След лисицы

1. Пролог

Прошло больше года с того дня, как любимый брат Листян стал ханом. Молодым, сильным, дерзким. Ханом, под крылья которого стекались разрозненные ранее роды кохтэ. Всегда кохтэ жили станами. В стане был глава семьи, старший. Обычно — опытный воин. Хан был один, ему платили дань, к нему в шатры приходили, когда суровая зима, беспощадный враг или тяжелая болезнь нагибала головы степняков. И хан считал своим долгом принять беглецов и защитить обиженных.

Две зимы назад случилось странное, небывалое: один из сыновей хана Тавегея пошел против воли отца, взяв в жены чужеземку из никому не известного в Большой Степи народа рюсов. Отец не стал убивать нарушившего традиции сына, но и не простил: велел Баяру, своему третьему сыну, покинуть стан вместе с женой. А вслед за непокорным и гордым изгнанником ушли лучшие хана котхэ воины, столь же вольные. И года не прошло с той поры, а над степью как солнце взошло новое имя. Хан Баяр величали теперь молодого и смелого сына великого Тавтыгея. . “Люди огня” назвались они, появляясь в поселениях извечных врагов его народа - иштырцев и тирахов смелые воины нового хара за собой оставляли лишь пепел. Они появлялись из ниоткуда, оставляли за собой сожженные шатры и разграбленные поселения иштырцев и тирахов, извечных врагов кохтэ.

Никогда еще в Великой степи Кох (как звали ее все народы) не бывало двух ханов разом. Беспокойно было у старого хана и на сердце в стане народа котхэ. Старший сын Тавегея решил, что отец его слишком слаб и немощен уже, размяк, поглупел и не способен вести народ к великим победам. Ему хотелось власти и славы – не меньшей, чем у Баяра, вождя преданных ему “огненных людей”. А сам младший брат был ему костью в горле, и до того старшему захотелось быть первым, главным, величайшим – что совершил он чудовищное, став отцеубийцей и власть захватив. А к младшему брату преступник послал отравителя. И никто не узнал бы об этом. Но жена его чужеземная, Дженна, женщина с сердцем воина, мужа спасла и сама приняла бой с ханом. И победила.

Баяр вернулся к народу котхэ, и не нашлось никого, кто не приветствовал бы его, как наследника хана Тавегея.

С тех пор прошла зима, спокойная и сытая. А весной войско Баяра полностью истребило коварных и подлых иштырцев. Мужчин-воинов убили. Женщин и детей взяли в полон. Отныне они принадлежали кохтэ: рабынями, наложницами и, как ни странно, даже женами. Кохтэ никогда не воевали с теми, кто не брал в руки оружие.

Прошла осень и вторая зима: тирахи, разумно полагая, что они – следующая цель Великого Хана, прислали щедрые дары и предложение о торговом и военном союзе. Клялись в верности, готовы были предоставить Баяру своих воинов.

Неожиданное, но лестное предложение: Великий Хан вдруг разом увеличил свое войско в полтора раза. Можно было теперь идти походом на восток, в земли угуров. Или на север, покорять города и деревни моров.

Моры богаче, но и сильнее. Эти светловолосые и голубоглазые могучие люди – отменные воины. Вот только конница у кохтэ хороша, а моры воюют пешими. Баяр рассчитывал на победу, хоть и не простую, но зато какую славную!

Угуров же он опасался больше. Очень их было много. Когда-то кохтэ воевали с ними и были разгромлены наголову. К тому же угуры были серьезными противниками: они не боялись смерти, ковали великолепное оружие и выращивали много зерна и риса. Завоевать их, наверное, было можно, но ценой огромных потерь. Да и брать с них, кроме продовольствия и стальных клинков было нечего, а у моров меха, золото и жемчуг. Камень, дерево, лен и серебро, красивые и сильные женщины.

Большой Совет кохтэ, куда неожиданно пригласили и женщин, решил идти на моров.

Жена Баяра злилась, глупая женщина. Она ждала второго ребенка и никак не могла сесть на коня, схватить лук и мчаться в бой. Листян смеялась у нее за спиной.

С Дженной она когда-то была очень близка, любила ее как сестру – до тех пор, пока из-за нее не погибли отец и двое братьев Листян. Не появись в их стане чужачка, все было бы по-прежнему: единственная сестра Баяра была в этом уверена. Но увы, мертвых не вернешь, прошлого не изменишь, и с дерзкой женой брата приходилось держаться осторожно.

Листян, впрочем, осторожно не умела: привыкла быть единственной дочерью хана, избалованной и безмерно любимой отцом. Раньше она еще боялась материнской розги, но теперь-то ей было уже восемнадцать, а мать сильно постарела после всей этой истории. Никто, кроме Баяра, был Листян не указ, а Баяр вот-вот должен был уйти в очередной поход.

Можно было бы пойти с ним: в войске было не меньше сотни женщин-лучниц. Но к чему? Терпеть лишения, спать на земле, трястись в седле – для изнеженной девушки такой подвиг был совершенно неинтересен. К тому же в войске был тот, кого Листян стыдилась и от кого пряталась.

Нет, не только Баяр мог влиять на сестру. Был еще один… мужчина.

Ее бывший жених.

Когда-то Листян обманула его, зная, что Наран не на шутку в нее влюблен. Долго обещала стать его женой, но так и не стала. Он отступил, но она-то знала: ждет. Наверное, ждет, когда повзрослеет, когда созреет для брака.

Листян разумом понимала, что лучшего жениха ей в стане не сыскать. Тысячник, правая рука Великого Хана, сын одного из самых уважаемых людей, к которому прислушивался сам хан… Да и просто: красивый мужчина и отменный воин.

Но она его не любила ни капли, он был неинтересен ей. Листян хотела совсем другого мужа: жесткого, властного, опытного, лучше – постарше. Такого, чью власть могла над собой признать. Наран ей не подходил совершенно. И сейчас она малодушно радовалась, что тысячник покинет стан вместе с ее братом – ведь тогда она не будет его видеть и вспоминать о своем некрасивом поступке.

И теперь, когда кони были готовы, когда наутро войско отправлялось в поход, когда на шатре у хана висел его кнут – знак того, что в эту ночь на внимание Баяра имела право только его любимая жена, Листян потеряла бдительность. Уверенная, что все воины спят, она ночью вышла в свое любимое место: к древнему кругу из камней, называемому Тойрог. Там лучше всего думалось и отменно успокаивался дух.

— Я так и знал, что найду тебя здесь.

Девушка вздрогнула и обхватила плечи руками. Ей хотелось съежиться, спрятаться, раствориться в старых камнях, но увы – немыслимо.

— Ты меня искал?

В темноте Наран красивый: высокий, молодой, сильный. Не сверкают нестерпимой рыжиной его волосы, не видно веснушек, не заметна юношеская нескладность. Листян его разглядывала – не прятать же теперь глаза? Гордость не позволяла.

— Знаешь же, что не уеду, не попрощавшись.

Да, знала. Потому и пряталась. И нужно было немного потерпеть, но терпеть Листян не умела совершенно.

Промолчала, старательно разглядывая в темноте травинки.

— Будь моей женой, Листян. Я хочу, чтобы ты была только моей. Всегда.

— Зачем? – и снова она знала ответ, но не могла отказать себе в удовольствии его услышать.

— Я тебя люблю. Как солнце, как небо, как ветер. Как дождь в жаркий полдень в середине лета.

— Я… не люблю тебя, Наран, – и это она ему уже говорила.

— Моей любви на двоих хватит. Я вернусь к тебе, Лис.

— Конечно, вернешься, – о, в этом она не сомневалась. Таких зануд даже смерть не берет.

— Дождись меня. Не… обещай себя другому.

— Ох, Наран! – Листян раздраженно притопнула ножкой. – Вот тут обещаю. Пока Баяр не вернется, не выйду замуж, уж будь уверен.

Он шагнул к ней, пристально вглядываясь в лицо невозможной этой девушки, любви своей безумной, иссушающей, мучительной – и прильнул губами к ее губам. Она вырвалась, шипя как дикая кошка, сверкнула глазами и бросила гневно:

— Спасибо скажи, что не ударила ножом! Не будь ты другом моего брата, я бы тебя убила!

И убежала, растворилась в ночи.

Наран оперся дрожащей рукой на старый холодный камень, прикрыл глаза обессиленно. Она сказала правду: будь на его месте кто-то другой, не сносить бы ему головы за такой проступок. Никто не смеет женщину принуждать к близости, а поцелуй его можно было расценивать именно так. Но Наран был когда-то ее женихом – почти год. И обнимал ее, и целовал даже несколько раз. И Баяр все прекрасно понимал. Да, скорее уж Листян окажется виноватой – снова. Наран всегда без труда мог повернуть дело так, как ему было выгодно. Говорить он умел, убеждать – еще лучше. И Листян перед всеми представить бы смог непроходимою дурой, наблагодарной и избалованной, а себя – гордым влюбленным героем, достойным и лучшего. Вот только ближе они от этого не станут. И снова он ни на шаг не приблизился к своей мечте. Опять все испортил.

Потер лицо руками и пошел спать. Утро обещало быть суматошным.

2. Миска с кашей

Дженна вышла Баяра провожать: растрепанная, босая, в одной лишь простой рубашке до щиколоток да накинутой на плечи шали. Наверное, он не велел ей, просил остаться в шатре, но разве она слушается мужа?

Листян, затаившаяся в тени шатра, усмехнулась и покачала головой. Она сама хотела проститься с братьями: уезжали нынче в поход все четверо. Младшим уже шестнадцать лет. Оба прошли Тойрог – сами так решили, сами захотели, а Баяр и не возразил. Воины уже – такие одинаковые, красивые, сильные, юные. Мать промолчала, а Листян брату сказала: зачем их с собой ведешь, рано им умирать. Опыта у них нет. Конечно, хан ее не послушал.

— Сайхан, иди в гэр, — тихо говорит Баяр жене. – Спи, ты ночь не спала. Измучил тебя.

— Сдурел? – сердится Дженна. – Как могу я тебя отпустить со спокойным сердцем? Я должна ехать с тобой, должна!

— Ты ребенка ждешь, сайхан. Забыла?

— Забудешь тут, – ворчит ханша недовольно. – Ох уж эти дети! Зачем я опять в это ввязалась?

— Потому что ты меня любишь, – улыбается Баяр. – Я, признаться, рад, что ты остаешься...

— Вот как? Ты думаешь, что я недостаточно хороша…

— … и присмотришь тут за всем, – мягко продолжил мужчина. — Особенно за Листян.

Ого! Какой вредный!

— Замуж твоей сестре надо. Или кнутом всыпать хорошенько.

Хан смеется, а Листян шипит, как змея.

— Насильно? За Нарана? Я бы и рад, да он так не хочет.

— Почему за Нарана? Да за кого угодно. Вон – за кагана тирахов. Он спит и видит, как с тобой породниться.

— Я подумаю над этим. Вернусь, и обсудим.

— Обещай, что вернешься, – Дженна прильнула всем телом к мужу, крепко обнимая.

— Конечно. Я же должен взять на руки нашу дочь. Непременно вернусь, сайхан.

Дальше было уже неинтересно. Все, что хотела, Листян услышала. Осторожно отползла прочь, никем не замеченная, поднялась и ускользнула в свой шатер,который теперь делила только с детьми и вдовой старшего брата. Там сейчас тихо спали маленький сын Баяра и девочка, дочь Карына, старшего брата Листян, убитого Дженной в поединке. С ними спала и Илгыз, вдова брата. Она так и не вышла снова замуж, вернувшись под кров свекрови.

Мать Баяра и Листян умерла еще зимой, не то от лихорадки, не то от тоски по мужу и сыновьям.

— Уехали? – сонно спросила красавица, поднимая лицо.

— Нет еще, – буркнула Листян, плюхаясь на подушки и обхватывая колени. – Спи, рано еще. Дети спят, и ты спи.

Девушка прекрасно знала, что жалости она не дождется ни от кого в стане. Илгыз любила лишь себя и свою дочь, а Листян обычно не замечала, а брат слушал только Дженну.

Единственный человек, который с Листян был терпелив – брат ее Сулим, давно покинул стан. И не осталось никого, кто бы ее понимал.

Баяр и Сулим были самыми близкими для девушки людьми, ее братьями, ее опорой, ее верными защитниками. Да только Сулим ушел, а Баяр совсем про сестру забыл, когда привел в шатер жену.

Даже не думал он, каково сейчас Листян. Единственная дочь хана Тавегея, теперь – сестра молодого хана, осталась совсем одна. Подруги все давно ее позабыли. Кто-то замуж вышел, кто-то теперь боялся и подходить. Когда девушка, ослушавшись отца, уехала с Нараном за братом, она даже не думала о том, как одиноко ей будет в стане, где полно молодых воинов. Но женщины там косились на нее с опаской, сами же болтали только об одном: что такого шанса заполучить красивого и заботливого мужа у них больше не будет.

А Листян замуж пока и не собиралась, зачем ей это? Не было никого, кто был бы ее, красавицы и умницы, достоин.

И в истории с Нараном отчего-то ее никто не поддержал. Никто не спросил, а чего она, Листян, хочет? Почему так поступила? Ну не любит она Нарана, не любит! И не полюбит никогда. И женой его не будет! И в постель с ним точно уж не ляжет.

Всхлипнула, жалея себя. Шмыгнула носом. И зажмурилась от ослепившего на миг солнечного луча, проскользнувшего в щель полога.

— Лис, ты мне нужна, – строго сказала Дженна.

Пришлось вставать. Дженна тут единственная была, кто смел Листян приказывать.

— Чего тебе? – недовольно буркнула степнячка.

— Завтраком займись, – неожиданно приказала ханша. – Раньше Гаюна готовила, а теперь она со своей сотней уехала. Так что ты будешь теперь.

— Что? – не поверила своим ушам Листян. – Я? Но ведь есть другие женщины!

— У них свои семьи. Ты – свободная. Тебе и кашу варить.

— А… — Листян захлопала ресницами. — Илгыз пусть.

— Илгыз обед сварит. И ужин, я ей помогать буду.

Дженна все говорила правильно. Обычно в шатре ханском жили всякие “тетушки” – бездетные вдовы или незамужние девы, которые помогали по хозяйству. Но Баяр в свой шатер никого не взял, только Илгыз, вдова брата, была рядом. Так у Илгыз полно дел: она присматривала за детьми, стирала, шила – без дела никогда не сидела. Так что “тетушкой” была именно Листян теперь, и это было очень неприятным открытием.

А Дженна все смотрела своими светлыми глазами – не сердито, не зло, просто – выжидающе. Ей, кажется, даже в голову не приходило, что Листян сейчас может топнуть ногой и отказаться. Но она прекрасно знала, чем это кончится, слышала, как Дженна ставила на место Ольга, пленника из народа моров. Когда тот отказался принести воды и стирать свою же одежду, ханша равнодушно пожала плечами и сказала что-то вроде “Кто не работает, тот не ест”. И велела мора не кормить. Совсем. На третий день Ольг отлично слушался.

Сестра хана выдохнула сквозь зубы и поплелась к очагу. Спорить с Дженной – дело бессмысленное. Жена ее брата настолько упряма и самоуверена, что некогда с юношами наравне прошла испытание Тойрогом. Первая женщина, которая посмела нарушить все традиции и взять в руки оружие. И не потому, что она чужачка – после Дженны испытание проходили и другие девушки. Просто Дженна вот такая, плевать ей на все, кроме своих желаний… и желаний ее мужа. Как бы Листян не относилась к своей чужеземной родственнице, а не могла не видеть, что за мужа Дженна готова жизнь отдать. Любит его бесконечно, и любовь их взаимна.

Готовить Листян, конечно, умела, и очень неплохо. Странно было бы, если бы ее не научили. Даже дочь хана должна уметь о себе и о своей семье позаботиться. Но вообще-то заниматься подобной ерундой ей не приходилось давно: года два как. С тех пор, как она отцовский стан покинула, всегда находился кто-то, кто заботился о семье Великого Хана. И Дженна сейчас прекрасно могла бы приказать, чтобы женщины приносили им еду – не переломятся, чай. Но она показала свою власть, ткнув Листян носом, словно щенка в лужу – дескать, самое низкое твое положение в семье, работай, если хочешь есть.

Мысли подобные никакой радости молодой степнячке не доставляли. Вот выйдет она замуж, вот станет сама хозяйкой в шатре – уж она позаботится, чтобы при ней были всякие “тетушки”. Будет сама командовать. И никакие Дженны больше не посмеют ей приказывать.

— Помочь тебе, дочка? – раздался спокойный голос рядом. – Воды, может, принести?

Лис вскинула голову и досадливо вздохнула. Помощь ей предлагал сам Нурхан-гуай, и что делать, она не знала. Согласиться? Так он – премудрый, советник Хана, старший здесь, в стане. К тому же – отец Нарана. Вон, дочкой ее назвал. Примешь его помощь – как потом от Нарана отбиваться? А откажешь – обидится, наверное. От чистого сердца предлагает, ничего ему взамен не нужно, потому как услужить в ответ Листян никак не сможет.

— Только не убегай, – смеется Нурхан-гуай. – Вижу по глазам, что напугал? Поговорить хотел. О сыне.

Вот теперь ей действительно захотелось убежать. Сердце затрепыхалось как птичка. Это ведь одно дело – над Нараном насмехаться, то улыбаясь ему, то не замечая, то вовсе – прогоняя прочь. А разговор с воином, да еще таким, как Нурхан-гуай! Он ведь… почтенный человек!

— Что, дочка, совсем у него нет надежды? – мирно спрашивает старый воин, словно не замечая ни испуганно округлившихся глаз Листян, ни ее заалевших щек. – Всыпать ему кнутом, чтобы не досаждал?

— Н-не нужно кнутом, — мотает головой девушка, и волосы ее, заплетенные в множество тоненьких косичек, взметаются над плечами. – Наран… он… не обижает меня.

— Но и не делает счастливой? – Нурхан-гуай смотрит строго, словно в душу к Листян заглядывает. – Признаться, я очень рад был, когда он назвал тебя своей невестой. Девушка ты славная, красивая, добрая, умная, смелая… – при каждом слове голова “невесты” опускалась все ниже. – Такой женой только гордиться можно. Только, вижу, не сладилось у вас? Чем тебе мой Наран не по нраву?

— Он хороший, правда, – шепчет Листян, судорожно сжимая руки. – Но… не тот, кого я хочу рядом видеть. Просто… не его я кобылица. Не мой он всадник.

— Вот как? – старик кивает понимающе. – Ясно. Не дорос еще мальчик. Рано ему седлать лошадь. Жаль. Дети были бы красивые и сильные у вас. Ну, жизнь длинная. Может, еще получится все. И внука я ещё на руках подержу, может, даже и не одного.

Листян, осмелев немного (все же ее не ругают, не принуждают ни к чему, даже вроде бы поняли), качает головой. Не получится. Не хочет она Нарана.

— Жизнь длинная, дочка. Никогда не знаешь, из какого колодца пить придется. Кстати, что варишь? Кашу? Угостишь?

— Конечно, почтенный, садись у очага, – засуетилась девушка. – Сейчас тебе миску принесу.

А ведь и правда – у Нурхан-гуая никого нет в стане. Сын один и был, да и то, говорят, приемный. Раньше-то он с ханом Тавегеем котел делил, а теперь как живет? Воины, они, конечно, сами о себе позаботиться могут, но ведь и женская рука лишней не будет.

Листян даже застыдилась – а ведь Нурхан-гуай, наверняка, ждал, что жена его сына и об отце своего мужа позаботится, а вот как вышло. Нет у сына ни жены, ни невесты.

Поглядывая на старика, варила кашу, уже не сердясь на Дженну и ее приказы, и первую миску подала отцу Нарана. Не выдержала, полюбопытствовала:

— Кто тебе очаг зажигает, почтенный? Кто помогает в шатре?

— Наран раньше помогал, – пожал плечами мужчина. – Он и готовил. Ох! Ты ведь не думаешь, что я настолько немощен, что не смогу себе похлебки сварить?

— Я думаю, Нурхан-гуай, что тебе не до похлебки, – сдвинула черные брови Листян. – У тебя других забот хватает. И вот что – приходи к нам теперь на обед. Ты – побратим моего отца, стало быть – дядька мне и Баяру, дед нашим детям. Так правильно будет. Не отказывайся, обижусь.

И руки в бока уперла, сверкая вишневыми своими глазами.

Старый воин невольно ей залюбовался: красивая кобылка, своенравная и резвая. Сына он понимал прекрасно. Только таких вот, непокорных и строптивых, и любят до самой смерти. Но девочка ещё не созрела для любви. Такие как она — словно вино. Молодые — пьянят быстро. А чуть старше — дарят радость и счастье, согревая холодными ночами. А ведь не дождётся она Нарана, пожалуй. Придумает себе проблем, выпорхнет из его рук. Не удержать. Не любит? Тем лучше для Нарана. У него не будет слабостей. Станет его сын крепким и острым как стальной клинок. А без любви, в конце концов, прожить можно. Нурхан-гуай это точно знал.

3. Великий Хан

Чудно устроен этот мир. То, что хочется до безумия, до умопомрачения в руки не даётся. А то, о чем и не мечтаешь, самому руки плывет.

Нарану всего двадцать одна зима. А он уже — правая рука хана и тысячник. Впору собой гордиться, но он воспринимал новое своё назначение без всякой радости . Остальные тысячники были гораздо старше, и на сына Нурхан-гуая подглядывали с явным пренебрежением. Хотя и знали, что воин он отличный, а ещё — бесконечно предан хану, который за два года своего правления настолько успешен был в военных делах, что в степи его именовали теперь «Великим Ханом».

Баяр-ах слыл колдуном и заговоренным. Возможно даже — бессмертным. Все уже знали про то, как он умер однажды от яда, но потом вернулся с небес и встал во главе своего народа. Не иначе, как в нем дух предка его Асахата, или вовсе — само безжалостное Солнце в его жилы влило свой жар. Он не проиграл ещё ни одного сражения. Ни разу не был ранен в бою. Сильный, спокойный, рассудительный. Да ещё жена — колдунья сильная со светлыми глазами, стрелявшая из лука не хуже мужчин. Женщина-воин. Такую укротить может не каждый. Если жена такова — то каков муж?

А Наран прекрасно знал, что друг его и командир — всего лишь человек. Много лет они были вместе — с тех самых пор, когда Баяр взял рыжего мальчишку в свои ученики. И Наран видел многое, чего не видели другие: и усталость своего хана, и, порой, боль и тоску, и растерянность, и сомнения. И как мог старался друга поддержать. Не все понимал, не со всем соглашался — но готов был за своего хана умереть в бою, закрыв от стрелы или меча.

Войско кохтское передвигалось быстро, но не стремительно. Коней было в четыре раза больше, чем воинов, так придумал Баяр. Дважды в день останавливались, меняли лошадей. Берегли силы и в то же время не медлили, чтобы не дать противнику подготовиться.

— Баяр-ах, зачем сейчас? — подъехал к другу Наран. — У моров — города за каменными стенами. Как мы будем их брать? И луки тяжелые. Укроются за стенами своими, стрелять будут.

— У моров ещё снег лежит в лесах, — спокойно отвечал Баяр. — Припасы после долгой зимы заканчиваются. Деревни мы возьмём легко, там пополним запасы пищи, а города… осадим. Встанем войском рядом. Никого не выпустим и не впустим. Подкоп под стену ночью делать будем. Если моры нам навстречу выйдут, то хорошо. В бою против конницы нашей не выстоят. А не выйдут — ещё лучше. У нас терпения хватит их заморить голодом.

— Да я не об этом, — досадливо поморщился Наран. — Ты мне ещё про посевную расскажи. Что весной в поход идём, и у моров снять некому будет, а значит — следующей весной можно просто прийти и взять с них дань без боя. Все это я знаю и сам. Ты мне скажи, почему ты так рвёшься в бой? У тебя сын маленький и жена беременная. В прошлом году мы не мало потеряли народу в битвах с иштырцами. Нам бы лет пять подождать, отдохнуть, силы подкопить…

— Наран, а чем я людей кормить буду? — устало спросил Баяр. — Женщин столько, детей… на всех еды не хватает. А золота у нас не так уж много.

— Торговать? — вскинул рыжие брови Наран.

— Чем? Солью? Мясом? И с кем? С угурами? С ними нужно держаться осторожно, они чуть почувствуют слабину, нападут первыми. Никак нельзя с ними сейчас воевать. Их сильно больше.

— Да они сейчас и не пойдут, — хмыкнул тысячник. — Посевная же, ты сам знаешь. Сначала они запасут зерна и риса на несколько лет вперёд…

— Да. Ты же видел, что осенью они такие цены назвали… словно это не у нас, а у них засуха была.

— Я понял. Завоевать моров, наложить на них дань… Но что ты будешь делать, если окажется, что они сильнее?

— Я отправлял прошлым летом разведчиков в Лисгород и Волковский Посад. В Лисгород нам идти рано, только по краю их деревни пощиплем. А в Волковском Посаде стены деревянные. Сожгем, возьмем. И усобицы у них, князь прежний умер, наследников не оставив, а нынешние дерутся за власть так рьяно, что беспорядки постоянные. Одно слово – не волки, а шакалы. А еще есть у меня одно соображение насчет твоего ученика…

Наран кивнул понимающе. Баяр и в самом деле все рассчитал. Не зря его уже называют Великим.

Отъехал, разыскивая взглядом Ольга. После смерти Охтыра Наран очень переживал – привязался к мальчишке. Воины, которые выполняли приказ Карына, были казнены. Отец Охтыра лично задушил их шелковым шнуром. Кохтэ не проливают кровь своих соплеменников, это запрещено – разве только в ритуальном бою или схватке за власть. И уж тем более – не убивают своих детей. Поэтому тех воинов не пощадили.

Наран взял в ученики Ольга, пленника бывшего, который своими поступками доказал, что ему можно верить. Смышленый оказался мальчишка, смелый, быстрый и послушный. И, главное, совсем не похожий на Охтыра. Скорее уж, на Дженну: такие же серо-голубые глаза, светлые вихры и веснушки на остром носу.

И Баяр, и Наран были уверены, что мальчишка – мор, причем непростого рода. Обычно иштырцы не брали в плен мальчиков и уж тем более не усыновляли их. Скорее всего, похищали его не просто так, а с какой-то целью, но выяснить этого Баяр не смог – каган иштырцев был убит в бою, а больше никто ничего не знал или не пожелал сообщить. А теперь и некому. У Баяра были к иштырцем свои счеты, и все их крупные поселения прошлым летом были вырезаны под корень.

Но то, что не поведали ему иштырцы, отлично разузнали шпионы. И про князя «волчьего» тоже. И про то, как у него жену украли с сыном, и про то, что жену потом нашли — изуродованную и убитую. Опознали по одежде да по серебряной «волчьей голове» на пряжке плаща — знаке княжеском. Ребёнка вроде бы тоже нашли убитым, одежда на нем была знакомая, волосики светлые, да только князь заявил, что не его это сын. Дескать, сердце подсказывает и ещё знака нет особого, по которому князь сына всегда узнает. Дружина решила, что князь свихнулся с горя, его под белы рученьки взяла и потом в тереме заперла. А править его дядька стал, после чего в Волчьем Посаде и начались явные проблемы.

Князей у моров выбирают каждые шесть лет. Если хорош князь и правит мудро, справедливо, если любит его народ — то снова и снова выберут. А если нос задирает да глупости творит — могут и метлой поганой из города выгнать.

Наран почему-то подумал, что кохтэ сейчас точно бы Баяра выбрали, потому что он воевать затеял. Кочевники любят войну, давно мечтали о сражениях, о новых завоеваниях, о землях, полных добычи и золота, о чужих женщинах и рабах. А то, что с Баяром войско ещё и побеждало, обеспечило ему как минимум бессмертие в веках. О нем сейчас уже слагали песни и легенды, а что будет через два десятка лет — подумать даже страшно.

Кинул задумчивый взгляд на вертевшего головой Ольга: он прекрасно, что хан у них совсем не прост. Не зря мальчишку с собой взял. Интересно, что задумал?

Не первый год его знает Наран. Рассказов про моров и их тяжелую пехоту с бердышами и копьями наслышался. Представил, как выйдут воины в кольчугах, шлемах да с высокими щитами, задумался. Это не иштырцы, это северяне — могучие, сильные и в боях закаленные . Одна радость — самые сильные дружины на морском побережье, там от тех, кто на кораблях приплывает, защищаются.

— Как встанем на отдых, Ольга мне пришлешь, – подтвердил мысли Нарана хан. – Разговор будет серьезный.

— Мне не скажешь?

— Слушай, – Баяр как-то весело, даже легкомысленно мотнул головой. – Ты мне от угуров привез игру, ну, королевскую дарханскую, помнишь? И учил играть?

— Помню, – с недоумением ответил Наран.

Купил диковинку забавы ради. Ну и потому, что красивая вещь очень была, не мог мимо пройти. Наран вообще очень любил красивые, даже изящные вещи. Золото и блеск драгоценных камней его интересовали мало, а вот какие-то редкости, да еще тонкой работы, всегда восхищали. Так и тут: деревянная коробка, внутри разрисованная квадратами, и фигурки тонкой резьбы – из черного дерева и из белой кости. Как играть – старый угурец рассказал очень расплывчато, но это и не столь важно. Сами придумали они с Баяром, а потом Дженна долго над ними смеялась и показала, как правильно. Назвала это чужеземным словом “шахматы”, кстати.

Но сейчас зачем Баяр вспомнил об этой игрушке?

— Смотри, в дарханской игре есть пешка, которая может стать ферзем, верно? Так вот, Ольг – наша пешка. И мы сделаем ее ферзем, я надеюсь. Если все сложится… Ждут нас великие времена.

Наран пристально на хана посмотрел, замолчал. Хан умный, но и тысячник его далеко не дурак. Значит, Баяр разузнал про происхождение Ольга, вот и весь секрет. И оно достаточно высокое, чтобы им не воспользоваться.

4. Наследник моров

Земли моров покрыты лесами да болотами. Кохтэ никогда еще не видели столько деревьев. В их краях возле реки иногда встречаются светлые рощи тонких кедров или светлых тополей, ближе к горам (раньше то были земли иштырцев, но теперь, конечно, и это был Кох) – лиственницы и даже сосны. Здесь же леса были совсем другие: основательные, густые, темные.

Все еще лежал снег, и вообще было ощутимо холоднее. Баяр был к этому готов: у войска были с собой теплые вещи. Дичи для пропитания предостаточно, древесины для того, чтобы развести костер – тоже. И вроде бы все благоприятствовало его походу, только тяжелое серое небо словно давило на плечи привыкнувших к простору и палящему солнцу кочевникам, да леса эти скорее пугали , чем радовали.

В степи проще: там враг может скрываться лишь в высокой траве или за камнями. Здесь же – за каждым стволом, за каждым кустом воинам чудилась опасность и недобрые взгляды.

И доблестных битв тоже пока не получалось: первая же найденная деревня покорно согласилась подчиняться кохтэ и выплатила виру за своих людей. Здесь жили крупные, высокие, широкоплечие люди с окладистыми бородами. Из них вышли бы отменные воины невероятной силы, но куда даже двум десяткам таких мужчин встать против пятитысячного войска?

Старые тысячники шипели на ухо Баяру, что нужно бы вырезать мужчин, угнать в полон женщин и забрать себе детей, а деревню сжечь, но хан отмахнулся раздраженно. Не столько ему нужны были меха да золотые украшения, которыми от него откупились, сколько хлеб да овес. А если убивать хлебопашцев, кто будет сеять и жать? Бездомные псы? К тому же убивать тех, кто не принимает бой, совсем не почетно.

Иргану, который так мечтал показать свою силу, Баяр насмешливо предложил сразиться с каким-нибудь мором в честном поединке, даже кликнул по деревне, нет ли кого желающего.

Желающие были. Для кохтэ это была игра, развлечение, шутовство. Для моров – шанс на свободу и жизнь. Они ведь прекрасно понимали, что их будущее зависит только от этого невисокого загорелого дочерна молодого мужчины с хищным прищуром черных глаз. Даст он знак, махнет рукой – и не будет на белом свете больше деревни Поддубки. Да, за княжеской подмогой уже убежал мальчишка, но скоро ли появится дружина из Бергорода? Уж не скорее огня, который деревянные избы спалит еще до захода солнца.

За околицу вышел кузнец: могучий мужчина с такими огромными руками, что рядом с ним крупный Ирган казался ребенком. И меч у него был двуручный, таких кохтэ и не видывали вовсе. Баяр был уверен, что не сможет его и поднять даже, не то, что взмахнуть.

В бою, да верхом на коне этакую тушу поразить несложно, а попробуй-ка один на один! Вздохнул тяжко, бросив теперь неотступно находившемуся рядом Ольгу: “За мной иди, сын моров”, пошел вразумлять Иргана. Не то, чтобы ему было его сильно жаль, но матушка, наверное, расстроится. Брат все же, хоть и невеликого ума.

— У тебя оружие покороче есть? – спросил он кузнеца. – Булава? Годится. Тут хоть зрелищно будет. И вот что – не до смерти бьетесь. До первой крови. Иначе – за каждую каплю крови моего воина десяток голов срублю, понял?

— А ежели я нечаянно его пришибу? – угрюмо басил кузнец.

— А ты не пришибай. Руки-ноги можно ломать, убивать нельзя. И тебя, Ирган, тоже касается.

Ирган кивнул молча, щурясь. Даже до него уже начало доходить, во что он ввязался. Несмотря ни на что, воином он был отменным и слабые места противника уже просчитал. В сопернике человека он не видел: мор казался ему диким зверем, бером, что считается покровителем этих земель. Ирган лишь досадовал, что Баяр велел кузнецу взять булаву. Меч мор держал неумело. Явно привык махать молотом, а не саблей. И тяжелый он, неповоротливый. Пустить кровь такому здоровяку несложно, главное, не попасть под удар.

Бой и вправду окончился быстро – увернувшись от яростного удара немыслимой силы, который бы “случайно” уложил степняка насмерть, Ирган полоснул саблей по руке кузнеца, рассекая рукав и кожу. Вот вам и первая кровь.

— Если бы не до крови – ты б меня убил, – признавался степняк сопернику. — Могуч, как бер.

Кузнец молчал угрюмо, явно имея то же мнение. Никакие раны не помешали бы ему уложить наглого врага. Один лишь точный удар – этого бы хватило с лихвой.

— Смотри на своих соотечественников, Ольг, – тихо говорил меж тем Баяр, довольный поединком. — Силы в них немеряно, и она же – их слабость. Учитывай это в бою.

— Зачем ты мне это говоришь, мой хан? Я…

— Мы уйдем, а ты останешься здесь. Это твой дом, твой народ.

— Я – кохтэ! – гордо восклицал мальчишка.

— Ты мор и сын князя беров.

— Этого не может быть.

— Неважно, – по губам Баяра скользнула тонкая усмешка. — У тебя голубые глаза и светлые волосы. Ты по годам похож на пропавшего княжича. Какая разница, он ты или нет. У нас есть пять тысяч воинов, чтобы убедить беров в твоем происхождении.

— Так вот что ты задумал! – ахнул Ольг. – Но я не справлюсь, хан! Я не умею быть князем! Мне всего шестнадцать лет!

Ольг говорил на манер моров: кохтэ исчисляли возраст свой зимами. Долгими, холодными, снежными. Прошла зима — наступил новый год. Новая жизнь для тех, кто выжил.

Моры говорили “шестнадцать лет”, потому что жизнь им давало лето. Свободное, горячее, пряное – дающее плоды земли. Хорошее, богатое лето — и жизнь продолжится.

Уже по этой оговорке Баяр понял, что прав: Ольг здесь должен прижиться.

Скорее всего, этот мальчик и в самом деле сын князя беров. Не зря иштырцы его берегли и воспитывали наравне со своими детьми. Были у них какие-то замыслы, теперь уже не узнать, какие. Впрочем, Баяру было плевать. По части интриг и замыслов он и сам был хорош.

План его был прост и красив: в Бергороде еще с осени волнения и безвластие, претенденты на княжескую должность так и не пришли к согласию. Подкупают народ, плетут заговоры, распускают сплетни. Нет бы выйти в поле и сразиться в честном бою! Да и прежний князь по осени умер как-то слишком поспешно.

Предполагаемый отец Ольга был князем добрый десяток лет назад. Его любили и почитали. Самое время было бы не просто заключить союз с Бергородским княжеством, но посадить там своего ставленника. И тогда у кохтэ была бы настоящая крепость в земле моров. Оружие, продовольствие, могучие воины – и можно смело воевать с Лисгородом и Вольчим посадом, да и Рысоград попробовать пощипать.

Слабым местом, конечно, был возраст Ольга. Для моров он был совсем ребенком. Князем мог стать только почтенный муж и отец. Баяр даже подумывал, что стоило Ольга женить, но тот протестовал всеми силами. Говорил, что не готов к такому счастью.

Невольно хану вспомнился Дженай, который ужасался одной только мысли о связи с женщиной. Там, впрочем, ответ нашелся быстро. Ольг же от развлечений не отказывался, Баяр прекрасно знал, что у светлоглазого мальчишки в стане “подруги” были. Может, оно и правильно. Ему бы в жены взять женщину из своего народа, так будет надежнее.

— Кузнец очень силен, – рядом с Баяром появился Наран.

— Да.

— Зря ты оставил его в живых. На следующий год он выучится владеть и мечом, и кистенем.

— Да.

— Сейчас они нас не знали и не ждали. Но за зиму скуют кольчуги и копья. И научатся прятать скотину в лесу.

— Так и будет.

— Что ты задумал, хан? – до Нарана, наконец, дошло, что Баяр тоже все видит и понимает не хуже него.

— Торговый и военный союз, конечно. Но для начала надо показать им нашу мощь. Утром выдвигаемся к Лисгороду.

— Почему не к берам? – снова не понял Наран. — Беров взять проще простого.

— Вот именно. Встанем под Лисгородом, и беры ему на помощь не поспешат. Пойдем на беров – и в тыл нам ударят “лисы”.

— Понял… хан.

***

Удача любила Баяра больше, чем он того был достоин. Или же великие предки направляли его коня и его саблю, кто знает. Да только плану его сбыться было не суждено, потому что войско “лисье” они встретили куда раньше, чем рассчитывали.

У реки растянулась широкая стальная лента. Блестели на солнце кольчуги, звенели тяжелые мечи. Моры были пешими, неповоротливо тяжелыми. Конных у них было от силы три сотни.

– Наран, берешь пять сотен стрелков, идешь первым, — мгновенно сориентировался Баяр. — Они не могут идти на нас, это глупо. За стенами укрыться куда безопаснее. Значит, застанем их врасплох. Бат, Есугай, Айрат – со своими сотнями идете следом за Нараном. Доспехи тяжелые, добиваете раненых. Тысяча Тула пойдет в обход. Пять сотен слева – взять знамя и убить воеводу. Тысяча справа пятью рядами: основной удар примет. И помните: все очень быстро. По звуку рога отступаем, раненых не подбираем, пленных не берем.

Тысячники и сотники засуетились, забегали. Воины выстроились стройными рядами: дисциплина в войске была отменной. Мгновенно приготовили луки, помчались как ветер к начавшей уже что-то подозревать дружине моров.

Рывок – и небо потемнело от стрел. Еще рывок – и раздались крики и звон оружия. Конь под Баяром танцевал от нетерпения, но он не позволил себе броситься в бой. Достаточно там Иргана и верных ему друзей. Младшие воины тоже остались, хотя и возмущались очень. Ольг там вообще пыхтел под нос недовольно.

— Там могут быть твои родственники, – негромко сообщил Баяр. – Так хочешь обагрить руки в крови своих братьев? Поверь, еще будет шанс.

Внимательно он наблюдал с холма за битвой, пытаясь поймать тот момент, когда стоит отступить с наименьшими потерями. Он раньше воевал с иштырцами и прочими стеняками, а с тяжелым крупным врагом в металлических кольчугах его войско дела никогда не имело. Не стоило затягивать первое столкновение. Поднес рог к губам, затрубив. Ему казалось – прошла целая вечность. Воины же едва успели нанести несколько ударов, сминая строй пехоты. Только тысяча Тула, столкнувшись с тяжелыми всадниками с бердышами, пострадала весьма серьезно, но и всадники были сметены почти полностью.

Кохтэ, заслышав звук рога, осадили коней, исчезая так же стремительно, как и появились, оставляя войско моров в растерянности.

Потери были, и значительные, но моры за каждого воина расплатились троими.. Степные луки всадников били без жалости и без промаха.. Несмотря на тяжелые доспехи и кованные щиты , тьма стрел нашла свои жертвы.

Наран, разгоряченный, веселый, тяжело дышащий, торжествовал: потери среди его лучников были невелики: с десяток убитых да полсотни раненых. Стрел было еще достаточно.

— Довольно, — поднял руки Баяр. — Раненых перевязать. Коней раненых сменить. Ждем. Если не пойдут в атаку — пойдем еще раз. Но их не больше тысячи… было. Если воевода у них хорош, то не рискнут. Если дурак – туда ему и дорога.

Баяр ждал. Моры ждали тоже: повторного нападения ли, или прочих движений со стороны кохтэ.

— Еще раз по той же тактике, — решил хан. — Только… Наран, были ли у них лучники? Наденьте все нагрудные пластины. И шлемы.

Даже кохтэ знали, что от удара стрелы в грудь или голову умирают. Доспехи у них были войлочные, с кожаными пластинами, укрепленными тонкими металлическими полосками. В быстром бою этого было достаточно: от стрелы защитит, удар саблей замедлит, хоть и не убережет совсем. Шлемы тоже кожаные, на войлочной основе – закрывающие шею и часть плеча.

В этот раз все вышло совсем по-другому. Моры стояли вплотную друг к другу, ощетинившись копьями и прячась за большими щитами, как черепаха за панцирем. А из самой сердцевины загудели, запели смертоносную песню длинные стрелы. Будь стрелков раза в три больше, потери кохтэ были бы существенны, но и сейчас наступление захлебнулось, как волна разбившись о металлические щиты.

Баяр протрубил отступление, пока сердцевина “черепахи не успела перестрелять всех его бойцов. Судя по скорости и силе полета стрелы, луки у них были длинные, тяжелые. Стрелы летели дальше и били сильнее, чем из походных луков кохтэ.

Это было плохо и хорошо одновременно. Теперь нужно было просто ждать, когда у моров закончатся эти стрелы – запасы же их не бесконечны. И потом можно будет вскрыть их панцирь, как ножом.

Вопрос времени всего лишь. Морам некуда отступать.

Но время было потеряно, бойцы возвращались не слишком воодушевленные наступлением, к тому же на подмогу к врагу могла прийти другая дружина.

Наран, вытащивший уже стрелу из предплечья и зубами затягивая повязку на ране,хладнокровно предложил:

— Переговоры? Или просто пойдем дальше? Что нам с этого войска?

— Переговоры, – поморщился Баяр. – Я…

— Не ты, – бесцеремонно перебил его тысячник. – Ты – хан. Тебя и пристрелить могут. Пойду я, меня не так жалко.

— Иди.

Другу Баяр доверял как самому себе, потому что если не доверять своей правой руке – то кому вообще в этой жизни можно доверять?

5. Вопросы доверия

Одинокий всадник на коротконогой степной лошадке вопросов у моров не вызвал. В него стрелять не стали, хотя и встретили с натянутыми луками. Навстречу Нарану вышел мужчина лет уже вполне солидных, крупный, седовласый, с непокрытой головой, несмотря на то, что кое-где еще лежал снег. Наран подумал и шлем тоже снял – наверное, у моров такая традиция.

— Что вам от нас надо, дети степи? Что молодой хан забыл в землях моров? – гулко спросил мужчина по-кохтски.

— Хлеба, мехов и золота, — дерзко и гордо ответил Наран.

— По какому праву?

— По праву силы. Нас больше, мы сильнее.

Мор, прищурившись, оглядел темную волну войска кохтэ.

— Степняки никогда не могли справиться с дружиной княжеской, и сейчас не сдюжат.

— А нам и не нужно, – широко и опасно улыбнулся Наран. – Вы идите куда шли. А мы сожжем ваши деревни и польем поля кровью хлебопашцев. Налетим как саранча, пожрем, потопчем. Попробуй нас догони. Сами придете и предложите дань.

— Допустим, мы сейчас дадим вам виру, – соггласился хмуро мор. – А следующей весной вас будет ждать десять тысяч мечников.

— Нас будет уже пятьдесят тысяч, – недобро прищурился степняк. – И придем мы туда, где дружины вашей не будет. И хлеба… не будет. Поставьте хлебопашцев и охотников под копье, конечно. Тех, кто уцелеет.

Воевода замолчал. Было видно, что он, скорее всего, отличный и опытный воин, но в переговорах не слишком искусен.

— Нас больше, нас несколько княжеств, – наконец, вспомнил он..

— Беры с Лисами враждуют добрый десяток лет. Рысы еще подумают, идти ли с подмогой к Бергородскому княжеству, или растащить его останки. Кому вы доверите свою спину, Россомахам?

И, поскольку воевода Лисгорода молчал, Наран продолжал напирать:

— Мы уйдем сейчас, что нам ваше войско? Вы ранены, усталы, а у нас кони свежи и быстры. Вот только куда нам идти, скажи, отец? На Бергород или к Лисьим стенам, из которых вы вышли? Да вы и сами идете к братьям вашим морам и отнюдь не для того, чтобы братскою рукою помочь им навести порядок в вопросе княжения, верно?

— Ты — хан? — неожиданно задал вопрос воевода. — Как тебя величать?

— Я — тысячник. Правая рука хана.

— Молод больно.

— Этот недостаток со временем пройдет.

— Сколько стоит ваше войско, тысячник?

Наран замер изумленно, но тут же принял невозмутимый вид.

— Ты ошибся, мор. Мы не службы ищем, а власти и богатств. Не продаемся.

— С ханом разговаривать буду, – заупрямился вдруг воевода. — И за князем Матвеем пошлю. Пусть он вопросы виры решает, я не властен над этими делами.

— Ждать не будем, – холодно ответил Наран. – Раненых перевяжем, мертвых похороним на рассвете и дальше пойдем. Куда хан решит, туда и пойдем.

— До заката срок дай. И выпустите одного гонца.

— Чтобы он привел сюда целое войско? – хмыкнул степняк.

— Я – брат младший князя. Слово даю, что…

— Не нужно, мы с тобой из одной чаши не пили и на золоте и крови не клялись.

— Никак боишься, тысячник? А говорил – как ветер в поле исчезнете, как саранча разлетитесь. Пришли воевать с морами – так воюйте.

— А и будем воевать, – жестко ответил Наран. – Мертвых забрать дозволите, или это честь вашу посрамит?

— Забирайте, к реке отойдем. Наших только не трогайте.

Баяру предложение воеводы вполне ожидаемо не понравилось. Он тоже подозревал подвох. Ждать в степи дождя было не в его характере, но убитых, действительно, нужно было похоронить по обычаям кохтэ, то есть — сжечь. С травами специальными и оружием.

Моры закапывали своих мертвецов в землю, и в этом тоже был смысл: из них потом вырастет трава, а может даже и лес, в котором будут жить те же лисы, волки и беры.

Особо сейчас радовало хана, что у моров убитых было явно больше. Хотя погребальный костёр у кохтэ тоже внушал тоску. Каждый воин был Баяру знаком. Каждый был — как отрубленный палец. Больно.

Впрочем, сейчас больно за живых — за жён и детей. Мертвым уже ничего неважно, а те, кто умер в честном бою, на небесах сядут рядом с Великими Предками, войдут в Небесный совет, конечно же.

— Значит, лисы идут на беров? — в очередной раз спрашивал хан своего друга. — Как удачно для нас!

— Да. Можно пойти на Лисгород, там сейчас нет самых лучших и опытных воинов.

— Или, напротив, заключить с лисами союз, — возражал Баяр. — И Бергород взять без боя, утвердив там своего князя.

— Лучшая битва та, в которой меньше всего убитых, — философски усмехался Наран. — Стало быть, самое удачное сражение то, которое не случилось.

— Именно. Поэтому пошли разведчиков в сторону Лисгорода. Коли князь их приведёт за собой войско, то встретим их нашими стрелами и дальше — возьмём город. А коли с открытым лицом придёт — будем разговаривать про союз.

Неизвестно, кому и повезло, но князь Матвей Вольский, немолодой уже и очень опытный мужчина, прибыл в сопровождении личных дружинников. И не войско, а скорее, почетный эскорт. Всего пятнадцать человек, но все как на подбор, рослые, могучие, на огромных богатырских конях. С такими, пожалуй, сам Баяр не рискнул бы выйти один на один.

И дружину личную он оставил на холме, спускаясь смело навстречу врагам в одиночестве. Подобный поступок кохтэ оценили, они вообще уважали смелость и силу. Только Ирган презрительно сплюнул на землю и процедил сквозь зубы:

— Вот дурак! Одна стрела — и лишится Лисгород головы.

— Э, нет, — возразил задорно Ольг, внимательно вглядывавшийся в князя лисьего. — Смотри, какой он… старый уже. Наверное, сыновья его взрослые уже и мигом возглавят княжество. И мстить будут жестоко.

Баяр кивнул, соглашаясь с мальчишкой. У такого умудрённого сединами воина не могло не быть плана на любой поворот событий.

— Ольг, за мной.

Пришла пора большой игры. Пешку нужно было на поле битвы продвигать вперёд.

Выдвинулся навстречу князю — с уважением и смелостью, понимая, что тоже сейчас рискует. Луки у моров били гораздо дальше и сильнее, чем укохтэ. К тому же богатыри из княжеской дружины наверняка обладали самым лучшим оружием.

Наран, который был одним из самых высоких мужчин среди кохтэ, нервно прикусил губу. Князь моров был его шире в два раза и выше на целую голову. Ему пришлось напомнить себе, что моры — такие же люди из плоти и крови, как и степняки, и умирают от сабли или стрелы просто замечательно. Только ведь в пылу боя — это одно, а от подлого удара в спину погибнуть — совсем другое.

Но Баяр, судя по наблюдениям, умирать не собирался. Напротив, склонив голову, говорил что-то князю лисьему серьезно и долго. Князь явно расслабился, разглядывая Ольга внимательно, потом и вовсе расхохотался, запрокинув голову. Кажется, бой этот выигран, и выигран бескровно.

И вправду, князь и хан развернулись и пошли уже к стану кочевников совершенно спокойно и непринужденно. Словно старые знакомые, даже друзья. И только вблизи Наран заметил и пот на висках Баяра, и его подрагивающие пальцы.

— Ну, договорились?

— Да. Ольг остаётся с князем Матвеем как его подопечный. Идём к Бергороду, там его покажем народу. Чтобы править, он ещё юн, но его происхождение и воспитание — залог безопасности.

— А дальше?

— Дальше… Буду собирать малый совет, — сказал, чуть помолчав, Баяр. — Там все и узнаёшь.

Нарану это не понравилось. Впервые его отстранили, отодвинули в сторону. Неужели не заслужил он доверия хана? Но вслух тысячник, конечно, ничего не сказал, только кивнул невозмутимо.

Не сказать, чтобы моры внезапно полюбили тех, кто луну назад нападал на их дружину и убивал их собратьев, но князь отдал приказ — и ни одна душа не посмела даже слово недоброе сказать. Косились, конечно, морщились, демонстративно обходили стороной — но молчи..

Князь и хан разговаривали много. Наверное, сказалось и то, что Вольский был в почтенных летах. Кохтэ с почтением относились к опытным и бывалым воинам, что, впрочем, ничуть не мешало в бою. Но в разговоре Баяр был подчёркнуто вежлив (это ему ничего не стоило), а князь весьма разумно к степняку был внимателен.

У моров, конечно, про молодого князя слышали и немало. Не ждали, конечно, зная про противостояние кохтэ и угуров. К тому же Баяр нарочно засылал к морам своих разведчиков, которые распускали слухи о том, что степняки пойдут мстить за обиды предков.

Надо признать, что и морам угурские земли нравились. Моры тоже не прочь были бы отщипнуть кусок их полей, к тому же к угурам у них были свои счёты. И не без опасения тот же князь Вольский наблюдал суету у границ, надеясь только, что вначале эти дикари нападут на кохтэ, а уж моры с радостью помогут добить оставшихся, неважно даже с какой стороны.

Союз между морами и кохтэ, пусть даже не военный, пока торговый, был куда выгоднее открытой войны. И князь Вольский, несмотря на то, что оскорбленных воевода советовал со степняками дела не иметь (к тому же он уже видел их в деле и придумывал, как лучше действовать в бою), от младшего брата отмахивался, с мрачной насмешкой наблюдая, как Великий Хан точно так же отмахивается от своего брата. Правители были похожи, видели друг в друге достойных соперников. Мор не обманывался молодостью Баяра, а степняк отнюдь не считал, что у старого лиса не осталось зубов.

Разумеется, ни о каком доверии речи не шло: как можно доверять тому, кто пришёл на твои земли как тать? Но… юный Ольг неожиданно стал для Матвея Вольского тем самым камушком, который позволит склонить чашу весов в его пользу. В Белгороде ему хотелось посадить на трон своего ставленника.

