Татьяна Корсакова

Свечная башня

Глаза у девочки были синие, как августовское небо. Не человеческие какие-то глаза – кукольные. И этими своими синими кукольными глазами она всматривалась в его лицо, запоминала. Она не закрывала их до самого конца. Уже и лицо сделалось лиловым, и дыхание оборвалось, и пальцы перестали цепляться за его одежду, а глаза все глядели, всматривались, запоминали.

– Ну же, – сказал он почти ласково и так же ласково, но неотвратимо еще сильнее сжал тонкую детскую шею. – Ну, закрой глазки, маленькая. Хватит уже…

Она то ли послушалась, то ли наконец кончились силы в ее тщедушном тельце, но перед тем, как синие глаза закрылись навсегда, он увидел в них нечто пугающе нездешнее…

* * *

Василису Свиридову хватились к вечеру. Не хватились бы и до ночи, если бы не полдник. На полднике младших пересчитывали по головам, как курят. Курятами их называла старшая воспитательница Лизавета Петровна. Она их – курятами, они ее – Лисапетой. Мирославе оба прозвища казались непозволительными, поэтому она при каждом удобном случае одергивала и воспитательницу, и воспитанников. Не помогало. Не помогало потому, что основатель школы Всеволод Мстиславович Горисветов слишком уж лояльно относился и к персоналу, и к воспитанникам.

Особенная школа – особенные правила. Вот так он любил повторять. И ведь не поспоришь! Потому что правила эти написал он сам. Мирослава пыталась помочь, но от ее более чем дельных советов шеф мягко отмахивался. Или не мягко? За тринадцать лет знакомства Мирослава так и не поняла, чего ожидать от него и его единственного отпрыска. Аристократы! Голубая кровь, белая кость! Титул у них, регалии, деньги, какие Мирославе даже не снились. Еще и усадьба эта!

Горисветово! А как же иначе?! Хозяева Горисветовы, а усадьба, стало быть, Горисветово. Я памятник себе воздвиг нерукотворный… Впрочем, очень даже рукотворный и очень даже памятник! Культурное наследие! Под реставрацию усадьбы Всеволод Мстиславович выбил какие-то немыслимые гранты. Реставрацию провели в кратчайшие сроки и, как думалось Мирославе, очень качественно. Там, где нужны дубовые панели, там они и есть дубовые, а не из крашеной сосны. Там, где был наборный паркет, там он наборным и остался. Семь пород дерева, чтобы вы понимали! И розовый мрамор дешманской плиткой не заменили! Все дорого, стильно, аутентичненько!

А потом, когда из Минкульта выжали все по максимуму, пришел черед Минобра и инвесторов. Еще поди реши, кто больше вложил в усадьбу – государство или инвесторы. А все ради чего? Ради школы. Мирослава отступила от французского окна, у которого стояла вот уже минут пятнадцать, поежилась.

Да, школа была не простая, а золотая. Не в том смысле, что для золотой молодежи, хотя и этих зажравшихся говнюков в Горисветово хватало. Школа была для одаренных детей. Мирослава подозревала, что как раз под эту «одаренность» Минобр деньжат и отстегнул. А уж инвесторы – под золотую молодежь.

С идеей этой особенной школы Всеволод Мстиславович носился, как дурень с торбой. Так сказала бы Мирославина бабуля, царствие ей небесное! Бабуля и ум, и язык имела острый. Она бы мигом пристроила этот горисветовский дворец под что-нибудь полезное. Под отель, например! Или под элитный пансионат! Под лечебницу еще можно было бы. Потому что локация уж больно удачная, а места уж больно красивые. Все самое необходимое для дорогого и экологичного отдыха под рукой: и лес, и река, и заливные луга. Опять же цивилизация близко. Деревня всего в двух километрах, а город в двадцати. Вот так бы поступила Мирославина бабуля. Ну, или сама Мирослава, если бы ее спросили. Но ее, разумеется, никто не спрашивал. Ни Всеволод Мстиславович, ни его сын Славик. А все потому, что у Горисветова старшего была идея фикс! То есть, идея фикс была у его прабабки, а он всего лишь подхватил упавшее знамя.

Мирослава обернулась, вперила взгляд в портрет дамы, яркой и даже по нынешним стандартам красоты весьма сексапильной. Портрет висел на самом видном месте, прямо под фамильным гербом. Герб был прост и незатейлив: горящая свеча над двумя скрещенными мечами. Свеча как светоч знаний, мечи как символ боевого прошлого. На рассказы о боевом прошлом Всеволод Мстиславович не скупился, а вот про прабабку информации было совсем немного. Мирославе удалось узнать лишь, что Агния Витольдовна была дамой по тем временам продвинутой и решительной. Рано овдовев, она с большим умом сумела распорядиться немалым наследством, доставшимся от супруга.

Про красоту и ум вдовствующей графини ходили легенды, но замуж она больше не вышла, жизнь вела уединенную и затворническую, а уж смерть ее и вовсе стала тайной за семью печатями. Никто о том, как и когда покинула этот бренный мир Агния Горисветова, не знал или, если даже и знал, то не желал распространяться. По крайней мере, никакой информации об обстоятельствах ее кончины Мирослава так и не нашла. Одни лишь сплетни и глупые домыслы. Впрочем, и искала не так чтобы очень старательно. Все как-то не до того было с этой чертовой школой.

Кстати, о школе! Тогда она называлась по-простому – приютом для одаренных сирот. Разумеется, никакой золотой молодежи! Чистейшей воды альтруизм и подвижничество! Агния собирала перспективных сироток по всей стране, давала пищу и кров, развивала их таланты. Согласно семейной легенде, из сироток выросли весьма незаурядные личности. Ученые, музыканты, врачи. Имелся даже один дипломат. Вот такой удивительной личностью была Агния Горисветова! Настолько удивительной, что слава ее не давала покоя Всеволоду Мстиславовичу. Догоним и перегоним прогрессивную бабульку! Дальше, выше, быстрее! Или как там было в оригинале?..

Мирослава поморщилась, отвернулась от портрета. Тетка на портрете, хоть и была вполне себе секси, но смотрела недобро. Наверное, чуяла, что Мирослава зарится на ее высоковельможную кровиночку. А Мирослава зарилась не на кровиночку, а на вот это вот все!

Она посмотрела на открывающийся с высоты второго этажа пейзаж. Сентябрь выдался на удивление теплым, по-летнему жарким, но скоро осень позолотит макушки старых парковых кленов, а потом они станут багряно-красными, как мантия несравненной Агнии. Лес и овраг еще держатся, сохраняют сочную зелень, но скоро и их коснется дух увядания. Сразу, как только солнце утратит свою прежнюю власть. А пока солнечные лучи подкрашивают рыжим стены Свечной башни. Из этого окна башню не увидеть. Да и не очень-то хочется на нее смотреть! Жуткая постройка, вырывающаяся из общей благостно-пасторальной композиции усадьбы. Ни уму, ни сердцу, как сказала бы Мирославина бабушка. Но Свечную башню построила не Мирославина бабушка, а Горисветовская была в своем праве – блажила, как хотела! И, пожалуй, впервые изменила чувству стиля и вкуса.

Свечная башня носила это странное название по двум причинам. Во-первых, она была похожа на свечу. Огромную черную свечу с виртуозно сымитированными наплывами воска и смотровой площадкой в форме застывшего пламени. Пожалуй, Свечная башня единственная не подверглась никакой переделке. Как стояла сотни лет гигантским черным подсвечником, так и осталась стоять. И механизм, имитирующий пламя свечи, говорят, работал еще лет пятьдесят назад. Сложный какой-то механизм, высокотехнологичный для того времени. Когда он работал, башня превращалась в самую настоящую гигантскую свечу. Этакий циклопический светоч. Вот вам и вторая причина! Спроектировал и построил этого монстра чумовой архитектор Август Берг. Мирослава специально погуглила. Берг и в самом деле был чумовой, как сказали бы воспитанники горисветовской школы. Один только замок посреди озера чего стоил! Готика на окраине провинциального уральского городка Чернокаменска. Поди ж ты, какой затейник!

К башням у Берга была какая-то особенная слабость. Мирослава насчитала с дюжину. Это если не брать во внимание уже разрушенный, но сохранившийся на репродукциях и открытках чернокаменский маяк. Если здешняя башня была похожа на свечу, то тамошний маяк – на огромную, вздымающуюся к небу черную змею. Затейник, что ты скажешь!

Мирослава зябко поежилась, возвращаясь мыслями к пропавшей Василисе Свиридовой. Может и не пропавшей вовсе! Скорее всего, не пропавшей, но маменька ее уже позвонила в школу, устроила истерику, когда ее кровиночка не пришла домой. Значит, нужно озаботиться поисками девочки. Именно ей озаботиться, потому что большой босс в Москве, а Славик и вовсе за границей на каком-то чертовом симпозиуме. И действовать нужно быстро, пока не поползли слухи, что из элитной школы пропадают воспитанники. За такое Всеволод Мстиславович по головке не погладит.

Вообще-то, Василиса была не совсем воспитанницей, не на полном, так сказать, довольствии. Тот самый случай с грантами для поддержки талантливой, но малоимущей детворы. Их, таких талантливых и малоимущих, в Горисветово было процентов десять. Всеволод Мстиславович называл их десятиной. Посильный вклад в развитие и поддержку провинциальных гениев. Как раз чтобы не упасть в грязь лицом перед Минкультом и Минобром. Ну, и перед боженькой чтобы засветиться. Вот он я – меценат и подвижник Всеволод Горисветов! Это уже инвестиции в будущее, очень далекое будущее. Но такой человек, как Всеволод Мстиславович, ничего не пускал на самотек.

Вот так и вышло, что двенадцатилетняя Василиса Свиридова стала частью этих инвестиций. Была ли она из малоимущей семьи? Безусловно! Василисина маменька работала в деревенской библиотеке. Какое уж тут имущество от такой работы? Имени папеньки в Василисиной анкете и вовсе не значилось. Получалось, что девочка из неполной, малообеспеченной семьи. Была ли она талантлива? На взгляд Мирославы, была! Она рисовала. И это были не какие-то подростковые каляки-маляки, которые с большой натяжкой и лишь под определенным углом зрения сошли бы за примитивизм или абстракционизм. Это были взрослые, совершенно самодостаточные картины. Хотите – стремительные карандашные наброски! Хотите – нежнейшая акварель. А хотите – портрет с фотографической точностью. И везде эта искра гениальности. Один раз увидишь, не забудешь уже никогда. У Мирославы было уже две картины Василисы, и она думала, что когда-нибудь они станут прекрасными инвестициями в не менее прекрасное и безбедное будущее.

Поскольку девочка была из местных, то не было никакой необходимости в ее постоянном проживании в Горисветово. Так, полупансион с двухразовым питанием, формой с вышитым золотом гербом, продвинутой школьной программой, похвастаться которой могли далеко не все столичные гимназии, и индивидуальными занятиями живописью, графикой, композицией, скульптурой и историей искусств. Учителя приезжали в усадьбу несколько раз в неделю специально ради Василисы. Впрочем, в этом как раз не было ничего удивительного. Школа практиковала и пропагандировала индивидуальный подход к каждому из своих воспитанников. Помимо перечисленных плюшек имелся и еще один существенный бонус. Василиса получала стипендию, которая в несколько раз превышала зарплату ее маменьки. Как маменька распоряжалась этими деньгами, Мирославе было наплевать, ее больше заботило то, что происходило с воспитанниками в стенах школы. А теперь вот оказывается, что и происходящее за стенами тоже в сфере ее интересов и ответственности…

За спиной громыхнуло, скрипнуло, послышался тяжкий вздох. Это вернулась отправленная с распоряжениями Лисапета. Комплекция у этой дамы была такой, что двигалась и существовала она очень громко. Наверное, специально для того, чтобы воспитанники успевали замести следы своих мелких детских преступлений задолго до появления старшей воспитательницы.

Мирослава тоже вздохнула, обернулась.

– Лизавета Петровна, ну что? – спросила она своим специальным официальным тоном. Таким тоном она разговаривала почти со всеми обитателями школы. Вынужденная мера, как сказала бы ее бабушка. Слишком молода, чтобы внушать доверие. Слишком красива, чтобы внушать симпатию. Остается давить авторитетом и вот этим своим официальным тоном.

– В школе ее нет, Мирослава! – Отдуваясь и обмахиваясь картонной папкой с надписью «Дело№», сообщила Лисапета. Эта во всех отношениях выдающаяся дама упрямо отказывалась называть Мирославу по имени отчеству.

– Сергеевна, – сказала Мирослава мягко, но с намеком на угрозу в голосе. – Мирослава Сергеевна, будьте так любезны.

Лисапета снова вздохнула, кивнула.

– Нет ни в учебных классах, ни в мастерской, ни на конюшне, ни вообще на территории, – пробасила она. – Я отправила спортсменов, чтобы прочесали парк.

Мирослава раздраженно покачала головой. Спортсменами Лисапета называла четверых великовозрастных балбесов из золотой молодежи. Спорт их был так же красив, бесполезен и дорог, как и они сами. Большой теннис – это тебе не шахматы! Это тебе корты, ракетки, форма! Это тебе тренер, выписанный аж из самой Москвы. И в перспективе поездки на зарубежные турниры. Спортсмены были проектом инвесторов, а не Минобра, поэтому кроме регулярных немалых пожертвований ничего в копилку школы не приносили. Зато были постоянным источником Мирославиной головной боли, умели влипать в неприятности, поэтому требовали неусыпного контроля. И вот Лисапета отправила их на поиски Василисы Свиридовой!

– Нашли, кого отправить, Лизавета Петровна, – процедила Мирослава сквозь сжатые зубы.

– Кто под руку попался, того и отправила, – проворчала Лисапета. – А что мне, по-вашему, раздвоиться?

– По-моему, вам следует лучше выполнять свои профессиональные обязанности, – отчеканила Мирослава и, предотвращая возможные возражения, махнула рукой.

Лисапета намек поняла. Она была упрямой теткой, но четко знала, за какую черту заступать не стоит, умудрялась балансировать на самой грани.

– Если девочки нет ни в здании, ни на территории, значит, нужно снарядить поисковую экспедицию! – Мирослава решительным шагом направилась к выходу из кабинета.

Она сама намеревалась возглавить эту экспедицию. Как говаривала бабуля, хочешь, чтобы дело было сделано хорошо, сделай его сама. Кажется, придется.

– Кого назначим? – Лисапета двинулась следом. – В спасательную экспедицию, кого возьмем, Мирослава?

– Сергеевна, – процедила Мирослава, не оборачиваясь. – И не в спасательную, а поисковую. Типун вам на язык, Лизавета Петровна!

Лисапета за ее спиной хмыкнула, засопела, но не обиженно, а озадаченно.

– Две дороги ведь до деревни, – рассуждала Мирослава на ходу. – Тропинка и кружной путь. Так?

– Так. Но кружной путь – это крюк в три километра, тогда как можно напрямки через овраг. – отозвалась Лисапета. – Девочка ж деревенская была. Зачем ей?

Мирослава остановилась так стремительно, что не успевшая затормозить воспитательница едва не сшибла ее с ног.

– Почему была? – спросила она, глядя на Лисапету снизу вверх. – Что вы такое говорите?! Василиса Свиридова жива и здорова! Мы найдем ее в течение получаса!

Она говорила зло и уверенно, но по позвоночнику вдруг пополз мерзкий холодок. Он полз от затылка к копчику, оставляя на коже липкий след. Так отзывалась на неминуемые неприятности Мирославина интуиция.

– Который час? – спросила она и тут же бросила взгляд на свои наручные часы.

– Четверть пятого. – Лисапета тоже посмотрела на ее часы. – Так кого пошлем, Мирослава Сергеевна?

И никакой многозначительный паузы между именем и отчеством, все четко и, кажется, испуганно.

– Валик еще не уехал в город?

Валик Седой был спортивным тренером. Тренировал он не золотую теннисную молодежь, а всех остальных воспитанников. В здоровом теле – здоровый дух! Еще одна догма, которой следовал Всеволод Мстиславович.

– Уехал.

Мирослава снова многозначительно глянула на часы. Рановато уехал Валик, почувствовал вольницу в отсутствие большого босса. Придется с ним поговорить. Сначала мягко, по-дружески, а там уж как получится. Жизненный опыт подсказывал Мирославе, что с людьми из прошлого очень сложно сохранять дистанцию. Они все время норовят эту дистанцию нарушить, либо и вовсе сократить до минимума. Валик однажды попытался, прижал Мирославу в учительской, приготовился лапать. Так сказать, по старой памяти. Потом долго ходил в раскоряку, потому что, оказавшись зажатой в углу, Мирослава сначала действовала, а потом уже думала. С того самого дня отношения у них установились дипломатические и дистанцию Валик больше не нарушал. Наоборот, старался увеличить ее до максимально возможной. Вот уже с работы свинтил.

– Так они все того… с оказией уехали, – сообщила Лисапета не без злорадства. – У Семена Яковлевича прихватило спину, за ним зять из Чернокаменска приехал на микроавтобусе, ну вот они и того… уехали. Мирослава, да что ж тут страшного-то?! Уроки уже полчаса как закончились, чего людям еще полчаса мучаться?

– Сергеевна, – сказала Мирослава с нажимом.

– Сергеевна, – послушно повторила Лисапета. – Да не злитесь вы. Все ж живые люди.

– Хоть кто-нибудь остался?

Она не злилась, она просто сделала зарубку на только ей одной видимой стене памяти. Еще одну зарубку в длинной череде.

– Этот еще не уехал, кажись! – Лисапета прищелкнула пальцами, наверно вспоминая имя единственного ответственного учителя школы. – Фрост! Видела пару минут назад его монстру.

– Фрост?! Это кто вообще? – Мирослава нахмурилась. – Всех учителей школы она, разумеется, знала, но об этом слышала впервые. Еще и монстра какая-то…

– Хакер, – усмехнулась Лисапета.

– Не помню такого.

– Потому и не помните, что он – внебюджет… Или как там правильно называется? Благотворительность?.. Одним словом, он не числится в штате, никому не подчиняется. Сам по себе он, вот как!

В Горисветово никто и никогда не был сам по себе. На всех имелась папочка с личным делом и файлик на компе большого босса. Мирослава подозревала, что даже на нее. А хакер по фамилии Фрост, выходит, был сам по себе. Или это вообще не фамилия?..

– С чего бы? – спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

– С того, что забесплатно работает. Сказал, не надо денег. Представляете?! Кому в наше время не надо денег?!

– Хорошему айтишнику, может, и не надо. Вот только не много я видела среди них меценатов. Наверное, добрейшей души человек, раз забесплатно согласен работать? – Мирослава посмотрела на Лисапету.

– Да кто ж его знает? – Та пожала плечами. – По виду оболтус оболтусом.

– Ладно, главное, чтобы еще не уехал!

На оболтуса и хакера Фроста у Мирославы уже имелись конкретные планы. Пусть поучаствует в поисках Василисы, раз уж такой добрый. Она сдернула с вешалки пиджак.

– Зовем на помощь всех, кто подвернется под руку!

– Старшеклассников еще можно… – поддакнула Лисапета.

– Старшеклассников нельзя, – отрезала Мирослава. – Не хватало еще детей в это впутывать.

– Во что – в это? – почему-то шепотом спросила Лисапета. – Мирослава, ты думаешь, оно снова…

– Хватит! – рявкнула Мирослава. – В последний раз предупреждаю вас, Лизавета Петровна, о необходимости соблюдения субординации! И прекратите мне эту… – Она сделала глубокий вдох. – Прекратите панику, – закончила уже почти спокойно.

Она не стала слушать, что ответит Лисапета, решительным шагом вышла из кабинета, сбежала по беломраморной лестнице в холл первого этажа. Ей бы не бежать, как глупой школьнице, а спускаться степенной походкой, потому что вид бегущего генерала в мирное время вызывает смех, а в военное – панику. Так сказала бы бабуля. Но именно паника заставляла Мирославу перепрыгивать сразу через две ступеньки, рискуя сломать либо каблуки, либо ноги. Переобуться бы, но некогда. Она и без того потеряла непростительно много времени, доверив поиски девочки Лисапете. Лисапета, кстати, не отставала, Мирослава слышала ее сопение за своей спиной.

Оказавшись на крыльце, Мирослава осмотрелась. Школа жила своей привычной жизнью. Со стороны конюшен доносилось конское ржание, а со стороны стадиона – молодецкое. Старшеклассники, воспользовавшись хорошей погодой, гоняли на стадионе мяч. За углом дома мерно стрекотала газонокосилка. Почти благодать, вот только на сердце отчего-то неспокойно. И позвоночник сковало холодом.

– Вон она! Монстра! – переведя дыхание, сообщила Лисапета и рукой махнула в сторону подъездной дорожки.

На дорожке стоял черный, как сажа, байк. На первый взгляд очень дорогой и явно кастомизированный. Вполне себе симпатичная монстра.

– А вон и хозяин! – выдохнула Лисапета.

Мирослава уже и сама видела хозяина монстры. Высокий, патлатый, в затертых до дыр джинсах и такой же затертой косухе. Ну конечноже, провинциальным хакерам так и положено выглядеть… Понты дешевые.

– Господин Фрост! – Лисапета уже махала ему рукой и колыхалась из стороны в сторону всем своим необъятным телом. – Господин Фрост, как хорошо, что вы еще не уехали!

Мирослава не без злости подметила, с каким энтузиазмом Лисапета называет хакера господином. Да и в тоне ее слышалось какое-то непозволительное для такой степенной дамы кокетство. Хакер остановился, посмотрел сначала на Лисапету, потом на Мирославу и не слишком уверенно помахал в ответ.

– Сейчас я вас познакомлю, – прошептала Лисапета.

– Не надо, – отрезала Мирослава и решительно направилась навстречу хакеру. – Сама как-нибудь справлюсь.

Пока она шла, он не сделал и шага навстречу, стоял, рассматривал. В его взгляде не было присущей тренеру Валику беспардонности, но Мирославе отчего-то сделалось неловко. Всего на пару секунд. Ее такой мелочью, как внимательный взгляд, не смутишь.

– Господин Фрост! – сказала она утвердительно, сразу давая понять, что в курсе, кто он такой, и руку протянула. – Я заместитель Всеволода Мстиславовича.

Вообще-то, не было у нее особой должности в этой элитной школе. Не пришей кобыле хвост, как сказала бы бабуля. Наверное, честнее было бы представляться помощницей, но Мирослава сразу для себя решила, что не станет мелочиться. В конце концов, зарплату ей платили весьма достойную, не как какой-то там помощнице.

– Это Мирослава… Сергеевна. – Вот и Лисапета подоспела. – Она у нас…

– Хватит, – сказала Мирослава мягко, но твердо.

– Очень приятно. – Хакер Фрост пожал ее руку.

Рукопожатие у него оказалось каким-то осторожным, хотя Мирослава уже приготовилась было к этакому маленькому противостоянию. И тонкую лайковую перчатку он не снял. Все понятно с уровнем его культуры. Еще удивительно, что волосы чистые. Или это так нечаянно получилось? Мирослава принюхалась, не пахнет ли от него чем-нибудь этаким: немытым телом, съеденной накануне пиццей, выпитым пивом. От него пахло, но на удивление приятно. Парфюм, если не селективный, то уж точно люксовый. Может быть, она даже вспомнит, какой именно. Но это потом. Сейчас есть дела поважнее.

– Нам нужна ваша помощь, – сказала она. – Полчаса времени. Это возможно?

– Конечно. – Он не стал спрашивать, на что именно понадобилось ей его время, он смотрел на нее сверху вниз холодными серыми глазами. И во взгляде его Мирославе мерещилось… Что-то такое мерещилось одновременно очень важное и несущественное.

– У нас пропала ученица! – сунулась с пояснениями Лисапета.

– Не пропала, – поправила ее Мирослава. – Девочка ушла с занятий, но до сих пор не появилась дома.

– Сколько времени прошло? Давно она ушла? – Он задавал правильные вопросы. Те вопросы, которые Мирослава боялась задать себе самой, когда пялилась то в окно, то на портрет Агнии Горисветовой.

– Два часа, – сказала она, бросив быстрый взгляд на наручные часы. – Плюс-минус пятнадцать минут.

– И вы уже волнуетесь? – Он не улыбался и не иронизировал, он просто собирал информацию. Для хакера он был подозрительно серьезен.

– Мама девочки волнуется. Так вы поможете?

Он молча кивнул в ответ. Было в этом кивке что-то снисходительное. Во всяком случае, Мирославе так показалось.

– Что от меня требуется?

– Вы на мотоцикле, значит, вам будет проще проехать по объездной дороге. Обычно местные ею не пользуются, но лучше удостовериться, что девочки там нет.

– А вы?

– А я пойду по дну оврага в сторону деревни. Это более вероятный маршрут.

– Одна? – зачем-то спросил он.

– Одна. Что в этом странного?

– Ничего. – Фрост пожал плечами и нахлобучил на голову черный мотоциклетный шлем. – Я поехал, если… – Шлем заглушил голос, и Мирослава так и не расслышала продолжение фразы. Да ей и недосуг. Ей тоже нужно выдвигаться.

Ей пришлось кричать, чтобы в реве байка Лисапета смогла ее услышать:

– Еще раз обыщите школу! Если девочка найдется, немедленно мне позвоните!

Она не стала дожидаться ответа, пошагала по парковой дорожке не к центральным воротам, через которые только что пролетел черный байк, а к запасной калитке. Через эту калитку в Горисветово попадал персонал и ученики из местных. Так им удавалось «срезать» изрядный участок пути, сразу же оказавшись на ведущей к деревне тропе.

Впрочем, сначала это была не тропа, а полноценная дорога, по которой могли запросто идти два человека. Каблуки Мирославиных модельных туфелек почти не проваливались в плотную землю. Идти получалось быстро, но все равно хотелось побежать. Не к добру. Ох, не к добру…

Минут через десять дорога снова превратилась в тропу, которая запетляла между старыми кленами. Лес вокруг Горисветово был смешанный, с густым подлеском. Была бы Мирославина воля, она бы вырубила подлесок к чертовой матери, но Всеволода Мстиславовича и деревенских все устраивало. И плевать, что детям приходится пробираться сквозь эти джунгли. Хорошо, хоть дикого зверья здесь нет… Зверья нет, а кто есть?.. Мирослава остановилась, потерла глаза. Ей нужно было время. Совсем чуть-чуть времени, чтобы прийти в себя и собраться с духом.

Сколько лет она не ходила этой тропинкой? Много! Во взрослом возрасте, кажется, ни разу. Если ей было нужно попасть в деревню, она ехала туда на машине кружным путем. Собственно, и в деревне Мирослава появлялась нечасто. Там остался только один человек, которого она была рада видеть.

Но все это лирика, а реальность вот она – перед глазами. Извивается между старыми кленами и липами, скользит вниз по склону, петляет уже по дну оврага вдоль русла небольшой речушки и дальше почти до самой деревенской окраины никуда не сворачивает. Вот как тут вообще можно заблудиться? Заблудиться вряд ли получится, а спрятаться?

Дети любят играть в прятки. Она сама когда-то любила. Когда-то любила, а сейчас вот… ненавидит. И себя ненавидит за проявление слабости, а еще за то, что поперлась в овраг одна, не взяла с собой хоть кого-нибудь. Это ведь было бы разумно и рационально! Чем больше людей участвует в поисковой операции, тем больше вероятность удачного исхода. И обувь не сменила! Ну что за дура такая!

Злиться на себя было легко, злость хоть и ненадолго, но все же отгоняла панику. Или что она на самом деле отгоняла? Мирослава замерла посреди тропинки, зажмурилась. Вокруг была тишина. Почти абсолютная, почти могильная. И где-то за спиной то ли шепот, то ли вздох. И легкое прикосновение к плечу…

Она не хотела кричать. Не хотела играть в эту страшную детскую игру – прятки. Но она снова в нее играет…

Раз, два, три, четыре, пять…

Я иду искать…

Кто не спрятался, я не виноват…

А тот, кто стоит позади, чье ледяное прикосновение она ощущает вот прямо сейчас, соскучился по пряткам. По ней, Мирославе, соскучился!

Ее крик, придушенный и сиплый, оборвался в тот самый момент, когда Мирослава кубарем скатилась вниз, на дно оврага. За каблуки боялась… За ноги… Тут бы шею сберечь…

Наверное, не получилось, потому что мир, который кувыркался, словно цветные стеклышки в калейдоскопе, вдруг резко остановился, и Мирослава врезалась в него всем своим неловким, неприспособленным для игр в прятки телом. Стало сначала больно, потом сразу темно. Какое-то время из темноты доносился едва различимый шепот. Какое-то время чьи-то ледяные пальцы гладили Мирославу по лицу, а потом вцепились в горло. Вцепились и принялись душить…

* * *

…Она кричала и отбивалась от этих невидимых, беспощадных рук. Она знала, что умрет, но все равно продолжала бороться за свою жизнь. До тех пор, пока кто-то не гаркнул ей прямо в ухо:

– Да угомонись ты! И глаза открой! Слышишь ты меня?

Она слышала. Она даже могла дышать. Кажется. И холод ушел, сначала сконцентрировался в ледяную иглу в позвоночнике, а потом просочился сквозь толстую подушку мха в сырую землю.

– Ну давай, открывай глаза!

Этот невидимый и требовательный голос не отставал, не оставлял в покое. Но ее больше никто не трогал.

Мирослава открыла глаза, тут же попыталась сесть, но затянутые в черные перчатки ладони впечатали ее в подушку из мха.

– Не торопись, – сказал хакер Фрост.

Он стоял над ней на коленях, смотрел внимательно и немного… удивленно. А она была рада! Как же она была рада тому, что не одна! Нет, не тому, что не одна, а тому, что рядом человек. Живой человек!

– Почему? – спросила она сиплым голосом и шею потрогала.

– Вдруг ты что-то себе сломала, – сказал он и принялся ощупывать сначала ее руки, а потом и затянутые в порванные колготки ноги.

– Сдурел?! – Мирослава взбрыкнула. Вот прямо по-настоящему, чуть не заехала ему коленом в челюсть. – Руки убери, ненормальный!

– Почему ненормальный? – удивился он, но руки убрал, даже отодвинулся подальше. Наверное, давая понять, что ненормальная здесь как раз она.

Мирослава села, одернула юбку, прикрыла ладонями торчащие из дыр в колготках поцарапанные коленки, посмотрела строго и с укором.

– Что вы тут делаете, господин Фрост? – И спросила тоже строго, чтобы он сразу понял, ху из ху, и прекратил эти свои… лапанья. – Я же велела вам осмотреть дорогу!

– Велела… – Он хмыкнул так снисходительно, что Мирославе сделалось совсем уж тошно. Словно позора и порванных колготок было недостаточно.

– Попросила, – прохрипела она.

Она всегда хрипела в минуты особого волнения или особой опасности. Еще с детства. Сейчас было больше волнения, чем опасности. Ну, Мирослава на это надеялась. Она вообще не понимала, что такое на нее нашло, откуда вот это все темное и холодное. Появилось и исчезло, точно дуновение ветерка. Или не появлялось? Переработала? Перетрудилась на благо горисветовоской школы для одаренной молодежи? Себя не берегла, вот и дожилась до глюков с кувырканиями по склону оврага.

– Я попросила, чтобы вы искали Василису.

– Я искал. – Он сел на моховую кочку, скрестив ноги по-турецки. Прохудившаяся джинса на его коленях побелела, и Мирослава подумала, что у него сейчас тоже появятся дырки на штанинах. Но ничего, джинса оказалась покрепче нейлона. – Смотался туда и обратно, никого не нашел. Решил помочь с поисками тут.

– Тут – это в овраге?

– Ну, так уж получилось. – Он пожал плечами. – Услышал вопль…

– Так уж и вопль… Я просто оступилась.

– Я так и подумал. Сначала вопль, потом грохот, потом вот это все. – Он развел руками, показывая масштабы ее падения. Падения во всех смыслах.

– Ничего особенного! Расходимся! – Мирослава встала и тут же чуть не упала снова. Каблук она все-таки сломала.

Она бы не упала. Больше никогда и ни за что! Но он все равно схватил ее за плечо. Хватка эта была крепкая, куда крепче недавнего рукопожатия.

– Осторожно. – Он не иронизировал и не улыбался, он снова вглядывался в ее лицо. Внимательно и, кажется, встревоженно.

– Да куда уж осторожнее! – Мирослава повела плечом, стряхивая его ладонь.

Она злилась. И даже не из-за того, что этот патлатый хакер увидел ее в неприглядном виде, валяющуюся на дне оврага. Она злилась, что потеряла время. И потеряет еще больше, потому что дурацкий каблук дурацкой туфли сломан. Потому что ей теперь не бегать в поисках Василисы, а только ковылять.

– Дай вторую, – сказал Фрост и протянул руку.

– В смысле?

Мирослава так растерялась, что даже на мгновение перестала злиться.

– Вторую туфлю. Отломаю каблук, получится симметрия.

В его словах было рациональное зерно, и Мирослава сняла туфлю.

Каблук он отломал быстро. Вот такое хреновое качество у дорогой итальянской обуви!

– Где твой мотоцикл? – спросила она, обуваясь.

Теперь, когда он видел ее поцарапанные коленки и слышал, как она орет от ужаса, можно, наверное, перейти на новую ступень общения. Но только за пределами школы! В стенах никакой фамильярности! Это Мирослава решила для себя раз и навсегда. Если хочешь, чтобы тебя уважали, держи дистанцию.

– Там. – Он посмотрел вверх. – А мы куда?

– Прямо! – Мирослава ступила с мягкой моховой кочки на присыпанную речными камешками тропинку. – Местные ходят этим путем.

Она шла впереди, он следом, потому что на узкой тропе двоим не было места, а уступать лидерство в поисках Василисы Мирослава не собиралась.

– Долго еще? – спросил Фрост за ее спиной.

– Метров пятьсот – и выйдем на опушку. Там до деревни рукой подать. – Она замерла. Фрост оказался не таким расторопным, как Лисапета, и едва не сбил ее с ног. Сбил бы наверняка, но вовремя поймал за руку, не дал свалиться с ног.

– Что такое? – спросил с вежливым интересом, словно бы у них была не поисковая операция, а легкая прогулка.

– Вот! – Мирослава подобрала с земли ветку, шагнула к самой кромке воды, подцепила бумажный кораблик, вытащила на сушу. – Это ее!

– Девочки?

– Василисы! Это ее кораблик.

– Откуда тебе знать? Он же не подписан. – На кораблик Фрост смотрел с сомнением, брать его из рук Мирославы не спешил.

– Считай, подписан. – Она отряхнула кораблик от воды. – Это бумага для рисования. Очень дорогая бумага. Школа закупила партию специально для Василисы. Она рисует.

– Рисует?

– Школа для талантливой молодежи, если ты понимаешь, о чем я. Василиса талантливая, очень талантливая девочка!

– Как ты? – вдруг спросил он.

– Почему, как я? При чем тут вообще я?! Не важно! – Мирослава взмахнула зажатым в пальцах корабликом. – Бумага еще не размякла. Значит, она запускала кораблик недавно.

– Два часа, плюс-минус пятнадцать минут.

– Ты издеваешься?

– Я уточняю время. Девочка проходила здесь несколько часов назад… – Он вдруг замолчал, посмотрел поверх Мирославиной головы. – Дай-ка мне!

Ветку он выхватил из ее рук с поразительной скоростью и ловкостью. Выхватил и принялся шуровать ею в воде. На поверхности появился сначала один бумажный кораблик, потом второй, а потом целая затонувшая флотилия.

– Это что вообще? – спросила Мирослава, наблюдая за тем, как он выкладывает на берегу кораблики. Получилось восемь штук. Причем, два из них на кораблики уже почти и не были похожи.

– Это ее флотилия. Я так думаю, она каждый день по дороге домой запускала по одному кораблику. Кораблик плыл, она шла следом, наблюдала. А тут такое место… затон, изгиб русла. Видишь? Тут они застревали, намокали и уходили под воду. Последний не ушел, потому что еще не размок. Пойдем!

– Куда? – Как так получилось, что главным в их поисковой операции стал этот патлатый хакер? Не в тот ли момент, когда она, Мирослава, потеряла лицо и авторитет, кувыркнувшись в овраг?

– Дальше вдоль русла.

Он не стал дожидаться, отодвинул Мирославу, пошагал вперед. Его обтянутая косухой спина мешала обзору. Мирослава злилась, вертела головой по сторонам. Здесь, на дне оврага, тоже был подлесок: густой ивняк и клочковатые заросли рогоза вдоль берега. Мирославу снова обдало холодом. Она вдруг представила, как Фрост шурует веткой в воде и вместо бумажного кораблика вытаскивает на сушу мертвое детское тело…

Дичь какая! Откуда? С чего вообще такое пришло в голову?! Не было такого никогда! Не такое было… Совсем не такое, но вспоминать об этом не нужно. Психолог запретил еще много лет назад. Провел ревизию в Мирославиной голове, разложил все по полочкам. Вот стеллаж с безопасными воспоминаниями. Вот с относительно безопасными. А вот за эту обшарпанную дверцу лучше не заглядывать. Да, из-под нее пробивается свет. Но что это за свет такой? Кто его зажег и для чего? Вот рыба-удильщик… она тоже зажигает свет, забавный огонек на удочке. А что потом? Для чего она его зажигает?..

Мирослава сначала остановилась, а потом присела на корточки, уже нисколько не заботясь о порванных колготках и поцарапанных коленках. Волны накатывали одна за другой. Сначала холодная, потом горячая… В голове шумело. Хотелось лечь прямо тут, на зыбком речном берегу, закрыть глаза и видеть только пробивающийся из-под закрытой двери свет. Она знала, что там, за дверью. Когда-то знала, а теперь забыла.

– Эй. – На плечо легла тяжелая ладонь, и Мирослава едва не вскрикнула. Зато волны откатили все разом: и холодные, и горячие. – Что с тобой?

Она видела только его заляпанные грязью боты. Так не пойдет, надо встать!

– Голова закружилась. – И она встала. Даже не покачнулась. Только ноги в изуродованных лодочках пришлось расставить пошире. На всякий случай.

– Может сотрясение? – Фрост смотрел озабоченно. Но это была забота очень особенного рода. Мирослава его задерживала, мешала двигаться вперед, искать Василису. Не забота, а озабоченность.

– Нет у меня никакого сотрясения!

А голос снова сделался сиплым. С голосом у Мирославы была беда. Она даже с фониатром одно время занималась, чтобы научиться контролировать вот эту натужную, почти истеричную хрипотцу. Фониатр, лучший на всю область специалист, не находил в устройстве Мирославиных голосовых связок ничего особенного и по простоте душевной посоветовал ей сеансы у психолога.

Не его вина! Он просто не знал, что все эти психологи-психотерапевты для Мирославы давно были пройденным этапом. Помоги себе сама, детка! Вот такой у нее был девиз! Хотя, если быть до конца честной, психолог помог. Расставил в Мирославином подсознании стеллажи, крепко-накрепко запер опасную дверцу. Вот только со светом так и не смог ничего сделать. Но свет – это ведь не самое страшное в жизни. Свет всяко лучше темноты! А стеллажи и привычка все структурировать и раскладывать по полочкам весьма помогали в карьере. Да, благодаря психологу Мирослава стала очень организованной и очень целеустремленной. Он ничего такого не говорил про сублимацию, но и она сама была не лыком шита, почитывала на досуге спецлитературу. Вот и про сублимацию знала не понаслышке, только никак не могла взять в толк, что именно так удачно сублимирует.

Фрост еще какое-то время ее разглядывал, а потом кивнул и пошагал вперед.

– Скажи, если вдруг снова занеможешь.

– Занеможешь… – фыркнула она, срывая и засовывая в рот прибрежную былинку. Былинка была сухой и имела вкус пыли, но Мирослава упрямо сжала ее зубами. Упрямство – это еще одно из ее выдающихся качеств!

Дальше лесной подшерсток и прибрежные заросли Фрост обшаривал сам. Ничего они не нашли! Ничего и никого! Молча вышли на лесную опушку, молча уставились на чуть покосившийся, но явно обитаемый дом – аванпост прячущейся за кустами сирени и чубушника деревни.

– Идем дальше? – спросил Фрост.

– Отвернись, – велела Мирослава.

Он снова не стал спрашивать, зачем – молча повернулся спиной. Мирослава торопливо стянула порванные колготки, ими же стерла подсохшую кровь с коленок, а потом забросила в кусты. Вред экологии был нанесен серьезный, но не таскать же колготки с собой! Еще хорошо, что до сих пор не смылся загар, и ноги даже без колготок выглядят вполне прилично.

– Все, – сказала Мирослава, одергивая юбку. – Поворачивайся.

Он не стал оборачиваться. Наверное, уже насмотрелся на ее разбитые коленки. Вместо этого он спросил:

– Ты знаешь, где она живет?

Мирослава знала. Маленький домик недалеко от сельского магазина. Некогда аккуратный, выкрашенный в веселый голубой цвет, а сейчас унылый, нуждающийся если не в капитальном ремонте, то хотя бы в косметическом. И, будь это Мирославин дом, палисадник она бы тоже привела в порядок, постригла бы огромный куст сирени, рассадила бы одичавшие хризантемы, покрасила забор и лавку. Ведь это же просто и недорого! И дом бы сразу стал веселее и наряднее. Но Василисина маменька была дамой тонкой душевной организации. Слишком тонкой, для такой банальщины, как создание уюта и красоты. Наверное, она считала себя этакой тургеневской девушкой, а Мирослава считала ее просто ленивой дурой, которая не занимается ни бытом, ни единственной дочерью. Неудивительно, что Василиса не рвется после уроков домой. Мирослава бы тоже не рвалась.

– Так куда мы дальше? – спросил Фрост.

– В библиотеку! – сказала Мирослава.

Другой бы на его месте спросил, причем тут вообще библиотека, но хакер Фрост был на удивление нелюбопытен. Однако, он знал, где находится библиотека, потому что не стал дожидаться инструкций, а самолично выбрал правильное направление.

– Бывал здесь? – спросила Мирослава, глядя в его широкую спину.

Он остановился, обернулся, посмотрел на нее этим своим странным, слегка удивленным взглядом, кивнул.

– Доводилось. А ты?

Он отвернулся, пошагал вперед, и получалось, что Мирослава опять разговаривает с его спиной.

– Тоже доводилось, – процедила она.

Библиотека располагалась в сельском клубе. Или как нынче называлось это приземистое двухэтажное здание? Мирослава присмотрелась. Никакого упоминания о том, что некогда здесь был клуб, она не нашла. Зато увидела вывеску «Комбинат бытового обслуживания № 3». Можно подумать, где-то поблизости имелись КБО № 1 и КБО № 2!

Они поднялись по щербатым ступеням крыльца, Фрост толкнул дверь, пропуская Мирославу вперед в пыльный сумрак коридора. Еще и в спину легонько подтолкнул, когда она замерла в нерешительности. Этот небрежный и фамильярный жест так сильно ее разозлил, что захотелось врезать наглому детинушке под дых. Бить под дых детинушек она умела. Имелась на ее тайных стеллажах и коробочка с такими вот специфическими знаниями, пылилась за ненадобностью в дальнем углу. А сейчас бы пригодилась.

Но бить Фроста Мирослава не стала, решила проявить гуманизм. Опять же, еще неизвестно, как сложатся их дальнейшие отношения. Если можно не усугублять, то лучше и не усугублять. Это уже не бабушкин постулат, этот ее собственный. Набралась ума-разума за все эти годы.

По коридору Мирослава шла осторожно, почти на цыпочках. Фрост тоже не шумел, в своих грубых ботинках двигался он на удивление тихо, даже косухой не скрипел. Помещение библиотеки располагалось в конце коридора. Было оно большое, просторное, праздничное. По крайней мере, маленькой Мирославе так казалось. А бывала она в детстве здесь часто, потому что бабуля работала в клубе библиотекарем. Еще в те славные времена, когда это был именно сельский клуб, а не какой-то там «КБО№ 3».

Дверь, ведущая в библиотеку, была закрыта, несмотря на то, что работать библиотека должна была до шести вечера. Василисина маменька, как любая уважающая себя тургеневская девушка, пунктуальностью не заморачивалась. Зато она заморочилась тем, чтобы аккуратным почерком вывести под графиком работы «Директор библиотеки – Гала Федоровна Свиридова». Мирослава знала наверняка, что Галу Федоровну родители нарекли обыкновенной Галей – по-простому, по-деревенски. Но Галей жить неинтересно, гораздо интереснее и эстетичнее жизнь у Галы. Веет этаким сюрреалистичным, намекает на душевное родство с самим Сальвадором Дали. Это если забыть про родство с Тургеневым. Мирослава была почти уверена, что и Василису Гала пристроила в горисветовскую школу в надежде прикоснуться к чему-то по-настоящему прекрасному, а не надуманному. Опять же стипендию не стоит сбрасывать со счетов.

Пока Мирослава размышляла над сложностью душевной организации Галы Свиридовой, Фрост несколько раз подергал дверную ручку.

– Райком закрыт! Все ушли на фронт! – сказал, прислоняясь плечом к стене. – Расходимся?

Но не была бы Мирослава Мирославой, если бы сдалась так быстро! Не говоря ни слова, все так же на цыпочках, она пошла по коридору, на ходу мягко и бесшумно нажимая на дверные ручки. Ей повезло, та самая дверь оказалась не заперта. Когда-то, еще во времена Мирославиного детства, в этой комнате располагалась гримерка. Да-да, в сельском клубе имелся свой собственный самодеятельный театр и своя собственная гримерка! Сейчас от театрального и богемного тут ничего не осталось. Гримерку превратили в склад ненужных вещей, но дверь, которую надеялась найти Мирослава, была на месте. И запиралась эта дверь на обыкновенную щеколду. Сейчас щеколда была откинута, а сама дверь слегка приоткрыта.

– Это что за Нарния? – шепотом спросил Фрост.

– Это гримерка, – сказала Мирослава и толкнула дверь. – Она смежная с библиотекой, и ее всегда забывали закрывать.

Дверь открылась без скрипа, и Мирослава шагнула в свою собственную Нарнию, некогда наполненную чудесами и удивительными существами, а сейчас затянутую паутиной и пропахшую старой бумагой. Библиотекарем Гала была таким же хреновым, как и хозяйкой.

Не оборачиваясь на Фроста, Мирослава пересекла подсобное помещение, в котором бабуля любила пить чай с подругой Зоей Митрофановной, тогдашней заведующей клубом. Сейчас это был точно такой же хламовник, как и бывшая гримёрка. Дальше шел читальный зал с шестью письменными столами и раритетным лампами с зеленым плафонами. Судя по толстому слою пыли, ни залом, ни столами уже давным-давно никто не пользовался. Вся библиотечная жизнь при Гале Свиридовой сосредоточилась в просторной комнате с тремя металлическими стеллажами, картотекой и письменным столом, за которым сидела худенькая девочка с косой до пояса.

От сердца отлегло. Оказывается, все это время Мирослава дышала вполсилы, а теперь вот вдохнула так глубоко и громко, что Василиса испуганно вздрогнула, развернулась всем телом, уставилась на них с Фростом черными пуговицами глаз.

– Она? – спросил Фрост, разглядывая Василису.

– Она. – Мирослава обошла стол, встала напротив девочки, спросила строгим голосом. Очень строгим: – Василиса, у тебя совесть есть?

– Есть. – Девочка кивнула. Перед ней лежал лист бумаги, точно такой же как те, из которых она делала свою маленькую флотилию. Вот только лист этот был перевернут рисунком вниз.

– А мобильник?

– Мобильника нет. – Василиса покачала головой и прижала лист бумаги ладонью, словно боялась, что Мирослава может попытаться его забрать. Сказать по правде, искушении было велико, но Мирослава свято чтила личные границы. Даже если это были границы двенадцатилетней девочки. – Мама говорит, что от них опасное излучение.

Ну понятно! Опасное излучение ж куда опаснее, чем невозможность в любой момент связаться со своим детенышем!

– А уши? – Мирослава не собиралась отступать и намеревалась довести дело до конца, докопаться до истины.

– Уши? – Василиса моргнула. Ресницы у нее были черные и длинные. Ресницами и талантом она явно пошла не в маменьку. Хотелось бы, чтобы и умом тоже.

– Мы стучались. Ты слышала?

– Слышала.

– Так почему не открыла?

– Потому что дверь была закрыта снаружи.

Логично. Логично, но все равно мало!

– А голос? Голос у тебя есть?

Собственный Мирославин голос снова сделался сиплым. Надо думать, что от злости, а не от волнения. Чего волноваться, когда пропажа уже нашлась?!

– Мы тебя звали, – сказал Фрост. Спокойно сказал, вообще без эмоций.

– Вы меня не звали. – Василиса покачала головой. – Вы просто стучались в закрытую дверь.

И ведь не поспоришь! Мирослава, будь у нее собственные дети, первым делом учила бы их не открывать двери незнакомцам. Пусть даже это двери общественной библиотеки.

– Окей, – сказала Мирослава. – Хорошо, мы тебя не звали, но мы тебя искали.

– Почему?

– Потому что твоя мама волнуется! Ты не пришла вовремя домой! – Она не хотела срываться на сиплый крик. Само как-то получилось.

– Она не волнуется. – В отличие от Мирославы, Василиса была спокойна, только свой рисунок она теперь прикрывала сразу двумя ладонями.

– Откуда тебе знать? – спросил Фрост. Он задумчиво разглядывал русую макушку девочки и скреб затянутой в перчатку рукой щетинистую щеку. – Родители, знаешь ли, всегда волнуются из-за детей.

– Я уже взрослая! – Василиса дерзко вздернула подбородок. Ишь ты, взрослая она!

– Я тоже взрослый, но маме отзваниваюсь каждый день.

Мирослава усмехнулась. Надо же, хакер и байкер, а такой трепетный – маменьке каждый день звонит!

– Она не волновалась, – упрямо повторила Василиса. – Она была занята.

– Чем? – спросила Мирослава.

– Не чем, а кем. У нее был гость.

На лице девочки промелькнуло что-то такое… приправленное горечью и детской обидой. Фрост многозначительно посмотрел на Мирославу поверх ее головы. Мирослава ничего не желала знать про гостей Галы Свиридовой, но жизненный опыт и богатая фантазия помогли представить все в красках. У Фроста с опытом и фантазией, похоже, тоже все было в полном порядке.

– Но она ведь все равно волновалась. – Пожалуй, впервые в жизни Мирославе приходилось выступать адвокатом дьявола. И плевать, что дьявол рядился в платьишки тургеневской девушки. – Она звонила мне, спрашивала, почему ты до сих пор не дома.

– Она не могла вам звонить. – Василиса быстрым движением сложила свой рисунок. Мирослава успела заметить лишь самый край – что-то черное, не по-детски мрачное.

– Почему не могла? – спросила она.

– Потому что у нее нет вашего номера телефона, а Лисапета… А Лизавета Петровна отказывается ей его давать.

– А зачем твоей маме номер моего телефона? – Мирославе и в самом деле было любопытно, с чего бы Гале Свиридовой захотелось с ней поболтать.

– Или ваш, или бухгалтерии. – Василиса сунула сложенный рисунок в карман. – Лучше бы конечно Всеволода Мстиславовича, но это же вообще нереально.

– Нереально, – согласилась Мирослава. Сложно представить, что Всеволод Мстиславович снизошел до разговора с кем-то из родителей, не входящих в попечительский совет. Не в его правилах. – Так зачем ей мне звонить?

– Затем, что уже пятое число.

– И?..

– И стипендию за меня должны были перевести первого.

– И?..

– И не перевели. – Василиса улыбнулась совершенно недетской улыбкой. – Стипендию не перевели, а у мамы планы. Вот она и разволновалась.

– У мамы планы на твою стипендию?

Василиса ничего не ответила, лишь пожала плечами. Фрост с равнодушным видом смотрел в окно, про планы ему, видимо, было неинтересно.

– Она звонила в школу, чтобы поговорить о задержке выплат? – Зато до Мирославы наконец начало доходить.

– Я всегда прихожу домой в одно и то же время. – Василиса рассматривала свои обгрызенные ногти. Про ногти Мирославин психолог многое бы мог рассказать. – И сегодня я почти не задержалась. Понимаете?

Мирослава понимала. Тургеневской девушке Гале было плевать на дочку, она всего лишь пыталась стрясти со школы денег. А деньги завсегда удобнее требовать, если есть рычаг давления. Безопасность кровиночки чем не рычаг?

– Пойдем, – сказала она, глядя на Василису сверху вниз.

– Куда?

– Навестим твою маму.

– Она будет рада. – Василиса снова усмехнулась.

– Я даже не сомневаюсь! – Мирослава тоже усмехнулась.

* * *

В поисково-спасательную операцию Фрост влип совершенно случайно. Ничего такого он не планировал. Он даже почти стразу понял, что ничего страшного с пропавшей девочкой не случилось. Но Мирослава нервничала. Она конечно делала вид, что злится, но на самом деле нервничала. И его, Фроста, не узнала. Не промелькнуло даже тени узнавания в ее сердитом и самоуверенном взгляде.

Ну и ладно. Так, наверное, даже лучше. Начали знакомство с чистого листа. И сразу после знакомства Мирослава принялась раздавать команды. Водилось ли за ней такое раньше? Фрост не помнил. Нравилась ли ему эта новая Мирослава? А пожалуй, не очень. Но девочка пропала, и тут не до симпатий-антипатий.

Он согласился помочь, а Мирослава даже не сказала спасибо. Впрочем, чего ждать от помощницы самого Горисветова? Или как она там представилась?

Со своим заданием Фрост справился быстро. По кружной дороге проехал медленно, на ходу всматриваясь в придорожные заросли. Да не стал бы ни один нормальный ребенок пользоваться этим длинным и скучным путем, когда есть лесная тропинка. Фрост был в этом уверен, но свою часть работы все равно выполнил с максимальной тщательностью. Теперь можно было с чистой совестью двигать в овраг по следам пропавшей девочки Василисы и отправившейся на ее поиски Мирославы.

Ишь, имена какие затейливые: Василиса, Мирослава! Прямо сказочное царство какое-то. Вот только сказки в этом царстве случались отнюдь не добрые. Всякие тут случались сказки, если уж начистоту. Поэтому Фрост очень удивился, когда узнал, что Горисветово снова обитаемо. Да не просто обитаемо, а обжито с максимальным комфортом. Похоже, сильных мира сего жизнь ничему не учит. Или, наоборот, учит?

Мирославу он нашел по звуку – испуганному сиплому вскрику. Именно вскрику, а не крику. Слишком уж быстро все оборвалось. Не к добру. Вот тогда он испугался в первый раз по-настоящему, до холода в затылке, до ноющей боли в костях. Испугался, бросил байк посреди дорожки и ломанулся на звук. Хорошо, что бежать далеко не пришлось и ничего непоправимого не случилось. Мирослава всего лишь свалилась в овраг. Вот только там, в овраге, она вела себя странно, словно бы отбивалась от кого-то невидимого, хрипела, синела лицом и брыкалась.

В медицине Фрост был не силен, представление о последствиях черепно-мозговой травмы имел весьма смутное, поэтому в овраг спускался не без опаски. Как спасать пострадавшую, если не знаешь, от чего вообще спасаешь? Поэтому первым делом он пострадавшую зафиксировал, чтобы не рыпалась и не мешала себя спасать. К слову, рыпалась она недолго. Стоило только прикрикнуть, и она сразу затихла. А дальше дело пошло веселее. Как только Мирослава очухалась, первым делом начала рефлексировать из-за порванных колготок и грязных коленок. Принялась коленки прикрывать, а на него порыкивать. И вот тут он сразу же успокоился. Если порыкивает, значит, ничего не отбила и не сломала. Кроме каблука. Это ж какой дурой нужно быть, чтобы скакать по лесам и оврагам на каблуках! Про дуру Фрост не сказал, сдержался. Отыгрался на втором каблуке. Обувка оказалась хлипкой, куда слабее Мирославиных костей.

Дальше искали пропавшую девочку вместе. И когда обнаружили бумажный кораблик, Фрост почти успокоился. В отличие от Мирославы. Эта все время нервничала, озиралась и порывалась самолично обшарить все прибрежные заросли. Из-за девочки переживала или из-за возможного скандала? Опасалась перспективы получить выговор от обожаемого босса?

Фрост в поисках не мешал, держался поблизости, иногда на шаг впереди. Просто так, на всякий случай. А Мирослава словно взяла след, ломанулась не к девочке домой, а на работу к ее маме. Интуиция сработала или просто повезло? Он не стал вникать. Мирослава шла по следу, он наблюдал.

