Дороти Л. Сэйерс

Под грузом улик

Неестественная смерть

Серия «Золотой век английского детектива»

Dorothy L. Sayers

CLOUDS OF WITNESS

UNNATURAL DEATH

Перевод с английского

А. Соколова («Под грузом улик»)

И. Дорониной («Неестественная смерть»)

Компьютерный дизайн В. Половцева

Печатается при содействии литературных агентств

David Higham Associates Limited и The Van Lear Agency LLC.

© The Trustees of Anthony Fleming (deceased), 1926, 1927

© Перевод. И. Доронина, 2021

© Перевод. А. Соколов, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

Агата Кристи, Дороти Л. Сэйерс, Глэдис Митчелл — три гранд-дамы золотого века английского детектива, основательницы легендарного «Клуба детективов».

На родине Дороти Ли Сэйерс известна и любима не меньше признанной королевы жанра Агаты Кристи.

Романы об ироничном и проницательном сыщике-аристократе лорде Питере Уимзи принесли Сэйерс мировую славу и стали классикой детективной литературы.

Под грузом улик[1]

Тайное становится явным

Сообщение о суде пэров над герцогом Денверским по обвинению в убийстве

У неподражаемых историй о монархе Тонги нет истинных окончаний, а у этой — в ее самом высокопарном стиле — меньше, чем у большинства из них. Но все повествование пронизано ароматом китайских палочек и наивысшим благородством, и оба ее персонажа самого высокого происхождения.

Э. Брам. Бумажник Кай Люня

Глава 1

Злой умысел

Кто виноват?.. Скорей скажите, кто?..

У. Шекспир. Отелло[2]

Лорд Питер Уимзи с удовольствием растянулся на предоставленных отелем «Морис» простынях. После напряженного расследования баттерсийской тайны он последовал совету сэра Джулиана Фрека и решил отдохнуть. Ему внезапно наскучили ежедневные завтраки с видом на Грин-парк, и он неожиданно понял, что покупка на распродажах первых изданий книг — недостаточное занятие для мужчины тридцати трех лет, а типичные лондонские преступления слишком заумны.

Он оставил квартиру и друзей и улизнул в корсиканскую глушь. Последние три месяца он не держал в руках ни писем, ни газет, ни телеграмм — бродил по горам, с безопасного расстояния восхищался дикой красотой корсиканских крестьянок и изучал явление вендетты в ее естественной среде. Здесь убийство могло показаться не только оправданным, но даже привлекательным делом. Его доверенный слуга и помощник в расследованиях Бантер, благородно пожертвовав цивилизованными привычками, позволял господину ходить грязным и даже небритым, а своим фотоаппаратом пользовался для съемки скалистых пейзажей, а не отпечатков пальцев. Это казалось весьма освежающим.

Но зов крови — великая вещь, и он увлек лорда Питера в Париж. Накануне поздно вечером они прибыли сюда в убогом поезде и получили багаж. Осенний свет просачивался сквозь шторы, нежно касался стоящих на туалетном столике пузырьков с серебристыми горлышками и оттенял абажур лампы и телефон. Звук струящейся воды говорил о том, что Бантер открыл в ванной кран и приготовил вкусно пахнущее мыло, ароматические соли и огромную губку, то есть все то, чему не было применения на Корсике. И еще — массажную щетку на длинной ручке, которой так приятно проводить по спине. Жизнь — это контраст, сонно размышлял лорд Питер. Корсика — Париж — затем Лондон.

— Доброе утро, Бантер.

— Доброе утро, милорд. Хорошего настроения. Ванна вашей милости готова.

— Спасибо, — ответил лорд Питер, жмурясь от солнца.

Чудесная ванна, думал Уимзи, отмокая и гадая, сумел бы он жить на Корсике постоянно. Он довольно нежился в теплой воде, даже спел несколько тактов какой-то песни и через некоторое время услышал, как гостиничный служащий принес кофе с булочками. Кофе с булочками! Лорд Питер с плеском поднялся из ванны, с наслаждением вытер полотенцем свое худощавое тело и, закутавшись в банный халат, вышел.

И, к несказанному своему удивлению, увидел, что Бантер спокойно укладывает его туалетные принадлежности в несессер. Удивление усилилось, когда он отметил, что едва распакованные накануне вечером чемоданы снова собраны, снабжены наклейками и готовы к отъезду.

— Бантер, в чем дело? — спросил его светлость. — Вы же знаете, мы задержимся здесь на две недели.

— Простите, милорд, — почтительно отозвался слуга, — но, просмотрев «Таймс» (которую, милорд, учитывая все обстоятельства, все-таки очень быстро доставляют сюда по воздуху), я решил, что ваша светлость пожелает немедленно выехать в Риддлсдейл.

— В Риддлсдейл? — воскликнул Питер. — Что случилось? Что-то произошло с моим братом?

Вместо ответа Бантер протянул газету, развернутую на странице с заголовком:

ДОЗНАНИЕ В РИДДЛСДЕЙЛЕ

Герцог Денверский арестован по обвинению в убийстве.

Лорд Питер глядел на буквы словно загипнотизированный.

— Я посчитал, что ваша светлость пожелает быть в курсе дел, и взял на себя смелость…

Лорд Питер справился с волнением и спросил:

— Когда ближайший поезд?

— Прошу прощения, милорд. Я решил, что ваша светлость предпочтет более быстрый способ передвижения и заказал два места в самолете «Виктория». Вылет в одиннадцать тридцать.

Лорд Питер взглянул на часы.

— Десять. Отлично. Вы правильно поступили. Господи! Бедняга арестован по обвинению в убийстве! Так непривычно тревожиться за него. Это он не любил, когда я общался с полицейскими и судами. А теперь сам там оказался. Лорд Питер Уимзи на свидетельской трибуне. С ума сойти! И дает показания по поводу брата. А герцог Денверский — на скамье подсудимых. Еще того хуже! Полагаю, надо позавтракать.

— Конечно, милорд. В газете полный отчет о расследовании.

— Хорошо. Кстати, кто ведет дело?

— Мистер Паркер, милорд.

— Паркер — это неплохо. Старина Паркер. Как это его угораздило? Бантер, как, на ваш взгляд, обстоят дела?

— С вашего позволения, милорд, предстоит интересное расследование. В показаниях содержатся детали, наводящие на определенные мысли.

— С криминологической точки зрения все так, — кивнул его светлость, с удовольствием принимаясь за кофе с молоком, — но брату нет дела до криминологии, и все это чертовски неприятно. Ну так что там?

— Говорится, что у обвиняемого личного интереса нет, — ответил Бантер.

Сегодня в Риддлсдейле, на севере графства Йоркшир, началось расследование убийства. В три часа утра в четверг у дверей оранжереи охотничьей усадьбы герцога Денверского был обнаружен труп капитана Дэниса Кэткарта. Согласно свидетельским показаниям накануне вечером покойный поссорился с герцогом, а затем был застрелен в кустах рядом с домом. Неподалеку от места преступления обнаружен принадлежащий герцогу револьвер. Принят вердикт о виновности герцога Денверского в совершении убийства. Его сестра, леди Мэри Уимзи, которая была помолвлена с погибшим, дав показания, упала в обморок и теперь лежит дома в тяжелом состоянии. Вдовствующая герцогиня Денверская вчера поспешила приехать из города и присутствовала на дознании. Подробный отчет помещен на странице 12.

«Бедняга Джеральд, — подумал лорд Питер, открывая двенадцатую страницу. — И бедная сестренка Мэри! Интересно, ей и в самом деле нравился тот тип? Мать всегда утверждала, что нет. Но Мэри скрытная и никогда бы в этом не призналась».

Полный отчет начинался описанием маленькой деревушки Риддлсдейл, где герцог Денверский недавно арендовал на сезон охотничью усадьбу. Когда произошла трагедия, он находился там с компанией гостей. В отсутствие герцогини леди Мэри Уимзи играла роль хозяйки. Гостями были полковник Марчбэнкс с женой, достопочтенный Фредерик Арбатнот, мистер и миссис Петтигрю-Робинсон и жертва — Дэнис Кэткарт.

Первым давал показания герцог Денверский, который обнаружил труп. Он заявил, что в три утра в четверг 14 октября, направлялся в дом через дверь оранжереи и внезапно наткнулся на что-то ногой. Он включил электрический фонарь и увидел тело Дэниса Кэткарта. Тут же перевернул и понял, что Кэткарт получил пулю в грудь. Несчастный был мертв. Наклоняясь над трупом, герцог услышал в оранжерее крик и, подняв глаза, увидел потрясенную леди Мэри Уимзи. Переступив порог оранжереи, она воскликнула: «Господи, Джеральд, ты его убил!» (Шум среди присутствующих.)[3]

Коронер. Вас удивили ее слова?

Герцог Д. Я был чрезвычайно удивлен и потрясен всем, что увидел. Кажется, я ей сказал: «Не смотри туда». А она вскрикнула: «Это же Дэнис! Что произошло? Несчастный случай?» Я остался с телом, а ее отослал в дом разбудить остальных.

Коронер. Вы предполагали встретить в оранжерее леди Мэри?

Герцог Д. Я же сказал, что был потрясен и не задумывался об этом.

Коронер. Вы помните, как она была одета?

Герцог Д. Полагаю, не в пижаме. (Смех.) Кажется, в пальто.

Коронер. Как я понимаю, леди Мэри Уимзи была обручена с покойным.

Герцог Д. Да.

Коронер. Вы его хорошо знали?

Герцог Д. Он был сыном старинного друга моего отца. Его родители умерли. Насколько мне известно, большую часть времени он проводил за границей. Я пересекался с ним во время войны и в 1919 году, когда он приехал в Денвер. В начале этого года он обручился с моей сестрой.

Коронер. С вашего согласия и согласия родственников?

Герцог Д. О, разумеется.

Коронер. Что за человек был капитан Кэткарт?

Герцог Д. Я бы сказал, что он был настоящим сагибом, если вы понимаете, что я имею в виду. Чем занимался до 1914 года, когда вступил в армию, не знаю. Полагаю, жил на доход. Его отец был состоятельным человеком. Первоклассный стрелок, знал толк в играх — и все такое. До того вечера не слышал о нем дурного слова.

Коронер. Что вы имеете в виду?

Герцог Д. Понимаете, все это чертовски странно. Если бы такое сообщил кто-нибудь другой, а не Томми Фриборн, я бы ни за что не поверил. (Шум в зале.)

Коронер. Боюсь, ваша милость, мне придется спросить, в чем именно вы обвинили покойного?

Герцог Д. Ну, я не то чтобы его обвинил. Мой старинный друг выдвинул предположение. Я, разумеется, посчитав, что произошла ошибка, обратился к Кэткарту за разъяснениями, но тот, к моему изумлению, по сути, все подтвердил. Мы оба разозлились. Кэткарт послал меня к черту и выскочил из дома. (Снова шум в зале.)

Коронер. Когда произошла эта ссора?

Герцог Д. Вечером в среду. Тогда я его видел в последний раз. (Сильный шум.)

Коронер. Успокойтесь. Прошу держать себя в руках. А теперь, ваша милость, пожалуйста, расскажите, как вы помните, предысторию вашей ссоры.

Герцог Д. Примерно так. Весь день мы провели на болотах и рано поужинали. В половине десятого вечера почувствовали, что пора ложиться. Сестра и миссис Петтигрю-Робинсон ушли наверх, а мы решили выпить в бильярдной по последней джина с содовой. И тут Флеминг — это мой слуга — принес письма. Письма к нам поступают в какое угодно время — мы же находимся в двух с половиной милях от деревни. Нет, тогда я был уже не в бильярдной — запирал оружейную комнату. Письмо было от старинного приятеля, с которым я не виделся много лет, — Тома Фриборна. Мы с ним дружили в колледже.

Коронер. Что за колледж?

Герцог Д. Крайст-Черч, в Оксфорде. Он писал, что недавно наткнулся на объявление, из которого узнал, что моя сестра обручилась. В Египте.

Коронер. В Египте?

Герцог Д. То есть, я хотел сказать, это он находится в Египте, Том Фриборн, поэтому не написал раньше. Видите ли, он инженер. Уехал туда после войны, работает в районе месторождений нефти рядом с Нилом. Газеты туда приходят нерегулярно. Он извинялся, что вмешивается в такую деликатную тему, но известно ли мне, кто таков Кэткарт? Фриборн объяснил, что повстречался с ним во время войны в Париже. Кэткарт промышлял тем, что жульничал в карты. Фриборн готов был поклясться, что это правда, и привести подробности скандалов во французских домах. Он понимал, что мне захочется оторвать ему голову за то, что лезет не в свое дело, но, увидев в газете фотографию этого типа, решил, что мне лучше об этом знать.

Коронер. Вас удивило его письмо?

Герцог Д. Не то слово. Сначала я вовсе не поверил. Если бы такое писал не старина Том, швырнул бы лист в огонь, и все дела. Но даже учитывая, что автором был он, я не представлял, как поступить. Видите ли, французы часто поднимают шум из ничего. Однако Фриборн не тот человек, кто совершает ошибки.

Коронер. Как же вы поступили?

Герцог Д. Чем больше я задумывался над тем, что узнал, тем меньше мне нравилась ситуация. Но я не мог бросить все как есть и решил обратиться напрямую к Кэткарту. Пока я занимался письмом, все гости ушли спать. Я поднялся наверх и постучал в дверь Кэткарта. Тот ответил: «Что надо?» или «Кого там черти принесли?» — что-то в этом роде. Я сказал, что мне нужно войти на пару слов. Кэткарт впустил, но буркнул: «Давайте покороче». Я удивился: раньше подобной грубости за ним не замечал. Объяснил, что получил письмо, которое совершенно мне не понравилось, и решил обратиться к нему, чтобы все проянить. «Оно от очень достойного человека — моего однокурсника и старинного друга. Он пишет, что встречался с вами в Париже». — «В Париже? — отозвался Кэткарт на удивление сердито. — Какого дьявола вам понадобилось обсуждать со мной Париж?» — «Не надо говорить со мной в таком тоне, — осадил я его, — поскольку в данных обстоятельствах это наводит на нехорошие мысли». — «На что вы намекаете?» — не унимался он. «Объяснитесь, и мирно разойдемся спать, — потребовал я. — Некто Фриборн утверждает, что знавал вас в Париже и там вы зарабатывали на жизнь жульничеством в карточной игре». Я ожидал, что он взорвется, но он ответил: «И что с того?» — «Как что с того?» — удивился я. — Я не могу поверить в такое без доказательств». И тут он сказал очень странную вещь: «Вера не имеет значения. Важно лишь то, что вы знаете о человеке». — «То есть вы ничего не отрицаете?» — изумился я. «А что толку? — фыркнул Кэткарт. — Делайте выводы сами. Такое обвинение никто не смог бы опровергнуть». А затем он вскочил, едва не опрокинув стол. «Мне безразлично, что вы думаете и как поступите, лишь бы поскорее убрались. Ради бога, оставьте меня одного». — «Не надо все принимать таким образом, — попытался я его успокоить. — Я же не сказал, что поверил в то, о чем говорится в письме. Возможна ошибка. Но дело в том, что вы помолвлены с Мэри. Согласитесь, я не мог оставить эту информацию без внимания». — «О, если это вас тревожит, успокойтесь. Все кончено». — «Что кончено?» — не понял я. — «Наша помолвка». — «Но я разговаривал с сестрой о ее помолвке только вчера». — «Я ей еще об этом не сказал», — объяснил Кэткарт. «Вы наглец, — возмутился я. — Являетесь в мой дом с намерением порвать с сестрой?» Ну, я много чего сказал кроме этого, а под конец заявил, что он может убираться прочь, поскольку я не намерен терпеть такую свинью в своем доме. «С большой охотой». Он оттолкнул меня в сторону, бросился вниз по лестнице и хлопнул входной дверью.

Коронер. Что вы сделали дальше?

Герцог Д. Побежал в свою спальню, окна которой выходят на оранжерею, и крикнул, чтобы он не глупил. Шел дождь, и сильно похолодало. Кэткарт не возвращался, и я приказал Флемингу, на случай если Кэткарт передумает и вернется в постель, оставить дверь оранжереи открытой.

Коронер. Чем вы можете объяснить такое поведение Кэткарта?

Герцог Д. Ничем. Я был ошеломлен. Но могу предположить, что до него каким-то образом дошел слух о письме Фриборна и он понял, что игра окончена.

Коронер. Вы упоминали кому-нибудь о случившемся?

Герцог Д. Нет. Дело слишком неприятное, и я решил подождать до утра.

Коронер. То есть вы больше ничего не предпринимали?

Герцог Д. Нет. Мне претила мысль бегать за этим типом. Я слишком разозлился. И считал, что он одумается: ночь выдалась суровой, а на нем был только смокинг.

Коронер. Поэтому вы спокойно отправились спать и больше пострадавшего не видели.

Герцог Д. Нет, до трех утра, когда споткнулся об него у оранжереи.

Коронер. Ах да! А теперь объясните, почему вы в такое время оказались вне дома.

Герцог Д. (колеблясь). Мне не спалось, и я вышел прогуляться.

Коронер. В три утра?

Герцог Д. Именно. (С внезапным волнением.) Видите ли, моя жена в отъезде. (Смех в зале, комментарии в заднем ряду.)

Коронер. Прошу тишины… Вы утверждаете, что встали в три утра в октябре, чтобы пройтись в саду под проливным дождем?

Герцог Д. Да, немного прогуляться. (Смех.)

Коронер. В какое время вы покинули спальню?

Герцог Д. О-о… полагаю, примерно в половине третьего.

Коронер. Каким путем вышли на улицу?

Герцог Д. Через дверь оранжереи.

Коронер. Трупа в тот момент там не было?

Герцог Д. Нет-нет!

Коронер. Вы бы его непременно заметили?

Герцог Д. Господи, конечно! Мне бы пришлось через него переступить.

Коронер. Куда именно вы направились?

Герцог Д. (запнувшись). Так, побродить.

Коронер. Вы не слышали выстрела?

Герцог Д. Нет.

Коронер. Вы намного отдалились от двери в оранжерею и кустарника?

Герцог Д. Пожалуй, порядочно. Вероятно, потому ничего и не слышал. Видимо, так.

Коронер. Могли вы отойти на четверть мили?

Герцог Д. Пожалуй, да… мог.

Коронр. А еще дальше?

Герцог Д. Не исключено. Было холодно, и я двигался энергичным шагом.

Коронер. Двигались в каком направлении?

Герцог Д. (заметно колеблясь). Куда-то за дом. Вероятно, в направлении лужайки для игры в шары.

Коронер. Лужайки для игры в шары?

Герцог Д. (увереннее). Да.

Коронер. Но если вы ушли на четверть мили, то должны были покинуть территорию усадьбы.

Герцог Д. Да… Наверное, покинул. Сейчас припоминаю, что шел по краю болота.

Коронер. Можете показать письмо, которое вы получили от мистера Фриборна?

Герцог Д. Разумеется… если только сумею найти. Помнится, сунул его в карман, но не обнаружил, когда его потребовал сотрудник Скотленд-Ярда.

Коронер. Может, случайно уничтожили?

Герцог Д. Нет, определенно положил в карман. (На этих словах свидетель смущенно запинается и краснеет.) Хотя постойте. Сейчас припоминаю: я его точно уничтожил.

Коронер. Жаль. Как же так вышло?

Герцог Д. Совершенно забыл, а теперь вспомнил. Письмо утрачено навсегда.

Коронер. Может, сохранился хотя бы конверт?

Свидетель отрицательно качает головой.

Коронер. Следовательно, вы не можете представить присяжным доказательство, что получали его?

Герцог Д. Не могу. Если только это не вспомнит и не подтвердит Флеминг.

Коронер. Ах да, ваш слуга… мы непременно проверим. Спасибо, ваша светлость. Пригласите леди Мэри Уимзи.

При появлении благородной дамы, которая до утра 14 октября считалась невестой погибшего, послышался сочувственный шепот. Красивая, стройная, обычно розовощекая, теперь она выглядела бледной от горя. Одетая в черное платье, леди Мэри давала показания очень тихо, временами едва слышно[4].

Выразив соболезнования, коронер приступил к допросу.

Коронер. Как долго вы были помолвлены с погибшим?

Свидетельница. Примерно восемь месяцев.

Коронер. Где вы с ним познакомились?

Свидетельница. В доме жены моего брата, в Лондоне.

Коронер. Когда?

Свидетельница. Насколько помню, в июне прошлого года.

Коронер. Были ли вы счастливы в помолвке?

Свидетельница. Вполне.

Коронер. Вы, естественно, достаточно общались с капитаном Кэткартом. Много ли он вам рассказывал о своей предыдущей жизни?

Свидетельница. Не много. Мы обычно не предавались откровениям, а обсуждали взаимоинтересные темы.

Коронер. Много ли было таких?

Свидетельница. О да.

Коронер. Случалось ли вам общаться, когда капитана Кэткарта что-то беспокоило?

Свидетельница. Практически нет. Хотя в последние несколько дней он казался слегка встревоженным.

Коронер. Он рассказывал о своей жизни в Париже?

Свидетельница. Не припоминаю.

Коронер. Были ли заключены какие-либо финансовые соглашения в связи с вашей предстоящей свадьбой?

Свидетельница. Не думаю. Дату свадьбы еще даже не назначили.

Коронер. Всегда ли ваш жених производил впечатление обеспеченного человека?

Свидетельница. По-моему, да. Я об этом не размышляла.

Коронер. Он никогда при вас не жаловался на стесненные обстоятельства?

Свидетельница. На стесненные обстоятельства так или иначе жалуются все.

Коронер. Он был человеком веселого нрава?

Свидетельница. Очень легко поддавался переменам настроения и каждый день казался другим.

Коронер. Вы слышали показания своего брата: покойный собирался расторгнуть вашу помолвку. Вам что-нибудь об этом известно?

Свидетельница. Ровным счетом ничего.

Коронер. Можете объяснить это намерение?

Свидетельница. Нет.

Коронер. Вы поссорились?

Свидетельница. Нет.

Коронер. Следовательно, в среду вечером, с вашей точки зрения вы были по-прежнему помолвлены с погибшим с перспективой вскоре выйти за него замуж.

Свидетельница. Да-а… разумеется.

Коронер. Можно ли сказать — простите меня за этот жестокий вопрос, — что ваш жених был способным наложить на себя руки?

Свидетельница. Не знаю. Что ж… пожалуй, мог бы. Ведь это бы все объяснило.

Коронер. Леди Мэри, прошу вас, не расстраивайтесь и не спешите. Расскажите, что вы точно видели и слышали в среду вечером и в четверг утром.

Свидетельница. Я отправилась спать одновременно с миссис Марчбэнкс и миссис Петтигрю-Робинсон. Это было примерно в половине десятого. Мужчины остались внизу. Я пожелала Дэнису спокойной ночи, и он в это время вел себя вполне обычно. Я сразу ушла в свою комнату, и когда принесли почту, меня внизу не было. Моя комната в глубине дома. Я слышала, как примерно в десять снизу пришел мистер Петтигрю-Робинсон. Комната супругов Петтигрю-Робинсонов рядом с моей. Как поднялся наверх брат, я не слышала. Примерно в четверть одиннадцатого в коридоре громко разговаривали двое мужчин, затем кто-то сбежал по лестнице и хлопнул входной дверью. Потом я слышала в коридоре быстрые шаги и как брат закрыл свою дверь. После этого я легла спать.

Коронер. Вы не поинтересовались причиной возникшего шума?

Свидетельница (равнодушно). Я решила, что дело в собаках.

Коронер. Что произошло дальше?

Свидетельница. Я проснулась в три утра.

Коронер. Что вас разбудило?

Свидетельница. Я услышала выстрел.

Коронер. До того, как он раздался, вы не бодрствовали?

Свидетельница. Думаю, дремала. Я слышала выстрел очень отчетливо и не сомневалась, что это именно выстрел. Еще прислушивалась несколько минут, а затем спустилась проверить, все ли в порядке.

Коронер. Почему вы не позвали брата или других мужчин?

Свидетельница (презрительно). С какой стати? Я посчитала, что стрелял браконьер и нет причин тревожить людей в такой ранний час.

Коронер. Как по-вашему, стреляли близко от дома?

Свидетельница. Пожалуй. Хотя судить трудно. Если человека будит какой-нибудь звук, он всегда кажется громким.

Коронер. Вам не показалось, что стреляли в доме или в оранжерее?

Свидетельница. Нет, стреляли определенно на улице.

Коронер. Таким образом, вы спустились одна. Это очень отважно с вашей стороны, леди Мэри. Вы пошли сразу?

Свидетельница. Не совсем. Несколько минут я раздумывала, затем надела плотную куртку, шерстяную кепку и уличные сапоги на босу ногу. Из комнаты я вышла минут через пять после выстрела, спустилась по лестнице и через бильярдную прошла в оранжерею.

Коронер. Почему вы выбрали этот путь?

Свидетельница. Так быстрее, чем отпирать входную или заднюю дверь.

В этот момент суду предоставили план риддлсдейлского дома — построенного в классическом стиле просторного двухэтажного здания. Им владеет господин Уолтер Монтень, который сдал его на сезон герцогу Денверскому. Сам мистер Монтень проживает в Соединенных Штатах.

Свидетельница (продолжает). Подойдя к двери в оранжерею, я увидела наклонившегося над чем-то на земле человека. Когда он поднял голову, я с удивлением узнала брата.

Коронер. Что вы предположили до того, как его узнали?

Свидетельница. Трудно сказать — все произошло очень быстро. Наверное, решила, что передо мной воры.

Коронер. Его светлость нам сообщил, что, увидев его, вы воскликнули. «Ты его убил!» Можете объяснить, почему вы это сказали?

Свидетельница (смертельно побледнев). Я решила, что брат, наткнувшись на вора, выстрелил в него в целях самообороны. Что-то в этом роде, если у меня вообще была способность думать.

Коронер. Хорошо. Вы знали, что у герцога есть револьвер?

Свидетельница. Знала.

Коронер. Что вы затем предприняли?

Свидетельница. Брат отправил меня за помощью. Я постучала в двери мистера Арбатнота и супругов Петтигрю-Робинсон. Потом внезапно почувствовала слабость и, вернувшись к себе в спальню, воспользовалась нюхательной солью.

Коронер. Вы были там одна?

Свидетельница. Да. Все остальные суетились и кричали. Это было выше моих сил…

На этих словах свидетельница, дававшая ранее показания собранно, хотя и тихо, пошатнулась, и ее пришлось под руки вывести из зала.

Следующим вызвали Джеймса Флеминга, слугу герцога. Тот вспомнил, что в среду без четверти десять принес почту из Риддлсдейла. Он отдал господину три или четыре письма в оружейной комнате, но не обратил внимания, была ли на каком-то из них египетская марка. Марки он не собирает: его увлечение — автографы.

Далее свидетельское место занял достопочтенный Фредерик Арбатнот. Он отправился спать вместе с остальными незадолго до десяти часов. Слышал, как через некоторое время пришел Денвер. Когда именно, сказать не может — он чистил зубы. (Смех.) Он, разумеется, слышал громкие голоса и перебранку в соседней комнате. Слышал, как кто-то сломя голову сбежал по лестнице. Арбатнот высунулся из двери и увидел в коридоре Денвера. Спросил: «Эй, Денвер, что там за шум?» Ответа он не разобрал. Герцог поспешил в свою спальню и крикнул из окна: «Не глупите!» Он явно злился, но достопочтенный Фредди не придал этому значения. На Денвера иногда находит, но ничего страшного не случается. Пошумит и остынет.

Кэткарта он знает недавно — вроде нормальный. Не то чтобы он ему нравился, но ничего дурного он за ним не замечал. Господи, нет, он не слышал, чтобы Кэткарт мухлевал в карты. Ну нет, конечно, он не присматривался специально, жульничает ли кто. От людей подобного не ждешь. Однажды его попытались так нагреть в клубе в Монте, но он не подавал виду, что раскусил мошенника, пока не началась потеха. В отношениях Кэткарта к леди Мэри и ее к нему не замечал ничего необычного. С какой стати? Он за людьми не следит и в чужие дела нос не сует. Вечером среды он решил, что данный скандал не его забота, и улегся спать.

Коронер. Вы слышали что-нибудь еще в ту ночь?

Дост. Фредерик. Нет. До тех пор, пока ко мне не постучала бедняжка Мэри. Я спустился вниз и нашел Денвера в оранжерее. Он протирал лицо Кэткарта влажной губкой. Мы сочли, что нужно смыть с него гравийную крошку и грязь.

Коронер. Вы слышали выстрел?

Дост. Фредерик. Не слышал никаких звуков. Но должен сказать, что я сплю достаточно крепко.

Полковник и миссис Марчбэнкс размещались в спальне, которая находилась над так называемым «кабинетом», хотя эта комната служила скорее курительной. О состоявшемся в половине двенадцатого разговоре они дали одни и те же показания. После того как полковник лег в постель, миссис Марчбэнкс села написать несколько писем. Они слышали голоса и чьи-то быстрые шаги в коридоре, но не придали этому особого значения. Беготня и крики — обычное дело для подвыпивших гостей.

Полковник сказал: «Дорогая, ложись. Уже половина двенадцатого, и нам завтра рано вставать. Всех дел не переделаешь». Он так сказал, потому что его жена всегда была женщиной спортивной и ходила с ружьем вместе с остальными. «Уже иду», — ответила та. «Нарушаешь покой — ты единственная засиделась допоздна. Все остальные давно видят сны». — «Неправда, — возразила жена. — Герцог еще на ногах. Я слышу, как он ходит по кабинету». Полковник прислушался и тоже различил шаги. Никто из них не слышал, чтобы герцог снова поднялся наверх. И никаких других звуков они ночью тоже не слышали.

Мистер Петтигрю-Робинсон вышел давать показания с большой неохотой. Они с женой легли в десять, но ссору герцога с Кэткартом слышали. Мистер Петтигрю-Робинсон, опасаясь, что происходит что-то нехорошее, приоткрыл дверь и высунулся в коридор в тот момент, когда Денвер заявил: «Если вы впредь посмеете заговорить с моей сестрой, я переломаю вам кости». Или что-то в этом роде. Кэткарт бросился вниз. Герцог побагровел. Он не видел Петтигрю-Робинсона, но бросил несколько слов Арбатноту и поспешил в свою спальню. Петтигрю-Робинсон, выйдя в коридор, обратился к Арбатноту: «Послушайте, дружище…» — но тот захлопнул перед его носом дверь.

Тогда Петтигрю-Робинсон приблизился к спальне герцога и спросил: «Все в порядке, Денвер?». Тот выскочил из комнаты, пробежал мимо него, будто не замечая, и сломя голову бросился вниз по лестнице. Петтигрю-Робинсон слышал, как он отдает приказание Флемингу оставить дверь оранжереи открытой, пока Кэткарт где-то бегает.

Вскоре герцог вернулся. Петтигрю-Робинсон попытался перехватить его по пути и опять спросил, что случилось. Однако герцог оставил его вопрос без ответа и, войдя в спальню, решительно затворил за собой дверь. Через некоторое время — если быть точным, в одиннадцать тридцать — дверь герцога снова открылась, и в коридоре раздались осторожные шаги. Петтигрю-Робинсон не разобрал, в сторону лестницы или нет. Ванная и туалет находились с его стороны коридора, и если бы кто-то туда зашел, он скорее всего услышал бы. Шаги не повторились. Засыпая, мистер Петтигрю-Робинсон слышал, как его дорожные часы пробили двенадцать. Дверь герцога он не спутает ни с какой другой: ее петли скрипят особенным образом.

Миссис Петтигрю-Робинсон подтвердила показания мужа. Она уснула еще до полуночи и поначалу спала крепко, но ранним утром сон стал более тревожным. Ее раздражала вся эта суматоха в доме в тот вечер, которая мешала ей отдохнуть. Точнее, она уснула около десяти тридцати, а мистер Петтигрю-Робинсон растолкал ее через час, чтобы сообщить о шагах в коридоре. То одно, то другое, и в результате полноценно поспать получилось только пару часов. Она снова проснулась примерно в два часа, и лежала без сна до тех пор, пока леди Мэри не подняла тревогу.

Она готова поклясться, что выстрела ночью не слышала. Ее окно находилось рядом с окном леди Мэри, с противоположной стороны дома от оранжереи. Миссис Петтигрю-Робинсон с детства привыкла спать с открытым окном. На вопрос коронера она ответила, что никогда не считала, что между леди Мэри и погибшим существовало реальное чувство. Казалось, что они каждый сам по себе, но такие отношения сейчас в моде. Во всяком случае, она не слышала ни о каком разладе.

Мисс Лидия Кэткарт, которую спешным порядком вызвали из города, рассказала об убитом. Она сообщила коронеру, что является капитану тетей и единственной родственницей. Но с тех пор, как он унаследовал состояние отца, они почти не виделись. Он постоянно жил в Париже с друзьями, которых она не могла одобрить.

«Мы с братом не очень ладили, — заявила мисс Кэткарт. — Он отправил сына учиться за границу, где тот находился до восемнадцати лет. После смерти брата племянник, подчиняясь воле отца, уехал в Кембридж. Я осталась душеприказчицей и опекуншей Дэниса до его совершеннолетия. Не понимаю, почему брат, который всю жизнь меня игнорировал, возложил на меня такую ответственность. Но отказаться я не посмела. Во время каникул Дэниса мой дом был для него открыт, но он, как правило, предпочитал проводить время с друзьями. Не помню имени ни одного из них. После совершеннолетия Дэнис унаследовал десять тысяч фунтов дохода в год. Как я понимаю, деньги вложены в какую-то заграничную собственность. В качестве душеприказчицы я тоже унаследовала некоторую сумму, но тут же обратила ее в надежные английские ценные бумаги. Как поступил со своими деньгами Дэнис, я не знаю. Если он жульничал в карты, то это меня не удивляет. Я слышала, что люди, с которыми он общался в Париже, того же сорта. Но я с ними незнакома и никогда не бывала во Франции».

Следующим вызвали егеря Джона Хардро. Он с женой проживает в небольшом коттедже, который расположен прямо у ворот усадьбы Риддлсдейл. Владения примерно в двадцать акров окружает крепкий забор, а ворота на ночь запираются. Хардро показал, что в среду ночью, примерно без десяти двенадцать, он услышал выстрел неподалеку от коттеджа. Сразу от его дома начинаются десять акров заповедного поля. Он решил, что это браконьеры, которые иногда охотятся там на зайцев. Отправился с ружьем на звук, но никого не заметил. Возвратился домой в час по своим часам.

Коронер. Сами вы в ту ночь стреляли?

Свидетель. Нет.

Коронер. И больше из дома не выходили?

Свидетель. Нет.

Коронер. А других выстрелов не слышали?

Свидетель. Нет, только один. Но когда я вернулся домой и лег спать, меня разбудил шофер, который поехал за врачом. Минут пятнадцать четвертого.

Коронер. Вы не нашли странным, что браконьеры стреляли так близко от вашего дома?

Свидетель. Нашел. Если браконьеры решаются охотиться, то на другой стороне заказника, ближе к болоту.

Доктор Торп сообщил, что его вызвали осмотреть покойного. Он живет в Степли, примерно в четырнадцати милях от Риддлсдейла. Шофер поднял его в три сорок пять утра, он быстро оделся и поехал с ним. В Риддлсдейл они приехали в половине пятого. Осмотрев покойного, врач пришел к выводу, что тот мертв три-четыре часа. Пуля пронзила легкие, и смерть наступила от потери крови и удушья. Раненый умер не мгновенно, еще некоторое время жил. Посмертное исследование показало, что пуля отрикошетила от ребра. Никаких свидетельств, убил ли Кэткарт себя сам или в него стреляли с близкого расстояния, врач не нашел. Других следов насилия не было.

