из них вовсе не обязательно является плагиатом.

VII

Как-то раз пожилой джентльмен уселся на желудь и, найдя это место весьма удобным, крепко заснул. Тепло его тела заставило желудь прорасти, и рос он так быстро, что, когда спящий проснулся, он обнаружил, что сидит в развилке дубового ствола метрах в двадцати над землей.

– Ах, – сказал он, – я люблю, когда хорошо виден пейзаж, который мне по душе; но этот, кажется, не обладает подобным достоинством. Пойду-ка я лучше домой.

Легко сказать, но отправиться домой оказалось непросто.

– Что ж, если я не могу подчинить обстоятельства своей воле, то я по крайней мере могу приспособить волю к обстоятельствам. Я решаю остаться здесь. Жизнь, как скажет один видный философ в Англии (когда будет Англия, чтобы сказать это там) – это определенная комбинация разнородных перемен, которые происходят одновременно и друг за другом, в соответствии с внешними сосуществованиями и последовательностями. К счастью, впереди у меня еще довольно много лет такой жизни, и думаю, я могу позволить своему окружению превратить меня в то, что я выберу.

Так он и сделал. Но каков выбор!

Я бы сказал, что здесь преподан урок удовлетворенности жизнью в сочетании с наукой.

VIII

Гусеница с большим трудом взобралась на верхушку жерди для хмеля, и, не найдя там ничего интересного, стала подумывать о том, чтобы спуститься.

– Вот если бы у меня были крылья, – заговорила она сама с собой, – я бы легко с этим справилась.

После этих слов она развернулась, чтобы спуститься, но к этому моменту тепло, вызванное ее предыдущими усилиями, а также тепло солнца превратили ее в бабочку.

– Мне как всегда не везет! – проворчала она. – Стоит мне только пожелать чего-то, и я это получаю. Сегодня утром, выходя из дому, я этого не ожидала и совершенно к такому не готова. Но полагаю, мне придется это выдержать.

И бабочка расправила крылья и полетела к первому же замеченному ею раскрывшемуся цветку. Оказалось, однако, что на этом цветущем овоще проводит лето паук, и вскоре мисс Бабочка очень захотела вернуться обратно на жердь и стать простой гусеницей.

По крайней мере, она получила удовольствие от того, что ее желание не сбылось.

Haec fabula docet[4], что не стоит заглядывать в дома, не выяснив, кто в них проживает.

IХ

Рассказывают, что некий татарский священник, собираясь принести в жертву свинью, заметил в ее глазах слезы.

– Так, что это с тобой такое, хотел бы я знать? – спросил он.

– Сэр, – ответила свинья, – если бы ваш разум мог проникнуть так же глубоко, как ваш нож, вы бы знали это, не спрашивая. Однако я могу вам рассказать: я плачу, потому что знаю, что меня плохо зажарят.

– Ах, – задумчиво протянул священник, предварительно убив свинью, – мы все так похожи: нас пугает плохая обжарка. Сама смерть нас не страшит.

Из этого рассказа вы узнали, что даже священники иногда добираются до истины лишь наполовину.

X

Пес, которого сильно донимали пчелы, случайно забрался в лежавший на земле пустой бочонок, выглянул в отверстие для пробки и обратился к своим мучительницам с такими словами:

– Если бы вы вели себя сдержаннее и кусали меня по очереди, вы могли бы здорово надо мной потешиться. А вышло так, что вы загнали меня в надежное убежище, и я буду хватать вас, как только вы залетите в это отверстие. Вот вам урок, как глупо проявлять неумеренное рвение.

Закончив, он стал ждать ответа. Но его не было, так как пчелы даже не подлетели к наливному отверстию: они проникли в бочонок тем же путем, что и пес, и сделали его пребывание там невыносимым.

Урок этой басни в том, что нельзя руководствоваться чистым разумом, ссорясь с пчелами.

XI

Лиса и утка рассорились из-за того, кому из них достанется лягушка, и решили обратиться со своими разногласиями к льву. Лев долго слушал, как они спорят, и наконец открыл рот, чтобы что-то сказать.

– Я хорошо понимаю, – перебила его утка, – каково будет твое решение. – По нашему собственному признанию, лягушка не принадлежит ни одной из нас, и ты съешь ее сам. Только, пожалуйста, не забудь, что львы не любят лягушек.

– А мне, – воскликнула лиса, – совершенно ясно, что ты отдашь лягушку утке, утку – мне, а сам съешь меня! Позволь мне высказать некоторые возражения по поводу…

– Я собирался заметить, – парировал лев, – что, пока вы спорили, предмет разногласий ускакал. Может быть, вы сможете предоставить на суд еще одну лягушку?

Указать на мораль этой басни означало бы нанести незаслуженное оскорбление острому уму читателя.

XII

Как-то раз поздним вечером осел встретил двух лошадей и сказал им:

– Всем порядочным лошадям пора быть в постели. Почему вы на улице в такое время?

– Если сейчас так уж поздно, – отвечали они, – то почему ты сам гуляешь?

– Никогда в жизни, – сердито пробурчал осел, – я не встречал лошади, которая дала бы прямой ответ на вежливый вопрос.

Эта басня показывает, что осел не знал всего.

[Похоже, достойного баснописца раздражал намек на то, что лошади не отвечают на вопросы. – ПЕРЕВОДЧИК][5]

XIII

Вывернутый плугом камень стукнулся о пень и поспешно завел следующий разговор:

– Добродетель, которая является противоположностью порока, лучше всего воспитывается отсутствием искушения!

Пень, застигнутый врасплох, был не готов ответить таким же кратким изречением, а потому промолчал.

С тех пор вошло в обычай называть глупого человека пнем.

XIV

Река увидела, как легкий ветерок уносит якорь, и спросила его:

– Что ты собираешься с ним делать?

– Я его брошу, – ответил ветерок по зрелом размышлении.

– Ну еще бы! Я бы тоже его бросила, – сказала река. – Ты мог бы и вовсе его не брать.

– Между нами говоря, – отозвался ветерок, – я взял его лишь потому, что для ветра это обычное дело. Но если ты не против, я донесу его до твоего верховья и брошу в твое устье.

Эта басня преподает так много хороших уроков, что было бы несправедливо о них упоминать.

XV

Сидящий на груде камней крестьянин увидел, что к нему приближается страус; когда тот оказался в пределах досягаемости, крестьянин принялся швырять в него камни. Вряд ли птице это понравилось, но страус не шевелился, пока крестьянин бросал в него множество булыжников, после чего набросился на камни и съел их.

– Вы очень добры, сэр, – сказала птица, поев. – Пожалуйста, скажите мне, какой из добродетелей я обязан этим прекрасным обедом.

– Набожности, – ответил крестьянин (он счел, что любое существо, способное есть камни, является божеством, и поэтому сильно испугался). – Пожалуйста, не сочтите, что эти камни – всего лишь остывшие объедки с моего стола; я только что их собрал и намеревался сам ими пообедать, но я всегда гостеприимен к божествам, и полагаю, теперь мне придется обойтись без них.

– Напротив, благочестивый юноша, – ответил страус, – вы с ними воссоединитесь.

И крестьянин оказался там же, где и камни.

Вранье злых людей никогда не представляет большой ценности.

XVI

Два вора забрались в амбар и стащили у фермера мешок овощей. Один из них перебросил мешок через плечо, и они уже собрались удирать, но тут все домашние животные и дворовые птицы собрались у их ног и подняли такой гомон, что фермер мог его услышать и спустить на воров собак.

– Ты даже не представляешь, как вес этого мешка помогает мне бежать, увеличивая силу моей инерции, – сказал тот вор, что нес добычу. – Может быть, ты его возьмешь?

– Ах, – ответил второй, рьяно указывая на путь к спасению и держась впереди, – до чего интересно видеть, как банальная опасность пробуждает в людях доверие. Ты ведь тысячу раз говорил, что мне нельзя доверить ценную добычу. Унизительно в этом признаваться, однако я и сам убежден, что, если я возьму этот мешок, а вместе с ним и импульс, который он придает, ты можешь не рассчитывать на свою долю.

– Похоже, – продолжил первый вор, – что банальная опасность стимулирует убежденность и уверенность.

– Весьма вероятно, – сухо согласился второй, – но я сейчас слишком занят, чтобы вникать в такие тонкости. Эта тема очень талантливо описана в Авесте [6].

Однако через минуту удары палками преподали им больше знаний, чем они почерпнули бы из упомянутого прекрасного произведения за полмесяца. А если бы они имели возможность прочесть эту басню, она преподала бы им лучший урок, чем битье и Авеста вместе взятые.

XVII

Один человек изо всех сил старался перелезть через забор. К нему подбежал бык, поднял его на рога и перебросил через изгородь. Видя, что человек уходит прочь, не вымолвив ни слова, бык сказал:

– Пожалуйста, пожалуйста, я ведь всего лишь исполнил свой долг.

– Я, разумеется, смотрю на это совершенно иначе, – ответил человек, – так что прибереги свое вежливое признание моей благодарности до того момента, как ты ее получишь. Я не нуждался в твоих услугах.

– Ты хочешь сказать, что не желал перелезать через забор?

– Я хочу сказать, что я желал перелезть через него по-своему – единственно для того, чтобы избежать твоего способа.

Fabula docet[7], что конец важнее всего, однако средства тоже имеют значение.

XVIII

Гиппопотам встретил аллигатора с разинутой пастью и сказал ему:

– Мой голодный друг, можешь даже не стараться – твоя пасть недостаточно всеобъемлюща, чтобы меня охватить. Я и сам отлично умею разевать рот, когда в настроении.

– Да я и не собирался тебя завлекать, – ответил аллигатор. – Я привык делиться своим гостеприимством поровну со всеми, кто находится в радиусе двух метров.

– Ты напоминаешь мне одну зебру, которая вовсе не была злой – она просто лягалась, вышибая дух из любого, кто проходил сзади, но никого не убеждала ходить там.

– Совершенно неважно, кого я тебе напоминаю, – был ответ.

Мораль этой басни совершенно прекрасна.

XIX

Человек ощипывал гуся живьем, когда его жертва обратилась к нему с такими словами:

– Представь, если бы ты был гусем – разве тебе понравилось бы такое обращение?

– Ну, предположим, я был бы гусем, – ответил человек. – Думаешь, тебе бы понравилось меня ощипывать?

– Еще как понравилось бы! – последовал ожидаемо эмоциональный, но необдуманный ответ.

– Ну вот и мне нравится заниматься тем же самым, – сказал его мучитель.

ХХ

Странник, погибающий в пустыне от жажды, спорил со своим верблюдом: следует ли им продолжить путь или же вернуться к оазису, который повстречался им несколько дней назад. Странник выступал за второй вариант.

– Я решительно возражаю против такой пустой траты времени, – сказал верблюд. – Лично мне не нужен оазис.

– Мне бы он тоже не был нужен, – с некоторой горячностью ответил странник, – если бы я, как и ты, нес на своей спине внутренние запасы воды. Но раз ты не желаешь возвращаться, а я не согласен идти вперед, придется нам оставаться здесь.

– Но ведь для тебя это верная смерть! – возразил верблюд.

– Не совсем. Я лишь лишусь своего верблюда.

Сказав это, человек убил животное и воспользовался его запасом воды.

Компромисс не всегда бывает хорош для обеих сторон.

XXI

Баран, проделавший долгий путь, очень устал от того, что ему было жарко в своей шерстяной шкуре. Увидев в поле стадо других баранов, которые явно кого-то ждали, он перепрыгнул через изгородь и подошел к ним в надежде, что с него состригут шерсть. Увидев пастуха, прочие овцы сбились в кучу в дальнем углу загона, а наш баран протолкался к пастуху и сказал:

– Ты когда-нибудь видел столько дураков? Как удачно, что я пришел сюда и смогу преподать им урок послушания. Увидев то, что ты делаешь со мной, они с радостью предложат сделать с ними то же самое.

– Может, и так, – сказал пастух, взяв барана за рога, – но я никогда не убиваю больше одной овцы за раз. Баранина плохо хранится в жаркую погоду.

Котлеты вышли отличные, а с томатным соусом были еще вкуснее.

Мораль этой басни не та, что вы подумали. Она гласит: котлеты из чужой баранины всегда приятно отведать.

XXII

Два странника – один из Тегерана, второй из Багдада – встретились на полпути, на крутом склоне горы, на тропе шириной всего в один локоть. Поскольку оба они торопились, а этикет не позволял им переступить через другого человека, даже если бы достоинство позволило тому простереться ниц, они некоторое время стояли на месте. После долгого размышления оба решили перепрыгнуть друг через друга, но поскольку этикет не дозволял беседовать с незнакомцами, ни один из них не уведомил другого о своих намерениях. Вследствие этого они довольно сильно столкнулись примерно в метре от тропы и пролетели, словно орлы, целую милю.

XXIII

Камень, многие века пролежавший в укромном месте, пожаловался Аллаху, что такое долгое нахождение в одном положении вызывает судороги.

– Если бы ты был так добр и позволял мне время от времени немного подвигаться, – попросил камень, – мое здоровье улучшилось бы.

Ему было даровано позволение совершить небольшую прогулку, и камень немедленно покатился в сторону пустыни. Он укатился совсем недалеко – страус, который задумчиво клевал бочонок с гвоздями, бросил это занятие и проглотил камень.

Эта басня учит тому, как недальновидно довольство жизнью: если бы страус был доволен своим бочонком с гвоздями, он никогда не съел бы камень.

XXIV

Человек взбирался по высокой лестнице, прислоненной к стене, и тащил на себе мешок зерна. Он почти добрался до верха, когда проходящий мимо боров остановился и принялся чесаться об лестницу.

– Хорошо бы ты покончил с этим занятием как можно скорее, – крикнул ему сверху человек, – а в награду я спущусь и поставлю специально для тебя другую лестницу.

– Эта лестница мне вполне подходит, – сказал боров, – но мне любопытно, сдержишь ли ты свое обещание, так что я тут развлекусь, пока ты не спустишься.

Взявшись зубами за нижнюю перекладину лестницы, боров оттащил ее от стены. Через мгновение в его распоряжении было все рассыпавшееся зерно из мешка, но другой лестницы он так и не получил.

МОРАЛЬ: Туз и четыре короля – лучшая комбинация в покере с обменом.

XXV

Молодой петушок и курица обсуждали размер яиц. Петух сказал:

– Однажды я снес яйцо…

– В самом деле? – перебила его курица, насмешливо кудахча. – И как же тебе это удалось?

Петух почувствовал, что страдает его самоуважение, повернулся спиной к курице и обратился к выводку цыплят:

– Однажды я снес яйцо…

Цыплята недоверчиво запищали и пошли дальше.

У оскорбленного петуха от негодования покраснели сережки; он с важным видом подошел к патриарху птичьего двора и повторил свое утверждение. Тот серьезно кивнул, словно снести яйцо для петуха было обычным делом, и молодой петушок продолжил:

– Однажды я снес яйцо к арбузу, чтобы сравнить их размер. Арбуз оказался значительно больше.

Эта басня показывает, как абсурдно выслушивать все, что вам желают рассказать.

XXVI

Купавшийся натуралист почувствовал, что заплыл слишком глубоко, и принялся энергично звать на помощь.

– Могу ли я чем-то вам помочь? – спросил его обворожительный осьминог.

– Буду рада вам услужить, – сказала любезная пиявка.

– Только прикажите! – добавил серьезный краб.

– Дамы и господа из соленых глубин, – задыхаясь, воскликнул ученый, – я вынужден отклонить ваши дружеские услуги, однако выражаю вам научную благодарность, а в качестве ответной любезности, испуская последний вздох, умоляю вас: примите свободу моего аквариума и живите в нем.

Эта притча доказывает, что научная благодарность является такой же скверной, как и самая обычная.

XXVII

Два кита поймали щуку и по очереди попытались ее проглотить, но безуспешно. В конце концов они решили съесть ее вместе; один взялся за голову, второй за хвост, и оба закрыли глаза перед этим последним усилием. В этот момент между ними бесшумно метнулась акула и откусила туловище их жертвы. Открыв глаза, киты посмотрели друг на друга, весьма довольные собой.

– Я и не подозревал, что это окажется так легко, – сказал один.

– Я тоже, – согласился второй, – но какая же все-таки безвкусная рыба эта щука.

Многие наши знакомые кажутся нам пресными лишь потому, что мы недостаточно хорошо их знаем.

XXVIII

Волк пришел в дом одного крестьянина, пока вся семья работала в поле, и, наткнувшись на кусок говядины, стал тихо и с удовольствием ее поедать. Его заметила домашняя крыса, которая отправилась прямиком к хозяину дома и сообщила ему об увиденном.

– Я бы и сама с ним разделалась, – добавила она, – но решила, что ты, возможно, захочешь взять его живым.

Крестьянин вооружился крепкой дубиной и пошел к дому. Он заглянул в дверь, а крыса в это время глядела в окно. Оценив ситуацию, крестьянин сказал:

– Не думаю, что он нужен мне живым. Глядя на то, как он ест, я понимаю, что его содержание дорого мне обойдется. Можешь войти и убить его, если хочешь; а я передумал.

– Если ты и в самом деле намеревался его изловить, то объект приложения твоей дубины для меня является чисто гипотетическим. Однако мне ясно, что ты передумал, так что едва ли стоит говорить о том, что и я передумала тоже.

– Меня глубоко трогает интерес, который вы оба ко мне проявляете, – раздался голос волка, даже не поднявшего головы. – Поскольку вы проявили любезность и не стали докучать мне тем, как вы намерены от меня избавиться, я не стану вмешиваться в ваш разговор и говорить о своих предпочтениях. Каким бы ни было ваше решение, вы можете рассчитывать на мое согласие – мои манеры уже должны были убедить вас в том, что характер у меня робкий и покорный. Я никогда не выхожу из себя и никогда не ругаюсь; однако клянусь желудком Пророка: если кто-либо из вас попадется мне на глаза после того, как я разделаюсь с этими ребрышками, обсуждение моей судьбы можно будет отложить на будущее, без ущерба для более важных дел.

Эта притча учит нас вот чему: раздумывая о том, как устранить неприятность, следует знать, какая из неприятностей вероятнее всего будет устранена.

XXIX

Змея попыталась сбросить кожу, стянув ее через голову, но не смогла этого сделать. Лесоруб посоветовал ей поступить обычным способом – выползти из старой кожи.

– Но ведь сам ты снимаешь шкуру через голову! – воскликнула змея.

– Верно, – ответил лесник, взявшись за подол своей куртки, – но ты ведь видишь, что моя шкура короткая и не сплошная. Если хочешь, чтобы твоя была такой же, я тебе помогу.

И с этими словами он отрубил змее солидную часть хвоста.

ХХХ

Крупный камешек попал устрице между створок раковины, и она никак не могла от него избавиться. Устрица лежала на берегу во время отлива и жаловалась на свою судьбу, когда к ней подбежала мартышка и принялась ее осматривать.

– Похоже, у тебя тут внутри что-то есть, – сказала мартышка. – Думаю, надо это убрать.

Сунув лапу между створок, мартышка вынула внутренности устрицы. Съев их, она добавила:

– С камешком ты теперь справишься сама.

Чтобы понять мораль этой притчи, нужно обладать некоторым опытом в сфере юриспруденции.

XXXI

Старая лиса и два ее лисенка убегали от собак. Одному из лисят в лапу вонзилась колючка, и он не мог продолжить путь. Велев второму лисенку наблюдать за преследователями, мать нежно и заботливо принялась вынимать колючку. Едва она закончила, как часовой поднял тревогу.

– Насколько они близко? – спросила мать.

– Совсем близко, на соседнем поле, – ответил лисенок.

– Черт подери! – торопливо сказала лиса. – Однако я думаю, они будут довольны, поймав и одну лису.

С этими словами прекрасная мать с серьезным видом воткнула колючку обратно в лапу лисенку и дала стрекача.

Эта притча доказывает, что у человечества нет монополии на родительскую любовь.

XXXII

Человек переплывал великую реку Египта и вдруг услышал голос, раздававшийся словно бы из-под днища лодки и просивший его остановиться. Решив, что голос принадлежит какому-то речному божеству, человек положил весла и сказал:

– Кто бы ни был ты, просящий меня остановиться, я умоляю тебя позволить мне плыть дальше. Мой друг пригласил меня на обед, и я опаздываю.

– Если твой друг будет идти этой дорогой, – молвил голос, – я покажу ему причину твоей задержки. А ты тем временем должен отобедать со мной.

– Охотно, – набожно ответил человек, весьма довольный такой великой честью. – Прошу, покажи мне дорогу.

– Сюда, – сказал крокодил, высунув из воды разинутую пасть и делая знаки языком, – сюда, пожалуйста.

Эта притча учит, что приглашение отобедать и приглашение на обед – не всегда одно и то же.

XXXIII

Старая обезьяна решила преподать свои детям урок о важности единства. Она принесла связку прутьев и велела сыновьям убедиться, как легко их сломать по одному. Каждый из сыновей взял по прутику и сломал его.

– А теперь, – сказала обезьяна, – я преподам вам урок.

И она принялась собирать прутики в связку. Однако сыновья решили, что их собираются побить, и поэтому все вместе набросились на старую обезьяну и покалечили ее.

– Вот! – воскликнула старая страдалица. – Вот вам преимущество единства! Если бы вы нападали на меня поодиночке, я бы всех вас поубивала!

Мораль похожа на товар, который продает купец – ее можно упаковать в разную обертку.

XXXIV

Дикая лошадь, повстречавшись с домашней, стала насмехаться над ней за то, что та находится в рабстве. Домашняя лошадь в ответ утверждала, что она свободна как ветер.

– Если так, – удивилась дикая лошадь, – то скажи, пожалуйста, на что тебе удила во рту.

– Это железо, – последовал ответ, – одно из лучших тонизирующих средств в фармакологии.

– А для чего нужна уздечка, прикрепленная к удилам?

– Она не дает удилам выпасть у меня изо рта, когда мне лень самой их удерживать.

– А седло?

– Дура! – сердито ответила домашняя лошадь. – Оно бережет меня от переутомления: когда я устаю, я сажусь в него и еду!

XXXV

Несколько голубей прилетели к ястребу с просьбой защитить их от воздушного змея.

– Я согласен, – с готовностью ответил ястреб, – и когда меня пустят в голубятню, я за один день убью больше голубей, чем воздушный змей за сто лет. Но вам, конечно, это известно – вы ведь ожидаете, что с вами станут обращаться как обычно.

И ястреб явился в голубятню и принялся готовиться к массовому убийству голубей, однако голуби набросились на него всем скопом и чрезвычайно быстро с ним разделались. Испуская дух, ястреб спросил их: почему, будучи такими грозными птицами, они не убили воздушного змея. Голуби ответили, что никогда его не видели.

XXXVI

Воин побежденной армии взял своего пожилого отца на плечи и отправился в дикую местность, а следом за ним шли усталые остатки его войска. Старику это очень понравилось.

– Вот видите! – торжествующе сказал он отступающему легиону. – Вы когда-нибудь слыхали, чтобы сын был таким почтительным и услужливым? А ехать на его плечах так же удобно, как на старом семейном коне!

– Кажется, господин Эней однажды проделал нечто подобное, – с ухмылкой отозвались разбитые и неорганизованные солдаты. – Однако его отец предусмотрительно прихватил с собой домашний очаг (лары и пенаты), так что услужливость его сына была более заметной. Позвольте предложить вам щит и саблю…

– Благодарю, – ответил пожилой отец, – но я ни за что не стал бы разоружать армию. Однако если вы дадите мне сук потяжелее, то думаю, достоинства моего сына станут более явными.

Колонна отступающих передала ему сук, и этого сука оказалось вполне достаточно и для коня, и для наездника.

Fabula ostendit[8]: история повторяется с вариациями.

XXXVII

Свинья попросила рака провести ее по берегу моря в поисках мидий и очень удивилась, увидев, что ее проводник начал пятиться.

– Ваша чрезмерная вежливость меня совершенно покорила, – сказала свинья, – однако вам не кажется, что вы напрасно расточаете ее на свинью? Вы можете без колебаний повернуться ко мне спиной.

– Сударыня, – ответил рак, – позвольте мне и дальше передвигаться подобным образом. Сейчас мы находимся по отношению друг к другу именно в том положении, которое подобает работнику и работодателю. Первый чрезмерно подобострастен, а второй в глазах первого – нахал и свинья.

XXXVIII

Король черепах пожелал нанести церемониальный визит соседнему монарху, однако опасался, что в его отсутствие его праздные подданные могут устроить революцию, а тот, кого он оставит во главе государства, узурпирует трон. Поэтому, призвав к себе свой народ, он обратился к ним с такими словами:

– Я собираюсь надолго покинуть нашу любимую страну и желаю передать верховную власть в руки того, кто является истинной черепахой. Приказываю вам отправиться вон к тому дальнему дереву и обойти его кругом. Тот, кто придет последним, будет назначен регентом.

Все население страны двинулось к цели, а король отправился с визитом к соседу. Соревнование еще не закончилось, а его величество уже завершил свой визит и вернулся обратно; однако он обнаружил, что трон занял один из его подданных, который сразу же применил насилие и закрепил за собой то, что добыл обманом.

Некоторые узурпаторы слишком добросовестны и сохраняют королевскую власть лишь при условии смерти законного монарха – и это самый опасный сорт узурпаторов.

XXXIX

Умирающий спаниель попросил своего друга мастифа, чтобы тот его съел.

– Для меня было бы большим утешением в мои последние минуты знать, что, когда я больше не буду иметь никакого значения сам для себя, я все же смогу быть тебе полезен.

– Я, конечно, тебе очень благодарен, – ответил мастиф, – и верю, что ты говоришь это из добрых побуждений, но тебе следует знать, что у меня не настолько извращенный аппетит, чтобы наслаждаться поеданием собаки.

Возможно, именно по этой причине мы воздерживаемся от каннибализма.

XL

Мимо солнца проплывала туча, и солнце запротестовало:

– У тебя столько места в небе, – сказало оно, – так почему же тебе непременно нужно бросить на меня свою холодную тень?

После минутного размышления туча ответила так:

– Я, разумеется, не хотела оскорбить тебя своим присутствием; а что касается моей тени, то не кажется ли тебе, что ты допустило небольшую ошибку? Не большую и не абсурдную, а всего лишь пустяковую – такую, за которую и дураку было бы стыдно.

Великое светило страшно разгневалось на эти слова и с таким жаром набросилось на тучу, что через несколько минут от нее не осталось и следа.

Глупо препираться с тучей, если ты солнце.

XLI

Кролик не спеша скакал по дороге. Издалека его увидела утка, только что вылезшая из воды на берег.

– Ну, скажу я вам, – воскликнула она, – если бы я могла ходить только этой нелепой походкой вприскочку, я бы сидела дома. Ну и зрелище!

– Видали ли вы более уродливое существо, чем эта утка? – подумал про себя кролик. – Если бы я так переваливался с боку на бок, то выходил бы из дому только по ночам.

Мораль от кенгуру: люди с некрасивой походкой всегда нетерпимы в своих суждениях.

XLII

Жила-была лиса, обитавшая на самом верху заброшенной сторожевой башни. Там она занималась различными видами магии и благодаря этому искусству подчинила своей воле всех прочих животных. Однажды она собрала их под окном башни и велела поочередно являться наверх; каждый должен был преподать ей какую-нибудь важную истину, а те, кому это не удастся, будут сброшены с башни и разобьются. Услышав этот приказ, животные стали горевать и жалобно стенать по поводу своей тяжелой судьбы.

– Как же мы, не будучи искушенными в магии, начитанными в философии и приобщенными к тайнам звезд, не имея ни остроумия, ни красноречия, ни умения слагать песни – как мы можем пытаться преподать урок мудрости мудрецу?

Тем не менее они были вынуждены попытаться. После того как многие из них потерпели неудачу и были убиты, к башне пришла еще одна лиса. Узнав о положении дел, она ловко взбежала по ступенькам башни и прошептала что-то на ухо коту, который как раз собирался войти внутрь. Кот сунул голову в дверь и прокричал:

– Куры на юге растут быстрее, и у них желтые ноги!

Это привело лису-мага в такой восторг, что она развеяла свои чары и освободила всех животных.

XLIII

Однажды вечером осел, который брел между деревней и холмом, взглянул на возвышенность и увидел бледный отсвет восходящей луны.

– Ага, господин Краснолицый! – воскликнул он. – Значит, вы взбираетесь с обратной стороны холма, чтобы показать жителям деревни мои длинные уши? Сейчас я встречу вас на вершине и копытами разобью этот ваш гадкий старый фонарь!

И он стал с трудом взбираться по склону и наконец встал на вершине прямо на фоне ничего не подозревающего светила, выставив себя самым настоящим ослом.

XLIV

Медведь, собравшись разорить улей, улегся перед ним на землю и перевернул улей лапой.

– Теперь, – решил он, – я буду лежать совершенно неподвижно и позволю пчелам жалить меня, пока они не устанут; тогда я смогу забрать мед без всякого сопротивления с их стороны.

Так и вышло, только добытый мед достался другому медведю, так как первый умер от укусов.

Этот рассказ демонстрирует нам один из аспектов Фабиевой тактики[9].

XLV

Кошка увидела мышь, несущую кусочек сыра, и сказала:

– На твоем месте я не стала бы его есть – думаю, он отравлен. Но если ты позволишь мне его проверить, я смогу сказать тебе наверняка, ядовит он или нет.

Пока мышь раздумывала, как ей лучше поступить, кошка приняла окончательное решение и любезно изучила не только сыр, но и мышь – к своему большому удовлетворению; мыши же так и не удалось высказать свое мнение.

XLVI

Один недальновидный мужчина, поссорившись с женой из-за расходов на хозяйство, вывел ее и детей на лужайку перед домом, намереваясь наказать ее в назидание детям. Встав в угрожающую позу, он обратился к своим отпрыскам:

– Сейчас вы увидите, мои милые, что домашние проступки всегда наказываются кровопотерей. Усвойте это и ведите себя мудро.

Едва он произнес эти слова, как ему на нос уселся голодный комар и принялся помогать ему преподавать этот урок.

– Мой любезный друг, – сказал мужчина, – когда мне понадобится пример в виде крылатого существа, ты можешь рассчитывать на мое покровительство. В настоящий же момент тот глубокий интерес, который ты проявляешь к моим делам, меня несколько раздражает.

– А я так не считаю, – ответил бы комар, если бы не был занят. – Я убежден, что наши точки зрения настолько разнятся, что нет никакой надежды на то, чтобы найти общий язык касательно второстепенных вопросов. Будем благодарны за то, что по главному пункту – кровопролитию – мы полностью согласны друг с другом.

Когда комар закончил, убеждения мужчины остались совершенно неизменными, но он был слишком слаб, чтобы продолжать спор; и хоть кровь не вода, дети были вынуждены признать, что комар одержал верх.

Эта притча преподает хороший урок.

XLVII

– Не выношу змей, которые расточают свои ласки пристрастно или слишком разборчиво, – пожаловался как-то удав. – Моя любовь безгранична, она охватывает всю живую природу. Я вселенский пастух и заключаю в свои объятия всех живых существ. Это развлечение и для человека, и для животных!

– Я был бы рад почувствовать твою ласку, – робко сказал дикобраз. – Я давно не испытывал любящих объятий.

Он уютно и доверчиво прижался к добросердечному удаву, но тот удрал.

Всеобъемлющая филантропия, может, и лишена предрассудков, но у нее все равно есть свои предпочтения.

XLVIII

Во время тяжелого голода в Китае один голодающий повстречал упитанную свинью. Та, не видя возможности сбежать, уверенно подошла к высшему млекопитающему и сказала:

– Ужасный голод, не так ли?

– Совершенно чудовищный! – ответил человек, разглядывая свинью с явным намерением во взгляде. – Достать мясо почти невозможно.

– Мяса-то достаточно, какое бы там оно ни было, а вот зерна нет. Знаешь, мне пришлось съесть столько людей, что я сомневаюсь, осталась ли во мне хоть унция свинины.

– А я съел стольких, что совершенно утратил вкус к свинине.

– Ужасная штука этот каннибализм!

– Зависит от того, как его практиковать; ужасно быть съеденным.

– Ты очень жесток!

– А ты очень упитанна!

– Ты выглядишь так, словно хочешь отнять у меня жизнь.

– А ты выглядишь так, как будто сможешь поддержать мою жизнь.

– Давай тянуть жребий, – предложила в отчаянье свинья, – чтобы решить, кто из нас умрет.

– Хорошо, – кивнул человек. – Я выбираю вот это.

С этими словами он выдернул из изгороди кол и вышиб им мозги несчастной свинье.

МОРАЛЬ: Пустой желудок глух.

XLIX

Змей длиной в милю обернул свое тело вокруг яйца птицы Рух и пожаловался, что в теперешнем виде яйцо для него совершенно бесполезно. Он высказал скромное пожелание, чтобы птица Рух как-то ему помогла.

– Конечно, – согласилась птица, – думаю, мы можем это устроить.

Сказав это, она схватила одну из небольших персидских провинций, взлетела на несколько лиг[10] в воздух над страдающей рептилией, и бросила провинцию вниз, чтобы разбить яйцо. Провинция упала на змея.

Эта притча демонстрирует, как глупо просить помощи, не уточняя, какая именно помощь и в каком количестве вам нужна.

L

Бык повстречал на дороге человека и попросил у него щепотку табака, однако человек в страшном испуге убежал.

– Не беспокойся, – сказала повстречавшаяся ему лошадь, – бык тебя не укусит.

Человек взглянул на нее и помчался через луг.

– Я не стала бы бояться лошади, – заметила гулявшая там овца. – Она не будет лягаться.

Человек опрометью бросился в лес.

– Смотри, куда бежишь, а не то я дух из тебя вышибу! – закричала птица, на чье гнездо он наткнулся.

От испуга человек бросился в море.

– Господи, как ты меня напугал! – воскликнула маленькая акула.

Человек опечалился и почувствовал себя уязвленным. Он хмуро уселся на дно моря, положил подбородок на колени и целый час думал. После этого он знаком подозвал к себе акулу.

– Послушай-ка, – сказал он, – ты не могла бы просто объяснить, что, черт побери, все это значит?

– Ты когда-нибудь читал басни? – спросила акула.

– Нет… то есть да… Ну, катехизис, венчание и…

– Тьфу ты! – весело воскликнула акула, растянув пасть в улыбке до самых боковых плавников. – Выбирайся отсюда и бегом читать Эзопа!

Человек вылез из моря и побежал.

[Эта басня говорит о том, что ее достойный автор напился как последняя деревенщина. – ПЕРЕВОДЧИК]

LI

Лев, убегая от жителей деревни, повстречал лису, которая спросила у него, почему он не удрал от них верхом на лошади.

– Вон за той скалой пасется прекрасный сильный конь, – объяснила лиса. – Тебе нужно лишь взобраться к нему на спину и оставаться там.

Лев отправился к коню и попросил его подвезти себя.

– Разумеется, – сказал конь, – с удовольствием.

И, лягнув льва в живот, он поднял его на два метра в воздух.

– Ты все перепутал! – прорычал лев, упав на землю.

– Ты тоже, – спокойно ответил конь.

LII

Погонщик слонов слез со своего слона и встал на голову посреди дороги. Слон спросил его, почему он не идет ногами и не продолжает путь.

– Ты выставляешь себя на посмешище, – сказал слон.

– Раз уж я решил постоять вверх ногами, – ответил погонщик, – то я отлично понимаю, что вызываю недовольство тех, кто с рабским упорством цепляется за принятые в обществе традиции и предрассудки; мне кажется, подобный упрек был бы более приемлем в устах того, кто не носит на носу хвост.

Эта притча учит нас тому, что, хоть в четыре прямые линии и можно вписать круг, пустые углы никуда не денутся.

LIII

Собака, повстречав незнакомого кота, схватила его за шкирку и долго трепала с серьезным видом, после чего бросила в канаву и с важным видом сказала:

– Вот так-то, друг кот! Думаю, это преподаст тебе хороший урок, а поскольку наказание должно вести к исправлению, ты должен быть мне благодарен за то, что я соблаговолила тебя наказать.

– Я не подвергаю сомнению твое право докучать мне, – ответил кот, переводя дух, – но мне хотелось бы знать, есть ли у тебя право меня поучать. Кроме того, если это не станет проявлением неуважения к суду, я хотел бы, чтоб мне сообщили, какого рода преступление я совершил, чтобы более ясно понимать характер урока, который я должен извлечь из этого наказания.

– Раз уж ты так любопытен, то я докучаю тебе потому, что ты слишком слаб, чтобы докучать мне.

– Другими словами, – сказал кот, изо всех сил пытаясь привести себя в порядок, – ты кусаешь меня за то, чему обязан своим существованием.

Ответ собаки растворился в бесконечном эфире, куда она взлетела после того, как ее лягнула проходившая мимо лошадь. Мы не можем озвучить мораль этой истории до тех пор, пока собака не вернется на землю и не завершит этот разговор подобающей апофтегмой[11].

LIV

Людям, носящим тесные шляпы, следует серьезно отнестись к этой притче и хорошенько поразмыслить о глубоком смысле ее морали.

Переходя через реку по высокому мосту, корова обнаружила, что одна широкая доска разболталась, и ее поддерживает лишь балка моста.