Конечно, вначале он поверить не мог в подобную удачу: князя Андрия Бурого он знал отлично, дружил с ним, вместе скорбел, когда тот потерял сына. Теперь же отрок, представший перед ним, мог быть сыном Андрия, и проверить это было легче легкого: по родимому пятну на плече. Проверил, убедился.

Впрочем, как и сказал Баяр, даже если бы Ольг был безродным мальчишкой, это ничего бы не изменило. Он, Вольский, мог сказать своё слово — и кто посмел бы оспорить его? Разве что нашлись бы дядьки, которые княжича растили до шести лет… Но теперь и дядьки поверят в чудо.

Бергород был у лисьего князя практически уже в кармане. Тем более, на его стороне (на стороне Ольга, конечно, но кто разберёт?) было войско кохтэ. Очень внушительное.

6. Диспозиция

Пятитысячное войско кохтэ подошло к стенам Белгорода на рассвете. Тихо, без воинственных криков и бряцания оружием, по дороге ограбив несколько деревень. Князь Матвей старательно этого не заметил, ему лишь на руку было запугивание соседей.

Разумеется, их ждали, не совсем же беры были растяпы: и ворота были закрыты, и лучники на толстых стенах, и подготовленные котлы с кипятком и смолой. Но кохтэ на стены лезть и не собирались, хотя и присматривались на всякий случай. Хорошие стены, толстые. Нужно бы лестницы соорудить да подкопы, а лучше, как сразу заявил Наран, заранее шпиона в крепости иметь, который двери в нужный момент откроет. Впрочем, воевать верхом на улицах города не представлялось хану возможным, терялись все преимущества. Город он, конечно, с наскока не возьмёт. Можно его обложить в осаду, не пропуская продовольствие, но запасов там на полгода уж точно, не считая рыбного пруда и плодовых деревьев, про которые любезно сообщил князь Матвей.

Города брать кохтэ не умели. Да и с морами всерьёз не воевали. Баяр видел — могли бы. Это бы принесло ему великую славу, но… и огромные потери. Что важнее — слава завоевателя или процветание народа? Хан пока не решил для себя однозначно. Прав все же был отец, когда отправил его из стана. Думать Баяру было порою противопоказано. Когда враг был перед его глазами — он принимал решения молниеносно. Быстро ориентировался в ситуации, был стремителен и дерзок. Но когда начинал просчитывать последствия, причём на годы вперёд — его охватывали сомнения. По его расчетам торговый, а то и политический договор с морами был выгоднее длительной войны. Если покупать у моров продовольствие и дерево (ему было что предложить взамен), то можно разорвать отношения с угурами, которые, к слову, последний год трижды повышали цены на рис и овощи. Народ кохтэ рос, питания требовалось все больше, а жена его, Дженна, настаивала, что немыслимо питаться одним мясом и молоком, нужны и овощи, и хлеб, иначе придут зимой к ним страшные «цинга» и «авитаминоз». Что это — Баяр понятия не имел, но Дженне верил.

Жены сейчас ему очень не хватало. У неё был острый ум и совсем иное виденье. Иногда лишь пары ее слов хватало, чтобы взглянуть на ситуацию совсем с другой стороны.

Между тем князь Лисгорода неторопливо и вальяжно подъехал к большим деревянным воротам, обитым металлическими полосами. Раз уж его все равно заставили ввязаться в это дело, он решил проконтролировать все сам, оставив своему воеводе дела военные. Ворот ему не открыли, да и не удивительно, но человека выслали. О чем Матвей говорил, кохтэ не вслышали, да только через четверть часа, повинуясь пригласительному жесту, к нему подъехал и Ольг. И снова — переговоры.

Нарану очень хотелось знать, что Матвей им такого наговорил — потому что и князя, и Ольга все же впустили внутрь. На всякий случай войско кохтэ шагнуло ближе. Стрелой их было пока не достать, но рассмотреть не составляло труда. Поставили ханский шатёр, развели костры, повесили котлы. Лисгородская дружнина, напротив, отодвинулась назад. Видно, они совсем не были уверены в том, что «свои» их не тронут. В отличие, кстати, от вполне дружелюбных кохтэ, которые вдруг стали казаться наименьшим злом.

Лисгородцы уже поняли, какая железная дисциплина царит в войске хана. Пока нет приказа — ни один кохтэ даже лука не натянет, да что там — в кусты по естественной надобности шага не сделает. Это впечатляло.

К вечеру все было кончено: Бергород открыл ворота. Вышедшие оттуда старцы недобро косились на войска и обещали торговлю, если «хан молодой больше деревень жечь не будет и коней своих с полей уберёт». Обещали прислать послов в степь в ближайшую Луну для обсуждения договора. Наран кивал с довольным видом: он любил воевать, но болтать ему нравилось больше. Как много можно узнать из обычного разговора! Нужно только смотреть и слушать.

Бергород — богатый, сытый и трудолюбивый, славен мехами да дарами лесными. А хозяина в нем все ещё нет: волхв местный хоть и носит на плечах берову шкуру, да в совете голос имеет малый. Ни у кого из старцев нет знака княжьего. Стало быть, не выбрал народ себе правителя.

Ольга приветствовали сдержанно, приглядывались: шутка ли — княжич, выросший в степи! Но отрок говорил вещи разумные, старшим кланялся, да ещё писать и читать умел по-морейскому. Наран всю зиму учил его. Да и явное покровительство князя Матвея, который не стеснялся называть Ольга сыном, послужило на пользу. А уж когда отрок невинно заметил, что в войске кохтэ два года как воюет, с луком и саблей управляться умеет, а главное, со степняками из одного котла хорхог ел, тут его и вовсе признали и всей душой полюбили. Не даром Наран парня в ученики взял — хитрец этот мор, каких мало.

Так и вышло, что из похода войско кохтэ вернулось на удивление быстро, с добычей небогатой, но со славными дарами от моров (Вольский угадал, что с пустыми руками кохтэ отпускать никак нельзя, иначе ещё передумают). Воины кисло улыбались, вздыхая о подвигах, а женщины их от счастья плакали. Ничего, теперь, с союзом, можно и в сторону угуров кровожадно поглядывать.

Баяр по приезду созвал большой совет. Туда входили все тысячники, и шаман, и братья Баяровы. Нурхан-гуай, ещё несколько почтенных отцов и матерей, и, конечно, Дженна и Листян.

Нарану так и не удалось увидеться с любимой своей, она от него пряталась как кусарка. Понимал, что не станет сестра хана его женой этим летом, злился, но готов был ждать. В самом деле, не силой же ее брать!

— Торговый союз с морами принесёт нашему народу богатство и процветание, — вещал Баяр на совете. — Не будет больше голода холодной зимой. Мы дадим им мясо, соль и шерсть. Они — зерно, меха и золото. Но моры требуют, чтобы союз был укреплён родственными связями, и это правильно. Это даст нам возможность изнутри видеть положение дел. Если среди моров будут наши представители, то договориться будет куда легче.

Наран кивнул. Он и сам хотел предложить хану открыть «торговое посольство» в Лисгороде. У моров это было в порядке вещей, отчего бы и кохтэ не последовать доброму примеру? Но следующие слова Баяра заставили тысячника оцепенеть.

— Князь Лисгорода вдов. Дочери у него уже замужние, так что никак не выйдет взять Иргану жену из морок. Но можно Листян стать княгинею. Она свободна от обязательств.

Если бы небо сейчас обрушилось на землю, Наран растерялся бы меньше. Что ему небо, когда друг лучший, зная о его чувствах, предлагает такое? Хотелось закричать криком страшным, кинуться в ноги, просить… но степняк молодой был давно уже воином, а потому зубы до скрипа лишь сжал и только прищурился. Отец рядом осторожно коснулся его плеча рукой, понимая и поддерживая. Наран пытался поймать взгляд хана, но не смог. Тот упорно не смотрел в его сторону.

А на Листян смотреть было ещё больнее — она вся вдруг засветилась, рассиялась. Было видно, что ей по нраву стать княгиней и жить среди моров. Наконец-то для сестры хана нашёлся подходящий жених!

***

Замуж Листян хотела. Подруги ее (бывшие) все уже с женихами обнимались, а она вот такая одинокая осталась. Обычно женщины кохтэ в шатры к мужчинам не стремились приходить. Да, для утех постельных – могли, а вот женой – не торопились. К чему? Брак – это навсегда, а как “навсегда”, если человека знаешь плохо?

Нет, конечно, иногда женщины уходили — даже, порой, к другому мужчине. Но позор это для ее мужа был немыслимый. Не справился, семью не сложил, не достаточно хорош был: в постели ли, в общении, как отец, может, плох или и вовсе бесплоден. Потом такой мужчина на жену мог даже не рассчитывать – разве что наложницу из рабынь возьмет или чужестранку приведет.

После того, как иштырские женщины и дети поселились под кровом кохтэ, соплеменницы Листян заволновались. Воины уходили в набеги и возвращались не все. Теперь не стоило крутить носом, перебирая женихов: можно и вовсе до конца жизни одинокой остаться. Да еще иштырки: смуглые, мелкие, юркие, они очень быстро поняли, что их никто не собирается убивать и истязать, даже насиловать не будет, у кохтэ все добровольно. И началось сверкание глазами и зубами, откровенно соблазнительные разговоры, едва ли не драки за мужчин. Кохтские женщины спохватились – и прошлая осень стала удивительно плодотворной на свадьбы. А после зимы, по словам Дженны, наметился настоящий демографический взрыв. Что это такое — никто не знал, но звучало весьма устрашающе.

На Нарана тоже велась охота, и Листян наблюдала за этим с любопытством. Добычей он был завидной, но держался отстраненно и холодно. Листян была довольна: хоть и не нужен он ей вовсе, но до чего ж приятно было осознавать, что ее вот так сильно любят!

А она – ханская дочь и ханская сестра. Что ей все эти мальчишки или даже мужчины? Если уж входить в шатер – то к тому, кто силою сравнится с ее братом, а лучше даже с отцом, потому что отцом Листян восхищалась бесконечно. Сильный, строгий, даже суровый — вот такой муж и нужен ей. Чтобы люди даже вздохнуть громко рядом с ним боялись.

Князь моров показался ей пределом мечтаний — шутка ли, владыка богатый и сильный, с которым у кохтэ союз теперь. И польза для соплеменников, и почёт, и богатство… и подальше от Дженны, рядом с которой Листян было неуютно. Жене Баяра она страшно завидовала, сама это понимала и злилась. И на себя, и на нее тоже. Ишь, чужеземка, а Баяром управляет как конем, да ещё настоящий воин, которым Листян так и не стала. И дети, конечно. Степнячка племянников своих обожала и сама детей хотела очень. Будучи женой князя, уж конечно, родит и не одного. И будут ее дети расти в сытости и тепле. И станут, конечно, великими воинами, может, даже, и князьями. Слова брата про замужних дочерей она, конечно, пропустила мимо ушей.

7. Невеста

По стану Листян ходила гордо, свысока поглядывая на женщин, да и на мужчин тоже. С Дженной и Илгыз разговаривала с надменной снисходительностью. Ее ждало богатство и власть над народом моров, она уже видела себя на высоком троне, в золоте и самых дорогих мехах. Моры будут приносить к ее ногам дары, а она… а она будет миловать или наказывать, вот. Кони у нее будут самые лучшие, рабыни покорные, не придется ей больше варить самой кашу или стирать на речке. И жить она будет непременно в самом высоком тереме, там, где птицы гнезда вьют и небо так близко, что облака можно руками потрогать. А больше она придумать ничего не могла, наивная степная девочка.

Ей сейчас казалось, что в жизни будет только счастье, только удовольствия. Дженна откровенно ее жалела, споря с мужем до хрипоты:

— Баяр, князь такой старый, а Листян всего восемнадцать! Он ей даже не в отцы – в деды годится. Сестру не жаль – друга пожалей!

— Не будет она с Нараном, – сухо отвечал Баяр. – Не любит его. Только мучает. Для него же лучше будет, если она уедет. К тому же брак этот мне очень нужен, кого еще отдавать морам? Дочь нашу еще не рожденную?

Дженна испуганно мотала головой и хваталась за живот. Пыталась даже изобразить обморок – не вышло. Видно, не такая уж она хорошая была и актриса. Баяр только посмеивался. Спор у них как-то совсем не задался, несмотря на то, что Дженна очень старалась. Но как можно вообще поссориться с человеком, который смотрит на тебя с обожанием, да еще и на все твои слова повторяет, что в гневе ты удивительно прекрасна?

Кончилась их ссора вполне предсказуемо. А ведь Дженна не так давно ворчала, что второй ребенок – это вообще для нее чересчур, ей и одного-то много. Да только сама же отвары принимать забывала, а ночами с мужем не могла удержаться от страстных объятий.

Однако в этот раз супругам не дали насладиться друг другом.

Не глядя даже на плетку, висевшую у полога, откинув рывком полог, к ним ворвалась Листян, вся пылающая праведным гневом.

Баяр едва успел покрывало накинуть на себя и Дженну, воззрился на сестру раздраженно:

— Что ты позволяешь себе, Листян? Разве забыла, что в шатер к супругам врываться запрещено? Хочешь отведать моей плетки?

— Скажи мне, что это неправда, брат! – пылко воскликнула девушка, сжимая взволнованно руки. – Мой жених – он ведь не старик, верно? Сколько ему лет, Баяр?

— Я ведь тебе говорил, – хан разговаривает с ней спокойно и тихо, несмотря на злость. – Предупреждал, что князь в летах, и немалых. Он – достойный и опытный воин и правит Лисгородом уже много лет.

— Я думала, сорок! Ну может – пятьдесят! – взвыла девушка. – Но шестьдесят пять? Баяр, это немыслимо!

— Отказаться от брака сейчас – значит, нанести морам смертельное оскорбление и обиду.

— Да плевать!

Баяр отодвинул жену, со вздохом потянувшись за штанами.

— Листян, ты сейчас своими капризами ставишь под удар торговый союз. Старый муж — это даже не плохо. Быстро станешь молодой вдовой, вернёшься домой, если захочешь.

— Баяр, может… — Дженна снова попыталась было вставить пару слов, но он отмахнулся от неё.

— Не может. Сестра…

— Ясно все, — степнячка топнула ногой и выбежала прочь.

Поняла она. Баяр, конечно, ей уступит, если она сейчас закатит скандал и упрется, как буйволица. Вот только позора на оберёшься — на всю степь ее эта история прославит. Кто ее потом замуж возьмёт? Наран? Вот уж больно надо!

Нарана она не любила совершенно. Знала, что он хороший парень, но слишком уж простой для неё. Смешной, некрасивый, худющий. Да ещё и рыжий. Нет, никогда она не пойдёт за такого замуж! Она, единственная сестра хана, такая красивая, такая… великолепная! Сравнится ли кто в степи с ней толщиной кос или фигурой? Найдётся ли ещё девушка с такими глазами и губами? Да ещё и девственница?

Жалко ей себя было невозможно. Как так — к старику в постель? Но думать надо было раньше, Листян это понимала, и злилась больше на саму себя, чем на брата.

Села прямо на землю возле «женского» шатра и расплакалась, глядя на появляющиеся уже звёзды в ночном небе. Тихо всхлипывала, понимая, что кончилась ее беззаботная юность. Муж неизвестно, будет ли к ней добр. Чужая земля, чужие люди, чужие обычаи и чужие боги. И первая брачная ночь — со стариком.

— Что с тобой, Листян-ага? — рядом с ней на корточки присел тот, от кого она давно сбежала. — Ты плачешь?

Девушка знала, что Наран все ещё ее любит. Он смотрел на неё с жалостью, с нежностью. На миг снова мелькнула дерзкая мысль сбежать с ним прочь, как когда-то она уже сбежала от отца к брату. Вот только второй раз обмануть его не выйдет. Да и менять жизнь княгини, хоть и при старом муже, на шатёр пусть даже и тысячника было глупо и недальновидно. А вот… Злость и жалость к себе — плохой советчик, просто отвратительный. И Листян совершила ошибку, о которой жалела не раз.

Подалась к нему, глотая слёзы, обвила его шею руками, поцеловала сама. Наран оцепенел, не веря, но глаза его вдруг вспыхнули таким восторгом, таким счастьем, что ей вдруг захотелось засмеяться.

— Лис, — шепнул он, опуская руки ей на плечи. — Что ты делаешь?

— Отнеси меня в свой шатёр. Сейчас, сегодня.

— Почему?

— Я так решила.

Этого было ему достаточно. Подхватил ее на руки, побежал — прижимая к себе так нежно и осторожно, как самый хрупкий сосуд, как драгоценность. И снова в ее голове зародилась сомнение: а правильный ли она делает выбор? Мужчина, который ее боготворит, носит на руках, так трепетно целует, дрожит под ее пальцами — точно ей не нужен? За последние годы она успела привыкнуть к этому обожанию. Знала, что Нарана можно просить о чем угодно. Он не откажет.

Даже сейчас он у ее ног, трепетно целует руки и смотрит вопросительно.

Ох, ну и слабак! Настоящий степняк должен был бросить ее на подушки и взять, мощно и стремительно. Настоящему мужчине некогда нежничать и ждать дозволений. Давно бы уже заставил ее, был настойчивым и сильным, но чего-то все боялся. Уйти бы… но ни один кохтэ не посмеет к ней прикоснуться, кроме Нарана.

— Не смотри на меня так, – шепчет Листян, закрывая глаза. — Просто… люби.

Медленно и трепетно Наран снимает с ее плеч тяжелый теплый халат, с благоговением касаясь ключиц, шеи, плеч. Стягивает через голову рубаху. Целует нежную кожу груди, гладит колени, дрожа. Листян тоже начинает трясти — уже от страха и понимания, что она делает что-то не то. Надо бы вырываться, бежать, но… стыдно. Сама ведь напросилась!

А юноша укладывает ее на подушки и быстро раздевается сам. Целует ее холодные щеки и побелевшие губы, спрашивая:

— Ты точно этого хочешь, маленькая?

— Хочу.

Горячее мужское тело так близко! Гладкое, крепкое, большое. Губы на шее, от которых расходятся волны тепла, твердые пальцы на ягодицах. Невольно она хватается за надежные плечи, всхлипывая: Листян вдруг кажется, что вот оно сейчас придет, то самое, приятное, восхитительное – от чего женщины краснеют и улыбаются так загадочно. У кохтэ нет тайн, они не считают происходящее между двумя влюбленными постыдным, и Листян прекрасно слышала все эти разговоры.

Острая боль становится для нее неожиданностью. Про неудобства первого раза она тоже все знала, но не думала, что будет настолько неприятно. Наран замирает на миг над ней… в ней, а потом с отчаянным стоном двигается. Ей остается только зажмуриться и закусить до крови губу, чтобы не разреветься от сокрушительного разочарования.

Закончилось все быстро. Тысячник еще долго гладил ее по волосам, пока она старательно притворялась спящей. Корила себя ужасно – что она наделала? Зачем? На что надеялась? Ведь не любила Нарана и прекрасно это знала. Сделала больно и себе, и ему. Дура, небывалая, невероятная дура!

Убежала из его шатра, едва только мужчина заснул, догадываясь, что он все видит, но не остановит. Оделась, разыскала Нурхан-гуая и попросила:

— Прошу вас… не пускайте утром Нарана ко мне. Пусть не приходит.

Непонятно, понял что-то старый воин или нет, но пообещал.

Выезжали на рассвете: Баяр, Листян и сотня воинов. Среди них – женский десяток во главе с Сельвой, одной из бездетных вдов. Баяр сказал, что половина останется с ней, в том числе и женщины – для солидности и безопасности. Девушка была на все согласна, лишь бы среди них не было рыжего тысячника. Еще днем раньше Листян бы капризничала и перебирала содержимое своего сундука, но теперь ей было совсем не до этого. Хотелось сбежать и побыстрее. Она торопила брата, ломала пальцы, оглядывалась и успокоилась только тогда, когда удалилась от стана на несколько перелетов стрелы. Баяр поглядывал на сестру искоса, но ничего не говорил.

А Листян вдруг подумала о том, что если бы Наран сейчас ее догнал и забрал себе – она бы сказала ему “да”.

Но он не догнал, и постепенно она выкинула из головы эти глупости. Зачем нужен тысячник, когда ее ждет настоящий князь?

8. Настоящий князь

Приближающегося к ним мужчину стариком назвать было невозможно, хоть он и был очень немолод. Высокий, крупный, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, короткой рыжеватой бородой и белыми волосами до плеч. Глаза ярко-голубые, умные, вполне молодые. Одет очень роскошно – в подбитый серым густым мехом плащ, у шеи скрепленный серебряной пряжкой-фибулой тонкой работы: в виде лисицы, свернувшейся в клубок – с изумрудным хитрым глазом. На руках рукавицы, сапоги тоже оторочены мехом и расшиты золотой канителью. Учитывая, что здесь везде еще лежал снег – очень практичный наряд. Только голова была ничем не прикрыта, лишь кожаная лента на лбу без всяких украшений.

Листян натужно сглотнула, когда тяжелый взгляд мужчины остановился на ней. Ей было очень страшно.

— Это что, моя невеста? – прогудел страшный мор. – А еще моложе не нашлось? Что же не привезли вы ребенка? Или грудного младенца? Великое солнце, да ей хоть пятнадцать-то есть?

— Мне восемнадцать, – выдавила из себя Листян сипло.

Ее бил озноб – от волнения ли, от едкого ужаса, а может – от холода. В степи зимой, конечно, холодно, но она в снегопады и морозы сидела в шатре. А тут – долгая дорога, непривычная, невкусная пища, да и одежда у нее не самая, как оказалось, теплая.

Из носа текло второй день, горло саднило, в глаза — будто песка насыпали. Жара вроде не было, и то радость.

— Не нравится? – весело спросил Баяр. – Обратно поворачивать?

— Ну нет уж, уговор есть уговор, – мигом передумал князь. – И как зовут мою юную невесту?

— Листян.

— Почти что лисица. Хороший знак.

— Лис, это Матвей Вольский, князь Лисгорода.

На миг ему сестру даже стало жаль, такой испуганной и бледной она выглядела. Заставил в себе жалость замолчать: так было нужно его народу. Он точно знал. Даже будь на месте Листян его дочь, он бы поступил так же. К тому же Баяр успел узнать Вольского довольно неплохо, как ему казалось. Тот был хоть и грозен, но справедлив и довольно терпелив. И про то, с кем его маленькая сестренка ночь провела, хан, конечно, тоже знал: Наран все ему рассказал, снова желая видеть девушку своей женой. Баяр нарочно медлил, ждал до последнего – не скажет ли ему чего-то Листян. Не сказала. Спешила в дорогу, рвалась навстречу жениху. Сама выбрала, стало быть, никто ее не принуждал.

— Я… приветствую князя Лисгорода, – голос Листян звучал жалко и тихо. В довершение всего она закашлялась.

— Простудилась? – заворчал князь. — Поехали. Тут рядом деревня, где мои знакомцы живут. В бане попарим, медом напоим – и будет здорова. Что смотришь, хан, или не доверяешь?

— А с чего бы мне тебе не доверять, князь? – невозмутимо ответил Баяр. – Со мной сотня лучших воинов. Попробуй слово против меня молви – увидишь, что будет.

Страшный старик расхохотался громко и весело, Баяра по плечу ладонью стукнув (хан едва из седла не вылетел).

— Знаю-знаю вашу доблесть. Даже пытаться не буду. Помню прекрасно, как вы мою тяжелую пехоту в царство мертвых отправили.

У самого князя тоже, разумеется, были с собой воины. Он называл их малою дружиною. Одинаковые на лицо, огромные, широкие, в два раза крупнее любого из кохтэ, они молча таращили на Листян свои светлые круглые глаза. И кони были им подстать: свирепые зверюги с грозными копытами. Очень красивые и очень опасные, совсем не похожие на маленьких степных лошадок. Девушка чувствовала себя рядом с дружинниками как воробышек рядом со степным орлом: маленькой, слабой, да еще и больной. Ничего ей уже не хотелось, даже есть – только бы в тепле и полежать. Может, еще горячего молока выпить.

Князь все на нее оглядывался и хмурился, видимо, недовольный невестой, но ничего не говорил больше. Да и Баяр выглядел печальным отчего-то.

Деревня появилась быстро: сразу видно – богатая. Добротные дома из толстых бревен, частоколы вокруг дворов, широкая чистая улица с канавами по обе стороны. Дома крыты соломою, а то и дранкой, окна затянуты слюдой. На заборах – горшки, пахнет дымом и жареным мясом.

И пустота кругом. Тишина полнейшая, ни петух не вскрикнет, ни корова не замычит. И людей нет совсем.

— Видишь, хан, какая у тебя слава? – фыркнул Вольский. – Народ прослышал, что ты близко – и попрятался, да так славно, поди его отыщи в лесу. Эх, не видать нам баньки, да?

— Дозволь, княже? – вопросительно взглянул на князя один из богатырей.

— Дозволяю, Микола. Скажи иди, что свои. Ишь, князя не узнали, видать, давно не показывался в этих местах.Иди-иди, а мы тут похозяйничаем пока.

Дружинник, названный Миколой, спешился и потопал в сторону леса за деревнею, а остальные воины быстро огляделись и толкнули дверь в самый большой и богатый на вид дом. Загремели там горшками, принесли дров из поленницы, благо с собой у них были кой-какие продукты.

Баяр снял сестру с коня, провел в избу, усадил на лавку. Тут же нашлось одеяло, в которое дрожащая Листян укуталась. На улице послышались голоса, визг поросят, мычание и кудахтанье: деревенские жители возвращались домой. В избе появились какие-то тетки, тоже – крупные, дородные. Поднесли степнячке деревянный ковш с каким-то варевом, остро пахнущим травами, очень сладким и, кажется, хмельным. Выпила, мгновенно согрелась, заклевала носом. Заснуть не дали: бабы потащили ее за собой в пресловутую их баню, жаркую, почти огненную. У кохтэ было по-другому, там в шатре просто было много пара и горячая вода в бочке, а здесь ее намылили, окатили сначала горячей, потом ледяной водой, пытались стегать вениками, да она визг подняла такой, что рукой махнули: не хочет и не надо. Снова напоили тем же хмельным, переодели в чистое и уложили спать на той самой лавке.

— Ничего, завтра на рассвете выедем, и через к вечеру третьего дня будем в Лисгороде, – журчал где-то там голос князя, и Листян уснула под неспешные разговоры мужчин.

Наутро выяснилось, что Баяр возвращается домой. “Невеста” теперь под опекой Матвея Вольского, бумаги все подписаны, условия торговые обговорены – дальше дело за послами. С Листян остается полсотни степных воинов. Дальше она едет с мужем.

По обычаям кохтэ, нужно было варить чай и подавать его супругу, потом муж должен жене заплести две косы в знак того, что отныне она принадлежит ему. Ничего этого, конечно, не было, и задать вопросы Листян не осмелилась.

А вопросов было немало.

Жена ли она уже князю или нет? Будет ли какой-то обряд? Дозволено ли напрямую к нему обращаться? И может ли она вообще о чем-то просить?

До невозможности Листян радовалась сейчас своим соотечественницам, бывшим среди ее людей. Представила, как пришлось бы ехать одной со всеми этими мужчинами, которых она и по имени-то не знала, и содрогнулась. Подошла к Сельве, десятнице: маленькой, крепкой, с коротко остриженными волосами. Она знала ее давно, еще в те славные времена, когда живы были отец и мать. На свадьбе ее танцевала и плакала рядом, когда мужа иштырцы убили. Не дружили они, Сельва была на несколько зим старше Листян, к тому же жена простого воина, но теперь никого ближе у юной княгини не было.

— Листян-ага, ты только знак подай, и все будет как ты захочешь, – правильно поняла девушку десятница. – Для того нас Дженна-аах с тобой и отправила.

Вот как! Не Баяр о сестре позаботился, а жена его. Оно и понятно, мужчины о таких мелочах не думают, тем более – Великие Ханы. Наверное, Наран бы и подумал… Но Наран остался в стане, и Листян его никогда больше не увидит.

— Сельва, ты узнай у дружинников, куда мы дальше едем, прямо ли в Лисгород или еще куда-то. И… спроси, кто я теперь. Жена или невеста?

— Поняла, Листян-ага. Все будет.

Умчалась – маленькая, смелая. Сельве была по нраву ее служба, Листян видела десятницу в Тойроге – дюжина иштырцев не смогла ее даже коснуться. Дралась Сельва двумя короткими клинками – быстрая как вихрь и злая как шакал. И теперь не ходила – бегала.

Степнячка мысленно даже поблагодарила Дженну: все же они когда-то были подругами и, наверное, ханша ее любила. Просто показать это не умела, не привыкшая ни к задушевным беседам, ни к сестринским объятиям. Надо будет Дженне подарки какие-нибудь послать чуть позже. Да, Листян собой сейчас немного даже гордилась: вот она какая – добрая и заботливая.

Вернулась Сельва, доложила: по дороге заедут к волхву, там обряд проведут. В Лисгород приедет сестра хана уже княгинею.

Это Листян вполне устроило: значит, можно пока ни о чем не беспокоиться и о супружеских объятиях, которых она вовсе не жаждала, не думать. Это хорошо. Тем более, не то после бани, не то после напитка волшебного, немощь ее прошла, кости больше не ломило, глотать было не больно, а в носу лишь щекотало немного.

9. В глуши лесной

Путь к семейному счастью без брата оказался почти мучительным. Листян страшно устала: никогда еще она не ездила верхом так далеко без роздыха и остановок. Три дня в седле, без перемены одежды, без умываний – вода в ручье была ледяной, а греть для нее никто не стал. Она, впрочем, попросить постеснялась. Это дома она могла командовать, а тут – боязно. Князь не обращал на нее никакого внимания, ехал впереди со своими людьми. Даже спешится с коня не помог ни разу. Листян и сама умела, но ведь можно было хотя бы перед дружинниками показать, что с ним не простая девка едет. Словом, было обидно и очень.

Утром третьего дня, когда с неба вдруг повалил снег, свернули с тракта в лес на едва заметную тропинку. Лес был страшен для привыкшей к просторам степи девушки. Она вздрагивала и озиралась от каждого шороха, старалась не смотреть по сторонам, ведь за каждым кустом ей чудились глаза зверей, о которых она слышала лишь в сказках: беров, волков, рысов. А когда один из дружинников вскинул тяжелый длинный лук и быстро выстрелил в сторону, Листян не заорала только потому, что дыхание перехватило словно ледяными пальцами. Неужели – волки? Или еще кто страшнее?

— Славно, Некрас, – пробасил князь. — А приказ был?

— Так олень же, княже!

— Ну вот так волхву и скажешь, когда он спросит, почему в заповедном лесу его зверя убили.

— Бросить теперь? — расстроился неудачливый лучник.

— Голову свою брось! Добить, разделать и вывезти из леса. Да молить лисицу, чтобы волхв был в духе добром. Добрыня, поможешь ему. И в лес оба даже не суйтесь, ждите у дороги.

Листян перевела дыхание. Очевидно страшного волхва здесь боятся куда больше, чем дикого зверя. Неужели местный шаман настолько страшен? Вспомнила Аасора с его лысой головой и хитрыми глазками, вспомнила, как он пытался ее учить владеть силой огня, но быстро раздумал, потому что ученица из Листян вышла неважная. Стрелять она еще выучилась из лука — потому что нравилось мужское внимание, нравились восхищенные взгляды, на нее обращенные. А чего-то иного ей и не нужно было никогда, да и зачем? Она женщина, маленькая, нежная и беззащитная. О ней мужчина должен заботиться и ее защищать. Пока что так и было.

Кони шли цепочкой, медленно, но ровно. Долго – Листян успела совершенно даже успокоиться и потихоньку оглядываться. Наверное, летом здесь было бы даже красиво, пока же огромные, кривые, покрытые серым мхом стволы деревьев пугали. Некоторые поваленные стволы были похожи на огромных ящериц, некоторые – на когтистые лапы. Противно кричащая птица, низко пролетевшая над головами людей, заставила выругаться даже старого князя.

— Знать, не рад нам волхв, – испуганно пробормотал один из дружинников.

— Знать, места здесь дикие и звери непуганные просто. Вот и слетаются на дураков, сюда забредших, поглядеть, — звонко и насмешливо ответила кохтская десятница.

Степняки тихо засмеялись. Им всем, наверное, было не по себе, но дерзкая женщина их сейчас ободрила. Сразу посыпались шуточки, завязалась легкая перепалка и настроение поменялось. Даже кони, казалось, стали перебирать копытами живее.

Спустя недолгое время путники выехали на большую поляну с вросшей в землю крохотной избой и стоящим в середине высоким деревянным столбом – гладким, блестящим, словно отполированным множеством ладоней.. На столбе были грубо, но в то же время очень узнаваемо вырезаны звери: бер, рыс (кот такой – большой, пушистый, очень злой и без хвоста, Листян про него слышала), волк, еще какое-то неизвестное девушке чудище с когтями и оскаленными зубами, лисица, конечно, и совершенно невероятный зверь, венчающий столб – олень с рогами и весьма приличными клыками. Листян и представить себе этакий ужас не могла даже.

Князь с коня спрыгнул легко и даже красиво, несмотря на почтенные свои зимы. Покосился на невесту, которая даже и не думала шевелиться, подошел, руку протягивая. Пришлось спешиваться. Попыталась слезть с коня и Сельва, но на нее дружинники шикнули:

— Нечего ногами заповедной земли касаться, если у волхва ничего просить не будешь.

Видимо, десятница просить ничего не собиралась, осталась в седле.

А Листян, ступая неслышно по мягкому ковру из прошлогодних листьев, пошла следом за князем к столбу, который вызывал у нее смутное отвращение и тревогу. Казалось ей, что в нем заключена сила, причем ей не дружелюбная. И когда князь протянул руку и погладил деревянный хвост лисицы, степнячка содрогнулась.

Из избушки, согнувшись, вышел старец, по виду – вполне себе шаман. Высокий, худой, с длинными белыми волосами и в сером рубище. Несмотря на холод и тающие в воздухе снежинки – босой.

— А, княже, – ничуть не удивился волхв. – Не ждал тебя. Почему не прислал за мной? Али жену стыдно народу показать?

Листян мгновенно вспыхнула, сжимая кулачки. Ее – и стыдно?

— Да просто мимо ехали, – пожал князь плечами сумрачно. – Дай, думаю, заверну в лес, заодно Зимогору дары свои принесу. Зачем тебя гонять лишний раз в непогоду? Чай, не лето красное. Да и невеста у меня пугливая, робкая. Ну как толпы испугается?

— Это ты про деву, что рядом с тобой стоит, говоришь? – уточнил старик. – Тогда тебя ждет удивление. Но кто я, чтобы перечить владыке Лисгорода и старшему сыну Матушки Лисы? Подойди, дева.

Листян шагнула к нему, так и не разжав кулаков. Ногти, впивавшиеся в мякоть ладоней, придавали ей смелости.

— Ишь, маленькая, а хищная, – неожиданно радостно улыбнулся старик, демонстрируя отличные белые зубы. – Хорошая ты, Лисяна, добрая, только глупая. От судьбы своей бежишь, а судьбу не обманешь. Да. Женою лиса тебе суждено стать, лисят родить. Почему не училась, когда тебе волхв говорил? Огня в тебе много, а лени еще больше, да? Погоди, сама еще придешь. Да, князь, хоть ты и не веришь, а повезло тебе.

Вот! Листян гордо вскинула подбородок и изогнула губы в улыбке. Такие слова ей были по нраву. Князь же, напротив, еще больше посмурнел, но промолчал. Волхв смотрел насмешливо, зная, конечно, как и Аасор, куда больше, чем говорил.

— Коли не передумал, Матвей, клади ладонь на лису. И ты, Лисяна, тоже.

Ох и не хотелось девушке прикасаться к столбу, да видно, выбора у нее не было. Положила ручку свою на дерево, оказавшееся неожиданно теплым (едва и дотянувшись). Рядом с широкой лапой князя ее пальчики казались совсем детскими и на удивление смуглыми. Волхв невесть откуда достал широкую красную ленту и быстро запястья мужское и женское ею обвил, громко выкрикнув:

— Обручаю вас силою солнца, неба, земли, воды и крови. Свидетелем сему лесные звери и люди, здесь присутствующие. Да благословит ваш союз лисица! По ее следам ходите и помните – зверь этот хитер и коварен, но своих возлюбит и никогда не обидит.

Лента алая вдруг вспыхнула огнем, но не обожгла, а словно впиталась в запястья теперь уже князя и его княгини.

С удивлением разглядывала Листян узор на своем запястье, быстро бледнеющие – не то следы лисьи, не то цветы диковинные. Миг – и кожа посветлела, словно и не было ничего. А Вольский, кажется, даже и не заметил ничего.

– От того и называется обручение, что руки ваши теперь связаны, – пояснил волхв задумчивой Листян. – Иди уже, дщерь, устала, измучилась. Поезжай в Лисгород, там для тебя уже горница приготовлена. А ты, Матвей, жену не обижай, знаю я тебя, угрюмца.

— Знаешь, знаешь, конечно, – без всякого уважения буркнул князь. – Никак, двадцать лет мы с тобой бок о бок воевали, пока тебя лисица не позвала. Ну, раз был повидаться.

Старики крепко обнялись, и Листян поплелась к своей кобылке.

— А ну стой, паскудник, дары мои где? – загрохотал следом волхв. — И за оленя виру не забудь!

— Дары ему еще, — проворчал князь, махнув рукой одному из дружинников. — Микола, мешок давай.

Волхв кивнул удовлетворенно, пока князь раскладывал возле столба какие-то полотна, да сыр головки, да копченое мясо, и тихо коснулся локтя Листян.

— Ты, девица, только не вздумай глупостей натворить. Беда твоя и не беда вовсе. И еще: леса теперь не бойся. Истинную княгиню зверь дикий не тронет и змея не обидит. И ко мне приходи, не стесняйся, поняла меня?

Листян, конечно, не поняла, но кивнула энергично. Вот уж точно в лес она никогда и не сунется. К тому же слова его про “истинную” княгиню смущали. Разве бывает княгиня неистинная? Это как – обманная, ненастоящая? Знает она этих шаманов, верить им нельзя на слово. Вечно они загадками говорят!

И что он про беду сказал, какая еще беда? Нет у Листян никакой беды, все у нее хорошо и прекрасно. На всякий случай спросила только:

— А знаки на запястье куда пропали? Что это значит?

— Ты их видела, да? Никто не видит их обычно, дочка. А ты, значит, видишь… Ох, непросто тебе придется.

Фу ты, еще больше напугал, запутал совсем! Лучше бы и не спрашивала!

10. За каменной стеной

Настоящий город Листян видела впервые. Такие высокие каменные стены – и кого моры так боятся? Вон у кохтэ нет никаких стен, и ничего. Конечно, у них есть Аасор и его ученики, ну так у моров есть Зимогор, она ведь видела его! Дикие звери, наверное, из лесов далеко не уходят, врагов должна встречать дружина княжеская. В стене не видела Листян никакого прока.

Она даже не была красивой или величественной, наоборот, прятала за собой дома и людей. Тем более, что возле стены лепились крохотные деревянные домики, даже лачуги, вокруг которых бегали дети (порой даже и босые), ходили тощие куры и брехали маленькие собачонки.

Стена была очень высокой, в несколько человеческих ростов. Чтобы попасть в Лисгород, нужно было проехать через огромные деревянные ворота, возле которых стояли стражники с забавным оружием навроде топоров, только на длинных древках. Прямо в стены были встроены круглые башни с черепичными крышами, на которых тоже были люди.

Князя и его дружину, разумеется, пропустили без досмотра. И полсотни кохтэ тоже, только присвистнули в след женскому десятку. Сельва показала караульным неприличный жест и тут же получила столь же неприличное предложение. Листян только усмехнулась: узкоглазые воительницы, вероятно, быстро найдут себе поклонников.

Все было для кохтэ внове, все восхищало и радовало глаз. Город был прекрасен: широкая, местами мощеная досками (невиданная роскошь!) улица, большие дома — деревянные и каменные, сверкающие льдинками окон (Листян видела стекло и раньше — Наран привёз ей в подарок пару кубков из прозрачного диковинного материала), острые крыши, высокие ступени крылец. Деревья, ещё голые, прямо возле домов, небольшие и часто кривые, из таких мебель не сделаешь. Наверное, плодовые — в степи тоже встречаются изредка.

Этакий дом разве бросишь? Всю жизнь придется в одном месте жить. На лошади его не увезешь! А уж топить зимой такие хоромы просто немыслимо! Впрочем, у моров леса огромные, уж у них с дровами проблем нет. Девушка даже и задумалась, не потому ли кохтэ в шатрах невеликих живут, что в степи деревьев мало? Ведь степняки жгут зимой сушеный навоз и редко – горючие камни. Построить дома не сложно, камня в Кохе достаточно, только зимой они быстро промерзнут насквозь… Ну и овцы, конечно. Их пасти надо где-то, не на улицах же, в грязь копытами коней разбитых?

Люди выглядывали из окон, шумно приветствовали князя. Жались к стенам домов, пропуская всадников. Показывали пальцем на кохтэ и разевали рты. Люди здесь были необычные, круглоглазые, словно бы удивляются чему-то. Одеты богато, многие — в мехах. Встречались, впрочем, и в рваньё, и в обмотках каких-то, но немного.

Что-то кричали, галдели, бранились. Немыслимо шумно – дома подобного и представить нельзя. Все же степняки — народ куда более спокойный и тихий. Наверное, даже, гордый.

Широкая улица привела путников к рыночной площади. Здесь стояли лавки, открытые и с навесами, нынче пустые. Площадь была вымощена камнем — роскошь великая!

— Не торговый день сегодня, — пояснил Матвей, заметивший явное удивление степнячки. — Торгуют сейчас, по зимнему ещё времени, два дня в седьмицу только. Сейчас только мясная лавка и открыта. Вот когда зелень да ягоды пойдут, да купцы приедут — тогда торг каждодневный будет. А пока, как видишь, затишье.

Торговая площадь закончилась, улицы снова сомкнулись, впрочем, совсем ненадолго. Дальше была стена вторая – как будто одной было недостаточно! Да какая стена – ширины ее хватало, чтобы по ней, словно по улице, ходили дружинники! Вот уж диво так диво! В стене были узкие окна, ничем не закрытые. Неужели внутри еще и жить можно?

Тут тоже были ворота: полукруглые, деревянные, железными полосами обитые. Открытые, к счастью, нараспашку.

За второй стеной начался совсем другой город. Тихий и достойный князя. Под копытами коней – каменная мостовая, дома, выкрашенные в белый цвет, народу было совсем немного. Видимо, внутри Лисгорода был еще один городок, лично принадлежащий ее мужу, а теперь и самой Листян. Эта мысль вызвала у нее улыбку.

Замерла вдруг, удивленно разглядывая диковинного зверя, сидящего на крыльце одного из домов — небольшого, пушистого и с длинным хвостом. В Кохе тоже были кошки, но совсем другие, крупные, тонкие, зубастые, с гладкой шерстью. И дикие, людей не признающие. Такое чудо Листян видела впервые.

— Что это, кошка? — осмелилась она задать вопрос. — Маленькая такая. Они тут… обитают?

— В каждом доме есть, — равнодушно ответил Матвей. — Мышей ловят.

— И в вашем… в нашем доме тоже?

— Разумеется. А ты кошек любишь, да?

— Пока не знаю, — она сама от собственной смелости трепетала. Неужели с этим страшным человеком можно разговаривать? — У кохтэ только дикие кошки водятся, степные, хищные.

Ей вдруг захотелось рассказать, как однажды Наран пытался такую кошку приручить, но вовремя замолчала и опустила глаза. Какой Наран, опомнись, девочка! Ты замужем за другим мужчиной.

— Я больше собак люблю, — сказал ей «муж». — Они умные и преданные. На охоту с ними можно. Вы в степи охотитесь?

— Да, на маргачей или птицу. Кусарок ловим, на лис силки ставим… ой!

Вот же дура! В Лисгороде говорить про охоту на лис! Здесь ведь лиса почитается как священное животное! Покраснела снова, смутилась, замолчала, но Матвей не заметил ее промаха.

— Возьму тебя на зайца. Ты ведь степнячка, ездить верхом умеешь. И, наверное, стреляешь из лука? Не зря же у тебя лук и стрелы в сундуке.

Значит, он копался в ее вещах. Перебирал, наверное, одежду, разглядывал, может быть — смеялся над ней. У кохтэ не принято гнаться за роскошью. И шуб у них нету богатых, разве что тулупы овчинные на самые холодные дни. Когда-то у Листян было много золотых украшений, но потом она все отдала брату, чтобы он купил еды своим людям. Наверное, надо было самые красивые серьги себе оставить. И браслеты с монетками, что так красиво звенели. Но теперь уже поздно плакать о том, что невеста оказалась не такой уж и богатой. Зато брат с ней отправил пять десятков воинов со сменными конями, а это сокровище дороже, чем всякое золото.

Возле самого большого дома – снизу каменного, а сверху деревянного была еще площадь, круглая и с деревянным помостом посередине.

— Здесь решения князь принимает и оглашает указы. Ну и головы секут тут же.

Что? Листян, ещё минуту назад думавшая о мясной лавке, вздрогнула. Головы? Секут?

У кохтэ кровь человеческую можно проливать было только в бою. Даже пытки (несмотря на то, что отец и братья всегда ограждали Листян от жестокостей мира, она все прекрасно понимала) были обязательно бескровными. Даже кнутом стегали так, чтобы кожу не рассечь. И слова Матвея про казни ее порядком напугали. Впрочем, наверное, не так уж и часто тут головы рубят, верно?

Внимание ее привлёк какой-то странный куль возле помоста. То есть, вначале ей показалось, что это куль. А приглядевшись, она поняла: голова это человеческая.

Побелев, всхлипнула, закусила губу до крови.

Матвей покосился на неё и вздохнул.

— Мужеубийца. Их по шею в землю закапывают. Так и торчат, покуда не издохнут или собаки до смерти не изгрызут.

— Женщина? — ахнула Листян, оборачиваясь.

Если это и была женская голова, то уже было не понять. Волосы острижены коротко, лицо опухшее, изуродованное. Показалось ли ей, что в глазах ещё сверкала жизнь?

Листян сделалось дурно, закружилась голова. Она ухватила мужа за широкий рукав.

— Князь, нет ли у моров обычая по праздникам миловать осужденных? В честь свадьбы твоей отпусти несчастную! Или хотя бы даруй ей легкую смерть!

Голос ее прозвучал неожиданно звонко на пустой площади, и отмахнуться от него у Матвея бы не вышло. Все замерли, ожидая его ответа.

Князь молчал. Наверное, очень ему не хотелось заниматься такими глупостями сейчас. Он был немолод, устал с долгой дороги, проголодался. А тут — чужеземка, незнакомая с обычаями их, вздумала всякие глупости просить. Поглядел на бледную девушку с дрожащими губами, вздохнул досадливо.

— Пожалуйста, — еле слышно выдохнула она.

Что ж, жена у него молодая милостива и добра. Наверное, это даже к лучшему. Кивнул, рот искривив, одному из дружинников.

— Откопайте. Объявите при народе, что княгиня молодая миловать велела, пусть знают. Да повесьте к вечеру.

Невелика милость! А голова вдруг заскрипела хрипло:

— Благослови тебя лисица, княгиня! Да будет чрево твоё плодородно…

Листян снова затошнило. Лисгород потерял для неё всяческое очарование. Никогда она его уже не сможет полюбить, запомнив этот голос до конца своих дней.

— Надо было вырвать ей язык, – еле слышно пробормотал князь Вольский. – Жаль, не догадался приказать.

А здания вокруг стояли деревянные и каменные, и выходили крыльцом на площадь. Листян поклялась себе не выглядывать в окна. Ее сняли с лошади и ввели в дом по высокой крытой лестнице. Дом был холодный и гулкий, с каменными стенами, узкими окнами и деревянными полами.

— Сие княжеские палаты, – пояснил Матвей. – Жить будем здесь до тех пор, пока я у власти. Потом в другой терем переедем. Сегодня отдыхай, а завтра покажу тебе, где ходить можно.

— А воины мои? – все же она была ханской дочкой и поэтому не могла не вспомнить о своей полусотне.

— Для них есть хоромы возле башен круглых. Пока там расположим. Потом решим, где они служить будут. Где – и кому.

Возражать мужу при его людях Листян не стала, бросив только обеспокоенный взгляд на вышедшего им навстречу из дома Ольга. А он тут откуда? Судьбой мора степнячка совершенно не интересовалась, видимо, зря. Судя по роскошной одежде, он тут гость, да гость почетный. Не воин уже.

— Княгине молодой подготовьте воды горячей вымыться с дороги, – между тем командовал Матвей. – И горницу, ту, что голубыми шелками украшена. Ужин подать в трапезную через час.

К Листян, с любопытством оглядывающейся, подбежали две девицы – молодые, статные, с лентой на лбу, с длинными и толстыми косами. Чудно одеты: в рубахах, а поверх них платья без рукавов. Ткани дорогие, по подолу вышивка идет — не рабыни, рабынь так никто не будет одевать.

Одна девушка схватила Листян за руку, другая посеменила вперед, а потом вверх по деревянной лестнице.

Никогда еще степнячка не видела подобной роскоши! Дерево и камень кругом, перила резные, блестящие, на стенах – свечи и фонари в нишах. Привели ее в большую горницу с дощатым потолком. Одна стена была мозаичной, каменной, прочие обиты голубым шелком. На полу – ковры из шерсти, такие угуры прядут. Дорогущие, Баяр в свой шатер подобный стелил, только, конечно, меньше. За каменной стеной (отчего-то теплой, Листян дотронулась) в нише стояла медная ванна.

— Я Велеслава, — представилась вдруг одна из девушек. – Можно просто Велька.

— А я Дарена. Мы будем вашими помощницами теперь, князь так велел.

Листян кивнула. Это было ей знакомо, даже ожидаемо: у жены Вольского явно должна быть прислуга, хотя она прекрасно обошлась бы и без нее. Но это – статус, конечно.

Горница ей понравилась: и кровать высокая деревянная, и сундуки резные вдоль стен, и шелк голубой, а ванна – особенно. А уж когда несколько молодых парней наполнили ее водой, да еще и горячей – степнячка и думать позабыла о неприятном происшествии на площади.

Велька и Дарена в четыре руки споро раздели юную княгиню, засунули ее в ванну, намылили чем-то весьма приятно пахнущим, потом окатили из ведра, вытерли мягким полотнищем и облачили в длинную белоснежную сорочку.

— Красавица, – с одобрением сказала Велька (а может, и Дарена, Листян пока их совершенно не различала, все моры казались ей на одно лицо). — Талия тонкая, грудь высокая, косы толстые. Князю люба будешь.

Степнячка польщенно улыбнулась.

— Вы полежите, княгинюшка, пока. Мы наряд принесем – и на обед отведем вас.

Листян покорно улеглась на пахнущую травами и цветами постель. Было зябко, она забралась под одеяло. И, конечно, тотчас же уснула, согревшись.

11. Княгиня

Пробуждение было… не сказать, что неприятным, но уж точно – восторга у Листян не вызвало. Глаза открыла – и натолкнулась взглядом на рыжую бороду. В постели она была не одна. Пискнула слабо, на себя одеяло натягивая выше, до самого носа.

— Проснулась, – с довольным видом кивнув Матвей Всеславович. – Вот и замечательно. Женой делать сомлевшую девицу — радости мало.

Листян сжалась в комочек. Конечно, она догадывалась, что это произойдет, но ведь князь совсем чужой ей человек и даже нисколько не нравится внешне. Вряд ли ей понравится. Да она дышать в его присутствии боится! Это ведь не Наран, которого она с детства знает!

Невольно скользнула взглядом по рыхлой белой груди, поросшей рыжеватыми волосами, по складкам на боках – слов не найти, до чего ей стало противно. И снова невольно вспомнился Наран, его гладкое юное тело, которое она не любила ни капли, но прикасаться к упругим бокам и крепким плечам ей понравилось. Зажмурилась, тихо выдыхая, и шепнула:

— Я готова.

Чем быстрее это произойдет, тем лучше.

А что было дальше, она старалась никогда больше не вспоминать. Мерзко, противно, больно. Не так больно, как тогда, в первый раз. Но тоже – до слез.

Матвей даже не стал ее раздевать, просто задрал подол сорочки до пояса и раздвинул безвольные девичьи колени. К счастью, закончилось все быстро, князь пыхтел, наверное, не больше четверти часа, а потом просто поднялся, кинул небрежно: “Теперь спи, утром девки придут, помогут одеться”, и ушел.

Разрыдаться степнячка себе позволила уже тогда, когда его шаги совсем затихли.

Чувствовала она себя оскверненной, испачканной. И поняла вдруг: все. Жизнь больше не будет беззаботной и веселой. Вот она и стала взрослой.

Не тогда, в шатре Нарана, Листян сделалась женщиной, нет. Именно сейчас. Там, несмотря на боль, была игра. Не страшная, не обидная, ее не унизившая. А настоящее – оно вот такое.

Поднялась с постели, поскуливая, прошлепала босыми ногами по полу, обжигавшему холодом даже сквозь толстый ковер, к ванне. Помнила, что на столике рядом с ней стоял металлический кумган (*кувшин с узким горлышком для омовения) и лежали тряпицы. Обмылась, постояла, прижавшись лбом и грудью к теплой мозаичной стене. Отчего-то хотелось попросить прощения – у кого, она не понимала. Не то у брата, не то даже и у Нарана. Если у него когда-то и были шансы, то кончились. Все. Теперь Листян – жена другого.