Вместе с доктором Торпом машина привезла из Степли инспектора Крейкса, который тоже осмотрел труп. Инспектор показал, что к тому времени покойный лежал на спине между дверью в оранжерею и крытым колодцем на улице. Как только рассвело, инспектор провел осмотр дома и прилегающей территории и обнаружил кровавые следы на протяжении всей ведущей к оранжерее дорожки и свидетельства того, что тело тащили. Тропа перетекает в главную дорогу, которая ведет от ворот к парадной двери. В месте слияния начинается кустарник, который тянется по обе стороны дороги до ворот и домика егеря. Кровавые отметины вели к небольшому просвету в кустах, примерно в середине расстояния от дома до ворот. Там инспектор обнаружил большую лужу крови, пропитанный кровью носовой платок и револьвер. На платке стояли инициалы Д.К., маленький револьвер был американского типа и не имел клейма. Когда инспектор прибыл, дверь в оранжерею была заперта, а ключ вставлен с внутренней стороны.

Покойный лежал в смокинге и туфлях, но без шляпы и пальто. Одежда была не только обильно пропитана кровью, но перекошена и вымазана грязью от того, что тело тащили.

В кармане обнаружили портсигар и маленький плоский перочинный нож. Осмотрели комнату покойного: искали бумаги, письма и прочее, — но не нашли ничего, что могло бы пролить свет на обстоятельства смерти.

Затем снова вызвали герцога Денверского.

Коронер. Должен вас спросить, ваша светлость, видели ли вы у покойного револьвер?

Герцог Д. После войны — нет.

Коронер. Вы знали, что у него при себе есть оружие?

Герцог Д. Понятия не имел.

Коронер. Полагаю, вы не догадываетесь, кому принадлежит вот этот револьвер?

Герцог Д. (крайне удивленно). Это мой револьвер, из ящика стола в кабинете. Как он попал к вам? (Шум в зале.)

Коронер. Вы уверены?

Герцог Д. Абсолютно. Я видел его там совсем недавно, когда искал для Кэткарта фотографию Мэри, и, помнится, сказал, что он ржавеет от того, что лежит без дела. Вот ржавое пятно.

Коронер. Вы его запирали?

Герцог Д. Господи! Конечно, нет! Вообще не понимаю, как он там очутился. Наверное, обнаружил с другим армейским барахлом и привез сюда в августе вместе с охотничьими принадлежностями.

Коронер. На ящике стола есть замок?

Герцог Д. Да, но там обычно всегда торчал ключ. Жена предупреждала, что это легкомысленно.

Коронер. Кто-нибудь еще знал, что в столе лежит револьвер?

Герцог Д. Полагаю, знал Флеминг. Об остальных ничего не могу сказать.

Детектив-инспектор Паркер из Скотленд-Ярда прибыл только в пятницу и пока не продвинулся в расследовании далеко. Некоторые детали наводили его на мысль, что на месте трагедии находился кто-то еще, кроме тех, кого опрашивали. Но он предпочел до поры до времени об этом помалкивать.

Коронер изложил показания свидетелей в хронологическом порядке. В десять часов или немного позже между герцогом Денверским и Кэткартом произошла ссора, после которой Кэткарт покинул дом и с тех пор его никто не видел. Имеются показания мистера Петтигрю-Робинсона, что в одиннадцать тридцать герцог спустился вниз, а также свидетельство полковника Марчбэнкса, что сразу после этого было слышно какое-то движение в кабинете — то есть там, где хранился имеющийся среди улик револьвер. Этому противоречат показания самого герцога, который под присягой сказал, что до половины третьего утра не покидал спальню. Присяжным следует решить, какому из противоречащих утверждений отдать предпочтение.

Теперь по поводу ночных выстрелов. Егерь заявил, что слышал выстрел без десяти двенадцать, но предполагает, что стреляли браконьеры. Вполне вероятно, что браконьеры находились где-то поблизости. С другой стороны, утверждение леди Мэри, что она слышала выстрел примерно в три утра, не слишком хорошо вяжется с заявлением врача, который считает, что к моменту его приезда в Риддлсдейл в половине пятого Кэткарт был уже мертв в течение трех-четырех часов. Также необходимо помнить, что, по мнению доктора Торпа, погибший после ранения умер не сразу, а еще некоторое время жил. Если принять это во внимание, то момент смерти приходится отнести к периоду между одиннадцатью вечера и полуночью. В таком случае это был скорее всего тот самый выстрел, который слышал егерь. И тогда остаются вопросы по поводу выстрела, разбудившего леди Мэри Уимзи. Хотя, если согласиться с версией о браконьерах, не исключена любая возможность.

Затем речь шла о теле погибшего, которое обнаружил герцог Денверский в три утра перед дверью в маленькую оранжерею у крытого колодца. Согласно медицинскому освидетельствованию почти не вызывает сомнений, что выстрел произошел в кустах на расстоянии семи минут ходьбы от особняка, а затем труп отволокли с того места к дому. Смерть определенно наступила в результате ранения в легкие. Присяжным предстоит решить, было ли это самоубийством или стрелял другой человек.

И далее — произвел ли он выстрел случайно, в порядке самозащиты, или по злому умыслу с целью лишить жизни. В отношении самоубийства необходимо оценить характер жертвы и обстоятельства трагедии. Покойный был молодым мужчиной в расцвете сил и явно состоятельным. Он сделал достойную военную карьеру, и его ценили друзья. Герцог Денверский относился к нему настолько хорошо, что согласился на помолвку с ним своей сестры. Были свидетельства — хотя, возможно, не вполне очевидные, — что помолвленные прекрасно друг к другу относились.

Герцог утверждает, что в среду вечером покойный объявил о своем намерении разорвать помолвку. Согласны ли присяжные, что тот мог, не сказав ни слова своей избраннице, не написав никаких объяснений, выскочить из дома и застрелиться? И еще: они должны оценить обвинения герцога в отношении жертвы. Герцог обвинил его в шулерстве. В обществе, к которому принадлежат участники данного расследования, такое обвинение страшнее обвинения в убийстве или адюльтере. Не исключено, что простое предположение такого греха — неважно: обоснованное или нет — могло заставить джентльмена с ранимой натурой покончить с собой.

Но был ли покойный человеком достойным? Он получил образование во Франции. А французские представления о чести в корне отличаются от британских. Коронер по юридическим делам общается с французами и просит незнакомых с ними присяжных учитывать разницу в стандартах. К сожалению, содержащее детали обвинения письмо присяжным не представлено. Присяжные также могут задаться вопросом: не естественнее ли для самоубийцы выстрелить в голову? Как покойный завладел револьвером? И наконец: кто притащил труп к дому, зачем взял на себя этот труд, рискуя погасить в раненом последнюю искру жизни (буквально), вместо того чтобы разбудить домочадцев и вызвать помощь?

Если самоубийство исключается, остается несчастный случай, непредумышленное убийство или убийство. Если принять первое за основную версию и посчитать, что покойный или другое лицо взяли с некоей целью револьвер герцога Денверского — посмотреть, почистить, пострелять — и в это время произошел нечаянный выстрел, — остается вердикт «убийство по неосторожности». В таком случае как присяжные объяснят поведение того человека — кто бы он ни был, — который притащил труп к двери?

Далее коронер перешел к разъяснению, как закон определяет понятие «непредумышленное убийство». Он напомнил, что любые слова — как значимые, так и лишенные смысла — не являются достаточным оправданием убийства кого бы то ни было, конфликт должен быть внезапным и непреднамеренным. Не считают ли они, например, что герцог вышел из дома, желая вернуть гостя и убедить лечь спать в доме, а тот ответил кулаками или угрозами? Герцог, имея при себе револьвер, выстрелил в целях самообороны, и в таком случае получается, что произошло непредумышленное убийство. Тогда возникает вопрос: зачем герцог последовал за гостем со смертельным оружием в руке? И это предположение противоречит показаниям самого герцога.

И последнее: присяжные должны решить, достаточно ли свидетельств злого умысла, чтобы вынести вердикт о предумышленном убийстве; имел ли кто-нибудь мотив, средства и возможность убить жертву; можно ли объяснить поведение этого человека другими предположениями; не является ли оно подозрительным или скрытным; не пытается ли он утаить относящиеся к делу улики или (тут коронер, глядя поверх головы герцога, заговорил с большим напором) сфабриковать такие, которые бы запутали следствие. Этого было бы достаточно для определения окончательной презумпции вины некоей стороны и вынесения вердикта о виновности этой стороны в совершении предумышленного убийства.

Коронер также добавил, что при рассмотрении вопроса в данном ключе они должны исходить из собственного разумения — человек, притащивший труп к двери оранжереи, сделал это в попытке оказания помощи или же с целью столкнуть тело в садовый колодец, который, как явствует из слов инспектора Крейкса, находится рядом с тем местом, где обнаружили покойного. Если присяжные сочтут, что жертву убили, но на основании имеющихся улик не будут готовы обвинить определенное лицо, то могут вынести обвинительный вердикт против неизвестного или неизвестных. Но если они считают доказанной чью-то вину в этом убийстве, то не должны допустить, чтобы чувство уважения к кому-либо мешало им исполнить свой долг.

Руководствуясь этими простыми советами, присяжные коротко посовещались и без проволочек вынесли обвинительный вердикт против герцога Денверского в преднамеренном убийстве.

Глава 2

Зеленоглазый кот

Привет, гончий пес!

По следу скользит твой нос.

Д. Уайт-Мелвилл.

Пей, щенок, пей…

Некоторые считают завтрак самой приятной трапезой дня. Другие, не столь крепкие, — худшей, а воскресный завтрак из всей недели наихудшим. Судя по лицам собравшихся за столом в Риддлсдейл-лодже, завтрак вовсе не шел им на пользу — не способствовал укреплению ни физических, ни духовных сил. Лишь достопочтенный Фредди Арбатнот не был ни зол, ни обескуражен — молчал и увлеченно пытался выковырять из копченой сельди весь скелет целиком. Появление такой неблагородной рыбы на завтраке герцогини свидетельствовало о непорядке в хозяйстве.

Герцогиня Денверская разливала кофе. Это была одна из самых неудобных для остальных ее привычек: опоздавшие на завтрак болезненно сознавали свою нерадивость. Женщина с длинной шеей и прямой спиной, она приучала к дисциплине свои волосы и детей: никогда не злилась, не терялась и не показывала своего гнева, отчего он ощущался еще сильнее.

Полковник Марчбэнкс с женой сидели рядом. В них не было ничего особо прекрасного, кроме ровной взаимной привязанности. Миссис Марчбэнкс не злилась, хотя в присутствии герцогини испытывала неудобство, поскольку не могла выразить ей своего сочувствия. Если человека жалеешь, то называешь его бедняжкой или бедной. А поскольку назвать герцогиню бедняжкой совершенно невозможно, то и пожалеть ее толком нельзя. Это выводило миссис Марчбэнкс из равновесия, а полковник пребывал в замешательстве и сердился. В замешательстве — потому что не знал, о чем разговаривать в доме, где хозяина арестовали по обвинению в убийстве. А злился на повисшее над столом уныние, ибо сезон охоты не должны портить никакие неприятные инциденты.

Миссис Петтигрю-Робинсон не просто злилась, а была в ярости. Еще девочкой она приняла напечатанный на школьной тетради девиз: «Quocunque honesta»[5]. Она искренне полагала, что не следует забивать себе голову тем, что портит настроение. И в среднем возрасте так же старательно избегала газетных статей под заголовками вроде: «Нападение на школьного учителя в Криклвуде», «Смерть в пабе», «75 фунтов за поцелуй» или «Она называла его родственником мужа». Миссис Петтигрю-Робинсон всегда говорила, что нет ничего хорошего в том, чтобы узнавать о таких вещах.

Она жалела, что согласилась приехать в Риддлсдейл-лодж. Леди Мэри она никогда не любила: считала неприятным образцом современных независимых молодых женщин. И помнила очень недостойный случай связи с большевиком, когда во время войны леди Мэри работала в Лондоне санитаркой. Миссис Петтигрю-Робинсон нисколько не интересовал капитан Кэткарт: ей не нравились молодые мужчины подобной навязчивой красоты, — но поскольку муж изъявил желание погостить в Риддлсдейле, ей следовало находиться рядом. И она не виновата в таком печальном результате.

Сам же мистер Петтигрю-Робинсон злился, поскольку детектив из Скотленд-Ярда, когда осматривал дом и округу в поисках следов, отказался от его помощи. Будучи старше и обладая опытом в подобных делах (мистер Петтигрю-Робинсон служил мировым судьей графства), он вызвался помочь. Ему не только отказали, но в грубой форме попросили выйти из оранжереи, где он пытался реконструировать события с точки зрения леди Мэри.

Неприятные чувства в компании не были бы такими острыми, если бы не присутствие детектива. Тихий молодой мужчина в твидовом костюме сидел рядом с солиситором[6] Мерблсом и ел карри. Он приехал из Лондона в пятницу, раскритиковал местную полицию и резко разошелся во мнениях с инспектором Крейксом. Следственную информацию он держал в тайне, а ведь если подать ее открыто, арест герцога Денверского можно было бы предотвратить. Детектив бесцеремонно обошелся с несчастными гостями, пообещав проверить каждого, и устроил компании жуткий день. А в довершение всего объявил себя близким другом лорда Питера Уимзи, на этом основании поселился в домике егеря и заявился на завтрак в особняк.

Мистер Мерблс был уже в летах и страдал от капризов желудка. Он поспешно приехал вечером в четверг и нашел, что расследование ведется не так, как следует, а его клиент непроходимо упрям в своих показаниях. Он всеми силами пытался связаться с королевским адвокатом Импи Биггсом, но тот, не оставив координат, куда-то исчез на выходные. Мерблс жевал маленький сухой тост, и ему невольно понравился детектив, который называл его «сэр» и предлагал масло.

— В церковь кто-нибудь собирается? — спросила герцогиня.

— Мы с Теодором хотели бы, если это не доставит слишком много хлопот, — ответила миссис Петтигрю-Робинсон. — Хотя мы можем пойти и пешком, ведь церковь не слишком далеко.

— В добрых двух с половиной милях, — уточнил полковник Марчбэнкс.

Мистер Петтигрю-Робинсон кинул на него благодарный взгляд.

— Разумеется, вы отправитесь на машине, — пообещала герцогиня. — Я тоже поеду.

— Вот как? — удивился достопочтенный Фредди. — Не боитесь, что станете там объектом всеобщего внимания?

— Право же, Фредди, — усмехнулась герцогиня, — какое мне до этого дело?

— Ну как же, говорят, что здесь живут только социалисты и методисты…

— Методисты в нашу церковь не ходят, — заметила миссис Петтигрю-Робинсон. — Методистов там не будет.

— Полагаете? — не согласился Фредди. — Еще как придут, если решат, что там будет на что посмотреть. Для них это интереснее, чем похороны.

— В этом деле надо руководствоваться долгом, а не стремлением к приватности, — сказала миссис Петтигрю-Робинсон. — Особенно в наше время, когда люди настолько безвольны. — Она покосилась на Фредди.

— О, миссис П., — мило улыбнулся тот, — не обращайте на меня внимания. Все, что я хотел сказать: если эти господа поведут себя непотребно, не вините меня.

— Кому может прийти в голову вас винить, Фредди? — удивилась герцогиня.

— Не меня, так мою манеру изъясняться.

— А вы что думаете по этому поводу? — обратилась ее светлость к мистеру Мерблсу.

— Полагаю, — ответил солиситор, осторожно помешивая кофе, — хотя ваше намерение прекрасно и делает вам честь, мистер Арбатнот все-таки прав в своем мнении, что это может привлечь к вам… э-э-э… некоторое ненужное внимание. Я сам всегда считал себя искренним христианином, но думаю, что вера не требует, чтобы мы выставлялись напоказ в таких незавидных обстоятельствах.

При этих словах Паркер вспомнил изречение лорда Мельбурна[7].

— В конце концов, — вмешалась миссис Марчбэнкс, — Хелен права: какое это имеет значение? Нам всем нечего стыдиться. Совершенно очевидно, что произошла глупейшая ошибка, и я не понимаю: если кому-то хочется в церковь, почему бы не сходить?

— Согласен, дорогая, согласен, — тепло кивнул полковник. — Мы должны прислушиваться только к себе. Давай так и поступим, а перед проповедью уйдем. Покажем им всем, что не верим, будто старина Денвер наломал дров.

— Ты не забыл, дорогой, — перебила его жена, — что я обещала Мэри остаться с ней? Бедная девочка…

— Конечно, конечно! Как глупо с моей стороны, — кивнул полковник. — Как она?

— Всю прошлую ночь не могла найти себе места, — ответила герцогиня.

— Может, сегодня утром хоть немного поспит. Какой удар для нее!

— Который еще может оказаться для нее благом, — заметила миссис Петтигрю-Робинсон.

— Дорогая! — одернул ее муж.

— Интересно, когда мы что-нибудь услышим от сэра Импи? — поспешно спросил полковник Марчбэнкс.

— В самом деле, — протянул Мерблс. — Я рассчитываю на его влияние на герцога.

— Разумеется, — поддержала его миссис Петтигрю-Робинсон. — Герцог должен объясниться ради всеобщего блага: сказать, что делал на улице в такое время, — а если откажется, это обязательно нужно расследовать. Ведь именно для этого предназначены детективы. Не так ли?

— Таково их неблагодарное занятие, — подтвердил Паркер. Он долго молчал, и окружающие вздрогнули от его неожиданной реплики.

— Вот именно, — согласилась миссис Марчбэнкс. — Надеюсь, мистер Паркер, что со временем вы все проясните. Возможно, у вас уже есть на примете настоящий убий… то есть подозреваемый, но вы не хотите об этом говорить.

— Не совсем так, — покачал головой Паркер. — Но я сделаю все, что от меня зависит. И кроме того, — он улыбнулся, — я рассчитываю на помощь.

— Чью? — поинтересовался мистер Петтигрю-Робинсон.

— Брата его светлости.

— Питера? — переспросила герцогиня. — Мистера Паркера, должно быть, забавляет семейный сыщик-любитель.

— Ничего подобного, — возразил Паркер. — Уимзи, если бы не его лень, был бы одним из лучших детективов в Англии. Но мы никак не можем с ним связаться.

— Я отправил ему в Аяччо телеграмму до востребования, — сообщил Мерблс. — Но понятия не имею, собирался ли он туда заезжать. Он не говорил, когда собирается вернуться в Англию.

— Перелетная птица, — бесцеремонно заявил Фредди. — Сегодня здесь, завтра там. Но теперь ему надлежит быть дома. Если что-то не так с герцогом, глава семьи он. И, пока не дозреет молодежь, должен всем заправлять.

Его слова были встречены напряженным молчанием. И в это время в тишине явственно раздался стук вставляемой в стойку для зонтов трости.

— Это еще кто? — удивилась герцогиня.

Дверь легко распахнулась.

— Доброе утро всей честной компании! — весело поздоровался вошедший. — Здравствуй, Хелен. Полковник, вы с прошлого сентября должны мне полкроны. Доброе утро миссис Марчбэнкс, доброе утро, миссис П. Мистер Мерблс, как вам нравится эта отвра… несносная погода? Фредди, не трудитесь вставать, мне претит мысль, что я доставляю вам неудобство. Паркер, старина, вы тот самый человек, на которого можно положиться, такой же верный помощник, как патентованное притирание. Вы уже закончили завтрак? Я хотел подняться раньше, но так храпел, что у Бантера не хватило духу меня разбудить. Чуть было не заявился к вам вчера ночью, но мы бы прибыли не раньше двух. Вы бы вряд ли обрадовались такому гостю. Что-то хотели спросить, полковник? Самолетом. «Викторией» из Парижа в Лондон. Из Северо-Западного округа в Норталлертон. Остаток пути — невозможные дороги, и перед самым Риддлсдейлом прокол колеса. Отвратительнейшая кровать в «Лорд-ин-Глори». Надеялся, что хоть здесь застану кусок колбасы. Неужели? Воскресное утро в английской семье — и никакой колбасы? Господи, куда катится мир? Может, вы мне скажете, полковник? Ну так что, Хелен, Джеральд в самом деле вляпался? Не надо было спускать с него глаз. Он всегда норовил угодить в какие-нибудь неприятности. Это что такое? Карри? Спасибо, старина. Только кладите побольше. Я три дня был в дороге. Фредди, передайте тост. Большое спасибо. Миссис Марчбэнкс, вы что-то сказали? Корсика — презабавнейшее место. Черноглазые парни с кинжалами за поясом и веселые симпатичные девушки. В одном местечке старина Бантер закрутил продолжительный роман с дочерью хозяйки гостиницы. Кто бы мог подумать, что этот негодяй такой влюбчивый. Боже, как я голоден! Хелен, я хотел привезти из Парижа красивого крепдешина, но не успел купить — прослышал, что Паркер отбивает по части кровавых пятен мой хлеб. Мы тут же собрались — и вперед.

Миссис Петтигрю-Робинсон поднялась из-за стола.

— Теодор, думаю, нам пора собираться в церковь.

— Я вызову машину, — сказала герцогиня. — Питер, чрезвычайно рада тебя видеть. Ты не оставил адреса, и это было очень неудобно. Жаль, что ты не успел повидаться с Джеральдом.

— Все в порядке, — весело ответил лорд Питер. — Знаешь, а это довольно удачная мысль — совершать преступления в кругу семьи. Появляется гораздо больше возможностей. А вот Полли мне жаль. Как она?

— Ее сегодня лучше не тревожить, — решительно заявила герцогиня.

— И в мыслях этого не было. Уверен, она выдержит. Сегодня у нас с Паркером кровавый пир: он мне покажет эти чертовы следы. Не волнуйся, Хелен: это не ругательство, а фигура речи. Надеюсь, их не смыли?

— Нет, — ответил Паркер. — Большинство из них я накрыл цветочными горшками.

— Тогда перейдем к делу, — предложил лорд Питер. — Рассказывай.

После ухода верных приверженцев церковных служб атмосфера стала менее напряженной. Миссис Марчбэнкс протопала по лестнице сказать Мэри, что приехал лорд Питер, а полковник закурил длинную сигару. Фредди встал, потянулся, пододвинул кожаное кресло к камину и сел, положив ноги на решетку. Паркер обогнул его и налил себе еще одну чашку кофе.

— Полагаю, ты познакомился с материалами.

— Да, прочитал протоколы дознания, — кивнул лорд Питер. — Такое впечатление — если позволите так выразиться, — что свидетели главным образом поливали друг друга грязью.

— Постыдное чтиво, — добавил Мерблс. — Позор. Коронер вел себя неподобающе. Не в его компетенции делать подобные выводы. Чего еще ждать, если присяжные сплошь деревенщины. А какие всплывали подробности! Жаль, я не мог оказаться здесь раньше…

— Боюсь, Уимзи, это отчасти моя вина, — покаялся Паркер. — У Крейкса на меня зуб. Начальник полиции в Степли связался с нами через его голову. Когда пришло сообщение, я бросился к начальнику и попросил это дело. Решил, что, если возникнут сложности и недопонимание, ты тут же поможешь мне, как никто другой. У меня до этого было назначено несколько коротких встреч по делу о подлоге, которое я веду, туда-сюда, и в результате успел только на ночной экспресс. Когда я появился здесь в пятницу, Крейкс с коронером уже вовсю спелись и назначили дознание на сегодняшнее утро, что само по себе смехотворно. Они устроили так, чтобы их чертовы улики были представлены как можно драматичнее. Я же успел познакомиться с обстановкой только поверхностно. Да и то все было истоптано следами Крейкса и его дуболомов-помощников из местной полиции. Поэтому ничего не мог предложить присяжным.

— Взбодрись, — успокоил его Уимзи. — Я тебя нисколько не виню. Кроме того, это все добавит погоне азарта.

— Положение таково, — вмешался Фредди, — что уважаемый коронер нас недолюбливает. Мы для него ветреные аристократы и распутные французы. Жаль, Питер, что вы разминулись с Лидией Кэткарт. Она вернулась в Голдерс-Грин и увезла тело.

— Не страшно, — ответил Уимзи. — Не думаю, что на трупе оставались какие-то тайны.

— Ничего особенного, — подтвердил Паркер. — Если полагаться на медицинскую экспертизу, жертве прострелили легкие. И это все.

— Только учтите, — предупредил Фредди, — он не сам в себя стрелял. Я промолчал, не желая противоречить старине Денверу, но все рассуждения о том, что Кэткарт настолько расстроился, что решил покинуть этот мир, полная чушь.

— Почему вы так считаете? — поинтересовался Питер.

— Мы вместе поднимались наверх, в спальни. Я был не в настроении — изрядно потерял в акциях, утром все время мазал, проиграл спор с полковником по поводу числа подушечек на лапах кухонного кота. И прямо заявил Кэткарту, что наш мир безнадежно глуп, или что-то в этом роде. Нисколько, возразил он. Наш мир прекрасен. На следующий день он собирался согласовать с Мэри дату бракосочетания, после чего они бы уехали жить в Париж, где лучше знают толк в сексе. Я буркнул какую-то ерунду, и он, насвистывая, оставил меня.

Паркер мрачно посмотрел на него. Полковник Марчбэнкс кашлянул.

— Что спрашивать с таких, как Кэткарт? Ничего. Французское воспитание, сами понимаете. Совсем не то, что прямолинейный англичанин. Взлет — падение, туда-сюда — жалко парня. Что ж, Питер, надеюсь, вы с мистером Паркером разберетесь в ситуации. Негоже, чтобы старина Денвер сидел в тюрьме: неподходящее для него место. Да и дичи много в этом году. Полагаю, мистер Паркер, вы пойдете в инспекционный обход? Не покатать ли нам шары на бильярде, Фредди?

— Отчего же не покатать? Только дайте мне сотню очков форы.

— Чепуха, — добродушно рассмеялся ветеран. — Вы прекрасный игрок.

Когда мистер Мерблс удалился, Уимзи и Паркер переглянулись поверх остатков завтрака.

— Питер, — начал детектив, — не знаю, правильно ли я поступил, заявившись сюда. Если ты считаешь…

— Будет тебе, старина, — перебил его товарищ. — Хватит деликатничать. Станем работать над этим делом, как над любым другим. Всплывет что-нибудь неприятное, я предпочитаю, чтобы свидетелем стал ты, а не кто-то другой. Интересная загадка в своем роде, и я собираюсь хорошенько потрудиться.

— Если ты уверен, тогда все в порядке…

— Вот что, дорогой: если бы тебя здесь не оказалось, я бы сам за тобой послал. А теперь к делу. Я, разумеется, исхожу из предположения, что старина Джеральд не убивал.

— Конечно, не убивал, — согласился Паркер.

— Нет-нет, — покачал головой Уимзи. — Это не твоя роль. Никаких непродуманных выводов, никакого доверия. Твоя задача — остужать мои надежды холодной водой и подвергать сомнению мои заключения.

— Договорились. С чего хочешь начать?

— Давай начнем со спальни Кэткарта, — подумав, предложил Уимзи.

Комната покойного оказалась умеренных размеров, с расположенным над центральным входом единственным окном. Кровать стояла справа, туалетный столик — перед окном, слева — камин, перед ним кресло и маленький письменный стол.

— Все как было, — заметил Паркер. — Крейкс придает этому большое значение.

— Прекрасно. Джеральд заявил, что, когда он обвинил Кэткарта в шулерстве, тот так подпрыгнул, что чуть не перевернул стол. Вот этот письменный стол. Следовательно, Кэткарт сидел в кресле и, оттолкнув стол, смял этот ковер. Пока все сходится. Теперь: чем он занимался за столом? Чем угодно, только не читал. Книги нигде нет. А ведь мы знаем, что он второпях выскочил из комнаты и больше сюда не вернулся. Может, писал? Тоже нет. Промокательная бумага кристально чистая.

— Он мог писать карандашом, — предположил детектив.

— Согласен, губитель моих теорий, мог. И засунул лист в карман, когда явился Джеральд, потому что здесь никакого листа нет. Но и в карман не засовывал, поскольку на теле его не нашли. Следовательно, он не писал.

— Если не забросил бумагу куда-нибудь еще, — не сдавался Паркер. — Я не всю территорию обошел. Примитивный расчет показывает, если услышанный Хардро выстрел в одиннадцать пятьдесят — тот самый, что у нас неучтенных полтора часа.

— Хорошо. Давай так — нет никаких свидетельств того, что Кэткарт писал. Что это нам дает? Ну, следовательно…

Лорд Питер достал лупу, внимательно осмотрел поверхность кресла и только после этого в него сел.

— Ничего полезного, — заключил он. — Ясно одно: Кэткарт сидел там, где теперь сижу я. Он ничего не писал. Он… Ты уверен, что в комнате ничего не трогали?

— Абсолютно.

— Тогда он также и не курил.

— Почему нет? Когда пришел Денвер, он мог выбросить остаток сигары или окурок сигареты в огонь камина.

— Только не сигареты, — покачал головой Питер. — Иначе мы обнаружили бы где-нибудь следы: на полу, на решетке. Легкий пепел разлетается по сторонам. Другое дело сигара: он мог курить сигару, не оставляя следов, — но думаю, что и этого не было.

— Почему?

— Потому что я считаю, старина, что в словах Джеральда есть элемент правды. Разнервничавшийся человек не станет утонченно наслаждаться сигарой перед сном и следить, куда падает пепел. Хотя, с другой стороны, если Фредди прав и Кэткарт был спокоен и доволен жизнью, его поведение могло быть именно таким.

— Тебе не кажется, что мистер Арбатнот все это сочинил? — задумчиво спросил Паркер. — Хотя на меня он не произвел такого впечатления. Чтобы такое сочинить, требуется воображение и недоброжелательность. По-моему, эти качества за ним не водятся.

— Согласен, — кивнул лорд Питер. — Я знаю Фредди всю свою жизнь, он мухи не обидит. И к тому же у него не хватит мозгов сочинить такой рассказ. Тревожит другое: у Джеральда тоже недостаточно воображения, чтобы сочинить такую драму, как в театре «Адельфи» — изобразить настоящие страсти между собой и Кэткартом.

— Хотя, с другой стороны, если мы на секунду представим, что это он стрелял в Кэткарта, придется согласиться, что у него был мотив. Если все настолько усложняется — это стимул для обострения воображения. И еще: приведенная история выдает неопытного рассказчика.

— Господи, ты топчешь все мои открытия. Ладно. Я ранен, но не сломлен. Кэткарт сидел здесь…

— Так утверждает твой брат.

— Будь ты неладен! Я говорю, что сидел. По крайней мере, кто-то сидел и оставил на подушке вдавленный отпечаток своего седалища.

— Отпечаток мог остаться с более раннего времени дня.

— Вздор! В доме целый день никого не было. Не перегибай со своим саддукейским подходом, Чарлз. Я утверждаю, что здесь сидел Кэткарт. И вот пожалуйста. — Лорд Питер наклонился к решетке. — Здесь кусочки сгоревшей бумаги!

— Видел. Вчера я пришел в восторг, когда их обнаружил, но нашел точно такие же в других комнатах. Это растопка. В спальнях часто разжигают огонь днем, когда хозяев нет дома, а потом еще, за час до ужина. Из прислуги здесь только повар, горничная и Флеминг — маловато, чтобы обслуживать такую большую компанию.

Лорд Питер поднял обгоревшие кусочки.

— Нечего возразить, — грустно согласился он. — И эти фрагменты «Морнинг пост» лишнее тому подтверждение. Остается предположить, что Кэткарт сидел здесь в минорном настроении и абсолютно ничего не делал. Боюсь, это нас никуда не ведет.

Он встал и подошел к туалетному столику.

— Хорошие туалетные приборы из черепахового панциря. И одеколон «Бэзер дю суар» тоже очень приятен. Не знал такого. Надо обратить внимание Бантера. Очень милый маникюрный набор. Я сам люблю чистоту и аккуратность. Но Кэткарт был из тех людей, которые явно чересчур увлечены уходом за собой. Бедолага! В итоге он будет похоронен в Голдерс-Грин. Я видел его всего раз или два. Он старался создать впечатление, что знает все обо всем. Я удивился выбору Мэри, хотя понимаю, что чертовски мало ее знаю. Когда грянула война, она только окончила школу и жила в парижском доме. Вернулась, когда я уже поступил на военную службу. Ухаживала за ранеными, занималась общественной работой, так что мы почти не виделись. Она тогда увлекалась теориями, как сделать мир правильным, и нам не о чем было разговаривать. За ней ухаживал некий пацифист — как я понимаю, отменный красавец. Затем я заболел, потом получил отставку от Барбары, и мне больше не хотелось тревожиться о сердечных делах других, а после с головой погрузился в алмазное дело Аттенбери, и вот результат: я очень мало знаю свою сестру. Но похоже, что ее вкусы в отношении мужчин изменились. Мать говорила, что в Кэткарте было обаяние. Это, как я понимаю, означает, что он привлекал женщин. Ни один мужчина не объяснит, как это удается другому мужчине. Но мама обычно всегда права. Что там с документами жертвы?

— Их здесь очень мало, — ответил Паркер. — Есть чековая книжка отделения «Кокса» на Чаринг-Кросс, но она новая и мало что дает. Держал там небольшие суммы для удобства, когда приезжал в Англию. Тратил на себя — расплачивался за отели, с портным.

— Больше никаких банковских книжек?

— Полагаю, все его важные документы в Париже. У него там квартира где-то у реки. С парижской полицией мы на связи. Еще у него есть комната в Олбани. Я просил ее закрыть до моего приезда. Хотел прокатиться туда завтра.

— Да, это правильно. Как насчет бумажника?

— Бумажник нашли. В нем около тридцати фунтов в разных купюрах, карточка виноторговца и счет за бриджи для верховой езды.

— Никакой корреспонденции?

— Ни строки.

— Ни строки… — повторил Уимзи. — Как я понимаю, он был из тех, кто не хранит писем. Инстинкт самосохранения.

— Да. Кстати, я спрашивал слуг по поводу его писем. Те подтвердили, что он получал их изрядное количество, но никогда не оставлял. Сколько писал сам, они не знают, поскольку Кэткарт бросал их в почтовый мешок, который относили на почту и вскрывали только там, или отдавал в руки почтальону, если тот приходил. Но складывается впечатление, что писал он не особо много. Горничная утверждает, что в мусорной корзине не находила ничего, что свидетельствовало бы об обратном.

— На редкость ценные сведения. Постой! Вот его вечная ручка. Очень красивая, в золотом корпусе. Смотри, совершенно пустая! Правда, не представляю, какой из этого следует вывод. Кстати, нет ни одного карандаша. Это мне подсказывает, что ты ошибся, предположив, что он писал письма карандашом.

— Я ничего не предполагал, — мягко возразил Паркер.

Лорд Питер отошел от туалетного столика, взглянул на содержимое шкафа и перевернул пару-тройку книг на прикроватной полке.

— «Харчевня королевы «Гусиные лапы», «Аметистовый перстень»[8], «Южный ветер»[9] (Наш юный друг очень верно придерживался типажа.), «Хроника кадета Кутра»[10] (Только этого не хватало!), «Манон Леско»[11]. Хм! Есть еще что-нибудь в этой комнате, на что мне стоит взглянуть?

— Пожалуй, нет. Куда хочешь направиться дальше?

— Вниз. Постой, чьи здесь еще комнаты? Эта, помнится, Джеральда. Хелен сейчас в церкви. Вот и заглянем. Пыль здесь, конечно, вытирали и сделали ее непригодной для осмотра.