Девочка со сказочным именем Василиса нашлась-таки в закрытой библиотеке. Вот тогда Фросту и показалось, что она с легкой придурью. Потом ему подумалось, что Василиса над ними издевается. То, что девочка умна, но обижена, выяснил не он, а Мирослава. А Фрост выяснил, кто у беглянки мама…

К дому Василисы шли молча. Мирослава впереди. Следом девочка. Замыкал процессию Фрост. Получался вполне себе конвой. Ему бы прямо сейчас распрощаться с этими сказочными девицами и отправиться обратно к брошенному на произвол судьбы байку, но стало вдруг любопытно посмотреть на Василисину маман.

В чужой дом Мирослава вошла по-хозяйски, без стука. Пропускать вперед девочку не стала. Фроста тоже. Да он и не особо рвался. Сунул руки в карманы косухи, осмотрелся.

– Есть кто живой? – спросила она, стоя посреди просторной и не особо опрятной комнаты, служившей сразу и столовой, и гостиной.

Ответом им стала тишина, и Фросту подумалось, что нерадивая мамаша лично отправилась на поиски пропавшей дочки. Зря подумалось. Мамаша выплыла на зов Мирославы спустя несколько минут. Именно выплыла, а не вышла, на ходу запахивая цветастый халатик и поправляя растрепавшуюся прическу. В общем, вид она имела богемный. Ну, богемный в представлении деревенской библиотекарши, не бывавшей дальше стен этой самой библиотеки. Вот Фрост бывал и богемных девиц на своем веку повидал, поэтому мог считать себя в этом вопросе экспертом.

Гала Свиридова тоже считала себя экспертом, потому что ей хватило всего лишь одного мгновения, чтобы оценить ситуацию. На Фросте ее взгляд задержался, пожалуй, чуть дольше. Наверное, в этот самый момент она оценивала не только ситуацию, но и его. Оценку дала, по всему видать, не слишком высокую, потому что тут же переключилась на пропавшее и вновь обретенное чадушко.

– Васенька! – вскрикнула она и прижала ладонь к груди. – Васенька, нашлась! Как же ты меня напугала, детка!

Детка Васенька поморщилась и попятилась. В маменькины объятья она явно не спешила. Мирослава тоже не спешила передавать девочку родительнице, стояла, смотрела, хмурилась.

– Мирочка! Мирочка, это же ты?! – А вот родительница не хмурилась, родительница лучилась совершенно неискренней радостью.

– Да, это я. И на всякий случай напомню, что меня зовут Мирослава Сергеевна.

– Да брось ты эти условности, Мирочка! Как же давно мы не виделись!

Гала сделала шаг, и Мирослава попятилась. Выражение ее лица было таким, словно она боялась замараться.

– Мы не виделись тринадцать лет, – отчеканила она.

– Долгий срок! – Гала закатила глаза к давно небеленому потолку.

– Недостаточно долгий, чтобы забыть, как меня зовут, Галина.

– Ну, тогда уж и ты будь любезна, – улыбка вмиг истаяла на все еще красивом, но уже тронутым ранним увяданием лице. – называй меня Галой.

Значит, теперь она Гала. Интересно, сама додумалась или кто-то надоумил? Фрост усмехнулся, подпер плечом дверной косяк. Это была удачная позиция, она выводила его со сцены боевых действий, но оставляла хороший обзор. В том, что боевые действия неминуемы, он не сомневался. Стоило только глянуть на лицо Мирославы. В отличие от него, Мирослава с самого начала знала, с кем им придется иметь дело, успела, наверное, подготовиться. Гала, по всему видать, тоже готовилась. Не зря же искала номер Мирославиного мобильного.

– Это ужасно, – сказала она трагическим шепотом и снова прижала ладонь к груди. – Васенька, я так волновалась!

Васенька хмыкнула.

– Что-то не похоже, что волновалась. – Голос Мирославы звучал вкрадчиво, взгляд ее вперился в легкомысленно-глубокое декольте Галы. – Как-то иначе я себе представляла волнение.

– А что это с тобой, Мироч… – Гала осеклась, – что с тобой случилось, Мирослава? Выглядишь ужасно. Нет, правда! Если хочешь, могу одолжить тебе колготки. Знаешь, мы хоть и в провинции живем, но себе такого не позволяем. Это как-то… неприлично!

– Обойдусь. – Мирослава улыбалась. Улыбка у нее была по-акульи хищной. – А случились со мной поиски твоей кровиночки.

– Какой ужас! – Гала всплеснула руками, с укором посмотрела на Василису. Похоже, Василиса к таким взглядам давно привыкла и не реагировала. – Детка, ты заставила поволноваться не только меня, но и тетю Мирославу!

– Мирославу Сергеевну.

– Разумеется, Мирославу Сергеевну! Ужасное происшествие! Просто ужасное! Да, времена уже другие, тот кошмар закончился много лет назад, но, знаете, материнское сердце все равно всякий раз сжимается от тревоги. – Гала перевела взгляд на Фроста. – Вы, наверное, тоже оттуда?

– Откуда – оттуда? – вежливо поинтересовался он.

– Из Горисветово. – Она снова окинула его взглядом с головы до ног, вынося окончательный вердикт. – Охранник или что-то вроде того, да?

– Что-то вроде того, – он кивнул.

– Вот я и вижу, что не местный. Местные-то про те ужасы никогда не забудут. Вот Мирочка, к примеру…

– Галочка… – В голосе Мирославы прорезался такой специфический звук, словно бы чем-то острым скребли по стеклу. – Галочка, ты точно хочешь обсудить прошлое при ребенке?

– А почему бы и нет?! Василисе сейчас почти столько же лет, сколько было и тебе тогда! Она должна понимать, что мир полон опасностей! Васенька, ты понимаешь?!

Васенька ничего не ответила. Она смотрела не на мать, а на Мирославу. И взгляд ее Фросту не понравился. Не должно быть у маленькой девочки такого взрослого взгляда.

– Все это ужасно… – Гала трагически вздохнула. – То есть, я не обвиняю в случившемся именно тебя, Мирослава! Но кто-то из руководства школы обязан за это ответить! Как-то компенсировать…

– Что компенсировать? – Мирослава улыбалась, а в голосе добавилось хрипотцы. Еще с прогулки по оврагу Фрост понял, что хрипотца эта не к добру. И не всегда она от волнения, далеко не всегда. Он понял, а Гале еще только предстояло это узнать.

– Мои… наши моральные страдания. – Гала страдала почти искренне, даже слезинка выкатилась из уголка ее подведенного глаза. – Я вверила вашей школе жизнь и судьбу своего единственного ребенка, а вы меня так подвели! Я звонила! Не тебе, ты же не даешь номер своего телефона простым смертным! – Последняя фраза прозвучала как упрек.

– У нас не принято предоставлять личные номера родителям воспитанников.

– И это очень плохо! Ваша служба безопасности, – Гала бросила уничтожающий взгляд на Фроста, – работает из рук вон плохо! По вашей вине я чуть не потеряла свою малышку.

– По нашей вине? – Мирослава была мила и терпелива. Какая молодец! Вот Фросту, например, уже изрядно надоел этот театр одного актера. К тому же, играла Гала из рук вон плохо. Переигрывала.

– А чьей еще? – Гала вдруг сделалась серьезной и сосредоточенной, от недавней псевдобогемности не осталось и следа. – Значит так, Мирослава Сергеевна, – процедила она, – я требую, чтобы школа выплатила мне деньги за моральные страдания мои и моего ребенка!

Фрост покосился на ребенка. Ребенок страдающим никак не выглядел, скорее уж скучающим.

– Ты читала договор? – спросила Мирослава все тем же ласковым, но скрежещущим голосом.

– В смысле? Какой договор? Не уводи разговор в сторону! Я все равно это так не оставлю!

– Договор о приеме Василисы в школу. Все родители наших учеников подписывают договор. Уверена, что ты тоже его подписала.

– Не помню. Возможно, что-то такое и было, но какое отношение?..

– Понимаю, там очень много пунктов. – Мирослава вытащила из кармана пиджака свой мобильный, принялась что-то искать в фотогалерее. – Но договор типовой, одинаковый для всех. Вот, кстати, и он! Подожди секундочку, я найду нужный пункт. Значит так… – Она подняла вверх указательный палец. – Пункт десять, подпункт семь. Тут много букв, поэтому я коротенько, своими словами. Хорошо?

Хорошо Гале не было, она еще не знала, что ее ждет, но уже почуяла подвох.

– Администрация школы несет ответственность за безопасность воспитанников школы до тех пор, пока воспитанники находятся в ее стенах. Либо вне ее стен, но в рамках образовательного процесса. – Мирослава подняла взгляд на Галу. – Это что-то типа экскурсий, лабораторных и пленэров. Тут полный список, ты потом сможешь ознакомиться. Ответственность за здоровье и безопасность воспитанника вне стен школы и вне учебного процесса несут его официальные представители: родители, опекуны и так далее. Администрация школы и попечительский совет оставляют за собой право отчислить воспитанника, если его официальный представитель халатно относится к исполнению своих обязанностей, в результате чего может быть причинен вред физическому и психическому здоровью воспитанника. Есть еще про репутационные потери школы, понесенные в результате действий официального представителя воспитанника. Это уже, как водится, мелким шрифтом. – Мирослава вздохнула. – Такие уж коварные люди – эти юристы! Но, надеюсь, суть договора тебе ясна. Твоя дочь очень талантливая девочка, и нашей школе не хотелось бы терять такую замечательную ученицу, но риски и репутационные потери… Ты меня понимаешь, Гала?

Гала понимала, очень хорошо понимала. Потому и сделалась белее своего давно небеленого потолка.

– И кто просчитывает эти риски и репутационные потери, Мирослава… Мирослава Сергеевна? – спросила она наконец.

– На начальных этапах я. – Мирослава улыбнулась, а Гала облегченно выдохнула.

– То есть мы можем договориться? По старой памяти, так сказать?

– По старой памяти не сможем, но мне достаточно неукоснительного соблюдения пунктов договора и отсутствия взаимных претензий. – Как же ловко у нее получалось разговаривать на этом сухом юридическом языке! Фрост аж заслушался. – Но у вас ведь есть претензии к нашей школе?

– Нет… – Гала энергично затрясла головой. – Нет у меня никаких претензий. Произошло недоразумение. Маленькая досадность.

– Маленькая досадность? – Мирослава перестала улыбаться. – Как интересно вы интерпретируете события! Ваш ребенок пропал не по вине школы…

– Василиса нашлась! – Гала стремительно краснела, наверное, окончательно просчитала все риски. – Она нашлась, все в порядке! Для нее это обычное дело! Она всегда витает в облаках. Творческая личность. Ты… вы же должны это понимать!

– Я понимаю. – Мирослава кивнула. – Я все прекрасно понимаю, поэтому предлагаю компромиссный вариант. – Она перевела взгляд на Василису.

За этой перепалкой все они совершенно забыли о девочке, а девочка встревожилась. Фрост видел на ее маленьком веснушчатом лице не страх даже, а ужас. Чего она боялась? Исключения из школы или того, что ее маменька останется без стипендии? Фрост бы поставил на первое. Девочка была хоть и странная, но славная.

– Какой вариант? – шепотом спросила Гала.

– Мы обеспечиваем учебный процесс и надлежащий уход Василисе в стенах школы, а вы, Галина, озаботитесь тем, чтобы подобные эксцессы больше не повторялись.

– Они не повторятся! – Кажется, Гала ожидала худшего, поэтому тут же воспрянула, даже заулыбалась.

– За ребенком должны присматривать родители.

– Родители… – Губы Галы скривились в ироничной усмешке. – Где вы тут видите родителей?! Есть только мать, которая крутится, как белка в колесе!

– Школу эти вопросы не интересуют. – Мирослава сухо улыбнулась, а Фрост подумал, что за те годы, что они не виделись, она превратилась в настоящую фурию. Человеческое в ней проступило лишь на дне оврага, да и то ненадолго. – Но, надеюсь, мы договорились?

– Мы договорились! – Гала мелко, по-старушечьи, закивала. – Подобное недоразумение больше никогда не повторится. Василиса! – Она бросила взгляд на дочку. Ничего материнского в этом взгляде не было, как Фрост ни всматривался. – Василиса, обещай, что больше никогда не устроишь подобного безобразия!

– Обещаю. – Василиса кивнула.

– И попроси прощение у Мирославы Сергеевны!

– Прошу прощения. – Раскаяния в голосе девочки не было, но кто ж станет ее за это винить?! Фрост точно не винил.

– Все хорошо. – Мирослава улыбнулась уголками губ. – Будем считать конфликт исчерпанным. До свидания!

Она остановилась уже на пороге, когда поравнялась с Фростом, обернулась и сказала все с той же ледяной улыбкой:

– И перечитайте договор.

Гала ничего не ответила, но Фрост успел заметить выражение лютой ненависти в ее взгляде. Да, ничто не ново под луной…

* * *

Реванш состоялся. Впрочем, радоваться ему было глупо и мелко с позиции нынешней, взрослой Мирославы. Это много лет назад она мечтала, как отомстит всем, кто ее обижал, а сейчас… А сейчас противник казался ей ничтожным и не стоящим внимания. К тридцати годам Гала Свиридова растеряла все те активы, что ей так щедро отсыпал боженька в день рождения. Даже красота ее нынче была не та. Остатки былой роскоши… Но реванш состоялся, и Мирослава нисколько об этом не жалела. Она вообще считала жалость пагубным и ненужным чувством, уделом слабаков. А она не слабая, она решительная и успешная, она из тех, кто сделал себя сам. Из тех, кто забрался с самого низа почти на Олимп, зубами, когтями цеплялся, но забрался-таки! И все самое страшное, самое темное и тошное оставил позади, чтобы больше никогда не возвращаться. Чтобы больше даже не оборачиваться!

Обернуться все-таки пришлось. Как ни крути, а судьба снова забросила ее в Горисветово. Но это было уже совсем другое место! Крутое, элитное, статусное! Да и сама Мирослава стала другим человеком. Спасибо силе воли, природному упрямству и психологу. Кстати, интересно, одобрил бы психолог ее реванш, посчитал бы его закрытием очередного маленького гештальта? Или счел бы шагом назад на долгом пути Мирославиного становления? С психологом они не общались уже почти год, с тех самых пор, как Мирослава приняла приглашение Всеволода Мстиславовича и перебралась в Горисветово. Это только поначалу было боязно, а сейчас она вполне справлялась самостоятельно. До недавнего времени справлялась, до падения в чертов овраг…

– Ничего не было, – процедила она сквозь стиснутые зубы.

– Что? – послышалось за ее спиной.

– Ничего! – Она и думать забыла про хакера Фроста. А он тут как тут, крадется следом, подслушивает.

– А, ну тогда ладно, раз ничего. – Еще и иронизирует.

– Господин Фрост… – Мирослава остановилась и обернулась. Смотреть на хакера пришлось снизу вверх, но она давно научилась не только говорить, но и смотреть так, чтобы люди сразу понимали, кто тут главный.

Хакер не понял, он тоже смотрел на Мирославу и по-идиотски лыбился.

– Можно просто Фрост, – сказал он с ухмылкой. Наверное, тоже тренировался выглядеть идиотом. Не факт, что он им был, но иногда очень полезно казаться не более, а менее значимым, чем ты есть на самом деле. Мирослава это понимала, хоть и редко, но все же пользовалась этим трюком.

– Лучше по имени-отчеству, – отчеканила она, давая понять, что вместе с поисковой операцией закончились и фамильярности.

– Кому лучше? – спросил он.

– Всем! – А голос снова осип. Мирослава была уверена, что от злости. От чего же еще? – Вам ко мне следует обращаться Мирослава Сергеевна, а я в свою очередь буду называть вас…

– Фростом, – перебил он ее. Вот просто взял и оборвал почти на полуслове. – Ты меня будешь называть Фростом. Кстати, это не фамилия, поэтому предлагаю обойтись без «господина». А я буду звать тебя Мирославой. Так мне, знаешь ли, привычнее.

Привычнее! И когда только успел привыкнуть?!

– Нет, – сказала Мирослава. Говорить «нет» она училась долго и мучительно, но теперь психолог мог бы ей гордиться. Освоила в совершенстве!

– Нет – что? – спросил Фрост.

– Нет, мы не перейдем на этот уровень общения.

– Поживем – увидим.

Вот как у него получалось быть одновременно легкомысленным и напористым? Наверное, тоже оставляет бабки у какого-нибудь модного психотерапевта. Или у него нет бабок на модного, а есть на онлайн-курсы от инфоцыган из Интернета?

– В любом случае, нам как-то нужно общаться.

Фрост улыбнулся белозубой и очень недешевой улыбкой. Все-таки не онлайн-курсы, а дорогая психотерапия. Или какая-нибудь хрень по личностному росту. Чтобы рост личностный не отставал от роста физического, так сказать.

– Нам больше не нужно общаться!

Мирослава была в этом почти уверена. Одно из правил ее новой и успешной жизни гласило, что друзья только путаются под ногами, а знакомства нужно заводить лишь полезные. Общение с хакером Фростом не казалось ей полезным вложением.

– Но я вам все равно очень признательна.

Еще одно правило: не нужно обижать человека без особой на то необходимости. Иногда человек может пригодиться в будущем. Это правило еще ни разу не сработало, но Мирослава не отступала от однажды взятого курса.

– Знаешь что? – сказал Фрост, по-прежнему глядя на нее сверху вниз, но уже не улыбаясь.

– Не знаю и знать не хочу.

– Но раз уж ты начала этот разговор…

Вот уйти бы прямо сейчас. Попрощаться, еще раз поблагодарить и летящей походкой отвалить. Только не получится летящей, а ковыляющей как-то не очень хочется. Пусть даже этот настырный хакер ей никто и звать его «никак».

– Я тебя понимаю, статус, имидж, реноме и все дела.

– Блеснул словарным запасом?

– Чем богаты. Но я не закончил.

Он все-таки посещал не просто дорогого, а очень дорогого психотерапевта или мега-популярного коуча, потому что у него получалось то, что не получалось у остальных. Он удерживал Мирославино внимание, не пытаясь удержать ее физически. А ведь многие мужчины в ее жизни начинали с обратного: сначала физический контакт, потом все остальное.

– Тогда ускорься, мне нужно возвращаться.

– Вернемся вместе. Мой байк все равно остался в овраге.

И даже тут получалось, что возвращается он не ради нее, а ради своего байка. Молодец!

– Ты мне никто. – А вот это неожиданное заявление! Еще никто не начинал дискуссию с Мирославой со спорного утверждения, что она никто. – И я тебе тоже. В том смысле, что нас не связывают условности и трудовой договор. Я даже не числюсь в штате вашей чудесной школы, поэтому вот это все нам с тобой ни к чему.

– Вот это все? – Мирослава даже головой покрутила по сторонам в поисках «вот этого всего».

– Субординация, детка! Субординация над нами не довлеет, поэтому общаться мы с тобой можем по-простому, без выкрутасов с именем, отчеством и всякими «господами». Поняла?

– Я не детка.

– Ты не детка, но ты меня поняла? Моргни дважды, если поняла.

Он издевался! Каким-то удивительным образом он не только нарушил ее личные границы, но еще и сумел подкрасться так близко, что она пропустила удар, позволила случиться тому, что не случалось с ней уже много лет.

– Идиот!

И впервые не нашла разумных аргументов, а опустилась до банального оскорбления.

– Ясно, но могла бы просто моргнуть.

Разговор он оборвал первым. Тоже немыслимое дело! Словно бы все про нее понял и все для себя решил. Интересно, что решил? Что она высокомерная дура?

Мирослава вперила испепеляющий взгляд в его спину. Спина выдержала, даже грубая кожа на косухе не оплавилась от ее ярости.

Дальше шли молча. Шли молча, а Мирославе хотелось поговорить, завершить этот дурацкий разговор, самой поставить в нем точку. Но хакер Фрост уже расставил все знаки препинания и не нуждался в продолжении. Он даже не подал Мирославе руку, когда по узкой тропе они спускались обратно в овраг. А она, как неуклюжая дура, поскользнулась и съехала по склону на заднице. Теперь ко всем унижениям добавилась еще и перепачканная юбка. Виной всему были чертовы туфли, неудобные даже без каблуков. Чертовы туфли и Фрост, который посчитал ее достаточно самостоятельной и недостаточно женщиной, чтобы поддержать в трудную минуту. И когда Мирослава, тихо чертыхаясь, пыталась вертикализироваться, он не бросился ей помогать. Она бы конечно отказалась, но все равно было обидно.

Наверное, из-за обиды она и не почувствовала это сразу….

Тихий, едва различимый шепот… Детская считалочка… И легкое прикосновение к плечу…

Зато, когда почувствовала, окаменела. Это не зависело от нее. С этим не справился бы ни один психолог в мире. Даже психиатр бы не справился. Потому что это лежало за гранью нормального. А Мирославе было так хорошо, так удобно считать себя нормальной. Когда-то давно, в прошлой жизни, было. Но то славное время закончилось, отступило, оставляя ее один на один с собственным сумасшествием.

– …Кто не спрятался, я не виновата… – Тихий голос в самое ухо, как если бы та, что говорила, была близко-близко. Так близко, что ее ледяное дыхание щекотало волосы на затылке. Так близко, что волосы эти встали дыбом и потрескивали, словно от статического электричества.

– …Кто не спрятался, тот станет светочем… – И смех такой же тихий, но такой же осязаемый, как голос. – Таковы правила… Раз, два, три, четыре, пя…

Мирослава закричала до того, как призрачная ладонь запятнала ее в призрачных пятнашках, до того, как ее поймали…

Она кричала сиплым от ужаса голосом и по-детски зажимала ладонями уши, чтобы не слышать больше этот одновременно ласковый и смертельно-опасный голос. Чтобы не слышать и не чувствовать. В этот момент ей не было стыдно. Если бы это помогло, если бы дало хоть малейшую надежду, она кричала бы еще громче. Но голос подвел, превратился в стариковский хрип.

И отражение тоже подвело. Отражение в воде указывало на ее, Мирославы, ненормальность. Искаженное ужасом и течением лицо, рвущиеся к небу, натянувшиеся словно миллионы тончайших струн волосы. Ей было больно от этого натяжения, от того, что чья-то невидимая рука использовала ее волосы как струны, терзая их огромным невидимым смычком, заставляя вибрировать и издавать странный, лишь отдаленно похожий на музыку звук. А еще ее отражение в воде было похоже на свечу… Черную свечу на ветру…

Сумасшествие подкралось сзади. Мирослава увидела его стремительную тень на водной глади за секунду до того, как оно обхватило ее за плечи и потянуло прочь от воды. У сумасшествия были крепкие объятья и горячее дыхание. Наверное, от этого дыхания струны ее волос рвались одна за другой с трагическим звоном, рвались и падали, занавешивая ее лицо.

– Интересное кино, – сказало сумасшествие голосом Фроста.

Да, кино и в самом деле интересное: фрост – это всегда холод, а объятья горячие.

– Ты там как? – Еще и по голове погладил, приглаживая струны-волосы, убирая их с лица.

– Я тут нормально. – Она соврала, и оба они поняли, что она врет.

– Я и вижу, что нормально. Еще бы ты сама себя видела.

Теперь, когда волосы больше не занавешивали лицо, Мирослава могла видеть. Нет, уже не свое сошедшее с ума отражение, она видела Фроста. Он был бледен и сосредоточен. Он тряс руками, затянутыми в перчатки, пытаясь стряхнуть с них ее волосы. Наверное, коже головы было больно вот из-за этого, из-за того, что Фрост тянул ее за волосы. Не сейчас, а тогда, когда ее накрыл приступ.

– Что с тобой случилось? – спросил Фрост. От уже стряхнул ее волосы с перчаток и теперь тряс ее саму за плечи.

– А что ты видел? – Неправильный вопрос. Вопрос тут вообще неуместен, нужно было сразу идти в атаку, обозвать его идиотом или свести все к шутке. Пусть глупой, но все же шутке. А она спросила, что он видел.

– Твои волосы. – Фрост перестал ее трясти, даже отступил на шаг.

– Да, благодаря тебе они поредели. – У нее даже получилось улыбнуться. Глядишь, получится и выкрутиться из этой одновременно пугающей и странной ситуации.

– Это сейчас они поредели, а до этого стояли дыбом.

– В каком смысле дыбом? – Она точно знала, что сумасшествие не заразно, но Фрост, похоже, все равно заразился. Вот такая у нее харизма и сила убеждения!

– В прямом! Вся копна вверх, а сама ты по струнке, и глаза белые, как у зомби. Зрелище, я тебе скажу, не для слабонервных!

Это уж точно. С таким не поспоришь. Мирослава представила себя с глазами, как у зомби, и к горлу подкатил колючий ком. Помогла сила воли. Хоть сейчас помогла.

– Но теперь-то я нормальная? – И улыбнуться снова получилось.

– Теперь вполне. – Он отступил еще на шаг. Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянии. Что он там хотел разглядеть? – Это какая-то аномалия?

– Ты меня спрашиваешь?

– Я просто риторически вопрошаю. Может тут какая-то аномальная зона с мощным электромагнитным излучением? Ну, типа как под ЛЭП?

Он даже голову вверх поднял, будто надеялся увидеть эти самые высоковольтные линии. Не было ничего. Мирослава бы такое не упустила.

– Вблизи от ЛЭП голова болит, – сказала она, обеими руками приглаживая ставшие уже вполне послушными волосы. – И в ушах гудит. А у меня в ушах был…

– Что? – Фрост заинтересованно подался вперед.

– Ничего! Ерунда какая-то, вот что.

– Я сглупил. – Он покачал головой. – Надо было тебя сфотографировать, как доказательство. Ладно, в следующий раз.

– Следующего раза не будет! – Ей даже представить подобное было страшно, а голова и в самом деле заболела, как будто они стояли под высоковольтной линией.

– Это как посмотреть. – Фрост задумчиво сцепил руки в замок. Кожа его перчаток была такой тонкой выделки, что Мирослава отчетливо видела проступающие костяшки пальцев.

– Мы не будем ничего смотреть!

– Ты можешь и не смотреть, а я хочу убедиться. – Он встал аккурат на то место, от которого только что ее оттащил, запрокинул лицо к небу.

Ничего не произошло, не грянул гром, и его волосы не взмыли в воздух, как в невесомости. Потому что, в отличие от нее, у Фроста не было психических проблем.

– Убедился? – спросила она.

– Может в следующий раз с оборудованием каким сюда вернуться?

– С каким оборудованием? Ты нормальный?

– Я-то нормальный, а вот…

Сейчас он скажет – а вот ты нет! Мирослава напряглась. Но он сказал другое:

– А вот ситуация странная. Кстати, обрати внимание, это как раз место крушения.

– Какого крушения? – Мирославе хотелось домой и не хотелось никаких экспериментов.

– Крушения бумажной флотилии. В тот раз мы не обратили внимания, а сейчас смотри – тут водоворот.

Водоворот и в самом деле был. Небольшая воронка, засасывающая в себя былинки и упавшие в воду листья.

– Его не было тут раньше. – Мирослава сначала сказала, а уже потом пожалела. Гораздо удобнее и безопаснее списать случившееся на природную аномалию, а не на собственную ненормальность. Но слово – не воробей.

– Не было. – Фрост согласился поразительно легко. Какое-то время он смотрел, как воронка медленно засасывает в себя очередную былинку, а потом сказал почти с восторгом: – Охренеть!

– Что? – Мирослава продолжала приглаживать волосы. Пожалуй, психолог счел бы это проявлением нервного тика.

– Иди сюда, посмотри сама.

Идти не хотелось. Сказать по правде, хотелось спать, и чтобы стало наконец тепло, но Мирослава подошла. Клацая зубами, встала рядом с Фростом. Он бросил на нее быстрый взгляд, стащил свою косуху, молча набросил ей на плечи. Косуха была тяжелая. Как ни странно, эта тяжесть успокаивала.

– Куда смотреть? – спросила Мирослава, тщетно пытаясь отыскать их отражения на беспокойной водной глади.

– На воронку. Видишь?

Ничего она не видела, да и не хотела больше видеть, но Фрост был настойчив, и пришлось смотреть.

– Видишь? Вода в воронке закручивается по часовой стрелке.

– А как должна? – Мирослава глянула на Фроста.

– В нашем полушарии против часовой стрелки. Так сказать, эффект Кориолиса в действии.

– Но вода закручивается по часовой…

– И это крайне любопытно.

Да, это крайне любопытно и в какой-то мере спасительно для Мирославиной психики. Может быть проблема и в самом деле не в ней, а в особенностях местности? Может быть они имеют дело с Бермудским треугольником в масштабах маленькой лесной речушки? Отсюда и все эти фокусы с волосами и голосами.

Мирославе хотелось верить в это так же сильно, как агенту Малдеру в существование инопланетян, но как быть с критическим мышлением, которое упрямо твердило, что в первый раз ее накрыло не на дне оврага, а на его краю? Да что там! В первый раз ее накрыло в детстве… Чем это объяснить?

– Ладно. – Она отступила от воды.

– Ладно?! – Фрост смотрел на нее с изумлением. – Ты не хочешь разобраться? Тебе не интересно?

– Я не хочу разобраться. Мне не интересно.

На самом деле в данный момент ее волновало лишь одно. Она боялась, чтобы эта… аномалия не повторилась снова.

Мирослава оглянулась, когда они с Фростом были на безопасном расстоянии от воды. Оглянулась на странный звук, словно бы из бутылки с шампанским выбили пробку.

Водоворот исчез. На абсолютно гладкой поверхности она увидела наконец отражение… Маленькая девочка со смешными косичками приветственно подняла вверх руку. Мирослава чуть было не помахала в ответ. Удержалась в самый последний момент, потому что нечего потворствовать собственным галлюцинациям.

* * *

Байк Фроста оказался именно там, где он его оставил – на тропинке над оврагом. Никто не позарился. Впрочем, по тропинке никто особо и не ходил. Они с Василисой не в счет.

– Могу прокатить!

Фрост глянул на Мирославу. Сначала на нее целиком, потом на поцарапанные коленки и подранный подол юбки. Мирослава представила, как она, вот такая красивая и поцарапанная, с голыми коленками и задравшейся до самой талии юбкой, подъезжает к Горисветово, и ей сделалось дурно от одной только этой фантазии.

– Не надо меня катать! – сказала она твердо. – Сама!

– А если опять? – спросил он, утверждаясь в седле байка.

– Что – опять?

– Опять вздыбишься. – Он сделал неопределенный жест над своей головой, наверное, намекал на ее волосы. – Вздыбишься и зазомбовеешь.

– Я зазомбовею прямо сейчас, если ты не отвалишь, – сказала Мирослава с угрозой в голосе. – Тебе же велели уезжать! Дальше я сама!

Он ее раздражал. Нет, он ее бесил! Бесил до такой степени, что она теряла самоконтроль. Или самоконтроль она теряла не из-за него, а из-за ситуации, в которой оказалось? В которой он ее увидел! Это ведь все равно, что оказаться голой перед незнакомым мужиком! Нет, голой не так страшно! Но вот оказаться белоглазой зомби – это позор!

– Ок! – Он повернул ключ зажигания, и байк заурчал. – Рад был помочь!

И газанул, обдавая Мирославу ядовитыми клубами выхлопных газов.

Стало обидно. Вроде бы, сама велела убираться, вроде бы, он сделал все, как она хотела, а все равно осадочек остался. Мог бы настоять, проявить себя не хакером, а джентльменом, проводить ее до усадьбы, а он сразу же свалил.

Вслед за обидой пришел страх. Ну, не совсем ужас, а так… опасения, что то, что с ней уже случилось в этом чертовом овраге, может повториться опять. Вот это чувство было куда сильнее и куда серьезнее. Именно оно заставило Мирославу рвануть с места и сразу же перейти на резвую трусцу.

Она бежала почти до самой усадьбы и, лишь оказавшись перед запасной калиткой, остановилась, чтобы перевести дух. Так и стояла минуты три, уперев ладони в многострадальные коленки, и часто-часто дыша. Оставалось последнее: марш-бросок по пересеченной местности до своей комнаты. И сделать это нужно было так, чтобы никто не заметил, потому что хватит с нее на сегодня щекотливых ситуаций. Потому что должно же ей хоть в чем-то повезти.

Повезло! Сначала запасная калитка, потом дверь черного хода и черная лестница, которую в стародавние времена использовала горисветовская прислуга, а нынче… а нынче тоже горисветовская прислуга, пусть и переименованная политкорректно в персонал. Себя Мирослава к персоналу никоим образом не относила, считала чем-то вроде топ-менеджера, но жизнь давно научила ее тому, что везде и всегда первым делом нужно изучать все ходы-выходы. Просто так, на всякий пожарный случай. Вот он и наступил – этот пожарный случай! Вот и пригодился ключ от черного хода! К себе Мирослава ввалилась, никем не замеченная!

Персонал, и обычный, и топовый, жил на первом этаже правого крыла усадьбы. Фактически, у Мирославы была своя собственная двухкомнатная квартира с отдельным входом, со всеми удобствами и чудесным видом из окна. Ремонтом этой квартиры она занималась лично. Сама выбирала мебель и текстиль, сама договаривалась сначала с бригадиром, а потом и с бригадой строителей. К консенсусу пришли быстро, потому как Мирослава не только в совершенстве знала английский, французский и итальянский языки, но ко всему прочему умела разговаривать на языке, понятном любому пролетарию. Иногда это умение ее очень выручало, мигом превращало из «зажравшейся барыньки» в «свою в доску». Тут было важно соблюсти баланс, но Мирослава считала себя королевой баланса и мастером переговоров. Как бы то ни было, а ремонт в комнатах ей сделали отличный: утеплили, звукоизолировали, модернизировали все в кратчайшие сроки. От услуг дизайнера Мирослава отказалась, потому что считала, что никто не справится с этой задачей лучше, чем она сама.

Она и справилась! Сделала все по себе и под себя. Мой дом – моя крепость! И плевать, что это не настоящий дом, что при желании можно было с таким же успехом отремонтировать бабушкин дом и жить там. Но желания не было. Мирослава даже думать не хотела о том, чтобы вернуться назад, на самое дно своей прежней жизни.

Первым делом она выбросила в мусорное ведро испорченные туфли и юбку, вторым стащила с себя остатки одежды и приняла душ. Лучше было бы ванну, в ее новом доме была прекрасная ванна на грифоньих лапах! Не какой-то там итальянский новодел, а самый настоящий раритет, который строители откопали в подвале усадьбы, а Мирослава тут же приватизировала. Ее установили только этим утром, и вечером Мирославу ждало настоящее блаженство. Но только вечером! Потому что купание в ее прекрасной антикварной ванне предполагало полную расслабленность, а Мирославе в сложившейся ситуации расслабляться вообще не стоило. Поэтому она ограничилась душем, тщательно вымыла волосы, а потом несколько минут задумчиво наблюдала за тем, как стекает в сливное отверстие вода. Все закручивалось в правильную сторону, согласно законам физики и заветам Кориолиса. Жизнь потихонечку налаживалась, хотя бы в мелочах.

Чтобы окончательно утвердиться в нормальности собственного бытия, Мирослава босиком прошлепала на кухню, поставила на огонь турку. Чашка кофе и крошечный кусочек черного шоколада приведут ее в форму получше любых таблеток. Это было проверенное, ни разу не дававшее сбоев средство.

Наедине с кофейной чашкой Мирослава провела минут пятнадцать, а потом принялась одеваться. Ее рабочий день официально подошел к концу, и можно было сменить деловой костюм на что-нибудь менее презентабельное, но более удобное. Мирослава остановилась на джинсах и белой футболке, стянула еще влажные волосы в тугой пучок на макушке. Когда стягивала, не без панического злорадства думала, что уж теперь-то они не вздыбятся ни при каких обстоятельствах, уж теперь-то она сама хозяйка своей судьбы. И на ноги надела вместо неудобных шпилек обычные кеды. Просто так, для пущей устойчивости. Нет, она не собиралась больше скакать по лесам и оврагам, но выводы из случившегося сделала. В Горисветово нужно быть готовой ко всему.

Откуда вдруг взялся такой вывод, Мирослава и сама не знала. Куда разумнее и логичнее было бы предположить, что это с ее обострившейся… особенностью нужно быть готовой ко всему.

Называть ее фобии и панические атаки «особенностями» предложил психолог. Особенность всяко лучше, чем какая-нибудь хрень с труднопроизносимым названием из психиатрического справочника. Особенности есть у любого нормального человека! И «нормальный» здесь ключевое слово! Мирослава годами приучалась считать себя нормальной и не собиралась сдавать позиции из-за какой-то ерунды, из-за какого-то чертова феномена Кориолиса! Про Фроста она к тому времени уже и думать забыла.

Она была уже на пороге, когда зазвонил мобильный. Это Лисапета тревожилась и желала знать, как обстоят дела с поисками Василисы. Мирослава заверила ее, что поиски прошли успешно, ни сама Василиса, ни ее маменька претензий к школе не имеют, вопрос закрыт. Но Лисапета не сдавалась, Лисапета желала увидеться и пообщаться. Мирослава вздохнула. Общение – последнее, что ей было нужно этим сумасшедшим вечером. Общение и расспросы. Но Лисапета была в некотором роде ее оплотом, глазами и ушами. Не стоило портить отношения там, где их можно укрепить. Бабушка бы не одобрила.

Лисапета нашлась в оранжерее. Если для Мирославы ее отдушиной в Горисветово стала персональная квартирка, то Лисапета нашла себя в отреставрированной, засаженной экзотическими растениями оранжерее. Она даже организовала ботанический кружок для воспитанников школы, а все свое свободное время проводила в оранжерее, возясь с растениями. Вот и сейчас прижимая к необъятной груди пульверизатор, она медитировала над каким-то диковинным кустом с удивительными, похожими на бабочки цветами. В оранжерее было влажно и жарко, на лбу у Мирославы тут же выступили капельки пота.

– Мирослава! – Лисапета колыхнулась, нажала на кнопку пульверизатора, орошая диковинный куст облачком тумана. – Мирослава, как я рада, что все утряслось!

Она и в самом деле была рада. И тому, что все утряслось, и Мирославе. Поэтому Мирослава не стала ее поправлять, сделала вид, что не заметила очередного нарушения субординации.

– Утряслось, Лизавета Петровна. – Она помахала ладонью перед лицом, отгоняя от себя влажный туман и какую-то заблудившуюся в тумане букашку. – С девочкой все в порядке, с мамой проведена разъяснительная беседа. Считаю инцидент исчерпанным.

– Ну и слава богу! А то я так волновалась, так волновалась! Я уже, грешным делом, думала, что придется обыскивать башню. – Лисапета снова нажала на пульверизатор. Мирослава предусмотрительно отступила на шаг.

«Кто не спрятался, я не виновата…» Туман вокруг Мирославы на мгновение сгустился и сделался колюче-холодным.

– Не надо обыскивать башню, – сказала она таким же колюче-холодным тоном.

– Так я же понимаю, Мирочка! – Лисапета переложила пульверизатор в левую руку и размашисто перекрестилась. – Я ж только в крайнем случае, да?..

– Нет никакого крайнего случая, Лизавета Петровна. И необходимости обыскивать башню тоже нет! Это опасно.

– Опасно, Мирочка… Я ж и говорю… – Лисапета перестала креститься, уставилась на Мирославу широко раскрытыми глазами.

– Опасно, потому что башня в аварийном состоянии, – отчеканила Мирослава. – Бог знает, сколько лет она была закрыта, и что там с лестницей и перекрытиями. Вы же прекрасно понимаете, как дети любят подобные места.

– Понимаю, Мирочка! Конечно, я понимаю.

– Мирослава Сергеевна! Попрошу вас…

Наверное, она сказала это как-то очень внезапно или очень резко, потому что тонкая душевная организация Лисапеты не выдержала, и указательный палец сам нажал на кнопку пульверизатора. Мирославе хотелось думать, что сам. Потому что в противном случае, произошедшее следовало считать диверсией.

Она смахнула с лица капли воды, помотала головой, стряхивая брызги с волос.

– Ой… – сказала Лисапета потрясенно. Значит, точно не диверсия, а тонкая душевная организация.

– Там хоть нет никакой химии? – Мирослава покосилась на пульверизатор.

– Чистейшая вода, Мирочка… Мирославочка… Мирослава Сергеевна! Сама из родника принесла.

– Тогда все в порядке.

Мирослава сорвала похожий на бабочку цветок, воткнула в волосы и почувствовала себя этакой Кармен. От цветка шел тонкий дурманящий аромат. Надо бы спросить, что это за куст такой. Но не сегодня, в другой раз, когда улягутся страсти.

– Все в порядке, – повторила Лисапета, ставя злополучный пульверизатор на землю.

– Но калитку лучше закрывать на ключ. Мы должны четко знать, кто из воспитанников и когда покидает территорию школы. Согласитесь, это разумно?

– Это разумно. – Лисапета кивнула. – Я поговорю с завхозом.

– Персоналу можно раздать дубликаты ключей, но дети должны выходить через центральные ворота. Там хотя бы есть камера видеонаблюдения.

Будь Мирославина воля, она бы натыкала этих камер на всем пути от Горисветово к деревне.

– А так все нормально? – спросила она уже совершенно будничным, если не сказать домашним тоном. – Больше никаких эксцессов?

– Васю Самсонова закрыли в лазарете. – Лисапета расслабилась, посветлела лицом. – Ничего страшного, объелся чипсами.

– Да где ж они берут эти чипсы?!

– Контрабандой проносят. Или родители передают. Мы ж родителей не будем обыскивать, да?

– Мы и воспитанников обыскивать не будем. Еще чего не хватало! Но рейд по комнатам не помешал бы, – сказала Мирослава задумчиво. – Только это уже пусть Всеволод Мстиславович решает. Надо, кстати, глянуть, что у нас там в уставе сказано по поводу рейдов.

– У старших так точно не помешает! – Воспрянула Лисапета. – У старших в тумбочках такое можно найти! – Она страдальчески воздела очи к потолку оранжереи.

Мирослава не стала спрашивать, что можно найти в комнатах старших воспитанников, примерно и сама представляла, но мысленную зарубку сделала. Надо поговорить с шефом. Профилактика не повредит.

Прежде, чем вернуться к себе, Мирослава решила прогуляться. Если рейды по комнатам воспитанников не прописаны в уставе, то рейды по территории точно не запрещены. Мало того, это ее прямая обязанность – следить за тем, чтобы в школе все было хорошо!

Она занималась этими обходами еще с самого начала лета. Да, да, школа для одаренных детей начала свою работу не в сентябре, как все прочие школы, а в первых числах июня. По официальной версии, сделано это было для того, чтобы ребята успели адаптироваться, познакомиться с друг другом и педсоставом, но Мирославе думалось, что с куда большим энтузиазмом эту идею восприняли родители, а не дети. В каком-то смысле, на целое лето Горисветово стало летним лагерем. Дорогим, элитным, с конными прогулками, экскурсиями, факультативными занятиями лагерем.

Территория в Горисветово была обширная. Центральное здание, в котором располагались учебные классы, столовая, комнаты учеников и персонала. Конюшня. Спортивная площадка. Теннисный корт. Бассейн. Плюс почти целый гектар парковых деревьев и лужаек. Была еще Свечная башня. Но это уже почти на самой границе усадьбы.

Мирослава начала свой обход со стадиона. Тут, несмотря на уже сгущающиеся сумерки, кипела жизнь. Парни из старшего блока играли в баскетбол, девочки стайками сидели на трибунах. С виду все достойно, даже благолепно. Но, если присмотреться, то видно, что благолепие нет-нет да и нарушается красным огоньком плохо спрятанной сигареты или облачком от вейпа. Может и бутылка пива где-то стоит под лавочкой или в мужской раздевалке. Но это пусть проверит Валик Седой, завтра Мирослава его непременно проинформирует. А пока ее путь лежал между оранжереей и бассейном к конюшне. Бассейн был ожидаемо закрыт на замок, камера над входом бдительно подмигивала красным зрачком. За тем, чтобы на территорию бассейна во внеурочное время не проникал никто из воспитанников, следили особенно строго. Почти так же строго, как за Свечной башней.

А вот ворота конюшни были гостеприимно распахнуты, из ее пахнущих конским потом и сеном недр доносилась джазовая музыка. Мирослава улыбнулась, на сердце как-то сразу потеплело. Дмитрий Леонидович, для нее просто дядя Митя, все еще был на боевом посту. Вот и его велосипед стоит, аккуратно прислоненный к бревенчатому боку сарая.

Мирослава переступила порог, сразу же попав из сумерек в тепло электрического света, зажмурилась, но не от света, а от удовольствия. Конюшня была тем единственным местом, где она позволяла себе быть самой собой. Даже в кабинете модного психолога она себе такого не позволяла. В ближайшем стойле приветственно всхрапнули, в проход высунулась лошадиная морда, покосилась на Мирославу одновременно хитро и просительно, зашлепала бархатными губами.

– Орлик! – Мирослава погладила жеребца по холке. – Прости, парень, я сегодня без вкусняшек.

– Балуешь ты их вкусняшками, девочка! – послышалось из соседнего стойла, а потом в проход вышел дядя Митя.

На нем был рабочий комбинезон, который диссонировал с аккуратной профессорской бородкой и профессорскими же очками. Только руки у дяди Мити были далеко не профессорскими – сильными, с широкими запястьями и задубевшей кожей на ладонях.

– Здравствуй, Мира! – Он раскинул в сторону эти свои натруженные руки, и Мирослава, ни секунды не колеблясь, шагнула навстречу его объятьям. – Дядя Митя, добрый вечер! Ты еще не уехал?

Он обнял ее бережно и осторожно, чмокнул в подставленную щеку, усмехнулся.

– Белоснежка захромала после прогулки. – Он обернулся на стойло, из которого вышел пару секунд назад. – Пока ее угомонил, пока созвонился с ветеринаром, пока ветеринар добрался к нам из Чернокаменска, пока осмотрел бедолажку.

– И что с бедолажкой? – спросила Мирослава, тоже косясь на стойло.

– Все нормально, минутная слабость. – Дядя Митя усмехнулся, порылся в карманах комбинезона, вытащил рафинад. – Вот тебе, иди утешь!

Он высыпал рафинад на Мирославину раскрытую ладонь. Орлик тут же требовательно заржал, из стойла Белоснежки тоже послышалось фырканье.

– На! – Мирослава протянула кусочек рафинада Орлику и снова зажмурилась от щекотных прикосновений его губ.

– Родину за сахар продаст, – проворчал дядя Митя, но не зло, а так… для проформы. – А у тебя как дела? – Он шагнул вслед за Мирославой в стойло к Белоснежке. – Слышал, девочка пропала?

– Лисапета рассказала? – спросила Мирослава, не оборачиваясь. Только одному человеку из своего прошлого она позволяла звать себя по имени, только при нем одном позволяла самой себе фамильярность.

– Прибегала, искала. Так что с девочкой? – В голосе дяди Мити послышалась тревога. – Нашлась хоть?

– Все нормально! – Мирослава потрепала Белоснежку по холке. – Сказать по правде, никуда она и не пропадала. Это маменьке ейной, – она поморщилась, – захотелось урвать у школы денег за то, что недосмотрели за кровиночкой.

– А маменька у кровиночки кто? – спросил дядя Митя. – Из местных?

– Из местных. Галина Свиридова, нынче Гала. Знаешь такую?

– Библиотекарша?

– Она самая.

– А кровиночка, стало быть, тут учится?

– Стало быть.

– Талантливая?

– Очень!

– Но чуть не пропала?

– Дядя Митя, говорю же, никто никуда не пропадал! Что ты как Лисапета, честное слово! Та всю школу на уши поставила, теперь ты что-то такое…

– Да я ничего, – сказал дядя Митя успокаивающе, – а ты, Мира, не кричи, не пугай мне тут животинок!

– Да я и не кричу. – Мирослава виновато улыбнулась. – Просто день был сегодня такой… бестолковый.

– Ты ходила в овраг? – Стекла очков бликовали, и Мирослава не могла разглядеть его глаз, но по голосу слышала, что дядя Митя встревожен.

– Господи! А что такого?! Да, я ходила в овраг! Дядя Митя, мне же уже не тринадцать лет! – Все-таки она сорвалась на крик, и из соседнего стойла тут же послышалось беспокойное ржание, пришлось перейти на сдавленный шепот: – Нормально все! Вот она я, живая и невредимая.

– Одна?

– Что – одна?

– Ты ходила в овраг одна?

– Не одна. С телохранителем.

– И кто это у нас телохранитель? Этот балбес Валик Седой?

– Дядя Митя, да ты что?! – Мирослава возмутилась так искренне, что он улыбнулся. – С хакером залетным по протекции Лисапеты. Ты с ним знаком?

Ей вдруг захотелось, чтобы дядя Митя оказался знаком с Фростом, и тогда бы она узнала что-нибудь новенькое, возможно, даже компрометирующее. Типа, око за око. Но дядя Митя покачал головой.

– Мне бы местных всех запомнить, не то, что залетных. Детвора тут постоянно ошивается. И каждый норовит накормить лошадей всякой ерундой.

– Прямо как я.

– Прямо как ты! Но ты хотя бы знаешь меру, а эти сахар тащат мешками. Замаялся отгонять! Этот еще не вернулся? – Он так быстро сменил тему разговора, что Мирослава не сразу поняла, о ком он вообще.

– Всеволод Мстиславович?

– Ага, чудо горисветовское.

– Не жалуешь ты его, как посмотрю.

– А что его жаловать? Развел тут канитель! Раньше все было по-простому, но с умом, а сейчас ерунда какая-то. Вечно посторонние на территории. То родители, то какие-то тетки из попечительского совета и министерств. И все так и норовят лошадок погладить. Одни покормить, другие погладить, а мне потом успокаивай да лечи. Так где девочка нашлась? – Он снова резко сменил тему, но на сей раз Мирослава оказалась к этому готова.

– В библиотеке. Пока маменька дома принимала гостей, девочка сидела в читальном зале.

– Читала?

– Рисовала. Она рисует очень хорошо.

– Так же, как ты?

– Я не рисую. – Мирослава отступила на шаг, отряхнула с ладоней сахарные крошки.

Дядя Митя ничего не ответил, лишь молча покачал головой.

Это была запретная Тёма. Эту тему Мирослава не обсуждала ни с кем. Ни с модным психологом, ни с дядей Митей. Только, в отличие от психолога, дяде Мите было не все равно, он за Мирославу переживал с самого первого дня их знакомства.

Потянуло холодом, невесть откуда взявшийся сквозняк погнал по полу соломинки. Лошади заржали все разом, на шесть голосов. Мирослава суетливым движением пригладила волосы, и лишь, когда пальцы коснулись тугого пучка, успокоилась. Ничего не вздыбится! Никто не зазомбовеет! Да и с чего бы?! Особенности психики или восприятия действительности – только и всего! И лошади умолкли.

– Ты скоро домой? – спросила она, чтобы нарушить установившуюся какую-то неправильную тишину. – Может сначала ко мне на чашечку кофе? У меня есть очень вкусный, как ты любишь.

– В другой раз, мне уже и в самом деле пора.

Дяде Мите всегда было пора или некогда, он никогда не переступал порог ее квартиры, сколько бы она его ни приглашала, отделывался отговорками о занятости, но Мирослава понимала – дядя Митя не хочет компрометировать ее в глазах горисветовской общественности, не хочет рушить ту стену, которую она с такой тщательностью выстраивала между собой и остальными. Дядя Митя не был «остальными», но границы предпочитал не нарушать.

– Но, если ты подождешь пару минут, я тебя провожу. Прогуляемся.

– Я подожду. – Мирослава уселась на скамеечку недалеко от велосипеда, вытянула перед собой ноги, полюбовалась на носки кед. – Мне не к спеху.

Дяди Мити не было минут пять. Этого времени хватило, чтобы запереть конюшню и сменить комбинезон на джинсы и ветровку цвета хаки. В этом обличье он уже не походил на профессора. Поджарый, всегда загорелый, лишь самую малость сутулый, он был похож на отставного военного.

– Я готов! – Он протянул Мирославе руку, помогая встать.

Они шли, не спеша, разговаривая о несущественных, но приятных мелочах, как когда-то очень давно. Так давно, что Мирослава уже почти и забыла, а теперь вот вспомнила и радовалась как маленькая этим мгновениям умиротворения и защищенности. Это то, что было ей нужно больше всего после пережитого в овраге. Пожалуй, дядя Митя был единственным человеком, которому она могла бы рассказать о своих страхах.

Могла, но не стала. Может быть потому, что не была до конца уверена в реальность произошедшего? Да и что там такого произошло, если разобраться? Какая-то геомагнитная аномалия, заставившая вздыбиться ее волосы? Воронка, которая закручивалась не в ту сторону? Забавное происшествие, не более того. А то, что она была похожа на зомби… Ну, хакер Фрост мог и не такое придумать. Ей ведь никак это не проверить.

Оставался шепот. Или то, что она приняла за шепот. Еще одна аномалия, только не геомагнитная, а ментальная. С этой аномалией следовало бы съездить к психологу. Может быть даже попить каких-нибудь таблеток. Сколько лет она уже не принимала препараты? Давно! Тогда справилась, значит, и сейчас справится. А если станет совсем невмоготу, запишется на консультацию или поговорит с дядей Митей. Он поймет. Что бы она ему не рассказала, какую бы глупость, он ее поймет. Потому что он всегда ее понимал. Потому что он был ее ангелом-хранителем, как бы пафосно это ни звучало. Да, вот такого ей выделили ангела-хранителя, похожего одновременно и на отставного военного, и на профессора.

У любого человека много лиц, девочка! Так он любил повторять. Маленькая Мирослава уточняла, лиц или масок, но дядя Митя всегда говорил про лица. И она не понимала, не могла понять, как могут быть несколько лиц у одного человека. Повзрослев, не единожды побывав на консультации у модного психолога, она решила, что лица – это личины, а значит все равно маски, но к тому времени этот вопрос почти перестал ее волновать.

– Ты же скажешь мне, если что-то будет не так? – спросил вдруг дядя Митя и посмотрел на Мирославу как-то уж слишком пристально.

– Все хорошо. – Она улыбнулась в ответ. Не заставила себя улыбаться, как привыкла, а именно улыбнулась.

– А если станет плохо?

– А если станет плохо, то непременно скажу.

– Больше не ходи той дорогой. – Он был очень серьезен. – Незачем тебе, Мира.

– Больше не буду, – пообещала она. Ей и самой не хотелось. Хватило с нее на сегодня.

– Вот и молодец! – Он тоже улыбнулся. Снова блеснули стекла очков, не позволяя Мирославе увидеть выражение его глаз.

* * *

Дома было хорошо! И пусть это был не настоящий Мирославин дом. И пусть это «хорошо» отчасти было связано с разговором с дядей Митей. Все это не отменяло того факта, что она сумела создать что-то максимально комфортное, максимально похожее на крепость. Не в том смысле, что серое и неприступное, а в том смысле, что безопасное.

В доме был ароматный кофе, набитый книгами шкаф и антикварная ванна на грифоньих лапах, такая большая, что в ней можно было вытянуться в полный рост, и все еще оставалось место. Насчет лап у Мирославы имелись определенные сомнения. Но она специально порылась в бестиариях, чтобы утвердиться, что лапы именно грифоньи. И ванна на таких чудесных лапах приобрела в ее глазах еще больший вес и значимость. Хорошо, что она увидела ее первой! Увидела и забрала себе! А кому она еще была нужна в Горисветово?! Да на нее бы даже не взглянул никто, такой грязной, такой никчемной она казалась! Еще и выпачканной во что-то жирное, с трудом оттираемое. Мирославе пришлось потратиться не только на установку, но и на реставрацию этой прекрасной ванны, но оно того стоило! Ванна украшала и делала удобнее ее жизнь!

В ванну Мирослава забралась уже не с чашкой кофе, а с бокалом вина, красного и густого, сладкого, как мед. Сегодня ей было нужно именно такое, сладкое и тягучее, почти ликерное, чтобы запить горечь и страх от пережитого, чтобы забыть.

Вино ласкало нёбо. От теплой воды поднимался пар. Мирослава закрыла глаза, с головой ушла под воду, а когда вынырнула, вода была холодной. Нет, она была ледяной! Нет, это была не вода, а кровь. Такая же терпкая и густая, как вино. Она стекала с Мирославиных пальцев, срывалась каплями, закручивалась в стремительную воронку. По часовой стрелке. Снова по часовой… Воронка закручивалась, а уровень воды в грифоньей ванне оставался прежний. Или не воды?..

Она бы закричала, заорала бы в голос даже не от страха и холода, а от отвращения, если бы голос ее снова не подвел. Крика не получилось. Даже слабого хрипа не вышло. А за спиной, со стороны изголовья грифоньей ванны кто-то стоял, и ласковый шепот заставлял волосы на Мирославиной голове шевелиться, вставать дыбом.