Утерла слезы и забралась обратно в постель, не обращая внимания на забурчавший живот. И уснула снова, хотя была уверена, что до утра глаз не сомкнет.

***

— Это халат, – строго говорила Листян своим служанкам. – В Кохе это называется халат.

— Это кафтан, – смеялись девушки. — Теплый. Бархатный. Мы самый короткий нашли. Ростом наша княгинюшка не вышла.

Кафтан-халат был роскошного коричнегого цвета, расшитый золотой нитью и подбитый коротким мягким мехом. Рукав до локтя, под низ платье с узким рукавом из шерсти, колючее такое. Тоже — роскошное. Волосы девушки заплели в тугую косу и убрали под платок: замужней женщине не пристало их показывать.

На ноги — вязаные чулки и войлочные сапожки на кожаной подошве, мягкие и тёплые.

Притащили девушки и сундучок, из которого достали длинную жемчужную нить. Обмотали ее в три ряда вокруг княжеской шеи, спустили на грудь. Богато вышло. В уши вдели тяжелые серьги с каменьями.

— А чьи это украшения?

— Княгини покойной, — немного смутились девы. — Матвей Всеславович велел вам передать.

Листян кивнула. Ничего неприличного или обидного она в этом не усматривала. Совершенно закономерно то, что наряды покойной княгини и ее горница как бы по наследству переходят молодой жене. Первой уже точно не пригодится. У кохтэ не было почти чего-то своего, личного. Все принадлежало семье, роду. Разве что подарки, которые дарили мужчины, женщина вправе была считать своими. Так что Листян вошла в семью князя Вольского и теперь может пользоваться имуществом рода.

— Велислава, Дарёна, я ведь тут ничего и никого не знаю, — смущенно улыбнулась она девушкам своим, пристально наблюдая за ними из-под ресниц. — Дикарка, право слово! Вы уж помогите мне не наделать глупостей!

Лукавила, конечно. Совсем она себя дикой не считала, и язык моров знала отлично. Элия, отцовская наложница, выучила ее когда-то. Они очень дружили.

Одинаковые девушки переглянулись.

— Ничего не бойтесь и не перед кем головы не склоняйте. Вы тут — княгиня, выше вас только сам Матвей Всеславович. А остальное… научитесь. Ходите ровно, первая с мужчинами не заговаривайте, если будут вопросы странные задавать — отвечайте какую-нибудь глупость. И, главное, князю не перечьте, он этого не любит. Громко не смейтесь, в разговор не встревайте, рано вам. Если большухи будут обижать — сразу князю говорите или нам, сами с ними не спорьте даже, сожрут.

— Кто такие большухи?

— Вдовы почтенные, которые дела мужей своих покойных ведут. Умные они и часто громкие очень. На завтрак их не зовут, на обеде только свои. А вот на ужине могут и дела решаться, и жалобы выслушиваться. Ну да от вас никто пока каверз не ждёт. Вас ведь даже у лисицы ещё не ставили.

Снова кругом пошла голова, большухи, лисицы, жалобы… Надо будет во всем этом разбираться, да некогда. Девицы ее уже под руки подхватывают и тянут вниз по лестнице. Вталкивают в какую-то дверь и исчезают.

Замерла на пороге, оглядываясь. Большой каменный зал со сводчатым расписным потолком. Почти шатёр, только огромный. Посередине — длинный стол, во главе которого сидит уже Матвей Вольский. Посвежевший, с подстриженной бородой и завязанными сзади волосами.

На столе — золотые блюда, кубки, кувшины. Ложки серебряные.

— Как спала, княгинюшка? — рокочет он. — Вижу, глазки сияют, щечки румяны. Садись завтракать, а то вчера с дороги утомилась, все на свете проспала!

И ни слова про ночной визит. Наверное, это и к лучшему. Хотя кохтэ совсем не стыдятся и не скрываются от этой части жизни.

На столе все выглядело очень красиво и желанно. Впрочем, дали бы Листян сейчас недоваренный кусок мяса без соли, она и тому была бы рада. Но тут в миске была коричневая каша с маслом, хлеб — ещё теплый, пышный, мягкий, так не похожий на степные лепешки. И молоко в кувшине было на вкус совсем другое.

— А это что? — она с подозрением глядела на что-то круглое и желтое.

— Сыр.

— О! У нас совсем не такой.

— Конечно. У кохтэ соленый, я знаю. Это все потому, что хранить вам негде. У нас погреб в тереме и ледник там. Увидишь, тебе покажут. Вкусно?

— Очень!

Вольский не мог не улыбнуться, глядя на восторженное лицо девочки. Она казалась ему совсем ребёнком сейчас, впервые пробовавшим «взрослую» еду. С наслаждением отламывала куски хлеба, жевала сыр, умяла всю кашу. Несмотря на то, что она — ханская дочь, кохтэ богато не жили никогда. Не привыкла девочка к такой роскоши.

Собственные дочери князя были даже старше Листян и уже родили ему внуков.

Уж точно он не собирался на старость лет жениться, зачем? Три сына, две дочери — наследников было в достатке. Для физических… наслаждений у князя было достаточно девок в тереме. Впрочем, его гораздо больше интересовали власть и деньги, чем женщины. Сестру хана он взял скорее как заложницу, пленницу. Пока она в Лисгороде — на союз с кохтэ можно рассчитывать. Дикие эти кочевники не нападут на свою родню.

Старый лис прекрасно разбирался в людях. Заглянув в глаза Баяра, он по-настоящему испугался. Такой не свернёт, не сдастся. И придёт, и выжжет огнём деревни и поля. Кроме того, противник умён и необычайно удачлив, а ещё гибок. Последнее, пожалуй, самое страшное. Когда мужчина умеет признавать ошибки и прислушиваться к знакам судьбы, когда не боится нового, неведомого — сильнее его не будет на земле.

Одна только жена его воительница чего стоила! Да, Матвей и про неё разузнал, разумеется. И решил не лезть на рожон. Худой мир лучше доброй ссоры. И если для этого нужно жениться — невелика и жертва. Особенно, если сразу объяснить женщине, что ее место в светлице. В конце концов, молодая и красивая жена ещё никому не повредила.

Листян была прехорошенькой. На неё приятно было смотреть. Однако кротким нравом степнячка не отличалась, он это понял ещё в дороге. А вчера на площади убедился окончательно.

— Поела? — хмуро спросил девочку. — Пойдём, расскажу тебе порядки в моем доме. Значит, так. Первый этаж — общий. Трапезная, кухня, комнаты челяди. Второй этаж — хозяйский и делится на две части: мужскую и женскую. На мужской тебе делать нечего, там мои покои, кабинет, библиотека, залы приемные для важных гостей. Твоё место — в горнице и светлице. Сама решишь, чем там заниматься, главное, под ногами не путайся. Если что-то нужно — пришлёшь ко мне девок.

— А девки — они кто такие? — тут же спросила Листян.

— Сироты. Они не просто прислуга, даже не думай. Можно считать — воспитанницы мои. Их отцы из тех моих дружинников, кто погиб в битве. Я о них забочусь, кормлю, пою, захотят замуж — дам приданое. А они по хозяйству помогают и тебе будут служить. Но коли ты их обижать будешь — накажу.

— И много тут таких… сирот?

— Девок две. Было больше, эти младшие. Рано им ещё замуж. И парней с дюжину.

Листян кивнула. Все это звучало довольно разумно. Польза всем — девушки при тереме живут в сытости и тепле, а у князя имеются верные домочадцы, которые ему служат не из страха, а из благодарности.

— Снизу, в подклете, погреб и казна. В погреб ходи. Казна заперта, туда ход только мне да моему поверенному.

— А… чем мне здесь заниматься? На улицу ходить можно?

— За первую стену нельзя. Внутри — только с девками или с кем-то из твоей охраны. Ты здесь чужая, могут и обидеть.

— Что же я, пленница?

— Почти. Ещё сказать хотел: там, на площади, я позволил сделать по-твоему. Но впредь не смей так разговаривать. Спроси тихонько. А лучше — промолчи. Твоё мнение тут никому не интересно. Поняла?

— Нет, — неожиданно даже для самой себя вскинула голова Листян.

— Нет? — изумился князь.

— Молчать не буду. В тереме сидеть не буду. Я жена, княгиня, а не наложница бесправная. Я — сестра Великого Хана. Я имею право…

А дальше она ничего сказать не успела, отлетев в сторону от сильного удара по лицу. Матвей не стал дерзкую девку щадить. Нужно, как породистой суке, показать ей, кто главный, чтобы даже думать боялась на хозяина тявкать. Ударил, силы не убавляя. Первая жена его тоже пыталась ему условия ставить, но быстро научилась молчать, глаза прятать и детей рожать справно. Он даже печалился, когда она умерла.

А эта… головой встряхнула, глазищами чёрными засверкала:

— Говоришь, мужеубийц в землю закапывают? — как змея зашипела. — Понятно, почему. Боитесь вы женщин, моры, и от страха в терема заточаете. А вот кохтэ своих женщин любят и позволяют им быть свободными. А знаешь, почему?

— Почему? — невольно заинтересовался Матвей.

— Потому что сильному мужчине нужна достойная жена. Лису нужна не курица, а лисица.

И откуда только эти слова взялись? А ведь в цель попала!

— Какая ж из тебя лисица? — расхохотался князь. — Ты же дикая! Читать-писать не умеешь, деньги, поди, в руках не держала. Все, на что способна — болтать да ноги раздвигать!

Листян вспыхнула, потому что он был прав. Но и молча проглотить его правду не могла.

— А ты научи меня! Княгиня я или девка нищая? Дай учителя, дай книги. Может, и выйдет толк? Или тебе нужна не жена, а кошка домашняя?

Вольский вскинул брови удивленно: девочка оказалась куда забавнее, чем он думал. Может, и стоит с ней… познакомиться поближе. Дети у князя давно выросли и из родительского гнезда упорхнули, внуки еще малолетние, так отчего бы не заняться воспитанием вот этой дикарки, раз уж она так этого желает?

12. Упрямая

На лице расплылся синяк. Такой синий, густой, болезненный. И без того узкий глаз распух, превратившись в щелку.

Велька и Дарька, как они сами друг друга кликали, ахали и причитали, накладывая на щеку Листян какую-то травяную массу.

— Говорила я вам, не спорьте с князем, – всхлипывала Дарька. – Рука у него тяжелая. Мог ведь и шею в гневе сломать. Говорят, первая его жена…

— Глупостей не болтай, – одернула подружку Велька. – Матвей Всеславович Радушку свою любил без памяти!

Листян усмехнулась и едва сдержала стон. Разбитая об зубы щека внутри закровоточила снова. Зато она своего добилась: Матвей обещал прислать ей учителя. А лицо заживет. Зубы целы, шея тоже – и ладно. Но она, конечно, это запомнит.

Хлопнула дверь, и девки отскочили от нее, кланяясь: сам князь пожаловал в женские покои. Оглядел лицо супруги, хмурясь, с грохотом поставил на стол сундучок, видимо, тяжелый.

— Вот тебе, Лисяна, подарочек. А я уезжаю сейчас с дружиною, в деревнях волки стадо овец загрызли, да только у волков подковы на лапах. Проверю. Твоих людей взять могу, хоть десятка два?

— Зачем спрашиваешь? – удивилась девушка. – Ты мужчина, ты войском управляешь. Мои люди — твои люди.

— Ишь как заговорила! Стоило только маленький урок преподать! Ладно, глазками не сверкай, извинения, видишь, приношу, — кивнул в сторону сундучка. – А вы, девки, молчите. Чтобы не было никаких слухов, ясно?

— Не стоило и поминать, княже, – поклонилась Велька, она была, кажется, из них двоих старшей.

– Ну ладно, – Матвей качнул головой, все еще хмуря рыжеватые брови, подергал себя за бороду и стремительно вышел.

Листян досадливо вздохнула и потянулась к сундучку. Если он золотом извиняться вздумал, так она его подачку сейчас девушкам отдаст. Из гордости.

Но в сундуке было другое: чернильница из червленого серебра (кажется, очень дорогая и красивая) и связка гусиных перьев. И еще пачка желтоватой гладкой бумаги. А на самом дне нашлась маленькая потрепанная книжица в кожаной обложке. Степнячка открыла ее с трепетом: на первом листе красовалась большая буквица, нарисована смешная птица на одной ноге и мелкими значками что-то было написано.

— Ой, азбука, – удивленно протянула Дарька. – Зачем же такой подарок глупый?

— А затем, что я на вашем языке ни писать, ни читать не умею, – спокойно ответила Листян, убирая все обратно. — На кохтском могу, а моревскому не обучена.

— Учиться будешь, княгиня? – догадливо кивнула Велька. – Добре. Помощь нужна будет – ты обращайся. А пока дай траву поменяю на лице. Да ты ляг, так удобнее будет!

Судя по тому, что Велеслава заговорила с Листян совсем по-другому, степнячка все делала правильно. Ученье лишним не будет. Только для начала нужно, чтобы синяк сошел. Стыдно. Никто узнать не должен.

***

Листян плакать себе запретила, хотя и сложно было не плакать. Она мало знала моров, но мать ее сидела в большом Совете кохтэ, и сама Листян иногда там очень тихо присаживалась у матери в ногах. Хан не возражал, считая, что его единственной дочери не будет лишним знать, как решают свои дела мужчины.

Не то, чтобы она что-то из этих Советов помнила, но твёрдо усвоила нехитрую истину: сильный побеждает, а слабого съедят. Ей нужно быть сильной, очень сильной. Здесь чужая земля и чужой народ. Но мужчины везде одинаковые, а это значит — ей придётся играть по их правилам. Она — кохтэ. Дочь хана. Сестра хана. Внучка великого воина. Или победит, или навек будет заперта в тереме, как степная горлица — в клетке.

Матвей Всеславович уехал, оставив ее одну. Сначала Листян радовалась: не будет того самого, душного и постыдного, а потом оказалось, что муж оказал ей медвежью услугу, как метко выразилась Велька.

Никто Листян тут всерьез не воспринял. Даже слуги ее совершенно не слушались. Утром она спросила у пробегающего мальчишки про завтрак, но тот, глядя на нее наглыми водянистыми глазами, фыркнул:

— Матвей Всеславович завтракать изволит на рассвете, тогда и подают. А обед в пятом часу будет.

Пятый час? Что это такое?

У кохтэ были утро (рассвет), день (полдень), вечер да ночь. И этого было достаточно. Пришлось снова идти к девкам. Оказалось, что их тут все так и называли, и слово было вовсе не ругательное.

Девки посмотрели на Листян с жалостью и снисходительно объяснили, что в Лисгороде все делают по времени, как положено. А уж в княжеском доме и подавно каждому делу свой час назначен. В доме есть специальное приспособление – “водяные часы” называется, к ним приставлен специальный человек, который время объявляет. Считают от рассвета: если говорят “пять часов” — значит, пять раз склянки перевернулись. И каждый час человек этот отбивает в тарелку: сколько ударов раздается, столько и часов теперь.

Листян сочла, что это глупость несусветная. Кому эти часы нужны? К тому же грохот на весь дом, а она-то, глупая, думала, что это что-то падает из рук неловких слуг. А еще – даже такая дурочка, как она, прекрасно понимает, что солнце каждый день встает в разное время, так что смысла в этом их “пятом часу” нет никакого. Но на часы все равно сходила посмотреть: забавная вещица и очень красивая. Два больших стеклянных сосуда вмурованы в золотой куб, из верхнего вода по каплям перетекает в нижний. Когда вся вытечет – стало быть, и час прошел. И тогда мальчишка, что при них, бьет колотушкой в мелкую тарелку и переворачивает сосуды. Игрушки для мальчиков, вот что такое эти ваши часы.

Когда пробило пять ударов, Листян спустилась в столовую, но, конечно, никого там не обнаружила.

— Обед где? – снова пришлось ловить раба.

— Матвей Всеславович распоряжения не оставлял. Обед в столовой накрывают только тогда, когда он дома изволит пребывать.

— Я – жена его!

— Распоряжений не было, – ухмыльнулся дерзко мальчишка.

Листян внимательно его оглядела, запоминая: уши торчащие, веснушки, светлые вихры, голубые глаза. Ростом с нее, худенький, в серой длинной рубахе, штанах и валенках огромных. Она потом непременно прикажет всыпать парню плетей – за хамство. Когда добьется того, чтобы ее слушались тут.

Где кухня, она себе представляла. На нижнем, утопленном в землю этаже. Идти и требовать, чтобы ее покормили? А ну как там ей тоже скажут – распоряжений не было? Унизительно и обидно.

Придумала!

Решительно поднялась наверх, намереваясь девок на кухню заслать – они всяко сумеют еды добыть хоть какой-то, они здесь все знают. Но по дороге вспомнила: они ведь на базарный день отпросились, ленточек всяких купить, да ниток для вышивания, да теплую шаль: когда Вольского в палатах не было, топили скудно. Как будто дров жалели! Как будто лесов вокруг не было! Даже в шатрах кохтэ было теплее, чем в каменном доме. И если снизу еще было можно расхаживать в одном только кафтане, то деревянный “женский” терем был продуваем всеми ветрами. Стена каменная была чуть теплой, в окна сквозило, по полу гулял холод. Не спасали ни чулки шерстяные, ни войлочные боты. Листян, голодная, злая и бесконечно одинокая, разделась и забралась под пуховое одеяло.

Ждала, пока стемнеет, пока слуги не расползутся по своим постелям. Но Лисгород – это не Кох, тут темнеет поздно. В Кохе ночь опускалась стремительно, как покрывалом степь накрывая. Тут сумерки наползали медленно, вкрадчиво, никуда не торопясь.

Дом ее новый казался степнячке живым: он скрипел, вздыхал и постанывал. То взрывался звонкими голосами, то затихал, то звенел медью – шесть раз, восемь, двенадцать. Листян упрямо ждала.

И когда, наконец, дом заснул, когда стемнело по-настоящему, без обмана, она крадучись, словно тать, пробежала по холодному коридору, потом по лестнице – в самый низ, в кухню. При свете луны, бесцеремонно заглядывающей в окна, все выглядело словно нарисованным: и большая печь, и столы, и ножи на стенах, и горшки на полках. Людей тут не было, а на столе, на закрытом чистой тканью блюде, лежало несколько кусков пирога. На окне нашелся кувшин молока. Ничуть не сомневаясь в своем праве, степнячка достала с полки деревянную чашку, налила себе молока и ухватила кусок с блюда.

Пирог был ужасно вкусным. Голодная Листян вцепилась в него зубами и едва не замурлыкала от удовольствия. Сладкий, рассыпчатый, с хрустящей корочкой, а уж с чашкой молока — просто наслаждение. Она стояла в темной кухне одна, простоволосая, в сорочке, кусала пирог и плакала. За что ей это все? Чужая страна, постылый муж, холод — и не только за окном. Холодный пол ощущался даже через войлочные чуни. Холодные стены. Холодный муж, словно весь сотканный изо льда. И страшный холод внутри.

Она уже догадывалась, что пути назад нет, что сбежать, конечно, всегда можно, но это недостойно и стыдно. Сама такой путь выбрала, никто не неволил. И холод… снова поглядела на остывший пирог и зло вытерла слёзы. Иногда холодное вкуснее. Надо просто это принять.

13. Распоряжений не было

— Распоряжений не было, — звучало, когда Листян попыталась выйти из палат хотя бы на площадь.

— Распоряжений не было, — был ответ на ее вопрос о новой одежде.

— Распоряжений не было, — так ей ответили на просьбу увидеться с Ольгом, который тоже жил тут, в доме Вольского.

Не то, чтобы ей так нужен был этот мальчишка-мор, но, возможно, у него было тут влияние?

Злая, как шакал, Листян шипела и фыркала. Металась по горнице своей, как по клетке, проклиная всех на свете: и брата своего, и жену его Дженну, и Нарана заодно. Вольскому тоже досталось немало добрых слов. Жена? Княгиня? Как бы не так! Пленница, наложница, хуже самой последней рабыни!

Устав от привычного уже “распоряжений не было”, спустилась на кухню и рявкнула на слуг:

— Княгиня изволит трапезничать в своей горнице. Три раза. Каждый день. Прошу доставлять туда еду.

— Распоря… — попыталась было заикнуться повариха, но, наткнувшись на пылающий ненависть. взгляд юной степнячки, благоразумно замолкла.

— Распоряжение морить княгиню голодом было? Нет? Князю нажалуюсь, когда он вернется, что жену его не кормили совершенно!

— Но…

— Что есть из еды?

— Суп есть… уха. И овощи тушеные.

— Мясо?

— Пока князя нет…

— Хочу мяса. Жареного. С овощами и хлебом.

— Но распоряжений не было…

— Немедленно! Иначе… Как думаешь, кого князь быстрее слушать станет, жену молодую или прислугу? Не знаешь? И я не знаю. Только помни: брат мой — Великий Хан, и ссориться с ним Лисгороду не с руки. Придет за обиды мои спрашивать, я все припомню, так и знай.

Угрожать братом или мужем было даже унизительнее, чем воровать еду ночью, но Листян была в настоящей уже ярости. Постоянно голодная, замерзающая по ночам до зубовного скрежета, она больше терпеть не могла.

— Какое мясо желает княгинюшка? Телятины купить или птицу забить?

— Птицы достаточно. И кашу утром подавайте.

— Княже яйца взбитые любил…

— Яйца тоже годятся. И еще: вечером теплого молока приносите.

Довольная своей первой победой, маленькая (по сравнению с высокими и крупными морами девушка выглядела едва ли не ребенком) княгиня вышла из кухни, улыбаясь во весь рост. Да уже на лестнице остановилась и даже сделала несколько шагов вниз, услышав громкую перепалку на крыльце.

— Князь не велел гостей привечать!

— Да какой я гость, опомнись, дубина! Я здесь — такой же хозяин, как и отец!

— Распоряжений не было…

— Да и плевать! — гость, крупный, широкий мужчина с короткой рыжей бородой ворвался в дом, буквально снеся препятствие в виде слуги. — Всякие смерды мне ещё указывать будут!

Листян застыла, вцепившись в гладкое дерево перил. Мужчина был почти страшен и очень похож на князя Вольского и статью, и мастью. А вот лицо было другое. Князь смотрел сурово, но не зло, и по нему было видно, что он не просто хитер, но ещё и мудр. А это же был, видимо, слишком молод и мудрости накопить не успел. А может, и не желал, такое тоже бывает. Зато злости и жадного любопытства в нем было через край.

— Ты, что ли, новая отцова игрушка? — нагло разглядывал он маленькую Листян. — Красивая куколка. А ну иди сюда. Иди-иди, не бойся, не обижу.

Да какое он имеет право так с ней разговаривать! Был бы он кохтэ, степнячка уже влепила бы ему пощечину, а то и кнутом бы огрела. А сейчас… Матвей ее ударил. Не со всей силы, наверное, да к тому же он стар. Если ударит этот в ответ — запросто сломает шею.

— Ну что глазами сверкаешь, как кошка? Дикая, да? Дикая…

Листян вдруг поняла, что мужчина абсолютно, вдребезги пьян. Просто по-бараньи. Хотя он и держался ровно, не шатаясь, и говорил разумно, немного лишь растягивая слова, но налитые кровью глаза и красное лицо его выдавали. Девушка очень остро почувствовала его безумное возбуждение и… страх? Полно! Это ей сейчас нужно бояться. Бежать нужно!

Но ноги будто приросли к полу, да и в голове мелькнуло очень четко: бежать нельзя. Он как хищник — бросится следом за слабой добычей. И никто здесь ее не защитит — распоряжений не было!

Пошатываясь, рыжеволосый великан сделал пару шагов к лестнице. Девушка не двинулась с места, только вцепилась в перила так сильно, что пальцы побелели.

— Слушай внимательно, курочка степная, — он говорил почти ласково. — Наследник отцов — я. Узнаю, что ты забрюхатела — ногой в живот получишь. Мне соперники не нужны. Мало ли что там старому коню в голову взбредет… А ну, признавайся — хватило у папаши сил? Хватило, спрашиваю?

— Так он не пьет как свинья, — звонко ответила Листян. — Чего бы и не хватить?

— Ах ты ж…

Зарычал (ох, не лис этот человек, совсем не лис!), протянул к ней страшную, поросшую рыжей шерстью руку…

— А ну не тронь ее, Данила Матвеевич! — громкий окрик сверху остановил “наследника”. — Иди к себе, тебя в гости не звали.

Вальяжно, медленно и горделиво с лестницы спускался нарядно разодетый юноша. За последний год в стане кохтэ Ольг вытянулся и возмужал. Ярко-голубые глаза на загорелом дочерна лице сверкали льдинками, волосы выгорели почти добела. Постоянные упражнения с луком дали силу плечам. Он был сейчас красив, словно дух предков, и величествен, словно сам хан.

Даже по сравнению с массивным Вольским-младшим, Ольг выглядел опасным, хоть и был его тоньше и ниже на голову.

— Ишь, детеныш беров рычать на меня вздумал, — фыркнул Данила Матвеевич. — Никогда такого не было, и вот опять! На кого зубы скалишь, Бурый?

— А ты к кому лапы тянешь, рыжий? — беззлобно отвечал Ольг, словно невзначай оттесняя за спину маленькую степнячку. — Никак, свою жену в могилу свел, а теперь с отцовой поиграться вздумал?

— Да я!.. Да ты!.. — побагровел “лис”. — Как у тебя язык повернулся?

Ольг бросил быстрый взгляд на Листян, приподнял светлую бровь, словно спрашивая, почему она все еще не сбежала. Девушка мигом отмерла и кинулась вверх, перескакивая по ступенькам. Остановилась на вершине лестницы, тяжело дыша, прислушалась. Снизу слышалось бубнение, потом внезапно грохот и холодный властный голос Ольга:

— Уложите Данилу Матвеевича спать. Устал он дюже. Ноженьки не держат. Да не наверх, остолопы! Тяжелый он, уроните. На лавке в столовой положите.

Ольга явно слушались тут. Листян вздохнула досадливо и поплелась в свою горницу.

Велеслава и Дарена, которые сегодня были при ней, встревоженно поглядели на свою княгиню. Сами они лишний раз старались из горницы не высовываться, потому что в отсутствие Вольского мальчишки и прочая челядь их задирала, могли и шуточки сальные отвесить, и в углу зажать. Насилие бы не посмели учинить, но обидеть могли. Незамужняя девица, которая к тому же сирота — самая уязвимая личность в Лисгороде, хуже приходится только бездетным вдовам. Когда защитить тебя своим именем некому — каждый норовит ущипнуть или обругать.

Листян этого принять никак не могла: у кохтэ женщин не обижали никогда, да и вообще слабого всегда защищали. Да и не бывало у них сирот. Родителей нет? Так остаются тетки, дядья, двоюродные братья и еще куча родственников. А если и нет никого, то женщина может прийти в любой шатер и стать членом рода.

Велеслава и Дарена, несмотря на то, что в княжеских палатах жили и считались почти что воспитанницами Вольского, все равно оставались сиротами. Когда князь дома был, они чувствовали себя в совершенной безопасности, у Матвея Всеславовича не забалуешь. Слуги по струнке ходили, домочадцы лишнее слово произнести боялись. А девок он привечал, сажал за свой стол, беседы с ними вел. Но стоило князю за ворота выехать, как все менялось…

Листян от подобного двуличия просто трясло, но изменить это она была не в силах.

Вымученно улыбнувшись перепуганным девушкам, она взмахнула рукой.

— Данила Матвеевич пришел. Пьяный. Спать его уложили на лавку.

Девки задрожали еще больше:

— Матвей Всеславович сынов своих любит очень. Все им прощает. — Матвей Всеславович сынов своих любит очень. Все им прощает. Неждан да Радим, они хорошие, спокойные, а Данила…

— Когда с нами еще Любомила была… — начала было Дарька, — Данила ее…

Велеслава зашипела и толкнула подругу в бок, но та глазами сверкнула и упрямо продолжила:

— Надругался над ней Данила, не поглядел, что она под защитой княжеского имени была. Так Матвей Всеславович сказал, что все, что его — и сынам его принадлежит. А Любаня сама, знать, виновна, раз мужику отдалась. А что она сделать могла? Он же такой здоровый!

— И что было с Любомилой? — похолодев, спросила Листян. В голове картинки одна другой страшнее вставали.

— Да ничего не было с ней, — строго ответила Велька. — Приданое дали, замуж пошла быстренько. Потом ребеночка родила… рыженького. У Вольских всегда детки рыжие рождаются. Живет сейчас припеваючи.

Листян хмыкнула. Все же некрасивая история закончилась благополучно. Это не могло не радовать.

В дверь нетерпеливо стукнули раз, другой. Девушки вздрогнули дружно.

— Листян, открой, это Ольг, — раздалось из-за двери.

Велеслава бросилась открывать.

Юный мор был хмур и мрачен, хотя и улыбался криво. В руках у него был кинжал.

— Листян, это тебе. Мало ли, — он протянул степнячке оружие рукояткой вперед.

Сердце вдруг пропустило удар. Кинжал был ей знаком: узкий, длинный, с рукояткой, украшенной мелким речным жемчугом. Кинжал Нарана. Видимо, он подарил его своему ученику на память — а теперь ученик передавал его любимой женщине тысячника.

Дрожащими пальцами приняла подарок, опустила ресницы. Про Нарана Лис не вспомнила в землях мора ни разу, а теперь вдруг словно встрепенулось все внутри. Наверное, ему было бы приятно, что его оружие досталось Листян. Ей — точно приятно.

— Будь с Данилой осторожна, он глуп и горд, — наставлял степнячку Ольг. — Наедине с ним не оставайся.

— Спасибо тебе, — запоздало вспомнила девушка. — Ты один за меня заступился.

— Баяр и Дженна мне жизнь подарили и род вернули, — пожал плечами парень. — Меньшее, чем я могу оплатить.

Листян насупилась. Выходит, юноша защищал ее из благодарности брату?

— Спросить хочу, княгиня, — продолжал мор строго. — Для чего тебе полусотня кохтская, я не увидел? Али думаешь, в княжеском тереме обидчиков не найдется? Пусть женский десяток рядом с тобою будет, прикажи им. Они — твои. Никто не посмеет запретить, даже сам князь.

Листян широко раскрыла глаза: а ведь он прав! Непременно распорядиться нужно будет! Ай да Ольг, сами Великие Предки его в нужную минуту к Листян позвали, видимо. Уж со своими личными охранницами никакой Данила ей не страшен, и челядь хамить и обращаться свысока не посмеет.

14. Новое положение

Степняки, несмотря на улыбчивость и дружелюбие, люди обычно очень закрытые. Прищурятся, губы сомкнут, замолчат — и не отличишь от медной статуи. Так и Сельва, которая теперь всегда за спиной Листян ходила, никаких эмоций не показывала: страж и страж. О чем думала, о чем мечтала, чего от жизни ждала — непонятно. Красавицей ее было не назвать: ростом не выше юной княгини, была она старше на добрый десяток лет. Юношеская свежесть и округлость щек уже ушли, под вечно прищуренными глазами — морщинки. Черные волосы коротко, почти по-мужски острижены. Движения резкие, быстрые, речь скупая. Может десятница и выругаться непотребно, и ударить первой.

И все же на нее мужчины заглядываются – Листян это видела точно. Слишком уж необычна была Сельва — словно орлица среди куриц. Может, и найдёт эта израненная душа своё счастье тут? Только б не сейчас, не скоро. Пока десятница ой как нужна самой Листян!

С четырьмя молчаливыми стражницами за спиной было жить куда проще. И «распоряжений не было» княгиня слышала все реже. Оказывается, когда тебя слушают и слышат, и дрова быстро находятся, и в столовой обед сам собой накрывается, и портниха местная с образцами ткани самым магическим образом появляется в горнице. И даже с крыльца спускаться можно (но это она рискнула сделать, когда синяк на лице уже пожелтел и стал на смуглой коже лишь тенью) — а кто княгиню обидеть посмеет, если вокруг полсотни ее личной охраны? Впору ей уследить, чтобы кохтэ кого ненароком не обидели.

За внутреннюю, первую стену, впрочем, Листян выйти не рискнула: что-то ей подсказывало, что князь может осерчать, а ссориться с ним ей не с руки. И без того ему много лишнего про жену челядь наговорит. И то сказать, княгиня воли взяла много, запугав тут всех. Попытавшемуся к ней снова подойти Даниле показала кинжал, да пообещала, что стражницам «распоряжение было» любого убивать, кто ей угрожать будет. Тот разобиделся смертельно, сквозь зубы процедил, что отец его жену свою приструнит по возвращении. Ну что ж, Листян подождёт.

В тонкости ведения хозяйства степнячка вникла быстро: ничего сложного. Слуги свою работу знали отлично, их вышколил суровый князь. Конюхи не совались в кухню, повара и поварята не хватались за метлу и тряпки, сенные девки не приближались к лошадям и псам, а стражники появлялись только тогда, когда перепалка между челядью грозила перейти в рукоприкладство.

В принципе, княгиню здесь все устраивало ровно с того момента, как ее начали слушаться. А когда появился тощий усатый человечек с большой чёрной доской под мышкой и пафосно заявил, что он — учитель, времени на сомнения и сожаления о прошлом у Листян и вовсе не осталось. Ученицей она была способной и упорной. Зубрила, вырисовывала буквы, закусив от усердия язык, даже ночью ей снились закорючки и скачущие как степные лошадки строчки.

Матвей Всеславович вернулся через три недели, и к тому времени юная княгиня читала довольно свободно и умела, хоть и криво, писать гусиным пером. И челядь слушалась ее беспрекословно, особенно после того, как посмевшего ей сказать какую-то гадость вслед мальчишку (Листян даже и не слышала, что он там вякнул, и внимания бы не обратила, но Сельва услышала) стражницы ее схватили, штаны с него сдернули и на месте выпороли: чтоб впредь неповадно было. Вот кого-кого, а дураков среди княжеских слуг не было – урок был усвоен молниеносно. Если и обсуждали юну. княгиню, то по углам и очень тихо, а при появлении ее кланялись в ноги.

Велеславу и Дарену тоже больше не задирали, все уже знали, что Листян к своим девкам благоволит, их слушает, с ними советуется. А ну как нашепчут княгине гадостей про своего обидчика — и поркой можно не отделаться, тем более, бабы эти степные жалости и стыда не ведают. Им что мужика заголить, что женщину — все едино. Да и чего хорошего можно ждать от девок в мужских портках да с оружием?

Разумеется, Матвея Всеславовича встретили с радостью и облегчением. Тут же нашлись жалобщики, про юную его жену все рассказавшие: и что было, и чего не было. Князь хохотал на весь терем, приговаривая:

— Ай да степнячка, всех запугала! Вот тебе и кошка дикая!

А потом кликнул Велеславу да Дарену, поставил перед собой и приказал:

— Рассказывайте все, как есть, девки. Я вас под свою крышу взял, я вас кормлю и пою, верю: вы лгать мне не посмеете.

— О чем рассказывать, княже? — подняла очи старшая из двоих Велеслава. — Все ладно да мирно в твое отсутствие было.

— О жене моей рассказывайте, что она тут вытворяла?

— Каждый день с утра с учителем буквицы учила, потом по полдня листы марала чернилами. Книжки начала читать, пока сказки токмо, с картинками, но сама, все сама. Вслух читает до самой ночи, старается очень.

— Хорошо это, — князь кивнул важно. — А то, что она с кинжалом ходит и десятница ее моих людей кнутом обхаживает — это что за балаган?

— Не всех и обхаживает, — задумчиво произнесла Дарена, уставившись в окно. — Только Фролу-меднику и влетело. Так он вслед княгине слова дурные сказал. Не то немытой собакой обозвал, не то про мать ее что-то ляпнул, не ведаем. Сам он повторять отказался. Сельва и решила, что оскорбление жены князя — все равно что князю обида нанесенная. Ну и сдернули они с Фрола портки да пару раз кнутом поддали. Ничего, не помер.

— За дело, значит, получил? Добре. А сынок мой, Данила, баял, дескать, княгиня ему ножом угрожала. Было такое?

— Было, — нехотя ответила Велеслава. — Явился Данила Матвеевич пьяный под вечер, буянил, княгинюшку нашу напугал, вот она и стала с кинжалом ходить, да…

— Сдается мне, девки, что вы лисицу эту степную покрываете, — прищурился Вольский. — Кому служите, курицы? Мне ли?

— Так супруга твоя с тобой единое, — невинно напомнила Велька, внутренне трепеща от собственной дерзости. — Ты же сам нас приставил к ней с наказом оберегать и служить верою и правдою. Мы и служили, княже!

— И ни словом не солгали?

— Ни единым! Хоть пытай нас!

— Ладно, свободны.

Девицы исчезли мгновенно, словно и не бывало их, а Матвей задумался глубоко. Снова Листян его ожидания обманула. Он ведь специально челяди повелел ничего в палатах не менять. Должна была девочка эта понять сразу, что она тут — не важнее кошки. Пусть бы покорилась, поплакала да вела себя тихо. А степнячка показала себя истинной дочерью хана, свободной и гордой, место себе отвоевала высокое. Пусть и боялись ее, но не перечили, приказы исполняли. Девки вон за нее горой встали, а девки хорошие, честные да добрые, Матвей Всеславович их давно знал, почитай, в ногах его и выросли. Учиться еще княгиня вздумала, старается, стало быть, не глупа.

Что же делать с ней теперь?

Жена ему совершенно без надобности была. Для постели женщин хватало, наследник имелся. В палатах и без хозяйки все ладно было. Вышивать Листян не хотела, сидеть молча, видимо, тоже. Надо, стало быть, ретивую эту кобылку к делу пристраивать, но прежде испытать, для чего она вообще годится. Да еще — кое-что обсудить.

Подумал немного, на листке бумаги написал записку. Песком присыпал, потом стряхнул — кликнул слугу и велел княгине доставить. Заодно и посмотрит, чему там женушка его научиться успела.

Часовщик пробил четвертый час дня. Скоро обед. В дверь тихо постучались.

— Заходи, — велел Матвей.

Степнячка, голову склонив, проскользнула в дверь. Одетая уже по-моревски, в платье да кафтан поверх, на голове — платок цветастый, косы прикрывший. Какая все-таки она маленькая, хрупкая! Чисто ребенок! Крупному князю Вольскому по грудь всего. Молчит, глаза прячет. Аль скрывает что?

— Звал меня, Матвей Всеславович? — не выдержала тягостного молчания Листян. И ведь знала, что за князем всегда первое слово, что нельзя рот открывать, пока не позволит, но снова гордость проклятая голову подняла. — Поди наговорили про меня всякого? Так знай — все чистая правда.

— Так уж и все? — усмехнулся недобро Вольский. — И то, что ты с Ольгом Бурым спуталась, тоже правда?

У Листян от удивления глаза округлились и ротик приоткрылся. Не то актриса она хорошая, не то, действительно, наврали. Князь склонен был думать, что наврали — но не мог этот вопрос не поднять.

— А что, он молод, хорош собой, — безжалостно продолжил он. — Старый твой знакомец. Девства твоего я в брачную ночь не нашел, кто знает, не спала ли ты с ним еще в стане своем, а?

— Но я… Я никогда…

— Не реви мне тут только, правду говори. Невинности я не требовал и не ждал, знаю нравы ваши степные. Да и у моров строгости в этом вопросе нет. Спала с Ольгом? Все равно ведь допытаюсь, не у тебя, так у него.

— Не спала! Да я с ним только дважды в твоем тереме разговаривала! — эх, хороша девица. Глазами сверкает, ноздри раздувает, дрожит — ну чисто породистая лошадка. Князь Вольский даже вспомнил вдруг, что он мужчина.

— Говорили мне, что он в твою горницу заходил. Врали?

— Не врали. Кинжал мне дал. И ушел сразу. Брата моего кинжал.

Вот тут она солгала, но как сказать, что кинжал — совсем другого человека? А ну как вопросы пойдут, кто, почему, откуда? Врать Листян не умела, еще скажет что-то не то…

— Если брата, то ладно, — смилостивился вдруг князь, как-то нехорошо улыбнувшись. — Сразу говорю, за измену знаешь как у нас наказывают?

— Нет.

— Косы обрезают да голой на площади привязывают. Каждый может увидеть, плюнуть, камнем кинуть. Нравится?

— А потом что? — не испугалась Листян. В измене мужу ее обвинить было невозможно, но любопытно стало, что дальше с женщиной происходит.

— А дальше… выгоняют из города, — несколько растерялся князь. Он понятия не имел, что там происходит дальше, потому как обычно до такого дело и не доходило. Обманутый муж свой позор предпочитал скрывать, либо отсылая неверную жену в дальнюю деревню, либо (и такое бывало, хоть и очень редко) придушив по-тихому, либо и вовсе прощая.

Листян кивнула, ответом удовлетворенная. В землю живьем не закапывают и ладно. Все же та женская голова, торчащая из земли, оставила незабываемый след в ее сердце.

Вспомнила вдруг и голос хриплый, и лицо обезображенное — словно наяву, и голова закружилась. Побелела вся, пошатнулась — Вольский подскочил, ее подхватывая.

— Лекаря, княгине дурно!

Прибывший очень быстро лекарь велел позвать княгининых девок, собираясь распросить их, не ела ли та чего лишнего, как спала, на что жаловалась —- не успел. Велеслава, тяжело вздохнув, доложила:

— Тошнит по утрам княгинюшку нашу уже дня три. Никак, в положении она, вот и сомлела.

15. Лисица

Сознания Листян так и не потеряла, просто провалилась в какую-то кашу, смутно слыша все, что вокруг нее происходило. Никогда еще она не ощущала такой всепоглощающей слабости: заледенели руки и ноги, тяжело было дышать, перед глазами сгустилось пелена. Ее уложили на лавку, девки принялись обмахивать платками, а лекарь важно заявил, что сейчас поставит княгине пиявок, спустит дурную кровь, и все будет хорошо. Девушка не знала, что такое пиявки, но прозвучало это так зловеще, что она силой заставила себя открыть глаза и пошевелиться.

Да! Совершенно не так она должна была поведать о своей беременности! Но, откровенно говоря, она и вовсе не знала, как сказать князю. Сама догадалась совсем недавно и до сих пор пребывала в страхе и трепете. Была даже мысль плод вытравить — все же Листян знала немало шаманских снадобий, травы различала и даже догадывалась, где их можно найти даже и в Лисгороде, но… Она любила и хотела детей. Для кохтэ дети — невероятное чудо.

В стане девушка с радостью возилась с детками своих братьев, да и сама мечтала родить нескольких. Теперь вот желание ее исполнялось, но как-то уж очень криво.

— Все вон, — скомандовал меж тем князь, приподнимая жену за плечи и усаживая ровно. И, когда кабинет его опустел, грозно спросил. — Все же ребенок от Ольга?

— Нет, — едва слышно прошептала степнячка. — Великими предками клянусь, князь, с Ольгом мы даже друзьями не были. Просто знакомый мой.

— Все равно ведь узнаю. Мои дети — все рыжими рождались, и внуки тоже. Так отметила нас лисица.

Листян прижала ледяные ладони к горевшим щекам, с трудом сдерживая истерический смех, рвущийся наружу. Будет тебе рыжий ребенок, князь, еще как будет! А что глаза у него будут узкие, раскосые — так то в мать. Какая, однако, насмешка судьбы!

А Вольский, отвернувшись от жены, оперся руками на стол и задумчиво уставился в окно.

— Не ждал, не ждал… Ну да ладно. Придумаем что-нибудь.

Он рад новостям явно не был, да его можно было понять. У Вольского уж внуки, к чему ему дети? Да еще от ненужной строптивой жены?

— Вот что, значит. Для начала тебя отведем к лисице. Потом думать буду. Нравится тебе в Лисгороде, дочь степей, а?

— Нет, — неожиданно для самой себя ответила Листян. — Холодно, тесно и тоскливо.

— Я так и думал. Ну, коли лисица примет тебя, найдем тебе дело. Читать, я вижу, ты выучилась. Писать, говорят, тоже. Арифметику учить будешь дальше.

— Складывать и вычитать умею.

— О да, вы, степняки, прирожденные торгаши. Ни разу не встречал людей, так славно считающих деньги. Братец твой считал отменно, его не обманешь. Если ты на него похожа — хорошо. Будешь у меня за казначея, прежнего-то я на воротах повесил не так давно. Воровать вздумал, да… А тебе воровать ни к чему, все и так твое будет.

Листян только кивнула, снова опуская ресницы. И с чего такое доверие к ней? Еще недавно она была ненужной, лишней, на нее и внимания не обращали. А теперь вот князь улыбается чему-то, бросая на нее кровожадные взгляды. Да еще лисица какая-то, что за лисица? Божество местное, или кто?

***

Наутро девки разбудили Листян в несусветную рань, даже солнце еще не взошло. Запихали ее, сонную и недовольную, в ванну, натерли мочалками, волосы ее черные и густые, в нескольких водах промыли. Долго сушили у огня, пока сама княгиня изволила прихлебывать горячий травяной чай (а большее в нее по утрам теперь не лезло), потом надели новую, только пошитую белоснежную сорочку. Чулки, белье, сапожки кожаные. Дальше длинное платье с узким рукавом, поверх — кафтан толстый, золотом расшитый да рыжеватым мехом отороченный. На голову – шапку меховую, хотя снег давно уже растаял на улице, солнце в окна заглядывало очень даже весеннее. Но попробуй Вельке возрази! Дарена — она мягче, покладистее. А Велька, если упрется, то чисто как осел: с места ее не сдвинешь. Ежели сказала она, что надо меховую шапку надеть, то делать нечего.

Вывели Листян под белы рученьки во двор, как будто она ребенок какой, ходить только научившийся, а со двора — на площадь ту самую, где казни вершились. Ей снова сделалось дурно: ну как там кто-то в землю вкопан или повешен на воротах? Мертвых людей девушка, конечно, видела, но то были или старики, или воины, от ран скончавшиеся, не страшные совершенно, а вполне понятные. От прочего в шатре отцовском ее оберегали. Но, к счастью, ничего страшного, кроме зачем-то собиравшейся толпы самого разного люда, она не увидела. А уж моров она не боялась, ведь за ее спиной и сейчас стояла верная ей полусотня кохтэ.

Князь Вольский стоял как бы поодаль, на Листян, выведенную в самый центр деревянного помоста, поглядывая насмешливо и снисходительно. За спиной князя стояли знакомые и незнакомые ей люди: дружинники, Данила Матвеевич, Ольг, прочие домочадцы. Там встали и Велеслава с Дареной.

А потом князь шагнул вперед и начал речь. Толпа замолкла, внимая.

— Дети мои, жители славного Лисгорода, буде здравы!

— Здрав буде, княже! — нестройно ответили люди.

— Каждый из вас, знамо, слышал, что взял я в жены дочь народа степного, “людей огня”, единственную сестру Великого Хана Баяра. Вот же она, приветствуйте вашу княгиню! — и рукой на Листян указал.

Народ приветствовал ее вяло. Так, тихонько погудели, подкинули в воздух пару шапок. Ну и ничего, не больно-то и мечталось.

— Сегодня княгиня моя будет лисице представлена, и коли примет ее зверь града нашего, будем пировать и радоваться!

“А коли не примет? — мелькнуло в голову у Листян. — Погонят меня метлою поганой?”

Но страшно ей уже не было, было жарко и почти даже весело. Голова под тяжелой шапкой чесалась, по спине стекали струйки пота, солнце било в глаза, заставляя жмуриться. И без того глаза у нее узкие, не такие, как у моров, а теперь, наверное, и вовсе она кажется им уродливой. Да поди еще покраснела вся от жары. Обидно было предстать перед горожанами некрасивою.

Между тем мальчишка какой-то поставил на деревянный настил большую клеть, дверцу приподнял, а сам в сторону отпрыгнул. Из клети тут же высунула длинную мордочку самая настоящая, живая лисичка.

Чудо что за зверь, красоты удивительной! В степи лисы мелкие, песочного цвета, с большими ушами и короткой шерстью, а эта была совсем другой: огненно-рыжей (совсем как волосы у Нарана, вот не к месту вспомнила его совершенно), с белой грудкой, пушистая невероятно и с хвостом толстым, тоже — с белым кончиком. Сама крупная, размером, пожалуй, с собаку.

Вот ты какой, зверь ее новой родины!

Принюхиваясь, лисица грациозно прошлась по помосту. Людей она не боялась совершенно, видно, была ручною. Подошла и к Листян, носом ей в подол ткнувшись. Девушка, зверей обожавшая, не утерпела, присела на корточки и руку к пушистой протянула. Лисица руку благосклонно обнюхала, позволила себя погладить, а потом бесцеремонно запрыгнула к княгине на колени и прижалась к ее животу. Листян с наслаждением зарылась пальцами в прохладную густую шерсть. Приняла ее, знать, лисица.

Люди тоже это поняли, заорали радостно, шапки вверх кидать стали. Листян посмотрела на мужа: тот довольно улыбался. А вот лицо его старшего сына приветливым счесть было сложно: Данила Матвеевич явно злился. Ну что ж, придется ему это сожрать, да попытаться косточкой не подавиться.

— Волею лисицы, моим княжеским словом нарекаю тебя, жена, отныне, Лисяной Матвеевной!

Зверя у Листян быстро забрали, к глубокому сожалению обеих лисичек, саму ее поставили на ноги да повели обратно в палаты. На площадь катили бочку с вином, споро ставили деревянные длинные столы. За дальнейшим буйным весельем девушки наблюдали из окна терема. Народ пил, ел, смеялся и танцевал. По большей части тут были мужчины, но сидели за столом и несколько женщин: дородных, уже в возрасте, с подвязанными на головах по-особому платками.

— Это большухи, — пояснила Велеслава. — Вдовы да матери, дела самостоятельно ведущие. Вон там, в красном платке, рыбница Марфа Демьяновна. У нее несколько рыбных лавок да три артели, да несколько лодок. А вон та, большая, в шубе соболиной, Дояна Мраковна. Она мехами торгует.

— А чем Матвей Всеславович торгует? — спросила задумчиво Листян, то есть уже Лисяна.

— Жемчугом да диковинами всякими. Чудесами заморскими. У Матвея Всеславовича несколько кораблей имеются, они по морю ходят да торгуют на дальних берегах.

— Стало быть, богатый у меня муж?

— Один из самых богатых во всех морских землях.

— Ясно. А почему меня так назвали? Лисяной Матвеевной?

— Лисяной — имя твое на наш манер переделали, да уважение лисичке оказали. Уж очень вы славно подружились. А что Матвеевна — так ты теперь в семью князя Матвея вошла, его, стало быть, родственница. Будут тебя по мужу называть, тем самым и тебе почет оказывая, и его поминая. Ты не думай глупостей всяких, это честь — так называться.

— Да я и не думаю, — вздохнула Лисяна. — Что ж теперь… Раз уж нам на пир нет ходу, Велька, неси мне бумагу, чернила да перья. Буду грамотой заниматься, чего время зря терять? Не в окно же глазеть!

Хотя, конечно, вид из терема был хорош: весь город как на ладони, лес виден и серая лента реки, что огибала Лисгород на западе.

16. Почти сказка

Отношение челяди к Лисяне Матвеевне разительно отличалось от отношения к Листян. Все домочадцы с ног сбивались, стараясь ей угодить. Не иначе, как Вольский отдал, наконец, свое распоряжение, или про беременность нежданную девки всем уже растрепали, непонятно. Да только нужды в охране больше не было. И в любую минуту для княгинюшки готовы были самые любимые ее лакомства: и творог с вареньем, и пряники медовые, и мясо, с овощами запеченное. Стоило только вслух пожелание произнести, как его спешили исполнить. Даже Матвей Всеволодович посмеивался, приговаривая, что коли лисица его жену полюбила, то и люди все любить должны.

Посмеивался, а в горницу ее по ночам наведывался каждый день. И только это и омрачало сказочную жизнь степнячки. Нет, не нравилось ей то, что здесь именовали супружеским долгом, а кохтэ называли “любовью”. Было противно, больно, постыдно. Закрывала глаза и терпела — велика была плата за почет и уважение людское. Счастье еще, что моры интимную жизнь никогда не обсуждали, даже женщины краснели и молчали, так что ничего не говорил своей холодной жене князь, а может, его и вовсе не волновало, что там она чувствует. Может, моры и не знают о том, что в постели можно не только детей делать, но и удовольствие получать?

И ведь не уезжал Вольский никуда, хотя Лисяне очень этого хотелось. Более того, стал зачем-то жену молодую сам учить арифметике, рассказывать о торговых делах, показывать, как заполняются домовые книги и ведутся сложные расчеты цены на товары, которые ему из-за моря корабли привозят.

— Смотри, Лисяна, — говорил он. — Купил мой человек этот ларец за пятьдесят серебряных колов (*кол – монета у моров). Привез издалека. Жалование ему нужно платить? Нужно. Корабль чинить нужно. Продовольствие, снасти, подорожные. Цена ларца выросла уже многократно. Не меньше, чем в пять раз. Ну-ка, сколько он стоить теперь будет?

— Двести пятьдесят колов, — бойко отвечала степнячка. — Стало быть, три золотых кола.

— Почему три? — удивляется старик. — Два с половиной ведь.