— Боюсь, что так. Но я не смог бы выставить герцогиню из ее собственной спальни.

— Разумеется. Вот окно, из которого кричал Джеральд. На каминной решетке, конечно, ничего нет — огонь с тех пор разводили. Интересно, куда Джеральд подевал то письмо — я имею в виду от Фриборна.

— Никому не удалось вытянуть из него ни слова по этому поводу, — произнес Паркер. — Старый мистер Мерблс пытался выяснить, но ничего не добился. Герцог настаивает, что он его просто уничтожил. Мерблс считает, что это абсурд. И это справедливо. Если герцог хотел выдвинуть обвинения против жениха сестры, ему бы потребовались доказательства своих утверждений. Или он, как один из тех римских братьев, хотел просто провозгласить: «Как глава семьи, я запрещаю ваш брак, и этого достаточно»?

— Джеральд добрый, приличный, порядочный, хорошо воспитанный выпускник привилегированной школы — и невозможный осел. Но не думаю, что у него настолько средневековые повадки.

— Но если письмо у него, почему бы его не предъявить?

— А действительно, почему? Письма от однокурсников и друзей из Египта, как правило, не компромат.

— А нельзя ли предположить, — осторожно начал Паркер, — что в письме содержится… упоминание о давнишней… э-э-э… любовной связи твоего брата… и он не хотел, чтобы о ней узнала герцогиня.

Лорд Питер помолчал, рассматривая ряд обуви, и наконец ответил.

— Это дельная мысль. Бывали интрижки, хоть и незначительные, но Хелен раздула бы из этого пожар по максимуму. — Лорд Питер присвистнул. — И все же, когда дело попахивает виселицей…

— Неужели, Уимзи, ты полагаешь, что твой брат допускает возможность виселицы?

— Думаю, Мерблс ему достаточно недвусмысленно это объяснил.

— Так-то оно так. Но неужели он и впрямь считает — пускай исключительно в воображении, — что английского пэра можно повесить на основании косвенных улик?

Лорд Питер задумался над этим вопросом.

— Воображение не самая сильная сторона Джеральда, — признал он наконец. — По-моему, пэров всегда именно вешали… Им же не отрубали голову на площади Тауэр-хилл или что-то в этом роде?

— Я это выясню, — пообещал Паркер. — Но графа Феррерса совершенно точно повесили в 1760 году.

— Неужели? Что ж, как сказал старый язычник о Евангелии, «это было давно, и будем надеяться — неправда».

— Правда, — подтвердил Паркер. — А потом его вскрыли и анатомировали. Но эту часть процедуры больше не соблюдают.

— Мы обязательно расскажем об этом Джеральду, — заявил лорд Питер, — и убедим его отнестись к делу серьезно. В каких сапогах он ходил в среду вечером?

— Вон в тех, — показал Паркер, — но эти идиоты их почистили.

— Вижу. Ага! Добротные тяжелые высокие сапоги со шнуровкой. Способствуют приливу крови к голове.

— Еще на нем были бриджи. Вот эти.

— Весьма тщательный выбор наряда для простой прогулки по саду. Однако, как ты наверняка собираешься заметить, ночь была сырой. Надо спросить у Хелен, не мучился ли Джеральд бессонницей.

— Я спрашивал. Она ответила, что обычно — нет, но иногда у него болели зубы, и он не мог уснуть.

— Но зубная боль не гонит человека на улицу в холодную ночь. Ладно, пойдем вниз.

Они миновали бильярдную, где в этот момент полковник очень красиво закатил шар, и вошли в пристроенную к ней небольшую оранжерею.

Лорд Питер мрачно обвел взглядом хризантемы и ящики с цветочными луковицами.

— Чертовы цветы выглядят отменно здоровыми. Получается, ты каждый день позволял садовнику копошиться здесь, чтобы их поливать?

— Позволял, — подтвердил Паркер извиняющимся тоном. — Но дал строгие инструкции ходить только по циновкам.

— Хорошо. Убирай их, и приступим к работе.

Держа перед глазами лупу, Уимзи внимательно осмотрел пол.

— Полагаю, все ходили этим путем?

— Да, — ответил Паркер. — Я опознал большинство следов. Люди входили и выходили. Вот это герцог. Шел с улицы. Перешагнул тело. (Паркер открыл внешнюю дверь и поднял циновки, чтобы показать окрашенную кровью утоптанную гравийную тропинку). Возле тела он опустился на колени. Вот отпечатки коленей, вот — ступней. Затем направился через оранжерею в дом, оставляя внутри следы черной грязи и гальки.

Лорд Питер осторожно присел на корточки над отпечатками и внимательно рассмотрел.

— Повезло, что здесь такой податливый гравий.

— Да. Это единственный подобный участок. Садовник объяснил: здесь так растоптано и грязно потому, что он регулярно ходит к бадье наполнять лейки. Бадью постоянно пополняют из колодца, а потом воду переносят в лейках. В этом году здесь особенно топко, поэтому несколько недель назад положили новый гравий.

— Жаль, не распространили свое благое намерение на всю дорожку, — проворчал лорд Питер, неустойчиво балансируя на куске мешковины. — Пока все подтверждает слова старины Джеральда. Что за слон наступал сбоку от ящика? Кто таков?

— А, это констебль. Навскидку больше центнера весом. Он нам неинтересен. Вот резиновая подошва Крейкса, с характерным рисунком. Он тут везде наследил. Вот смазанные отпечатки домашних тапочек Арбатнота, а калоши — мистера Петтигрю-Робинсона. О них мы можем забыть. Но вот через порог ступила женская нога в крепкой обуви. Полагаю, леди Мэри. Вот опять у края колодца. Подошла поглядеть на тело.

— Да, — кивнул лорд Питер, — и вернулась, подцепив на сапожок несколько красных камешков. Все правильно.

На внешней стене оранжереи висели полки для мелких растений, а под ними — огороженный рядом горшков с крупными хризантемами — располагался унылый клочок влажной земли, где беспорядочно торчали вытянутые жилистые кактусы и стелились папоротники.

— Что тебя заинтересовало? — спросил Паркер, видя, как его друг вглядывается в зеленый уголок.

Лорд Питер извлек свой длинный нос из промежутка между двумя горшками и спросил:

— Кто и что сюда ставил?

Паркер поспешил к другу. Среди кактусов виднелся ясный отпечаток некоего длинного предмета с четкими углами, который когда-то стоял вне поля зрения за горшками.

— Хорошо еще, что садовник Джеральда не из тех добросовестных идиотов, которые даже кактус не могут оставить на зиму в покое, — проговорил лорд Питер. — Упорно поднимают поникшие головки до тех пор, пока несчастное растение не превратится в красного дикобраза. Измерь.

Паркер измерил.

— Два с половиной фута на шесть дюймов, — сказал он. — Приличного веса: вдавилось в землю и поломало растение. Что это было? Поддон от чего-то?

— Не похоже, — возразил лорд Питер. — Земля вдавлена сильнее с дальнего края. Такое впечатление, что здесь стояло что-то громоздкое и прислоненное к стеклу. Если хочешь знать мое мнение, это был чемодан.

— Чемодан? — удивился лорд Паркер. — Зачем сюда ставить чемодан?

— И в самом деле, зачем? Можно предположить, что он простоял здесь недолго. Днем его бы заметили. Но кто-то вполне мог быстро сунуть чемодан сюда, если его с ним застукали — скажем, в три часа утра, — чтобы спрятать с глаз.

— В таком случае когда же его забрали?

— Почти сразу, надо думать. До рассвета. Иначе его не проглядел бы даже инспектор Крейкс.

— Полагаю, это не чемоданчик врача?

— Нет, если только он не полный дурак. С какой стати оставлять медицинский чемодан в грязном сыром месте, когда по всем законам здравого смысла и удобства его следовало бы разместить рядом с телом? Если не брать в расчет садовника и Крейкса, в среду вечером что-то здесь спрятать могли только Джеральд, Кэткарт или, скажем, Мэри. И никто другой.

— Да, — согласился Паркер. — Но здесь был еще один человек.

— Кто?

— Назовем его Неизвестной Личностью.

— Кого?

Вместо ответа Паркер гордо шагнул к циновке, аккуратно уложенной на деревянные рамки, и с видом епископа, снимающего покрывало с памятника, продемонстрировал V-образную линию следов.

— Не принадлежат никому, кого я видел или о ком слышал.

— Ура! — воскликнул лорд Питер. — «Следы ведут на косогор, отчетливо видны…»[12]

— Не радуйся раньше времени, — заметил Паркер. — Скорее подходят другие строки: «Следы пересекают мост… а дальше чистый снег»[13].

— Великий поэт Вордсворт, — кивнул лорд Питер. — Очень часто в этом убеждаюсь. Итак. Следы мужчины с ногами десятого размера, со стертыми каблуками и заплатой на левой внутренней стороне подошвы появляются с твердой части тропинки, где отпечатков не видно, и ведут к телу — сюда, где лужа крови. Весьма странно, тебе не кажется? Нет? Похоже, нет. А под телом следов не было? Невозможно определить — сплошное месиво. Неизвестный подошел довольно близко, вот его глубоко вдавленный след. Возможно, он хотел бросить Кэткарта в колодец, но тут услышал шум, встрепенулся, развернулся — и убежал на цыпочках в кусты.

— Да, — кивнул Паркер. — Следы выводят к одной из заросших травой лесных тропинок и там обрываются.

— Ага! Ну, мы позже по ним пройдемся. Так, а откуда же они начинаются?

Друзья проследовали по дорожке дальше от дома. Кроме участка у оранжереи, гравий везде был старым, утоптанным и твердым, и отпечатков там почти не осталось, тем более что в последние дни шли дожди, но Паркер заверил Уимзи, что там были явные признаки волочения и следы крови.

— Следы какого типа — смазанные?

— Да, в основном смазанные. К тому же смещенное покрытие на всем пути. А вот здесь нечто странное.

На границе с травянистым участком виднелся четкий отпечаток глубоко вдавленной в землю мужской ладони. Пальцы указывали в сторону дома. Гравий на дорожке был взрыт двумя длинными бороздами, трава на границе с тропинкой перепачкана кровью, вырвана и примята.

— Мне это не нравится, — заметил лорд Питер.

— Да, жутковато смотрится, — согласился Паркер.

— Бедняга! Здесь он из последних сил пытался упираться. Это объясняет кровь у двери в оранжерею. Но каким надо быть исчадием ада, чтобы тащить тело, в котором еще теплится жизнь?

Через несколько ярдов тропинка сливалась с главной подъездной аллеей, вдоль которой росли деревья, дальше от дороги переходящие в густую чащу. В точке пересечения Паркер обратил внимание лорда Уимзи еще на некоторые малозаметные следы, а еще ярдов через двадцать друзья свернули в сторону чащи. Одно из деревьев когда-то давно упало, образовав небольшую полянку, теперь аккуратно накрытую закрепленным брезентом. В воздухе стоял густой запах грибов, плесени и гниющих листьев.

— Место трагедии, — коротко пояснил Паркер, отворачивая брезент.

Лорд Питер печально опустил взгляд. В пальто и сером шарфе, с узким, продолговатым лицом, он походил на большого меланхоличного аиста. Тут жертва упала, корчась от боли, смахнув телом в сторону опавшие листья и оставив углубление во влажной земле. Темное пятно указывало место, где в почву впиталось много крови. И эта же кровь придала желтым тополиным листьям не по-осеннему ржавый окрас.

— Здесь нашли платок и револьвер, — сообщил Паркер. — Я пытался обнаружить отпечатки пальцев, но дождь и грязь все уничтожили.

Уимзи вытащил свою лупу, улегся на живот и пустился в персональный ознакомительный тур по местности, неспешно ползая из стороны в сторону. Паркер молча следовал за ним.

— Какое-то время он ходил взад-вперед. Не курил. Что-то обдумывал или кого-то ждал. А это что такое? Ага! Снова нога десятого размера, обладатель которой пробирался сюда сквозь деревья с дальней стороны от дороги. Никаких следов борьбы, что очень странно. Кэткарта застрелили с близкого расстояния. Так?

— Да. Выстрел опалил на его груди рубашку.

— Так почему же он спокойно стоял и ничего не предпринимал для своего спасения?

— Полагаю, — предположил Паркер, — он назначил с Десятым Размером встречу. И тот человек, не вызывая подозрений, подошел к нему вплотную.

— Значит, беседа поначалу складывалась дружеским образом — по крайней мере, со стороны Кэткарта. Загвоздка с револьвером. Откуда у Десятого Размера револьвер Джеральда?

— Дверь в оранжерею оставалась незапертой, — неуверенно произнес Паркер.

— Об этом не знал никто, кроме Джеральда и Флеминга, — возразил лорд Питер. — И что же, ты хочешь сказать, что Десятый Размер явился сюда, потом сбегал в кабинет, взял револьвер, вернулся и застрелил Кэткарта? На мой взгляд, просто нелепость. Уж если решил пострелять, надо вооружиться заранее.

— Более вероятно, что это Кэткарт принес револьвер с собой, — согласился Паркер.

— В таком случае почему отсутствуют следы борьбы?

— Может быть, Кэткарт застрелился? — предположил детектив.

— Тогда зачем Десятый Размер перетащил его на видное место, а затем сбежал?

— Стоп. А если предположить следующее. У Десятого Размера с Кэткартом была назначена встреча — допустим, с целью шантажа. Он каким-то образом сообщил жертве о своих намерениях между девятью сорока пятью и пятнадцатью минутами одиннадцатого. Это объясняет изменение в поведении Кэткарта и подтверждает, что и Арбатнот, и герцог говорили правду. После ссоры с твоим братом Кэткарт стремительно убегает. Расхаживает туда-сюда в ожидании Десятого Размера, тот приходит и ругается с ним. Кэткарт предлагает деньги, Десятый Размер требует больше. Кэткарт отвечает, что у него столько нет. Оппонент грозит, что в таком случае не будет молчать, на что Кэткарт говорит: «В таком случае можете убираться к дьяволу! А я буду вам попутчиком». И стреляется из револьвера, который предусмотрительно захватил с собой. Десятого Размера охватывает чувство раскаяния. Он замечает, что Кэткарт еще жив, и то несет, то волочит его к дому. Он меньше и слабее Кэткарта, и для него это тяжкий труд. Они добираются до оранжереи, когда раненый, потеряв много крови, испускает дух. Десятый Размер понимает, что оказался в трудном положении: три часа утра, он один над трупом — это как-то надо объяснить. Бросает тело и поспешно ретируется. Появляется герцог Денверский и натыкается на труп. Живописная сцена.

— Неплохо, — похвалил лорд Питер. — Вполне достойно. Однако когда, по-твоему, это случилось? Джеральд обнаружил труп в три утра. Врач, прибывший в половине пятого, утверждает, что Кэткарт был мертв в течение нескольких часов. Ну ладно. Тогда как насчет выстрела, который моя сестра слышала в три часа?

— Сразу оговорюсь, старина: не хочу показаться грубым по отношению к твоей сестре. Скажу так: по-моему, стрелял браконьер.

— Конечно, браконьер, — согласился лорд Питер. — Во всех смыслах этого слова. Что же, Паркер, тогда все сходится. Давай примем это объяснение как временное. Наша первейшая задача — найти Десятый Размер, поскольку он может свидетельствовать, что Кэткарт совершил самоубийство, а это — если иметь в виду дальнейшую судьбу моего брата — единственное, что имеет значение. Но ради удовлетворения самолюбия мне хотелось бы понять вот что: чем именно Десятый Размер шантажировал Кэткарта? Чей чемодан стоял у оранжереи? Что Джеральд делал в саду в три часа утра?

— Давай начнем с того, что определим, откуда явился этот Десятый Размер, — предложил Паркер.

— Ого! — воскликнул Уимзи, когда они вернулись на тропу. — Да тут настоящий клад! Смотри, Паркер!

Из грязи и облетевших листьев он поднял маленький блестящий предмет, и тот вспыхнул в его пальцах белыми и зелеными искрами.

Это был амулет из тех, какие женщины носят на браслетах — миниатюрный бриллиантовый кот с яркими изумрудными глазами.

Глава 3

Пятна грязи и крови

Конечно, на свете есть немало хорошего в своем роде, но дайте мне кровь… Мы говорим: «Вот оно! Это кровь!» Вот так в действительности обстоят дела. Давайте посмотрим в глаза фактам. Это не вызывает сомнений… Кровь, знаете ли, нам необходима.

Ч. Диккенс.

Дэвид Копперфильд[14]

— До сих пор, — начал лорд Питер, пока они в поисках следов джентльмена с ногой десятого размера с трудом продирались сквозь неглубокий лес, — я считал, что услужливые преступники, которые помечают свой путь личными безделушками (развешивают на гнилых грибах, как в нашем случае), — это досужие выдумки детективных авторов, которым так удобнее, но, оказывается, мне еще нужно многому учиться в моей работе.

— Ты ведь ею не так давно занимаешься, — заметил Паркер. — К тому же нам доподлинно неизвестно, что бриллиантовую кошку обронил именно преступник. Она могла принадлежать кому-то из вашей семьи и много дней пролежать там, где мы ее нашли. Может, это вещица хозяина усадьбы, который сейчас в Штатах, или кого-нибудь из прошлых постояльцев, потерявшего ее несколько лет назад. О! Эта сломанная ветка, возможно, наш союзник — думаю, так и есть.

— Я спрошу у родных, — пообещал лорд Питер. — И надо выяснить в деревне, не искал ли кто потерянное украшение в виде кота. Первоклассные камешки. Такими не разбрасываются просто так. Что-то я других следов не вижу.

— Есть. Вот тут он запнулся о корень.

— Так ему и надо, — буркнул Уимзи, распрямляя спину. — Вот что я скажу: человеческое тело не очень-то подходит для службы ищейкой. Было бы намного практичнее ходить на четырех ногах или иметь глаза на коленях.

— Телеологической[15] точке зрения на сотворение человека присуще много трудностей, — заметил Паркер. — О, мы уже дошли до забора парка.

— А вот и то место, где он перелез, — добавил лорд Питер, указывая на верхушку ограждения со сломанными пиками. — Вон вмятина, где он приземлился на каблуки. А дальше — где упал вперед на ладони и колени. Гм… не подставишь мне спину, дружище? Спасибо. Проломлено давно. За заборами надо следить, господин Монтень, проживающий сейчас в Штатах. Но Десятый Размер все равно порвал пальто о пику — на острие остался кусочек клетчатой ткани. На нашу удачу. Так, тут с другой стороны глубокая сырая яма, в которую я сейчас загремлю.

Грохот и шорох дали знать, что его светлость осуществил данное намерение. Внезапно покинутый Паркер огляделся и, увидев, что он всего лишь в сотне ярдов от ворот, бросился к ним, где его чинно выпустил появившийся в этот момент из домика егерь Хардро.

— Кстати, — обратился к нему Паркер, — вы в итоге обнаружили в среду ночью следы браконьеров?

— Нет, — ответил тот. — Никаких мертвых кролей. Сдается мне, госпожа напутала насчет времени выстрела — тот, который я слыхал, и прикончил капитана.

— Не исключено, — согласился Паркер. — Вы, случайно, не знаете, когда вон там на заборе сломали пики?

— С месяц, а то и два, назад. Их должны были починить, но работник захворал.

— Как я понимаю, ворота на ночь запираются?

— Знамо дело.

— И если кому-нибудь надо пройти на территорию, придется разбудить вас?

— Так и есть, сэр.

— Не видели, чтобы в прошлую среду с наружной стороны ограды болтались подозрительные личности?

— Нет, сэр. Может, жене кто на глаза попадался? Эй, мать, поди сюда!

Из двери показалась вызванная таким образом миссис Хардро. К ее юбке жался маленький мальчик.

— В среду? — переспросила она. — Нет, никаких бездельников не видала. Место здесь на отшибе, так что я поглядываю за всякими бродягами. В среду, в среду… Хотя да, Джон, появлялся в тот день паренек с мотоциклеткой.

— Молодой человек с мотоциклом?

— Истинно так, сэр. Сказал, что проколол колесо, и попросил ведро воды.

— И это все?

— Еще спросил, как называется наше место и чей это большой дом.

— Вы ему сказали, что здесь проживает герцог Денверский?

— Да, сэр. Он еще заметил, что многие джентльмены, наверное, ходят на охоту.

— Он не сказал, куда направляется?

— Из Вейрдейла в Кумберленд.

— Он долго здесь пробыл?

— С полчаса. Затем завел свою таратайку и потрясся в сторону Кингс-Фентона.

Она указала направо, где посередине дороги размахивал руками лорд Питер.

— Каким человеком он вам показался?

— Да человек как человек. — Как и большинство свидетелей, миссис Хардро нельзя было назвать щедрой на описания. По ее словам, молодой и высокий. Не блондин, не брюнет, что-то среднее, в длинном пальто, какие надевают мотоциклисты, с поясом.

— Джентльмен?

Миссис Хардро колебалась, и Паркер мысленно отнес незнакомца к разряду «не совсем».

— Вы, случайно, не заметили номер мотоцикла?

Она не заметила, но добавила, что мотоцикл был с коляской.

Лорд Питер жестикулировал все интенсивнее, и Паркер поспешил к нему.

— Шевелись быстрее, старый трепач! — нетерпеливо воскликнул Уимзи. — Здесь такая дивная яма.

Из ямы этой,

Когда лобзал деревья нежный ветер,

Не шелестя листвой, — из ямы этой,

Наш друг всходил на стены Трои, верно,

И отер каблуки о грязную траву[16].

Только взгляни на мои брюки!

— С этой стороны перелезть через забор вовсе не просто, — констатировал Паркер.

— Еще бы. Он сперва стоял в яме, потом задрал ногу вот сюда, на нижнюю перекладину, где выломана пика. Взялся за верхнюю и подтянулся. Наш Десятый Размер, должно быть, исключительного роста, силы и ловкости. Я бы оттуда закинуть ногу не сумел, не говоря уже о том, чтобы дотянуться до верха. Во мне пять футов девять дюймов. А ты бы смог?

В Паркере было шесть футов, но он сумел лишь дотронуться до верха.

— В лучшие дни смог бы, — оправдался он. — Но потребовался бы соответствующий стимул и мотивация.

— На этом давай пока остановимся и сделаем вывод, что Десятый Размер исключительного роста и силы.

— Немного досадно, что до этого мы пришли к выводу, что он редкий коротышка и слабак.

— О да, — кивнул Питер, — это ты очень точно выразился: немного досадно.

— Хорошо, что сейчас все прояснилось. Полагаю, у него не было сообщника, чтобы подставить спину или подсадить.

— Разве что тот был безногим или имел какое-то невидимое средство опоры. — Питер указал на единственный отпечаток пары заплатанных подошв десятого размера. — Кстати, каким образом он безошибочно вышел в темноте к тому месту в заборе, где выломаны пики? Похоже, этот человек из местных или заранее разведал обстановку.

— В ответ на твои слова я расскажу, о чем так увлекательно «трепался» с миссис Хардро.

— Хм… — промычал Уимзи, когда Паркер закончил. — Нужно навести справки в Риддлсдейле и Кингс-Фентоне. А пока что мы узнали, откуда пришел Десятый Размер. Теперь надо выяснить, куда он скрылся после того, как притащил тело Кэткарта к колодцу.

— Следы ведут к заказнику, — сказал Паркер. — А дальше я их потерял. Там настоящий ковер из опавших листьев папоротника.

— Понятно, но у нас нет необходимости снова изображать ищеек. Человек сюда вошел и, если предположить, что он не прячется здесь до сих пор, как-то вышел. Не через ворота — иначе его заметил бы егерь. И не тем же путем, каким появился, иначе оставил бы там обратные следы. Следовательно, он покинул территорию в каком-то другом месте. Давай-ка прогуляемся вдоль забора.

— Тогда пойдем налево, — предложил Паркер. — Заповедник в ту сторону, а он явно ушел через него.

— Справедливо, о мой король. И, поскольку здесь не церковь, нет ничего зазорного в направлении против движения солнца. Кстати, о церкви: скоро вернется Хелен. Давай поторопимся, старина.

Они пересекли въезд на территорию, миновали егерский домик, а далее, сойдя с дороги, двинулись с внешней стороны забора по открытой травяной луговине. И вскоре нашли то, что искали: на металлической пике забора выше головы сиротливо висела полоска ткани. Уимзи, опираясь на Паркера, полез за ним почти в лирическом восхищении.

— Вот же, вот! — кричал он. — Пояс от «Барберри»! Какие могут быть осторожности? Тут следы человека, спасавшего свою жизнь, удиравшего со всех ног. Он порвал пальто, совершая очаянные прыжки на забор — один, другой, третий! С третьей попытки у него получилось уцепиться за пики и вскарабкаться наверх. Вот следы на заборе! В трещине кровь — он поранил руки. А затем он спрыгнул, отцепив пальто, но оставив пояс болтаться…

— Хорошо бы, ты тоже спрыгнул, — буркнул Паркер. — Не ровен час, сломаешь мне шею.

Лорд Питер послушно спрыгнул и встал рядом, теребя пальцами пояс. Его большие серые глаза беспрестанно скользили по полю. Внезапно он сжал Паркеру руку и живо зашагал к невысокому сооружению в деревенском стиле у дальней стены ограды. И там повел себя как терьер на охоте: нос вперед, кончик языка прикушен. Перепрыгнул ограду, повернулся к Паркеру и спросил:

— Ты читал «Песнь последнего менестреля»?[17]

— Большую часть выучил наизусть в школе, — ответил Паркер. — А что?

— В ней есть один персонаж, гоблин-паж, который в самые неподходящие моменты кричит: «Нашел! Нашел! Нашел!» Я всегда считал его жутко надоедливым. А теперь понимаю его чувства. Смотри сюда!

Неподалеку от ограды были следы мотоцикла с коляской — на узкой грязной тропинке, идущей под прямым углом к главной дороге.

— Отлично, — похвалил Паркер. — Новая покрышка «Данлоп» на переднем колесе, на заднем старая. На колесе коляски резина «Гайтер». Приметней не придумать. Следы ведут от дороги и возвращаются обратно на дорогу. Парень откатил мотоцикл сюда на случай, если мимо пройдет человек пытливого ума и решит его стянуть или срисовать номер. На своих двоих пошел к пролому в заборе, который присмотрел днем, и перелез на территорию. После истории с Кэткартом испугался и кратчайшим путем рванул через заказник к своей машине. Так-так.

Паркер сел на ограду и, вытащив записную книжку, стал заносить в нее уже известные приметы искомого человека.

— Для старины Джерри расклад становится немного благоприятнее. — Лорд Питер оперся о стену и стал старательно насвистывать то место «Страстей по Матфею» Баха, где упоминаются дочери Сиона.

— Интересно, — проворчал Фредди Арбатнот, — какой идиот придумал воскресные дни.

Он с противным лязганьем ворошил уголь в камине библиотеки и разбудил полковника Марчбэнкса, который промямлил:

— А? Воистину так, — и тут же снова уснул.

— Вам ли жаловаться, Фредди, — заметил лорд Питер, который уже некоторое время был занят тем, что чрезвычайно раздражающим образом по очереди открывал и закрывал все ящики письменного стола и вяло щелкал туда-сюда шпингалетом французского окна. — Представьте, как тоскливо старине Джерри. Надо бы черкнуть ему строчку-другую.

Он вернулся к столу и взял лист бумаги.

— Вы не в курсе: этой комнатой часто пользовались, чтобы писать письма?

— Понятия не имею, — ответил достопочтенный Фредди. — Сам я никогда их не пишу. Какой в этом смысл, если можно послать телеграмму? Вынуждаешь людей писать ответ, вот и все. Но Денвер, по-моему, мог писать где угодно, в том числе и здесь, а день-другой назад я видел, как полковник возился с пером и чернилами. Правда, полковник? (Тот что-то буркнул, отвечая на обращение к себе, как собака, водящая во сне хвостом.) А что случилось? Чернила закончились?

— Я просто поинтересовался, — спокойно ответил лорд Питер. Он поддел канцелярским ножом верхний лист из стопки промокательной бумаги и поднес к свету. — Ну что, агент Промокашка, весьма неплохо. Пять баллов за внимательность, продолжайте наблюдение. Вот подпись Джерри, а вот и полковника. А этот крупный почерк с растянутыми буквами принадлежит даме, насколько я могу судить. — Он снова посмотрел на лист, покачал головой, сложил его и убрал в записную книжку. — Похоже, ничего важного. Но как знать. Все-таки синица в руках. Пусть пока побудет у меня. Семейная ищейка взяла след, а это чертовски возбуждает…

Полковник фыркнул.

Воскресенье продолжалось. Паркер уехал на машине в Кингс-Фентон с заданием заглянуть по дороге в Риддлсдейл и поинтересоваться там насчет зеленоглазого кота и молодого человека на мотоцикле с коляской. Герцогиня прилегла. Миссис Петтигрю-Робинсон вытащила мужа на короткую прогулку. Миссис Марчбэнкс где-то наверху наслаждалась общностью мыслей с супругом.

Перо Питера тихо шуршало по бумаге, но вдруг резко замерло, возобновило свой бег и остановилось окончательно. Уимзи опустил худой подбородок на руки и посмотрел в окно, где зашелестел мелкими каплями внезапный дождик. Время от времени к стеклу прилипал мягкий осенний лист. Полковник храпел, огонь потрескивал в камине, достопочтенный Фредди напевал что-то себе под нос и постукивал пальцами по подлокотникам кресла. Стрелки часов лениво двигались к пяти — времени чаепития и выхода герцогини.

— Как там Мэри? — спросил лорд Питер, когда та появилась, внезапно вступив в отсвет огня.

— Тревожусь за нее, — ответила герцогиня. — Дает волю нервам в очень странной манере. Совсем на нее не похоже. Почти не подпускает к себе. Я снова послала за доктором Торпом.

— Ей бы лучше встать и спуститься сюда, — заметил Уимзи. — Пережевывать одно и то же в голове не дело. Умные разговоры Фредди ее бы взбодрили.

— Ты забываешь, что бедная девочка была помолвлена с Кэткартом, — напомнила герцогиня. — Не все такие бесчувственные, как ты.

— Будут еще письма, ваша милость? — спросил лакей, появившись с почтовым мешком.

— Вы уже идете? — Уимзи поднял на него глаза. — Вижу, вижу. Будет еще одно, если не откажетесь минуту подождать. Хотел бы я писать в таком же темпе, как это делают люди в кино, — добавил он, торопливо водя пером по бумаге и одновременно бормоча: — «Дорогая Лилиан! Ваш отец убил мистера Уильяма Снукса. И если вы не перешлете мне с посыльным тысячу фунтов, я все открою вашему мужу. Искренне ваш граф Дигглсбрейк». Вот так. Сразу чувствуется стиль. И все это одним росчерком пера. Держите, Флеминг.

Письмо было адресовано ее светлости вдовствующей герцогине Денверской.

Из газеты «Морнинг пост» от понедельника 19 ноября:

БРОШЕННЫЙ МОТОЦИКЛ

Необычную находку совершил вчера скотовод. Он обычно поит животных в одном и том же пруду, который находится в двенадцати милях от Рипли, немного в стороне от дороги. На этот раз он заметил, что одно из животных не может выйти из воды. Поспешив на выручку, скотовод обнаружил, что оно застряло в мотоцикле, брошенном в пруд. С помощью двух работников он вытащил из воды машину. Мотоцикл оказался марки «Дуглас», с темно-серой боковой коляской. Номера были предусмотрительно сняты. Этот пруд отличается значительной глубиной, и машина целиком скрывалась под водой. Тем не менее представляется вероятным, что она пролежала там не дольше недели, поскольку по воскресеньям и понедельникам этот водоем используется для помыва скота. В настоящее время полиция ищет владельца мотоцикла. Покрышка его переднего колеса — новый «данлоп», на покрышке коляски заплата. Мотоцикл модели 1914 года и сильно изношен.

— Вот это нечто интересное, — задумчиво проговорил лорд Питер. Сверившись с расписанием и выяснив, когда следующий поезд на Рипли, он попросил машину и добавил: — Пошлите ко мне Бантера.

Сей джентльмен явился, когда господин уже натягивал пальто.

— Что там за история с номерами в газете за прошлый четверг? — поинтересовался его светлость.

Бантер, словно фокусник, извлек откуда-то вырезку.

ТАЙНА НОМЕРНОГО ЗНАКА

Сегодня в шесть часов утра преподобного Натаниеля Фулиса из церкви Апостола Симона Зилота, Норт-Феллкот, остановили за езду на мотоцикле без номеров. Священник, когда ему объяснили суть претензий, выглядел пораженным. Он рассказал, что в четыре утра его срочно вызвали для совершения обряда соборования умирающего прихожанина, жившего в шести милях. Он поспешил к нему на мотоцикле, который на время таинства доверчиво оставил на обочине. Фулис покинул дом умирающего в половине шестого, не заметив ничего необычного. Его прекрасно знают в Норт-Феллкоте и окрестностях и не сомневаются, что он стал жертвой нелепого розыгрыша. Норт-Феллкот — небольшая деревня, которая находится в паре миль от Рипли.

— Я еду в Рипли, Бантер, — сказал лорд Питер.

— Хорошо, милорд. Хотите, чтобы я присоединился к вам?

— Нет. Но хочу знать, кто исполняет обязанности горничной моей сестры.

— Эллен, милорд. Домработница.

— В таком случае я желаю, чтобы вы проявили по отношению к ней всю вашу способность красноречия.

— Будет сделано, милорд.

— Это ведь она чинит одежду сестры, чистит юбки и все прочее?

— Полагаю, да.

— Не имеет никакого значения, что она может вообразить себе по этому поводу.

— Я бы и не стал намекать женщине на что-то непристойное, милорд. Это ударяет им в голову, если позволите так выразиться.

— Когда мистер Паркер уехал в город?

— В шесть утра, милорд.

Обстоятельства благоприятствовали Бантеру: он столкнулся с Эллен, когда та спускалась по задней лестнице с охапкой одежды. Сверху груды сорвались кожаные перчатки. Бантер подобрал их и с извинениями последовал за молодой женщиной в помещение для прислуги.

— Сюда, — сказала она, укладывая ношу на стол. — Буду работать здесь, как я их поняла. Истерики — вот как это называется: притворяются, что голова болит так, что нет сил впустить человека забрать одежду в чистку. Но если рядом никого нет, выбираются из постели и бродят по всему дому. Согласитесь, это разве головная боль? Готова спорить, вы не понимаете их так, как я. Тут каждую минуту на части разваливаешься — то голова кругом, то ноги не держат. А ну как в доме пожар случится — я просто упаду и буду лежать. Кошмар-то какой! Вот от этого у людей морщины и появляются.

— Не заметил у вас никаких морщин, — возразил Бантер. — Но возможно, недостаточно хорошо к вам присматривался. — Последовала немая сцена, во время которой Бантер присмотрелся достаточно хорошо, стоя близко. — Нет, — заявил он решительно. — Уверен, что не разглядел бы никаких морщин даже в большой микроскоп, который его светлость держит в городе.

— Ишь ты, а еще лорд, — пробормотала Эллен, доставая из шкафа губку и бутылку с бензином. — И для чего же его светлости такая штуковина?

— Чтобы использовать в нашем хобби, мисс Эллен: криминальных расследованиях. Бывает, что нужно сильно увеличить что-нибудь мелкое — например, рукописный текст в случаях фальсификации. Так можно установить, не стирали ли слова, не меняли ли буквы, не пользовались ли другими чернилами. Или изучить корни волос, чтобы выяснить, клок выдрали или он выпал сам. Бывают проблемы с пятнами крови — приходится определять, чья кровь: человека или животного, — а может, просто разлитый портвейн.