– Так, – сказала корова, – если я встану на этот конец доски, то, когда на противоположный ее конец наступит вон та овца, шерсть пойдет вверх.

Когда задумчивая овца неосторожно приблизилась к коварной ловушке, корова всем весом прыгнула на свой конец доски, и это привело к падению говядины.

LV

Две змеи спорили, как лучше нападать на жертву.

– Лучший способ, – говорила одна, – осторожно подкрасться сзади и схватить ее вот так! – Тут она продемонстрировала свой метод, схватив вторую змею за хвост.

– А вот и нет, – последовал ответ. – Лучше всего приближаться кругами, вот так! – Она набросилась на свою товарку и схватила ее за хвост.

У них не было разногласий по поводу того, как избавиться от своей добычи, однако они принялась практиковать свои методы друг на друге и не остановились, пока обе не были проглочены.

Работа, начавшаяся с разногласий, часто заканчивается привычным образом.

LVI

Один человек устало брел по улицам Персеполиса, таща тяжелую ношу. Он подумал:

– Хотел бы я знать, что я тащу на своей спине, – тогда я мог бы подумать о том, как этим распорядиться.

– Предположим, – сказала ноша, – я – человек в мешке. Как бы ты мной распорядился?

– По правилам, – ответил человек, – тебя следовало бы отнести в Константинополь и бросить в Босфор, но возможно, я бы удовлетворился тем, что положил бы тебя на землю и попрыгал бы на тебе – это было бы приятнее и столь же действенно.

– Ну а что если, – вновь спросила ноша, – я была бы говяжьей лопаткой (на которую я очень похожа), принадлежащей какой-нибудь бедной семье?

– В таком случае, – быстро ответил человек, – я бы отнес тебя в свою кладовую, любезный.

– А если бы я была мешком золота, ты считал бы меня очень обременительной? – спросила ноша.

– Многое зависело бы от того, кому ты принадлежишь, однако в целом я могу сказать, что золото на плечах ощущается невероятно легким, несмотря на его вес.

– Вот вам человеческая глупость, – заключила ноша. – Люди не понимают, что качество жизненного бремени не имеет никакого значения. Фунты и унции – вот что имеет настоящий вес.

LVII

Однажды зимней ночью встретились привидение и джинн. Привидение сказало:

– Чрезвычайно неприятная погода, мой друг! Жаль, у меня нет зубов, чтоб ими стучать!

– Тебе они ни к чему, – ответил джинн, – ты ведь всегда можешь заставить стучать зубы других людей, просто показавшись им. Что до меня, то я был бы рад заняться какой-нибудь легкой работой – воздвигнуть дешевенький дворец, перенести из одного места в другое легкую принцессу, пригрозить какому-нибудь маленькому калеке… Что-нибудь в этом роде. Каковы перспективы на урожай дураков?

– Весьма хорошие на следующие несколько тысячелетий. Скоро появится штука под названием Литература, и на ней мы сделаем целое состояние. Однако для Истории это будет очень плохо. Черт бы побрал это призрачное одеяние! Чем больше я в него кутаюсь, тем сильнее мерзну.

– Когда мы сделаем состояние на Литературе, – ухмыльнулся джинн, – ты, я полагаю, купишь себе материальную одежду.

– А ты, – парировало привидение, – сможешь подыскать себе постоянную работу с фиксированным окладом.

Эта притча показывает, в чем разница между сверхъестественным и естественным превосходством: одно появляется в рассказе, второе нет.

LVIII

– Позвольте мне помочь вам в этом мире, мадам, – обратился мальчишка к странствующей черепахе и положил ей на спину тлеющий уголек.

– Благодарю, – ответила ничего не подозревающая черепаха, – но я одна отвечаю за время своего прибытия, и только я определяю степень требуемого от меня проворства. Скорость, с которой я двигаюсь, позволит мне успеть на все назначенные встречи.

В этот момент она ощутила в панцире сильное тепло, а еще через мгновение помчалась вперед с огромной для нее скоростью.

– А как же ваши встречи? – насмешливо ухмыльнулся мальчишка-оборванец.

– Я вспомнила еще об одной, – последовал торопливый ответ.

LIX

Пристально глядя на воробья, гремучая змея разинула пасть и пригласила его войти.

– Я бы с радостью, – сказала птичка, не смея выдать безнадежности своего положения, но всячески стараясь заставить змею отвести от нее гипнотизирующий взгляд, – однако я полностью погружена в созерцание вон того зеленого заката и не могу оторвать от него глаз больше чем на минуту. Сейчас я снова туда повернусь.

– Конечно, давай, – смилостивилась змея, и в голосе ее прозвучала ирония. – Нет ничего лучше, чем хороший, добротный зеленый закат.

– А ты заметила того человека с дубинкой, что стоит позади тебя? – продолжал воробей. – Красивый парень! Пятнадцать локтей росту, с семью головами, и очень необычно одет – есть на что посмотреть.

– Меня не особо интересуют мужчины, – ответила змея. – Они во всем уступают змеям, кроме разве что злобы.

– Но с ним рядом стоит по-настоящему интересный ребенок, – в отчаянии продолжала птица.

Гремучая змея глубоко задумалась, а потом разразилась следующим монологом:

– Существует вероятность – скажем, один шанс из десяти тысяч миллионов – что эта певчая птичка говорит правду. Один шанс из десяти тысяч миллионов на то, чтобы увидеть по-настоящему интересного ребенка, стоит жертвы, и я ее принесу.

Сказав это, змея отвела свой мерцающий взгляд от птицы, которая немедленно взлетела, и обернулась. Надо ли говорить, что никакого по-настоящему интересного ребенка не было – ни там, ни где-либо еще.

МОРАЛЬ: Лживость – весьма скверный сорт храбрости, однако она может послужить вашим целям, если применять ее достаточно упорно.

LX

Один человек, которого весьма раздражали набеги тощего соседского осла, замыслил извести вредителя.

– Итак, – сказал он, – если это животное решит заморить себя голодом посреди изобилия, то по закону я не буду виноват в его смерти. Я читал про один трюк, который, как мне кажется, решит проблему.

Он взял два тюка лучшего сена и положил их на дальнем поле примерно в 40 локтях друг от друга. После этого он приманил осла солью и привел его к месту между двух тюков.

– Вот тебе, злодей! – сказал он с дьявольской ухмылкой. – Теперь мучайся, решая, какой тюк сена съесть первым, чудовище! – и ушел, крайне довольный своей уловкой.

Через несколько недель он вернулся на поле с телегой, чтобы увезти сено обратно. Сена на поле не оказалось, но телега пригодилась для того, чтобы вернуть хозяину несчастного осла, который слишком растолстел и не мог идти.

Эта история должна показать, как глупо полагаться на учение неизвестных и посредственных авторов. [Жаль, что наш автор навлек на себя обвинения в том, что он исказил, а может, и выдумал некоторые из приведенных фактов, сделав это с недостойной целью – вызвать неодобрение по отношению к своему достойному сопернику. – ПЕРЕВОДЧИК]

LXI

Однажды птичий король собрал своих придворных, чтобы судить медведя, который находился на свободе под личное обязательство. Медведя призвали ко двору, и он с большим смирением явился к королю.

– Что вы можете сказать в свою защиту, сэр, – спросил король, – по обвинению в непростительном разорении гнезд наших верных подданных, когда бы вы на них ни наткнулись?

– Позвольте обратиться к вам, ваше величество, – ответил медведь с почтительным жестом, который он то и дело повторял, с каждым разом все ближе подходя к королю. – Я не стану испытывать чувствительность вашего величества признанием в том, что я люблю яйца; я смиренно признаюсь в своем преступлении, предупрежу ваше величество о его возможном повторении и попрошу у вашего величества любезного разрешения спросить: что ваше величество намерено делать?

Короля и его министров поразила и столь уважительная речь, и оригинальность последнего вопроса, и медвежья лапа. Самое большое впечатление произвела именно лапа.

Всегда прислушивайся к лести нижестоящих, которые обладают силой: это подбодрит тебя в минуту упадка.

LXII

Философ, сосредоточенно читавший Авесту, поднял глаза от книги и увидел свинью, яростно набросившуюся на ушат холодных помоев.

– Благослови нас небо! – сказал мудрец. – Подари мне чистое удовольствие лицезреть старый добрый пример чувственности. Как только мое сочинение «О взаимосвязи умственных сил» принесет мне славу и состояние, я надеюсь отказаться от высоких занятий и посвятить остаток жизни культивированию своих склонностей.

– Слава Аллаху! – сказала свинья. – Нет ничего более похожего на бога, чем Ум, и ничто не может доставить большего удовольствия, чем интеллектуальные занятия. Я должна поскорее покончить с этими грубыми материальным делами, чтобы вернуться в яму, где я люблю валяться, и предаться там философским размышлениям.

У этой истории одна мораль, если вы философ, и совсем другая, если вы свинья.

LXIII

– Ужасно темно, правда? – сказала однажды ночью сова, глядя на кур, которые устраивались на насесте в курятнике. – Даже не знаю, как я найду дорогу в свое дупло.

– Тебе незачем это делать. Ты можешь спать здесь, у двери, а утром отправишься домой, – предложил петух.

– Благодарю, – сказала сова, усмехнувшись простоте этого глупца; у нее было достаточно времени, чтобы насладиться своим остроумием, так что она устроилась на указанном ей месте, закрыла глаза и притворилась, что крепко заснула, однако вскоре ее крепко схватили за горло чьи-то острые зубы.

– Я забыл тебе сообщить – раздался голос петуха, – что место, которое ты совершенно случайно заняла, пользуется большим спросом, и сидящие на нем куры часто попадали в лапы этой мерзкой куницы. Даже не знаю, сколько раз я частично овдовел из-за этой коварной злодейки.

По очевидным причинам ответа не последовало.

Эта притча учит, что большая глупость – нет хуже греха! – бить козырем туза, с которого пошел ваш партнер.

LXIV

Толстая корова совершала неуклюжие и несуразные прыжки на весеннем солнце и тут заметила приближающуюся лошадь. Корова немедленно сменила походку на серьезную и придала морде выражение спокойной торжественности, которое сделало бы честь брахману.

– Прекрасное утро! – сказала лошадь, которая, вдохновившись примером коровы, выделывала легкие курбеты и потряхивала головой.

– Этот малоинтересный факт, – ответила корова, занявшись исключительно своей жвачкой, – на мой взгляд, совершенно не оправдывает того, что вы сначала совершили множество неприглядных телодвижений, а потом начали приставать к совершенно незнакомой вам корове.

– Эммм… н-нет, – запинаясь, ответила лошадь. – Наверное, нет. Вообще-то я… я… Надеюсь, я вас не обидела.

И погрустневшая лошадь благоразумно удалилась, ошеломленная сверхъестественной наглостью этой спокойной коровы.

Если вам случится встретиться с человеком, чье высокое положение и чувство собственного достоинства заставят вас оробеть, вспомните эту притчу.

LXV

– Что это у тебя на спине? – язвительно спросила зебра у «корабля пустыни» с нагруженной спиной.

– Всего лишь тюк с решетками для жарки мяса.

– И что же ты собираешься с ними делать? – недоверчиво спросила зебра.

– Что я собираюсь делать с решетками для мяса? – презрительно переспросил верблюд. – Хороший вопрос, учитывая, что ты сама только что побывала на такой решетке!

Люди, которые хотят кидаться камнями, не должны жить в стеклянных домах; однако им необходимо, чтобы поблизости было несколько таких домов.

LXVI

Кошка, проснувшаяся после крепкого сна, увидела, что неподалеку сидит мышь и наблюдает за ней. Понимая, что при малейшем движении мышь вспомнит, что ей надо бежать, кошка приняла чрезвычайно дружелюбный вид и сказала:

– А, это ты? Знаешь, сперва я приняла тебя за ужасно большую крысу, а я их так боюсь! Я чувствую такое облегчение, ты не представляешь! Ты, конечно, слышала, что маленьким милым мышкам я большой друг?

– Да, – ответила мышь, – я слышала, что ты любишь нас всех одинаково, и моей миссией было благословить тебя, пока ты спишь. Но ты, наверное, хочешь пойти позавтракать, так что я не стану тебе докучать. Прекрасное утро, не правда ли? Au revoir![12]

Эта притча учит нас тому, что обычно безопаснее избегать того, кто притворяется нашим другом, не имея причин им быть. Правда, эта ситуация оказалась небезопасной, потому что кошка бросилась за убегающей мышью и разделалась с ней.

LXVII

Человек, за которым гнался лев, почти добежал до безопасного места, когда внезапно вспомнил о силе человеческого взгляда. Обернувшись, он уставился на своего преследователя взглядом, выражавшим суровое неодобрение. Зверь сразу же замедлил бег и в конце концов остановился как вкопанный в метре от человека. Не спеша осмотрев жертву, он вытянул шею и откусил у человека небольшой кусочек бедра.

– Клянусь бородой Ахримана[13]! – взревел человек. – Ты что, не уважаешь глаза человека?

– Я питаю к человеческому глазу глубокое уважение, – ответил лев, – и признаю его силу. Он способствует пищеварению, если принимать его перед едой. Но я не понимаю, почему у тебя их два, а у меня ни одного.

С этими словами лев поднял лапу, выпустил когти и лишил человека одного из органов зрения.

– Теперь, – сказал он, проглотив глаз, – в оставшиеся недолгие минуты зря растраченной жизни твоя сила станет более концентрированной, и ею легче будет управлять.

После этого он доел свою жертву, в том числе и ее второй глаз.

LXVIII

Муравей, нагруженный зернышком, которое он добыл тяжким трудом, проталкивался через толпу своих собратьев, каждый из которых, согласно принятому у муравьев этикету, старался его остановить, ощупать и пожать ему лапку. Муравью пришло в голову, что избыток церемоний превращается в злоупотребление любезностью, поэтому он снял со спины свою ношу, уселся на нее, крепко прижал к телу все лапки и весьма мрачно улыбнулся.

– Эй, что это с тобой? – воскликнул первый из тех муравьев, чьи попытки к сближению были отклонены.

– Я сыт по горло пустыми условностями загнивающей цивилизации, – скрипучим голосом ответил наш герой, – и вновь предаюсь честной простоте первобытных обрядов. Поди к черту!

– Ах вот как! Что ж, тогда мы должны забрать у тебя зернышко. В условиях первобытной простоты не существует права собственности, знаешь ли. Это лишь «пустая условность».

Разум нашего муравья внезапно озарился светом. Он стряхнул песок с лап, почесал за ухом, схватил зернышко и потрусил прочь, словно отдохнувший великан. После он с заметным терпением относился к манипуляциям своих друзей и соседей и изо всех сил стремился поздороваться даже с незнакомыми муравьями, бегущими по другим тропинкам.

LXIX

Змея, всю зиму пролежавшая в оцепенении в своей норе, в первый теплый день выползла наружу, чтобы размяться перед весенними трудами. Сплетясь в сложный узел, она так разомлела от тепла собственного тела, что заснула и проспала до наступления ночи. В темноте она не смогла понять, где у нее голова, а где хвост, и не сумела расплестись и заползти в нору – из-за чего и замерзла насмерть.

Многие утонченные философы не сумели объяснить собственную философию, так как не могли отличить ее начало от конца.

LXX

Пес нашел кусок баранины, который сторожил нерадивый ворон. Пес растянулся на земле с весьма довольным видом.

– Ах, – сказал он, попеременно улыбаясь и жуя мясо, – это настоящее спасение для моего желудка, спасение, которое мне по вкусу.

– Прошу прощения! – возмутился ворон. – Это мясо положили здесь специально для меня, и сделал это тот, чьи поступки не подвергаются сомнению, поскольку он получил мясо законным способом, отрубив его от туши первоначального владельца.

– Я не вижу никаких изъянов в твоем заявлении на право обладать этим отрубом, – ответил пес, – все выглядит правильно, но я не должен провоцировать нарушение общественного порядка, отказываясь от того, что должен был бы взять силой. Мне нужно об этом подумать, а тем временем я пообедаю.

После этих слов он не спеша догрыз предмет спора, закрыл глаза, зевнул, перевернулся на спину, вытянул ноги в разные стороны и умер.

Ибо мясо было отравлено, и ворон, к своему стыду, об этом знал.

Есть вещи посильнее грубой силы, и одной из таких вещей является мышьяк. [В оригинале указан «яд», что вполне может относиться и к соусу из каперсов[14]. – ПЕРЕВОДЧИК]

LXXI

У царя Персии был любимый ястреб. Однажды его величество охотился и отдалился от своей свиты. Почувствовав жажду, он нашел сбегавший по скале ручей, достал чашку, налил в нее спиртного из карманной фляги, долил воды и поднес чашку к губам. Ястреб, который все это время летал рядом, спикировал вниз с криком «Нет!» и перевернул чашку крылом.

– Я знаю, в чем дело, – сказал царь. – В верховье ручья лежит мертвая змея, и эта преданная птица спасла мне жизнь, не позволив выпить отравленной воды. Я должен как следует его наградить.

На его зов послушно явился паж, которому царь приказал привести в порядок Зал Раскаяния во дворце, а придворному портному было велено приготовить вечернее платье из мешковины и пепла. После этого царь позвал ястреба, схватил его, швырнул на землю и убил. Воссоединившись со своей свитой, он отправил одного из придворных убрать из ручья тело змеи, чтобы никто больше не отравился. Змеи в ручье не оказалось, а вода в нем была замечательно чистой.

После этого царь, которого лишили раскаяния, пожалел, что убил птицу, и сказал, что понапрасну расходовал данную ему власть, чтобы убить птицу, которая заслуживала смерти. Ему так и не пришло в голову, что трогательная забота ястреба относилась к содержимому царской фляги.

Fabula ostendit: рассказанная дважды история не обязательно становится скучной; достаточную степень интереса к ней можно поддержать, если правильно разнообразить детали.

LXXII

Стадо коров, которое ветер сдул с гималайских вершин, парило в нескольких милях над долиной, когда одна корова спросила другую:

– Что ты на это скажешь?

– Мне особо нечего сказать, – ответила вторая. – Тут полно воздуха.

– Я не об этом, – сказала первая корова. – Меня беспокоит направление, в котором мы движемся. Если бы нам удалось оставить Плеяды немного правее и пролететь посередине между Волопасом и плоскостью эклиптики, мы могли бы запросто долететь до самого колюра[15] солнцестояний. Но как только мы попадем в Зодиак по нашему текущему пеленгу[16], мы непременно упадем, не добравшись до афелия[17].

Однако их избавили от этой печальной участи: несколько халдейских пастухов, увидев плывущее по небу туманное облако, которое закрывало только что придуманную ими любимую планету, достали свои самые мощные телескопы и разглядели, что облако состоит из отдельных коров. Этих коров они затем перебили при помощи инструментов меньшего размера. С тех пор стали случаться «мясные дожди», которые, вероятно, представляют собой всего лишь…

[На нашего автора можно полагаться в том, что касается фактов, а вот его научные теории не стоят того, чтобы их публиковать. – ПЕРЕВОДЧИК]

LXXIII

Медведь, который ужасно устал ходить взад-вперед по своей клетке, обратился к смотрителю:

– Послушай, друг мой, если ты не найдешь мне клетку поменьше, мне придется бросить зоологию; это одно из самых утомительных занятий, которые у меня когда-либо были. Я приветствую научный прогресс, но его механическая часть несколько сурова, и ее следует исполнять по договору.

– Ты совершенно прав, любезный, – ответил смотритель, – это и в самом деле сурово; было предложено несколько отличных планов того, как облегчить эту рутину. Поскольку их внедрение в жизнь пока отложили, тебе, возможно, станет немного легче, если ты ляжешь и помолчишь.

– Нет, так не пойдет! – воскликнул медведь, горестно тряся головой. – Это не соответствует традициям. Бездействие хорошо для профессоров, коллекционеров и прочих, связанных с декоративной частью благородной науки; но мы – мы должны двигаться, или зоология вскоре вернется назад, к грубым догадкам и ошибочным теориям азойского периода. И все же, – продолжил медведь, когда смотритель ушел, – есть нечто новое и искреннее в том, что предлагает это хилое существо. Надо это запомнить, и потом, когда у меня будет время, попробовать.

На следующий день оказалось, что благородная наука потеряла своего деятельного апостола, но приобрела пассивного последователя.

LXXIV

Курица, высидевшая выводок утят, была очень удивлена, когда в один прекрасный день они отправились к воде и уплыли за пределы ее юрисдикции. Чем больше она об этом думала, тем более неразумным казалось ей такое поведение, и тем сильнее она негодовала. Она решила, что это должно прекратиться раз и навсегда. Вскоре после этого она собрала свой выводок и привела его к горячему пруду (у нее были деловые связи с горячими источниками в Дусноусвейре). Утята немедленно бросились в плавание – и так же быстро вернулись на сушу, словно пассажиры, забывшие билеты на пароход.

Когда какой-нибудь незрелый юнец начинает проявлять эксцентричность, задайте ему жару.

LXXV

– Тебе никогда не приходило в голову, что твои действия крайне неприятны? – спросил извивающийся червяк у рыбака, который только что насадил его на крючок. – Подобное обращение со стороны тех, кто называет себя нашими братьями, может, и считается братским, но это больно!

– Должен признаться, – ответил рыбак, – что наше обращение с вредителями и рептилиями можно было бы исправить и сделать умеренно жестоким; но не забывай, пожалуйста, что мягкие мучения, которым мы подвергаем вас, являются полезными и бодрящими по сравнению с теми бедами, которые мы щедро навлекаем друг на друга. Во время царствования Его Светлого Сиятельства Хачу Хана, – продолжал он, рассеянно забросив своего извивающегося слушателя в ручей, – не менее трехсот тысяч персидских подданных предали смерти самыми разнообразными способами за их религиозные верования.

– Я совершенно не понимаю, какое это имеет отношение к тому, как вы обращаетесь с нами, – сказала рыба, которая клюнула на червяка и была таким образом втянута в разговор.

– Это потому, – пояснил рыбак, снимая рыбу с крючка, – что крючок вонзился тебе прямо в голову, мой съедобный друг.

Истина часто произносится в шутку, однако в десять раз чаще случается так, что люди лгут – с совершенно серьезным видом.

LXXVI

Дикая кошка сосредоточенно и с одобрением прислушивалась к отдаленному мелодичному лаю собак, гонящих лису.

– Отлично! Браво! – то и дело восклицала она. – Такие звуки я могла бы слушать целый день. Я просто обожаю музыку! Еще!

Вскоре мелодичные звуки стали приближаться, и кошка забеспокоилась. В конце концов она вскарабкалась на дерево – как раз в тот момент, когда под ним появились собаки; мелодичный лай прекратился над телом их жертвы, погибшей прямо на глазах у потрясенной кошки.

– Есть не поддающееся описанию очарование, – сказала кошка, – утонченная и деликатная магия, загадка, так сказать, в звучании невидимого оркестра. Все это совершенно теряется, когда музыканты оказываются на виду у публики. Ваша покорная слуга предпочитает слушать музыку издалека (если уж вообще ее слушать)!

LXXVII

Попугая, знавшего несколько слов на ломаном фарси, научили говорить на превосходной латыни. Попугай преисполнился самодовольства и сказал:

– Обратите внимание на превосходство, которым я могу похвастаться благодаря классическому образованию: я могу нести полную чушь на языке Цицерона.

– Хорошо бы эта чушь отличалась от той, которую несли некоторые славные соотечественники Цицерона, – спокойно сказал на это его хозяин, – если, конечно, ты ценишь свое привилегированное положение в окне, мимо которого ходят люди. Никакой мифологии, пожалуйста.

Возможно, эта притча не подражает утонченным фантазиям давних времен – не столько из-за отсутствия таланта, сколько из боязни ареста.

LXXVIII

Крыса нашла папку с бумагами, обнюхала ее со всех сторон, попробовала на зуб и решила, что бумага недостаточно плотная, чтобы от нее случилось несварение, так что можно рискнуть и пообедать ею. Она разгрызла папку на мелкие кусочки, но зубы ее при этом совершенно не пострадали, а вот с моральным состоянием дело обстояло иначе. В этой папке хранились газетные вырезки, и организм крысы настолько преисполнился «духом прессы», что она выпалила слова «долго живущий современник» в адрес собственного отца, посоветовала корректировать короткие хвосты ампутацией, стала превозносить умение шарлатанов добывать деньги, а потом улеглась на ложе, которое могло бы стать ее смертным одром, и выдала такую феноменальную ложь, что та застряла у нее в горле и помешала ей испустить дух. Весь этот ужас и глупости случились только из-за того, что крыса поленилась найти папку с питательными сказками.

Эта притча рассказывает о том, как глупо есть все, что вам захочется. Подумайте также о том, сколь опасно это может быть для жены вашего соседа.

LXXIX

– Я хотел бы на тебя взобраться, если ты не против, – крикнул плющ молодому дубу.

– Конечно, давай, – весело согласился дуб.

Плющ принялся тянуться вверх; обнаружив, что он растет быстрее, чем дуб, он обвивался вокруг ствола дерева до тех пор, пока не исчерпал свои возможности. Дуб же продолжал расти, а поскольку плющ не мог расплестись обратно, через некоторое время его с корнем вырвало из земли. На этом история про дуб и плющ заканчивается, а вместе с ней с пути молодого писателя исчезает огромное искушение.

LXXX

Один каирский купец устроил грандиозный пир. В разгар веселья двери в пиршественный зал распахнулись, и гости с изумлением и печалью увидели крокодила толщиной с бочку и длиной с нравственный закон.

– Я решил заглянуть на пир, – сказал он просто, но серьезно и с достоинством

– Но ведь я не приглашал на пир ящеров! – вскричал сидевший во главе стола хозяин.

– Нет, не приглашал, – сказала старая рептилия. – Вечно одна и та же история: для ящеров нигде нет места, ящеры должны сторониться людей, ящеры не должны никуда являться. Говорю вам, я все эти фразы знаю наизусть. Однако не огорчайтесь: я пришел не с просьбой – слава небесам, до этого я еще не докатился, нет, ни в коем случае. Но я подумал, что вам может понадобиться посудина, чтобы бросать в нее помои и объедки, и принес ее с собой.

И крокодил снял с этой посудины крышку – то есть поднял верхнюю челюсть, да так высоко, что носом задел потолок.

Неприкрытое рабство лучше, чем завуалированное попрошайничество.

LXXXI

Гусак, раздраженный вечным присутствием своего безобразного отражения в воде, решил, что отныне он будет путешествовать в менее восприимчивой стихии, поэтому попытался поплавать на ровном глинистом берегу. Однако такой вид навигации не оправдал его ожиданий, и он с упорным отчаянием вернулся к пруду, решив совершить последний заплыв и покончить с этим. К своей радости он заметил, что прилипшая к его ногам и туловищу глина настолько замутила воду, что он перестал в ней отражаться. После этого он каждый раз хорошенько покрывал себя глиной на берегу, прежде чем отправиться в плавание.

Урок: если все гуси одинаковы, то мы можем устранить неприятные отражения, замаравшись. Об этом стоит знать.

LXXXII

Живот и конечности человеческого тела устроили бунт. (Это был бунт, описанный не посредственным писателем, а более видным и значительным.) Исчерпав всем известные аргументы, они прибегли к соответствующим угрозам, но тут человек, чье тело они составляли, решил, что пора бы и ему быть услышанным в качестве единого организма.

– Черт бы вас побрал! – взревел он. – Скверно обстоят дела, если человек не может провести прекрасное утро без того, чтобы тревожить весь город безобразной ссорой между своими органами! Я считаю себя в разумной степени беспристрастным, но преданность человека обусловлена его божественностью: я поддерживаю точку зрения своего живота.

Услышав это, конечности пришли в такое замешательство, что их хозяина арестовали как ветряную мельницу.

Как правило, не следует принимать чью-либо сторону. Правда, можно в умеренных количествах принимать внутрь правильно приготовленную боковую сторону свиной туши.

LXXXIII

Выпавший из корзины воздушного шара человек врезался в парящего орла.

– Прошу прощения, – сказал он, продолжая снижаться, – никогда не могу увернуться от орлов на нисходящей орбите.

– Приятно повстречать столь любезного господина, путь встреча и не была назначена, – ответил орел, с восхищением глядя на уменьшающуюся в размерах фигуру, – он просто сама вежливость. Должно быть, у него чрезвычайно вкусная печень. Полечу за ним вниз и организую ему простые похороны.

Эта притча рассказана ради ее внутренней ценности.

LXXXIV

Опоссум, за которым внезапно погнался крестьянин, решил прибегнуть к любимой уловке и притвориться мертвым.

– Думаю, что 99 человек из 100 ушли бы, оставив тушку несчастного животного на растерзание стервятникам, – сказал крестьянин. (Всем известно, что человек – единственное живое существо, которое станет есть опоссума.) – Однако я похороню его как следует.

Он выкопал яму и уже собирался спихнуть туда опоссума, когда раздался исходящий от трупа торжественный голос:

– Пусть мертвые хоронят своих мертвецов!

– Какой бы дух ни вызвал это чудо, – вскричал крестьянин, падая на колени, – пусть он не сочтет за труд объяснить, как именно мертвые могут совершить этот или какой-либо другой ритуал, и я буду само послушание. Иначе мистера Опоссума похоронят вот эти самые руки.

– Ах, – задумчиво сказал несчастный зверек, – я совершил одно чудо, но я не могу заниматься этим весь день. Требуемое объяснение слишком тяжело даже для тяжеловесной изобретательности сумчатого животного.

И он позволил покрыть себя дерном.

Если читатель знает, какой урок содержится в этом рассказе, то он знает именно то, что известно автору.

LXXXV

Трое животных на тонущем корабле приготовились броситься в воду. Они договорились между собой, что первым по борту спустится медведь, чтобы отбиваться от тонущих моряков; на него сразу же прыгнет мышь (которая должна была стать штурманом), а за ней последует обезьяна с провизией на троих. Так они и сделали. На четвертый день после кораблекрушения медведь принялся задавать наводящие вопросы по поводу обеда, и тут выяснилось, что обезьяна взяла с собой один-единственный орех.

– Я подумала, что мне его на какое-то время хватит, – объяснила она, – а ты сможешь съесть штурмана.

Услышав это, мышь мигом исчезла в медвежьем ухе, а обезьяна, испугавшись, что голодный медведь потребует отдать ему орех, торопливо его съела. Медведь оказался в таком положении, когда невозможно настаивать на своих правах, и поэтому он просто сожрал обезьяну.

LXXXVI

Страдающий от жажды ягненок пошел к ручью напиться. Он опустил мордочку к воде и вдруг почувствовал, что его кусает рыба. Рыб он не любил, и потому пошел искать другое место, однако рыба доплыла туда раньше и повторила тот же трюк. Ягненок был очень терпелив, а рыбе совершенно нечем было заняться, и эта история повторилась несколько тысяч раз, пока наконец ягненок не почувствовал, что имеет право выругаться.

– Пусть меня вечно варят в кипятке, если я когда-нибудь встречал столько рыбы в одном ручье. Это приводит меня в уныние и заставляет думать о мятном соусе и зеленом горошке [18].

Вероятно, он хотел таким образом выразить удивление и страх – ведь даже ягнята под влиянием сильных эмоций начинают говорить о делах.

– Что ж, прощай, – сказала его мучительница, в последний раз куснув его за морду, – я бы повеселила тебя еще, но у меня есть дела поважнее.

В этой притче много уроков, но она не объясняет, почему рыба так преследовала ягненка.

LXXXVII

Крот в своих геологических изысканиях наткнулся на закопанный в землю труп мула и собрался проложить через него тоннель.

– Не спеши, друг мой, – сказал ему покойный, – и веди свои раскопки в менее кощунственном направлении. Проявляй к мертвым то же уважение, которое надеешься сам получить от смерти.

– Ты считаешь, – заметил крот, – что к твоей могиле следует проявить определенное уважение – по крайней мере до тех пор, пока твоя бессмертная часть не воспарит окончательно. Я дарую тебе неприкосновенность, но не из-за твоей святости, а из-за запаха, который ты источаешь. Священны лишь останки кротов.

Труп умершего мула для крота —

Всего лишь труп, не более, мой друг.

LXXXVIII

– Думаю, я должна вонзить в тебя свое жало, мешающий мне друг, – сказала пчела железному насосу, в который она врезалась. – Ты всегда попадаешься мне на пути.

– Если ты меня ужалишь, – ответил насос, – то я полью тебя водой – если только кто-нибудь нажмет на рукоятку.

Раздраженная этой бессильной консервативной угрозой, пчела изо всей силы ткнула в насос своим жалом. Когда она попыталась вернуть жало на место, ей это не удалось, но она все равно смогла приносить пользу в улье: загнутым кончиком жала он подцепляла и переносила с места на место небольшие предметы. Правда, после этого ни одна пчела не соглашалась с ней спать, и вышло так, что ее необдуманное негодование привело ее к жизни в одиночной камере.

Юный читатель может извлечь из этого рассказа пользу и быть начеку.

LXXXIX

Китайского песика, много путешествовавшего со своим хозяином за границей, по возвращении спросили, что показалось ему там самым нелепым.

– Есть страна, – ответил он, – в которой люди без конца говорят о «персидской честности», «персидском мужестве», «персидской верности», «персидской любви к честной игре», и так далее – как будто у персов исключительная монополия на эти универсальные добродетели. Более того, они говорят это с такой слепой верой, с такой непрошибаемо серьезной убежденностью, что просто диву даешься.

– Но ведь мы просили рассказать о чем-то смехотворном, а не удивительном, – запротестовали слушатели.

– Так и есть; смехотворным является название их страны…

– А именно?

– Персия.

XC

Жил да был теленок, который, усомнившись в чистоте молока своей матери, решил переместить свое внимание на насос во дворе.

– Лучше уж чистая вода, – сказал он, – чем еда, которая не является ни рыбой, ни мясом, ни птицей.

Однако, хоть он и следовал своей новой диете очень строго и все время пил воду, он не благоденствовал, как можно было бы ожидать. Чем больше он пил, тем более худым и прозрачным становился, и наконец, когда собственная тень стала для него туманным и нереальным воспоминанием, он раскаялся и попросил вернуть его в комфортное местечко у материнского вымени.

– Ах, мой блудный сын, – сказала корова, склонив рога, словно для того, чтобы позволить теленку поплакать у нее на плече, – мне жаль, что я не могу заколоть упитанного тельца, чтобы отпраздновать твое возвращение, но сделаю, что смогу.

И с этими словами она его убила.

Материнская любовь может вышибить дух из всех прочих добродетелей.

XCI

– Вот, смотри! – торжествующе сказал котенок, кладя вялую мышь к ногам матери-кошки. – Я льщу себя надеждой, что развиваюсь довольно быстро. Грустно даже предположить, что станет с мелкими четвероногими, когда я достигну полной силы и свирепости.

– Долго пришлось с ним возиться? – спросила пожилая кошка, украшавшая собой коврик у камина, и поглядела на котенка с нежной заботой.

– Повозиться? Я еще никогда так не сражался; он вел себя как самый настоящий дикарь!

– Ах ты мой маленький Фальстаф, – сказала кошка-мать, прикрыв глаза и собираясь вздремнуть, – это игрушечная мышь.

XCII

Краб, добравшийся от устья Инда до самого Испахана, посмеиваясь, постучал в дверь королевского лекаря.

– Кто там? – крикнул лекарь с дивана.

– Сложный случай рака, – самодовольно ответил краб.

– Хорошо, я тебя вылечу, мой друг.

Сказав это, лекарь провел своего веселого пациента в кухню и замариновал его в банке, излечив его таким образом от привычки к розыгрышам.

Да исцелит вас эта притча, если и вас поразило подобное зло.

XCIII

У одного волшебника был ученый поросенок, который вел чистую и благородную жизнь, прославился и завоевал всеобщую любовь. Однако волшебник понимал, что он несчастен, и при помощи способа, который мы бы легко описали, если бы для этого было достаточно места, превратил его в человека. Тот немедленно бросил карты, хронометр, музыкальные инструменты и все прочие атрибуты своей профессии, отправился к грязной луже и зарылся в грязь по самый нос.

– Десять минут назад, – сказал волшебник с упреком, – ты бы презирал подобное поведение.

– Верно, – ответил двуногий, довольно хрюкнув, – ведь я был ученым поросенком, а теперь я ученый человек.

XCIV

– Природа очень добра к своим творениям, – сказал жираф слону. – К примеру, у тебя очень короткая шея, но природа дала тебе хобот, чтобы доставать еду; а у меня нет хобота, но меня она одарила длинной шеей.

– Думаю, мой друг, ты побывал среди богословов, – заметил слон, – и я сомневаюсь, достаточно ли я умен, чтобы с тобой спорить. Могу лишь сказать, что я смотрю на это иначе.

– Но ведь признайся, – настаивал жираф, – что твой хобот очень удобен для того, чтобы дотягиваться до верхних ветвей, которые ты так любишь, и точно так же мне помогает моя длинная шея.

– Может быть, – задумчиво сказал неблагодарный толстокожий, – если бы мы не могли добраться до верхних ветвей, мы бы полюбили есть нижние.

– В таком случае мы должны быть вечно благодарны природе за то, что не похожи на низкорослого гиппопотама, который не может дотянуться ни до каких ветвей.

– О да, – согласился слон, – похоже, доброты природы на всех не хватило.