– Раз, два, три, четыре, пять! Я иду искать! Кто не спрятался, я не виновата…

Она не спряталась! Зазевалась! Расслабилась и не успела! И теперь та, что стоит в изголовье ее грифоньей ванны, запятнает ее в этой страшной игре в прятки, пометит, оставляя на коже огненный отпечаток. И теперь та, что стоит в изголовье грифоньей ванны, заберет ее в Свечную башню, где она будет гореть мучительно ярким светом, пока не сгорит дотла, освещая собой жуткую и полную чудовищ тьму.

– Кто не спрятался…

Она кожей чувствовала, каждым своим превратившимся в антенну волоском чувствовала, как из этой чудовищной темноты к ней тянется рука. Вот уже почти дотянулась…

И Мирослава спряталась! Набрав полные легкие воздуха, с головой ушла в наполненную холодной водой ванну. Теперь уже снова водой… Пузырьки воздуха вырывались из ее губ, тонкой вереницей всплывали на поверхность, предательски обозначая то место, которое она выбрала для этих страшных пряток. Ей не скрыться и не убежать, потому что та, что стояла в изголовье грифоньей ванны, теперь склонялась над ней…

Сначала в воду соскользнули косы, похожие на белых безглазых змей. Они слепо извивались прямо над Мирославиным лицом, не задевая, не причиняя боли. Но потом в воду погрузилась рука, зашарила тоже слепо, но уже куда настойчивее. Мирославу пока спасал рост, она была маленькая, а ванна огромная. Если она будет лежать тихо-тихо, ее не найдут! И та, которая играет в прятки, оставить наконец ее в покое.

Не оставила…

Холодные пальцы сомкнулись на Мирославиной шее, сдавили. И она закричала сиплым беззвучным криком, захлебываясь собственным ужасом и ледяной водой.

– Кто не спрятался… – Тихий шепот, от которого стынет кровь. – Кто не спрятался, тот больше никогда не откроет глазки…

– …Мирослава, я досчитаю до пяти, и ты откроешь глаза! – А это другой голос, спокойный и уверенный. – Раз… два… три… четыре… пять…

– Кто не спрятался, я не виновата…

– Мирослава, открывай глаза! Все хорошо, Мирослава!

Ничего не хорошо! Этот второй голос ее обманывает! Она откроет глаза и увидит того, кто ее убил! Так всегда бывало. Она знает!!!

– Открывай глаза, Мирослава!

И удар под дых, а потом ушат ледяной воды на голову, чтобы уже наверняка, чтобы она не сбежала, не сползла с этой чертовой кожаной кушетки… Чтобы не выбралась из грифоньей ванны… Чтобы очнулась!

Глаза она все-таки открыла, но сначала закричала сиплым от паники и удушья голосом.

…Вода была везде. Вода лилась на голову и за ворот пижамы. Вода чавкала под ногами, босыми, перепачканными в грязи ногами. Никакой грифоньей ванны. Никакой кожаной кушетки. Темнота и холод. А еще гроза и проливной дождь. И она в насквозь мокрой пижаме перед черной громадой Свечной башни…

Лицом к лицу лица не увидать. А чтобы увидеть, надо отступить. Мирослава и отступила. Сделала шаг, потом другой, потом третий, а потом испугалась и перестала считать. Довольно с нее считалочек!

Она свалилась на землю на счет «десять». Она, может, и перестала считать, а мозг упорно продолжал этот панический отсчет.

Одиннадцать… Земля была такой же холодной, как дождь. И скользкой, как змеиная шкура…

Двенадцать… Мирослава уперлась в землю ладонями, села.

Тринадцать… Запрокинула голову к черному небу.

Небо было не совсем черным. Где-то высоко, на смотровой площадке башни ярким белым пламенем горела свеча. Огромная свеча, высотой с человеческий рост… Где-то высоко, на смотровой площадке в пламени свечи метались тени. И Мирослава закрыла глаза, чтобы не видеть.

В темноте счет оборвался. В темноте наступила тишина. В темноте и тишине таилась та, что любила играть в прятки. Однажды у Мирославы получилось от нее ускользнуть, но лучше не рисковать! Даже если это всего лишь сон! Особенно, если это сон!

Она открыла глаза, всем сердцем надеясь оказаться на кожаной кушетке модного психолога, всем сердцем надеясь, что сеанс закончен, можно взять из хрустальной вазы крошечную поощрительную шоколадку, выйти из тревожного полумрака кабинета на божий свет и все забыть. Хоть на время.

Надежда не оправдалась. Не было ни кабинета, ни кушетки, ни шоколадки. И даже на сон происходящее с ней не было похоже. Мирослава по-прежнему сидела на земле перед черной громадой Свечной башни и всматривалась в темноту. Больше не было ни света, ни теней. И дождь почти стих, забирая с собой остатки кошмара. А в том, что это был кошмар, Мирослава уже не сомневалась. Кошмар и приступ сомнамбулизма.

Когда-то в детстве она ходила во сне. Бабуля читала заговоры и ставила тазик с ледяной водой перед ее кроватью. Не помогали ни заговоры, ни тазик. Мирослава продолжала ходить во сне. Иногда по дому, а однажды и за его пределами. Тогда-то бабушка и начала закрывать дом не только на засов, но еще и на замок. Тогда-то бабушка и продела в ключ веревку, чтобы повесить его себе на шею. Тогда-то Мирослава и подкралась к ней ночью с ножом…

Бабушка проснулась до того, как случилось непоправимое. Именно бабушка убеждала Мирославу, что та хотела всего лишь перерезать веревку. Но Мирослава не верила. Мирослава не чувствовала, где грань между сном и явью. Теперь ее уничтожал страх. Страх причинить вред бабуле. Сначала она пыталась не спать, пила крепчайший чай и черный кофе из бабушкиных запасов. Потом согласилась на осмотр.

Нет, тогда это не был модный психолог. Тогда это был самый обыкновенный психиатр из районного психоневрологического диспансера, какой-то старинный бабулин приятель. Старинный во всех смыслах, даже старше самой бабули. Он внимательно выслушал их путанный рассказ, о чем-то пошептался с бабулей и выписал таблетки. Очень особенные таблетки, очень редкие, помогающие управлять сном. Он так и сказал Мирославе, хотел еще погладить по голове, но под предупреждающим бабулиным взглядом убрал руку и лишь усмехнулся в желтые от никотина усы.

– Такое больше не повторится никогда, – сказал очень серьезно, без тени улыбки. – Пей без перерыва целый месяц, и все закончится.

Районный психиатр не обманул. Мирослава исправно пила по таблетке в день, пока пузырек не закончился. Вместе с таблетками закончился и ее лунатизм. Она не запомнила название, но по прошествии лет начала понимать, что тот старый дяденька с прокуренными усами был куда круче самого крутого психолога, что не в таблетках было дело. Совсем не в таблетках.

А теперь вот все вдруг вернулось, и Мирославе не помешали бы те волшебные таблетки. Но сначала нужно добраться домой! Незамеченной добраться!

Это оказалось легко. Ночью, да еще во время грозы, все обитатели Горисветово крепко спали. В особняке не горело ни одно окно. Мирослава обернулась, глянула на черную тень Свечной башни. Именно черную, безо всякого белого света на смотровой площадке. Значит, почудилось. Снова примерещилась какая-то ерунда!

В окнах ее собственной квартиры свет тоже не горел, входная дверь была приоткрыта. Заходить внутрь было страшно. Почти так же страшно, как оставаться снаружи под дождем. Мирослава сделала глубокий вдох и толкнула дверь. Толкнула и тут же проскользнула внутрь, одной рукой запирая замок, а второй шаря по стене в поисках выключателя. У нее получилось и то, и другое. Щелкнул замок, под потолком вспыхнул мягкий свет. Дело оставалось за малым, нужно было вернуться в ванную и смыть с себя грязь.

Войти в ванную было еще страшнее, чем в квартиру. Еще не переступив порог, Мирослава твердо решила, что просто примет душ. Хватит с нее на сегодня купаний!

В ванной комнате горел свет, мягкий и приглушенный, похожий на свет от зажженных свечей. Она сама его проектировала. То есть, она потребовала у электрика установки нескольких сценариев освещения не только в комнате, кухне и прихожей, но даже в ванной. Уже тогда она предполагала, что захочет расслабиться в теплой воде с бокалом вина.

Расслабилась… Так расслабилась, что даже не помнила, как закончила купание, как переоделась в пижаму и переместилась к подножью Свечной башни. Определенно, ей нужно возобновить сеансы у психолога! Но это потом, а пока следует начать с малого: с приведения себя в порядок.

Грифонья ванна была наполнена водой до самых краев. Именно водой, а не тем, что Мирослава так боялась увидеть! На ее бортике стоял бокал с вином. Вина в бокале оставалось на добрую треть. Значит, напиться она никак не могла. Уже легче! Очень не хотелось добавлять к своим «особенностям» еще и алкоголизм. Мирослава на цыпочках подошла к ванне, взяла бокал, сделала осторожный глоток. Вино было точно такое же, как до ее вояжа по ночной усадьбе. Хорошее выдержанное французское вино.

Мирослава поддернула рукав пижамы и сквозь толщу остывшей, но все же не ледяной воды потянулась к пробке, ухватилась за изящную цепочку. Послышался легкий хлопок, вода устремилась в сливное отверстие. Мирослава закрыла глаза и несколько мгновений не решалась их открыть. Эффект Кориолиса она уже ненавидела всем сердцем! Но пришлось! Не станешь же и дальше прятать голову в песок! Не в ее правилах!

Вода закручивалась против часовой стрелки. Все правильно, все хорошо. Никаких тебе аномалий. Мирослава сглотнула, провела по лицу мокрой рукой, смахивая прилипшие ко лбу волосы, и замерла…

На бортике ванны, рядом с бокалом, виднелся какой-то непонятный и бесформенный наплыв. Она осторожно поскребла наплыв ногтем, принюхалась. Пахло воском, жиром и чем-то горько-полынным. Так пахнут ароматизированные свечи. Не дешевые магазинные, а дорогие крафтовые. Вот только в ее доме не было свечей. Ни в одном из ее домов никогда-никогда не было свечей! Фонарики, торшеры, светильники – все, что угодно, кроме свечей.

А теперь, выходит, свеча появилась. Сначала появилась, а потом куда-то исчезла… Мирослава присмотрелась к стенкам ванны. После того, как вода почти полностью ушла, стали заметны множественные восковые потеки, словно ванна была наполнена и не водой вовсе, а вот этим… то ли воском, то ли жиром, то ли стеарином. Кажется, именно этим и были испачканы стенки, когда подсобные рабочие вытащили ванну из подвала. Вот что это было! Свечной воск! Мирослава выдохнула, отшатнулась от ванны и едва не упала, поскользнувшись.

Ей не хотелось смотреть, на чем она поскользнулась. Вероятно, она уже знала, что увидит. Знать-то знала, а вот видеть не желала.

От ванны к двери вели следы босых ног. Выглядело это так, словно бы кто-то принял ванну из свечного воска, а потом босой прошлепал к выходу. Мирослава тоже прошлепала. На полусогнутых, непослушных ногах. Отследила весь путь ночной гостьи от ее грифоньей ванны до входной двери. В коридоре следы исчезали, словно бы та, кто их оставила, растворилась в воздухе.

Мирослава постояла на пороге, подышала диафрагмой по заветам модного психолога, а потом вернулась в свой дом, который, похоже, больше не был ее крепостью. Что это за крепость такая, в которую можно войти вот так запросто?!

Оказавшись внутри, она включила свет везде, в каждой комнате. Что уж говорить про ванную! При ярком электрическом свете магия и ужас постепенно истаяли. К сожалению, истаяли только они. Воск со стенок ванны никуда не делся. Воск пах полынью и, кажется, лавандой, отскребался легко, но полная чистка ванны обещала стать настоящей морокой.

Мирослава в нерешительности постояла посреди комнаты, а потом принялась стаскивать с себя пижаму. Как хорошо, что в своем доме, который больше не крепость, она устроила еще и душевую кабину! Потому что мыться в этой ванне она больше не сможет никогда.

Горячая вода смывала с кожи грязь и остатки ужаса. Если бы не восковые следы, Мирослава бы уже успокоилась, нашла бы произошедшему какое-нибудь разумное объяснение. Но следы были и с этим фактом приходилось считаться.

– К черту! – сказала она, выключая воду. – Я подумаю об этом завтра!

Нет, она не ощущала себя Скарлет О Хара! И даже душевной близости с этой дамочкой не чувствовала, но ее жизненное кредо с успехом взяла на вооружение еще несколько лет назад.

Перед тем, как пройти в спальню, Мирослава проверила, надежно ли заперта входная дверь, подергала ручки окон. Все в порядке, все закрыто. Хотя бы на время дом снова стал крепостью. Вопрос с ее неприступностью она будет решать утром. Если верить настенным часам, до рассвета оставалось не так много времени.

Вопреки опасениям, Мирослава уснула почти сразу же. Кажется, только-только закрыла глаза, и вот уже будильник на мобильном мурлычит ласково, но настойчиво.

Она привыкла вставать рано, не позднее шести утра. Любила эти уютные часы сонной тишины, когда можно совершить пробежку по парковым дорожкам, без риска наткнуться на кого-то из воспитанников Горисветово. Любила посидеть в сети, дожидаясь, пока остынет свежесваренный кофе. Одним словом, утром Мирослава любила неспешную размеренность. Был соблазн перевести будильник на час вперед, но она себе запретила. Еще не открыв глаза, она уже дала себе установку. Ничего страшного не случилось! Приступ сомнамбулизма и чья-то дурацкая шутка! Вот что, вероятнее всего, произошло минувшей ночью. Именно так и никак иначе!

Определившись с установкой, Мирослава выбралась из постели, отдернула шторы, любуясь красотой нарождающегося дня, а потом решительным шагом направилась в ванную комнату.

Наплывы воска никуда не делись, хотя в глубине души Мирослава надеялась, что за ночь они испарятся сами собой. С другой стороны, этот факт четко говорил о материальности случившегося. Так же, как и чертова воронка, закручивающаяся не в ту сторону. Там, где есть физический феномен, мистическому не место. Теперь, кажется, у нее появилось новое кредо, хоть и весьма странное для просвещенного двадцать первого века.

Больше не задерживаясь в ванной, Мирослава переоделась в спортивную форму и выбежала из дома в густой и бодрящий туман. Сентябрь в этом году, хоть и выдался по-летнему теплым, но ночи уже были прохладными. Она успела убедиться в этом на собственной шкуре.

Маршрут для пробежек был проложен еще летом, проложен и высчитан до последнего метра, до последней килокалории, поэтому туман не был для Мирославы проблемой. На местности она ориентировалась прекрасно в любых погодных условиях. Вот и сейчас ничто не предвещало дурного. Ровно до тех пор, пока Мирослава не почувствовала, что за ней следят. Нет, не следят. Кто-то крадется за ней в тумане…

Раньше она бы непременно остановилась и дождалась своего преследователя, чтобы выяснить, какого хрена он мешает ей насладиться пробежкой. Но это раньше, когда она еще верила, что самая серьезная ее проблема – это объевшийся контрабандными чипсами Вася Самсонов. Но минувший вечер и минувшая ночь изменили ее взгляды, поэтому, вместо того чтобы остановиться, Мирослава ускорилась, припустила с такой скоростью, что никакому маньяку ее не поймать. Разумеется, гипотетическому маньяку, а не настоящему!

Она мчалась как ветер, но ей все равно казалось, что она слышит тяжелое дыхание за своей спиной. Пару раз она даже оглянулась, но, разумеется, никого не увидела. Вполне возможно, что она бежала наперегонки не с гипотетическим маньяком, а с собственной обострившейся паранойей. Как-бы то ни было, а маршрут Мирослава сменила, сделав небольшой крюк по парку, устремилась обратно к главному корпусу. От греха подальше.

…Беда пришла откуда не ждали. Беда напала не сзади, а спереди, выступила черной тенью из тумана, мягко поймала Мирославу за руку. Жизнь научила ее сначала бить, а уж потом разбираться. И она ударила. Свободной рукой, изо всех сил. По всему видать, не промахнулась, потому что маньяк тихо взвыл и ослабил хватку. А вот теперь время разобраться.

– Ты, охренела?! – Голос маньяка был смутно знакомый.

Она не охренела, она просто испугалась, но рассказывать о своих слабостях противнику – это последнее дело. А противник уже выступал из тумана, обретал плоть и узнаваемые черты. Фрост собственной персоной! Все в тех же потертых джинсах, черной футболке, косухе и кожаных перчатках.

– Оригинальный способ сказать «здрасьте»! – Сам он говорил с прононсом и держался за нос. Похоже, Мирослава не просто не промазала, а попала куда надо!

– Здрасьте! – Она отступила на шаг. Просто так, на всякий случай. То, что они были знакомы с Фростом целые сутки, еще не исключало его из списка гипотетических маньяков.

– Черт, хоть бы не перелом… – На нее Фрост больше не смотрел, упивался собственным страданием.

– Зачем ты за мной гнался? – спросила Мирослава тем самым тоном, которым разговаривала с проштрафившимися подопечными.

– Я за тобой?! – Он посмотрел на нее поверх прижатой к лицу перчатки. – Окстись! Не в том я уже возрасте, чтобы бегать за первой встречной юбкой!

А ведь и правда! Не про возраст и не про юбку, а про то, что Фрост точно за ней не гнался. Он конечно сопел и пыхтел, но это было пыхтение особого рода, не от сбившегося из-за бега дыхания, а из-за разбитого носа. Сама она все еще дышала часто и сбивчиво, и пережитое потрясение было тут ни при чем.

– Тогда зачем ты меня хватал? – Мирослава почувствовала легкий укол вины. Совсем не то чувство, с которого следовало начинать день. – И вообще, что ты тут делаешь?

– Да не хватал я тебя! Больно надо. Ты летела, я хотел поздороваться, ну и решил тебя как-то… притормозить.

– Ну, ты притормозил. Ты тормоз!

– Дай-ка, посмотрю! – Он сделал шаг навстречу Мирославе, и она тут же предусмотрительно отступила. Маньяки бывают всякие. Некоторые могут казаться вполне безобидными, даже физией могут пожертвовать, чтобы втереться в доверие.

– На что ты собрался смотреть? – Говорить она старалась строго и решительно.

– Может ты снова того.

– Чего – того?! – Все-таки для маньяка он был слишком настырным.

– Зазомбовела!

– Может, тебе все-таки доломать нос? – спросила Мирослава ласково. Ее вдруг отпустило. Дышать стало легко, страхи ушли. А про нос это она так… для поддержания беседы. И он тоже как-то сразу понял, что она не со зла, поэтому даже огрызаться не стал, вместо этого сказал:

– Я приехал на работу.

– В такую рань?

– Я ранняя пташка. Смотрю, ты тоже.

– А на чем приехал? – Ей нужно быть последовательной и выяснить все до конца.

– На байке.

– Не вижу никаких байков. – Мирослава даже головой покрутила. Хотя, что ты рассмотришь в таком тумане?

– Не видишь, потому что я оставил его у ворот под присмотром охраны. Я же, в отличие от тебя, нормальный, понимаю, что люди еще спят и нечего их будить.

– Байкер, блюдущий покой окружающих! – Колкость в свой адрес Мирослава решила пропустить мимо ушей. – Вымирающий вид!

Фрост пробубнил что-то неразборчивое. Руку он по-прежнему прижимал к лицу. К чувству вины прибавилась тревога. Вдруг она и в самом деле сломала ему нос?

– Больно?

– Приятно!

– Покажи!

Он не хотел показывать, но Мирослава умела быть настойчивой.

Его нос почти не распух, но, если не приложить что-нибудь холодное, распухнет непременно. Мирослава вздохнула.

– Пойдем, – сказала она и, не дожидаясь Фроста, направилась к главному корпусу.

– К тебе? – В его голосе послышалось легкое изумление.

– Медпункт еще закрыт. Но если хочешь ходить с распухшим носом…

– Не хочу. – Он не дал ей договорить. – Меня полностью устраивает моя внешность. А кофе напоишь? – спросил, поравнявшись с Мирославой. – В знак примирения и вообще…

Она не хотела поить его кофе. Она уже успела пожалеть, что вообще пригласила его к себе. Но слово не воробей, а время еще раннее. Даст бог, никто и не заметит, что в семь утра она привечает у себя гостей. Лучше бы не заметил, потому что Славику это не понравится. Наверняка, не понравится.

Почти тут же Мирослава подумала, что Славик и сам не особо печется о ее душевном спокойствии, что только гордость не позволяет ей позвонить ему и спросить, где он, черт побери пропадает, когда конференция закончилась уже три дня назад. Гордость, а еще ум. Зачем ей ссориться со Славиком? Разумеется, ссора с ним не означает неминуемого охлаждения отношений с его папенькой. Что ни говори, а Всеволод Мстиславович разумный и расчетливый человек! Почти такой же разумный и расчетливый, как и она сама. Он умеет разделять личное и профессиональное. Но лучше бы не доводить дело до выяснений отношений, поэтому Мирослава сказала как можно тверже:

– Нет, кофе не напою!

* * *

Фрост сразу понял, что нос не сломан. В иную бытность били его по морде не единожды, нос однажды тоже сломали. Не в бою, а на тренировке. Как бы то ни было, а ощущения он помнил. Но обидно, черт возьми! Он к ней с чистыми помыслами, а она ему сразу хук левой. И рука ж какая тяжелая! А с виду не скажешь. С виду в этих своих беговых легинсах и кофтейке выглядела она не многим старше некоторых воспитанниц Горисветово. Потому что мелкая. Рост у нее какой? Метр шестьдесят, максимум. А как говорится, маленькая собачка – до смерти щенок. А Мирослава еще и злющая, как все маленькие собачки. А уродские строгие костюмы носит, чтобы казаться солиднее, не иначе. Фрост бы ни за то не поверил, что молодая девчонка, будучи в здравом уме, выберет эти бабушкины наряды вместо удобных джинсов.

Мирослава шла быстрым шагом, словно втайне все еще надеялась, что он отстанет. Но он не отстанет, он до конца будет играть на ее чувстве вины. В конце концов, это ведь не он чуть не сломал ей нос.

Она жила на первом этаже административного крыла. У Фроста и у самого имелась тут комната, если вдруг он заработается допоздна и захочет остаться в усадьбе. Горисветов был весьма любезен и практичен, думал о комфорте не только воспитанников, но и учителей. Сказать по правде, Фрост был не совсем учителем, тут он слукавил. Конечно, несколько одаренных пацанов в Горисветово имелось, и пацаны эти были не прочь припасть к тайнам двоичного кода. Но основную работу Фрост выполнял именно для администрации. Фактически, его приняли на работу сисадмином. Хорошо, что о его падении не знали интернет-дружки, а то б замучился отбрыкиваться от дурацких шуточек. Ибо грех программеру его уровня заниматься всякой ерундой в какой-то провинциальной дыре.

Комната Мирославы не шла ни в какое сравнение с его собственной. Потому что у него была именно комната, пусть и весьма комфортная, обустроенная на манер крошечной студии, а ей выделили полноценную квартиру со всем вытекающим. Стало даже немного обидно, что его, программера мирового уровня, ценят так низко.

– Разувайся тут! – велела Мирослава, сбрасывая кроссовки у порога.

Фрост послушно разулся, осмотрелся.

– А ничего хоромы! – Он старался, чтобы получилось без зависти, но, кажется, не вышло. Мирослава глянула на него снисходительно, как на какого-нибудь нищеброда, попавшего в королевские покои. И взглядом своим она еще раз подтвердила его худшие догадки. Язва обыкновенная – вот кто она такая!

– Можешь взять из морозильной камеры что-нибудь холодное, а я в душ, – сказала она.

– Сначала я. – Он не имел в виду ничего такого, он намекал на то, что с дороги было бы неплохо вымыть руки, а уже потом заниматься медицинскими манипуляциями, но она вдруг побледнела. Не покраснела, что могло бы быть вполне ожидаемо, а именно смертельно побледнела. Может быть, даже покрылась холодным потом.

– Нет, – сказала она после секундного замешательства.

– Мне только руки помыть. – Фрост вытянул перед собой руки.

– Ты в перчатках. Зачем тебе мыть руки?

А она была не только язва, она была логична и последовательна в своей язвительности. Сейчас она еще спросит, зачем ему перчатки…

Не спросила, вместо этого кивнула в сторону кухни.

– Там тоже есть раковина и мыло. Удачи!

Логичная и последовательная…

Дверью в ванную комнату она хлопнула чуть сильнее, чем следовало бы, еще и заперлась. Фрост услышал тихий щелчок замка. Вполне разумно, если разобраться. Он прошел на крошечную, но оснащенную по последнему слову техники кухню, вытащил из холодильника пакет с замороженными овощами, взвесил в руке и сунул обратно. Пачка мороженного подошла для его цели куда лучше. Прижав мороженое к переносице, Фрост осмотрелся. Гостиная, совмещенная с кухней, была довольно просторной и весьма уютной. В гостиной имелся даже книжный шкаф – великая редкость в век электронных книг. На цыпочках Фрост пересек гостиную и заглянул в спальню. Ничего особенного, но кровать слишком большая для одного, если, конечно, Мирослава не любит спать по диагонали. Мало ли какие у нее странности! Как бы то ни было, а ничего интересного и достойного внимания Фрост не заметил, поэтому вернулся на кухню еще до того, как Мирослава вышла из ванной.

Она вышла не в банном халате и не завернутая в коротенькое махровое полотенечко, что было бы даже предпочтительнее. Она вышла полностью одетая в джинсы и длиннорукавую майку. Оказывается, есть в ее гардеробе и нормальные вещи!

– С легким паром, – сказал Фрост, отнимая мороженное от носа. – Можно, я это потом съем?

– Спасибо. Можно.

Мирослава прошлепала мимо него. Ступни у нее были маленькие, почти детские. Впрочем, это он заметил еще вчера в овраге.

– Так что там насчет кофе? – спросил он, не особо надеясь на успех.

Прежде чем ответить, Мирослава глянула на часы.

– У тебя двадцать минут, чтобы выпить кофе и убраться.

– Мне бы хватило и десяти, но если ты настаиваешь! – Он откинулся на спинку стула, вытянул перед собой ноги. – Я люблю черный без сахара. Чем крепче, тем лучше.

Она многозначительно фыркнула и принялась варить кофе. Варила по-олдскульному: в турке, а не в дурацкой кофемашине. И этот факт добавил ей пару балов. Кофемашины Фрост не любил, даже самые навороченные, даже те, что умнее некоторых людей. Кофемашины варили кофе без души, исключали экспромт и вариации на тему. А мир и без того был скучен и предсказуем, чтобы еще и кофе в нем был каждый раз одинаковый.

– В холодильнике есть ветчина и сыр, – сказала Мирослава, стоя к нему спиной. – Если хочешь, сделай себе бутерброд.

– Я хочу. – Фрост распахнул дверцу холодильника, задумчиво изучил его нутро. В вопросах питания Мирослава, похоже, была аскетом. Пара яблок, пара мандаринок, пучок какой-то зелени, бутылка ряженки, обещанные ветчина и сыр – вот и весь продуктовый набор. Не густо! – Тебе сделать?

Прежде чем ответить, она немного поколебалась, а потом вдруг сказала с какой-то смешной решимостью:

– А давай!

– Диета? – спросил Фрост понимающе. Все его подружки перманентно сидели на каких-нибудь диетах, он привык. – Тебе не нужно, у тебя все хорошо.

И вот она покраснела. А ведь это был не комплимент, а всего лишь констатация факта. Фрост вообще был противником излишней худобы, в дамских формах больше уважал округлости, чем острые углы. Но какое ему дело до форм Мирославы?

– Спасибо, – сказала она, протягивая ему багет. – Нарезай бутерброды! Кофе почти готов.

Он нарезал. Себе потолще, Мирославе потоньше, потянул носом, принюхиваясь к аромату кофе. Нос, кстати, почти не болел и начал воспринимать запахи. Жизнь налаживалась!

Кофе пили за круглым столиком, у которого с комфортом могли поместиться только двое. И кофе, и бутерброды получились исключительно вкусные, о чем Фрост не преминул сообщить. Обычно девушкам нравилось, когда он хвалил их стряпню.

– Как нос? – спросила Мирослава, всматриваясь в его лицо. Она смотрела долго и внимательно, и Фрост уже подумал, что она наконец-то его узнала. Даже дыхание затаил. Но… не узнала. Да и что удивительного? столько воды утекло!

– Нос краше прежнего! – сообщил он. – Как волосы?

– В смысле – волосы?

– В смысле больше не вздыбливались? – Он не хотел ни обижать ее, ни пугать. Просто предпринял попытку поддержать беседу. Весьма неуклюжую попытку, если судить по ее реакции.

– Слушай, – сказала Мирослава, подаваясь вперед, – а давай мы перестанем это обсуждать!

– Как скажешь. – Он отстранился, делая вид, что испугался. – Но, согласись, все это как-то…

– Глупо! – оборвала она его. – Это глупо и не стоит выеденного яйца. Какая-то случайная магнитная аномалия.

– Случайная магнитная аномалия, – повторил Фрост. Теперь уже он разглядывал ее внимательно и даже бесцеремонно.

Она не помнила! Она не помнила не только его, но, кажется, и часть своего прошлого. Что же это было? Баг или фича?

– А как спалось? – спросил он, все так же ради поддержания светского разговора.

Он спросил, а она снова побледнела. Фрост уже начал про нее кое-что понимать. Когда Мирослава краснела, это означало смущение. Любого рода. Но бледность, вот эта, до пульсации синих венок на висках, означала только одно – страх.

– Нормально спалось! Мы закончили собеседование? – Она встала так резко, что звякнули столовые приборы. – Может, ты уже свалишь наконец?!

Фрост тоже встал.

– Свалю, если ты настаиваешь.

– Я настаиваю.

– Спасибо, все было очень вкусно!

– На здоровье!

Он уже направлялся к входной двери, когда передумал.

– Мне нужно в ванную, – сказал решительно.

– Помой руки тут! – Мирослава кивнул на раковину.

– Мне в туалет, – он усмехнулся и, не дожидаясь возражений, шмыгнул в ванную, захлопнув дверь прямо перед Мирославиным носом. Еще и на замок закрыл.

Было что-то странное в ее реакции. То, с какой настойчивостью Мирослава старалась не пустить его сюда, наводило на мысли. Фрост включил свет, осмотрелся. Первой в глаза бросилась огромная ванна на каких-то дурацких курьих ножках. Ванны подобного рода Фрост искренне считал дурновкусием. Особенно если они были новоделом. Ванна на курьих ножках походила на отреставрированный антиквариат. Отреставрированный, но какой-то чумазый. На цыпочках, стараясь не шуметь, Фрост подошел поближе, присмотрелся. Чумазость создавали потеки воска. Он стащил перчатку с правой руки, поскреб один из потеков, понюхал. Сто процентов – воск и что-то травяное, с легкой горчинкой. Травяное – это ерунда, многие дамочки грешат купаниями с эфирными маслами, но много ли дамочек, которые купаются в ванне, наполненной свечным воском?..

В дверь громко постучали.

– Эй, ты скоро там?! – Голос у Мирославы срывался. Фрост еще не разобрался, от злости или от страха.

Он подошел к унитазу, нажал на кнопку слива.

– Сейчас! – проорал, перекрикивая шум стекающей воды. – Секундочку!

Если судить по квартире, Мирослава была той еще аккуратисткой. Даже книги в шкафу стояли так, словно их вымеряли по линейке. А тут такое безобразие в антикварной ванне на курьих ножках!

– Да выходи ты уже! – Стук повторился. Определенно, она нервничала, а Фросту не хотелось, чтоб она нервничала без лишней нужды.

– Уже!

Он открыл замок, вывалился из ванной едва ли не в объятья Мирославы.

– Какая-то ты негостеприимная, – сказал строго и только сейчас заметил, что забыл надеть перчатку…

– Потому что нечего… – Она наблюдала за тем, как он спешно натягивает перчатку. Успела увидеть?

Как бы то ни было, а Фрост сейчас чувствовал себя так же неловко, как и она. Почему-то рядом с Мирославой все время возникали какие-то турбулентности. И эффект Кориолиса лишнее тому подтверждение.

– Еще увидимся. – Он наконец натянул перчатку и попятился.

– Да мне как-то хватило, – проворчала Мирослава.

Голос ее был задумчивый. И эта задумчивость была не к добру. Каждый из них только что прикоснулся к чужой тайне. Ничего толком не понял, но изрядно насторожился.

– Ванна у тебя прикольная! – сказал Фрост, продолжая пятиться.

– Чем? – Она снова побледнела. Ей нужно что-то делать с вегетативной нервной системой, как-то ее тренировать.

– Куриными лапами! – Фрост усмехнулся.

– Они грифоньи! – А теперь она покраснела, потому что разозлилась, и злость на время прогнала страх. – Это антикварная вещь, чтобы ты понимал!

– Где взяла? – спросил он с вежливым интересом.

– Где взяла, там уже нет!

– Жалко, хотел себе такую же… с лапами. Ничего, будем искать!

Он толкнул плечом дверь и вывалился в коридор.

* * *

День начался обыденно. Если, конечно, не считать встречи с Фростом. Там, где оказывался Фрост, обыденность превращалась в какой-то трэш. Сначала Мирослава свалилась в овраг. Потом «зазомбовела». Потом едва не сломала ему нос. Потом он увидел ее ванну. Наверняка ведь увидел! Или, увлекшись курьими лапами, не заметил самого главного? Мирослава поморщилась. Как можно было спутать лапы грифоньи с лапами курьими?!

Она, кстати, тоже кое-что увидела. Нет, скорее, не увидела, а нащупала его слабое место. Он забыл надеть перчатку и смутился, когда она это заметила. А она толком не успела ничего разглядеть, потому что думала о том, чтобы он ничего не разглядел. Вот такая история. Но, как бы то ни было, а Фрост смутился, словно бы она застала его голым. Или не смутился, а напрягся? Чего вообще напрягаться? Что там такое может быть с его руками? Мирослава задумалась. На ум приходило только какое-нибудь кожное заболевание вроде экземы или псориаза. Может быть как-нибудь набраться наглости и спросить? Она решила, что ничего спрашивать не станет. Каким-бы раздражающим не казался ей Фрост, она не нарушит его личные границы. Вот он нарушает, а она – никогда!

Фрост вышел из ее квартиры никем не замеченный, Мирослава специально высунулась в коридор, убедилась лично. Хоть что-то хорошее в череде неприятностей.

В усадьбе царила привычная суета. Персонал занимался своими делами, воспитанники разбредались из столовой по классным комнатам. Оклемавшегося за ночь Васю Самсонова выпустили из лазарета и теперь он с потухшим взором брел по коридору на урок математики. Самсонов мог бы стать математическим гением, если бы не его природная лень. Задатки у мальчика были. Надежный тыл в виде весьма обеспеченных родителей тоже. Не было лишь желания! Он пользовался любым удобным и неудобным поводом, чтобы улизнуть с занятий. Вполне возможно, что диверсия с чипсами была тщательно им просчитана и разработана. Лазарет должен был спасти Самсонова от контрольной и учителя математики Федора Ивановича, который не оставлял надежды сделать из Василия второго Лобачевского. Но диверсия не увенчалась успехом, потому что просчитывать ходы Мирослава умела не хуже Самсонова и про контрольную узнала заблаговременно. Утреннего разговора с Людмилой Павловной, штатной горисветовской медсестрой, хватило, чтобы вынести Самсонову приговор и отправить на урок. На Мирославу он глянул исподлобья, даже не поздоровался. Наверное, тоже просчитал, что именно она – причина его страданий. В другое время Мирослава бы не поленилась, прочла мелкому паршивцу лекцию о хороших манерах, но этим утром мысли ее были заняты другим. Поэтому она лишь неодобрительно покачала головой и направилась в свой кабинет.

В кабинете было свежо. В распахнутое настежь французское окно врывался яркий солнечный свет. Утренний туман уже давно истаял. Мирослава сбросила туфли, плюхнулась в удобное кожаное кресло, на несколько мгновений закрыла глаза, собираясь с мыслями и духом. Почти каждый ее день начинался с этого ритуала. Не она его придумала и не ей его отменять. По крайней мере пока. Не открывая глаз, Мирослава потянулась за мобильным. Все, больше медлить нет никакого смысла. Сделал дело – гуляй смело!

Славик ответил после десятого гудка. Не будь Мирослава такой терпеливой, не знай она Славика так хорошо, положила бы трубку уже на седьмом.

– Здравствуй, зая! – сказал Славик бархатно-сонным голосом.

Мирослава поморщилась. Она ненавидела весь этот «зоопарк». Славик знал, что она ненавидит, но упорно продолжал называть ее заей. Интересно, назло или просто не предавал значения таким мелочам?

– Доброе утро, Славочка, – мурлыкнула она в трубку. Да, она умела сделать так, чтобы хрипотца в ее голосе казалась сексуальной. Сказать по правде, она многое умела. И многое могла вытерпеть ради однажды поставленной цели. – Как там конференция?

– Скукота страшная! – В подтверждение своих слов он даже зевнул.

Мирослава поморщилась. Зевнуть в ответ ей не хотелось. Что-то не то у нее с эмпатией. Это сказал бы ей любой психолог, не обязательно очень модный. Мирослава даже знала, что именно не то. Жаль только, что узнала поздновато, до того, как… Но, как говорится, кто предупрежден, тот вооружен. А она уже предупреждена.

– Долго ты там еще, Славочка? – спросила она ласково. Славику нравились кроткие женщины, кроткие и послушные. И не слишком умные, потому что с умными сложно. Приходилось соответствовать. – Без тебя тут тоска смертная.

Тоски тут точно не было. Какая уж тоска при таком-то ночном веселье?!

– Пару дней, зая! Мне еще читать доклад, потом переговоры с французами. Жалею, что не взял тебя с собой, не люблю я этот птичий язык. Ты бы перевела.

– Я тоже жалею.

…А ведь с того все и началось – с переводов. Нет, началось с того, что Всеволод Мстиславович взял Мирославу к себе референтом. Сразу после института. Невиданная удача для девочки из деревни. Невиданная, но не сказать, что незаслуженная. В каком-то смысле Мирослава была уникальна и талантлива, в каком-то смысле она была отличным приобретением и при всяком удобном случае старалась это доказать. У нее получилось. Сначала приятно удивить босса, потом заинтриговать, потом заставить к себе прислушиваться.

И больше никакой благотворительности! Никакой! Мирослава была уверенна, что сторицей вернула семье Горисветовых все, что было в нее вложено. Нет, она еще не стала равноправным партнером, да в ее планы это и не входило. Но к намеченной цели она перла, как танк. Такой уж у нее был характер. Пока под гусеницами ее танка никто не погиб, даже на бездорожье она старалась соблюдать правила дорожного движения. Но кто знает, что будет дальше?! Особенно после того, что она узнала. После того, что вспомнила…

А тогда все было легко, тогда все было похоже на увлекательную игру. Славику, наследному принцу, внезапно понадобился переводчик с французского, а Мирослава оказалась под рукой. Не у Славика под рукой, а у Всеволода Мстиславовича в тот самый момент, когда Славик решил пожаловаться. И Всеволод Мстиславович не приказал – он никогда не относился к Мирославе как к прислуге! – он попросил, чтобы она помогла его сыну-оболтусу с его маленькой проблемой.

И Мирослава помогла. Сначала они ужинали с французами. Потом, когда с французами все было решено, Славик пригласил ее на свидание. В знак благодарности, потому что от денег Мирослава отказалась. Он был мил и обаятелен, он поражался тому, как сильно, практически до неузнаваемости она изменилась, какой очаровательной бестией стала! Тогда он еще не называл ее заей, но удочку, кажется, закинул. И смотрел на Мирославу так странно – со смесью восхищения и удивления. А она все никак не могла взять в толк, в чем причина. Славик тоже изменился. Всех меняет взросление, в этом нет ничего невероятного. Она тоже помнила его златокудрым юношей, а теперь он солидный бизнесмен с еще едва заметными, но уже неумолимыми залысинами, с хорошим вкусом и здоровыми амбициями.

Тогда Мирослава решила, что его так удивил ее карьерный взлет. Как сказала бы бабуля, из грязи в князи. До князей Мирославе было как до луны пешком, но осознавать себя причастной к чему-то достаточно значимому было приятно. Бабуля бы ею гордилась, если бы дожила. Но бабуля умерла, когда Мирослава училась на первом курсе университета, предварительно истребовав со Всеволода Мстиславовича обещания не бросать ее внучку до тех пор, пока та не встанет на ноги. Горисветов обещание выполнил. Иногда Мирославе казалось, что даже с лихвой. Она жалела лишь о том, что так и не успела выяснить у бабули причину такой невероятной благосклонности. Наверное, можно было бы спросить у самого Всеволода Мстиславовича, но сначала она не решалась, а после сеансов у психолога нужда в этой информации отпала. Вместо нее появилась цель, вполне конкретная, вполне меркантильная, возможно, не совсем чистая, но какая уж есть.

– Батя мой как? – спросил Славик. – Уже явился?

– Еще нет. – Мирослава подошла к окну, осмотрела открывающийся пейзаж. До чего ж он ей нравился! – Вечером должен позвонить.

– Ну, тогда передавай ему от меня привет!

– Передам. – Мирослава дохнула на стекло, пальцем нарисовала на нем какую-то кракозябру и тут же стерла манжетой рубашки. – А сам что?

– А у меня ж французы! Мне б выжить после этих чертовых переговоров!

Так уж вышло, что мужчины в семье Горисветовых предпочитали держать связь через Мирославу, сводя личное общение к минимуму. Зная характеры обоих, она ничуть этому не удивлялась.

– Ну все, зая! Пожелай мне удачи!

– Удачи, Славик!

Мирослава еще не закончила фразу, как связь оборвалась. Всеволод Мстиславович себе такого никогда не позволял. Впрочем, Мирославиным женихом, без пяти минут мужем был не он, а Славик. А без пяти минут мужьям позволено очень многое, почти столько же, сколько законным супругам. По крайней мере, Славик искренне так считал. Мирославе не хотелось его разочаровывать. Мирослава помнила, что Славик любит послушных девочек.

Она вернулась за рабочий стол и включила ноутбук, когда в дверь решительно постучали. Мирослава знала этот стук, поэтому вздохнула и громко сказала:

– Войдите!

В кабинет вошла Лисапета. Из-за ее спины робко выглядывал учитель математики Федор Иванович.

– Мирослава! – Гаркнула Лисапета, а потом одумалась и сказала уже спокойнее: – Мирослава Сергеевна, у нас ЧП!

Ладони взмокли еще до того, как Мирослава успела спросить, что за ЧП у них снова приключилось. Давненько у них не было ЧП, аж целую ночь…

– Что случилось, Лизавета Петровна? – Все-таки она взяла себя в руки, и даже голос не подвел, не сорвался на встревоженный хрип. – Василиса?

– Почему Василиса? – Удивилась Лисапета, а потом махнула рукой, словно внезапно осознав, что имела в виду Мирослава. – Василиса на месте! Утром была в классе, как штык! Маменька лично за ручку привела. Видали вы такое диво? – Она бросила взгляд на Федора Ивановича, и тот в ответ виновато пожал плечами.

– Значит, маменька привела? – От сердца отлегло. Лисапета может и выглядела взволнованной, но не напуганной. Это хороший признак. – Тогда в чем проблема?

– Не в чем, а в ком! – Лисапета снова посмотрела на учителя математики. Тот становился все ниже и незаметнее от каждого такого взгляда. – Самсонов! Вот наша проблема!

– Снова чипсы? – Мирославу отпустило окончательно. С попыткой юного математического гения уклониться от контрольной она как-нибудь разберется. Сказать по правде, Федор Иванович и сам бы вполне мог разобраться, не отвлекая ее от работы.

Наверное, Лисапета прочла ее мысли, потому что шагнула вперед, всем своим массивным телом защищая математика от возможного Мирославиного недовольства.

– Он не явился на урок, – послышалось у нее из-за спины.

– Ну ясное дело. – Мирослава улыбнулась. – Небось, снова подался в медпункт симулировать!

– Не подался. – Лисапета покачала головой. – Медпункт я первым делом проверила. Не приходил.

– А в конюшне посмотрели?

Она помнила, как дядя Митя жаловался, что от настырного рыжего пацаненка его лошадям нет жизни: так и норовит покормить чем-нибудь вкусным, но запрещенным. Рыжий в Горисветово был только один – Василий Самсонов. Рыжий и склонный к употреблению всякого запрещенного.

– Я сходил. – Федор Иванович выступил из-за спины Лисапеты. – Поговорил с Дмитрием Леонидовичем. Мальчика там не было.

– Ясно! – Мирослава положила ладони на столешницу. – Значит, объявляем в розыск!

В былые времена никакого розыска она бы объявлять не стала. В каком-то смысле Самсонов был еще тем рецидивистом! Но времена изменились, и Мирослава предпочитала держать ухо востро.

– Лизавета Петровна, позвоните охране, – сказала она очень решительным и очень деловым тоном, – убедитесь, что мальчик не покидал территорию через главные ворота.

Лисапета кивнула, кажется, даже с благодарностью. Любому хочется, чтобы кто-то другой решал проблемы за него. Или хотя бы раздавал четкие указания.

– А вы, Федор Иванович… – Мирослава посмотрела на математика и тот тут же покачал головой.

– А у меня, с вашего позволения, урок! – сказал не менее строго и не менее решительно. Похоже, Мирославу он боялся на порядок меньше, чем Лисапету. – Я и так потерял уйму времени. Позвольте откланяться!

Он говорил и пятился к двери.

– Не смею вас задерживать! – Мирослава вежливо улыбнулась. Она уже прикидывала, кого еще можно снарядить на поиски Самсонова.

Учеников из этого списка она исключила сразу по причине начавшихся занятий. А как известно, учебный процесс – это святое! Значит, придется своими силами. И начать следует именно с территории.

– Лизавета Петровна, осмотрите комнаты мальчиков, а я поищу снаружи! – Скомандовала она, выбираясь из-за стола и деликатно, но решительно подталкивая старшую воспитательницу к выходу.

– Мирослава, – сказала та едва ли не шепотом, – а если не найдем?

– Что значит – не найдем? – Ее начинала злить эта упадническая нерешительность. – Василису же нашли!

– Нашли. – Лисапета кивнула. – А если это другое, если как тогда?..

Пришлось прикрикнуть, хоть и не хотелось.

– Лизавета Петровна! Тетя Лиза, что вы такое несете! Какое – тогда?! Какое – не нашли?! Всех найдем, вернем на место и даже накажем, если потребуется! Ясно вам?!

– Ясно, Мирославочка… – Лисапета прижала ладонь к груди. – Ты прости меня, старую дуру…

Мирославу так расстроила «старая дура», что она даже не обратила внимания на фамильярное «ты».

– Тетя Лиза, – сказала она тем тоном, которым разговаривала только с бабушкой, – все хорошо, не надо переживать.

Наверное, Лисапета тоже расстроилась, потому что ничего не сказала в ответ, лишь с какой-то странной жалостью погладила Мирославу по голове. Как маленькую. В другое время, Мирослава бы взбрыкнула, а сейчас только улыбнулась.

– Будем на связи! – сказала она вдруг осипшим голосом. – Если что, встречаемся на крыльце через четверть часа!

Лисапета кивнула, вышла из кабинета. Мирослава тоже вышла. По зданию школы она шла степенной походкой, изо всех сил стараясь не сорваться на бег. Хватит с нее вчерашнего, набегалась.

Долго искать не пришлось. Она как раз обходила школу по периметру, когда из окна первого этажа высунулась взъерошенная голова.

– Здрасьте, Мирослава Сергеевна!

– Здравствуй, Семен! А что это ты не на уроках? – Она и близко не была учительницей, но вот успела понахвататься всякого от педсостава. Наверное, менторство тоже было заразительно.

– Так перемена, Мирослава Сергеевна! Имею право!

Он уже собирался нырнуть обратно в класс, когда Мирослава велела:

– Стой!

– Что? – Семен снова лег животом на подоконник.

– Где Самсонов? – спросила она строго. В конце концов, кому, как не лучшему другу знать, куда подевался Василий?

– Не знаю я!

Семен начал сползать с подоконника. Еще немного – и он бы исчез в недрах классной комнаты, но не успел.

– Знаешь! – Рядом с ним в оконном проеме появилась девочка. Она была курносая, конопатая, белобрысая и вредная. Сразу видно, что вырастет из нее вторая Мирослава. Рыбак рыбака, как говорится…

– Не знаю! Отвали, Муся! Вечно ты лезешь, куда не просят!

– Мария! – Мирослава поманила девочку пальцем, та с готовностью подалась вперед, оттирая плечом Семена. – Мария, ты видела Василия?

У нее определенно были какие-то счеты: у Муси-Марии к Семену и Василию. Наверняка, мальчишки Мусю как-то задирали, а теперь настал час расплаты.

– Он пошел к запасной калитке! – сказала она быстрой скороговоркой и показала язык скривившемуся Семену. – Он взял с собой ножик и пошел.

Ножик в младшем блоке… Придется все-таки устраивать обыск.

– Зачем ему ножик? – спросила Мирослава как можно спокойнее.

– Чтобы вырезать лук и стрелы. У него был план… – Муся победно глянула на Семена и тот показал ей кулак. – План, чтобы не ходить на матешу, а пойти в овраг.

Снова овраг. Волосы на загривке зашевелились. По крайней мере, Мирославе так показалось.

– Давно он ушел, Мария? – Но голос все еще оставался спокойным.

– Сорок пять минут назад, как раз перед первым уроком.

– Предательница! – процедил Семен и соскользнул с подоконника, оставляя Мирославу наедине с Мусей.

– Они меня обзывали. – Муся подперла щеку кулачком. – Обзывали и обещали ночью затащить в Свечную башню, чтобы я сыграла в прятки. А теперь, когда вы все знаете, пусть только попробуют! Мирослава Сергеевна, – она подалась вперед, зашептала: – Если меня утром найдут мертвой, имейте в виду, это они все организовали!

– Мария, что ты такое говоришь?! Какие прятки?!

Мирославу прошиб холодный пот. В этот момент из распахнутого окна донеслась звонкая трель звонка.

– Все, мне пора! – Муся соскочила с подоконника. – И никакая я не предательница… – донеслось уже откуда-то из недр класса.

Мирослава несколько мгновений постояла перед открытым окном, собираясь с мыслями, а потом решительным шагом направилась к крыльцу. Если уж ей и придется снова спускаться в овраг, то одета она будет соответственно обстоятельствам.

Переодевалась она по-солдатски быстро. Джинсы, худи, удобные кроссовки. И маленький складной ножик в один карман, а перцовый баллончик в другой. Все, теперь она готова ко всему!

Выбегая из комнаты, Мирослава позвонила Лисапете, сказала, что идет искать Самсонова в овраг. На кнопку отбоя она нажала еще до того, как Лисапета начала причитать. Еще не хватало заразиться от нее этой глупой истерикой!

Фрост нагнал ее у самой калитки. Именно нагнал, если судить по его сбившемуся дыханию. Принесла нелегкая!

– Далеко собралась? – спросил он, приноравливая свой шаг к Мирославиному.

– А ты? – вопросом на вопрос ответила она.

– А я с тобой.

– Это с какого перепуга? – Мирослава даже приостановилась.

– Это с перепуга Лизаветы Петровны. – Он поднял с земли веточку, взмахнул ей, как волшебной палочкой. – Она, как только меня увидела, так сразу и перепугалась. Велела бежать за Мирославой Сергеевной в сторону оврага.

– Зачем?

– Чтобы сопровождать и охранять. Просто так, на всякий случай. Чтобы ты случайно снова не зазомбовела.

Мирослава хмыкнула. Захотелось ткнуть Фроста кулаком под ребра, но это было мимолетное и легко контролируемое желание. Радость от того, что он рядом, была куда сильнее, но радость она решила не демонстрировать.

– Так кто у нас пропал на сей раз? – спросил Фрост таким тоном, что не понять, шутит он или говорит серьезно.

– Василий.

Они вышли к запасной калитке. Калитка ожидаемо была открыта. Надо срочно распорядиться насчет замка!

– Василий – это у нас какого рода гений? – уточнил Фрост.

– Математического. Математического он рода, но математику не любит. – Мирослава толкнула калитку. Та пронзительно скрипнула.

– А что любит?

– Влипать в неприятности! – процедила она.

– Знакомо, – пробормотал Фрост и протиснулся вслед за ней в образовавшийся проем. – Так где будем искать Василия?

– Не знаю. – Мирослава обернулась, глянула на Фроста снизу вверх. – Из чего можно сделать лук и стрелы? – спросила строго.

Тот ответил, не раздумывая, словно бы это был самый обычный вопрос:

– Из веток ивы.

Из веток ивы. А ивы растут по берегам водоемов. Значит, придется спускаться в овраг. Главное теперь не зазомбоветь… Мирослава украдкой вытерла вспотевшие ладони о джинсы.

– В овраг! – сказала она решительно.

– Смотрю, ты сегодня оделась по всем правилам, – похвалил ее Фрост.

В овраг они спустились без приключений. Фрост шел первый, Мирослава следом. Внизу царил полумрак и та особая тишина, которая бывает в таких вот низинных местах. Мирослава помнила это еще с детства. Или только что вспомнила?

– Пошел вооружаться? – заговорил вдруг Фрост.

– Кто? – Задумавшись о своем, Мирослава не сразу поняла вопрос.

– Математический гений Василий. Ты спрашивала про лук и стрелы, значит, пошел вооружаться.

Она кивнула.

– Откуда ты знаешь?

– Разведка доложила.

– Я смотрю, хорошо у вас тут работает агентурная сеть.

На самом деле он смотрел на другое, он смотрел на раскидистый куст ивы. Мирослава тоже посмотрела. Две тонкие ветки были срезаны. Видать, тем самым перочинным ножом.

– Стрелы заготавливает, – со знанием дела сказал Фрост. – Стрел нужно побольше. А еще можно сделать свисток. Но это уже не сейчас, это надо было весной, когда кора хорошо отходит. Я был спец в вырезании свистков.

Он двинулся дальше, насвистывая себе под нос какую-то смутно знакомую Мирославе мелодию. Получалось у него красиво, при других обстоятельствах она бы заслушалась, но сейчас нужно было искать Самсонова.

– Не свисти, – сказала она шепотом.

– Денег не будет?

– Спугнем!

Как-то так вышло, что с появлением Фроста поисковая операция утратила свой прежний драматизм. Холодные тиски дурного предчувствия слегка разжались.

– Не спугнем, – сказал Фрост так же шепотом.

– Почему?

– Потому что вон твой математический гений. – Подбородком он указал куда-то в сторону.

Мирослав обернулась. Сначала из-за густых зарослей она ничего не увидела, но скоро в переплетении ветвей и мельтешении листьев начала различать неподвижный силуэт.

– Он? – спросил Фрост все так же шепотом.

Отсветы морковно-рыжего в прорехах зеленого не оставляли никакого сомнения.

– Он! – Мирослава решительным шагом направилась вперед. Больше не было нужды хранить тишину и соблюдать осторожность. Самсонову не уйти ни от них, ни от возмездия. – Василий! Василий!! – закричала она в полную силу. – Ну-ка иди сюда!

Вопреки ее ожиданиями, мальчишка не тронулся с места, он даже не шелохнулся.

– Железные нервы у пацана! – сказал Фрост с восхищением. – В математики, что ли, податься?

Но Мирославе как-то враз стало не до шуток. Вокруг нее словно бы закручивалась невидимая воздушная воронка. Закручивалась по часовой стрелке, попирая все законы физики. Что-то было не так! Она еще не понимала, что именно, но в волосах, которым только тугой пучок не давал… вздыбиться, проскакивали искры.

– Что такое? – Если Фрост не разбирался в маленьких мальчиках, то в ней разбираться он уже начинал. Или она снова… зомбовеет? – Мирослава? – Он легонько тронул ее за плечо, этим простым движением выдергивая из невидимой воронки.

– Что-то не так… – Не дожидаясь Фроста, не тратя время на объяснения, она бросилась бежать. Он рванул следом.

Мальчик стоял на берегу затона, в том самом месте, где вчера они обнаружили потопленную флотилию Василисы. Он стоял спиной к ним, лицом к воде. В позе его было что-то неестественное. Мирослава не сразу, но все же поняла, что именно. Дети, особенно такие гиперактивные дети, как Василий Самсонов, ни секунды не могут выдержать без движения, а сейчас движений не было. Ничего, кроме полной, какой-то противоестественной неподвижности.

– Вася! Василий? – позвала она шепотом, все еще не решаясь ни приблизиться, ни прикоснуться. – Вот мы тебя и нашли…

Вася, которого Мирослава знала, уже давно принялся бы оправдываться и дурить им с Фростом головы, а этот мальчик даже не шелохнулся. И никакого лука, никаких стрел не было ни при нем, ни рядом с ним.

Мирослава бросила беспомощный взгляд на Фроста. Тот в ответ пожал плечами – мол, твой ученик, ты и разбирайся! Значит, она разберется! Она и не с таким разбиралась.