— Да неужто правда, — Эллен расстелила на столе твидовую юбку и открыла бутылочку с бензином, — что вы с лордом Питером все это можете разузнать?

— Мы, разумеется, не химики, — ответил Бантер, — но у его светлости достаточно познаний, чтобы заподозрить неладное. Тогда мы отправляем материал к самым видным джентльменам-экспертам. (Бантер галантно перехватил руку Эллен, когда та собиралась поднести к юбке пропитанную бензином губку). Возьмем хотя бы пятно на кайме этой юбки в самом низу бокового шва. Предположим, произошло убийство, и особа, которая носит эту юбку, попала под подозрение. Тогда мне необходимо изучить данное пятно. (Бантер достал из кармана лупу.) Можно провести по краю влажным носовым платком. (Свои слова он сопроводил действием.) И убедиться, что цвет именно красный. Теперь выворачиваем юбку наизнанку, дабы выяснить, пропитало ли пятно одежду насквозь. Тут мне потребуются ножницы. (Он извлек миниатюрные ножницы из кармана.) И срезаем маленький кусочек с внутренней стороны шва. Вот так. Кладем в коробочку (та волшебным образом появилась из внутреннего кармана). Заклеиваем герметично с обеих сторон, сверху пишем: «С юбки леди Мэри Уимзи», — и ставим дату. Теперь мне надлежит отправить материал аналитику в Лондон. Он посмотрит в свой микроскоп и объявит, что на юбке кровь кролика. Возможно, даже выяснит, сколько дней назад она попала сюда, на этом и делу конец. — Бантер беззаботно убрал ножницы и коробочку с содержимым в карман.

— Ну и попадет пальцем в небо, — фыркнула Эллен, кокетливо встряхивая головой. — Потому что тут птичья кровь, а не кроличья. Так сказала мне госпожа. Не быстрее ли просто пойти и спросить у самого человека, чем возиться со всякими дурацкими микроскопами и остальными штуками?

— Я сказал «кровь кролика» просто для примера, — защищался Бантер. — Удивительно, как она умудрилась посадить пятно в таком месте. Должно быть, частенько опускается на колени.

— Так и есть. Пролила много крови невинных птичек. Бедные создания! Некоторые не слишком-то аккуратны, когда выходят «побродить с ружьецом». Не то что его светлость или бедняга капитан. Мистер Арбатнот иной раз так увлечется, что сам себя не помнит. Понятно, потом все ужасно грязное. А отчистить пятна очень непросто, если оставить слишком надолго. Мне, конечно, было не до чистки, когда убили беднягу капитана. А потом началось дознание: тоже испереживалась, — и его милость забрали в тюрьму, да так грубо! Меня это очень расстроило. Наверное, я слишком чувствительная. В общем, мы все были в полном шоке еще день или два. А дальше ее светлость закрылась и не велела прикасаться к ее вещам. «Даже не открывай дверь в мою гардеробную. Ты же знаешь, как она скрипит, моей голове и нервам этого не выдержать!» Я ответила, что просто хочу почистить юбки ее светлости. «Забирай мои юбки, — заявила на это ее светлость, — и иди куда-нибудь, Эллен. Я закричу, если буду видеть, как ты здесь суетишься. Ты действуешь мне на нервы». Я не видела смысла продолжать. Особенно после того, что мне сказали. Приятно быть госпожой, а свою балованность называть расстроенными нервами. Я тоже рвала себе душу из-за Берта — моего молодого человека, которого убили на войне: выплакала все глаза, — но мне было бы стыдно так себя вести. И, кроме того, строго между нами: леди Мэри не так уж увлекалась этим капитаном. Не ценила его, как следовало бы. Я однажды это сказала кухарке, и та со мной согласилась. Он умел достойно держаться, этот капитан. Вел себя всегда как джентльмен. Не говорил ничего неприличного. Приятно было ему услужить. Такой красивый мужчина!

— То есть вы хотите сказать, что леди Мэри расстроилась несколько сильнее, чем вы от нее ожидали? — переспросил Бантер.

— Сказать по правде, мистер Бантер, я думаю, что это просто характер такой. Она хотела выйти замуж и уйти из дома. Да пропади оно пропадом, это пятно! Сильно как въелось, засохшая дрянь! Ее светлость и герцог никогда не ладили. Когда во время войны он уехал в Лондон, леди Мэри прекрасно проводила время: ухаживала за ранеными офицерами и общалась с сомнительными личностями, чего его светлость никак бы не одобрил. Даже случилась любовная история с каким-то, как сказала кухарка, неблагородным парнем. По-моему, он был из тех странных русских, которые хотят нас всех взорвать. Будто мало людей погибло на войне! Его светлость устроил жуткий шум, перестал давать деньги и вернул ее в дом. И с тех пор она мечтает с кем-нибудь отсюда убежать. Сама не знает, чего хочет. Честно говоря, я от нее устала. Герцога жалко. Мне понятно, о чем он думает. Бедный господин! А теперь его арестовывают за убийство и сажают в тюрьму, словно какого-нибудь бродягу. Уму непостижимо!

Эллен с шумом выдохнула, оставила губку и распрямилась.

— Тяжелая работа тереть. Все болит.

— Позвольте, я помогу, — предложил Бантер, забирая у нее горячую воду, бутылку с бензином и губку. Он перевернул юбку на другую сторону и спросил: — У вас есть щетка, чтобы счистить эту грязь?

— Я смотрю, вы слепы как летучая мышь, — хихикнула Эллен. — Все перед вами.

— Ах да, — кивнул верный оруженосец лорда Питера. — Но я предпочитаю пожестче. Сбегайте и принесите другую, будьте хорошей девочкой. Если вы дадите мне что-то более жесткое, то останетесь довольны.

— Нахал! — притворно возмутилась Эллен, но, уступая восхищенному блеску в глазах собеседника, добавила: — Пойду возьму из коридора. Та жесткая, как битый кирпич.

Как только она ушла, Бантер достал из кармана перочинный нож и еще две коробочки, в мгновение ока соскреб грязь в двух местах юбки и подписал два ярлыка: «Гравийная крошка с юбки леди Мэри примерно в шести дюймах от края подола» и «Белый песок с края юбки леди Мэри».

Бантер добавил дату и едва успел спрятать коробочки, как Эллен вернулась со щеткой. Процесс чистки в сопровождении бессвязного разговора продолжался еще некоторое время. Третье пятно Бантер осмотрел критическим взглядом.

— Вот те раз! Ее светлость пыталась стереть его сама!

— Что? — удивилась Эллен, уставившись на размазанную и побелевшую отметину с одного края. Та выглядела достаточно жирной. — Я им не занималась; значит, точно она! Что бы это значило? А ведь притворялась такой больной, что голову не может оторвать от подушки! Хитрюга — вот она кто!

— Может, она пыталась его отчистить до болезни? — предположил Бантер.

— Разве что в период между убийством капитана и расследованием, — согласилась Эллен. — Но вряд ли это было подходящее время, чтобы начинать учиться домашней работе. Она ничем таким не занималась, хоть когда-то и ухаживала за ранеными. Никогда не думала, что это ей что-нибудь дало.

— Она пользовалась мылом, — заметил Бантер, энергично протирая бензином ткань. — Ее светлость могла подогреть в своей спальне воду?

— Зачем ей это, мистер Бантер? — удивилась Эллен. — Уж не думаете ли вы, что она держит там чайник? Утренний чай приношу ей я. Благородные дамы не любят кипятить воду.

— Не любят, — согласился Бантер. — А почему бы не принести горячую воду из ванной? — Он еще внимательнее осмотрел пятно. — Неумело. Очень неумело. До конца не доведено. Дама энергичная, но безрукая.

Последнее замечание было адресовано бутылке с бензином, поскольку Эллен в это время, высунув голову из окна, разговаривала с егерем.

Суперинтендант полиции в Рипли принял лорда Питера сначала холодно, а затем со смешанным чувством профессионала к детективу-любителю и официального лица к сыну герцога.

— Я приехал к вам, — пояснил Уимзи, — поскольку ваш подход к таким делам намного эффективнее моего любительского. И, полагаю, ваша отлаженная организация плотно занимается этим случаем.

— Естественно, — ответил суперинтендант. — Хотя совсем непросто, не зная номера, отследить неизвестный мотоцикл. Вспомните убийство в Борнмуте. — Он печально покачал головой и принял вид «только между нами». — Мы сначала не связывали преступника с делом о номерных знаках. — Суперинтендант сбился на чересчур непринужденный тон, который дал понять лорду Питеру, что именно его замечания впервые установили эту связь в мозгу официального лица в последние полчаса. — Разумеется, если бы мотоцикл без номеров заметили в Рипли, то немедленно остановили бы, а с номерами Фулиса езда была надежной как… Английский банк! — завершил он фразу всплеском остроумия.

— Свещенник потрепал себе нервы, — кивнул Уимзи. — Бедолага. Да еще так рано утром. Полагаю, все это приняли за розыгрыш?

— Не без этого, — признал суперинтендант. — Но, выслушав вас, мы приложим все силы, чтобы найти неизвестного. Думаю, его светлость не слишком расстроится, узнав, что этот неизвестный обнаружен. Положитесь на нас. И если мы найдем его или номера…

— Спаси и благослови нас Господь! — неожиданно живо отреагировал лорд Питер. — Не думаю, что вам стоит тратить время на поиски номеров. Он свинтил номер священника уж точно не для того, чтобы афишировать в округе собственный. По номеру можно узнать его фамилию и адрес. Но пока он у него за пазухой, вы в тупике. Простите, суперинтендант, что навязываю свое мнение, но мне больно думать, что вы потратите усилия напрасно: будете прочесывать пруды и переворачивать груды мусора в поисках номерных знаков, которых там нет. Лучше прошерстите железнодорожные станции — ищите молодого человека ростом шесть футов один или два дюйма, в обуви десятого размера, в пальто от «Барберри» с потерянным поясом, с глубокими царапинами на руках. Вот мой адрес. Я буду очень признателен, если вы дадите мне знать, как идут дела. Неприятная для моего брата ситуация. Он чувствительный человек, очень переживает. Кстати, я птица перелетная: сегодня здесь, завтра там, — так что телеграфируйте о новостях в два адреса: в Риддлсдейл и в Лондон, на Пикадилли, сто десять «а». Окажетесь в столице, буду рад вас видеть. А сейчас извините и разрешите откланяться — много дел.

Возвратившись в Риддлсдейл, лорд Питер застал за чайным столом нового гостя. При его появлении тот поднялся во весь свой величественный рост и протянул красивую выразительную руку, способную принести удачу любому актеру. Актером он не был, но в драматические моменты считал свою руку полезной. Великолепная фигура, подвижность головы, прекрасная мимика. Черты лица безукоризненны, глаза жестоки. Вдовствующая герцогиня однажды заметила: «Сэр Импи Биггс — самый симпатичный в Англии мужчина, но ни одна женщина не оценила бы его и в два пенса». Холостяк тридцати восьми лет, он отличался учтивым красноречием, но был объектом для безжалостного препарирования враждебными наблюдателями. Его неожиданным увлечением стало разведение канареек. Кроме их пения, он не воспринимал никакой музыки, разве что красоту речей на заседаниях суда.

Гость ответил на приветствие Уимзи гулким, красивым, полностью подвластным ему голосом. Трагическая ирония, колкое презрение и беспощадное возмущение — вот те чувства, которыми сэр Импи Биггс влиял на присяжных и судей. Он преследовал убийц невинных, защищал оклеветанных и, пробуждая умы, держался как кремень. Уимзи заверил гостя, что рад его приходу, но голосом необычно сухим и прерывающимся.

— Вы сейчас от Джерри? — спросил он и повернулся к Флемингу: — Поджарьте свежие тосты, пожалуйста. Как он? Бодрится? Не знаю другого человека, который, как Джерри, умеет находить выход из любой ситуации. Я и сам люблю приобретать новый опыт, знаете ли. Ненавижу только, когда мне затыкают рот, а другие идиоты портят мое дело. Нет-нет, я не про Мерблса или вас, Биггс. Имею в виду только себя, то есть человека, который был бы мной, если бы я был Джерри. Вы следите за моей мыслью?

— Я только что попросила сэра Импи, — вступила в разговор герцогиня, — чтобы он убедил Джеральда признаться, что тот делал в саду в три утра. Будь я тогда в Риддлсдейле, ничего подобного не случилось бы. Мы все, разумеется, понимаем, что Джеральд не совершил ничего дурного, но нельзя надеяться, что присяжные воспримут это так же. Низшие сословия очень предвзяты. Это абсурдно с его стороны, но сам Джеральд не понимает, что ему необходимо открыться. У него нет выбора.

— Я сделаю все возможное, герцогиня, чтобы его убедить, — пообещал сэр Импи. — Но наберитесь терпения. Сами знаете: законники любят небольшие тайны. Если все начнут говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, нам всем придется уйти в отставку и податься в работный дом.

— Смерть капитана Кэткарта очень загадочна, — заметила герцогиня. — Но если принять во внимание то, что о нем всплыло, — для сестры моего мужа это удача.

— Полагаю, Биггс, вам не удастся убедить присяжных, что смерть капитана наступила вследствие кары небесной, — заметил лорд Питер, — как наказание за попытку втереться в наше семейство посредством брака.

— Бывают и куда более нелепые вердикты, — холодно парировал Биггс. — Вы удивитесь, но присяжных можно убедить в чем угодно, если постараться. Помню, однажды на выездной сессии суда в Ливерпуле…

Пока он предавался воспоминаниям, лорд Питер рассматривал его точеный профиль на фоне огня. Адвокат напоминал ему Дельфийского возничего, был таким же красивым и общительным.

Только после ужина сэр Импи открыл свои мысли Уимзи. Герцогиня отправилась в постель, а двое мужчин остались в библиотеке одни. Прислуживал Бантер, и лорд Питер в строгом костюме был весь вечер необыкновенно сумбурным и оживленным, но теперь взял сигару, выбрал самое большое кресло и замолчал.

Сэр Импи Биггс с полчаса мерил шагами комнату и курил. А затем решительно подошел к лорду Питеру, порывисто включил настольную лампу так, чтобы она светила в лицо собеседнику, и сказал:

— Так вот, Уимзи, я хочу знать все, что знаете вы.

— Да неужели? — Питер поднялся, отключил лампу, перенес на боковой столик и, улыбнувшись спросил: — Это называется «не оказывать давление на свидетеля»?

— Мне все равно, как это называется. Только бы вы проснулись. — Биггс остался невозмутимым.

Лорд Питер вынул изо рта сигару, склонив голову, посмотрел на нее, аккуратно повертел и, решив, что пепел продержится на листьях еще минуту-другую, молча продолжил курить, пока падение пепла не стало неотвратимым. Затем снова вынул сигару изо рта, стряхнул пепел точно в центр пепельницы и начал повествование, опуская только тему чемодана и полученную Бантером от Эллен информацию.

Сэр Импи слушал, как раздраженно отметил Питер, с выражением, уместным на перекрестном допросе, иногда перебивая проницательными уточнениями. Сделал для себя несколько пометок, а когда Уимзи завершил рассказ, задумчиво постучал пальцами по записной книжке.

— Думаю, у нас есть шансы выиграть это дело, — наконец заключил он. — Даже если полиция не найдет вашего таинственного господина. Конечно, молчание Денвера — досадное осложнение. — Адвокат на мгновение прикрыл глаза. — Так вы сказали, что направили полицию на поиски этого типа?

— Да.

— Разве вы не дурного мнения о полиции?

— Не в этой области. Это их поле деятельности; у них имеются все возможности, и они хорошо выполняют работу.

— Иными словами, вы рассчитываете, что неизвестный найдется?

— Надеюсь.

— И в какую сторону, по-вашему, это повлияет на дело?

— По-моему…

— Послушайте, Уимзи, — начал адвокат, — вы умный человек. Не надо изображать из себя сельского полицейского. Вы на самом деле пытаетесь найти этого человека?

— Разумеется.

— Как вам угодно, конечно, но мои руки уже достаточно связаны. Вам не приходило в голову, что его, возможно, лучше не искать?

Уимзи посмотрел на законника с таким откровенным изумлением, что буквально обезоружил его.

— Запомните одно, — сказал тот серьезным тоном. — Если уж полиция вцепится в какой-то вещдок или человека, вы больше не сможете полагаться на мою, или мистера Мерблса, или чью-либо еще профессиональную осмотрительность. Все будет вытащено на свет, поверьте, абсолютно все, обывателям на потеху. На данный момент Денвера обвиняют в убийстве, а он категорически отказывает мне в самой малой помощи.

— Джерри ведет себя как осел: не понимает…

— Неужели вы думаете, — перебил Биггс, — что я не пытался до него достучаться? Он твердит одно и то же: «Меня не могут повесить. Я его не убивал, но считаю его смерть удачей. Никого не касается, что я делал в саду». И я вас спрашиваю, Уимзи: разумная ли это позиция в положении Денвера?

Питер пробормотал что-то вроде: «Ему всегда не хватало здравого смысла».

— Кто-нибудь сообщил Денверу насчет того, другого человека?

— Как я понимаю, во время расследования было сказано что-то расплывчатое насчет следов.

— Этот парень из Скотленд-Ярда — ваш близкий друг?

— Да.

— Тем лучше. Может придержать язык за зубами.

— Послушайте, Биггс, все это очень загадочно и впечатляюще, но почему мне не следует ловить того типа, если я могу это сделать?

— Отвечу на один вопрос другим. — Сэр Импи чуть подался вперед. — Почему Денвер его покрывает?

Сэр Импи всегда гордился тем, что никакой свидетель не способен дать в его присутствии ложные показания так, чтобы он этого не заметил. Задавая свой вопрос, он внимательно следил за подвижными губами и нервными руками Уимзи, а когда секундой позже поднял взгляд, глаза собеседника были непроницаемыми, хотя тот и пытался изобразить удивленное просветление. Но слишком поздно: адвокат заметил легкую разгладившуюся морщинку в уголке губ и расслабившиеся пальцы. Первой реакцией было облегчение.

— Боже милостивый! — воскликнул Питер. — Я об этом не подумал. Какие же вы, адвокаты, дотошные! Если так, то я должен быть поосторожнее. А то вечно бегу впереди паровоза. Моя мать говорит…

— Вы хитрый бес, Уимзи, — перебил его законник. — Впрочем, я тоже могу ошибаться. Ищите своего типа любыми средствами. Хочу спросить последнее: кого покрываете вы?

— Вот что, Биггс, — ответил сэр Питер, — вам платят не за то, чтобы вы задавали здесь подобные вопросы. Дождитесь момента, когда окажетесь в суде. Ваша задача наилучшим образом воспользоваться предоставляемой нами информацией, а не устраивать нам полицейский допрос с пристрастием. Предположим, это я убил Кэткарта…

— Вы не убивали.

— Знаю, что не убивал. Но если бы убил, не стал бы подставляться под ваши вопросы, которые вы задаете подобным тоном. В качестве одолжения прямо отвечу: я не знаю, кто отправил на тот свет капитана. Когда выясню, скажу.

— Скажете?

— Скажу. Но только тогда, когда буду знать точно. Вы, законники, такой народ, что из самой мелкой улики способны раздуть дело и отправить человека на виселицу по первому подозрению.

— Вот как? — хмыкнул Биггс. — Тем не менее буду откровенен: с моей точки зрения, у стороны обвинения ничего не выйдет.

— Нет доказательств, да? Во всяком случае, клянусь, моего брата не повесят из-за отсутствия на суде показаний с моей стороны.

— Разумеется, — согласился Биггс и про себя добавил: «Ты же надеешься, что до этого не дойдет».

В широкую каминную трубу упали капли дождя и зашипели на поленьях.

«Отель «Грейвен»

Стрэнд

Вторник

Дорогой Уимзи!

Я обещал сообщать, как идут дела, но успехов поразительно мало. По дороге я сидел рядом с миссис Петтигрю-Робинсон, открывал и закрывал ей окно, присматривал за ее вещами. Она упомянула, что когда в четверг утром твоя сестра будила дом, то первым делом отправилась к комнате мистера Арбатнота, что показалось ей странным. Но, если вдуматься, это вполне естественно, так как его комната располагается прямо напротив верхней лестничной площадки. Мистер Арбатнот постучал к Петтигрю-Робинсонам, и мистер П. немедленно побежал вниз. Миссис П. увидела леди Мэри. Казалось, что силы вот-вот покинут ее, и миссис П. попыталась ее поддержать. Твоя сестра ее оттолкнула: грубо, как выразилась миссис П., — «в совершенно дикарской манере» отвергла предложение помощи, убежала в свою комнату и там заперлась. Миссис Петтигрю-Робинсон прислушалась у двери: по ее словам, чтобы убедиться, что все в порядке, — но услышав, как леди Мэри внутри расхаживает и стучит дверцами шкафов, решила, что внизу больше шансов приобщиться к событию, и удалилась.

Если бы этот эпизод рассказала мне миссис Марчбэнкс, я счел бы, что он достоин внимания, но у меня неизгладимое чувство, что, даже лежа на смертном одре, я вынужден буду встать и запереть дверь на ключ, чтобы в комнату не пробралась миссис Петтигрю-Робинсон. Миссис П. уверена, что у леди Мэри все это время ничего не было в руках. Твоя сестра была одета — как сказано и в материалах расследования — в длинное пальто поверх пижамы (по выражению миссис П. — спальный костюм), крепкие сапоги и шерстяную кепку. И оставалась в этой одежде во время последующего визита врача.

Еще одна небольшая странная деталь: миссис Петтигрю-Робинсон (которая, как ты помнишь, с двух часов бодрствовала) уверена, что непосредственно перед тем, как леди Мэри постучала к Арбатноту, она слышала, как где-то в коридоре хлопнула дверь. Я не знаю, важно ли это. Возможно, эпизод не имеет значения, так что я просто упоминаю. Время в городе прошло впустую. Избранник твоей сестры был образцом благоразумия. Его комната в Олбани — пустыня с точки зрения сыска. Никаких бумаг, кроме нескольких английских счетов, квитанций и приглашений. Я связался с некоторыми из тех, кто его приглашал, но с большинством из них он встречался в клубе или вместе служил в армии, и они ничего не могли рассказать о его личной жизни. Он известен в нескольких ночных клубах. Я обошел их вчера вечером, или, точнее, уже сегодняшним утром. Общий вердикт: щедрый, но неприступный. Кстати, его любимая игра — покер. Никаких намеков на шулерство. Выигрывал постоянно, но не впечатляющие суммы.

Думаю, полезную нам информацию нужно искать в Париже. Я написал в Сюрте[18] и в банк «Лионский кредит» с просьбой проинформировать о его документах, особенно счете и чековой книжке.

От вчерашней и сегодняшней работы я просто с ног валюсь. Сразу с поезда отплясывать всю ночь напролет — сомнительное удовольствие. Если я тебе не нужен, дождусь бумаг тут или съезжу в Париж сам.

Здешняя библиотека Кэткарта состоит из нескольких обычных современных французских романов и экземпляра «Манон» с гравюрами того сорта, что в каталогах называют любопытными. Видимо, он вел жизнь не только здесь.

Тебя может заинтересовать оплаченный счет косметолога с Бонд-стрит. Я наведался к этой даме, и она сообщила, что Кэткарт, когда бывал в Англии, приходил регулярно, каждую неделю.

В Кингс-Фентоне в воскресенье я потерпел неудачу, но уже рассказывал об этом. Вряд ли наш тип туда доехал. Я вот думаю, не прошмыгнул ли он через болото… Стоит ли вообще там искать, как ты думаешь? Легче найти иголку в стоге сена. Касательно бриллиантового кота — дело очень странное. Полагаю, от владельца дома ты не получал насчет него никаких сведений? Десятому Размеру он как-то не особо подходит в качестве украшения. И сам понимаешь: если его потерял кто-то из местных, в деревне должны были об этом слышать. Ладно, до встречи.

Твой Паркер».

Глава 4

И дочь его Испуг[19]

…женщины также смутились и побледнели.

Дж. Беньян.

Путешествие Пилигрима в Небесную страну[20]

В среду утром Бантер подал письмо Паркера лорду Питеру в постель. Дом опустел — почти все уехали в Норталертон для участия в судебном разбирательстве. Мероприятие, разумеется, чисто формальное, но выглядело правильным, что семья должна собраться на нем в полном составе. И действительно, вдовствующая герцогиня присутствовала там: немедленно поспешила к сыну и героически поселилась в меблированных комнатах, — но младшая герцогиня считала, что свекровь скорее деятельна, чем блещет чувством собственного достоинства. Никто не представлял, на что она способна, если ее предоставить самой себе. Она могла бы даже дать интервью газетному репортеру. К тому же в критические моменты жизни рядом с джентльменом должна быть жена, а не мать. Леди Мэри болеет, ее нельзя упрекнуть, а если Питер остался валяться в пижаме и курить сигареты, когда его единственный брат подвергается публичному унижению, то от него ничего другого и не ожидалось. Питер весь в свою мать. Как эта эксцентричная черта стала приметой семьи, ее светлость догадывается: вдовствующая герцогиня из знатного хэмпширского рода, но в корнях семейного древа присутствует иностранная кровь. Однако свой собственный долг ее светлости ясен, и она его исполнит.

Разбуженный лорд Питер выглядел весьма измученным, словно во сне бежал по следу. Бантер заботливо закутал его в блестящий восточный халат и поставил на колени поднос.

— Бантер, — начал господин, — ваш café au lait[21] — единственный приятный момент в этом ужасном доме.

— Спасибо, милорд. Сегодня утром снова промозгло, но без дождя.

Лорд Питер хмурился над письмом.

— В газетах что-нибудь есть?

— Ничего срочного. На следующей неделе торги в Нортберри-холле — библиотека мистера Флитуайта, «Исповедь влюбленного»[22] Кэкстона…

— Какой смысл мне об этом сообщать, если мы засели здесь неизвестно насколько. Господи, как бы я хотел целиком отдаться книгам и больше никогда не касаться преступлений! Вы отправили образцы Лаббоку?

— Да, милорд, — ответил Бантер. Доктор Лаббок был одним из тех «джентльменов-экспертов», о которых он упоминал горничной.

— Нужны факты, — проговорил Питер. — Факты. В детстве я ненавидел факты. Представлял их мерзкими, несговорчивыми шишками.

— Вы правы, милорд. Моя старая матушка говорит…

— Ваша матушка, Бантер? Вот уж не думал, что вас родила мать! Всегда считал, что вы появились на свет, так сказать, готовым. Извините за дьявольскую бестактность. Прошу прощения.

— Не стоит, милорд. Моя мать живет в Кенте, неподалеку от Мейдстоуна. Ей семьдесят пять лет, и для своего возраста, если позволите так выразиться, она исключительно активная женщина. Я один из семи ее детей.

— Не верю, Бантер. Мне ли не знать: вы уникальны. Но я вас перебил. Вы собирались рассказать, что ваша мать говорит о фактах.

— Она говорит, что факты похожи на коров. Если уверенно смотреть им в морду, они убегают прочь. Моя мать, милорд, исключительно храбрая женщина.

Питер импульсивно хотел пожать ему руку, но Бантер был слишком вышколен, чтобы это заметить. Он уже правил бритву. Внезапно лорд Питер резко соскочил с кровати и поспешил через лестничную площадку в ванную. Там, достаточно ожив, он возвысил голос и запел:

— «Духи гор, лесов и вод, все в хоровод! Утихло море…»[23] — Затем, проникнувшись перселлийским настроением, продолжил: — «Я напрасно пытаюсь от болезни любви улететь…»[24]

В этом необычном состоянии духа он налил в ванну несколько галлонов холодной воды и принялся яростно растираться губкой. Промокнув себя полотенцем, он вывалился из ванной и с такой силой ударился голенью о стоявший на площадке дубовый сундук, что у того подскочила крышка и с протестующим стуком снова захлопнулась.

Сэр Питер остановился, высказал сундуку что-то нелестное и осторожно потер ладонью ногу. И тут его осенило. Он положил полотенца, мыло, губку, мочалку, щетку и прочие принадлежности и тихо поднял крышку сундука.

Неизвестно, рассчитывал ли он, подобно героине «Нортенгерского аббатства»[25], найти там нечто ужасное, но, как и она, не обнаружил ничего более зловещего, чем аккуратно свернутые на дне простыни и покрывала. Неудовлетворенный, он осторожно приподнял верхнее и некоторое время рассматривал в свете лестничного окна. Он уже собирался вернуть его на место, тихонько насвистывая себе под нос, как вдруг услышал чей-то вздох и, вздрогнув, поднял глаза.

Рядом с ним стояла его сестра. Питер не слышал, как она подошла и встала поблизости, в пеньюаре, сложив руки на груди. Зрачки ее голубых глаз настолько расширились, что глаза казались почти черными, кожа по цвету напоминала ее пепельно-светлые волосы. Уимзи смотрел на нее поверх простыни, которую держал в руках, и тут ее страх передался ему, внезапно наложив на их лица магическую печать кровного родства.

Понимая, что должен немедленно взять себя в руки, секунду-другую Питер глазел на сестру как баран на новые ворота, затем бросил простыню в сундук и поднялся.

— Привет, Полли, привет, дружок. Где же ты все время прячешься? Впервые с тобой столкнулся. Боюсь, тебе пришлось совсем не сладко. — Питер обнял сестру и почувствовал, как та вздрогнула. — В чем дело? Что не так? Да, Мэри, мы редко видимся, но я же твой брат! У тебя неприятности? Не могу ли я как-то…

— Неприятности? — повторила она. — Идиот ты, Питер. Разве тебе не известно, что убит мой жених и моего брата посадили в тюрьму? Вполне достаточно, чтобы считать, что в жизни что-то не так. — Она рассмеялась, а Питер внезапно подумал, что сестра говорит словно героиня кроваво-мелодраматического романа. — Ладно, Питер, — продолжила она обыденным тоном. — Все хорошо, вот только с головой беда. Сама не знаю, что делаю. Что ты тут затеял? Так гремишь, что я вышла. Мне показалось, хлопнула дверь.

— Ложись-ка лучше обратно в постель, — посоветовал брат. — Замерзнешь. Не понимаю, почему женщины носят такие тонкие пижамы в этом холодном климате? Ни о чем не волнуйся. Я заскочу к тебе позже, и мы приятно поболтаем, как в старые времена. Договорились?

— Не сегодня, Питер. Я сама не своя. (Опять что-то из сентиментальной литературы, подумал брат.) Джеральда судят сегодня?

— Не то чтобы судят — формальности. — Питер мягко подталкивал сестру к ее комнате. — Старый сыч судья выслушивает обвинения, затем вскакивает старина Мерблс и требует свидетельских показаний, данных строго официально, поскольку обязан проинструктировать адвоката, ну вот того Бигги, ты его знаешь. Далее зачитывают показания, на основании которых был произведен арест, а Мерблс заявляет, что старина Джеральд оставляет за собой право на защиту. И так до выездной сессии большой коллегии присяжных. Сплошная ерунда. Коллегия, вероятно, соберется в начале следующего месяца. К тому времени ты должна прийти в себя.

Мэри поежилась.

— Нет и нет! Неужели обязательно меня туда тащить? Не могу переживать все это заново. Я больна. Я ужасно себя чувствую. Нет, не входи! Обойдусь без твоей помощи. Вызови ко мне Эллен, вот колокольчик. Хотя нет, уходи! Убирайся прочь. Ты мне не нужен, Питер.

Питер, слегка обеспокоенный, колебался у ее порога.

— Простите, милорд, но лучше не надо, — услышал он над ухом тихий голос Бантера. — Только вызовет лишнюю истерику, — добавил дворецкий, мягко уводя господина от двери. — Очень болезненно для обеих сторон и совершенно бесперспективно. Лучше дождаться приезда ее светлости вдовствующей герцогини.

— Пожалуй, верно, — согласился Питер и повернулся собрать свои умывальные принадлежности, но Бантер ловко его опередил. Тогда, еще раз подняв крышку сундука, Уимзи задумчиво заглянул внутрь.

— Так что вы нашли на той юбке, Бантер?

— Мелкие крошки гравия, милорд, и белый песок.

— Белый песок…

За охотничьей усадьбой Риддлсдейл вдаль и вширь простиралась болотистая вересковая пустошь с холмами. Вереск был бурым и мокрым, ручейки в нем не имели определенного цвета. В шесть часов солнце еще не садилось, и лишь белесая пелена весь день ползла с востока на запад по тусклому небу. Возвращаясь с долгих и бесполезных поисков других следов человека с мотоциклом, лорд Питер озвучивал тяжкие страдания своей общительной души.

— Вот бы старина Паркер был здесь, — бормотал он, шлепая ногами по раскисшей овечьей тропе.

Он возвращался к усадьбе не напрямую, а через фермерский дом, расположенный от нее примерно в двух с половиной милях и известный под названием «Нора Грайдера». Он располагался у северной окраины деревни Риддлсдейл — одинокий аванпост на участке плодородной земли у края болота, между двумя возвышенностями с обширными зарослями вереска. Тропа вилась с холма Уэммелинг-Фелл, шла по краю неприятной топи и за полмили до фермы пересекала речушку Рид. Питер не надеялся услышать что-нибудь новое в «Норе Грайдера», но руководствовался внезапно возникшим намерением не оставлять неперевернутым ни одного камня. Сам он внутренне был убежден, что, несмотря на изыскания Паркера, мотоциклист воспользовался главной дорогой и, вероятно, проехал через Кингс-Фентон, не останавливаясь и не привлекая внимания. Но Уимзи все равно сказал себе, что должен исследовать окрестности, а «Нора Грайдера» находилась как раз в окрестностях.

Питер остановился раскурить трубку и снова упорно пошлепал по грязи. Здесь, в низине, тропу через равные промежутки отмечали крепкие белые колья, кое-где стояла плетеная изгородь. Ее назначение было очевидным: всего в нескольких ярдах слева начиналась черная трясина с редкими кочками, поросшими камышом. Попади в нее кто-нибудь тяжелее трясогузки, и быстро превратится в россыпь пузырьков на поверхности. Уимзи подобрал растоптанную банку из-под сардин и бездумно зашвырнул ее в болото. Она упала с чавкающим звуком, напоминающим поцелуй, и тут же исчезла.

Охваченный тем чувством, которое заставляет человека в депрессии думать обо всяких грустных вещах, Питер облокотился на изгородь и праздно размышлял о: 1. Тщетности человеческих желаний; 2. Непостоянстве; 3. Первой любви; 4. Упадке идеализма; 5. Последствиях Великой войны; 6. Контроле над рождаемостью и 7. Обманчивости свободы воли. Он находился в самой низшей точке своего настроения. Но тут, почувствовав, что ноги замерзли, в желудке пусто, а идти предстоит еще несколько миль, перебрался по скользким камням через ручей и оказался у ворот, сколоченных не из обычных жердей, а из крепких, неприступных брусьев. На них опирался человек, он жевал соломинку и при приближении Уимзи не двинулся с места.

— Добрый вечер! — радостно поздоровался Питер, положив ладонь на задвижку. — Не правда ли, свежо?

Человек не ответил, только грузнее навалился на ворота и вздохнул. На нем было грубое пальто и гетры, покрытые навозом.

— По сезону, — продолжал Питер. — Хорошо для овец. Завивается шерсть, и все такое.

Человек вынул изо рта соломинку и сплюнул в сторону правого ботинка гостя.