— Потому что половина золотой монеты — это глупость несусветная, — смеется Листян. — Да и три — число красивое. А лучше пять. Лавочнику платить нужно? Нужно. Налог в казну платить нужно? А ведь и прибыль тебе должна быть какая-никакая, иначе ради чего вообще торговать? К тому же ларец твой — единственный в землях моров. Здесь ни дерева такого нет, ни зверей подобных не видывали. Так и нужно, князь, считать: не пять мер брать, а десять. К тому же и расчеты проще.

Тонкие пальчики степнячки с нежностью обводят чудесную вещичку, искусно выточенную из красного дерева. На крышке ларца выложен бирюзою и золотом зверь небывалый, с четырьмя ногами, длинным носом и огромными ушами-лопухами. Судя по зубищам, из пасти торчащим, зверь сей опасный и хищный. Не иначе, как заморский мастер его и не видел никогда, поэтому и изобразил так забавно.

— Хочешь себе забрать? — князь смотрит на юную девушку испытующе. О, конечно, она хочет! Глаза ее горят восторгом, руки не желают выпускать красивую игрушку.

Но неожиданно Лисяна качает головой, улыбаясь лукаво.

— Продадим за пять золотых колов. А на следующий год купим десять ларцов. И я тогда себе самый красивый выберу. К тому же мне и хранить там совсем нечего, разве что чернильницу да перья, но какой в этом смысл?

Вольский хохочет восхищенно — ай да жадная степнячка, совсем как он! Только он в последнее время не так уже и гнался за властью и богатством, хотелось ему больше спокойной жизни. Спина уже болела от долгой езды на лошади, ноги ныли. Оттого, наверное, и с кохтэ предпочел замириться, что былой задор уже прошел. Лет тридцать назад он бы так просто не отступил: собрал бы дружину по всем княжествам, купил бы лучшее оружие, какое на свете есть, мастеров бы из-за моря привез — и сам войной на степь двинулся. Любил когда-то Матвей Всеславович и битвы, и планы, и, конечно, славные победы.

Теперь же вспоминал былые времена и понимал: не всегда война — правильный выход из ситуации. Худой мир лучше доброй ссоры. Сколько женщин вдовами остались, детишек — сиротами? Было время, когда палаты княжеские звенели детскими голосами. Всех он старался взять в свой дом, чтобы не голодали, не побирались. Нынче дети те уже выросли. Да половина дружины его — те самые мальчишки! А девок всех замуж выдал, да, только две и остались. И те скоро под венец пойдут, возраст уже подходящий. Сейчас бы пора искать им женихов, даже не искать, а перебирать — многие на воспитанниц княжеских заглядывались, вот только жена его, кажется, к девкам своим привязалась. Пока она в тягости, князь никак не решится ее тревожить. Подождут девки, не переломятся. Даже если и не возьмет их потом никто — тем лучше. Будут у Лисяны верные подруги.

Да, Матвей Всеславович разбирался в драгоценных диковинках, а под носом своим не разглядел жемчужину. Старый уже стал, потерял чутье.

Листян нравилась ему все больше. Девочка смышленая, живая, веселая. Избалованная, конечно, так и он может себе позволить супругу свою баловать. Первая жена его, Радуница, была совсем другой: тихой, покорной, слова поперек сказать не смела. Он ее любил и ценил, но дома в ту пору редко бывал. А в походах военных кто женщинам верность хранит? Немало рыжих ребятишек по деревням да селам в ту пору бегали…

Потом, когда князем его выбрали, времени и того меньше оставалось свободного. Вольский хотел пользу граду своему принести, коли ему честь такую оказали. Налаживал связи, контролировал все купеческие договора, сам в торговлю ударился, даже однажды за море плавал, в далекую Дарханию, где вот такие звери, как изображенный на шкатулке шлон водились. Славные времена были!

А теперь вдруг оказалось, что жизнь вовсе не кончилась. Рядом с юной женой он и сам словно молодел. Смотрел на все по-другому.

Красивая она, Лисяна. Тоненькая, глазастая, с косами толстыми, словно змеи. Смеется заливисто, зубками белыми сверкая. Любой мужчина рядом с ней от спячки воспрянет. А что в постели смирная, так женщина и должна такой быть. Не хватало еще, чтобы она к удовольствиям телесным стремилась! Как бы не стала тогда заглядываться на тех, кто помоложе да постройнее. Вроде Ольга Бурого.

Отпрыск рода Бурых был для княжеских планов очень нужен. Только вот внезапно Вольскому очень захотелось его куда подальше отослать. Вертелся малой постоянно возле его жены, улыбался слащаво. Хоть сам и уверял, что ему уж очень Вереслава нравится, да только Велеславе с Лисяной красотой и не сравнится! Словом, нашел Матвей Всеславович для Ольга дела в дальних краях. Пущай до моря съездит, на корабли поглядит. И ему полезное учение, и Вольскому спокойнее, да еще и экономия немалая на охране купеческого каравана. С Ольгом удалось два десятка кохтэ отправить — тем более, что они юного княжича считали своим.

***

В Лисгороде внезапно наступила весна. Зацвело все, зазеленело. Деревья усыпало белым и розовым цветом (белый – это яблони, а розовые – вишни, как объяснили девки), трава под окнами терема казалась до того мягкой, что казалось, спрыгни из окна — и упадешь как в перину.

Разумеется, из окна прыгать Листян не собиралась, хотя некоторых отдельных человеков ей очень хотелось отправить в сей полет.

К Вольским зачастили дети Матвея Всеславовича.

Сначала принялся захаживать Данила Матвеевич. Он был самым старшим, наследником отцовским, стало быть. Дородный, рыжевласый, бородатый как и отец его, ходил по палатам хозяином, запугивал челядь и как-то недобро поглядывал на Лисяну. Пришлось ей снова вызывать Сельву и ее десяток. Так было спокойнее.

Был Данила Матвеевич не женат, точнее, вдов. Жена его умерла родами, не выжил и младенец. Жениться второй раз княжич не спешил.

Прознав про то, что Лисяна ожидает ребенка, он, вероятно, обеспокоился. Новый наследник совсем был ему не нужен. Вот и ходил он вокруг княгини, словно кот вокруг мышиной норы: искал, небось, как бы голову откусить той мышке. Степнячка его боялась.

Не иначе как подговоренные старшим братцем, одна за другой явились и дочери княжеские. Обе рыжие, веснушчатые, громкие, страшно похожие друг на друга, они на Лисяну смотрели свысока, хвастаясь нарядами своими и украшениями. Золота и жемчугов на них было больше, чем на кохтской невесте, а шелковые платья явно обошлись их мужьям в немалые деньги. Княгиня не знала, чего они своим визитом добиться хотели, а только Матвей Всеславович на их кривляния покивал головой, да отвел жену в подвал с казною и велел выбрать себе бусы и серьги, какие только понравятся, ибо жена князя должна быть самой богатой в Лисгороде. Забавно получилось, да.

Второй и третий сыновья Лисяне даже понравились. Похожие на отца, очень спокойные, с ней они грубы или насмешливы не были. Оба — корабелы. Неждан по морю ходит, торгует, разыскивает для отца разные диковины, как тот ларец, а Радим корабли строит и чинит. Такое вот у них семейное дело. Были младшие своей работой слишком увлечены, чтобы еще о княгине беспокоится. Оба отцу заявили, что рады за него, что брату или сестричке счастливы будут, подарков надарили и для Лисяны, и для младенца еще не родившегося, да с миром уехали обратно к морю. Понравились они княгине гораздо больше, чем рыжие крикливые девки.

К тому же Радим и Неждан жили далеко, дел у них теперь было немало: начиналась пора судоходства. Порешали свои торговые дела с отцом, золото да товар забрали и пропали до осени. А вот обе дочки — и Варвара, и Гордяна — жили на соседней улице и никуда уезжать не собирались.

Выросшая в женском шатре при сильной и гордой матери, Лисяна прекрасно знала, на что способны женщины, затаившие обиду и зависть. Не обольщалась — любить ее здесь никто не будет, а вот подлостей всяческих ожидать стоило. Князь, конечно, к ней благоволил, но только не стоит заставлять его выбирать между юной женой и родными дочерьми: выбор его может Лисяне ой как не понравиться. Знакомств и связей у Варвары и Гордяны было куда больше, чем у пришлой степнячки, а значит, просто Лисяне не будет.

Хорошо еще, что рядом с княгиней всецело преданные ей Велеслава, Дарена и Сельва с ее десятком. Вот уж на кого можно положиться!

17. Большуха

У моров торговая пора — это или конец лета, или середина осени. Собран урожай, вернулись корабли, наварено варенье, засолены огурцы и капуста. Вот тогда — ярмарки каждую неделю собирают, большие, шумные, многолюдные. Торгуют всем на свете — от лошадей и коров до кружевных платков, но в основном, конечно, зерном, овощами да фруктами.

Но малые ярмарки бывают и по весне. Окрестные рукодельницы и ремесленники привозят в Лисгород все, что за долгую холодную зиму создали: рубахи из беленого полотна, тонкие вязаные чулки, нарядное платье, обувь, расшитые жемчугом коруны и повойники. И еще, конечно, меха. Весной пушного зверя не бьют, волхвы запрещают. Зверь должен потомство вывести и взрастить. Летом тоже охоты нет — шкурки у живности линяют. Лишь поздней холодной осенью выходят охотники на промысел и почти до конца зимы добывают драгоценный мех.

На ярмарку Матвей Всеславович привел молодую жену неспроста: теплолюбивая Лисяна в тереме замерзала. Что будет с ней зимой — и представить страшно. Стало быть, надо справить ей шубу — самую роскошную, богатую, чтобы для нее пошита была, а не с чужого плеча. Все же княгиня она, а не сенная девка.

Смотреть на Листян, с восторгом запускающую тонкие пальцы в меха, было сплошным удовольствием. Юной деве все к лицу — и темная норка, и седой соболь, и белоснежный песец, и рыжая лиса. К лисьему меху тут, конечно, относились настороженно, сами на лис никогда не охотились, но у беров и росомах покупали.

— О деньгах и не думай даже, — строго сказал князь жене. — Самое лучшее выбирай. К чему душа лежит, то и возьмем.

Лисяна просияла. Все же она была молодой и красивой девушкой, любила роскошно одеваться и подарки тоже любила. Выбрала себе белоснежные шкурки для опушки зимнего кафтана, и норку, так похожую на цвет ее волос, и лисицу тоже — не удержалась. Да несколько шкурок выпросила в подарок девкам своим. У них не так уж и много нарядов, а подружки княгинины должны соответствовать своей госпоже.

— А наша лавка где, княже? — спрашивала она мужа, живо оглядываясь по сторонам. — Обещал меня сводить, да все времени не нашел!

Упрек был справедлив: дел у Вольского было немало. Приходили судиться люди, все чаще случались кражи, в основном, продовольствия, да драки безобразные. Люди после долгой зимы вышли на улицы, кто-то вдруг и вспоминал старые обиды. Меняли попорченные за зиму деревянные настилы улиц, ставили наново заборы, латали прохудившиеся крыши — все это делалось за счет княжеской казны, а значит — требовало неустанного присмотра. Ибо человек — существо вороватое. Не уследишь, и половина золота окажется в кармане распорядителя. А еще можно доску негодную закупить или родичу своему приплатить вдвое больше, чем стоит работа. Вот и мотался Матвей Всеславович по Лисгороду целый день, проверяя, контролируя, за руки воров хватая и руки эти самые на площади отсекая потом. Иногда и головы — как купцу Федотову, что зимой на вдове одной зажиточной женился, а потом смертным боем ее на пьяную голову забил.

Окна терема Лисяны выходили прямо на помост, где вершились казни. Это ее очень расстраивало. Так и не могла она привыкнуть к крикам толпы, не могла смотреть на истязания, как на забаву. В дни, когда вершилось правосудие, пряталась она у мужа в кабинете, а тот и не возражал. Во-первых, жена не морка, ей простительно, а во-вторых, беременная. А беременных женщин тревожить совсем нельзя.

А в лавку он и вправду обещал ее сводить не раз и не два. Раз уж вышли в люди — отчего бы и дойти? Вот только…

— Душа моя, погуляй пока сама, — Матвей Всеславович, заметив старого знакомца в конце торговой площади, сунул Лисяне кошель с золотом. — С твоей охраной никто обидеть не посмеет. А я вернусь скоро.

И бодро устремился куда-то прочь.

Лисяна взвесила кошель на ладони с довольной улыбкой, заглянула в него: серебро да золото, отлично просто, и, кивнув Сельве, повернула к оружейному ряду. Раз уж ей разрешили покупать все, что душе угодно, она и купит — подарки своим верным охранницам. Если бы не они, жизнь ее могла сложиться совершенно иначе. Конечно, Сельва не только воин, но и женщина, возможно, она была бы рада и новому разноцветному кушаку, и серебряному браслету, но Лисяне это и в голову не пришло. Ей казалось, что новый кинжал или десяток стрел непременно порадуют десятницу.

Бежала княгиня быстро, сильно опередив свою охрану, и оттого не уберегли они ее от неизбежного столкновения.

Лисяне показалось, что она сама нечаянно задела дородную женщину в высоком повойнике, выдающем в той уроженку Бергорода. Девушка даже извинилась быстро и хотела спешить дальше, но на плечо ей опустилась тяжелая, совсем не женская рука: с чернотой под обломанными ногтями, шрамами и веснушками.

— Куда так мчишься, княгиня? — пророкотал густой голос. — Людям честным на ноги наступаешь, толкаешься. Али возомнила себя кораблем, по водам плывущим, а нас всех рыбицами бесгласными?

Пришлось остановиться и женщину разглядеть внимательнее. Пожалуй, она была даже красивой — величественной, крупной, но красивой. Светлые глаза, длинные черные ресницы, здоровый румянец. Нос длинноват, подбородок тяжелый, брови прямые и очень густые, крупный рот. Будь лицо ее чуть приветливее, а брови не сдвинуты так, что между ними образовалась глубокая сердитая складка — ей можно было бы любоваться.

Ростом морка не уступала Матвей Всеславовичу, и Лисяне пришлось сделать шаг назад, чтобы рассмотреть ее всю, от вершины повойника до носочков щегольских сапожек из алой кожи.

— Ну что молчишь, убогая, язык проглотила? — не унималась женщина. — Али по-нашему не разумеешь? Так извиняй, я на языке дикарей не умею разговаривать. По-угурски знаю, по-дархански, на штальском немного могу. А с кохтами можно лишь на языке острых стрел говорить, до них так быстрее доходит.

— Не утруждайся, почтенная, — холодно ответила пришедшая в себя Лисяна. — Дикарка на моревском разумеет. Что хотела от княгини? Челобитную, никак, подать? Так не так просишь. Без уважения. Недосуг мне тебя сейчас слушать, приходи в терем, да с дарами. Тогда, может, и выслушаю.

Морка переменилась в лице. Не ожидала она найти в молоденькой совсем чужестранке, такой хрупкой, такой нежной на вид, достойную соперницу.

— Мне твои милости без надобности, — прошипела женщина. — Чай, не побирушка какая, а хозяйка пекарного ряда я. Матрена Ерофеевна Ярская.

Ага. Большуха, стало быть. Лисяна уже знала, что простых женщин тут называют по имени. А так, чтобы полностью, с отчеством, только к большухам обращаются или вот к княгине.

И внезапно обрадовалась. С большухами ей давно познакомиться хотелось.

— Так вы, Матрена Ерофеевна, одна всем пекарным рядом заправляете? Сами, без помощников? Удивительное дело! А покажете мне, как дела ведете? И калачи ваши вкусные очень, а уж какие медовые пряники славные печете!

Большуха вытаращила глаза и откровенно растерялась. Ожидала она войны, оскорблений, злости со стороны княгини, но никак уж не чистосердечного восторга. Что задумала эта степная змеюка?

— Я только торговлей занимаюсь, — осторожно ответила Матрена. — Выпекают хлеб булочники.

— Только торговлей? — огорчилась Лисяна. — А я-то думала…

— Ну, не только, — подбоченилась большуха. — Зерно закупаю, на мельницы отвожу. У меня три мельницы за стеною имеются. В Лисгороде пять пекарей на меня работают. Их дело — пироги да булки печь, что горячее и мягкое — сами продают в лавках, а здесь, на базаре, калачами, пряниками торгую да снедью прочей. Булочники, они ведь разное пекут, — женщина вдруг оживилась. — Кто из ржаной муки, кто из овсяной, а Кузьма Фомин, к примеру, только медовыми пряниками и коврижками промышляет, у него каких только печатных форм нет! Еще мы с ним заморские сладости хотели выпекать, да Матвей Всеволодович мне все рецепты не добудет никак… Да что я говорю, вам и не интересно поди!

— Очень интересно, — искренне заверила ее Лисяна. — А про пряники расскажите подробнее. Мне всякие приносили, некоторые с ягодами, некоторые с рисунками забавными, да такими тонкими, что не пряник, а картина настоящая! И как такую красоту есть?

— Очень даже спокойно ешьте, Лисяна Матвеевна. Я вам расскажу, как печатные пряники делаются. Берется, значит, доска ровная, лучше из клена или березы, на ней узор вырезается… Это наш Кузьма придумал…

Болтали долго, до оружейной лавки так и не дошли. Обеспокоенный Матвей Всеславович, потерявший жену, с трудом разыскал ее в хлебном ряду, с большой чашкой молока в одной руке и куском коврижки в другой. Вокруг с каменными лицами стояли охранницы-кохтэ — все с пряниками в руках. Матрена Ерофеевна горячо объясняла княгине, почему какой-то хлеб получается белым и пышным, а другой — серым и вязким. В свою очередь Лисяна, завидев мужа, с укором ему заявила:

— Что же ты, Матвей Всеславович, почтенную вдову обижаешь? И не стыдно тебе?

— Я обижаю? — поразился до глубины души князь. — Когда это?

— А кто обещал рецепты сладостей заморский привезти?

— Не припомню такого…

— Мужчины! — фыркнула, закатывая глаза Лисяна. — До сладостей ли им? Куда интереснее золото да драгоценные каменья, верно? Не серчай на него, Матренушка, я с Нежданом сама переговорю да строго ему накажу найти для тебя рецепт.

— И пряностей побольше, — алчно сверкнула глазами Матрена.

— И пряностей, — согласилась Лисяна покладисто. — А знаешь, какие в степи лакомства бывают? Я умею печь, надо с медом и ягодами…

Насилу князь жену свою оттуда увел. Пришлось большуху даже в гости приглашать, пообещав клятвенно, что успеют свои беседы продолжить они в свободное время.

И кто бы мог подумать, что две эти такие разные женщины так быстро подружатся?

Неугомонная Лисяна, вернувшись в княжеские палаты, еще побежала сразу же в казну, где хранился у Вольских сундучок (ладно, весьма внушительный сундук) с перцем, корицей и мускатным орехом, и недрогнувшей рукой мешочек пряностей оттуда извлекла, заявив, что княжеский повар все равно их не использует должным образом. Сей драгоценный подарок был немедленно отправлен Матрене Ерофеевне, принят с великою благодарностью, а на столе княжеском с того самого дня поутру всегда стояли горячий хлеб, самые лучшие пироги и пряники.

Ай да княгинюшка! Все же — сестра Великого Хана дурой быть не могла. Хотя подобной прыти Матвей Всеславович и представить себе не мог. Пожалуй, приобрел . он гораздо больше, чем просто молодую красивую жену.

18. Война

Если бы со всеми большухами было так же просто, как с Матреной! Что не удалось сделать Даниле, с легкостью сотворили рыжие змеюки Матвеевны. Весь Лисгород (а точнее, ее женская часть) обсуждали молодую княгиню. Чего только не выдумывали: дескать, и колдунья она, и гулящая девка, ведь у степняков все женщины общие, и забрюхатела неизвестно от кого, но скорее всего, от Ольга Бурого. И гордячка — нос воротит, и дура дурой — даже читать по слогам едва выучилась, и хитра неимоверно — в казне Вольского свои порядки наводит.

Ситуация обострялась еще тем, что хлебница Матрена Ерофеевна дружила с торговкой мехами Мраковной. Стало быть, последняя готова была юную Лисяну любить всем сердцем, особенно учитывая, что князь на последней ярмарке почти все меха для жены скупил. То были торговки “чистые”, сами себя называвшие “белыми”. А вот рыбница Марфа Демьяновна да Агафья Некрасовна, что мясные лавки держала, да ростовщица Белена Семеновна считались “черными”, несмотря на то, что деньги (в отличие от рыбы и не всегда свежего мяса) не особо-то и пахли, да только любви ростовщице от этого, конечно, не прибавлялось.

Матрена да Дояна Мраковна громко княгиню нахваливали — дескать, и умница она, и красавица каких мало, и князю лисгородскому помощница верная, а если магией и обладает, а трудно это было отрицать, потому что в княжеские палаты зачастил волхв, то и ладно. Магические силы — это прекрасно и полезно, ведь как известно, все моревские посады были магами-оборотнями и основаны. И в любом жителе Лисгорода малая толика лисьей крови найтись может. Недаром же лисица при всем честном народе в княгине подругу свою признала.

Подобные речи страшно бесили “черных” большух. А еще их раздражала Лисянина охрана. Явно ведь девки, в мужские портки обряженные, да еще и с оружием, добра Лисгороду не принесут, а только мысли суетные внушат молодежи. Женщина должна быть тихой и покорной, а эти с мечами и луками ведут себя как мужики. А ну как и дочери Лисгорода придумают себе, что можно так же — в дружину наняться?

А еще Лисяна была другой, не такой, как высокие и светлоглазые морки. Тоненькая, невысокая, с круглым личиком и узкими смешливыми глазами, сидящая верхом в мужском седле даже тогда, когда у нее уже вполне обрисовывался под платьем округлый живот, очень быстрая, острая на язык. Она не стеснялась отвечать ругательством на ругательство, а порою угрожала кинжалом тем, кто угрожал ей языком. Дикарка, как есть дикарка!

А Матвей Всеславович был словно околдован своей женой. Позволял ей все на свете, наряжал в шелка и меха, жеребца ей подарил тонконогого, правда, княгиня к нему даже не приближалась, предпочитая свою маленькую мохнатую степную лошадку. А когда в его присутствии кто-то посмел о Лисяне Матвеевне некрасиво пошутить — ударил шутника по лицу с такой силою, что тот остался без зубов. Рука у старого воина тяжелая была.

Лисгородское лето Лисяна почти полюбила, особенно по душе ей оказались лесные ягоды: черника да земляника. Клюква только не понравилась. А к осени обещали вишню и яблоки.

Мечта ее все же сбылась: она жила в княжеских палатах, ни о чем не заботилась, лишь помогала мужу в торговле да и то — с огромным удовольствием. Вволю спала, вкусно кушала, много гуляла. Беременность переносила легко, хоть живот уже был немаленький. В спальне ее муж больше не беспокоил, опасался.

Немного досаждали ей уроки волхва Зимогора, который зачем-то появлялся каждую седьмицу и требовал, чтобы Лисяна разжигала огонь жестами и словами и замораживала воду. Говорил — пригодится. Как будто некому было в княжеском тереме печь растопить! Ссориться с волхвом было глупо, а дурой степнячка все же не была. Училась, раз так нужно, тем более сильно старик ее не утруждал, тоже не желая, чтобы беременная женщина уставала.

И даже молчаливая (а скорее, очень голосистая) война с женщинами Лисгорода ей нравилась: уж очень напоминала ей родной стан, где тоже кто-то постоянно с кем-то ругался. Илгыз порой голосила как чайка, Дженна могла непотребно ругаться со всеми на свете, да и прочие женщины кротостью не отличались. Морки еще просто не видели, что такое драка между степнячками, не поделившими мужика.

***

Беда пришла, как всегда, внезапно. Беда, она обычно не предупреждает, не кричит на всю улицу “Люди, встречайте, я иду”. Нет, она подкрадывается исподтишка, стреляет в спину, бьет ниже пояса.

— Кохтэ воевать идут, кохтэ! — вопил всадник, ворвавшийся поутру в Лисгород. — Закрывайте ворота, кохтэ!

— Не ори, дурень, — рявкнул полураздетый и простоволосый Вольский, выскочивший на площадь. — Точно ли кохтэ? Точно ли воевать?

— Узкоглазые, темные, на маленьких лошадках, — отчаянно выдохнул гонец. — Бергород уже осадили. — Деревни жгут, поля жгут, всех убивают!

— Баяр не мог, — испуганно шепнула Лисяна, выскочившая следом за мужем.

— Мог — не мог, да только уже завтра здесь они будут.

Князь на то и князь был, чтобы принимать решения.

— Ворота закрыть, впускать крестьян через малую калитку. Женщин и детей всех собрать за внутренней стеной. Дружине — раздать луки и мечи всем, кто держать сможет. На стены – котлы со смолой. Живее, живее!

— Да, княже.

— Добрыня, за ворота езжай, сгоняй всех с окрестностей в город. Возьми с собой десяток дружинников, так быстрее будет. Да не рискуй напрасно: ты и воины твои стоят дороже, чем целая крестьянская семья.

Листян стояла, оцепенев. Если кохтэ пошли войной на моров, это означало только одно: Баяра больше нет в живых.

Видимо, князь мыслил так же. Бросив встревоженный взгляд на жену, тихо распорядился:

— Сельва, за жизнь Лисяны отвечаешь головой. Запри ее в тереме, стереги как зеницу ока. Чтоб комар не пролетел, — и уже жене, — только для твоей безопасности, душа моя. Мало ли, что люди глупые придумают… Не подумай, на тебе вины никакой нет, да и брат твой не из тех, кто свое слово назад берет.

И снова Лисяна — узница горницы! Ничего не знает, ничего не слышит, кроме невнятных криков за окном. Хорошо хоть еду приносят да вазы ночные убирают.

Только к вечеру поднялся к встревоженным женщинам Матвей Всеславович.

— То не кохтэ, — отрывисто объявил он. — То угуры. Вот уж кого мы ждать не ждали!

— И что будет теперь? — побледнела Лисяна.

— Что будет, что будет… Грабить нас пришли. Ворота закрыты, воины на стене. Долго им придется ждать нашей погибели. Погреба Лисгорода полны, колодцев у нас достаточно. Не волнуйся, не первый раз под стенами нашими враг стоит, да только никто еще за ворота не заходил.

Но видно было, что Вольский встревожен. И, кажется, Лисяна понимала почему. Кохтское войско исчислялось тысячами. А угурское — десятками тысяч.

— Так ведь они по кохтским землям шли! — сообразила девушка.

— Да. И если брат твой достаточно разумен, он их не тронул. Ударит в спину. Или не ударит, как считаешь?

Лисяна молчала. Баяр разумно бы поступил, если бы позволил морам и угурам сцепиться насмерть. А потом уже он мог бы и ударить — по ослабленному уже вражескому войску. Одно только его от этого плана удержать и может: тревога за жизнь сестры. Если он ее любит, то непременно придет на помощь. Во всяком случае, Листян на это всем сердцем надеялась.

Гонец сказал все верно: к вечеру следующего дня угуры встали лагерем под стенами Лисгорода. Разложили костры, повесили котлы. Их было невероятно много.

Из срубленных поблизости деревьев они сооружали длинные лестницы. Много, много лестниц.

— На стены полезут, — мрачно предсказал Вольский. — Не завтра и не третьего дня. Через седьмицу. Будут брать толпой. Да, это не Баяр. Тот бы своих людей пожалел. Этим никого не жалко.

— Семь дней — это хорошо, — сказал стоящий рядом с отцом Данила. — Авось, кохтэ следом придут. Они ведь тоже очень быстрые.

— Или не придут.

— Или не придут, — согласился Данила. — И тогда сколько продержимся?

— Первую атаку отобьем. Вторую, наверное, тоже. А что дальше будет — не ведаю. К Росомахам гонца послал. Они точно придут, не могут не прийти. Вот что, сынко…

— Да, отче?

— Коли дело плохо будет, сестер возьмешь и Лисяну, и выведешь тайным ходом в лес. Вы — дети лисицы. По вашему следу никто пройти не сможет.

— Не пойдет. Я на стене буду с народом. Пусть эта ее десятница ведет.

— Так и десятница на стене будет. Попробуй ее удержи.

— Не должны бабы воевать.

— Не должны. Но стреляют они лучше любого моего дружинника.

Данила тяжко вздохнул. В обычном увальне и пьянице вдруг проснулся истинный сын своего отца. Он все же любил и народ свой, и посад. И даже дуру эту степную готов был от стрел закрывать, потому что как-никак носила она ребенка его крови, а еще одна только надежда на ее брата была. Если придет Баяр быстро — есть у Лисгорода все шансы устоять.

Князь не ошибся. Угуры ранним утром седьмого дня молчаливою толпою двинулись к стенам. С лестницами своими, щитами деревянными прикрываясь. Неужто надеялись, что не заметят моры, что проспят? Глупо!

Никто, конечно, не спал. И угуров встретил залп горящих стрел. Они взметнулись в небо, разом озарившееся словно солнцем, разя и людей, и деревянные щиты. Но враг падал, и прямо по шевелящимся еще телам шли новые и новые воины. Слишком уж их было много. С грохотом падали на каменные стены лестницы, а на них, словно муравьи, лезли угуры. Моры с силою отталкивали эти конструкции, не позволяя врагу подняться даже до половины, но угуры упорно ползли вверх.

— Опрокидывай котлы! — звучно крикнул князь, и кипящая смола выплеснулась со стен. Раздался страшный вой. Нестерпимо запахло паленым мясом.

— Стреляй! — раздался вдруг звонкий голос с башни, и снова запели стрелы, не такие, как у моров, короткие. И куда более меткие. Захрипел и схватился за горло один из угурских командиров. — Вон тот, в зеленой шапке! Сельва, давай!

Матвей Всеславович побледнел и схватился за сердце. Да, он правильно угадал: на вершине круглой башни стояла его беременная жена с луком в руках. И ее верный десяток. Стреляли они отменно, спокойно, никуда не торопясь. И каждая стрела находила свою жертву, обычно — среди слишком близко подъехавших к городу угурских военачальников.

Вот же лисица! Выпорет все же ее муж! Сначала расцелует, потом выпорет!

Угуры протрубили отступление. Атака захлебнулась. Лисгородцы отделались весьма малой кровью, но это лишь на первый раз. Дальше враг будет умнее.

19. Победители

— Я кому сказал в тереме сидеть? — орал князь на жену, нисколько его, впрочем, не боявшуюся. — Или мужчин на стенах мало?

— Княгиня рядом с мужем должна быть, — спокойно отвечала степнячка, щурясь. — К тому же я в безопасности, на самой высокой башне. До меня стрелы не достанут.

— Ты беременная, дура!

— И как меня это спасет, если город возьмут? К тому же у тебя есть еще два сына, и они сейчас в безопасности.

Вот сейчас Матвею Всеславовичу очень захотелось влепить Лисяне оплеуху. Сдержался, конечно. Бить прилюдно брюхатую жену было делом совершенно немыслимым. Но и вела себя она слишком уж дерзко.

— На цепь посажу. В подклет, — процедил князь сквозь зубы.

Лисяна молча вскинула бровь. Спорить дальше не решилась — и без того много лишнего сказала. Добро б еще наедине, но на площади… при всем честном народе! Не стоило.

Неожиданно на сторону Лисяны встал Данила Матвеевич.

— Полно, отец, она очень нам помогла. К тому же Лисяна не морка. Сам видел же, словно с луком в руках родилась. Что ты требуешь от орлицы горлицей стать?

Девушка даже покраснела от незаслуженной похвалы. Впрочем, она понимала прекрасно, что Даниле на нее и ее ребенка глубоко плевать. У него свои интересы. Так что, если Лисяна погибнет или ранена будет, он не заплачет. А все равно — приятно.

Матвей Всеславович только фыркнул по-звериному:

— Сегодня прощаю. Но завтра за внутреннюю стену ни ногой. Лисяна, ты молодая, зоркая — сбегай на башню и погляди, что там эти умельцы мастерят?

Встревоженная внезапной покладистостью мужа, девушка помчалась снова на башню и уже оттуда закричала:

— Непонятную какую-то штуку делают! Из длинных тонких стволов! на колесах, с веревками и ковшом!

— Камни большие таскают?

— Ага.

— Ну и все. Слышал я про угурские осадные машины, которые каменные глыбы в стены и башни запускают, да не думал никогда, что увидеть доведется. Поняла теперь? Нам сегодня повезло очень, что недооценили они моров, поторопились.

Да, Лисяна прекрасно поняла. Если этакий камушек да до башни долетит… Разрушить не разрушит, но потрясет изрядно. А если у угуров много камней и много осадных машин будет, то и стену поломают, и защитников побьют.

— Хорошо еще, что стрелы наши сверху летят дальше, чем их — снизу, — пропыхтел Данила, поднимаясь на башню к Лисяне. — А то бы они нас перестреляли как цыплят.

Кивнула задумчиво с легкой улыбкой, пробормотала будто про себя:

— А ведь моры сначала думали, что это кохтэ на них напали. Похожи очень кохтэ и угуры, невысокие, смуглые, узкоглазые, с черными волосами… А в темноте да в толпе попробуй отличи…

— Что задумала, княгиня? — встрепенулся Данила.

— Говорил мне Матвей Всеславович, будто ход есть тайный из города?

— Ну бабу, а тем более, брюхатую, любой от угура отличит, — не понял ее мужчина.

— Так у меня ещё осталось два десятка отменных воинов. И все, представь себе, мужеского пола.

А ведь и правда: степняки — воины каких мало. Быстрые, ловкие, умелые. Все как один — лично Баяром отобранные. Многие, если не все — лично им выращенные. И на предложение Листян все ответили согласием. Даже обрадовались — скучно им было по стенам скакать, как белкам. Настоящая вылазка — что может быть интереснее?

И среди ночи мудреные осадные машины вдруг вспыхнули высоким пламенем, а с десяток угурских командиров не проснулись. Сложно просыпаться с перерезанным горлом. Суматоха в угурском стане поднялась знатная — забегали, закричали, начали строиться, друг друга разглядывать. Но угуры — это не кохтэ с их железной дисциплиной и умением беспрекословно и молниеносно выполнять приказы, да и количество бойцов теперь сыграло дурную шутку. Разве можно знать всех воинов в лицо? Пока все по десяткам и сотням разбились (или как там они считались), пока нашлись живые командиры, пока вглядывались в лица, кохтэ уже в лагере и не было. Растворились в поле да ближайшем лесочке. Попробуй-ка отыщи степняка в высокой траве!

Даже Матвей Всеславович пребывал в полном восторге, обещая, что теперь уж угуры спать спокойно не смогут. Каждая ночь будет уносить десятки жизней.

Впрочем, упорный враг пришел на земли моров не для того, чтобы легко и просто сдаться двум десяткам степняков. Выставили кольцо стражи со щитами и в доспехах. На провокации не велись, а когда время от времени падал кто-то из караульных со стрелой в горле, его место тут же занимал другой. Быстро поняли, что стрелков вовсе немного. Время от времени расстреливали траву и кусты.

Машины осадные строили заново.

Благодаря людям Листян морам удалось выиграть пару недель, это было хорошо, но мало.

А потом грянул гром. Закричали угуры, заскрипела, казалось, сама земля. Осадные машины выпустили в воздух каменные глыбы. Часть их не долетела до стены, часть нашла свою цель, а некоторые перевалились за городскую стену, калеча воинов и рассекая в щепу деревянные улицы. Лисяна с прочими женщинами наблюдала за этим из окна своего высокого терема. Понимала: счет уже шел не на недели, на дни. Стена крепостная содрогалась, людям пришлось отступить. С башен еще стреляли лучники, готовые к смерти. Угуры тащили к воротам толстый гладкий ствол дерева, окованный металлом — таран. Тащили, закрываясь щитами от стрел, сменяя друг друга, переступая через тела раненых и убитых.

“Бам-м-м” — ударил в ворота таран. Напрасно он рвался внутрь. Ворота были сделаны из очень толстых досок и окованы медью. Пусть хоть седьмицу долбятся день и ночь — не пробьют. Наверное.

Жители Лисгорода, не способные держать оружие, укрылись за внутренними стенами. На галереях стен встала и часть воинов. Князь с сыном были там, в самом пекле — умело руководя обороной.

Стена в восточной части города под ударами камней начала трещать все сильнее, а потом от нее отвалилась верхняя часть. Наблюдательницы в окнах терема горестно ахнули.

А угуры черными муравьями ринулись на стену с крючьями и кольями — словно волна стену захлестнула. Защитники крепости бросились в пролом. Сражались как львы и гибли на глазах жен и детей.

— Отпусти, дочь хана, — взмолилась Сельва. — Место мое там, среди воинов.

— Иди. Да постарайся князя уберечь, — большего Лисяна сейчас сделать не могла.

Убежала десятница, забрав с собой четырех воительниц. Лисяна и сама бы с ними помчалась, да только живот ходуном ходил. Знать, сын ее волновался.

Следующий удар угурской каменной глыбы пришелся точнехонько в эпицентр битвы, разя и калеча и своих, и чужих. Упал с проломленной головой Данила Матвеевич, до последнего закрывавший отца от вражеских мечей, а сам Матвей Всеславович окровавленными ладонями зажимал рану на животе. Сельва появилась как нельзя вовремя: ее степнячки подхватили князя под руки и потащили прочь, под защиту внутренних стен. Княжеское войско было обезглавлено, но не убито.

Лисяна вдруг очнулась. Слышался ли ей дальний рог, или лишь показалось?

Слетела птицей из терема — все равно некому было ей запретить, побежала, задыхаясь, через весь город:

— Открывайте ворота! Выходите! На улицах вас всех раздавят, как жуков!

— Княгиня дело говорит! — крикнула услышавшая ее Сельва. — Открывайте ворота, открывайте!

Звук знакомого рога вдруг расколол шум битвы, и, что совсем уж было неожиданно — от реки вдруг зазвучал ответ. По глади воды плыли узкие, носатые, похожие на морских змеев ладьи с парусами, где были нарисованы морды росомах и рогатых клыкастых оленей. На палубах щетинилось копьями войско.

Удача от угуров отвернулась окончательно.

Лисьи войска радостно взревели, словно воспряв. Сил сразу прибавилось, появилась уверенность в победе.

С юга мчались всадники хана Баяра, ладьи, причаливая, исторгали из своих недр все больше и больше воинов в кольчугах и высоких шлемах.

Лисяне это все уже было неважно. Она раздевала своего супруга, потерявшего уже сознание от боли. Одежда вся его была пропитана кровью.

— Рано к предкам собрался, Матвей Всеславович, — шипела она, изо всех сил вспоминая уроки старого волхва. Кровь останавливать заговорами он ее тоже учил. Вспомнить бы! — Велька, быстро! Мешок с травами тащи! Огонь разведите, воду поставьте кипятиться. Нужна будет игла серебряная и шелковая длинная нить.

— И кувшин вина крепленого, — раздалось из дверей. В горницу влетел лекарь. — Отойди-ка, дочка. Я сам рану осмотрю.

— Погоди, меня волхв учил. Ветка расти, вода теки, земля крепись, а ты, кровь, у князя уймись. Одолень-трава, небес синева, силы мне дари, князю жизнь верни…

И кровь под ее пальцами, действительно, останавливалась. И лицо Матвея Всеславовича даже чуть розовело.

Аасор когда-то учил Лисяну совсем по-другому. Травам, жестам, зельям. У моров сила была в словах. Но раз это помогало, то и ладно.

— Жить будет, — заключил лекарь. — Дочка, вот так палочки подержи, я зашью. Только не смотри. Девка, нить шелковую вдень в иглу и в вине намочи. Вот так, да. Сюда давай. Матвеевна, слышь, Матвеевна! Не вздумай мне тут упасть! Эх! Ты, белянка, княгиню уложи. Немудрено, сомлела она. Да сюда вставай, будешь помогать.

Силы все же Лисяну покинули. Впервые в жизни она и в самом деле упала в глубокий обморок.

20. И снова пленница

— Не получилось, — с сожалением констатировала Сельва, едва уловимо морщась от боли, когда лекарь перевязывал ей пробитое угурской стрелой плечо.

— Что не получилось?

— Уйти к Предкам. Там мой муж и дети, — десятница была предельно серьезна.

— Не время, значит. Полет твоей стрелы еще не закончен. Светлых дней тебе, Сельва.

— Темных ночей, хан. Как Дженна?

— Родила недавно дочь. И снова ругалась, что я не взял ее с собой.

— Вовремя ты появился.

— Да уж видел. Знать, удача моя такая — вовремя являться.

Великий хан Баяр с любопытством разглядывал каменные палаты князя Вольского. Хороший у него дом, добротный. Зимой, знать, тепло. Осенью дождь не мочит. А летом под темными каменными сводами прохладно и тихо. Особенно Баяру понравился кабинет с книгами и картами, развешанными на стене. На тяжелом письменном столе разбросаны были бумаги, заляпанные чернилами и густо исписанные красивым округлым почерком.

Матвей Всеславович лежал в постели слабый, немощный. Некрасивая рана болела, чувствовал себя князь прескверно и порой даже думал, что лучше бы умел. Лисяна сидела рядом, утирала пот с бледного лба и подносила к губам страдальца чашу с укрепляющим тело и дух отваром. Баяр раненого воина своим присутствием смущать не стал, позвал только сестру движением руки.

— Ну как ты тут, не обижают тебя? — нетерпеливо спросил он.

Девушка, поддерживая тяжелый живот, медленно покачала головой.

— Хорошо все, — наконец, сказала она. — Лекарь сказал, что Матвей на ноги встанет скоро. А я здесь княгиня, а еще, говорят, спасительница. Это мои люди… твои, Баяр, воины, жгли осадные машины и даже подсыпали какую-то гадость в угурские котлы, отчего потом четверть войска в кустах сидела.

Баяр тихо засмеялся, а потом снова стал серьезным.

— Ни про кого спросить у меня не хочешь?

— Как там Дженна? Как дети? Как Нурхан-гуай? — и с тяжким вздохом добавила. — Нарана я среди воинов не видела.

— Он больше не тысячник. Я его отослал с торговыми договорами к дарханам.

— К кому?

— К дарханом. Людям, что за морем живут. Говорят, хан у них – настоящий дракон. Огнем плюется.

— Огнем и я могу, — усмехнулась княгиня, складывая пальцы щепотью и показывая заплясавший на них язычок пламени.

— Дженна тоже может. А у меня сил не хватает, — признался Баяр и задал тот самый вопрос, которого она боялась. — Ребенок чей?

— Мой.

— Наран мне рассказал.

— Вот болтун!

— Так чей?

— Мой.

— Ты с князем не играй в свои игры. Он не поймет.

Листян пожала плечами. Страшная рана князя лишила его возможности иметь еще детей. Теперь Матвей Всеславович не будет досаждать ей в постели никогда, а это значит, что жизнь княгини станет еще приятнее. Вот встанет Вольский на ноги, возьмет дом в свои руки (сейчас-то со всеми вопросами к Лисяне домочадцы бежали), и снова все хорошо будет, даже еще лучше.

Вишня почти поспела, яблоки на ветках наливаются румянцем. Убитые моры похоронены, в палатах княжеских появилось несколько десятков новых воспитанников. Остатки угурского войска сгинули в лесах. Юный Ольг Бурый, так вовремя приведший по реке Росомах и Карагалов, с княжескими дружинниками их ловит и добивает. Скоро и осень настанет, девки говорили, что осень в Лисгороде красива невероятно. Приедут младшие Матвеевичи, привезут разные диковинки. А там уж и ребеночек родится. Ни о чем Листян не жалела.

— Если хочешь, заберу тебя с собой, — очень тихо сказал ей Баяр. — Если не можется тут.

— Вот еще! Все мне можется! Я за Лисгород воевала, чтоб ты знал. Никуда не поеду.

Хан плечами пожал. Не поедет и ладно. Тем лучше. Что дальше будет – не его теперь дело. Пусть сами и со стенами разбираются, и с прочим ущербом, угурцами нанесенным. А у него — свой народ. Стада, шатры, жена и малютка-дочь.

***

Лисяна немного ошиблось. Первым делом пришедший в себя Матвей Всеславович повелел княгиню запереть в тереме — до самых родов. По палатам ей разрешено было передвигаться только с охраной, а на улицу выходить лишь в сопровождении мужа.

— Одного сына я уже потерял, — заявил князь. — Если у моей жены не хватает ума не лезть в мужские дела, придется мне думать за нее.

Ох и ругалась же степнячка! Плакала, молила, угрожала из окна прыгнуть — но в ответ получила лишь угрозу быть привязанной к кровати. Ничего не поделаешь, пришлось подчиниться. Одно лишь послабление удалось вымолить — хотела Лисяна в лес к волхву съездить, поклониться ему в ноги. Князь, памятуя, кто ему жизнь спас, согласился.

Пока Вольский на ноги встал, прошло несколько недель. Запертая, словно птица в золотой клетке, Лисяна отчаянно страдала. Передвигаться ей разрешали только по палатам, да вечером дозволено было выйти на крыльцо, чтобы поболтать к зачастившим к ней большухам. Больше про Лисяну Матвеевну дурного сказать никто и не смел, вспоминая, как она с башни из лука по угурам стреляла.

И только когда уже начались дожди, когда ночи стали длинные и холодные, когда трава во дворе пожухла и пожелтела, наконец, Матвей Всеславович решил: пора.

Был у него к жене к тому же непростой разговор.

Лес осенний и в самом деле был прекрасен. Золотыми монетами шелестели светлые березы, роняли резные листья тяжелые дубы. Качали ветвями ели, на которых резвились рыжие белки. Шла княжеская чета тайными тропами, “следом лисицы”, как сказал Вольский. Была дорога для пришлых, длинная, широкая, а те, кто лисицей отмечен, к волхву могли по-свойски приходить. И зверь дикий их не трогал, и птица не боялась, и чужак не замечал. Оттого и пошли вдвоем, будто бы на прогулку обычную, словно это обычное дело, что князь с супругой гулять в лес ходят.

— Слушай меня, Лисяна, и думай крепко. Князем мне быть недолго осталось.

— Отчего же?

— Ранение даром не прошло. Стал я тяжел на подъем, неповоротлив. Вызовет меня кто на бой — убьет запросто. Да и смерть первого сына меня очень тяготит. К тому же битву я едва не проиграл. Так что лучше бы мне самому от княжеского венца отказаться, пока его кто-то не придумал снять с меня вместе с головой. Умирать я не собираюсь пока, хочу еще внуков понянчить да последнего своего ребенка на руки взять.

— Хорошо, — согласилась Лисяна. — Тебе виднее.

— Из палат в другой дом переехать придется. Кланяться тебе никто не будет больше. Да и челядь в палатах останется. Поэтому спросить хочу: останешься ли со мной, или, может, к брату вернешься?

— А что, ты мне разводную грамоту хочешь дать?

— Не хочу, но дам, коли попросишь. Все же тебя князя обещали, а не простого боярина.

— Кроме дома и имени что поменяется?

— Да ничего, пожалуй, — задумчиво ответил Матвей Всеславович. — Богатств у меня достаточно. Лавка моя личная, не княжья. Корабли, верфь — тоже мои. Жить будешь в достатке. Девки твои, если пожелают, могут с нами жить. Вот только войско твое разместить сложно будет, но что-нибудь да придумаю.

— А в тереме меня запирать еще будешь?

— Пока не родишь — непременно. Так пока не родишь, я тебя и не отпущу никуда.

— А если ребенок на тебя не похож будет? — тихо спросила Лисяна.

— Не так уж и важно. Я ведь его растить буду. К тому же старшие все на меня похожие, и внуки тоже рыжие. Обещаю — в вину не поставлю, не припомню. Ну, что скажешь?

— А что тут сказать? — вздохнула девушка. — Я клятву тебе дала, лисица меня подругой признала. Как могу слово свое назад взять? Разве ты муж мне плохой? Нет, не плохой. Заботишься обо мне, оберегаешь, ни в чем не отказываешь. Не пойду, с тобой останусь.

— Вот и славно.

Неясно было, ждал старый князь такого ответа или нет, но больше ничего и не сказал, да к тому же они уже выходили на поляну.

Волхв в привычной уже белой рубахе до пят, подпоясанной обычной веревкой, босой и простоволосый их уже встречал.

— С чем пожаловали, гости дорогие?

— В ноги кланятся хотели, да что-то не больно выходит, — усмехнулся Матвей. — Лисяне пузо мешает, а мне и вовсе лекарь запретил нагибаться.

— О! На колени падай, несчастный! Колени не болят?

— Сам же знаешь, что болят. Но… спасибо тебе, друг. Снова ты мне жизнь спас.

— Когда успел-то? Не припомню такого.

— Я заговором, что ты меня научил, кровь остановила, — ответила за мужа Лисяна. — За ученье благодарность прими.

И поставила на землю тяжелый короб с куриной тушкой, яйцами, сметаной и большим куском толстой шерстяной ткани.

— За жизнь спасенную — маловато, — нагло заявил волхв. — За уроки — лишко будет. Но спасибо, пригодится. Вот что, Матвеевна, на пару слов…

Отвел Лисяну в сторону и сказал тихонько:

— Степь твоя просторна и дика. Над ней летает ветер и светит солнце. Дожди орошают землю, кони скачут куда хотят. Земли моров другие. Леса дремучие, дома каменные, зимы длинные. Подумай, дочь степей, хорошенько подумай.

— Я подумала. Здесь богатство и почет. Здесь я — сама себе хозяйка.

— Не в золоте и жемчугах истинное богатство. И не в почете счастье.

— А в чем, волхв?

— В любви, степная птичка. В свободе. В истине.

— Я любить не умею, — отмахнулась Лисяна. — И я свободна как ветер. Сама свою жизнь строю.

— Время твое еще не пришло. Но решение принято, верно? Иди, дочь лисицы и мать лисенка. И помни: свою дорогу ты выбрала сама.

— Погоди, Зимогор, — спохватилась девушка. — А уроки? Я учиться хочу!

— Какие тебе уроки, тебе рожать со дня на день! Вот зима кончится, я непременно к тебе приду. Или ты приходить будешь. Тогда и поговорим про уроки.

Лисяна кивнула, совершенно довольная ответом.

Любовь… Любовь!

Что это такое?

Она видела настоящую любовь — в глазах Нарана. Видела, как меняется колючая и злая Дженна, когда Баяр обнимает ее. Видела, как счастлив брат, когда держит на руках сына. Но видела еще, как отрезала косы Сельва, у которой иштырцы убили мужа и сына. И пустые лица вдов, и побелевшие за одну ночь косы матери.

Нет уж, не нужно. Ей и так хорошо. К тому же очень скоро у нее родится ребенок, которого она и будет любить всем сердцем. А мужа она почитает и уважает, и этого вполне достаточно.

21. Гости Лисгорода

12 лет спустя

В Лисгороде было раннее весеннее утро. Солнце только-только поднималось над каменными стенами города. Копыта кохтских коней звонко цокали по выложенной досками улице. Народ ещё спал, разве что рынок работал в такую рань. Пахло прелой листвой, конским навозом и свежим хлебом.

В Лисгородском княжестве кохтэ были впервые после славного разгрома угурцев. Раньше лисгородцы предпочитали вести торговлю на нейтральной территории, ближе, пожалуй, к степям. Теперь же вот зазвали в гости, да и понятно. Кохтэ за последнее десятилетие стали гораздо сильнее и многочисленнее. Молодой хан правил железной рукой, подчиняя непокорных соседей одних за другими. Первыми пали иштырцы, следом – куманы. Тирахи, вечные соседи-враги, оказались мудрее. Пришли с торговым договором, женщин привели – красивых и юных, породниться решили. Теперь тирахи – те же кохтэ, только масти другой немного. Но это недолго, смешаются быстро народы.

Угуры давно уж с кохтэ воевать боялись, хоть в прошлой войне и разгромили их безжалостно и беспощадно. Но теперь извивались, как змеи, юлили, как шакалы. Правая рука хана, полномочный посол кохтэ, несколько раз бывал в их землях и догадывался: неспроста все это. От угуров стоит ждать подлости. Война с ними неминуема. После того самого поражения в землях моров прошло больше двенадцати зим, задиристые соседи уже оправились, подняли головы, вырастили новых воинов.

Для того, чтобы победить, кохтэ нужна была поддержка, и вот посольство прибыло в Лисгородское княжество, самое дружественное и близкое. Добрые соседи – не в последнюю очередь благодаря тому, что когда-то сестру хана выдали замуж за местного князя.

Посол кохтэ был еще очень молод, по меркам лисгородцев – почти ребенок. Высокий, статный, с огненно-рыжей шевелюрой, он с любопытством в глазах оглядывался по сторонам, разглядывая добротные дома и широкие улицы.

Город был красив, могуч. Широкая каменная стена, дозорные башни, прочные ворота, окованные медью и железом. Дома – сначала деревянные, небольшие и близко стоящие, но чем ближе к центру, тем шире дворы и выше здания. В два этажа, какие-то и в три. Подклет каменный непременно, деревянные башенки и маковки, на окнах – ставни, крыши чешуйчатые, столбы возле высоких крылец резные.

Смешные у моров города, именующие себя Посадами, а то и целыми княжествами: есть Лисгород, есть Бергород, есть Волковский посад. Россомахоград, Рысье княжество. В каждом – своему зверю поклоняются, на флагах его рисуют, на ставнях да на заборах.