К Самсонову она шла осторожно, на цыпочках. Почему? Сама толком не понимала. Может быть, чтобы он не сиганул в воду. Она шла, а в висках стучал пульс, и в биении пульса угадывались слова…

Раз… Два… Три…

Она шла и больше не чувствовала себя взрослой…

Четыре… Пять…

Она снова была маленькой девочкой. Почти такой же маленькой, как стоящий к ней спиной мальчик….

Я иду искать…

Он завизжал в тот самый момент, когда пальцы Мирославы легонько коснулись его плеча…

Кто не спрятался, я не виновата…

Он визжал и вырывался из Мирославиных объятий. Мирослава держала крепко. Зажмурилась и держала. Словно бы поймала беспокойную рыжую птицу. Словно бы было очень важно ее не упустить.

Ее саму тоже схватили. Вероломно подкрались сзади, обхватили за плечи, зашептали в ухо, заглушая, обрывая ненавистную считалочку:

– Мирослава, дай мне… Отпусти его, я сам!

А она не могла отпустить. Вася уже не вырывался, он тихо всхлипывал, упершись лбом ей в ребра, обхватив руками так крепко, что еще попробуй разожми эти объятья. Так они и стояли, обнявшись. И было не понять, кто кого держит, кто кого успокаивает.

– Вася… – Она пришла в себя первой, осторожно погладила мальчика по рыжим волосам. – Вась, ну ты чего?..

Получилось глупо и беспомощно, совсем не по-взрослому, но сработало. Почему-то глупость иногда берет верх над самыми рациональными решениями.

– Раз… – сказал Вася и икнул…

– Два… – сказала Мирослава и похолодела.

– Три… – сказал Вася и поднял к ней бледное, лишенное ярких красок лицо.

– Четыре… – сказала Мирослава, сглатывая колючий ком.

– Пять… – сказал Вася, и уголки его рта поползли вниз.

– Я иду искать… – сказала Мирослава и зажала рот ладонью.

– Кто не спрятался, тот мертв… – сказал Вася. В его глазах закручивались воронки. Или отражались… Или просто Мирославе мерещились…

– Стоп! – сказал Фрост и бесцеремонно разорвал их связь. Просто оттолкнул друг от друга, встав между ними так, чтобы видеть обоих. – Отставить истерику!

Вася снова икнул. Воронки в его глазах истаяли, уступая место слезам.

– Вот так! Молодец! – Фрост осторожно потрепал его по волосам. – Ты, говорят, сделал лук?! – Голос его звучал беспечно. Непозволительно беспечно, но ему удалось то, что не удалось Мирославе: он выдернул мальчика из морока. И мальчика выдернул, и ее тоже. – И где он?

– Кто? – спросил Вася сонным голосом. Слезы катились, прочерчивая дорожки на чумазых щеках.

– Твой лук и твои стрелы. Ты покажешь нам, где они?

Мирославе хотелось его оттолкнуть, хотелось криком кричать, что не надо вмешиваться, не надо ничего искать! Или это маленькая девочка внутри нее все никак не могла успокоиться, не находила путеводную нить, за которую можно уцепиться и выйти на свет?

– Я покажу. – Вася взял одной рукой за руку Фроста, а второй – ее. – Только не бросайте меня тут в темноте одного.

Мирослава с Фростом переглянулись. Взгляд Фроста был недоуменный, а ее, наверное, понимающий. Про темноту она понимала чуть больше, чем остальные.

– Может я сам? – Фрост смотрел на нее поверх рыжей Васиной макушки. – А вы подождите меня тут?

– Нет! – Они ответили одновременно: Мирослава и Вася.

– Нет, мы пойдем с тобой. – Мирослава нашла в себе силы улыбнуться.

Фрост ничего не ответил. В его глазах тоже закручивались воронки. Не такие страшные и неминуемые, как у нее, но все же…

Они шли вдоль берега, крепко взявшись за руки. Вася казался решительным и целеустремленным, а Мирославе казалось, что стоит только ей отпустить его руку, как он бросится бежать, такая порывистость была в каждом его движении. И она держала крепко. Держала его, держалась сама. Почти до самого конца…

– Вот, – сказал Вася и снова попытался высвободиться. – Вот она! – На влажном песке рядом со следами детских ног лежала остро заточенная ветка. – Моя стрела.

– А лук? – спросил Фрост.

Зачем он вообще спрашивает о всякой ерунде, когда нужно спрашивать о главном, о том, что его так напугало?!

– А лук там… – Вася дернул подбородком куда-то в сторону прибрежных зарослей. – Я его уронил, после того как…

– После чего? – спросила Мирослава.

Он долго молчал, а потом сказал спокойным, будничным каким-то тоном:

– Я думал, что она ненастоящая. Я в нее ткнул палкой… – Он снова громко икнул и замолчал.

– Так, я пошел. А вы стойте тут, – сказал Фрост, направляясь к зарослям.

– Мы с тобой! – Дернулась было Мирослава.

– Нет! – рявкнул он. – Оставайтесь здесь, я сказал.

Она не посмела ослушаться. Или не захотела? Не потому ли, что боялась узнать правду, увидеть то, что увидел Вася? Увидеть… Вспомнить… Впрочем, какая разница?! Оказывается, это одинаково больно!

Фроста не было всего пару минут, но минуты эти показались Мирославе вечностью. Несколько раз она порывалась пойти следом. Останавливал ее только Вася, который что-то рисовал на влажном песке подобранной стрелой. Никогда, ни при каких обстоятельствах Мирослава бы не бросила ребенка одного, особенно сейчас, когда опасность, кажется, витала в воздухе. Оставалась крохотная надежда, что мальчика напугала какая-нибудь ерунда, что-то несущественное. Но надежда эта истаяла, как только Мирослава увидела лицо Фроста.

Она стояла на берегу речушки так, чтобы не выпускать из вида мальчика и заросли, в которых скрылся Фрост. Так ей было легче. Так ей казалось, что все под контролем.

– Ну, что там? – спросила она шепотом. – Там что-то есть?

Он молча кивнул, жестом смертельно уставшего человека отбросил волосы со лба.

– Что? – повторила она уже настойчивее. – Чего ты молчишь?

– Надо вызывать полицию, – заговорил он наконец.

– Зачем? – Мирослава уже знала правду, но продолжала ее отрицать. Нормальная реакция на экстремальную ситуацию. Так бы сказал психолог. – Зачем нам тут полиция?

Она говорила, а сама пятилась к зарослям.

– Стой! – Фрост поймал ее за руку. – Тебе туда не надо, – сказал шепотом.

– Мне туда надо. Убери руку.

У них получалось говорить шепотом, но при этом орать друг на друга.

– Там… тело.

– Я поняла. Мне нужно увидеть… убедиться.

Она и сама не знала, в чем именно должна убедиться, но точно знала, что Фрост ее не удержит. Наверное, Фрост тоже это знал, потому что разжал пальцы.

– Ничего там не трогай, – сказал каким-то растерянным, словно бы недоуменным тоном.

Она не станет. Она только посмотрит, потому что это очень важно. Сначала посмотрит, а потом станет решать, почему важно.

Раз… два… три… четыре… пять…

Я иду искать…

Кто не спрятался, тот… мертв…

…Девочка была мертва. Сначала Мирослава увидела грязные подошвы кроссовок, потом тонкие щиколотки и рваный край джинсов, потом вязаный свитерок, потом узкие ладошки, скрещенные на животе… Нет, не скрещенные! Скрюченные! В этом застывшем действии не было и намека на покой, в нем была агония. Мирослава сделала глубокий вдох, собираясь с силами. Она должна увидеть лицо. Во что бы то ни стало, ей нужно понять, что за ребенок лежит мертвый на берегу.

Лицо было почти невозможно разглядеть. Мирославе показалось, что это какая-то маска. Что-то очень плотное, полупрозрачное – точно силиконовое. Но в любой маске должны быть прорези для глаз. Хотя бы для глаз… А тут не было.

Не надо было подходить. Надо было послушаться Фроста, увести Васю прочь от этого страшного места, вызвать полицию, но Мирославе было важно убедиться в том, что она уже и так знала.

Это была не маска. Лицо девочки покрывал воск. Тонкий слой свечного воска превратил ее из живого человека в мертвую куклу. И через этот воск, как через запотевшее стекло на Мирославу с удивлением смотрели широко открытые голубые глаза.

Она попятилась, зацепилась ногой за какой-то корень, едва не упала. В ушах снова звучала эта проклятая считалка, волосы снова пытались вырваться из пучка и взвиться в воздух как… как пламя свечи.

Мирослава всхлипнула и сложилась пополам. Ей было нечем дышать. Психолог бы нашел объяснение этому состоянию. Она бы тоже нашла, но сейчас она хотела только одного – сделать глоток воздуха. Один маленький глоточек. Но в горло, казалось, залили воск… И в глаза тоже залили, потому что она не могла не только дышать, но и видеть…. Сколько ей осталось до конца?

Раз… Два… Три…

– Эй! – Кто-то обхватил ее за плечи, развернул, затряс, словно она была куклой. Бездушной куклой с восковой маской на лице. – Все в порядке! Слышишь?

– Я не могу… – Она не говорила, а сипела. Наверное, из-за воска в горле. Он уже застывал, и скоро воздуху совсем не останется места. – Дышать…

– Можешь! – Тот, кто тряс Мирославу, знал что-то важное и пытался донести это знание до ее умирающего от гипоксии мозга. – Это паническая атака. Я досчитаю до трех, и ты сделаешь вдох.

Он не понимает…

– Раз!

Он не знает, как опасны бывают считалочки…

– Два!

От считалочек можно умереть…

– Три!

– Нет!

Хриплый крик вырвался из горла, уступая место воздуху. Мирослава глотнула этот воздух, как воду. Глотнула, захлебнулась и закашлялась.

– Вот и умница. А я говорил, что не нужно туда ходить. Ты как?

Теперь, когда Мирослава могла дышать, к ней вернулась и способность видеть. Над ней склонился Фрост. Склонился так низко, что кончики его волос щекотали ее щеку.

– Я в порядке, – прохрипела она. – Надо вызвать полицию. И увести отсюда мальчика.

– Это ваша? – спросил Фрост, все еще удерживая Мирославу за плечи. – Эта девочка… она из Горисветово?

– Я не знаю… – Мирослава замотала головой. – Там эта маска на лице…

– Воск, – сказал Фрост, убирая руки. – Это не маска, а воск, поэтому мальчик не сразу понял. Мне кажется, он и сейчас не до конца понимает.

Мирослава посмотрела на Василия. Тот по-прежнему рисовал что-то на земле.

– На ней обычная одежда, – сказал Фрост, скорее самому себе, чем Мирославе. – А у вас же все в форме, да?

– У нас в форме… – Мирослава кивнула. – Всеволод Мстиславович требовал индивидуального подхода в обучении, но единообразия в одежде. Как в дорогих английский школах. Понимаешь?

Она и сама не понимала, зачем все это говорит, но так ей было легче справиться и с пережитым, и с тем, что еще предстояло пережить. А Фрост, кажется, уже давным-давно все про нее понял. Понял и взял управление на себя. Впервые в жизни Мирослава была благодарна тому, что у нее перехватили бразды правления. Она не хотела править и принимать решения. Не тогда, когда всего в нескольких метрах от них лежит мертвая девочка.

– Значит, вот как мы поступим. – Фрост вздохнул, рассеянно потер подбородок. – Вы с мальчиком уходите. Не отпускай его к остальным детям, оставь под присмотром кого-нибудь из учителей. Распорядись, чтобы охрана на воротах никого не выпускала с территории школы. У калитки тоже кого-нибудь поставь. Ясно?

Мирослава кивнула.

– Фрост?..

– Что? – Он посмотрел на нее долгим задумчивым взглядом, как будто решал, как с ней поступить.

– Что с ней случилось? С этой девочкой. Как она… умерла?

– Ее убили, – сказал Фрост и вытащил из кармана мобильный.

– Кто ее убил?

– Мирослава, да уходите вы уже! Черт, сеть не ловит… Да что за место такое!

– Я позвоню сама, – сказала она своим прежним выверенно-правильным голосом. Хватит ей играть в беспомощную дамочку. Наигралась. – Ты оставайся тут, а я позвоню в полицию, как только появится связь.

Она не стала дожидаться ответа, нацепила на лицо маску безмятежности, направилась к Васе.

– Василий, мы ухо… – начала, но так и не договорила.

Острозаточенной веткой Василий нарисовал на земле башню. Рисунок был по-детски корявым и схематичным, но не оставлял сомнений. Это была башня. Но напугала Мирославу не башня, а девочка, нарисованная рядом с ней. Тоже схематическая: палка, палка, огуречик, треугольничек вместо платья и взвивающиеся над головой волосы. Как пламя свечи над фитилем.

– Что это? – прохрипела Мирослава.

Вася оторвался от рисования и поднял на нее взгляд. Во взгляде его снова закручивались воронки.

– Это прятки, – сказал он и улыбнулся. – Вот она, – острие палки ткнуло нарисованную девочку прямо в грудь, – не спряталась. И теперь она светоч.

– Светоч чего? – спросила Мирослава шепотом. Даже хрипеть она больше не могла.

– Светоч тьмы. – Василий отшвырнул ветку и отряхнул ладошки. – Можно нам уже уйти? – спросил жалобно. И во взгляде его больше не было никаких воронок. Перед Мирославой стоял напуганный и уставший ребенок.

– Конечно, Василий! – Она взяла его за руку. – Мы уходим!

* * *

От места преступления – а в том, что это место преступления, не было никаких сомнений! – Фрост старался держаться подальше. И не потому, что боялся, а потому, что не хотел наследить больше, чем они уже успели наследить. Сначала пацаненок, потом он сам, потом Мирослава. Мирославу пускать к телу вообще не стоило. Фрост едва справился с накрывшей ее панической атакой. Он уже видел нечто похожее раньше. Да что там! У него самого такое бывало! Он научился справляться самостоятельно, и приступы не повторялись уже больше пяти лет, но то были его собственные почти прирученные демоны, а что делать с демонами Мирославиными, он не знал.

Но получилось. Как-то справились. На какое-то время ему даже удалось получить над ней почти полный контроль. Любопытное было зрелище – послушная Мирослава! Это длилось недолго, наверное, она о чем-то таком догадалась. Впрочем, Фросту сейчас было не до психологических экспериментов. Кажется, та самая воронка, которую они вчера наблюдали, снова открылась. Мало того, она стремительно засасывала их в недра чего-то жуткого, чего-то такого, что Мирослава забыла, а сам он с радостью бы забыл. И мертвая девочка – наистрашнейшее тому доказательство.

Следственная бригада явилась спустя час. Фрост не брался судить, быстро это или не очень. Для него минуты ожидания превратились в вечность. Так иногда бывает. Ему ли не знать?

Бригаду возглавлял усталый, помятого вида следак лет сорока пяти в сером твидовом пиджаке, старомодной шляпе на манер Перри Мейсона и с зажатой в зубах незажженной сигаретой. Он раздавал приказы сиплым, прокуренным голосом, на Фроста внимания, кажется, вообще не обращал. До поры до времени. Пришел-таки и его черед.

– Старший следователь Самохин. – Мужик встал напротив Фроста. Был он жилистый и высокий, с загорелым лицом, испещренным ранними морщинами. – Это вы нашли тело?

– Я. – Фрост кивнул. – То есть, не я один. Нас было трое.

Ему не хотелось впутывать в это дело ни Мирославу, ни мальчика, но куда ж деваться?

– Документы при себе имеются? – спросил старший следователь Самохин и перекинул незажженную сигарету из одного уголка рта в другой.

– Нет.

– Тогда представьтесь.

Фрост представился. Старший следователь Самохин кивнул. Записывать он ничего не стал, видно, память на имена имел профессиональную.

– В котором часу вы обнаружили тело? – Он взял Фроста под локоток, уводя прочь от берега.

– Около девяти утра.

– А при каких обстоятельствах? Согласитесь, это не самое подходящее место для прогулок.

Самохин обвел овраг скучным взглядом, и Фросту захотелось его ударить. Не было ничего скучного в том, что они отправились на поиски одного ребенка, а нашли второго. Мертвого!

– Мы не гуляли. – Голос Фроста звучал спокойно. Он умел сдерживаться. Научился. – Мы искали мальчика. Василия Самсонова, если я правильно запомнил имя. Он сбежал с уроков и Мирослава… Мирослава Сергеевна отправилась его искать.

– Мальчик – ученик этой вашей элитной школы? – Самохин поморщился. В голосе его промелькнуло что-то похожее на классовое неодобрение.

– Да.

– А Мирослава Сергеевна учительница?

– Нет. – Фрост покачал головой. – Я не знаю, как называется ее должность. Она из администрации.

– Дама из администрации лично отправляется на поиски удравшего ученика? – Теперь в голосе Самохина слышалось сомнение.

– Она очень ответственная… дама.

– Надеюсь скоро в этом убедиться. – Самохин вытащил изо рта сигарету, покрутил в пальцах, спросил: – Огоньку на найдется?

– Не курю.

– Вот и я пытаюсь не курить. – Самохин вздохнул, сунул сигарету в карман пиджака. – Специально не беру с собой зажигалку, чтобы не было соблазна. – Так на чем мы с вами остановились?

– На том, что у нас в Горисветово все очень ответственные, – ответил Фрост вежливо.

Ему требовалась вся его сила воли, чтобы не смотреть в сторону огражденных полицейской лентой зарослей и деловито снующих туда-сюда экспертов. Для этих людей смерть была рутиной. Даже детская смерть. Это злило. Нет, это пугало!

– И вы нашли вашего беглеца? – спросил Самохин. В отличие от Фроста, он пристально следил за всем, что происходило в овраге. Может быть, он ошибся насчет рутины? Очень хотелось ошибиться.

– Мы нашли его, но уже после того, как он нашел ту… девочку.

– Это плохо… – Самохин поскреб заросший щетиной подбородок.

Фрост не понял, что именно плохо, но уточнять не стал.

– Вы ее знаете?

– Кого? Девочку?

– Жертву. – И снова это казенно-равнодушное, протокольное.

– Нет.

– А ваша… Мирослава Сергеевна ее узнала? Девочка из Горисветово?

– Нет, кажется.

– Кажется? – Самохин приподнял шляпу, почесал вспотевший лоб.

– Она не уверена. Но все ученики носят школьную форму, а эта девочка… на ней домашняя одежда.

– Ясно. – Самохин кивнул, а потом спросил: – Сколько человек подходило к телу?

– Трое. – Отвечать на этот вопрос не хотелось, потому что за ним закономерно следовал следующий. Какого черта вы все делали на месте преступления?!

Вместо этого Самохин спросил другое. И даже непонятно было, сам с собой он разговаривал или с Фростом.

– Такое тут уже случалось?

– В каком смысле?

– В том смысле, что я не встречал ни одной дамы из администрации, которая бы просто так, от нечего делать, бегала по оврагу в поисках пропавшего ученика. Для такого нехитрого дела есть всякая мелкая сошка. А раз дама бегает сама, значит, что-то похожее уже бывало.

– Мертвый ребенок? – Фрост старался, чтобы голос звучал ровно, но получалось плохо, подводил зубовный скрежет.

– Пропавший ребенок. – На зубовный скрежет старший следователь Самохин не реагировал, думал о своем. – Так какое тут было ЧП? Ну, рассказывайте, я весь – внимание!

– Не было тут ЧП. – Фрост взял за горло свою злость, отвечал вежливо и обстоятельно. – Было небольшое происшествие. Вчера в школу позвонила мама одной из учениц, сказала, что девочка не пришла домой.

– И? – Самохин вопросительно приподнял брови.

– И ничего! Все с девочкой оказалось хорошо. Нашлась.

– Где?

– В сельской библиотеке. Зашла сразу после уроков, села порисовать, а маму забыла предупредить.

– Но девочку все-таки искали? – Хватка у старшего следователя Самохина была бульдожья. Такой челюсти не разожмет, пока не перекусит кость.

– Искали. – Фрост кивнул.

– Кто?

– Мирослава Сергеевна и я.

– Дама из администрации? – Кажется, ему все-таки удалось удивить Самохина.

– Я же говорил, что она очень ответственно относится к своей работе.

– Это не ее работа. – Самохин махнул рукой пробегавшему мимо полицейскому. – Огоньку не найдется?

Огонек у полицейского нашелся. Самохин с наслаждением закурил.

– Хрен ты бросишь, с таким вот! – Он обвел место преступления мрачным взглядом. Потом взгляд его остановился на рисунке Василия. Чтобы лучше видеть, он даже сделал несколько шагов обратно к берегу. – А это у нас что за наскальная живопись? Чьих рук дело?

– Это мальчик нарисовал.

– Тот самый, который беглый?

– Тот самый. – Фросту и самому стало интересно, что там такое увидел старший следователь Самохин. Он вытянул шею, разглядывая рисунок.

– И что тут изображено? – спросил Самохин скорее себя, чем Фроста, но Фрост все же ответил.

– Я думаю, это Свечная башня. Есть такая на…

– Я знаю, – оборвал его следователь. – А рядом кто?

Фрост пожал плечами. Он бы посоветовал задать этот вопрос Василию, но подумал, что с пацана и так достаточно, поэтому решил промолчать. А Самохин тем временем вытащил из кармана плаща мобильный, сфотографировал рисунок с нескольких ракурсов.

– Где вчерашнюю потеряшку искали? – Обернулся к Фросту.

– Везде. В школе, на территории, потом пошли той дорогой, какой она обычно возвращалась домой. Я не понимаю…

– Этой дорогой возвращалась? – снова перебил его Самохин.

– Да.

– И вы проходили мимо этого места во время ваших поисков?

– Да.

– Не заметили ничего подозрительного?

Кроме того, что Мирослава зазомбовела и вздыбилась вот почти на этом самом месте?..

– Нет. – Фрост вдруг вспомнил, что в своих стараниях отыскать Василису Мирослава забиралась и в эти заросли тоже. – Совершенно точно – нет!

Неизвестно, сколько бы еще продолжалась эта неприятная беседа, если бы у Самохина не зазвонил мобильный: вякнул пару раз и заткнулся. Видать, не поймал сеть. Или поймал, но не удержал. Самохин бросил озадаченный взгляд сначала на экран телефона, потом на Фроста.

– Плохая связь. – Фрост пожал плечами.

Самохин молча кивнул, побрел прочь от реки, вверх по склону. Поднимался он неожиданно быстро и неожиданно ловко, не отрывая взгляд от экрана телефона. В вязкой тишине оврага его голос зазвучал неожиданно громко.

– Ну! Что выяснили?

Наверное, что-то выяснили, потому что Самохин прекратил свое восхождение и внимательно слушал собеседника несколько минут. Сначала слушал, а потом спросил:

– А родители почему не спохватились? У них дите малолетнее дома не ночует, а они что?

На сей раз объяснение заняло всего пару секунд.

– Ясно, – сказал Самохин мрачно. – Когда проспятся, допросите. Да, и мамашку, и отчима. Особенно отчима!

Фросту тоже все стало ясно. Ситуация была если не привычная, то точно узнаваемая. Родители бухают, а ребенок предоставлен сам себе. И если в случае с Василисой Гала хотя бы озаботилась ее исчезновением, то исчезновения этой несчастной девочки вообще никто не заметил. Разве только в школе. Теперь уже точно не в Горисветовской, а в самой обыкновенной сельской. А сколько еще в округе таких неприкаянных детей? Фрост знал, что много. Он посмотрел на свои затянутые в перчатки руки. Кости заныли, словно он был дряхлым старцем, реагирующим на смену погоды.

– Что с руками? – Задумавшись, он не заметил, как вернулся Самохин. Вернулся и с интересом пялился на перчатки Фроста.

А что? Очень даже подозрительно! С чего это он в перчатках на месте преступления?! Объяснять было долго, поэтому Фрост молча стащил перчатки, вытянул перед собой руки. Самохин разглядывал их долго и без смущения. Наверное, смущение у людей его профессии атрофируется еще в самом начале карьеры.

– Давно? – спросил он, налюбовавшись.

– В детстве.

– Не жарко в перчатках?

– Я привык.

На том их разговор и закончился. Казалось, Самохин выяснил все, что хотел. Фросту было велено расписаться в протоколе, пообещать являться по первому требованию и оказывать всяческое содействие. Он расписался и пообещал. А что еще ему оставалось?

* * *

У Мирославы болела голова. Болела, не переставая, с того момента, как она увидела мертвую девочку. Не помогли ни таблетки, ни крепчайший кофе, ни принесенный Лисапетой отвар «сердечных трав». Сердечный отвар она бы не стала пить никогда и ни за что, но Лисапета настаивала, а у Мирославы не осталось никаких сил держать оборону. Она и так держала оборону целый день! Сначала в разговоре с этим настырным следователем, который смотрел на нее так, словно она была не человеком, а редким музейным экспонатом. Потом в разговоре с шефом, который желал знать о случившейся трагедии в малейших подробностях и требовал от Мирославы почти невероятного – соблюдения полной конфиденциальности. А откуда взяться конфиденциальности, когда уже вся деревня стоит на ушах, а об убийстве ребенка знает весь район, если не область! Мирославе уже звонили из местной газеты, требовали пояснить и уточнить. Звонившего она послала еще до того, как тот успел закончить свой спич. Послала, а номер занесла в черный список. Журналюга потом пытался дозваниваться еще с нескольких номеров, а когда с Мирославой ничего не вышло, принялся донимать персонал. С персоналом у Мирославы разговор был короткий, она просто передала сотрудникам школы слова Всеволода Мстиславовича. В словах этих не было явной угрозы, но про конфиденциальность все всё поняли правильно. По крайней мере, Мирославе хотелось так думать.

Тяжелее всего пришлось во время разговора с родителями Василия. Сначала Мирослава успокаивала бьющуюся в истерике Васину маму, а потом выслушивала угрозы от Васиного папы. И еще неизвестно, что хуже: истерики или угрозы. Сошлись на том, что до утра следующего дня Василию будет обеспечен максимальный уход и защита, что ни на минуту, ни на секундочку ребенок не останется в стенах школы один, а утром за ним приедут родители. Мирослава боялась, что не только за ним одним. Несмотря на строжайшую конфиденциальность и принятые меры, вечером Мирославе позвонило еще несколько встревоженных родителей. Пришлось объяснять, что к школе случившееся не имеет никакого отношения, что все воспитанники находятся в безопасности и под неусыпным присмотром персонала и охраны. Подействовали ли ее заверения, Мирослава не знала, но боялась, что не особо.

Хорошо хоть разговор с учредителями и попечительским советом шеф милосердно взял на себя. Мирославе хватило и того сумасшедшего дома, который сейчас творился в школе. Несмотря на то, что Василий Самсонов был благоразумно изолирован от остальных, слухи и страхи росли, как снежный ком. Мирослава приказала отменить все дополнительные занятия, тренировки и конные прогулки, наглухо запечатала все известные ей ходы и выходы с территории, переведя школу фактически на осадное положение. Детей, которые не оставались в Горисветово на ночь, передавали родителям под расписку, оставшихся пересчитывали по головам, как курят. Сначала пересчитала Лисапета, потом Мирослава лично. Все на месте, все в своих комнатах, скорее возбужденные, чем напуганные.

Вот так Мирослава провела этот бесконечный день, не обращая внимания на адскую головную боль и на все нарастающую тревогу, поэтому сначала согласилась на сердечный отвар Лисапеты, а потом решилась даже на рюмку коньяка. Не помогло ни то, ни другое. Неминуемость чего-то непоправимого не отпускала, сжимала горло стальными пальцами с такой силой, что к концу дня Мирослава уже сипела. Оставалось самое последнее средство.

Натянув джинсы и худи, Мирослава вышла в сгущающиеся осенние сумерки. Дяде Мите можно было бы и позвонить, хотя бы для того, чтобы убедиться, что он все еще в конюшне, а не ушел домой. Но она не стала звонить. Даже если его уже нет на работе, она пройдется, проветрит больную голову.

Из неплотно прикрытых ворот конюшни сочился уютный рыжий свет, слышалось тихое ржание. Велосипед тоже стоял на своем месте у стены. Мирослава облегченно вздохнула, толкнула ворота.

– Дядя Митя? – позвала она.

– Мира, я здесь! – послышалось из стойла Белоснежки. – Хорошо, что ты пришла, девочка!

– Да, хорошо. – Она погладила по морде высунувшегося из стойла Орлика, снова жалея о том, что не прихватила из столовой что-нибудь вкусненькое для лошадей. – Хорошо, что ты еще здесь.

– Я бы все равно не ушел, не поговорив с тобой. Ты же за этим пришла, поговорить?

Дядя Митя вышел из стойла. На Мирославу он смотрел внимательным и встревоженным взглядом.

– Ты уже знаешь? – спросила она, обнимая Орлика за шею.

– Без подробностей.

– А ее?.. Ты знаешь эту девочку? Она же деревенская.

– Я знаю ее отчима. – Дядя Митя поморщился. – Тот еще мерзавец. Кстати, ты тоже должна его помнить. Летом он подрабатывал в усадьбе чернорабочим, помогал приводить в порядок парк перед началом учебного года. Помнишь?

Мирослава помнила. Вернее, после слов дяди Мити вспомнила этого тщедушного, черного от загара и нескончаемых возлияний мужичка. Он забухал почти сразу, не проработав и нескольких дней. Наверное, она его уволила. Нет, наверняка она его уволила. Зачем нужен такой урод?!

– А мама девочки работала у нас посудомойкой. – Куском ветоши дядя Митя тщательно вытер руки.

Маму Мирослава тоже помнила. Невысокая, худая, с бегающим взглядом и синяками, безыскусно замазанными дешевым тональником. Эта продержалась подольше, почти месяц, а потом ушла в запой вслед за сожителем. Мирослава подождала три дня и подписала приказ об увольнении.

Девочку она тоже вспомнила… Вот прямо сейчас, обнимая за шею Орлика, вспомнила, что видела ее на кухне. Она тогда еще спросила, что на территории делают посторонние. Потому что девочка явно была посторонней. Худенькая, накрашенная не по возрасту, хитроглазая и нагловатая. Тогда она огрызнулась на Мирославино замечание и получила подзатыльник от маменьки. Тогда она была живая и злая, а сейчас она была мертва и похожа на куклу…

– Ты как? – Дядя Митя тронул ее за плечо.

– Я нормально. – Сказать не получилось, получилось просипеть.

– Опять? – Он погладил ее по голове, и Мирославе захотелось, чтобы он не убирал руку, чтобы гладил ее так же, как она сейчас гладила Орлика. – Может быть, надо показаться врачу?

– Не надо. – Она улыбнулась. – Это психосоматика, дядя Митя. Последствия пережитой психотравмирующей ситуации и реакция на существующий стресс. Мне уже давно все объяснили.

Он тоже знал, что это психосоматика, потому что сам несколько раз возил ее по врачам. Давно, когда бабушка еще была жива.

– Ее задушили. – Мирослава мягко оттолкнула морду Орлика и направилась к выходу из конюшни.

Снаружи было свежо, в траве бодро стрекотали цикады. Она села на лавочку, вытянула вперед скрещенные ноги. Дядя Митя сел рядом, накинул на ее плечи свою ветровку, вложил в ладонь леденец.

– На-ка.

Это была его специальная терапия. Он всегда носил с собой леденцы для Мирославы. Она любила «Дюшес». Иногда леденцы помогали лучше прописанных таблеток. Но это было так давно, а конфетки все еще при нем. На всякий случай.

Мирослава сунула леденец в рот, закрыла глаза.

– Я почти уверена, что ее задушили, – сказала, не открывая глаз. – Там не было видимых травм. Понимаешь? Травм не было, а девочка умерла. И лицо… Дядя Митя, он залил ее лицо свечным воском!

Неожиданно для самой себя Мирослава расплакалась. Последний раз она плакала на похоронах бабушки, а с тех пор никогда. Как-то обходилась дыхательными практиками, а теперь вот сдалась.

Он не утешал ее, даже больше не гладил по голове. Он просто ждал, когда она наревется и успокоится. Он тоже знал толк в психотерапии.

– Его же тогда не нашли, – заговорила Мирослава, вытирая лицо рукавом его ветровки. – Его искали, но так и не нашли. Решили, что он уехал или сдох. Дядя Митя, я так хотела, чтобы он сдох! И что теперь? Он вернулся?

– Мира… – Все-таки он погладил ее по голове. – Еще ничего не известно. Нельзя верить слухам.

– Я верю не слухам, а своим собственным глазам. Я видела эту девочку. И я помню, на что способен этот гад…

– Мира, тогда все было не так.

– А как? Как тогда все было? – Она заглянула ему в глаза, попыталась пробиться сквозь бликующие стекла очков. – Я тогда была еще ребенком. Я почти ничего не помню. А то, что помнила, меня заставили забыть.

– Для твоего же блага, Мира. – Дядя Митя покачал головой. – Ты не спала по ночам, кричала так, что будила соседей. И все время боялась.

– Я боялась, что он снова за мной придет, – сказала она шепотом.

– Он не придет. Никто тебя больше не обидит.

– Тогда ты тоже так говорил.

– А ты продолжала бояться и практически перестала спать. Не вини нас, Мира. Мы с твоей бабушкой хотели сделать как лучше. Мы переживали за тебя.

– Я и не виню. – Мирослава разгрызла леденец, вздохнула. – Просто мне иногда кажется, что я могла что-то вспомнить, что-то важное, что помогло бы его найти.

– Ты была ребенком, тебе нужно было забыть весь этот кошмар, а не вспоминать.

– А теперь? – Мирослава шмыгнула носом. – Я уже взрослая, дядя Митя. Что мешает мне вспомнить теперь?

– Не знаю, Мира. – Он покачал головой. – Я знаю только одно, ты должна быть осторожна. Обещай, что больше не будешь бродить по лесу одна. Если тебе вдруг захочется прогуляться или возникнет какая-нибудь другая острая необходимость, зови меня.

Она улыбнулась. Если на кого-то в этой жизни она и могла положиться, то только на дядю Митю. Она это знала. И он это знал тоже.

– Он не нападает на взрослых. – Мирослава вытерла липкие после леденца ладони о джинсы. – По крайней мере, раньше не нападал. Мне больше нечего бояться.

– Если это вообще он. Ты не можешь быть в этом уверена. Никто не может быть уверен.

– Дядя Митя, – Мирослава посмотрела на него искоса, – а как он тогда убивал?

– Он их душил, Мира. – Было видно, что ему больно об этом говорить. По нервно двигающимся желвакам, по тому, с какой силой он сжимал кулаки.

– А потом? – Ей было важно докопаться, найти параллели или, если получится, разорвать эту жуткую связь прошлого и настоящего. – Что он делал с их лицами?

– Я не знаю. – Он покачал головой.

Обманывал? Не хотел ее расстраивать еще больше или в самом деле не знал? Времена были такие… без телеграмм-каналов и Ютьюба. Едва ли не единственным источником правдивой информации тогда было сарафанное радио. И дядя Митя не мог не слышать, о чем судачили в деревне. Наверняка, она тоже слышала, но сеансы сначала у обычного психиатра, а потом у модного психолога сделали свое черное дело – она забыла все, что пугало ее в детстве. Кто-то из этих двоих, а может и оба запаковали ее воспоминания в картонную коробку и поставили на самую высокую полку стеллажа. Того самого стеллажа со всяким ментальным барахлом.

– Не лезь в это, Мира. – Теперь дядя Митя сам искал ее взгляд, всматривался в ее зареванное лицо, хмурился. – Я люблю тебя, девочка. Ты же это знаешь, да?

– Я тоже тебя люблю.

Он раздосадовано покачал головой.

– И я по-прежнему считаю, что ты зря вернулась. Это место…

– Это место уже другое! Ты же видишь, дядя Митя! Тут все иначе! Не осталось вообще никаких напоминаний…

– Кроме Свечной башни, – оборвал он ее резко.

– Башня заколочена! – Никому и никогда Мирослава не позволяла разговаривать с собой таким тоном. Она взрослая! Она знает, что делает!

– Ты не знаешь, что делаешь, девочка. – Дядя Митя не обиделся. Он никогда на нее не обижался. – Ты думаешь, у тебя все под контролем, но ты не знаешь всего.

– А ты? Ты знаешь?

– Я знаю, что ты затеяла опасную игру.

– Я не затевала никаких игр. Я просто делаю свою работу. Так уж вышло, что моя работа связана с Горисветово.

Дядя Митя немного помолчал, а потом сказал:

– Он мне не нравится. Я понимаю, он обещал твоей бабушке…

– И он держит обещание.

Дядя Митя вздохнул, хлопнул ладонями по обтянутым джинсами коленям, словно бы ставя точку в их споре, но Мирославе уже было тяжело остановится.

– Ты ведь тоже вернулся. Ты мог быть где угодно, но ты здесь. Почему ты в Горисветово, дядя Митя?

Он ничего не ответил, лишь устало покачал головой. В этот момент Мирослава пожалела. О многом пожалела. И о том, что была резка. И о том, что фактически обвинила единственного родного человека во лжи. И о том, что теперь после всего, что наговорила, не сможет ему довериться, не сможет рассказать о своих… видениях. Ее хваленая выдержка в Горисветово не срабатывала. И стальные нервы вдруг перестали быть стальными и начали вибрировать, как туго натянутые струны. И то, что хотели спрятать от нее рядовой психиатр и модный психолог, в этом месте снова пыталось вырваться на волю.

А ведь она уже почти разобралась, почти навела порядок на стеллажах с ментальным барахлом, отсортировала главное от второстепенного, пролистала папки под грифом «Безопасное». Она надеялась, что получится обойтись малой кровь, что можно найти баланс между опасным и безопасным, а вместо этого нашла в овраге мертвую девочку. И теперь ей предстояло решить, захлопнуть ли кладовку с ментальным барахлом на веки вечные или вытащить на свет божий ящик Пандоры.

Как бы то ни было, а делиться собственным психозом с дядей Митей она не станет. Он и без того слишком сильно волнуется из-за нее. Если потребуется, она сварганит себе шапочку из фольги, чтобы ненароком не зазомбоветь и не вздыбиться, и как-нибудь продержится этой ночью. Ей только нужно выяснить еще кое-что. На всякий случай.

– Дядя Митя, – позвала Мирослава и погладила сидящего рядом мужчину по жилистой руке.

– Что, Мира? – спросил он, глядя прямо перед собой.

– Сколько их тогда было?

– Кого?

– Детей… Скольких детей он тогда убил? Ты знаешь?

Он отрицательно покачал головой.

– Не знаю. Почему ты спрашиваешь?

– Я тоже пока не знаю, но мне кажется, что в происходящем есть какая-то система.

Это если сбросить со счетов ее глюки и потеки воска в ванне на грифоньих лапах! Но мертвая девочка – это не глюк, это страшная реальность, и Мирослава шкурой чувствовала, что имеет к этой реальности самое непосредственное отношение. Да, не к тому она себя готовила, когда дала свое согласие на работу в Горисветово. Дядя Митя прав, у нее были коварные планы, но не такие. Совсем не такие…

* * *

Они расстались с дядей Митей, когда сумерки уже наложили свои фиолетовые лапы на усадьбу. Мирослава попыталась уговорить его остаться в Горисветово на ночь, но он отказался.

– Мира, я взрослый, – сказал с невеселой улыбкой. – Мне нечего бояться.

– Я тоже взрослая, – шепотом сказала она, глядя в его растворяющуюся в темноте спину. – Но мне все равно страшно.

Перед тем, как вернуться к себе, Мирослава решила устроить рейд по территории. Похоже, такие рейды скоро войдут у нее в привычку.

На территории царили порядок и благолепие. Даже на стадионе, средоточии вечерней горисветовской жизни, не было ни единой живой души. А периметр патрулировал АЛёшенька. АЛёшенька числился подсобным рабочим и в этом качестве был незаменим, потому что силушку имел богатырскую, а характер безотказный. К сожалению, поговорка «Сила есть – ума не надо» подходила АЛёшеньке как никому другому. Сила у него была, а вот с умом наблюдались проблемы. Или скорее не с умом, а с интеллектом. Легкая степень дебильности – вот какой диагноз поставил бы ему Мирославин психолог. И пусть никого не вводит в заблуждение прилагательное «легкая». Существительное в данном случае куда важнее.

– АЛёшенька! – окликнула Мирослава маячащую впереди крупную фигуру.

От ее окрика фигура замерла, как вкопанная. АЛёшенька Мирославе симпатизировал и в то же время побаивался, поэтому вел с ней себя настороженно. Вот и сейчас он не спешил оборачиваться, стоял, ссутулившись. Мирослава догнала его, обошла, встала напротив. Он был высокий, многим выше ее. Этакий современный вариант АЛёшиПоповича в джинсах и футболке. Он и красив был, как русский богатырь. Вот только интеллект…

– Мирославовна Сергеевна? – В минуты особого душевного волнения он называл ее Мирославовной и от собственной неловкости смущался еще больше, иногда даже начинал дерзить. – А что ты тут делаешь? – И на «ты» с начальством переходил по той же причине. А еще по старой памяти. С АЛёшенькой Мирослава была знакома еще с детства. Как с Галой, Славиком и Валиком Седым.

– Я тут с дозором, – сказала она. – А ты?

– С дозором? – Слово было АЛёшеньке неведомо, но смысл он, кажется, уловил правильно. – А я с проверкой. Охраняю территорию.

– От кого?

– От Хозяйки свечей. – АЛёшенька улыбнулся белозубой улыбкой. У него всегда были очень крепкие зубы. Его столько раз били, а зубам все нипочем…

– От… кого? – Мирослава осторожно потрогала свои стянутые в пучок волосы, не вздыбились ли.

– Хозяйки свечей. – АЛёшенька продолжал улыбаться, вот только улыбка его сделалась зловещей. – Она снова здесь. Раз, два, три, четыре, пять! Я иду искать!

– Ты ее видел?

Мирослава чуть не сказала «тоже видел», но вовремя прикусила язык. На самом деле, лично она не видела никого!

– Нет. – АЛёшенька покачал головой. Напряжение от внезапной встречи с Мирославой уже прошло, и теперь он медленно двигался вперед по дорожке. Мирослава трусила следом. На один АЛёшенькин шаг как раз приходилось два ее. – И это же хорошо.

– Почему? – спросила она.

– Потому что ее не надо видеть, от нее надо прятаться. Ты забыла, что ли?

Она забыла. Оказывается, она так много забыла, что теперь больно вспоминать.

– От нее надо прятаться? – переспросила она.

– Прятки нужны для того, чтобы прятаться, Мирославовна. – АЛёшенька сказал этот таким тоном, что не понять, говорит он серьезно или придуривается.

– Тогда почему ты не прячешься? – Она снова провела рукой по волосам, проверяя, все ли с ними нормально.

– Потому что сейчас не моя очередь. И вообще… – АЛёшенька остановился, всем корпусом развернулся к Мирославе.

– Что? – спросила она сипло.

– Я уже играл в эти прятки.

– Ты играл?

Он улыбнулся, в его светлых, почти прозрачных глазах закручивались воронки.

– Кто не спрятался, тот мертв, – сказал он веселым, но каким-то не своим голосом.

– АЛёшенька, ты жив. – Мирослава хотела тронуть его за плечо, но отдернула руку. Это не ее игра! Она не играет в эти дурацкие пятнашки!

– АЛёшенька жив. – Воронки закручивались все сильнее. – Она нашла меня. Сказала, что я следующий.

– Следующий – кто? – Мирослава уже не хрипела, а шептала сдавленным, едва слышным голосом.

– Светоч. Она сказала, что я следующий светоч. – АЛёшенька перестал улыбаться. – Что это за слово такое смешное, Мирославовна? Что оно означает?

Мирослава задумалась. Это слово за сегодняшний день она слышала уже дважды. Сначала от Василия, а теперь вот от АЛёшеньки.

– В общепризнанном смысле светоч – это факел, светильник. – Она говорила и не узнавала свой голос. – А в иносказательном – божественное существо, источник мудрости.

– Мудрости, – АЛёшенька коротко хохотнул. Все-таки, несмотря ни на что, у него было чувство юмора. Весьма специфическое, но было.

– Ты мне лучше скажи, откуда ты знаешь, что Хозяйка свечей снова играет в прятки, если ты ее не видел? Ты же не видел?

– Я видел его.

– Кого? – Как же с ним бывало иногда тяжело!

– Светоч. – Воронки в АЛёшенькиных глазах свернулись и превратились в две черные колючие точки. – Сегодня ночью я видел новый светоч. Он горел очень ярко. Тебе понравилось, Мирославовна?

– Мне? – Она сглотнула колючий ком, потрогала уже не волосы, а шею, которую сдавило так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. – Почему мне?

– Потому что ты тоже его видела. Я видел, что ты видела. Все, кого она позвала играть в прятки, могут видеть…

– Где? – Мирослава уже знала – где, но все равно должна была спросить. Должна была проговорить этот свой ночной кошмар. И пусть выслушает ее не модный психолог, а деревенский дурачок, плевать! Главное – проговорить, сказать в слух о том, что ее пугает до дрожи в коленках.

– В башне. Светоч горел в башне. Он горел, а ты смотрела. У тебя красивая пижама. – АЛёшенька вдруг засмущался, отвернулся. – Я тоже смотрел.

– Почему?

– Потому что страшно и красиво. Потому что я тоже мог стать этим… светочем. Мы все можем.

– Кто – все?

– Все, кого она выбрала.

Мирослава набрала полные легкие воздуха, резко выдохнула, сложившись пополам. И плевать, что подумает про нее АЛёшенька. АЛёшенька и сам малость того… Одним ненормальным больше, одним меньше! Пока ясно только одно – свет на смотровой площадке башни ей не привиделся. Или привиделся, но не ей одной, а еще и АЛёшеньке. Умные книги и модный психолог не исключали возможность коллективных галлюцинаций, но сама Мирослава сомневалась.

– Мы особенные. Ты знаешь, Мирославовна? Ей нужны только особенные.

– Кому?

– Хозяйке свечей.

– Почему особенные?

– Наверное, потому, что они ярко горят? – АЛёшенька в задумчивости потер подбородок. Подбородок был волевой, а взгляд совершенно детский. АЛёшенька навечно застрял в детстве. Вот Мирославе удалось вырваться, а он застрял…

– А что еще ты видел? – спросила она. – Что-нибудь подозрительное?

АЛёшенька покачал головой.

– Я охраняю, – сказал строго. – Я не буду спать и буду охранять.

– От кого? От Хозяйки свечей? – Что это вообще за хозяйка такая?!

– От нее не спасешься. – АЛёшенька грустно улыбнулся. – Я буду охранять от остальных.

– От каких остальных?

АЛёшенька ничего не ответил, Мирославе показалось, что даже не расслышал ее вопроса. Мыслями он уже был где-то далеко. Ну, и ей тоже пора!

Перед тем, как уйти к себе, она прошлась по комнатам воспитанников. Все были на своих местах, возбужденные и заинтригованные. В детстве чужая смерть кажется чем-то не столько страшным, сколько интригующим. Как фильм ужасов.

За Василием лично приглядывала Лисапета. Она забрала мальчика к себе в комнату и теперь несла неусыпную вахту. Мирослава была ей за это безмерно благодарна. Потому что, если бы не Лисапета, вахту пришлось бы нести ей самой, а она сейчас не готова ни за кем приглядывать. Она и за собой-то присмотреть не может.

Прежде чем переступить порог своей квартиры, Мирослава включила свет. Запустила протокол тотальной подсветки. Плевать на счет за электричество! Нервы дороже!

– Есть кто живой? – спросила она сиплым шепотом и не сдержала истеричный смешок. Если так и дальше пойдет, патрулировать территорию они будут с АЛёшенькой вдвоем.

Закрыв дверь на замок, Мирослава обошла все комнаты, даже в ванную заглянула. Никого! Что и требовалось доказать! Она переоделась в домашнюю одежду, сварила себе кофе, сварганила бутерброд из продуктов, оставшихся от их совместного с Фростом завтрака, наскоро перекусила. За окном уже было темно, но спать этой ночью Мирослава не планировала. У нее были нескончаемые запасы кофе, а в холодильнике стояла банка энергетика. Это на крайний случай, если станет совсем невмоготу. А пока можно заняться чем-то полезным.

Вопреки тайным надеждам, потеки воска на ванне никуда не делись. Не то чтобы Мирославе так уж хотелось принять ванну, но и жить с этим безобразием она не могла. Прежде чем взяться за работу, она поискала варианты решения проблемы в интернете. Вариантов было немного, все они были связаны с растворителями, которых у нее отродясь не водилось. Пришлось действовать по старинке, скоблить воск кухонной лопаточкой. Дело продвигалось медленно, но Мирослава никуда не спешила, у нее впереди была целая ночь.

На избавление ванны от воска ушло несколько часов, но победа осталась за Мирославой. Она почти всегда выходила победительницей из любых соревнований. Такой уж у нее был характер. Свою победу Мирослава отпраздновала еще одной чашкой кофе и горьким шоколадом. Времени до утра оставалось еще много, и чтобы занять себя хоть чем-то, она включила ноутбук. Ночь – вполне подходящее время для поиска информации.

Наверное, она все-таки уснула прямо за ноутбуком, потому что из зыбкой дремы ее выдернул тихий звук. Словно бы кто-то скребся в окно ее спальни. Сон словно ветром сдуло. Как и решимость. Мирослава вскочила на ноги, прислушалась. Определенно, звук доносился извне, а не рождался внутри ее квартиры. Уже хорошо! Но она все равно первым делом проверила ванную. Ничего! Никого! Ванна и кафель сияют чистотой.

Прежде, чем войти в спальню, Мирослава выключила везде свет. Потому что нечестно, когда ее видят все, а она не видит никого. В темноте собственной квартиры она двигалась быстро и уверенно. Уверенности ей придавал прихваченный с кухни разделочный нож. И только перед занавешенным окном она замерла в нерешительности. Замерла, прислушалась. Секунды ползли со скоростью улиток, но ничего подозрительного не происходило. Мирослава уже решила, что звук почудился ей спросонья, когда в окно спальни снова тихонько поскреблись.

Она могла бы простоять вот так до самого утра. Куда-то исчезли и силы, и решимость. Но это было бы поражение, а проигрывать Мирослава не привыкла. Поэтому, сделав глубокий вдох, она отдернула штору.

Снаружи кто-то стоял. Свет луны подчеркивал высокий, широкоплечий силуэт. Мирославе понадобилось несколько мгновений, чтобы узнать ночного гостя. Она тихо чертыхнулась, сунула нож в прикроватную тумбочку и только потом распахнула окно.

– Славик, – сказала отнюдь не ласково. – Славик, как ты меня напугал!

– Вообще-то, я хотел сделать сюрприз, а не напугать. – Он шагнул из темноты, ухватился за подоконник, подтянулся и с легкостью атлета перебрался к ней в спальню. – Ну, привет, зая!

– Привет, Славик! – Мирослава мягко уклонилась от поцелуя. – Я думала, ты еще во Франции.

– Я же говорю – сюрприз! – Он, как был, в одежде и ботинках, плюхнулся на кровать. Мирослава скрежетнула зубами.

– Тебе позвонил Всеволод Мстиславович? – Она присела рядом. – Рассказал, что у нас тут творится? Ты поэтому сорвался, Славик?

Прежде, чем ответить, он потянулся к выключателю, над тумбочкой зажегся мягкий свет бра, освещая его аристократическое лицо. Любая, увидев Славика в первый раз, сказала бы, что он весьма хорош собой. В нем: и в посадке головы, и во взгляде, и в повадках чувствовалось то, что принято называть породой. На Мирославин взгляд, породы было на порядок больше в его отце, но это не имело никакого значения. Ей завидовали все ее институтские подруги, все ее бывшие и нынешние коллеги. В их глазах она была Золушкой, отхватившей себе прекрасного принца. В лицо Мирославе такое никто сказать бы не посмел, но у нее хватало проницательности, чтобы понимать других без слов. И у нее хватало ума ни с кем не ссориться из-за Славика. Со Славиком она тоже была кроткой заей. Она становилась тигрицей лишь тогда, когда видела, что его интерес к ней начинает угасать. Удерживать интерес Вячеслава Горисветова было сложно, но куда сложнее было стать его постоянной подругой, без пяти минут женой. В случае со Славиком эти «пять минут» могли длиться годами, но Мирославу пока еще все устраивало. Как устраивали ее и их длительные разлуки.

Не устраивало ее другое, но об этом она предпочитала не то что не говорить – даже не думать. Она приняла решение и двигалась по намеченному маршруту, не сворачивая. Ехала на своем персональном танке, готовая крушить все преграды, уничтожать врагов и соперниц. И вот Славик у нее в спальне. Он соскучился и полон романтической страсти, а она не рада. Она настолько не рада, что готова посвятить его в горисветовские проблемы. Его, человека, которому чужды любые проблемы, особенно чужие. Но Всеволод Мстиславович счел нужным призвать единственного наследника в родовое гнездо, а наследник не нашел аргументов, чтобы отказаться.

– С папенькой не поспоришь, – сказал Славик раздосадовано. – Ты же могла сама все разрулить, зая?

– Я могла бы. – Мирослава кивнула. – Наверное.

– Вот я так ему и сказал. – Славик привстал на одном локте, окинул ее внимательным взглядом, спросил: – Кстати, ты почему еще не спала? Ночь на дворе.

Мирослава неопределенно пожала плечами.

– Ты даже не ложилась. – Славик погладил плед, которым была застелена ее кровать. – Ты боишься, мелкая?

Взгляд его из расслабленного сделался хищным. Да и мелкой он называл ее крайне редко. Может быть, вообще не называл. Или только в детстве? Она многое забыла из того, что было в детстве, но Славика помнила очень хорошо. У него тогда почти все время был этот взгляд. Она его тогда почти все время боялась.

– Боишься?! – Он резко дернул Мирославу на кровать, подмял своим сильным, тренированным телом, улыбнулся. – Скажи, что боишься. Ну, давай же!

А ведь ему нравилось. Она только сейчас поняла, что ему нужна не просто зая, которая иногда бесстрашная тигрица. Куда интереснее тигрицу напугать. Похоже, игра выходит на новый уровень.

– А нужно? – спросила Мирослава шепотом.

– Мне нравится, когда ты боишься, мелкая, – сказал он, задирая подол ее футболки.

* * *

Весь остаток ночи до самого рассвета Мирославе снились кошмары. Или это были воспоминания? Те самые, из кладовки с ментальным хламом?

– …Мне нравится, когда ты боишься, мелкая! – Славик, не нынешний, а тринадцатилетней давности, нависает над ней, разглядывает, задумчиво накручивает на палец прядь ее волос. – Ну, скажи, что тебе тоже нравится, что ты специально стараешься попасться мне на глаза.

Она не специально! Да, она боится! Она до такой степени боится, что готова обходить его десятой дорогой. Но у нее нет десяти дорог. У нее есть только две: короткая по дну оврага и длинная кружная. Две дороги – две беды. Потому что Славика с дружками можно встретить на любой из них. На короткой – пешего, на длинной – на велике. И от велика еще попробуй убеги. Получается, что короткая дорога – меньшее зло…

– Ну, что ты молчишь, мелкая?

Он больше не накручивает ее волосы на палец, он тянет – сильно и зло, специально, чтобы сделать ей больно, специально, чтобы она заплакала. Она заплачет, а он будет смеяться. Он и его дружки. А потом ее толкнут на землю, чтобы она упала лицом в прелые прошлогодние листья. Она упадет, непременно выпачкает одежду, порвет колготки и оцарапается. И снова придется врать бабуле, что она нечаянно, просто из-за врожденной неловкости. Но бабуля уже начинает что-то подозревать, смотрит на Мирославу очень внимательно поверх спущенных на кончик носа очков.

– Мира, у тебя точно все хорошо?

– Бабулечка, прости. Я нечаянно.

Врать бабушке плохо, но еще хуже заставлять ее волноваться. У бабушки больное сердце, Мирослава знает это наверняка, потому что подслушала ее разговор с доктором. Доктор сказал – никаких волнений! И Мирослава изо всех сил старается бабушку не волновать. Она тренируется бегать. Да, она ловкая и шустрая. Она умеет быстро бегать, а скоро будет бегать еще быстрее, чтобы никто-никто ее не догнал. Даже на велике. Но пока приходится молчать и терпеть. Единственное, чему она уже научилась – это сдерживать слезы. Славика это злит, а когда он злится, то становится еще страшнее, еще опаснее. Но Мирослава все равно считает это своей маленькой победой.

Наверное, было бы проще сказать бабуле, что она не будет ходить в этот чертов лагерь, но говорить о таком нельзя. Бабуля всю зиму и всю весну мечтала о том, чтобы Мирослава попала в летний лагерь для одаренных детей. Бабуля считала Мирославу одаренной.