— Много животных потеряли в трясине? — не отступал Питер, небрежно отпирая ворота и наваливаясь на них со своей стороны. — Я вижу, у вас крепкий забор вокруг дома. В темноте, наверное, немного опасно. Вдруг вы заболтаетесь с приятелем во время вечерней прогулки да и налетите лбом?

Человек снова сплюнул, натянул на лоб шляпу и коротко спросил:

— Чего надо?

— Хотел нанести небольшой визит мистеру… ну, то есть владельцу этой фермы. Сельское добрососедство, и все такое… Тут скучновато, вам ли не знать. Как вы считаете, он дома?

Человек хрюкнул.

— Рад это слышать, — кивнул Питер. — Так непривычно приятно убедиться, что йоркширцы народ очень добрый и гостеприимный. Неважно, кто пришел, сразу приглашают к огню, да так приветливо. Простите, вы в курсе, что, опираясь на ворота, не даете мне их открыть? Не сомневаюсь, исключительно по недосмотру. Вам невдомек, что, стоя таким образом, вы играете роль рычага. Какой прелестный дом! Все радостно, голо и сурово. Никаких вьюнов, роз и других городских штучек. Кто в нем живет?

Человек окинул его взглядом с ног до головы и ответил:

— Мистер Граймторп.

— Неужели? Только подумать! Вот его-то я и хотел бы повидать. Образцовый фермер. На просторах Северного Райдинга только и слышишь: «Масло Граймторпа самое лучшее. Одежду из граймторпской шерсти можно носить вечно. Свинина тает на вилке. Для ирландского рагу берите мясо только у Граймторпа. Кто его бифштексы уважает, тот горя не знает». Цель моей жизни — повидаться с мистером Граймторпом лично. А вы, как я понимаю, его верный помощник и правая рука. Бессменно встаете затемно который год и доите коров средь ароматного сена. А вечером, когда овец ряды нисходят с гор, вы загоняете их всех во двор. Потом, детей собрав у очага, рассказываете, как жили в прежние века. Замечательная жизнь, хотя зимой, наверное, немного монотонная. Разрешите пожать вашу честную руку.

То ли на человека подействовал всплеск поэзии, то ли меркнущий свет был недостаточно тускл, чтобы скрыть металлический блеск в ладони Питера, но он немного отступил от ворот.

— Большое спасибо, дружище. — Сэр Питер порывисто шагнул за ним. — Я так понимаю, что мистера Граймторпа можно найти дома?

Человек ничего не ответил, и лишь когда Уимзи уже прошел дюжину ярдов по мощенной плитками дорожке, окликнул его, не поворачивая головы:

— Мистер!

— Что, приятель? — дружелюбно отозвался Питер.

— Как бы он не натравил на вас собаку.

— Разве такое возможно? Верный пес приветствует возвращение блудного сына[26]. Сцена семейного воссоединения. «Мой давно потерянный малыш!» Рыдания, речи, пиво для восхищенных арендаторов. Веселье у древнего костра до упаду, пир горой. Покойной ночи, милый принц[27], пока домой не вернутся коровы, и псы съедят Иезавель за стеною Изрееля[28]. И пока весенние гончие не встанут на зимний след[29]. Полагаю, они уже поужинали, — добавил он от себя.

По мере приближения к двери фермерского жилища настроение Питера повышалось. Он любил наносить подобные визиты. Хотя он и увлекался расследованиями так, как при другом воспитании и законах мог бы увлечься курением индийской травки — за их бодрящие свойства, — в моменты, когда жизнь казалась суетой и тленом, его детективный темперамент отступал на второй план. Питер ничего не ждал от посещения «Норы Грайдера» — и если бы захотел, то любую информацию мог бы получить прямо у ворот, показав угрюмому человеку несколько банкнот. Паркер, скорее всего, так бы и поступил — ему платили за следственные действия и ни за что другое. И ни природные данные, ни образование (он учился в престижной частной школе Барроу-ин-Фернс) не побудили бы его блуждать по задворкам неуправляемого воображения.

Но лорду Питеру мир представлялся увлекательным лабиринтом побочных тем. Он был уважаемым знатоком пяти или шести языков, неплохо музицировал, разбирался в токсикологии, коллекционировал редкие издания книг, был светским человеком и по-обывательски любил сенсации. По воскресеньям в половине первого его видели гуляющим в Гайд-парке в цилиндре и сюртуке и читающим газету «Ньюс оф зе уорлд». Страсть к неизведанному толкала его к поискам неизвестных текстов в Британском музее, копанию в эмоциональных историях сборщиков налогов и рассуждениям, куда его занесет его собственным течением. И в этом смысле тема йоркширского фермера, готового спустить на случайного гостя собак, требовала личной встречи. Хотя результат был непредсказуем.

На его первый стук никто не откликнулся, и он постучал снова. За дверью возникло движение, и раздался злобный голос:

— Ну и впусти его тогда, черт его побери — и черт тебя побери!

Ругательство сопровождалось звуком: то ли что-то упало, то ли что-то нарочно швырнули.

Дверь неожиданно открыла девочка лет семи — очень темная, симпатичная. Она потирала руку, словно в это место ей угодил камень. Девочка настороженно стояла, закрывая собой проход, пока прежний голос не спросил:

— Кого там принесло?

— Добрый вечер, — поздоровался Уимзи, снимая шляпу. — Надеюсь, вы простите меня за то, что я так бесцеремонно зашел. Я живу в Риддлсдейл-лодже.

— И что с того?

Поверх головы девочки Питер заметил силуэт курившего у огромного камина крепко сбитого мужчины. Помещение освещалось только огнем в топке, хотя окна были маленькие, а на улице смеркалось. Комната, судя по всему, была большой, но сразу за дымоходом ее перегораживала надвое высокая дубовая скамья, за которой простиралась область непроглядной тьмы.

— Можно войти? — спросил Уимзи.

— Если не терпится, — нелюбезно ответил хозяин. — Закрой дверь, девка, на что уставилась? Поди к своей мамаше — пусть поучит тебя манерам.

Ситуация напоминала ту, когда горшок учит чистоте чайник. Но девочка моментально растворилась в темноте, а гость сделал шаг вперед и вежливо спросил:

— Вы мистер Граймторп?

— А если и так, что с того? Уж мне не приходится стыдиться за мою фамилию.

— Разумеется, — кивнул Уимзи. — И за ферму тоже. Замечательное место. Кстати, меня зовут Уимзи, лорд Питер Уимзи, брат герцога Денверского. Не хотел вас тревожить — вы ведь заняты овцами и всем прочим, — но все-таки решился заглянуть по-соседски. Уединенная местность — полезно знать тех, кто обитает рядом. Понимаете, я привык к Лондону, где люди живут скученно. Сюда, наверное, редко заходят незнакомцы?

— Вообще не заходят, — отрезал Граймторп.

— Возможно, это и к лучшему, — продолжал лорд Питер. — Больше ценится домашний круг. Часто возникает мысль, что в городе видишь слишком много чужаков. Не то что в семье, где все, что говорится и делается, исключительно приятно. Вы женаты, мистер Граймторп?

— Какого черта вам здесь нужно? — прорычал хозяин с такой яростью, что Уимзи тревожно оглянулся: не прорвались ли в дом недавно упомянутые собаки.

— Не горячитесь, — ответил Уимзи. — Просто я подумал, что та очаровательная девочка — ваша дочь.

— Если бы я думал иначе, то придушил бы сучонку вместе с матерью. Как вам такое?

Вопрос, который следовало расценивать как разговорную формальность, был таков, что естественное красноречие Питера подверглось серьезному испытанию. Он прибег к обычному мужскому выходу из положения и предложил хозяину фермы сигару, а сам подумал: «Какую же окаянную жизнь ведет с этим типом женщина!»

Фермер, отказавшись от сигары коротким «нет», надолго замолк. Уимзи, раскурив свою, задумчиво разглядывал «собеседника». Это был видавший виды мужчина лет сорока пяти, грубый, неотесанный, с широкими рельефными плечами и короткими толстыми ногами — одним словом, бультерьер с дурным характером. Решив, что тонкие намеки такой организм не проймут, Уимзи начал напрямую.

— Сказать по правде, мистер Граймторп, я заявился без какого-либо повода. Хотя, приходя в чей-то дом, всегда полезно поводом обзавестись. Но вас повидать — это так замечательно, что и повод не нужен. Хотя, если честно, повод все-таки был: я ищу приятеля, который, как он мне сообщил, обретался где-то в округе. Боюсь, я с ним разминулся. Понимаете, я только что приехал с Корсики — интересная страна, я вам скажу, только очень далекая. Из того, что говорил мне друг, он должен был объявиться здесь с неделю назад и искать меня. Но мне, как всегда, не везет — он, не оставив карточки, лишил меня всякой уверенности. Вы его, случайно, не встречали? Высокий, с большой ступней, на мотоцикле с коляской. Может, проезжал мимо. Не знаете его?

Лицо фермера перекосилось и потемнело от бешенства.

— В какой день это было? — прорычал он.

— Речь идет о среде или ночи на четверг, — продолжал Уимзи, держа руку на своей тяжелой малайзийской трости.

— Так и знал, — прохрипел Граймторп. — Эта шлюха и все эти грязные бабьи хитрости… Слушай сюда, мистер. Говоришь, он твой приятель? Так вот, в среду и четверг я был в Степли, и ты это знал. Знал? И твой дружок тоже знал. Раз я его не поймал, тем хуже для тебя. Я бы его в бараний рог согнул, как тебя через секунду! А будете здесь еще рыскать, костей не соберете!

С этими удивительными словами он кинулся на Питера, норовя вцепиться в горло, как бульдог.

— Э, так не пойдет! — воскликнул Питер, освободившись от захвата с ошеломительной для противника легкостью и заломив его запястье загадочным и чрезвычайно болезненным приемом, от чего тот моментально обмяк. — Очень неразумно, так можно и убить. Убийство — дело скверное. Следствие и все такое. Обвинитель станет задавать неприятные вопросы. А потом вам накинут на шею петлю. К тому же ваши методы весьма примитивны. Стойте спокойно, идиот, иначе сломаете себе руку. Вот так. Теперь сядьте. В один прекрасный день вы влипнете в серьезные неприятности, если будете себя вести подобным образом в ответ на вежливый вопрос.

— Убирайся из моего дома! — мрачно потребовал Граймторп.

— Непременно, — кивнул Питер. — Спасибо за вечернее развлечение. Жаль, что не сообщили новостей о моем приятеле.

Фермер вскочил, изрыгая потоки брани, и ринулся к двери с криками:

— Джейбез! Джейбез!

Лорд Питер секунду смотрел ему вслед, затем обвел глазами комнату.

— Что-то здесь нечисто, — пробормотал он. — Этот тип что-то знает. Опасный ублюдок. Интересно… — Он заглянул за скамью и внезапно наткнулся взглядом на лицо женщины — тусклое светлое пятно в плотной тени.

— Вы? — хрипло выдохнула та. — Вы? Вы сумасшедший, раз явились сюда. Быстрее! Быстрее! Он пошел за собаками.

Она уперлась ладонями в его грудь, решительно выталкивая обратно, а когда пламя из камина осветило его лицо, сдавленно вскрикнула и застыла с выражением ужаса, как у Медузы с картины Караваджо…

Предание гласит, что Медуза была красива. Эта женщина тоже. Открытый белый лоб под копной темных волос, блеск черных глаз из-под прямых бровей, широкий чувственный рот такой изумительной формы, что даже в этот напряженный момент в жилах Питера взыграла кровь всех шестнадцати поколений знати. Его руки инстинктивно сомкнулись вокруг плеч прекрасной незнакомки, но женщина сжалась и поспешно отстранилась.

— Мадам, — начал Уимзи, приходя в себя, — я не совсем…

В его голове роилась тысяча вопросов, но прежде, чем он успел облечь их в слова, за домом послышался лай.

— Бегите, бегите! — вскрикнула женщина. — Собаки! Боже, что со мной станется? Скорее, пока меня из-за вас не убили. Уходите! Имейте жалость!

— Послушайте, — попытался успокоить ее Питер. — Я могу остаться и защитить вас…

— Вы можете остаться и погубить меня. Не медлите!

Питер, послав ко всем чертям традиции привилегированной школы, подхватил трость и выскочил наружу. Злобные зверюги преследовали его по пятам, пока он бежал к выходу. Питер ударил палкой первую — собака, зарычав, отпрянула. Человек у забора по-прежнему опирался на ворота. Позади слышался хриплый голос Граймторпа — он требовал, чтобы тот схватил беглеца. Последовала свалка из людей и псов, и Питер вдруг почувствовал, что перелетает через ворота. Он поднялся и на бегу слышал, как фермер отчитывает работника, а тот оправдывается — мол, ничего не мог поделать. Их перебранку перекрывал испуганный женский голос. Питер оглянулся через плечо. Работник, женщина и еще один человек, присоединившийся к веселью, отгоняли собак назад и как будто уговаривали Граймторпа не выпускать их с территории. Слова, судя по всему, подействовали, потому что фермер повернул прочь, а второй работник криками и ударами хлыста продолжал прогонять псов. Женщина что-то сказала, муж сердито накинулся на нее и повалил на землю.

Питер дернулся было, чтобы прийти на помощь, но его остановило твердое убеждение, что от этого будет только хуже. Он стоял и смотрел, как женщина поднялась и пошла к дому, утирая шалью кровь и грязь с лица. Фермер погрозил Питеру кулаком и последовал за ней. Джейбез увел собак, а приятель Питера снова облокотился на ворота.

Питер дождался, когда за семейством Граймторп закрылась дверь, достал платок и помахал работнику, который, проскользнув в ворота, медленно направился к нему.

— Большое спасибо, — поблагодарил Питер, вкладывая ему деньги в ладонь. — Боюсь, я невольно стал причиной скандала.

Мужчина посмотрел на него и на деньги.

— Держитесь отсюда подальше, мистер, если не хотите, чтобы ее кровь пала на вашу голову.

— Послушайте, — заговорил Уимзи, — вы, случайно, не видели в среду или около того молодого мужчину на мотоцикле?

— Нет… В среду я ездил в Степли. За техникой, за зерном.

— Ладно. Если узнаете, что кто-нибудь видел, дайте мне знать. Вот мое имя. Я живу в Риддлсдейл-лодже. Доброй ночи. И еще раз спасибо.

Человек взял визитную карточку и, не прощаясь, пошел прочь.

Лорд Питер медленно брел, подняв воротник пальто и надвинув на глаза шляпу. Этот кинематографический эпизод поколебал его способность логически думать. Он с трудом сортировал свои мысли и организовывал их в некоторое подобие порядка.

«Пункт первый, — говорил он себе. — Мистер Граймторп. Джентльмен, который ни перед чем не остановится. Дюжий. Грубый. Негостеприимный. Сатрап по характеру, ревнует свою потрясающую жену. В прошлую среду ездил в Степли покупать технику. Услужливый человек у ворот это косвенно подтвердил. Так что на данной стадии расследования можно считать это за алиби. Таинственного типа на мотоцикле с коляской не видел, если тот здесь вообще проезжал. Хотя надо думать, что проезжал. А если так, то мало сомнений, с какой целью. Возникает интересный момент. Зачем понадобилась коляска? С ней тут ездить неудобно. Если он приезжал за миссис Г., то — это очевидно — не забрал ее. Пошли дальше.

Пункт второй. Миссис Граймторп. Очень одинокий пункт. Господи! — Питер остановился, вспоминая драматический момент. — Давайте признаем сразу: если человек с ногой десятого размера появлялся здесь с той целью, в которой его подозревают, то у него были на это веские основания. Итак. Миссис Г. страшится мужа, которому ничего не стоит по первому подозрению швырнуть ее на землю. Бог ему судья — я сделал бы все только хуже. Единственное, чем можно помочь жене такого дикаря, — держаться от нее подальше. Остается надеяться, что он ее не убьет. Одного раза достаточно. Итак, к чему я пришел?

Пункт третий. Миссис Граймторп что-то знает и кого-то знает. Она приняла меня за человека, которому никак не следовало являться в это место. Интересно, где она была, когда я разговаривал с Граймторпом? В комнате ее не было. Возможно, ее предупредила девочка? Не годится. Я сказал девочке, кто я такой. Ага! Кажется, осенило. Она посмотрела в окно и увидела человека в поношенном клетчатом пальто. Но Десятый Размер тоже ходит в поношенном клетчатом пальто. Предположим на секунду, что она приняла меня за него. Что она делает дальше? Поначалу благоразумно держится в стороне. Ей непонятно, с чего мне взбрело в дурную голову заявиться в их дом. Когда же муж побежал звать псаря, она отважно рискует жизнью, чтобы поскорее выпроводить своего… своего — скажем прямо — любовника. Тут она понимает, что перед ней не любовник, а просто какой-то любопытный осел (боюсь), причем еще и упрямый. Новый поворот неловкой ситуации. Она велит ослу выметаться из дома, чтобы спастись самому и спасти ее. Осел выметается — не слишком обходительно. Теперь надо ждать следующего акта этой увлекательной драмы. Когда? Вот что интересно знать».

Некоторое время Питер топал по грязи молча, потом заметил:

— И тем не менее, все это ничуть не проливает свет на то, что делал Десятый Размер в Риддлсдейл-лодже.

К концу своего путешествия он так и не пришел ни к каким выводам по этому поводу.

— В любом случае, — сказал он себе, — если это не будет угрожать жизни миссис Граймторп, я должен снова с ней встретиться.

Глава 5

Улица Сент-Оноре и улица Де-ла-Пэ

Думаю, это был кот.

Корабль ее величества

«Пинафор»[30]

Паркер сидел с несчастным видом в маленькой квартирке на улице Сент-Оноре. В три часа дня Париж был полон мягкого, но радостного осеннего солнца, однако окна выходили на север и помещение наводило тоску простой темной мебелью и застоялым воздухом.

Это была мужская комната — выдержанная в строгом стиле респектабельного клуба и соответствующая сухому вкусу покойного владельца. У холодного камина стояли два обитых красной кожей кресла. На каминной полке — бронзовые часы; по обе стороны — блестящие гильзы от немецких снарядов. В пепельнице из камня давно потухшая трубка. В рамках из грушевого дерева несколько превосходных гравюр и портрет маслом довольно напыщенной дамы времен Карла II. На окнах красные шторы, пол покрыт плотным турецким ковром. Напротив камина — высокий книжный шкаф красного дерева со стеклянными дверцами. Несколько томов английской и французской классики, большая подборка работ по истории и международной политике, французские романы, книги на спортивные и военные темы и известное французское издание «Декамерона»[31] с дополнительными иллюстрациями. У окна стоял большой секретер.

Паркер покачал головой, взял лист бумаги и принялся писать донесение. В семь он позавтракал булочками с кофе, тщательно осмотрел квартиру, допросил консьержку, переговорил с управляющим банка «Лионский кредит» и квартальным префектом полиции, но результат получился весьма плачевным.

Информация, почерпнутая из бумаг капитана Кэткарта, была таковой.

До войны Дэнис Кэткарт был, несомненно, богатым человеком: вкладывал средства в предприятия России и Германии и имел долю в процветающем виноделии Шампани. Получив в двадцать один год наследство, три года провел в Кембридже, много путешествовал, встречался с важными персонами, готовился стать дипломатом. Период с 1913 по 1918 год был интересным, тяжелым и удручающим. В начале войны Кэткарт получил офицерский чин. С помощью чековой книжки Паркер восстановил финансовую жизнь молодого британского офицера: обмундирование, лошади, вооружение, поездки, обеды и вино во время увольнений, карточные долги, плата за квартиру на улице Сент-Оноре, клубные взносы и многое другое. Скромные траты строго соответствовали доходам. Счета были аккуратно сложены и занимали целый ящик в секретере. Никаких расхождений. Но помимо этого, казалось, средства Кэткарта утекали куда-то еще. Начиная с 1913 года каждый квартал капитан снимал крупные суммы наличных, ставя на чеках в графе «Получатель» самого себя. Иногда чаще. По поводу того, куда уходили средства, секретер хранил молчание: в бумагах не было ни расписок, ни квитанций, ни листа учета расходов.

Потрясший мировые финансы удар 1914 года отразился и в депозитной книжке Кэткарта. Поступления из Германии и России прекратились, а из Франции, где война прокатилась по винодельческим регионам и оторвала рабочих от дел, сократились до четверти прежнего объема. В первый год еще продолжали поступать существенные дивиденды от вложений во французские государственные ценные бумаги. Затем кредитный актив сократился на 20 тысяч франков, а через полгода еще на 30, после чего все быстро покатилось под гору. Паркер мог представить, как в вихре повышающихся цен и обвала валют распродавались государственные облигации и таяли накопления. Доход становился все меньше, появлялось больше долговых обязательств.

Примерно к восемнадцатому году ситуация стала настолько острой, что записи демонстрировали безуспешные попытки поправить дела игрой на курсах валют. Через банк проводились покупки немецких марок, русских рублей и румынских леев. Паркер, вспомнив о собственных 12 фунтах, вложенных в подобные никчемные образцы гравировального искусства, лежавшие теперь дома в его письменном столе, сочувственно вздохнул. Он понимал, что они стоят не больше бумаги, на которой напечатаны, но его рассудительный ум не терпел даже мысли, чтобы их выкинуть. Кэткарт явно убедился, что марки и рубли — дело гиблое.

Где-то в этот же период банковская расчетная книжка Кэткарта стала демонстрировать поступления наличными — то больших, то малых сумм с разной периодичностью. В декабре 1919 года сумма достигла 35 тысяч франков. Паркер сначала предположил, что эти доходы представляют собой дивиденды от неких ценных бумаг, которые Кэткарт держал при себе, не проводя через банк. Он тщательно обыскал комнату, надеясь найти или сами облигации, или любой документ, где о них бы упоминалось, но напрасно. И был вынужден заключить, что Кэткарт либо держал их в каком-нибудь тайном месте, либо доход происходил из иного источника.

Кэткарт демобилизовался очень быстро (явно благодаря завязанным ранее знакомствам с важными государственными лицами) и долго отдыхал на Ривьере. Последующий визит в Лондон совпал с получением семисот фунтов, которые, переведенные по тогдашнему курсу во франки, составили неплохое подспорье счету. С тех пор расходы и поступления были примерно сбалансированы, выписанные на себя чеки существеннее, а начиная с 1921 года стали возвращаться доходы от вложений в виноделие.

Тщательно записав информацию, Паркер откинулся на спинку и обвел взглядом помещение. Он не в первый раз ощутил неприязнь к своей профессии, вырвавшей его из сообщества мужчин, которые относились друг к другу с доверием и уважали частную жизнь. Раскурив потухшую трубку, он продолжил писать донесение.

Информация, полученная от мсье Туржо, управляющего банка «Лионский кредит», во всем подтвердила данные расчетной книжки Кэткарта. В последнее время тот осуществлял платежи наличными, обычно банкнотами небольшого достоинства. Раз или два ненамного превысил кредит, но в течение нескольких месяцев погасил задолженность. Кэткарт, как все, страдал от сокращения доходов, но его счет никогда не доставлял банку неудобств. На последний момент положительный баланс составлял 14 тысяч франков. Мсье Кэткарт был очень приятным, но не слишком общительным человеком — и чрезвычайно корректным.

Информация, полученная от консьержа.

Он не часто видел мсье Кэткарта, но считал его очень вежливым. Уходя или приходя, тот никогда не забывал поздороваться — говорил: «Bon jour, Bourgois»[32]. Иногда к нему приходили господа в вечерних костюмах. Один был партнером в карточных играх. Мсье Бургуа никогда не видел в его комнатах женщин, кроме одного случая, когда капитан пригласил на завтрак дам, très comme faut[33], которые привели с собой его fiancée, une jolie blonde[34]. Мсье Кэткарт пользовался квартирой в качестве pied à terre[35], часто закрывал и уезжал на несколько недель или месяцев. Он был un jeune homme très rangè[36]. Слуг не имел. В его квартире поддерживала чистоту мадам Леблан, кузина покойной жены консьержа, очень достойная женщина. Разумеется, он даст мсье ее адрес.

Информация, полученная от мадам Леблан.

Мсье Кэткарт был очаровательным молодым человеком, ей нравилось у него работать. Благородный, постоянно интересовался семьей. Мадам Леблан сильно расстроилась, узнав о его смерти накануне свадьбы с дочерью английской миледи. Она видела мадемуазель в прошлом году, когда та приезжала в Париж повидаться с Кэткартом, и считала, что молодой леди очень повезло. Немногие мужчины настолько же серьезны, как мсье Кэткарт, особенно при такой привлекательной внешности. Мадам Леблан мужчин знает и могла бы под настроение рассказать множество историй, но о мсье Кэткарте ничего подобного не слышала. Он не всегда пользовался квартирой, но ее извещал, когда намеревался приехать, и она приводила комнаты в порядок. Он и сам поддерживал чистоту и в этом отношении отличался от других англичан. Мадам Леблан встречала таких, у которых sens dessus dessous[37]. Мсье Кэткарт всегда очень хорошо одевался. Регулярно мылся. Несчастный господин увлекался своим туалетом, как женщина. И вот умер! Le pauvre garcon[38]. От этой трагической новости у мадам Леблан даже аппетит пропал.

Информация, полученная у господина префекта полиции.

Абсолютно никакой информации. Мсье Кэткарт никогда и ни в каком отношении не привлекал внимание полиции. Что же касается упомянутых господином Паркером денежных сумм — если господин предоставит номера купюр, будут предприняты усилия проследить их оборот.

Куда уходили деньги? Паркер мог представить только два варианта: незаконное предприятие или шантаж. Разумеется, столь привлекательный мужчина, как Кэткарт, мог иметь женщину и даже не одну, о которых не подозревал консьерж. Карточному шулеру — если Кэткарт в самом деле им являлся — грозит опасность оказаться под властью слишком много узнавшего человека. Нерегулярные поступления наличными, когда иссякли его доходы, могли быть выигрышами в казино, на курсах валют, или — если верить рассказам Денвера — в нечестной карточной игре. Паркер склонялся к версии шантажа. Это более соответствовало картине преступления, которую они с лордом Питером реконструировали в Риддлсдейле.

Но кое-что все-таки озадачивало Паркера. Зачем шантажисту понадобилось ехать на мотоцикле с коляской через йоркширские болота? Кому принадлежал зеленоглазый кот? Безделушка недешевая. Не мог ли Кэткарт предложить ее в качестве части платежа? Мысль показалась глупой: шантажист отверг бы ее с презрением, — но кот теперь был у Паркера и детективу пришло в голову, что следовало бы отнести его ювелиру на оценку. Все было неясным: роль коляски, роль кота и более всего — роль леди Мэри.

Почему она солгала на следствии? То, что она говорила неправду, не вызывало у Паркера сомнений. Он не верил ни единому слову истории о разбудившем ее втором выстреле. Что привело ее к двери в оранжерею в три часа утра? Чей чемодан был спрятан в кактусах — если там вообще стоял чемодан? Что это за длительный нервный срыв без определенных симптомов, не позволивший дать показания магистрату и ответить на вопросы брата? Не присутствовала ли леди Мэри при встрече в кустах? Но тогда они с Уимзи наверняка обнаружили бы там ее следы. Не в сговоре ли она с шантажистом? Предположение было неприятным. Не намеревалась ли помочь жениху? От герцогини Паркер знал, что леди Мэри располагает собственными средствами. Не решила ли она поддержать Кэткарта деньгами? Но в таком случае почему не сообщила все, что ей известно? Худшее из высказанных о Кэткарте предположений — что он карточный шулер — стало всеобщим достоянием, а сам он умер. Если Мэри знает правду, почему не выступила и не спасла брата?

В этот момент Паркеру пришла в голову еще более неприятная мысль. Что, если миссис Марчбэнкс слышала в библиотеке шаги не Денвера, а кого-то другого — человека, который тоже назначил встречу с шантажистом, но был на его стороне против Кэткарта и понимал опасность их разговора? А сам Паркер — достаточно ли хорошо осмотрел лужайку между домом и зарослями, где проходила встреча? Возможно, что утром в четверг там еще были следы примятости, а потом благодаря дождю и жизненным силам трава вновь воспрянула. Все ли следы они с Питером обнаружили в лесу? Не произвела ли этот выстрел с близкого расстояния чья-то более надежная рука? И еще раз — чей же этот зеленоглазый кот?

Догадки, предположения — одно неприятнее другого — кололи сознание Паркера. Он взял данную ему Уимзи фотографию Кэткарта и долго с любопытством вглядывался в изображение. Смуглое симпатичное лицо, слегка вьющиеся черные волосы, большой, хорошо очерченный нос, темные с разлетом глаза, одновременно притягательные и надменные. Губы красивые, хотя чуть полноватые, с намеком на чувственность в изгибе. Подбородок с ямочкой. Паркер признал, что изображенный на фотографии человек ему не нравится — кажется слишком напыщенным. Он бы отмахнулся от такого приятеля как от байронического мерзавца. Но опыт подсказывал, что подобный тип лица способен сильно действовать на женщин, вызывая в них любовь или ненависть.

Совпадения обычно похожи на розыгрыши Провидения. И Паркер вскоре удостоился — если это выражение в данном случае уместно — познакомиться с проявлением подобного снисходительного юмора. Как правило, такие вещи случались не с ним — они были больше по части Уимзи. Детектив проделал путь с низших ступеней до уважаемой должности в Скотленд-Ярде скорее благодаря упорному труду, практичности и осторожности, чем счастливым совпадениям и умению поймать удачу за хвост. Но на этот раз Паркера явно «вел» кто-то свыше, а то, что детектив не ощутил по этому поводу особой благодарности, можно объяснить только одним из проявлений несовершенной человеческой природы.

Он закончил донесение, все аккуратно сложил в стол и заглянул в полицейский участок договориться с префектом о ключах и печатях на дверь. Вечер только начинался, и похолодало несильно. Паркер решил разогнать мрачные мысли кофе с коньяком на бульваре Сен-Мишель, а затем прогуляться по парижским магазинам. По натуре добрый семейный человек, он захотел купить что-нибудь парижское своей старшей сестре — незамужней и ведущей одинокую унылую жизнь в Барроу-ин-Фернс. Детектив знал, что она придет в восторг от тонкого кружевного нижнего белья, которого никто, кроме нее самой, не увидит. Паркер был не из тех, кто испытывает неловкость, покупая в иностранном магазине женское белье: не имел для этого достаточного воображения. Он помнил, как однажды судья поинтересовался, что такое «камисоль»[39], и детектив не нашел ничего смущающего в описании этого предмета одежды. И теперь намеревался найти истинно парижский магазин и спросить там камисоль. Этим он положит начало, а затем продавщица без всяких просьб покажет все остальное.

Около шести вечера Паркер шел по улице Де-ла-Пэ с небольшой коробкой под мышкой. Он потратил денег больше, чем намеревался, но приобрел массу знаний. Больше не сомневался, что такое «камисоль», и впервые в жизни осознал, что крепдешин не имеет ничего общего с крепом и, хотя очень тонок, на удивление дорог. Молодая продавщица вела себя очаровательно мило и, ни на что не намекая, сумела устроить так, что покупатель ощутил себя немного собакой. Он чувствовал, как улучшилось его французское произношение. Мимо великолепных витрин магазина по улице неспешно прогуливались толпы людей. Паркер остановился, заглядевшись на выставку украшений, словно колебался в выборе между жемчужным колье за 80 тысяч франков, алмазной подвеской и аквамаринами в платине.

И тут увидел, что, свисая из-под бирки с надписью «Bonne fortune»[40], ему по-злодейски подмигивает зеленоглазый кот. Кот смотрел на Паркера, а Паркер смотрел на кота. Это был не обычный, а особенный кот. Тонкое изогнутое тельце сверкало алмазами, платиновые лапы сведены вместе, блестящий хвост задран вверх — все выдавало чувственную радость, будто он терся о некий любимый предмет. Голова слегка склонена на одну сторону, приглашая приласкать шею. Истинное произведение искусства — художника, а не ремесленника. Паркер достал блокнот и посмотрел на изображенного в нем кота, затем на кота с витрины. Они были похожи. Удивительно похожи. Одинаковые. Паркер вошел в магазин.

— Мой бриллиантовый кот очень похож на того, что выставлен в вашей витрине, — обратился он к молодому человеку за прилавком. — Не окажете ли любезность сообщить, какова стоимость такого кота?

— Разумеется, мсье, — с готовностью ответил продавец. — Его цена пять тысяч франков. Он, как вы понимаете, сделан из самых превосходных материалов. Более того, это настоящее произведение искусства и ценится выше рыночной стоимости потраченных на него драгоценных камней.

— Это, полагаю, своеобразный талисман?

— Совершенно верно, мсье. Приносит удачу. Особенно в карточной игре. Эти небольшие предметы часто покупают женщины. У нас есть и другие талисманы, но все подобного качества и цены. Мсье может не сомневаться, что его кот высочайшей породы.

— И таких котов можно приобрести в Париже повсюду? — как бы равнодушно спросил Паркер.

— Нет, мсье, — ответил продавец. — Если вы планируете подобрать своему коту пару, советую поспешить. У господина Брике было только два десятка, а теперь, включая того, что на витрине, осталось всего три. Думаю, он больше не станет ими заниматься. Повторять одно и то же значит вульгаризировать идею. Конечно, появятся другие коты…

— Мне не нужно другого, — внезапно заинтересовался Паркер. — Я так понимаю, что подобных котов продавал только Брике. Следовательно, и мой из вашего магазина?

— Несомненно. Это один из наших котов. Сделан нашим художником, занимавшимся подобными миниатюрными зверьками.

— Полагаю, невозможно установить, кому был изначально продан этот кот?

— Если с прилавка за наличные — нет. Но если попал в наши книги — возможно, получится, если угодно мсье.

— Очень угодно, — кивнул Паркер, доставая визитку. — Я сотрудник британской полиции. Мне крайне важно узнать, кому сначала принадлежал этот зверь.

— В таком случае мне необходимо известить владельца магазина, — заявил продавец. Он ушел с визиткой в глубь помещения и вскоре возвратился с крепким мужчиной, которого представил как господина Брике.

В кабинете хозяин выложил на стол учетные книги.

— Вы должны понимать, что я могу назвать фамилии и адреса покупателей котов лишь в том случае, если мы получали плату с их счетов. Конечно, маловероятно, что такую дорогую вещь покупали за наличные. Но случается, что богатые англосаксы приобретают украшения именно так. Углубляться в прошлое дальше, чем до начала года, нет нужды — именно тогда были изготовлены эти коты. — Брике провел толстым пальцем по записям в книге. — Первая продажа состоялась девятнадцатого января.

Паркер записывал фамилии и адреса, и через полчаса господин Брике подытожил:

— Это все, мсье. Сколько у вас получилось человек?

— Тринадцать, — ответил Паркер.

— В магазине осталось три кота. Изначально их было двадцать. Следовательно, четыре штуки продали за наличные. Если хотите, сверимся с бухгалтерскими книгами.

Поиски в бухгалтерских книгах оказались более утомительными, но четырех котов обнаружить удалось. Первого продали 31 января, второго 6 февраля, третьего 17 мая и последнего 9 августа.

Паркер поднялся и рассыпался в похвалах и благодарностях, и тут ему в голову пришла мысль показать господину Брике фотографию капитана.

Хозяин магазина покачал головой.

— Уверен, он не из наших постоянных клиентов. У меня хорошая память на лица. Стараюсь запомнить всех, кто имеет у нас счет. А у этого господина необычное лицо. Но мы можем спросить моих помощников.