В Лисгороде, понятное дело, лисы везде. Посол решительно не понимал, что за зверь такой страшный – лисица. Маленькая же, хоть и хитрая. Но ведь не бер, не волк, даже не шакал. А вообще – страшнее человека зверя все равно нет.

А в середине города был словно еще один город: снова стены высокие, беленые, с зубцами и узкими бойницами. Четыре башни с круглыми острыми крышами, ворота красоты неописуемой: из дуба, наверное, обитые медными полосками, сиявшими на весеннем солнце так ярко, что глазам больно. Возле ворот – два стражника с копьями, да такого размера, что далеко не маленький кохтский посол почувствовал себя мальчишкой. В шерстяной дуплет одного такого стражника могло поместиться сразу три кохтэ. А если одного на плечи другому посадить, то, кажется, и все шесть.

Что ж, послы тоже не сеном набиты. Десяток отборных воинов, разодетых, как дети хана: кожаные доспехи, под ними – шелковые халаты, сапоги, расшитые золотой канителью да с набойками, чтобы по деревянной мостовой звонко, как конь, стучать каблуками. В сумках дары драгоценные для князя и новые торговые договора.

— И как они в таких домах живут? — пробормотал вполголоса один из всадников. Ответа он не ждал, но рыжий посол его услышал.

— Неплохо живут, я полагаю, — усмехнулся он. — Зимой им тепло.

— А когда надоедает? Не унести дом, не уехать.

— В другую комнату переходят, Ярох, ну что непонятного?

— Так это сколько же камня и дерева надо? — не унимался юноша, явно впервые выехавший так далеко от стана.

— Спроси лучше, сколько золота.

— Бессмысленная, варварская роскошь!

Рыжеволосый спрятал улыбку. Роскошь? Тут? Да Ярох просто дворцов драханов не видел! Вот где роскошь! Там посуда из чистого золота, и двери самоцветами украшены, а полы до того белоснежные, что по ним страшно ходить в сапогах. А здесь… Дома добротные, теплые, но и все. Для больших семей, видимо, строятся.

Подъехали к внутренним вратам, снова вытащили грамоты, заверенные личным знаком Великого Хана. Посол, наблюдая за тем, как внимательно стражник разглядывает лист пергамента, заподозрил, что тот читать не умеет, только разглядывает красивые завитушки. Что ж, печать хана с конем и всадником с луком узнать должен.

— Кохтэ, — наконец, догадался стражник, улыбнулся вдруг широко и искренне и на кохтском поприветствовал гостей. — Высокого неба вам, проезжайте.

— Темных ночей, — не мог не улыбнутся посол. И же по-моревски добавил, — И обильных урожаев.

Прием радовал. Столько лет прошло со времен правления князя Матвея Вольского, а кохтэ все еще не забыли тут. Помнили, как видно, и то, что в трудные времена степняки пришли им на помощь — как братья. В то лето посол был совсем на других берегах, все веселье он пропустил, но не жалел. Там, где он плавал, тоже было немало приключений.

Княжеские палаты радовали глаз строгими формами и новенькой черепичной крышей. Послов ждали. Нынешний князь, Яромир Кузнец, посольство встречал уже во дворе, со свитою и женой своей — некрасивой веснушчатой женщиной неопределенного возраста. Некрасота ее была даже не в высоком росте, рыжих бровях и остром носе уточкой, а в плотно сжатых губах и ледяном взгляде прозрачных голубых глаз. Все выражение ее лица говорило о том, что уж она-то гостям вовсе не рада. Странно, когда это степняки успели ей насолить?

— Добрых дней и темных ночей тебе, Наран-нуай, — наклонил львиную голову Яромир. — Резвы ли твои кони, крепки ли шатры? Холодной ли была зима в Кохе?

— И тебе долгих лет, — соскочил с коня и поклонился Наран. — Благодарю, зима была к нам милостива.

— Прошу в палаты, господа. Отобедайте, а после — бани уже топятся. Мальчики коней ваших примут.

Что было особенно приятно Нарану — за спиной у князя стояли двое его старых знакомцев. Они жили здесь последние годы и верно служили народу Лисгорода. Судя по высоким меховым шапкам, люди это были здесь не последние.Надо бы расспросить их, что к чему.

В Лисгороде Нарану пока нравилось. Как у кохтэ для гостей подавали на стол самое лучшее, стремясь угодить гостю, так и князь не поскупился на угощения. Столы просто ломились от яств. Особенно радовало, что были не только всякие запеченые перепела, моченые яблоки и крученые заячьи потроха, но и вполне привычные кочевникам блюда: курут, мясная похлебка и даже, кажется, хорхог. Наливали и медовуху, и квас, и воду, и даже молоко.

Посол пил на таких пирах только воду и ел скромно, одно лишь вареное мясо с овощами, а вот его товарищи с восторгом пробовали все, что им предлагали. Несколько раз встретившись взглядом с Рушаном, некогда десятником в его сотне, а потом и тысяче, Наран убедился, что разговор обязательно нужен.

Насытившись, он тихо сказал князю, что устал и хочет отдохнуть, а друзья его еще останутся пировать. Никто посла не удерживал.

Рушан появился в небольшой комнате, выделенной послу, довольно быстро. Мужчины, не видевшие друг друга больше десяти лет, крепко обнялись.

— Ты совсем не меняешься, Наран-гуай, — лукаво улыбнулся бывший десятник. — Разве что в плечах раздался.

— Да и тебя я с первого взгляда узнал, — кивнул посол. — Рассказывай.

— О чем? Все важное я тебе писал много раз. Яромир — князь толковый, спокойный. Жена у него дура, так у него ума хватает ее не слушать. Он из простых людей, из семьи ремесленной. Служил когда-то дружинником при князе Вольском, отличился в бою, ранен был. Вольский за него дочь старшую отдал, Варвару.

— А сам Вольский где сейчас?

— Болеет сильно, давно с постели не поднимается. Жена его… помнишь жену? — Рушан, прекрасно знавший о том, что между Листян и Нараном было когда-то, снова лукаво улыбнулся, — всеми делами заведует. Не поверишь, огонь, а не девка! Всю заморскую торговлю к рукам прибрала, да еще пушнину отбила у одной тут… Всех охотников сманила. Знаешь, сначала ее девки научились зверя бить, а потом…

— Довольно, — поднял ладони Наран. — Мне это сейчас без надобности. Ты главное скажи — она еще кохтэ или уже морка? Муж ее за нас будет?

— Муж ее во всем с Лисяной согласен. На нее можешь рассчитывать.

— Ясно. Кто еще в совете княжеском?

— Купцы самые богатые, воевода, разумеется. Несколько уважаемых горожан, большухи — всего не больше трех десятков.

— Я подозреваю, что многие будут против военного союза с кохтэ?

— Не многие, но будут. В пику Вольскому, скорее. Его не все любят. Очень многим он дорогу перешел. Да и сам князь уже давно независимости хочет. Не мальчишка уже к тестю прислушиваться.

— Надо было раньше приезжать.

— На год-другой, возможно. А может, и нет. Тогда у Вольского еще власть была, а сейчас… не знаю. Сам понимаешь, мне не докладываются. Хоть я и начальник городской стражи.

— Все хотел спросить, как удалось тебе?

— Здесь, у моров, все просто: связи решают все. Будь ты хоть самолучшим мастером, а если нет родни среди купцов, мало кто тебя продавать возьмется даже со знаком гильдии. Нет, есть конечно, самородки… Тот же отец Яромира, говорят, такие мечи ковал, что князья годами готовы были ждать, чтобы их купить. Так о чем я… женился удачно.

— Удачно? — прищурился Наран. — Или счастливо?

— И счастливо, и удачно. Жена у меня самая нежная и красивая. А то, что отец ее — сам воевода, это просто везение.

И засмеялся тихо и довольно.

Наран кивнул. Полезно все же иметь своего соглядатая в стане… нет, не врага. Скорее — непредсказуемого союзника.

— Завтра большой прием будет, — прервал его размышления Рушан. — Там Лисяна Матвеевна будет.

Посол пожал плечами. Ну и что теперь? Отчего все считают, что ему есть до этого какое-то дело? Баяр волновался, Дженна намекала на что-то, этот вот теперь. Ну был в юности влюблен, так что с того? Все давно минуло, растворилось в суматохе дней.

Не из тех людей Наран, чтобы вздыхать о несбыточном. Было у него немало женщин, да таких, каких некоторым и не снилось. Одна дарханка чего стоила!

22. Прием

День выдался суматошным. Лисяна Матвеевна знала, что кохтское посольство прибыла в княжеские палаты накануне, но был базарный день, первая весенняя ярмарка, и она никак не могла ее пропустить. Не пойдет сама — так Мраковна гадость какую-нибудь учинит: меха ей подпортит или прилавки перевернет, или еще что придумает. Хитра старая большуха, так и не смогла Лисяна с ней подружиться. Что ж, княгиня бывшая не печатный пряник, всем мила не будешь.

Торговали до ночи, Лисяна сама за прилавок встала. Теперь болело сорванное горло, и даже горячая медовуха с перцем на ночь не спасла. Пришлось заговор даже читать, хоть саму себя Лисяна лечить и не умела.

Приемы княжеские боярыня Вольская не любила еще с тех самых пор, когда на них приходилось быть хозяйкою. Они казались ей напрасной тратой денег и времени, да еще она знала, что никакие важные вопросы там не решаются. На советах княжеских тоже не решаются, туда все приходят для того, чтобы дать уже заранее обговоренный в горницах и порою даже в подклетах ответ. Когда князем был Матвей Всеславович, он держал весь совет в железном кулаке. Против него мог возразить разве что воевода, но тому дозволялось. К нему Вольский и в самом деле прислушивался. Теперь же совет напоминал Лисяне змеиное гнездо, где каждая чешуйчатая тварь искала не пользы для Лисгорода, а собственного богатства. И если большухам Лисяна это прощала: бабы и есть бабы, что с них взять, то на остальных злилась неимоверно.

На прием идти было нужно, такова ее прямая обязанность. Боярыня знала, что там ей будут задавать неприятные вопросы и предлагать подкупы. Матвея, даже немощного и умирающего, боялись и уважали, и голос его в совете многого стоил.

Как же Лисяна от всего этого устала! Пока князь был в силе, она еще верила в справедливость и человеческую честность. Вольский от много свою жену защищал. Но вот уже третий год шел, как все больше и больше дел падали на ее хрупкие плечи. И если с торговлей она не просто справлялась, а преуспевала, то интриги вымотали ее совершенно.

И прием этот ее откровенно пугал. Выбора, впрочем, не было: князь нынешний не чужой ей человек, по кохтским меркам так и вовсе близкий родич. Муж падчерицы. И плевать, что сама падчерица Лисяны едва ли не на десяток лет старше.

— Боярыня, пора бы наряжаться, — напомнила Велеслава своей хозяйке.

Да, Велька и Дарька остались в доме Вольских. Обе хоть и замуж вышли, и деток народили, но хозяйку свою не покинули, прислуживали ей по-прежнему. Да и не служанками были, а скорее уж подружками задушевными да верными помощницами.

— Да, Веля, пора.

Волосы у Лисяны отрасли едва ли не до колен, девки заплели их в две длинные толстые косы. И обрезать бы такую тяжесть, так ведь у моров говорят, что коса – женская краса. И неважно, что замужняя женщина простоволосой может ходить только в собственном доме.

— Красивая ты, Матвеевна, — вздохнула Дарена. — Вот уйдет боярин на тот свет, не будет отбоя от женихов.

— Сдурела? Какие мне женихи? Старая я уже. Три десятка миновало.

Велька с Дареной переглянулись и прыснули дружно. Ага, старая! Волосы черны как ночь, кожа нежна как шелк, а талии тонкой все бабы завидуют!

— Говорят, посол кохтэ — красив очень, — намекнула Велеслава. — Не скучаете по соплеменникам?

Лисяна только глаза закатила. Матвей был еще жив, но его уже почти что похоронили. Она и сама знала, что мужу осталось недолго, но каждому, кто уже делил его наследство, готова была горло перегрызть. Только девкам и прощала, потому что сама давеча плакала, наливки вишневой перебрав, что скоро ей вдовий плат предстоит надеть.

— Что по ним скучать, когда они постоянно глаза мозолят? Вон, Сельва недавно из Бергорода с бумагами приезжала, да и остальные рядом всегда.

Маленькое войско Лисяны давно уже разъехалось. Многие обзавелись семьями, купили дома. Да и то сказать, не нужно боярыне войско. И по обычаям — не положено. Лишь один десяток оставался — и тот охранял Ингвара, которого Матвей учиться давно уж отправил. Сельва вон Ольгу теперь служила, дочек его охраняла. Она единственная из женщин не нашла себе в землях моревских мужа.

— Такие да не такие приехали степняки, — мечтательно вздохнула Дарена. — Посол совсем другой: рыжий, светлоглазый.

Лисяна оцепенела. Губу прикусила, глазами заморгала. Наран? Много ли среди кохтэ дипломатов? А тех, кому Баяр довериться мог?

Наран.

Не замечая, как девки обряжают ее в тонкую сорочку, как натягивают платье, как застегивают на вороте серебряную брошь в виде лисицы, что Матвей давно жене передал, как закрывают надушенные волосы коруной, украшенной жемчугом да камениями, вспоминала.

Матвей Всеславович жену любил. Как уж умел. Строгим был, на ласку скупым, неразговорчивым, но ей от него и не нужна была ласка. Был ей муж другом, этого достаточно. А все остальное оказалось трухою.

Золотом и каменьями Лисяна давно пресытилась, от людского почета устала и хотела спрятаться. Кругом была ложь и притворство. И холод — Лисяна так и не смогла привыкнуть к длинной снежной зиме.

Девки зиму любили: катались с горки на санях, на лыжах могли в лес выйти, а у степнячки на морозе в кровь трескались губы и грубела кожа лица. Хорошо, что зимой торговли меньше, будь ее воля, Лисяна бы и вовсе терем не покидала с того дня, как появлялся первый снег.

А еще она тосковала. Видела, как улыбаются женщины своим мужьям. Как держат их за руки. Как горят глаза Велеславы, когда муж ее, корабел, приезжает из дальних стран. И не подарков она ждет, а его самого. В жизни Лисяны такого не было. Она даже пыталась по глупости влюбиться в Ольга, но ничего из этого не вышло. Теперь с князем беров они стали добрыми друзьями.

Появление Нарана смутило ее и в то же время обрадовало. Ей вдруг показалось, что та самая любовь, которую она жестоко отвергла когда-то, совсем близко. Руку протяни — и прикоснешься.

Да. Пора было спешить на княжеский вечер. Теперь он не казался таким уж страшным.

***

Как всегда в посольских палатах было душно. Топили здесь, не жалея дров, окна были наглухо закрыты, а толпа народу в меховых шубах пахла далеко не ромашками. Лисяна так и не поняла за столько лет, к чему эта демонстрация богатства: золотое шитье, роскошные меха, дорогие ткани. Здесь все друг друга знали, ни к чему было красоваться. А уж тем более — потеть в тяжелых мехах. Как-никак, с потолка тут снег не сыпался. Сама она давно уже одевалась просто: скромное платье, отороченный норкой кафтан, обычные, но очень удобные сапожки на небольшом каблучке. Единственной роскошной вещью была коруна на голове: серебряный венец с легким шелковым покрывалом, скрывающим волосы. А самым ценным украшением Лисяна считала серебряную брошь-лисицу, символ того, что некогда она была княгинею.

Невысокой Лисяне всегда было неуютно среди рослых моров, многим из которых она едва доставала до плеча. Приходилось, чтобы высмотреть знакомцев, едва ли не подпрыгивать. Но как-то так вышло, что козтское посольство она заметила сразу.

Вздрогнула невольно, столкнувшись с внимательным взглядом зелёных глаз. Он тоже ее заметил и теперь рассматривал. И неудивительно: столько лет они не видели друг друга. Стоило признать: Наран возмужал и стал красивым мужчиной. Не было в нем больше жеребячей нескладности, плечи стали шире, руки сильнее, лицо — словно маска. Невозмутимый, непостижимый. Настоящий мужчина, не мальчишка уже. И больше не улыбается, как раньше, вот это — плохо. У него была очень тёплая и заразительная улыбка.

Снова промелькнула непрошеная мысль, что терзала ее все последние годы: а не ошиблась ли она? Может быть, стоило сделать другой выбор? Он так сильно любил ее… смогла бы та Листян быть с ним счастлива?

Нет. Она знала это точно. Он был хороший… наверное. Добрый, ласковый. И та Листян просто вытирала бы об него ноги.

А Лисяна Вольская — другая. Нет больше любимой сестры хана, избалованной девчонки, которая ни в чем не знала отказа. Есть боярыня Вольская. Сильная, жесткая и даже жестокая. Не прощавшая слабости никому и в первую очередь себе. И не из тех она глупых баб, которые мечтают о несбыточном. Даже если очень хочется вдруг мечтать.

Снова взглянула в сторону соотечественников и даже расстроилась, не найдя Нарана взглядом. Сбежал?

— Темных ночей тебе, княгиня, — неожиданно раздался над ухом голос того, о ком она сейчас думала почти с нежностью. — Рада?

— Долгих дней и обильных дождей, Наран, — Лисяна ответила по-кохтски. — Рада.

Чистая правда. В этих душных каменных склепах он был — как глоток ветра над родной степью. Столько лет прошло, а она так и не полюбила здешние горницы с низкими потолками. Задыхалась. Она была бы рада сейчас любому старому другу.

— Как мой брат? Как Дженна? Здоровы ли, царит ли мир в их шатре, вкусен ли их чай?

— Дженна ждёт пятого ребёнка, — усмехнулся Наран, и Лисяна затаила вдруг дыхание, остро его узнавая. Да, именно этот мужчина был с ней рядом почти год. — Кто бы мог подумать, правда?

— Да. Она очень громко всех уверяла, что никогда не родит. Мальчик?

— Аасор говорит, да. Наконец-то. После трёх девочек подряд…

— Полно, — Лисяна фыркнула с явным удовольствием. — Баяр ведь счастлив, я в этом уверена. И всех своих детей обожает.

— Это так, — в уголках губ у Нарана прячется улыбка. — А ты сама как? Много ли племянников у твоего брата?

Внимательно и остро поглядела на него. Для чего интересуется? Волнует ли его это, или хочет знать, только для того, чтобы привезти своему хану добрые вести? Вздохнула. Нет, он совершенно к ней равнодушен. Нечего выдумывать лишнее.

— У меня только один сын. Взрослый почти. В первый год брака родился.

— Отчего так немилостивы к тебе предки? — Наран сдвинул брови, кажется, расстроившись за неё. Для кохтэ дети — это величайшее благословение. Если женщина в браке бесплодна — очень плохо.

— Мой муж ранен был серьезно, когда угуры на Лисгород ходили, — пояснила Лисяна. — И после того, как я родила ему сына, больше он со мной в постель не ложился.

Великие предки, зачем она ему это рассказывает? Какое ему дело до ее жизни? Или она намекает, что много лет постель ее холодна и пуста? И кому — Нарану! Человеку, с которым она когда-то обошлась просто безобразно! Какой стыд!

— А ты? — спросила, чтобы хоть как-то загладить свой промах. — Женился? Дети?

— Нет, — неожиданно ответил степняк. — Не женился.

Она заморгала длинными чёрными ресницами, растерявшись от такого ответа, и Наран вдруг развеселился, уже догадываясь, о чем она подумала. Женщины почему-то мнят себя главными, словно мир только вокруг них и вертится. Как будто ее вина в том была…

— Ты всегда называла меня болтуном, помнишь? Хан тоже так думает. Сделал главным меня в этом деле, теперь я его правая рука, разговорщик. Кидает меня по посольствам, я хожу в шатер свой реже, чем в баню. Находить там жену с детишками, странно похожими на соседа? Забавно, но не солидно. Видно, время еще не пришло мне осесть.

— Ты не слишком лестного мнения о женщинах, — грустно усмехнулась Лисяна.

— Да. Я не встретил еще той, что сядет в мое седло, прикрывая мне спину..

— Как Дженна — Баяру?

— Ну, она чужестранка. Совсем другая. Второй такой не найти.

Показалось ли Лисяне, или в его голосе прозвучали нежные нотки? Да, Дженна всегда была особенной для всех них. И Лисяна любила ее как сестру. Баяру повезло с женой.

23. Несбыточное

Лисяна вдруг смутилась, покраснела. Сделала шаг назад. Он не удерживал, только взглядом обжег внимательным.

Она и сама не поняла, что произошло. Это же Наран, ее старый знакомец. Ее… первый мужчина. И внезапно — чужой. Все изменилось, да и глупо было ждать, что он сохранил свои чувства. Она сама за двенадцать лет успела несколько раз влюбиться и разлюбить. Лишнего себе не позволяла, впрочем, хотя могла бы. Так от чего же ее так взволновала эта встреча? Не оттого ли, что он был единственным ее настоящим любовником, тем, к кому она пришла по собственной воле?

— А вот ты где, курочка моя, — раздался позади предовольный голос Матрены Ерофеевны. — Родич твой?

— Нет, — скупо ответила Лисяна, с трудом отводя глаза от уходящего Нарана.

— Но Ингвар… — и натолкнувшись на злой взгляд боярыни, большуха замолкла. — Поняла, не мое дело.

— Не здесь и не сейчас, — сдалась степнячка, понимая, что подруга все равно до правды допытается. Она такая — может прямо к Нарану подойти и вопросы глупые ему задать.

— А! Завтра утречком на чай приду.

— Приходи.

— Но хорош ведь леший, да? Признайся, хорош?

— Хорош. Ты постой со мной еще, сюда Варвара идет.

Варвару по мужу Яромировну Лисяна, конечно, не боялась, но общаться с “падчерицей” желанием совершенно не горела. Дочери Вольского ее по-прежнему не любили, и боярыня отвечала им искренней взаимностью. Но оскорбить хозяйку вечера было нельзя. И сбежать тоже было нельзя, к сожалению.

— Здрава буде, Матвеевна. Слышала я, что вчера торговля успешной была? — начала свою песню Варвара. — Много ли мехов продала?

— Все и продала, Яромировна. Соболя тебе отложила, как ты и просила.

— Дорогой соболь-то?

— По пять серебряных колов за связку, — и ведь знала, что княгиню, да еще и родственницу, уважить нужно, подарить такие вожделенные шкурки, но — не смогла. Жадность взяла свое. Это Матвей пусть дочек одаривает, а Лисяне надо дом содержать. И без того корабелов развелось слишком много, диковины заморские каждый третий продает. И ведь не запретишь никак. Единственное, что Лисяне удалось отвоевать — это торговлю специями. Вовремя подговорила она Неждана договор особый с самым главным дарханом заключить, чтобы он специи только им и продавал. На дары не поскупилась, узнавала через купцов, что любит этот их дархан, а потом заказала у резчика шахматные фигурки из янтаря и черного агата, да не простые, а на моревский лад: с волхвами, князем и княгинею, конями вместо колесниц и берами вместо шлонов. Другого столь же грозного зверя Лисяна не придумала. Игрушки получились настолько удивительными, что она едва оторвала их от сердца, так хотелось себе оставить! Дархан оценил их дорого…

А ведь Лисяна мечтала если не корабле плавать, так хоть на море посмотреть! Матвей не пускал. Волей неволей думалось, что вдовой она будет свободнее. Или не будет, судя по злому взгляду Варвары.

— А Мраковна мне шкурок-то в дар много принесла!

— Стрельцы у Мраковны белку в глаз не бьют, а соболя в ловушки ловят, — пожала плечами боярыня. — Оттого и шкурки у нее порченные, с дырами. Мои всяко лучше.

— Правду говоришь, — признала княгиня. — По три серебряных за связку, говоришь?

— Да, по три, — уступила Лисяна, у которой внезапно иссякли силы. — Варвара Яромировна…

— Чего тебе?

— Дозволь Ингвару приехать, с отцом попрощаться! Поговори с мужем, пусть смилуется! Не хотел отрок, мал еще был…

— Подумаю над этим, — надменно ответила княгиня и с горделивой улыбкой удалилась.

С Ингваром Вольским история вышла некрасивая. Еще в малолетстве он ухитрился спалить деревянный третий этаж княжеских палат: силы огненной в нем было едва ли не больше, чем у матери. Так и не допытались, что им двигало, мальчишки (внуки Матвея и его младшенький) молчали как рыбы. В наказание и чтобы избежать подобного Ингвар был отправлен в дальнюю деревню к какой-то дальней родне. С ним уехал десяток кохтэ и учитель, приставленный отцом. В городе Ингвару было запрещено появляться вот уже пять лет. Первые годы Лисяна в деревне бывала чаще, чем в Лисгороде, но когда здоровье Матвея Всеславовича стало сдавать, визиты к сыну стали все реже. Она отчаянно по нему скучала, но сегодня, пожалуй, была счастлива, что мальчика давно здесь не видели.

— Да подари ты ей эти шкуры, — толкнула в бок снова задумавшуюся подругу Матрена. — И сверху пряностей положи. Не совсем зверь она, пустит с отцом попрощаться. Только знаешь…

— Завтра, — сквозь зубы процедила степнячка. — Все завтра.

— Как скажешь, боярыня, как скажешь.

На ужин Лисяна не осталась, сославшись на неотложные дела и головную боль. И то, и другое было правдой, да только бежала она от самой себя.

***

Некогда князь, а теперь боярин Вольский еще не умирал, но знал, что час его близок. Было ему уже глубоко за семьдесят, но жить все еще хотелось отчаянно. Хотя ему ли жаловаться — славную небеса ему отмерили участь! И богатство, и почет, и сила были. Дом свой, сражения и победы, жены, дети. Любовь была — и в юности, и потом, на самом исходе лет. Оттого и уходить не хотелось: страшно было Лисяну одну оставлять.

Раньше сильный и могучий мужчина, Матвей Всеславович ослаб теперь так, что не мог даже поправить оплывшую свечу. В горнице его сделалось совсем темно, на небе появлялись первые звезды. Он смотрел, не отрываясь, в эту темноту, раздумывая, вспоминая, перебирая, все ли он дела закончил. По разуму выходило, что не все, не успел. Плохо. Как он ждал этого посольства, сколько гонцов отправил к Баяру! Думал, уж не дождется. Но — приехали. Хорошо.

— Опять свечи не сменили, — в горницу быстро влетела Лисяна с подносом в руках. — Ох, накажу Велеславу! Совсем распустилась! Наказывала ведь! Голодный? Не отвечай, поесть все равно придется.

— Не серчай на Вельку, она не виноватая, — мирно сказал боярин. — К ней сын старший прибежал, что-то дома стряслось.

— Ох ты! Надо сходить к ним завтра, — тут же сменила гнев на милость жена. Поправила свечи, зажгла новые. Поставила поднос на край широкой постели.

— Ну что, послов ваших видела?

— Да, видела.

— Наран-гуай прибыл? Копию договора мне передал?

Лисяна вздрогнула, как от удара. В глазах плеснулся страх.

— Откуда знаешь? Донесли уже?

— Нет. Я его и ждал.

— Зачем, почему?!

— Если кто и сможет убедить Яромира союз военный заключить, то только он. Слава о Наране по всем народам идет, кого угодно этот кох уболтать может. Не иначе, как магия.

Вздохнула нервно, не замечая, как внимательно на нее смотрит Матвей. А тот только улыбнулся грустно. Девочка его, порой такая умная, такая сильная, так ничего и не поняла. Жаль. Он-то надеялся…

— Копию князь мне дал, сказал тебе лично в руки отдать, и чтобы ты замечания свои сказал. Прочитать тебе?

— Не надо, я его наизусть помню. Мы вместе с Ольгом Бурым его писали. Почти год выглаживали. Я потом сам погляжу, утром. Со свежей головой. Это тело у меня немощно, а дух бодр.

Боярыня прикрыла глаза, подумав про себя, что с княжеского поста Вольского убрали, а он так с этим и не смирился. Норовил под себя власть загребать, вопросы какие-то решать, союзы заключать. Для пользы народа своего, конечно, но с каким нетерпением некоторые члены совета ждут его смерти!

Терпеливо накормив мужа, поправив подушки и рассказав новости, Лисяна ушла к себе, зябко растирая плечи. Несмотря на то, что в их доме давно уже не экономили дрова, она мерзла, особенно по вечерам.

Комнаты ее были под самой деревянной крышей, небольшие и с невысокими потолками, чтобы лучше сохранялось тепло. Красивые — она сама их обстановкой занималась. Завесила стены шелковыми тканями, на полу — ковры угурские, баранья шкура. Подушки цветные, низенький круглый столик с глиняным кумганом (*кувшином для умывания с узким горлышком) на нем. Широкое ложе застелено лоскутным одеялом. Вдоль одной из стен – сундуки, накрытые узорчатым покрывалом.На них можно сидеть и даже спать.

Сейчас на покрывале развалилась толстая пушистая кошка.

— Так, Мурка, ленивая ты скотина, придется тебе подвинуться, — сурово заявила Лисяна. Но кошку взяла ласково и аккуратно перенесла ее на кровать. — И не мурчи на меня. Так надо.

Приподняла покрывало, откинула крышку сундука, достала оттуда пузатую бутыль с притертой пробкой и небольшой золотой, украшенный каменьями кубок. Налила из бутылки в кубок рубиновую жидкость. Принюхалась, вздохнула и залпом опрокинула в себя.

Знакомое тепло прокатилось по горлу, согревая, успокаивая. Боярыня снова тяжко вздохнула, убрала вишневую настойку обратно в сундук, поправила покрывало и медленно, словно старуха, принялась раздеваться. Ей всего лишь тридцать два года, а порою кажется, что не меньше сотни. Так же ворчит по-старушечьи, копируя во многом Матвея Всеславовича, устает от шумных сборищ и глупых пиров, с трудом засыпает, часто вовсе ворочаясь до рассвета. Настойка хоть помогает уснуть, без нее было бы совсем плохо. Хотя пора с этим завязывать, этак Лисяна совсем сопьется! Как же она устала быть сильной и смелой! Хочется… спрятаться в чьих-то руках. И позволить себе, наконец-то, заплакать.

Лисяна забралась под тяжелое одеяло, вздыхая и размышляя над сегодняшней встречей. Так странно было снова увидеть Нарана! Словно луч теплого солнца, словно порыв степного ветра он привез с собой. Такой родной, такой чужой… Представила вдруг, как он ее обнимал когда-то, вспомнила, как он ей в любви признавался много лет назад. И пусть, что не любила, но такие слова ни одна женщина не забудет! Солнцем ее называл, дождем… За руку держал так трепетно и нежно, у ног ее сидел…

С мыслями о нем женщина и уснула под мерное тарахтение кошки.

И проснулась — тоже с мыслями о нем. Что ей снилось, не помнила, только подушка была влажная от слез.

— Ну ты дрыхнуть, мать, — одеяло с Лисяны содрали совершенно бесцеремонно. — Почти полдень! И это ты меня на утренний чай пригласила? Поздновато же ты завтракать изволишь, моя ленивая подруженька!

— Ерофеевна, — простонала Лисяна, закрывая лицо подушкой. — Какого лешего?

— А вот это я должна у тебя, Матвеевна, спрашивать, какого лешего? Или… водяного? Или… кто у вас там в степи водится, а?

— Шулмусы, — старательно припомнила Лисяна степных демонов.

— Вот! Какого шулмуса ты все еще в постели? И какого шулмуса твой Ингвар так похож на рыжего посла кохтэ, я тебя спрашиваю?

24. Путешественник

Наран всегда отличался неуемным любопытством и острой любовью к жизни. Спутники его после устроенного князем пира, закончившегося только под утро, еще спали, а сам он как обычно вскочил на рассвете. Глупо было тратить такой прекрасный день на всякие пустяки вроде сна и расхаживания по палатам.

Впрочем, назвать день прекрасным он поторопился. Это в степи постоянно светит солнце, даже зимой. А здесь, в Лисгороде, небо затянуто низкими свинцовыми тучами. Нет дождя, нет снега, просто — нелепые и бессмысленные серые облака.

Наран качнул головой, тихо улыбнулся и, очень быстро одевшись, выскользнул из княжеского дома. Ему хотелось побродить по Лисгороду в одиночестве. К кохтэ здесь относились благосклонно, впрочем, он отличался от своих соплеменников и ростом, и мастью. Только характерный узкий разрез глаз выдавал в нем уроженца южных степей.

Даже выбранный наряд никак не мог сказать, какого он рода или сословия. Теплый бархатный кафтан на меху спускался почти до земли, расшитая рубаха с поясом доходила до колен, шерстяные штаны были заправлены в высокие кожаные сапоги. На голове – шапка, отороченная мехом кусарок. Оружие брать не стал, только длинный кинжал на поясе и нож в сапоге. Нечего народ смущать луком за спиною.

В своих странствиях Наран предпочитал одеваться согласно обычаям того места, где он был в гостях. В Дарханае ходил полуголый, в штанах широких, жилетке и тапках без задника, лишь на пиры одеваясь в шелка и драгоценности, среди угуров – в традиционных их халатах.

Сейчас он был похож на обычного горожанина среднего достатка – купеческого сына, а может, заезжего мореплавателя. Он чувствовал себя вполне свободно: бродил по улицам, разглядывая дома, удивляясь вывескам и еще — количеству рыжеволосых людей вокруг. И в самом деле — лисье царство! Купил горячую еще булку на углу, приценился к оружию в маленькой лавчонке и, наконец, вышел к рынку. Здесь было куда тише, чем он ожидал. Лениво переругивались торговцы рыбой, негромко беседовали мясник и торговец прошлогодними мятыми яблоками, сонно бранились дородные тетки с корзинами. Забавно: у кохтэ в базарный день невозможно было расслышать собеседника, идущего в двух шагах, а тут все очень пристойно. Замороженные все какие-то.

Невольно прислушался к болтовне баб и замер удивленно.

— Я тебе говорю, помрет Вольский со дня на день. Недолго ему осталось. Змея эта степная его со свету сводит, кровушку его пьет!

— Ну полно, боярыня Вольская за мужем своим ходит, как за отцом родным! Челядь говорит, сама кормит, сама моет.

— Вот! Травит его, как есть травит! Где это видано, чтобы девка молодая в самом соку о старике пеклась! Помрет Матвей Всеславович, и останется она богатеханька!

— Ой ли, у Всеславовича еще двое сынов и и дочери имеются! Много ли жене останется?

— Так она не просто жена ему, а еще сына родила. Вот и гребет все под себя. Вспомни, что третьего дня на базаре творила? Ведь Мраковне всю торговлю сгубила! Мало Матвеевне лавки с заморским товаром, еще и меха себе забрала! Гляди, пустит всех купцов по миру! А Мраковна-то вдова…

— Твоя правда, нехорошо вышло. Богатеет с каждым днем Матвеевна, а все ей мало, все мало. Того и гляди, потом рыбу начнет ловить или еще что удумает!

Наран хмыкнул, качая головой. Надо же, Листян какая умница! Не ожидал он от такой легкомысленной девчонки деловой хватки. Богатейка, значит? Как интересно! Торговка заморскими товарами?

Бабы между тем начали обсуждать какую-то Ерофеевну, что в хлеб какие-то травки добавляет да пряники горькие печет, и степняк пошел дальше. У обувщика купил несколько пар детских ботиночек из козлиной кожи, красивых, мягких, наверное, удобных. В лавке с мехами выбрал разных искусно выделанных шкурок и женскую шапку: Дженне понравится, наверное. Для Баяра разыскал кинжал в украшенных каменьями ножнах.

От одного из каменных зданий пахнуло вдруг знакомым ароматом сандалового масла и пряностей, и Наран не утерпел — заглянул в призывно распахнутую дверь. В каменном подклете находилась не больше не меньше – сокровищница дархана. Окованные медью сундуки, полки с украшенными самоцветами ларцами, серебряными и медными лампами, кубками, кувшинами. На одной стене — полки с книгами, самыми разными. Сафьян и кожа, свитки, кипа бумажных листов, пергамент… Наран любил читать, книги были его слабостью.Уже не раздумывая он шагнул внутрь.

— С чем пожаловал, Наран-гуай? — раздался знакомый мелодичный голос из угла, и он даже вздрогнул от неожиданности. Вот уж кого не чаял увидеть!

— Листян? Ты что тут… А! Это и есть твоя лавка заморских диковин?

— Да. Что-то особенное ищешь?

— Глазею, — признался он, разглядывая хозяйку.

В тусклом свете масляной лампы она была особенно хороша. В темных глазах плясали огоньки, лицо сияло. Сдвинувшийся на бок плат выпустил на волю толстую змею черной косы.

— Если Баяру и Дженне подарок хочешь найти, то у меня есть лучшие дарханийские и угурские шелка. Жемчуга есть, специи, шкатулки резные. Фигурки шлона и жирафы. Еще вот — морейские обереги: матушка-лиса, бер, волк, рыс…

Лисяна выставила перед ним на столе искусно вырезанные деревянные фигурки и отвернулась, делая вид, что поправляет вазы на полке. Странный взгляд Нарана ее вдруг смутил. Ей показалось, что он смотрит на нее… как мужчина на женщину. Это волновало.

Мужчина же невольно потянулся к фигурке лисы. Зверек словно смотрел на него искоса, лукаво поблескивая зелеными глазками-камушками.

— Для отца возьму, — сказал Наран. — Он ведь у меня — тот еще лис.

— Для Нурхан-гуая? — оживилась Лисяна. — Погоди, я тебе мешочек найду, есть у меня подходящий.

Покопалась в сундуке и вытащила кошель из тонкой кожи на завязках, искусно расшитый бисером. Там тоже была изображена лисица. Фигурка нужная туда прекрасно поместилась.

— Сколько стоит?

— Подарок. Нурхан-гуаю я счастлива услужить.

Хотел было возразить, настоять на оплате, но заглянув ей в глаза, промолчал.

— Спасибо, Лисяна Матвеевна.

Лисяне показалось в этот миг, что он ее ударил. Поставил на место. Напомнил, что она — мужнина жена и нечего строить глазки даже старым знакомцам. Стало очень обидно. И о чем она подумала, глупая? Помолчав, уже без улыбки спросила:

— Книги, может, показать тебе, Наран? Всякие есть. На морейском, на угурском, на дарханайском, на полянском даже.

— Сама что читала? Что посоветуешь?

Снова насмешничает? Или проверяет? Думает, Лисяна совсем дура безграмотная? Да она, между прочим, бывшая княгиня! Вон, даже знак у нее возле сердца княжеский!

— На угурском интересен сказ про императора и семихвостую лисицу. С картинками рисованными.

— Читал я.

— На дарханайском… хм… ой, ладно. Ты, наверное, тоже читал.

— Искусство супружеских объятий? Да, читал, — не стал говорить, что и воплощал в жизнь многое из этого трактата, но заинтересовался другим вопросом. — А что, покупают?

— Нет, — усмехнулась Лисяна. — Приходят, на картинки глазеют и на место кладут.

— На морейском я читаю плохо. Есть что-то… сказочное?

— Да. Хождение купца Фрола Медника за синее море. Самая натуральная сказка. Про шлонов, облезян и прочих диковинных зверей.

— Интересно очень. Покажи.

Наран с удовольствием пролистал книгу в богатом кожаном переплете с красивыми ровными буквицами и яркими искусными рисунками и решил — берет.

— Медник этот выдумщик каких мало, — поведала ему Лисяна, заворачивая сокровище в чистую холстину. — Уж таких чудовищ описал!

— Каких же?

— Дескать, шлонов видел с дом! Да с ушами огромными, клыками страшенными и носом-рукою.

— Так и есть, не врал купец. Я видел шлонов, они огромные. Дарханийцы шлону на спину ставят сидения и так ездят.

Глаза у Лисяны расширились изумленно.

— Болтун ты, Наран! — вырвалось у нее. — Скажешь тоже, сидения! С такими-то клыками шлона разве поймаешь!

— Да они добрые и очень умные. Правду говорю, Лис, я на шлоне ездил сам. Страшно и весело. А едят они листья всякие и овощи, а вовсе и не мясо убиенных врагов.

— Так ты был в Дарханае? А в Поляндии был?

— И в Дарханае, и в Поляндии. Я ведь посол, забыла? Везде езжу.

— А я вот даже моря не видела, — сникла вдруг Лисяна. — Когда Матвей в силе был, все обещал свозить, а теперь уж не свозит, да и вообще…

Наран только кивнул, вспоминая, что Баяр и Дженна передавали подарки для Лисяны, ее мужа и ее сына, а он так и не отдал их.

— Послушай, а сын твой, Ингвар, где?

Степнячка вдруг покраснела, потом побелела и уставилась на мужчину едва ли не с ужасом.

— Баяр дары ему передал. И тебе тоже. И боярину Вольскому, вот только ему уж, наверное, не пригодятся, да?

— Сын… приедет на днях, я думаю. Учится он. Далеко отсюда.

— Слышь, Матвеевна, — раздался вдруг звонкий голос от дверей. — Как раз про сына. Ты шкурки Варваре-кузнечихе послала?

— Нет пока. Но приготовила. И жемчугов еще. От сердца отрываю. Что забыла тут, Ерофеевна? Утром же видались!

— Я тебе булок принесла, а то опять как мышь в норе сидишь тут, не обедала поди. А это у нас кто?

— Это… Наран-гуай. Посол кохтский. Добрый друг моего брата и мой старый знакомец.

— Эко! Тот самый, да? Ты ему сказала, я надеюсь?

Лисяна закатила глаза и беззвучно выругалась. Порой она просто ненавидела свою болтливую подругу.

25. Солнце

Лисяне вдруг захотелось провалиться сквозь землю. Прямо сейчас. Матрена была болтлива, порой даже чересчур, но подобной подлости степнячка от нее не ожидала.

Наран, разумеется, напрягся, внимательно разглядывая длинноязыкую бабу своими невозможными звериными глазами.

— И о чем Листян должна мне рассказать? — конечно, спросил он.

Ерофеевна, хитро прищурившись, почмокала губами и покосилась на пылающее лицо подруги.

— А! Она книгу нарисовала. Сама. Азбуку для детей. Так вот, ее Солнце очень уж похож на некоего рыжевласого кохтэ.

В первый миг степнячка пошатнулась от облегчения, во второй — разозлилась еще пуще. Да как она посмела такое Нарану сказать! И не знал никто! Лисяна когда-то сама учила читать сына, а для того про каждую буквицу придумывала сказку, а Ерофеевна раз услышала ее урок и прилипла как банный лист: запиши да запиши. Она записала. Рисовальщика наняла.

И да, Огнем была светловолосая дева, одетая как мальчик, Дождем — молодой степной хан, а друг его, высокий и рыжеволосый, был Солнцем. Потому что имя Наран и обозначало “солнце”.

— А посмотреть можно? — удивленно вскинул брови степняк. — Интересно очень.

— У Ингвара та книга, — неохотно ответила Лисяна, отводя глаза. — Он с собой забрал, когда… В общем, не важно. Нарану не интересно, Матрена.

— Очень интересно! — вдруг запротестовал посол. — Я обещал Баяру все-все про его племянника узнать. Расскажи мне.

— Расскажи ему, Ерофеевна, — устало опустилась на сундук Лисяна. Силы у нее разом иссякли. Что за день! Вот уж воистину: принесла нелегкая.

Матрене только волю дай: расскажет и то, что было, и то, чего не было. В ее устах глупый проступок Ингвара звучал едва ли не великим подвигом, а пожар выжег все городище. Наран смеялся, не верил (и правильно), задавал вопросы, а Лисяна молча смотрела на его губы. Никогда раньше она не замечала, как они красивы. Твердые, мужские, четко очерченные, такие… притягательные!

Что же с ней, глупой, происходит? О чем она вообще думает? И почему ей так отчаянно хочется уткнуться ему в грудь и спрятаться в его руках?

Не зря она его вспоминала много лет. В ее мыслях он был другой: юный, нескладный, робкий. А теперь…Он – теплый. Солнце ее, которое согревает. Даже в его присутствии просто уже становилось спокойно. Но она была ему совсем не нужна, и навязывать себя мужчине – хуже не придумаешь. Он давно ее не любил, и правильно. Она была полной дурой когда-то, злой, жестокой дурой. Смеялась над его чувствами, играла с ним, то отталкивая, то приближая, то целуя, то прогоняя прочь.

И напоследок, перед самым своим отъездом, добила. Никогда он ее не простит и будет прав.

Дура, какая же та Листян была дура! Глупая, эгоистичная девчонка. Он вправе был ее возненавидеть на всю жизнь, но почему-то улыбался ей, как сестре. То, что она раньше считала слабостью, было его силой. Слабых по-настоящему мужчин она встречала с тех пор не раз. Сильных — мало. Таких, как Наран — ни одного больше. Если бы только она могла вернуться обратно — она бы построила свою жизнь совершенно по-другому.

И зачем он только приехал, ведь все было так хорошо! Она была даже счастлива… почти. А теперь глупое сердце встрепенулось. Лисяне захотелось любви: настоящей, обжигающей, как солнце в полдень над степью, как огонь в очаге. Той любви, которую когда-то щедро дарил ей Наран. Той любви, которую она когда-то не поняла и не приняла.

Наверное, это все потому, что он так живо напоминал ей о безмятежной юности.

***

— Так вы придете ко мне на ужин, Наран-гуай? — вкрадчиво спрашивала посла кохтэ Матрена. — Буду очень-очень ждать.

— С удо…

— Боюсь, что он занят, очень занят, — перебила мужчину Лисяна. Знает она подруженькины “ужины”, наслышана. Та, впрочем, от нее и не скрывалась. Всегда рассказывала все, как есть. — Наран-гуай, как я слышала, завтра в Бергород хотел съездить, навестить старого друга своего князя Ольга.

— Хотел, — согласился покладисто Наран, глядя на Листян с легким удивлением. — Но… Да, пожалуй, самое время.

Надувшаяся Матрена незаметно показала подруге язык, а потом, наконец-то, засобиралась.

— И что это было?

— Когда? — Лисяна даже глазками похлопала, изображая из себя невинность.

— Почему мне нельзя к ней на ужин?

— Ты ведь хочешь торговый договор? Тогда — или ко всем членам совета ходи, или ни к кому. Это Лисгород, подумают ведь, что за спиной ты с хлебницей о чем-то сговорился.

— Что же, эта женщина — член совета?

— Да. Эта женщина ведает всей хлебной торговлей града. Ты не смотри, что она такая мягкая, как булочка. Попробуй укусить — зубы пообломаешь.

— А ты?

— Что я? Кусать меня вздумал? Не советую.

— Я и не собирался…

— Я тоже член совета, — вздохнула Лисяна и дотронулась до серебряной броши в виде лисицы на своем кафтане. — Знак видишь? Матвей мне его передал. До самой смерти и он, и я голос в совете иметь будем.

— А после — Ингвар?

— Теперь да. Младшая дочь моего мужа за этот знак горло бы перегрызла, но он теперь мой, и я его не отдам ей.

— А старшая?

— А старшая — и без того княгиня. Только муж ее в совет не пускает. Правильно и делает.

— Сложно все у вас, Матвеевна. У кого больше денег — тот и прав?

— Да. Золото решает все. И это очень печально, Наран. Не доблесть, не ум, не подвиги — только золото.

— У кохтэ все по-другому.

— Это так. При Матвее тоже по-другому было. Мой тебе совет, Наран, если хочешь совета от женщины, конечно. Подноси дары, льсти и сули богатства невиданные, и будет тебе договор. Только с князем говори наедине, чтобы жена его далеко была. Она меня не любит, а со мною — и всех кохтэ разом.

Наран кивнул с серьезным видом, а потом покосился на двери.

— Ты обедала, женщина?

— Нет.

— Завтракала?

— Ну…

— Закрывай лавку, нечего тут делать уже. Иди домой, отдыхай. Ты сейчас нужнее своему мужу, чем здесь.

— Да, ты, наверное, прав, — нехотя согласилась Лисяна. — Посчитаю деньги, запишу все и пойду.

Он кивнул, снова лучезарно улыбнулся и исчез, а Лисяне снова стало холодно. Словно солнце за тучу зашло.

Весна в этот год выдалась пасмурная, дождливая. Степнячка страдала без солнца, грустила, тосковала. Но изменить было ничего нельзя, пришлось запирать лавку на большой замок и идти домой.

Раньше она и мечтать не смела о такой свободе: иди куда хочешь, можешь даже в деревню к сыну ехать, только Матвея оставить страшно. Но Ингвар Вольского любит, тот всегда был к сыну добр и внимателен, да и возраст уже у мальчика такой… Кохтэ в двенадцать могут пройти Тойрог и стать уже мужчинами. А у моров — отрок неразумный.

Лисяна, пока ей было это дозволено, рассказывала сыну про степь, по храбрых воинов, про бесконечные табуны овец и коней. Учила сидеть в седле на степной мохноногой лошадке. В три года, как и положено, подарила первый детский лук. Матвей еще тогда раскричался, что рано, что убьется дите или кого убьет. Отобрал, сжег. С тех пор она учила сына стрелять из лука тайно. Она любила детей, а своего сына просто обожала — до умопомрачения порою. Видела, что из Ингвара получился бы настоящий кохтэ и мечтала послать его к брату в степь, а потом вспоминала, что мальчики сражаются наравне со взрослыми мужчинами и думала: пусть лучше корабелом будет. Или купцом.

Но никто не позволил ей даже мечтать. В пять лет сына у нее отобрали, поселив на мужской половине дома, а в восемь и вовсе выслали в деревню. А ее следом Матвей не пустил.

Да, никакие меха и жемчуга не стоят улыбки ее сына, ее солнечного мальчика. Она видела его так давно, еще зимой, и он уже тогда был ростом с нее, мосластый, огненно-рыжий, с раскосыми темными глазами — в мать. Не знал, куда девать внезапно удлинившиеся руки и ноги, смущенно уклонялся от ее поцелуев и уверял мать, что совершенно доволен своей жизнью.

Сын ее, дитя единственное и бесконечно любимое!

Заглянула в меховую лавку, отобрала самых лучших шкурок, отправила гонца к Варваре Матвеевне с просьбой кланяться до земли. Подумав, дошла и до княжеских палат. К князю ее, конечно, не пустили, неприемное было время, но записку оставить позволили. Должен Яромир сжалиться, не такой уж он и сухарь, чай, у самого трое сыновей подрастали.

Уже на выходе из малого городища, как называли тут внутреннюю крепость, снова столкнулась с Нараном — и почему их великие предки нос к носу постоянно сталкивают? Тот, в сопровождении двух кохтэ, уезжал из города — знамо, к Ольгу Бурому наведаться решил, как и обещался. Что ж, так еще и лучше. Во-первых, без посла дела его решаться будут куда быстрее, а во-вторых, уж больно Лисяне не хотелось, чтобы он Ингвара увидел. Или наоборот, очень хотелось. Но все же — не нужно.

Побрела домой устало, не замечая даже, что тучи разошлись, а по ее щеке ласково скользнул теплый солнечный луч. Усталость снова накатила на нее тяжелым мельничным жерновом. Все как всегда: раздеться, подняться к Матвею, накормить его и рассказать, как прошел день (про Нарана умолчала почему-то), улыбаться мужу и делать вид, что она весела и бодра. Сегодня боярину сделалось лучше, он пожелал даже выйти на улицу погреться в лучах вечернего солнца. Челядь помогла ему надеть халат, вынесла едва ли не на руках во двор. Он посидел на крыльце и даже сделал несколько шагов по свежей траве.

Неужели пронесет? И болезнь его отпустит, даровав Вольскому еще пару лет жизни. Очень бы хотелось!

Лисяна радовалась его оживлению, и челядь улыбалась, глядя на ее сияющее лицо. Обратно боярин поднялся самостоятельно, повелел принести себе перья и бумагу и отправил супругу спать со словами:

— Будет что-то нужно, разбужу. Иди, душа моя, почивай. Сил мне сегодня солнце прибавило. Все-таки весна в человеках жизнь возрождает! Даст лисица — не помру.

26. Иллюзии

В Бергороде посла кохтэ встречали у первых ворот. Сам князь с малою дружиною ожидал гостя. Что особенно приятно — не верхом, спешившись. Знак уважения и немалый.

Ольг Бурый был мужчиной красивым, статным. Даже страшный шрам от медвежих когтей через щеку его не портил. Наоборот, прищуренный глаз словно посмеивался над трудностями. Наран не видел своего ученика двенадцать лет и не был уверен, что тот его узнает, но Ольг снова его удивил: бросился навстречу, в крепких объятиях сжимая, хохоча восторженно и искренне.

— Наран-гуай! — взревел на языке кохтэ. — Ты ли это?

— Нет, мой призрак, — хмыкнул Наран, стойко выдерживая медвежьи объятия бывшего воспитанника. Да, тот перерос далеко не низкорослого наставника на целую голову, а уж шире был раза в два. Наверное, степняк и не узнал бы Ольга, столкнувшись с ним на улице. — А если еще раз так обнимешь, то точно лишь бесплотный дух от меня и останется.

— Какие мы нежные, — фыркнул князь беров. — Сразу видно, не воин ты, а посол. Болтун, в общем.

Наран прищурился. Насмешек, а уж тем более, сомнений в его силе, он не прощал никому, даже друзьям. Сделал шаг вперед, хлопнул бера по плечу — тот от неожиданности аж пошатнулся — и очень аккуратно приставил невесть откуда взявшийся кинжал ровнехонько к печени князя.