– Но у гиппопотама есть коренья и камыши.

– Непонятно, как в его нынешнем состоянии он может добраться до чего-нибудь еще.

Эта притча ничему не учит; те, кто поняли ее значение, либо знали о нем раньше, либо не захотят чему-то научиться.

XCV

Благочестивый язычник, который пытался подольститься к деревянному идолу, просидев несколько лет без движения на безлесной равнине, заметил, что молодой плющ тянет к его ногам свои нежные усики. Он решил, что сможет вытерпеть дополнительные муки в виде небольшой тени, и пригласил плющ чувствовать себя как дома.

– Непременно, – ответил на это плющ, – ведь моя задача – украшать древние руины.

Плющ обвился цепкими усиками вокруг изможденных ног язычника и через полгода полностью покрыл его своей зеленью.

– Настала пора, – объявил язычник через год, – выполнить оставшуюся часть моего религиозного обета. Я должен на протяжении нескольких сезонов выть и скакать. Ты был очень добр ко мне, но мне больше не требуются твои любезные услуги.

– Зато мне требуются твои, – сказал плющ. – Ты стал моей второй натурой. Пусть другие занимаются приятными гимнастическими упражнениями и почитают таким образом богов, а ты и я будем страдать и становиться сильнее – в указанном порядке.

Язычник пробормотал что-то о разделении труда; его кости все еще могут видеть паломники.

XCVI

Лиса, увидев плавающего лебедя, крикнула ему:

– Что это за корабль? Мне нужно отправиться этим рейсом.

– Билет есть? – спросила птица.

– Нет, но я договорюсь с компанией-перевозчиком.

Лебедь подплыл к берегу, и лиса взобралась ему на спину. Когда они отплыли от берега на довольно большое расстояние, лиса заявила, что неплохо было бы пообедать.

– Я бы не советовал тебе пробовать еду, которую подают на борту, – сказал лебедь, – у нас есть только соленое мясо. Опасайся цинги!

– Ты совершенно прав, – кивнула лиса. – Может, мне удастся утолить голод фок-мачтой.

С этими словами она откусила лебедю шею; корабль опрокинулся, и лиса утонула.

МОРАЛЬ: присутствует, но не поучительна.

XCVII

Обезьяна нашла кучу кокосовых орехов, принялась грызть один из них и бросила его, отвратительно рыгнув.

– Ну до чего же мерзкий вкус! Не успеешь что-нибудь оставить без присмотра, как кто-нибудь приходит и наливает туда гадкое молоко!

Мимо проходила кошка, которая принялась катать кокосы лапой.

– Ну ничего себе! – воскликнула она. – Да это даже чугунную собаку выведет из себя! Стоит мне оставить молоко остужаться, как кто-нибудь приходит и накрепко его запечатывает!

Заметив друг друга и сочтя друг друга врагами, разъяренные животные вступили в схватку и поубивали друг друга. При этом общество лишилось двух достойных потребителей, и множество отличной еды пришлось раздать бедным.

XCVIII

Мышь перевернула глиняный кувшин. Из соседней комнаты пришла кошка и принялась грозно и сурово ее бранить.

– Ах ты маленькая негодница, как ты посмела перевернуть этот ценный сосуд? Если бы он был наполнен горячей водой, а я спала бы рядом, ты бы меня ошпарила!

– Если бы он был наполнен водой, – возразила мышь, – он бы не перевернулся.

– Но ведь я могла бы лежать и внутри него!

– Нет, не могла бы, он слишком узкий.

– Злодейка! – вскричала кошка, придавив мышь лапой. – Я могу свернуться совсем маленьким калачиком, если постараюсь!

Последний довод сильно рассерженного человека часто обращен к уху мертвого.

XCIX

Переходившая через замерзший пруд обезьяна поскользнулась и упала, сильно стукнувшись затылком, да так, что лед треснул. По берегу расхаживал павлин, раздумывая о том, какой он красавец; он громко рассмеялся при виде упавшей обезьяны. N.B.: Любой смех не к месту, если кто-то упал, и если этот кто-то – ты сам.[19]

– Ба! – воскликнула обезьяна. – Если бы ты видел, какие узоры мой затылок образовал на льду, ты бы не смеялся, а плакал, потому что они совершенно затмевают великолепие твоего хвоста.

Вот так обезьяна ловко заманила на пруд тщеславную птицу, которая в конце концов вышла на лед и распустила хвост, чтобы сравнить его с трещинами на льду. Роскошные перья тут же примерзли к поверхности пруда, и простодушный павлин провел очень неприятную зиму.

С

Вулкан выбросил несколько миллионов тонн камней, рухнувших на маленькую деревню, и спросил у мэра, хватит ли этого запаса для строительства.

– Думаю, – ответил чиновник, – если ты дашь нам еще немного гранита и чуточку красного песчаника, нам будет достаточно того, что ты уже для нас сделал. Однако мы были бы благодарны, если бы ты разрешил нам пользоваться своим кратером для обжига кирпичей.

– О, разумеется, обслуживание по месту жительства.

После ухода мэра вулкан добавил со смесью лавы и презрения:

– Самые ненасытные люди из тех, с кем я заключал договор на поставку. Больше не получат ни единого камешка!

Он притушил огонь и через шесть недель остыл, словно забытый пудинг. Видели бы вы, как перемещались валуны, когда люди принялись ворошить поверхность склона!

Когда у вас все имеется в достаточном количестве, докажите это, попросив о большем. Вы ничего не получите.

CI

– Я питаю к тебе чувство глубокой дружбы, – сказал тигр леопарду. – И почему бы нет? Разве мы оба не принадлежим к великому семейству кошачьих?

– Верно, – ответил леопард, занятый безнадежными попытками изменить свои пятна, – а поскольку мы уничтожили все съедобное в охотничьих угодьях друг друга, то у нас нет поводов для ссор. Ты хороший парень; давай обнимемся!

И они обнялись с большой сердечностью. Наблюдавшая за ними обезьяна взобралась на дерево и там разразилась следующей мудрой речью:

– Нет ничего более трогательного, чем выражение обоюдной приязни между животными, о которых часто говорят, будто они ненавидят друг друга. Это делает краткие периоды мира почти терпимыми для обеих сторон. Трудность состоит в том, что у этих родственников столько прекрасных причин жить в мире, что у них не хватает времени вспомнить их все до начала очередной ссоры.

CII

Дятел проделал множество отверстий в стволе мертвого дерева; малиновка спросила его, зачем они нужны.

– На данный момент, на заре науки, – ответил дятел, – я совершенно не в состоянии это объяснить. Некоторые натуралисты утверждают, что я прячу в этих отверстиях желуди, другие считают, что я добываю из них червяков. Некоторое время я пытался примирить эти две теории, но червяки съели мои желуди, а потом отказались вылезать. С тех пор я предоставил науке самой решать свои задачи и занялся отверстиями. Надеюсь, окончательное решение окажется в мою пользу, потому что в гнезде у меня есть несколько готовых отверстий, которые я мигом могу вколотить в любое подходящее дерево. Может быть, мне удалось бы внедрить несколько штук и в головы ученых.

– Не-е-т, – задумчиво сказала малиновка, – думаю, это невозможно. Готовое отверстие – это идея; вряд ли она туда попадет.

МОРАЛЬ: Ее можно загнать туда с помощью парового молота.

CIII

– Ты пойдешь на танцы? – спросил щеголь-сверчок у трудолюбивого жука.

– Нет, – грустно ответил тот, – мне нужно как следует пошевеливать лапками.

– Черт меня подери, если я понимаю, в чем тут разница, – растягивая слова, сказал противный сверчок, натянув на голову шелковый цилиндр, – а ведь я всю жизнь провел в обществе. Однако почему меня не пригласили ни танцевать, ни шевелить лапками?

Теперь его пригласили заняться вторым.

CIV

– Плохо, очень плохо, – сказал молодой абиссинец зевающему гиппопотаму.

– Что именно «очень плохо»? – спросил его бегемот. – Что это с тобой?

– О, я-то никогда не жалуюсь. Я просто подумал о скаредности природы, создавшей такое большое животное и не давшей ему рта.

– Хм, хм, еще хуже то, – задумчиво сказал бегемот, – что она создала такого умника, как ты, и не дала ему уместных возможностей продемонстрировать свой ум.

Через мгновение раздался треск раздавленных костей, произошло излияние животных жидкостей, исчезли две черные ступни – словом, неосторожный бегемот смертельно отравился.

Перед подачей пунша из виски края бокала следует натереть ломтиком лимона – таким образом можно избежать многих несчастий.

CV

Лосось предпринимал напрасные попытки прыгнуть вверх по водопаду. После нескольких тысяч прыжков он так утомился, что стал меньше прыгать и больше думать. Внезапно в уме лосося возник очевидный метод преодоления этой трудности.

– Странно, – заговорил он, насколько это было возможно в воде, – очень странно, что я не подумал об этом раньше. Я обойду водопад и прыгну вниз.

Лосось вылез на берег и, обойдя водопад, обнаружил, что прыгать вниз очень легко. После этого каждый раз, когда он плыл против течения, чтобы быть пойманным, он применял этот план. Говорят, он считал, что цену на лосося можно снизить до совершенно номинальной цифры, если бы столь многие не выматывались бы прежде, чем доберутся до мест с хорошей рыбалкой.

CVI

– Сын осла, – прокричала высокомерная кобыла мулу, оскорбившему ее тем, что он выразил свое мнение, – должен культивировать в себе простое изящество интеллектуальной скромности.

– Верно, – последовал робкий ответ, – я не могу похвастаться прославленными предками, но по крайней мере, мне никогда не придется краснеть за своих потомков. Вон тот жеребенок-мул такой же порядочный сын, как и…

– Вон тот жеребенок-мул? – перебила кобыла, глядя на мула с неописуемым презрением. – Это мой жеребенок!

– Супруга осла и мать мулов, – спокойно ответил ее собеседник, – должна культивировать в себе простое как-его-там интеллектуальной как-бишь-ее.

Кобыла пробормотала что-то о необходимости пойти в магазин, набросила уздечку и пошла за кэбом.

CVII

– Эй! Эй! – пропищал поросенок, погнавшись за курицей, которая только что покинула гнездо. – Послушайте, мэм, вы тут кое-что уронили. Похоже, это ценная штука, и я вам ее принес.

С этими словами поросенок положил к ее ногам теплое яйцо.

– Ах ты надоедливый бочонок сала! – закудахтала неблагодарная птица. – Немедленно неси яйцо обратно, иначе я буду сидеть на тебе до тех пор, пока с тебя не снимут шкуру!

МОРАЛЬ: Добродетель – сама себе награда.

CVIII

Крестьянин собирался съесть яблоко, когда к нему обратилась стайка хитрых и жадных птиц.

– Хорошее яблоко, – заметила одна птица, критически осмотрев плод. – Не хочу говорить о нем плохо – я бы ни за что не стала говорить плохо ни о каких плодах, но, глядя на яблоки этого сорта, я всегда вспоминаю о своем отравленном птенце! Ах! Такая розовая округлость – и такая гниль внутри!

– Именно так, – закивала другая птица. – А ты помнишь моего доброго отца, умершего в этом саду? Странно, что под такой прекрасной наружностью скрывается такая гадкая сердцевина!

Тут подлетела еще одна птица.

– Я прилетела со всей поспешностью, – сказала она, – чтобы предупредить тебя насчет этого фрукта. Моя покойная и оплакиваемая мной жена съела немного с того же дерева. Увы! Услада для глаз – и такой яд внутри!

– Я вам очень благодарен, – сказал крестьянин, – но никак не пойму, почему при виде этого милого раскрашенного кондитерского изделия вы все вдруг принялись злословить о своих умерших родственниках.

После этих слов пернатое трио пришло в замешательство.

CIX

– Настал Золотой век, – объявил лев ягненку. – Может быть, ты выйдешь из загона, и мы возляжем вместе, как и было предсказано?

– Ты сегодня обедал? – спросил ягненок.

– Ни крошки не ел с самого завтрака, – ответил лев, – не считая тощей свиньи, пары седел и старой упряжи.

– Не верю я в Золотой век, – сказал ягненок, – в котором мы только возлежим вместе. Мне представляется, что это счастливое время – период, когда свинина и кожа не являются продуктами питания, зато у каждого уважающего себя льва есть столько баранины, сколько он может употребить. Однако ты можешь пойти вон на тот освещенный солнцем холм и полежать там, пока я не приду.

Просто удивительно, насколько чувство безопасности развивает хитрость. Если бы это ягненок вышел на открытое место, он бы тут же попал в ловушку и был загрызен.

СХ

– Эй, ты! – громко окликнул стоящий в стойле толстый бык энергичного молодого осла, кричащего на улице. – Подобное поведение не соответствует хорошему вкусу!

– Чьему хорошему вкусу, мой жирный друг? – спросил осел не слишком уважительно.

– Ну… Хм… Э… Я хочу сказать, что это не подходит мне. Тебе следует реветь!

– А могу ли я узнать, какое тебе вообще дело до того, кричу я или реву, или делаю и то и другое, или ничего из этого?

– Этого я не могу тебе сказать, – ответил критик, уныло качая головой, – я вообще ничего в этом не понимаю. Я лишь могу сказать, что приучен подвергать цензуре любую речь, отличающуюся от моей.

– Именно так. Ты попытался превратить грубость в искусство, перепутав предпочтения и принципы. Слово «вкус» не имеет определения, и ты придумал его, чтобы обозначить идею, которую невозможно выразить; а применив его в сочетании со словами «хороший» и «плохой», ты описал всего лишь субъективный процесс в терминах объективной реальности. Подобное самомнение выходит за рамки нахальства и попадает в безграничное пространство чистой дерзости!

К концу этой замечательной речи у быка-критика не осталось слов, чтобы выразить свое неодобрение. Поэтому он сказал, что речь эта в плохом вкусе.

CXI

Покрытая кожными наростами раздувшаяся жаба похвасталась, что она – самое бородавчатое живое существо.

– Может быть, – сказал ее слушатель, вылезая из кустов, – но это пустая и мнимая честь. Посмотри на меня: меня вот даже назвали бородавочником!

CXII

Заяц, за которым гналась собака, попытался спастись в волчьей норе. Поскольку время было нерабочее, волк оказался дома.

– О, какая удача! – сказал заяц, тяжело дыша. – Здесь я чувствую себя в полной безопасности, ведь ты не любишь собак так же сильно, как и я.

– Твоя безопасность, мой маленький друг, зависит не от того, в чем мы с тобой сходимся, а от того, в чем расходимся я и собака.

– То есть ты собираешься меня съесть? – робко спросил заяц.

– Не-е-т, – задумчиво протянул волк, – мне не хотелось бы этого обещать; я собираюсь съесть часть тебя. Может, оставлю тебе клочок меха и пару-другую когтей. Я голоден, но не жаден.

– Для меня разница между этими понятиями слишком тонка, – сказал заяц, почесывая голову.

– Это потому, мой друг, что у тебя нет опыта в разделке зайцев. А у меня он есть.

CXIV

– Устрица дома? – спросила обезьяна, постучав в закрытую раковину.

Ответа не последовало. Обезьяна опустила дверной молоток и стала дергать за шнурок дверного звонка. Звонок громко звонил, но ответа по-прежнему не было.

– Хм, – разочарованно подумала обезьяна, – наверное, она отправилась на море.

Отвернувшись от раковины, обезьяна решила заглянуть попозже, но едва она отошла на некоторое расстояние, как ей в голову пришла блестящая идея: а что, если произошло самоубийство? Или убийство? Она вернется и взломает дверь! Добыв большой камень, обезьяна пробила крышу. Убийства, оправдавшего бы такую наглость, не произошло, поэтому обезьяна совершила его сама.

Похороны были великолепные. Там были немые устрицы с жезлами, пьяные устрицы с шарфами и лентами на шляпах, траурный катафалк с плюмажами, счет от пройдохи-гробовщика и все, что полагается для первоклассного шоу на кладбище, – все, кроме мертвого тела. Обезьяна от него избавилась, а гробовщик подло отказался предоставить свое.

МОРАЛЬ: Из ягненка, рожденного в марте, получается лучшая свинина, когда его рожки вырастут на дюйм.

CXV

«Вы пожалуйте на ужин», – муху приглашал паук.

А она в ответ ехидно: «Неоригинально, друг!

Сильно пахнет плагиатом, дут авторитет, гляжу, —

Что ж, однако, я согласна: в паутине посижу.

Но, – за труд уж не сочтите, – мы поддержим

светский тон,

И со мною критик-овод тоже будет приглашен.

Вечером паук-хозяин говорит: «Волнуюсь я:

Как там пчелка-графоманка и все прочие друзья?»

Овод же в ответ: «Неплохо. Но, – хоть я тому не рад, —

Говорят, что нить сюжета уж утратил шелкопряд».

Муха ахнула: «О чем вы? Не пойму я, хоть убей!»

«То – аллюзия, дружечек», – так паук ответил ей.

CXVI

Белый медведь плыл по морю на бренном теле покойного моржа и рассуждал сам с собой:

– Свобода действий, которой я обладаю, может смутить любого медведя, когда-либо рождавшегося на свет. Я могу оставаться в бездеятельности и голодать, или же съесть свой корабль и утонуть. Я никак не могу решить, что выбрать.

Медведь уселся, чтобы хорошенько все обдумать, и размышлял до тех пор, пока не ослабел до такой степени, что не мог больше сидеть; он продолжал думать, а пульс его становился все медленнее, ему стало не хватать воздуха. Но он так и не смог принять решение и в конце концов умер, так ни к чему и не придя.

Мне кажется, он с тем же успехом мог выбрать голодную смерть – наугад.

CXVII

Рыба-меч глубоко вонзилась в днище корабля, вообразив, что вступила в схватку с китом, и теперь никак не могла выбраться. Ее очень раздражали моряки, тыкавшие гандшпугами ту ее часть, что оказалась внутри корабля, однако она держалась молодцом и не подавала вида, как ей тяжело, пока не увидела плававшую неподалеку акулу. Она спросила у акулы, куда может направляться корабль.

– Думаю, в Италию, – с ухмылкой ответила акула. – У меня есть основания считать, что основной груз на борту состоит из чахоточных.

– Ах, Италия! – воскликнула рыба-меч. – Восхитительная страна лазурных апельсинов и розовых олив! Земля цветущих по ночам иезуитов и ароматных лаццарони[20]! Как приятно будет сбивать гондолы на улицах Венеции! Я должна отправиться в Италию!

– Непременно! – сказала акула, внезапно метнувшись к корме, где сквозь голубую воду она заметила парусину.

Однако судьба распорядилась иначе: через несколько дней корабль проплыл над подводной скалой, которая едва не зацепила киль. После этого корабль и рыба распрощались с выражениями взаимного расположения, а отчет об этих событиях находившиеся на борту так и не смогли отследить до надежного первоисточника.

Эта притча говорит о том, что человеку, ведущему себя хорошо, не приходится беспокоиться о деньгах, и наоборот.

CXVIII

Веселая старая кошка, увидев, что ее котенок уснул в ванне, спустилась в подвал и включила горячую воду. (Для удобства купающихся ванна была устроена именно таким образом: вам нужно было раздеться, а потом спуститься в подвал, чтобы включить воду.) Почувствовав незнакомые ощущения, котенок выпрыгнул из ванны с готовностью, которая могла бы сделать честь профессиональному акробату, и встретился с матерью на лестнице, ведущей в кухню.

– Ага, мой дымящийся крепыш! – вскричала старая карга, – я увидела, как кухарка кладет тебя в горшок, и мне страшно захотелось тебя отведать. Если у меня и есть слабость, то это слабость к зайцу – наполовину отваренному, с хорошим гарниром.

И она устроил пир из своего несчастного отпрыска. [Здесь должна была быть соответствующая и понятная классическая аллюзия – ведь известно, что автор этих притч получил классическое образование. Откуда же это позорное упущение? – ПЕРЕВОДЧИК]

Неблагоприятная обстановка в ранней юности производит огромные перемены: множество молодых людей не были узнаны своими родителями после того, как побывали в пекле.

CXIX

– Мы понапрасну растратим свое мужество, если станем сражаться, – сказал хромой страус негру, с которым внезапно встретился в пустыне. – Давай бросим жребий и решим, кто будет считаться победителем, а после пойдем каждый по своим делам.

Негр с готовностью принял это предложение. Они бросили жребий: негр бросал камни, а страус – перья. После этого негр занялся своими делами, которые состояли в том, чтобы ощипать страуса.

МОРАЛЬ: Ничто не сравнится с решением, вынесенным по воле случая. Форма такого решения, известная как суд присяжных, возможно, не хуже прочих.

СХХ

Автор книги басен (достоинства которой невозможно выразить словами) мирно спал на скромной вершине, которой он достиг, и был грубо разбужен толпой критиков, выражавших негативное мнение о написанных им баснях.

– Судя по всему, – сказал он, – я виноват в том, что проявил крупицу необдуманной мудрости, и она вызвала злобу этих прекрасных людей, которые ее не ожидали. Что ж! Те, кто производит страсбургский паштет и перьевые подушки, склонны считать нас конкурентами. Полагаю, тот, кто выращивает гусей на перья, естественным образом ограничивает то, как эти перья будут использоваться.

Сказав это, писатель широко улыбнулся и вернулся ко сну, в котором на него сыпались золотые дукаты.

CXXI

Опоссум много лет смазывал свой хвост медвежьим жиром, но хвост упорно оставался лысым. В конце концов терпение опоссума лопнуло, и он обратился к самому косолапому, обвинив его в обмане веры и назвав шарлатаном.

– Ах ты наглое сумчатое! – в ярости вскричал медведь. – Ты ждешь, что от моего жира на твоем хвосте появится шерсть, а у меня вон даже хвоста нет! Почему бы тебе не попробовать глубокий дренаж или компрессы из компоста?

Они еще много чего наговорили и сделали, прежде чем опоссум убрал с глаз свой холодный и лысый хвост, однако рассудительный рассказчик не стал обременять эту басню чуждыми материями, дабы не сделать ее бессмысленной.

CXXII

– Никогда не видела такого сброда как вы! – сказала сонная крыса бочонкам в винном погребе. – Вечно портите мне ночь своими обручами и углублениями и уродуете день своими раздутыми боками. Невозможно спать, когда вино ударит вам в голову. Я пожалуюсь на вас дворецкому!

– Подлый ябедник! – сказали бочонки. – Давайте побьем его своими бочарными клепками!

– Requiescat in pace[21], – нравоучительно пробормотала ученая паутина.

– Кот с ревизией? – вскричала крыса. – Тогда надо бежать!

Чтобы объяснить всю мудрость, содержащуюся в этой притче, потребовалось бы утиное перо и большое количество дыма.

CXXIII

Жираф наступил на хвост пуделю; тот впал в слепую ярость и доблестно вступил в схватку с жирафьей ногой.

– Эй, сынок, – сказал жираф, глядя вниз, – что это ты там делаешь?

– Сражаюсь! – гордо ответил тот. – Но вообще-то это не твое дело.

– О, я ни в коем случае не хочу вмешиваться, – продолжил добродушный жираф, – я никогда не встаю ни на чью сторону в борьбе, происходящей на земле. Но, поскольку это моя нога, я думаю…

– Эй! – крикнул пудель, – попятившись назад и приложив лапу к глазам. – Ты ведь не хочешь сказать… Боже, так и есть! Что ж, я сражен! Зверь такой огромной длины и абсурдных размеров, так сказать… Я бы не поверил! Конечно, я не могу ссориться с тем, кто здесь не проживает, но почему у тебя нет своего представителя на земле?

Ответ, данный жирафом, был, вероятно, самым мудрым, но он не дошел до нынешнего поколения – ведь путь его был таким долгим.

CXXIV

Собака, почуяв запах оленя, которого охотник тащил домой, бросилась вперед с невероятным пылом. Пробежав несколько лиг, она остановилась.

– С бегом у меня все в порядке, – сказала она, – но кажется, я потеряла голос.

Внезапно ее слух уловил радостный лай, словно за ней гналась еще одна собака. И тут она начала понимать, что она очень быстрая собака: это не она потеряла голос, а голос отстал от нее, и сейчас он как раз приближается. Сделав это открытие, собака пошла к хозяину и стала добиваться еды получше и конуры поудобнее.

– Ах ты жалкий образчик аномальных способностей! – рассердился хозяин. – Я брал тебя не для охоты, а для упряжи. Ты должна быть собакой-тяжеловозом и катать ребенка в тележке. Ты поймешь, что скорость – это недостаток. Придется понизить тебя в должности. Тебя немедленно поселят в доме со всеми удобствами, а обедать ты будешь во французском ресторане. Будь я самым настоящим евреем, если это не собьет с тебя спесь!

На следующее утро газеты пестрили яркими и аппетитными рассказами о собачьем суициде.

CXXV

К гусенку, еще на начавшему белеть, пристал только что вылупившийся цыпленок.

– Такой молодой, а уже седой! – воскликнул цыпленок.

– На себя посмотри, – презрительно ответил гусенок. – Ты вообще уже весь пожелтел и завернулся в белый саван, а моя бодрая старость еще впереди!

CXXVI

Изголодавшийся путешественник догнал саламандру, развел костер и положил живую ящерицу на угли. Саламандра, утомленная преследованием, предшествовавшим ее пленению, тут же устроилась поудобнее и погрузилась в освежающий сон. Через полчаса человек ткнул в нее палкой и сказал:

– Слушай, давай-ка просыпайся и начинай поджариваться! Долго ты еще будешь задерживать обед?

– О, пожалуйста, не жди меня, – зевнув, ответила саламандра. – Если ты будешь строго соблюдать этикет, все остынет. Кроме того, я уже пообедала. Кстати, неплохо бы подбавить дров в костер – мне кажется, пойдет снег.

– Да, – сказал путешественник, – погода прямо как ты – сырая и очень холодная. Может, вот это тебя согреет.

С этими словами он подкатил к костру тяжелое сосновое бревно и положил его на саламандру. Та расплющилась и померла.

Мораль же, взрослые и дети:

Не равно следствие причине;

«Фонарь» под глазом нам не светит,

И муж не всякий есть мужчина,

А саламандр не счесть на свете,

Повинных в собственной кончине.

CXXVII

Колибри пригласила стервятника на обед. Тот согласился прийти, однако в качестве предосторожности прихватил с собой рвотное средство. Сразу после обеда, состоявшего преимущественно из росы, специй, меда и прочих подобных помоев, он проглотил свое средство и исторг из себя противную еду. После этого он улетел и хорошенько поел со своим другом-вурдалаком. Говорят, он заметил, что вкус пищи, предложенной ему колибри, для него «слишком искусственный». Он считает, что простая и естественная диета в приятной компании и веселой обстановке, под пробивающимся из-за облаков светом луны, лучше всего подходит для здоровья и нормального вкуса.

Люди с извращенным вкусом могут извлечь большую пользу из этого мнения. Crede experto[22].

CXXVIII

Один терьер, обладавший несколько категоричным характером, спросил котенка, что тот думает о крысах, и потребовал от него решительного ответа. Полученный ответ не совпадал с его собственным мнением, поэтому терьер набросился на еретика и кусал его до тех пор, пока у него не стерлись зубы, а тело котенка не стало гораздо длиннее – словом, кусал его как следует! Доказав таким образом собственную правоту, он испытал такое удовлетворение, что объявил о готовности согласиться с мнением, безвредность которого он продемонстрировал. Он попросил своего ослабевшего оппонента вновь его высказать, что котенок и сделал по неосторожности. Едва услышав это мнение во второй раз, терьер вернулся к своей нетерпимости и на этот раз покончил с несчастным котенком.

– Ересь, – сказал он, вытирая морду, – можно терпеть в энергичных и крепких созданиях, однако в том, кто лежит на пороге смерти, подобная дерзость невыносима.

Она невыносима всегда.

CXXIX

Черепаха и броненосец поссорились и договорились в бою выяснить, кто из них прав. Удалившись в уединенную долину, они воинственно встали друг напротив друга.

– Давай! – крикнула черепаха, как можно глубже спрятавшись под панцирем.

– Ладно! – прокричал броненосец, свернувшись в плотный шар. – Я готов!

И вот так эти два героя вели ожесточенную схватку с утра до вечера, на расстоянии меньше метра друг от друга. Никогда не случалось ничего подобного, и их выносливость была просто невероятной! Ночью оба участника битвы молча ускользнули, а описывавший тот период историк туманно ссылается на эту битву как на «морской бой будущего».

CXXX

Два ежа, испытывая неприязнь к зайцу, вступили в заговор с целью его убийства. Они договорились, что более легкий и ловкий из них побьет его, окружит и загонит в канаву на иглы более неповоротливого и страдающего подагрой ежа. План был не очень-то надежный, но ничего лучшего они не придумали. Шанс на успех был, если заяц проявит готовность, так что они, подобно игрокам, решили рискнуть, а не полагаться на сомнительную вероятность смерти их жертвы от естественных причин. Приговоренный заяц исполнил свою роль настолько хорошо, насколько можно было от него ожидать: каждый раз, когда энергичный противник наседал на него, заяц игриво скакал в сторону главной части войска и в итоге легко через него перепрыгнул, подскочив примерно на два метра выше игл. А у этого тупоголового колючего толстяка не хватило практической сметки, чтобы влезть на изгородь высотой чуть выше двух метров!

Эта притча показывает, что даже самые отчаянные шаги относительно безопасны.

CXXXI

Молодой угорь, обитавший в устье индийской реки, решил отправиться в путешествие. Будучи пресноводным угрем, он был несколько ограничен в выборе маршрута, но отправился в путь с легким сердцем и почти без багажа. Не успел он толком продвинуться вверх по течению, как обнаружил, что течение слишком сильное, и его нельзя преодолеть без губительного для здоровья поглощения камней. Тогда он решил закрепиться хвостом на месте и расти. Первые несколько сотен миль было довольно утомительно, но когда он научился справляться с нетерпением, то обнаружил, что его метод продвижения вперед довольно приятен. Однако когда его принялись ловить рыбаки из восьми или десяти разных государств, это стало уже не так здорово.

Эта притча учит нас тому, что, расширяя место обитания, вы преумножаете свой опыт. Местный угорь вряд ли многое знает о рыбалке.

CXXXII

Несколько низших животных собрались, чтобы раз и навсегда решить невероятно важный вопрос: что есть жизнь?

– Жизнь, – пропищал поэт, моргая и складывая тонкие крылышки, – это…

Поскольку его собратья уже неоднократно высказывались на эту тему, его заставили замолчать.

– Жизнь, – сказал ученый голосом, приглушенным землей, которую он выталкивал из себя небольшими кучками, – это гармоничное действие разнородных, но связанных друг с другом способностей, работающих в соответствии с определенными законами природы.

– Ах! – прощебетал шепелявый любовник. – Но ведь все это просто прекрасно лишь в обществе любимого!

И обвив хвостом ветку дерева, он качнулся вверх, и у него случилась судорога.

– Жизнь – это vita! – нравоучительно проворчал ученый, на минуту перестав жевать халдейский корень.

– Это чертополох! – крикнул воин. – Очень вкусная штука!

– Жизнь, друзья мои, – проскрипел из дупла философ, прикрыв веками глаза, похожие на кошачьи, – это болезнь, а мы все – ее симптомы.

– Фу! – сказал врач, разворачивая хвост и тряся погремушкой на его кончике. – Как же получается, что, когда мы убираем симптомы, болезнь исчезает?

– Хотел бы я это знать, – задумчиво ответил философ, – но подозреваю, что в большинстве случаев воспаление никуда не девается и лишь усиливается.

Делайте собственные выводы о морали притчи – каждый в меру своего разумения.

CXXXIII

Глупый мальчишка бросил камень в сторону греющейся на солнце ящерицы; та отбросила хвост, и он отлетел в сторону. Одно из свойств ее хвоста – покидать тело при малейшем намеке на опасность.

– Опять начинается эта надоевшая история! – раздраженно сказала ящерица. – У меня никогда в жизни не было подобного хвоста! Его привычка покидать меня без достаточных на то оснований разрывает мне душу! Так, – продолжала она, пятясь к сбежавшей части своего тела, – может быть, ты будешь так добр и воссоединишься с родительским организмом?

Не успели тело и хвост срастись, как проходивший мимо астроном походя заметил своему другу, что он только что увидел комету. Решив, что ему грозит опасность, пугливый орган вновь отпрыгнул и упал прямо перед воробьем. На этом его карьера закончилась.

Иногда мы сбегаем от воображаемой опасности лишь для того, чтобы обнаружить настоящего гонителя, который выставляет нам счет.

CXXXIV

Шакал, неутомимо и старательно гонявшийся весь день за оленем, уже почти схватил его, когда землетрясение, как раз проводившее инженерные работы в этом районе, создало глубокую трещину между ним и его жертвой.

– А вот это, – сказал шакал, – явное вмешательство в законы природы. Но если мы будем терпимо относиться к чудесам, прогрессу настанет конец.

Сказав это, он попытался преодолеть разлом в два прыжка. Его судьба могла бы послужить впечатляющим предупреждением, если бы ее можно было точно установить; однако земля тут же снова сомкнулась, так что поиски морали зашли в тупик.

CXXXV

– Ах, – вздохнул трехногий табурет, – будь у меня четыре ножки, я был бы счастлив весь день, а 21 июня стало бы очень счастливым днем для табурета.

– Ха! Взгляни на меня, – сказала поганка, – погляди на мои лишения, которые значительно превосходят твои, и будь доволен своей относительно счастливой участью.

– Не понимаю, – ответил табурет, – как лицезрение несчастного одноногого может утешить убогого трехногого.

– Не понимаешь? – усмехнулась поганка. – То есть ты хочешь бросить вызов всем моралистам и философам?

– Если только меня побудит к этому какой-нибудь благодетель своего народа.

– Хм! Думаю, мой дорогой, на эту роль отлично подойдет парс Замбри.

Последняя притча гласит, что это так и есть.

Краткие периоды интеллектуальных развлечений

I

ГЛУПЕЦ: У меня есть к тебе вопрос.

ФИЛОСОФ: У меня самого есть к себе множество вопросов. Ты когда-нибудь слышал, что глупец может задать за один присест больше вопросов, чем мудрец в состоянии ответить за целую жизнь?

Г: Я слышал, что в таком случае один из них является таким же глупцом, как и второй.

Ф: Значит, нет никакой разницы между глупостью и философией?

Г: Не пытайся утешить лестью свою душу. Задача глупости – задавать вопросы, на которые нет ответа; задача философии – отвечать на них.

Ф: Восхитительный глупец!

Г: Правда? Пожалуйста, объясни мне, что значит «глупец».

Ф: Как правило, он не имеет значения.

Г: Я имею в виду…

Ф: Тогда в этом случае он имеет значение.

Г: Я готов лизать твои сапоги! Но что обозначал словом «глупец» Соломон? Вот что я имею в виду.

Ф: Тогда давай поздравим Соломона с тем, что ваши с ним взгляды совпадают. Однако я разгадал твой умысел: Соломон подразумевает безнравственного грешника, а величайший из всех видов глупости – безнравственная грешность. Ведь праведность, в конце концов, быстрее приводит к личному счастью, которое является единственной целью человека.

Г: Неужели у добродетели нет отговорок получше?

Ф: Может, и есть – философия ведь не всеведуща.

Г: Наученный, я сижу у твоих ног!

Ф: Не желая учить, я стою на голове!

* * *

ГЛУПЕЦ: Ты говоришь, что личное счастье – единственная цель человека.

ФИЛОСОФ: Так и есть.

Г: Но об этом много спорят.

Ф: В спорах много личного счастья.

Г: Сократ…

Ф: Молчи! Я терпеть не могу иностранцев.

Г: Говорят, что мудрость не имеет отечества.

Ф: В тех странах, что я повидал, – нет.

* * *

ГЛУПЕЦ: Давай вернемся к нашей теме – единственной цели человечества. Расколи-ка мне эти орешки! (1) Человек, никогда не устающий от добрых дел, ведущий жизнь, полную лишений, ради блага своих собратьев.

ФИЛОСОФ: Чувствует ли он раскаяние? Или мерзавцу это скорее нравится?

Г: (2) Тогда тот, кто, сам будучи голодным, делится хлебом с нищим.

Ф: Есть люди, предпочитающие благотворительность хлебу.

Г: А! De gustibus[23]…

Ф: Замолчи!

Г: Что ж, (3) как насчет того, кто с радостью идет на муки?

Ф: Он идет на них с радостью.

Г: И все же…

Ф: Ты когда-нибудь беседовал с хорошим человеком, который собирается лечь костьми за что-либо?

Г: Я никогда не встречал такого человека.

Ф: Несчастный ученик! Ты родился на несколько веков раньше, чем следовало.

* * *

ГЛУПЕЦ: Ты говоришь, что терпеть не можешь иностранцев. Почему?

ФИЛОСОФ: Потому что я человек.

Г: Но ведь и они люди.

Ф: Прекрасный глупец! Благодарю тебя за эту еще более уважительную причину.

* * *

ФИЛОСОФ: Я тут размышлял о покопо.

ГЛУПЕЦ: Он открыт для посещения?

Ф: Покопо – это маленькое животное в Северной Америке, известное главным образом своей уникальной диетой. Он ест только один вид пищи.

Г: И какой же?