Большинство работников не узнали изображенного на карточке человека, и Паркер уже собирался спрятать фотографию в карман, но тут девушка, которая вернулась, продав обручальное кольцо тучному пожилому еврею, уверенно заявила:

— Mais oui, j’ai vu, ce monsieur-là[41]. Он англичанин. Купил бриллиантового кота для симпатичной блондинки.

— Мадемуазель, — встрепенулся Паркер, — окажите мне любезность, расскажите все, что сможете вспомнить.

— Хорошо, — кивнула продавщица. — Такое лицо не забыть, особенно женщине. Господин купил бриллиантового кота и заплатил… ах нет, не так: вспомнила, купила дама и выложила наличные. Я еще удивилась: женщины обычно не носят таких крупных сумм. Господин тоже совершил покупку — приобрел для дамы черепаховый с бриллиантами гребень. И тут она сказала, что тоже хочет подарить ему что-то на счастье. Спросила, нет ли у нас талисмана, приносящего удачу в карточной игре. Я показала несколько пристойных для господина украшений. Но она увидела этих котов, они ей понравились, и сказала, что больше ничего не хочет и уверена, что это именно то, что ему нужно. Спросила моего совета. Я ответила, конечно, что джентльмен больше никогда не сядет без него за карточный стол. Он рассмеялся и пообещал не расставаться с котом за игрой.

— Какова из себя была эта дама? — спросил Паркер.

— Блондинка, мсье. Очень привлекательная, довольно высокая, стройная, хорошо одетая. Большая шляпка, темно-синий костюм. Quoi encore? Voyons[42] — она была иностранкой.

— Англичанкой?

— Не знаю. По-французски говорила очень хорошо, как француженка, но все-таки с легким акцентом.

— А на каком языке говорила с мужчиной?

— По-французски. Понимаете, мсье, мы беседовали втроем. Они постоянно обращались ко мне, и поэтому мы вели речь на французском языке. Господин говорил по-французски à mervelle[43], и только по костюму и некоторым деталям внешности я догадалась, что он англичанин. Дама говорила тоже свободно, лишь время от времени пробивался акцент. Иногда я отходила взять с витрины вещи. Тогда они разговаривали между собой, но не знаю, на каком языке.

— Мадемуазель, вы можете вспомнить, как давно это было?

— Ah, mon Dieu, ca c’est plus difficile. Monsieur sait que les jours se suivent et se ressemblent. Voyons[44].

— Можно посмотреть по бухгалтерским книгам, — предложил Брике. — Когда были проданы одновременно бриллиантовый гребень и кот.

— Конечно, — поспешно согласился Паркер. — Вернемся к вам в кабинет.

Там они открыли январский том, но ничего не нашли, зато в февральском, в записях от шестого числа, прочитали:

Peigne en écaille et diamants — f 7500

Chat en diamants (Dessin c-5) — f 5000 [45]

— Это все решает, — мрачно заметил Паркер.

— Мсье, кажется, недоволен, — удивился хозяин магазина.

— Не могу выразить, как я благодарен за вашу доброту, но, откровенно признаюсь, из всех месяцев в году я предпочел бы любой другой.

Паркер настолько расстроился, что купил две юмористические газеты, чтобы успокоить чувства, и прочитал их за обедом в ресторане на углу улицы Огюст-Леопольд. Затем, вернувшись в свой скромный отель, заказал вина и сел сочинять письмо лорду Питеру. Работа шла медленно и была не по душе Паркеру. Заключительный абзац получился таким.

«Я изложил все без комментариев. Сделаешь выводы сам, лучше меня. Мои умозаключения меня поставили в тупик и бесконечно встревожили. Возможно, все это полная чушь. Надеюсь, у тебя всплывет нечто такое, что позволит по-иному трактовать факты, но, чувствую, их нужно прояснить. С удовольствием сложил бы с себя полномочия, но понимаю, что другой может поспешить с выводами и все испортить. Но если ты считаешь, что так будет лучше, я могу в любой момент заболеть. А если полагаешь, что нужно продолжать копаться здесь, не мог бы ты раздобыть фотографию леди Мэри Уимзи и, если возможно, выяснить насчет черепахового гребня и кота: когда именно леди Мэри была в феврале в Париже? Так ли она хорошо говорит по-французски, как ты? Дай знать, как идут у тебя дела.

Твой Паркер».

Он внимательно перечитал донесение и письмо и запечатал. Затем написал сестре, аккуратно упаковал подарок и позвонил коридорному.

— Это письмо отправьте немедленно заказным, а посылку завтра общей почтой.

Затем он лег в постель и стал читать комментарии к «Посланию к Евреям», пока не уснул.

В ответ пришло письмо лорда Питера.

«Дорогой Чарлз!

Не тревожь себя. Мне самому очень не нравится, как обстоят дела, но предпочитаю, чтобы нашим вопросом занимался именно ты. Как ты выражаешься, рядовому полицейскому все равно, кого арестовывать, лишь бы арестовывать — его не волнует, как он повредит человеку. Я сосредоточил все мысли на том, чтобы очистить имя Джерри — это первая цель: все, что угодно, лучше, чем петля за преступление, которое он не совершал. Пусть понесет наказание преступник, а не другой. Посему продолжаем.

Прилагаю две фотографии — все, что сумел раздобыть. Одна — в сестринской форме — неудачная, на другой почти все скрывает большая шляпа.

У меня в среду случилось маленькое приключение — расскажу при встрече. Нашел женщину, которая знает гораздо больше, чем должна, и перспективного головореза, только боюсь, что у него есть алиби. Появилась слабая зацепка насчет Десятого Размера. В Норталлертоне ничего особого не произошло, если, конечно, не считать, что Джерри под судом. Слава богу, здесь мать, и я надеюсь, что она приведет Мэри в чувство, но ей — то есть Мэри, а не матери, — хуже, чем в прошлые два дня: жутко больна и хандрит. Доктор Тингамми — тот еще осел — ничего не может поделать. Мать утверждает, что все ясно как божий день и она положит этому конец, а мне надо набраться терпения. Я просил ее разузнать насчет гребня и кота. М. кота начисто отрицает, но признает, что приобрела в Париже гребень. Где — не помнит, чек потеряла, но говорит, что он гораздо дешевле 7,5 тысяч франков. Она находилась в Париже со 2 по 20 февраля. Теперь моя главная задача связаться с Лаббоком и прояснить вопрос с тем белым песком.

Выездные сессии суда состоятся в последней неделе ноября — фактически в конце следующей недели. Это немного напрягает, но не особенно. Они не имеют права судить Джерри. Важна исключительно большая коллегия присяжных, которая утвердит проект обвинительного акта, и тогда мы получим столько времени, сколько нужно. Возникнет куча проблем. Заседания парламента, и все такое. Старина Биггс за своим непроницаемо-мраморным фасадом не на шутку встревожен. Судить пэров — та еще головная боль. Такое случается примерно раз в шестьдесят лет, и процедура — ровесница королеве Елизавете. Придется назначать лорда-распорядителя, да мало ли что еще. И нужно ясно отдавать себе отчет, что это только ради данного случая, поскольку где-то во времена Ричарда II лорд-распорядитель был настолько важной шишкой, что заправлял практически всем. Когда на трон взошел Генрих IV и судебная служба оказалась под властью короны, он с радостью прибрал все к рукам, и теперь лорда-распорядителя выбирают лишь по случаю коронации или таких представлений, как с Джерри. Король делает вид, что не знает, что такое должностное лицо отсутствует, и немало удивляется, когда требуется подобрать кандидатуру для выполнения подобных функций. Ты это знал? Я — нет. Меня просветил Бигги.

Взбодрись! Представь, что все эти люди не имеют ко мне отношения. Мать передает тебе самые добрые пожелания и надеется, что скоро увидит. Бантер передает что-то правильное и уважительное, только забыл, что именно.

Твой соратник по сыску

П.У.».

Можно сразу сказать, что никакого убедительного опознания по фотографиям от свидетелей добиться не удалось.

Глава 6

Противоречивая Мэри

Я пытаюсь взять в общественной жизни то, что каждый мужчина получает от матери.

Леди Астор[46]

В день открытия Йоркских выездных судебных сессий большая коллегия присяжных утвердила проект обвинительного акта в совершении убийства Джеральдом, герцогом Денверским. Герцог предстал перед судом, и судья открыл миру то, о чем газеты всей страны уже кричали две недели подряд: он судья общегражданских исков, присяжные из народа, а потому не могут судить английского пэра, — но тем не менее добавил, что считает своим долгом обо всем известить лорда-канцлера (который уже больше десяти дней вел согласования с Королевской галереей, подыскивая лордов для формирования специального комитета). Было отдано соответствующее распоряжение, и знатного заключенного увезли.

Прошло немного времени, и хмурым лондонским днем Чарлз Паркер позвонил в квартиру на втором этаже по улице Пикадилли. Дверь открыл Бантер и, с любезной улыбкой сообщив, что лорд Питер на несколько минут вышел, но вскоре будет, пригласил войти и дождаться.

— Мы прибыли только нынешним утром, — добавил дворецкий, — и не все еще уладили. Поэтому просим нас извинить. Не угодно ли выпить чаю?

Паркер предложение принял и с удовольствием устроился в углу большого мягкого дивана. После неудобной французской мебели казалось облегчением ощутить упругость пружин под собой, подушку под головой, и вдохнуть аромат превосходных сигарет Уимзи. Что подразумевал Бантер, когда сказал, что не все еще уладили, он гадать не стал. Трепещущий огонь отражался в безупречном, без единого пятнышка, черном кабинетном рояле. Кожаные переплеты редких изданий Питера тускло светились на фоне темных с бледно-желтыми просветами стен. В вазах стояли темно-лимонные хризантемы. На столе, словно хозяин квартиры никуда не уезжал, лежали последние номера газет.

За чаем Паркер достал из нагрудного кармана фотографии леди Мэри и Дэниса Кэткарта, прислонил к чайнику и стал разглядывать, переводя с одной на другую взгляд, будто стараясь обнаружить смысл в слегка неестественном, смущенном виде людей. И снова, постукивая карандашом по каждому пункту, сверился со своими парижскими записями.

— Черт! — выругался он, глядя на изображение леди Мэри. — Черт! Черт! Черт…

Вереница мыслей оказалась чрезвычайно интересной. Образ за образом — и каждый богат на предположения — теснились в его голове. В Париже правильно мыслить невозможно, настолько там неудобно и к тому же в домах центральное отопление. Здесь же, где было распутано столько загадок, живой огонь. Кэткарт, наверное, тоже любил сидеть перед огнем. И конечно, думал, как решить свои проблемы. Вот так и кошки, глядя на огонь, размышляют о своей кошачьей жизни. Странно, что это не приходило Паркеру в голову раньше. Когда зеленоглазый кот сидел перед огнем, то погружался в насыщенную бархатную черноту, полную смыслов, которые были самыми главными. Мыслить так — счастье, потому что иначе можно превысить скоростной порог и черная трясина закрутится слишком быстро. Но теперь он действительно обрел формулу, которую нужно сохранить. Связь очевидна: близкая, ясная, понятная.

— Кот от стеклодува бомбоустойчив, — громко и отчетливо произнес Паркер.

— Рад слышать, — отозвался лорд Питер с дружелюбной улыбкой. — Вздремнул, старина?

— Я… что? — Паркер поднял голову. — Привет! Что значит «вздремнул»? Пытался ухватить очень важную цепь мыслей, но благодаря тебе упустил. Что же это было? Кот… кот… кот… — лихорадочно пытался вернуться на след детектив.

— Ты сказал, что кот от стеклодува бомбоустойчив, — подсказал лорд Питер. — Превосходное слово. Мозг рвет на части. Только я не понимаю, что ты этим хотел сказать.

— Бомбоустойчив? — Паркер слегка покраснел. — Возможно, ты прав: я немного вздремнул. Понимаешь, мне показалось, что я нашел ко всему ключ. Придал определяющее значение этой фразе. Даже теперь… нет, теперь, когда я об этом думаю, цепочка мыслей рассыпается. Жаль. Мне казалось, все абсолютно прозрачно.

— Не бери в голову, — успокоил его лорд Питер. — Только что вернулся?

— Пересек Ла-Манш прошлой ночью. Есть новости?

— Много.

— Хорошие?

— Нет.

Взгляд Паркера скользнул по фотографиям.

— Не верю, — отрешенно проговорил он. — Будь я проклят, если поверю из этого хоть единому слову.

— Единому слову из чего?

— Что бы это ни было.

— Придется поверить, Чарлз, — мягко проговорил приятель, набивая трубку короткими решительными нажимами пальцев. — Я не утверждаю, что Мэри застрелила Кэткарта, — нажим, нажим, — но она лжет, — нажим, — лжет снова и снова. — Нажим, нажим. — Она знает, кто это сделал. — Нажим. — Была к этому готова, — нажим, — а теперь притворяется и говорит неправду, чтобы выгородить некоего человека. Надо заставить ее заговорить. — Лорд Питер чиркнул спичкой и серией коротких сердитых пыхов раскурил трубку.

— Если ты считаешь, — начал Паркер с жаром, — что эта женщина, — он указал на фотографию, — приложила руку к убийству Кэткарта, я не буду требовать улик. Пропади все пропадом, Уимзи, — она твоя сестра!

— А Джеральд — мой брат, — едва слышно заметил лорд Питер. — Ты же не станешь утверждать, что мне нравится наше занятие. Но мы лучше справимся с задачей, если будем сохранять хладнокровие.

— Прости, ради бога, — извинился Паркер. — Не понимаю, как у меня вырвалось. — Прости, старина. Самое лучшее, что мы можем сделать, — посмотреть в лицо фактам, какими бы неприятными они ни казались. Не стану отрицать: некоторые из них страшнее горгульи.

— Мать приехала в Риддлсдейл в пятницу, сразу поднялась наверх и занялась Мэри, пока я слонялся в холле, дразнил кота и досаждал сам себе, — начал рассказ Уимзи. — Появился старина доктор Торп. Я устроился на лестнице на сундуке. Прозвенел колокольчик. Явилась Эллен. Мать и доктор Торп перехватили ее у комнаты Мэри и долго о чем-то спорили. Затем мать бросилась по коридору так, что стучали каблуки и в ушах сердито отплясывали серьги. Я прокрался за ними к двери ванной, но ничего не разглядел, поскольку они закрылись. Зато услышал, как мать сказала: «Что я говорила?» — и Эллен ответила: «Боже, кто бы мог подумать, ваша светлость!» Мать снова: «Если бы я надеялась, что в случае чего вы спасете меня от отравления мышьяком или сурьмой — вы знаете, о чем я говорю: о снадобье, при помощи которого вполне симпатичный мужчина с нелепой бородкой избавился от жены и тещи (которая была намного привлекательней своей дочери)[47], — то лежала бы теперь вскрытая на столе доктора Спилсбери[48]. Отвратительная, незавидная работа — изучать людей, как бедных подопытных кроликов».

Уимзи прервался перевести дыхание, и Паркер, несмотря на горькие чувства, невольно рассмеялся.

— За точность слов не ручаюсь, — продолжал лорд Питер, — но смысл такой. Ты же знаешь стиль моей матери. Доктор Торп пытался сохранить внешнее достоинство, но мать, раскудахтавшись словно наседка, сверкнула на него глазами. «В мои дни мы называли такие состояния истерикой и озорством. Не позволяли девушкам нас дурачить. А вы называете это неврозом, или мнимым желанием, или рефлексом, пестуете и доводите несчастное создание до реальной болезни. Вы смешны и способны позаботиться о себе не лучше, чем малые дети. Хотя в трущобах обитает множество подростков, заботящихся о целых семьях. В одном таком парне больше здравого смысла, чем в вас вместе взятых. Я очень сердита на Мэри за ее поведение, и нечего ее жалеть».

Уимзи помолчал и добавил:

— Мне кажется, зачастую в материнских словах много дельного.

Паркер кивнул.

— Потом я спросил у матери, что происходит. Она ответила, что Мэри не сказала ей ничего ни о себе, ни о своем недуге, только потребовала оставить в покое. Торп, рассуждая о нервном срыве, заявил, что не в состоянии объяснить природу болезненных припадков Мэри и почему у нее скачет температура. Мать выслушала и попросила измерить температуру Мэри сейчас. Он послушался, но посреди процесса мать отозвала его к туалетному столику, однако, будучи воробьем стреляным, не сводила глаз с зеркала и, вовремя обернувшись, застукала Мэри, которая прижимала градусник к горячей грелке. Это и служило причиной таких огромных скачков.

— Надо же так всех надуть! — воскликнул Паркер.

— Вот и Торп клюнул. Мать высказалась по этому поводу так: если эта старая ворона дожила до седых волос, но не может распознать такой древний трюк, то и нечего строить из себя почтенного семейного врача. А затем спросила горничную о приступах: когда они случаются, как часто, до еды или после и прочее. Оказалось — как правило, после завтрака, а иногда в другое время. Мать призналась, что поначалу не могла догадаться, что к чему, — обшарила всю комнату в поисках бутылки или чего-нибудь подобного, — и наконец, поинтересовалась, кто убирает постель: решила, Мэри может что-нибудь прятать под матрасом. Эллен ответила, что обычно убирает она, пока Мэри принимает ванну. «В какое время?» — спросила мать. «Прямо перед своим завтраком», — проблеяла девица. «Господь тебе судья, простофиля! — бросила мать. — Что же ты раньше не сказала?»

Они отправились в ванную и там, на полке, среди пузырьков с солями, жидкими мазями, слабительным, зубными щетками, обнаружили семейную бутыль с ипекакуаной — на три четверти пустую! Это такая настойка из рвотного корня. Мать сказала… впрочем, я уже говорил, что она сказала. Кстати, как пишется «ипекакуана»?

Паркер показал.

— Черт! А я решил, что подловил тебя, что, прежде чем ответить, тебе придется куда-нибудь сходить, полазить по справочникам. Ни один нормальный человек не держит в голове, как пишется «ипекакуана». Ты правильно говоришь: можно сразу понять, по какой линии в семье передается детективный инстинкт.

— Я ничего подобного не говорил…

— Знаю. А почему? Разве таланты моей матери не заслуживают хотя бы частичного признания? Кстати, я ей это сказал, и она ответила вот такими памятными словами: «Мой дорогой сын, можешь называть это как угодно длинно, но я старомодная женщина и зову это материнской мудростью — качеством, настолько у мужчин редким, что, если им кто-нибудь обладает, о нем следует написать книгу и назвать Шерлоком Холмсом». Кроме того, я ей сказал (разумеется, наедине): все это хорошо, но я не могу поверить, чтобы Мэри взяла на себя труд такое проделать только для того, чтобы своей болезнью произвести на нас впечатление. Не такой она человек. Мать посмотрела на меня пристально, как сова, и привела несколько примеров истерии в мире, последним из которых стал случай с горничной, которая разбрасывала по комнатам парафин, чтобы люди подумали, что в доме завелись привидения. И заключила: если новомодные доктора съехали с катушек, чтобы напридумывать подсознание, клептоманию, комплексы и хитроумные состояния, чтобы объяснить, почему люди совершают неприглядные поступки, найдутся такие, кто начнет извлекать из этого выгоду.

— Уимзи! — взволновался Паркер. — Она имела в виду, что подозревает что-то?

— Старина, — ответил лорд Питер, — если о Мэри можно что-то узнать, сложив два и два, матери это известно. Я рассказал, что нам удалось выяснить, она выслушала на свой известный тебе смешливый манер, наклонив голову — и, как обычно, не отвечая прямо, заявила: «Вот если бы Мэри меня послушала и не занималась медицинской чепухой в Добровольной организации — только учти, я ничего не имею против Добровольной организации в целом, но ее тогдашняя глупая начальница была величайшим на земле снобом, — то могла бы совершить много полезного при разумном поведении, на которое вполне способна. Но она рвалась в Лондон — величайшая на свете глупость. Я не перестану утверждать, что все это вина того смехотворного клуба. А чего еще ждать от места, где едят всякую дрянь, собираются в выкрашенном в красный цвет подвале, орут во все горло, не носят вечернего платья, а только советские джемперы, и отращивают бакенбарды. Как бы то ни было, я сказала старому дуралею доктору, что нужно говорить по этому поводу; лучшего объяснения им самим никогда не придумать». На самом деле, знаешь, — добавил лорд Питер, — мне кажется, если кто начнет любопытничать, мать обрушится на них, как тонна кирпича.

— Сам-то ты что думаешь? — спросил Паркер.

— Я еще не дошел до самого неприятного, — ответил лорд Питер. — Узнал это совсем недавно, и, должен признать, новость меня сильно расстроила. Вчера я получил письмо от Лаббока. В нем говорится, что он желает со мной повидаться. Направляясь утром сюда, я завернул к нему. Если помнишь, я послал ему пятно, которое Бантер вырезал для меня с юбки Мэри. Я тогда сам бросил на него взгляд. Пятно мне не понравилось, поэтому я отправил его Лаббоку, ex abundantia cauteloe[49]. Должен с прискорбием сообщить: Лаббок подтвердил мои опасения. Это человеческая кровь, и, боюсь, Чарлз, кровь Кэткарта.

— Но… Похоже, я слегка потерял нить.

— Кровь попала на юбку в тот день, когда погиб Кэткарт. Тогда компания в последний раз выходила на болото. Если бы это случилось раньше, Эллен ее бы отчистила. Впоследствии Мэри отчаянно сопротивлялась попыткам служанки унести юбку и неумело пыталась отмыть пятно с мылом. Думаю, можно сделать вывод, что Мэри знала о пятне на юбке и не хотела, чтобы его обнаружили. Она сказала Эллен, что на юбке кровь куропатки, что было явной неправдой.

— Возможно, — безнадежно попытался выгородить Мэри Паркер, — она всего лишь сказала: «Наверное, капнуло с птицы» — или что-нибудь в этом духе.

— Маловероятно, — возразил лорд Питер, — чтобы кто-то, заполучив на одежду такую порцию человеческой крови, не понял, что это такое. Мэри, очевидно, угодила в лужу коленом. Пятно в поперечнике дюйма три-четыре.

Паркер угрюмо покачал головой.

— Дела обстояли так, — продолжал Питер. — В среду вечером все собрались, поужинали и отправились спать. Кроме Кэткарта, который выскочил из дома и не вернулся. Без десяти двенадцать егерь Хардро услышал выстрел, который, вероятно, прозвучал на той полянке, где — скажем так — произошел инцидент. Время совпадает с медицинским показанием — утверждением, что в четыре тридцать, когда производился осмотр трупа, Кэткарт был уже мертв часа три-четыре. Идем дальше. В три утра откуда-то появился Джерри и обнаружил тело. Именно тогда, когда он склонялся над трупом, из дома вышла Мэри: в пальто, кепи и прогулочных сапогах.

Какова ее версия? Она утверждает, что в три утра ее разбудил выстрел. Но тот выстрел, кроме нее, не слышал никто. И у нас имеются показания миссис Петтигрю-Робинсон, которая находилась в соседней комнате и лежала по своей известной привычке с широко открытым окном, с двух до трех с небольшим, когда поднялась тревога, не спала, но выстрела не слышала. По словам Мэри, звук был достаточно громким, чтобы разбудить ее на другой стороне дома. Странно, не правда ли: бодрствующий человек категорически утверждает, что не слышал звука, достаточно громкого, чтобы разбудить крепко спящую соседку? В любом случае, если это был тот самый выстрел, Кэткарт не мог быть мертв, когда его нашел мой брат. И еще: разве могло хватить времени, чтобы перетащить его из кустов к оранжерее?

— В этом мы сходимся, — проговорил Паркер с выражением неприязни на лице. — Истории о том выстреле нельзя придавать значения.

— Боюсь, наоборот, нужно, — мрачно возразил лорд Питер. — Что делает Мэри? Либо она думает, что выстрел…

— Выстрела не было.

— Знаю. Просто анализирую несоответствия в рассказе Мэри. Она утверждает, что не подняла тревогу, потому что решила, что стреляли, наверное, браконьеры. Но если бы это были браконьеры, безумие спускаться и выяснять, так это или не так. Она также объясняет: мол, подумала, что это могут быть грабители, — но как она оделась, чтобы в этом убедиться? Как бы поступили ты или я? Скорее всего надели бы халат, бесшумные тапочки, взяли бы кочергу или крепкую палку. И уж не стали бы выходить в пальто, кепи и сапогах.

— Ночь стояла сырая, — пробормотал Паркер.

— Дорогой мой, если речь идет о грабителях, выходить из дома и искать их в саду не нужно. Если вы решили, что воры проникли в дом, вы захотите неслышно за ними проследить с лестницы или из-за двери столовой. Можешь представить, чтобы современная девушка, которая в любую погоду ходит с непокрытой головой, обрядилась в кепи для охоты на вора? Ни в жизнь! Она же направилась прямиком в оранжерею, где и наткнулась на труп, словно заранее знала, где искать.

Паркер снова покачал головой.

— Идем дальше. Она видит склонившегося над телом Кэткарта Джерри. Что она говорит? Спрашивает, что случилось? Кто лежит на земле? Нет, восклицает: «О боже! Джеральд, ты его убил!» И только потом: «Это Дэнис! Что произошло? Несчастный случай?» Тебе представляется это естественным?

— Нет. Такое ощущение, что она ожидала увидеть не Кэткарта, а кого-нибудь другого.

— Вот как? У меня другое впечатление: она притворилась, что не знает, чье тело. Сначала сказала: «Ты его убил». А затем, сообразив, что не должна знать, кого «его», добавила: «Это Дэнис!»

— В любом случае, если ее первые слова искренни, она не предполагала, что человек мертв.

— Не предполагала. Нужно запомнить, что смерть стала для нее неожиданностью. Прекрасно. Затем Джеральд посылает Мэри за помощью. И тут возникает небольшое обстоятельство, которое подмечаешь ты. Помнишь, что тебе сказала в поезде миссис Петтигрю-Робинсон?

— Ты о хлопнувшей двери на лестничной площадке?

— Да. А теперь я тебе расскажу о случае, который со мной приключился. Утром я в своей вечной торопливой манере летел в ванную, стукнулся о чертов старый сундук, и от удара крышка приподнялась, но тут же захлопнулась — шлеп! Это навело меня на определенную мысль, и я заглянул внутрь. На дне лежали свернутые простыни и что-то еще. И тут я услышал, как кто-то охнул. На меня, белая словно привидение, смотрела Мэри. Она меня напугала, но это не шло ни в какое сравнение с тем, как напугал ее я! Она ничего не сказала, закатила истерику, и я отвел ее в спальню, но успел кое-что заметить на простынях.

— Что?

— Белый песок.

— Песок?..

— Помнишь кактусы в оранжерее и то место, где кто-то ставил чемодан или что-то в этом роде?

— Помню.

— Там много такого песка. Таким обычно присыпают некоторые виды луковиц и прочие растения.

— И такой же оказался в сундуке?

— Да. Погоди секунду. После шума, который слышала миссис Петтигрю-Робинсон, Мэри разбудила Фредди, потом Петтигрю-Робинсонов, а после что сделала?

— Заперлась в своей комнате.

— Точно. А вскоре спустилась и присоединилась в оранжерее к остальным. Все запомнили, что в этот момент на ней было кепи, надетое на пижаму пальто и сапоги на босу ногу.

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорил Паркер, — что леди Мэри уже проснулась и оделась к трем часам и что вышла к оранжерейной двери с чемоданом, рассчитывая встретиться там с убийцей своего… Черт побери, Уимзи!

— Не следует заходить настолько далеко, — ответил Питер. — Мы договорились, что она не ожидала обнаружить Кэткарта мертвым.

— Вот именно. Но вышла, предполагая с кем-то встретиться.

— Скажем, pro tem[50], с обладателем ноги десятого размера, — мягко подсказал Уимзи.

— Можно сказать и так, — согласился Паркер. — Включив фонарь и увидев склонившегося над Кэткартом герцога, она… Господи, Уимзи, я был прав! Когда воскликнула: «Ты его убил!» — Мэри решила, что перед ней тело Десятого Размера.

— Точно! — воскликнул Питер. — Какой же я глупец! Так. Затем она сказала: «Это Дэнис! Что произошло?» Это ясно. А как она тем временем поступила с чемоданом?

— Теперь мне все понятно! — вскричал Паркер. — Разглядев, что труп не Десятого Размера, Мэри решила, что Десятый Размер, должно быть, и есть убийца. Теперь ее игра заключалась в том, чтобы никто не узнал, что он там был. Она пихает чемодан за кактусы, а затем, когда идет наверх, опять вытаскивает и прячет в сундуке на лестничной площадке. В свою комнату она отнести его не могла, конечно: если бы кто-то услышал, как она поднимается, показалось бы странным, что сначала она кинулась к себе в спальню и только потом позвала остальных.

Затем она стучит к Арбатноту и Петтигрю-Робинсонам, но остается в темноте, а те взволнованы и не особо разглядывают, что на ней надето. Сбежав от миссис П., она бросается в свою комнату, там снимает юбку, в которой опускалась на колени подле трупа Кэткарта, и остальную одежду, поспешно влезает в пижаму. Потом снова надевает кепи, которое могли запомнить, пальто, которое наверняка кто-то запомнил, и сапоги, которые уже, вероятно, оставили следы. Теперь можно и показаться внизу. А для коронера она сочинила историю с вором.

— Похоже на то, — кивнул Питер. — Она так отчаянно старалась сбить нас со следа Десятого Размера, что не сообразила, что подставляет брата.

— Дошло до нее во время дознания, — подхватил Паркер. — Помнишь, с какой готовностью она ухватилась за версию о самоубийстве?

— А когда поняла, что, выгораживая Десятного Размера, может отправить на виселицу брата, потеряла голову, легла в постель и вообще отказалась давать показания. Сдается мне, в моем семействе прибавление глупцов.

— Что могла поделать бедная девочка? — спросил Паркер, почти развеселившись. — Теперь она оправдана…

— До некоторой степени. Но до выхода из чащи на свет еще долгий путь. Почему она на короткой ноге с Десятым Размером, который как минимум шантажист, если не убийца? Как на месте преступления оказался револьвер Джеральда? И зеленоглазый кот? Что Мэри известно о встрече Десятого Размера с Дэнисом Кэткартом? И если она знакома и встречалась с тем человеком, то могла в любой момент передать ему револьвер.

— Нет-нет! — возразил Паркер. — Уимзи, выкинь из головы эти ужасные мысли.

— Черт! — взорвался Питер. — Я докопаюсь до правды в этом гадком деле, даже если нам всем придется отправиться на виселицу!

В этот момент вошел Бантер и подал лорду Питеру телеграмму. Тот прочитал:

«Фигурант засветился Лондоне. Замечен вокзале Марилебон пятницу. Подробности Скотленд-Ярде. Полицейский суперинтендант Гослинг, Рипли».

— Хорошие новости! — сообщил Уимзи. — Мы подбираемся ближе. Побудь здесь, дружище, на случай, если что-то еще появится. Я заскочу в Ярд. Ужин тебе подадут. Скажи Бантеру, чтобы принес бутылку «Шато Икем» — вполне приличное вино. Бывай.

Он выскользнул из квартиры, и минутой позже его увозило с Пикадилли такси.

Глава 7

Клуб и пуля

Он умер, и умер от моей руки. Это лучше, чем если бы умер я, пусть даже при этом я негодяй.

Приключения Секстона Блейка

Час за часом Паркер ждал друга. Снова и снова мысленно возвращался к риддлсдейлскому делу, сверялся с записями, что-то добавлял, заставлял усталый мозг придумывать самые фантастические версии, расхаживал по комнате, снимал с полки то одну, то другую книгу, брал на пианино несколько неумелых аккордов, листал журналы, нервничал. Наконец, выбрал том из криминологической секции шкафа и принудил себя углубиться в чтение материала о наиболее драматичном процессе об отравлениях — деле Седдона[51]. Постепенно головоломка, как обычно, захватила его. Когда настойчиво прозвучал дверной звонок, он с удивлением поднял голову и обнаружил, что уже далеко за полночь.

Паркер сначала решил, что Уимзи забыл ключ, и приготовился к шутливому приветствию, но когда дверь открылась — точно как в начале рассказа о Шерлоке Холмсе, — за ней стояла красивая молодая женщина, в чрезвычайно нервном состоянии, с копной золотистых волос, с лиловато-голубыми глазами и в растрепанной одежде. Она скинула тяжелое дорожное пальто, и под ним обнаружилось вечернее платье со светло-зелеными чулками и обильно покрытые грязью грубые башмаки.

— Его светлость еще не вернулся, миледи, — сообщил Бантер, — но здесь мистер Паркер, и мы ждем его с минуты на минуту. Вашей светлости что-нибудь подать?

— Нет-нет, — отказалось видение. — Ничего не надо. Добрый вечер, мистер Паркер. Где Питер?

— Его вызвали, леди Мэри, — ответил тот. — Не представляю, почему он до сих пор не вернулся. Присядьте.

— Куда он отправился?

— В Скотленд-Ярд. Но это было в шесть часов. Не понимаю…

Леди Мэри в отчаянии махнула рукой:

— Ясно. О, мистер Паркер, что мне делать?

Паркер молчал.

— Мне необходимо видеть Питера. Это вопрос жизни и смерти. Можете за ним послать?

— Но мне неизвестно, где он сейчас. Пожалуйста, леди Мэри…

— Он делает нечто ужасное, неправильное! — Молодая женщина с горячностью заломила руки. — Он все понял не так! Мне нужно с ним встретиться, все ему сказать. Никто не попадал в такое ужасное положение! О!

Она расхохоталась и тут же разразилась слезами.

— Леди Мэри, пожалуйста, не надо! — У Паркера возникло острое ощущение, что он выглядит глупо и смешно. — Пожалуйста, сядьте, выпейте бокал вина. От слез вам станет плохо. Начнется икота. — Паркер сомневался, что говорит то, что следует. — Бантер!

Тот был недалеко. Собственно, он стоял сразу за дверью с маленьким подносом. С уважительным: «С вашего позволения, сэр», — он шагнул к дрожащей леди Мэри и поднес к ее носу небольшой пузырек. Эффект оказался поразительным. Пациентка два-три раза энергично чихнула, села, распрямилась и набросилась на Бантера:

— Как вы смеете? Убирайтесь прочь!

— Вашей светлости лучше выпить каплю бренди, — посоветовал тот, снова затыкая вонючий пузырек, но Паркер уже успел почувствовать острый запах аммиака. — Вот «Наполеон» 1800 года. Соблаговолите не фыркать, миледи. Его светлость ужасно расстроится, если узнает, что хотя бы капля драгоценного напитка пропала зря. Ваша светлость ужинали по дороге? Нет? Крайне неблагоразумно предпринимать долгое путешествие на голодный желудок. Осмелюсь предложить вам омлет. Может быть, и вы, сэр, желаете перекусить — ведь уже поздно.

— На ваше усмотрение, — торопливо махнул рукой Паркер. — Леди Мэри, вам ведь лучше? Позвольте помочь вам с пальто.

Ничего волнующего больше не было сказано, пока не появился омлет и женщина удобно не устроилась на мягком диване. Она пришла в себя, и Паркер, глядя на нее, замечал, какие следы оставила на ней недавняя болезнь. Исчез блестящий цвет лица, она держалась напряженно, побледнела, под глазами появились фиолетовые круги.

— Прошу прощения, что повела себя так глупо, мистер Паркер. — Мэри глядела ему в глаза с трогательным доверием и откровенностью. — Но я ужасно расстроена и очень спешила из Риддлсдейла.

— Не стоит извинений, — бессмысленно ответил тот. — Могу я что-нибудь для вас сделать, пока нет вашего брата?

— Полагаю, вы с Питером делаете все сообща?