В лагерь привозили детей из Чернокаменска и даже из Перми. Одаренных ли? Мирославе было сложно судить. Все ее силы тем летом уходили на то, чтобы выжить. Тем летом она научилась хорошо прятаться и быстро бегать. Тем летом у нее появились заклятые враги, несколько друзей и ни одной подруги. Такой уж у нее был сложный характер.

– Почему ты не кричишь, мелкая? – Славик, еще молодой, еще не умеющий себя сдерживать, смотрит на нее сверху вниз. – Я сказал – кричи! Ори во все горло!

Он замахивается, бьет Мирославу по щеке, и она кричит. Кричит и открывает глаза…

– Почему ты кричишь, мелкая? – Славик, уже взрослый, уже почти научившийся себя сдерживать, смотрел на нее сверху вниз. – Ты так орала и не хотела просыпаться, что пришлось тебя ударить.

Он и в самом деле ее ударил. И во сне, и наяву.

– Кошмар? – Славик поцеловал ее в щеку, пылающую после оплеухи. – Тебе больно, зая?

– Мне не больно.

За свою нынешнюю взрослую жизнь Мирослава научилась быстро переходить от сна к бодрствованию. Почти так же быстро, как убегать от врагов. Еще бы научиться понимать, где сны, а где воспоминания. Как далеко на самом деле зашел Славик из сна? Как сильно она его боялась в детстве? В том, что она его ненавидела, у Мирославы не было никаких сомнений. Это чувство жило и крепло в ней все эти годы. Но она не помнила достоверно, за что именно она его так сильно ненавидела. За то, что пугал, дергал за волосы и издевался? Они были детьми. Она мелкой, он на четыре года старше. Дети по природе своей бывают жестоки, а потом перерастают, становятся нормальными людьми. Ну, почти нормальными. Вот Славик научился контролировать своих демонов, не делал ничего такого, за что его можно было бы так сильно ненавидеть, а она все равно ненавидела. Ненавидела до такой степени, что терпела вот это все…

У Мирославы был план. Она шла к нему медленно, но верно. Ехала на своем воображаемом танке, мечтая когда-нибудь услышать, как хрустят под его гусеницами кости Славика. Может быть, только Славика. А может и Всеволода Мстиславовича. Она пока не решила, не собрала достаточно доказательств его вины, но отчего-то была уверена, что он тоже виновен. И тот факт, что он с самого начала пекся о ее будущем, казался Мирославе лишним доказательством его вины. Горисветов старший был не из тех людей, которые творят добро просто так. Это она знала точно, выяснила доподлинно за годы знакомства. Но по отношению к ней он добро творил, и это было пугающе странным. Мирославе виделись две причины. Первая – она зачем-то была нужна Горисветову. Вторая – он чего-то боялся и поэтому предпочитал держать ее в поле своего зрения.

Первая причина была хотя бы понятна. Мирослава оказалась весьма полезной инвестицией. Она была умна, смекалиста, легко сходилась с нужными людьми и так же легко умела добиваться желаемого для себя и для босса. Она была настолько удобной и полезной, что Всеволод Мстиславович даже благословил их со Славиком связь. Может быть, надеялся, что Мирослава сумеет обуздать демонов его единственного сына?

Вторая причина была туманнее, но от этого не казалась Мирославе менее вероятной. И с каждым прожитым днем она все сильнее утверждалась в своих подозрениях. Она точно знала стартовую точку всех своих прошлых и нынешних проблем.

Стартовая точка для нее ознаменовалась смертью. Мирослава умерла, но ее вернули. Возвращали долго, с отчаянной и яростной настойчивостью, стоившей ей нескольких сломанных ребер. Вернули, выдернули из мира теней в мир света, но, кажется, она все равно прихватила с собой клочок тьмы. Это было что-то страшное, не позволявшее Мирославе спать. И вот тогда в ее жизнь уверенной походкой вошли мозгоправы!

Первый был тот самый бабушкин знакомый психиатр. К нему Мирославу пару раз в месяц возил дядя Митя. Психиатр был по-своему хорош, но до конца не понимал глубины Мирославиной травмы. И тогда подключился Всеволод Мстиславович. Это ведь он познакомил Мирославу с модным и, как она потом узнала, очень недешевым психологом. Именно он поначалу оплачивал и дорогу в Пермь, и сеансы. Это уже потом Мирослава начала зарабатывать достаточно, чтобы рассчитываться с психологом самостоятельно.

Сеансы помогали. Она научилась не бояться и перестала просыпаться по ночам в холодном поту от приснившегося кошмара. Она научилась архивировать свои чувства, мысли и страхи и прятать их в кладовку с ментальным барахлом. В какой-то момент она начала это делать так хорошо, что напрочь забыла, что там хранится в этих пыльных коробках! Из полного спектра обычных человеческих чувств у нее осталась только тлеющая, но до конца необъяснимая ненависть к Славику.

Психолог объяснял Мирославе, где искать корни этой тихой ненависти. Он объяснял, а Мирослава боялась, как бы то же самое он не объяснял еще и Всеволоду Мстиславовичу. Но, судя по тому, что лояльность и симпатии босса к ней только крепли, психолог высоко ценил врачебную тайну. На самом деле он был хорош во всем, кроме одного. Чтобы разобраться с проблемой окончательно, Мирослава хотела вспомнить, а он заставлял забыть саму причину проблемы. Ей это казалось в корне неправильным. К тому времени она уж прочла не один десяток книг по психологи и даже психиатрии, прошла не один курс по самопознанию.

Курсы она впоследствии сочла бесполезной тратой времени и денег, хотя они тоже кое-чему ее научили. Вот хотя бы коммуникации и контролю. Но больше, чем психолог, для Мирославы не сделал никто. Оставалось лишь убедить его в собственной правоте, оставалось заставить вернуть ей украденные воспоминания. Она была взрослой и она была готова к тому, чтобы узнать правду. И психолог, кажется, тоже уже был готов сдаться, но вот беда – он трагически погиб. Его смерть стала трагедией и для Мирославы тоже. Она потеряла не только консультанта, но и друга. А еще она потеряла надежду. Самые важные воспоминания так и остались пылиться под замком в железной коробке, а Мирослава так и не получила ключ. Наверное, именно поэтому она без колебаний дала свое согласие на работу в Горисветово, принимая из рук Всеволода Мстиславовича тисненую золотом визитку другого не менее дорогого и не менее именитого психолога. Шеф пекся о ней с самого ее детства почти так же сильно, как дядя Митя, но иначе. Его опека выражалась в денежном эквиваленте, по-другому он не умел.

А Мирослава согласилась! Еще не так давно это назначение показалось бы ей падением с Олимпа на грешную землю. Еще не так давно с местом, где прошло все ее детство, у нее ассоциировалось все самое плохое, самое мучительное, все то, от чего она так старательно уезжала на своем воображаемом танке. Но тогда это решение показалось ей единственно верным. Чем ты ближе к эпицентру событий, тем проще взломать чертов замок на ящике с воспоминаниями.

Кто ж знал, с чем придется столкнуться… Если бы знала, то никогда и ни за что! Потому что она не безмозглая дура, а очень здравомыслящая особа. Была здравомыслящая… До тех пор, пока не вздыбилась и не зазомбовела. До тех пор, пока не начала вспоминать…

Вот и сейчас она вспомнила…

– …Почему ты не кричишь, мелкая?

И тычок в спину, прямо между лопаток. И вкус сырой земли на губах, потому что упасть красиво не получилось. Потому что упала лицом в грязь. И не сама упала, а помогли. Вот Славик и помог.

Это ли не повод для мести? Застарелая детская травма? Настолько ли она травматичная, чтобы ради будущей мести переживать то, что случилось минувшей ночью, ломать и травмировать себя заново? Мирослава не знала. Вернее, пока не решила. Здравый смысл и холодный расчет выручали ее раньше и выручат сейчас. Но для этого нужно улыбнуться, расслабиться и снова стать послушной заей. На время, просто, чтобы усыпить бдительность.

У нее получилось. Кофе Славику варила уже не мелкая и не тигрица, а зая. Варила и боролась с острым желанием сыпануть в чашку крысиного яду. Вот такая она была коварная зая!

– Думаешь, это тот же самый маньяк? – спросил вдруг Славик.

Он сидел за круглым столиком, подперев кулаком щеку. Вид у него был задумчивый.

– Какой тот самый? – Она не стала оборачиваться. Просто, чтобы он не увидел выражения ее лица.

– Тот, который орудовал тут тринадцать лет назад. Зая, не прикидывайся дурой! Твоя память ведь до сих пор при тебе?

Мирослава хотела было сказать, что не вся память, но решила промолчать. Вместо этого она поставила перед Славиком чашку с кофе, разведенным сливками. Все, как он любит. Все, что так бесит ее.

– Я не знаю, – сказала она, садясь напротив. – Не знаю, что думать.

– Зато я знаю. – Славик смотрел прямо ей в глаза. – Я думаю, что ты в большой опасности, зая.

Он говорил это очень тихо. Тишина нужна была для того, чтобы в полной мере насладиться ее ужасом.

– Почему? – У него ничего не выйдет. Если Мирослава чему-то и научилась, так это скрывать свой страх.

– Потому что он тебя тогда не добил. – В голосе Славика слышалось сочувствие. То специфическое сочувствие, которое очень плохо маскирует наслаждение чужой беспомощностью.

– Он добил. – Она улыбнулась невозмутимой улыбкой, на мгновение выпустив из клетки тигрицу. – Он убил меня, Славик. Ты тоже запамятовал.

– Не до конца. – Славик еще не разглядел тигрицу, он все еще загонял в темный угол беспомощную заю. – Он убил тебя не до конца.

– До конца. Я была мертва около четверти часа, а потом меня реанимировали. – Из последних сил Мирослава старалась, чтобы голос не хрипел. Иногда у нее получалось это контролировать. – Но я все равно не понимаю, к чему ты клонишь.

– Я клоню к тому, что он может прийти за тобой, зая. – Славик накрыл ее ладонь своей, сначала накрыл, а потом с силой прижал к столешнице.

В этот момент Мирослава поняла, почему он никогда не откажется от их отношений, почему, вероятно, даже решит на ней жениться. Ради вот этих моментов, когда можно поддерживать и контролировать ее страх. Он ведь тоже не дурак. Ему куда интереснее загнать в угол тигрицу, а не безмозглую заю. Это новая версия игры под названием «Почему ты не орешь, мелкая?», новая, куда более увлекательная и изощренная.

– Зачем ему за мной приходить? – Свободной рукой Мирослава провела по волосам, проверяя, не вздыбились ли они ненароком. А Славик принял этот жест за беспомощное кокетство, стянул халатик с ее плеча, коснулся кожи по-покойницки холодными губами.

– Затем, что ты единственная, кто его видел.

– Я его не видела. – Мирослава натянула халатик на плечо, едва справившись с желанием потереть кожу в месте его ядовитого поцелуя. – Все знают, что я его не видела.

– Ты видела, зая. – Славик покачал головой. – Видела, а потом забыла. Амнезия после пережитого стресса или в результате клинической смерти.

– Ну вот! – Она усмехнулась. – Я все забыла.

– А вдруг ты просто всех в этом убедила?

– Зачем? – На сей раз ее изумление было неподдельным. – Зачем мне это, Славик?

– Ну, мало ли зачем! – Он пожал плечами, убрал наконец руку. – Просто, чтобы они от тебя отстали.

– Кто – они?

– Да все! Менты, врачи, твоя бабка, мой батя. Они же все чего-то от тебя хотели, каких-то показаний, каких-то фотороботов. Я точно помню, мелкая, как они просили, чтобы ты его нарисовала.

– Кого? – По волосам побежали искры. Мирослава чувствовала их легкое покусывание.

– Душегуба. Он душил тебя руками. Значит, ты точно видела его лицо. Ты же классно рисовала, мелкая! Я помню, как ты рисовала. Мой батя потому и взял тебя в школу.

– В лагерь, – поправила Мирослава механически. – Тогда это был летний лагерь для одаренных детей.

– Да какая разница?! – Отмахнулся Славик. – Школа! Лагерь! Суть от этого не меняется.

А ведь действительно не меняется. В голове у Мирославы что-то щелкнуло, словно бы все электрические разряды разом. Названия разные, но суть одна. Горисветово всегда было связано с детьми. Не с обычными детьми, а с особенными. АЛёшенька так вчера и сказал, что все они были особенные. Он, кажется, тоже… Какой талант был у АЛёшеньки? Что-то связанное со спортом. Не теннис, нет. В те времена про теннис в этих краях еще слыхом не слыхивали. Тогда что?

…Ветер рвался в лицо, сбивая дыхание. Мирослава бежала, стараясь контролировать это самое дыхание, стараясь не выпускать из виду обтянутую белой футболкой широкую спину АЛёшеньки. Футболка была вся мокрая от пота, а АЛёшенька тогда был просто Лёхой.

– Догоняй, Мирослава! – Он обернулся, махнул рукой. Его дыхание было ровным, а улыбка веселой. Он точно знал, как правильно звучит ее имя. – Не отставай! Так ты никогда не научишься бегать!

Она уперлась обеими руками в столешницу, медленно, по-стариковски встала.

– Ты в порядке? – спросил Славик.

– Голова закружилась. – Мирослава попятилась от стола. – Сейчас воды глотну…

Он не встал следом, не попытался ей помочь. Он наблюдал и наслаждался увиденным. Тигрица забилась в дальний угол своей клетки. Он ее туда загнал без кнута, одними лишь правильно подобранными словами.

А тигрица пила воду жадными глотками и освобождала место на стеллаже своей памяти для нового воспоминания. В этом воспоминании АЛёшенька был Лёхой, бегал быстрее ветра и был нормальным. Пусть не семи пядей во лбу, но нормальным! А теперь он АЛёшенька, теперь он не бегает просто ради удовольствия, а патрулирует периметр. Как робот. Как заводной солдатик…

– Ты как? – спросил Славик.

– Уже лучше. – Мирослава отставила стакан, но к столу возвращаться не стала, отошла к окну. – Минутная слабость.

– Не мудрено. – Он понимающе кивнул. – Хорошего мало. Так почему ты отказалась рисовать его портрет?

– Потому что я его не помню. – Ее голос все еще звучал растерянно, но не потому, что она испугалась маньяка, а потому, что начала не только вспоминать, но и понимать.

Когда-то давным-давно она рисовала как Василиса. Нет, она рисовала лучше Василисы! Она была не просто талантливой, она была гениальной. Но то страшное лето едва не отняло у нее жизнь и точно отняло талант. Она была особенной, но в одночасье стала обыкновенной. АЛёшенька тоже был особенный, он бегал, как олимпийский чемпион. Он бы и стал олимпийским чемпионом, если бы у него тоже не отняли талант… А с талантом еще и разум… АЛёшенька был нормальным!

– Славик, – сказала она, глядя в туман за окном.

– Что, зая? – Он получил то, что хотел, насытился ее страхом и расслабился.

– Ты помнишь АЛёшеньку?

– Этого деревенского дебила? Не понимаю, почему ты про него вспомнила.

– Он не был дебилом. – Мирослава покачала головой. – Он был нормальным. Он так классно бегал. Он меня… – Она прикусила язык, чтобы не проболтаться, что именно Лёха учил ее бегать.

– Не важно. – Славик не заметил этой заминки. – Может, и не был, но сейчас он стопроцентный конченый дебил. Я видел его в конце лета – жалкое зрелище. Кстати, это была твоя идея – дать ему работу в Горисветово? Или папенька постарался?

– Моя.

На самом деле, это дядя Митя попросил ее взять на работу АЛёшеньку. Он попросил, а ей тогда было все равно, и она согласилась.

– Не справляется с работой? – Славик откинулся на спинку стула. – Ну так вышвырни его к чертовой матери. Такого добра в деревне навалом.

Он говорил об АЛёшеньке не как о человеке, а как о вещи, бесполезном барахле. Мирослава поморщилась. Но оставалось еще кое-что. Кое-что, что она хотела и могла выяснить у Славика.

– Я на днях видела Галю Свиридову. Представляешь?! – Получилось легко, словно бы мимоходом. – Только теперь она не Галя, а Гала.

– Галю? – Славик нахмурился, потер подбородок, словно бы вспоминая, о ком она. Или в самом деле не мог вспомнить?

– Она тоже была с нами в лагере. Она еще писала стихи. Помнишь?

В этот момент Мирослава и сама вспомнила. Гала Свиридова писала стихи. Хорошие ли, плохие ли, не в том они были возрасте, чтобы оценить это в должной мере. Но, наверное, потому она и попала тем летом в лагерь, из-за своего поэтического дара. Или просто по блату? Сейчас Мирославе казалось, что тогда, тринадцать лет назад, в Горисветово все было устроено точно так же, как и сейчас. Основные плюшки – для своих и нужных и небольшая квота – для деревенских и бесполезных. Такие ли они были талантливые? Возможно. Но всего одно лето не превратило бы их талант в гениальность. Но всего одно лето не принесло бы дивидендов никому из них. Наверное, у Всеволода Мстиславовича тогда еще не было связей ни в Минкульте, ни в Минобре. Или были, просто она об этом не знает?

Плохо, что память подводит. Плохо, что помнит она все обрывочно и совсем не детально. Последствия клинической смерти и длительной гипоксии мозга. Что тут удивительного?! У нее забрали воспоминания, но оставили чувства. Вот она точно знает, что любит дядю Митю, терпеть не может Галу, раздражается от вида Валика Седого, переживает из-за Лёхи-АЛёшеньки и ненавидит Славика. Были еще чувства, не до конца понятные, не связанные пока с конкретными людьми. Может оттого, что поблизости от Мирославы не оказалось людей, с которыми можно было бы эти чувства связать? Одно Мирослава знала точно – из прошлого она прихватила с собой боль. И это была чужая боль, которая не давала покоя, щемила сердце и заставляла раз за разом подбирать ключик к ящику Пандоры, стоящему в кладовке с ментальным барахлом. Кажется, пришло время заняться тем, что у нее так хорошо получается, заняться поисками информации. Не для Всеволода Мстиславовича, а для себя самой. Ведь для чего-то же она вернулась в Горисветово…

* * *

Этот день не задался так же, как и два предыдущих. Утро началось с визита семейства Самсоновых. Маменька продолжала истерить, папенька грозился судебными исками. Мирослава смиренно выслушивала все претензии и стенания, если и открывала рот, то лишь затем, чтобы в сотый раз извиниться и в сотый раз пообещать со всем разобраться. Кажется, у нее не получилось, потому что Самсонов старший ни от иска, ни от претензий не отказался. Мало того, пообещал дойти до самого! «Самим» он называл Всеволода Мстиславовича, а это значило, что Мирослава не справилась с возложенной на нее миссией, не сработала буфером между разгневанными родителями и своим шефом. Она не сомневалась, что шеф все разрулит наилучшим образом, но поражение записала себе в пассив.

К обеду подтянулись родители остальных учеников. Тоже возбужденные, тоже взволнованные, готовые забрать своих чадушек прямо сейчас до окончательного разрешения проблемы. Мирослава подозревала, что проблема скоро не решится, но чадушек отдала безропотно. Интуиция подсказывала ей, что чем меньше в Горисветово останется народа, тем лучше. Ее бы воля, она бы вытурила всех до единого и закрыла школу на амбарный замок. Но вытурить всех не получалось. К вечеру в Горисветово оставалось еще тринадцать воспитанников. Она не хотела выяснять, по какой причине родители решили оставить своих кровиночек в эпицентре событий. Вариантов у нее было несколько, но ни один из них не казался достаточно обоснованным. Если бы у нее были дети, она бы ни за что и никогда не подвергла их риску. Даже потенциальному. Даже гипотетическому. Никакому!

Но не все родители думали так, как она. Василиса Свиридова с самого утра занималась рисованием в мастерской. Мирослава увидела ее макушку в окошке, не удержалась и заглянула внутрь.

– Привет! – Она остановилась в дверях залитой солнечным светом комнаты. – Чем занимаешься?

– Здравствуйте! – Василиса обернулась. Выражение лица ее было не по-детски серьезным. – Я рисую. – А ответ был очевидным. Девочка рисовала что-то на закрепленном на мольберте листе бумаги. Со своего места Мирослава не могла разглядеть, что именно.

– А как ты пришла? – спросила она, делая шаг к мольберту. – Тебя мама привела?

– Я сама. – Василиса пожала плечами. – У мамы сегодня салон.

– Какой салон?

– Поэтический. – Василиса взмахнула рукой с зажатым в ней карандашом. – У нее салоны по пятницам. Это очень важно.

Мирославе захотелось прямо сейчас позвонить Гале, спросить, на самом ли деле поэтический салон важнее безопасности собственного ребенка, в красках расписать, как выглядела девочка, найденная мертвой в овраге. Но она не стала. Не потому, что не нашла бы нужных слов, а потому, что не сдержала бы слов нецензурных. Не сейчас, не при ребенке! С Галой она разберется позже, когда немного успокоится. Вместо этого она спросила:

– А что ты рисуешь?

Было видно, что Василиса не рада вопросу. Было видно, что Василиса не хочет показывать свою картину постороннему. Мирослава ее понимала. Она и сама была такой же. Кажется… Во всяком случае из памяти выплыло это щекочущее чувство раздражения от того, что ты в потоке, а тебе мешают, нагло вторгаются в твое личное пространство. Но она все равно вторглась, словно в спину кто-то толкнул. Она вторглась и замерла…

На белом листе бумаги была нарисована она. Только не она нынешняя, а она маленькая, тринадцатилетней давности. Тринадцатилетняя девочка в ночной сорочке, стоящая перед Свечной башней. И, наверное, это было бы удивительно, но хоть как-то объяснимо, если бы не волосы. Волосы у девочки на картине взвивались над головой, как взвивается пламя над фитилем свечи, а в глазах был неизбывный, мистический какой-то ужас. Наверное, причиной ужаса был огонь, горящий на смотровой площадке башни. Или темный силуэт за спиной у девочки. Отчетливо Мирослава видела только тонкую женскую руку, тянущуюся к плечу девочки. Тянущуюся к ее плечу…

– Кто не спрятался, я не виноват… – Ее голос упал до едва различимого шепота.

– Кто не спрятался, тот мертв… – вторила ей Василиса. Ее глаза сделались пустыми и тусклыми, как будто залитыми свечным воском. Наверное, именно это имел в виду Фрост, когда утверждал, что Мирослава зазомбовела. Наверное, вот так они и выглядят – зазомбовевшие…

А Василиса уже отвернулась к мольберту. Остро заточенный карандаш летал над листом бумаги, добавляя штрихов, деталей и жизни. А тонкая рука все тянулась и тянулась к нарисованной девочке. Еще мгновение – и все…

– Послушай, я… – Мирослава коснулась Василисиного плеча.

Договорить она не успела – Василиса завизжала. Ее лицо смертельно побледнело.

– Тише! – Обеими руками Мирослава обхватила девочку за плечи, прижала к себе. – Это я, Василиса! Это всего лишь я…

Василиса не пыталась вырваться и кричать тоже перестала. Она затаилась, словно маленький испуганный зверек, даже взгляда на Мирославу не поднимала. И это было хорошо, потому что еще одного «воскового» взгляда она бы не пережила. Она гладила девочку по голове и думала, как же ей теперь жить дальше, как им всем теперь жить. Потому что вот это все не случайно! Потому что не могут дети, не сговариваясь, рисовать один и тот же рисунок. Потому что не может быть так страшно без причины. Потому что пришла пора вспоминать!

– Ну, все? – Она дунула Василисе в макушку. Получилось несерьезно и смешно. Василиса тихонько хихикнула.

Вот и хорошо. От истерики они благополучно ушли. Сказываются многочисленные сеансы психоанализа.

– Напугала я тебя, Василиса?

– Немножко. – Девочка шмыгнула носом. – Неожиданно как-то…

Да уж, неожиданно – это слабо сказано!

– А зачем ты меня нарисовала? – спросила Мирослава самым легким своим тоном, самым ласковым своим голосом.

– Вас?! – Василиса удивилась до такой степени, что даже отстранилась. – Я вас не рисовала, Мирослава Сергеевна!

– А это кто? – Она указала пальцем на девочку на рисунке.

– Не знаю. – Василиса пожала плечами. – Это просто девочка… По памяти.

– По какой памяти? Откуда ты вообще взяла этот сюжет, Вася?

Мирослава сначала сказала, а потом уже укорила себя за фамильярное «Вася». Вот она, к примеру, не позволяла посторонним называть себя Мирой. Только своим, только самым близким. Но обошлось, Василиса, кажется, даже не заметила.

– Это мне приснилось, – сказала она шепотом. – Мне сейчас все время это снится.

– Башня?

– Башня. Девочка и…

– И – кто? – Мирослава затаила дыхание.

– И Хозяйка свечей. – Быстрым движением Василиса сдернула рисунок с мольберта и принялась рвать его на мелкие кусочки.

– Ты зачем? – так же шепотом спросила Мирослава, хотя стоило спросить совсем о другом.

– Еще нарисую. – Василиса швырнула обрывки в ведро для мусора. – Я сейчас могу рисовать только вот это. – Она жалобно всхлипнула. – Всегда одно и тоже! Представляете?!

Мирослава представляла. Она не знала, где корни этого чувства, но Василису понимала очень хорошо.

– Может тебе пока лучше вообще какое-то время не рисовать? – спросила она. – Если тебя это тревожит. Вот я, к примеру, перестала…

А ведь она и в самом деле перестала! Не просто так, ее что-то заставило отказаться от рисования. Просто она пока не может вспомнить, что именно.

– Я не могу. – Василиса вздохнула, прикрепила к мольберту чистый лист бумаги.

– Почему?

– Мама сказала, если я не буду рисовать и показывать результаты, меня исключат из школы, потому что школе нужны только особенные.

– Откуда она знает?

– Она знает. Она сама была особенной. Она писала стихи.

– А потом перестала?

– Почему перестала? – Василиса снова удивилась. – Пишет до сих пор.

– Хорошие?

– Для поэтического салона сойдет.

Она была еще маленькая, она была напуганная, но в ней уже был этот взрослый цинизм. Жизнь научила? Или маменька? С маменькой, кстати, нужно будет еще раз предметно поговорить. Чтобы не отправляла дочку в школу одну. Хотя бы сейчас, пока этот… пока маньяк на свободе.

– Не волнуйся, никто тебя не исключит. Я поговорю с твоей мамой.

Мирослава уже собиралась уходить, когда Василиса ее окликнула.

– А почему вы решили, что я рисую вас? – спросила она с любопытством. – Мне кажется, вы совсем не похожи на эту девочку.

Сейчас не похожа, но было время…

– Наверное, мне просто так показалось. Я уже не так уверена. А кто такая эта Хозяйка свечей? – Вот она и задала самый главный вопрос.

– Я не знаю. – Василиса пожала плечами. Она уже совершенно успокоилась. Похоже, перспектива исключения из школы пугала ее куда сильнее ночных кошмаров. – Я просто знаю, что ее так зовут. Она играет в прятки. И это плохие прятки.

– Почему?

– Потому что, кто не спрятался, тот мертв, – сказала Василиса зловещим тоном и рассмеялась. Так сразу и не понять, шутит она, или это отголоски недавней истерики.

Жаль, что рисунок она порвала, было бы любопытно углубиться в детали.

А вечером к Мирославе пожаловал следователь Самохин…

* * *

У Самохина была чуйка. Считай, с младых ногтей. Еще будучи зеленым пацаном, он умел безошибочно отыскивать потерянные вещи, решать логические головоломки. Оттого, наверное, и пошел в следователи. Романтика… мать ее! Тогда Самохину все казалось романтикой, даже несвежие, разложившиеся трупы, даже ночные выезды на «мокуруху», даже «висяки» ему казались романтикой, но потенциальной.

Вся эта пустая шелуха с него слетела за пару лет. Обычно именно столько требуется молодому оперу, чтобы понять, ошибся ли он с выбором профессии или можно тянуть лямку дальше. Самохин понял, что не ошибся, лямку тянул исправно, даже с некоторым интеллектуальным удовольствием. Особенно, когда дела попадались заковыристые, требующие того, чтобы над ними поломали мозги.

И Самохин старался. Мозги ломал, дела раскрывал, но с каждым новым делом понимал, что не все так просто, что, цитируя Вильяма нашего Шекспира, есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам! Одно из последних его дел было именно таким. Нет, к нему больше не приходили во сне мертвые девочки с проволочными крыльями, прикрученными прямо к ребрам, но острое ощущение того, что внешний мир сложнее и многослойнее, чем казался в юности, росло и силилось. Наверное, именно поэтому ему так не понравилось новое дело.

Да, отчасти из-за того, что жертва была еще ребенком. К такому не привыкнуть ни за что и никогда, сколько не старайся! Но было еще что-то… Может, место преступления? Снова овраг. И пусть здесь нет подушки из прошлогодних листьев, а по дну протекает вполне себе безобидная речушка, атмосфера здесь точно такая же, что и в деле с мертвыми ангелами. А атмосфера – это важно, это то, за что цепляешься шестым чувством.

Вот и сейчас Самохин «зацепился». В этом деле ему не нравилось абсолютно все: и место преступления, и стойкое ощущение, что убийство носит ритуальный характер, и свидетели. Ох, как же ему не нравились свидетели!

К мальчонке, обнаружившему тело, его вообще не подпустили. Но это и понятно: без разрешения официальных представителей ни-ни, а представители оказались со связями. Самохину даже позвонили сверху, особо предупредили, чтобы мальчика не трогал, не травмировал хрупкую детскую психику.

Парень на первый взгляд был ничего, хоть и выглядел неформально. К неформальным ребятам Самохин тоже привык и даже научился находить с ними общий язык, но в этом было что-то… настораживающее. Один только взгляд чего стоил! Самохин специально сначала понаблюдал за ним со стороны, оценил, так сказать, ху из ху. Парень был непростой. Не жался, не терялся, вел себя так, словно знал, как правильно себя вести. На все вопросы у него имелись ответы, как будто подготовился. А может и подготовился. Время-то было! Пока девчонка из администрации добралась до сети, пока позвонила в полицию, пока они приехали… Что угодно можно было придумать и обдумать. Кстати, сеть Самохин первым делом проверил. Она в этом чертовом месте и в самом деле не ловила. Вот и говорите после этого, что двадцать первый век на дворе! Как бы то ни было, а парень показался ему подозрительным именно этой своей холодной рассудительностью и собранностью.

А еще руки… Самохин был не из деликатных, перчаточки его страсть как заинтересовали. Очень, знаете ли, удобно надевать перчаточки на месте преступления. Правда, глупо после преступления их не снимать, но об этом Самохин подумал уже после того, как попросил свидетеля перчаточки снять.

А свидетель снял. Безропотно, без лишних возражений и лишнего смущения. Самохин посмотрел. Сказать по правде, он бы такое и не прятал, но это уже личное дело каждого, он тут парню не судья. А вот уточнить, при каких обстоятельствах все это приключилось, было бы не лишним. Или лишним? Очевидно же, что история давняя.

Еще хуже было со свидетельницей. Вот уж кто не понравился Самохину с первого взгляда! Молодая и сопливая, а уже такая высокомерная! Девица из администрации! Куда уж до нее простым смертным?! Смотрит с этакой снисходительной вежливостью, а в глазах льдинки. Опасная особь. Ох, опасная.

На вопросы девица из администрации отвечала четко, но каждое слово, словно бы просчитывала в уме. Дурочкой она Самохину не показалась, вот только он пока не решил, хорошо это для его дела или плохо. Девица отзывалась на заковыристое имечко Мирослава, но Самохину отрекомендовалась Мирославой Сергеевной, еще и подбородок вздернула этак вызывающе.

Ничего-ничего! И не таких ломали… Его дело сейчас маленькое – рыть да копать. Вот как нароет-накопает, так и посмотрит, ху из ху. И для начала Самохин решил копать под девицу Мирославу, потому что толстая тетка-воспиталка, которая не подпускала его к малолетнему свидетелю и смотрела коршуном, обмолвилась о каком-то «том деле» и на Мирославу посмотрела одновременно испуганно и многозначительно. Самохин мог бы прямо тут, не отходя от кассы, выяснить у дамочек, что за дело такое, но понял, что разговаривать с воспиталкой лучше с глазу на глаз. Потому даже виду не подал, что что-то там подозрительное заметил, раскланялся и удалился.

К воспиталке, которую звали Елизаветой Петровной Весниной, он явился утром следующего дня, когда никто не ждал беды и подвоха. Явился и строгим голосом потребовал объяснений, о каком таком деле она говорила. Елизавета Петровна пыталась юлить и изворачиваться, но у Самохина был богатый опыт общения со свидетелями и дамочку он «расколол» довольно быстро. «Расколол» и удивился, в какой, оказывается, тугой узел завязано все в этом Горисветово! Одна ниточка потянула за собой вторую, свидетели из этого дела, оказывались пострадавшими в «том деле».

А дело было громкое, просто Самохин о нем не знал, потому что перевелся в Чернокаменск меньше года назад. Как раз после дела с мертвыми ангелами. Решил, так сказать, сменить обстановку. Сменил шило на мыло…

Дело вырисовывалось любопытное, а в свете произошедшего на днях преступления тянуло на серию. Этого только не хватало… И Мирослава в том деле проходила пострадавшей. Только тогда она была не девицей из администрации, а тринадцатилетней девочкой Мирославой Мирохиной, на которую напал маньяк. Напал, начал душить и, если верить материалам дела, которые Самохин тут же затребовал, додушил-таки до клинической смерти. Но девочка оказалась невероятно везучей или невероятно живучей. А может, и то, и другое сразу. Маньяка спугнул местный житель Дмитрий Леонидович Елагин. Он же применил по отношению к Мирославе Мирохиной приемы реанимации – искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. По словам очевидицы – а очевидицей стала та самая Елизавета Петровна Веснина! – реанимационные мероприятия длились больше пятнадцати минут. То есть девочка была мертва довольно долгий промежуток времени, но Дмитрий Елагин проявил поразительное упрямство и продолжал реанимационные мероприятия. Дореанимировался до перелома нескольких ребер и чуда – девочка ожила!

Тут Самохин представил себя на месте Елагина. Смог бы он сам рискнуть вот так не чужой жизнью, а чужим рассудком?! Это по словам Елизаветы Весниной реанимационные мероприятия длились около четверти часа, а сколько они длились на самом деле? К началу мероприятия она не успела, стала свидетелем уже самого процесса. Тогдашний следователь пытался выяснить точное время у Елагина, но тот не запомнил, ему тогда было не до того. И вот вопрос! Как сильно он рисковал, возвращая девочку к жизни? Это счастье, что вернулась деловая и борзая Мирослава Сергеевна, а если бы вернулся безмозглый овощ?..

Самохин подумал немного и решил, что рисковал бы точно так же, как Елагин, шел бы ва-банк, не смог бы остановиться. Он уже начал заочно уважать этого Елагина, а еще планировал познакомиться с ним в самое ближайшее время. Благо, ходить далеко не придется, почти все фигуранты «того дела» сейчас обитали в Горисветово или в его окрестностях.

А «то дело» было ужасным и занимательным одновременно. Мирослава Мирохина была последней, но не единственной жертвой горисветовского маньяка. Почему горисветовского? Потому что все убийства совершались в окрестностях усадьбы. Тогда здесь еще не было элитной школы, но уже был элитный летний лагерь для одаренных детей. Считай, готовый курятник для лисы!

Сколько тогда погибло детей? По официальным данным за три летних месяца четверо ребят подросткового возраста. И вот тут с курятником Самохин, пожалуй, поспешил. Все дети, кроме одной девочки, которая приехала в гости к бабушке из Чернокаменска, были из ближайшей деревни. К лагерю отношение имела только Мирослава. Это если по официальным данным. А если копнуть глубже? Самохин собирался копнуть в ближайшее время.

«То дело» тогда как-то поразительно быстро перешло в разряд «висяков». Может быть, потому что родственники погибших детей не были достаточно настойчивыми? А может, потому что убийства прекратились? Мирослава стала последней жертвой маньяка. Вот только местные называли его не горисветовским маньяком, а свечным убийцей. Почему свечным? Догадаться было нетрудно. Лица всех погибших были залиты свечным воском. Удушение, глумление над мертвым телом и никакого сексуального насилия. Интересно, тогда, тринадцать лет назад, следствие пыталось установить связь между погибшими детьми? Ну, кроме возраста разумеется. Да и что возраст? Возраст был разный! Самой младшей жертве двенадцать лет, самой старшей – шестнадцать.

Подозревали ли тогда кого-то конкретного?

Подозревали сразу троих. Но у двоих мужиков из местных оказалось железное алиби на момент нападения на Мирославу Мирохину, а третий взял и пропал без вести. Вот на этого третьего и пытались все повесить. Может потому, что был он не из местных, может потому, что с его исчезновением прекратились убийства детей?

Самохин пристальнейшим образом изучил все материалы по «тому делу». Подозреваемый Разумовский Максим Игоревич по приглашению основателя лагеря Горисветова Всеволода Мстиславовича работал в усадьбе реставратором, что-то там реставрировал в Свечной башне. Самохин сделал себе засечку на память: про башню нужно будет узнать все, что только можно. Даже того, что он узнал из экскурсионных путеводителей, хватало, чтобы признать Свечную башню не только культурным наследием, но и культовым местом. Или оккультным, мелькнуло вдруг в голове. Самохин ухватился за эту мысль. Убийства детей можно было назвать ритуальными. Тут никаких сомнений! Значит, придется копать еще и под эту чертову башню! А пока стоило разобраться с реставратором.

Молодой человек из приличной семьи с хорошим образованием и прекрасными перспективами. Если судить по фото в деле, симпатичный, даже можно сказать, смазливый. Дамочкам такие нравятся. Дамочкам нравятся, а девочкам? Могла хоть одна из них увлечься этаким красавцем? Да запросто! А ему много и не нужно. Улыбнулся, подарил шоколадку, позвал на свидание. Или пообещал показать что-то интересное в овраге. Вот и сделано дело! А для двух погибших мальчишек он мог быть авторитетом, старшим товарищем, учителем, в конце концов!

Разумовский исчез в день нападения на Мирославу Мирохину. Последней его в тот день видела Елизавета Веснина. Утром она заходила к нему в Свечную башню по какой-то надобности. Самохин сделал еще одну засечку – уточнить, что за надобность такая была у Елизаветы Петровны к юному реставратору. На ум сразу же приходили амурные страсти, но Самохин себя одернул. В его работе последнее дело – придумывать факты. До фактов нужно докапываться. Вот он и будет докапываться.

А родители Разумовского, кстати, тогда очень сильно взволновались. Папа, профессор Пермского архитектурно-строительного университета, поднял на уши все тамошнее полицейское начальство. Вот вам и еще один рычажок, с помощью которого замяли то дело. Но в розыск Разумовского все равно подали.

Не нашли! Ни тогда не нашли, ни сейчас. Хорошо спрятался? Свалил за границу? Теперь ни у кого и не спросишь. У отца-профессора осенью того же года случился инсульт, сделавший его в одночасье глубоким инвалидом. Он прожил еще несколько лет под неусыпным присмотром жены. Жена тоже скончалась вслед за супругом. Их младшая дочь к тому времени уже жила в Германии, после похорон матери в Россию больше не приезжала. У кого спрашивать-то?

И тут включилась Самохинская чуйка! Если бы с любимой кровиночкой все было хорошо, да пусть бы он был трижды маньяком, но находился в безопасности, родители бы так быстро не слегли. В могилу их уложило горе, а еще, наверное, неизвестность. Вот такой виделась Самохину ситуация. Как бы то ни было, а честное имя Максима Разумовского осталось незамаранным, официально убийцей его никто не называл. По всем материалам он проходил как пропавший без вести. Вопрос, где и когда он пропал? И еще один вопрос – мог он вернуться спустя тринадцать лет, чтобы закончить начатое?

И Мирослава Мирохина… Та самая Мирослава Сергеевна, на минуточку! Девочка видела лицо своего убийцы. Не могла не видеть! Видела, но описать не смогла. От глубокой ли психической травмы или от длительной гипоксии мозга у нее приключилось это беспамятство? Или имелась какая-то иная причина? Единственный выживший свидетель оказался совершенно бесполезным для следствия. Такие дела…

Чтобы развеяться и еще раз осмотреть место преступления, Самохин решил спуститься в овраг. День катился к закату и на дне оврага уже было сумрачно, несмотря на безоблачное небо. Обычное дело для оврагов. Ему ли не знать…

Самохин шел вдоль русла неширокой и, надо думать, неглубокой речушки, смотрел то под ноги, то по сторонам. Свою фирменную чуйку он спустил с поводка, и она сейчас носилась по оврагу, как вырвавшийся на прогулку охотничий пес.

Это место было обычным. На первый взгляд… Изгиб русла образовывал небольшой затон, здесь река прекращала свой стремительный бег, здесь на берегу лежали бумажные кораблики. Самохин насчитал двенадцать. Все одинаково ровные, сделанные из одной и той же бумаги одной и той же рукой, но разной степени давности. От почти полностью белого, до бурого, покрытого высохшими нитями тины. Кто-то сначала пустил эту бумажную флотилию по течению, а потом выловил и выложил на берегу. Или это были разные люди?

Самохин поднял один из корабликов, тот, что посвежее и побелее, повертел в руках и развернул. На листе бумаги был рисунок. Вода уничтожила детали, но сохранила суть. Свечная башня. Девочка с рвущимися к небу волосами. И тянущаяся к девочке тонкая женская рука… Почти то же, но куда более схематичное, Самохин уже видел. Детский рисунок на мокром песке. Этот, вероятнее всего, тоже принадлежал детской руке, но мастерство художника сквозило в каждой линии. Мастерство и ужас.

Самохин подобрал второй кораблик, развернул. Тот же рисунок, почти полная копия. И третий, и четвертый кораблики несли на себе следы неизбывного детского страха. Последний двенадцатый расползся у него в пальцах, такой ветхой стала от воды бумага. Самохин аккуратно сложил рисунки, сунул в карман пиджака. Вот и все, чуйка привела его к чему-то необычному. Можно уходить.

Но не получилось… Взгляд Самохина приковала к себе медленно закручивающаяся в самом центре затона воронка. Она закручивалась неправильно, по часовой стрелке. Ему хватило одного взгляда, чтобы это понять, чтобы его еще не посаженная на поводок чуйка снова сделала стойку…

…А за его спиной кто-то стоял. В водной ряби он видел только свое отражение, но точно знал, что позади кто-то есть. И бесполезно оборачиваться, потому что увидеть это обычным взглядом не выйдет. Это можно только почувствовать – заледеневшей кожей шеи, вставшими дыбом волосами на загривке. Теперь воронки закручивались не только в затоне, но и у его ног. Это были крошечные воронки из былинок и листьев. Они плясали перед Самохиным, не давая ступить и шагу. А в воде он теперь видел не только себя…

Он был высок и, несмотря на худобу, широкоплеч. За его спиной мог спрятаться не только ребенок. За его спиной могла спрятаться даже женщина. Она и пряталась… А теперь вот тянулась к его плечу болезненно худой рукой. Рука тянулась, а он знал, если она коснется его хоть ноготком, ему конец. Это было совершенно иррациональное знание, на грани инстинкта, а он привык доверять инстинктам. Он слышал тихий, пока еще неразборчивый шепот и уже приготовился обернуться, встретиться лицом к лицу с тем ужасом, что притаился у него за спиной, когда услышал металлический звон.

Дзинь-дзинь… Одним проволочным перышком о другое… И легкое дуновение ветерка, словно бы ангельское дыхание. Стало легче. Отпустило.

Самохин давно отпустил ангелов, а они, выходит, все равно иногда возвращались, присматривали за ним. Вот и сейчас присматривают, отгоняют беду проволочными крыльями, помогают.

Он обернулся! Резко крутнулся на каблуках, приготовился к нападению.

За его спиной никого не было. У его ног тоже больше не вились воронки. Оставалась лишь одна, утаскивающая былинки на дно затона. Его чуйка снова сделала стойку. Он был опытный и матерый следак, но жизнь научила его верить в предчувствие. Предчувствие привело его к самой кромке воды. Самохин вытащил из кармана мобильный, глянул на экран и чертыхнулся.

Водолазов он вызывал, уже стоя на краю оврага.

* * *

…Тело нашли быстро. Вернее, останки – скелетированные, источенные временем, водой и подводными обитателями. Если судить по одежде, джинсам и клетчатой рубашке, тело принадлежало мужчине. Молодому ли?

На этот вопрос ответил спешно вызванный из Чернокаменска судмедэксперт.

– Судя по состоянию зубов, молодой. Возраст двадцать – двадцать пять лет. Рост выше среднего. Сантиметров сто восемьдесят.

Эксперт, мужчина средних лет, с брюшком и лысиной, сидел на корточках над телом, на Самохина смотрел снизу-вверх.

– Вот ты мне скажи, мил человек, как у тебя это получается? Как ты вообще додумался, что в этом болоте можно что-то отыскать? – спросил он с нотками легкой зависти и легкого восхищения. Видать, как и сам Самохин, еще не выгорел на работе, любопытствовал и интересовался. Самохин тоже полюбопытствовал:

– Богдаша, дорогой ты мой, – начал с максимальным пиететом, потому что давно для себя уяснил, что с экспертами нужно дружить, бывает, что от них зависит очень многое. – А вот ты мне скажи, какая причина смерти? И сроки, хоть примерные.

Эксперт, хоть и продолжал сидеть на корточках, но смотрел теперь со снисходительным превосходством человека, владеющего тайными знаниями.

– Экий ты быстрый, Самохин! Все-то тебе вынь да положь!

– Коньяк, – сказал Самохин вкрадчиво. – Пятилетний коньяк, Богдаша.

– Десятилетний! – Богдаша встал, приосанился. – Десятилетний и ты первый получишь полный отчет. Не гадаю я по костям, Самохин, не та у меня специализация!

А вот Самохин решил погадать. Он был почти на сто процентов уверен, что со дна затона, который, кстати, оказался довольно глубоким, извлекли тело пропавшего без вести Максима Разумовского. В отсутствие ближайших родственников провести генетическую экспертизу будет сложно, но должны же быть какие-то иные опознавательные признаки. Вот, к примеру, джинсы «Ливайсы» 501 серии чем не примета? У него и самого такие имелись, удобная модель, неубиваемая джинса. Даже сейчас, спустя столько лет, ткань почти не пострадала. Осталось найти тех, кто помнил, в какой одежде ходил Разумовский. Опять же рубашечка пестренькая, приметненькая. Волосы длинные. Не такие длинные, как у свидетеля-неформала, но тоже весьма. Вот и набралось примет на целое опознание. А если обнаружатся какие-то переломы или вдруг металлические скобы на костях, так, считай, повезло. Но кое-что Самохин мог выяснить прямо сейчас у Лизаветы Петровны Весниной. Номер ее телефона он предусмотрительно переписал себе в блокнот. Надо только выбраться из этого чертова оврага.

Лизавета Петровна ответила мгновенно, будто бы специально держала мобильник поблизости. А может и держала. Самохину она показалась женщиной ответственной, хоть и излишне болтливой. Но, как говорится, болтун – находка для шпиона. В их случае – для следака.

– Алло! Кто это? – Голос ее дрожал, выдавая дрожь душевную. – Говорите, я слушаю!

Самохин представился, и дрожи в голосе Лизаветы Петровны прибавилось. Все-таки, в отличие от Мирославы Мирохиной, она его опасалась.

– Что-то снова случилось? – спросила она и тяжело вздохнула.

– Отчего же? Просто хотел выяснить у вас несколько моментов. Вы же поможете мне, Лизавета… Петровна? – «Петровна» он специально сказал после небольшой доверительной паузы. Обычно такое вот неформальное обращение помогало успокоить свидетеля, настроиться с ним на одну волну.

– Помогу, – ответила та тоже после небольшой заминки. – Что вам нужно?

И Самохин рассказал, что ему нужно. Вопреки опасениям, ответы он получил на все свои вопросы. У Лизаветы Петровны оказалась на удивление хорошая память, она помнила и «Ливайсы», и пестренькую рубашечку, и длинные волосы. Она была бы идеальной свидетельницей, если бы не задавала лишние вопросы. Но идеальных людей не бывает…

– А что случилось? – спросила она шепотом. – Вы что-то узнали?

– Мы узнали, – ответил Самохин уклончиво. – Кое-что.

– Это неправда! – В голосе Лизаветы Петровны вдруг послышался невиданный доселе запал.

– Что именно неправда? – осторожно поинтересовался Самохин.

– Что это Максим, – выдохнула в трубку Лизавета Петровна. И сразу стало ясно, где истоки этого запала. Некрасивая и неинтересная провинциальная воспитательница была влюблена в молодого и красивого, почти столичного реставратора. Такое встречается сплошь и рядом. С этим ничего не поделать.

– Лизавета Петровна, – сказал Самохин как можно мягче, – я никого не обвиняю. Что вы?! Я просто выполняю свою работу. Понимаете?

Она ничего не ответила, Самохин слышал в трубке ее тяжелое дыхание.

– Ну, спасибо за помощь, – сказал он, нажимая на отбой.

Самое важное для себя он выяснил, но теперь захотелось еще раз, уже более предметно, побеседовать с Мирославой Мирохиной, прощупать, так сказать, дно водоема.

Мирослава тоже сняла трубку почти мгновенно.

– Слушаю! – сказала коротко, по-деловому.

– Старший следователь Самохин беспокоит. – Он прижал трубку плечом к уху, принялся шарить по карманам плаща в поисках сигарет. Все никак не мог избавиться от этой привычки. – Нужно с вами поговорить. Вы в Горисветово?

– Да, приезжайте! – А она была лаконична, эта девица из администрации. Лаконична и собрана. Почти так же собрана, как тот неформал в перчаточках.

Самохин не стал откладывать дело в долгий ящик, сразу же направился к усадьбе. На воротах стоял охранник, крепкий детинушка в синей униформе. Самохин показал детинушке удостоверение и мысленно похвалил Мирославу за бдительность. Школу нынче непременно нужно было охранять. Вернее, не школу, а тех, кто в ней еще остался.

Мирослава ждала его на втором этаже в своем рабочем кабинете. При его появлении она жестом указала на удобное кожаное кресло. Самохин почувствовал себя на аудиенции у царской особы, усмехнулся. В кресло он плюхнулся не без удовольствия. Что ни говори, а укатали Сивку крутые горки и лазанье по оврагам.

– Трудитесь, Мирослава Сергеевна? – спросил он елейным тоном.

– Остались еще кое-какие дела.

Выглядела она уставшей. Похоже, у нее имелись свои собственные демоны, с которым она сражалась за закрытыми дверьми этого роскошного, не по возрасту и не по статусу кабинета.

Самохин огляделся. Из всего, что попадало в поле зрения, Мирославе Мирохиной подходило только большое окно в пол и невесомые льняные занавески. Все остальное было словно с чужого плеча. Взгляд задержался на портрете дамы в пурпурном бархатном платье и с затейливой прической. Дама была хороша. Можно даже сказать, чертовски хороша! И художнику удалось очень четко подловить эту чертовщинку. Наклон головы, взгляд из-под полуопущенных ресниц, тонкие пальцы, сжимающие батистовый платочек. Красота, изящество и что-то этакое… Самохин сказал бы, порочное.

– Родственница? – Он указал подбородком на портрет.

Мирослава усмехнулась.

– Родственница, но не моя, а моего шефа. Это Агния Горисветова, основательница вот этого всего. – Она сделала одновременно широкий и неопределенный жест.

– Этого всего? – Самохин приподнял одну бровь. Ему был интересен экскурс в историю усадьбы. История – это всегда интересно!

– Горисветово.

– Усадьбы?

– Усадьбы и школы для одаренных детей.

– Нынешней? – Его недоумение было таким искренним, что Мирослава улыбнулась.

– Это вторая попытка, – сказала она. – Даже, наверное, третья, если считать летний лагерь.

– Тот, который был здесь тринадцать лет назад?

– Да. А до этого, еще до революции тут было что-то вроде приюта для одаренных сирот. Их собирали по всей стране, привозили сюда, давали еду, кров и достойное образование.

– А потом? – спросил Самохин.

– Что – потом? – удивилась Мирослава.

– Куда эти одаренные сиротки девались, когда вырастали?

– Кто куда. – Она выглядела озадаченной. – Я знаю о нескольких известных воспитанниках Горисветово.

– Расскажите мне, пожалуйста.

– Зачем?

– Просто интересно. И для полноты картины, так сказать.

Она не стала спрашивать, какой именно картины, вместо этого принялась перечислять, загибая пальцы, как маленькая. Счет закончился на шестом пальце. Мирослава уставилась на него едва ли не потрясенно.

– Что? – спросил Самохин с интересом. – Кто там дальше в списке гениев?

– Все, – сказала Мирослава. – Кажется, на этом все…

– Шесть человек?

– Из тех, кто мне известен. – Она с какой-то космической скоростью забарабанила по клавиатуре ноутбука. – Но я сейчас уточню. У нашей школы есть сайт. Вот уже почти…

Самохин терпеливо ждал. Вообще-то пришел он не за экскурсом в историю Горисветово, но именно во время таких вот неформальных разговоров человек раскрывается лучше всего. Какое-то время Мирослава молча вглядывалась в экран ноутбука, а потом сказала с легким разочарованием:

– Кажется, это и в самом деле все ученики.

– Все известные ученики? – уточнил Самохин.

– Да. – Она кивнула. В бледном свете экрана она казалась старше своих лет. – Но мне почему-то думалось, что их намного больше.

– А сколько лет просуществовал приют?

– Кажется, около трех лет.

– И сколько в нем было воспитанников?

– Думаю, не меньше пяти десятков.

– Не меньше полусотни гениев на каждый год, а по факту за все годы всего шесть знаменитостей? Что-то негусто. Вы не находите, Мирослава Сергеевна?

– Да, это несколько неожиданно.

– А что известно про остальных? – спросил Самохин.

– Про каких остальных?

– Про остальных гениев.

– Может быть не все в итоге оправдали надежды? – Она почесала кончик носа. Вид у нее был озадаченный.

– Надежды своей патронессы? Не оправдали настолько, что о них нет никакого упоминания? Должны же были вестись какие-то записи.

Мирослава подняла на него взгляд, нахмурилась.

– Я проверю, – пообещала очень серьезно.

– Я тоже. – Самохин тоже не шутил. Что-то было во всей этой истории с юными гениями… что-то нехорошее.

– А вы зачем пришли? – Мирослава словно очнулась ото сна. – По телефону вы сказали, что хотели поговорить. О чем?

– О ком. – Самохин откинулся на спинку кресла, вытянул перед собой гудящие ноги. – Я хотел поговорить с вами о Максиме Разумовском.

– О Разумовском?! А что я могу вам о нем сказать? – Мирослава тоже откинулась на спинку стула. Взгляд ее сделался цепким, как будто не он, а она была следователем. – Я тогда была еще ребенком.

– Я знаю. – Он кивнул. – А так же я знаю, что вы были пострадавшей в деле горисветовского маньяка.

– Быстро вы. – Она усмехнулась.

– Работа у меня такая.

– И при чем тут Разумовский?

– Он пропал тринадцать лет назад. В тот же день, когда на вас было совершено покушение.

Она ничего не ответила, терпеливо ждала. Взгляд у нее теперь был как у того парня-айтишника. Собственно, ничего необычного в свете открывшейся Самохину информации.

– Тринадцать лет назад он пропал, а сегодня в затоне мы нашли тело…

Она побледнела, под глазами пролегли черные тени.

– В каком затоне?

Самохин ожидал, что она спросит, чье тело, но ее интересовало другое.

– На дне оврага течет речка, там есть затон, – принялся он объяснять, – со дна которого сегодня подняли неопознанное тело. Хотя я почти уверен, что это Разумовский. Мирослава Сергеевна, вам нехорошо? Может, водички?

– Не надо водички, – сказала она сиплым, каким-то механическим голосом. – Все нормально. Я просто немного… ошарашена. Как вы его нашли?

– Тело?

– Тело. – А ведь это вполне логичный вопрос. Кто бы стал искать покойника на дне тихого омута?! – Вы же сами сказали, Разумовский пропал тринадцать лет назад. Так почему вы решили поискать его там… в том месте?

И вот что тут ответишь? Начнешь задвигать про интуицию и чуйку?

– Я нашел на берегу вот это! – Из кармана Самохин вытащил кипу рисунков.

– Что это? – Мирослава подалась вперед, чтобы получше рассмотреть его находку.

Когда раньше ему казалось, что она побледнела, он ошибался! Побледнела она не тогда, а сейчас, когда взгляд ее остановился на рисунке. И пальцы ее дрожали, когда она осторожно перебирала выложенные на столе листочки.

– Это я вас хотел спросить, что это, Мирослава Сергеевна, – начал Самохин вкрадчиво. – Когда я нашел эти художества, они были сложены в бумажные кораблики. Кто-то сначала рисовал рисунки, а потом делал кораблики и пускал их по течению. Судя по состоянию бумаги, в разное время. Даже в разные дни. Как думаете, чьих рук это дело?