Ф: Других покопо. Не сумев добыть свой природный вид питания, множество покопо ежегодно умирают от голода. Их смерть приводит к тому, что становится меньше ртов, и вследствие этого их популяция быстро растет.

Г: Кто это тебе рассказал?

Ф: Один профессор политэкономии.

Г: Почтительно склоняюсь пред тобой! А что заставило тебя думать о покопо?

Ф: Разговор о людях.

Г: Если ты не хотел думать о покопо, а разговор о людях заставил тебя думать о них, ты не захочешь говорить о людях, не так ли?

Ф: Разумеется, нет.

Г: А почему?

Ф: Я не знаю.

Г: Великолепный философ!

* * *

ГЛУПЕЦ: Я как следует обдумал твои уроки. Возможно, они полны мудрости, но уж точно не соответствуют вкусу.

ФИЛОСОФ: Чьему вкусу?

Г: Вкусу культурных людей.

Ф: А эти люди случайно не имеют склонности к алкоголю, табаку, защитным шлемам, парикам, обнаженному балету и перееданию?

Г: Возможно, но ты должен признать, что в интеллектуальных вопросах их вкус корректен.

Ф: Почему я должен это признавать?

Г: Потому что они сами так говорят.

* * *

ФИЛОСОФ: Я тут размышлял о том, почему болвана называют ослом.

ГЛУПЕЦ: Я считал, что философия занимается менее личными вопросами; однако почему же его так называют?

Ф: Главная черта болвана – глупость.

Г: Мои уши упиваются твоими словами!

Ф: Главная черта осла – тупость.

Г: Божественная философия!

Ф: Эти два понятия часто применяются, и потому взаимозаменяемы.

Г: Надо же! Я, недостойный, дожил до такого дня!

II

ГЛУПЕЦ: Если бы я был врачом…

ВРАЧ: Мне следовало бы попытаться быть глупцом.

Г: Ты бы потерпел поражение: достичь глупости не так просто.

В: Верно; человек слишком много работает.

Г: Пусть примет таблетку.

В: Если захочет. Я не хотел бы.

Г: Ты слишком откровенен. Прими совет глупца.

В: Спасибо за еще более гадкий рецепт.

* * *

ГЛУПЕЦ: У меня есть друг, который…

ВРАЧ: Очень нуждается в моей помощи. Отсутствие волнений, небольшие ограничения, жесткая постель, простая еда – все это приведет его в порядок.

Г: Я отдам шесть пенсов, чтобы коснуться подола твоей одежды!

В: А что твой друг?

Г: Он джентльмен.

В: Значит, он умер!

Г: Именно так; он следовал твоим рекомендациям.

В: Всем, кроме простой еды.

Г: Теперь он сам стал едой.

В: Как просто!

* * *

ГЛУПЕЦ: Ты веришь, что человек сохраняет разум после обезглавливания?

ВРАЧ: А может, он его приобретает?

Г: Много ему будет от него пользы!

В: Почему бы нет – в качестве компенсации? Ведь в других отношениях положение его незавидно.

Г: В чем, например?

В: Оно несовместимо с жизнью.

* * *

ГЛУПЕЦ: Какая из болезней самая приятная?

ВРАЧ: Паралич грудного протока.

Г: Я с ним не знаком.

В: Он не любит фамильярностей. Паралич грудного протока дает пациенту возможность принимать сколько угодно приглашений на обед без риска испортить себе аппетит.

Г: И как долго сохраняется этот аппетит?

В: По-разному. Но всегда чуть дольше, чем сам человек.

Г: А та еда, которая его переживет?

В: Увеличивает великую желудочную страсть, которая мрачно выглядывает наружу и разверзается, чтобы поглотить материальное творение.

В: Брось ей печенье.

* * *

ГЛУПЕЦ: Ты посещаешь пациента. Он выздоравливает. Хорошо. Как ты определяешь, выздоровел ли он благодаря твоему лечению или вопреки ему?

ВРАЧ: Я никогда этого не делаю.

Г: Я хочу сказать: как ты об этом узнаешь?

В: Спрашиваю мнение человека, интересующегося этим вопросом, – то есть глупца.

Г: А как об этом узнает пациент?

В: Глупец спрашивает об этом меня.

Г: Любезный учитель! Как мне тебя вознаградить?

В: Съешь нарезанный огурец, залитый дешевым кларетом.

* * *

ВРАЧ: Отношения между пациентом и его болезнью в точности такие же, как между двумя деревянными фигурками, предсказывающими погоду в голландских часах. Когда болезнь проходит, пациент начинает двигаться. Когда на сцену выходит болезнь, пациент отступает.

ГЛУПЕЦ: Самомнение нищего. Выходит, отношения между ними не очень-то сердечные.

В: Отношения редко бывают сердечными, за исключением тех, которые питают к вам бедные родственники.

Г: Мое среднее ухо раздавлено приятной горячностью мудрости! Ставлю десять против одного, что ты не сможешь описать мне нынешнее состояние своего последнего пациента.

В: Готов!

Г: Ты выиграл пари.

* * *

ГЛУПЕЦ: Я однажды читал репортаж о разговоре, на самом деле состоявшемся между глупцом и врачом.

ВРАЧ: В самом деле? Обычно подобные разговоры происходят только между глупцами.

Г: Репортер решил наплевать на орфографию: он писал «влупец» и «грач». И получилось, что слова глупца стояли после буквы «В», а слова врача – после буквы «Г».

В: Должно быть, вышла ужасная путаница.

Г: Так и есть. Но никто не понял, что с орфографией обошлись вольно.

В: Ах ты паршивец!

* * *

ГЛУПЕЦ: Представь, что среди твоих слуг оказалась больная устрица.

ВРАЧ: Устрицы не болеют.

Г: Я слышал, что жемчуг – результат заболевания.

В: Стоит ли функциональное нарушение, приводящее к появлению ценной жемчужины, называть болезнью или обращаться с ним как с болезнью – это вопрос, который можно подвергнуть честному сомнению.

Г: Значит, в данном гипотетическом случае ты бы не стал выступать за удаление аномальной части?

В: Нет, я бы удалил устрицу.

Г: Но если бы жемчужина росла очень быстро, подобную операцию не стоило бы проводить немедленно.

В: Это зависело бы от симптоматического диагноза.

Г: Бестия! Дай мне перевести дух!

* * *

ВРАЧ: Я тут подумал…

ГЛУПЕЦ: (Лжец!)

В: …что для глупца ты довольно хорош. Возможно ли, что я все это время развлекаю ангела, не подозревая об этом?

Г: Отринь опасения; я такой же большой глупец, как и ты. Однако существует способ разрешить подобное сомнение в будущем.

В: Объясни.

Г: Поговори со своим гостем о симптоматическом диагнозе. Если он ангел, то его это не оскорбит.

III

СОЛДАТ: (читая из Нейпира[24]) «Кто бы не предпочел быть похороненным собратьями по оружию на поле битвы, а не могильщиком на церковном кладбище!»

ГЛУПЕЦ: Сдаюсь!

С: Разве кто-то спрашивал твоего мнения?

Г: А разве я его высказывал? Радость для тебя еще впереди.

С: Буду ждать с наслаждением.

Г: Ты должен как-то наслаждаться – ведь без наслаждения не было бы службы.

С: Идиот.

Г: Прошу прощения. Я думал, что твоя служба хотя бы научила тебя обращаться к людям согласно их званию. На службе человечеству я нахожусь в чине Глупца.

С: Эй, там! Без всяких там! Пусть раздадутся звуки труб!

Г: Прошу, не делай этого.

С: Верно: ты просишь, я не делаю.

Г: Но зачем грабить, если красть почетнее?

С: Подумай о конкуренции.

* * *

ГЛУПЕЦ: Господин Головорез, скольких детей вы сделали сиротами сегодня?

СОЛДАТ: К дьяволу сирот! У тебя есть семья?

Г: Убери штык, я последний в своем роду.

С: Как так? Не существует больше глупцов?

Г: Ни одного, ей-богу! Они все ушли воевать.

С: А почему же ты не завербовался?

Г: Знай я это, я не был бы глупцом.

* * *

ГЛУПЕЦ: Ты мне кое-что должен.

СОЛДАТ: Я не признаю твоих претензий. Давай передадим это дело в арбитраж.

Г: Единственный судья, к чьему решению ты отнесешься с уважением, находится на твоей стороне.

С: Ты имеешь в виду мой меч, самое беспристрастное оружие: он обоюдоострый.

Г: И каждое его лезвие странным образом вызывает возражения у твоего оппонента.

С: Но за что же я тебе задолжал?

Г: За существование: преобладание таких, как я, сделало возможным существование таких, как ты.

С: Выгоды от этого не особенно заметны; если бы не ваши ссоры, у меня было бы больше приятного досуга.

Г: И ты был бы неотесанным мужланом.

С: По крайней мере, я бы был смиренным христианином; а если бы кто другой не был бы таким же… Я умолкаю.

Г: Ты сказал достаточно; тогда случилась бы война.

* * *

СОЛДАТ: Зачем ты носишь колпак с бубенцами?

ГЛУПЕЦ: Я спешу просить о помиловании, и если меня пощадят, я сразу же обменяю мой колпак.

С: На что?

Г: На шлем и перо.

С: «Сбрось шкуру льва, скорей напяль телячью!»[25]

Г: Лишь мудрость следует облекать в телячью кожу.

С: Почему?

Г: Потому что мудрость – это теленок, из которого вырастает откормленный бык глупости.

С: Значит, глупость следует облекать в коровью шкуру?

Г: Да, чтобы она как можно быстрее предстала в своем истинном качестве – в виде голой правды.

С: Как же ей это удастся?

Г: Ты быстро снимешь с нее шкуру, чтобы сделать конскую упряжь и сбрую в придачу. Никто не думает о том, сколь многим завоеватели обязаны коровам.

* * *

ГЛУПЕЦ: Скажи-ка мне, герой, что такое стратегия?

СОЛДАТ: Искусство приставить два ножа к одному горлу.

Г: А что такое тактика?

С: Искусство вгонять их по самую рукоять.

Г: Суперсветский лексикограф!

С: Ну все, ты вывел меня из себя! (Пытается вынуть меч из ножен, спотыкается об него и падает.)

Г (издалека): Мне призвать армию или могильщика? А памятник ты хочешь бронзовый или из мрамора?

* * *

ГЛУПЕЦ: Когда ты одерживаешь великую победу, какая доля славы достается коню, на котором ты сидел верхом?

СОЛДАТ: Чушь! Конь не в состоянии понять, что такое слава, он предпочитает овес.

Г: И это ты называешь непониманием? (Читает.) «Во время крестовых походов частью вооружения турецкого корабля были две сотни змей.» В погоне за славой ты по крайней мере не брезгуешь тем, чтобы нанимать скромных помощников. Любопытные, должно быть, были союзники.

С: Ну что еще услышишь от глупца! Ни один истинный солдат не стал бы сражаться с храбрым врагом при помощи змеи. Эти ничтожества были моряками.

Г: Действительно, это меткое отличие! А ты, мой проницательный профессор вивисекции, когда-нибудь применял свое острое лезвие для того, чтобы отсекать несущественные аргументы?

С: Я отсек тысячи.

Г: Кстати о крестовых походах: во время осады Акры, когда христиане разрушили часть стены, пизанцы бросились в пролом, но поскольку большая часть их армии была занята обедом, их атаку потопили в крови.

С: Похоже, ты до мелочей знаком с военной историей.

Г: Да, я ведь глупец. Но разве не грешно и не стыдно, что эти едоки не оторвались от своей каши, чтобы прийти на помощь товарищам?

С: Да отчего же человек должен пренебречь своими делами ради того, чтобы сделать одолжению другу?

Г: Но ведь они могли взять город и разграбить его.

С: Ах они эгоистичные обжоры!

* * *

СОЛДАТ: Твоя самонадеянность становится невыносимой. Я больше не стану с тобой беседовать.

ГЛУПЕЦ: «Страшусь я ваших поношений, исполины! Пощады просят заведенные глаза!»[26]

С: Тогда не говори больше о вещах, в которых ты смыслишь недостаточно идеально.

Г: Подобная цензура приговорит к молчанию все языки. Но покажи мне, в чем мне не хватает знаний.

С: Что такое abatis[27]?

Г: Хлам, который помещают перед фортом, чтобы отбросы снаружи не добрались до отбросов внутри.

С: Ей-богу, я тебе сейчас волосы повыдергаю!

Разные притчи

Благодарный медведь

Надеюсь, все мои маленькие читатели знакомы с историей про господина Андрокла и льва[28], так что я перескажу ее настолько точно, насколько помню, и постараюсь не перепутать Андрокла со львом. Если бы у меня была картинка, изображающая Андрокла в шелковом цилиндре, а льва с кисточкой на хвосте, их можно было бы легко отличить друг от друга; однако художник сказал, что не станет рисовать ничего подобного, так что придется нам обойтись без иллюстраций.

Однажды Андрокл собирал в лесу трюфели и обнаружил берлогу льва; войдя туда, он лег и заснул. В его время было обычным делом спать в львиных берлогах, когда удобно. Льва не было – он отправился с инспекцией в зоологический сад и вернулся лишь поздно вечером – но все-таки вернулся. Он был удивлен, обнаружив в своем доме безбилетного незнакомца, однако решил, что это сотрудник газеты комиксов, и не стал его есть, так как был вполне доволен тем, что незнакомец сам его не съел. Вскоре Андрокл проснулся, мечтая о глотке сельтерской или о чем-нибудь подобном. (Сельтерская очень хороша после ночного загула, а что-то подобное – трудно сказать, что именно – хорошо для начала нового загула.) Увидев наблюдавшего за ним льва, Андрокл принялся торопливо писать завещание на каменистом полу берлоги. Каково же было его удивление, когда лев дружелюбно подошел к нему и протянул правую переднюю лапу! Андрокл оказался на высоте и в ответ дружески пожал льву лапу, отчего тот взвыл, так как в лапе у него застрял обойный гвоздь. Поняв, что он немного ошибся, Андрокл постарался загладить свою вину: вынул гвоздь из львиной лапы и воткнул его себе в ногу.

После этого лев изо всех сил старался порадовать Андрокла. Каждое утро он уходил, тщательно заперев за собой дверь, и возвращался вечером с хорошеньким упитанным младенцем из близлежащей деревни, с благодарностью складывая добычу к ногам своего благодетеля. В первые несколько дней у благодетеля были некоторые проблемы с аппетитом, однако вскоре он благожелательно отнесся к новой диете; а поскольку выйти он не мог, он продолжал жить в берлоге бесплатно все последующие дни своей жизни, которая внезапно оборвалась однажды вечером, когда льву не сопутствовала привычная удача на охоте.

Все это имеет мало отношения к моей истории; я рассказал это лишь в качестве классической аллюзии, чтобы соответствовать требованиям литературной моды, рождающейся из щедрого стремления авторов давать читателю больше, чем то, за что он платит. Однако история про Андрокла была любимой у медведя, о приключениях которого я собираюсь вам рассказать.

Однажды этот коварный зверь сунул колючку между двух пальцев на лапе и, хромая, пришел к дому достопочтенной госпожи Пинворти – вдовы, которая вместе со своими двумя отпрысками заняла лес, где проживал медведь. Он постучал в открытую дверь, послал свою визитку и через некоторое время предстал перед дамой, спросившей его о цели его визита. В качестве «определения своей позиции» медведь поднял лапу и страдальчески засопел. Дама надела очки, положила его лапу себе на колени (она тоже слышала историю про Андрокла) и после тщательного осмотра обнаружила колючку, которую как можно аккуратнее извлекла, пока ее пациент строил гримасы и печально подвывал.

Когда все закончилось и дама уверила медведя, что не возьмет с него платы, надо было видеть его благодарность! Он пожелал немедленно обнять даму, однако этого она не позволила, хоть и вдовела уже семь лет; она сказала, что лично она не против объятий, но что скажет на это ее дорогой покойный муж! Это было абсурдно – ведь дорогой покойный муж лежал под двухметровым слоем земли, так что какая разница, что он там сказал бы, даже если бы у него была такая возможность (а ее у него не было). Однако вежливый медведь с уважением отнесся к принципам дамы, так что единственным способом, которым он мог выразить свою благодарность, оставался обед. На обед в тот день подали сторожевого пса, хотя женщина и ее дети из каких-то ложных представлений о гостеприимстве не стали его есть.

На следующий день, ровно в тот же час, медведь явился снова, опять с колючкой в лапе, и снова остался на обед. На этот раз обед был так себе – всего лишь кошка и свернутый в рулон ковер с лестницы, да пара нотных страниц; однако истинная благодарность не пренебрегает даже скромными способами выражения. На следующий день медведь пришел снова, но после того, как его мучения облегчили, он обнаружил, что для него ничего не приготовили. Однако, когда он принялся задумчиво лизать руку маленькой дочери, «не отвечавшую на ласку лаской»[29], мать хорошенько подумала и заколола небольшую телку.

Теперь медведь приходил каждый день. Он стал таким давним другом, что формальности в виде извлечения колючки из лапы больше не соблюдались – они ничего не прибавили бы к тому взаимопониманию, которое существовало между медведем и вдовой. Он считал, что, три-четыре раза побыв добрым самаритянином, можно в достаточной мере рассчитывать на вечную благодарность. Его постоянные визиты плохо сказывались на скотине, поскольку ежедневно какое-нибудь из животных должно было готовиться к подаче на традиционный обед, а это мешало размножению. Большинство текстиля тоже исчезло, ибо аппетит этого животного был одновременно космополитичным и требовательным: он принимал почти все что угодно в качестве гарнира, но должен был обязательно что-нибудь съесть. Каминный или придверный коврик, подушка, матрас, одеяло, шаль или другой предмет одежды – словом, он любезно одобрял все, что легко усваивалось. Однажды после обеда, состоявшего из домашней птицы, вдова попробовала предложить ему в качестве десерта ящик угля, однако он засомневался насчет его съедобности; уголь был соблазнителен на вкус, но вреден для желудка. Один взгляд на кого-нибудь из детей всегда приносил медведю еще какое-нибудь блюдо – неважно, что он успевал съесть до этого.

Миссис Пинворти предлагали отравить медведя; однако, изведя примерно центнер стрихнина, мышьяка и синильной кислоты и добившись лишь эффекта, который дало бы легкое тонизирующее средство, она решила, что не стоит обращаться к токсикологии. Бедная вдова продолжала терпеливо наблюдать, как поедают ее скот, овец и свиней, как исчезает домашняя птица, как с кроватей снимают постельное белье, пока в доме не осталась лишь одежда, которая была на ней самой и на ее детях, большой ягненок и домашний голубь. Когда медведь пришел за ними, она попыталась протестовать. В этом ей сопутствовала удача: медведь позволил ей протестовать сколько угодно. После этого он съел ягненка и голубя, пару полотенец, и ушел таким же довольным, как если бы она не сказала ему ни слова.

Теперь между ее маленькими дочерями и могилой не стояло ничего съедобного. Ее душевная мука была болью для ума; вряд ли она выдержала бы более сильные мучения, не став еще несчастнее. Она дошла до отчаяния, и на следующий день, увидев, как медведь скачет по полям к ее дому, она встала с кресла, шатаясь, дошла до двери и закрыла ее. Это произвело невероятный эффект; она всегда вспоминала об этом и жалела, что не подумала об этом раньше.

Закат вождя

Индейский вождь над морскою волной

Стоял и смотрел во тьму;

Хоть море и было из соли сплошной,

Но того не хватало ему.

И он ткнул себя пальцем в накрашенный глаз, —

И слезинкою соли пополнил запас.

Ревел неумолчно прибой морской,

И выл ураган – аж жуть.

«Мало шуму, – подумал сей вождь с тоской, —

Мне бы надо добавить чуть-чуть».

И тогда распахнул он пошире рот,

Грудь наполнил эфиром, – и как заорет!

И встал над гладью морской рассвет,

И окрасилась златом вода,

И был небосклон багрянцем одет, —

Словом, было все как всегда.

Но гимна светилу никто не слагал, —

И поднялся тогда шаман и сказал:

«О, сияющий шар в золотом огне,

Что сияет нам с высоты!

Разъяснил бледнолицый недавно мне,

Что, выходит, мой символ ты.

Он сказал мне: «На запад за солнцем иди!» —

И тащился я, сил не жалея в пути.

А раз ты есть мой символ, то кажется мне,

Что и я тоже символ, но твой.

В этом смысле мы, солнце, с тобой наравне

И живем единой судьбой.

И коль скоро с тобою я кану на дно,

То с тобой оживу на заре все равно».

Если жар красноречья так ум затмил,

Было б странно, останься он жив.

Смело прянул он в волны, что было сил, —

И унес беднягу прилив.

Так ушел он из мира в былые дни,

И избавился мир от его болтовни.

Феодора

Мадам Йонсмит была престарелой дамой, проводившей старость в скромном придорожном коттедже в Тюрингии. Она была превосходным образчиком тюрингской вдовы – еще не вымершего вида, который изо всех сил старается исчезнуть с лица земли. То же самое можно сказать обо всем роде. Мадам Йосмит была вполне моложавой, привлекательной, образованной, утонченной и приятной женщиной. Ее дом был гнездом домашних добродетелей, однако ее дочь не делала этому гнездышку чести. Феодора была самой настоящей непутевой дочерью, притом гадкой и неблагодарной. Это становилось ясно уже по ее лицу, выражение которого было злым и отталкивающим. Дерзость в нем боролась за первенство с хитростью, но над обеими преобладала алчность. Именно это последнее достоинство Феодоры и не давало ее матери обзавестись налогооблагаемым доходом.

Делом Феодоры было попрошайничество на дороге. Это разрывало сердце ее честной милой матери, но, поскольку сама она выросла в роскоши, она считала, что труд унижает (так оно и есть), а красть в этой части Тюрингии было особенно нечего. Попрошайничеством Феодора могла бы хорошо обеспечивать их обеих, но, к несчастью, эта неблагодарная почти никогда не приносила домой больше двух-трех шиллингов за раз. Бог знает, что она делала с остальными деньгами.

Напрасно добрая женщина указывала ей на грех жадности, напрасно стояла у двери коттеджа в ожидании дочери и заводила разговор на эту тему, едва та показывалась на пороге; доходы с каждым днем становились все меньше и в среднем не дотягивали даже до десяти пенсов в день – сумма, на которую не может существовать ни одна дама благородного происхождения. Поэтому важной задачей матери стало выяснить, где Феодора хранит свой банковский счет. Сначала мадам Йонсмит решила, что проследит за ней и все узнает; однако несмотря на то, что добрая женщина по-прежнему была энергичной и бодрой, а костыль носила больше для вида, она отказалась от этого плана, так как он не соответствовал достоинству престарелой дамы. Она наняла детектива.

Все вышеупомянутые сведения я получил от самой мадам Йонсмит, а теми, которые я приведу ниже, я обязан детективу – способному полицейскому по фамилии Боустр.

Едва тощая старая ведьма сообщила ему о своих подозрениях, как он уже придумал, как именно поступить. Вначале он распространил повсюду листовки, в которых сообщалось, что некоей персоне, заподозренной в сокрытии денег, лучше быть настороже. После этого он отправился к министру внутренних дел, и, не пытаясь преуменьшить истинную трудность дела, уговорил этого чиновника предложить награду в тысячу фунтов за арест преступника. Затем от направился в отдаленный городок и взял под арест священника, который внешне напоминал Феодору тем, что носил туфли. После этой предварительной подготовки он взялся за дело со всем пылом. Побуждало его к этому вовсе не желание получить награду, а чистая любовь к справедливости. Мысль о том, чтобы присвоить себе запасы девушки, ни на секунду не пришла ему в голову.

Он стал часто захаживать в коттедж вдовы, когда Феодора была дома, и во время кажущейся беспечной беседы пытался выпытать у нее что-нибудь; однако ему частенько мешала старая мамаша, которая нещадно била дочь, когда ответы Феодоры казались ей неподобающими. Поэтому Боустр стал встречаться с Феодорой на дороге, где давал ей старательно помеченные медяки. Долгие месяцы он занимался этим с поразительным самопожертвованием, а девушка была просто скучным ангелом. Он ежедневно встречался с ней на дорогах и в лесу, никогда не теряя терпения и бдительности. Он старательно отмечал даже самые беззаботные ее взгляды и бережно хранил в памяти самые незначительные слова. Тем временем, поскольку священника несправедливо оправдали, детектив арестовал всех, до кого сумел добраться. Дела шли таким образом до тех пор, пока не настал момент для решающего удара.

Приведенные далее детали я услышал из уст самой Феодоры.

Когда этот ужасный Боустр впервые пришел в дом, Феодора сочла его довольно дерзким, но ничего не сказала об этом матери, не желая, чтобы та сломала ей хребет. Она просто избегала его так часто, как только осмеливалась, поскольку он был до безобразия уродлив. Однако ей как-то удавалось терпеть его до тех пор, пока он не принялся подкарауливать ее на дороге, таскаться за ней весь день, мешать ее разговорам с клиентами и провожать ее домой вечером. После этого ее неприязнь превратилась в отвращение, и если бы не опасения, связанные с неким костылем, она бы давно послала его куда подальше. Она миллион раз говорила ему, чтобы он уходил и оставил ее в покое, но мужчины такие идиоты – в особенности этот.

Что делало Боустра особенно неприятным, так это его бессовестная манера шутить над матерью Феодоры, которую он объявил совершенно чокнутой. Однако девушка терпела все это сколько могла, пока однажды этот подлец не обнял ее за талию и не поцеловал прямо на глазах у матери. Тогда она почувствовала… Не очень ясно, что именно она почувствовала, но одно она знала точно: после такого позора, который навлек на нее этот наглый грубиян, она ни за что и никогда не сможет вернуться под крышу дома своей матери – она слишком горда для этого. Поэтому она сбежала с мистером Боустром и вышла за него замуж.

Конец этой истории я узнал сам.

Узнав о том, что дочь ее покинула, мадам Йонсмит совершенно помешалась. Она клялась, что может вынести предательство, вытерпеть старость, выдержать вдовство, не станет роптать на то, что ее оставили в одиночестве в пожилом возрасте (когда бы она ни стала пожилой), и терпеливо покорится тому, что ее беззубая дочь отблагодарила ее хуже, чем змея. Но стать тещей! Нет-нет, до такой степени унижения она точно не дойдет! Поэтому она наняла меня, чтобы я перерезал ей горло. Это было самое жесткое горло, которое мне приходилось резать за всю мою жизнь.

Легенда о бессмертной истине

Шел медведь лисицу на ужин звать:

«Я превкусного зверя убил

И, коль учат нас веру распространять,

И хранить поглубже, и оберегать,

То в берлогу его утащил.

И, заметь, потрудился не только задрать,

Но обескровить и освежевать,

И шкуру повесить его просыхать,

И даже поставить на лед охлаждать, —

Там как раз под землей заморозило пруд, —

Ну, в общем, нас яства отменные ждут».

Побрели они вместе дорогой лесной,

Развлекаясь любезной в пути болтовней,

Поглядеть, просто каждый другому дружок…

И никто бы, ей-ей, и помыслить не мог,

Что косолапый планирует злой,

Лишь только лиса отвлечется едой,

Могучим ударом свалить ее с ног.

И никто б, наблюдая улыбки их,

Не сказал, что лиса улучает миг,

Чтоб хозяина доброго обмануть

И свинью, им добытую, – вот ведь жуть! —

Ненароком себе целиком умыкнуть, —

Ну, или ягненка. Не в имени суть.

Хитрость с Силой схлестнулись: тут жди беды, —

Что угодно случится там, кроме еды.

Сладкий мед на устах, горький яд в голове…

Пропусти ж, моя муза, ты милю иль две,

А Пегас мой ускорит полет свой слегка

И в берлогу летит… коль кишка не тонка.

Пусть же небо восплачет, земля задрожит:

Там коза-бедолага недвижно лежит,

Освежевана, хладна, нага и бледна, —

Ну, короче, мертва безнадежно она.

На гвозде ее шкура, умолк ее рот…

Но сюжет наш тут новый дает поворот,

Ибо живо воспряла коза головой, —

Столь легко, как не сможет и каждый живой, —

И глазами померкшими вдруг повела,

И отверзла уста, и засим изрекла

(Очень ясно для той, что давно умерла):

«Хладны ночи зимой, тонки здесь одеяла,

Жестко мне, неуютно. Вообще, я устала!»

Мне неведом ответ, правда то или нет, —

Видно, чудо случилось, друзья.

Чушь, вы скажете? Ложь? Я отвечу: ну, что ж,

Эту притчу придумал не я,

Однако без покрова тайны

Она бы сделалась банальной.

Умолчу, как коза, слабых сил не щадя,

И копытами топая, в танце кружилась,

Чтоб, согревшись движеньем, вернуть себе живость,

И свое сорвала одеянье с гвоздя,

И в него торопливо одела

Охлажденное бледное тело.

Как? То снова вопрос без ответа,

– Но, клянусь, она сделала это!

Засим помедлила без слов, —

И, будто бы на страстный зов

Любви великой и безбрежной,

Что с чьих-то уст сорвался нежно

И что неможно превозмочь,

Подпрыгнула – и пулей прочь!

Рассвет без счету красил высь

С тех пор. Миллионы пронеслись

Годов с событий тех неложных,

Но все ж крестьянин осторожный

Страшится через мрак брести,

Медведя слыша на пути

Тяжелый шаг и рык тревожный.

А куры (я не зрел воочью)

С насеста спархивают ночью, —

Сон страшный им темнит глаза:

Крадется в этом сне лиса!

Учили нас и учат молодежь,

Что правый не сдается,

Что истина себя являет. Что ж,

Рассказ к козе вернется:

Зачем же мной придумана коза?

Затем, что истину убить нельзя, —

Убей ее, и освежуй, и даже

Упрячь во мгле, – она себя покажет;

Добыча Церкви (в сущности, любой, —

Ну, кроме той, что чтим и мы с тобой), —

Она мертва… но чуда жди, однако:

Она восстанет, вспрянет изо мрака.

Превращение в транжиру

Маленький Джонни был бережливым мальчиком – тем, кто с самого младенчества развивал привычку к экономии. Когда другие маленькие мальчики проматывали свои состояния на разгульные удовольствия в виде имбирных пряников и леденцов из патоки, инвестировали в миссионерские затеи, не приносившие прибыли, подписывались под пожертвованиями в Фонд сирот Северного Лабрадора и в целом вели себя неразумно, Джонни бросал шестипенсовики в дымоход большого жестяного домика с надписью «БАНК» красными буквами над нарисованной дверью. Или же ссужал родителей несколькими пенни под чудовищные проценты и складывал в банк свою прибыль. Ему не надоедало бросать монетки в эту ненасытную трубу и оставлять их там. В этом отношении он заметно отличался от своего старшего брата Чарли, ибо, хоть Чарли тоже любил копить деньги, он привык так часто совершать набеги на свой банк при помощи кухонного ножа, что его родители обеднели, покупая ему копилки, так что им пришлось, хоть и с неохотой, препятствовать развитию накопительской жилки в его паникерской природе.

Джонни также не чурался работы: для него «достойный труд» был не пустой банальностью, какой он является для меня, а живой, питательной истиной, столь же цельной и сытной, как две стороны треугольника равны одной стороне бекона. Он предлагал придержать лошадей тем джентльменам, которые желали зайти в бар за своими письмами. Он гонялся за шустрыми поросятами по приказу загонщика. Он носил воду львам в странствующем цирке и делал все что угодно ради заработка. Кроме того, он был сообразителен, и прежде, чем налить воды измученному жаждой царю зверей, требовал шестипенсовик вместо обычного бесплатного билета на представление, которое его совершенно не интересовало.

Первой трудной работой, которой Джонни занимался с утра, был поиск ускользнувших булавок, иголок, шпилек, спичек и прочих незаметных пустяков; и если он порой находил их в таких местах, где их никто не терял, он изо всех сил старался потерять их там, где никто, кроме него, не сможет их найти. Со временем, когда он собирал их довольно много, он их «реализовывал» и складывал выручку в банк.

Не был Джонни и суеверным. Его невозможно было одурачить выдумкой про Санта-Клауса в рождественский сочельник: он лежал без сна всю ночь, полный скептицизма, словно священник, а ближе к утру тихо выбирался из постели и осматривал подвешенные чулки других детей, чтобы убедиться, что предсказанных подарков там нет – а утром всегда оказывалось, что их там действительно нет. Затем, когда другие дети плакали, потому что ничего не получили в подарок, а родители изображали удивление (как будто они действительно верили в эту почтенную выдумку), Джонни был слишком мужественным, чтобы хныкать; вместо этого он тихонько выходил через черный ход и занимался торговлей с многочисленными сиротами, сбывая им шерстяных лошадок, жестяные свистки, стеклянные шарики, волчки, кукол и сахарных ангелов – с разорительными скидками, но за наличные. Он продолжал заниматься этим в течение девяти долгих лет, всегда скрупулезно подсчитывая свои доходы. Все предсказывали, что в один прекрасный день он станет князем купцов или королем железных дорог, а некоторые добавляли к этому, что он продаст свою корону старьевщикам.

Тем временем положение его неэкономного брата становилось все хуже. Он с такой беспечностью относился к богатству, был так расточителен с прибылью, что Джонни считал своим долгом время от времени тайком брать на себя контроль за финансами брата, чтобы привычка к транжирству не разрушала моральный облик Чарли. Был очевидно, что Чарльз вступил на широкую дорогу, ведущую от колыбели до работного дома, и что ему нравится этот путь. Его расточительность была столь неуемной, что возникали серьезные подозрения в том, как именно он добывает те средства, которые так открыто тратит. Существовало лишь одно мнение касательно печального окончания его карьеры – и он, казалось, считал это окончание в высшей степени желательным. Но однажды, когда добрый пастор изложил ему все это, Чарльз проявил признаки некоторого понимания.

– Вы и в самом деле так считаете, сэр? – спросил он задумчиво. – Вы меня не разыгрываете?

– Уверяю тебя, Чарльз, – сказал добрый пастор, уловив лучик надежды в снизошедшей на мальчика серьезности, – ты определенно окончишь свои дни в работном доме, если немедленно не прекратишь транжирить. Ничто не сравнится с привычкой – ничто!

Чарльз мог бы подумать, что с учетом его частых и щедрых пожертвований в миссионерский фонд священник к нему довольно суров, но он этого не сказал. Он ушел в траурном молчании и принялся забрасывать медяками слепого нищего.

Однажды, когда Джонни был еще бережливее, чем обычно, а Чарльз соразмерно расточителен, их отец, истощив запасы убеждений и призывов к морали и не добившись никакого результата, решил прибегнуть к более простым аргументам: он попытается уговорить Чарльза быть более экономным, обратившись к его грубой природе. Он собрал всю семью и обратился к Джонни.

– Джонни, – сказал он, – как ты думаешь, много ли у тебя денег в твоей копилке? За девять лет ты должен был скопить значительную сумму.

Джонни мгновенно встревожился: а вдруг какую-нибудь босую девчонку придется одарить книгами для воскресной школы?

– Нет, – задумчиво сказал он, – не думаю, что там много денег. Этой зимой часто бывало холодно, а ты ведь знаешь, как сжимается от холода металл! Не-е-ет, уверен, что денег там мало.

– Что ж, Джонни, поднимись в свою комнату и принеси сюда свою копилку. Посмотрим. Возможно, Чарльз все-таки прав, и нет смысла копить деньги. Я не хочу, чтобы у моего сына были дурные привычки, которые себя не окупают.

И Джонни неохотно пошел наверх, в тот угол, где его большая жестяная копилка долгие годы спокойно стояла на сундуке. Он давным-давно избавился от искушения, поклявшись даже не трясти ее, потому что помнил: раньше, когда Чарльз тряс свою копилку, и внутри гремели монетки, дело всегда заканчивалось тем, что он ломал крышку копилки. Джонни подошел к своему банку, взялся обеими руками за карниз, набрался смелости и сильно потянул вверх – и тут он упал на спину, а копилка свалилась на него сверху, и он лежал, словно фигура на картинке, изображавшей землетрясение в Лиссабоне. В банке была лишь одна монетка, нехитрым образом подвешенная в центре, так что все монеты, падавшие через каминную трубу, звякали об нее, а потом попадали через небольшое отверстие в чулок Чарли, невинно подвешенный снизу.

Разумеется, о возмещении не могло быть и речи, и даже Джонни понимал, что любое временное наказание совершенно не будет соответствовать требованиям справедливости. Но в ту ночь, в полной тишине комнаты, Джонни записал свою великую торжественную клятву: как только ему удастся скопить хотя бы небольшой капитал, он потратит все свои оставшиеся силы на расточительство. Так он и поступил.

Четыре осла и жулик

В глуши штата Пенсильвания стояла маленькая мельница. Принадлежала она пенсильванскому голландцу – у этого биологического вида на протяжении нескольких веков квашеная капуста занимала место здравого смысла. В случае с Гансом Доннершпилем этот процесс не был полностью завершен: он все еще был достаточно разумен, чтобы идти в дом, когда начинался дождь, но не умел оставаться там после того, как гроза закончилась. Широкий круг друзей и почитателей знал Ганса как почти что самого худшего мельника в округе, но, поскольку он был также и единственным, люди, не согласные с исключительно мясной диетой, оставались его постоянными клиентами. Он был честен, как все глупцы, но при этом беспечен. Он был настолько рассеянным, что иногда, перемалывая чье-нибудь зерно в муку, мог бездумно высыпать в подающую воронку мешок ржи, старые пивные бутылки или корзину рыбы. Это делало муку столь странной, что люди понятия не имели, что такое хоть один день прожить в хорошем самочувствии. В тех краях было так много местных болезней, что доктор, проживавший на расстоянии двадцати миль, не смог бы убить пациента за целую неделю.