— Как думаешь, мой друг, с кровушкой яд твой выйдет?

Тот вдруг посмотрел очень серьезно, даже встревоженно, улыбнулся одними губами и мотнул кудлатой головой.

— Что же мы стоим у ворот? Жена моя, княгиня, уже готовит пир. Добро пожаловать в Бергород, багш (*учитель).

— Только не пир, — мучительно поморщился посол, у которого лишь от воспоминания о моревских пирах вдруг заныло в животе. — Я здесь как друг, а не как почетный гость. Да и устал, со вчерашнего вечера в седле.

— Как прикажешь, багш. Желание драгоценного гостя для меня закон.

Вот же хитрая моревская морда!

И поспорить бы, и, может, намять бока этому наглому беру, вообразившему себя непобедимым, но устал. Глупость сделал, сбежал из Лисгорода едва ли не в ночь. От чего бежал, вернее, от кого? Знал, но думать об этом не желал совершенно. Хотелось спать.

А Ольг, обманщик, все же намеревался посла кохтэ откормить как того барана, что на свадьбу должны зарезать. Жена его, высокая красивая женщина с яркими зелёными глазами и двумя толстыми светлыми косами, уверенно командуя челядью, собрала стол в маленькой горнице. Сама гостю наливала медовуху, сама подносила хлеб и мясо. И блюда были простые, как Наран и привык.

Ел, пил, а после развалился на деревянном кресле устало.

Ольг снова лукаво щурился. По части каверз равных этому охальнику и раньше не было, а теперь Наран ясно видел, что беров князь что-то непотребное задумал.

— Слушай, багш, а ты хочешь узнать потаенное? — наконец, спросил он.

— Чье потаенное? — сыто и добродушно спросил Наран. — Если ты мне про своих баб начнешь рассказывать, то спасибо, не надо. Не интересно.

— Нет. Свое потаенное. Откровение. Что у тебя внутри. Что тревожит, чего на самом деле хочется. Или не хочется даже, и не думается, но очень нужно.

— Мне союз нужен торговый. И обещание от моров прийти на помощь в войне с угурами.

— Тоже неплохо. Есть у меня одна травка…

— О нет, нет! Опиум я пробовал у дарханов, мне не понравилось.

— Что пробовал? Расскажешь потом? Нет. У меня травяной сбор. Его поджигаешь, и потом…

— Приходят великие предки и показывают будущее?

— Да нет же, дослушай! И видишь во сне, что тебя гложет. И решение обычно само собой приходит.

Наран задумался. Он моров понимал плохо. Решение само собой ему нужно. Но и доверять Ольгу не стоило, слишком уж он изменился. Не будет князь беров делать ничего, что ему невыгодно. Вот только что задумал этот негодник?

— Хочешь, я на крови и золоте поклянусь, что зла тебе не желаю? — разгадал сомнения посла мор. — И договор подпишу какой нужно. Поверь мне, я ради Баяра на все пойду. Ну, не на все… но на помощь и без всяких договоров примчусь!

Наран промолчал, усмехаясь.

— Не веришь? — пьяный уже Ольг мотнул головой, схватил со стола нож и полоснул по ладони. Тягуче закапала кровь — прямо в подставленный золотой кубок. — Видишь? На крови и золоте клянусь, что никогда подлости против тебя, друг, не учиню!

Наран вздохнул. Видно, не отстанет. Оскорбить недоверием после такой клятвы — врага нажить можно.

— Последствия какие от твоей травки?

— Жена моя сбор делала. Поверь, безопасный. Злоупотреблять не нужно, а в остальном — не навредит. Она у меня травница. Ведьма, по-здешнему. Шаманка.

— Ладно, зажигай.

Словно уверенный заранее в его ответе, Ольг водрузил на стол жаровню с тлеющими углями, а потом высыпал на угли какое-то сено. По горнице поплыл горьковатый сизый дым.

Наран только вздохнул. Он ожидал, что князь беров — лицо представительное, куда более серьезное. И как только он на своем посту держится с такими дурацкими играми? Впрочем, Баяр тоже всякими “просветляющими” отварами не пренебрегал, но относился к этому куда более серьезно. Без шуточек и ерничества.

Глаза прикрыл устало, снова глубоко вздохнул и провалился в сон. Совершенно идиотский, немыслимо дурной.

***

Лисяна проворочалась в постели до рассвета. Глаза закрывались сами собой, голова болела, все тело ломило. Мысли в голову лезли непрошенные, глупые.

Как жить, когда Матвей умрет? Не вернуться ли домой, в степь? А сын? Матвей оставляет ему долю в корабельном деле, лавку и все торговые договора, а самое главное — свой голос в совете. Ингвару двенадцать, оставить его тут одного немыслимо. Так что никуда она не уедет.

Столько лет прошло, Лисяна все еще пленница этих каменных палат. Наверное, даже после смерти ее дух будет тут блуждать…

Уснуть так и не смогла. Небо еще даже не начало розоветь, а она уже была на ногах. Вышла во двор, жадно вдыхая ночной еще воздух, разгоняя туман в голове ненавистным холодом.

Нужна ли женщине причина, чтобы влюбиться по уши?

А чтобы влюбиться в того, кто не нужен был никогда?

Загадочный и такой знакомый, холодный как лед и теплый как степное солнце, такой родной (связанный с ней навеки рожденным дитем) и совершенно чужой, твердый и мягкий одновременно, он появился тогда, когда Лисяна пропадала от отчаяния и одиночества, и вдруг занял в ее мыслях слишком много места. Она никогда еще не думала так много о мужчине.

А ведь она влюблялась и раньше. С удовольствием поглядывала на Ольга Бурого. С интересом представляла, как это — поцеловаться с одним из княжеских дружинников, который смотрел на нее как-то особенно тепло, кокетничала с одним из поляндских послов, таким умным, так красиво ухаживающим, расточающим комплименты.

Но прекрасно знала, что ничего не будет. Ничего. Она себе не позволит никогда.

А с Нараном — уже позволила. И хотя вспоминать было особо нечего, мечтать себе было уже не запретить.

Зажмурилась, выгоняя из головы глупости, пошла на кухню завтракать. Кухарка еще спала, но отломить себе хлеба, намазать вареньем и налить чашку молока Лисяна могла и сама.

Сколько она так просидела, глядя в окно и бездумно кроша хлеб пальцами, словно в забытье? Не знала. Очнулась, когда уже было светло. Ее трепала за плечо кухарка.

— Боярыня, ты в порядке?

— А? Да.

— Лисяна Матвеевна, радость-то какая! Матвей Всеславович поднялся!

Она вскочила, опрокидывая пустую кружку.

— Неужто? Вот счастье-то! Где он?

— В кабинете, конечно!

Как девчонка, вприпрыжку побежала к мужу, убедиться собственными глазами, что он пошел на поправку. Нашла его сидящим за столом и проверяющим торговые бумаги. Муж, как обычно, посмотрел на нее строгим взглядом, нахмурился и поцокал языком:

— Бледна и неумыта. Ты спала хоть, радость моя? Круги под глазами, вид больной.

— Не могла заснуть, как обычно. Душно, — призналась Лисяна.

— Сейчас поправлюсь окончательно, и поедем к сыну в деревню. Там отоспишься. Иди полежи, я тут пока погляжу, чего ты наторговала.

Работать Вольский всегда предпочитал в одиночестве.

— Не тяжело тебе?

— Будет тяжело, прилягу. Иди-иди, да не вздумай ослушаться. Узнаю, что в лавку бегала — накажу.

Усмехнулась печально, поднимаясь к себе в горницу. И ведь накажет. Прикажет из дома не выходить, или с сыном не дозволит увидеться, или девок ее не пустит. Матвей Всеславович умел быть убедительным и без рукоприкладства.

Не сдержав данного себе обещания, боярыня достала из сундука заветную бутылочку. Налила настойку в кубок. Выпила, поморщившись. Показалось, или вкус другой какой-то? Показалось с усталости.

Легла в постель и уснула мгновенно.

А проснулась от прикосновения пальцев к щеке.

Рядом с ней на постели был мужчина, и она потянулась к нему всем телом. Этого мужчину она хотела тут видеть, она его ждала.

Он касался ее кончиками пальцев – Листян ощущала шершавость его кожи. Так нежно, так трепетно! Скользнул по приоткрытым призывно губам, заглянул в глаза. Черные от страсти – она их помнила, знала.

— Наран, – шепнула чуть слышно, успокаивая отчаянно колотящееся в горле сердце. – Да.

Больше она все равно ничего не смогла бы придумать.

— Люблю тебя, как солнце, – выдохнул мужчина, прижимаясь губами к ее шее. – Как небо, – целовал нежно ключицу. – Как ветер, как дождь в середине лета.

Прильнул к ее груди, как младенец. Она застонала мучительно, вскинулась, зажимая себе рот. Стыд-то какой! Как же она вот так распутно, что себе позволяет? А он – как так делает?

Не то, чтобы у нее был богатый любовный опыт: несколько далеких месяцев только, уверившие ее в том, что ничего хорошего в постельных забавах нет. То, что происходило сейчас, было самым настоящим волшебством. Да! Наран – колдун, вот и все объяснение. Околдовал, заворожил, лишил ее разума – ну и пусть!

Протянула тонкие руки, обхватывая его голову, тихо позвала:

— Иди ко мне.

Он поймал запястья, запрокидывая их на подушки, склонился низко-низко над ее лицом, так, что носы почти соприкоснулись, так, что она поймала губами его дыхание, и тихо ответил:

— Нет. Будет, как я хочу, или не будет никак.

Опустила ресницы, соглашаясь, расслабилась, обмякла на постели. Он осторожно и легко, будто мимоходом, коснулся губами ее губ – как мало! – и снова стек поцелуями ниже, уже на ребра и на живот. Опутывал ее прикосновениями, ласками, поглаживаниями, словно стремился познать на вкус каждый кусочек ее тела. Губы, язык, пальцы – его было много, слишком много. Он был везде. Листян с огромным трудом удерживалась от всхлипов. Хотелось ускользнуть, убежать от этой нежности и неторопливости. Лучше бы он был стремителен и груб, она так хотела, чтобы он ей овладел! Стреножил, как непокорную кобылу, оседлал и пустился галопом вскачь. Но уж чему-чему, а терпению ее жизнь научила, и она покорно разводила колени под его руками.

Ах! Легкие укусы на внутренней стороне бедра, влажное движение языка, горячее дыхание на такой чувствительной коже. Нет никаких сил удерживать больше тело, выгибающееся навстречу ему, раскрывающееся для него, как цветок.

Что он делает, безумец, разве так можно?

Безжалостные пальцы раздвигают ее, словно створки раковины, поглаживают, сводя с ума. Листян зажимает рот ладонями, впивается зубами в запястье, но стон все равно срывается с ее губ.

— Отпусти, не надо, – умоляет она.

Но кто ее слушает?

Колени сжаты сильными руками, бесстыдно раскинуты. А он… он приникает поцелуем к самой сердцевине ее страсти. Если бы Наран ее не удерживал, она бы взвилась с постели как птица, ускользнула бы, сбежала, но он не отпускает, продолжая мучить, пить ее вожделение, лаская так дерзко и жарко! Никаких больше сил у Листян не осталось, она мечется на смятых простынях, вся в испарине, кричит жалобно… и просыпается.

Ох!

Сердце колотится, колени трясутся, а между ног пылает огнем. Села рывком на влажной постели, прижимая руки к горящим щекам. Всего лишь сон!

Сны постыдные и раньше к ней приходили: особенно под утро или когда она, вместо того, чтобы бежать на склады или на рынок, после завтрака позволяла себе лениво подремать на лавке, зная, что никто ее в этом не упрекнет. В сны эти приходили мужчины – разные. Знакомые и чужие. Наран тоже приходил, нечего себя обманывать. Чаще, чем этого бы ей хотелось, особенно – в первые годы, пока она помнила еще его взгляды и прикосновения. Потом забыла. Да и тело утихло, не требовало ничего, а может, помогла настойка вишневая, к которой она в последний год пристрастилась.

Но подобного она даже представить не могла, даже выдумать. Не знала, что так бывает.

Это все Наран – и зачем он появился здесь?

Лисяна поднялась с постели, распахнула окно, жадно глотая свежий воздух. Вспомнила, что потная вся и в одной только сорочке, так и простыть недолго. Закрыла окно, вздохнула тоскливо.

Она влюблена, и теперь от этого не сбежать, не спрятаться. Она, оказывается, умеет чувствовать. Это больно.

Нарану она давно уже не нужна, глупо даже помыслить о том, что он сохранил какие-то свои юношеские чувства. Ни словом, ни взглядом он не показывал ей какого-то особенного отношения. А ей в голову отчего-то лезло то самое, последнее его признание, вспомнившееся ей во сне: люблю тебя как солнце, как небо, как ветер…

Не любит.

Любил – давно, в прошлой жизни. Все прошло. Того Нарана больше нет, и той глупой эгоистичной девчонки Листян – тоже. А есть она – Лисяна Матвеевна Вольская. Вздрогнула, виновато оглядываясь: муж едва ушел от смерти, а она мечтает о другом!

27. Страшный сон

Какая гадость была во рту, и в глаза словно песка насыпали. Голова просто раскалывалась. Наран никогда не знал, что такое похмелье. Он был умерен в пище и спиртные напитки употреблял крайне редко. Теперь же он отлично понимал тех, кому было дурно поутру от обильных возлияний. Что за траву ему подсунул этот паразит? Ох и гад же, нельзя, видно, морам доверять, даже добрым знакомым. Интересно, а то, что Нарану в дурмане его привиделось, зачем было?

Даже сейчас, закрыв глаза, он отчетливо вспоминал запах ее кожи, вкус ее, стоны, кружившие голову. Наваждение! Он совершенно забыл свою первую больную любовь, давным давно вытеснив ее из сердца. Сколько у него было женщин? Не сосчитать! Он легко и весело их соблазнял, и так же легко оставлял потом. Ни кому ничего не обещал, ни с одной не расстался врагами. Смешил, спасал, помогал начать новую жизнь, дарил подарки и даже парочку выдал замуж. Выкупал из рабства угурок, утешал вдов, был нагло и цинично соблазнён дарханкой, с которой было ох как горячо и интересно!

Вспоминал ли он в те годы Листян? Редко. Баяр и Дженна не произносили даже имени ее при нем, что Нарана забавляло чрезвычайно. Он им подыгрывал, не понимая, как они, так хорошо его знающие, вообще могли думать о том, что ему есть дело до чужой жены в далеких краях? А за тот жестокий урок он был ей даже благодарен. В ее объятиях он познал самое большое счастье и самое сокрушительное поражение.

То, что он видел в своём видении, совершенно не укладывалось в его разуме. Почему, зачем? Он вовсе не хотел ее. Стоял рядом, касался ее плеча, дышал одним воздухом — и не испытывал совершенно ничего, ни малейшего намёка даже на чувства. Откровение? Потаённое? Ну конечно!

А проклятый мор, растолкавший его, был румян и свеж и пылал любопытством:

— Здоров ты спать, багши. День проспал и почти всю ночь. Ну, что видел? Победы? Торговые договоры? Несметные богатства?

— Бабу, — коротко буркнул Наран, поднимаясь с постели.

— Красивую хоть? — ничуть не удивился бер. — Ты ее того? Победил? Договорился? Обрёл богатства?

— Я ее того, — сумрачно ответил Наран.

— Хорошо было?

— Очень.

Не солгал. Целовать Листян, вдыхать запах, узнать вкус ее страсти было сладко. Ему понравилось.

— Тогда чего морду кривишь? Если хорошо было, то и бери ее себе. Будет она твоим откровением. Женщины, они знаешь, какие? Вот моя Марика… да что бы я без неё делал!

— Боюсь, моей она не будет. Да и не нужно. Глупость это твоё «потаённое».

На лице Ольга отразилось понимание и даже сочувствие. Все он понял, ведь знал Нарана ещё в те древние времена. И кохтэ вдруг разозлился.

— Нет, я ее не хочу и вовсе о ней не думаю, — отрезал он, догадываясь, что делает только хуже. — Не спрашивай.

— Не буду, — кротко согласился Ольг, пряча улыбку. — Голоден? Сегодня пир — можно?

— Можно, — Наран прислушался к себе и ощутил зверский голод. — Нужно. Ты, кстати, бумаги подписал?

— Ещё вчера, пока ты изволил почивать.

На пиру Наран напился — с Ольгом по-другому было просто нельзя. Шумный, веселый, очень умный, он был прекрасным собеседником и не менее чудесным собутыльником. Впервые за много лет Наран позволил себе расслабиться, снять маску и просто радоваться жизни. Медовуха, пиво и горы мяса. Все просто. А от предложенных женщин посол отказался: не до них. Отмахнулся от насмешливого взгляда Бера и налил себе ещё пива. Нечего тут…

***

— Вставай, кохтэ, вставай. Открывай светлы очи скорее. Беда у нас.

В голосе Ольга было столько неподдельной тревоги, что Наран вскочил с постели мгновенно.

— Что стряслось?

— Человек мой примчался. Боярина Вольского убили. Лисяна Матвеевна в темнице, судить ее будут! Говорят, она мужа заколола. Кинжалом.

Он вначале не поверил своим ушам. Лисяна — мужа? Кинжалом? После двенадцати лет брака? Да они с ума все сошли! Она же — кохтэ. А кохтэ кровь проливают только в бою.

А потом понял: не иначе как все подстроили. И Листян в беде, ее нужно спасать.

Никогда он так не спешил. Молниеносно оделся, на ходу затягивая пояс. Выбежал на крыльцо, возле которого его ждали уже осёдланные кони и личная дружина Бурого.

— Я Баяру должен, — ответил бер на вопросительный взгляд посла. — Его сестру буду защищать. И вот что, лесом пойдём. Беровой тропой. Я князь, со зверем братался, видишь? — провёл рукой по страшным шрамам на щеке. — Я проведу, а один бы ты сгинул.

Наран кивнул, нервно сжимая рукоятку сабли.

— Что ей грозит?

— За мужеубийство? Закопают в землю по плечи, — и, увидев страшный взгляд Нарана и его побледневшее лицо, спешно добавил. — Успеем. Она боярыня и бывшая княгиня. Судить будут, это не быстро.

Добавлять, что ждать суда Вольская будет в темнице, а ещё ее могут пытать, он предусмотрительно на стал. И без того дело худо.

Несмотря на молодость и смешливую натуру, Ольг был настоящий воин и князь. Дружина слушалась его безукоризненно, а лес, казалось, сам расступился перед копытами коня. Наран был уверен, что они едут в самую чащу, где нет и намёка на тропу, но кони не спотыкались, ехали очень быстро и уже к вечеру были близь Лисгорода. По обычной дороге было бы вдвое дольше.

На воротах их попытались оставить, говоря что-то про княжеский указ, про задержание посла кохтэ, но Ольг свирепо рыкнул, что сам он — князь. Перечить ему не решились.

У крыльца княжеских палат их встретила Варвара Матвеевна. Бледная, с красными глазами и в чёрном плате.

— Вот ты и вернулся, пес, — прошипела она. — Место тебе в тюрьме рядом с полюбовницей. Воины, схватить его!

— Уймись, дура, — холодно сказал Ольг. — Князь где? Что вообще происходит?

— Боярина Вольского вчера нашли в кабинете, заколотого насмерть. А кинжал окровавленный был на дне сундука под одеждой Лисяны.

— Как в кабинете? Он же при смерти лежал?

— Ожил батюшка. Стал дела разбирать, никак, завещание переписать решил, змея эта и убила его.

— Зачем переписывать и при чем здесь Наран?

— Так боярин не дурак. Увидел, чей Ингвар на самом деле сын.

Наран непонимающе поглядел на Ольга, а тот вдруг тяжко вздохнул и спрыгнул с коня.

— Дура баба. Не ори. Знал Вольский давным давно про Ингвара. Бумаги в полном знании писал, в разуме. Где сейчас мальчишка?

— Едет сюда, — ошарашенно ответила Варвара. — К вечеру ждём. Как это знал?

— Говорю тебе моревским языком. Мне не веришь — так на то записка есть в укромном месте. Как предчувствовал Всеславович, что дело может так обернуться… Старый лис!

Наран стоял весь оцепенев. Он вначале ничего не понял, а потом — словно лошадь копытом в грудь лягнула. Если Ингвар, ему ещё не знакомый, но уже любимый как родич лучшего друга, практически брата, не сын Матвея… то тогда он… дитя Нарана? Потому что представить, что гордячка Листян изменяла своему мужу, просто немыслимо.

Сын.

И мать его сына обвиняется в убийстве.

— Где она? — рявкнул посол.

— В темнице, знамо дело.

— Отведи меня к ней.

— Да вот бегу уже, — подбоченилась было Варвара, но, взглянув на очень злого Ольга, передумала. Князь беров в гневе был страшен. — Пойдёмте.

Темница была тут же, в малом городище, в подземелье одного из зданий. Не комнатка даже, а пещера с вмурованной решёткой, за которой в темноте что-то белело.

— Открывай, — рявкнул Ольг.

Лязгнул большой замок, заскрипела дверь. Женщина, сидевшая на полу на соломе, вскочила, разглядывая гостей.

— Наран! — горестно, как чайка, воскликнула женщина. — Наран!

Словно и не было тут более никого.

Глаза, обведенные темными кругами, неровно остриженные волосы, ссадина на щеке и исподняя рубаха из тонкого полотна, предательски обрисовывающая и высокую грудь, и крутой изгиб бедра, и даже темный треугольник внизу живота.

И как будто всего этого было ему мало, Листян бросилась к нему на грудь, отчаянно рыдая. Все, теперь каждый будет уверен, что они — любовники. Но оттолкнуть плачущую соплеменницу он просто не смог.

Обнял, зарываясь пальцами в густые волосы. Прижал к себе, укачивая как ребенка, вдохнул запах волос… и пропал. Он помнил этот запах с того самого дня, как она приходила к нему ночью. Много лет назад. Такая юная, такая доверчивая… А теперь она вздрагивала в его объятьях, упираясь высокой грудью в его грудь, а у Нарана в голове был вчерашний дурацкий сон, и он не знал теперь, что ему делать с нахлынувшим вдруг возбуждением.

Ему бы пожалеть ее, расспросить, а сердце заколотилось как барабан и дыхание перехватило. Она все еще оставалась самой красивой из всех женщин, что он видел. Даже дарханийки не стояли и рядом. И она — теперь вдова.

— Так что же все-таки случилось, Лис? Я так понял, Матвея убили?

— Да, третьего дня к вечеру. Моим кинжалом закололи. Никто ничего не видел, кинжал нашли окровавленный у меня на дне сундука.

— Кто это мог сделать?

Лисяна вдруг обмякла. Ей казалось, что он тоже будет ее обвинять, не поверит ей, но Наран даже не подумал, что она может быть виновата.

— Я не знаю, — выдохнула она. — Я ничего не знаю! Скажи мне, что все неправда! Что это страшный сон!

28. Заветная грамота

После своего безумного и постыдного сна Лисяна Матвеевна проходила в себя недолго. Ровно до истошного вопля “Уби-и-или!” Не поняв сначала, кого и где убили, она решила, что кухарка бьет птицу, или на улице кого-то грабят, но после второго уже более внятного “Матвей Всеславовича убили-и-и!”, похолодев, бросилась в кабинет мужа.

Растолкав воющих домочадцев, она ворвалась в комнатку и застыла в ужасе. Муж сидел за столом, уронив голову на грудь, а на столе растеклась большая лужа темной крови.

— Лекаря! — вскрикнула женщина, подлетая к мужу и пытаясь уловить его дыхание. — Ну, что встали? Лекаря зовите!

Поймала зачем-то безжизненную ледяную руку, подхватила лохматую голову, откидывая ее с груди и с ужасом уставилась на окровавленную грудь. В том месте, где у людей бьется сердце, была рана навроде как от кинжала.

— Князя зовите, — прохрипела Лисяна, отпуская голову покойного (однозначно) мужа и резво отпрыгивая в сторону. Голова, нелепо мотнувшись, снова упала на грудь. Мертвые широко открытые глаза с укоризною взглянули на Лисяну.

У нее закружилась голова, затошнило. В обморок бы упасть, да она никогда этого не умела. И даже слез не было, хотя она абсолютно точно теперь поняла: как раньше уже не будет никогда.

— Ничего не трогать до прихода князя, — прохрипела она. Почему-то ей показалось это крайне важным. — Кто заходил? Бумаги…

Бумаги были пропитаны кровью. Чернила расплылись, конечно. Прочитать написанное можно было с немалым трудом. Впрочем, Лисяна и так знала, что там: счета, письма от сыновей и… да. Договор о военной поддержке, привезенный Нараном. Одна из копий. Ее Лисяна все же выдернула из кипы бумаг и внимательно взгляделась. Какие-то пометки делал Матвей. Разглядеть было возможно.

Князь с малой дружиной прибыли быстро. До его прихода Лисяна всех домочадцев собрала в столовой и учинила допрос: кто нашел, кто чужой в доме был, кто что слышал? По всему выходило, что никто так и не понял, когда случилась беда.

Яромир Кузнец, оглядев сборище, поморщился и велел всех по разным горницам развести и дом обыскать, а сам увел Лисяну в кабинет, где все еще находился Матвей и лично принялся все осматривать, конечно, особое внимание уделяя бумагам.

— Заветная грамота, — с удивлением зачел князь. — Это еще зачем? Закон же есть на то!

Закон Лисяна знала. Все имущество поровну делилось между сыновьями. Замужним дочерям не доставалось ничего. Вдова тоже не имела доли, ее должны были содержать дети, а коли детей не было — то князь. Но Матвей твердо решил, и уже давно, что разделит добро не по закону, а по справедливости. Неждану и Радиму — верфь и корабли, а уж там пусть сами разбираются. Дочерям — по дому деревенскому да по пятьсот золотых колов. А Лисяне с сыном — лавку да торговые договора, а самое главное — княжеский знак.

О грамоте той знали все: и сыны, и дочери, и уж точно знал князь, потому что без его печати такие документы не пишутся. И тем страннее было сейчас его удивление. Забыл, что ли? Немудрено, впрочем.

Лисяна тоже заглянула в бумагу с немалым изумлением: что за ерунда? Переписать, что ли, Матвей решил? Спросить не успела: в кабинет ворвался дружинник.

— Княже, нашли кинжал! И тряпицу окровавленную, коей этот кинжал был обтерт.

— А ну, покажи! Где нашли?

Дружинник замялся, неуверенно глядя на Лисяну. А та с испугом и растерянностью смотрела на оружие в руках мужчины. Это был ее кинжал, некогда переданный ей Ольгом. И Нарана, кстати. Она много лет назад, когда Ингвар стал тянуть свои ручонки ко всему блестящему, кинула кинжал в сундук и совершенно про него забыла. Ну, нашли его, и что с того? Не думает ли дружинник?..

Между тем князь взял кинжал и принялся примерять его к ране на груди у Вольского, а потом сказал:

— Сомнений нет, именно этим оружием боярина закололи. Да вот и кровь плохо вытерли. Возле рукоятки осталась. Так где, говоришь, нашли?

— В сундуке боярыни.

Яромир вздрогнул, обернулся.

— Это мой кинжал, — признала Лисяна. Глупо было отрицать очевидное. — И многие из челяди его в моих руках видели. Велеслава и Дарёна — так много раз.

— Это степная работа, — заметил разбирающийся в оружии князь. — Откуда он у тебя?

— Ольг Бурый подарил. Давно очень, когда я только-только замуж вышла.

— А у него откуда? Игрушка дорогая, слишком дорогая для подарка. Или не знаешь?

— Знаю. Ему наставник подарил.

— А наставник его…

— Наран-гуай, но это уже не имеет значения.

— Сенные девки говорят, что видели боярыню, выходящую из кабинета. Во втором часу утра. После этого к Матвею Всеславовичу никто не заходил.

— Я… утром к мужу приходила. Он меня отправил спать потом.

— Вот оно как… Лисяна Матвеевна, придётся тебе пройти со мной. Будем грамоту составлять.

— К-куда пройти? — лязгнула зубами Лисяна.

— В палаты княжьи. Одевайся. Демьян, все документы собери в кабинете. Тело пусть в ледник отнесут.

Она не сомневалась, что Яромир во всем разберётся. Ей даже в голову не могло прийти, что он подумает о том, что Лисяна причастна к смерти Матвея. В голове стоял какой-то туман, боярыне казалось, что она видит себя со стороны: вот Лисяна Матвеевна надевает нарядное платье, вот просовывает руки в рукава кафтана, вот заплетает волосы в тугие косы и накрывает платком. Спохватившись, склоняется над открытым сундуком: платок ведь теперь нужен чёрный? Нужен, да? А может, это все ещё сон? Как тот, с Нараном. Запоёт петух, и она проснётся. Расскажет Матвею, а он важно огладит бороду и усмехнётся: «Коли смерть во сне приходила, долго жить буду».

Не будет. Ничего больше не будет. Как ей теперь жить?

Ладно бы муж просто взял и умер, к этому Лисяна была готова. Но знать, что его убили — да еще прямо в их доме! Да еще, скорее всего, какой-то знакомец, потому что чужак никак не мог в кабинет незаметно попасть, а еще на лице Матвея не было ужаса. Нет, он не ждал от убийцы удара кинжалом!

Молча прошла Лисяна Матвеевна в княжьи палаты, где некогда, хоть и недолго, была хозяйкой. Ничего не сказала, когда захлопнулась тяжелая дверь и лязгнул засов, отрезая ее от мира. Ее закрыли в светелке на женской половине, где когда-то Велеслава и Дарена показывали ей, как расшивать петухами рушники да учили делать обережных куколок-пеленашек для легких родов и чтобы Ингвар не болел. Как давно это было… Словно в прошлой жизни!

Села на сундук, закрывая лицо руками. Что будет дальше? С ней, с Ингваром, с ее домом? А Наран, что скажет Наран?

Спустя недолгое время дверь отворилась.

— Князь требует, чтобы в посольские палаты прошли, — буркнул дружинник, пряча отчего-то глаза.

Лисяна кивнула. Никак, узнали что? Убийства, вот такие, умышленные, в Лисгороде почти не встречались. Были пьяные драки, были поджоги и кражи. Но чтобы хладнокровно и намеренно лишить жизни старика, да еще боярина — не бывало такого! Немного подумав, женщина отстегнула от ворота кафтана серебряную брошь-лисицу и спрятала ее в волосах. Целее будет.

— Вот она, убийца! — встретил ее в палатах женский визг. — Мужеубийца! Закопать ее!

— Уймись, Гордяна. И ты, Варвара, уймись. Не доказана доколе вина ее, неча и орать. Мы не на княжьем суде, мы разбор чиним.

Ошеломленная нелепым обвинением, Лисяна упала на лавку и с удивлением рассматривала присутствующих. Всех знала. Яромир, князь с женой. Полкан, муж Гордяны. Воевода. Двое старших дружинников да боярин Микула Плотницкий, близкий друг и советник князя.

— С ней все ясно. Блудница и убийца! Ты же сам грамоту заветную видел!

— Видел, — князь с тяжким вздохом достал гладкий желтоватый лист и вслух зачитал. — А имущество свое, злато в казне, верфь, корабли торговые и все лавки завещаю жене своей Лисяне Матвеевне и сыну Ингвару. Неждану да Радиму – по кораблю. Дочерям же по закону.

— Поддельная сия грамота! — пискнула Гордяна.

Лисяна и сама знала, что поддельная. Не мог Матвей такого написать.

— Не устраивает грамота — делите по закону, — рыкнула она. — Равные доли всем сынам, а дочерям — шиш с маслом.

— Так и будет! — прошипела Варвара. — Равные доли Неждану и Радиму. А Ингвар вовсе не Матвеев сын, ты его нагуляла!

— Блудница! — вторила ей сестра.

Лисяна побелела. Доказать что-то этим бабам невозможно. Достаточно взглянуть на Нарана и Ингвара рядом — и всем станет понятно, чей сын. А в то, что Матвею она призналась еще до родов, никто не поверит.

— С полюбовником своим сговорилась и мужа зарезала!

— Зачем? — выдохнула степнячка, выпрямляясь и впиваясь ногтями в ладони.

— Затем, что узнал Матвей про твои измены и заветную грамоту хотел переписать. Тебя — остричь и в клетку. А Ингвара в шею гнать!

— И как, по-твоему, он узнать мог? Коли он с постели не вставал?

— А донесли!

— Ты Матвея Всеславовича знаешь, князь, — устало выдохнула Лисяна. — И ты, боярин Микула. Когда это он так поспешно решения принимал, да еще наветам верил? Глупости бабы говорят, а вы верите…

— И верно, не таков боярин Вольский, чтобы не проверив, бумаги переписывать, — кивнул князь. — Ты скажи, Матвеевна, Ингвар — чей сын? Поклянись своей и его жизнью, что Вольского, и я поверю.

Лисяна побелела. Она от волхва знала, какими страшными последствиями ложные клятвы оборачивались. Что важнее ей — собственное положение или жизнь Ингвара?

Замолчала, не зная, что и сказать.

— Так она и призналась, — снова выплюнула Гордяна. — Кто ж в таком признается? Видишь — молчит.

— А ты мне поверишь, если я скажу, что Ингвар — твой брат? А если скажу – нет, я беременная замуж вышла, а Матвей все знал, поверишь? Ты же все равно повернешь по-своему!

— Конечно! От посла и родила! — торжествующе воскликнула Гордяна. — Вот! Специально рыжего выбрала, чтобы ребенка своего батюшке подсунуть и княжеский знак обманом выманить!

— Да-да, а как увидела, что обман раскрыться может в любой момент, что посол — он тут, в Лисгороде, так мужа и убила! — с восторгом вторила ей Варвара. — Но шила в мешке не утаить, все будут знать, что ты — блудница!

— И полюбовника своего вызвала, как поняла, что батюшка при смерти, знать, наследие вместе делить собирались!

— А как батюшка ожил, так перепугались оба!

— А может, не она и убила? Впустила кохта своего тайно, тот и зарезал?

— Тихо, — рявкнул грозно князь. — Разгалделись, сороки! Посла вовсе в Лисгороде нет. Он к Ольгу Бурому уехал. По всему, только про измену и можно судить. Остальное — нет доказательств. А Ингвара я видел своими глазами.

— Выставить ее голой в клетку на площади, — тут же оживилась поникшая было Варвара.

— Только попробуй, прокляну, — не стерпела Лисяна. — Я умею.

Зря она, конечно, это сказала, но терпение ее иссякло. Она понимала: эти две — засудят. Кто бы ни был убийцей, а виновна теперь она. Сплетни разлетятся быстрее пожара. Даже если князь на ее защиту встанет (а зачем ему это делать, коли Лисяна для него чужая?) — народ потребует казни.

Той самой, когда в землю заживо.

— Такой закон, — фыркнула рыжая. — Сама знаешь. И косы отрезать. Дозволь, княже, я отрежу ей косы! Это справедливо будет!

— Подойди, и я перегрызу тебе горло, — пообещала степнячка.

— Не волнуйся, тебя дружинники держать будут.

Яромир грохнул кулаком по столу и зарычал как дикий зверь.

— А ну обе — язык укоротили! Пока плетей каждой не отсыпал! Лисяна! Вот тебе нож. Косы режь сама.

Степнячка заглянула в усталые глаза князя. Поняла вдруг, что он ей зла не желает, искренне пытаясь быть справедливым. Может угрожать, может кричать, но не тронет и пальцем. И сейчас он предлагал ей решение, которое разбушевавшихся дочек Матвея на время успокоит. Кинуть кость, то есть косы собакам, чтобы они перестали лаять — право, невелика цена!

Взяла протянутый нож и полоснула сначала по одной толстой косе, потом по другой. Схитрила: не под корень отсекла, почти до плеч оставила. Кинула на пол в ноги Варваре: пусть хоть удавится на этих косах! На миг мелькнула непрошенная мысль, что нож княжеский острый, вон как легко косы перерезал, воткнуть его себе в грудь — и закончится все. Не будет ни позора, ни страшной казни. Ингвара только не бросить одного. Не выживет. Если бы Наран его забрал — тогда другое дело! А наверное, Ольг Бурый мальчика не оставит. Ольг все знает про него.

Но, поглядев в глаза Варвары, Лисяна четко поняла: та будет очень рада подобной развязке. Лучше для нее и не придумать даже. Нет, не доставит она врагине подобного удовольствия!

Отдала кинжал князю.

Тот снова вздохнул и приказал:

— Боярыню в темницу. Суд будем созывать и решать, что с ней делать.

29. Степень родства

Страшно было — словами не передать. Ничего в жизни Лисяна так не боялась, как быть закопанною в землю по плечи. Даже то, что Гордяна с Варварой едва ли не силой отобрали у нее одежду, оставив в исподнем, да помчались дом отцовский обыскивать и наследство делить, уже было не важно. Степнячка забилась в угол, стуча зубами. Знак княжеский не нашли, и то хлеб. Он ведь им так был нужен! Не отдаст! Лучше проглотит. Или… еще куда засунет.

Никогда Лисяна не сталкивалась с этой стороной жизни. Пока она была в положении, никто ее в подобные дела не посвещал, а после, когда Матвей перестал быть князем, и вовсе ее это все не касалось. Она никогда не ходила, как прочий люд, на лобную площадь смотреть на суд и наказания. Но знала: они есть. За воровство рубили пальцы, затем, когда пальцы кончались – и руки. За разбой с причинением увечий рвали ноздри, ставили клеймо на лоб, за нападение на дружинников или бояр, за оскорбления князя били кнутом нещадно. Смертная казнь была нечастой, только за умышленное убийство. Особо жестокая — за убийство детей или собственных родителей.

На торгу люди встречались всякие. И с рваными ноздрями, и с клеймом, и без пальцев. Про смертные казни Матвей рассказывал — без подробностей, конечно.

А теперь вот Листяну могли саму… по плечи в землю.

Поэтому она была в настоящей истерике, когда появился Наран. Вцепилась в его кафтан, завыла раненым зверем. Спасет ли ее? Можно ли еще спастись?

— Тише, маленькая, тише, — гладил он ее по плечам и волосам. — Я с тобой. Я не дам тебя в обиду.

Пальцы его растрепали волосы на затылке и нащупали спрятанный там знак. Сжались в кулак, забирая потаенное. Хорошо.

— Ты вся дрожишь, — он отстранился, стянул с себя кафтан и накинул ей на плечи. — Тебя кормили? Или голодом морят?

Она не помнила совершенно. Спроси ее, сколько прошло времени — и это не вспомнит. Воду, вроде бы, приносили. Кумган стоит в углу. Можно и умыться, и напиться.

— Волосы обрезали… За что?

— За полюбовника. Сказали, виновна, — начала приходить в себя женщина. Стало разом легче. Наран ее в обиду не даст, он обещал.

— Кто полюбовник?

— Ты.

— Славно. Жаль, что я ни сном ни духом.

— Суд будет, Наран. Меня… наверное, засудят. Больше некого ведь.

— Яромир не дурак. Разберется.

— Не дурак, — тихо сказала Лисяна. — Только я ему никто. А жена и сестра ее — близкие люди.

— Думаешь, они отца?..

— О проходе из палат в наш дом только самые близкие знали. Я, да дочери, да сыны. Князь — и тот, наверное, не знает. А никто убийцу не видел. Вот я и думаю…

— Это дело меняет. Где проход искать?

— Кабинет Матвея деревянными панелями обшит. Расписными. Так вот та, где птица, отодвигается, если птице на глаз нажать.

— К князю пойду, буду решать. Потерпи, маленькая.

— Еще, Наран… Ингвара в город не пускайте. Нечего ему это все видеть. И если со мной… если меня казнят, забери его с собой.

— Глупая. И без твоих слов бы забрал. Мы еще поговорим о сыне. О моем сыне. Поняла? Казнить тебя не позволю, пока все долги не раздашь.

Лисяна смущенно улыбнулась, кутаясь в его кафтан. Разом стало тепло и почти спокойно. У нее появилась надежда.

***

Важная задача по спасению Листян на время вытеснила из головы Нарана все лишнее, то, что потом, он знал точно, будет его терзать. Сейчас думать о сыне было совсем не время. А уж договор военный и вовсе отошел на задний план. Обжег ненавидящим взглядом рыжую Варвару, бросил Ольгу, чтобы тот перехватывал и не пускал в город Ингвара и прямиком направился к князю.

Его пропустили. Не то потому, что посол, не то вид был очень грозный, а скорее — и то, и другое сразу.

Яромир нашелся в кабинете над бумагами.

— А, явился, бесстыдник, — ничуть не удивился он. — И как только стыда хватило здесь появиться?

— Про Ингвара я знать не знал, Листян с того дня, как ее увезли в земли моров, я не видел ни разу, с Вольским вел долгую переписку, — устало и четко ответил Наран. — Еще вопросы будут?

— К тебе — нет. Ты посол. Тебя взашей прогонят, и всего делов. А вот Лисяне за все ответ держать.

— Не посмеешь сестру хана оболгать.

— Не сверкай мне тут глазами и не угрожай. Надо будет — ни один кох из Лисгорода не выйдет. Скажи лучше, знакомая вещь?

Князь кинул на стол кинжал.

— Мой. Отец мне подарил. Я Ольгу передал когда-то.

— Твой… правду сказала.

— Ольг никак не мог быть замешан. Я с ним вместе в Бергороде был.

— Да уж конечно, никак. Он кинжал этот Лисяне подарил когда-то.

Наран кивнул. Плохо. Лучше б на Ольга свалить, он бы выбрался невредимым.

— Вот какое дело, посол. По всему выходит, что убили Матвей Всеславовича этим кинжалом. Чужих в доме не было… Кинжал у Лисяны был, понимаешь?

— Про тайный ход в кабинет из княжих палат знаешь, или мне показать?

— Ох. Ты знаешь уже. Скверно как…

— Слушай, князь, — Наран оперся руками на стол, склоняясь к лицу Яромира. — Листян — единственная сестра Великого Хана. А Ингвар — ее сын. Нападение угуров помнишь? А теперь придут кохтэ. Много. Все придут. Троньте ее хоть пальцем, и Лисгород сравняют с землей. Ты можешь убить меня и моих людей, а князя Бергорода? А его дружину? А жену его и охранницу маленького сына, бывшую десятницу Сельву? Нет, врешь. Узнает Баяр. И тебе не сдобровать.

— Только женщину это твою уже не вернет, верно?

Наран хотел было сказать, что боярыня — не его женщина. Лишь сестра друга. И ему — сестра. Одним ветром дышали, из одного котла ели. И только. Но сейчас это было не важно.

— Ты ведь не дурак, Кузнец. Дураков князьями не выбирают. Прознал уже, кто убийца, верно? — Наран бил вслепую, но по глазам Яромира понял: угадал.

— Допустим, и знаю, что с того?

— Око за око, зуб за зуб. Убийце — смерть. И тем, кто причастен, тоже. А за отцеубийство, я слышал, в Лисгороде четвертуют, да?

— Вольский стар был. При смерти, — процедил сквозь зубы потемневший лицом князь. — Неделей раньше, неделей позже…

— Кто? Жена твоя? Сестрица ее? Ну?

— Дуры. Как есть дуры. Хотели Лисяну со свету сжить. Думали, отец помрет, заветную грамоту подделали. Чтобы потом сказать — вот она какая, хотела все себе забрать. Лгунья! Ну и разделили бы тогда по закону все, Лисяне бы даже вдовьей доли не досталось бы. Да еще могли судить. А потом ты появился и стало еще интереснее.

— Глупость. Никто ничего бы не доказал. А коли доказал бы — Ольг Бурый свидетель, Матвей мальчишку признал и в здравом уме своим сыном называл.

— Да. Тут глупо вышло. Матвей вдруг выздоравливать начал, за бумаги сел. Бабы запаниковали. Если бы он нашел грамоту… Сразу бы угадал, чьих рук дело. Умный был мужик, зело умный. Ну и…

— Отцеубийцы.

— Кинжал в руки муж Гордянин взял. Но кровь на всех упала. Но ты ведь понимаешь, посол. Жена моя и сестра ее — скрою. Нельзя княгиню казнить. Немыслимо. Все потеряю и я, и они, и братья их. От такого позора не отмоешься.

— А Листян, значит, можно? — глухо зарычал Наран. — Ты ее народу хотел выставить, как убийцу? В землю закопать по плечи? Ее не жаль? Ингвара не жаль?

— Нет, их не жаль, — спокойно ответил князь. — А ты думаешь, Вольский рассудил бы на моем месте по-другому? Или Баяр твой драгоценный? Или ты сам жену любимую на чужеземку поменял бы, а?

Наран побелел. До этих слов он еще верил в справедливость. Теперь — усомнился. Сможет ли он с боем отбить Листян? Убить князя — прямо сейчас? Сбежать?

— Вот что, посол. Ты прав, мне война с кохами без надобности. Лисгород мне жалко, людей своих жалко. А хан твой отомстит жестоко, я верю. Кровью умоются моры. Поэтому предлагаю сделку.

При слове “сделка” Наран моргнул, черная пелена перед глазами потихоньку рассеялась.

— Я подписываю союз, который Кох предлагает. А ты забираешь свою женщину и уходишь. Имей в виду, я сделаю вид, что ничего не знаю. Погоню пущу, сам справляйся как умеешь. А Матвея… похороним. Челяди его языки вырвем, чтобы не болтали. Или придумаем заезжего грабителя.

— Ингвара тоже забираю, — не веря своей удаче, потребовал Наран. — И людей моих не тронешь.

— Кому нужен твой отрок? Забирай, разумеется. Пока же — давай договор подпишем.

Наран, разжимая ладонь, в которой лежала княжеская серебряная лисица, кивнул и вдруг сказал:

— Не все ты знаешь, князь. Вот это твоему зятю нужно. Догадываешься, зачем?

— Подо мной кресло княжеское шатает, смерд, — прищурился князь. — Голос на совете захотел? Власти желает? И то верно: Неждан и Радим спокойные, сестры упросят — уступят им знак. Что ж, буду иметь в виду. Спасибо, кох. За это — спасибо. А лисицу Ингвару оставь, так Матвей хотел, и кинжал свой забери. Коней Ольгу Бурому отдам. С ним же мальчишка будет. Где ход тайный, Лисяна помнить должна. Ночью и уйдете.

30. След лисицы

— А ну с дороги свалил, смерд! — громогласно раздалось на лестнице. — Будет ещё в честную женщину копьем тыкать! Князю нажалуюсь!

Лисяна, дремавшая на соломе, укрывшись Нарановым кафтаном, встрепенулась, услышав знакомый голос.

— Гей! Я так и знала, что тебя тут в чёрном теле держат, — Матрёна Ерофеевна старалась разговаривать с подругой бодро, скрывая свой страх и тревогу, но выходило откровенно плохо. Улыбка была кривая, губы дрожали. — Вот что, горлица моя, я тебе тёплую одежду принесла и пирог с мясом. Встать можешь? Били тебя, пытали? Лекаря позвать?

— Пальцем не тронули, Ерофеевна, князь запретил настрого. Да зачем мне одежда, если…

Не договорила, не смогла: горло перехватило.

— Авось и обойдётся все. Челядь всю Вольскую под замок посадили. Девки твои спешно в Бергород уехали с детьми, все бросив. Им Бурый пообещал защиту. Одевайся, простынешь ещё. Даже если… на суде всяко лучше несопливой стоять, да, Матвеевна?

Лисяна невольно улыбнулась. Одна у неё верная подруга, зато какая! Ничего не боится. Натянула чулки и платье: не боярское, простое, зато чистое и тёплое. Волосы платком завязала.

— И поешь, сделай милость. Дом твой, Матвеевна, и лавку все перевернули. Что уж искали… да только сундуки на крыльце стоят распотрошенные. Книги хотели выкинуть, дескать — ненужная глупость. Варвара не дала, вопль подняла великий. Говорит, дорогие. Говорит, ценные. Так что в лавке даже не поломали ничего. А вот в доме…

— Ингвара не видела? — вещи, даже и золото, и специи драгоценные, Лияну сейчас волновали мало.

— Нет, — вздохнула Матрёна. — Мать, ты держись, не раскисай. Я завтра ещё приду. Побегу, пока не выгнали взашей. И не думай, кто спрашивать будет, всем скажу, что ты у меня мухи не обидишь.

Лисяна только хмыкнула. А то ее с луком в руках ни разу не видели? Или не слышали, как она воришку на рынке поносила самыми непотребными словами, что знала? Или как с Мраковной за пушную торговлю воевала… Мухи не обидит, как же!

Эх, а Мраковна, поди, сейчас пьёт от радости…

Забота и добрые слова немного Лисяна подбодрили. Даже дышать легче стало. Села на солому, съёжилась и принялась вспоминать заговоры на отпирание замков. Справедливости она уже не ждала, а сбежать могло и получиться. Было бы у неё золото, она б стражу подкупила. Или кинжал — тогда бы зарезала. И плевать а все, своя жизнь дороже! Или… уметь бы обращаться лисицей! Да хоть кошкой или мышью — проскользнула бы мимо стражи. Да только Зимогор такому не учил, говорил, что кто-то может, но в ней крови оборотней нет. Обидно.

Прислушалась, подкралась к двери, ладони на замок положила:

— Как вода течёт, как коса сечет, холод и жар, дождь да туман, загорись, свеча, отворись, замок, без ключа.

Тихо щелкнул металл. Большой тяжёлый замок открылся. Силён Зимогор, славно ее научил, только что будет дальше?

Словно в ответ на ее вопрос, сверху раздался шум борьбы и чьи-то сдавленные хрипы, а потом скорее по движению воздуха, чем по звуку, Лисяна поняла , что кто-то спускается в подвал.

— Лис, ты здесь? Не шуми, это я, Наран, — раздалось заветное, и женщина не удержала облегчённый всхлип, почти рыдание.

— Я тут, я в порядке, — прошептала в ответ, осторожно, чтобы не скрипело, отворяя решетчатую дверь.

— Замок? Но как? Впрочем, неважно. Пошли, надо спешить. Тут у вас ночи короткие и светлые.

— Я… Ингвар!

— С Ольгом за стеной. Ну же? — он протянул Лисяне руку. — Или не доверяшь мне?

Она изумленно взглянула на мужчину — уж ему она доверяла безоговорочно — и вложила ледяные пальцы в его ладонь. Они побежали вверх по ступенькам, туда, откуда доносился свет масляного фонаря. Лисяна успела заметить тела двух стражников, лежащих около стены.

— Ты их…

— Один оглушён, второй мёртв. Не думай об этом.

Она кивнула.

— Куда нам? Как выйти из города незамеченными?

— Есть ход. Из сарая возле моего дома.

— Веди.

Они, озираясь, добежали до внутренней стены. Ворота мплооо городища были закрыты — ночь же.

— Здесь калитка, — потянула Лисяна своего спутника в сторону. — Для ночных гуляк. Ее не охраняют обычно.

— Глупо.

— Вовсе нет. Ключи мало у кого есть.

— Как же мы выйдем?

— Я открою, я умею.

Быстро пробормотала заговор, уже зная, что у неё все получится. Зажала нос и проскользнула через узкую дверцу.

— Демоны, чем так воняет? — выдохнул Наран.

— Сюда свозят всю тухлятину с рынка. Не дыши или рукавом закройся. Зато тут никого нет.

Он фыркнул, следуя за ней.

Вдруг загудел колокол, послышались крики со стороны княжеских палат.

— Кажется, нас ищут, — заметил Наран. — Долго ещё?

— Нет, почти пришли.

Послышался вдруг топот десятков ног, замелькали факелы. Наран рывком выхватил саблю из ножен, сунув Лисяне в руки кинжал.

— Если что — я их отвлекаю, ты уходишь, ясно?

— Я тебя не брошу!

— Ингвар потерял единственного отца, которого знал, не лишай его матери.

Они снова побежали — не туда, куда было нужно, а прочь от топота ног. Дверь одного из домов вдруг распахнулась.

— Матвеевна, сюда!

На миг Лисяна застыла, не зная, можно ли доверять голосу, но у Нарана сомнений не было: он быстро втолкнул женщину в дом.

— В кухне отворено окно. Уходите через сад, — быстро бросила Мраковна. — Хлеб со стола возьми, пригодится.

— Зачем помогаешь, какая тебе от того польза?

— Ну, ты ж все равно мне больше не соперница. А убить Матвея ты не могла, не принесёт это выгоды. Уходи, говорю!

Сама женщина выскочила на улицу и заорала:

— К рынку, к рынку пробежали! Лови вора!

Лисяна, пробормотав быстро заговор на благословение дома, юркнула на кухню. Наран ухватил со стола каравай хлеба и головку сыра и заскочил на окно, подавая Лисяне руку. Через сады, действительно, было ближе. Уже через несколько вздохов Лисяна сосредоточенно тянула за железное кольцо, утопленное в земляном полу сарая. Нашла его на ощупь, кто не знает о нем — нипочём бы не разглядел.

Земляной лаз сначала так узок, что приходится ползти на четвереньках. Потом можно и выпрямиться.

— Славно придумано, — бормочет Наран. — Не устала?

— Устала, но лучше спешить. Не одна я про тайный выход знаю. Много кто. Быстро догадаются, куда мы делись.