– Не знаю. Ума не приложу!

Она ответила слишком поспешно, чтобы убедить его в своем неведении. Мирослава знала, кому принадлежат рисунки. Знала, но почему-то не желала делиться с ним этой информацией. Ничего, он не станет давить. Не сейчас.

– А где, вы сказали, их нашли? – прохрипела она.

– На берегу того самого затона. Вы спрашивали, как я обнаружил тело? Вот так и обнаружил. Сначала эти кораблики, потом некую странность… – Он сделал многозначительную паузу, дожидаясь, пока Мирослава спросит, какую именно странность, но она молчала. Пришлось продолжать. – Там любопытная природная аномалия, в этом вашем затоне. Водовороты. Вы не замечали?

Она замечала. Сто процентов – замечала, но отчего-то упорно отказывалась это признавать.

– Какие именно водовороты?

– Такие… небольшие, но приметные. Вода в них закручивается по часовой стрелке.

– А как должна? – спросила она совсем уже севшим голосом.

– А должна против.

– И из этого вы сделали вывод, что на дне лежит тело?

Нет, про тело ему подсказали мертвые ангелы с проволочными крыльями, но как о таком расскажешь этой девочке?

– Знаете, мой дед был заядлым рыбаком. – Самохин решил начать издалека. – Каждое лето я бвал с ним на рыбалке. И каждая рыбалка – это увлекательные рассказы.

Она не перебивала, слушала очень внимательно. Как будто он читал ей лекцию, а не травил байки, как его дед.

– Дед рассказывал про то, как опасны бывают водовороты. Что они почти никогда не возникают на ровном месте.

– А как они возникают? – спросила Мирослава.

– Из-за особенностей рельефа дна. Напоминаю, я не знаю это доподлинно, все со слов моего деда. – Он улыбнулся доверительно и слегка виновато. – На дне водоемов бывает что-то вроде гигантских нор. Вот из-за них и возникают турбулентности. И стоит только человеку попасть в такой водоворот, все, пиши – пропало!

– Почему?

– Затянет. Сначала под воду, потом и в нору под землю.

– Ужас какой. – Она и в самом деле боялась. Верила ли в его байки – дело другое, но боялась точно.

– Вот я и подумал, раз на затоне бывают такие водовороты, то всякое могло случиться… – Он многозначительно замолчал, поражаясь собственной изворотливости и смекалистости.

– Когда? – спросила Мирослава.

– Тогда. – Ответил он. Мог бы сделать многозначительную паузу, но не стал. – Тринадцать лет назад на вас напали неподалеку от затона.

– Не вижу связи. – Она помотала головой, словно стряхивая наваждение.

– На вас напали, а возможный преступник пропал без вести.

– Разумовский? – Мирослава склонила голову на бок.

– Вы тогда так и не дали внятных показаний, – сказал Самохин мягко.

– Я была еще ребенком.

– Понимаю. – Он кивнул, пошарил по карманам и, не найдя сигарет, сложил ладони на коленях. – Но сейчас вы взрослая и, мне кажется, очень здравомыслящая девушка. Возможно, за эти годы вы что-нибудь вспомнили. Или что-то могло измениться в вашем мировосприятии.

– Я не вспомнила, – сказала она довольно резко, и Самохин подумал, что не такая уж она взрослая и здравомыслящая. Как бы ни хотелось Мирославе Мирохиной отгородиться от прошлого, детская травма все равно давала о себе знать. – И при чем тут Разумовский? Вы предполагаете, что это он тогда нападал на детей?

– Убивал, – поправил Самохин мягко, но твердо. – Выжить удалось только вам одной, Мирослава.

– В этом есть моя вина?

– Ну что вы! Я такого не говорил!

И не говорил, и даже в мыслях не имел. Он просто кружил вокруг этой девочки, как волк кружит вокруг отбившейся от стада овечки. Волк хотел кушать, а он хотел добиться правды. И точно не любой ценой. Как ни крути, Мирослава и тогда была жертвой, и сейчас ею оставалась. Просто не осознавала. Или наоборот очень хорошо осознавала? Самохин решил не лезть в дебри психологии, ему и криминалистических дебрей хватало.

– Тогда объясните мне наконец, к чему вы клоните! – А она взяла себя в руки. И даже голос ее теперь звучал твердо и уверенно, безо всякой старушечьей хрипотцы.

– Если предположить, что на вас напал Разумовский… – Он вздохнул, ожидая возражений, но возражений не последовало. Мирослава ждала. – Если просто предположить, что это был он, тогда получается, что его спугнули.

– Дядя Митя.

– Да, дядя Митя. – Вот как она может – ласково и тепло. Помнит чужую доброту, уважает своего спасителя. – Он спугнул преступника. И куда, по-вашему, тому было деваться? Куда бежать?

– Я не знаю. – Мирослава пожала плечами.

– А я вот могу предположить, что он мог побежать к реке.

– И ни с того ни с сего потонуть?

– Почему же ни с того ни с сего? Он мог попробовать перейти затон вброд. Или переплыть.

– И попасть в этот ваш аномальный водоворот? – А ведь она сейчас не иронизировала, она принимала его версию. Принимала и пыталась осмыслить.

– Да. Вот такое наказание для убийцы. Если хотите, божья кара.

– Я не верю в божью кару.

– В кару или в бога? – уточнил он.

– А какая разница? Вы уверены, что мне нужны эти теософские беседы?

– Простите. – Самохин покачал головой. – Я уверен в другом.

– В чем же?

– В том, что нынешнее преступление и преступления тринадцатилетней давности связаны, – сказал он твердо.

– Даже несмотря на то, что вы только что подняли тело вероятного преступника со дна затона?

– Даже несмотря на это.

– Но тогда получается, что убивал не Разумовский.

– Или убийц двое. Нельзя сбрасывать со счетов возможного подражателя.

– Сейчас вы спросите, не подозреваю ли я кого-нибудь. – Она усмехнулась.

– А вы подозреваете?

На секунду в ее глазах мелькнуло что-то такое. Словно свечка вспыхнула в темном окне. Вспыхнула, но тут же погасла.

– Нет. – Если и подозревает, то ему точно не скажет. Такой уж у нее характер.

Самохин понимающе улыбнулся.

– Но вы все равно могли бы оказать помощь следствию, Мирослава Сергеевна.

– Какую? – Ей было интересно. На самом деле интересно, что он такое придумал.

– Составьте как можно более подробный список людей, которые жили, учились или работали в Горисветово тринадцать лет назад и которые до сих пор тут живут. Как думаете, сколько их таких наберется?

– Потенциальных маньяков?

– Потенциальных свидетелей.

Она задумалась, прикидывая что-то в уме, а потом сказала:

– Я думаю, с десяток наберется, но мне нужно время, чтобы всех вспомнить.

– Я вас не тороплю. До завтрашнего полудня управитесь?

– Постараюсь.

Мирослава многозначительно глянула на наручные часики, давая понять, что аудиенция закончена. Вообще-то, Самохин сам решал, когда прекращать беседу со свидетелем, но на сей раз решил уступить. Есть люди, на которых лучше не давить. Мирослава Мирохина была именно из таких. Однажды ее уже почти додавили, больше она не дастся.

– Премного благодарен! – Со стариковским кряхтением он выбрался из кресла, уставшие за день ноги загудели. – Так я загляну к вам завтра, Мирослава Сергеевна?

– Всенепременно! – перешла она на точно такой же елейный тон. – Можете располагать моим временем!

Вот же язва, а не девица!

* * *

Из кабинета Мирослава вышла почти сразу за следователем. Этот дядька вызывал в ней сложные чувства. Он производил впечатление еще не старого, но уже равнодушного, уставшего и давно потерявшего боевой запал человека. Но это ровно до тех пор, пока не начинал задавать вопросы. Странные, заковыристые, временами даже опасные. Пожалуй, старший следователь Самохин был живой иллюстрацией того, что внешность бывает обманчива. Он не собирался заметать это дело под ковер, как сделали его коллеги тринадцать лет назад. Хорошо это или плохо, Мирослава пока не решила. Но то, что в первый же день расследования Самохин обнаружил мертвое тело, говорило о многом. И байки деда-рыбака не имели к действительности никакого отношения. К затону старшего следователя Самохина привело что-то или кто-то не менее опасный, чем Свечной человек.

Вот она и вспомнила, как звали горисветовского маньяка! Свечной человек его звали! И нетрудно догадаться, почему… Понять бы еще, кто такая Хозяйка свечей. Взгляд Мирославы остановился на портрете Агнии Горисветовой. Агния смотрела на нее с внимательным прищуром. Или это просто игра света и тени?

Как бы то ни было, а ей стоило бы получше узнать историю усадьбы. Не ограничиваться скупой информацией, выложенной на сайте школы, а копнуть самой. И копнуть поглубже! Если не получается разобраться с собственным прошлым, то почему бы не попробовать разобраться с прошлым рода Горисветовых? Ночь предстоит длинная, провести ее она планирует в одиночестве. Никаких Славиков! Никаких игр в зай и тигриц! В конце концов, она может просто не открыть дверь.

Прежде чем отправиться к себе, Мирослава уже привычно обошла территорию. Начала с конюшни, но дяди Мити на месте не оказалось. Да и немудрено, часы показывали половину десятого вечера.

Оставшиеся в школе ученики были в своих комнатах. Мирослава вдвоем с Лисапетой дважды пересчитала их по головам. Насчитали тринадцать человек. Вот такая чертова дюжина одаренных, но никому не нужных детишек! Лисапета выглядела смурной и расстроенной. Мирослава подозревала, что это из-за найденного в затоне утопленника, который с великой вероятностью мог оказаться пропавшим Разумовским. Не то чтобы она так уж много помнила из того страшного лета, но кое-что в ее памяти все-таки сохранилось. Наверное, это были безопасные воспоминания, которые не нужно было запирать ни в потайной комнате, ни в потайном ящике. В этих воспоминаниях Лисапета была на десяток лет моложе и на несколько десятков килограммов стройнее. В этих воспоминаниях она была легка и полна оптимизма. Или это был не оптимизм, а влюбленность? Сколько раз маленькая Мирослава видела ее, спешащей по парковой дорожке к Свечной башне? Сказать по правде, много! И выходящей из башни тоже видела. И мечтательное выражение на некрасивом, краснощеком лице помнила.

А вот Разумовского вспомнить никак не получалось. Мирослава даже специально отыскала в школьной библиотеке фотоальбом. Его тем летом по распоряжению Всеволода Мстиславовича вел учитель музыки Исаак Моисеевич. Он приезжал в лагерь из Чернокаменска несколько раз в неделю к кому-то из воспитанников. Мирослава запамятовала, к кому именно. У нее и самой была учительница рисования. Пожилая, степенная дама Амалия Ивановна. Амалию Ивановну неизменно подвозил в Горисветово Исаак Моисеевич. Тогда Мирославе это не казалось странным, а теперь она бы непременно заподозрила этих уважаемых и милых людей во взаимной симпатии. Вот, кстати, и первые кандидаты в список следователя Самохина. И если это список подозреваемых, то следователя ждет великое разочарование, потому что Амалии Ивановны уже несколько лет нет в живых, а Исаак Моисеевич даже тринадцать лет назад производил впечатление безобидного старичка.

Он увлекался музыкой и фотографией. Кажется, фотографией они увлекались вдвоем с Амалией Ивановной. Как бы то ни было, а плодом их увлечений стал фотоальбом. Мирослава просматривала его мельком, когда год назад впервые за долгое время переступила порог усадьбы. Исключительно с целью вспомнить Разумовского, потому что слухи ходили разные, потому что именно его подозревали в тех жутких убийствах. Она посмотрела, даже фотокарточку зачем-то достала из альбома. Она смотрела, мысленно готовясь к панической атаке, понимая, какую дверь может открыть эта ее попытка. Но ни одна дверь не открылась, не дрогнуло ничего ни в душе, ни в сердце. Даже паническая атака не случилась. Мирослава вздохнула одновременно с сожалением и облегчением и вернула альбом обратно в библиотеку. Тогда вернула, а теперь вот подумала, что альбом может пригодиться если не ей самой, то следователю Самохину. По альбому будет проще составлять списки. Не только потенциальных убийц, но и потенциальных жертв…

Как же она не подумала! Почему остановила свой выбор только на одном человеке из своего прошлого? Ведь их было много! Тех, кого она по той или иной причине выбросила из головы.

К библиотеке Мирослава почти бежала. Благо, все обитатели школы уже разбрелись по своим комнатам. Она точно помнила и стеллаж, и полку, но альбома на месте не нашла. А он там был! Мирослава специально встала на стул, чтобы лучше все рассмотреть. Альбом лежал на самой верхней полке еще совсем недавно, на пыльной деревянной поверхности остался чистый прямоугольный отпечаток. Отпечаток был, а альбом исчез…

Мирослава спрыгнула со стула, огляделась по сторонам. Кому мог понадобиться альбом тринадцатилетней давности? А если понадобился, то с какой целью? Вот она хотела с его помощью вспомнить, а тот, кто его забрал, чего хотел? Ответ напрашивался сам собой: чтобы не вспоминали.

Для успокоения совести Мирослава перебрала все книги сначала на одном стеллаже, а потом и на втором. Ожидаемо, фотоальбом не нашелся, но во время этой бесполезной на первый взгляд работы ей в голову пришла замечательная идея, осуществить которую она решила в самое ближайшее время. А пока можно заняться поисками в Интернете. Какое-никакое, а развлечение на ночь.

Мирослава сама себе не хотела признаваться, что боится засыпать. Хуже того, она боялась не только засыпать, она боялась даже оставаться на ночь в своей квартире, но не тот у нее был характер, чтобы сдаваться из-за всякой ерунды! Ей хотелось думать, что по природе своей она боец. По крайней мере, именно в этом убеждал ее психолог. А всему происходящему, всякой там чертовщине, наверняка можно найти объяснение. Почти всегда мистика оказывается мистификацией, надо только копнуть поглубже.

Дома было темно и тихо. Мирослава уже привычно обошла все комнаты, заглянула в санузел, остановила взгляд на ванне. Все сияло чистотой, никакого воска! Если бы она собственноручно не отдирала этот проклятый воск, то могла бы решить, что все это ей просто примерещилось. Мало ли, в какие игры может играть с ней подсознание!

Чтобы продержаться хотя бы до рассвета, Мирослава сварила себе крепчайший кофе, вытащила из заначки плитку бельгийского шоколада и уселась на диване с ноутбуком на коленях.

Первым делом она решила углубиться в прошлое Горисветово, отыскать все, что только можно отыскать, но внезапно выяснилось, что в сети нет ничего сверх той информации, которую она прочла на официальном сайте школы. Агния Горисветова упоминалась лишь однажды в чернокаменской передовице. Упоминалась как весьма благочестивая дама, основательница приюта для сироток. Дальше в передовице шла статья, посвященная Всеволоду Мстиславовичу Горисветову и его благотворительно-просветительским начинаниям, касающимся возрождения семейного дела. Статья явно была рекламно-заказная, поэтому никой пользы не несла. Придется, наверное, копать не на просторах Интернета, а в реальной жизни. На худой конец, можно съездить в Чернокаменск, заглянуть в тамошний музей и архив. Ей ведь давно хотелось смотаться в городок, взглянуть на творения знаменитого Августа Берга, познакомиться с его биографией. Кажется, еще с детства. Мирослава задумалась, вспоминая, откуда в ней этот жгучий интерес к Бергу и его башням.

…Вспомнить получилось, но только голос. Словно бы ей транслировали радиопостановку, без видеоряда. В этой радиопостановке звучал бархатный голос Разумовского. Мирослава была уверена, что это именно он! Голос подхватывало эхо, оттого он дробился, расслаивался и делался словно бы сказочным. Мирослава тогда представляла себя Рапунцель в сказочной башне. В башне, потому что голос Разумовского звучал именно под сводами Свечной башни. Это ее стены меняли его почти до неузнаваемости, вплетая в него ворчливое курлыканье голубей.

Мирослава закрыла глаза, потому что в радиопостановке зрение не только не помогает, но иногда даже мешает. Теперь к звукам прибавились запахи: пыль, известка, растворитель, сырая глина, птичий помет. Тогда ей страшно нравилась эта странная мешанина, сейчас она ее почему-то пугала.

– Август Берг был гением! – Голос Разумовского возвысился, заставляя голубей испуганно затаиться. – Свечная башня последняя башня в списке его творений. Не самая красивая, на мой взгляд, но самая таинственная. Рассказать, почему?

К его голосу тут же присоединился нестройный хор детских голосов. Всем хотелось знать, что такого таинственного в этой Свечной башне. Мирославе тоже хотелось, потому что в башню их не пускали. Это было запретное место! И не из-за таинственности, а из-за ветхости, старой лестницы, химикатов для реставрации.

Тем летом их пустили в башню лишь однажды, пустили на экскурсию, которую проводил для них приехавший из Перми молодой реставратор. Галка Свиридова говорила, что реставратор чертовски красив и чертовски секси. При этом она затягивалась вонючей сигареткой и щурила ярко подведенные глаза. Галке было виднее, к тому времени ей уже было шестнадцать, а осенью должно было исполниться семнадцать лет. Галка разбиралась если не в красоте, то в мужчинах.

А Мирослава не помнила, даже представить не могла, насколько красив и интересен был пермский реставратор. Но он интересно рассказывал! Это она помнила точно. Вспомнила! Ему нравилось то, чем он занимался. Ему нравилась и сама башня, и ее история. Мирослава крепко зажмурилась, чтобы эти робкие воспоминания вдруг не сбежали от нее.

– Ее спроектировали по заказу Агнии Горисветовой, хозяйки усадьбы и основательницы приюта для талантливых сирот.

– Зачем сиротам башня?! – Этот кокетливо-игривый голос точно принадлежал Галке, плевать ей было на историю башни, ей хотелось привлечь к себе внимание Разумовского.

– Свиридова, прекрати кривляться! – а этот раздраженный окрик Лисапетин. Значит, она тоже была с ними на той экскурсии. Да и как могло обойтись без нее?! Она же вожатая! Да, тогда еще только вожатая, а не старшая воспитательница. – Продолжайте, Максим. Мы все вас очень внимательно слушаем.

– Но вопрос правильный, Елизавета.

Уже тогда они обходились без отчеств, общались по-простому, по-свойски. Но если в голосе Лисапеты слышалось обожание, то в голосе Разумовского не было ничего, кроме благосклонной вежливости. Так общается с подчиненными Всеволод Мстиславович, когда хочет расположить их к себе, но при этом держать на расстоянии.

– Так расскажите же нам, Максим! – Снова Галка.

– Максим Игоревич! Свиридова, что за фамильярность?! – А это снова Лисапета.

– Так расскажите нам, Максим Игоревич, что не так с этой башней?

– Башня была возведена как символ. – А в голосе Разумовского – восторг пополам с острейшим интересом. Вот только интересует его не Галка и не Лисапета, а Свечная башня. – Кто скажет, символом чего она является?

– Знаний. – Этот голос тихий, спокойный и незнакомый. Говорит парень, но Мирослава его не помнит. Пока не помнит. – Светоч знаний – вот, что это за символ!

– Правильно, Артем. Верно подмечено!

Значит, Артем… Надо будет потом подумать, покопаться в памяти, что за Артём такой умный-разумный.

– Оттого она и выполнена в форме гигантской свечи, оттого на ее смотровой площадке и спроектирован уникальный в своем роде механизм. Он чем-то похож на маячный фонарь, но благодаря архитектурному гению Августа Берга, включение этого механизма превращало башню не просто в свечу, а в зажженную свечу. Говорят, свет от нее был виден за многие километры.

– Покажите! – И снова этот Артем. Умный и настырный. Не такой настырный, как Галка, по-другому, но все же. – Можно нам посмотреть?

– Морозов, даже не смей об этом думать! – Снова Лисапета. На сей раз она по-настоящему встревожена. – Максим Игоревич, объясните ребятам, как опасно подниматься на смотровую площадку!

– Опасно. Вы видите лестницу?

Мирослава не видит, но помнит. Лестница деревянная и хлипкая, кое-где не хватает сразу нескольких ступеней. И чем ближе к небу, тем опаснее восхождение.

– А сам механизм, к моему огромному сожалению, износился и пришел в негодность. Но я не оставляю надежды его отремонтировать. Я уже связывался с несколькими инженерами в Перми и Москве. Они очень заинтересовались…

– Вы обещали легенду, Максим Игоревич! Легенду про Свечную башню. – А этот звонкий голос ее – Мирославы. Разумовский ей что-то обещал. Или не только ей, а она просто напомнила?

– Это скорее история, а не легенда, Мирослава. – К ней он обращается, как ко взрослой, и это приятно. Аж в животе щекотно. – Я узнал ее из архивных записей. Специально ездил за ними в Чернокаменск.

Значит, архивные записи существуют. Значит, она на верном пути. Возможно, прямо сейчас она на том самом пути, которым тринадцать лет назад прошел Разумовский.

– Огонь на смотровой площадке зажигался редко, лишь по очень важным поводам. Была в приюте такая вот традиция. Агния Горисветова, основательница приюта, выбирала самого достойного из своих воспитанников, и ему выпадала особая честь – включить механизм и всю ночь поддерживать огонь на смотровой площадке. На целую ночь он становился символом. Светочем!

Светоч… Где-то она уже слышала это старомодное слово… Слышала не от взрослого, а, кажется, от ребенка. Надо подумать, вспомнить. А пока нужно слушать дальше. Не каждый раз подсознание преподносит такие подарки.

– И свет этот был виден за тысячи километров! – Галка хихикает, Лисапета шикает на нее.

– За несколько километров, пожалуй. – В голосе Разумовского чувствуется улыбка.

– А что становилось с ними потом? – спрашивает невидимый Артем.

– С кем?

– Со светочами. Что с ними становилось потом, когда наступало утро?

Разумовский отвечает не сразу. В молчании его чувствуется некоторая неуверенность, словно бы ему задали очень неожиданный вопрос, на который у него нет ответа.

– А что с ними могло стать? – На помощь приходит Лисапета. – Утром спускались вниз, получали, наверное, какой-нибудь поощрительный приз из рук директрисы. Вот и все дела!

– А ведь ты, Артем, прав! – В голосе Разумовского растерянность. – Мы не знаем, как в дальнейшем складывалась судьба этих детей. Я выясню… Я списался с одним коллекционером из Чернокаменска. Он коллекционирует старинные записи, чертежи и дневники. Знаете, он обещал дать мне почитать дневник самого Августа Берга! – Теперь в голосе Разумовского слышится кристальный, ничем незамутненный восторг от предстоящего. – Берг бывал в Горисветово не только во время строительства башни, но и незадолго до своей смерти. Как раз во время исчезновения… – Наступает неловкая пауза. Очевидно, что Разумовский в запале сболтнул лишнее, непредназначенное для детский ушей.

– Кто исчез?! – Один вопрос в два голоса: ее и Артёма Морозова. – Кто исчез, Максим Игоревич?!

– Никто! – Голос Лисапеты гремит под сводами Свечной башни, отгоняя от Разумовского любопытных ребят с их глупыми вопросами.

– Никто. – Разумовский снова улыбается, но Мирослава чувствует неискренность. До сих пор он был кристально-прозрачный, а теперь вот отчего-то помутнел.

– Куда девались дети из приюта? – Хочется спросить Мирославе. Не тринадцатилетней девочке, а нынешней, прошедшей горнила психоанализа. – Почему так мало сведений о воспитанниках? И что стало с самой Агнией Горисветовой?

Но радиопостановка закончена, ответом ей становится тишина. Та особенная форма тишины, которая не успокаивает, а пугает. Самое время открыть глаза, но Мирославе страшно. Не взрослой, прошедшей горнила психоанализа женщине, а маленькой девочке.

Тишина нарушается шепотом.

– Раз… два… три… четыре… пять…

И мертвенное дыхание холодит затылок…

– Я иду искать. Кто не спрятался…

…Кто не спрятался, тот мертв!

Ее плеча касаются… Ее запятнали… Она не смогла спрятаться и теперь она…

Мирослава одновременно закричала и открыла глаза. Отбиваться и убегать она будет потом, сейчас главное понять, от кого убегать, чья рука сжала ее плечо и не пускает, кто шепчет ей в ухо:

– Мирославовна, не кричи…

Мирославовна. Только один человека в Горисветово называет ее этим нелепым именем. Только один человек настолько прост и незамутнен, что может позволить себе такую вольность. АЛёшенька!

– Лёха! – Мирослава крутнулась, уворачиваясь от этой бесцеремонной хватки. Уворачиваясь и одновременно удивляясь происходящему вокруг.

Она больше не слушала радиопостановку, сидя на своем уютном диване, она снова стояла перед Свечной башней. Босая, дрожащая то ли от страха, то ли от холода.

– Мирославовна, не кричи.

АЛёшенька нависал над ней. Нависал и таращился. В темноте его глаза отсвечивали желтым, как у кота. Так ей показалось. Наверное, с перепугу и от неожиданности.

– Почему? – спросила она. Тоже от перепуга и неожиданности, не иначе.

– Она здесь… – АЛёшенька приложил указательный палец к губам.

– Кто?

– Хозяйка свечей. Ты чувствуешь? Когда я подхожу близко к башне, я начинаю чувствовать.

Мирослава не чувствовала ничего, кроме холода и нелепости происходящего. Даже страх отошел на второй план. Разбираться нужно в себе, а не с какой-то там мифической свечной хозяйкой.

– Так не подходи к ней близко, – прошептала она зло. Нужно убираться, пока кто-нибудь из обитателей усадьбы не заметил их с АЛёшенькой, топчущихся в ночи перед заколоченной башней. – Чего ты сюда таскаешься?

– А ты? – спросил он так же шепотом, а потом виновато улыбнулся: – Я не могу не приходить. Меня тянет. Голос вот тут. – Он постучал пальцем себя по виску.

– Какой голос, Лёха? – Как бы зла и напугана она не была, но называть его АЛёшенькой теперь казалось ей неправильным.

– Считалочка. Она считает – ты идешь. Или стоишь с закрытыми глазами. Чаще стоишь. Правда, Мира? – Кажется, он тоже решил называть ее как раньше, как в далеком детстве. – Это прятки… Мы в них играли…

Мирослава помотала головой.

– Я не играла ни в какие прятки, Лёха!

– Играла! Мы все играли.

– Кто – все?

– Все! Ты забыла, что ли?

Она забыла. Она слишком многое оставила за запертой дверью каморки с ментальным хламом. За ненадобностью. А теперь вот оказывается, что зря, что без четких воспоминаний страшно и опасно, потому что всегда лучше знать наверняка, кто тебе враг, а кто друг. Лёха точно не враг. На друга он уже не тянет, но в детстве…

– Я забыла, Леша. – Мирослава кивнула. – Кажется, я очень многое забыла.

– А я тоже сначала забыл, а теперь вот начал вспоминать. – Он поморщился, потер затылок. – И вот тут стало болеть сильнее.

– Где? Покажи!

Чтобы разглядеть Лёхинзатылок, Мирославе пришлось потянуть его за и без того растянутый ворот худи, заставляя нагнуться. Он нагнулся послушно, как маленький ребенок. В чем-то он и был ребенком, остался в тринадцатилетнем возрасте. Почему?

Она поняла, почему, когда под густыми Лехиными вихрами нащупала вмятину. Такую… весьма ощутимую вмятину. Это была травма. Открытая черепно-мозговая травма, не иначе. Что станет с мозгом после такого? Что станет с человеческим рассудком? На каком возрасте он законсервируется?

– Что это? – спросила Мирослава, продолжая гладить Лёху по голове, как маленького. – Тут больно?

– Когда ты так делаешь, не больно. – Он посмотрел на нее искоса, улыбнулся. – Мне вообще нравится, когда ты рядом. – Улыбка сделалась сначала смущенной, а потом сразу же встревоженной. – Я боюсь за тебя, Мира.

– Откуда у тебя эта рана? – Она тоже боялась, но должна была разобраться.

– Я играл. – Лёха выпрямился, на мгновение придержал ее ладонь в своей лапище и отпустил. – Я играл и упал.

– Где ты играл?

– Там. – Подбородком он указал на черную громаду башни. Вот только громада эта не казалась абсолютно черной, на смотровой площадке загорался слабый огонь. – Я играл там в прятки.

Он играл в прятки в заброшенной, аварийно-опасной башне и упал. Вот откуда травма, вот откуда взялся АЛёшенька…

– Она меня нашла, Мира. Я плохо спрятался, и она меня нашла.

– Кто? – Волосы на загривке начали потрескивать, как тогда, в овраге. Сейчас она зазомбовеет и вздыбится. Сейчас она еще больше напугает Лёху и напугается сама.

– Хозяйка свечей. Она тянется-тянется… – Лёха тоже вытянул перед собой правую руку и сам стал похож на зомби. – Ты же чувствуешь, как она тянется к тебе, правда?

– Нет!

Она чувствовала! И в овраге, и в собственной квартире, и даже в собственной ванне! Все она чувствовала, но боялась признаться даже самой себе. А вот Лёха не боялся. Лёха остался в том возрасте, когда можно не бояться казаться слабым и напуганным.

– А я чувствую. – Он помотал головой. – Она снова просыпается, как тогда. И снова тянется. Она не наигралась, Мира. Понимаешь?

– Нет!

Не понимает и не хочет понимать! Все это глупости и средневековое мракобесие! Но одно она все-таки понимает. Она понимает, о чем идет речь, о каких ощущениях. Она знает, каково это, когда из темноты к тебе тянется холодная рука с длинными пальцами. Тянется, чтобы коснуться, чтобы запятнать и утащить…

Кто не спрятался, тот мертв… Они плохо прячутся… Их так легко отыскать… И кто-то забрался на смотровую площадку, чтобы разложить там костер! Кто-то из тех, за кого она несет ответственность! Поэтому к черту собственные страхи! Ей нужно решать неотложные проблемы, пока их еще можно решить, пока еще не стало слишком поздно!

Мирослава сделала глубокий вдох и пошагала к башне.

– Куда ты? – послышался за ее спиной испуганный голос Лёхи. – Мира, ты куда?

– Я туда! – Она накручивала себя, злостью отгоняя прочие, куда более опасные и деструктивные чувства. – Отрывать уши тому, кто нарушил режим и запреты!

– Стой! – Лёха догнал ее, крепко ухватил за руку. – Стой! Не ходи! Не надо тебе туда!

– Леша, – сказала она, не останавливаясь, не поддаваясь уговорам, – там кто-то есть на смотровой площадке. И если он свалится, меня затаскают по судам!

– Там никого нет! – Лёха не отпускал ее руку, еще и пятками упирался. Приходилось волочь его, словно на буксире. Все его крупное, двухметровое тело волочь.

– Есть! – Мирослава и волокла. Потому что за Лёху теперь тоже чувствовала ответственность. Вот ни с того, ни с сего почувствовала! – Там кто-то есть! Кто-то из моих оболтусов.

– Это не оболтусы. – Голос Лёхи упал до шепота, такого же сиплого, как и ее собственный. – Это отсвет.

– Отсвет, чего? – спросила она.

– Отсвет светоча.

– Светоча?! – Мирослава так удивилась, что даже остановилась. – Какого светоча, Леша?

– Ты не понимаешь. – Он задрал голову, всматриваясь в темноту. Она тоже посмотрела, но ровным счетом ничего не увидела. – Светочи тьмы. Они снова появляются, но они пока ненастоящие. Отсветы… Как отражение. Как будто она спит и видит их во сне. Она видит, и мы тоже. Не все, но некоторые. Вот мы с тобой видим.

Снова светочи. Да что ж это за ерунда такая?!

Наверное, она спросила это вслух, потому что Лёха ответил:

– Она их собирала. Сначала, когда они были детьми, потом, когда они становились светочами. И теперь они с ней.

– Зачем они ей? – Не было у нее никаких сил вникать в этот сюр! Ей бы отловить нарушителя и спустить на землю, пока тот не свернул себе шею.

– Чтобы светить. – Лёха снова затормозил, уперся пятками в землю. Сдвинь его такого! – Ей темно, а они светят. И кормят… И с ними можно играть… В прятки… Наверное…

– Ясно! Леша, отпусти мою руку! Я только посмотрю, и мы сразу уйдем.

Он не отпустил. Он с трудом двинулся с места, снова превратился в тяжкий, неповоротливый буксир. Мирослава доволокла его до самой башни, до массивной дубовой двери. Доволокла и замерла, как в копанная. На двери висел замок. Он был хоть и ржавый, но весьма солидный. Она подергала его туда-сюда, проверяя на прочность, потом попросила подергать Лёху. Тот выполнил ее просьбу с некоторой опаской. Даже в его ручищах замок остался невредим, а это означало только одно – никто не мог попасть на смотровую площадку, потому что не было другого входа в Свечную башню! Тогда что же они видели?

– Что за чертовщина?! – Мирослава брякнула замком о дверь. – Дурдом какой-то!

– Ты посмотрела, а теперь пойдем, Мира!

На сей раз уже Лёха тащил ее за собой на буксире. Он тащил, а она упиралась и все время оглядывалась, задирала голову, чтобы рассмотреть хоть что-то. Ничего! Примерещилось! Показалось! Пора начинать пить таблетки, чтобы не мерещилось и не казалось! Чтобы никто не тянулся из темноты! Чтобы свести к минимуму риск вздыбливания и зомбовения! Вот так!

Лёха снизил скорость только тогда, когда они были уже на приличном расстоянии от башни. Остановился, тяжко выдохнул. Мирослава тоже выдохнула. Когда-то ее учили, что страх и боль можно «продышать». Вот она и дышала. Только что-то не особо помогало. Сердце колотилось, поджилки тряслись. Хорошо хоть волосы больше не пытались вздыбиться.

– Мы ей не интересны, но она злится, – заговорил вдруг Лёха.

– Кому? Кто?

– Хозяйка свечей. Мы были ей нужны, пока были детьми, а сейчас мешаем, путаемся под ногами.

– А зачем мы ей были нужны детьми? – Наверное, ей удалось-таки «продышать» страх, потому что теперь она начала наконец ощущать холод и сырость сентябрьской ночи.

– Сначала чтобы с нами играть.

– А потом?

– А потом, чтобы превратить в светочей. Из взрослого светоч не сделаешь. – Он взъерошил свои волосы, потом добавил: – Наверное.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я не знаю, я вспоминаю, Мира. А ты разве не вспоминаешь?

Она покачала головой. Ничего она не вспоминает! Даже то, что и нелишним было бы вспомнить! Вот такая засада! А Лёху нужно обязательно показать хорошему неврологу. Может быть, как-то можно подлечить его головные боли? Вот он снова морщится и трет затылок, то место с вмятиной… Решено! Она так и сделает! В Чернокаменске им ловить нечего, поедут сразу в Пермь! Лехе нужен невролог, а ей – психолог. Если не психиатр…

Мирослава дождалась, пока дыхание выровняется, а потом решительно сказала:

– Пойдем! – И взяла Лёху за руку, чтобы не убежал, словно он был одним из ее воспитанников. – Ты где живешь?

А ведь и в самом деле, где он сейчас живет? Почему бродит ночью по территории, а не спит в своей кровати?

– Я там же, где и раньше, в сторожке. – Он неопределенно махнул рукой, а потом спросил: – А ты?

– А я там. – Мирослава кивнула в сторону главного здания. – Давай я тебя провожу!

– Нет! – Лёха помотал головой. – Еще чего! Ты девочка, я мальчик. Я должен провожать. А потом я побегу. Я очень быстро бегаю. – Он улыбнулся, будто вспомнил что-то очень приятное.

– Я помню, Леша. – Мирослава тоже улыбнулась. – Ты и меня научил.

Как, оказывается, хорошо, когда можно вспомнить. Пусть такую вот мелочь, но все же! Словно бы все ее детство без ее ведома запихнули в комнату ментального хлама, а теперь разрешили приоткрыть дверцу.

Они шли по дорожке, держась за руки. Уже никто никого не тащил на буксире, они просто шли. Как в далеком детстве. Наверняка, они именно так и ходили. Если бы еще ноги не мерзли, было бы почти нормально. Прогулка со старым другом… Но ноги мерзли, и в памяти все время крутились Лехины слова про Хозяйку свечей, светочей и прятки. Вот этого ей вспоминать категорически не хотелось.

До крыльца черного хода оставалось всего пару метров, когда на дорожку из темноты выступил человек. Мирослава шарахнулась в сторону и, если бы не Лёха, который крепко держал ее за руку, непременно свалилась бы в кусты пузыреплодника. А так ничего, устояла.

– А что это у вас тут такое? – Голос у человека был насмешливый, озадаченный и одновременно раздраженный. – Зая, что ты вытворяешь?

И голоса, и слабого света луны хватило, чтобы она узнала Славика. Он стоял, засунув руки в карманы брюк и раскачиваясь на пятках.

– И кто это с тобой? Убогий, ты ли это?! – Он подался вперед, сделал несколько шагов к Лехе.

Они были почти одного роста, Лёха даже крупнее и массивнее, но он вдруг весь сжался, втянул голову в плечи, попятился. Это была совершенно определенная, недвусмысленная реакция. Для того, чтобы ее распознать, не нужно было полжизни ходить на приемы к психологу. Лёха боялся. И боялся он Славика!

– И что ты делаешь с моей девушкой? – Славик поморщился, перевел взгляд с Лёхи на Мирославины ноги. – Зая, ты почему босая? Что тут вообще творится?

– Ничего. – Она устала и была зла. Еще с вечера она решила, что не откроет Славику дверь, если он придет. Он все равно пришел, и она оказалась с ним по одну сторону двери. – Я гуляла.

– Ты гуляла? Босая?! С этим ублюдочным?! – С каждым сказанным словом голос Славика делался все выше, все недоуменнее, а в сердце Мирославы росла и набирала силы злость.

– Не говори так, – просипела она.

– А что такое? – Теперь он нависал над ней, смотрел сверху вниз. Он нависал, а Лёха топтался за ее спиной, боялся. – Что я не так сказал, зая? Он не нравился мне, еще когда был нормальным. Так почему он должен нравиться мне сейчас, когда у него кукуха поехала?

– Потому что он мой друг. – Мирослава взяла Лёху за руку, успокаивающе сжала. – Потому что ты не имеешь права, Славик!

– Я не имею права? Зая, позволь тебе кое-что объяснить. – Он продолжал улыбаться, но взгляд его был холоден, лунный свет отражался от его глаз, словно от замерзшей лужи. Мирослава поежилась, но отступать не стала. Еще чего!

– Что ты хочешь нам объяснить, Славик? – спросила она очень тихо, специально, чтобы голос снова не сорвался на беспомощное сипение.

– Тебе. Я хочу кое-что объяснить тебе, зая! – Славик взял ее за другую руку, потянул к себе. – А ты пошел вон! Иди, чтобы я тебя больше не видел!

Лёха отступил, но Мирослава держала его крепко, не позволяла уйти.

– Он уйдет, когда сам этого захочет. – Ее волосы, кажется, начали потрескивать, но на сей раз не от страха, а от ярости. – А ты прекрати, так нельзя!

– Так можно, зая! – Славик рывком притянул ее к себе. Ей пришлось отпустить руку Лёхи, чтобы в плечевом суставе не случилось вывиха. Лёха тут же отступил в темноту. Ушел ли? Мирослава не знала, все ее внимание было сосредоточенно на перекошенном злостью лице Славика.

– Убери руку! – процедила она. Какая уж тут зая? Тигрица, причем, готовая куснуть. Вот так она себя сейчас чувствовала.

– Чего ты стал, убогий! – Славик глянул поверх ее плеча. – Вали! Я с тобой потом разберусь, Форрест Гамп!

– Руку убери! – Мирослава дернулась, пытаясь высвободиться из хватки Славика.

Не получилось. Он не отпустил, притянул к себе, а потом резко толкнул с такой силой, что Мирослава не удержала равновесие, рухнула на землю, вспахивая ладонями и коленями колючий газон.

…Запахло листьями… прошлогодними прелыми листьями. Мирослава даже во рту почувствовала их землистый вкус. А в ушах зазвучал голос из прошлого:

– Ну, как тебе, мелкая? Тебе нравится? Хочешь еще?

Вот и вернулась часть ее детства. Та самая часть, которую лучше бы не вспоминать. Нет, очень хорошо, что она вспомнила! Лучше поздно, чем никогда!

Ей не повезло! Она встречалась с садистом и уродом. Он называл ее снисходительно заей и даже собирался на ней жениться. Он смотрел на нее с легким изумлением и очевидным победным превосходством, а она все никак не могла взять в толк, откуда это все, где корни их странных, не доставляющих никакой радости отношений? Она уговаривала себя потерпеть. Про стерпится-слюбится речи не шло. Сама себя Мирослава не обманывала никогда! У нее был четкий план! Она хотела войти в семью Горисветовых, доказать себе и всему миру, чего она стоит. Она хотела вернуться сюда, в усадьбу, наверное, с первого дня, как бабуля увезла ее в Пермь. И она хотела быть поближе к Славику. Это точно была не любовь. И не привязанность. И даже не привычка. Он раздражал ее. Он вызывал отторжение и отвращение, а она все терпела, все планировала свое прекрасное независимое будущее.

Она начала понимать только теперь, когда оказалась в усадьбе, когда память стала возвращаться к ней по крупицам. Врага лучше держать поблизости. Да, в ее случае получилось слишком близко. До отвращения близко. Но тогда она еще не помнила вкус прелых листьев во рту, не чувствовала боль между лопаток, в том месте, куда он надавливал коленом…

…Он и сейчас надавил с такой силой, что в спине у Мирославы что-то хрустнуло. Маленькая Мирослава закричала бы от боли, а Мирослава взрослая зарычала от ярости. Наверное, у садистов есть какое-то особое чутье, которое позволяет им четко поймать момент, когда жертва перестает быть жертвой. Славик почувствовал. Давление на спину ослабло. Мирослава снова могла дышать. С кошачьей ловкостью – не зря он иногда называл ее тигрицей! – она столкнула с себя его ставшее вдруг неуверенно-расслабленным тело, вскочила на ноги.

– Даже не суйся! – Славик смотрел поверх ее головы куда-то в темноту. – Я слышу, ты еще тут, убогий! Только попробуй сунуться, и я напомню тебе, что бывает с мелкими уродами, вроде тебя.

Он обращался к кому-то за ее спиной. Он не видел, но слышал. Мирослава тоже слышала это тяжелое, с трудом сдерживаемое дыхание.

– Леша, все в порядке! – Сказала она нарочито громко и нарочито бодро. – Леша, иди домой! Я с ним разберусь.

– Она со мной разберется! – Славик коротко хохотнул. – Ты слышал, убогий?! Эта мелкая думает, что может со мной разобраться! Она думает, что имеет надо мной власть.

– Не имею. – Мирослава покачала головой. – Но если ты еще раз сунешься ко мне, если только посмеешь…

– Ну, что ты мне сделаешь, мелкая? Что ты вообще можешь?!

Славик стоял на месте, соваться не спешил. Это был хорошо, потому что, если бы сунулся, церемониться Мирослава не стала бы. Курсы самообороны были самыми первыми курсами, которые она прошла. Она прошла их намного раньше, чем курсы по личностному росту. И не забывала. И практиковала. Тогда ей казалось, что защита нужна от маньяка, от мифического Свечного человека, лицо которого она все никак не могла вспомнить, но теперь она отчетливо понимала: она училась защищаться от таких, как Славик. От Славика она хотела себя защитить! И плевать было ее подсознанию на все запертые двери и кладовки. Подсознание исправно делало свою работу, гнало Мирославу на курсы самообороны.

– Завтра же тебя здесь не будет, мелкая! Ты меня слышишь?

– Я слышу тебя, Славик. Не ори.

Он не привык! Он привык к ласковой зае и игривой тигрице, а с новой Мирославиной ипостасью пока не знал, как поступить. Когда-нибудь он непременно решит проверить крепость ее границ и силу ее духа, но к тому времени она уже точно будет готова. Больше никто не впечатает ее лицом в землю, не заставит почувствовать отвратительный вкус прелых листьев, набившихся в рот.

– Я скажу своему старику. Расскажу, что ты вытворяешь, мелкая!

– Да? – Она больше не боялась и даже почти не злилась. – Тогда я тоже скажу, Славик. И даже покажу. Все твои косяки. Все твои темные схемы и офшорные счета. Как думаешь, твой папочка обрадуется тому, что его обворовывает его единственный любимый сын?

– Ты не можешь… не посмеешь. – Славик отступил на шаг, словно бы внезапно из добычи она сама стала охотником. Собственно, так оно и было. Мирослава не блефовала. Ну, если только самую малость.

– Хочешь это проверить, Славик? Хорошо, давай проверим! – Она отряхнула грязь с коленей. Джинсы были безнадежно испорчены. Отчего-то стало так обидно! Как будто это были ее единственные джинсы.

А Славик молчал. Он о чем-то сосредоточенно думал, наверное, взвешивал все «за» и «против». Наверное, решал, на что она вообще способна.

– Ну что? – спросила Мирослава почти ласково. – Мы будем расстраивать папочку, зая?

Он так и не ответил, он молча отступил в темноту, растворяясь в ней. Ему это было легко. Человеку с черной душой ничего не стоит слиться с тьмой. А она теперь в опасности. Вероятно, в очень большой опасности. Славик не тот человек, который прощает ошибки и унижения. И пусть свидетелем его унижения стал только Лёха, не важно! Славик не тот человек. Сказать по правде, он вообще не человек…

– …Давай, ори, мелкая! Нет, на меня смотри! Прямо мне в глаза! И что ты такая грязнуля, а? Что с твоим лицом? Валик, держи ее крепче! Ну-ка, дай я на тебя гляну, мелкая…

Голос прорывался из прошлого, пинал плохо запертую дверь каморки с ментальным барахлом. Голос Славика – ее мучителя и главнейшего врага. Куда более важного и осязаемого, чем Свечной человек. Свечной человек ее всего лишь убил, а Славик мучил изо дня в день. Он мучил ее и ее друзей… Кого еще он мучил?

Мирослава сделала глубокий вдох, мотнула головой. Она не помнит, кого он мучил, зато вспомнила, с кем. Валик Седой, когда-то закадычный дружок Славика, а нынче тренер в Горисветовской школе, держал Мирославу за волосы, чтобы она не рыпалась, чтобы Славику было удобнее над ней издеваться. Вот такие дела… Ничего, с Валиком она разберется. Валик вообще не проблема! Сейчас нужно решить еще кое-что.

– Лёха! – позвала Мирослава, вглядываясь в настороженную темноту парка. – Леша, ты еще здесь?

Она была почти уверена, что он не ушел, что стоял, наблюдал за их со Славиком перепалкой. Или лучше сказать противостоянием? Мирослава усмехнулась, потому что «противостояние» – это слишком пафосно. Славик того не стоит. Ни он, ни Валик Седой.

– Ты его не бойся, Леша, – сказала Мирослава ласково. – Я с ним разберусь. Обещаю. Больше он тебя не обидит. Он больше никого не обидит. Я не позволю. Слышишь?

И снова получилось пафосно, но плевать! С обрывками памяти Мирослава словно бы по кусочкам возвращала себе саму себя. Это было одновременно приятное и мучительное чувство.

– Леша! – Она помахала рукой. Не важно, что она не видит, главное, что видит он сам. – Леша, иди домой. Со мной все будет хорошо! С нами со всеми все будет хорошо.

На мгновение ей примерещилось какое-то движение в темноте. Черное на черном, то ли тень, то ли игра воображения. Как бы то ни было, а она сказала все, что собиралась сказать. Всем сказала. И врагам, и друзьям!

* * *

Оказавшись дома, Мирослава уже привычно зажгла везде свет, заглянула в каждую комнату, включая ванную. Тихо-мирно. Никаких маньяков, никаких призраков. В прошлый раз, вероятно, тоже. Просто разум играет с ней злую шутку. А у нее есть план, который она осуществит завтра же. Нет, уже сегодня. Вот поспит пару часов и осуществит!

Она проснулась за несколько мгновений до того, как сработал будильник. Открыла глаза, уставилась в белый квадрат потолка, вспоминая все, что случилось с ней минувшей ночью. Вспомнила быстро. С краткосрочной памятью у нее, слава богу, все было хорошо.

На сборы ушло полчаса. Мирослава приняла душ, выпила чашку кофе, натянула джинсы, худи и ветровку, вышла из квартиры. Был соблазн сразу же сесть за руль и свалить из Горисветово к чертовой матери, но ожидаемо победило чувство долга. Вместо стоянки, на которой дремала ее машина, Мирослава отправилась на поиски Лисапеты. Лисапета нашлась в оранжерее в окружении диковинных цветов и кустов, с ярко-салатовым опрыскивателем в руках. У каждой из них были свои утренние ритуалы. Мирослава совершала пробежки. Лисапета обходила дозором оранжерею.

– Ну, как там? Тихо? – спросила Мирослава, не здороваясь.

– Все на местах. – Лисапета поставила на дорожку опрыскиватель. – Два раза проверила ночью и один в пять утра. А ты… а вы на пробежку? – спросила она, окинув Мирославу быстрым и цепким взглядом.

– Нет, я в город по делам.

– Надолго? – Лисапета не любопытствовала, Лисапете не хотелось оставаться один на один с теми родителями, которые, возможно, еще решат забрать своих чадушек из школы.

– На полдня, наверное. Вы же не возражаете? Справитесь без меня?

Ей не нужно было спрашивать, она всему тут была хозяйкой. Нет, не хозяйкой, а управляющей. Но Лисапета выглядела такой жалкой и такой уставшей, что Мирослава спросила. На курсах по эффективному коммуницированию ее такому тоже учили. Человеку нужно дать почувствовать собственную значимость, чтобы он максимально качественно выполнял возложенную на него работу.

– Справлюсь, Мирочка… – Лисапета осеклась и тут же себя поправила: – Мирослава Сергеевна. Езжайте по своим делам.

– Спасибо, Елизавета Петровна! – Благодарить подчиненных ее тоже учили на курсах, но это она знала и без коучей. – Я постараюсь не задерживаться. И если что, я на связи. Звоните!

– Надеюсь, не придется. – Лисапета шумно вздохнула, подняла с земли опрыскиватель. – Быстрее бы уже это все закончилось, – сказала, ни к кому не обращаясь.

Отвечать Мирослава не стала, выскользнула из парного тепла оранжереи в бодрящую прохладу сентябрьского парка, быстрым шагом направилась к автостоянке.

В салоне машины царил идеальный порядок, Мирослава смахнула редкие пылинки с приборной панели, повернула ключ зажигания. В сонной тишине зарождающегося дня моторы взвыл так громко, что она вздрогнула. Вспомнился Фрост, который специально оставлял свой байк у ворот, чтобы не будить ревом мотора обитателей усадьбы. С чувством вины Мирослава справилась вполне успешно, в отличие от Фроста, она была боссом и имела какие-никакие преференции.

На выезде из усадьбы ей снова пришлось пошуметь перед запертыми воротами. На звук клаксона из будки вышел бодрый с виду охранник, приветственно взмахнул рукой, принялся отпирать ворота, а Мирослава подумала, что это дело нужно как-то механизировать. В конце концов, двадцать первый век на дворе!

Пока охранник возился с воротами, она успела осмотреться. Байка Фроста нигде не было видно, наверное, он еще не приехал. Впрочем, какое ей дело до Фроста, у нее других дел хватает!

Выехав наконец из усадьбы, Мирослава свернула на объездную дорогу, ту самую, на которой пару дней назад Фрост искал Василису. По дороге она ехала медленно, постоянно вглядываясь в подступающие к самой обочине заросли. Можно было и не вглядываться, время было еще слишком раннее даже для случайных путников, не то что для детей, но поделать с собой Мирослава ничего не могла. К счастью, через пару километров дорога вильнула в сторону деревни, а Мирослава съехала на шоссе, оставляя позади указатель с лаконичной надписью «Горисветово 2 км».

На шоссе она больше себя не сдерживала. Шоссе подразумевало скорость. В разумных пределах, разумеется! Правила Мирослава не нарушала никогда, в вопросах ПДД она была очень законопослушной. Еще один указатель гласил, что до Чернокаменска осталось двадцать километров. Этот факт удивил Мирославу несказанно. Когда-то в детстве Чернокаменск казался ей едва ли не краем земли. В город они с бабушкой ездили несколько раз в году. Ездили не на комфортабельной машине, а на дребезжащем и остро пахнущем бензином рейсовом «ЛАЗе». В автобусе Мирославу неизменно укачивало, и каждая такая поездка становилась для нее настоящей пыткой, а дорога до Чернокаменска казалась бесконечной. Кто бы мог подумать, что город всего-то в двадцати километрах от Горисветово! Кто бы мог подумать, что подсознание даже тут может сыграть с ней злую шутку!

На въезде в город Мирослава остановилась, вбила в навигатор нужный адрес. Пожалуй, для визитов время все еще было раннее, поэтому она решила заскочить в какую-нибудь кафешку, выпить кофе и, если повезет, позавтракать.

Мирославе повезло, она нашла чудесную кофейню в центре города. Хозяйка кофейни, добродушная и дородная дама в белоснежном переднике, повязанном поверх цветастого платья, узнав о Мирославином желании расположиться на террасе, тут же принесла ей уютный шерстяной плед.

– Как в лучших домах Парижу! – сказала она с веселой усмешкой в ответ на удивленный Мирославин взгляд. – Это вы, милая, еще не отведали моих фирменных пирожков с яблочным джемом! Кстати, я Эмма Львовна, хозяйка заведения! Пирожки несем?

– Несем! – Мирослава улыбнулась. День начинался весьма неплохо.

Пирожки оказались необыкновенно вкусными. Впрочем, как и кофе. Кофе Эмма Львовна сварила в джезве на раскаленном песке. Процесс занял некоторое время, но оно того стоило.

Вообще, у хозяйки кофейни удивительным образом получалось быть поблизости, но не докучать излишним вниманием. Наверное, она тоже посещала какие-то продвинутые курсы. Но, когда Мирослава открыла на планшете страничку с архитектурными достопримечательностями Чернокаменска, Эмма Львовна не смогла пройти мимо.

– Стражевой Камень! – сказала с непонятной смесью гордости и отвращения.

На экране планшета в закатных лучах солнца купался замок удивительной, какой-то нездешней архитектуры. Мирослава уже знала, что это за замок, и что такое Стражевой Камень, но мнение Эммы Львовны казалось ей, как минимум, любопытным.

– Интересуетесь архитектурой, милая? – спросила Эмма Львовна.

– Интересуюсь архитектором.

– Августом Бергом? – Эмма Львовна понимающе кивнула. – Любопытный был персонаж, ничего не скажешь. Наследие оставил тоже любопытное.

– Я знаю. – Мирослава открыла еще одно окно в планшете. – Вот эту башню он построил там, где я сейчас работаю.

– Позвольте-ка! – Эмма Львовна нацепила на нос очки, присела на соседний с Мирославой стул, всмотрелась в фотографию Свечной башни, покивала головой. – Я, знаете ли, в некотором роде фанатка Берга. Его монструозные конструкции до сих пор позволяют городу держаться на плаву. Новый мэр взялся активно развивать туристический бизнес. А там, где туризм, там и общепит! – Она широко улыбнулась, откинулась на спинку стула так энергично, что стул заскрипел. – Напомните, где находится эта башня?

– В Горисветово. Это бывшая дворянская усадьба, а теперь…

– Дайте угадаю! – Эмма Львовна взмахнула рукой. – А теперь фешенебельный отель!

– Нет. – Мирослава покачала головой. – А теперь частная школа для одаренных детей.

– В этой словесной конструкции мне нравятся «школа» и «одаренные дети», но совершенно не нравится слово «частная». Вы там учительствуете?

– Можно и так сказать. – Отчего-то Мирославе не захотелось признаваться, что она «там» не учительствует, а руководит. Наверное, впервые в жизни. – И вот эта башня… – Она постучала ногтем по экрану планшета, – она у нас в Горисветово с незапамятных времен. Август Берг спроектировал ее для тогдашней хозяйки усадьбы Агнии Горисветовой.

– А хозяйка, надо думать, была той еще затейницей, раз ей понадобилась башня такой мудреной формы. Это ведь свеча, да? Гигантская каменная свеча!

– Она и называется Свечной башней, по этой самой причине. Там на смотровой площадке был специальный механизм, когда он включался, возникала иллюзия, что свеча горит.

– Навроде маяка. – Эмма Львовна подперла кулаком щеку.

– В каком-то смысле. Башня задумывалась, как символ.

– Символ чего?

– Это светоч.

– Светоч чего? Метафора какая у этой конструкции? Берг, знаете ли, был мастером всяких метафор и мистификаций.

– Мистификаций? – Мирослава оторвала взгляд от изображения Свечной башни. – Каких именно мистификаций?