Ганс имел добрые намерения; однако у него было хобби – хобби, которым он не занимался (сказать так было бы неверно, потому что это хобби занималось им; оно владело им до такой степени, что бедняга ни на минуту не мог остановиться, чтобы посмотреть, что он бросает в жернова своей мельницы). Этим хобби была покупка ослов. Он тратил на это удовольствие весь свой доход, и мельница почти утонула под тяжестью закладных. Ослов у него было больше, чем волос на голове, и, как правило, они были очень тощими. Кроме того, он не был просто коллекционером-любителем; нет, он был проницательным и разборчивым знатоком. Он купил бы толстого крутобокого осла, если бы ему не оставалось ничего другого, но зеницей его ока был осел тощий и потрепанный. Такого осла он, так сказать, смаковал словно лакомый кусочек.

Ближайшим соседом Ганса был никчемный молодой бездельник по имени Джо Гарви, промышлявший главным образом охотой и рыбалкой. Джо был умным негодяем, не имевшим никаких принципов, которые могли бы встать между ним и удачей. Будь у него хоть немного трудолюбия Ганса, он мог бы стать кем угодно, но его крайняя лень всегда окружала его словно каменная стена. Он во всем был полной противоположностью Ганса, но очень походил на него в одном: у него тоже было хобби, и этим хобби была продажа ослов.

Однажды, когда мельничные жернова живо перемалывали смесь из зерна, картофеля и молодых цыплят, Ганс услышал, как его зовет Джозеф. Подойдя к дверям, он увидел, что в руках у Джо три повода, к которым привязаны три осла.

– Послушай, Ганс, – сказал Джо, – вот три прекрасных осла для твоего стойла. Я растил их с самого рождения и знаю, что они первоклассные. Однако они выросли не такими крупными, как я ожидал, так что я отдам тебе каждого из них за мешок овса.

Ганс был в восторге. Он совершенно не сомневался, что Джо украл ослов, но у него был твердый принцип – никогда не упускать осла, чтобы потом не говорили, что с ним, Гансом, трудно иметь дело. Он немедленно вынес Джо мешки с овсом. Джо с серьезным видом оценил качество овса, а потом положил каждому ослу по мешку с овсом на спину и спокойно увел всех троих.

Когда он ушел, до Ганса дошло, что у него меньше овса, чем прежде, а ослов тем временем не прибавилось.

– Черт! – воскликнул он, почесав голову. – Я купить эти ослы и не иметь их, как не иметь и раньше, верно?

* * *

Его очень успокоило, что на следующий день Джо привел все тех же трех ослов.

– Эй! – закричал он. – Ты прифодить мне мои ослы. Ты фосфращать мне моя сопстфенность!

– О, прекрасно, Ганс. Если ты хочешь выйти из честной сделки, ладно. Я верну тебе твоих ослов, а ты вернешь мне мой овес.

– Да, да, – согласился мельник, смягчившись, – ты самый шестный шентльмен, каких я фидел. Но у меня больше нет офёс, и ты должен фзять пшеница.

И принеся три мешка пшеницы, он передал их Джо. Тот собрался погрузить мешки на спины ослов, но это уже было чересчур даже для Ганса.

– Эй, ты, воришка! Ты остафлять эти ослы мне, и уходить немедленно! Или я проломить тфоя голофа, понятно?

Пришлось Джо с неохотой привязать ослов к изгороди. Пока он этим занимался, Ганс отчаянно пытался думать. Вскоре его лицо прояснилось.

– Эй, откуда у тебя эта пшеница?

– Да ведь ты же отдал мне ее за ослов, старый болван.

– А откуда был офёс до того?

– Я отдал его тебе за ослов, – сказал Джо, вынужденный что-то отвечать.

– Тогда иди и приноси мне этот офёс, да пошифее!

– Ладно, Ганс. Одолжи мне ослов, чтобы увезти пшеницу, и я привезу тебе на них овес.

Джозеф уже начал впадать в отчаяние, но возражений не последовало, и он нагрузил ослов зерном и ушел в сопровождении своего послушного каравана. Через полчаса он вернулся с ослами, но, разумеется, без овса.

– Слушай, Джо, и где офёс, о котором пыло столько разгофороф?

– Черты бы тебя побрал с твоим овсом! – прорычал Джо, изображая гнев. – Ты разводишь столько суеты из-за сделки, что я решил с тобой не торговать. Забирай своих старых ослов, и покончим с этим!

– Тогда где моя пшеница?

– Послушай, Ганс, пшеница твоя, так?

– Да, да.

– И ослы твои, так?

– Да, да.

– И пшеница все это время была твоей, так?

– Да, да.

– Ну так оставь себе ослов. Я привел их с твоего пастбища. На что тебе еще жаловаться?

Голландец обдумал все сказанное, почесывая указательным пальцем голову.

– Шалофаться? Я не шалофаться, когда фсе хорошо. Теперь я фидеть, что софершил ошибка. Пошли, фыпьем.

Джо оставил ослов во дворе и вошел в дом, где они выпили по кружке пенного пива. Джо взял Ганса за руку и сказал:

– Мне жаль, что мы не сторговались. Может, когда-нибудь ты будешь вести себя разумнее. До свидания!

И Джо ушел и увел с собой ослов!

Ганс некоторое время стоял и смотрел ему вслед с довольной улыбкой, которая делала глупым его пухлое лицо. Повернувшись к жерновам с видом глубокого удовлетворения, он сказал:

– Черт побери! Этот Джо Гарфи хитрый шельмец, но он не суметь надуть меня подменой ослов!

Доктор Дедвуд, полагаю?

Меня зовут Шенди, и это рассказ о моем Сентиментальном Путешествии. Мистер Эймс Джордан Ганнетт, сын владельца газеты «Йорк * * *», с которой я связан через свой брак, отправил мне открытку в запечатанном конверте, в которой просил меня зайти в известный ресторан на Риджент-стрит. Я в тот момент находился в известном ресторане на Хаундс-дич. Я надел худшую свою одежду и свою единственную шляпу и отправился в указанный ресторан. Там я обнаружил мистера Ганнетта, который обедал, поедая горошек при помощи ножа, как это принято у его соотечественников. Он начал разговор в характерной для него манере.

– Где доктор Дедвуд?

После нескольких неудачных попыток угадать меня посетила удачная мысль. Я спросил его:

– Разве я бармен брату моему?

Мистер Ганнетт глубоко задумался, приставив указательный палец к носу. Наконец он ответил:

– Я сдаюсь.

Некоторое время он продолжал есть в полном молчании, словно очень серьезно настроенный человек. Внезапно он вновь заговорил:

– Вот подписанный пустой чек. Я пришлю вам все личные вещи моего отца завтра. Возьмите его и найдите доктора Дедвуда. То есть найдите его на самом деле, если сможете; но найдите. Прочь!

Я сделал то, о чем меня попросили, – то есть взял чек. Обеспечив себя совершенно необходимыми мне предметами роскоши, я удалился в свое жилище. На моем столе, стоявшем посреди комнаты, были разложены чистые листы белой бумаги и стояла чернильница с черными чернилами. Это был хороший знак: девственно-чистая бумага была типична для неисследованных внутренних территорий Африки, а черные чернила воплощали собой ночь варварства – или цвет самих варваров.

Теперь начиналось самое трудное дело, упомянутое в «Йорк * * *», то есть в истории. Раскурив трубку и уставившись на бумагу и чернила, я заложил руки за спину и отправился в путь от коврика перед камином ко Внутренним Территориям. Мне не хватает слов; предоставлю читателю самому вообразить это сцену. Не успел я сделать и двух шагов, как мой взгляд случайно упал на рекламный проспект одного врача-шарлатана, который я принес домой накануне, обернув в него бутыль средства для укрепления волос. Теперь я увидел написанные на нем слова: «21 лихорадка!». Это надолго выбило меня из колеи – не могу сказать точно, на сколько именно. Придя в себя, я сделал шаг вперед, и мои глаза сами собой остановились на моей перочистке, сделанной в форме тигра. Это вынудило меня отступить к камину за подкреплением. Рыже-белый пес, лежавший на коврике у камина, остался совершенно глух к моим мольбам – ничто не могло сдвинуть его с места.

В этот момент снаружи хлынул дождь, и я понял, что дороги стали непроходимыми; но, нервничая от нетерпения, я решился еще на одну попытку. Осторожно пройдя к дивану, я обратил внимание на обрывок газеты и, к своему невыразимому разочарованию, прочел: «Различные племена, проживающие на Внутренних Территориях, ведут ожесточенные военные действия».

Эти слова могли относиться и к Америке, но я не мог рисковать, строя догадки. Я пошел в обход мимо ведерка для угля и с трудом протиснулся вдоль буфета. Все это заняло так много времени, что моя трубка мрачно потухла, и я пошел обратно к камину, чтобы взять с каминной полки спички. После этого я подошел к столу, сел, взял перо и разложил бумагу между собой и чернильницей. Было поздно, и нужно было что-то делать. Написав знакомое слово «уййййй», я поймал общительного таракана, насадил его на булавку и прикрепил в центре слова. В этот величайший миг я почувствовал желание пасть ему на грудь и покрыть его поцелуями, но, по опыту зная, что тараканы не годятся в пищу, я сдержался. Приподняв шляпу, я сказал:

– Доктор Дедвуд, я полагаю?

Он не стал этого отрицать!

Видя, что он плохо себя чувствует, я дал ему немного сыра и слегка его приободрил. После того, как он пришел в себя, я обратился к нему:

– Скажите мне, правда ли, что Риджентс-канал впадает в озеро Мичиган, откуда течет вверх к Омахе, как рассказывал Птолемей, а оттуда по спирали в Мельбурн, где впадает в дельту Ганга и становится притоком Альберта Никарагуа, как считает Геродот?

ОН НЕ СТАЛ ЭТОГО ОТРИЦАТЬ!

Остальное уже известно публике.

Как решить трудную задачу

В городе Альгаммон жил принц Чампу, безумно влюбленный в леди Капиллу. Она отвечала ему взаимностью – втайне.

В том, что касается волос, леди Капилла была одарена сверх всякой меры. Ее коса была такой невыносимо длинной, что леди наняла двух пажей, которые должны были носить ее волосы, когда она выходила из дома; один шел в нескольких ярдах позади, второй нес самый конец косы. Их звали Дан и Вирсавия[30].

Помимо платы слугам и расходов на макассаровое масло, обладание этими роскошными волосами было в целом финансово невыгодным: на рынке волос царило оживление, а ее волосы представляли собой большой лежащий без дела капитал. Волосы были источником ее раздражения и недовольства еще по одной причине: все молодые мужчины в городе были страстно в нее влюблены и устраивали потасовку ради возможности получить локон с ее головы. Они редко беспокоили Дана, но шедшему на большом отдалении Вирсавии приходилось несладко: он подвергался постоянным набегам и пользовался бешеной популярностью.

Картинка, которую я нарисовал, чтобы проиллюстрировать эту историю, не покажет вам этих стычек. Мое перо наслаждается грохотом битвы, но мой мирный карандаш любит изображать сцены, о которых мне что-нибудь известно.

Несмотря на то, что леди Капилла не желала ответить взаимностью на страсть Чампу-мужчины, она была не против спокойных бесед с Чампу-принцем. В ходе одной из таких бесед она сидела и слушала его тщательно отрепетированные и весьма артистичные признания, а ее коса в это время свисала в окно. Внезапно она прервала его:

– Мой дорогой принц, глупо просить моего сердца; но я не злюка – вы получите локон моих волос.

– Неужели вы считаете, – ответил на это принц, – что я настолько жалок, что приму один драгоценный камень из этой прекрасной короны? Признаю, мне очень нравятся ваши волосы, но лишь потому, что растут они на вашей прекрасной голове. Если разрушить связь между ними, я буду ценить волосы не больше, чем отрезанный коровий хвост.

Мне это сравнение кажется очень тонким, однако вкусы бывают разные, и леди Капилле оно совершенно не понравилось. Она в негодовании поднялась и пошла прочь; ее коса потащилась за ней через окно и, так сказать, постепенно завершила беседу. Принц Чампу понял, что упустил свой шанс, и решил исправить ошибку. Он немедленно состряпал приказ Вирсавии отрезать тридцать ярдов[31] волос в качестве локона на память. Исполнять этот приказ он отправил делового партнера, так как сам принц имел обыкновение проводить свой досуг, занимаясь парикмахерскими делами в отдаленной части города. Вначале Вирсавия отнесся к приказу скептически, но когда увидел, что он написан настоящими чернилами, его сомнения рассеялись, и он отрезал требуемое количество волос.

Партнером Чампу был придворный цирюльник, вдвоем с которым принц сумел создать странное масло для волос, благодаря чему эта парочка сделала лысыми головы всех мужчин-аристократов во дворце. Создав таким образом спрос, они принялись изготавливать прекрасные парики из утраченных леди Капиллой локонов и продавали эти парики с огромной прибылью, так что им удалось выйти из этой истории с хорошим доходом.

Было известно, что леди Капилла, которая после предполагаемого убийства Вирсавии заперлась и жила как отшельница, стала вновь появляться в обществе, и в ее честь устроили грандиозный бал. Вся знать, богачи и высший свет Альгаммона собрались в ратуше. В разгар пира и танцев, когда в комнатах стало жарко и гости бурно потели, снаружи послышался стук колес, и все присутствовавшие мгновенно затихли в ожидании. Танцующие прекратили кружиться по комнате, а джентльмены столпились у двери. Когда леди Капилла вошла, все инстинктивно разделились на две шеренги, и она пошла между ними, а за ней тянулась ее коса. Когда конец ее косы появился в зале, парики двух джентльменов, стоявших ближе всего к дверям, соскочили с их голов, чтобы присоединиться к родному племени. Спеша схватить свои парики, джентльмены быстро наклонились вперед, и их сияющие лысины столкнулись друг с другом с такой силой, что раскололись словно яичная скорлупа. Парики следующей пары повели себя таким же образом, и в попытке вернуть их эта пара погибла той же смертью. С каждым шагом, который делала леди Капилла, – бум! хрясь! – стукались друг об друга две головы. Через три минуты в гостиной остался всего один живой мужчина. Он оказался лишним, а напротив него стояла дама, так что он просто врезался головой ей в живот, заставив ее сложиться пополам.

Было весело смотреть, как леди Капилла плывет в замысловатом танце, а все эти парики пытаются найти свое прежнее место в ее косе.

Шутка волшебника

Примерно в середине XV века в Черном Лесу жила хорошенькая, но немодная молодая девушка по имени Симпрелла Вискиблот. Первая часть имени принадлежала только ей, а фамилию она делила с отцом. Симпрелла была самой красивой девушкой XV века, которую я когда-либо видел. У нее были цветные глаза, цвет лица, волосы и две очень похожие друг на друга губы, которые частично прикрывали большое количество зубов. Она была одарена парой ног, которые было принято носить в то время; ноги эти поддерживали тело, к которому свободно, на принятый в ее стране манер, крепились руки – в таком количестве, которое ей было необходимо, поскольку ей не нужно было держать младенца. Но все это очарование было лишь объективным поводом для применения отцовской дубинки, ибо отец Симпреллы был суровым бесчувственным человеком, который совершенно не жалел свою дубину. Он принимался работать ею с раннего утра и продолжал так весь день, а когда дубина уставала от тяжелого труда, он не награждал ее постоянной работой, а жестоко отбрасывал в сторону и брал новую. Вряд ли стоит удивляться, что девушка, с которой так обращаются, была вынуждена прибегнуть к безумному средству – то есть влюбиться.

Недалеко от опрятного глинобитного коттеджа, в котором росла Симпрелла, рос густой лес, простиравшийся на многие мили во всех направлениях, в зависимости от того, с какой стороны на него посмотреть. Он был устроен таким образом, что проще всего на свете было в него попасть, а еще проще было там остаться.

В центре этого лабиринта стоял замок – образчик ранней неразборчивой архитектуры, которая до последнего времени обширно применялась в строительстве пороховых заводов, но теперь совершенно исчезла. В этом баронском замке жил подходящий холостяк – великан, такой высокий, что пользовался приставной лестницей, чтобы надеть шляпу, и не мог сунуть руки в карманы, не встав на колени. Он жил в полном одиночестве и предавался дурным поступкам: придумывал законы о запрете спиртных напитков, требовал уплаты подоходного налога и пил кларет по шиллингу за бутылку. Однако увидев однажды Симпреллу, он согнулся в форме подковы, чтобы заглянуть в ее глаза. То ли на нее подействовала его поза, впечатлившая ожесточенное несчастьями юное сердце, то ли то, что он любезно сдержался и не съел ее, мне доподлинно неизвестно; я лишь знаю, что с этого момента она в него страшно влюбилась, так что читатель может выбрать научное или популярное объяснение в соответствии со своими склонностями.

Она немедленно попросила великана себе в мужья и получила согласие его родителей, передав в их руки своего отца; правда, она им объяснила, что он несъедобен, но зато его можно выпить прямо на месте.

Брак оказался очень счастливым, но домашние обязанности невесты были весьма утомительны. Она очень уставала, гарнируя коров к обеду, и ей было очень тяжело натирать ваксой сапоги своего мужа без всякой дополнительной опоры. Любое небольшое поручение отнимало у нее весь день. Однако она терпела все, не жалуясь, пока однажды утром он не попросил ее разделить его волосы на затылке на пробор – тут согбенное деревце ее духа внезапно разогнулось и хлестнуло его по лицу. Она собрала несколько французских романов и удалилась в одинокую башню, чтобы там излить душу в тщетных сожалениях.

Однажды Симпрелла увидела в лесу под окном прекрасную газель, смотревшую на нее мягкими черными глазами. Она высунулась из окна и сказала:

– Исчезни!

Газель не пошевелилась. Симпрелла замахала вышеописанными руками и повторила:

– Кыш!

Газель по-прежнему не шевелилась. Симпрелла решила, что у газели к ней, должно быть, какой-то счет, и поэтому закрыла ставни, опустила жалюзи и плотно сдвинула шторы. Через минуту она их открыла и высунулась наружу. После этого она спустилась вниз, чтобы осмотреть ошейник на газели и заказать себе такой же.

Когда газель увидела приближающуюся Симпреллу, она встала и, помахивая хвостом, медленно пошла в лес. Тут Симпрелла поняла, что это была сверхъестественная газель – ныне вымерший вид, который в те времена обитал в Шварцвальде в больших количествах, – и что ее послал какой-то добрый волшебник, имевший зуб против великана, чтобы вывести ее из леса. Это открытие ужасно ее обрадовало: она стала насвистывать заупокойную мессу, потом пропела гимн на латыни, а потом произнесла похоронную речь – все на одном дыхании. Вот такими безыскусными способами переполненное чувствами сердце было вынуждено выражать свою благодарность в XV веке; рекламные колонки в ежедневных газетах еще не были открыты для пера благодетелей.

Теперь все могло бы пойти хорошо, только вот не вышло. Следуя за своей освободительницей, Симпрелла увидела, что на золотом ошейнике газели были написаны таинственные слова: «РУКИ ПРОЧЬ!». Она очень старалась исполнить это предписание, делала все, что было в ее силах, она… Но к чему вдаваться в детали? Симпрелла была женщиной.

Едва ее пальцы коснулись тонкой цепочки, свисавшей с волшебного ошейника, как в глазах бедного животного появились две слезинки, которые тихо, но упорно потекли по морде газели, делая ее не столько рассерженной, сколько печальной. Газель с упреком посмотрела в лицо Симпрелле; это были ее первые слезы и ее последний взгляд – ровно через две минуты газель совершенно ослепла.

Больше мне особенно нечего рассказать. Великан заел себя до смерти; замок развалился и рассыпался, превратившись в свинарники; империи возникали и исчезали; иски в суде лорда-канцлера подавались и разрешались; счета от портного оплачивались; века приходили подобно незамужним теткам, без приглашения, и задерживались до тех пор, пока не становились обузой – а Симпрелла, проклятая волшебником, все еще водила свою слепую газель по бесконечным зарослям!

Всем прочим лабиринт открывал свой секрет. Охотник вступал в него, дровосек уверенно шагал в его глубинах, дитя крестьянина бесстрашно собирало папоротники в его бессолнечных зарослях. Но часто дитя бросало собранные растения, дровосек бежал домой, а сердце охотника уходило в пятки при виде прекрасного юного привидения, ведущего призрак слепой газели через тихие поляны. Я видел их там в 1860 году, когда охотился. Я их пристрелил.

Мореплавание

Мои завистливые соперники всегда пытались поставить под сомнение эту историю, утверждая, что простая, неприукрашенная правда не может быть стоящим литературным произведением. Пусть так; мне все равно, как они ее называют. Роза, издающая любой другой запах, все равно останется красивой.

Осенью 1868 года я хотел отправиться из Сакраменто, Калифорния, в Сан-Франциско. Я немедленно пошел в железнодорожную кассу и купил билет, который, по словам кассира, поможет мне туда добраться. Но когда я попытался его задействовать, ничего не вышло. Напрасно я клал его на рельсы и садился сверху – он не двигался; а каждые пять минут по рельсам проезжал паровоз, и мне приходилось уходить с путей. Никогда еще я не путешествовал по такой неорганизованной ветке!

Затем я прибег к другому способу путешествовать – по реке и купил место на пароходе. Инженер, проектировавший этот пароход, однажды был кандидатом в законодательное собрание штата, когда я служил редактором газеты. Доведенный до бешенства теми аргументами, которые я выдвигал против его избрания (они состояли главным образом из рассказов о том, как его кузена повесили за конокрадство, и о том, что у его сестры невыносимо косят глаза, и свободный народ никогда не сможет этого вытерпеть), он поклялся отомстить. После его поражения на выборах я признался, что все обвинения были ложными – по крайней мере в том, что касалось его лично, но его это не утихомирило. Он объявил, что «поквитается со мной», и так и поступил: он взорвал пароход.

Оказавшись таким образом на берегу, я решил, что не буду зависеть от обычных перевозчиков, лишенных самой обычной вежливости. Я купил деревянный ящик, в который мог поместиться один человек и который нельзя было передать кому-то другому. Я лег в него, закрыл снаружи на двойной замок, донес до реки и пустил его плыть по водной глади. Вскоре я обнаружил, что ящик обладает врожденной склонностью переворачиваться. Перед отплытием я расчесал волосы на прямой пробор, но эта предосторожность не помогла: она не обеспечила мне неприкосновенности, а лишь беспристрастность – ящик переворачивался в одну сторону с той же готовностью, что и в другую. Этому злу я мог противопоставить лишь одно: я перекладывал табак во рту из стороны в сторону и таким образом держался вполне неплохо, пока мое судно не начало протекать около кормы.

Теперь я начал жалеть, что запер ящик – если бы не это, я мог бы вылезти из него и отправиться на берег. Но взрослому человеку негоже предаваться глупым сожалениям, так что я лег совершенно неподвижно и завопил. Потом я вспомнил о своем складном ноже. К этому времени воды внутри судна было столько, что оно стало чуть более устойчивым. Это позволило мне достать нож из кармана, не перевернувшись больше шести – восьми раз, и внушило мне надежду. Зажав нож в зубах, я перевернулся на живот и проделал дыру в днище ближе к носу. Перевернувшись обратно на спину, я стал ждать результата. Думаю, большинство людей ждали бы результата, если бы не могли выбраться. В течение какого-то времени результата не было. Судно слишком сильно накренилось к корме, где были мои ноги, а вода не течет вверх, если только ей за это не заплатить. Но когда я призвал все свои способности и всерьез задумался, вес моего интеллекта сдвинул чашу весов. Он сработал как груз из свинца в чушках на полубаке. Вода, которую я почти час удерживал от подъема тем, что пил ее, когда она поднималась к моим губам, стала вытекать через проделанную мной дыру быстрее, чем затекала через отверстие в корме, и через несколько минут днище стало таким сухим, что об него можно было зажечь спичку – если бы вы были там, и если бы капитан позволил бы вам это сделать.

Теперь со мной все было в порядке. Я добрался до залива Сан-Пабло, где плыть было проще простого. Если бы мне удалось держать горизонт в отдалении, я бы доплыл куда-нибудь до наступления утра. Но меня ждала новая досадная проблема. Пароходы в этих водах строят из очень хлипких материалов, и если какой-то из них сталкивался с моей флотилией, он немедленно шел ко дну. Это весьма меня раздражало, так как пронзительные вопли злополучных моряков и пассажиров совершенно не давали мне спать. Голоса у этих людей были настолько неприятные, что любой замучился бы их слушать. Мне хотелось вылезти наружу и поразбивать им головы, но на это у меня, конечно, не хватило духу, пока висячий замок был крепко заперт.

Любезный читатель наверняка помнит, что раньше в заливе Сан-Франциско была преграда под названием Блоссом-Рок, располагавшаяся в нескольких саженях под водой, но недостаточно глубоко для капитанов. Эту скалу удалил инженер по имени Фон Шмидт. Этот человек пробурил в ней дыру и отправил вниз нескольких человек, которые выгрызли всю внутреннюю часть скалы, оставив лишь внешнюю оболочку. В эту гостиную поместили тридцать тонн пороха, десять бочонков нитроглицерина и женский характер. После этого Фон Шмидт добавил туда какое-то взрывчатое вещество и законопатил отверстие, оставив снаружи длинный шнур. Когда все приготовления были закончены, жители Сан-Франциско собрались посмотреть на представление. Они встали плотной толпой на Телеграф-Хилл и заполонили весь пляж; все окрестности почернели от наплыва людей. Они ждали весь день; на следующий день собрались снова. И вновь они были разочарованы, и вновь возвращались, исполненные надежды. В течение трех недель они сидели на корточках на холме, неотрывно глядя не туда, куда надо. Однако после того, как просочилась информация, что Фон Шмидт спешно покинул штат сразу по окончании приготовлений, оставив шнур в воде в надежде, что какой-нибудь электрический угорь проплывет мимо и подожжет взрывчатку, люди стали утрачивать пыл и уезжать из города. Они говорили, что может пройти много времени, прежде чем квалифицированный угорь проплывет в нужном месте, хотя главный ихтиолог штата уверил их, что поместил икру электрического угря в воды реки Сакраменто всего две недели назад. Но за городом в это время года было очень красиво, и люди не стали ждать, так что, когда взрыв все-таки произошел, поблизости не оказалось никаких свидетелей. Но это все равно был великолепный взрыв, как выяснил несчастный угорь ценой своей жизни.

Я часто думаю, что, случись этот мощный взрыв годом или двумя ранее, плохо бы пришлось мне, праздно плывущему мимо и не осознающему опасности. Но вышло так, что мое маленькое судно вынесло в широкие воды Тихого океана, и оно затонуло на глубине десяти тысяч саженей[32] самой холодной воды! Рассказываю об этом, и у меня зубы стучат!

Вывод, к которому пришел Тони Ролло

Энтони из семьи Ролло, штат Иллинойс, был в беспрецедентной степени непочтительным сыном. Он был настолько непочтителен, что можно было назвать его нелепым. В семье росли еще семь сыновей, и Энтони был старшим. Его младшие братья считались милым отрядом воспитанных мальчиков. Они всегда регулярно посещали воскресную школу, приходили туда прямо перед доксологией[33] (мне кажется, занятия в воскресной школе заканчиваются именно ею) и торжественно сидели рядком на заборе, ожидая, пока из школы выйдут девочки, после чего провожали их домой. Все семеро были также послушны и умели уважать родительский авторитет; когда их отец говорил им что к чему и что как должно быть, они никогда не ждали, чтобы он воспользовался своей дубинкой, вырезанной из орешника, а молча признавали правильность более зрелого суждения. Если бы пожилой джентльмен приказал выкопать семь могил и изготовить семь соответствующего размера гробов, его требование было бы выполнено быстро и без лишних вопросов.

Но Энтони, как я вынужден со скорбью констатировать, был непрактичным и задумчивым. Он презирал трудолюбие, насмехался над учебой в воскресной школе, установил свои собственные моральные нормы и бунтовал против законных авторитетов. Он не будет послушным сыном – ни за что! У него не было естественных привязанностей, и больше всего он любил сидеть и размышлять. Он был умеренно задумчив все время, но если ему в руки попадал какой-нибудь сельскохозяйственный инструмент, он показывал себя во всей красе. Рассказывали, что он ставил между коленей топор и весь день сидел на пеньке на вырубке, погруженный в непрерывные раздумья. А если его прерывало наступление ночи или вмешательство отцовской дубинки, он возобновлял свои раздумья на следующий день точно с того места, на котором остановился, и продолжал погружаться в непостижимые и глубокие мысли. В округе говорили, что «если Тони Ролло не утихомирится, то от размышлений у него отвалится его дурацкая белая голова». В тех случаях, когда отцовская дубинка с необычайным пылом опускалась на этот кудрявый шар, Тони мысленно отмахивался от нее, пока непрекращающаяся боль не убеждала его, что дубинка никуда не делась.

Вам, наверное, хочется знать, о чем же думал Тони все эти годы. Это всем было интересно, но Тони никому об этом не рассказывал. Когда кто-нибудь поднимал эту тему, он всегда старался уклониться от разговора, а если не мог избежать прямых расспросов, то краснел и заикался в таком удручающем замешательстве, что доктор запретил всякие разговоры на эту тему, чтобы у парня не случилось конвульсий. Однако было ясно, что тема размышлений Тони была «чем-то большим, чем обычный интерес», как выражался его отец, так как иногда он впадал в столь серьезные раздумья, что наблюдавшие за ним вдвойне беспокоились за его голову, которой грозила опасность отвалиться из-за постоянных торжественных кивков; а бывало, он смеялся без всякой меры, хлопая себя по ноге или держась за бока в неконтролируемом веселье. Все это продолжалось, не ослабевая и не становясь понятнее, пока его мать окончательно не поседела от тревоги и не слегла в могилу; пока его отец не извел весь молодой орешник по соседству и не принялся делать палки из молодых дубов; пока все семеро братьев не женились каждый на девушках из воскресной школы и не возвели удобные бревенчатые дома в разных уголках отцовской фермы, и пока Тони не исполнилось сорок лет. Этот момент оказался поворотным в карьере Тони: в его жизнь прокралось незаметное изменение, повлиявшее на него как изнутри, так и снаружи – он стал работать меньше прежнего, а думать гораздо больше.

Много лет спустя, когда его братья стали преуспевающими свободными землевладельцами и обзавелись толпами отпрысков, что делало их сердца легкими, а траты тяжелыми; когда старый отчий дом зарос буйными кустами ежевики, а скотина давно перемерла; когда состарившийся отец давно усох и пожелтел, и больше не мог больно его ударить – Тони, от которого осталась лишь тень его прежнего, сидел однажды вечером в углу у камина и очень усердно размышлял. Кроме него, в комнате присутствовал лишь его отец и три-четыре тощие собаки. Отец лущил мешок кукурузы, который принес ему благодарный сосед, чью корову он однажды вытащил из болота, а собаки думали, как весело они бы помогали ему в этом деле, если бы природа создала их травоядными. Внезапно Тони заговорил.

– Отец, – сказал он, глядя поверх обуха топора, который стоял у него между колен в качестве стимулятора мысли. – Отец, я тут много думал кое о чем в последнее время.

– Всего тридцать пять лет, Тони, как раз на следующий День благодарения, – ответил старик высоким астматическим фальцетом. – Помню, твоя мать говорила, что это продолжается с тех пор, как твоя тетя Ханна гостила у нас со своими девочками.

– Да, отец, думаю, могло пройти тридцать пять лет, хотя этот срок не кажется таким уж долгим, верно? Но я думал еще усерднее в последние пару недель, и я собираюсь поговорить об этом.

Глаза старого отца выразили безграничное изумление, а его язык, совершенно не готовый к этому неожиданному обстоятельству, отказался ему повиноваться; не до конца очищенный початок кукурузы выпал из его безвольной руки и был критически осмотрен тощими собаками, продолжавшими вопреки всему надеяться на еду. Дымящаяся головня в камине внезапно упала на слой горячих углей, где, не обладая стойкостью Куаутемока[34], она протестующе зашипела и загорелась слабым огнем, похожим на видимую агонию. В свете этого огня изможденное лицо Тони вспыхнуло здоровым румянцем, который распространился по всей его голове, угрожая поджечь льняные волосы.

– Да, отец, – сказал он, отчаянно стараясь сохранять спокойствие, но все больше его утрачивая, – на этот раз я точно собираюсь высказать все начистоту, а ты уж поступай с этим как знаешь.

Отцовский орган речи нашел в себе достаточно сил проскрипеть, что отцовские уши готовы выслушать сына.

– Я все обдумал со всех сторон, отец; взглянул на это под всеми углами; внимательно заглянул во все уголки! И я пришел к выводу, что, поскольку я самый старший из детей, пора бы мне задуматься о женитьбе!

Бесплатное посещение

Рядом с дорогой, ведущей от Дойчекирхе к Лагерхаусу, можно увидеть развалины небольшого коттеджа. Он никогда не выглядел претенциозно, но у него есть своя история. Примерно в середине прошлого века коттедж занимал некий Генрих Шнайдер, мелкий фермер – настолько мелкий, что одежда не сидела на нем, если ее предварительно хорошенько не ушить. Однако Генрих Шнайдер был молод, и у него была жена – у большинства мелких фермеров в молодости есть жены. Они были довольно бедны – размеры фермы позволяли им с комфортом голодать.

Шнайдер не был начитанным человеком; единственной книгой, которую он читал, был старый сборник «Арабских ночей» с загнутыми страницами, переведенный на немецкий язык, и в этом сборнике он открывал лишь одну историю – «Аладдин и его волшебная лампа». Когда он перечитывал ее в пятисотый раз, ему пришла в голову ценная идея: он потрет свою лампу и призовет своего джинна! Он надел на правую руку толстую кожаную перчатку и пошел к буфету за лампой. Лампы у него не было, однако это разочарование, которое могло мгновенно доконать более унылого человека, стало для Генриха лишь приятным стимулом. Он вынул из шкафа старые железные щипцы для снятия нагара со свечей и отправился работать над ними.

Железо очень твердое, и его требуется тереть больше других металлов. Я однажды выманил джинна, потирая наковальню, но очень устал к тому времени, как он появился; легкое прикосновение к свинцовой водопроводной трубе выкурило бы того же джинна, словно крысу из норы. Но Генрих уже развел домашнюю птицу, посадил картошку и посеял пшеницу, так что впереди у него было целое лето, и он был терпелив – все свое время он посвятил тому, чтобы принудить Сверхъестественное к посещению.

С наступлением осени его добрая жена собрала урожай цыплят, выкопала яблоки, ощипала свиней и другие злаки, и урожай вышел замечательно обильный. Хлеба Шнайдера процветали, потому что все лето он не докучал им своими сельскохозяйственными орудиями. Однажды вечером, когда все припасы были сложены в кладовые, Генрих сидел у камина и занимался щипцами для нагара с той же бесхитростной верой, что и ранней весной. Внезапно раздался стук в дверь, и явился ожидаемый джинн. Его появление вызвало немалое удивление у добропорядочной четы. Он был весьма солидным воплощением Сверхъестественного: около восьми футов [35]ростом, очень толстый, с большими руками и ногами, тяжелой поступью, уродливый и в целом неприятный, так что с первого взгляда он не произвел на своего нового хозяина сколько-нибудь благоприятного впечатления.

Однако ему предложили сесть на табурет у камина, и Генрих засыпал его вопросами: откуда он явился? Кому он служил прежде? Что он думает об Аладдине? Как ему кажется, поладит ли он с Генрихом и его женой? Джин отвечал на все эти вопросы уклончиво и вел себя таинственно – на грани бессмысленности. Он лишь загадочно кивал, бормотал что-то шепотом на неизвестном языке – возможно, арабском, в котором его хозяин мог различить слова «жареный» и «вареный», повторявшиеся весьма часто. Должно быть, прежде этот джинн служил поваром.

Это было приятное открытие, так как в предстоящие четыре месяца на ферме нечем будет заниматься, так что зимой раб сможет готовить семейные обеды, а весной будет регулярно ходить на работу. Шнайдер был слишком умен, чтобы рисковать всем, предъявив сразу все требования. Он помнил о яйце птицы Рух из легенды и решил действовать осторожно. Супруги достали кухонные принадлежности и пантомимой посвятили раба в тайну их применения. Они показали ему кладовую для мяса, погреба, амбар для зерна, курятники и все прочее. Он, казалось, проявлял ко всему интерес и выглядел умным, с чудесной легкостью улавливал основные моменты объяснений и кивал так, что его большая голова чуть не отвалилась – словом, он делал все, что угодно, но не говорил.

После этого фрау приготовила ужин, и джин вполне неплохо ей помогал, только вот его представления о количестве были слишком уж вольными; но возможно, это было естественно для существа, привыкшего к дворцам и придворной жизни. Когда еду поставили на стол, Генрих для проверки послушания своего раба сел за стол и небрежно потер щипцы для нагара. Джинн явился через секунду! И не просто явился, а набросился на еду с таким пылом и непосредственностью, что супруги встревожились. За две минуты он разделался со всем, что было на столе. Скорость, с которой этот дух запихивал съестное себе в глотку, была просто возмутительной!