— Ни один из нас не знает касательно этого расследования ничего такого, что бы не сообщил другому.

— Поговорить с вами — это все равно что с ним?

— Абсолютно одно и то же. Если вы почтите меня своим доверием…

— Минуту, мистер Паркер. Я в трудном положении. Не вполне понимаю, что я должна… Можете мне сказать, насколько вы продвинулись? Что обнаружили?

Ее вопрос застал Паркера врасплох. Хотя лицо леди Мэри преследовало его воображение с начала расследования, а кипение чувств во время этого романтического интервью достигло высшей точки, профессиональный инстинкт осторожности его еще не вполне покинул. Придерживая по долгу службы при себе доказательства соучастия леди Мэри в преступлении — какова бы ни была ее роль, — он был недалек от того, чтобы выложить карты на стол.

— Боюсь, — начал он, — не вполне могу вам это сказать. Видите ли, многое из того, чем мы располагаем, пока всего лишь подозрения. Я могу случайно нанести существенный вред невинному человеку.

— Таким образом, вы определенно кого-то подозреваете?

— Неопределенно — более точное слово, — улыбнулся Паркер. — Но если вы располагаете чем-то, что может пролить свет на это дело, прошу вас, говорите. Возможно, мы подозреваем совершенно не того человека.

— Я бы не удивилась. — Леди Мэри коротко, нервно рассмеялась. Ее руки шарили по столу, она нащупала оранжевый конверт и принялась его складывать. — Что вы хотите знать? — внезапно спросила она другим тоном.

Паркер почувствовал нечто новое в ее окрепшем голосе: напряжение и жесткость, — открыл записную книжку и, начав задавать вопросы, ощутил, как его покидает нервозность. Привычное дело вернуло уверенность.

— Вы были в Париже в прошлом феврале?

Леди Мэри кивнула.

— Вы припоминаете, как заходили с капитаном Кэткартом… да, кстати, полагаю, вы говорите по-французски?

— Свободно.

— Так же, как ваш брат, практически без акцента?

— Точно так же. В детстве у нас постоянно были гувернантки-француженки. Мать за этим очень следила.

— Ясно. Вы помните, что шестого февраля зашли с капитаном Кэткартом в ювелирный магазин на улице Де-ла-Пэ и там купили — или он купил для вас — гребень из черепахового панциря с бриллиантами и платинового кота с бриллиантом и изумрудными глазами?

В глазах молодой женщины мелькнуло смутное понимание.

— Так это о том коте вы наводили справки в Риддлсдейле? — спросила она.

Отрицать очевидное бесполезно, и Паркер кивнул:

— Да.

— Его нашли в кустах. Так?

— Кота потеряли вы или Кэткарт?

— Если я скажу, что кот его…

— Готов поверить. Так он его?

Тяжелый вздох.

— Нет, мой.

— Когда вы его потеряли?

— В ту ночь.

— Где?

— Полагаю, в кустах. Там, где вы его нашли. Хватилась только позже.

— Это тот самый кот, которого вы купили в Париже?

— Да.

— А почему раньше заявили, что кот не ваш?

— Испугалась.

— А теперь?

— Намерена говорить правду.

Паркер снова внимательно на нее посмотрел. Леди Мэри не отвела открытого взгляда, но в позе чувствовалась напряженность, и это говорило, чего ей стоило принять такое решение.

— Прекрасно, — кивнул Паркер. — Мы будем рады, поскольку есть подозрения, что по одному или двум пунктам расследования вы правды не сказали. Так?

— Да.

— Поверьте, мне неприятно задавать вам эти вопросы. Ужасное положение, в которое попал ваш брат…

— В которое поставила его я.

— Я этого не говорил.

— Я говорю. Он попал в тюрьму из-за меня. Не отрицайте, потому что это так.

— Не терзайтесь. Еще достаточно времени, чтобы все исправить. Можно продолжать?

— Да.

— Спасибо. Это правда, леди Мэри, что вы слышали выстрел в три часа?

— Нет.

— А вообще слышали выстрел?

— Слышала.

— В какое время?

— Без десяти двенадцать.

— Что вы прятали за растениями в оранжерее?

— Я там ничего не прятала.

— А в дубовом сундуке на лестнице?

— Свою юбку.

— Вы вышли из дома — зачем? Чтобы встретиться с Кэткартом?

— Да.

— Кто был другой мужчина?

— Какой другой мужчина?

— Другой мужчина, который был в кустах. Высокий, в пальто от «Барберри».

— Никакого другого мужчины не было.

— Прошу прощения, леди Мэри, мы видели его следы по пути от кустов к оранжерее.

— Должно быть, их оставил какой-то бродяга. Я о таком ничего не знаю.

— Но у нас есть доказательства того, что он там был, что он там делал и каким образом скрылся. Ради бога, леди Мэри, ради вашего брата, скажите правду, потому что человек в «барберри» и есть тот, кто застрелил Кэткарта.

— Нет! — Женщина смертельно побледнела. — Это невозможно.

— Почему невозможно?

— Потому что Дэниса Кэткарта застрелила я.

— Вот так обстоят дела, лорд Питер, — сказал начальник Скотленд-Ярда, поднимаясь из-за стола и дружески протягивая руку. — Этого человека точно видели на вокзале Марилебон в пятницу утром. И хотя мы его, к сожалению, потеряли, я нисколько не сомневаюсь, что вскоре поймаем. Задержку вызвала болезнь носильщика Моррисона, чьи показания были очень важны. Но теперь мы времени не теряем.

— Не сомневаюсь, что могу полностью на вас положиться, сэр Эндрю. — Уимзи пожал руку полицейскому. — Не отрицаю, я тоже копаю со своей стороны. И каждый из нас что-то нарыл: вы в своем уголке, я в своем, как говорится в гимне. Это же гимн? Помню, читал это в книге о миссионерах, когда был маленьким. Вы хотели в детстве заниматься миссионерством? Я хотел. Многие в свое время хотели, что очень странно, учитывая, как неблагоприятно все обернулось для большинства из нас.

— Если сами нападете на след этого человека, дайте нам знать, — попросил Эндрю Макензи. — Я никогда не отрицал вашего везения или, если угодно, здравого суждения в розыскной работе — чего нам, возможно, не хватает.

— Если поймаю этого типа, приду под ваши окна даже среди ночи и стану кричать до тех пор, пока вы не выйдете ко мне в ночной рубашке и не впустите внутрь. Кстати, о ночной рубашке, это мне напомнило, что мы ждем вас в Денвере после того, как закончится дело. Мать, разумеется, шлет вам наилучшие пожелания.

— Большое спасибо, — ответил сэр Эндрю. — Надеюсь, вы считаете, что все идет нормально. Утром у меня был с докладом Паркер, и мне показалось, что он немного расстроен.

— Он выполняет много рутинной неприятной работы, — объяснил Питер, — но, как всегда, держится стойко. Большая честь с ним сотрудничать. До скорого, шеф.

На выходе Питер осознал, что его разговор с сэром Эндрю Макензи занял пару часов и время приближается к восьми. Он пытался сообразить, где поужинать, когда к нему приблизилась энергичная молодая женщина с короткой стрижкой, в короткой клетчатой юбке, блестящем джемпере, вельветовом жакете и щегольском зеленом берете.

— Да это же лорд Питер Уимзи! — Женщина протянула руку без перчатки. — Как поживаете? Как поживает Мэри?

— Боже милостивый! — галантно отозвался Уимзи. — Мисс Тарант! Как приятно снова вас видеть! Восхитительно! Спасибо. Мэри держится не так хорошо, как хотелось бы. Тревожится по поводу этого дела с убийством. Полагаю, вы слышали, что мы оказались в положении, которое тактично называют неприятным.

— Конечно, — с готовностью кивнула мисс Тарант. — Но, как добрая социалистка, не могу не порадоваться, поскольку в этом положении пэр выглядит очень глупым, а с ним и палата лордов. Но, по правде сказать, предпочла бы, чтобы этим пэром был брат кого-нибудь еще. Мы с Мэри были хорошими подругами. А вы, конечно, занимаетесь расследованием, а не просто прозябаете в поместье и стреляете птичек? Полагаю, это вскоре изменит ситуацию.

— Очень любезно с вашей стороны, — отозвался Уимзи. — Вот если бы вы могли принудить себя простить мне несчастье моего происхождения и другие грехи, то, возможно, оказали бы мне честь где-нибудь со мной поужинать. Получится?

— О, с удовольствием! — энергично воскликнула мисс Тарант. — Но сегодня вечером я обещала прийти в клуб. Там в девять собрание. Мистер Коук, лейбористский лидер, выступит с речью о переходе армии и флота в коммунизм. Мы ожидаем арестов, но собираемся устроить большой отлов стукачей, прежде чем начнем. Поужинайте со мной там. А если захотите, я попробую провести вас на собрание. Там вас схватят и выведут на чистую воду. Предполагается, что вы враг и я не должна вам много открывать. Но мне кажется, вы враг неопасный.

— Обыкновенный капиталист, — ответил Уимзи. — В высшей степени отвратительный.

— Давайте хотя бы поужинаем. Мне не терпится послушать новости.

Питер понимал, что ужин в Советском клубе будет более чем неприятным, и уже приготовился извиняться. Но тут ему пришло в голову, что мисс Тарант может рассказать о его сестре много такого, чего он не знает. И вместо вежливого отказа вежливо согласился, последовав за девушкой, которая беспечной походкой по грязным закоулкам привела его на Джеранд-стрит, где за оранжевой дверью и окнами с пурпурными шторами располагался Советский клуб.

Данный клуб был приспособлен скорее для вольнодумства, чем для светской жизни, и имел ту странную неформальную атмосферу, которая характерна для всех организаций, созданных людьми не от мира сего. Лорд Питер не мог точно сказать, почему ему мгновенно пришли на ум армейские застолья: возможно, из-за того, что все участники выглядели объединенными общей жизненной целью, а персонал казался весьма наскоро обученным. Уимзи напомнил себе, что в подобных демократических заведениях от официантов вряд ли стоит ожидать той предупредительности, которая отличает обслугу Вест-Энд-клуба. Они же, в конце концов, не капиталисты. Сходство с армейскими застольями в столовом зале усиливали пылкие разговоры и забавная разнородность приборов. Мисс Тарант заняла места у хлипкого стола рядом с сервировочным окном. Питер не без труда втиснулся на стул рядом с крупным кудрявым мужчиной в бархатном пиджаке, который беседовал с худощавой бойкой женщиной в русской кофточке, венецианских бусах, венгерской шали и с испанским гребнем, выглядевшей воплощением Объединенного фронта Интернационала.

Лорд Питер хотел доставить удовольствие своей спутнице вопросом о великом мистере Коуке, но был прерван решительным «тсс».

Мисс Тарант перегнулась через стол так, что ее золотистые локоны коснулись бровей собеседника.

— Не кричите! Это тайна.

— Тысяча извинений. — Питер понизил голос. — Кстати, вы в курсе, что ваши симпатичные бусинки плавают в супе?

— Неужели? — девушка поспешно отпрянула. — Спасибо. Краска может сойти. Надеюсь, не содержит мышьяка или чего-то этакого. — Она снова подалась вперед и хрипло прошептала: — Женщина рядом со мной — Эрика Хит-Варбуртон, писательница.

Уимзи посмотрел на даму в русской блузке с новым чувством почтения. Немногие произведения обладали способностью вызвать краску на его щеках, но он помнил, что одной из книг мисс Эрики это удалось. Авторица энергично вещала своему спутнику:

— …видели хоть раз искреннюю эмоцию в придаточном предложении?

— Джойс избавил нас от предрассудков синтаксиса, — согласился тот.

— Сцены, создающие эмоциональную историю, должны выражаться сериями животных визгов, — продолжала писательница.

— Формула Д. Г. Лоуренса[52], — изрек ее курчавый компаньон.

— Или даже дада[53], — заключила мисс Эрика.

— Требуется новый условный алфавит. — Курчавый мужчина поставил оба локтя на стол и при этом столкнул на пол хлеб Уимзи. — Слышали, как Роберт Сноутс читает свои стихи под тамтам и свистульку?

Уимзи с трудом отвлекся от этого увлекательного обсуждения и обнаружил, что мисс Тарант что-то говорит о Мэри.

— Вашей сестры очень не хватает. Ее удивительного энтузиазма. Она так хорошо выступала на митингах. С такой неподдельной симпатией к рабочим.

— Это для меня что-то новенькое! — изумился лорд Питер. — Насколько мне известно, Мэри за всю свою жизнь пальцем о палец не ударила.

— Ничего подобного! — воскликнула девушка. — Она работала! Работала у нас. И замечательно! Почти полгода была секретарем нашего Общества пропаганды. А потом так же старательно помогала мистеру Гойлсу. Не говоря уж о том, что во время войны она была медсестрой. Я, конечно, не одобряю отношение Англии к войне, но такой труд никто легким не назовет.

— Кто такой мистер Гойлс?

— Один из наших ведущих ораторов. Очень молодой, однако правительство его по-настоящему боится. Думаю, он сегодня сюда придет. Выступал на Севере, но я слышала, что он вернулся.

— Осторожно, ваши бусы опять в тарелке, — предупредил Уимзи.

— Да? Значит, будут с ароматом барашка. Боюсь, кухня здесь не высшего качества, зато и взносы невелики. Удивительно, что Мэри не рассказывала вам о Гойлсе. Некоторое время назад они были очень дружны. Все думали, что Мэри собирается выйти за Гойлса замуж, но затем у них что-то разладилось и ваша сестра уехала из города. Вы об этом знаете?

— Что у нее был парень? Да, но моя семья не вполне это одобряла. Думаю, их не слишком устраивал этот Гойлс в качестве зятя. Родословная и все такое. Меня рядом не было; впрочем, ко мне Мэри никогда и не прислушивалась. Вот и все, что я понял об этой истории.

— Еще один пример абсурдной старорежимной тирании родителей. Кто бы мог подумать, что такое возможно в послевоенные времена.

— Я бы так не сказал, — возразил Уимзи. — Моя мать замечательная женщина. Думаю, она хотела пригласить мистера Гойлса в Денвер, но мой брат топнул ногой.

— А чего еще от таких ждать? — презрительно фыркнула мисс Тарант. — Не понимаю, его-то это как касалось?

— Никак, — согласился лорд Питер. — Но он придерживается устаревших принципов отца относительно женщин и распоряжается деньгами Мэри до тех пор, пока она не выйдет замуж с его согласия. Не скажу, что это хорошая модель: модель плохая, — но какая уж есть.

— Чудовищно! — возмутилась мисс Тарант и так яростно замотала головой, что растрепались ее волосы. — Это варварство! Типичный феодализм! Но, в конце концов, что такое деньги?

— Разумеется, ничто. Но если человека воспитали в привычке их иметь, несколько странно внезапно эту привычку бросить. Как с другой привычкой — принимать ванну.

— Я не понимаю: разве это что-то меняло для Мэри? — не унималась мисс Тарант. — Ей нравилось вести простую трудовую жизнь. Однажды мы впятером два месяца жили в рабочем коттедже на восемь шиллингов в неделю. Замечательный опыт — на самой границе Нью-Фореста.

— Зимой?

— Нет. Мы решили, что начинать лучше не зимой, — но пережили девять дождливых дней, и печная труба все время дымила. Дрова мы носили прямо из леса — сырыми.

— Ясно. Эксперимент был, должно быть, необычайно интересным.

— Никогда не забуду, — кивнула мисс Тарант. — Мы чувствовали себя приближенными к земле и всему исконному. Вот если бы удалось упразднить индустриализацию! Но, боюсь, это не получится без «кровавой революции». Она, конечно, очень страшит, однако целительна и неизбежна. Выпьем кофе? Только придется нести его наверх самим. После ужина официантки кофе не разносят.

Девушка расплатилась по счету и вернулась с чашкой кофе в руке. Напиток успел расплескаться на блюдце, а пока она огибала ширму и поднималась по крутой винтовой лестнице, вылился еще больше.

На выходе из подвала они чуть не столкнулись со светловолосым молодым человеком, который искал письма в коротком ряду темных ячеек. Ничего не найдя, он сделал шаг в общую гостиную, а мисс Тарант не удержалась от радостного восклицания:

— Это же мистер Гойлс!

При виде высокой, слегка ссутуленной фигуры с растрепанными волосами и с перчаткой на правой руке Уимзи невольно хмыкнул.

— Вы нас представите?

— Сейчас я его перехвачу.

Мисс Тарант направилась через гостиную к молодому агитатору. Тот посмотрел на Уимзи и, явно отказываясь, покачал головой. Затем взглянул на часы и метнулся к выходу. Уимзи бросился за ним.

— Невероятно! — крикнула вслед побледневшая мисс Тарант. — Он сказал, что у него назначена встреча. Но не может же он пропустить собрание!

— Прошу прощения!

Питер оказался на улице вовремя, чтобы заметить, как темная фигура переходит на другую сторону мостовой. Уимзи кинулся в погоню. Мужчина бросился наутек и, казалось, нырнул в темную аллею, ведущую к Чаринг-Кросс-роуд. Уимзи поспешил следом и внезапно почти ослеп от вспышки и дыма перед лицом. Левое плечо рвануло болью, раздался оглушительный грохот, и Питера закружило волчком. Он пошатнулся и рухнул на медный каркас старой кровати.

Глава 8

Мистер Паркер делает заметки

Человека привели в зоопарк и показали жирафа. Посмотрев на него в молчании, он сказал: «Не верю».

Сначала Паркер решил, что сошел с ума сам, затем усомнился в здравом рассудке Мэри, а когда в мозгу рассеялись облака, подумал, что она просто не говорит правду.

— Послушайте, леди Мэри, — сказал он ободряюще, но с оттенком упрека, как ребенку с не в меру разыгравшимся воображением, — вы же понимаете, что мы не можем в это поверить.

— Должны, — мрачно проговорила она. — Таковы факты: я его застрелила. Не то чтобы я сильно хотела это сделать — произошло нечто вроде несчастного случая.

Паркер поднялся и принялся расхаживать по комнате.

— Вы ставите меня в ужасное положение, леди Мэри, — начал он. — Я офицер полиции и никак не мог вообразить…

— Это не имеет значения, — отрезала она. — Вы должны меня арестовать, задержать или как это называется. Я за этим пришла. Готова без сопротивления проследовать куда положено — я правильно выражаюсь? Но сначала предпочла бы объясниться. Надо было сделать это намного раньше, но, боюсь, я потеряла голову: не сообразила, что могут обвинить Джеральда, — надеялась, все спишут на самоубийство. Могу я сделать заявление сейчас? Или нужно проехать в полицейский участок?

Паркер застонал.

— Меня же не накажут слишком сурово, если это был несчастный случай? — Голос леди Мэри дрожал.

— Разумеется, нет! Разумеется, нет! Вот если бы вы признались раньше… — Паркер внезапно прервал ходьбу и сел рядом с ней. — Невероятно! Какой-то абсурд! — Он взял руку женщины в свою. — Ничто меня не убедит. Нелепость! Совершенно на вас непохоже.

— Но несчастный случай…

— Я не об этом. О том, что вы молчали.

— Испугалась. А сейчас вам признаюсь.

— Нет! — вскричал детектив. — Вы мне лжете! Из благородных побуждений, но это того не стоит. Ни один мужчина этого не достоин. Бог с ним. Умоляю, скажите правду, не выгораживайте этого человека. Если он убил Дэниса Кэткарта…

— Нет! — Мэри вскочила на ноги и протестующе выставила руку. — Никакого другого мужчины не было. Не смейте так говорить! И даже думать! Говорю вам: я убила Кэткарта, — вы должны этому верить! Другого мужчины не было.

Паркер заставил себя собраться.

— Пожалуйста, сядьте, леди Мэри. Вы намерены сделать такое заявление?

— Да.

— Понимая, что у меня не останется иного выхода, кроме как действовать в соответствии с ним? — Детектив достал блокнот. — Продолжайте.

Мэри говорила спокойно, без всяких эмоций, только теребила перчатки, но ее признание выглядело так, словно она заучила его наизусть.

— Тринадцатого октября, в среду, в половине десятого я поднялась наверх и села писать письмо. В четверть одиннадцатого услышала, что брат с Дэнисом ссорятся в коридоре. Брат назвал Дэниса жуликом и приказал, чтобы он больше никогда не смел со мной заговаривать. Дэнис выбежал из дома. Я некоторое время прислушивалась, но он не возвращался. В половине двенадцатого я встревожилась, переоделась и пошла искать Дэниса, чтобы привести обратно: опасалась, что он совершит что-нибудь безрассудное. Спустя некоторое время я обнаружила его в кустах, просила вернуться, но он отказался. Рассказал об обвинениях брата и их ссоре. Я, конечно, пришла в ужас. Дэнис сказал, что не было смысла что-либо отрицать, раз Джеральд вознамерился его уничтожить. Он просил меня с ним убежать, выйти за него замуж и жить за границей. Я ответила, что удивлена, если он в сложившихся обстоятельствах предлагает подобные вещи. Мы оба сильно разозлились, и я сказала: «Пошли домой, а завтра можешь уезжать первым поездом». Дэнис словно взбесился, достал револьвер, пригрозил, что положит всему конец, раз его жизнь разрушена, назвал нас кучкой лицемеров, сказал, что я никогда его не ценила и не мне его судить. Если я с ним не поеду, значит, все кончено. Семь бед, один ответ — он застрелит меня и себя. Я схватила его руку с револьвером, мы некоторое время боролись, я направила дуло прямо ему в грудь и то ли нажала на спуск, то ли механизм сработал сам, не могу сказать — все происходило очень сумбурно.

Леди Мэри помолчала. Ручка Паркера записывала слова, а лицо выдавало все большую озабоченность.

— Он был еще жив. Я помогла ему подняться, и мы с трудом поплелись к дому. В одном месте он упал…

— Почему вы не оставили его и не бросились за помощью в дом? — спросил детектив.

Мэри колебалась.

— Не пришло в голову. Все происходило словно в кошмаре. Я хотела лишь поскорее от него избавиться. Думаю, хотела, чтобы он умер.

Повисла неприятная тишина.

— Он и умер. Умер возле двери. Я вошла в оранжерею и села. Сидела долго, пытаясь собраться с мыслями. Ненавидела его за то, что он обманщик и негодяй. Меня обвел вокруг пальца обыкновенный шулер, и я радовалась тому, что он умер. Я провела там много времени, но в голове не просветлело. И лишь когда появился брат, я поняла, что натворила и что меня могут заподозрить в убийстве. Пришла в ужас и в мгновение ока решила, что притворюсь, будто ничего не знаю: мол, услышала выстрел и вышла на звук. Вы в курсе, что я так и поступила.

— Почему, леди Мэри, вы сказали брату: «Ты его убил!»? — спросил Паркер нарочито ровным тоном.

Снова пауза.

— Ничего подобного я не говорила. Я сказала: «Джеральд, он убит», — не подразумевая ничего, кроме самоубийства.

— Но вы признали те слова во время расследования?

— Да. — Мэри комкала перчатки. — К тому времени я приняла решение придерживаться версии чьего-то незаконного проникновения на территорию усадьбы.

Зазвонил телефон, и Патрик подошел к аппарату. В трубке звучал слабый голос:

— Это Пикадилли, сто десять «а»? Говорят из больницы на Чаринг-Кросс. Сюда сегодня вечером поступил человек, который утверждает, что он лорд Питер Уимзи. С ранением в плечо и травмой головы от падения. Только что пришел в сознание. Привезен в пятнадцать минут десятого. Его жизни, судя по всему, ничто не угрожает. Но обязательно приезжайте.

— В Питера стреляли, — сообщил Паркер. — Поедете со мной в больницу на Чаринг-Кросс? Врачи утверждают, что он вне опасности, но как знать…

— О, быстрее! — воскликнула Мэри.

Захватив с собой Бантера, детектив и обвинившая себя дама выскочили на Пикадилли и, поймав на углу Гайд-парка позднее такси, с бешеной скоростью понеслись по пустым улицам.

Глава 9

Гойлс

— …а мораль отсюда такова… — сказала Герцогиня.

Л. Кэрролл.

Приключения Алисы в Стране чудес

Компания из четырех человек собралась в квартире лорда Питера то ли к позднему завтраку, то ли к раннему ланчу. Самым неунывающим из всех, несмотря на дергающее плечо и головную боль, был, несомненно, сам Уимзи. Он возлежал на диване, обложенный подушками, и пировал чаем с тостом. Домой его привезла скорая помощь, и он немедленно погрузился в целительный сон, а в девять проснулся бодрым и с ясным разумом. В результате Паркер, в спешке оторванный от завтрака и отягощенный вчерашней информацией, был отправлен в Скотленд-Ярд, где ему предстояло привести в действие механизм по отлову негодяя, напавшего на лорда Питера. «Только не говори, что он в меня стрелял, — попросил его светлость. — Скажи, что его необходимо задержать в связи с риддлсдейлским делом. Этого довольно». В одиннадцать Паркер вернулся мрачный и голодный. Он съел холодный омлет, запив его бокалом кларета.

Леди Мэри Уимзи, ссутулившись, сидела у окна. Ее коротко подстриженные золотистые волосы в лучах бледного осеннего солнца создавали легкий ореол света вокруг головы. До этого она пыталась позавтракать и теперь смотрела на Пикадилли. С утра Мэри появилась в халате лорда Питера, но теперь была в саржевой юбке и желтовато-зеленом джемпере, который привезла ей четвертая участница встречи, сосредоточенно поедающая гриль-ассорти и на пару с Паркером поглощающая содержимое графина.

Это была оживленная пожилая дама, довольно плотная, невысокого роста, с блестящими, по-птичьи темными глазами и красиво уложенными седыми волосами. По этой женщине никто бы не сказал, что она только что из долгой поездки: самая собранная из четверых, она все же не скрывала раздражения и говорила долгими тирадами. Это была вдовствующая герцогиня Денверская.

— Как же поспешно ты сорвалась вчера вечером — прямо до ужина — очень неудобно и беспокойно: бедной Хелен кусок не лез в горло, что ее чрезвычайно расстроило, а ведь она зареклась расстраиваться, каков бы ни был повод, не понимаю почему, ведь многие великие люди не чурались проявления чувств, я имею в виду не обязательно южан, но, как справедливо указывает мистер Честертон, например, Нельсон, который, разумеется, был англичанином, если не ирландцем или шотландцем, сейчас не помню, но точно жил в Соединенном Королевстве (если это название теперь что-нибудь значит; теперь говорят о каком-то Свободном государстве — смешное название, в голове сразу возникает Оранжевое свободное государство, а я уверена, им не хотелось бы этой путаницы, потому что сами они очень зеленые). Убежала, даже не взяв достойной одежды, и забрала машину, так что мне пришлось отправляться на норталлертонском в час пятнадцать — несуразное время для начала поездки — и такой убогий поезд, тащится до половины одиннадцатого. Уж если тебе приспичило в город, то почему таким бестолковым образом, без подготовки? Если бы ты сперва изучила расписание поездов, то увидела бы, что все равно придется полчаса стоять в Норталлертоне на шлагбауме, и хватило бы времени собрать чемодан — ведь намного приятней все делать с чувством, с толком, с расстановкой, даже глупости. Нелепо с твоей стороны так сюда лететь, стеснять мистера Паркера и утомлять своей болтовней, хотя, полагаю, ты ехала не к нему, а к Питеру. А ты, Питер, если шатаешься по всяким гнусным местам, где полно русских и принимающих себя всерьез сопливых социалистов, должен вести себя осторожнее, а не провоцировать их, гоняясь за ними, не распивать с ними кофе, не читать им нелепых стихов и не действовать всячески на нервы, как ты умеешь. И в любом случае, Мэри, это все зря. Я бы и сама рассказала Питеру, если он еще не знает, хотя, вероятно, знает.

Леди Мэри при этих словах посмотрела на Паркера, сильно побледнев, и тот ответил скорее ей, чем вдовствующей герцогине:

— Нет. Мы с Питером еще не успели что-либо обсудить.

— Это добило бы мои расшатанные нервы и обрушило лихорадку на мою раненую голову, — дружелюбно подтвердил пострадавший джентльмен. — Ты чуткая душа, Чарлз. Не представляю, что бы я без тебя делал. Очень жаль, что мерзкий старьевщик не поворачивался быстрее и не успел внести свой товар в помещение. На том каркасе кровати был миллион шишек. Я понимал, на что лечу, но не мог себя остановить. Хотя что такое, в сущности, старая кровать? Великий детектив, пусть и был сначала оглушен и потрясен грубым обращением вооруженных мясорубками пятнадцати убийц в масках, вскоре, благодаря крепкой конституции и здоровому образу жизни, пришел в себя. Несмотря на жестокое отравление газом, выжил в подземелье и… что там? Телеграмма? Спасибо, Бантер.

Лорд Питер, судя по тому, как подергивались уголки его широких губ, видимо, получал от текста большое внутреннее удовлетворение. Листок он с довольным вздохом убрал в маленькую записную книжку и велел Бантеру унести поднос с завтраком и обновить на лбу прохладный компресс. Когда все было исполнено, он растянулся среди подушек и со злорадным выражением лица спросил у Паркера:

— Как провели с Мэри вчерашний вечер? Полли, ты призналась ему в убийстве?

Ничто не вызывает такого раздражения, как ситуация, когда, собираясь поделиться с человеком трагической новостью, вдруг узнаешь, что он уже в курсе всего и не придает происшедшему должного значения. Паркер внезапно вышел из себя, вскочил на ноги и без всякого смысла выкрикнул:

— О, это совершенно невыносимо! Он безнадежно неисправим!

Леди Мэри покинула свое место у окна.

— Да, призналась, — сказала она. — Это правда. Твое драгоценное расследование, Питер, подошло к концу.

В разговор, нимало не колеблясь, вмешалась вдовствующая герцогиня:

— Дорогая, ты должна позволить брату судить о его делах самому.

— Я не отрицаю и права Полли на это, — заметил Питер. — Надеюсь, у нее такое есть. Даже уверен. Но мы поймали этого парня и теперь все узнаем.

Мэри охнула и, крепко сцепив руки, сделала шаг вперед. У Паркера, наблюдавшего, как мужественно она принимает надвигающуюся катастрофу, заныло сердце. Его профессиональная натура пришла в замешательство, но человеческая всячески поддерживала изящное сопротивление женщины.

— Кого задержали? — спросил он не своим голосом.

— Гойлса, — беззаботно ответил Уимзи. — Необычайно быстрая работа. Но поскольку он не нашел ничего лучшего, как сесть на согласованный с расписанием паромов поезд до порта Фолкстон, она не вызвала трудностей.

— Неправда! — воскликнула Мэри и топнула ногой. — Ложь! Его там не было. Дэниса убила я!

«Прекрасна, — подумал Паркер. — Она прекрасна. Чертов Гойлс, что же он сделал, чтобы заслужить такую женщину?»

— Мэри, не дури! — возмутился его светлость.

— Да, — проговорила ровным голосом вдовствующая герцогиня. — Питер, я собиралась тебя попросить насчет этого Гойлса — кстати, какая же ужасная фамилия, Мэри, достаточно одного этого, дорогая, даже если против него нет ничего иного, а ведь он еще подписывается Гео Гойлс». Представляете, мистер Паркер, «Гео» это вместо «Георга», «Джорджа»; мне всегда казалось, что написано «Горгулья». Я уже почти написала тебе, Питер, дорогой, чтобы спросить, не можешь ли ты встретиться с ним в городе, потому что мне кое-что пришло на ум, когда я думала про эту ипекакуану, и я почувствовала, что дело нечисто и он как-то с этим связан.

— Да, — усмехнулся Питер. — Тебя всегда от него слегка воротило.

— Как ты можешь, Уимзи! — осуждающе проворчал Паркер, не спуская с Мэри глаз.

— Не обращайте внимания, — проговорила та. — А ты, Питер, если уж не способен вести себя как джентльмен…

— Пропади все пропадом! — возмутился раненый. — Некий человек без всякого повода с моей стороны всаживает мне пулю в плечо, ломает ключицу, валит вперед головой на каркас кровати с острыми шишками, а затем удирает с места преступления. Когда же я, выражаясь мягким парламентским языком, утверждаю, что от него может воротить, моя родная сестра говорит, что я не джентльмен. Взгляни на меня! В собственном доме сижу с жуткой головной болью и не могу ничего съесть, кроме тоста с чаем, пока вы уплетаете гриль-ассорти с омлетом и все это запиваете марочным кларетом.

— Не возмущайся, глупый мальчишка! — шикнула вдовствующая герцогиня. — Самое время тебе полечиться. Мистер Паркер, будьте добры, позвоните в колокольчик.

Детектив молча подчинился. Мэри подошла и посмотрела на брата.

— Питер, почему ты сказал, что это сделал он?

— Что сделал?

— Стрелял… в тебя. — Слова прозвучали не громче шепота.

Напряженную атмосферу разрядил приход Бантера с лекарством. Лорд Питер выпил порцию и передвинул подушки так, чтобы ему измерили температуру, сосчитали пульс, могли спросить, не съест ли он на завтрак яйцо, и зажгли сигарету. Бантер удалился, а оставшиеся удобнее расселись и почувствовали себя спокойнее.

— Так вот, девочка, — начал Питер, — для начала прекрати хлюпать носом. Вчера вечером я в твоем Советском клубе случайно наткнулся на этого Гойлса. Попросил мисс Тарант нас познакомить. Но как только Гойлс услышал мое имя, сразу сделал ноги. Я рванул следом, имея в виду лишь перемолвиться с ним, но этот идиот спрятался за углом Ньюпорт-Корт, пальнул в меня и удрал. Поведение тупого осла. Я же знал, кто он таков. Его не могли не поймать.

— Питер… — начала Мэри мертвенным голосом.

— Послушай, Полли, — перебил ее брат. — Я думал о тебе. Честно. Не настаивал на том, чтобы его арестовали. Не выдвигал никаких обвинений. Я правильно говорю, Паркер? Что ты сегодня утром велел людям в Скотленд-Ярде?

— Задержать его для опроса в качестве свидетеля по риддлсдейлскому делу, — с расстановкой ответил детектив.

— Он ничего не знает, — упрямо заявила Мэри. — Его и близко там не было. В этом он невиновен.

— Ты так считаешь? — серьезно спросил Питер. — Если ты считаешь, что он невиновен, зачем городить ложь, пытаясь его обелить? Так не пойдет, Мэри. Ты знаешь, что он там был и что он виновен.

— Нет!

— Да! — Сестра отпрянула, но Питер схватил ее своими сильными руками. — Мэри, ты понимаешь, что творишь? Ты лжесвидетельствуешь и ставишь под угрозу жизнь Джеральда, чтобы уберечь от правосудия человека, которого подозреваешь в убийстве своего любовника и который пытался убить меня!

— О! — не выдержал муки Паркер. — Этот допрос совершенно не по правилам!

— Не обращай внимания, — бросил Уимзи. — Мэри, ты действительно полагаешь, что поступаешь правильно?

Она минуту или две беспомощно смотрела на брата. Глаз Питера умоляюще глядел из-под повязки. Ее лицо разгладилось, упрямое выражение исчезло.

— Я скажу правду.

— Умничка. — Питер протянул руку. — Извини, девочка. Я понимаю: тебе нравится этот тип, — и мы глубоко ценим твой выбор, но теперь вперед. А ты, Паркер, фиксируй.

— С Джорджем все началось несколько лет назад. Ты, Питер, был тогда на фронте, но, я полагаю, тебе все рассказали и преподнесли в самом худшем свете.