Словно в ответ на ее слова, где-то вдалеке послышалась сдавленная ругань. Пришлось бежать изо всех сил.

Вылезли в канаве за крепостной стеной. Их ждали: внушительную фигуру Ольга не узнать было сложно. На поводу он держал трёх степных лошадок. На одной из них сидел мальчик. В темноте ни цвета волос, ни глаз его было не видно.

— В сумках еда и вода, — бросил князь. — Спешите.

Наран в свою очередь вытащил из-за пазухи свиток:

— Договор с Лисгородом. Сельву отправишь, она Баяру доставит. Я… у неё явно быстрее выйдет.

— Понял. Прощайте. Темной ночи вам.

— Ясных тебе дней, княже.

— Матушка! Что происходит? Правда ли, что отца убили?

— Правда, Ингвар. Но все вопросы потом.

— А куда мы?

— В лес. Тебя Зимогор учил по следу лисицы ходить? Вот им и пойдём. Так нас никто чужой не найдёт.

— А зачем?

— Потом, Ингвар, — Лисяна не знала ответов на его вопросы и думать совершенно об этом не хотела.

Ловко, по старой привычке вскочила на лошадь, тронула поводья и повела свой маленький отряд в самую чащу.

Наран удивлялся. Он, хоть и был неплохим следопытом, но совершенно не представлял, как можно тут ориентироваться, да еще и ночью. Небо скрылось за тучами, луна едва бледнеет, а все деревья — одинаковые. И их очень много.И они растут, шевелятся, ломаются. Это не степь, где за несколько лет можно запомнить в лицо каждый холм, каждый камень.

А она вела коня уверенно и спокойно, как давеча Ольг Бурый. Колдовство?

— Листян, скажи, это магия?

— Не совсем. Для магии нужны силы. Они у меня есть, а у Ингвара — еще больше. Но сейчас мне ничего не нужно делать, только слушать лес.

— Каждый так может?

— Нет. Только княжеский род. Кому лисица свой след показывает.

— Ольгу, видимо, медведь след показал? — догадался Наран.

— Медведь не хотел, но Ольг очень настаивал, — хихикнула женщина. — У Ольга сложная история была с его зверем.

— Мама! — голос Ингвара звенел негодованием. — Мы убегаем? А как же мое наследство? Дом? Лавка? Княжий знак? Отец ведь мне обещал!

И как ему сказать?

— Ингвар, — спокойно заговорил Наран, снова спасая Лисяну. — Ты уже взрослый. Почти мужчина. У кохтэ тебя пустили бы на Тойрог. Поэтому у тебя, конечно, есть выбор.

— Какой?

— Твоего отца убили злые люди и подкинули кинжал матери. Весь Лисгород теперь считает, что это она сделала. Ты знаешь, что ее ждет?

— Казнь? — голос мальчишки мгновенно охрип.

— Да. Нам нужно ее увезти подальше… домой, в Кох. Там у нее — семья. А ты потом сможешь вернуться.

— И меня… примут?

— Ольга Бурого тоже не приняли. Но он доказал свое право. У тебя тоже есть право быть наследником. Так хотел твой отец. Но… придется отречься от матери, ты готов?

— Я… подумаю. У меня ведь есть время?

— Да.

— А ты вообще кто? Я тебя не знаю. Почему я должен тебе верить?

Наран грустно усмехнулся, радуясь, что ночь скрывает его лицо.

— Я друг твоего дяди Баяра, Великого Хана. И друг твоей матери, мы вместе росли. Из одного котла ели, одним ветром дышали. Я ее из лука стрелять учил.

— А… ладно.

Видимо, подобные рекомендации отрока устроили, потому что он больше вопросов не задавал. А вот мать его начала беспокоиться.

— Ингвар, ты голоден?

— Нет, мы с Ольгом перекусили.

— Ты ведь из деревни ехал, устал, наверное?

— Мам, не позорь меня, я мужчина. Я справлюсь.

— Нужно остановиться на ночлег.

— Мам, уже рассвет, какой ночлег, ну ты что?

Действительно, небо светлело. Безумная ночь закончилась, погоня, если и была, то сгинула в лесу. Деревья расступились, и беглецы выехали на поляну с покосившимся деревянным столбом посередине.

— Здесь и отдохнем, — сказала Лисяна, останавливаясь. — Заповедное место, никто не пройдет сюда.

— Так Зимогор… — встрепенулся мальчик.

— Ушел прошлой зимой искать себе ученика. Или ученицу, кто знает.

31. Ночь светла

Никогда Наран не думал, что люди могут, словно дикие звери, жить в земле. В невысоком холме нашлась заросшая мхом маленькая дверь, которая с трудом поддалась. Внутри же неожиданно было почти уютно, только очень холодно и сыро. был даже каменный очаг и нечто, похожее на стол — большой камень со стесанной вершиной. Видно было, что Лисяна здесь частая гостья, потому что хозяйничала она споро. Затолкала в очаг отсыревшие дрова, щелкнула пальцами — и они сначала задымились и затрещали так едко, что Ингвар закашлялся и выбежал прочь. Наран выглянул следом — не сбежит ли? Нет. Умный мальчик принес поближе сумки и принялся обтирать лошадей.

Наран молча стал ему помогать.

Да, в неверном свете лесного утра отрок показался ему почти знакомым. Непослушные рыжие вихры, осунувшееся лицо — еще юношески нежное, с пухлыми щеками. Глаза как у матери: темные, раскосые, сейчас устало моргающие.

— Сколько ты не спал?

— Вчера утром как выехал… Не до сна было, дядько.

— Называй меня Нараном.

— Угу. Наран-гуай правильно? Постой, ты что же, тот самый Наран-солнце?

— Видимо, так.

— Герой, который может укротить лаской любого коня? Бывший ханский тысячник?

— Он самый, — Наран тихо фыркнул. Ну и наболтала сыну Листян! А приятно. На сердце тепло стало. — Ты с ног валишься, Ингвар. Иди спи.

Вернулись в землянку, где ровно горел уже огонь, а на каменном столе была разложена нехитрая снедь — холодное жареное мясо, хлеб и сыр. Почти что пир, Нарану доводилось питаться в своих поездках гораздо скромнее.

Листян протянула ему деревянную чашку с травяным чаем. Он взял ее, заглядывая в тревожные черные глаза, и вдруг остро почувствовал ее мысли.

Как будто свадебный обряд, только чай не соленый и без молока. Судя по горьковатому запаху — с медом. Да, моры пьют совсем по-другому. О чем думала эта невероятная женщина сейчас? Представляла ли и в самом деле, как подает ему свадебную чашу? Как он принимает, как пьет и благодарит. А потом развязывает ворот ритуальной тонкой рубахи и…

Он достаточно хорошо знал женщин. Понимал: она теперь разглядела в нем мужчину, равного себе. Рассматривает его внимательно, примеряется. Представляет рядом с собой. Двенадцать лет назад он бы не упустил свой шанс. Теперь ему это было не нужно, зачем?

Поставил на стол, покачал головой:

— Не нужно. Я не голоден.

Поглядел на ее побелевшие губы, зная — она все поняла. И то, что он хотел сказать, и то, чего не хотел. Ей было больно? Что ж, такова жизнь. Зато не будет потом проблем ни у Нарана, ни у Листян.

Женщина отвернулась, скрывая лицо, тихо вздохнула, отламывая тонкими пальцами хлеб и подавая ломоть Ингвару, клюющему носом. Молчала — да и что тут скажешь? Никому не нужны слова.

В углу хижины были навалены ветхие шкуры. Наран кинул поверх них одеяло и велел ложиться спать. Он ляжет позже. Они уснули очень быстро, мать и сын. Такие похожие и такие разные. А он — не мог.

Опасность миновала, можно и нужно было подумать, как действовать дальше. И заглянуть, наконец, в свою собственную душу.

Много лет он считал, что рана его заросла, зарубцевалась, что он полностью здоров. Никто ему не нужен совершенно. И уж точно не вспоминал про Листян, просто запретил себе о ней вспоминать. Не стоила она того — глупенькая легкомысленная девочка, в которой не было ничего, кроме красивого личика и складной фигуры. Но теперь он понимал, что ошибался. В ней была жизнь, свобода, тот самый порывистый степной ветер, что стелет по земле травы и зажимает своими лапами рот и нос. Она была смелая и сильная, и за это он ее когда-то любил.

Потому что она была достойна любви.

А теперь он ее еще и ненавидел. Листян родила ребёнка, его, Нарана, сына, его дар, его продолжение, его наследие. И украла. Двенадцать лет теперь казались пустыми — ведь в них не было этого мальчика, так похожего на отца. Умного и доброго — Листян была прекрасной матерью и вырастила чудесного человека. А Нарану оставалось только скрипеть зубами и молчать. Он, всегда находивший нужные слова, умеющий подобрать ключ к любому человеку, сейчас просто не знал, как сказать Ингвару, чей тот на самом деле сын.

Да и нужно ли ему это?

Насколько Наран успел узнать, Матвей Вольский был славным воином и очень умным управленцем. Человек, который держался на посту князя Лисгорода больше тридцати лет, достоин всяческого уважения. Сына он, по-видимому, любил. Стоит ли рушить весь мир мальчишки?

Листян Наран тоже мог понять, хоть и со скрипом. Совсем ещё девочкой она была, ничего другого ей не оставалось — просто скрыть беременность от жениха. Да и вообще — догадывалась ли она, когда замуж выходила? Только неделя и прошла с той самой ночи. Могут ли женщины узнать так рано? Вон Дженна, жена Баяра, кажется, лишь через месяц могла быть точно уверена в том, что ждёт ребёнка.

И что оставалось делать замужней девушке? Бежать домой к брату? Или избавляться от плода? Или падать на колени перед мужем, совершенно чужим ей человеком? Наверное, ей было страшно. И очень одиноко. Наран все ещё помнил, как Лис выла у него на груди в тюрьме. Такая сильная девочка, и такая слабая внутри! Хотелось ее защищать. И выпороть, выпороть тоже очень хотелось. Одно только ее слово тогда, одна лишь записка — и он бы примчался за ней хоть на край земли, украл бы ее, забрал себе. И никогда не позволил никому ее обидеть.

Он сам был воин и понимал прекрасно, что самые страшные шрамы — внутри, в душе, в разуме. У неё были свои шрамы, значит — она сражалась. И путь свой Листян выбирала сама, хотя знала, что есть тот, кто готов отдать за неё жизнь. И это тоже Нарана злило.

Очень давно он не переживал такой бури эмоций. Всегда сдержанный, закрытый, холодный, несмотря на шуточки свои и расточаемые улыбки, которые были лишь маской, он давно уже разучился по-настоящему чувствовать. Не испытывал ни радости, ни счастья, ни ненависти, ни боли, оставаясь лишь наблюдателем на обочине жизни. А сейчас вдруг на него обрушилась настоящая буря: злость, обида, восхищение и вожделение (глупо было, обманывая себя, утверждать, что лисица эта не привлекает его как женщина), страх и… любовь? Не к ней, конечно, от неё стоило держаться подальше, а к Ингвару, такому понятному и такому непостижимому.

Словно проснулся от долгой спячки прежний двадцатилетний Наран. И это было больно. Очень. Будто бы окоченевшая душа оттаивала, возвращаясь к жизни.

Он не хотел этого, ему это было не нужно.

И даже осознание того, что Листян была теперь ему доступна — стоило только руку протянуть, и она упала бы к нему в ладонь как созревший плод — не приносило ни малейшего удовлетворения. Зачем? Все женщины одинаковые, и она — такая же как все. Одна из многих. Если бы он знал это раньше, двенадцать лет назад, то без труда взял бы ее в свой шатёр. Тогда он ей просто бредил. Теперь же — не нужно. Он просто привезёт ее к брату и уедет снова… куда-нибудь.

Проклятье, отчего же так больно в груди?

***

— Наран, нам пора, — он сначала схватился за саблю, а потом уже узнал и голос, и прикосновение пальцев к щеке. И запах. Снова запах ее волос, ее кожи. Он всегда был очень чувствителен к запахам — то было наследие отца.

Он все же уснул — сидя возле стены, и теперь расплачивался за неудобную позу ломотой в плечах и пояснице. Поднялся, ударяясь головой о низкий потолок, не сдержал гримасу боли.

— Я могу помочь.

— Как?

— Я умею лечить заговорами. Немного, но тебе хватит.

— Помоги, — отказываться он не видел смысла. К тому же очень любопытно было, что она там может.

— Повернись спиной.

Он повернулся, сутулясь. Маленькие горячие ладони легли на спину. Тихий голос зашептал, околдовывая, опутывая голову туманом.

— Ветка расти, вода теки, земля крепись, а боль у Нарана уймись. Одолень-трава, небес синева, силы дари, всю хворь забери.

Смешно и странно, но боль ушла. В теле появилась легкость и сила. Обернулся, сжал ее пальцы в ладони, тихо шепнув:

— Спасибо.

Прекрасно понимал, что делает, и готов был и к вздрогнувшим ресницам, и к покрасневшим скулам.

Соблазнить женщину, которая открыта, не так уж и сложно. Добрые слова, особенные взгляды, осторожные прикосновения. Он был в этом деле давно уже мастером. Но Листян… Зачем ему это? Разве он не решил оставить ее в покое?

— Ночь сегодня светла, — расколола молчание женщина. — Куда нам нужно, Наран?

— А куда ты сама хочешь? К Ольгу ли в Бергород? Или в Кох?

— Я хочу домой. К брату.

— Значит, мы едем домой.

Да, ночь была светла. Степняк был внимателен сегодня и, наконец, разгадал тайну Листян. Их вели. Впереди то мелькал рыжий с белым кончиком хвост, то слышалось едва уловимое поскуливание, то шуршал примятый лапой лист. След лисицы — это была не красивая легенда, не выдумка, не какой-то ритуал. Нет, они и в самом деле шли звериною тропой. Потому и ночью, что лиса — зверь ночной.

Один раз Листян замешкалась, упустив след, оглянулась беспомощно на сына, и Наран, оттеснив ее, повел своих спутников сам.

— Это невозможно, – тихо сказала женщина. — Ты не должен видеть! Но ты видишь!

— Да. Наверное, это отцовское наследство. Не устали? Рассвет скоро. До степей еще дней пять. Ну хорошо, лесом, короткою дорогою — три. Наверное, надо где-то привал делать.

— Думаю, ты будешь очень удивлен, тысячник. Звериные тропы — это тебе не человеческие дороги. Скоро, совсем скоро будем дома.

Наран не поверил. Ольг вел его через лес, да, было быстро. Вдвое быстрее, чем по тракту. Ну так путь был прямым. И время укладывалось в рамки разумного. Теперь же Листян, похоже, ожидала, что седьмица пути невероятным образом свернется в клубок, съежится, как кусок мяса на огне. Так не бывает.

Но оно так и было, к его глубокому удивлению. Лес расступился, солнце оказалось высоко в небе, а перед копытами коней лежало уже приграничье. Там, за рощей светлой и за заставой возле реки, уже был Кох.

32. Разнотравье

Степь была прекрасна. В землях моров не было таких просторов. И полей почти не было. Каждый свободный участок земли использовался по назначению: пахали, засевали, а если и росла трава, то ее косили и собирали в стога и скирды.

Здесь же была весна: самое прекрасное время года. Алые маки, кисточки лиловника, голубые колокольчики и солнечно-желтые цветки ясноцвета. Как пестрое одеяло, как шелковое полотно, вот только не видела Лисяна Матвеевна такого живого и яркого шелка ни разу в жизни. Не могут человеческие руки соткать подобную красоту, и даже лучшие вышивальщицы не способны передать трепетную нежность лепестков.

Ей хотелось заплакать. Или засмеяться. Побежать, упасть в траву, закричать в небо, как дикая птица.

— Смотри, Ингвар, смотри, — взволновано дернула сына за рукав. — Это Кох! Мой Кох!

Мальчишка удивленно покосился на мать: ну степь так степь. Кох так Кох. Эка невидаль. А Наран вот загляделся. Не на степь, сюда он возвращался постоянно. Дом свой он любил, но привык. А на Листян смотреть было особым удовольствием. Блестящие глаза, взволнованное лицо, пухлые губы чуть приоткрыты. Невольно мужчина подумал, как она должна быть красива в любви: отражается ли на ее лице подобный восторг?

Мысли эти становились все навязчивей. Он видел, что она не пытается его соблазнить, но стянутые и скомканные шерстяные чулки едва не свели его с ума, а сильные смуглые руки, теперь обнаженные до локтя, невольно притягивали взгляд.

— Жарко, — сказала Листян с довольной улыбкой. — А платье у меня теплое. Нам бы к реке, Наран-гуай, освежиться, искупаться.

— Реку не обещаю, теперь лиса твоя нам не помощница. А вот ручей могу найти.

Он мнил себя терпеливым и сдержанным, но когда Листян опустилась на колени возле прозрачного ручья, намочила ладони и провела ими по шее и по ключицам, не смог перенести этого зрелища.

— Ингвар, пойдем поищем наш ужин. А мать пока сделает тут все, что ей нужно.

— У нас еще хлеб и сыр оставались, Наран-гуай.

— Нет ничего вкуснее собственноручно подстреленной добычи. Ты умеешь стрелять из лука?

— Конечно, я же не ребенок!

— На охоте бывал?

— Только в лесу.

— Пошли, я покажу тебе, как пугать куропаток.

Лисяна невольно загляделась. Два самых дорогих ей мужчины были одинаково рыжие и долговязые. Похожие и жестами, и улыбкой, и даже прищуром глаз. И как она сразу не подумала, что стоит только людям, близко знающим Ингвара, встретиться с Нараном, и они все поймут! Даже Матрена, пару раз ездившая с Лисяной в деревню, догадалась, что уж говорить о Варваре и Гордяне?

И никто не поверил бы, что Матвей Всеславович, муж ее, которого она даже не проводила в последний путь, все знал и тем не менее, принял Ингвара как своего сына, назвал Вольским и знак княжий оставил именно ему. Надо будет спросить у Нарана, где он, тот знак.

Оглядевшись с сомнением, она все же решилась и сбросила пропахшее лошадиным потом и заляпанное травой платье, обмылась в ручье и прополоскала сорочку, вывесив ее на куст. С сожалением натянула платье.

Развела костер, налила студеной воды в котелок, что нашелся в сумках Нарана. Бросила горсть крупы, нашла ароматные травы. Расстелила на траве одеяло, мечтательно глядя на далекие холмы. Как сладко она сегодня будет спать — под бескрайним небом! Как скоро она будет дома, в родной степи, обнимет брата, расцелует его детей!

О том, как она будет жить дальше, пока не думала. Как вдова, останется в шатре помощницей Дженны. Насколько Лисяна слышала, детей жена ее брата рожала только потому, что забывала пить отвары против беременности. Своих детей она любила совершенно не так, как женщины-кохтэ. Не ласкала, не баюкала, не рассказывала сказки. Не целовала разбитые коленки. Зато учила даже дочек драться, отбирать еду у собак (если те воровали) и не плакать от боли.

Лисяна же детей просто обожала, всех, без разбора, а дети очень любили ее. Вот и славно, как она хорошо придумала! И вовсе не пойдёт она в шатёр Нарана и не предложит себя ему в жёны. Понятно ведь, что она ему совсем не нужна.

Короткое путешествие истощило ее силы. От одних только мыслей об отце своего сына на глаза навернулись слёзы. Они — каким-то чудом — рядом. Втроём. Но не вместе. Чужие. Конечно — она уже не так молода, не так красива. Волосы ещё обрезаны, ладно хоть, не под корень. Если бы предки позволили бы вернуться туда, в тот день, когда она сама к нему пришла…

Что бы изменилось? Та Листян почитала доброту и мягкость за трусость, а заботу и нежность — за слабость. Та Листян не знала ни одиночества, ни холода (не того, что за стенами шатра, а пробравшегося в самое нутро), ни людской ненависти. Не ценила она хорошего к себе отношения, променяв любовь на богатство и почёт. Да, ещё седьмицу назад боярыня Вольская была одной из самых зажиточных и уважаемых женщин Лисгорода, но оказалось, что золото не грело ее постель, а людская память на добро слишком недолговечна. Закопали бы ее в землю по плечи — и те нищие, которых она кормила, первыми пришли бы в неё плюнуть. И те, кто клялся в верности, держали бы в руках те самые лопаты.

Вернувшиеся мужчины принесли несколько куропаток. Ингвар очень гордился своей добычей, сам их ощипал и разделал. Наран лишь наблюдал и давал советы.

И здесь она тоже ошиблась. Матвей был хорошим отцом мальчику, но часто — излишне строгим и холодным. Мог выпороть, оставить без ужина или запереть в комнате. Хотя Ингвар был спокойным ребёнком и почти не доставлял хлопот матери.

Она знала, что Наран бы воспитывал сына совсем по-другому.

Вот она — вся ее жизнь. Ошибка за ошибкой.

***

— Ложись, спи, — мягко сказал Наран Листян. — Устала.

Выглядела она неважно: бледная, осунувшаяся, словно бы похудевшая, с тусклыми волосами и лихорадочно блестящим взглядом. Словно больная. Он даже не удержался, дотронулся ладонью до ее лба, потом прикоснулся губами — она дёрнулась как от удара, отшатнулась, дико засверкав глазами. Нет, жара нет, просто устала неимоверно.

— Все, все, — успокаивающе кивнул он. — Ложись, женщина. Вон, Ингвар давно уже спит.

Это правда, мальчишка сопел, растянувшись на одеяле.

— А ты?

— Лис, ну ты же должна помнить, что в степи обязательно нужно оставлять дозорного. Иначе нельзя.

— Но ты ведь тоже устал.

Он только усмехнулся. Напомнить ей, что ли, что он — воин? Некогда — тысячник? Что он умеет прекрасно спать в седле, а то и вовсе несколько дней обходится без сна и пищи?

Ничего не сказал, только костёр поворошил, улыбаясь чему-то своему. Раньше бы Лисяна пожала плечами и легла бы спать, но то раньше. Теперь же, во-первых, она не видела необходимости его мучить — это было невыгодно никому, не принесёт это прибыли. А во-вторых, знала уже, что мужчины — существа, склонные свои силы переоценивать. Поэтому решительно подошла к огню и прошептала несколько слов. И языки пламени вдруг застыли, как замороженные.

— О, ты тоже так умеешь? — нисколько не удивился Наран. — Здорово. А ещё что можешь?

Раздосадованная его равнодушием, Лисяна встряхнула кистями рук и огляделась. Она бы выложила защитный круг, прочитала бы заговор — да было нечем. Ни камней, ни ниток, ни, уж тем более, соли.

— Колдовать собралась? Ведь не успокоишься?

— Не успокоюсь, — жестко ответила она, даже не подозревая, что Наран ей невольно восхищается сейчас. — Забыл, что я тоже воин? Если ты настаиваешь на дежурстве, разбуди меня перед рассветом да дай свой лук. Знаешь ведь — умею.

— Не разучилась еще?

— Про осаду Лисгорода угурами слышал? — спокойно ответила она. — Так я на стенах была, стреляла.

Наран кивнул равнодушно, снова никак не показывая своего отношения. Обидно, но Лисяна переживет. Прошли те времена, когда она зависела от чьего-то мнения и добивалась чьего-то восхищения. Но факт оставался фактом: она могла дежурить на одном уровне с ним.

— На самом деле, — Наран огляделся вокруг и снова сверкнул зубами. — Ты права. Явной опасности я не ожидаю, откуда? А о хищниках или разбойниках нас предупредят кони. Да, Салхи?

Словно понимая его, конь степняка тихо всхрапнул. Ах да, Наран ведь всегда со своими лошадьми разговаривал!

— Так что ложись спать спокойно, хуухэд (*малышка). Я чуть позже к вам присоединюсь.

Листян вдруг покраснела и отвернулась. Опустилась на одеяло рядом с сыном, погладила мальчишку по рыжим кудрям, уткнулась носом ему в затылок, притихла.

А Наран, конечно, и не собирался ложиться. Во-первых, одеяло было одно только — куда ему лечь, рядом с ней? Так близко? И без того его било молнией от одного только его запаха, от алых приоткрытых удивлённо губ, от пристального ее взгляда. Он хотел ее отчаянно.

Там, в Лисгороде, было по-другому. Она была чужой, другой. Непривычная тяжелая одежда, запахи благовоний, даже имя — не то. Лисяна Матвеевна. Чужая жена.

А сейчас она скинула свою шитую золотом и жемчугом шубу, заплела волосы в множество коротких мелких косичек, глазами полыхнула — и он ее узнал. Это все ещё была та женщина, которая сводила его с ума.

Он думал, что выздоровел, но ошибся. Наваждение никуда не делось, пожалуй, только стало ещё сильнее. Перед ним была не наивная неопытная девочка, а женщина в самом расцвете своей красоты. И — мать его сына.

Так и просидел почти до рассвета у застывшего костра, размышляя. Его жизнь менялась быстро и необратимо. Хорошо это или плохо — предки рассудят. Вот только дураком Наран не был никогда и понимал, что вот он, его шанс. Ему нужен его сын. Он хочет его забрать. А Листян… кажется, тоже нужна. Даже спустя столько лет нужна. А значит, нужно действовать. Дипломат он или мальчишка порывистый? Сколько переговоров провёл, сколько союзов заключил? Женщина — добыча непростая. А эта женщина — вдвойне, втройне опасна. Один раз она оставила его в дураках. Он всегда будет об этом помнить.

Уже на исходе ночи Наран понял, что засыпает. Поднялся, повесил котелок с водой над огнем, неслышно подошёл к спящему сыну и осторожно толкнул его носком сапога в колено. Тот мгновенно распахнул ресницы, словно и не спал, вопросительно поглядел на Нарана темными, как у матери, глазами.

— Вставай, будешь дозорным. Мне нужно поспать.

Мальчик кивнул, тихонько поднимаясь. Потянулся, заглянул в котелок неторопливо, сам себе кивнул.

— Травяной чай в холщовом мешке, курут в кожаном свертке. Сообразишь.

И кто только мог подумать, что Ингвар — сын мора? Он ведь абсолютный степняк! Все повадки у него — как у хищного зверя. И взгляд этот спокойный, и невозмутимое лицо, и плавные неслышные движения. Очень похож на Баяра, на своего дядю. А если бы Наран видел себя со стороны, то понял бы, что сын — его копия.

Не возражая и не возмущаясь, парнишка уселся возле костра, а Наран упал на одеяло, пытаясь не коснуться Листян даже краем одежды, и мгновенно уснул.

33. Плата за ошибки

Через три дня подъехали к реке. Лисяна уже узнавала эти места. Или ей просто очень этого хотелось?

— Я думаю, нужно остаться здесь на пару дней, — разрушил тягостное молчание Наран. — Подождать мое посольство. Они ехали по дорогам, мы заметно их обогнали.

Три дня они почти не разговаривали. Какое-то напряжение было, недосказанность. Лисяна отчаянно страдала от его равнодушия и укоров совести, все чаще напоминавших ей: и поделом тебе, когда-то ты вела себя гораздо хуже. Он хотя бы не заманивает тебя, не целует, а после — не отталкивает. Просто — не любит и не хочет.

А Наран старался держаться от своей бывшей возлюбленной подальше. От запаха ее волос, от движений ее тела. Просыпаться рядом с ней — тёплой, заспанной, нежной, приветствующей его хрипловатым от сна голосом — отдельная пытка. Каких трудов стоило ему это равнодушие — знали только великие предки. воображение сводило с ума. Если бы не Ингвар и его пытливый взгляд, наверное, он бы сдался. Видел ведь, что сейчас — не откажет. И трепет ее ресниц видел, и смущенный румянец, и тихие вздохи украдкой.

Что ж, теперь она сочла его достойным своего интереса. Наверное, он мог гордиться. И даже подумать о том, что Листян вполне могла бы стать той, кто заполнит пустоту и холод его ночей. Почему нет? Так он убьёт двух кусарок сразу: и женщину получит, и своего сына. А может, она родит ему ещё детей. Наран бы хотел.

Иногда он грустил, глядя на то, как Баяр лежит на земле, раскинув руки, а его дочери ползают по нему, тормошат, целуют, хохочут… Дети — это великое счастье и благословение. Он обожал детей Баяра и Дженны, но так мечтал о своих!

И вот его сын был рядом, а Наран не мог его даже обнять. Все, что ему было доступно сейчас — это учить мальчика всему, что знал он сам.

— Ингвар, что насчёт охоты?

— Согласен! Наран-гуай, а рыба в речке есть?

— Сколько угодно. Пойдём на мелководье, там руками ловить можно.

— Ингвар, это плохая идея, — вмешалась Лисяна. — Я не разрешаю.

— Я буду осторожен, матушка, — обаятельно улыбнулся отрок. — Не волнуйся.

Но, судя по тому, что вернулись мужчины мокрыми с головы до ног, осторожны они не были. Ингвар хохотал, мотая головой и разбрызгивая капли воды с кудрей, а Наран был обнажён до пояса, а в рубахе своей нёс несколько крупных рыбин.

Но испуганная Лисяна даже не обратила на это внимания, хотя ещё днём раньше разглядела бы во всех подробностях. Теперь же ее просто начало трясти.

— Я же запретила заходить в воду, Ингвар, — тихо и спокойно начала она.

— Да ну, со мной все хорошо, матушка, — отмахнулся мальчик. — Наран-гуай учил меня плавать. О, ты не поверишь, река такая… сначала мелко-мелко и вода тёплая, а потом — омут и холодные ключи! Наран меня в омут столкнул, так я сразу сообразил, что нужно делать. Мама, я немного научился плавать!

Лисяна восторгов сына не разделяла. Побелев как снег, она взглянула на Нарана и приказала тоном, не терпящим отказа:

— Тысячник, на пару слов. Давай в сторонку отойдём.

Они ушли за кусты, и Лисяна, вихрем развернувшись, ткнула пальцем в обнаженную грудь мужчины:

— Ты, учитель! Я тебе запрещаю, слышишь, запрещаю Ингвара затаскивать в воду!

— Мужчина должен уметь плавать. Мало ли что в жизни случится.

— Мне плевать! Мой сын никому ничего не должен! Я…

— Это и мой сын тоже.

Негромкий спокойный голос должен был отрезвить степнячку, но вышло наоборот.

— Ты ничего о нем не знаешь, тысячник! Какой из тебя отец? Это не ты не спал ночами, не ты сидел у постели, когда сын болел, не ты учил его ходить и разговаривать!

— В этом нет моей вины, верно? Только твоя. Ты забрала моего сына, женщина. Ты обманула меня, обокрала…

— Да я…

— Мама, это правда? — голос Ингвара вдруг сломался, пустил петуха. — Он — мой отец? Не Матвей Всеславович?

Что было ответить на этот крик? Ох, не так она хотела рассказать!

— Правда.

— И… все так и было? Я не наследник? Никто? Выродок? А ты — убийца? Блудница, обманувшая весь Лисгород?

— Не смей так разговаривать с матерью.

— Ингвар, послушай!

— Не хочу ничего слушать, — закричал подросток. — Ты лгунья! Вся моя жизнь была обманом! Не хочу больше тебя видеть!

И случилось странное: мальчик вдруг съёжился весь, сжался в комок… и пропал. Только рыжая тень мелькнула в траве, взмахнув длинным хвостом.

— Ингвар, сынок! — Лисяна, отчаянно взвыв, бросилась за ним, но поди найди лисицу в высокой весенней траве! Все бесполезно!

И тогда ее страх и боль обратились против того, кто и сам был жертвой.

— Это ты виноват! — завизжала она, бросаясь на Нарана с кулаками. — Ты во всем виноват!

Он схватил ее, изо всех сил прижимая к себе, не позволяя даже пошевелиться. Она билась, царапалась, рыдала и тряслась, даже укусила его за предплечье, а он тихо шептал что-то ей в волосы, не отпуская. Наран отлично умел управляться с женскими истериками.

Конечно, он знал ещё один безотказный способ успокоить даже самую разъярённую тигрицу, но, как бы ни хотелось — не время думать о радостях плоти. Не так он ее возьмёт, не сейчас. Время ещё не пришло.

Наконец, она затихла, обмякла в его руках, только крупно вздрагивала и всхлипывала.

— Мы его найдём, хуухэд. Я следопыт, я степь как свои пять пальцев знаю. Все будет хорошо.

— Прости меня, ты не виноват.

— Прощаю. И ты меня прости. Что-то было в прошлом? Он уже тонул? Ты поэтому так испугалась?

— Да…

Он не без сожаления выпустил Листян из объятий, отвёл к костру, посадил на одеяло и сунул ей в руки чашку с травяным чаем. Одеваться, подумав, не стал: пусть рассмотрит его. Он ведь не зря рубаху снял. Хотел покрасоваться перед ней. Другие женщины им восхищались, говорили, что он отменно сложен, вот Нарану и захотелось, чтобы Листян его разглядывала.

— Расскажи мне, я хочу знать.

— Ингвар тонул дважды, — тихо начала женщина. Пальцы у неё все ещё дрожали. — Первый раз был совсем малыш, едва научился ходить. Жарко было, лето. Мы с девками пошли к реке, они — за сластуникой, это ягода такая в светлых рощах растёт, а я с сыном возле воды их ждала. Не знаю, как вышло, но только я отвернулась, а он уже под воду ушёл и течением его уносит. Я ведь плавать совсем не умею, Наран. Но тут бросилась в воду не раздумывая. Не знаю, не помню как вытащила. Ингвар ревел, я ревела, мокрые оба… Матвей потом так орал… курицей меня называл безголовой, кукушкой…

— Ну и дурак.

— Матвей вспыльчив очень был. В гневе страшен. С тех пор со мной всегда нянька ходила.

— А второй раз?

— Это уже в деревне было. Когда Ингвара из Лисгорода выгнали, Матвей его далеко увёз. Но место там славное, деревня богатая, лес, река, ягоды и грибы. Я приезжала туда на все лето к сыну. Хорошо там было, просторно, почти Кох. Ингвару нравилось. Друзья у него были там, учителей Матвей лучших нанял… Ну и в один из дней принесли мне его синего, бездыханного. Рыбу ловили с мальчишками, а разбудили какое-то чудище речное. Мужики потом выловили — под три аршина длиною рыбища усатая. Сети с детьми уволокло на дно, в омут. Двое погибли, одного спасли. Ингвара мертвым мне принесли. Если бы огня во мне не было, я бы его потеряла. А так — заговоры, которым меня Зимогор учил, помогли, да дыхание я ему своё отдавала, а мужики трясли, на грудь нажимали. Перевернулся на бок, воду из себя исторг…

— Прости.

— Матвей после запретил Ингвару в воду заходить, сказал, что третьего раза он не перенесёт.

— Лис, я бы жизнь отдал, но сына сберёг. Поверь мне. Он теперь — самое дорогое, что у меня есть в этом мире. Да и место знакомое, меня там Баяр плавать учил.

— Я знаю, Наран. Но испугалась… словно в тот страшный день вернулась.

— Прости, — он потянулся, привлекая осторожно, мягко женщину в свои объятия, утыкаясь носом в ее волосы и жмурясь. Не удержался, дыша ей. — Мы его найдём. Обязательно.

— Это… он лисом оборотился? Почему? Как это возможно?

— В деда пошёл, — вздохнул Наран. — Отец мой — демон-оборотень. Он меня предупреждал, что через поколение может перейти это проклятье.

— Как это отец? Ты же — приемный?

— Ну а что ещё может сказать мужчина, который из степи принес ребёнка? Не младенца даже, а уже с зубами и умеющего ползать? Лисица меня родила, лисица вскормила, а отец кровной клятвой был связан со старым ханом, да и среди людей ему больше нравилось. Он мне потом рассказал. Тем более, что я и оборачиваться не умел, что делать человеку среди оборотней?

— Наверное, меня поэтому лиса приняла, — догадалась Листян. — Почуяла свою кровь. И поэтому ты ее видел, да?

— Возможно. Все, успокоилась? Вставай, пойдём отрока искать, пока он глупостей не наделал.

Но Ингвар спрятался надежно. Маленький, легкий, он не оставлял следов в высокой траве. Лишь иногда придушенная птичка давала понять, что он жив.

Наран тщательно скрывал свое беспокойство. Он ничего не знал про оборотней, отец не рассказывал, а теперь за сына было страшно.

Ночью был дождь. Не простыл ли мальчик? Это они прятались под одним одеялом, а потом сушили у огня одежду. А лисенок, степь не знающий, нашел ли укрытие? Не вредно ли ему так долго оставаться в зверином облике? Человеческие следы не встретились ему ни разу. Лисьи — видел. Что мальчик ест? Птицы и кусарки были убиты, но не съедены. Не голодает ли Ингвар? А что, если он в таком виде вовсе не разумен? А если он не может обернуться обратно? Не выйдет ли так, что мальчишка навеки застрял в лисьем теле? Может, стоит сделать ловушку?

— Никаких ловушек, — заявила Листян. — Даже не думай! Не позволю свое дитя ловить в силки, как зайца!

— А как нам его еще поймать? — начинал злиться Наран (ощущать себя беспомощным было непривычно и неприятно).

— Выманить? Ну, оставить на видном месте нормальную, привычную еду, спрятаться в кустах…

— А потом? Пальнуть из лука? Ты когда-нибудь пробовала лицу голыми руками изловить? Да и не подойдет он, запах наш почует.

— Если ты такой умный, то придумай что-то другое.

Наран вздохнул. Она имела право злиться.

— Еду все же оставить нужно, — признал он. — Хоть поест нормально.

— Смотри, там, у реки, — вдруг вскрикнула Листян, вскакивая на ноги. — Лиса!

Он оглянулся и тоже вскочил. По высокому берегу, над самым обрывом, за маленькой птичкой кралась худая ушастая лисица.

— Стой, — воскликнул он. — Это не он.

Как узнал? Как почувствовал? Просто — ощутил, словами это не объяснить. Но Листян удержать — что воду в горстях носить, что ветер шапкой ловить. Она уже мчалась к обрыву. Наран бросился за ней, но не успел: раскисший от ночного дождя берег вдруг поехал у нее под ногами, увлекая и траву, и землю, и саму женщину, нелепо взмахнувшую руками, вниз, прямо в реку.

Лисица даже с места не сдвинулась, удивленно поглядев на Нарана, который прыгнул за степнячкой следом.

34. Нашли

Упала Листян удачно, прямо в воду. Тут было глубокое место с холодными ключами, не расшиблась она, ничего не сломала, просто испугалась.

Наран, не раздумывая, прыгнул следом. Помнил, что плавать она не умела и воды боялась. Подхватил ее, отчаянно барахтающуюся и вопящую от страха, под мышки и потащил к месту, где можно было вылезти на берег без особых усилий.

— Из-за тебя мы его упустили!

Он, не выпуская ее из рук, встряхивался как пес.

— Ты… он был так близко!

— Молчи, женщина, — прошипел он сквозь зубы. — Одни проблемы от тебя. Вовсе это был не Ингвар, другая лиса совсем.

— От меня проблемы? — взвизгнула Листян, слыша только то, что хотела слышать. — У тебя? Да это ты мне всю жизнь испортил! Пока ты в Лисгороде не появился, все у меня хорошо было! Жила себе…

— Видел я, как ты жила! Да если бы не я, тебя бы землю закопали по плечи, помнишь?

— Да если б не ты, никто бы не стал Матвея убивать! Он прекрасно бы умер своей смертью!

Наран встряхнул ее так сильно, что женщина лязгнула зубами. Никто и никогда не мог вывести его из себя — только эта гадюка неблагодарная!

— Напоминаю, что я посол кохтэ. И по твоей милости вляпался в грязную историю с подделкой документов, убийством и…

— Прелюбодеянием, — услужливо напомнила Листян, отчего-то хихикнув.

— Именно, — он поставил ее, наконец-то, на ноги, зачем-то принялся стаскивать мокрое платье, очнувшись только тогда, когда ощутил под пальцами влажную, покрытую мурашками кожу и съёжившийся от холода камушек соска. Заглянул ей в лицо и вздрогнул, как от удара плетью. Она так на него смотрела… губы призывно приоткрыты, глаза туманные. Когда женщина так смотрит на мужчину, нет никаких сомнений, о чем она думает. Медленно поймала его ладонь и вернула обратно на обнаженную грудь.

Никаких мыслей в голове у нее уже не было. Только он. Сильный, горячий, такой ей нужный!

Только бы Наран сейчас не оттолкнул ее! Никогда ещё Лисяна так сильно не желала ни одного человека. Неважно, как это будет. Неважно, что он может причинить ей боль (в постели с мужем боль была всегда). Она отчаянно хотела его рук на своём теле, сама хотела его целовать, ласкать, поддаваться и отдавать. Она давно об этом мечтала, но сейчас плотину вдруг прорвало. Она умирала от холода без него.

— Пожалуйста, — хрипло сказала она, понимая, что если он сейчас ее оттолкнёт, то она просто рассыплется тут осколками, расплачется дождем, умрет от стыда и обиды. Она явно и недвусмысленно предлагала себя мужчине — снова. Как предложила тринадцать лет назад. Тогда он взял, а сейчас?

Казалось, время растянулось длинными прядями кудели, застыло, замерло.

Лис заглянула ему в глаза и остро вдруг, внезапно проснувшимся женским чутьем поняла: сейчас не сбежит он, не откажется. Чаша переполнена, ещё одна капля вина — и польётся уже через край. Они шатнулись одновременно — судорожно ища губы друг друга. Он рычал как зверь, жадно и нетерпеливо стягивая ее мокрую одежду. Кажется, порвал платье, но это было никому не важно. Она запускала руки под его рубашку, царапала бока и спину, притягивая к себе, выгибалась, вжимаясь животом в его такое явное вожделение. Ее просто колотило от волнения.

Ничего не успела понять, не было времени даже испугаться и подготовиться к боли — а он уже опрокинул ее на спину на траву и рывком наполнил: плавно и мягко. Тело приняло его с пугающей готовностью. Она вдруг поняла очень четко: вот почему с мужем у неё ничего не получалось. Просто именно для Нарана она была создана. Наран знал это с самого начала, а она даже подумать не могла.

Толчок, другой — и Листян захлебывается стоном, впиваясь ногтями в мужские крепкие плечи. Тело напряжено как натянутый лук. Он не позволяет ей даже вдохнуть, прильнув к ее рту, прижимая к себе так крепко, словно никогда больше не отпустит. Во снах своих бесстыжих она умела сдерживать стоны; сейчас же не выходило совершенно. Она извивалась, кричала, билась в его руках как птица, раз за разом умирая и воскресая.

Не отпускал. Брал снова и снова, утоляя многолетний голод. Он так ее хотел, так искал во всех своих женщинах, что теперь не мог и не желал останавливаться. Пока хватало сил, пока мог дышать — любил.

— Ты — мое солнце, — тихо шептала Лисяна, уткнувшись носом в грудь мужчины, — ты мое небо, мой ветер, мой дождь в жаркий полдень в середине лета. Как же я тебя люблю…

Не вздрогнул, даже дыхание не сбилось. Ничем не показал, что услышал, что вовсе не спит, просто притворяется. Такой уж он — дипломат. Носить маску давно стало его сутью. Тринадцать лет не снимал. Но слова ее разливались внутри горячим молоком, обжигали и наполняли счастьем. Как долго он их ждал? Всю жизнь! Его женщина, только его. Ради этого мига стоило жить.

***

Проснулся, голый и на земле. А на груди его лежала женщина, крепко обнимая за шею и по-хозяйски закинув ему на бедро колено. Его женщина. Никогда ему не нужна была другая, теперь он это отчетливо понимал. Только эта лисица. Мать его сына. Жена.

Женится и непременно, тут нет других вариантов.

Поднялся, подхватывая ее на руки, огляделся, ища одежду. Вспомнил, как трещало ее мокрое платье под его пальцами, усмехнулся. Какая одежда, зачем им теперь эти моревские тряпки? Он оденет ее в самые дорогие шелка, вполне может себе это позволить. Вденет в ее уши серьги, браслеты будут звенеть на запястьях и щиколотках. В волосах — жемчужная лента, в шатре — золотая посуда. Все будет, он же знает, что она об этом мечтала.

А сердце царапала тревога: любит ли? Не обманет ли снова? Не откажет ли, не прогонит ли прочь, как много лет назад?

Нет. Теперь он ее не отпустит. Привяжет к себе путами шелковыми, усыпит сладкими речами, заморочит.

— Ты… возьмёшь меня в свой шатёр? Женой — возьмёшь? — У Листян в голове было только одно. Она ведь кохтэ. Имеет полное право спросить. Если откажет сейчас — она согласится. После всего, что она наделала когда-то, примет с покорностью. Просто… ей очень нужно было знать.

Женщины кохтэ чаще всего приходили в шатры к любимым сами, не стыдясь и не пряча взгляда. Знали: они — драгоценности, они — счастье. Они дарят миру детей, создают уют, берегут и хранят шатёр. А уж женщины, у которых был уже ребенок от любимого мужчины, могли даже требовать… Так что Листян все делала правильно, но страшно было — до дрожи в коленках. Она поторопилась, конечно. Вечно торопится и делает глупости. Зря. Поймёт ли Наран?

— А ты хочешь? — Он ушам своим не верил.

— Хочу.

— Тогда возьму.

Поднялся, подхватил ее на руки, чтобы ноги не изранила об траву, оглядел их одежду. Штаны и рубашка вполне живы, а платье — пало в борьбе за любовь. И отлично, оно ему с самого начала его раздражало. Оно будто прятало его Листян, скрывало от него. Нет, обнаженной она ему нравилась невероятно, но не стоит так ходить. Принес к их маленькому стану, посадил на одеяло. Достал из седельных сумок свежую сорочку (свою) и штаны (Ингваровы), кинул ей.

— Одевайся, иначе я за себя не ручаюсь.

Она была так прекрасна, как он и представлял. Округлые бедра, тонкая талия, едва заметная выпуклость живота. Грудь, что идеально ложилась в его ладонь, беззащитный изгиб шеи, хрупкое плечо. Загляделся невольно — а какой мужчина сможет отвести глаза от такой красоты? Только евнух останется равнодушным!

Она же, почувствовав его смятение, одевалась нарочито медленно, дразнясь и соблазняя. Штаны, что болтались на Ингваре, как парус на мачте, женские ягодицы облепили до неприличия туго. И свои бы ей отдать, но отрываться от подобного зрелища не хотелось. А ведь он думал — насытился ей.

— Наран, сынок, а ты так и будешь голым стоять? — раздался ворчливый голос из кустов. — Меня, конечно, мужские задницы не смущают, но спереди хоть прикройся. И без того я уже понял, что у вас все сложилось прекрасно.

Листян взвизгнула, быстро проскальзывая в широкую рубашку. Наран вспыхнул как маков цвет, молниеносно натягивая влажные еще штаны. Он всегда краснел очень быстро.

— Нурхан-гуай, зачем пугаете?

— Испугаешь тебя, как же! Непокорная ты кобылица, наконец, выловил тебя мальчик? И оседлал! Я уж не верил в это.

— Не смущай ее, отец.

— Как вы здесь, зачем?

— Да вот… Никого не потеряли, детки?

Он вышел, наконец, из-за кустов — ничуть за прошедшие годы не изменился. Те же седые волосы торчком, те же хитрые желтые глаза, неизменная стать и хищные движения бывалого воина. А в руках у него, завернутый в одеяло, сопел лисенок.

— Ты его нашел, отец! Но как?

— Очень просто. Моя родня чужака почуяла. Вроде свой, а вроде и не знает его никто. Да еще детеныш совсем. Вот за мной и прибежали, чтобы я решил, что с этим чудом делать. Надо же, не думал даже, что мне внука на руках держать придется. Ни на одну женщину Наран больше не смотрел так, на сестру Баяра, да…

— Отец!

— Что “отец”? Неправду, что ли, сказал? По дарханайке ты вздыхал, а в шатер ее не привел.

— Она… отказалась. Другая страна, другие обычаи.

— Ну да, а ты такой глупый, что уговорить ее не смог. Ты, посол кохтэ, что даже угурам способный рис продать? Не верю. Не хотел просто.

— Отец! Хватит. Что с Ингваром?

— Ингвар, значит? Имя красивое, сильное. Что оно обозначает, дочка?

— Хранимый предками.

— Мне нравится. Скажи мне, Лисичка, он раньше оборачивался?

— Я… не знаю. Мне никто никогда не говорил.

— Ясно. Значит, остается только ждать. Бедный малыш, растерялся, заблудился, запаниковал…

— Отец, ему двенадцать. Он уже мужчина. Не ребенок вовсе.

— Ну-ну, а помнишь, как ты в таком же возрасте провалился в яму для шакалов? Два дня там сидел и выл. Насилу нашли тебя…

Лисяна хихикнула, покосившись на своего мужчину. Вот оно, значит, как! У Нарана тоже было детство! Она-то думала, что он всегда был серьезным и строгим, а он, как и ее… их сын, бегал по степи и влипал в неприятности! До чего же это… мило.

— А еда у вас есть? — присел на одеяло старый воин. — Может, покормите гостя все же? Да и Ингвар голоден, наверное.

35. Возвращение

— Ну, ну, лисенок, я твой дед, — уговаривал старый воин Ингвара. — Давай, хватит дуться. Все ты прекрасно умеешь, я уверен. Нам надо ехать дальше. Дом совсем близко.

Тощий и ушастый лисенок надменно кривил морду и отворачивался. Судя по поведению, он был вполне разумен.

— Оставь нас, я сам. Кажется, пришло время поговорить по душам, как отцу с сыном.

Нурхан кивнул, он был с Нараном полностью согласен. Давно было пора. Это ведь его работа — вести переговоры, вот и пусть займется. А то глупо как-то выходит, кого угодно убедить может, и только с двумя людьми потерпел поражение. С мальчишкой и его матерью.

— Листян, дочка, пойдем погуляем. Пусть эти упрямцы побудут вдвоем.

— Что-то я боюсь их оставлять, — нахмурилась женщина. — Мало ли…

— Не бойся, даже если сбежит, мои обратно приведут. А хищников тут немного, шакалы далеко. Пойдем, расскажешь мне, как ты в Лисгороде жила и чему научилась.

Спорить со старшими, а уж тем более с побратимом ее отца и будущим родичем, она благоразумно не стала. Рассказать ей было о чем, похвастаться тоже. А пусть знает, что не просто сестра хана ему в дочери досталась, а еще и ученая. На трех языках пишет и разумеет, считать умеет, в торговле разбирается, в обычаях разных стран.

А Наран молча сидел, глядя на горизонт, от лисенка своего отвернувшись. Не сразу заговорил и, наверное, не с того начал.

— Мне было как и тебе, двенадцать, когда я узнал, что Нурхан-гуай — мой родной отец. Я долго считал себя сиротой, безродным, никому не нужным и ничего не должным. Думал, меня выкинули когда-то, как старую тряпку, как пробитый доспех, как сломанный меч. И когда отец мне сказал… это было после того, как я прошел Тойрог… я очень разозлился. Думал, что он во мне сомневался, что решил признать меня только тогда, когда я доказал, что буду настоящим воином. А не доказал бы — так и не назвал бы меня родным сыном. Я сбежал тогда в степь, лошадь украл и сбежал. Налетел на отряд иштырцев, смог от них оторваться, потом потерял своего коня. И ночью провалился в яму для шакалов. В тот год их было какое-то невероятное количество, и кохтэ сделали много ям, глубоких, с острыми кольями и камнями на дне. Кидали туда кусок тухлого мяса, или рыбину, или баранью голову. Шакалы жадные, они легко попадались.

Вздрогнул от неприятного воспоминания, поморщился едва уловимо.

— Мне крупно повезло. Там, в яме, уже был дохлый шакал. Я упал на него. Ногу сломал, но не шею. И воняло там так ужасно, что даже хищники не подходили. Сидел я в яме два дня. Хорошо, что вода с собой в бурдюке была, иначе было бы туго. Провонял весь, одежду потом сожгли и налысо меня побрили. А отец искал. Лошадь без всадника к стану вернулась. Когда нашел, сначала ругался там, наверху, потом кричал, что так мне, дураку и надо, потом сказал, что он по какой-то глупости решил, что я, раз Тойрог прошел, повзрослел, и мне можно доверять тайны. Потом вытащил, конечно, обнимал, даже, кажется, плакал. Я тоже плакал, но потому, что нога болела сильно.

Посол усмехнулся. Забавно, как все повернулось. Вот он и узнал, что ощущает отец, теряющий сына.

— Знаешь, я любил ее безумно. Просто боготворил. Сам не понимал, за что, почему. Красивая, да, но разве мало красивых женщин на земле? А только, когда она мимо проходила, я дар речи терял. Мычал, как теленок, смотрел на нее… А он запаха ее волос голова кружилась. Твоя мать и сейчас очень красивая. Даже красивее, чем раньше. Если бы она тогда согласилась стать моей женой, я был бы самым счастливым человеком на свете.

— И что, отказала? — Ингвар за его спиной явно был уже человеком.

— Да. Я просил, умолял, даже угрожал. А она то смеялась, то гневалась. То позволяла себя поцеловать, то отворачивалась с отвращением в глазах.

Пожалуй, про то, как Листян его обманула когда-то, он сыну рассказывать не станет. Незачем.

— А потом согласилась? Или вы… ты… силой ее?