– О, милая, об этом я могу говорить часами! С именем мастера Берга связано столько удивительных историй! Невероятный был человек! Невероятнейший! Напомните, когда была заложена эта ваша Свечная башня?

Прежде, чем ответить, Мирослава открыла сайт Горисветовской школы. В датах она была не сильна, поэтому исключительно на память решила не полагаться.

– Вот! – Она подвинула планшет поближе к Эмме Львовне. – Вот тут вся хронология.

За столиком на какое-то время воцарилось молчание. Эмма Львовна о чем-то думала, Мирослава ей не мешала. Наконец женщина заговорила:

– За несколько лет до смерти!

– Не понимаю вас…

– Мастер Берг спроектировал и построил башню незадолго до своей кончины. И это довольно странно.

– А что именно странно?

– Я не могу назвать себя знатоком биографии Августа Берга, но, насколько мне известно, в те времена он почти не выезжал из Чернокаменска.

– Получается, выезжал. – Мирослава одним глотком допила остывший кофе. – Башня же существует.

Эмма Львовна посмотрела на Мирославу поверх очков совершенно учительским взглядом, сказала:

– Как я могла это упустить?! И этот ваш рассказ про механизм… Знаете, это очень в духе Берга. Он любил такие вот штучки. И, если уж на то пошло, знал, к кому обратиться за консультацией.

– Консультацией по поводу чего?

– По поводу осветительного механизма. Берг был дружен с инженером из Санкт-Петербурга. Имя сейчас не припомню. Этот инженер спроектировал и установил нечто подобное на маяке. На Стражевом Камне был маяк. – Эмма Львовна снова глянула на Мирославу поверх очков. – К сожалению, он разрушился до основания во время землетрясения, но остались зарисовки и даже снимки. Так что насчет вашей башни? Чем она вас так заинтересовала?

Мирослава закрыла глаза, воскрешая в памяти ту самую радиопостановку…

– Я слышала об этом в детстве, – сказала она, не открывая глаз. – В усадьбе организовали летний лагерь для одаренных детей. Я была одной из этих детей. Тогда и слышала.

– От кого?

– От Максима Разумовского. Он реставратор… Был реставратором. Тем летом он как раз занимался реставрацией Свечной башней. Я запомнила его рассказ. Про удивительный механизм и про то, что башню по просьбе хозяйки усадьбы спроектировал Август Берг.

– Этого не может быть, – сказала Эмма Львовна и покачала головой.

– Я не понимаю, чего не может быть?

– Не могло быть реставрации. Я знаю это наверняка. Если ваша башня признана памятником архитектуры. Она ведь признана? – Она снова посмотрела на Мирославу поверх очков.

– Да, – Мирослава кивнула, она знала это доподлинно, видела документы, помнила раздражение Всеволода Мстиславовича после визита в Горисветово одного из чиновников от министерства культуры. Именно тогда, после этого визита и выяснилось, что тринадцать лет назад Свечная башня была включена в список объектов культурного и исторического значения. Тогда Мирослава не придала значения ни этому визиту, ни неудовольствию шефа. Причина неудовольствия ей виделась незначительной. В отличие от самого Горисветово, Свечную башню нельзя было выкупить, ее можно было лишь взять в аренду. Все попытки Всеволода Мстиславовича договориться и решить вопрос разбивались об медную табличку с надписью «Объект культурного и исторического значения. Охраняется государством».

– А если так, то никакой самодеятельности, никакой реставрации просто не могло быть! Ваша башня скорее рассыплется в прах, чем государство даст добро на ее реставрацию. Денег оно тоже не даст. Такие вот реалии, милая моя! Я знаю это не понаслышке, уж поверьте.

Мирослава начала понимать. Вот почему, на фоне общего благолепия Горисветово Свечная башня так и оставалась стоять аварийной и неприкаянной. Вот почему злился Всеволод Мстиславович.

– Если только башню не внесли в списки позже тех событий, о которых вы рассказываете. Интерес к работам Августа Берга возродился относительно недавно, лет десять назад.

– Тринадцать, – сказала Мирослава. – Свечную башню внесли в списки тринадцать лет назад, почти сразу же… – Она замолчала, собираясь с мыслями. – Ее внесли в списки осенью, а первая и единственная попытка реставрации была летом.

И по сути, закончилась эта реставрация, так и не начавшись. Не потому, что Разумовский пропал без вести, а потому, что Свечная башня обрела совершенно иной статус. Теперь арендатор не имел права не только на полноценную реставрацию. Теперь арендатор не мог даже заменить аварийные, давно прогнившие ступени лестницы без высочайшего дозволения, а дозволения не было, несмотря на все старания Всеволода Мстиславовича. Более того, чиновник, который курировал вопрос, был страшным крючкотвором и бюрократом, к тому же – удивительное дело! – не брал взятки. Взятки не брал, а рейды в Горисветово совершал с пугающей регулярностью.

– Знаете, что еще странно? – снова заговорила Эмма Львовна. – Август Берг был гением. Многие современники считали его сумасшедшим гением.

Тут Мирослава была полностью согласна с современниками: только сумасшедшему придет в голову создавать нечто одновременно прекрасное, пугающее и бесполезное. Или она просто не знает истинное назначение Свечной башни? Она не знает, а Берг знал…

– Но все сходились в одном. – Эмма Львовна усмехнулась. – Август Берг был тщеславен, а эта башня… Она вроде бы и есть, но ее как бы и нет. Собственно, даже о том, что она – наследие Августа Берга, знают единицы. Такие вот энтузиасты, как я. Почему он не хвастался своим самым последним детищем?

– Может быть он был связан условиями контракта? – предположила Мирослава. Она все больше и больше утверждалась в мысли, что этим днем удача ей благоволит. Ведь послала же она ей эту замечательную женщину!

– Возможно. – Эмма Львовна пожала плечами. – Или мастеру нечем было гордиться. А давайте спросим у этого вашего реставратора Разумовского! – воскликнула она.

– К сожалению, это невозможно. – В волосах снова проскочили искры статического электричества. Или это просто от волнения?.. – Максим Разумовский мертв.

– Какая жалость! Он был преклонного возраста?

– Он был молод. – Мирослава покачала головой. – Примерно, как я сейчас.

– В таком случае, это уже трагедия, милая.

Мирослава подумала, что, возможно, никакой трагедии в смерти Разумовского нет, но озвучивать эту мысль не стала. Вместо этого она снова нырнула в воспоминания.

– Эмма Львовна, в Чернокаменске есть архив? Архив или, возможно, музей?

– Есть и то, и другое. Вы рассчитываете найти там нечто особенное? – Эмма Львовна усмехнулась.

– Я рассчитываю найти там то, что нашел тринадцать лет назад Разумовский. Он упоминал какие-то архивные документы. Я это точно запомнила. И коллекционер… – Мирослава зажмурилась, словно темнота могла усилить ее когнитивные способности. – Он собирался поговорить с каким-то коллекционером, у которого, возможно, есть записи Августа Берга.

– Адрес архива я вам подскажу и даже позвоню его нынешними директору. Это мой постоянный клиент. А вот насчет коллекционера надо подумать. Вы уверены, что он из Чернокаменска?

– Нет. – Мирослава покачала головой. – Но Разумовский говорил о своем визите к нему, как о чем-то уже почти свершившемся. А перед этим он был в городском архиве. Я думаю, это кто-то из местных.

– Кто-то из местных… – Эмма Львовна сняла очки, положила их на белоснежную скатерть. – Я подумаю. Мне самой крайне любопытно, кто бы это мог быть. А знаете что, милая! Давайте-ка обменяемся контактами. Если я узнаю что-то полезное, я вам позвоню. Ну а вы в свою очередь организуете мне экскурсию по этой вашей Свечной башне. – Из кармана платья она вытащила записную книжку и ручку, вырвала листок, размашистым почерком написала на нем телефонный номер, велела: – Наберите меня, так будет проще. И кстати, раз уж мы с вами взялись за это увлекательное расследование, было бы не лишним и мне узнать ваше имя, милая.

– Я Мирослава. Мирослава Мирохина. – Она быстро вбила номер в свой мобильный, нажала вызов. – А с экскурсией, к сожалению, пока придется повременить.

– Почему? – Взгляд Эммы Львовны сделался очень внимательным.

Мирослава на мгновение задумалась, стоит ли рассказывать малознакомому человеку об ужасе, творящемся в Горисветово, но почти сразу же решила, что стоит. Во-первых, они с Эммой Львовной и в самом деле взялись за общее расследование. Во-вторых, вполне вероятно, что до Чернокаменска уже дошли слухи о Горисветовском маньяке. А в-третьих, нельзя начинать деловые отношения с обмана. Поэтому она рассказала. Старалась без лишних подробностей, без вот этих всех… мистификаций. Про убийства тринадцатилетней давности упомянула, но умолчала о том, что сама едва не стала одной из жертв Свечного человека.

Эмма Львовна слушала очень внимательно, она вообще оказалась благодарной слушательницей, наверное, по роду своей профессии. Или из природной деликатности. Как бы то ни было, но Мирославе удалось рассказать всю историю, почти не солгав и не сорвавшись на истерическое сипение. Когда ее рассказ подошел к концу, Эмма Львовна погладила ее по плечу и встала из-за стола.

– Я сейчас, – сказала она. – Вам, милая, обязательно нужна еще одна чашечка кофе.

Мирослава решила, что она права, поэтому не стала возражать. И вообще, как-то так получилось, что хозяйка кофейни весьма успешно заменила ей психолога. Оказывается, так тоже бывает!

Эмма Львовна вернулась через четверть часа с чашкой кофе и тарелкой с пирожками.

– Я позвонила директору архива. Он в вашем распоряжении до конца дня. Жаль, что мне не на кого оставить заведение, официантка взяла больничный, а то бы я непременно смоталась в архив вместе с вами.

Мирослава подумала, что не отказалась бы от такой помощи. Это было странное, требующее осмысления чувство, потому что обычно ей вполне хватало собственного общества.

– А знаете, – Эмма Львовна снова уселась напротив, – ваша история вполне может иметь под собой почву. Я позволила себе вольность и расспросила Ивана Марковича, директора архива, об интересующих вас бумагах. Он вступил в должность совсем недавно, меньше года назад, и как раз сейчас проводит каталогизацию и перепись. Он поможет вам в поисках необходимой информации. Он уже взялся за поиски. – Эмма Львовна усмехнулась. – Про записи Берга я тоже у него спросила. Собственно, ни на что особо не надеялась, но, кажется, мы напали на след, Мирослава!

Мирослава улыбнулась, ей нравился энтузиазм и боевой запал Эммы Львовны.

– Никаких записей Августа Берга в архиве нет. В городском музее есть несколько набросков и чертежей, но нас интересует другое. Ведь так?

Мирослава неуверенно кивнула.

– У нас тут, знаете ли, тоже были свои ужасные преступления и маньяки. – Эмма Львовна вздохнула. – Не так давно все это случилось, всего пару лет назад. Если заинтересуетесь, Иван Маркович может показать вам материалы. Но, на мой взгляд, между вашей историей и нашей нет ничего общего, кроме одного занимательного факта. Возможно, это простое совпадение, но вы должны знать. Рассказываю?! – В глазах Эммы Львовны вспыхнул азартный огонек.

– Рассказывайте! – Мирослава сделала глоток кофе. – Я хочу знать все!

– Не сомневалась в этом не секунды! – Эмма Львовна улыбнулась. – Рыбак рыбака, как говорится. Те наши… события начались с прискорбного происшествия. Был зверски убит местный ювелир. Очень необычный был человек, потомственный мастер, коллекционер. И убийство его никак нельзя было связать с разбоем, его коллекция ювелирных украшений осталась нетронутой. Человека убили, но ничего не забрали, хотя поживиться там было чем. Поверьте мне.

Мирослава верила. У маньяков свои цели и свои ценности. Очень часто они не совпадают с общечеловеческими.

– То страшное преступление затмило другое, случившееся за десять лет до этого, – продолжила Эмма Львовна. – Ювелира обнесли. Похитили и ювелирку, и антиквариат. Вора, кстати, тогда так и не нашли. Очень ловкий оказался злыдень.

– А можно как-то уточнить дату? – спросила Мирослава. – Хотя бы год?

– Можно. Иван Маркович сейчас как раз этим и занимается. Думаю, к вашему визиту у него уже будет вся интересующая нас информация. И что-то мне подсказывает…

– Что ограбление случилось ровно тринадцать лет назад, – закончила за нее Мирослава. – Эмма Львовна, вы думаете, что у ювелира могли похитить не только ювелирку, но и записи Августа Берга?

– Я не исключаю такую вероятность. Предок ювелира был лично знаком с мастером Бергом. Кажется, они даже приятельствовали, поэтому всякое могло быть.

– Да, но мне все равно тяжело представить Разумовского, взламывающего сейфы…

Мирослава покачала головой. Она запросто могла представить Разумовского убийцей, но образ Разумовского-вора никак не укладывался у нее в голове. Впрочем, в ее голове нынче осталось не так много места. Да и мысли в ней роились какие-то сумбурно-суматошные.

– Он мог кого-нибудь нанять. – Эмму Львовну было не так-то просто сбить с пути. – Чужими руками жар загребать завсегда сподручнее.

Да, чужими руками загребать жар, а своими собственными душить детей…

– Вам нехорошо? – Наверное, что-то такое отразилось на ее лице, что-то заставившее Эмму Львовну всполошиться. – Я принесу вам воды!

– Все нормально, не надо воды. – У нее даже получилось улыбнуться. – Очень любопытная версия, Эмма Львовна.

– Не знаю, насколько она любопытная, но вполне рабочая. Давайте начнем с архива, а там решим, как действовать дальше!

Она уже была в деле, эта милейшая хозяйка кофейни. Она соскучилась по интересным историям и головокружительным расследованиям. Мирослава подозревала, что у нее даже имелся определенный опыт. Такой же темный опыт, как и у нее самой, которым не поделишься с первой встречной девчонкой, даже если эта девчонка тебе весьма симпатична. На то он и темный опыт, чтобы оставаться в темноте, надежно запертым в кладовке с ментальным хламом.

Как бы то ни было, а прощались они уже как добрые знакомые, почти соучастницы чего-то весьма важного. Напоследок Эмма Львовна вручила Мирославе два бумажных пакета с пирожками. Один – директору архива Ивану Марковичу, а второй – лично Мирославе на дорожку. Можно подумать, дорожка была длиной в сотни километров. Но на душе как-то сразу стало теплее. За всю свою сознательную жизнь Мирослава только теряла близких людей. Приобретать друзей она начала лишь сейчас, и это хрустально-хрупкое чувство чего-то удивительного и невероятного немного выбивало ее из седла.

Директор архива Иван Маркович, вопреки ожиданиям Мирославы, оказался не унылым заучкой в задрипанном, но опрятненьком костюмчике, с залысинами и в очках с чудовищными диоптриями. Иван Маркович оказался спортивного вида молодым человеком, хорошо и дорого одетым, с модной стрижкой и хулиганской серьгой в ухе. Наверное, Мирослава была не единственной, чьи ожидания он не оправдал. На это намекала его приветливая и лишь самую малость ироничная усмешка. Иван Маркович ей уже нравился. Наверное, его она тоже смогла бы внести в короткий список людей, вызывающих симпатию, будь у нее чуть больше времени, но за неимением оного все их общение свелось к сидению перед монитором компьютера и кипой бумажных документов, которые Иван Маркович заблаговременно приготовил для Мирославы.

Их совместные изыскания заняли больше четырех часов. За это время были съедены все припасенные пирожки и выпито по четыре чашки кофе. За это время Мирослава сумела найти документальные подтверждения всему тому, что узнала от Эммы Львовны, и утвердиться в мысли, что тринадцать лет назад Разумовский не только побывал в архиве, но и общался с покойным ювелиром. Последний факт был подтвержден документально. У Ивана Марковича, которого Мирославе все проще было называть Иваном и все сложнее Марковичем, оказались весьма полезные связи, благодаря которым он узнал, что имя Разумовского фигурировало в заявлении ювелира, которое тот подал в милицию после ограбления. Ничего конкретного, никаких прямых обвинений, но упоминание о встрече с весьма приятным и весьма настойчивым молодым человеком, который особо интересовался личными записями Августа Берга. Из протокола допроса было невозможно понять, получил ли молодой человек желаемое, но Мирослава склонялась к тому, что все-таки не получил. Особый интерес вызвала стоящая в протоколе дата. Спустя два дня после ограбления, Мирославу едва не убили, а Разумовский пропал без вести. Или, вернее сказать, тоже был убит.

Как ни крути, а вопросов у Мирославы теперь снова стало больше, чем ответов. Да, она отследила связь Разумовского с Чернокаменском. Да, теперь она почти уверена, что именно загадочный и непостижимый Август Берг спроектировал Свечную башню. Но она так и не нашла того, ради чего, собственно, и приехала в Чернокаменск. Она не нашла записи Берга. Отчего-то Мирослава была уверенна, что истоки того, что творится в Горисветово сейчас, нужно искать в далеком прошлом. У нее не получилось собрать информацию про Агнию Горисветову и почти ничего не вышло с Бергом. Можно ли считать это провалом операции? Мирослава не была склонна драматизировать ситуацию, поэтому решила, что в ее расследовании произошла всего лишь досадная заминка. Директор архива, который к концу четвертого часа изысканий стал-таки просто Иваном, обещал держать Мирославу в курсе, а в качестве утешительного приза подарил ей стильно и дорого оформленный альбом, посвященный истории и достопримечательностям Чернокаменска. Помимо текста в альбоме имелась масса фотографий, начиная архивными черно-белыми и заканчивая яркими современными. В альбоме были так же зарисовки и наброски Августа Берга, целая глава была посвящена его биографии. Теперь ей точно будет чем занять себя долгими бессонными ночами. Главное, чтобы очередной приступ сомнамбулизма снова не загнал ее к подножью последнего детища великого архитектора.

С Иваном, который уже точно не был Марковичем, Мирослава прощалась почти так же тепло, как и с Эммой Львовной. Она уже была в коридоре архива, когда вспомнила о еще одном нерешенном деле. Задержись она перед дверью директорского кабинета чуть дольше, непременно услышала бы, как Иван, который уже не Маркович, коротко и по-деловому сказал в трубку:

– Все, она уехала. Нет, все, как мы договаривались.

* * *

Подаренный альбом навел Мирославу еще на одну мысль. Она ведь собиралась пообщаться с Исааком Моисеевичем по поводу сделанных тринадцать лет назад фотографий! Адрес преподавателя у нее имелся, надежда на то, что этот день закончится так же хорошо, как и начался, жила и крепчала. Поэтому, сверившись с навигатором и купив в магазине коробку конфет, Мирослава решила нанести еще один визит.

И ей снова повезло! Исаак Моисеевич оказался дома. Он был в здравом уме и крепкой памяти, почти не изменился за минувшие годы и обрадовался Мирославе как родной. Ей даже не пришлось объяснять, кто она такая, Исаак Моисеевич признал ее почти сразу. Наверное, к любви к фотографии в довесок шла еще и фотографическая память.

Они расположились на просторной кухне. Мирослава пристроилась за массивным дубовым столом, а Исаак Моисеевич взялся варить кофе. После посиделок в архиве кофе Мирославе больше не хотелось, но обидеть хозяина отказом она не решилась.

– Слышал, Всеволод снова взялся возрождать Горисветово из пепла, – сказал Исаак Моисеевич, выставляя на стол изящные фарфоровые чашки. – Он и меня приглашал, но я был вынужден отказаться. Годы уже не те, зрение не то, диагнозов добавилось. – Он усмехнулся, сел напротив Мирославы. – Я все еще даю уроки музыки, но исключительно частным порядком. Меня Горисветово отпустило.

Это прозвучало так странно, что Мирослава удивленно вскинула брови. Она никогда на рассматривала свое возвращение в усадьбу как попытку закрыть некий гештальт, но если вдуматься…

– А кого не отпустило? – спросила она осторожно.

– Всеволода. Казалось бы, после тех трагических событий невозможно возродить былое. Особенно, если вопрос касается детей. – Он глянул на Мирославу сквозь толстые стекла очков и чем-то неуловимо напомнил ей дядю Митю. – Я считаю, что это место… – Исаак Моисеевич на мгновение задумался, а потом продолжил: – Вы не сочтете меня старым маразматиком, если я скажу, что Горисветово – место с темной аурой?

– Не сочту. – У нее даже были подтверждения его словам, но рассказывать о своих ночных прогулках к Свечной башне она не станет.

– Это хорошо. – Исаак Моисеевич удовлетворенно кивнул. – Я музыкант, а музыканты – люди тонко чувствующие. Скажу больше, сверх чувствующие. Все эти флюиды и вибрации мироздания… В некоторых местах они сильнее и жестче.

– В Горисветово.

– Да. Амалия Ивановна, ваша наставница, это тоже чувствовала. Наверное, она почувствовала это даже раньше меня. Да, наверняка раньше. – Он вздохнул. Во вздохе его не было грусти – лишь тихое принятие утраты, которую ничем не восполнить. – Она даже хотела отказаться от места. Если бы не вы, она бы отказалась, я почти уверен в этом.

– Если бы не я?..

– Вы были очень талантливы. Амалия считала вас гениальной. Ей хотелось быть причастной к зарождению чего-то прекрасного, хотелось постоять у колыбели. Если вы понимаете, о чем я.

Мирослава кивнула. Она понимала. А еще она боялась, что Исаак Моисеевич спросит, что же стало с ее удивительным даром. Он спросит, а она не найдется, что ответить, потому что дар у нее отняли тринадцать лет назад вместе с жизнью. Жизнь потом вернули, а вот дар вернуть позабыли, и в том месте, где раньше жила нетерпеливая радость, сейчас поселилась черная тоска.

– А я стоял у своей собственной колыбели. – Исаак Моисеевич улыбнулся. – Все-таки Всеволод умел находить самородки. Наверное, это умение было его уникальным даром.

– Был мальчик… Ваш ученик… – Мирослава начала издалека.

– Мальчик? – Исаак Моисеевич бросил на нее удивленный взгляд. – Вы об Артеме Морозове?

Вот она снова ступила на зыбкую почву неведения. Она пыталась воскресить собственные уснувшие воспоминания благодаря чужой памяти. Это было странное чувство, словно она читала книгу о себе, написанную кем-то другим.

– Да, я об Артеме. – Мирослава отхлебнула кофе, совершенно не почувствовав его вкуса. – Он был талантливым?

– Он был очень талантливым! Я не знаю, какими мерками мерить такой талант. Наверное, такими же, какими Амалия мерила ваш. Молодой человек, который не просто играл музыку, а жил в этой музыке. У него были такие перспективы… – Исаак Моисеевич на мгновение закрыл глаза. – Я планировал отвезти его сначала в Пермь, а потом, вероятно, и в Москву. Понимаете, моих педагогических навыков хватало лишь на то, чтобы постоять у колыбели, слегка качнуть эту колыбель в нужную сторону, но развивать его должен был кто-то куда более значимый, чем я. Если бы не эта трагедия… – Он снова прикрыл глаза, будто не хотел ни вспоминать, ни рассказывать, но все же продолжил: – Темное место, Мирослава. Я уверен, что виной всему то место. Оно должно было взращивать ваш гений, а вместо этого оно его убило. Тем летом погибли не только дети, тем летом погибли надежды выживших. Я ведь прав? – На Мирославу он посмотрел ясным и строгим взглядом, словно бы она сдавала ему экзамен. Один из самых важных экзаменов в своей жизни.

– Да, – сказала она коротко. – Я больше не пишу картины.

– Вы не пишете картины, а Артём больше не играет на скрипке. Но вы все равно добились многого в этой жизни. Вы оба.

Мирослава не знала. В себе она была уверена, но что она могла сказать о мальчишке, которого даже не могла вспомнить?

– Добились, я знаю. В этом вы тоже с ним похожи.

– А в чем еще? – Она подалась вперед. – В чем еще мы были похожи с Артемом Морозовым? Исаак Моисеевич, мне важно знать!

– Почему?

– Потому что я ничего не помню.

Он посмотрел на нее долгим, полным раздумий взглядом, а потом, ни говоря ни слова, вышел из кухни. Мирослава расстроилась и растерялась. Она оказалась не готова к тому, что самый главный ее вопрос останется без ответа. Будто бы из книги ее жизни вырвали страницы на самом интересном месте. Вырвали и сожгли, а пепел развеяли со смотровой площадки Свечной башни. Прямо над Горисветово развеяли. Но судьба в лице Исаака Моисеевичи вдруг вернула ей недостающие страницы. Одну единственную страницу. Точнее листок бумаги.

– А теперь узнаете?

На стол перед ней лег карандашный рисунок. Очень точный, очень графичный, очень знакомый… Это был ее рисунок. С него на Мирославу смотрел улыбающийся вихрастый перень, светлоглазый, тонкокостный, уже не ребенок, но еще и не взрослый. Она уловила ту самую тонкую грань, когда детство встречается с юностью. Она уловила ту нежность, почти страсть, с которой тонкие пальцы сжимают гриф скрипки. И нездешний туман во взгляде она тоже передала с убийственной точностью. Да, она была талантлива. Когда-то давным-давно…

И в душе колыхнулось что-то такое… непривычное, а из-под запертой двери, ведущей в каморку с ментальным хламом, хлынул чистый белый свет…

– …Мира, мне уже надоело! – У него звонкий, но уже ломающийся голос и широкая улыбка, говорящая о том, что ему не надоело. Нисколечко не надоело! Просто хочется с ней поговорить.

А ей хочется, чтобы он играл. Вот эту прекрасную сонату, название которой она уже забыла, но мелодию не забудет никогда.

– И мне тоже надоело, Мира! – В плечо толкают не зло, но ощутимо. – Давайте бегать, пацаны!

Лёха всегда называет их вот так «пацанами», не делает скидок на то, что Мирослава девочка.

– Потом, Лёха! – Она дергает плечом, сбрасывая его лапу. Тоже не зло, но ощутимо. Ей хочется дописать этот портрет и хочется, чтобы Тёмка доиграл эту свою сонату. Бегать ей тоже хочется, но потом, когда спадет наконец этот невыносимый зной.

– Когда – потом? – Лёха не сдается, он вообще по натуре победитель. Не то что они с Темкой.

– Вечером! – отвечает за нее Тёмка. – Мы будем бегать вечером, Лёха!

– Вечером у нас прятки! – Вечером у них прятки, а в Лехином голосе – нетерпение. – Прятки в Свечной башне! Вы что, забыли, пацаны!

Они не забыли. Они хотят в башню, но не хотят играть в эти дурацкие прятки, которые придумал Лёха. Или не Лёха? Или за Лёху уже все придумали?..

Эти мысли уже ее, взрослой Мирославы, способной не только слушать и видеть, но и анализировать. Откуда вообще взялась эта идея с прятками?! Кто вложил ее в Лехину голову?

– Завтра! – Тёмка бережно откладывает скрипку в сторону, ласково гладит кончиками пальцев ее полированную поверхность, а Мирославе хочется, чтобы точно так же он погладил ее по щеке. Это незнакомое и щекотное чувство. Это то, из чего могло бы родиться нечто большее, будь у них чуть больше времени, будь у них выбор…

– Сегодня! – Лёха хмурится и бычится. Он крупный, на голову выше Темки и на две головы выше Мирославы, но сейчас он похож на обиженного маленького ребенка. – Я хочу сегодня!

Они с Темкой переглядываются почти заговорщицки и немного виновато. У них сегодня другие планы, эти планы исключают и прятки, и самого Лёху. Сегодня Тёмка обещал проводить Мирославу домой, обещал с этаким небрежным равнодушием, вроде как между делом, но она знает, как ему хочется ее проводить. И она знает, как ей хочется, чтобы он погладил ее по щеке своими длинными пальцами. Вот такие у них планы на сегодняшний вечер. Какие уж тут прятки?!

– Можно? – Тёмка обходит мольберт, смотрит на свой портрет поверх ее плеча. – Я заберу это себе, да?

Он заберет это себе, а ей подарит сонату, сыграет специально для нее, или выстучит ритм пальцами, или насвистит. У него так ловко получается насвистывать мелодии.

– Забирай. – Мирослава пожимает плечами, словно ей все равно, хотя на самом деле ей приятно. Для себя она нарисует его портрет по памяти. По памяти она рисует так же хорошо, как Тёмка отбивает ритм, а Лёха бегает.

– …Вы вспомнили? – А этот голос уже не из прошлого, а из настоящего.

Как она вообще могла такое забыть?

– Да. Кажется, да! – Мирослава погладила Темкин портрет с той же нежностью, с которой он сам гладил свою скрипку. – Исаак Моисеевич, это ведь вы подарили ему скрипку?

– Я. – Он улыбнулся одновременно радостной и грустной улыбкой. – Мастеровой инструмент конца девятнадцатого века. Скрипка была ему нужнее, чем мне, а мне думалось, что хоть так получится внести свою лепту.

– Толкнуть колыбель в правильном направлении. Я понимаю. Амалия Ивановна подарила мне чудесный набор для пленэра.

– Она тоже хотела толкнуть колыбель. – Исаак Моисеевич грустно улыбнулся.

– Где он сейчас? – Это был важный вопрос. Пожалуй, самый важный на сегодня. – Где, Артем? Где его скрипка?

Исаак Моисеевич посмотрел на нее как-то странно, то ли с жалостью, то ли с недоумением. От этого взгляда вдруг сделалось физически больно, словно она спросила что-то очень стыдное, проявила себя с самой дурной стороны.

– Он навещал меня несколько месяцев назад. Вот точно так же, как вы сегодня, заглянул на огонек.

– Он в Чернокаменске? Не могли бы вы дать мне его адрес? – Плевать на неловкость и все эти странности! Она только что вспомнила, что у нее был еще одни друг. Больше, чем друг!

– К сожалению… – Исаак Моисеевич покачал головой. – Артём не оставил мне своих координат.

Ничего-ничего! У нее есть его имя и фамилия! Не так уж много в мире скрипачей по имени Артём Морозов! Пусть у него отняли гениальность, но скрипку ведь не отняли. Она найдет его сама. Для начала просто найдет, а уже потом решит, как быть дальше.

Мирослава уже собиралась уходить, когда Исаак Моисеевич заметил выглядывающий из ее сумки альбом.

– Раритетная вещь, – сказал с улыбкой. – Весь тираж был раскуплен еще год назад.

– Это подарок. – Мирослава взяла альбом в руки. – Говорят, тут очень много интересных фотографий и фактов о Чернокаменске.

– Не сомневаюсь! – Исаак Моисеевич продолжал улыбаться. – И я горжусь тем, что внес свою лепту в создание этой книги. Да-да, часть фотоснимков в альбоме авторства вашего покорного слуги. Фотосъемка была и остается моим маленьким хобби. Если бы снимки не были подписаны, я бы предложил вам угадать, которые из них мои.

– Я изучу их все, Исаак Моисеевич! – пообещала Мирослава и тут же вспомнила еще об одном нерешенном вопросе. – У меня к вам будет еще одна маленькая просьба.

– Всем, чем смогу.

– Вы делали фотографии тем летом в Горисветово…

– Да, фотолетопись. – Он кивнул. – Где-то в библиотеке должен был остаться альбом.

– Я знаю, но никак не могу его найти, а мне бы хотелось изучить те фотографии. Просто для себя, чтобы освежить память.

На самом деле не просто для себя, но еще и для старшего следователя Самохина, но для этого ей пришлось бы рассказать о случившемся убийстве, а расстраивать Исаака Моисеевича не хотелось, поэтому Мирослава решила ограничиться полуправдой.

– Я все верну, – сказала она. – Вы не волнуйтесь.

– Я не волнуюсь. – Исаак Моисеевич подошел к резному комоду, вынул из верхнего ящика фотоальбом. – Тут все то, что не вошло в летопись. Фотографий мы тогда сделали много, а выбросить дубли и неудачные снимки у меня не поднялась рука. Поэтому забирайте! Забирайте и не спешите возвращать. Если я смогу помочь такой малостью, то буду только рад.

Мирослава уже была на пороге, когда Исаак Моисеевич окликнул ее робко и, кажется, немного смущенно. Уже держась за дверную ручку, она обернулась, посмотрела вопросительно.

– Не оставайтесь там, – сказал он очень тихо и очень серьезно. – Темное место… Для всех темное.

– Я выросла, Исаак Моисеевич. Я уже взрослая. – Ее собственный голос упал до сиплого шепота.

– Он тоже так сказал… – Исаак Моисеевич махнул рукой, то ли благословляя ее, то ли выпроваживая.

* * *

Всеволод Мстиславович позвонил, когда Мирослава сворачивала с шоссе на дорогу, ведущую к Горисветово.

– Взяла выходной? – спросил он после короткого приветствия. Наверное, уже успел поговорить со Славиком или кем-то из школы, а иначе откуда ему знать, что Мирославы нет на месте?

– Появились кое-какие неотложные дела, шеф. Я уже возвращаюсь.

– Что может быть более неотложным, чем решение нашей проблемы? – Голос Всеволода Мстиславовича звучал ровно. Мирослава вообще не помнила, чтобы ее босс хоть раз повышал голос.

– Это как раз и связано с проблемой. – Ей даже врать не придется, у нее есть алиби. – Я ездила в Чернокаменск по просьбе следователя.

– В чем состояла просьба? И какое отношение к случившемуся имеешь ты?

– Следователь Самохин считает, что прямое.

– Поясни, будь любезна. – В голосе шефа послышалось не раздражение, но уже тень раздражения. – Что у вас тут творится, Мирослава?

– Тут? Всеволод Мстиславович, вы вернулись?

– Два часа как. И за эти два часа я успел пожалеть, что вернулся. Вячеслав, как обычно, не в курсе. Лизавета Петровна, как обычно, в растерянности. Члены попечительского совета с самого утра обрывают мой телефон, а моя помощница уехала по каким-то очень важным делам. – Теперь это была уже не тень раздражения, теперь это было самое настоящее, нескрываемое раздражение.

– Через четверть часа я буду на месте и все объясню.

– Очень на это рассчитываю, Мирослава. Не заставляй меня разочаровываться в тебе.

Это была манипуляция чистой воды. Мирослава понимала, что это манипуляция. Она знала, что сделала все возможное, чтобы обезопасить оставшихся в Горисветово и защитить репутацию школы, но все равно почувствовала себя проштрафившейся школьницей.

– Я скоро буду, – повторила она и отключила мобильный.

Перед тем, как явиться на ковер к шефу, Мирослава привела себя в должный вид: приняла душ, переоделась в деловой костюм. Не то чтобы она боялась Всеволода Мстиславовича, но пословицу про сверчка и шесток усвоила твердо. Даже привилегированный статус не давал ей права нарушать субординацию. Она сама себе не давала такого права.

Всеволод Мстиславович ждал ее в том самом кабинете с французскими окнами, который Мирослава с первого дня облюбовала для себя. Сказать по правде, в Горисветово у шефа не было своего собственного кабинета, потому что появлялся он в школе наскоками. У него не было даже своей комнаты, как у Мирославы. Он никогда не оставался в Горисветово на ночь, всегда уезжал в построенный в пригороде Чернокаменска дом. Тем самым он давал понять Мирославе, что она тут главная, а он всего лишь держит руку на пульсе. По крайней мере, раньше ей так казалось, но сейчас возникли определенные сомнения.

Всеволод Мстиславович выглядел если не разозленным, то уж точно раздраженным. Он сидел за ее столом, нервно барабанил пальцами по столешнице и даже не встал из кресла, когда Мирослава переступила порог. Невиданное дело. Обычно Горисветов старший был предельно выдержан и предельно галантен. Обычно, но не сейчас.

– Что происходит, Мирослава? – спросил он, отмахиваясь от ее приветствия. – Что опять тут происходит?

От последней фразы ее бросило в холодный пот. Что значит «опять»? За время ее недолгого отсутствия что-то случилось? Кто-то еще погиб?..

Наверное, выражение ее лица было настолько красноречивым, что Всеволод Мстиславович смягчился, сказал усталым, но уже совершенно спокойным тоном:

– Присядь. Давай поговорим.

Она опустилась в то самое кресло, в котором не так давно восседал старший следователь Самохин. Кресло показалось ей излишне мягким и излишне низким. Нужно будет распорядиться, чтобы купили что-то более подходящее.

– Почему опять? – спросила она, стараясь контролировать и тон, и голос, стараясь быть беспристрастной и невозмутимой. – Я все это время была на связи, если бы что-то случилось, Лизавета Петровна поставила бы меня в известность. Ведь ничего не случилось? – Ей бы хотелось утверждать, но от вопросительных ноток избавиться не получилось.

– Потому что опять убийство, – сказал Всеволод Мстиславович. – Стоит мне только взяться за этот чертов проект, как все тут же идет под откос. Это еще счастье, что та девочка не имеет никакого отношения к школе. Я даже представить себе не могу, что бы было, если бы жертвой оказался наш ученик. Про репутационные потери я вообще молчу. Мирослава, ты даже представить себе не можешь, сколько денег вложено в эту богадельню!

Впервые в жизни он назвал школу так пренебрежительно. Ведь богадельня – это что-то убогое, никому ненужное.

– Я связан контрактами и кредитами.

Про кредиты она знала даже больше, чем ей следовало. Впрочем, как и про все финансовое состояние империи Горисветовых. Империя на поверку оказалась карточным домиком, который держался лишь благодаря личным связям Всеволода Мстиславовича и который мог рухнуть в любой момент. Кажется, он уже начинал рушиться.

– И если в ближайшие дни это безобразие не прекратится, у нас начнутся реальные проблемы. Что там говорил этот твой следователь? Зачем он гонял тебя в город? Кстати, как его зовут? Пробью по своим каналам, может, получится ускорить процесс.

Он уже окончательно успокоился. Теперь он перечислял не проблемы, а список необходимых дел. Мирославе здесь отводилась роль слушателя и послушного исполнителя.

– Его зовут Петр Иванович Самохин, – отрапортовала она, решая, стоит ли вообще посвящать Всеволода Мстиславовича в подробности состоявшегося в этом кабинете разговора. – И он считает, что Свечной человек вернулся.

– Что?.. – От удивления Всеволод Мстиславович «потек» лицом, на мгновение превратившись из холеного и вполне еще боеспособного мужчины в беспомощного старика. – Как это, Свечной человек вернулся? Этого не может быть! – Он покачал головой, словно в ответ на какие-то свои собственные мысли. – Тринадцать лет прошло…

А Мирослава подумала о поднятом со дна затона теле.

– Или у него появился подражатель, – сказала она, взвешивая каждое сказанное слово. – Девочка была задушена, а лицо ее было залито свечным воском. Все как тогда… – Она замолчала, наблюдая за игрой теней и солнечных бликов на паркетном полу.

– Когда приехал Славик? – спросил Всеволод Мстиславович.

– Простите?.. – Мирослава оторвала взгляд от пола.

– Ты помнишь, когда Славик вернулся из этого своего французского турне?

Это был вполне невинный вопрос, еще пару дней назад Мирослава бы ничего не заподозрила. Еще пару дней назад Славик Горисветов казался ей избалованным мажором, не более того. А потом она вспомнила – почувствовала вкус прелых листьев во рту и тяжесть колена, упершегося ей между лопаток. Славик явился в Горисветово на следующий день после убийства. Можно ли считать этот факт алиби?

Вот такие мысли пронеслись в голове у Мирославы за долю секунды, а сказала она другое:

– Я не помню, Всеволод Мстиславович. Столько событий… Но если хотите, я могу уточнить.

Он не захотел. Мирослава его понимала. Зря он вообще ее об этом спрашивал. Слишком личный вопрос, слишком… подозрительный.

– Так что ты делала в Чернокаменске? – спросил он и улыбнулся. Улыбка получилась неискренней.

– Я навещала учителя музыки Исаака Моисеевича. Вы помните его, шеф?

– Конечно помню! – Эта Тёма была безопасной, и улыбка Всеволода Мстиславовича сделалась по-настоящему расслабленной. – Я предлагал ему работу в школе, но он отказался, сослался на возраст. Но я не понимаю, зачем он понадобился тебе и этому следователю Симонову.

– Самохину, – поправила Мирослава. – Исаак Моисеевич тринадцать лет назад вел фоторепортаж жизни в Горисветово.

– Да? Не припоминаю.

– Следователь Самохин подумал, что фотографии могли бы помочь ему установить связь между событиями прошлого и настоящего, систематизировать возможных свидетелей.

Всеволоду Мстиславовичу не понравилось ни про связь, ни про систематизацию.

– Плохо, – сказал он жестко. – Если этот провинциальный Пинкертон начнет копать, у школы могут возникнуть проблемы. Никто не станет ждать завершения расследования. Я потеряю и учеников, и инвесторов. Мирослава, надеюсь, ты не нашла никаких фотографий. – Это не был вопрос, это было утверждение, не требующее обсуждения.

– Фотоальбом утерян, Всеволод Мстиславович.

– Хорошо. – Кажется, он вздохнул с облегчением. – Будем надеяться, что это досадное происшествие больше не повторится. Я поговорю с кем следует, чтобы дело поскорее закрыли. С родителями и попечительским советом тоже поговорю. Придется усилить охрану школы… – Он задумался. – Мирослава, подготовь мне список частных охранных агентств. Нужны самые лучшие, с незапятнанной репутацией. Может быть, еще получится все исправить.

Он говорил, а Мирослава думала, какую чудовищную ошибку едва не совершила. Она надеялась, что связи и деньги могут заполнить черную дыру в ее душе. Она и подумать не могла, что дыра может шириться именно из-за этого ее безумного плана стать частью семьи Горисветовых, частью этого мерзкого и бездушного мира. Ей повезло. Она не сделала последний шаг, осталась человеком. По крайней мере, ей хотелось так думать. Ей еще об очень многом предстоит подумать, потому что, когда она докопается до правды, придется начинать жизнь заново. Без Славика и его всесильного папеньки!

– Я все сделаю, – сказала она, а потом спросила: – Вы останетесь на ужин?

– Нет, – ответил он как-то излишне резко и излишне поспешно. – У меня еще много дел. Если объявится мой блудный сын, скажи, что я хочу его видеть. И пусть не смеет выключать мобильный.

– Я передам. – Мирослава бросила быстрый взгляд на часы. Рабочий день официально подошел к концу, впереди ее ждали архивные документы и фотографии Исаака Моисеевича. Эту ночь она была намерена провести с максимальной пользой. Больше никаких видений и пряток!

Перед тем, как уйти к себе, Мирослава уже привычно обошла всю усадьбу. Пересчитала по головам оставшихся учеников. Заглянула в оранжерею. Подумалось вдруг, что Лисапета тоже свидетель тех страшных событий, которые случились тринадцать лет назад. Подумалось, что, если отбросить эту глупую начальственную спесь и просто поговорить, от Лисапеты можно узнать что-нибудь важное.

Лисапета возилась со своими диковинными растениями. В искусственном тумане ее грузная фигура казалась тоньше и изящнее, а сама она выглядела моложе. Словно бы оранжерея обладала магией и способностью возвращать в прошлое. Может быть поэтому Лисапета и проводила тут все свое свободное время?

– Елизавета Петровна! – Мирослава ступила в это парное туманное облако. – Елизавета Петровна, можно с вами поговорить?

– Мирочка?! – Она обернулась с какой-то суетливой поспешностью, едва не налетела на стоящее в проходе цинковое ведро. – Как ты… Как вы меня напугали, Мирослава Сергеевна!

– Простите, я не хотела. Парно тут… – Мирослава помахала перед лицом рукой, разгоняя туман.

– Дмитрий Леонидович починил наконец установку для искусственного тумана. Знаете, с опрыскивателем очень утомительно… Если хотите, можем выйти на свежий воздух.

Мирослава хотела. В сумрачном и влажном нутре оранжереи она начала задыхаться.

Они уселись на стоящую неподалеку кованую скамеечку. Лисапета с усталым вздохом вытянула перед собой ноги.

– Вены, – сказала с какой-то тихой покорностью судьбе. – Надо бы прооперировать, но все никак не решусь. Так о чем вы хотели поговорить, Мирослава Сергеевна?

– О прошлом. – Мирослава сорвала травинку, хотела было сунуть ее в рот, но передумала и просто зажала в пальцах. Лисапета вздохнула. Это был мучительный и тоскливый вздох. Наверное, она подумала про свое собственное прошлое, про свое в одночасье разбившееся счастье. И Мирослава поспешила ее успокоить.

– Мне кажется, я видела свет на смотровой площадке Свечной башни. Вдруг это кто-то из наших?

– Этого не может быть. – Лисапета покачала головой. – Башня заперта с тех самых пор… – он осеклась.

– С каких пор, Лизавета Петровна? – мягко поинтересовалась Мирослава.

– С тех пор, как произошел этот несчастный случай.

– С Лёшей?

Лисапета вдруг смертельно побледнела, и теперь было не понять, чем покрыт ее лоб: каплями тумана или выступившим потом.

– Я не знаю, как это случилось! – сказала она громким, срывающимся на визг голосом. – Я всегда следила за тем, чтобы Максим закрывал башню. Там такая лестница… Я говорила Всеволоду Мстиславовичу, а он все время отмахивался. Они все от меня отмахивались, пока он не упал… – Теперь ее голос был едва различим, а пот со лба она смахнула злым и стремительным жестом. Смахнула и в упор уставилась на Мирославу: – Почему ты спрашиваешь? Почему вы все меня расспрашиваете об этой проклятой башне?

Мирослава хотела спросить, кто «все», но не стала. Диалоги так не строятся. В диалоге нужно не только брать, но и что-то отдавать взамен.

– Я вчера встретила Лешу, – сказала она. – Я лично наняла его на работу, но мне даже в голову не могло прийти, что это он…

– Кто – он? – Лисапета глянула на нее с неприкрытым изумлением.

– Что человек, которого я наняла, это мой друг детства. Я все забыла, Лизавета Петровна. Тем летом я забыла всех своих друзей. – Она хотела добавить – и врагов, но не стала. – А он мне вчера рассказал про то, что мы дружили.

– Вы дружили. – Лисапета улыбнулась, как показалось Мирославе, облегченно. – Не разлей вода были. Ты, Алексей и тот мальчишка-скрипач. Забыла, как его звали. Помню только, что он постоянно задавал кучу вопросов, крутился все время поблизости от башни и Максима. – Она замолчала, сцепила руки в замок.

– Его звали Артемом. – Под ногтями у Лисапеты была грязь, наверное, она полола свои грядки голыми руками. – И да, мы с ним дружили.

– Не было тогда настоящей дружбы, – сказала вдруг Лисапета жестким голосом. – Не в том смысле, как хотелось бы Всеволоду Мстиславовичу. Чтобы все как одна большая семья. Семьи тоже не получилось. Все по кучкам, все по интересам. Мелкие – себе, старшие – себе. Старшие эти постоянно… – она замолчала, подбирая правильно слово, а потом искоса глянула на Мирославу. – Ну, ты же знаешь, да?

– Не знаю. – Мирослава покачала головой.

– Озоровали. Задирали вас, младших. Поначалу больше всех доставалось именно тебе. Я несколько раз порывалась рассказать Всеволоду Мстиславовичу…

– Почему же не рассказали? – спросила Мирослава мягко, без укора и нажима.

– Потому что какой же отец поверит, что его родная кровиночка такая?.. – Лисапета поморщилась. Мирослава согласно кивнула. Отцу тяжело в это поверить даже тогда, когда кровиночка выросла. – Я потому так сильно удивилась, когда ты с ним под ручку явилась. Ну, сюда, в Горисветово. Поначалу никак не могла поверить, а потом решила, что не мое дело. Может Славик остепенился. А может у тебя свои какие-то планы. – Она снова глянула на Мирославу. Во взгляде ее было одновременно и понимание, и осуждение, и зависть – полный спектр чувств одинокой стареющей дамы.

Мирослава ничего не ответила. Да и не были нужны Лисапете ее ответы, она уже давно все для себя решила. Зачем же переубеждать?

– Вот за тебя я тогда больше всего волновалась, а досталось не тебе, а этому вашему Артему. – Лисапета вдруг засуетилась, словно бы сболтнула лишнее. – Мне пора, Мирослава Сергеевна! Я ж совсем забыла…

– Как ему досталось? – Мирослава ухватила ее за грязную руку. – От кого досталось, Лизавета Петровна? От Славика?

Лисапета посмотрела на нее стеклянным от страха взглядом, покачала головой, а потом сказала:

– Не знаю я ничего, Мирослава Сергеевна. Глупости какие-то несу… Это все от стресса, от напряжения… Отпустите вы меня, Христа ради! Мне работать надо! – Ее голос снова сорвался на истеричный визг.

Мирослава разжала пальцы. Лисапета всхлипнула и быстрым шагом, почти трусцой, направилась в сторону главного корпуса. Ни к чему не привел их этот разговор. Или все-таки к чему-то привел? Про то, что Славик был сволочью, Мирослава уже поняла. Отчего-то ей думалось, что по-скотски он вел себя только с ней одной. А если не только с ней? Если он обижал всех ее друзей?!

Лисапета больше ничего не скажет. Слишком сильно дорожит своим местом, слишком сильно боится семейку Горисветовых. Но есть и другие свидетели. Или не свидетели, а хотя бы очевидцы. Дядя Митя, например! Почему она до сих пор не расспросила дядю Митю?! По каким-то не особо понятным, но хотя бы объяснимым причинам они не обсуждали случившееся лично с ней, но что мешает им поговорить о других людях?! Вот прямо сейчас поговорить!

Прямо сейчас поговорить не получилось. У дяди Мити был визитер. Всеволод Мстиславович не уехал в свой загородный дом, как собирался, а направился на конюшню. Мирослава видела их через приоткрытую дверь. Они стояли в проходе между стойлами и о чем-то разговаривали. О чем, она не услышала. Да и не хотела она подслушивать. О том, что Всеволод Мстиславович и дядя Митя знакомы, она прекрасно знала. Тринадцать лет назад дядя Митя подрабатывал в лагере. Кем, она не помнила, но если бы захотела, то узнала бы непременно. Тринадцать лет назад Всеволод Мстиславович еще не называл школу богадельней и горел чистой и яркой идеей возродить благое дело, начатое его прародительницей. И в Горисветово он, помнится, тогда жил. Оставался ночевать на диване в том самом кабинете с французскими окнами. Тринадцать лет назад он, несомненно, был ближе к народу и, наверное, до сих пор не растерял эти связи. Мирослава отступила от двери. С дядей Митей она может поговорить и позже, а сейчас можно возвращаться к себе и приниматься за действительно важную и интересную работу.

Поскольку вернулась она еще засветло, то включать везде свет не стала, только привычно уже проверила ванную. В ванной царил стерильный порядок. Ванна на курьих лапах – Мирослава теперь мысленно называла ее только так, – сияла чистотой. Никакого воска! Никакой воды! Но, прежде чем вернуться в комнату, Мирослава все равно наполнила ванну до половины, постояла в задумчивости, выдернула пробку, понаблюдала как стекает вода. Вода стекала правильно, воронка закручивалась против часовой стрелки. Волосы не вздыбливались, а сама она не зомбовела. Можно браться наконец за свои изыскания.

Первым делом она попыталась отыскать Артёма Морозова в сети. Вбивала в поисковик сначала просто имя и фамилию, потом перед фамилией добавила слово «музыкант». Интернет оставался глух к ее поискам, и тогда Мирослава перешла к соцсетям. Артемов Морозовых оказалось очень много, не особо помог даже фильтр по возрасту. Но Мирослава решила проявить настойчивость, она пересмотрела практически все открытые профили, она с затаенной надеждой всматривалась в каждую фотографию, пытаясь во взрослом мужчине узнать мальчика, прислушиваясь к интуиции и сердцу. Интуиция молчала, сердце не екнуло ни разу. А список Артемов Морозовых подошел к концу.

Из своих изысканий Мирослава, помимо разочарования от потерянного времени, вынесла и еще кое-что. Артём не стал скрипачом. Его мечта не исполнилась точно так же, как ее собственная. Это проклятое место отобрало у них и талант, и надежду на будущее…

Покончив с рефлексией и запив ее чашкой крепчайшего кофе, Мирослава засела за привезенные из архива копии документов. Кое с чем она уже успела бегло ознакомиться еще в Чернокаменске, но сейчас планировала подойти к вопросу с максимальной обстоятельностью. В имеющихся записях она теперь искала не только упоминания Августа Берга, но и Горисветово. Как говорится, чем черт не шутит?!

И ей повезло! Удача ждала ее в электронной папке «Пресса», в которую Иван сбросил ей сканы всех имеющихся в архиве изданий газеты «Ведомости Чернокаменска». Газеты в ней были сгруппированы по годам, что значительно облегчало поиски. Мирославу интересовало лишь два конкретных года: год закладки Свечной башни и год смерти Августа Берга. Что ни говори, два года – это не двадцать, хотя даже так работы ей предстояло немало.

Первое упоминание Горисветово она едва не пропустила. От потока информации глаз замылился, а внимание рассеялось. Наверняка, она бы проморгала эту заметку, если бы не фотография. С фотографии на нее смотрела Агния Горисветова. Она позировала рядом с толстым, безвкусно одетым мужчиной, в объектив камеры смотрела прямо, без улыбки и смущения. За ее спиной Мирослава разглядела высокого и болезненно-худого юношу. В отличие от Агнии и мужчины, юноша смотрел куда-то в сторону. Одежда его была скромной, но аккуратной, а взгляд казался отрешенно-мечтательным. Мирослава решила, что это один из воспитанников Горисветовоской школы, сопровождающий свою патронессу.

Оказалось, что она не ошиблась. В небольшой заметке под фотоснимком говорилось о визите графини Горисветовой на Чернокаменский железоделательный завод. Из той же заметки Мирослава выяснила, что безвкусно одетый мужчина – это городской голова, а юноша – один из воспитанников графини Леонид Ступин. Больше из заметки Мирослава не узнала ничего полезного, но следующий номер «Ведомостей» изучала с максимальным вниманием. Там тоже нашлась коротенькая заметка, уже безо всяких фотоснимков. Пропустить ее можно было запросто, Мирославе просто повезло. В заметке сообщалось, что визит графини Горисветовой продолжается, что, даже занимаясь вопросами бизнеса, она не забывает о главной своей миссии – просвещении и благотворительности. Журналист, написавший заметку, несомненно, благоволил высоковельможной гостье и был любителем высокопарностей. Потому что дальше следовало буквально следующее: «Обаяние и напористость несравненной Агнии смягчили даже самые черствые сердца. Она добилась встречи с самим мастером Бергом, человеком столь же загадочным, сколь и своеобразным».

Мирослава откинулась на спинку дивана. Бинго! Вот она и нашла еще одну связь между Бергом и Агнией!

Дальше в заметке сообщалось о том, что графиня Горисветова уговорила-таки чернокаменского затворника дать несколько уроков своему воспитаннику Леониду Ступину. Более того, после общения с юношей Берг согласился в ближайшие же дни посетить приют для одаренных сироток.

Мирослава прикрыла глаза, давая им отдохнуть. Отдохнуть не получилось, в мозг словно буром ввинчивался как-то тихий, но назойливый звук. Ей понадобилось время, чтобы понять, что это журчание воды. Еще больше времени ей понадобилось на то, чтобы сбросить с себя оцепенение и встать с дивана. На все остальное требовалось уже не время, а решительность, потому что звук доносился из ванной. Несколько долгих мгновений Мирослава простояла перед закрытой дверью, а потом толкнула ее с отчаянной решительностью…

Внутри горели свечи. Множество восковых свечей освещали мягким, мерцающим светом до краев наполненную ванну. Мирослава всхлипнула, прижалась враз взмокшей спиной к дверному косяку. Вот как он выглядит – настоящий ступор. Это когда ни туда дороги, ни обратно. Только и остается стоять, глотать ртом воздух, как вытащенная из воды рыба. Вот из этой воды, на поверхности которой закручивается маленький водоворот. По часовой стрелке закручивается. А рука уже сама тянется к волосам, чтобы проверить, не вздыбились ли. Они вздыбились… Натянулись с такой силой, что больно коже.

Отступить бы. Всего-то и нужно сделать несколько шагов назад, а она делает несколько шагов вперед, к ванне на курьих лапах, в которой извиваются серебряные змеи. Извиваются, шипят…

А вот и руки… Скрюченные пальцы, длинные когти. Отталкивают змей, вцепляются за борта ванны, которая уже не ванна, а огромный ведьмин котел. И ведьма в нем – в этом котле, вслед за слепыми змеями она пытается выбраться на поверхность. В этот мир выбраться.

Выбралась… Словно выросла из воды. Словно сама мгновения назад была водой, а теперь стала ведьмой, уродливой старухой со змеями вместо кос и черными дырами вместо глаз. Из этих дыр на Мирославу смотрит бездна. Смотрит и улыбается, скалится острыми зубами.