Покончив с ужином, он растянулся перед огнем и заснул. Генрих и Барбара были подавлены; они в молчании просидели почти до самого утра, ожидая, что джинн на ночь исчезнет, но этого не случилось. Более того, он не исчез и на следующее утро; встав с рассветом, он готовил завтрак, рассчитав его количество на основе крайне неумеренного потребления. Вскоре он принялся за еду с тем же непомерным аппетитом, который отличал его за ужином. Проглотив этот до абсурда огромный завтрак, он скорчил недовольную мину, стукнул хозяина кастрюлей, растянулся перед камином и снова заснул. Тайком обедая в кладовой, Генрих и Барбара признались друг другу, как тяжко у них на сердце из-за Сверхъестественного.

– Я ведь тебе говорил, – сказал Генрих, – поверь, терпение и трудолюбие в тысячу раз лучше, чем это невидимое агентство. Теперь я возьму эти чертовы щипцы, отнесу за милю от дома, потру их хорошенько и убегу.

Но он так этого и не сделал. Ночью выпало десять футов снега, который пролежал всю зиму.

Ранней весной из придорожного коттеджа показалась шатающаяся фигура мужчины, который тащил за собой через море растаявшего снега спотыкающуюся женщину подавленного вида. Забытые, больные, изголодавшиеся и лишенные мужества, эти печальные старики шли по дороге, пока не добрались до перекрестка, от которого все дороги вели в Лагерхаус, где увидели обрывки прикрепленного к столбу плаката. На нем было написано:

ПРОПАЛ, заблудился или был украден из Большого музея герра Шаакхофера знаменитый патагонский великан Уголула, рост 8 футов 2 дюйма, элегантного телосложения, красивый, с умным лицом, веселый и живой собеседник, приятный в обращении, умеренный в питании, безобидного и послушного нрава. Откликается на прозвище «Фриц Знеддекер». Любой, кто вернет его герру Шаакхоферу, безо всяких расспросов получит вознаграждение в семь талеров.

Предложение было соблазнительным, но они не стали возвращаться за великаном. Позже его нашли сладко спящим у камина после ужина, состоявшего из пустых бочонков и ящиков. Оказалось, что он слишком растолстел, чтобы выйти через дверь, поэтому дом снесли, чтобы его выпустить. Вот так и вышло, что теперь от коттеджа остались одни руины.

Как напугали привереду-Ника

– Псссст!

Дэн Голби поднял руку, призывая к тишине; через мгновение мы все сидели тихо, как мыши. Потом этот звук раздался снова; ночной ветер принес его откуда-то с темных гор, через многие мили безлесной равнины – низкий, печальный, рыдающий звук, словно плач задыхающегося ребенка. Это был всего лишь волчий вой, а волк – последний, кого станет бояться тот, кто знаком с его трусливой натурой; однако в этом «крике между молчаниями» было что-то столь странное и неземное, что-то настолько наводящее на мысли о банши и могилах, что мы, хоть и были старыми альпинистами, знакомыми с этим звуком, ощутили инстинктивный трепет – не страх, а лишь чувство полного одиночества и заброшенности. Для слуха смертных нет другого звука, который обладает столь странной властью над воображением, как ночной вой этого несчастного животного, разносящийся по унылой равнине, которую он так не любит.

Мы невольно придвинулись ближе друг к другу, а кто-то поворошил костер, и тот выбросил вверх высокий столб пламени, расширив черный круг тьмы, окружавшей нас со всех сторон. Снова раздался далекий еле слышный вой, и с противоположной стороны на него ответил второй, еще более далекий и слабый. А потом еще один, и еще один – дюжина, сотня голосов разом, и через три минуты нам показалось, что весь невидимый внешний мир состоит из волков, воющих нестройными голосами по какому-то неведомому капризу природы.

В этот момент было приятно наблюдать за выражением лица Старого Ника. Его группа присоединилась к нам в Форт Бентон, куда он приплыл вверх по Миссури на пароходе. Это было его первое путешествие по равнинам, и в первый же день его привычка ворчать и во всем находить недостатки обеспечила ему прозвище Старого Ника-Привереды, которое со временем сократилось до Старого Ника. Он знал о волках и других животных не больше естествоиспытателя и теперь был несколько напуган. Он скорчился за своим седлом и пожитками, изо всех сил прислушиваясь и выставив перед собой руки с растопыренными пальцами; его лицо посерело от страха, а рот приоткрылся.

Внезапно Дэн Голби, наблюдавший за ним с веселой улыбкой, принял серьезный вид, с минуту внимательно прислушивался, а потом заметил:

– Ребята, если б я не знал, что это волки, я бы сказал, что нам лучше убраться отсюда подальше.

– Что? – тут же воскликнул Ник. – Если бы ты не знал, что это волки? А кто же еще это может быть? И что может быть хуже?

– А, среди нас несведущий! – ответил Дэн, хитро подмигнув остальным. – Ну, это, конечно, могут быть индейцы. Ты разве не знаешь, старый бездельник, что так краснокожие дьяволы устраивают неожиданный набег? Разве ты не знаешь, что, когда слышишь вот такой вой волчьей стаи ночью, можно ставить сто к одному, что у них при себе луки и стрелы?

Тут охотники, сидевшие по другую сторону костра и не увидевшие предупреждающего подмигивания Дэна, добродушно рассмеялись и принялись подшучивать над ним. Дэн притворился, что его это очень злит, встал, подошел к ним и принялся с ними спорить. На удивление быстро они с ним согласились!

К этому времени Старый Ник всерьез встревожился. Он заерзал, осмотрел ружье и пистолеты, затянул потуже ремень и стал поглядывать в сторону своего коня. Его тревога стала такой мучительной, что он даже не пытался ее скрыть. Мы со своей стороны притворились, что отчасти ее разделяем. Один из нас в конце концов спросил Дэна, точно ли он уверен, что это волки. Тогда Дэн долго прислушивался, прильнув ухом к земле, после чего неуверенно сказал:

– Нет, абсолютной уверенности у меня нет; но я думаю, что это волки. Но все равно не помешает приготовиться ко всему; полагаю, всегда хорошо быть готовым к чему угодно.

Нику больше не нужны были доказательства: он схватил седло и упряжь, набросил их на своего мустанга и ловко оседлал его, сделав это быстрее, чем я об этом рассказываю. Остальным было лень подыгрывать Дэну в полную силу, так что мы удовлетворились тем, что притворились, будто осматриваем свое оружие. Все это время волки, привлеченные костром, подходили все ближе, воя, словно легион демонов. Если бы Ник знал, что один-единственный выстрел из пистолета заставит их опрометью разбежаться, то думаю, он бы выстрелил; он же, думая, что это индейцы, стоял рядом со своей лошадью и трясся, пока его зубы не застучали словно игральные кости в стакане.

– Нет, – невозмутимо продолжал Дэн, – это не могут быть индейцы; если бы это были они, мы бы, возможно, услышали пару раз крик совы. Вожди иногда ухают на манер совы, чтобы дать знать остальным, что они сражаются как мужчины, и чтобы показать, где именно они находятся.

– Уххууу – хуу – хууу!

Этот звук застал нас врасплох. Ник одним прыжком вскочил на своего сонного мустанга, с такой силой плюхнувшись ему на спину, что конь меньшего размера мог бы упасть. Мы все вскочили на ноги, кроме Джерри Ханкера, который лежал на животе, закрыв голову руками, и которого мы считали крепко спящим. Один взгляд на него успокоил нас касательно «совиного» крика, и все расселись по местам, притворяясь, будто вскочили, только чтобы напугать Ника.

Надо было видеть его в этот момент. Он сидел в седле, размахивая руками и умоляя нас собираться, и дрожал словно студень. Он достал пистолеты, взвел на них курки и сунул их обратно в кобуру, не понимая, что именно собирается делать. Он взвел курок и на ружье и водил им из стороны в сторону, направляя главным образом на нас, потом зажал в зубах охотничий нож и порезал об него язык, попытавшись разговаривать с ножом во рту, пришпорил коня, так что тот едва не прыгнул в костер, а потом осадил его назад, топча наши одеяла, и наконец, замер, совершенно лишившись мужества, пока мы хохотали, не в силах больше сдерживаться.

– Шшшшт! Фьююют!

Бог ты мой! Стрелы летали вокруг нас, словно стая летучих мышей! Дэн Голби совершил двойной кульбит и приземлился головой вниз. Дори Дерки рухнул в костер. Джерри Ханкера стрела пригвоздила к дерну, на котором он спал. Я никогда прежде не видел, чтобы люди так старались увернуться от стрел и так отчаянно искали свое оружие. И никогда не слышал таких воплей индейцев – у меня кровь в жилах стынет, даже когда я пишу об этом!

Старый Ник растворился во тьме, и мы еще искали свое оружие, когда услышали отрывочные звуки его пистолетов, выстреливших прямо в кобуре, пока его конь отмерял расстояние в темноте между нами и безопасностью.

Минут пятнадцать нам приходилось довольно жарко; мы бились поодиночке, сообща и как придется, один на один и один против дюжины, сражаясь с разрисованными дикарями при свете костра и друг с другом в темноте, стреляли в живых и кололи ножами мертвых, пугали наших лошадей и сражались с ними, бились со всем, что билось в ответ, и били прикладами то, что не шевелилось.

Когда все закончилось, мы снова развели костер, собрали лошадей и погибших и сели, чтобы все это обговорить. Пока мы сидели там, разрезая одежду на бинты, выковыривая отравленные наконечники стрел из своих тел, прилаживая на место содранные скальпы или меняя их на те, которые никто не опознал как свои, мы не могли не улыбнуться при мысли о том, как мы напугали Старого Ника. Дэн Голби, который быстро терял силы, прошептал, что «он сохранит это сладкое воспоминание, и оно подбодрит его, пока он будет пересекать темную реку по направлению к вечному п…» Неизвестно, как закончил бы Дэн последнее слово – может, он имел в виду «покой», а может, «праздник». Это никого не касается.

Джунипер

Джунипер был гномом. Примерно ко времени его рождения Природа выполняла большой заказ на первоклассных великанов, для которого ей требовались все имеющиеся материалы. Джунипер проживал во внутренней лесистой части Норвегии и жил в пещере – жалкой дыре, в которой не согласилась бы бесплатно впасть в спячку даже слепая летучая мышь в состоянии вечной апатии. Джунипер был таким маленьким и слабым и вел себя настолько безобидно, что все были склонны любить его словно двоюродного брата (он был слишком маленького размера, чтобы любить его как родного). Джунипер был склонен отвечать взаимностью – он был слишком слаб, чтобы любить крепко, но старался как мог. Однако идеального сходства душ между ним и его соседями не случилось из-за одного-единственного злоключения. Странная судьба бросила на Джунипера тень, в которой ему было зябко летом. Какое-то божество упорно приводило все к концу наперекор его решениям [36].

Где-то в тех краях жил чудовищных размеров медведь – огромный, неуклюжий, отвратительный зверь, у которого душонка была такая же куцая, как его хвост. Этот паршивец отчего-то вбил себе в голову, что его предназначением в жизни является уничтожение гнома. Если вы где-нибудь встречали Джунипера, то могли быть совершенно уверены в том, что меньше чем через минуту свирепый зверь бросится за ним в погоню. Едва гном начинал мило к вам приставать, все время робко оглядываясь через плечо, как разъяренный медведь выскакивал из каких-нибудь ближайших зарослей и гнался за ним, словно паровоз, опоздавший к своему поезду. Тогда несчастный Джунипер бросался в ближайшую толпу людей, ловко уворачиваясь и ныряя между их голеней и все время визжа словно пантера. Он относился к этому с такой серьезностью, словно сделал ставку на исход этой гонки. Конечно, все были слишком заняты, чтобы останавливаться, но ослепленный ужасом гном выбирал какого-нибудь невезучего человека (обычно кого-нибудь хорошо одетого – Джунипер инстинктивно искал защиты у аристократии) и прятался за него, крутился у него между ног, проскакивая, окружал его, – словом, делал все возможное, чтобы спасти свою маленькую шкурку. Вскоре медведь терял терпение и бросался на этого несчастного человека. После, устыдившись того, что он вышел из себя, он угрюмо ускользал, прихватив с собой тело. После его ухода бедный Джунипер падал на колени, рвал на себе бороду, бил себя в грудь и в глубоком раскаянии выкрикивал Mea culpa[37]. После этого он приходил с соболезнованиями к понесшим утрату родственникам и предлагал возместить расходы на похороны; но разумеется, никаких расходов на похороны никогда не бывало. Все, как я уже сказал выше, любили несчастного гнома, но никому не нравилась компания, которую он им составлял, и как правило, все чувствовали себя не в своей тарелке рядом с ним. Каждый раз, когда он входил в деревню, движение на время прекращалось, и он оставался в центре одиночества – настолько широкого, насколько людям удавалось второпях сымпровизировать.

Многократно предпринимались попытки поймать ужасного зверя; сотни местных жителей собирались и охотились на него с собаками и ружьями. Однако похоже, что даже собаки инстинктивно чувствовали некую оккультную связь между медведем и гномом, и им невозможно было объяснить, что они должны гнаться за медведем. Как только они нападали на след, они тут же его бросали и окружали жилище гнома, и жалостливым охотникам с большим трудом удавалось убедить их снять осаду. Дела шли таким вот неудовлетворительным образом долгие годы; население ежегодно уменьшалось, а Джуниперу чудесным образом удавалось спасаться.

В маленькой деревне неподалеку жили девочки-близнецы, маленькие сиротки по имени Ялапа и Женьшень. Их заботливые соседи рассказывали такие приятные истории о медведе, что девочки решили уехать из тех краев. Они собрали ценные вещи, погрузили их в ящик и отправились в путь. И повстречали Джунипера! Он подошел к ним, чтобы сказать, какое прекрасное выдалось утро, и тут с земли прямо перед ними «разнесся в воздухе как аромат столь сладостный»[38] огромный медведь и принялся гримасничать. Джунипер не побежал, как можно было бы ожидать; на мгновение он застыл на месте, пристально глядя на огромные челюсти зверя, а потом полетел! Он исчез с такой невероятной ловкостью, что, когда оказался в миле от этого места, его образ все еще виднелся там, и он сам его видел, оглядываясь назад. Лишившись гнома, медведь решил, что пока что перебьется и сиротой. Он взял Ялапу за талию и задумчиво удалился.

Благодарная, но недовольная Женьшень продолжила свой путь, но вскоре обнаружила пропажу шкатулки с украшениями, которая в суматохе упала и разлетелась на куски. Она не особенно беспокоилась об украшениях, но в шкатулке лежали некоторые ценные бумаги, в том числе экземпляр газеты Examiner (печатного издания, которое однажды имело несчастье осудить книгу, написанную автором этого рассказа), и этот экземпляр был ей очень дорог. Вернувшись за своей собственностью, она осторожно выглянула из-за большого камня и увидела сцену, которая вызвала у нее вялый интерес. Медведь вернулся с той же целью: он спокойно набивал пасть содержимым разбитой шкатулки. А рядом с ним на камне сидел в ожидании Джунипер!

Естественно, в голове этого ребенка должно было зародиться подозрение о сговоре между гномом и медведем. И оно зародилось, и стало быстро превращаться в полную уверенность. Это было настоящее откровение.

– В тот момент, – рассказывала Женьшень впоследствии, – я почувствовала, что могу ткнуть пальцем в самого дрессированного медведя в христианском мире.

Однако с достойной похвалы сдержанностью она взяла себя в руки и не стала тыкать в зверя пальцем; она тихо стояла, позволив медведю продолжать свое занятие. Затолкав в пасть все драгоценности, он приступил к бумагам. Сначала исчезли правоустанавливающие документы, потом акции железнодорожных компаний, а следом пачка поступлений по арендной плате. Казалось, все это было для медведя слаще меда: на его морде застыла улыбка спокойного счастья. Наконец, словно соломинка в молотилке, в его пасти исчезла и газета.

И тут зверь нелепо разинул пасть и выплюнул драгоценности, рассыпавшиеся блестящими брызгами. После этого он щелкнул зубами словно стальной капкан, сведенный судорогой, и некоторое время стоял на голове. После этого он предпринял слабую попытку усложнить отношения между частями своего тела и завязаться в узел с бантиком. Не преуспев в этом, медведь лег на бок, заплакал, рыгнул, и наконец, скорчив на морде что-то вроде болезненной усмешки, испустил дух. Не знаю, от чего он умер; полагаю, от наследственной болезни.

Виновный всегда терпит фиаско. Джунипера арестовали и обвинили в заговоре с целью убийства, судили, признали виновным, приговорили к повешению и еще до захода солнца простили. Обыскав его пещеру, полицейские нашли бесчисленное количество человеческих костей, множество разорванной одежды и гору пустых кошельков; но ничего ценного – ни единого предмета, представлявшего хоть какую-нибудь ценность. Что Джунипер сделал со своим преступно нажитым богатством, так и осталось тайной. Полиция признала, что это тайна!

Вслед за морем

Во время «великого землетрясения 68-го года» я был в Арике, Перу. У меня нет при себе карты, так что я не уверен, находился ли Арика в Перу или в Чили, но это не имеет большого значения, так как землетрясение затронуло большую территорию. Насколько я помню, это произошло в августе, примерно в середине месяца, в 1869 или 1870 году[39].

Со мной был Сэм Бакстер; по-моему, он приехал из Сан-Франциско на строительство железной дороги или что-то в этом роде. В утро, когда произошло землетрясение, мы с Сэмом отправились на пляж, чтобы искупаться. Мы сбросили обувь и принялись раздеваться, когда земля слегка задрожала, как будто слон, на котором она покоилась, стал толкать ее вверх, или ложился и снова вставал. Потом волны, набегавшие на песок и уносившие с собой разные мелкие предметы, понеслись обратно в море, словно получили телеграмму о том, что жить кому-то осталось совсем недолго. В этом не было необходимости, ибо мы не надеялись выжить. Когда море отступило так далеко, что исчезло из вида, мы пошли вслед за ним – не забывайте, мы ведь пришли искупаться, а купание без воды не слишком освежает в жарком климате. Я слыхал, что купание в ослином молоке очень укрепляет, но в то время у меня не было деловых отношений с другими авторами, нет их и сейчас.

Первые четыре-пять миль идти было очень трудно, хотя уклон был умеренно крутым. Мягкое дно было покрыто спутанными водорослями, старыми полусгнившими кораблями, ржавыми якорями, человеческими скелетами и множеством других предметов, мешавших пешеходу передвигаться. Барахтавшиеся акулы кусали нас за ноги, когда мы пробирались мимо, и мы постоянно поскальзывались на камбалах, разбросанных всюду словно апельсиновая кожура на тротуаре. К тому же Сэм напихал за пазуху столько испанских дублонов с затонувшего галеона, что мне приходилось помогать ему в самых трудных местах, и это приводило меня в уныние.

Вскоре я увидел вдалеке, на западе, что море возвращается. Мне вдруг пришло в голову, что я не хочу, чтобы оно возвращалось. Приливная волна почти всегда мокрая, а я сейчас был вдалеке от дома, и мне не из чего было развести костер.

Сэм был со мной согласен, но думал об этом несколько иначе. Он минуту стоял совершенно неподвижно, устремив взгляд на приближающуюся линию воды, а потом повернулся ко мне и очень серьезно сказал:

– Знаешь, Уильям, я еще никогда в жизни так сильно не мечтал о корабле; я бы все отдал за корабль – больше, чем за все железные дороги и шлагбаумы, которые только можно раздобыть. Я отдал бы за него больше сотни, тысячи, миллиона долларов! Я бы отдал все, что имею, все мои акции, всего за один маленький корабль!

Чтобы продемонстрировать, как легко он расстался бы со своим богатством, он вытащил рубашку из штанов и избавился от груды дублонов, которые золотым ливнем посыпались к его ногам.

К этому времени приливная волна была уже близко. И какая это была волна! Сплошная зеленая стена воды, выше чем Ниагарский водопад, которая простиралась вправо и влево насколько хватало глаз, без единой бреши в этой вздымающейся массе! Было совершенно непонятно, что нам делать. На движущейся стене не имелось никаких выступов, по которым даже самый отчаянный скалолаз мог надеяться забраться на ее вершину. Ни плюща, ни уступов. Стоп! Там был молниеотвод! Нет, не было там никакого молниеотвода. Конечно же, не было!

В отчаянии глядя вверх, я начал довольно успешно размышлять обо всех плохих поступках, которые лично совершил, когда увидел на гребне волны бушприт корабля, на котором сидел человек и читал газету! Слава удаче, мы были спасены!

Упав на колени и залившись слезами благодарности, мы снова встали и побежали – подозреваю, что бежали мы так быстро, как только могли, ибо теперь вся передняя часть корабля просматривалась сквозь воду над нашими головами, и корабль в любой момент мог потерять равновесие. Ах, если б мы взяли с собой зонтики!

Я крикнул человеку на бушприте, чтоб он дал нам знать, как подняться наверх. Он на это ответил, что не может нам ничего сообщить, так как у него и так много корреспонденции, да к тому же нет при себе пера и чернил.

Тогда я сказал ему, что нам нужно попасть на борт. Он ответил, что борт мы можем найти на берегу, примерно в трех лигах к югу, там, где сел на мель корабль «Нэнси Таккер».

Эти ответы привели меня в уныние – не столько потому, что человек отказывал нам в помощи, сколько из-за его каламбуров. Однако через некоторое время он все же сложил газету, аккуратно убрал ее в карман, сходил за канатом и бросил его нам как раз в тот момент, когда мы собирались отказаться от борьбы. Сэм прыгнул вперед и поймал его – и канат угодил ему прямо в бок! Этот изверг наверху подвесил к канату крюк для ловли акул – таково его представление о юморе. Но время для обвинений и контробвинений было неподходящее. Я обхватил Сэма за ноги, конец веревки обернули вокруг кабестана, и как только люди на борту выпили немного грога, нас подняли наверх. Уверяю вас, что нам было не очень-то приятно подниматься таким способом – рядом с гладкой вертикальной стеной воды, в которой кругом резвились киты, а рыбы-меч с подчеркнуто вульгарным любопытством тыкали в нас мордами.

Едва мы ступили на палубу и сняли Сэма с крюка, как к нам подошел эконом с блокнотом и ручкой.

– Ваши билеты, джентльмены.

Мы сказали ему, что у нас нет билетов, и он приказал отвезти нас на берег в лодке. Ему объяснили, что при теперешних обстоятельствах это совершенно невозможно, но он ответил, что не имеет никакого отношения к обстоятельствам и ничего о них не знает. Ничто не могло его тронуть, пока на палубу не вышел капитан – очень добросердечный человек – и не сбросил его за борт при помощи запасной стеньги. После этого с нас сняли всю одежду, хорошенько растерли жесткими щетками, перевернули на живот, завернули в одеяла, уложили перед горячей печкой в салоне и влили нам в горло обжигающий бренди. Мы не промокли и не наглотались морской воды, однако корабельный врач сказал, что это необходимое лечение. Подозреваю, что бедняге нечасто выдавалась возможность кого-нибудь оживить; на самом деле он признался, что такого случая, как наш, у него не было ни разу за долгие годы. Даже не знаю, что он сделал бы с нами, если бы мягкосердечный капитан не затолкал его в каюту при помощи завязанного узлом перлиня и не велел нам выйти на палубу.

К этому моменту корабль проплывал над Арикой, и все моряки находились на носу; они сидели на фальшбортах, ели стручковый горох и палили дробью в перепуганных жителей, метавшихся по улицам в сотне футов внизу. Эти безвредные снаряды весело стучали по перевернутым подошвам спешащей толпы; однако мы не нашли в этом никакого развлечения и уже решили пойти на корму и немного порыбачить, но тут корабль сел на мель на вершине холма. Капитан бросил все имевшиеся якоря, и когда вода, закручиваясь в водовороты, вернулась к своему законному уровню, прихватив с собой город за компанию, мы оказались посреди прекрасной сельской местности, однако на некотором удалении от всех морских портов.

С рассветом все собрались на палубе. Сэм прогулялся к корме до нактоуза, небрежно взглянул на компас и удивленно вскрикнул:

– Вот что я вам скажу, капитан, это самый странный каприз природы! Все перевернулось наоборот. Стрелка указывает на юг!

– Ах ты чертов салага! – прорычал шкипер, подойдя и взглянув на компас. – Она указывает прямо на левый борт, а солнце, вон оно, точно впереди!

Сэм обернулся и пристально посмотрел на него с неописуемым презрением во взгляде.

– А кто сказал, что солнце не точно впереди? Вот и видно, сколько вам известно о землетрясениях. Конечно, я не имел в виду только этот континент или только эту Землю; говорю же, все перевернулось!

Рассказ об испанской мести

Дон Стегальдо Кровоза был идальго, одним из величайших идальго старой Испании. У него был удобный замок в красивом месте на реке Гвадалквивир – с башнями, зубчатыми стенами и закладной, но поскольку он принадлежал не собственным кредиторам Кровозы, а кредиторам его злейшего врага, который жил в замке, дон Стегальдо предпочитал обитать в лесу. На нем лежало проклятие испанской гордости, которая не позволяет человеку быть обузой тому, кто, возможно, убил всех его родственников и назначил цену за головы членов его семьи. Он поклялся никогда не пользоваться гостеприимством дона Симпозио, даже если ему придется умереть; так что он бродил по романтическим лощинам, и заросли, куда не проникал солнечный свет, были наполнены звуками его гитары. Он вставал утром и мылся в прозрачном ручье, а лучи полуденного солнца заставали его в происках пропитания:

Чертополох его кормил,

Роса его поила[40].

Ему довольно скверно жилось на этом скудном рационе, однако больше всех прочих зол настоящий испанец-бедняк страшится ожирения. В самую темную ночь он лучше поднимется в несусветную рань и ударит лучшего друга ножом в спину, но не позволит себе растолстеть.

Опытный читатель, разумеется, заподозрит, что у дона Стегальдо не было постели. Как в процитированных выше строках Горация,

На ветке он любой сидел[41].

Пусть господин Виктор Гюго, переводя эту историю на французский, проследит за точным значением слова «ветка»; я буду очень зол, если благодаря ему читателю покажется, будто мой герой – чайка. Однажды утром, пока дон Стегальдо дремал на своей лиственной кровати – не на основной постели, а на ветке – его пробудило ото сна хрюканье свиней (или человеческие голоса, если вам нравятся тонкие отличия). Осторожно выглянув из-за портьеры, он увидел внизу, на некотором расстоянии, двух своих соотечественников, занятых беседой. По прекрасно натренированному безумству их взглядов и по превосходно отрепетированному виду тревожного ожидания он понял, что они просто замышляют лишить кого-то жизни, и выбросил было все это дело из головы, но упоминание его собственного имени вернуло его внимание к разговору. Один заговорщик убеждал второго создать акционерную компанию по убийству дона, но второй, более добросовестный, не соглашался.

– Законы Испании, – сказал он, – от знакомства с которыми нас подло удерживают юристы, предписывают, что, когда один человек убивает другого (за исключением случаев убийства за долги), он должен обеспечивать его вдову и сирот. Я предоставляю это тебе, если после неприбыльного летнего сезона мы будем в состоянии взять на себя заботу о пропитании и образовании большой семьи. У нас нет ни единого актива, зато на нашем попечении насчитывается четырнадцать вдов и больше тридцати детей с хорошим растущим аппетитом.

– Car-r-rajo! – прошипел первый заговорщик. – Мы их всех перебьем!

Это хладнокровное предложение заставило его милосердного собеседника в ужасе отшатнуться.

– Diablo! – вскричал он. – Не искушай меня больше. Что?! Принести в жертву целую гекатомбу безвинных женщин и детей?! Подумай о расходах на похороны!

Не существует способа заставить законопослушного человека пойти на преступление сомнительной прибыльности; однако дон Стегальдо забеспокоился: неизвестно, как скоро выяснится, что у него нет ни жены, ни детей. Если мимо случайно пройдет дон Симпозио и сообщит эту информацию – а она была ему известна – моральные принципы более совестливого заговорщика исчезнут, словно показная храбрость побитой дворняги. Кроме того, всегда неприятно быть частью заговора, если ты не заговорщик. Дон Стегальдо решил продать свою жизнь по самой высокой рыночной цене.

Торопливо спустившись с дерева, он завернулся в плащ и постоял некоторое время, желая, чтобы у него был стилет. Испытав его на ногте большого пальца, он обнаружил, что стилет обладает гораздо более приятным нравом, чем он сам: это был острый толедский клинок, достаточно острый, чтобы разрубить зайца. Чтобы настроиться на предстоящую смертельную работу, дон начал думать о даме, с которой однажды повстречался – прекрасной донне Лавака, возлюбленной Эль Торо-Бланко. Взвинтив таким способом свою кастильскую душу до высшей степени ревности, он почувствовал себя совершенно неотразимым и двинулся к двум головорезам, ловко спрятав стилет в ниспадающем рукаве. Выражение его лица было враждебным, поступь уверенной, кончик носа вздернут – да что там говорить, он выглядел просто несгибаемым. Дон Стегальдо собрал все силы и вышел на тропу войны. Лес дрожал от его поступи, земля под его пятой проваливалась, словно тонкий лед. Птицы, звери, пресмыкающиеся и браконьеры в страхе разбегались направо и налево. Он налетел на ничего не подозревавших убийц, словно испанская лавина средней интенсивности.

– Señores! – громогласно воскликнул он, пугающе оскалившись и распространяя легкий запах чеснока. – Читайте «Отче наш» как можно быстрее. Жить вам осталось всего десять минут. Есть у кого-нибудь из вас часы?

Видели бы вы виноватый испуг, появившийся на лицах двух грешников, словно внезапный снег, припорошивший два горных пика. В присутствии Смерти Преступление содрогнулось и съежилось. Совесть в ужасе стояла перед Возмездием. Напрасно злодеи пытались говорить; их дрожащие языки сотрясали воздух лишь слабыми словами мольбы, а потом прилипли к нёбу. Две пары крепких колен в вязаных подтяжках безвольно согнулись под грузом воплощенного злодейства, которое неустойчиво раскачивалось сверху. Сжав руки и заливаясь слезами, злодеи молча молились. В этот момент сидевший неподалеку американский джентльмен, положив ноги на гнилой дубовый пень, откинулся на спинку стула, отложил газету и принялся за недоеденный яблочный пирог. Один взгляд на название газеты, на это спокойное угловатое лицо, прикрытое полумесяцем хрустящей корочки пирога – и дон Стегальдо Кровоза завертелся и зашатался, словно уставший волчок. Он в недоумении закрыл глаза рукой и тяжело опустился на землю!

– Спасены! Спасены! – завопили кающиеся заговорщики, вскакивая на ноги. Глубины леса пошептались между собой, и склон дальнего холма эхом вернул их слова.

– Спасены! – пели скалы.

– Спасены! – радостно чирикали птицы в ветвях над их головами.

– Спасены! – говорил заяц, которого легко разрубил бы стилет дона Стегальдо Кровозы и который неловко, но уверенно скакал вокруг.

В объяснениях нет нужды. Американский джентльмен был корреспондентом газеты New York Herald. Довольно хорошо известно, что без его пристального взгляда не может произойти ни одно значительное событие, а его внимание было целиком сосредоточено на яблочном пироге!

Вот так испанской мести не дали свершиться.

Голова миссис Деннисон

Когда я служил в «Банке займов и скидок» (сказал мистер Эпплгарт с улыбкой, которая у него обычно предваряла хорошую историю), там был еще один клерк по фамилии Деннисон – тихий, молчаливый, само воплощение правды, и мы все его очень любили. Он всегда носил траурный креп на шляпе, и когда его однажды спросили, кого он оплакивает, он ответил, что носит траур по жене, и нам показалось, что он очень разволновался. Мы все с максимальной деликатностью выразили ему сочувствие и больше разговоры на эту тему не поднимали. Через несколько недель после этого он, казалось, достиг той стадии горя, когда облегчение приносят разговоры о потере и беседы о покойном с сочувствующими друзьями, так как однажды он сам заговорил о своей утрате и об ужасной беде, в результате которой его жена лишилась своей головы!

Это пробудило в нас ужасное любопытство, но мы, конечно, держали себя в руках, надеясь, что он сообщит нам какую-нибудь еще информацию об этом необычном несчастье; однако дни шли за днями, а он больше не возвращался к этому вопросу, и мы уже просто сгорали от любопытства. Однажды вечером, после того как Деннисон ушел, мы устроили нечто вроде политического собрания на эту тему, на котором предлагали все возможные и невозможные способы обезглавливания, в результате которых миссис Деннисон могла встретить столь необычайный конец. С сожалением добавлю, что мы до такой степени позабыли о мрачном характере этого события, что даже делали небольшие ставки на то, каким образом это произошло, было ли это событие случайным или предварительно обдуманным, участвовала ли она в этом сама, или же к этому привели обстоятельства неконтролируемой силы. Конечно, все это были лишь догадки, однако с этого момента Деннисон, будучи хранителем секрета, на который мы сделали ставки наличными, стал объектом более пристального интереса. Но дело было не только в наших ставках – нас снедало любопытство и желание узнать правду ради самой правды. Каждый из нас решил попытаться каким-то образом узнать этот страшный секрет, и в этом мы проявили чудесную изобретательность. Мы прибегали ко всяческим благочестивым уловкам, чтобы заставить беднягу Деннисона раскрыть тайну. Тысячами косвенных способов мы старались заманить его в ловушку и вынудить его все нам рассказать. История, литература, поэзия – все было пущено в ход; все, кто когда-либо оплакивал потерю головы – от Голиафа до Карла I и Сэма Спиггера (местной знаменитости, у которого голова попала в мельничный механизм) – получили свою долю внимания в рабочие часы. Регулярность, с которой мы поднимали эту тему, и упрямство, с которым мы ее придерживались, чуть было не довели нас всех до увольнения: однажды владелец банка вышел из своего отдельного кабинета и сообщил нам, что, если мы дорожим своими должностями, сохранить их нам поможет тема повешения. Он прибавил, что при выборе подчиненных всегда обращал внимание на их способность поддержать разговор, однако иногда разнообразие в темах беседы столь же желательно, как и исчерпывающее освещение лишь одной из них.

Во время всех этих дискуссий Деннисон, хоть и продемонстрировал изначально особый интерес к этой теме и не уклонялся от участия в беседе, словно бы так ни разу и не понял, что все это имеет к нему какое-то отношение. Его честная, искренняя натура была совершенно неспособна уловить личное значение этой темы. Стало ясно, что лишь четко заданный вопрос позволит нам получить ту информацию, которую мы так жаждали узнать, и как-то вечером мы решили тянуть жребий, чтобы определить того, кто задаст этот вопрос. Выбор пал на меня.

На следующее утро мы пришли в банк чуть раньше обычного и с нетерпением ждали, пока придет Деннисон, а двери банка откроются – он всегда приходил точно к открытию. Когда Деннисон вошел в контору, обаятельно кланяясь всем клеркам по пути к своему рабочему столу, я подошел к нему и тепло пожал ему руку. В ту же секунду все принялись писать и считать с необычайным пылом, словно в этот момент они думали о чем угодно, только не о голове жены Деннисона.

– О, Деннисон, – начал я как мог беззаботно, – кстати об обезглавливании: есть кое-что, о чем я хотел бы вас спросить. Я уже несколько раз собирался это сделать, но все время забывал. Вы, конечно же, извините меня, если это невежливый вопрос.

Скрип перьев как по волшебству прекратился, и воцарилась мертвая тишина, что привело меня в сильное замешательство, однако я продолжил нести чушь:

– Я на днях слышал… то есть, вы сказали… Или это в газетах писали? Или еще где-то… Что-то о вашей бедной жене, понимаете? О том, что она потеряла голову. Вы не могли бы сказать мне, как произошел этот несчастный случай – если это был случай?

Когда я умолк, Деннисон прошел мимо меня, словно он меня и не заметил, обошел стол, с серьезным видом уселся на стул и посмотрел на остальных клерков. Затем он заговорил – спокойно, не проявляя никаких эмоций:

– Джентльмены, я давно хотел поговорить об этом, но поскольку вы не поощряли меня к этому разговору, я решил, что вам все равно. Теперь я благодарю вас всех за дружеский интерес, проявленный к моим делам. Я немедленно удовлетворю ваше любопытство по этому поводу, если вы пообещаете мне больше не возвращаться к этой теме и не задавать мне об этом никаких вопросов.

Мы все поклялись честью, что не станем этого делать, и мигом собрались вокруг него. Он на мгновение склонил голову, потом поднял ее и тихо сказал:

– Голова моей бедной жены была откушена!

– Кем? Чем? – воскликнули мы все, затаив дыхание.

Он взглянул на нас глазами, полными упрека, повернулся к столу и принялся за работу.

Мы все последовали его примеру.