— Она должна была стать женою Вольского. Договор был заключен, пора было ехать. И тут она узнала, что муж ее очень стар. И испугалась. Сильно. Я нашел ее всю в слезах, пытался успокоить, утешить… Ну… и вот так вышло. Словно помутнение на обоих нашло.

Врал, конечно. Но лучше пусть Ингвар верит в красивую сказку про любовь.

— И она все равно уехала, да? Несмотря на все, что было?

— Она слово дала. Так было нужно. И мне пришлось отпустить. Дурак был. Надо было хватать и везти ее в горы. А я дал выбор.

— Это смело.

— И глупо.

— Угу.

— Она ведь и сама не знала, что ребенка ждет, Ингвар. Но с мужем она была честной, во всем призналась. И он тебя как сына растил. Никто не знал, что так получится. Хотя… Матвей, наверное, знал. Он несколько лет вел со мной переписку, просил приехать, а я все не хотел.

— Но ведь я не княжич, — уныло вздохнул мальчишка. — Получается, вообще не мор.

— Нет. Ты — сын посла кохтэ и сестры Великого Хана. Так ли это плохо? Ты уже и в Лисгороде княжичем не был. Так, сыном боярина.

— Ольг Бурый смог князем стать, его выбрали.

— Ну… Если захочешь, то и ты сможешь стать кем угодно. Сотни дорог перед твоими ногами. На вот, держи, — Наран кинул на одеяло серебряный княжеский знак в виде зеленоглазой лисицы, свернувшейся клубком. — Лисица ведь тебя признала? И Матвей сыном назвал, хоть и приемным, но сыном. Помнишь, Ольг вообще чужаком был, кажется, до сих пор не все верят, что он — сын Андрия Бурого. И знака княжьего у него не было.

— А у тебя откуда?

— Мать твоя… прятала его. Для тебя. Боялась, что отберут, и отдала мне на сохранение.

— Спасибо… отец.

Наран прикрыл вдруг защипавшие глаза. Как много значило для него это слово, оказывается!

— А что я еще могу? Ну, ты сказал про сотню дорог…

— Можешь пройти Тойрог и стать воином, можешь освоить любое ремесло. А хочешь — я тебя возьму в Дарханай, на другой берег моря?

— А можно? — выдохнул с восторгом Ингвар.

— Конечно. Ты ведь — мой сын.

— Отец… а штаны мои где? У меня были запасные. Теперь нету почему-то…

Наран фыркнул совершенно по-лисьи и достал ему свои из мешка. Ничего, штанины закатает, веревкой подхватит — до дома и хватит.

***

Ехали снова строем, Нурхан-гуай, видя, что все сложилось отлично, лисицей обернулся и умчался вперед, предупреждать кохтэ о возвращении посла, да не одного, а с хоть и нежданными, но очень дорогими гостями.

Листян нервничала. После того безумия у реки Наран к ней больше не прикасался. Словно и не было ничего. Ни словом, ни жестом не напоминал о своем “женюсь”, а спрашивать снова для нее было унизительно — словно милостыню выпрашивать. Иногда только она ловила на себе его взгляд: темный, жадный, пылающий, обещавший что-то… Но дальше взглядов дело не шло.

И ей вдруг стало страшно. Показалось, что она возвращается домой как воин, потерпевший поражение. Бежит с поля боя без добычи, растеряв оружие, израненная и слабая. Уезжая, она торжествовала. Теперь же опускала голову и прятала глаза.

Ну уж нет! Не дождетесь! Листян (и сама не заметила, как стала называть себя прежним именем) не виновата ни в чем! Ее хотели убить, уничтожить – но она спаслась. Хотели в землю по плечи закопать — не поймали, не смогли. И пусть, что она без злата и каменьев возвращается, самое драгоценное — ее сын и брошка серебряная на его рубахе — осталось в ее руках.

Встречало их множество костров и ошеломительный запах жареного мяса. К стану подъехали уже по темноте, и, казалось, сама степь пылала, приветствуя своими огнями блудную дочь.

Баяр, повзрослевший, заматеревший, раздавшийся в плечах, сам выбежал ей навстречу, громко возвещая:

— Празднуй, народ мой, восклицайте, воины! Моя сестра вернулась! Пропадала — и нашлась! Была мертвой — и ожила! Великий день сегодня.

Листян, уставшая, ошеломленная таким приемом, совсем потерялась. Ее обнимали какие-то женщины, которых она и не помнила, потом увели в шатры, где нарядили в роскошные шелка, повесили на шею ожерелья, надели браслеты на руки и ноги. Волосы заплели в множество маленьких косичек, торчащих теперь во все стороны.

— Скажи мне, сестра, ты ведь свободна теперь? — деловито уточняла Илгыз, вдова ее старшего брата, не Баяра, другого. — Любой может войти в твой шатер? Или как некоторые, ты отрезала волосы и дала обет оплакивать мужа до смерти своей?

— Никаких обетов, — пискнула Листян. — Я уже свое отплакала.

Это было правдой, она много дней и ночей провела у постели умирающего Матвея. Слезы кончились.

— Ох, нынче жарко будет на Бусгун-Шейнэ (*Ночи Невест)!

— Что это за ночь? — изумилась Листян. — Не понимаю!

— Не слушай ее, мой хороший, — одним только взглядом заглянувшая в шатер Дженна закрыла рот Илгыз. — Какая тебе Ночь Невест, рано. Подожди, оглядись для начала. Илгых, там твой ребенок плачет, мать зовет, иди-иди уже.

Ханша вот совсем не изменилась. Самое смешное, что когда Листян уезжала, она ждала ребенка, и сейчас живот был у Дженны примерно того же размера.

Поняв, куда направлен взгляд степнячки, Дженна сморщила нос и сурово заявила:

— Вот не надо тут мне! Дурацкие эти отвары, которые нужно каждый день пить! А я забываю. А Баяр вот не забывает ко мне приходить по ночам!

Листян фыркнула. Ага, как же. Даже она, совершенно неопытная в делах телесной любви, знала, что если мужчина не хочет, то может просто не отдать женщине свое семя. Но Баяр детей очень хотел и, кажется, хитрил.

— Я заговоры знаю, — сказала она Дженне. — Как следующая кровь придет, прочитаю и закрою твое чрево. До новой крови работать будет.

Благоразумно умолчала, что Зимогор когда-то учил степнячку не только добрым, благословляющим делам, но и проклятьям. Заключать чрево женщине считалось заговором нечистым, запрещенным, но в Лисгороде его частенько использовали, чтобы не рожать каждый год по ребенку. Очень, надо сказать, удобно.

— Благословенны предки, тебя домой вернувшие, — пылко воскликнула ханша, порывисто обнимая Листян. — Каждый раз я себе говорю: никаких больше детей. И каждый раз оно само получается. Теперь-то не выйдет! Пойдем. Там праздник в твою честь. Будем пить, плясать и веселиться. То есть, ты будешь пить и плясать, а я в сторонке посижу.

Листян усмехнулась. После случившегося у реки она будет очень воздержана в еде и питие. Мало ли что…

36. Сплетни

— И все же, что такое “Бусгун-Шейнэ”? — любопытная Листян вспомнила о неведомом прямо за завтраком.

— Ночь невест, — скупо ответила Дженна, пытаясь всунуть очередную ложку каши в рот маленькой щекастой девочке со смешными косичками и раскосыми глазками. — Ох, Маруся, жуй и не ной, до обеда еды не будет.

— Джен, дай мне ложку.

Листян отобрала у подруги ложку, набрала в нее каши и весело зажужжала. Малышка вытаращила глазенки и засмеялась.

— Ты мой маленький птенчик, — защебетала Листян. — Сидишь в гнездышке и хочешь кушать. Тетя Лисяна принесла тебе червячка. Ну ка, открывай шире клювик!

Дженна скептически прищурилась, но маленькая Марьямь послушно открыла рот.

— А еще червяка хочешь, или тут есть еще птенчики?

— Я, я птенчик! — включилась в игру девочка постарше.

Через пару минут три дочери Дженны и малышка Илгыз уже наперегонки открывали свои “клювики” и щебетали по-птичьи, одна другой громче. Листян, хихикая, скармливала им кашу. Дженна смотрела с возмущением, сопела, но молчала.

И только когда стайка детишек разлетелась, как воробушки, в разные стороны, она проворчала:

— Взрослые они уже. Зря ты их балуешь.

— Взрослыми они еще успеют стать, — вздохнула Листян. — Пусть детьми побудут. Мне вот Ингвара мало было очень. А теперь он — мужчина.

— Мужчина, — кивнула Дженна. — Хороший парень, умный. На Нарана похож, да?

И взглянула искоса с лукавой улыбкой.

— Конечно, похож, — ничуть не смутилась степнячка. — Отец и сын же.

Дженна вздохнула.

— Глупо вышло, да? Почему ты не вернулась?

— Он был мне не нужен.

— И теперь — не нужен? Совсем-совсем?

Листян замялась. Как выразить свои чувства, она не знала. Привыкла, что нужно скрывать от всех то самое, личное.

— Зря. Наран мог бы стать прекрасным мужем, — рядом с подругами присела Илгыз, держащая у груди младенца. — Своих женщин он всегда на руках носил.

— Своих женщин? — повторила Листян. Она, конечно, понимала, что он не воздерживался все эти годы, но все равно ее как-то царапнули эти слова. — И много у него было женщин?

— Не то, чтобы много, но одна лучше другой, — усмехнулась Илгыз. — Он как-то умудрялся подбирать их, как брошенных щенков, и спасать. Выкупил из рабства угурского одну моревскую девчонку, дикую совсем. Она сначала из шатра выходить отказывалась, не ела ничего, плакала постоянно. Он ее с рук кормил, волосы ей расчесывал. Оказалось — красавица, да еще мастерица. Вышивальщица шелком. Ее потом в жены тирахский конун выкупил, целый табун лошадей пригнал за нее.

Листян фыркнула недоверчиво. Ишь, сказочка какая!

— Дарханайка еще была, говорят, Наран ее любил крепко. Но она в Кох не поехала, а он в Дарханае не остался. Не сложилось у них.

— Только двое? — Было в голосе Листян какое-то напряжение, Дженна внимательно на нее посмотрела. А Илгыз ничего и не заметила, радостно продолжая свой рассказ.

— Вдов он утешал многих. Ну и еще рабынь выкупал. Играл в спасителя: лечил, утешал и возвращал домой.

— В спасителя, значит? — процедила сквозь зубы степнячка. — Ишь какой… добренький.

Все правильно. И с Листян он тоже выбрал такую роль, выходит. Спас, утешил, приласкал. И счел свою миссию выполненной?

— Илгыз, твой муж, кажется, вернулся, — негромко сказала Дженна.

Женщина вскочила, сунув уснувшего младенца Листян.

— Я узнаю, что там происходит, — быстро пробормотала она и умчалась за новой порцией сплетен.

— Так что у тебя с Нараном?

— Я не знаю. Я… кажется, его люблю.

— Кажется? Или любишь? Это важно, Лис.

— Люблю.

— И с ним хочешь быть?

— Да. Женой хочу. Детей еще хочу, много. Но…

— Вы с ним столько времени вместе ехали, неужели ничего не случилось? Прикосновения, разговоры… поцелуи? Нет?

— Да. Мы были… вместе. Мы с ним…

— И как? Как это было, Лис? Ну что мне, пытать тебя, что ли?

— Это была магия, Джен. Я точно теперь знаю, что он — тот самый мужчина. Мой. Вот только ему, видимо, я больше не нужна. Меня ведь не нужно больше спасать.

— Дура. Подойди и спроси, нужна ты или нет.

— Ты не понимаешь, я ему согласие дала. Сказала, что женой его буду, в шатер его пойду. Снова — спрашивать? Не забыл ли ты, Наран? А когда свадьба, Наран? Не будет этого, Джен. Я слишком гордая. Теперь буду от него шага ждать.

— О, это надолго. Хотя… Кохтские мужчины, они такие странные. Или женщины — слишком сильные. Не спешат они связать судьбы, долго выбирают. А мужчины и рады, им так проще жить, да? Вот поэтому Баяр и придумал Бусгун-Шейнэ. Ночь невест. Между прочим, это все ради Илгыз было.

— Ох, но ведь она замужем?

— А каких трудов нам это стоило? Красивая, гордая, да еще и вдова. Она всех считала недостойными себя, нос воротила. Но видно же было, что хочется ей и счастья, и замуж, и свой шатер. И тогда Баяр сказал, что будет один день, точнее — одна ночь в году, когда любой мужчина сможет войти мужем в шатер к той, кто ему мил. Если победит остальных соперников. И в Бусгун-Шейнэ лучшие, сильные добиваются этого права.

— А женщины что же?

— А они готовятся. Каждая, кто согласна, дает свою чашу, а мужчины добывают ее в бою, в смысле, чашу. И приносят той самой. И если она чашу принимает — будет свадьба. Прямо в эту же ночь.

Листян нахмурилась, привычно баюкая спящего младенца, а потом улыбнулась весело:

— Ловко придумано. И свадьбы не откладываются, и мужчины на подвиги готовы всегда, ведь они же — охотники. Целая битва, а не просто уговорить женщину. И женщины счастливы, что за них сражались. А самое прекрасное — это праздник один на всех. И веселее, и расходов намного меньше, и потом рабочие руки свободны, да?

Дженна прикрыла глаза и пробормотала очень тихо:

— Слово в слово как Баяр говоришь. Родная кровь все же. Я ему про любовь и про романтику, про народ, единый духом, а он — экономия припасов, выбраковка скотины перед летними выпасами и еще, что женихам выкуп платить не нужно.

— Да, про выкуп я и забыла. Точно! И еще даже самый нищий воин может пойти против воли родителей и попытаться завоевать ту, кто ему нравится.

— Вот-вот. За чашу Илгыз сражались двенадцать воинов. Уж как она горда была. А за твою чашу, Лис… сотня выйдет, не меньше!

— Куда мне сотня, мне один нужен.

— А ты думаешь, Наран стерпит такое? Что его женщину может другой забрать? Костьми ляжет, а не отдаст, я думаю.

— Я… мало его знаю. Если ты так уверена…

— Уверена, — твердо сказала Дженна. — Выбери чашу себе из сундука брата. Ты будешь невестой.

Листян кивнула.

Если он выйдет сражаться за нее — значит, нужна. Значит, хочет ее в жены. А если не выйдет… тут не о чем и думать. Никто больше не заставит ее выйти за нелюбимого. Она твердо знает, чего хочет.

Наран же даже не подозревал о сомнениях, что терзали его женщину. Ему казалось само собой разумеющимся, что они заключили договор. Листян хочет быть его женой, а он хочет навсегда заполучить ее в свой шатер. Стороны достигли соглашения, переговоры больше не нужны. Он поговорил об этом с Баяром, который, разумеется, был совершенно не против. Сказал отцу, что собирается жениться. Показал свой шатер сыну, с некоторой даже тревогой уточнив, достаточно ли роскошно для его матери, или нужно купить еще шелковых тканей и драгоценной посуды. Ингвар, тут же почувствовав себя взрослым и очень нужным, важно ответил, что мать его — женщина хоть и привыкшая к богатству и комфорту, преспокойно жила в деревенском доме, ела из деревянных мисок и ходила в поле в простом сарафане. Не чуралась она и работы по дому, умела и готовить, и полы помыть сама, и рубашки для сына часто расшивала собственными руками. Словом, отец, не тревожься. Капризничать твоя жена точно не будет.

Как будто дело было в этом!

Наран вообще-то впервые собирался стать мужем и хотел, чтобы все было идеально. Не простую женщину брал — сестру хана. Некогда княгиню. А еще — возлюбленную и мать своего сына. Такой хочется под ноги ковры постелить и любить ее на постели, достойной ее красоты.

Невольно попытался найти Листян глазами, хотя точно знал, что она спала с Дженной и ее детьми в шатре. К нему не пришла, а он ждал. Было немного обидно, но она права, конечно. Если обещал привести женой, так нужно слово держать. Потерпит немного, не мальчишка уже. Не слишком долго, впрочем. Мало ли, что этой непостоянной женщине в голову взбредет! А вдруг те слова, что она сказала, снова были ложью? Вдруг она просто играла с ним, как и раньше?

Но ведь сама сказала, никто ее не принуждал!

И… он ведь видел, как она смотрела! Он, взрослый, зрелый уже мужчина, не мог не увидеть ее явной влюбленности, не мог ошибиться. Это тринадцать лет назад он принимал желаемое за действительное, а теперь трезво и с холодной головой вспомнил, что было между ними. Она его любит, в этом сомнений нет. Сама в его объятия пришла, сама предложила взять ее в жены. И отдавалась ему с такой страстью и желанием, что сомнений быть не должно.

Любит.

37. Бусгун-Шейнэ

К Ночи Невест готовились девушки задолго до лета. Зимой шили новые платья, расшивали ритуальные сорочки, плели бисерные ленты в косы, примеряли родовые драгоценности. Матери рассказывали дочерям про свои свадьбы, дочери выспрашивали у старших родственниц секреты семейного счастья.

Листян все это волновало мало. Ей были неинтересны украшения и чужие воспоминания. Быть счастливой она прекрасно научилась и в одиночестве. Знала уже, что не пропадет, не умрет с горя, если Наран ее оставит. Бывало и хуже.

Она познала в жизни многое: и смерть близких, и ужас тюремного подземелья, и ненависть, и соперничество, и настоящую дружбу, теперь — даже любовь и ревность. У нее для покоя было все: любимые братья, их жены и дети, сын, степь с ее холмами и травами, бесконечное и такое родное небо, вдоволь еды. Все остальное она сделает сама. Наран стал для нее очень важным человеком, но она жила без него много лет, а значит — и теперь не умрет. Хотя, безусловно, она хотела его заполучить.

И поэтому, как и все молоденькие девушки, накануне Бусгун-Шейнэ она сходила в баню, где удалила все волосы с тела, умастила кожу маслами, ополоснула травяными отварами косы и подвела глаза углем. Не стала наряжаться, как прочие, потому что не в драгоценных уборах настоящая красота, и не серьги и браслеты мужчины ищут в в своей невесте. Простая сорочка, поверх — алый с золотом халат, перехваченный широким черным поясом, жемчужная лента на лоб. И чашу себе в Баяровом сундуке выбрала самую простую, деревянную, хоть и резную. Отказалась от серебра и золота.

— Тот, кто захочет в жены меня, пусть смотрит только на меня, — заявила она удивленному брату. — Не о чаше пусть мечтает, а обо мне.

— А Нарану ты сказала про свое участие? — осторожно спросил Баяр. Он много разговаривал по этому поводу с Дженной, но женских глупых выдумок так и не понял. Когда жених и невеста согласны, к чему эти игры? Для юношей, конечно, это приключение и повод показать свою удаль, но эти двое и без того много чего показали друг другу. Великие предки, да у них общий ребенок!

— Не сказала, — сухо ответила сестра. — И ты не говори, молю. Пусть он сам решит, нужно ему это или нет.

— Листян, ты опять творишь глупости.

— А ты опять пытаешься решать за меня. Довольно. Одного раза было достаточно. Теперь я — взрослая женщина, вдова. Больше ты не можешь мне приказывать.

— Приказывать — могу. Как хан. Просить могу. Как брат. Но, пожалуй, кое-кому очень гордому тоже не помешает встряска. Поступай как знаешь, взрослая и разумная моя сестра.

Баяру вдруг сделалось смешно. Два взрослых умных человека сквозь года несли свои обиды и поражения, а теперь, найдя друг друга, все равно сомневаются и не могут договориться. Что ж, если им так нравится валять дурака — пусть. Брачные игры, видимо, у них такие.

Нарану, наверное, будет даже полезно. Уж очень он самоуверен и горд. Высоко стал летать, не имея совершенно никаких проблем с женщинами. Баяр всегда с любопытством подмечал, что его друг мог подобрать ключ к любой, даже самой недоступной красавице. И про Листян он рассказал даже как-то насмешливо и быстро: согласна. Влюблена. Вся его.

Мужчины ведь по природе своей охотники, а кохтэ, наверное, вдвойне. Чем недоступнее добыча, тем она желаннее. Наран, видимо, забыл, что такое борьба и погоня, так пусть вспомнит. Нет, Баяр, предвкушая потеху, потирал руки. Нипочём он не будет предупреждать друга.

Ночь, как и всегда в степи, упала на землю стремительной птицей. Сегодня ее ждали. Загудели гонги, затрепетали цимбалы. Запели цууры — особенные дудочки, выточенные из лошадиной кости. Пальцы уже невидимых музыкантов ударили по струнам хучиров. Раздалось низкое мужское пение.

Вспыхнули сотни костров, озаряя большое поле.

Ночь Невест началась.

— Сегодня для народа кохтэ особенный день, — торжественно провозгласил Баяр. — Сегодня будут соединены судьбы, состояться свадьбы, будут зачаты новые дети. Ночь благословений, ночь любви, ночь для новой жизни. Сорок юных дев принесли брачные чаши. Сорок и еще одна.

Снова ударили гонги. Одна за другой девушки выходили в круг костров и ставили свои чаши. Красивые, богато украшенные, из кости, из серебра, из меди, две или три из золота. Всех хан называл по имени, всех приветствовали одобрительными криками. А когда в круг вышла Листян с простой деревянной чашей, народ вдруг замолк. Стало так тихо, что слышно было взволнованное дыхание и треск цикад.

— Моя сестра сегодня отдаст свою чашу тому, кто посмеет бросить вызов духам ночи. За нее я не потребую выкуп, не жду коней, овец и золота. Только смелость и сила могут ее завоевать. Каждый может рискнуть, но должен помнить: воин вправе войти в ее шатер. А она вправе не впустить его.

Листян обвела глазами застывшую толпу. О, конечно, большинство девушек были уже сговорены. Женихи их лишь должны были выдержать несколько испытаний — чаще просто ритуальных. Но про то, что Листян отдала Нарану свое сердце, мало кто знал. Даже если и знал — она вышла в круг, а значит, готова выбирать. Вдруг и удастся добиться ее расположения?

Один, потом другой воин вскинул вверх руки. Еще один и еще. Сестра хана – завидная невеста. За нее сегодня будет настоящая битва. Никаких договорных боев, никаких игр.

“Невесты” досадливо вздыхали, зная, что за их руку будут сражаться два, много – три претендента, а выиграет, конечно, тот, кто уже договорился и с девушкой, и с ее родителями. Очень редко в игру вмешивался неожиданный участник. Да и настоящих поединков за несколько последних лет было всего пару штук. За Илгыз бились всерьез, за белокурую рабыню, выкупленную Нараном у угуров, даже тирахский конунг на поле вышел.

Теперь вот — Листян. Немолодая, почти уже чужачка, да к тому же вдова.

А даже Наран-гуай медленно стягивает через голову рубаху и скидывает обувь, закусив губу и гневно сверкая глазами. Последнее возмутило девушек больше всего, они удивленно зашептались. Все давно знали, что Наран, как и его приемный отец, вовсе не собирался жениться. Никогда. Юные невесты были совсем детьми в то время, как Листян выдали замуж, и, уж конечно, знать не знали, что он когда-то был даже женихом сестры хана. Зато воины постарше мигом смекнули, что к чему, и, лукаво посмеиваясь, тоже принялись стягивать рубахи.

Наран-гуай хочет Листян? Так придется ему очень постараться. Авось и оценит его подвиги красавица.

Баяр уже откровенно смеялся, сверкая в темноте белоснежными зубами, Дженна в ужасе хваталась то за голову, то за живот. Она вовсе не ожидала, что Нарана ждет настолько серьезное испытание!

— Ну куда они, — стонала ханша. — Бурсулу за сорок, он вдовец уже лет пять. У него четверо детей в шатре! Зачем он выходит? А Гренли? Старик совсем! Сирьен — он же к Ашире свататься хотел и говорил, что в детских играх не участвует! А остальные? Янушу шестнадцать! Великие предки!

— Не волнуйся, жена, — притянул ее к себе Баяр. — Чем дольше охота, тем ценнее добыча. К тому же Наран сам виноват, надо было поспешить.

Листян криво улыбалась, ловя взгляд своего мужчины. Он злился, она это чувствовала даже на расстоянии. Зубами, наверное, скрипел, рычал про себя. Но вышел один из первых, и она это оценила. Не сомневался, не отказался от нее. А то, что не самый первый — так просто не сразу понял, что происходит.

Ах, до чего же он был хорош! Широкие плечи, жилистые руки, гладкая мускулистая грудь. Ей нравились худощавые, ладно сложенные мужчины. У моров все больше воины массивные, почти квадратные, с огромными лапами, с бородой и усами. Такие как прижмут — кости переломать могут. Наран был гладким везде. Бороду и усы не носил, буйные волосы завязал в короткий хвост на затылке. Перехватил поудобнее деревянную палку, которой можно было пользоваться в бою, взвесил в ладони. Долго же ему придется ждать своей очереди!

Сначала сразятся те, кто пришел за прочими невестами. Потом уже выйдут “женихи” ханской сестры.

Злился ли он? Еще как. В первую очередь на себя. И как он, дипломат, любитель, нет, знаток женщин, мог так опростоволоситься? Почему снова позволил своей женщине ускользнуть?

Она ведь ему не поверила. А он — не убедил. И вышла в круг невест от страха, от обиды, от того, что он, Наран, оставил ее.

А с чего бы ей доверять ему? Что он сам сделал для того, чтобы убедить свою лисицу, что его чувства неизменны? Взял ее на голой земле, жадно и нетерпеливо? А потом как мальчишка хвастался Баяру, что его сестра согласна на все? Представлял ее в золоте и шелках, хотел купить? Сам во всем виноват, баран. Никогда не стоит недооценивать женщин, тем более, женщин влюбленных.

Она снова преподала ему урок.

А он снова готов был сразиться за ее свадебную чашу с целым миром.

38. Победитель

Что она наделала, зачем?

Листян было страшно, как никогда. А если Наран проиграет? И кто все эти мужчины, что сражаются за ее чашу?

Ей захотелось сбежать, спрятаться, провалиться под землю, только бы не видеть, как очередного воина сшибает с ног противник. Это были не поединки ради поединков, не красивые бои, где соперники показывают свою ловкость и удаль. Здесь уже начинались настоящие злые драки. Даже Баяр вглядывался встревоженно.

Когда очередной “жених” упал от удара палкой по шее, хан вскочил.

— Довольно! — рявкнул он. — Я не хочу лишиться своих лучших воинов в схватке за свадебную чашу! Дальше — только рукопашный бой.

Листян перевела дыхание. Рукопашный бой был не так уж и страшен. По правилам, тот воин, который сможет заставить противника коснуться земли лопатками, считался победителем. Покалечиться здесь было сложнее, чем при битве палками.

Когда в круг вышел Наран, конечно, спокойный и невозмутимый, такой красивый, такой величественный, Листян забыла, как дышать. Ему достался серьезный противник — один из зрелых, опытных воинов. Не старик, но мужчина в самом расцвете сил. И справился он с ним играючи — не прошло и минуты, как ему удалось поддеть соперника под колено и уложить его на спину почти даже бережно.

Тряхнул растрепавшимися волосами, нашел взглядом бледную и взволнованную Листян и вдруг подмигнул ей совершенно по-мальчишески.

О! Она тут сходит с ума от волнения, а ему смешно! Мужчины…

И почему она в нем усомнилась? Ну конечно же, он ведь был тысячником! Его когда-то тренировал сам Баяр, а Нурхан-гуай учил держать в руках лук и стрелы. Да и должность посла подразумевает непременные успехи в искусстве боя. Мало ли, с какой опасностью придется столкнуться в дальней дороге! То, что Наран в последние годы не ходил в военные походы, вовсе не значило, что он забыл, в какой руке держать саблю. Он всегда был один из лучших, а кровь оборотней, текущая в его жилах, делала его очень ловким и быстрым.

И как только Листян поняла, что Наран, конечно же, победит, ее отпустило. Стало легко и весело, словно она выпила той самой вишневой настойки. Дальнейшие бои уже не казались ей страшными.

И вообще, она могла собой гордиться — вон сколько воинов вышли бороться за ее чашу. Победит, конечно, только один, но до чего же приятно быть не “чужачкой со странными глазами”, а признанной красавицей и завидной невестой!

Претендентов оставалось все меньше, зрители начинали скучать и требовать начала великого пира, поглядывая на восток: не светлеет ли небо?.

Наран выходил на бой уже трижды и побеждал, казалось, вовсе без усилий. Красиво и быстро.

И вот их осталось двое: ее мужчина, красивый, высокий и сильный, и какой-то чужой старик. Ну хорошо, пусть не старик, пусть — опытный и уже видевший немало боев воин. И когда начался последний бой, все вдруг замерли. Соперники оказались равны по силе. Тот, который старше, пожалуй, был даже сильнее. Невысокий, жилистый, бритый наголо, с раскосыми злыми глазами. Нарану он был хорошо знаком. И нужна была ему не Листян, а месть.

— А помнишь, ты перекупил у меня белокурую рабыню? — холодно спросил Нарана его противник. — Тебе она была не нужна, ты потом отдал ее тирахам.

— Она была слишком хороша для тебя, Хонг.

Хонг, прищурившись, ловко ускользнул от обманного броска Нарана и продолжил:

— А что насчет Асманур? Вдова с детьми. Зачем?

— Разве сделал бы ты ее счастливой? Сумел бы вернуть радость жизни? А я сумел.

— Ты не дал мне и шанса.

Хонг очень быстро и сильно ударил Нарана локтем в бок, снова уворачиваясь от захвата. Посол попытался одновременно ударить противника раскрытой ладонью правой руки в подбородок, а левой подтолкнуть в поясницу — этот прием прекрасно срабатывал ранее, но Хонг снова вывернулся, заломив Нарану руку за спину и скользнув кулаком по скуле — вроде несильно, но у посла зазвенело в голове.

— Мне не нужна твоя женщина, но я могу ее взять.

— Она с тобой не ляжет.

Они отскочили друг от друга, тяжело дыша и с ненавистью сцепляясь взглядами.

— Я знаю все твои приемы, сын лисицы. Когда-то меня учил твой отец. И знаешь, что я теперь с тобой сделаю, рыжий? — голос противника стал вкрадчиво-ласковым.

— Убьешь? — прохрипел уставший уже Наран, едва успевая уйти от удушающих объятий.

— Нет. Я умею мстить, мальчик. Я дам тебе шанс. И ты запомнишь это куда лучше, чем поражение.

Что произошло? Каким чудом Нарану удалось сделать подсечку и уронить Хонга на землю? Зрители ничего не поняли, Листян так тем более. Вместе со всеми она вскочила, ликуя.

Наран хмурился, понимая, что ему поддались, швырнули в лицо победу, как подачку. И возмутиться бы, и с негодованием отказаться, но только не тогда, когда ставки столь высоки. Все, что он мог сделать — процедить сквозь зубы “благодарю, Хонг, я твой должник” и легкомысленно пожать плечами в ответ на внимательный взгляд Баяра. Ну, вот так вышло. Победил, сам видишь.

Где там эта чаша?

Прихрамывая, весь черно-полосатый от пыли и стекающего пота, он выхватил деревянную чашу из рук хана и нетерпеливо протянул Листян, торопясь сказать заветные слова, которые должен был произнести еще вчера, а то и раньше:

— Сваришь ли мне свадебный чай на своем очаге, бусгуй (*невеста)?

— Позови меня к себе в шатер, хургэн (*жених), — Листян немного изменила ритуальный ответ, но что поделать, если у нее не было своего шатра? — И я сварю тебе чай.

***

Посол отказался от пира. Он хотел только ополоснуть пот и забрать себе свою женщину, теперь уже — навсегда. Очень быстро вылил на себя пару вёдер воды, а потом стянул промокшую одежду и швырнул на пол. Тело ломило после схватки с Хонгом. Хотелось лечь и не двигаться хоть какое-то время.

И в этот момент в его шатёр привели Листян. Старый шаман, увидев обнаженного и мокрого жениха, только насмешливо вскинул брови, а сопровождавшая невесту Дженна вскрикнула и закрыла лицо руками. Ну да. Вот так получилось. И он вовсе не виноват, что от одного только взгляда на любимую, одетую лишь в простую белую сорочку до середины лодыжек, его тело среагировало очень однозначно.

А Листян разглядывала его без всякого смущения, да с таким восторгом на лице, что он все же покраснел и потянулся за покрывалом, обматывая толстую ткань вокруг бёдер.

— Не стоит и одеваться, — хихикнул старый шаман. — Только время зря терять. Листян, девочка, поспеши, до рассвета осталось совсем недолго.

Ах да! По обычаю свадебный чай подаётся в ночи, а жених и невеста не должны разговаривать друг с другом до первых лучей солнца. Наран совершенно про это забыл, так велико было его нетерпение. Обряды и церемонии сейчас казались ему совершенно излишними, и, судя по сверкающим глазам, невеста разделяла его желания.

Листян давно знала, какой чай любит Наран. Кажется, она без труда могла бы приготовить его с закрытыми глазами. Вот только руки у нее затряслись так, что она едва не расплескала воду, а чайные листья просыпала прямо в очаг. Заставила себя замереть, закрыла глаза, перевела дыхание. Все это не важно. Он теперь выпьет даже помои, чтобы ей угодить. Такой смысл этого обряда — принимать из рук жены не только доброе, но и дурное. Многие матери нарочно учат дочерей портить свадебный напиток, пересаливать, делать горьким, чтобы жених заранее был готов к будущим сложностям. Но ей так не хотелось.

Достаточно они друг другу неприятностей доставили.

Тишина шатра нарушалась лишь дыханием четырех людей. Нервно плясали тени в свете масляного светильника. Все, что было в прошлом, забылось, пропало, было унесено ветром. Потом, конечно, она еще не раз вспомнит и покойного мужа, и богатую жизнь в Лисгороде, и некоторые вовсе не глупые тамошние порядки, но сейчас важен был только древний ритуал и мужчина, который ждал ее. Глаза у него были зеленые, как трава.

Тонкой струйкой льется кипящая вода из чайника в деревянную чашу. Кружатся в причудливом танце чайные листки. Падают серые крупинки соли, растворяясь как звезды в утреннем небе. Жирное буйволиное молоко скрывает все в густом белом тумане.

Наран принимает из рук любимой чашу, подносит к губам. Она точно знает — угодила. Старалась. Выпивает до дна, а последние капли и листья вытряхивает в огонь.

— Вкусно тебе было, нэхэр (*муж)?

Кивок.

— Пусть же вся ваша жизнь будет вкусной, как соль, крепкой, как чай и богатой, как молоко.

Снова кивок.

— Заплети жене косу, пусть сплетутся ваши жизни навеки, — говорит Дженна, еле заметно улыбаясь.

Наран благоговейно протягивает руки к прохладным гладким волосам своей женщины. Он прекрасно умеет плести косы — лошадям своим заплетал не раз. Ощущая ее дрожь, ее трепет, прикасается нежно и ласково.

Завороженные друг другом, они не видят, как Дженна и Аасор уходят, оставляя супругов наедине. Упади сейчас небо на землю — и этого бы не заметили.

Непослушные пальцы плетут две кривые косички, которым все равно суждено расплестись почти сразу же. Горячие губы прижимаются к шее под волосами, посылая по плечам россыпь мурашек.

Листян поворачивается к мужу лицом, кладя ладони на его грудь. Сердце Нарана стучит как барабан — для нее. Глаза темнеют. Руки скользят вниз, откидывая в сторону покрывало, а потом с силой толкают мужчину на подушки. Он падает, распластавшись перед ней во всей своей наготе — искренний, открытый и так откровенно ее желающий.

Сквозь неплотно закрытый полог шатра пробивается робкий солнечный луч. Рассвет? Они совершенно потеряли счет времени.

— Мы… не успели?

— Тебе это так важно?

— Наверное, нет.

— Тогда иди ко мне, эхнэр (*жена). Доверься мне.

39. Доверие

Она молча смотрела на мужа в полутьме шатра, в неровном свете пламени. Довериться? Никогда и никому она больше не могла доверять. Все доброе и светлое в ней умерло, кажется, в тот самый миг, когда за ее сыном захлопнулись ворота внутренней крепости. В тот момент Листян умерла окончательно, осталась только Лисяна Матвеевна. Но она была уверена, что и любить не умеет совершенно, а теперь сердце ее рвалось навстречу Нарану. Попробовать? А чего ей этого будет стоить?

— Если ты мне не доверишься, никакой семьи у нас не получится, – ровно сказал молодой рыжеволосый мужчина, лежащий на подушках. — Я так много прошу? Разве я когда-нибудь тебя обманывал? Разве хоть раз обидел? Это мне впору тебя бояться. Но гляди — я весь твой, и душой, и телом.

Он, действительно, смотрел на нее спокойно и даже строго, с едва читаемой нежностью в глазах, и от этой нежности Лисяне хотелось взвыть как раненому зверю. Не может он ее любить, просто не может! Она совершенно этого не достойна! Обманщица, предательница, насмешница, причинявшая ему когда-то боль просто ради развлечения. И сейчас — так глупо его подставившая под удар! В очередной раз — просто для своей прихоти.

— Иди ко мне, – Наран протянул руку, коснувшись ее коленки, туго обтянутой тканью ритуальной рубашки. — Я весь твой, лисичка. Только твой, и ничей больше.

Переступить через себя было немыслимо трудно. Там, у реки, все было по-другому: просто жажда, порыв, безумие. А теперь она должна была принять решение сама. И он снова, как и раньше, как и много лет назад, ее не торопил, ожидая.

Открыться. Распахнуть не только тело, но и душу. Самой, по своей воле отдаться. Не брать, не принимать, не подчиняться силе – отдавать. Хотела ли она? Всем сердцем. Отдать, излить всю любовь, что так долго была заперта внутри, а сейчас просто выплескивалась наружу. Быть трепетной и нежной, ласкать и дарить блаженство. Немало смелости нужно, чтобы сделать последний шаг в эту пропасть, но когда Лисяна отступала перед трудностями? Когда страх брал над ней верх? Нет! Она всегда смеялась ему в лицо и делала только то, чего хочет сама. А сейчас она хотела своего мужа.

Зажмурилась, прикусила губу, дрожащими пальцами развязывая тесемки на вороте. Стянула через голову тонкую рубаху, обнажая живот, грудь и плечи. Губы у Нарана дрогнули, а светлые глаза потемнели и словно засияли, но он даже не пошевелился, чтобы ей помочь. Ну и не нужно, она сама. Оседлала его как жеребца, ягодицами чувствуя всю силу его согласия. Склонилась, откидывая от лица расплетающиеся косы рукой, коснулась губами его губ. Словно печать поставила: мой. Прихватила губами подбородок, короткими поцелуями спустилась по шее к груди, твердой и крепкой. Трогать его, гладить было особым удовольствием, которого она раньше не знала. Упругий, гладкий, натянутый как лук, вздрагивающий от ее ласк. Ей нравилось в нем абсолютно все. Впервые она могла рассматривать обнаженного мужчину так близко.

— Ты очень красивый, – шепнула смело, проводя пальцами по его предплечьям, жилистым и сильным.

Он фыркнул, изгибая губы, и Лисяна даже дыхание затаила от удовольствия за ним наблюдать.

Некстати вспомнилось, что с таким же восторгом и счастьем она разглядывала новорожденного сына. Его сына. Их. Да! Ей бы хотелось родить Нарану еще детей. Возможно, она даже уже беременна. Это было бы счастьем. А если нет… Самое время заняться этим вопросом вплотную.

Приподнялась на нем, обхватывая пальцами пульсирующую плоть, направляя в себя – сама. Доверяя безгранично и зная – больно с ним не будет никогда. Наблюдала: он выгнулся, как от удара, тихо застонал. Приподнялась и опустилась снова, ловя собственное наслаждение. Вот, значит, что такое – заниматься любовью! Теперь она знает, они оба – знают. Он опускает ладони ей на бедра, усаживая ее плотнее, подается ей навстречу – медленно и осторожно, но всем своим обострившимся женским чутьем Лисяна ощущает, каких сил ему стоит сдерживаться. Пылающий взгляд, дрожащие ноздри, тяжелое прерывистое дыхание, бисер пота на висках.

Нет, ей совсем не хочется его мучить! И главной быть больше не хочется.

— Я люблю тебя, нэхэр (*муж). Возьми меня.

— Взять? – хрипло шепчет он. – Всю?

— До последнего вздоха.

Стискивая зубы и жмурясь, он переворачивается вместе с ней рывком: она снизу. Смотрит на него нежно и доверчиво, приоткрыв нежные губы. Когда-нибудь он насытится этой женщиной, но не сегодня. Сегодня он хочет пить ее как сладкое вино, вкушать и смаковать, слушать ее стоны и пьянеть ее дыханием. Ни с одной женщиной мира он не испытывал подобного. Только она – его наваждение.

Медленно двигает бедрами, не сводя глаз с ее лица. Как красиво округляются ее глаза! Листян прикусывает губу, пытаясь сдержать стон.

— Нет, милая. Не молчи. Хочу, чтобы ты спела свою песню для меня. Чтобы все слышали, что ты – моя.

Женщина под ним вздрагивает и гневно щурится, а потом обвивает руками шею и шепчет прямо в губы:

— Только если все узнают, что ты мой!

И снова — сражение. Сплетение тел, тяжелое дыхание, стремительная скачка. А хотел ведь быть сдержанным, медленным, заставить ее умолять. Но она — не простая степнячка, тихая и покорная, она — воительница, равная ему. Не уступает, не подчиняется, только зубами впивается в его плечо и подается бедрами, встречая каждое движение его на пол пути.

— Моя! — рычит он. — Только моя.

— Мой, — стонет в ответ она. — Никому не отдам!

И ведь не отдаст, не отпустит никуда больше. За ним поедет хоть на край света! Всегда будет рядом — как нить за иглой, как цветок за солнцем, как жена — за мужем.

— Я люблю тебя, — шепчет Наран, пряча лицо в ее волосах. — Ты — мой ветер. Ты мой дождь в летний зной.

— А ты — мое солнце. Согрей меня, любимый, мне все еще холодно.

— Хитрая же ты лисица, тебе мало?

— Мне всегда будет тебя мало.

***

Возле Тойрога — ритуального круга, огороженного каменной стеной высотой в половину роста взрослого мужчины, толпятся мальчишки. Переминаются с ноги на ногу, шепчутся о чем-то. Сегодня будут испытания. Сегодня хан Баяр отберет себе несколько будущих воинов в личную сотню. Самую сильную, самую ловкую. Каждый отрок узнает, насколько силен в нем дух воина.

Рыжеволосый Ингвар — в стороне от толпы. Его здесь не любят, называют чужаком и выродком, иногда — рыжим бараном. Особенно мастерски выдумывает оскорбления Асахан, старший сын хана Баяра. Он сразу невзлюбил этого рыжего умника, в свои двенадцать разговаривающего на четырех языках, умеющего писать, читать и даже знающего арифметику. И ладно бы чужак был хил или уродлив — так нет же! И из лука стрелял неплохо, и в седле держался ловко, разве что саблей не махал — так у него был прямой короткий клинок. Свой собственный, очень красивый, искусной моревской работы, в богатых, расшитых каменьями ножнах.

У Асахана пока своего оружия не было, отец сурово сказал, что не заслужил. Вот так запросто: единственный сын хана — и не заслужил! А чужак, видимо, заслужил.

И хорошо еще, что Асахан в прошлом году Тойрог прошел, а не то, чего доброго, отец бы в свою сотню этого рыжего пришельца взял вместо родного сына!

Сегодня сын хана специально пришел поглазеть на испытания. Он искренне надеялся, что мор (который, как оказалось, и не мор вовсе, а сын Наран-гуая) опозорится и струсит. Впрочем, надежда была тщетной, Асахан это понимал. Пройдет рыжий Тойрог, он все же — сын своего отца. А Наран вон как за жену сражался, всех победил.

Ингвар, конечно, запрыгнул в Тойрог первым, с мечом своим коротким. Собственным. И посмотреть на то, как мальчик становится мужчиной, пришли сегодня и отец, и мать.

— Любимая, ты ведь знаешь, что это безопасно, — мягко уверял Наран свою жену. — Никогда и никто на Тойроге не пострадал. И уж тем более, не погиб.

— Кроме Карына.

— Это совсем другое. Ну же, вспомни тот день, когда Дженна вышла в Круг. Разве ты за нее боялась?

— Наран, Дженна — не мой единственный ребенок. И вообще… я не хочу, чтобы Ингвар становился воином.

Вот. Наконец-то она произнесла вслух то, что терзало ее много дней.

— Почему? Разве это не высшая честь? — мужчина обнял Листян, осторожно поглаживая ее по животу. Совсем недавно она сообщила ему о долгожданной беременности.

— Я боюсь, что он не вернется однажды. Погибнет в далеких краях в бою, и тело его будут клевать вороны.

— Это удел воина, моя дорогая. Каждый, кто берет в руки меч, должен быть готов встретить достойного противника. Или он, или его.

— Я больше никогда не буду рожать сыновей. Это слишком страшно. Будь уверен, только девочек.

— Уговорила. Девочек так девочек. Сначала пару мальчишек, а потом одних девчонок. Ну что ты плачешь? Ингвар — оборотень. Он почти неуязвим. Прекрати лить слезы.

Действительно, об этом Листян совершенно забыла. Ее сын всегда может обернуться лисом и скрыться в траве или в лесу. Не так уж и страшно отпускать его от себя.

Улыбнулась сквозь слезы, перевела взгляд на Тойрог, невольно любуясь.

Ее маленький мальчик, ее сын спокойно и хладнокровно скрестил мечи с… самим собой. Два совершенно одинаковых подростка молча кружились в парном танце. Вскидывали меч одновременно, взмахивали рукой, кидаясь сгустками огня, уклонялись, нападали, уходили от удара. Противники были равны силой. Поняв, что победителя не будет, они в один миг сделали шаг назад, убрали меч в ножны и коротко поклонились. Бой был окончен.

Ингвар сразился сам с собою и победил, лишь отступив. Странное испытание, подобного которому Листян никогда еще не видела!

— Сразу видно, моя кровь, — тихо пробормотал Наран, ероша волосы жены и жадно вдыхая их запах. — Когда-то я также сражался сам с собою. Нельзя стать взрослым, если не знаешь, кто ты такой на самом деле.

Ингвар молча выскочил из Круга. Коротко кивнул Баяру, подошел к Асахану и с полупоклоном протянул ему свой меч. Сын хана вдруг покраснел как мак, приоткрыв рот, а юноша уже шагал к родителям. Обнял мать, скользнул в руки отца, утыкаясь носом в его плечо.

— Мне было очень страшно, — тихо сказал он.

— Это нормально. На Тойроге всем страшно, сын.

— Быть взрослым — это уметь смотреть в лицо своим страхам, — добавила Листян, вздыхая. — И уметь просить о поддержке.

Ингвар кивнул, прижимаясь к родителям. Наверное, он ведёт себя не по-мужски сейчас. Ну и ладно. Зато он знает, что они его любят.

40. Эпилог

— Что это значит? — рычит Яромир Кузнец на своего зятя, Неждана Матвеевича Вольского. — Как это “никаких специй”? Как это — “никакой торговли”?

— А вот так, — спокойно и даже с легкой насмешкой отвечает корабел. — Дархан Серадж отказался вести впредь дела с Лисгородом и разорвал все торговые договоры. Дарханы, они, знаешь ли, очень традиционны. Последние пять лет Серадж вел дела исключительно с Лисяной Матвеевной и был неприятно удивлен, когда я сказал, что она больше не будет с ним работать.

— Да зачем же ты сказал ему, остолоп?

— Так все уже знают, — легкомысленно пожал плечами Неждан, скрывая под рыжими ресницами гневный огонек. — На море слухи и сплетни расходятся еще быстрее, чем на земле. К тому же мои сестры уж постарались, чтобы все узнали о скандале в доме боярина Вольского. Убийцу отца так и не нашли?

— Нет, — покраснел князь Яромир. — Ограбили, закололи кинжалом. Кто-то из тех, кто знал о болезни боярина. Наверное, не ожидали его найти в кабинете. А золото выгребли… и книги драгоценные.

— Это все я знаю. А при чем здесь Лисяна была?

— Так она… с полюбовником сбежала своим.

— И Ингвара, которому отец оставил свою торговлю и голос в совете, увёз этот любовник, да? — в голосе Вольского вполне явственная насмешка. — Ты мне-то собачью шкуру вместо волчьего меха не подсовывай, княже. У нас с отцом секретов друг от друга не было. И люди у меня тут свои есть. Ингвар сёстрам помешал, верно? Не стерпели, что отец его любил. А Лисяна им и вовсе кость в горле была… Не с любовником она убежала, а от козней ваших.

— Даже если и так, какое до того дело дарханам? — угрюмо пробормотал князь.

— От бесчестных людей нечего ждать честной торговли. Дархан не будет торговать более с Лисгородом, вот и весь сказ. Он очень… принципиален.

— Ну а с Бергородом?

— Поглядим. Как бы не пришлось перец и корицу у кохов теперь закупать.

Неждан не любил мужа сестры и этого не скрывал. А к Лисяне относился с искренним уважением — немного было на его памяти женщин, что так хорошо разбирались в торговых делах. К тому же она делала Матвея Всеславовича счастливым, заботилась о нем и, кажется, по-своему любила, а большего сыну было и не нужно. И Ингвара старший брат тоже любил, не веря совершенно, что мальчик – не родной его брат.

После всей этой истории, по весне случившейся, он был зол неимоверно. Сестрицы знатно подпортили репутацию и Радиму с Нежданом тоже. Разумеется, дархару Сераджу донесли о случившемся, да это и неудивительно. Он даже Неждана на порог не хотел пускать. Вступился за ни в чем не виновного торговца, как ни странно, кох. Тот самый кохтский посол, что спас от позора и жестокой казни Лисяну Матвеевну.

Вот уж кого не ожидал там встретить Вольский!

Посол был с беременной супругою и сыном.

Разумеется, Неждан ничего не рассказал про это Яромиру, незачем, хотя история вышла презабавная.

Наран и Лисяна приплыли в Дарханай чуть раньше Неждана. Моревские купцы обычно заходят к дарханам ближе к осени, на пути к дому, а кохтэ, хан которых не так давно отвоевал себе выход к морю, видимо, на своих небольших корабликах далеко и не плавали.

Встреча была… неловкой. Не знавший всех подробностей гибели отца, Неждан был неприятно удивлен сухому рассказу посла. Извинялся за сестер и князя, краснел, бледнел… Клялся, что будь он в Лисгороде, никогда не допустил бы подобного. Его заверили, что все произошло к лучшему, поведали о красивой истории давней любви кохтского посла, о побеге и о свадьбе… А когда пришло время уезжать, пропал вдруг Ингвар.

Совершенно пропал, абсолютно. Перевернули весь дворец, обыскали каждый угол, заглянули в каждый каменный кувшин, в каждый казан. Мальчишка как сквозь землю провалился! Сотня стражников бегала по городу, разыскивая пропажу. Немало в те дни случилось арестов, ведь они проверили каждую подворотню. Нашелся Ингвар случайно: одна из служанок вытянула из-под кровати принцессы Ситары лисенка… а дальше уже выяснилось, что Ингвар — оборотень.

Ох и кричала Лисяна — на весь дворец! Дархан Серадж тоже был не в восторге. Выходило, что в спальне его единственной дочери ночевал мужчина! Позор невероятный! А Ингвар по кохтским обычаям уже считался мужчиной и воином, пройдя испытание Тойрогом.

Ситара и Ингвар даже не пытались что-то отрицать. У них случилась любовь. Первая, детская, но, видимо, жгучая, как дарханский перец. И они твердо заявили, что хотят пожениться. В Дарханае в некоторых домах девочек отдавали в жены с девяти-десяти лет, но для самого дархана подобное было немыслимым. Да и о какой вечной любви могла идти речь между двенадцатилетним парнишкой и десятилетней девочкой? А они твердо стояли на своем.

Развозили их со скандалом и криками. Принцессу заперли в ее покоях, приставили стражников и нянек. Ингвар ушел на своих ногах — и Неждану было очень интересно, как его сумели убедить родители. Дархан Серадж довольно вежливо попросил кохтэ больше к его берегам не приплывать, пообещав прислать свою торговую делегацию прямо в степь.

Самого же Неждана убедили хранить молчание. Он пообещал, конечно – не чужие ведь люди. Вот только твердо решил дождаться окончания этой чудной истории: понятно ведь, что Ингвара не убедить сдаться. Его отец тринадцать лет свою женщину ждал. Наверное, и этот дождется. Если, конечно, принцесса Ситара не перерастет свои детские чувства.

Content

След лисицы

1. Пролог

2. Миска с кашей

3. Великий Хан

4. Наследник моров

5. Вопросы доверия

6. Диспозиция

7. Невеста

8. Настоящий князь

9. В глуши лесной

10. За каменной стеной

11. Княгиня

12. Упрямая

13. Распоряжений не было

14. Новое положение

15. Лисица

16. Почти сказка

17. Большуха

18. Война

19. Победители

20. И снова пленница

21. Гости Лисгорода

22. Прием

23. Несбыточное

24. Путешественник

25. Солнце

26. Иллюзии

27. Страшный сон

28. Заветная грамота

29. Степень родства

30. След лисицы

31. Ночь светла

32. Разнотравье

33. Плата за ошибки

34. Нашли

35. Возвращение

36. Сплетни

37. Бусгун-Шейнэ

38. Победитель

39. Доверие

40. Эпилог