И Мирослава пятится, пятится, поскальзывается на залитом ледяной водой полу, пытается ползти. А ведьма уже близко, так близко, что слепые змеи, свитые из седых волос, уже касаются Мирославиных щек раздвоенными языками. Они касаются, а Мирослава закрывает лицо руками и кричит. В голос орет от ужаса…

– …Эй! – говорит ведьма, а змеи уже вцепились Мирославе в плечи и трясут. – Эй, что с тобой? Ты снова зомбовеешь, детка?

Нет, это не ведьма, ведьмы так не умеют, нет в их лексиконе таких словечек. Такое словечко есть в лексиконе только одного человека. Вопрос – что он делает в ее ванной?!

Мирослава открыла глаза. Орать и отбиваться она перестала за пару секунд до того. А еще за секунду уже знала, что увидит.

Она снова была перед Свечной башней. Сидела на сырой земле, обхватив виски руками. Слава богу, не в пижаме и не босая. Слава богу, за плечи ее трясла не выбравшаяся из ее ванной ведьма, а Фрост. Он тряс и одновременно всматривался в ее лицо, наверное, искал следы зомбовения. Интересно, нашел?

Мирослава оттолкнула его руки, пригладила волосы. Они были растрепаны, но, кажется, не вздыбились. Все эти мысли были такие глупые и сумасшедшие, что она хихикнула. Получилось по-идиотски глупо, как и положено сумасшедшей.

А Фрост ее ударил. Влепил оплеуху. Совсем легонько, но голова все равно откинулась назад, а смех застрял в горле.

– Прости, – сказал он виновато и, подхватив Мирославу под мышки, поставил на ноги. – По-другому ты в себя не приходила.

– А ты пробовал? – спросила она, пошатываясь, как пьяная. Чтобы не упасть, пришлось вцепиться в его косуху. Он не возражал, одной рукой обнял ее за плечи, второй зачем-то ощупал затылок.

– Я пробовал, – сказал деловым тоном. – Ты орала и брыкалась.

– Что ты делаешь?

– Здесь?

– С моей головой.

– Осматриваю. Вдруг у тебя какая-то травма, вдруг ты свалилась.

Он закончил эти свои ощупывания и, кажется, вздохнул с облегчением.

– Откуда? – Она не свалилась, она просто немного двинулась умом. Тринадцать лет назад не двинулась, а сейчас вот наверстывает упущенное.

– С башни.

Фрост был серьезен и терпелив. Наверное, так и нужно вести себя с теми, кто тронулся умом.

– Я не свалилась. – Она пригладила волосы. – Кажется, я просто того…

– Чего – того?

Она бы объяснила. Чего стесняться малознакомого мужика?! Но отвлеклась, переключилась на нечто более важное.

– Что ты тут делаешь?

Может быть, она и свихнулась, но Фросту тут точно не место. Если, конечно, он не плод ее воспаленного воображения, не такой же фантом, как ведьма из ванной. Чтобы убедиться, Мирослава его потрогала. Сначала погладила грубую кожу косухи, котом колкую и горячую кожу щеки.

– Я тут гуляю. – Он накрыл ее ладонь своей, затянутой в черную лайковую перчатку. Еще одна кожа, сквозь которую все равно пробивается тепло его тела. – На всякий случай.

– На всякий случай. – Признаваться в том, что она сумасшедшая, расхотелось. А захотелось уткнуться лбом ему в плечо, постоять так минуту-другую, если не целую вечность. Ведь совсем непонятно, сколько времени ей понадобится, чтобы прийти в себя.

Мирослава и уткнулась. Душевнобольным простительны такие вольности. А он вдруг погладил ее по голове, как маленькую. Это был такой странный и такой знакомый жест, что Мирослава перестала дышать, чтобы не спугнуть это странное чувство дежавю.

Фрост все испортил, Фрост сказал ей в ухо:

– Дверь башни открыта, а ты тут орешь. Лежишь на траве и орешь дурниной. Что я должен был подумать?

Да, определенно, он все испортил. Мирослава распрямилась, оттолкнулась от его груди, как пьянчужка отталкивается от фонарного столба, за который только что цеплялся.

– Пойдем, – просипела она и пошагала вперед.

– Куда? – Он попытался поймать ее за руку, но она увернулась.

– Туда, – сказала она уже увереннее. – Если башня открыта, значит, там может кто-то быть. Кто-то из детей. Я должна проверить.

– Что им там делать посреди ночи? – Руку ее он так и не отпустил, сжал крепче, так, что не вырваться.

– Играть.

– Во что играть? Ночь на дворе!

– В прятки.

Она сначала сказала, а потом подумала. Замерла, как вкопанная. Фрост тоже замер, спросил очень спокойно и очень тихо, наверное, чтобы не спугнуть.

– В какие прятки, Мира?

– Мира я только для своих.

Ее мозг сейчас работал, как вычислительная машина, просчитывал варианты, прогнозировал исходы. Чтобы не бояться, мозг нужно загружать реальными, а не мнимыми проблемами.

– Так я свой. – Он не шутил, он и в самом деле считал себя своим. Это хорошо, пусть рядом будет кто-то вот такой… свой. – Что там насчет пряток?

– Ничего. Глупости. Я проверила детей перед сном. Все были на месте.

– Это должно тебя успокоить.

– Должно, но не успокаивает.

Мирослава остановилась перед дверью башни. Еще вчера на ней висел замок, а сегодня она была приоткрыта. Она запрокинула голову, всматриваясь в черное небо, но не заметила никаких сполохов, никакого света.

– Ты там уже был? – спросил она, не оборачиваясь.

– В башне? Нет, я просто услышал твои вопли.

– Хорошо. – Мирослава сделала глубокий вдох и толкнула дверь. Уже вторую за эту кошмарную ночь.

– Стой. – Фрост схватил ее за плечо, не грубо, но сильно потянул на себя. – Сначала я.

Возражать Мирослава не стала, уж больно свежи были воспоминания о том, что можно встретить за закрытой дверью. Кого можно встретить…

– А ты держись поблизости, – сказал он уже почти шепотом и включил фонарик в своем мобильном.

Конечно, она будет держаться поблизости, она же не дура! Может быть, немного сумасшедшая, но точно не дура.

В башне было светло. Лунный свет лился из похожих на бойницы окон и дыры в крыше над смотровой площадкой. Там же, под остатками крыши, метались черные тени. Мирославе хотелось бы думать, что это голуби, но скорее всего это были летучие мыши.

И тишина. Вокруг царила такая тишина, в которой даже взмах крыла казался звуком реактивного двигателя, в которой их осторожные шаги эхо разносило на сотни метров. Эта тишина давала надежду, что они никого не найдут. Не найдут просто потому, что в башне никого нет. Но осмотреться им все равно нужно. Если потребуется, она поднимется даже на смотровую площадку, вот по этой ненадежной, еще тринадцать лет назад считавшейся аварийной лестнице. Она уже и шагнула к лестнице, когда Фрост снова поймал ее за руку.

– Стой, – сказал шепотом. – Сначала посмотрим, что у нас тут.

У них там не было ничего интересного. У них там за минувшие годы не изменилось ровным счетом ничего. Реставрационные леса, строительный мусор, смешанный с мусором бытовым. Кругом куски обвалившейся штукатурки и кирпичная крошка. Даже на узком постаменте в центре башни, который когда-то приспособили под стол, застелили давно пожелтевшими газетами, заставили банками с давно высохшей краской, притулили к нему колченогий табурет. Осталось ли это безобразие с того самого лета? Мирослава не помнила. В памяти все еще была жива радиопостановка, но не было картинки. Но она с легкостью могла представить, как на этом то ли постаменте, то ли подиуме Разумовский раскладывает свои чертежи, как прижимает их бутылкой пива или «Колы», как ерошит свои длинные волосы. Не такие длинные, как у Фроста, но все же. Тринадцать лет назад это был его рабочий стол, его алтарь, он ни за что не стал бы его захламлять. Значит, мусор появился здесь уже позже, остался от каких-нибудь горе-строителей или просто забравшихся в башню бомжей.

– Зачем нужна эта хрень? – спросил Фрост, ни к кому конкретно не обращаясь.

Он стоял у противоположной стороны этого импровизированного алтаря, водил лучом фонарика по грязным, скукожившимся газетам.

– Похоже на постамент. – Мирослава присмотрелась к указанной на газете дате. Так и есть, Разумовский тут ни при чем. Газета была шестилетней давности.

– Постамент для чего? Если судить по размеру, тут поместится Медный всадник.

– Медный всадник тут не поместится, не выдумывай – Мирослава усмехнулась. – Может быть что-то менее масштабное? Какая-нибудь статуя, например.

– Статуя кого?

– Агнии Горисветовой.

– Я памятник себе воздвиг нерукотворный. – Фрост тоже усмехнулся, направил свет фонарика Мирославе в лицо, и она заслонилась от него рукой.

– Он ведь делал не только здания, но и скульптуры, – сказала, щурясь.

– Кто – он?

– Август Берг.

– А я думал, что он больше по башням. – Фрост отвел фонарик в сторону. – Ладно, ты стой здесь, а я поднимусь наверх.

– Нет. – Мирослава покачала головой. – Я тут одна не останусь! – Можно было упрямиться, рассказывать, какая она смелая, как ничего не боится, но она поступила умнее. – Мне страшно.

Вот так нужно с мужчинами, которые запрещают тебе первой шагнуть в неизвестность. Только так с ними и нужно – прикинуться слабой и беспомощной.

Фрост оказался одним из таких мужчин. Он окинул Мирославу полным досады и сомнений взглядом, а потом сказал:

– Ладно, но сначала я поднимусь по лестнице, проверю, что там к чему, а потом ты. Уяснила?

Она молча кивнула в ответ. В мозгу вертелось что-то такое… неосознанное. Что-то, что она успела уловить, но не успела проанализировать. Ладно, потом, когда туман в голове рассеется.

Фрост поднимался по лестнице осторожно, не бравировал и не понтовался. Понимал риски. Это хорошо. Рисковых Мирослава не любила. Сказать по правде, она вообще никого не любила, но с обществом Фроста была готова мириться. Он хотя бы не называл ее заей и даже рисковал собой ради ее безопасности.

Мирослава ступила на первую ступень, когда он был ровно на середине.

– Куда? – рявкнул он, обернувшись.

– Туда, – отозвалась она. – К звездам.

И решительно пошагала вверх. В самом верху не хватало трех ступеней, и Фрост грубо схватил ее за шкирку, помогая взобраться в помещение, наполненное какими-то механизмами. Собственно, они и оказались в центре какого-то большого механизма, наподобие тех, что приводят в движение башенные часы. Вот только часов нигде не было видно, да и сам механизм, похоже был давно и безнадежно мертв. Дальше, на смотровую площадку вела уже вполне надежная с виду металлическая лестница, но Фрост полез первым. Хорошо, хоть нотации читать не стал.

– Поднимайся сюда! – послышался над головой его приглушенный голос.

Мирославу не нужно было приглашать дважды. По лестнице она взобралась довольно ловко, от помощи Фроста отказалась, замерла почти в самом центре смотровой площадки. Она точно знала, как были устроены фонарные отсеки на маяках и сами маяки. Стоп, откуда она это знала?

Ее качнуло из стороны в сторону то ли от порыва ветра, то ли от нахлынувших воспоминаний. Ее далекий предок инженер Виктор Серов занимался проектированием маяков. А ей с детства нравилось рассматривать картинки и чертежи в бабушкиных книгах. У бабули была прекрасная техническая библиотека. Сейчас Мирослава понимала, что не только прекрасная, но еще и антикварная. Сейчас, стоя на продуваемой всеми ветрами смотровой площадке, которая на самом деле была спроектирована как маячный фонарный отсек, Мирослава открыла еще одну коробку в кладовке с ментальным хламом. Вот только это был не хлам! Совсем не хлам! Эмма Львовна упомянула какого-то столичного инженера, друга Августа Берга. А в бабушкиной библиотеке были не только инженерные книги. В бабушкиной библиотеке были альбомы с набросками. Очень красивыми и очень узнаваемыми набросками! Она не там искала наследие Августа Берга!

На плечи ей приятной тяжестью легла косуха Фроста.

– Холодно тут, – сказал он коротко.

Он так же, как и сама Мирослава, осматривался, делал какие-то только ему одному понятные выводы. Если вообще делал. Почему она решила, что ему есть дело до происходящего? Откуда такая самонадеянность?

А ему было дело! Она поняла это по его напрягшемуся лицу, по сжатой челюсти и сузившимся глазам. Ему было интересно, и он что-то искал, всматривался в черную металлическую конструкцию, похожую на гигантскую, сильно вытянутую в высоту птичью клетку. Сейчас дверца этой клетки была открыта и тихо поскрипывала, раскачиваясь на ветру, но раньше она запиралась на замок. Эта странная конструкция не вписывалась в представления Мирославы об устройстве фонарного отсека. На ее месте должен был располагаться источник света. Лампа Арганда, например. Лампа – но никак не птичья клетка!

– Что это за штука? – он потрогал прутья клетки, нахмурился. – Что за гадость?

Мирослава тоже потрогала, металлическая конструкция была испачкана чем-то черным и жирным на ощупь. И дно клетки тоже было покрыто чем-то, похожим на воск. Как некогда дно ее ванны на курьих лапах…

Мирослава отшатнулась от клетки. Налетевший ветер дернул железную дверцу в сторону, а Мирославины волосы вверх. Это они не сами вздыбились, это их ветер. Не нужно паники! Все под контролем!

– Что с тобой? – Фрост обхватил ее сзади за плечи, прижал к себе. – Мира, ты чего?

Мира она только для своих, но он теперь, похоже, свой.

– Это воск и сажа, – сказала она, глядя на луну в прорехе крыши. – Мне так кажется.

– Где? – Горячее дыхание Фроста защищало ее от ветра и холода.

– В клетке. Все это, – Мирослава дернула подбородком, очерчивая в воздухе дугу, – фонарный отсек, какие строили на маяках.

– Откуда?..

– Оттуда! – Она не дала нему договорить. – Тут должна была быть система зеркал и источник света. Керосиновая лампа или лампа Арганда. Я не помню точно, надо посмотреть по датам. Свет от этих ламп и его преломление в зеркалах должно было создавать оптическую иллюзию горящей свечи. Понимаешь?

– Начинаю понимать. Хотя было бы интересно узнать, откуда у тебя такие глубокие познания.

– Потом. – Мирослава повела плечом, но Фрост держал ее крепко. Держал, прижимал к себе, согревал. – Я не могу понять, зачем нужна эта штука. – На клетку она старалась не смотреть. – Когда вообще ее установили?

– Не знаю. – Фрост коснулся колючим подбородком ее макушки. – А как ты догадалась, что башня была спроектирована по принципу маяка?

Она не ответила. Словно змея шкуру, она сбросила косуху, высвобождаясь из объятий Фроста, и шагнула к перилам.

– Осторожно! – Фрост дернулся следом, ухватил ее за плечо.

Поздно! Она никогда не боялась высоты. Не было такой фобии в длинном списке ее фобий. А вот у Фроста, похоже, была, если судить по тому, с какой силой он вцепился в ее плечо. Вцепился, но не сделал шаг назад. Наоборот, перегнулся через перила. Перегнулся, а потом тихо, но очень отчетливо сказал:

– Мира, нам нужно спуститься вниз…

* * *

Как же рано, как преступно легкомысленно он расслабился! Он не нашел никого в этой чертовой башне и расслабился. А беда, оказывается, таилась не внутри, а снаружи. Беда распласталась на траве у подножия башни…

Если бы не Мирослава, Фрост бежал бы по лестнице, наплевав и на опасность, и на осторожность. Но Мирослава все еще была рядом, и он не мог рисковать еще и ее жизнью. Поэтому по лестнице они спускались так же осторожно, как до этого поднимались. Он не дал ей рассмотреть лежащее на земле тело, оттащил от перил, до того, как у нее началась бы истерика, и теперь она весь путь вниз спрашивала его, как заведенная:

– Кто там? Фрост, кто там лежит?!

Фрост молчал. Не потому, что не хотел говорить, а потому что все еще продолжал надеяться, что ошибся.

Не ошибся…

Он лежал на спине, раскинув в стороны руки. Мертвый взгляд его широко открытых глаз был устремлен в небо, на звезды. Не было крови и следов падения, но Фрост знал, что именно падение с высоты стало причиной смерти.

А Мирослава упала на колени. То ли ноги ее больше не держали, то ли так ей было проще дотянуться до лежащего на земле тела, погладить по голове.

– Леша? Лёшенька!.. – Она гладила его сначала по волосам, а потом по лицу. А потом потянула вверх край растянутого худи. Фрост понимал, зачем.

– Стой! – Который раз за ночь он велел ей остановиться? – Мира, стой! – И который раз обнимал ее за плечи, стараясь оттащить от беды и бездны. – Мира, ему уже не помочь! Он мертв!

Она вырывалась, снова ползла к лежащему на земле телу, снова тянула худи.

– Я должна попробовать! Может быть, еще не поздно!

Он не смог справиться с ее болью и ее отчаянием, он стоял рядом, растерянно наблюдая, как она делает непрямой массаж сердца мертвецу. Делает массаж и считает. Наверное, так ее учили на каких-нибудь курсах по неотложной помощи.

Сам он пришел в себя на счете «десять», словно кто-то ударил его под дых. Он пришел в себя и обхватив Мирославу за талию, оттащил прочь.

– Все! Хватит!

– Меня вернули! – Она вырывалась с каким-то звериным отчаянием. – Я была мертва больше пятнадцати минут, а потом ожила! Мы должны попробовать! Дай мне хотя бы попробовать!

Он не дал. Она вырывалась, а он держал. Уворачивался от пинков и проклятий – держал. Стоял бесчувственным истуканом, потому что все силы, и душевные, и физические, уходили на то, чтобы удержать Мирославу, сделать так, чтобы первую волну боли и отчаяния она пережила в безопасности.

Сначала она перестала кричать. Потом перестала вырваться. Уперлась лбом ему в грудь, и он погладил ее по макушке. Погладил, ничего не почувствовал сквозь кожу перчатки, поморщился от боли и отчаяния.

– Я хотела показать его неврологу, – сказала она сиплым шепотом. – А он хотел играть в прятки. Он всегда хотел играть в прятки.

– Да. – Фрост продолжал гладить ее по волосам.

– Это же ты? – Она затаилась, кажется, даже дышать перестала.

Он тоже затаился, кончики пальцев закололо, словно электричеством. Давно привычное и давно ненавистное чувство.

– Артем, это ведь ты, да? Артём Морозов это ты?

Она высвободилась из его объятий, посмотрела в глаза с отчаянием и надеждой.

– Я знаю, что это ты! Скажи!

Он ничего не сказал, просто кивнул в ответ. Боль в пальцах почти унялась, но боль душевная никуда не делась.

– Я забыла тебя, – сказала она шепотом.

Он снова кивнул. Да, она забыла. Как же это злило! Как же обидно ему было все эти тринадцать лет! Эту обиду он прихватил из детства во взрослую жизнь вместе с болью и отчаянием. Сначала она его мучила, а потом он научился извлекать пользу даже из деструктивного. Не сразу – постепенно, шаг за шагом, год за годом. Она забыла, а он так и не смог забыть. Обида трансформировалась сначала в недоумение, а потом, когда два года назад он увидел ее в модном ресторане со Славиком Горисветовым, в кристальную ярость. Он сколько угодно мог убеждать себя, что все они были детьми и пережитое ими тем чертовым летом ничего не значило. Он мог рвать жилы, становясь тем, кем он есть сейчас, доказывая себе и всему миру, чего он стоит. Но рвал жилы и доказывал он все это не себе и не миру, а ей – Мирославе. Девочке, которая его забыла. Девочке, которая, выбирая между другом и врагом, выбрала врага…

– Но теперь вспомнила. – Он не спрашивал. Зачем задавать вопрос, ответ на который очевиден?

– Я не вспомнила. – Она покачала головой. – Я догадалась. Я беспамятная, но догадливая, Тёма. Фрост – холод – Морозов. Ты не удивился, когда я сказала про Августа Берга, потому что уже слышал его имя тогда, тринадцать лет назад.

– Да, ты всегда была смышленой.

Фрост притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Теперь ему в глаза она смотрела с какой-то беспомощной надеждой. Чего ждала? Чего она от него может ждать спустя столько лет? А ему ничего не нужно. Ему нужен только мобильный. Он где-то во внутреннем кармане его косухи. А косуха снова на ней, на Мирославе.

Мобильник он вытащил, но едва не уронил. Он привык к перчаткам, но сейчас почему-то чувствовал себя неловким и никчемным.

Этот номер был вбит в память телефона. Никогда не знаешь, когда может понадобиться старший следователь Самохин… От Мирославы он отошел, повернулся к ней спиной. Она уже пришла в себя, она достаточно взрослая и достаточно здравомыслящая, чтобы не наделать глупостей.

Старший следователь Самохин снял трубку после второго гудка, голос его был бодр и мрачен.

– Вы просили сообщить вам, если что-то случится… – Фрост оглянулся через плечо. Мирослава стояла над телом Лёхи. Просто стояла, свесив руки вдоль тела. В позе ее было что-то по-кукольному неживое. – Случилось убийство, приезжайте. Мы ждем вас у Свечной башни.

Он не стал дожидаться, пока следователь Самохин начнет задавать вопросы, нажал на сигнал отбоя, сунул телефон в задний карман джинсов. Возвращаться к Мирославе не было никаких сил. К ней вернулась память, а к нему злость и отчаянное недоумение. Вернулось все то, что он, казалось, давным-давно проработал и изжил из себя. Не проработал и не изжил. Но сейчас нужно думать не об этом, сейчас нужно думать о случившемся. Фрост был уверен, что Лёху убили. Его знаний любопытствующего обывателя хватало на то, чтобы увидеть траекторию падения. Лёха не упал со смотровой площадки, его столкнули.

Эта чертова башня всегда была для него магнитом! И не только для него одного, если уж на то пошло. Спустя тринадцать лет все повторилось почти в точности, за исключением того, что в тот раз Лёха выжил, а в этот – погиб.

А остальное… А остальное было почти как тогда. Те же действующие лица, тот же антураж.

…В тот день их оставили на ночь в лагере – его и Мирославу. Лёха и так жил в Горисветово. Его отец присматривал за усадьбой в зимнее время, поэтому ему был выделен небольшой домик на самой границе участка. Почему оставили? Взрослый Фрост никогда не задавался этим вопросом, а теперь вот задался. Кажется, в овраге нашли очередную жертву Свечного человека. Да, точно! Это была девочка из Чернокаменска, гостившая в деревне у бабушки. Не такая мелкая, как Мирослава, лет шестнадцати. То убийство, впрочем, как и предыдущие, не были связаны непосредственно с Горисветово. Усадьба жила своей собственной обособленной жизнью. Вот почти как сейчас. С той лишь разницей, что сейчас большую часть детей родители все-таки разобрали по домам, а тогда почему-то решили, что всем им будет безопаснее хотя бы на время остаться в лагере под присмотром воспитателей и вожатых.

Они не возражали. В Горисветово было хорошо. Было бы вообще замечательно, если бы не эти уроды, которые постоянно их задирали. Один из уродов теперь работает в школе тренером, а второй по утрам выходит из квартиры Мирославы. Вот такие коллизии…

Но тогда, тем вечером, они не думали про уродов, они радовались возможности побыть вместе. Тем вечером Артём в первый раз поцеловал Мирославу. Это был по-детски наивный поцелуй. Ей было тринадцать, ему четырнадцать. Он понимал в поцелуях чуть больше, она чуть меньше, но им обоим понравилось. Им вообще было хорошо вместе. В компании Лёхи им тоже было классно, но иногда хотелось вот такого взрослого уединения. Ему чуть больше, ей чуть меньше. Она была маленькой. В том смысле, что невысокой и хрупкой, даже тогда она не дотягивалась ему до плеча, и чтобы поцеловать ее, ему приходилось наклоняться. Нынешний взрослый Фрост просто взял бы ее на руки, а тогдашний Артём Морозов не сообразил. То ли от нахлынувшего счастья, то ли по неопытности.

Как бы то ни было, а им было хорошо. На скамейке перед тогда еще полуразрушенной оранжереей они просидели до позднего вечера, до того момента, пока их не шуганул дядя Митя. Кем он тогда работал в лагере? Может быть завхозом?

Их шуганули и они разошлись по своим комнатам. И в этом Фросту – нет, тогда еще Артему! – тоже виделась особенная романтика. У них были отдельные комнаты. Кажется, они предназначались для родителей, решивших наведаться в лагерь, и располагались в крыле, отведенном для персонала. Теперь те комнаты переделали под студии, в одной из которых поселился он, а в другой, спланированной как полноценная двухкомнатная квартира, Мирослава. Интересно, она специально выбрала именно ту комнату или это получилось случайно? Спрашивать он не станет, не его дело. А тогда никто не спрашивал их. Лисапета просто отвела их в это гулкое, пахнущее свежей краской крыло и велела вести себя хорошо. Сама она жила тут же, через стенку от комнаты Разумовского. Или в комнате Разумовского? Тогда Артёма эти вопросы не волновали. Тогда его волновало другое – Мирослава была рядом, только в стеночку постучись. Конечно, он не постучал, но уснуть не мог очень долго. Лезло в голову всякое…

Он проснулся от непонятного, едва различимого звука. Будто кто-то босой шел по коридору легкой, крадущейся поступью. Это мог быть кто угодно. Та же Лисапета. Или кто-то из живущего в лагере персонала, этому могло быть вполне обычное и вполне разумное объяснение, но словно кто-то схватил Артёма ледяной рукой за загривок. Схватил и встряхнул с такой силой, что он оказался на полу. Наверное, он свалился сам, но тогда показалось, что его столкнули. А еще показалось, что случилось или вот-вот случится что-то страшное. И он сделал то, что строго-настрого запрещалось всеми имеющимися в лагере инструкциями. Он вышел ночью из своей комнаты.

В коридоре над входной дверью тускло горела электрическая лампочка. Света от нее было мало, но достаточно, чтобы худо-бедно ориентироваться в пространстве. Света от нее хватало, чтобы видеть следы босых ног на полу. Артём подумал, что это следы Мирославы, потому что вели они от ее двери. Подумал и, больше не думая, нажал на дверную ручку. Дверь поддалась совершенно беззвучно, распахнулась приглашающе. И он переступил порог. Он хотел всего лишь убедиться, что с Мирославой все в порядке. Если бы она спала, он бы тихонечко вернулся к себе. Но Мирослава не спала, ее кровать была пуста. Кровать пуста, а окно распахнуто настежь. Артём подошел к окну, перегнулся через подоконник. Земля была совсем близко, спрыгнуть вниз могла и девчонка. Девчонка могла спрыгнуть, а кто тогда оставил в коридоре мокрые следы? Лунного света было мало, чтобы осмотреться, и он на свой страх и риск включил настольную лампу, согнулся едва ли не пополам, изучая пол под своими ногами.

Здесь тоже были следы босых ног: они вели от двери и обрывались перед расстеленной кроватью. Только это были не мокрые следы, а восковые. Артём поскреб ногтем жирную, пахнущую горькими травами массу, снова вернулся к двери, выглянул в коридор. Пол в коридоре был чист – никаких следов: ни мокрых, ни восковых. Следы у кровати истаивали прямо у него на глазах. Восковая масса словно бы вскипала и просачивалась сквозь щели в полу.

Он всегда отличался умом и сообразительностью, он любил музыку и точные науки. Ни одна из точных наук не давала объяснений происходящему. Наверняка он знал только одно: Мирослава куда-то ушла из своей комнаты посреди ночи. Это была первая, относительно спокойная мысль. А потом он подумал про Свечного человека, и позвоночник сковало холодом.

Можно было закричать, поднять тревогу, разбудить взрослых, но тогда ему пришлось бы объяснять, что он делал ночью в Мирославиной комнате. Поэтому он принял самое простое, хоть и не самое безопасное решение – он спрыгнул в холодную от ночной росы траву и осмотрелся.

Темнота не была кромешной. Снаружи света хватало и от редких фонарей, и от почти полной луны, но Артём увидел другой свет. В ночное небо вздымалась огромная черная свеча. Она горела зыбким, каким-то нездешним огнем. Артёму понадобилось время, чтобы понять, что это не свеча, а Свечная башня, а огонь горит на ее смотровой площадке. Все так, как рассказывал Разумовский. Только Разумовский говорил, что осветительный механизм сломан, а он отчетливо видит свет.

Мира могла быть только там, потому что все мотыльки слетаются на свет свечи. Мотыльки и особенные девчонки. А Мира была особенной. Куда более особенной и талантливой, чем он сам. Она умела вытаскивать из ткани мироздания золотые нити и сшивать их в прекрасный узор. Это не он так придумал, это Исаак Моисеевич однажды так сказал. Исаак Моисеевич сказал, а он запомнил. Искать Миру нужно было именно там, где мир светился зыбким призрачным светом.

Артём сорвался с места, побежал к башне. Он не чувствовал себя мотыльком, он чувствовал все нарастающую тревогу. Он не видел золотых нитей, но всем своим телом чувствовал едва уловимую вибрацию мироздания. Он тоже был по-своему особенным. Достаточно особенным, чтобы увидеть и почувствовать…

Она стояла у изножья башни. Хрупкая фигурка. Белый силуэт на черном фоне каменной стены. Босые ноги, ночная сорочка, руки вдоль туловища и взмывающие над головой волосы.

Не было ветра. Даже легкого дуновения не было. А длинные Мирославины волосы рвались к небу, как пламя свечи. И сама она стояла на цыпочках, всем телом рвалась вверх, как пламя. Маленькое белое пламя.

Тогда Артём сразу понял, что она не в себе. Уловил вибрации, поймал волну. Он все понял, но не знал, как действовать, как подступиться к этой девочке-свечке, как выдернуть ее из морока.

А морок сплетался из темноты черной, узкой тенью. Именно тенью, намеком на человека, но не живым существом. Сплетался за спиной у Мирославы, тянулся к ее плечу тонкой длиннопалой рукой. В тот самый момент Артём понял, что это конец. Будет конец, если морок коснется Мирославы, заденет хоть кончиком острого ногтя, замарает тьмой. И он закричал громко и отчаянно, уже не опасаясь разбудить кого-то из взрослых. Пусть просыпаются, черт их побери!

Тень замерла, рука тоже замерла в нескольких сантиметрах от Мирославиного плеча, с которого сползла сорочка, обнажая белую беззащитную кожу. Тень замерла, а потом развернулась, с невыносимым, воспринимаемым скорее костями, чем ухом визгом ринулась на Артема. Он отшатнулся, закрывая лицо руками, зацепился за торчащий из земли корень, свалился на землю. А тень, этот черный нездешний морок, рассыпалась прямо перед его лицом, обдав кожу мертвенным холодом, заставив его собственные волосы взвиться вверх.

Все исчезло в одночасье: и морок, и свет на смотровой площадке башни. Остался только тихий насмешливый шепот:

– Раз, два, три, четыре, пять! Я иду искать! Кто не спрятался, тот мертв!

И такой же тихий смех. То ли за его спиной, то ли у него в голове. А потом полнейшая тишина. Он и представить себе не мог, что возможна такая непрошибаемая, ватная тишина. Он даже испугался, что оглох. Ему, жизни своей не представлявшему без музыки, сделалось невыносимо страшно от мысли, что все закончилось вместе с мороком. Наверное, в тот миг он мог бы сойти с ума. Будь он взрослым и рассудительным, то свихнулся бы непременно, но тогда обошлось. Уже потеряв надежду, он услышал звуки. Это было завывание ветра, металлический скрип и раздражающее лязганье. Способность слышать вернулась к нему так же быстро, как исчезла.

Мирослава стояла там же, где Артём видел ее до того, как морок попытался столкнуть его в пучину безмолвия. Изменилось лишь одно – ее волосы больше не взвивались в небо, а лежали на плечах, прикрывая и их, и обтянутую белой сорочкой узкую спину.

– Мира? – Он осторожно тронул ее за плечо. – Мира, что с тобой?

Он боялся, что теперь, когда он нарушил это зыбкое равновесие, она закричит и порвет его хрупкий мир в клочья. Но она не закричала, она посмотрела на него затуманенным взглядом, а потом спросила:

– Тёма, где мы? Что я здесь делаю?

Хотел бы он знать, что она здесь делает. Но ему хватило того, что она в порядке, что она вообще жива. Откуда взялась эта дикая мысль, он не знал, но был уверен, что Мира была на волосок от смерти. Или от чего-то куда более страшного.

– Почему я босая?

Она была не только босая, но и полуголая. Артём накинул ей на плечи свою олимпийку, сказал как можно спокойнее, как можно увереннее:

– Наверное, это был приступ лунатизма. Ты спала и во сне пришла сюда.

– А ты? – Его олимпийка была ей велика, и Мирослава куталась в нее, как в плащ.

– А я пришел за тобой.

– Тоже во сне?

– Наяву. – Артёму нравились ее вопросы. Они были обычные, они свидетельствовали о ее нормальности. С собственной ненормальностью ему еще предстояло разобраться. – Увидел, как ты выбираешься из окна…

– И решил выбраться следом? – Она потрогала голову, поморщилась, сказала: – Кожа болит.

Он даже знал, почему, но не стал рассказывать. Как о таком расскажешь, если сам себе не веришь?

– Слушай, – сказал он самым легкомысленным своим тоном, – раз уж ты все равно проснулась, пойдем назад.

Вот только Мирослава всегда поступала по-своему, вот только Мирослава пошла не назад, а вперед, к Свечной башне.

– Ты куда? – Артём поймал ее за руку. Рука была ледяной. Как у покойника, подумалось некстати.

– Дверь открыта, – сказала она шепотом. – Раз уж мы все равно проснулись, давай посмотрим, что там.

– Мы уже видели, что там. На экскурсии. Ты забыла?

– Тёма, – она глянула на него из-под длинной челки, – если не хочешь, можешь идти домой, а я сама.

Это теперь взрослый Фрост понимал, как неловко ей тогда было, что это «иди домой» было защитной реакцией напуганной девчонки. А тогдашний Фрост, то есть Артем, обиделся и разозлился, выпустил ее руку, но домой не ушел.

Он брел следом за Мирославой и думал, какой же он дурак, и как по-идиотски все это выглядит. А еще он боялся, потому что то, что принято называть шестым чувством, криком кричало, что случившееся не просто необычно, а смертельно опасно. Но Мирослава не знала о том, что случилось, не знала про черную тень за своей спиной и про свои вздыбившиеся волосы. Мирославе хотелось заглянуть в башню. Ему тоже хотелось, но при других обстоятельствах. Наверное, потому в Свечную башню он зашел первый, настойчиво и немного грубо оттолкнув Мирославу в сторону.

Внутри было тихо. Но тишина эта была прошита множеством едва различимых звуков: встревоженным курлыканьем голубей под крышей, шелестом крыльев, поскрипыванием досок, шуршанием штукатурки под ногами. Босой Мирославе придется нелегко, но она сама так решила. А потом они услышали звук, которого не должно было быть в этом месте. Что-то булькало и посвистывало, словно бы из порванной велосипедной шины выходил воздух.

– Стой тут, – сказал Артём шепотом и оттолкнул Мирославу себе за спину. – Сначала я.

Конечно, она его не послушалась. Уже тогда она была чертовски упрямой девчонкой. Непонятную каменную громаду, которую Разумовский приспособил под рабочий стол, они обходили «паровозиком»: Артём шел впереди, Мирослава следом.

…Он лежал у основания лестницы в неестественной, вывороченной какой-то позе. Он лежал с закрытыми глазами, и можно было подумать, что он мертв, если бы не эти звуки, вырывающиеся из его груди.

– Леша! – Мирослава оказалась проворнее. Мирослава первая поняла, что произошло. Она бросилась к лежащему на грязном полу Лехе, бросилась и замерла в отчаянной нерешительности.

– Не трогай его, Мира, – сказал Артём тихо. – Не трогай. Если у него переломы, мы можем только навредить.

У него были переломы. Иначе, откуда эта неестественная поза? Откуда лужа крови у него под головой? Их друг решил обследовать Свечную башню без них, оступился и сорвался с лестницы.

– Лёшенька… – Мирослава стояла перед ним на коленях, дрожащей рукой гладила его по волосам. – Лёшенька, как же так? – Она обернулась, снизу вверх посмотрела на Артема. – Тёма, надо что-то делать! Что нам делать, Темочка?

Он знал, что надо делать. Надо будить взрослых и вызывать «Скорую». Он очень надеялся, что Лехе еще можно помочь. А на что еще им было надеяться?

Он уже принял это первое свое взрослое решение, когда снаружи послышались звуки шагов. Кто-то приближался к Свечной башне. Похоже, взрослые сейчас все сами увидят. Это была трусливая, по-детски наивная мысль, но Артём все равно ей обрадовался.

– Кто-то идет! Прячься! – Он дернул Мирославу за руку, почти силой потащил в темноту, подальше от лестницы.

Мирослава хотела что-то возразить, но он не дал.

– Сейчас его найдут, Мира. Пусть они сами его найдут. Найдут и помогут.

Она поняла, потому что больше не сопротивлялась, только плечи ее дрожали мелкой дрожью. Наверное, уже не от холода.

Открылась дверь, в проеме они увидели темный, искаженный лунным светом силуэт. Это единственное, что они могли видеть с того места, где прятались. Оставалось только слушать, и Артём превратился в слух.

Вошедший, кем бы он ни был, двигался тихо и осторожно. Он обошел громаду постамента и, кажется, остановился неподалеку. Послышался скрежет камня по камню, потом шорох и снова скрежет. А потом вошедший отступил от постамента и увидел Лёху. Артём понял это по сначала сбившемуся, а потом участившемуся дыханию, по ускорившимся торопливым шагам. Все, сейчас он поймет, что случилось несчастье, что Лехе нужна помощь, и вызовет «Скорую».

Мучительно долгие мгновения не происходило ничего. Наверное, для осознания такой беды нужно время, но скоро он осознает и начнет действовать. А то, что он не издает ни звука, что молчит и даже не пытается позвать Лёху по имени, это от шока, никак иначе.

Наверное, первый шок прошел, потому что тишину снова нарушил звук шагов, на сей раз удаляющихся. Хлопнула входная дверь, отсекая завывания ветра и тревожный шелест листьев на старых липах.

Мира выбралась из укрытия первой, снова подбежала к Лехе, заскулила, как брошенный щенок. Артём бы и сам заскулил, если бы был один. Волком бы завыл от ужаса случившегося, но вместо этого он проверил пульс. В какой-то момент ему показалось, что Лёха мертв, а потом он поймал слабое, неритмичное биение. И грудная клетка Лёхи поднялась, а потом опустилась, издавая тот самый булькающий звук. Они не могли бросить своего друга вот так, до прихода помощи. Они решили оставаться рядом с ним столько, сколько потребуется, и спрятаться, когда через пару минут в башню прибегут взрослые.

…Никто не прибежал. Ни через пару минут, ни через четверть часа. Мирослава поняла все первой. Она всегда была самой смышленой из них.

– Он никому не сказал, Темочка, – прошептала она. – Он просто бросил его тут умирать.

В ее голосе одновременно была уверенность и недоумение. Надежда все еще боролась в ней с осознанием чудовищной несправедливости мира.

– Он умрет тут, Темочка… – Она всхлипнула.

– Он не умрет. – Решение пришло быстро, единственно возможное решение. – Побудь с ним, я сейчас.

Она не стала спрашивать, куда он. А он не стал думать, что оставляет ее в опасности. Может быть потому, что снаружи уже забрезжил рассвет, а там, где рассвет, нет места злым силам?

К домику на окраине усадьбы он добежал за пару минут. Входная дверь была открыта, из глубины комнаты доносился громкий храп. Лёхинбатя любил выпить и не любил запирать дверь на замок. Артём знал это, потому что уже бывал в этом доме, бывал, знал планировку, знал, где стоит древний дисковый телефон.

Номер скорой он набрал, не давая себе времени на раздумья, и когда на том конце провода послышался женский голос, быстро и четко изложил все необходимое. На вопросы о том, кто он такой, отвечать не стал, просто попросил приехать, как можно быстрее. Все, теперь им оставалось только ждать.

Ждали все там же, в башне, беспомощно стоя на коленях перед затихшим, почти неживым Лёхой. Звук мотора Артём услышал первый.

– Мира, нам надо уходить.

Она не хотела, ему пришлось сгрести ее в охапку и силой вытащить из башни.

Он не ошибся, по подъездной аллее медленно ехала машина «Скорой помощи», впереди трусцой бежал дежуривший в ту ночь охранник, показывал путь. Они наблюдали за происходящим из-за кустов сирени, и лишь когда носилки с Лёхой погрузили в «Скорую», Артём сказал:

– Мира, все, нам нужно уходить.

– Ему же помогут, да? – Она куталась в его олимпийку, переступала с ноги на ногу. – Мы же все сделали правильно, да?

Артём не знал ответа ни на первый, ни на второй вопрос, но сказал то, что Мирослава хотела услышать.

– Все будет хорошо. Пойдем, пока нас не увидели.

Им удалось добраться до административного крыла незамеченными. В комнату Мирославы они залезли через окно и тут же это окно закрыли. Несколько мгновений они молча стояли друг напротив друга, а потом Мирослава легонько коснулась его руки:

– Тебе надо идти, Тёма. Сейчас проснется Лисапета.

Он знал, что так и будет, но все равно медлил. Ей пришлось толкнуть его в грудь.

– Иди! Встретимся утром.

И он ушел. Ему, как и ей, хотелось побыть одному. Им нужно было подумать над тем, что случилось. Спать никто из них не собирался. Да им бы и не дали.

Сначала Артём услышал осторожные крадущиеся шаги. Они принадлежали тому человеку, который заходил ночью в башню, который не позвал на помощь и бросил Лёху умирать. Вывод напрашивался очевидный: этот негодяй живет где-то тут, в крыле для персонала. А потом, буквально через четверть часа, началась суета с топотом и криками, поднявшая на ноги всех, кто еще спал. В коридор вышли все. Артём тоже вышел. Не потому, что не понимал, что происходит, а потому, что появилась возможность узнать, кто же живет в комнатах по соседству.

Жильцов оказалось не так и много. На крики охранника, а это был именно он, вышло всего четыре человека, не считая их с Мирославой. Лисапета с бигуди на голове зябко куталась в цветастый халат и пыталась стряхнуть с себя остатки самого крепкого предрассветного сна. Старший повар, грузный дядька предпенсионного возраста, был уже полностью одет. Впрочем, ничего удивительного, кухня начинала работу на рассвете. Реставратор Разумовский, всклокоченный и помятый, но тоже полностью одетый, переводил подслеповатый взгляд с охранника на Лисапету, пытаясь понять, что же такое происходит. Последним в коридор вышел дядя Митя. То есть, тогда он еще не был дядей Митей. Мирослава и Артём видели его в усадьбе мельком и даже не знали, какую должность он занимает. Дядя Митя, так же, как и повар, был полностью одет и собран. Как-то так вышло, что инициативу на себя взял именно он, а не вконец растерявшаяся Лисапета. Первым делом он шуганул Артёма и Мирославу, избавился от ненужных свидетелей, так сказать. А потом пригласил всех на улицу перекурить, а некурящих подышать свежим воздухом. Причем, выбрал для этого уединенно стоящую беседку, от которой не доносилось ни единого звука, как бы Артём не напрягал слух.

Наступивший день был сумрачен и сочился мелким дождем, наверное, поэтому все занятия были перенесены со свежего воздуха в классы. Артёма и Мирославу сразу же после завтрака развели по разным кабинетам. У него был урок музыки, у нее – урок живописи. И ни у одного из них не было ни малейшей возможности узнать, как дела у Лёхи.

Слухи начали просачиваться в усадьбу ближе к обеду. Они были настолько ужасны, что затмили историю с несчастным случаем в башне. Да, падение Лёхи посчитали несчастным случаем, Всеволод Мстиславович Горисветов собственнолично сопроводил напуганного, еще не до конца протрезвевшего Лехиного батю в Чернокаменскую больницу. Кажется, как только они уехали, пришла еще одна дурная весть…

В овраге нашли мертвое тело. Взрослые шептались об этом с испуганными лицами, то и дело оглядываясь по сторонам, словно бы Свечной человек мог подкрасться к ним в эту самую минуту, подкрасться, накинуть удавку на шею, задушить, а потом залить лицо воском.

Да, все в округе знали, как действует этот сумасшедший. Как сказал Исаак Моисеевич: «Один раз – случайность, второй – совпадение, а третий – уже закономерность». Сказал он это заглянувшей в класс Амалии Ивановне. Сказал ей, а посмотрел на Артема. В его взгляде была тревога. Наверное, сейчас Исаак Моисеевич сказал бы не «закономерность», а «серия». По крайней мере, Фросту так думалось. Но тогда это было «ужасное происшествие, которое не укладывалось в голове». Наверное, потому что никто из них никогда раньше не сталкивался с серийными преступлениями. Или просто из-за неприспособленности к жестоким реалиям жизни.

Про реалии все четко понимала Мирославина бабушка. Это была решительного вида женщина, назвать которую старухой не поворачивался язык. Бабушка позвонила в Горисветово сразу же, как только по деревне пронеслась первая волна слухов, велела внучке возвращаться домой, как только закончатся занятия. Кружной дорогой возвращаться! Чтобы никаких оврагов!

В том, что Мирослава выберет короткий путь, Артём не сомневался, поэтому подошел к ней сразу же после обеда. К тому времени от вернувшегося из Чернокаменска Лехиного бати они уже знали, что Лехе сделали трепанацию черепа, и сейчас все в руках Господа. Говорил это батя, дрожащими руками откупоривая бутылку «чернил»…

– Не уходи без меня, – сказал Артем, глядя поверх Мирославиного плеча.

Этот тяжелый день одновременно отдалил и сблизил их. Им хотелось быть вместе, но чувство вины выбивало почву у них из-под ног. Вот такой парадокс.

– Куда? – спросила она, тоже не глядя ему в глаза.

– Никуда не уходи. Я провожу тебя до дома.

Она молчала, а он начинал злиться. Слишком многое ему предстояло решить и обдумать. То, что кто-то из обитателей Горисветово бросил Лёху умирать, мучило его и не давало покоя. Он хотел докопаться до правды. А чтобы докапываться до правды, он не должен бояться еще и за Мирославу. Очень плохо, что она этого не понимает.

О том, что разбираться придется еще и с тем, что он увидел у Свечной башни, Артём старался пока не думать. Потому что случившееся никак не укладывалось в его картину мира. А значит, начинать нужно с чего-то более понятного и материального, постепенно переходя к необычному. Но к Свечной башне он все равно решил наведаться. Подумалось, что при свете дня все тайное сразу же станет явным, а мистическим событиям найдется логическое объяснение.

Ничего не вышло. Дверь, ведущая в башню, была заперта. В обычные дни там всегда находился Разумовский, но этот день явно выбивался из череды обычных…

…По плечу похлопали, и божий день в мгновение ока превратился в глухую ночь, а Артём превратился в Фроста.

– И нет нам покоя ни ночью, ни днем, – послышался за его спиной мрачный голос старшего следователя Самохина. – Ну, я приехал. Что случилось на сей раз?

Он уже сам видел, что случилось. Не увидеть этого было нельзя. Но ему все равно хотелось услышать версию произошедшего от Фроста…

* * *

Ночной звонок от патлатого айтишника на застал Самохина врасплох. Не то чтобы он специально ждал звонка, но был готов ко всему. Да и бессонница одолела. Поэтому собрался он быстро, и так же быстро загрузился в свою видавшую виды «Аудюху», на ходу обзванивая и ставя в известность всех «заинтересованных лиц». «Заинтересованные лица» не обрадовались. А кто бы на их месте обрадовался? Если только он сам, да и то лишь тому, что появилась возможность пообщаться со свидетелями без свидетелей. Такой вот каламбур. И хорошо, если они окажутся всего лишь свидетелями, потому что сомнений у Самохина было много и всяких. Особенно после того, как он подробнейшим образом изучил биографии этих двоих. Как ни крути, а история тринадцатилетней давности задела и опалила обоих. Какой глубины были их физические и психические травмы, он судить не брался, но по роду службы подозревал самое худшее.

На территорию школы Самохин въехал без приключений, только пришлось показать удостоверение на удивление бодрому охраннику на воротах. Мысленно он снова похвалил Мирославу. Девчонка свое дело знала. Горисветово не превратилось в одночастье в неприступную крепость, но хотя бы основные рубежи были защищены.

Машину он бросил тут же, на стоянке у ворот, дальше пошел пешком, потому что считал ненужным и даже нежелательным возможный переполох. Сначала он осмотрится на месте преступления – если, конечно, имело место преступление, – а уже потом начнет шуметь и разбираться с администрацией.

Здание башни производило тягостное впечатление. Вершина ее исчезала в темноте, а основание казалось Самохину огромной слоновьей ногой. Вот поднимется она да как топнет… Глупость, конечно, но что не померещится посреди ночи.

Общую композицию он срисовал сразу. Парень стоял истуканом и, задрав голову, пялился на башню. А девчонка сидела прямо на земле рядом с крупным, очевидно, мужским телом. Очевидным для Самохина было и другое. Мужчина упал с большой высоты. И не просто упал, его сбросили. Значит, все-таки убийство, а не самоубийство или несчастный случай. Не то чтобы он очень удивился, но маленькая надежда после звонка айтишника все-таки тлела. Сейчас погасла. Убийство – никаких вариантов.

К айтишнику Самохин специально не подкрадывался, просто поступь у него была такая кошачья. Получилось, что подкрался, потому что при звуке его голоса парень вздрогнул, резко развернулся всем телом, словно готовился к нападению. Или готовился?

– Ну, я приехал, – сказал Самохин, шаря по карманам пиджака в поисках несуществующих сигарет. – Что случилось на сей раз?

Свидетели ему достались неразговорчивые, словно бы их готовность сотрудничать со следствием закончилась на телефонном звонке. Или это шок от пережитого? Самохин вгляделся в их бледные, напряженные лица. Ни один, ни вторая не производили впечатление слабаков и нюнь. Значит, есть надежда вывести их из ступора простыми и понятными любому человеку вопросами. Для начала можно уточнить, знакомы ли они с жертвой.

Оказалось, что знакомы. Более того, оказалось, что и сам Самохин знаком. Конечно, не лично, а заочно, по материалам дела. Оказалось, погибший – это тот самый парень, которого тринадцать лет назад с переломом основания черепа нашли в Свечной башне. Тогда все списали на несчастный случай, башня находилась в аварийном состоянии, лестница, стало быть, тоже была небезопасная. Мальчишка зачем-то сунулся в башню ночью, вот и поплатился за свою любознательность.

Теперь, спустя годы, он снова сунулся и снова поплатился. Только уже окончательно. Надо бы узнать, кто нашел его тогда. Отчего-то Самохин не удивился бы, если бы оказалось, что нашли его эти двое. Можно было спросить прямо сейчас, но он решил не форсировать события. Вместо этого он спросил, что они делали возле башни посреди ночи.

– Мы гуляли. – Кажется, ответить хотел айтишник, но Мирослава его опередила. И даже за руку его взяла, демонстрируя, как именно они гуляли. Ну ясное дело, за ручку под луной!

– Здесь? Посреди ночи? – Самохин не верил ни единому ее слову, но версию был готов выслушать. – Зачем, позвольте спросить?

– Мы гуляли с Артемом не здесь, а поблизости. – Мирослава махнула рукой в сторону той дорожки, по которой он сюда пришел. – Нам не спалось. Тревожно нам было, понимаете?

Самохин понимал. Кажется, он понимал даже больше, чем сам Артем.

– В усадьбе еще остались дети. Они напуганы и возбуждены.

– И вы вместо того, чтобы пересчитать их по головам, решили патрулировать территорию? – Он понимающе кивнул.

– По головам мы с Лизаветой Петровной их тоже пересчитали. Вечером. – Если у этих двоих раньше и не было слаженного плана, то вот он вырисовывался прямо на глазах. – А теперь как их пересчитать в темноте? Не станешь же зажигать свет. Правильно?

– Разумно. – Он снова кивнул. – И поэтому вы решили бдеть?

– Да. И мы, и… – Мирослава на мгновение замолчала, а потом решительно продолжила: – И Лёшатоже. Я разговаривала с ним вчера, он считал, что территорию нужно охранять.

– Охрана не справляется?

– Завтра… – Она глянула на часы, – то есть уже сегодня я свяжусь с ЧОПом. Мы вчера обсудили вопрос усиления безопасности с Всеволодом Мстиславовичем, а пока решили вот так…

Это было разумно и даже в какой-то мере логично, но Самохин все равно чувствовал в сказанном какой-то подвох.

– И почему башня? – спросил он, переводя взгляд на Артема. – Что скажете, господин Морозов?

– Потому что дверь оказалась открыта. – А они спелись, эти двое! Чудесная команда, слаженная.

– А дверь обычно закрыта?

– Дверь всегда закрыта! – Это снова Мирослава. – Все объекты, несущие повышенную опасность для воспитанников, либо закрыты, либо под видеонаблюдением.

– Что именно под видеонаблюдением? – Информация про имеющиеся в Горисветово камеры его весьма порадовала.

– Пока только бассейн. – Мирослава вдруг смутилась. – Внутри башни не было необходимости устанавливать видеонаблюдение. Мы ограничились только замком.

– И сегодня замка на двери не оказалось?

– Не оказалось…

– Вы его не искали?

– Как-то не подумали.

– Молодцы. И не нужно было. Тело тоже, надеюсь, не трогали?

– Трогали. – Она вздернула подбородок, а Артём Морозов обнял ее за плечи. Это был такой весьма характерный невербальный жест. Этот жест о многом говорил. Странно, что раньше Самохин не заподозрил между этими двумя ничего этакого. Может быть потому, что опрашивал их порознь?

– Я пыталась его…

– Я понял. – Он видел отвернутый край худи и бледную полоску живота. – Вы пытались проводить реанимационные мероприятия.

– Да.

– А как вы его нашли? Это место не просматривается от двери.

– Мы вошли в башню.

Вот и Артём заговорил. А руку с Мирославиного плеча не убрал. А до этого заботливо упаковал ее в свою байкерскую куртку. Интересное кино! Особенно если принимать во внимание официальную версию, согласно которой, женихом Мирославы Мирохиной является не кто иной, как единственный сын Всеволода Горисветова. Жених, выходит, один, а территорию барышня патрулирует с другим.

– И поднялись на смотровую площадку. – Кажется, она что-то такое заподозрила, потому что мягко, но решительно высвободилась из объятий Артема. Она вообще была весьма решительной девицей.

– Ваша была инициатива?

Можно было и не спрашивать. Вот такие Мирославы вечно суют свои любопытные носы куда не следует.

– Моя.

– И аварийная лестница вас не смутила?

– Я была не одна. – Она бросила взгляд на Артема.

– Понимаю, пустили мужчину вперед.

– Он сам пошел.

Еще бы он не пошел! У него на лице написано, что он нормальный. В том смысле нормальный, что, если уж дамочка решила творить сумасбродства, он ее в беде не бросит, на мины пойдет первым, предварительно набросив дамочке курточку на плечи, чтобы не замерзла. Собственно, еще лет двадцать назад Самохин и сам бы поступил точно так же. Это сейчас он заматерел и поумнел, а молодость прощает многое.

– И что там наверху? – спросил он и задрал голову кверху.

– Там какая-то… клетка, – сказал Артем. – Клетка наподобие птичьей, только большая. И на дне у нее какая-то… – Он замолчал, подбирая нужное слово, но, наверное, так и не подобрал, потому что сказал: – Какая-то жирная хрень.

– Это воск, – тут же вмешалась Мирослава. – Мне кажется, это сажа и воск.

Гигантская птичья клетка, сажа и воск… Как скучно он живет! Как много работы предстоит криминалистам!

– И что еще?

– И сломанный осветительный механизм, какие в конце восемнадцатого века устанавливали на маяках.

Если бы это сказал Артем, Самохин бы не удивился, но это сказала Мирослава. Поймав его изумленный взгляд, она продолжила:

– Мой предок Виктор Серов был инженером, который проектировал такие вот осветительные приборы. В нашем доме осталось много спецлитературы.

– Он проектировал и этот осветительный прибор? – спросил Самохин.

– Я не знаю. Не уверена. – В ее голосе и в самом деле не было уверенности, из чего Самохин сделал вывод, что такой вариант она не исключает. А еще он сделал зарубку на память – нужно непременно поинтересоваться, кто такой этот Виктор Серов. Уж больно много в этой истории отсылок к прошлому: и недавнему, и совсем уж дремучему. Прямо английский детектив получается. Прямо Агата Кристи!

Он хотел расспросить этих двоих еще о многом, но послышался рев мотора, а темноту вспорол свет автомобильных фар. Следственная бригада не заморачивалась сохранением покоя обитателей Горисветово. Следственной бригаде было не до того.

Content

Татьяна Корсакова
Свечная башня