Заклинательница птиц

Многие подозревали фрау Гаубенслошер в колдовстве. Не думаю, что она была ведьмой, но я не хотел бы клясться в этом в суде – разве что от моего свидетельства многое бы зависело, и меня бы заранее хорошенько подкупили. Множество обвиненных в колдовстве людей сами решительно не верили в это обвинение, пока, подвергнувшись расстрелу серебряной пулей или варке в кипящем масле, не обнаруживали, что не в состоянии выдержать проверку. Надо признать, что все признаки были не в пользу фрау. Во-первых, жила она одна, в лесу, и у нее не было списка визитов. Это было подозрительно. Во-вторых – и главным образом именно поэтому она приобрела дурную репутацию – вся домашняя птица из окрестных дворов относилась к ней с бескомпромиссной враждебностью. Когда она проходила мимо стаи кур, уток, индюшек или гусей, одна из птиц непременно начинала за ней гнаться, опустив крылья, вытянув шею и раскрыв клюв. Иногда к ней с шумными криками присоединялась вся стая, но всегда находилась одна самая шустрая и решительная птица, которая с неослабевающим пылом гналась за фрау, пока та не скрывалась из вида.

В таких случаях было очень больно наблюдать за тем, как пугалась наша дама. Она не кричала – ее органы крика словно утрачивали силу; как правило, она и не ругалась – просто принималась идти как можно быстрее, читая про себя молитвы и явно преисполнившись страха и ужаса.

Объяснение, предложенное фрау в отношении этих неестественных преследований, было крайне неубедительным. Она говорила, что однажды ночью, давным-давно, у ее двери объявился искавший помощи несчастный гусак, грязный и истощенный. Жалобным голосом он утверждал, что долгие месяцы не ел ничего, кроме луженых гвоздей и пивных бутылок, и не ночевал на насесте под крышей так долго, что уже и забыл, каково это. Не выделит ли она ему место на каминной решетке, и не принесет ли шесть-восемь холодных пирогов, которыми он с удовольствием занялся бы, пока она будет готовить ему ужин? Она осталась глуха к его просьбам, и он ушел. На следующую ночь он вернулся и принес документ, подписанный попечителем бедных из местного прихода; в документе говорилось, что он экстренно нуждается в помощи.

К этому времени добродушие фрау совершенно истощилось; она убила гусака, положила в горшок и сварила с приправами. Она варила его три или четыре дня, но не съела, потому что зубы у нее были как у всякого другого – может, и не слабее, но уж точно не крепче и не острее. Она сунула его в молотилку своего знакомого; молотилке удалось разжевать некоторые более молодые части гуся, но она безнадежно сломалась на его шее. С того момента бедная старая карга жила под властью великого проклятия. Куры гнались за ней словно за летающим жуком; гуси преследовали ее, как будто она была шустрым головастиком; утки, индюки и цесарки упрямо и неутомимо нападали на ее след.

Была в этой истории закваска неправдоподобия, из-за которой весь рассказ раздувался до чего-то невероятного: гуси не садятся на насест, и ни один из них не просидит на каминной решетке так долго, чтобы хотя бы успеть вымолвить «Джек Робинсон». Так что живи фрау за тысячу лет до появления здравого смысла – скажем, полвека назад, когда все необычное попахивало сверхъестественным – оставалось бы только решить, что она ведьма. Если бы она была слабой и иссохшей, люди сожгли бы ее, не раздумывая; однако они не хотели доводить дело до крайностей без законных улик. Они были осторожны, так как недавно уже совершили несколько ошибок, приговорив двух или трех женщин к сожжению, а когда раздели их, то их тела и конечности вовсе не искупили то омерзительное обещание, которое давали их морщинистые руки и лица. Суд устыдился того, что поджарил относительно пухлых и предположительно невинных женщин, так что наказание фрау было отложено до сбора достаточного количества улик.

Тем временем распутный юноша по имени Ганс Блиссельвартль сделал удивительное открытие: ни одна из тех птиц, что гонялись за фрау, не вернулась, чтобы этим похвастаться, словно короткая карьера на военном поприще отучала их от любви к мирной жизни и к себе подобным. Преисполнившись невыразимых подозрений, Ганс однажды пристроился в арьергард погони молодой курицы за робкой дамой. Они бежали слишком быстро, однако пятнадцать минут спустя, когда он внезапно ворвался в дом к фрау, он застал ее кладущей на решетку в очаге свою Немезиду – ощипанную и выпотрошенную. Фрау явно была в замешательстве, и хотя осуждающий Блиссельвартль не мог не признать в этом ее поступке некоторой поэтической справедливости, он также не мог не признаться самому себе, что было в этом что-то эгоистичное и грязное. Он решил, что это все равно что сунуть в бутылку докучливое привидение и продать его, выдав за очищенный лунный свет, или надеть узду на кошмар и запрячь его в повозку.

Когда стало известно, что фрау ест своих пернатых преследователей, терпение сельчан отказалось от этого нового испытания: ее немедленно арестовали и обвинили в том, что она извращает благородное суеверие, ставя его на службу своим эгоистичным потребностям. Я не стану описывать суд; достаточно будет сказать, что ее признали виновной. Но даже после этого у людей не хватило духу сжечь как ведьму пожилую женщину, обладавшую полными округлыми формами, так что они колесовали ее как воровку.

Остается объяснить безумную неприязнь домашней птицы к этой безобидной даме. Отвергнув ее теорию, я считаю своим моральным долгом выдвинуть собственную версию. К счастью, лежащий передо мной список принадлежавших ей вещей представляет собой довольно прочную основу для моих выкладок. Среди этих предметов я особо отмечу «длинную тонкую шелковую леску и крючок». Если бы я был домашней птицей – скажем, гусем, и мимо проходила бы недружественная дама, жующая конфету, и она уронила бы славного толстого червяка и пошла бы дальше, не заметив потери, то думаю, я бы постарался схватить червяка и улизнуть. И если бы, проглотив этого червяка, я бы почувствовал, что меня влечет к этой даме сильная личная привязанность, то думаю, я уступил бы ей, не имея возможности ничего с этим поделать. А если бы потом дама решила побежать, а я побежал бы за ней, издавая громкие крики, то думаю, это выглядело бы так, словно я занят весьма предосудительной погоней, не так ли? Мне, с моим образованием, дело представляется именно таким; но я, разумеется, могу ошибаться.

Государственная служба во Флориде

Полковник Балпер любил подремать. Большинство людей не такие – они весь день работают и всю ночь спят, все время пребывают в одном из этих беспокойных состояний и никогда не дремлют. Такие люди, замечал полковник, годятся только для службы часовыми; они хорошо присматривают за нашей собственностью, пока мы отдыхаем – и забирают эту собственность. Но речь здесь не о них, а о полковнике Балпере.

Жил да был один парень по имени Холси; он любил устраивать розыгрыши и был одним из самых неприятных людей подобного толка. Он мог бодрствовать по году кряду с одной лишь целью – помешать другим людям нормально отдыхать. Должен признать, что ему удалось спасти кое-какие свои качества от крушения о скалу бессонницы – великолепную изобретательность и умение в изобилии придумывать разнообразные уловки. Однако речь здесь не столько о нем, сколько о полковнике Балпере.

В то время, которое я описываю, полковник был сборщиком таможенных пошлин в одном из морских портов Флориды в Соединенных Штатах. Климат там – вечное лето, нет ни дождя, ни других осадков, и у полковника были все причины наслаждаться им от души, так как благ было достаточно для всех. Вообще-то на должность сборщика пошлин его назначили исключительно для того, чтобы он мог восстановить утраченную живость и энергию за этот короткий период непрерывного отдыха, так как во время предвыборной агитации, непосредственно предшествовавшей его назначению, он долгое время не спал благодаря употреблению крепкого чая, чтобы представить компетентные и исчерпывающие политические аргументы, подготовленные кандидатом на президентский пост, который в конечном итоге добился успеха, несмотря ни на что. Холси, который выступал в поддержку другого кандидата, был торговцем, и у него не было никаких других занятий, кроме как раздражать сборщика пошлин. Если бы тот держался от него подальше, можно было бы сохранить достоинство учреждения и пост назначенного на должность лица; однако, как он ни старался ускользнуть – в самое сердце какой-нибудь унылой трясины, или куда-нибудь в национальный парк Эверглейдс – какой-нибудь праздношатающийся индеец или случайный негр обязательно вскоре на него натыкался и рассказывал об этом Холси, получая в награду плитку жевательного табака. А если его не находили таким способом, то какая-нибудь компания обязательно через некоторое время вела железнодорожную ветку через его устланное листьями ложе, оставляла у дороги поваленный ствол его дерева и сообщала о его местонахождении его преследователю, который, как только линию заканчивали, приезжал на лошади, везя с собой какой-нибудь дьявольский способ разбудить спящего. Признаюсь, во всем это есть некий намек на неправдоподобие, но в краях, где Понсе де Леон[42] искал источник вечной молодости, все имеет оттенок нереальности. Могу лишь сказать, что эта история уже давно со мной, и она кажется мне такой же правдивой, как и в день, когда я ее написал.

Иногда полковник искал склон холма, обращенный на юг, но едва он укладывался там, чтобы немного подремать, как Холси принимался наводить о нем справки под предлогом того, что из Ливерпуля идет судно, и подпись сборщика пошлин требуется для того, чтобы оно могло бросить якорь в порту. Выследив его (а благодаря назойливому вероломству продажных местных жителей ему это всегда удавалось), Холси отправлялся в Техас за семенами опунции, которые высаживал точно под телом спящего. Он называл это триумфом современного инженерного дела! Как только шипы молодого растения появлялись из земли, полковнику, конечно же, приходилось вставать и искать другое место для сна, а это почти всегда его будило.

Однажды случилось так, что полковник пять дней подряд жил без сна, путешествуя днем и укладываясь спать в зарослях ночью, чтобы найти самый недоступный утес, на вершине которого он надеялся спокойно пробыть до того момента, пока под действием росы скала вокруг его тела не сотрется, после чего он собирался перекатиться на бок и проснуться. Но Холси нашел его даже там и положил в его южные карманы яйца орла, чтобы из них вылупились птенцы. Когда молодые птицы достаточно подросли, они стали так сильно клевать ноги полковника, что ему пришлось встать и свернуть им шеи. Враждебность людей, насмехающихся над дремотой, поистине не имеет границ.

Наконец полковник решил отомстить и, увидев во сне выполнимый план мести, принялся за его осуществление. На складе у него было некоторое количество правительственного пороха, и он приказал принести один бочонок в свою контору, где выбил из него днище. После этого он написал Холси записку, прося его прийти в контору «по важному делу», и добавил приписку: «Меня могут ненадолго вызвать из конторы в любой момент, так что, если вы не застанете меня по приходу, пожалуйста, присядьте и почитайте газету, пока я не вернусь». Он знал, что Холси находится у себя в бухгалтерии и непременно придет – пусть только ради того, чтобы узнать, какой смысл государственный чиновник вкладывает в слово «дело». После этого полковник добыл огарок свечи и установил ее в бочонок с порохом. Он планировал зажечь ее, отправить привратника к Холси с запиской и удрать домой. Завершив эти приготовления, он откинулся на спинку стула и улыбнулся. Он улыбался долго и даже смог усмехнуться. Впервые в своей жизни он испытывал спокойное ощущение счастья от того, что сна у него не было ни в одном глазу. Затем, не вставая со стула, он зажег свечу и протянул руку к шнуру звонка, чтобы призвать привратника. На этой стадии плана отмщения он впал в спокойную и освежающую дремоту.

* * *

Здесь ничего не пропущено. Это просто нынешний адрес полковника.

Рассказ о Босфоре

Поллимариар была дочерью мусульманина – то есть мусульманской девушкой. Она жила в Стамбуле, название которого представляло собой восхитительную рифму к тому, кем была Поллимариар по богохульному утверждению своих двух сестер, Джейнан и Джульи[43]. Обе они были гораздо старше Поллимариар и по степени испорченности могли бы дать ей сто очков вперед.

Отношения между Поллимариар и ее сестрами вполне напоминали те, что были у Золушки с ее сестрами. По правде говоря, эти взрослые девушки редко читали что-то помимо истории про Золушку, и это произведение несомненно повлияло на формирование их характеров. Они всегда облачались в кричащие парижские платья и уезжали на балы, оставляя заслуживавшую поощрения младшую сестру плакать дома в повседневном наряде. Их отец был коммивояжером, который большую часть времени проводил в Дамаске со своими образцами, и бедную Поллимариар некому было защитить от возмутительного исключения из собраний, на которые ее не приглашали. Поначалу она очень сердилась и раздражалась, но после того как сдержанность перестала быть добродетелью, Поллимариар естественным образом начала практиковать терпеливую стойкость. Однако поняв, что это приятно ее сестрам, она от нее отказалась и придумала необычный план мести. Она послала в Levant Herald следующее «частное» объявление:

«В.В. – Риджентс-канал 10.30 вечера, К.К.Х. ОК! При цене на уголь в 48 ш-лл-нгов мне невыносима жизнь без тебя! Спроси Г-филда Ст-ча Дж. Г. + в соответствии с долей. П-кули Б-тти Н-боб. Оз-к-р-т! Встречаемся в «Тюрбане и Ятагане», Бебек-роуд, в четверг утром в три часа; голубой хлопковый зонт, деревянные туфли и ольстерская верхняя юбка в стиле «полонез» снизу. Та Что Хочет Тебя Узнать».

Последняя часть этого объявления содержала в себе всю суть дела; все остальное было добавлено лишь для того, чтобы объявление не выглядело очевидно разумным. На следующее утро, когда великий визирь взялся за газету, он не мог не понять, что объявление обращено именно к нему, и в назначенный час явился к месту встречи. Что произошло между ними, будет раскрыто в продолжении, если я смогу выдумать подходящее.

Вскоре после этого Джейнан и Джулья получили приглашения на большой бал во дворце султана, который давали в честь прибытия на рынок отборной толпы черкесских красавиц. Первым делом злые сестры принялись размахивать этими приглашениями перед Поллимариар, которая заявила, что не верит ни единому слову; она проявила столь агрессивное недоверие, что им пришлось ее хорошенько побить, но она до последнего отрицала эти приглашения. Она считала, что лучше будет поступить именно так.

Там говорилось, что в назначенный час пожилая султанша сама заедет за молодыми девицами и проводит их во дворец; так и вышло. Когда она появилась, девицы подумали, что она поразительно напоминает внешностью великого визиря, если ему сбрить бороду, и это привело их к беспорядочным размышлениям о грехе непотизма[44] и семейственности при дворе; однако, как и все размышления о морали, эти мысли тоже ни к чему не привели. Одеяние пожилой султанши тоже было откровенно неженственным, если не считать ридикюля и веера, но в стране, где общепринятые понятия пола были несколько размыты, это не вызвало никакого удивления.

Когда три дамы торжественно выходили из дома, бедная покинутая малышка Поллимариар стояла, съежившись, в сторонке; прикрыв пальцами глаза, она плакала крокодильими слезами. Султанша сказала, что уже поздно, и они должны поторапливаться. Однако она прибыла без коляски, а недавний наплыв собак очень мешал их продвижению. Постепенно он пошел на убыль, но было уже почти одиннадцать часов, когда они прибыли к Блистательной Порте – очень древней и интересной. Стоявший там янычар ухмыльнулся, но султанша на удивление быстро отрубила ему голову.

Вскоре после этого они подошли к низенькой двери, где султанша трижды свистнула и пнула ногой филенку. Вскоре дверь открылась, а за ней стояли два огромных евнуха-нубийца, черных как туз треф; вначале они уставились на дам, но когда им показали искусно сделанный перстень из страз, уважительно уткнулись головами в землю. Затем один из них заглянул в толстую книгу и достал из потайного ящичка два металлических значка с номерами 7394 и 7395, которые закрепил на шее двух напуганных девушек; те только сейчас заметили, что султанша испарилась. Номера на значках указывали на то, что бал будет весьма многолюдным.

Второй нубиец шагнул вперед с портновским метром в руках и принялся измерять Джейнан от макушки до пяток. Она рискнула спросить черного стража, какой предмет одежды для нее готовят.

– Ей-богу, худышка, если уж тебе непременно нужно это знать, – ответил он с ухмылкой, – то это будет мешок.

– Что?! Мешковатое платье?

– Да, верно, дорогуша, в нем твое тело славно пойдет ко дну – прямо камнем.

И евнух любовно повертел в пальцах портновскую ленту, которая, как теперь заметили несчастные девушки, была весьма похожа на тетиву от лука.

– О, сестра, – вскричала Джейнан, – это…

– О, сестра, – вскричала Джулья, – это…

– Этот ужасный…

– Этот ужасный…

– Гарем!

Так оно и было. Минуту спустя обманутых девушек пронесли ногами вперед через особенно грязные ворота, над которыми светилась дьявольская надпись: «Оставь мыло всяк сюда входящий». Я умываю руки от этих двух сестер.

На следующее утро в Levant Herald появилось следующее частное объявление:

«П-лл-м-р-р. Все кончено. С-л-т-н освободил полки от старого товара в полночь. Если ты купила Цирк-е Акц-и на выданный мной аванс, не держи их слишком долго. Цены точно упадут, когда я завершу покупку для Г-р-м-. Встретимся в условленном месте в назначенный час и разделим прибыль. В-й В-рь».

Джон Смит

Редакционная статья из журнала. 3 Мая 3873 года н. э

В тихой маленькой деревушке Смитчестер (древний Лондон) сегодня будет отмечаться двадцатая столетняя годовщина этого замечательного человека, выдающейся фигуры античности. Повторение того, что всего шесть столетий назад было популярным праздником, который даже сегодня признают те, для кого слово «свобода» значит нечто более ценное, чем золото, вызывает особенные чувства. Не имеет значения, верно ли в традиции закреплена дата рождения Смита. То, что он родился, что благородно занимался той работой, которую находил для себя, что силой своего разума он установил нашу нынешнюю идеальную форму правления, при которой цивилизация достигла пика своего развития – вот факты, по сравнению с которыми вопрос хронологии совершенно теряет значение.

То, что этот необыкновенный человек создал смитархическую систему правления, можно подвергать сомнению; вполне вероятно, что она уже существовала de facto в различных смешанных и неопределенных формах еще в XVI веке. Однако он очистил ее от внешнего слоя заблуждений и суеверий, и это придало ей определенную форму, превратив в четкий план – тому существуют серьезные доказательства в литературе ХХ века, дошедшие до нас, пусть они и искажены поразительно противоречивыми утверждениями касательно его рождения, семьи и образа жизни до того, как он вышел на политическую сцену в качестве освободителя человечества. Утверждают, что Снейкспир[45] – один из его современников, поэт, чьи произведения в свое время пользовались некоторой репутацией (хоть и сложно сказать, почему), упоминает о нем как о «благороднейшем из римлян» – в те времена наших предков без разбору называли и англичанами, и римлянами. Мы, однако, так и не смогли отыскать этот отрывок в единственном сохранившемся фрагменте работ Снейкспира.

Военная мощь Смита в достаточной степени подтверждается древним манускриптом несомненной подлинности, который недавно перевели с японского. Это рассказ о водной битве при Лоо[46] от лица свидетеля событий, чье имя до нас, увы, не дошло. Утверждается, что в этой битве Смит победил великого неаполитанского генерала, которого он взял в плен, заковал в цепи и отвез на остров Куриный Холм.

В «Политической истории ХХ века» покойного Мимбла (или мистера Мимбла, как его называли бы в то время, когда он писал эту книгу) есть выдающееся предложение: «За одним-единственным исключением (Кобленц), не было ни одного европейского правительства, которое Освободитель не сверг бы и которое он не превратил бы потом в чистую смитархию; и хотя некоторые из них позже временно погружались в древние грубые формы правления, а некоторые впадали в затейливые системы управления, возникшие из пробужденной им интеллектуальной активности, он все же столь твердо установил свои принципы, что в XXXI столетии просвещенный мир практически полностью стал таким, каким он остается по сей день – смитархическим».

Следует отметить любопытное совпадение: в год, когда родился тот, кто установил разумное правление, умер тот, кто усовершенствовал литературу. В 1873 году на улицах Лондона умер от голода Мартин Фаркуар Таппер[47] – самый значительный после Смита человек в истории. Его происхождение, как и происхождение Смита, покрыто плотной завесой тайны. Не менее семи британских городов оспаривают честь быть местом его рождения. Наши знания об этом барде действительно скудны, а ведь он единственный, чьи труды дошли до нас через перемены целых двадцати веков. Все, что нам доподлинно известно, – это то, что в течение своей жизни он был редактором журнала Times (слово спорного значения) и что, как говорит странный старик Дамблшоу, «он хорошо владел греческим и латынью», что бы ни значили понятия «греческий» и «латынь». Если бы Смит и Таппер были современниками, железные деяния первого, несомненно, сделали бы бессмертными золотые страницы второго. Вот от каких случайностей зависит История в своих материалах!

До странности невпечатлительным должен быть разум, который, оглядываясь назад сквозь двадцать веков на единственную расу, от которой мы предположительно произошли, сможет подавить в себе эмоциональный интерес. Имена Джона Смита и Мартина Фаркуара Таппера, начертанные на странице туманного прошлого и окруженные менее значительными именами Снейкспира, первого Неаполитанца, Оливера Корнуэлла, Клоуса, «королевы» Елизаветы или Ламбета, герцога Бисмарка, Юлии Цезарь и огромного множества современных им знаменитостей, единственные из всех наводят нас на размышления. Они вызывают в памяти странный древний обычай покрывать тело «одеждой», любопытную ошибку Коперника и другие неверные догадки античной «науки»; утерянное искусство отправления телеграмм, паровые двигатели и печать подвижным шрифтом, а также с треском провалившуюся теорию о порохе. Они заставляют нас думать о пылком идолопоклонстве, заставлявшем людей совершать благочестивые паломничества в доступные тогда районы Северного полюса и внутренних регионов Африки, которая в те времена почти не отличалась от дикой природы. Они вызывают у нас образы кровожадных «императоров», тиранов-«королей», «президентов»-вампиров и бесполезных «парламентов» – странные и страшные образы, которые столь разительно отличаются от спокойного и благожелательного облика нашей смитократии!

Так давайте же сегодня возрадуемся тому, что прежний порядок вещей навсегда канул в небытие; давайте будем благодарны за то, что нам выпала судьба жить в более благополучное время, чем то, в которое Джон Смит делал наброски лучшей судьбы для расы дикарей, а Таппер пел свою божественную философию невнимательным слушателям. И все же давайте сохранять свежую память о том, что было хорошего в досмитовы времена, когда люди придерживались странных суеверий и ездили на спинах «лошадей», когда они путешествовали по морям, вместо того чтобы двигаться под ними; когда рассвет науки еще не наступил и не прогнал тени воображения и когда каббалистические буквы н. э., которые мы по привычке все еще добавляем к числительным, обозначающим возраст мира, возможно, еще обладали известным значением.

Разлученные сердца

Дейдрик Швакенхаймер был крепким молодым пастухом. Ростом он был шесть футов и два дюйма[48] (в деревянных башмаках), и в его теле не нашлось бы ни унции лишних костей или мозга. Если и были у него недостатки, то к ним относилась склонность спать больше необходимого. Природа его призвания поощряла эту слабость: когда он пригонял коз на соседское пастбище, за ними не нужно было присматривать до тех пор, пока владелец земли не выгонял их оттуда, так что пастух естественным образом посвящал это время дремоте. Риска проспать у него не было – вилы разгневанного земледельца всегда будили его в нужный момент.

С наступлением вечера Дейдрик строил свое стадо и вел его домой на дойку. Там его встречала прекрасная юная Катрина Баттершпрехт, дочь его нанимателя, которая освобождала тугое вымя каждой козы от скопившихся за день выделений. Однажды вечером, после дойки, Дейдрика, давно питавшего тайную страсть к Катрине, осенила мысль: а почему бы ей не стать его женой? Он вынес во двор табурет, ласково подвел к нему Катрину, усадил ее и спросил – почему? Девушка на минуту задумалась, а потом с некоторым трудом объяснила. Она слишком молода. Старому отцу требуется вся ее забота. Ее маленький брат станет плакать. Она обручена с Максом Мангельвурцелем. Она довольно сильно преувеличивала, но это были главные поводы для возражений. Они изложила их Дейдрику seriatim[49], совершенно искренне и без всяких сомнений. Когда она умолкла, влюбленный юноша с инстинктивным чувством чести, характерным для настоящего пастуха, не попытался заставить ее переменить решение. Напротив, он с печальным согласием кивал на каждый высказанный аргумент, а на последнем пункте крепко уснул. На следующее утро он весело погнал коз в поле и выглядел как обычно, разве что спал он гораздо больше, а думал о Катрине гораздо меньше.

В тот вечер, когда он привел домой коз, шагавших широко расставив ноги, с полным выменем, он обнаружил, что рядом с первым табуретом стоит второй. Счастливое предзнаменование: значит, его внимание не так уж неприятно девушке. Он с серьезным видом уселся на табурет, и когда Катрина покончила с дойкой, она пришла и заняла второй табурет. Дейдрик механически вновь сделал ей предложение, после чего простодушная девушка снова принялась перечислять препятствия к их союзу. Она слишком молода. Старому отцу требуется вся ее забота. Ее маленький брат станет плакать. Она обручена с Максом Мангельвурцелем. На каждое возражение фройляйн загибала пальчик, и Дейдрик согласно кивал, а в конце крепко уснул. После этого Дейдрик каждый вечер добросовестно делал Катрине предложение, а девушка с одинаковым спокойствием повторяла ему свои возражения, которые он встречал с сонным одобрением. Любовь – очень приятное занятие, а с течением долгих лет она становится крепкой привычкой. Меньше чем за десять лет Катрина уже и поужинать не могла без привычного предложения, а Дейдрик не мог нормально спать ночью, предварительно не подремав на скотном дворе, чтобы уменьшить бессонницу. Оба они были бы несчастны, если бы перед отходом ко сну между ними возник хотя бы намек на непонимание.

Времена года сменяли друг друга. Земля покрывалась снегом, потом снова зеленела; планеты двигались по заданным орбитам, старые козы умирали, а их добродетели увековечивались в их отпрысках. Макс Мангельвурцель женился на дочке мельника; младший брат Катрины, который плакал бы на ее свадьбе, не стал плакать на своей собственной; старый Буттершпрехт давно отправился к праотцам, да и сама Катрина была уже немолода. И по-прежнему с наступлением вечера она излагала свою точку зрения спящему любимому, просившему ее руки – в тех же самых выражениях, что и в самый первый вечер. Фрау-сплетницы стали шептаться, что пара все-таки сложится; однако пока что не было похоже, что это так. Злые языки даже утверждали, что Катрина и Дейдрик уже давно должны были стать парой, но я не понимаю, как это могло произойти без согласия девушки. Секретарь прихода начал требовать оплату своих услуг, но, поскольку ему не хватало терпения, вел он себя неразумно.

Теперь все окрестные жители стали проявлять глубокий интерес к этому делу. Старики не желали умирать, не увидев, как любовь, зародившаяся еще во время их юности, приведет к брачному союзу; а молодые вовсе не желали умирать. Однако никто не желал вмешиваться – все опасались, что женщина отвергнет обращенный к ней совет, а мужчина неправильно поймет порку. Наконец пастор набрался храбрости и решил: либо пан, либо пропал. Словно безумный азартный игрок, он все поставил на волю случая. Однажды он пошел и перенес два табурета, которые уже совсем истерлись, в другой угол двора.

В тот вечер, когда вымя каждой козы было должным образом опустошено, влюбленные направились к привычному месту своих встреч. Они слегка приоткрыли глаза и обнаружили, что табуреты унесли. Их терзало смутное предчувствие беды, и некоторое время они стояли в нерешительности, а потом приняли то решение, к которому их подтолкнули слабеющие колени, и сели прямо на землю. Дейдрик, запинаясь, промямлил предложение, а Катрина бессвязно на него возразила. Однако она дрожала, а потому говорила непонятно, и когда Дейдрик попытался кивнуть в знак полного одобрения, кивки пришлись совсем не к месту. Оба дружно поднялись и поискали глазами табуреты. Катрина попыталась еще раз. Ей удалось вымолвить, что ее отец был чрезмерно молод для брака, а Макс Мангельвурцель будет плакать, если она станет о нем заботиться. Дейдрик совершил такой безрассудный кивок, что у него хрустнула шея, и через минуту сна у него не было ни в одном глазу. Они снова встали, принесли табуреты на привычное место и начали все сначала. Она заметила, что младший брат слишком стар, чтобы ему требовалось все ее внимание, а Макс станет плакать, если женится на ее отце. Дейдрик попытался уснуть, но в его сон ворвался ужасный кошмар, нарушил его отдых и заставил вскочить с подавленным храпом. Взаимопонимание между этими двумя сердцами навеки исчезло, и ни один из них не знал, что на уме у другого. Это было похоже на тридцатый удар во время порки матроса – так же отвратительно! После этого их встречи стали столь неловкими, что они и вовсе перестали встречаться. Вскоре Катрина умерла – несчастная, сломленная дева шестидесяти лет; а Дейрик влачит жалкое существование в отдаленном городке на доход в четверть талера в неделю.

О друзья и братья, если бы вы знали, какие мелочи могут навечно разрушить узы любви, как легко разрушить мир двух верных сердец, как почти без усилий воды привязанности могут превратиться в желчь и горечь, то думаю, вы бы сеяли еще больше раздоров, чем сейчас.

Ранняя история Бата

Бладуд был старшим сыном британского короля (чье имя я прекрасно помню, но решил не писать) [50]времен Соломона – который, похоже, не знал Бладуда. Следовательно, Бладуд был принцем Уэльским. Более того, он был прокаженным – болел проказой в очень тяжелой форме, и придворный врач, сэр Уильям Галл, часто говорил, что смерть принца – лишь вопрос времени. Когда проказа у человека прогрессирует до такой стадии, он не особо интересуется обществом других людей, особенно если никто не желает иметь с ним дела; так что Бладуд окончательно распрощался с миром и поселился в Ливерпуле. Не придя к согласию с местным климатом, он сложил свой шатер на арабский манер, как говорил Лонгфелло, и тихонько пробрался на юг, вновь разбив шатер в Глостершире.

Там Бладуд нанялся свинопасом к фермеру по имени Смит; однако судьба, как он сам выразился на местном наречии, была против него. Проказа заразна при некоторой степени кровного родства, и выгоняя свиней на пастбище, он передал им свою болезнь, так что через несколько недель их состояние было не лучше его собственного (если не считать того факта, что они были свиньями). Мистер Смит был раздражительным старым джентльменом, настолько несдержанным, что заставлял своих работников трястись от страха, хотя в тот момент он находился за границей, куда отбыл под свою собственную гарантию. Страшась его гнева, Бладуд отказался от работы, не предупредив, как это полагалось, за неделю до ухода, однако решил соблюсти обычай в остальных отношениях – то есть прихватил с собой хозяйских свиней.

Далее мы найдем его в месте под названием Свинсвик (или Свинвиг) в паре миль к северо-востоку от Бата, который на тот момент еще не существовал – на его месте находилась большая гладкая отмель с белым песком, или неспокойный водоем с темной водой (среди путешественников того времени нет согласия на этот счет). В Свинсвике Бладуд нашел свое место: отбросив всякую чушь вроде королевских амбиций и удобств жизни в цивилизованном обществе и совершенно игнорируя обманчивые удовольствия здравого смысла, он удовольствовался тем, что сочинял буриме для леди Миллер на вилле Батистон (стихотворение о булочке с маслом, которое Уолпол ошибочно приписывает герцогине Нортумберлендской, на самом деле было написано Бладудом).

Короткий экскурс в местную историю того периода может оказаться весьма поучительным. Ральф Аллен[51] тогда проживал в замке Шам[52], где папа римский обвинил его в том, что он творит добро словно ночной вор и краснеет, когда обнаруживает, что оно не пользуется популярностью. Филдинг мучительно добывал «Историю Тома Джонса»[53] из собственного сознания, которое можно было бы сделать лучше при помощи мыла и любой воды, кроме той, что была в Бате. Епископ Уорбертон[54] только что застрелил графа дю Барре на дуэли с лордом Честерфилдом, а красавчик Нэш[55] спорил о лексикографическом этикете с доктором Джонсоном[56], сидя в «Пеликан Инн», Уолкотт. Знать обо всем этом необходимо, чтобы суметь оценить, насколько интересно то, что следует далее.

Все это время Бладуд не позволял своим мыслям отвлечься от призвания: он считал семейные дела приятным предметом для изучения и время от времени подолгу думал о своих свиньях. Однажды, когда он пас их среди холмов, он заметил облако пара, поднимавшееся из долины. Он удивился, так как всегда считал пар современным изобретением, а когда его запаршивевшая паства с диким визгом бросилась по крутому склону в этот поднимающийся кверху пар, его изумление переросло в смятение. Последовав за ними с максимально возможной для него скоростью, Бладуд увидел, как все его стадо валяется и барахтается в горячем источнике, нарушая окружавшую его тишину довольным хрюканьем, пока проказа покидала их шкуры и проникала в воду – в которую проникает и по сей день. Маловероятно, что свиньи отправились к источнику с целью излечения – откуда им было знать о его свойствах? Любой мясник скажет вам, что заколотую свинью ошпаривают кипятком, чтобы удалить щетину. После долгого применения этот обычай погружаться в горячую воду стал привычкой, которую живые свиньи унаследовали от мертвых. (См. «Наследственность» Г. Спенсера[57].)

Бладуд, который, как говорят, учился в Афинах подобно большинству своих современников-бриттов, был убежденным учеником епископа Батлера[58]; а аргументация Батлера была такой: раз в этом году цветет розовый куст, то в следующем зацветет фонарный столб. При помощи этой оригинальной логики он доказывает бессмертие человеческой души, и это хороший поступок; однако тем самым он также доказывает бессмертие души змеи, комара и всего прочего, а это уже менее похвально. Рассуждая аналогичным образом, Бладуд пришел к убеждению, что если эти воды излечили свинью, то излечат и принца, и не дожидаясь понимания того, как именно они вылечили свиней, он сразу принялся за дело.

На следующий день сэр Уильям Уоллер[59] спросил его, намерен ли он вновь испытать целебную силу вод и сохранил ли он любовь к подобным купаниям, на что Бладуд ответил:

– Нет, благодарю вас, я совершенно излечился!

Сэр Уильям немедленно распространил эту историю о чудесном излечении, и она дошла до самого короля, и этот властитель послал за Бладудом, велев ему «немедленно возвращаться домой и стать наследником престола, так, словно у него есть кожа». Бладуд повиновался. Через некоторое время он решил превзойти Дедала и Икара, совершив полет с крыши собора св. Павла. Ему это отлично удалось: упав, он ушибся гораздо сильнее, чем они, и сломал свою драгоценную шею.

Прежде чем его постиг этот печальный конец, он построил город Бат в память о своем необыкновенном излечении. Он пожертвовал городским властям десять миллионов фунтов стерлингов под проценты, каждый пенни с которых ежегодно идет на публикацию путеводителей по Бату, чтобы заманить неосмотрительных инвалидов к их судьбе. Из соображений милосердия городские власти установили устройство, которое тайно извлекает минеральные вещества из воды, прежде чем разливать ее для публичного пользования, однако прежде множество приезжих нашли в воде свою могилу.

Если король Бладуд был щедр к Бату, то Бат проявил в ответ благодарность. Одна из его статуй украшает главную улицу города, а еще одна – пруд для плавания, и говорят, обе они очень на него похожи. Одна изображает его таким, каким он был до того, как разделил проказу со свиньями, а вторая – таким, каким он стал после того, как сломал шею.

Доктор Джордан в 1631 году писал: «Эти ванны – шумное сборище, где представители обоих полов купаются вместе, а прохожие швыряют в них мертвых собак, кошек и свиней, и даже людей бросают через ограждение в воду». Сейчас дела обстоят не так плохо, но цены на жилье здесь по-прежнему держатся на таком уровне, что их с прибылью можно было бы снизить для тех, кого и так ободрали как липку.

Прилагаю результат заказанного мной химического анализа этих несравненных вод, чтобы слава об их свойствах больше не основывалась на ненадежном фундаменте наблюдаемого эффекта.

Сто частей воды содержат:

Брандат натрия 9.50 частей

Сероводород 3.50 «

Цитрат магния 15.00 «

Студень из телячьих копыт 10.00 «

Протокарбонат меди 11.00 «

Азотная кислота 7.50 «

Девонширские сливки 6.00 «

Патоканат мыла 2.00 «

Древесина дуба 3.50 «

Суперострая горчица 11.50 «

Лягушки 20.45 «

Следы гуано, проказы, Пикаллилли и шотландского виски 0.5

Температура в каждой из четырех ванн составляет 117 градусов, или 468 во всех четырех вместе взятых.

Следующий пес

У папаши Петто, как все его называли, был пес, к которому он испытывал такую любовь, что, расплатись он ею в определенном квартале, ее бы хватило на сентиментальные нужды пары десятков любовниц. Пса звали Иерусалим, но ему больше подошло бы имя Из-Дана-в-Вирсавию[60]. Он не был красавцем – в любом магазине можно было купить гораздо более красивую собаку. Он не обладал ни грациозной внешностью, ни приятным обращением; напротив, его исключительная неказистость вошла у местных жителей в поговорку, а врожденная грубость в поведении была такова, что в темноте его можно было принять за политика.

Если взять двух очень кривоногих дворняг, отрезать у одной туловище по плечи, а у второй по задние ноги, и соединить оставшиеся две части, то вы получите сырье для создания собаки, похожей на пса папаши Петто. Вам останется лишь научить это существо есть.

Если бы Иерусалим обладал тем же количеством ног, что и сороконожка, он бы ничем не отличался от себе подобных; однако странно было видеть такого крупного пса на таких убогих ногах. Он был настолько длинным, что даже самый не по годам развитой ученик общеобразовательной школы не смог бы запомнить его и за неделю.

Прекрасно было наблюдать за тем, как Иерусалим огибает угол здания и поворачивает голову назад, чтобы понаблюдать, как продвигается его задняя часть. Однажды он обходил маленький флигель и, увидев свои собственные задние конечности, впал в ужасную ярость. Вид другой собаки всегда производил подобное действие на Иерусалима, особенно когда он, как в этот раз, считал, что может воспользоваться нечестным преимуществом. Итак, Иерусалим бросился за отступающим врагом со всей возможной быстротой. Он бегал кругами, но чем быстрее он бежал, тем сильнее центробежная сила расширяла круг, и в конце концов он вообще потерял своего врага из виду. Тогда он замедлил бег, вознамерившись добиться своего при помощи стратегии. Подобравшись поближе к стене, он осторожно двинулся вперед и, сделав полный круг, уткнулся в собственный хвост. Совершив внезапный прыжок, который растянул его словно каучук, он вонзился зубами в собственный зад и повис на нем прочно, словно гость из деревни. Он был уверен, что поймал другую собаку, но при этом так же уверенно чувствовал, что другая собака поймала его самого, так что проблема упростилась, превратившись в вопрос выносливости – а Иерусалим был отважным псом. Жестокое противостояние продолжалось весь день с бессмертным упорством, пока папаша Петто не нашел своего воинственного друга и не расцепил его. Иерусалим поглядел на хозяина и встряхнул головой, словно говоря: «Вовремя ты подоспел на помощь этой собаке; но кто же отцепил его от меня?»

Мне кажется, лучше всего я опишу абсурдную длину этого домашнего любимца, если расскажу об одном случае, который мне самому довелось наблюдать. Однажды я шел по дороге со своим другом, который впервые приехал в наши края, когда мимо нас промчался кролик; он бежал в ту же сторону, в которую шли мы, но явно спешил по какому-то срочному делу. По пятам за ним неслась в облаке пыли первая часть дворняги папаши Петто; он разинул пасть, и нижняя челюсть почти доставала до земли, готовая схватить кролика. Он бежал довольно шустро, но прошло некоторое время, пока он миновал нас. Мой друг несколько мгновений стоял, глядя на него, потом протер глаза, снова поглядел на пса, наконец повернулся ко мне – как раз когда мимо него промелькнул хвост собаки – и сказал, широко раскрыв глаза от изумления:

– Ты когда-нибудь видел, чтобы стая собак бежала таким идеальным строем? Это невероятно! А скорость! Они словно смешались друг с другом! Если не знать, как оно на самом деле, то можно было бы поклясться, что это одна собака!

Полагаю, именно за эту особенность Иерусалима папаша Петто его и полюбил. Ему нравилось получать за свои деньги все возможное; а траты на это создание в целом были не больше, чем на компактного щенка бульдога. Однако бывали времена, когда он дорого ему обходился. Иногда все собаки «теряют аппетит» и целый день не едят ничего, кроме нескольких бычьих хвостов, пары пудингов и того количества полотенец, которое им удалось добыть в судомойне. Когда подобное случалось с Иерусалимом (надо отдать ему должное, бывало это необычайно редко), виды на ближайшее будущее становились не очень приятными, ибо через несколько дней, когда к нему возвращалась любовь к еде, прежняя воздержанность начинала воздействовать на его желудок – ведь все, что он поглощал тогда, не могло принести ему мгновенного облегчения. Он естественным образом приписывал это качеству своего питания и менял его по десять раз на дню, так что в течение двенадцати рабочих часов его меню включало в себя поразительный спектр продуктов – от пилы по дереву до котелка зеленого мыла, которые по съедобности так же отличались друг от друга, как зенит и надир (их он бы тоже съел). Подобный всесторонний аппетит, разумеется, был исключением; как правило, Иерусалим был таким же ограниченным и непросвещенным в вопросах еды, как и лучшие из нас. Дайте ему достаточное количество сырой говядины, и он не станет тревожить свои желудочные убеждения посторонними размышлениями или умозрительными системами.

Я мог бы часами рассказывать об этой собаке. Например, о его умном способе переходить через железнодорожные пути. Он никогда не пытался сделать это в продольном направлении, как другие животные – очевидной причиной для этого было то, что он, как и все прочие, не мог разобраться в расписании поездов. Если бы он начал своей маневр в тот момент, когда должен прибыть поезд, его бы вполне могло укоротить. Но ведь никто не начинает переходить пути, когда в расписании сказано, что они свободны – по крайней мере те, кто столь же длинен, как Иерусалим. Поэтому он подходил к путям и подтягивал остальные свои изгибы, располагая их вдоль путей и параллельно им; а потом, по предварительно оговоренному сигналу – коротко и громко гавкнув – эта прозорливая собака совершала, так сказать, единодушный переход. Таким образом он обычно избегал ссор с паровозом.

В общем, это было очень интересное животное, и хозяин бесконечно его любил. К тому же он не был вовсе уж невыгодным (если не считать того, что мистер Петто был вынужден переехать в центр штата, чтобы избежать двойного налогообложения на пса): он был самой лучшей пастушьей собакой в стране и всегда держал овец вместе, просто окружив их со всех сторон. Сделав это, он ел, и ел, и ел, пока не оставалось ни единой овцы, не считая старых прогорклых особей, но даже их он разрывал на мелких весенних ягнят.

Куда бы ни отправлялся папаша Петто, передняя часть Иерусалима всегда была у его ноги, и он всегда называл его «следующим псом». Однако вскоре пес стал сильно мешать всем жителям Иллинойса. Его тело перекрывало движение на дорогах во всех направлениях, и представитель округа в Национальном конгрессе получил от своих избирателей наказ: внести законопроект о налоге на собак исходя из их длины в ярдах, а не количества, как предписывал тогдашний закон. Папаша Петто немедленно отправился в Вашингтон, чтобы лоббировать против этой меры. Он был знаком с женой клерка в бюро статистики; вооружившись этими связями, он почувствовал уверенность в успехе. Я сам в то время был в Вашингтоне, пытаясь добиться увольнения почтмейстера, который был мне отвратителен ввиду того, что на эту должность меня порекомендовали некоторые выдающиеся граждане, которые вдобавок к своим выдающимся политическим умениям обладали более значительным достоинством – они приходились мне родственниками.

Однажды утром мы с папашей Петто стояли перед отелем «Уиллард»; он нагнулся и принялся гладить Иерусалима по голове. Внезапно улыбчивый пес открыл пасть и издал серию воплей, которые немедленно собрали вокруг нас десять тысяч несчастных соискателей на должность и такое же количество бригадных генералов, и все они в один голос спрашивали, кого зарезали, и как зовут даму.

Пес тем временем не унимался; он отчаянно завывал, периодически прерывая вой резкими вскриками смертельной агонии. Целый час, даже два часа, мы изо всех сил старались понять, отчего так горюет Иерусалим, и успокоить его, но все было тщетно.

Через некоторое время к мистеру Петто подошел один из служащих отеля и протянул ему только что полученную телеграмму. Она пришла из его родного Каувилля, Иллинойс, и была отправлена (с поправкой на разницу во времени) больше двух часов назад. В ней говорилось: «Котелок кипящего клея только что перевернулся на задние ноги Иерусалима. Приложить ревень или дать клею остыть и потом соскрести его? P. S. Он сам его опрокинул, виляя хвостом в кухне. Какой-то демократ подкупает эту собаку остывшей едой. ПЕНЕЛОПА ПЕТТО»

Так мы узнали, что мучило «следующего пса».

Я хотел бы и дальше рассказывать читателю короткую историю о еще более поразительных личных качествах этой собаки, но предмет моего рассказа как-то разросся под моим пером. Чем дольше я пишу, тем длиннее он становится, и тем больше хочется рассказать; а ведь я, в конце концов, не получу за изображение всей этой длинной собаки ни грошом больше, чем получил бы за описание круглого поросенка.

Змеелов

Мне всегда казалось, что очень разговорчивые люди делятся на две категории: те, что лгут ради какой-то цели и те, что лгут из любви ко лжи. Сэм Бакстер проявлял значительную беспристрастность и принадлежал сразу к обеим. Ложь для него чаще бывала средством, чем целью, ибо он не только лгал, не имея цели, но и делал это себе в убыток. Однажды я услыхал, как он читает газету слепой тетушке и намеренно искажает биржевые сводки. Почтенная старая леди воспринимала все это с полным доверием, пока он не сообщил, что сушеные яблоки торгуются по 50 центов за ярд за сторону без болтов; тогда она возмутилась и лишила его наследства. Казалось, Сэм считает фонтан правды затхлым прудом, а самого себя – ангелом, чья задача заключается в том, чтобы стоять у этого пруда и баламутить воду.

– Знаешь Бена Дина? – сказал мне однажды Сэм. – Я зол на этого парня и скажу тебе почему. Зимой 68-го года мы с ним собирали змей в горах к северу от Биг-Сэнди.

– Что значит «собирали змей», Сэм?

– Ну ты даешь! Это значит ловить змей, конечно же – гремучих змей для зоологических садов, музеев и цирковых номеров. Это делается так: группа змееловов поднимается в горы в начале осени с припасами на всю зиму, устраивает стоянку где-нибудь в центре и принимается за работу, как только установится сезон спячки, но до того, как выпадет много снега. Полагаю, ты знаешь, что, когда ночи становятся холоднее, змеи заползают под большие плоские камни, сворачиваются в клубок и лежат там, замерзшие и неподвижные, пока теплые весенние дни не согреют их и не заставят размяться и заняться делом.

Мы ходим по горам, поднимаем камни, делаем из змей удобные связки и несем их на стоянку, где в течение снежного сезона сортируем их, помечаем согласно качеству и пакуем для перевозки. Иногда снежный человек съедает за зиму целую дюжину змееловов.

Мы с Беном как-то раз ходили по горам, собрали несколько связок отличных змей и тут наткнулись на широкий камень, под которым по всем признакам должны были быть змеи, но мы не смогли его поднять. Вся верхняя часть горы, похоже, держалась главным образом на этом камне. Делать было нечего, пришлось делать под него подкоп; я взял лопату и расширял отверстие, через которое змеи заползли внутрь, до тех пор, пока не смог пролезть в него сам. Я забрался внутрь и обнаружил что-то вроде пещеры в камне, чуть ли не битком набитой прекрасными змеями, некоторые были длиной в человеческий рост. Ты бы насладился этим зрелищем! Они аккуратно лежали по сторонам пещеры, по дюжине на каждой койке, а некоторые висели под потолком в гамаках, словно моряки. К тому времени, как я приблизительно подсчитал их, уже стемнело, и начался сильный снег. Вернуться в тот вечер на стоянку было невозможно, а внутри было достаточно места лишь для одного человека.

– Внутри чего, Сэм?

– Эй, ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? Тебе бесполезно что-то рассказывать. Может быть, ты все же подождешь, пока я закончу, а потом расскажешь что-нибудь свое? Мы решили тянуть жребий, чтобы определить, кто будет спать внутри. Выпало мне. Вот такое везение, ведь этот Бен всегда тянул соломинку, а я их держал. Это было ужасно! Но даже внутри было холодно, и я больше часа не мог уснуть. Однако ближе к утру я проснулся в тепле и покое. Полная луна как раз поднималась в долине; ее свет попадал в дыру, через которую я пролез, и в пещере было светло как днем.

– Но Сэм, согласно моей астрономии полная луна никогда не всходит к утру.

– А разве речь идет о твоей астрономии? Кто вообще рассказывает – ты или я? Вечно ты думаешь, что знаешь больше меня, и вечно клянешься, что это не так, и вечно говоришь то, что я сам хотел сказать, и… А, что толку с тобой спорить! Как я уже сказал, змеи стали просыпаться примерно в то же время, что и я – я слышал, как они переворачиваются на другой бок и вздыхают. Вскоре одна из них встала и зевнула. Она не имела в виду ничего плохого, но такое поведение необычно для змей в это время года. Постепенно они начали кивать головами, желая друг другу доброго утра, и вскоре одна змея заметила меня и обратила внимание остальных на этот факт. После этого они все потянулись к выходу из пещеры, где я лежал, и стали перевешиваться через края своих постелей, чтобы изучить меня. Не могу описать это странное зрелище; такое было впечатление, что настала середина марта, и впереди был теплый сезон! Змей оказалось больше, чем я насчитал, и они были крупнее, чем я думал. Чем больше они просыпались, тем шире зевали и тем длиннее растягивались. Толстые змеи в гамаках надо мной в любой момент могли вывалиться оттуда и свернуть себе шею.

И тут меня осенило, в чем дело. Бен, который мерз снаружи, развел на скале здоровенный костер, и тепло заставило змей думать, что уже конец весны. Я лежал там и думал: ну как же у совершенно взрослого мужика хватило ума учудить такое! Я был так зол, что готов был его убить. Я потерял веру в человечество. Если бы я, прежде чем лечь спать, не заткнул вход большим круглым камнем, который от жары расширился так, что его было не вышибить и гидравлическим молотом, я бы оделся и пошел прямиком домой.

– Но Сэм, ты ведь сказал, что проход был открыт и в него светила луна.

– Опять ты начинаешь! Вечно мне противоречишь и намекаешь на то, что луна должна часами оставаться в одном положении, и говоришь, что кто-то другой рассказывает лучше меня, и хочешь поссориться! Я рассказывал эту историю твоему брату в Милк-Ривер сто миллионов раз, и он ни разу ни слова не сказал против.

– Я тебе верю, Сэм, он ведь глух как пень.

– Я тебе скажу, что с ним делать! Я знаю одного парня в Смит Вэлли, который вылечит его за минуту. Это парень дюжину раз избавлял округ Вашингтон от глухоты. Я не знаю ни одного случая, который продержался бы против него десять секунд. Возьми три части горца змеиного, смешай с галлоном смазки для колес, и… Пойду поищу рецепт!

И Сэм ракетой умчался.

Папа Мод

Вот она, в старом шелковом платье, с мелкими кудрями на голове и шустрым котом на коленях.

Никогда вам о ней не рассказывал?

Что ж, расскажу.

Двадцать лет назад многие молодые люди, обладавшие в остальном хорошим характером, улучшили бы его еще больше ради этой девушки, и любой из них считал бы, что вознагражден с избытком, если бы она возложила букетик цветов на его могилу. Мод была того же мнения и не стала бы даже составлять букетик. И она была самой здравомыслящей девушкой из всех, что я знал, как вы услышите дальше!

Я любил ее, она любила меня. Мы любили себя до безумия. Мод жила в миле от всех прочих домов, не считая одного кирпичного амбара. Во доме не было даже сторожевой собаки, не считая ее отца. Этот напыщенный старый слабак неистово меня ненавидел: он говорил, что я склонен к пьянству, и в указанном состоянии был совершенно с ним несовместим. Мне он тоже не нравился.

Однажды вечером я зашел к Мод и к своему удивлению встретил ее у калитки, в наброшенной на голову шали и явно в сильном возбуждении. Она торопливо сказала мне, что старик заболел лихорадкой, сошел с ума и глумился над ней.

Это была ложь; у старика что-то случилось с глазами – личный секретарь равноденствия, или что-нибудь в этом роде; видел он не очень хорошо, но он был не более безумен, чем я трезв.

– Я тихонько сидела рядом, – сказала Мод, – когда он сел в постели и начал! Никогда за всю свою жизнь! Я так рада, что ты пришел; ты сможешь присмотреть за ним, пока я схожу за врачом. Сейчас он успокоился, но погоди, у него еще случится новый паралогизм! Когда они бывают… о боже! Не разрешай ему говорить и вставать с постели – врач говорит, что это продлит диагноз. Иди туда. О боже! Что же я буду должна делать?

И, высморкавшись в уголок шали, Мод умчалась, словно клоун.

Я торопливо и без стука вошел в спальню старика.

Игривая девушка покинула эту комнату за миг до того и явно была напугана. Она сказала старику, что в дом забрался грабитель, а почтенный инвалид был поразительно труслив – говорю вам это, потому что не желаю вас обманывать.

Я нашел старого джентльмена лежащим с накрытой одеялом головой, очень тихо и мирно, но как только он услышал, что я вошел, он вскочил и заорал как гелиотроп. Затем уставился на меня диким пронзительным взглядом налитых кровью глаз, и впервые в жизни я поверил, что Мод впервые в жизни сказала мне правду. Затем он протянул руку за тяжелой тростью. Но я оказался для него слишком пунктуальным; хлопнув его рукой по груди, я повалил старика и крепко держал. Он сделал несколько курбетов, но потом лежал смирно, сыпля бессильными ругательствами, которые не причинили бы вреда даже больному цыпленку! Все это время я был тверд как амарантовая скала. Вскоре к тому же он заговорил тихо и вроде как смиренно, только зубы у него стучали:

– Отчаянный человек, нет нужды, ты найдешь его в северо-западном углу верхнего ящика моего секретера. Я обещаю не показываться.

– Ладно, мой лобстерообразный бюльбюль, – сказал я, придя в восторг от назойливой возможности его помучить. – Это самое сухое место, в котором можно его хранить, старая ты катушка! Но не вздумай вытаскивать его на свет, червяк для наживки! А тем временем, следовательно, ты должен выпить глоток.

– Глоток! – завопил он, извиваясь от темы. – О, мое бедное дитя! – и он снова вскочил, выкрикивая множество вещей.

Я мигом схватил его за плечи и толкнул обратно в кровать, только его ноги продолжали трястись.

– Сиди спокойно, а, – приказал я, – ты, приукрашенная мандибула, или я умиротворю твою экзегезу при помощи пролетария!

У меня никогда в жизни не случалось такого потока слов; я мог сказать все, что захочу.

Старик спасовал перед этой угрозой, ибо, хоть я и считал его вредоносным, он понял, что я не шучу; но он притворился, что предпочитает такой вариант, но не то, что находится в бутылке.

– Лучше, – простонал он, – лучше даже, чем яд. Избавь меня от отравленной чаши и можешь делать так, как упомянул.

Наверное, следует объяснить, что «глоток» находился в большой бутылке, стоявшей на столе. Я думал, что это лекарство (правда, содержимое было черным), и хотя Мод (милое создание!) не велела мне ничего ему давать, я был уверен, что это достаточно гадкое средство и для него, и для любого другого. И точно: в бутылке были чернила. Поэтому я с молчаливым презрением отнесся к его компромиссу, заметив лишь, пока открывал бутылку:

– Лекарство есть лекарство, мой прекрасный друг; оно предназначено для больных.

После чего, схватив обе его руки одной своей, я организовал горлышко бутылки между его зубов.

– А теперь ты, старый озерный цилиндровый ход, – воскликнул я с некоторой теплотой, – готовь свой желудок к этому целительному зелью, или будь я проклят, если не отвергну твой смысл существования!

Он боролся изо всех сил, но, поскольку я привык доводить начатое до конца, это было бесполезно. Через десять минут все содержимое бутылки было в его желудке, не считая некоторого количества, довольно обстоятельно расплескавшегося по постельному белью, стенам и мне. Глотка было больше, чем я думал. Поскольку он проболел два дня, я подумал, что бутылка должна быть почти пустой, но конечно, если хорошенько поразмыслить, человек не отказывается от большого количества чернил во время обычного приступа – если не считать редакторов.

Едва я убрал свои колени с груди пациента, в дверь заглянула Мод. Она оставалась в переулке, пока не решила, что прошло достаточно времени, чтобы магические чары перестали действовать, а потом вошла в дом, чтобы посмеяться. Она начала тихо смеяться, но увидев меня с пустой бутылкой в черной руке и темное вдохновение, похвальбой стекавшее с моего лица, она стала серьезнее и вошла в комнату очень трезво.

Посредством чего глоток выполнил свой долг, и старый джентльмен наслаждался покоем впервые с тех пор, как я пришел его вылечить. Он все еще наслаждался им, ибо был мертв как монограмма.

Поскольку случился большой скандал из-за того, что я убил предполагаемого тестя, мне пришлось загладить его тем, что я не женился на Мод, которая с тех пор жила, как правило, одна. Всей этой эпигастральной трехсотлетней годовщины можно было бы избежать, если бы она хоть немного учла мое вероятное состояние, когда планировала свой маленький розыгрыш.

Почему меня не повесили? Официант, принесите пунш из бренди. Что ж, это самый нравоучительный вопрос. Но если вам так уж надо знать – меня повесили.

Пруд Джима Беквурта

Вскоре после этого (сказал старый Джим Беквурт, начиная новый рассказ) мы группой примерно в дюжину человек были в округе Паудер-Ривер, охотились на бизонов. Это худшее место! Просто представьте самую голую и бесплодную пустошь, которую вы когда-либо видели или увидите, и умножьте на два; вот в таком месте мы и находились. Однажды днем, около полудня, мы остановились у тошнотворного небольшого арройо[61], который был достаточно сырым, чтобы ввести в заблуждение несколько слабых кусочков проволоки и заставить их притвориться травой на его берегах. Привязав лошадей и вьючных мулов, мы пообедали, а потом, пока остальные курили и играли в карты на полдоллара, я взял ружье и пошел в холмы поискать слепого кролика или хромую антилопу, которые не сумели покинуть эти края. По дороге я через равные интервалы, примерно раз в четверть часа, слышал странный пульсирующий звук, который становился все отчетливее. Вскоре я подошел к почти круглому озеру почти в милю диаметром. Оно было гладким и спокойным, как зеркало, но по легкой дымке пара над ним я понял, что вода почти кипит; в тех краях такое явление было нередким. Пока я смотрел на озеро, на его поверхности стали появляться большие пузыри; они гонялись друг за другом и лопались, и внезапно, без всякого предварительного движения, произошло самое ужасное и удивительное событие (за одним-единственным исключением), свидетелем которого мне довелось быть! Я стоял, пригвожденный к земле страхом, и когда все закончилось и озеро снова спокойно улыбалось передо мной, я молча поблагодарил небеса за то, что стоял на некотором расстоянии от коварного пруда. Через четверть часа сцена повторилась, и ей, как и в прошлый раз, предшествовало возникновение и лопанье пузырей; я вновь испытал величайший ужас, но после того, как увидел это в третий или в четвертый раз, я успокоился. Затем я вернулся в лагерь и рассказал парням, что неподалеку есть довольно занятный пруд, если их интересуют подобные вещи.

Сначала они не заинтересовались, но, когда я немного приврал про великолепные оттенки воды и большое количество лебедей, они отложили карты, оставили Хромого Дейва присматривать за лошадьми и пошли за мной. Когда мы собирались перейти через последнюю гряду холмов, то услышали впереди грохот, который поразил парней, но я ничего не стал говорить, пока мы не добрались до низенького холмика, с которого было видно озеро. Оно лежало перед нами спокойно, словно мертвый индеец; его тусклые серые воды были пусты и спокойны, без единой птицы.

– Вот! – торжествующе указал я на водоем.

– Что ж, – сказал Билл Бакстер, опершись на ружье и критически осматривая озеро, – а что такого в этом пруду? Я в этой луже ничего не вижу.

– Где твои лебеди? – спросил Гас Джеймисон.

– И где переливающаяся всеми цветами вода? – добавил Коротышка Джек.

– Нет, ну надо же! – грассируя, сказал Француженка Пит. – Какого дьявола ты задумал, ты, чертов грязный обманщик?

Я был несколько уязвлен всеми этими высказываниями, особенно потому, что озеро, похоже, успокоилось до вечера; но я решил, что буду блефовать до конца.

– Погодите! – со значением сказал я.

– Ну да, – насмешливо воскликнул Коротышка, – конечно, парни, вы должны подождать! Нечего торопиться. Давайте ждать, пока не придет какой-нибудь человек с расплавленной радугой и не нанесет на озеро боевую раскраску! А еще один принесет лебединые яйца и сядет на них, и высидит птенцов! А у меня, между прочим, на руках были оба валета и туз! – с сожалением добавил он, подумав о том, что покинул уверенность ради обманчивой надежды.

Тогда я показал им на широкую полосу мокрой дымящейся глины, окружавшую воду со всех сторон, и спросил: разве не стоило прийти и посмотреть на это?

– На это?! – воскликнул Гас. – Я видел такое тысячу миллионов раз! Это обычное дело в Айдахо. Глина впитывает воду, а потом испаряет ее.

Чтобы подтвердить свою теорию, он начал спускаться к берегу. Я беспокоился за Гаса, но не посмел позвать его обратно, так как боялся каким-нибудь образом выдать свой секрет. Кроме того, я знал, что он не пойдет назад; и в любом случае, ему не стоило быть таким скептиком.

Как раз в этот момент два или три пузыря поднялись к поверхности и лопнули. Я мигом бухнулся на колени и воздел руки.

– Пусть небеса ответят на мою молитву, – очень торжественно заговорил я, – и пошлют великого Лютика ослабить цепь похоти, наслав многочисленную водность на головы этого испорченного и сентенциозного поколения, поглотив этих диаметральных насмешников в надменный Константинополь!

Я знал, что длинные слова заставят этих простаков поверить, что я и в самом деле молюсь, и оказался прав: они все стянули шляпы с головы и глядели на меня со смесью почтения, недоверия и удивления – но недолго. Не успел я сказать «аминь», «искренне ваш» или еще что-то подобное, как вся масса воды взлетела на пятьсот футов[62] в воздух, словно гладкая хрустальная колонна, завернулась широкими зелеными струями, рассыпалась в стороны с грохотом, подобным выстрелу тысячи подземных пушек, а потом, крутясь, хлынула обратно в центр пруда, став огромной массой волнообразной снежно-белой пены, от которой шел пар.

Когда я поднялся на ноги и сунул руку в карман, чтобы достать жевательный табак, я самодовольно поглядел на товарищей. Коротышка Джек стоял словно парализованный, закинув голову так далеко, что это внушало тревогу: он задрал ее вверх, чтобы посмотреть на поднимающийся водяной столб, и его шея, словно вывихнутая, так и осталась в этом положении. Все остальные стояли на коленях, побелев от ужаса, и молились с необычайным пылом, и каждый изо всех сил пытался воспроизвести те нелепицы, которые они от меня услышали, но применял их с еще большим отсутствием смысла и соответствия, чем это делал я. Вдалеке, на следующей гряде холмов, ближе к лагерю, виднелось нечто похожее на гигантского паука, карабкавшегося по крутому песчаному склону и сползавшему вниз быстрее, чем ему удавалось взбираться вверх. Это был Хромой Дейв, покинувший свой пост при лошадях, чтобы в последний момент успеть увидеть лебедей. Он увидел достаточно, и теперь как мог торопился вернуться в лагерь.

Через несколько минут я привел голову Коротышки в положение, предназначенное ей природой, вернул его глаза на место и принялся с успокаивающей улыбкой поднимать с колен благочестивых ребят. Никто не сказал ни слова; я пошел вперед, и мы торжественно проследовали в лагерь, подобрав Хромого Дейва у начала подъема; в лагере мы немного поиграли в карты на коня Гаса Джеймисона, потом сели на лошадей и поехали дальше. Через три-четыре дня я осторожно попытался намекнуть на странные озера, но одновременно взведенные курки десяти револьверов убедили меня, что мне не стоит развивать эту тему.

Как заарканить медведя

– Однажды утром я искал свою лошадь в долине Сан-Хоакин, – сказал старый Сэнди Фаулер, рассеянно вороша костер, – когда увидел крупного самца гризли, который лежал на солнце, ковыряя в зубах когтями, и улыбался, словно говоря: «Забудь о лошади, старина, я ее нашел». Я сразу же громко крикнул, надеясь, что меня услышат в лагере, и приготовился заарканить зверя.

– О, я знаю, как это делается, – перебил Умник Меллор, как мы его называли. – Видел много раз! Шестеро-семеро подъезжают к медведю, окружают его, у каждого сукиного сына лассо длиной в целую милю; они его достают, пока он не взбесится, и пока он гонится за одним сукиным сыном, другие мчатся за ним и валят его на землю, набросив лассо ему на задние лапы сзади, а когда он бросается на них, первый парень поворачивается и тоже набрасывает ему на лапы лассо, и…

– Я крепко обмотал лассо вокруг запястья, – спокойно продолжил старый Сэнди, – чтобы зверь не дернулся и не сбежал, когда я его поймаю. Потом я пошел к нему – очень медленно, чтобы не спугнуть. Увидев меня, он приподнялся и сел, чтобы рассмотреть меня. Он был размером примерно с лошадь или с маленький двухэтажный дом с мансардой. Я на мгновение остановился, чтобы еще раз обмотать лассо вокруг запястья.

Я снова двинулся вперед, идя наискосок и стараясь выглядеть так, будто я размышляю о новой водопроводной станции в Сан-Франциско или о следующих президентских выборах – чтобы его не спугнуть. Медведь окончательно выпрямился и сидел, свесив передние лапы, словно собака, клянчащая печенье, и я подумал, какое же большое печенье он выпрашивает! Остановившись на секунду, чтобы проверить, не вопьется ли лассо мне в запястье, я понял, что зверь догадался о моем замысле и как дурак пытается вытянуть голову, чтобы я до нее не достал.

Теперь я перестал притворяться и раскрутил лассо широким круговым движением; через мгновение медведю пришлось бы несладко, но почему-то лассо расплелось. Пока я распутывал петлю, зверь встал на все четыре лапы и пошел ко мне, но как только увидел, что я снова раскручиваю лассо, испугался, снова уселся на задние лапы и закрыл глаза.

Тогда я ощупал пояс, чтобы найти там нож, а медведь снова опустился на все четыре лапы и все равно пошел на меня.

Видя, что он напуган и пытается ускользнуть, подойдя ко мне так близко, что я не смогу набросить на него лассо, я бросил петлю на землю и ушел, таща лассо за собой. Когда оно полностью растянулось, медведь добрался до петли. Сначала он ее обнюхал, потом раскрыл лапами и надел себе на шею, снова затянул петлю и многозначительно кивнул.

Я вытащил нож, обрезал лассо у запястья и ушел искать кого-нибудь, кто познакомит меня с Умником Меллором.

Примечания

1

Перевод. А. Танасейчук

2

Перевод. О. Постникова

3

Парсы – этническая группа иранского происхождения в Индии и Пакистане, последователи зороастризма. – Зд. и далее прим. пер., если не указано иное.

4

Эта история учит (лат.).

5

Здесь и далее в квадратных скобках даны авторские примечания Амброза Бирса, сделанные как бы от лица переводчика. – Прим. ред.

6

Собрание священных текстов зороастрийцев.

7

Как гласит история (лат.).

8

Басня показывает (лат.).

9

Согласно этой военной тактике, армия избегает гене– рального сражения с силами противника, вместо этого нанося постоянные короткие и быстрые удары, чтобы его измотать.

10

Лига – распространенная в странах Латинской Америки мера длины, составляющая чуть больше 4 км.

11

В риторике – меткое запоминающееся изречение.

12

До свидания! (фр.)

13

Воплощение зла в зороастризме.

14

Соус из каперсов традиционно подается к баранине.

15

Колюр – один из двух больших кругов небесной сферы, разделяющих экватор и зодиак на четыре равные части и служащих для обозначения времен года.

16

Пеленг – угол между плоскостью меридиана наблюдателя и вертикальной плоскостью, проходящей через точку наблюдения и наблюдаемый объект.

17

Афелий – наиболее удаленная от Солнца точка орбиты планеты или иного небесного тела Солнечной системы.

18

Традиционный гарнир и приправа к баранине.

19

Nota bene (с лат. – «заметьте хорошо»).

20

Лаццарони – презрительное название низшего класса неаполитанцев, употреблявшееся до XIX века.

21

Да упокоится с миром (лат.).

22

Верь эксперту (лат.).

23

De gustibus non est disputandum – (с лат. – «о вкусах не спорят»).

24

Сэр Чарльз Джеймс Нейпир (1782–1853) – британский военачальник, участник Англо-американский войны 1812–1815 гг.

25

У. Шекспир «Король Иоанн», акт III (пер. с англ. Н. Рыковой).

26

Строка из стихотворения «К критикам» (To the Reviewers) британского поэта Джона Уолкота, писавшего под псевдонимом Питер Пиндар.

27

Засека, оборонительное сооружение из деревьев с заостренными ветвями, поваленных вершинами в сторону противника.

28

Речь идет о пьесе Бернарда Шоу «Андрокл и лев».

29

M. S. Mitchell “A manual of elocution founded upon the philosophy of the human voice”

30

Библейское выражение «от Дана до Вирсавии» означает «от одного конца Израиля до другого».

31

Около 28 метров.

32

Более 21 километра.

33

Славословие, прославление бога.

34

Последний правитель государства ацтеков; Кортес пытал его огнем, чтобы заставить выдать тайну золота Монтесумы.

35

Около 2,4 метра.

36

И это учит нас, что божество // Какое-то приводит все к концу // Наперекор решеньям нашим.

У. Шекспир «Гамлет», акт V, сцена II (пер. с англ. А. Радловой).

37

Моя вина (лат.).

38

Джон Мильтон «Маска» (пер. с англ. Ю. Корнеева).

39

Упоминаемое автором землетрясение произошло 13 августа 1868 года. Сила его составила 9,5 баллов; эпицентр находился в океане, и толчки ощущались и в Перу, и в Чили. В Перу, Чили и Боливии погибло около 40 000 человек.

40

Строка из стихотворения английского поэта У. Купера «On a goldfinch, starved to death in his cage».

41

Там же.

42

Хуан Понсе де Леон – испанский конкистадор, который открыл Флориду в 1513 году во время поисков источника вечной молодости.

43

Вероятно, автор имел в виду, что Stamboul (искаженное авторское написание) рифмуется с fool (с англ. – дура).

44

Непотизм – вид фаворитизма, заключающийся в предоставлении привилегий родственникам или друзьям независимо от их профессиональных качеств.

45

Искаж. «Шекспир».

46

Ватерлоо (Waterloo).

47

Английский писатель и поэт; на самом деле умер в 1889 году в Олбери, Сюррей.

48

188 сантиметров.

49

Пункт за пунктом, последовательно (лат.).

50

Бладуд – десятый легендарный король Британии, сын короля Руда Гуда Гудибраса.

51

Ральф Аллен (1693–1764) – предприниматель и филантроп, известный своими реформами в почтовой системе Великобритании.

52

На самом деле это стена с центральной резной аркой и двумя круглыми башнями; она была построена в XVIII веке для украшения панорамы, открывавшейся из окон дома Ральфа Аллена.

53

«История Тома Джонса, найденыша» – роман Генри Филдинга, впервые опубликованный в 1749 году.

54

Уильям Уорбертон (1698–1779) – английский писатель, литературный критик и священник, епископ Глостерский (1759–1779).

55

Ричард Нэш (1674–1762) – знаменитый британский денди и модник XVIII века, церемониймейстер города Бат.

56

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф и поэт.

57

Герберт Спенсер (1820–1903) – английский социолог и философ, один из ранних приверженцев теории эволюции.

58

Джозеф Батлер (1692–1752) – английский философ-моралист.

59

Уильям Уоллер (1598–1668) – один из лидеров пресвитериан, сторонник реставрации Стюартов во время диктатуры Кромвеля.

60

Автор вновь употребляет выражение, означающее «через весь Израиль», т. е. очень большое расстояние.

61

Сухое русло реки, дно оврага.

62

Чуть больше 3 метров.

Content

Амброз Бирс
Монах и дочь палача
Паутина на пустом черепе

Монах и дочь палача

Предисловие

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

Паутина на пустом черепе

Притчи Парса Замбри

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IХ

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

ХХХ

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXIII

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

LXXX

LXXXI

LXXXII

LXXXIII

LXXXIV

LXXXV

LXXXVI

LXXXVII

LXXXVIII

LXXXIX

XC

XCI

XCII

XCIII

XCIV

XCV

XCVI

XCVII

XCVIII

XCIX

С

CI

CII

CIII

CIV

CV

CVI

CVII

CVIII

CIX

СХ

CXI

CXII

CXIV

CXV

CXVI

CXVII

CXVIII

CXIX

СХХ

CXXI

CXXII

CXXIII

CXXIV

CXXV

CXXVI

CXXVII

CXXVIII

CXXIX

CXXX

CXXXI

CXXXII

CXXXIII

CXXXIV

CXXXV

Краткие периоды интеллектуальных развлечений

I

II

III

Разные притчи

Благодарный медведь

Закат вождя

Феодора

Легенда о бессмертной истине

Превращение в транжиру

Четыре осла и жулик

Доктор Дедвуд, полагаю?

Как решить трудную задачу

Шутка волшебника

Мореплавание

Вывод, к которому пришел Тони Ролло

Бесплатное посещение

Как напугали привереду-Ника

Джунипер

Вслед за морем

Рассказ об испанской мести

Голова миссис Деннисон

Заклинательница птиц

Государственная служба во Флориде

Рассказ о Босфоре

Джон Смит Редакционная статья из журнала. 3 Мая 3873 года н. э

Разлученные сердца

Ранняя история Бата

Следующий пес

Змеелов

Папа Мод

Пруд Джима Беквурта

Как заарканить медведя

Примечания