— Я бы так не сказала, дорогая, — прервала дочь вдовствующая герцогиня. — Кажется, я писала Питеру, что мы с твоим братом не вполне довольны тем, что нашли в твоем молодом человеке, — не так уж много и писала, если ты помнишь, дорогой. Он заявился в выходные без приглашения, когда в доме было полно гостей, и не заботился ни о чьем удобстве, кроме собственного. Добавлю, был беспричинно груб со старым лордом Маунтуизлом.

— Просто говорил то, что думал, — объяснила Мэри. — Милейший Маунтуизл не понимает, что современное поколение научилось обсуждать со старшими проблемы, а не просто лебезить перед ними. Когда Джордж высказал свое мнение, лорд решил, что ему дерзят.

— Если отрицают все, что человек говорит, для непосвященных это выглядит именно как дерзость, — возразила мать. — Насколько помню, я написала Питеру, что манеры мистера Гойлса лишены лоска и что ему не хватает независимости суждений.

— Не хватает независимости суждений? — изумленно повторила Мэри.

— Я так посчитала, дорогая. Живую мысль в слова облечь уметь… Кто это сказал? Папа римский или кто-то другой? Но в наши дни, чем скуднее выражаешься, тем более глубоким тебя почитают. Хотя и это не новость. Вот как у Браунинга и этих заумных метафизиков, когда не знаешь, что они имеют в виду: то ли свою любовницу, то ли традиционную церковь, — все так по-новобрачному, по-библейски, не говоря уже о душке святом Августине — я имею в виду человека-гиппо, а не того, что занимался здесь миссионерством, хотя и тот хорош; в те дни не было ежегодных благотворительных распродаж рукоделия и чая в церковных приходах, поэтому теперь мы понимаем под миссионерством нечто иное; он-то все об этом знал — ты же помнишь про мандрагору, или это такая штука, для которой требуется большая черная собака? «Манихей» — вот нужное слово. Его так звали? Фауст? Или я путаю со стариком из оперы?

— Как бы то ни было, — продолжала Мэри, не пытаясь остановить поток сознания герцогини, — Джордж единственный, кто был мне дорог. Он и сейчас мне дорог. Просто все это казалось таким безнадежным… Да, мама, возможно, ты о нем сказала не много, зато Джеральд наговорил много — с три короба ужасов.

— Сказал что думал, — кивнула герцогиня. — Как водится у нынешнего поколения. Хотя непосвященным может показаться грубым.

Питер усмехнулся, но Мэри, не обратив внимания, продолжала:

— У Джорджа просто не было денег. Все, что имел, он, так или иначе, пожертвовал лейбористской партии, а работу в министерстве информации потерял — там сочли, что он слишком сочувствует иностранным социалистам. Чудовищная несправедливость. А Джеральд, полагавший, что такая обуза ему не нужна, пришел в ярость и пригрозил, что вовсе лишит меня средств, если я не прогоню Джорджа. Я прогнала, но это никак не повлияло на наши чувства. Мама вела себя чуть более порядочно — пообещала нам помочь, если Джордж получит работу. На это я ответила, что, если Джордж получит работу, помощь нам не потребуется.

— Но, дорогая, я ведь могла обидеть мистера Гойлса, предложив существовать на деньги тещи, — сказала герцогиня.

— Почему же? — ответила Мэри. — Джордж не верит в старорежимные понятия о собственности. К тому же, если бы ты дала мне деньги, они бы стали моими. Мы верим в равенство мужчин и женщин. Почему кормильцами семьи одни должны быть больше, чем другие?

— Не представляю, дорогая. Но не могу вообразить, чтобы бедный мистер Гойлс стал жить на незаработанный доход, если он не верит в наследуемую собственность.

— Ложный довод, — неопределенно заметила Мэри и тут же поспешно добавила: — Как бы то ни было, дальше произошло вот что. После войны Джордж заявил, что отправляется в Германию изучать социализм и вопросы лейборизма. Наши отношения зашли в тупик и, когда объявился Дэнис Кэткарт, я сказала, что выйду за него замуж.

— Почему? — спросил Питер. — Я всегда считал, что он совершенно тебе не подходит. Тори, вхожий в дипломатические круги. Заскорузлый сыч. Не представляю, что у вас общего.

— Ничего. Зато ему было плевать на мои убеждения. Я заставила его пообещать, что он не станет донимать меня своими дипломатами и прочими гостями, он согласился, и я получила свободу с условием, что не скомпрометирую его. Мы собирались жить в Париже — каждый на свой лад, не вмешиваясь в дела другого. Все-таки лучше, чем, оставшись здесь, выйти замуж за человека из нашего окружения: открывать благотворительные распродажи, смотреть поло и встречаться с принцем Уэльским. Я согласилась выйти замуж за Дэниса, потому что он был мне безразличен, как, несомненно, и я ему. Мы бы просто не касались друг друга. А я хотела именно того, чтобы меня оставили в покое!

— Джерри больше не грозил лишить тебя средств? — спросил Питер.

— Нет. Он сказал, что Дэнис далеко не завидная партия — ах, зачем он выразился так вульгарно на безвкусный ранневикторианский манер, — но после Джорджа надо благодарить звезды, что не вышло хуже.

— Пометь, Чарлз, — попросил Уимзи.

— Поначалу все шло как будто хорошо, но затем мое положение стало меня все сильнее угнетать. Меня что-то тревожило в Дэнисе. Он был невероятно сдержан. Да, я хотела, чтобы меня оставили в покое, но это было нечто сверхъестественное. Он держался корректно. Даже когда приходил в ярость или его обуревала страсть, что случалось нечасто. Невероятно! Как персонаж из старых французских романов. Понимаешь, Питер, устрашающе горячая натура, но совершенно безликая.

— Чарлз, слышал? — спросил лорд Питер.

— Мм?

— Это важно. Понимаешь значение?

— Нет.

— Неважно. Продолжай, Полли.

— У тебя от меня не разболелась голова?

— Чертовски. Но мне по душе. Продолжай. Я не взращиваю росток лилии влагой страдания и росой лихорадки, ничего подобного. Я в восторге. То, что ты сказала, объясняет больше, чем все, что я накопал за неделю.

— Правда? — На лице Мэри не осталось следов враждебности. — Я думала, ты не поймешь эту часть моей истории.

— Господи, почему? — удивился Питер.

Мэри покачала головой.

— Мы с Джорджем все время переписывались, и вдруг в начале этого месяца он мне сообщил, что возвращается из Германии и получает работу в «Тандерклап» — еженедельнике социалистов с начальным жалованьем четыре фунта в неделю. Он спрашивал, не брошу ли я своих капиталистов, и все такое, не перееду ли к нему, чтобы стать честной трудовой женщиной. Он мог подыскать мне секретарскую работу в газете. Я бы печатала для него на машинке и помогала компоновать статьи. Мы бы зарабатывали шесть-семь фунтов, чего, как он считал, с лихвой бы хватало на жизнь. Я же с каждым днем все больше боялась Дэниса. И согласилась. Но понимала, что разразится гигантский скандал с Джеральдом. И стыдилась: помолвка с Дэнисом была объявлена, пошли бы жуткие сплетни, меня бы стали отговаривать. И Дэнис мог бы сильно навредить Джорджу — он такой человек. Поэтому мы решили, что лучше убежать, вступить в брак и тем самым спастись от споров.

— Разумно, — кивнул Питер. — И хорошо бы смотрелось в газетах. Представьте заголовок: «Дочь пэра выходит замуж за социалиста. Романтическое бегство в мотоциклетной коляске. Ее светлость утверждает, что шесть фунтов — это много».

— Свинья! — вспыхнула леди Мэри.

— Спасибо, принимаю. Итак, романтический Гойлс собирался похитить тебя из Риддлсдейла. Кстати, почему из Риддлсдейла? Было бы намного проще из Лондона или Денвера.

— Нет. Во-первых, у Джорджа были на Севере дела. В городе его все знают — это во-вторых. И мы в любом случае не хотели ждать.

— А еще пропал бы ореол юного Лохинвара. Но почему в такой несусветный час — три ночи?

— Вечером в среду у Джорджа было назначено собрание в Норталлертоне. Оттуда он поехал за мной: мы должны были отправиться в город и вступить там в брак по специальному разрешению. Времени было довольно — Джорджа ждали на работе только на следующий день.

— Понятно, — кивнул брат. — Теперь продолжу я, а ты меня поправь, если ошибусь. Ты поднялась к себе в среду вечером, в девять тридцать, собрала чемодан и решила нацарапать что-нибудь вроде письма, чтобы успокоить горюющих друзей и родственников.

— Я написала. Но…

— Разумеется. Затем легла в постель или, по крайней мере, не раздеваясь, прилегла.

— И, как оказалось, правильно поступила.

— Согласен. Утром не пришлось тратить много времени, чтобы привести кровать в правдоподобный вид. А нам полагалось заключить, что все выглядит естественно. Кстати, Паркер, когда вчера вечером Мэри каялась в грехах, ты делал пометки?

— Да. Только сможешь ли ты разобрать мою скоропись?

— Безусловно. Мятая постель опровергает твою историю, что ты вообще не ложилась. Так?

— А я решила, что сочинила отличную историю!

— Нужна практика, — добродушно заметил брат. — В следующий раз получится лучше. Только учти: трудно долго плести безукоризненную ложь. Кстати, слышала ли ты сама, как Джеральд вышел в одиннадцать тридцать, о чем свидетельствовал Петтигрю-Робинсон (черт бы побрал его уши!)?

— Я как будто слышала какое-то движение, но не сильно об этом задумывалась, — ответила Мэри.

— И правильно. Я если слышу, что люди перемещаются ночью по дому, по своей деликатности вообще об этом не задумываюсь.

— Характерно для Англии, — вмешалась герцогиня. — Здесь это считается некорректным. Говорю для Питера, который везде, где можно, применяет континентальный подход. Услышал что-то в тишине — не упоминай, как разумно поступал в детстве. Ты был очень наблюдательным мальчиком, дорогой.

— И до сих пор остался, — улыбнулась Мэри с удивительным дружелюбием.

— Дурные привычки умирают трудно, — ответил Уимзи. — Продолжим. В три часа ты спустилась встретиться с Гойлсом. Зачем ему понадобилось приближаться к дому? Было бы безопаснее назначить свидание на аллее.

— Я бы не смогла выйти из ворот, не разбудив Хардро. Следовательно, требовалось где-нибудь перебраться через ограду. Я бы справилась сама, если бы не тяжелый чемодан. Так как Джорджу все равно пришлось бы перелезать, мы решили, что будет удобней, если он подойдет помочь мне нести чемодан. Ну и к тому же у двери в оранжерею мы не смогли бы разминуться. Я послала ему маленький план тропы.

— Гойлс был там, когда ты спустилась?

— Нет. По крайней мере, я его не заметила. Там лежало тело бедняги Дэниса, и над ним склонялся Джеральд. Моей первой мыслью было, что он убил Джорджа, поэтому я воскликнула: «Ты его убил!» (Питер посмотрел на Паркера и кивнул.) Затем Джеральд перевернул труп, и я увидела, что это Дэнис. И в тот же миг услышала что-то вдалеке в кустах — вроде бы трещали ветки. Тут до меня дошло: а где же Джордж? И я все ясно поняла: Дэнис наткнулся на поджидавшего у оранжереи Джорджа и напал на него. Я в этом не усомнилась: должен был напасть, — наверное, принял за грабителя. Или узнал и решил прогнать. И в драке Джордж его застрелил. Ужасно!

Питер похлопал сестру по плечу:

— Бедная девочка.

— Я не знала, что делать, — продолжала Мэри. — Времени было в обрез. Главное, чтобы никто не заподозрил, что там был посторонний. Пришлось быстро придумывать причину, почему я оказалась там сама. Для начала я спрятала чемодан за цветы. Джерри занимался трупом и не заметил: вы его знаете — никогда ничего не замечает, если не подсунуть под нос, — но я не сомневалась: если стреляли, Фредди и Марчбэнксы слышали. И сделав вид, что тоже слышала, ринулась на поиски грабителей. Неубедительная версия, но ничего лучше придумать не получилось. Джерри послал меня разбудить дом, и я, пока шла к лестнице, сочинила историю. И гордилась собой, потому что не забыла чемодан!

— Запихнула его в сундук, — подсказал Питер.

— Я ужасно испугалась, когда увидела, что ты его открыл.

— А я испытал потрясение, когда обнаружил внутри белый песок.

— Белый песок?

— Из оранжереи.

— Боже милостивый, — пробормотала Мэри.

— Продолжаем. Ты постучала к Фредди и Петтигрю-Робинсонам, а затем заперлась у себя, чтобы уничтожить прощальное письмо и снять одежду.

— Да. Возможно, проделала это не очень естественно, но боялась, что мне не поверят, если увидят, что я отправилась на охоту за грабителем в полном комплекте шелкового нижнего белья и аккуратно завязанном галстуке с золотой заколкой.

— Понимаю твои трудности.

— Все прошло хорошо, поскольку люди решили, что я хотела сбежать от миссис Петтигрю-Робинсон, кроме, разумеется, самой миссис П.

— Даже Паркер поверил, — подтвердил брат. — Так, старина?

— Так, так, — мрачно кивнул тот.

— Я совершила роковую ошибку по поводу того выстрела, — заключила леди Мэри. — Расписала в деталях, а потом выяснилось, что выстрела никто не слышал. А потом выяснилось, что все произошло в кустах и время было не то. На расследовании мне пришлось придерживаться моей версии — становилось все хуже и хуже, — а потом обвинили Джеральда. В страшном сне такое бы не привиделось. Теперь я, конечно, понимаю, каков результат моих убогих показаний.

— Отсюда рвотный корень, — предположил Питер.

— Я жутко запуталась, — призналась Мэри. — Решила: лучше вовсе замолчать, чтобы не усугублять ситуацию.

— Ты все еще считала, что это сделал Гойлс?

— Я… я не знала, что подумать. И теперь не знаю. Питер, кто мог еще это сделать?

— Скажу честно, дорогуша: если не он, то не представляю, кто еще.

— Он же убежал, — напомнила Мэри.

— Похоже, он неплохо проявляет себя в стрельбе и беге, — мрачно заметил лорд Питер.

— Если бы он не стрелял в тебя, я бы ни за что тебе не рассказала. Скорее бы умерла. Но революционные идеи и разговоры о красной России и пролитой в мятежах и восстании крови, я думаю, учат презрению к человеческой жизни.

— Мне кажется, дорогая, — вступила в разговор герцогиня, — что к собственной жизни мистер Гойлс презрения отнюдь не испытывает. Попытайся посмотреть правде в глаза. Выстрелить в человека и убежать — по нашим меркам, поступок отнюдь не героический.

— Я вот чего не понимаю, — перебил ее Уимзи. — Как револьвер Джеральда оказался в кустах?

— А мне хотелось бы знать вот что, — продолжала его мать, — был ли Дэнис в самом деле карточным шулером.

— Дэнис не дарил мне кота, — заявила Мэри. — Это выдумка.

— Но вы были с ним у ювелира на улице Де-ла-Пэ?

— Да. И провели там кучу времени. Дэнис подарил мне черепаховый гребень с бриллиантами. Но не кота.

— В таком случае мы должны отказаться от твоих вчерашних продуманных признаний, — сказал брат, просматривая с улыбкой заметки Паркера. — Неплохо, Полли. Совсем неплохо. У тебя талант к романтической литературе — я серьезно. Правда, кое-где нужно больше внимания уделять деталям. Ты не могла протащить по дорожке раненого до дома и не измазать кровью пальто. Кстати, Гойлс был знаком с Кэткартом?

— Насколько мне известно, нет.

— У нас с Паркером альтернативная теория, которая может обелить Гойлса от самой серьезной части обвинения. Скажи ей, старина, — это была твоя идея.

Детектив обрисовал теорию с вымогательством и самоубийством.

— Похоже на правду, — кивнула Мэри. — Но чисто теоретически. Джордж на это не способен. Ведь вымогательство — это очень гнусно.

— Что ж, — заключил Питер, — самое лучшее — пойти и повидаться с Гойлсом. Каков бы ни был ключ к загадкам ночи среды, он в его руках. Паркер, старина, мы близимся к концу погони.

Глава 10

Ничто не постоянно в полдень

— Увы, — сказал Хийя, — чувства, которые человек демонстрирует с безукоризненной искренностью, когда солнце высоко в небесах и вероятность тайно покинуть прекрасно оборудованный дом обворожительно отдаленна, приобретают совершенно иное значение, если о них вспоминают ночью в сыром саду накануне их исполнения.

Э. Брам. Бумажник Кай Люня

Но минет полдень — сразу ночь нагрянет.

Дж. Донн. Лекция о тени[54]

Гойлса допрашивали на следующий день в полицейском участке. Присутствовал Мерблс, и Мэри настояла, чтобы ей тоже разрешили. Молодой человек сначала расшумелся, но сухие манеры солиситора произвели впечатление.

— Лорд Питер Уимзи опознал вас как человека, который вчера вечером совершил на него смертельное нападение. Проявив незаурядное великодушие, он воздержался от обвинения. Нам стало известно, что в ночь, когда был убит капитан Кэткарт, вы находились в Риддлсдейле. Вас, без сомнения, вызовут в качестве свидетеля по делу. Но вы сильно поможете правосудию, если сделаете заявление теперь. Мы просим вас помочь. Однако должен предупредить: хотя вы вправе отказаться отвечать на любой вопрос, отказ может быть вменен вам в вину.

— Это угроза, — заявил Гойлс. — Если я не стану отвечать, вы арестуете меня по подозрению в убийстве.

— Боже мой, нет, — возразил солиситор. — Мы передадим полиции имеющуюся у нас информацию, а она станет действовать так, как сочтет нужным. Никаких угроз! Это было бы в высшей степени незаконно. Лорд Питер по поводу нападения на него может, конечно, действовать по своему усмотрению.

— Это все равно угроза, — угрюмо повторил Гойлс. — Можете называть как угодно, но говорить я отказываюсь, тем более что мои ответы вас сильно разочаруют. Мэри, я вижу, ты меня сдала.

Она возмущенно вспыхнула.

— Сестра повела себя по отношению к вам чрезвычайно лояльно, — заметил лорд Питер. — Поставила себя ради вас в очень неудобное, если не сказать — опасное, положение. Вас проследили до Лондона в результате того, что вы оставили неоспоримые следы своего поспешного отступления. Случайно открыв адресованную мне на семейную фамилию телеграмму, она бросилась в город, чтобы выгородить вас любой ценой. К счастью, я уже получил в квартире копию телеграммы. Но даже после этого не был уверен в вашей личности, пока случайно не встретил в Советском клубе. Ваши энергичные усилия избежать разговора расставили все на свои места и дали повод к вашему задержанию. Я чрезвычайно благодарен вам за помощь.

Гойлс обиженно скривился.

— Как ты мог такое подумать, Джордж? — спросила Мэри.

— Неважно, что я думаю, — грубо ответил тот. — Сейчас, полагаю, ты им все рассказала. Буду краток, но станет ясно, что мне известно чертовски мало. А если кто-то не поверит, не мое дело. Я приехал туда примерно в четверть третьего и оставил мотоцикл в укромном месте.

— Где вы находились в одиннадцать пятьдесят?

— На дороге из Норталлертона. Собрание кончилось только в десять сорок пять. Чтобы это доказать, я могу привести сотню свидетелей.

Уимзи пометил адрес, где проводилось собрание, и кивнул, чтобы Гойлс продолжал.

— Я перелез через ограду и пошел через кустарник.

— Не видели ни людей, ни трупа?

— Ни живых, ни мертвых.

— Не заметили крови или следов на дорожке?

— Нет. Фонарь я включить побоялся из опасения, что меня заметят из дома. Чтобы не сбиться с тропы, света хватало. Ко входу в оранжерею я подошел незадолго до трех и обо что-то споткнулся. По ощущениям было похоже на тело. Я встревожился — испугался, уж не Мэри ли: заболела, упала в обморок или что-нибудь в этом роде. Решился включить фонарь и увидел мертвого Кэткарта.

— Вы уверены, что он был мертв?

— Мертвее не бывает.

— Минутку, — вмешался солиситор. — Вы сказали, что это был Кэткарт. Вы знали его раньше?

— Никогда. Я имел в виду, что увидел мертвого мужчину, а потом узнал, что это Кэткарт.

— То есть узнали не потому, что были с ним знакомы?

— Позже, по фотографиям в газетах.

— Делая заявления, надо выражаться точнее. То, что вы сейчас сказали, мистер Гойлс, могло бы произвести очень неблагоприятное впечатление на полицию или присяжных.

Мерблс высморкался и поправил пенсне.

— Что было дальше? — спросил Питер.

— Мне показалось, я что-то услышал со стороны тропинки. И решив, что будет неразумно, если меня застанут рядом с трупом, смылся.

— О! — кивнул Питер с неопределенным выражением лица. — Это было очень простое решение. Девушке предоставлена возможность разбираться с неприятной находкой — трупом в саду, а ее поклонник, который собирался на ней жениться, дал деру. Как вы считали, что она могла подумать?

— Посчитал, что будет молчать ради самой себя. Но если честно, в голове все путалось. Только понимал, что вляпался в чужую историю, и если меня обнаружат рядом с убитым, это будет выглядеть очень подозрительно.

— Вы просто потеряли голову, молодой человек, — вставил Мерблс, — глупо и трусливо бежали.

— Не надо таких слов, — огрызнулся Гойлс. — Начать с того, что я оказался в нелепом и глупом положении.

— Да, — иронично заметил Питер. — Три часа ночи — жутко промозглое время. В следующий раз, когда будете планировать бракосочетание, назначайте на шесть вечера или на полночь. Вам, судя по всему, лучше удается планирование заговоров, чем их реализация. Срываетесь по любому поводу. Человек вашего склада не должен таскать с собой оружие. Какого дьявола вы, несущий всякий бред пустозвон, разрядили вчера в меня свою пукалку? Вы бы оказались в очень сомнительной ситуации, если бы попали мне в голову, сердце или другой важный орган. Если вы так боитесь трупов, почему стреляете в живых? Почему, почему, почему… Вот что не дает мне покоя. Если вы сейчас говорите правду, значит, никогда не подвергались хотя бы малейшей опасности. Господи! А мы тратили силы и время, чтобы вас изловить. Идиот! Бедная Мэри! Бог знает до чего себя довела, чуть не убила, поскольку думала, что вы хотя бы бежали от того, от чего стоило бежать!

— Нужно сделать скидку на его нервный характер, — твердо заявила Мэри.

— Вы не представляете, что чувствует человек, когда за ним шпионят, ходят по пятам, изводят… — начал Гойлс.

— А мне казалось, что ваши друзья из Советского клуба радуются, если их подозревают, — перебил его Уимзи. — Ваша гордость собственной персоной должна взлетать до небес, если вас считают действительно опасным типом.

— Насмешки таких, как вы, сеют ненависть между классами! — вспыхнул Гойлс.

— Мы сейчас не об этом, — вмешался Мерблс. — Закон для всех един. А вы, молодой человек, поставили себя в очень неприятное положение. — Он коснулся звонка на столе, и в помещение вошел Паркер с констеблем. — Установите за этим человеком наблюдение. Мы не выдвигаем против него обвинение, если он не нарушит правила поведения. Но он не должен пытаться скрыться, пока риддлсдейлское дело не будет передано в суд.

— Разумеется, сэр, — ответил детектив.

— Одну минуту, — попросила Мэри. — Мистер Гойлс, вот кольцо, которое вы мне дарили. До свидания. Когда в следующий раз станете выступать и призывать народ к решительным действиям, я приду и буду вам аплодировать: вы прекрасно говорите на подобные темы, — но в другой обстановке нам лучше не встречаться.

— Естественно, — горько проговорил молодой человек. — Вы загнали меня в угол, отвернулись и насмехаетесь надо мной.

— Я могла смириться с мыслью, что вы убийца! — Голос Мэри звенел от презрения. — Но мне несносна мысль, что вы такой осел.

Прежде чем Гойлс успел ответить, озадаченный, но отнюдь не расстроенный Паркер вывел его из помещения. Мэри подошла к окну, кусая губы. Лорд Питер приблизился к ней.

— Старина Мерблс приглашает нас на ланч. Пойдешь? Будет сэр Импи Биггс.

— Не хочется с ним сегодня встречаться. Очень любезно со стороны мистера Мерблса…

— Пойдем, дорогуша. Биггс своего рода знаменитость. На него приятно смотреть, как на мраморный памятник. Он тебе все расскажет о своих канарейках.

Мэри хихикнула сквозь упрямые слезы.

— Очень мило, Питер, что ты пытаешься развлечь свою малышку. Но я буду выглядеть полной идиоткой. Для одного дня я уже довольно выставляла себя на смех.

— Вздор! Гойлс и вправду сегодня проявил себя не лучшим образом, но ведь он оказался в чрезвычайно трудном положении. Пошли!

— Надеюсь, леди Мэри согласится украсить собой мое холостяцкое жилище, — сказал, подходя, солиситор. — Ваше присутствие для меня большая честь. В моем доме лет двадцать не было ни одной дамы. Господи, двадцать лет!

— В таком случае я просто не имею права отказаться, — улыбнулась леди Мэри.

Мерблс жил в красивой анфиладе старых комнат в Степл-Инн с окнами, выходящими на строго распланированный сад с клумбами и журчащим фонтаном. Жилище хранило старомодный дух закона, которым был проникнут его хозяин. Столовую украшала мебель красного дерева, турецкий ковер и красные шторы. На буфете стояли красивое медное блюдо и серебряные графины с выгравированными вокруг горлышек надписями. В книжном шкафу теснились огромные тома в кожаных переплетах, над камином висел портрет маслом строгого судьи. Мэри внезапно ощутила благодарность к этому неброскому, весомому викторианству.

— Боюсь, нам придется немного подождать сэра Импи, — извинился Мерблс, сверившись с часами. — Он занят на процессе «Квангл и Хампер» против «Правды». Но заседание должно уже закончиться. Сэр Импи рассчитывал, что сегодня завершится весь процесс. Блестящий человек этот сэр Импи. Он защищает «Правду».

— Удивительная позиция для юриста, — заметил Питер.

— «Правда» — это газета, — уголки губ Мерблса дернулись вверх. — Она выступает против тех, кто утверждает, что одним лекарством можно лечить пятьдесят девять болезней. «Квангл и Хампер» привели в суд больных, чтобы те свидетельствовали, как им помогло лечение. А слышать, как с ними обошелся сэр Импи, — интеллектуальное наслаждение. Полюбезничав с пожилыми дамами, он попросил одну из них показать присяжным ногу. Вот это была сенсация!

— Показала? — спросил лорд Питер.

— Очень хотела, дорогой мой.

— Удивительно, как у них хватило наглости ее вызвать.

— Наглости? Что касается наглости, у «Квангл и Хампер», выражаясь языком великого Шекспира, нет собратьев во вселенной. Но с сэром Импи не пофамильярничаешь. Нам очень повезло, что мы заручились его помощью. А вот и он!

Торопливые шаги на лестнице возвестили приход ученого мужа, который был все еще в парике и мантии и рассыпался в извинениях.

— Нижайше прошу прощения. Должен с сожалением сказать, что под конец все стало чрезвычайно скучным. Я сделал все возможное, но милейший старый Доусон стал глух как столб и совсем неуклюж в движениях. Как вы, Уимзи? У вас такой вид, как будто вы только что с войны. Можно выдвигать обвинение за нападение на человека?

— Куда серьезнее, — вставил Мерблс. — За попытку убийства.

— Прекрасно, прекрасно, — обрадовался сэр Импи.

— Хотя мы приняли решение отказаться от преследования, — покачал головой солиситор.

— Вот как? О, дорогой мой Уимзи, это неправильно. Юристам надо жить. Ваша сестра? Не имел удовольствия повстречаться с вами в Риддлсдейле, леди Мэри. Надеюсь, вы совершенно поправились?

— Абсолютно. Спасибо, — с напором проговорила молодая дама.

— Здравствуйте, мистер Паркер. Разумеется, ваше имя весьма известно. Уимзи без вас никуда. Мерблс, эти джентльмены обладают ценной информацией? Я чрезвычайно заинтересован в этом деле.

— Только не сейчас, — предупредил солиситор.

— Конечно, не сейчас, — согласился сэр Импи. — Сейчас меня не интересует ничего, кроме этого замечательного седла барашка. Извините за мой аппетит.

— Тогда начнем, — предложил Мерблс. — Боюсь, молодые люди, я слишком старомоден, чтобы принять новую манеру предварять еду коктейлем.

— И правильно! — похвалил с чувством лорд Питер. — Портит нёбо и нарушает пищеварение. Не английская традиция — кощунство. Пришло из Америки, результат сухого закона. Вот что происходит с людьми, которые не умеют пить. Господи, вы выставили на стол знаменитый кларет. Грех в его присутствии упоминать какой-то коктейль.

— Да, это «Лафит» семьдесят пятого года, очень редкий сорт. Я его редко достаю для людей моложе пятидесяти лет. Но вы, лорд Питер, исключение, окажете честь тому, кто вдвое старше вас.

— Спасибо, сэр, я очень ценю ваши слова. Можно начать разливать?

— Пожалуйста. Благодарю, Симпсон, мы обслужим себя сами. А после ланча я попрошу вас попробовать нечто совершенно удивительное. Мой бывший клиент недавно умер и оставил мне дюжину бутылок портвейна сорок седьмого года.

— Вот это да! — воскликнул Уимзи. — Неужели его можно пить, сэр?

— Боюсь, что нет, — ответил Мерблс. — К великому сожалению. Но я уверен, что к подобной благородной древности нужно проявить уважение.

— Будет о чем рассказать, — кивнул лорд Питер. — «Я пробовал портвейн сорок седьмого года!» Все равно что увидеть божественную Сару[55]. Голоса не осталось, блеска не осталось, изюминки не осталось, но тем не менее классика.

— Помню Сару в ее великие дни, — сказал солиситор. — У нас, стариков, есть привилегия прекрасных воспоминаний.

— Справедливо, сэр, — согласился Уимзи. — Вы еще много успеете таких накопить.

— Но почему тот покойный джентльмен позволил замечательному вину пропустить свой срок?

— Мистер Фетерстоун был очень одиноким человеком, — ответил Мерблс. — Доподлинно сказать не могу. Возможно, был очень мудр. Слыл большим скупердяем. Никогда не покупал себе новой одежды, не веселился на праздники, не женился, жил в тех же тесных темных комнатах, которые снял, когда был не имевшим практики адвокатом. Унаследовал от отца большой доход, но весь пускал в накопления. Портвейн приобрел его отец, умерший в 1860 году, когда моему клиенту было тридцать четыре. Он, то есть сын, скончался в девяносто четыре. Он говорил, что нет ничего приятнее предвосхищения, поэтому ничего не делал, жил отшельником и только представлял, что бы мог совершить. Вел подробный дневник, день за днем отражавший выдуманную действительность, которую автор так и не решился воплотить в реальность. Скрупулезно описывал семейную жизнь с женщиной своей мечты. Каждое Рождество и Пасху торжественно выставлял на стол бутылку сорок седьмого года и так же торжественно по окончании скромной трапезы убирал неоткупоренной. Истинный христианин, он ждал счастья после смерти, но, как видите, земные удовольствия откладывал насколько возможно. Он умер со словами: «Все обещанное да исполнится» — даже в эту минуту нуждаясь в гарантиях. Очень одинокий человек, совсем непохожий на современное поколение с его безрассудным духом.

— Какая необычная и трогательная история, — проговорила Мэри.

— Возможно, он настраивал сердце на недостижимое, — предположил Паркер.

— Кто знает, — ответил Мерблс. — Поговаривали, что дама его мечты не всегда была лишь мечтой. Просто он не мог принудить себя сделать предложение.

— А вот я, — бросил Импи, — чем больше слушаю разбирательства в суде, тем более склонен согласиться, что этот мистер Фетерстоун выбрал лучшую участь.

— И готовы в этом отношении последовать его примеру? А, сэр Импи? — спросил, едва усмехнувшись, солиситор.

Паркер посмотрел в окно. Начинался дождь.

Портвейн сорок седьмого года оказался действительно выдохшимся. Лишь слабый призрак его прежнего пламени и аромата витал над ним. Лорд Питер несколько мгновений качал бокал.

— Вкус страсти, преодолевшей зенит и превратившейся в скуку, — сказал он с внезапной торжественностью. — Осталось смело признать, что все мертво, и отставить в сторону.

Решительным движением он выплеснул вино в огонь. На губах снова заиграла насмешливая улыбка:

Преотличные дела:

Клайва смерть прибрала.

Что нам сказать об этом человеке?

Его не будет с нами в нашем веке[56].

Какая в этом четверостишии классическая мощь и краткость! Как бы то ни было, по существу дела мы можем сообщить многое, сэр.

С помощью Паркера Питер изложил законникам всю цепочку расследования от начала до дня, когда леди Мэри послушно явилась с ее версией ночных событий.

— Мистер Гойлс во многом проиграл, что не убийца, — продолжал Уимзи. — Ему бы пошла зловещая роль полуночного преступника. Но приходится иметь дело с тем, что есть. Надо выжать из него все, что возможно, как из свидетеля.

— Поздравляю вас и мистера Паркера с тем, что вы ак далеко продвинулись, — медленно заговорил Мерблс. — И с тем, как умно вы подошли к расследованию.

— Да, можно сказать, что у нас есть определенный результат, — кивнул детектив.

— Пусть даже отрицательный, — добавил Уимзи.

— Именно! — подхватил Импи с неожиданной резкостью. — Именно отрицательный. Затруднив дело защите, что вы намерены делать дальше?

— Очень мило! — возмутился лорд Питер. — Вы это говорите после того, как мы так много раскрыли!

— Допустим, — согласился барристер. — Хотя большинство из сказанного лучше было бы замолчать.

— Черт возьми, мы хотим добиться правды!

— Вот как? — сухо переспросил Импи. — А я нет. Не отдам за правду и двух пенсов. Мне нужно дело. Для меня неважно, кто убил Кэткарта, если я сумею доказать, что это не герцог Денверский. Будет достаточно, если удастся посеять по этому поводу весомые сомнения. Но тут ко мне является клиент с рассказом о некой ссоре, подозрительном револьвере, отказе от свидетельских показаний и неадекватном идиотском алиби. Я напускаю туман на присяжных, рассказывая о таинственных следах, несоответствии во времени, о загадочной молодой женщине, о сомнениях в том, что произошло: то ли разбой, то ли преступление на почве страсти. И тут вы объясняете следы, снимаете обвинения с неизвестного, раскрываете несоответствие во времени и мотивы юной дамы и таким образом возвращаете подозрения к изначальному моменту. Как вы полагаете, каков последует результат?

— Я всегда говорил, что профессиональный адвокат — самый аморальный на свете человек, а теперь в этом убедился, — проворчал Питер.

— Так-так, — вмешался Мерблс, — все это лишний раз доказывает, что нельзя почивать на лаврах. Вам надо продолжать, мой мальчик, и собрать больше улик определенного сорта. Если Кэткарта убил не Гойлс, нужно найти того, кто это сделал.

— Надо благодарить судьбу, — сказал Биггс, — что в прошлый четверг вы, леди Мэри, недостаточно хорошо себя чувствовали и не предстали перед большой коллегией присяжных (Мэри вспыхнула), и обвинение будет строить тактику на том, что выстрел прозвучал в три утра. Если возможно, не отвечайте ни на какие вопросы, и мы преподнесем им сюрприз.

— Но поверят ли ей после этого на суде? — засомневался Питер.

— Тем лучше, если не поверят. Она предстанет в качестве нашего свидетеля. Вас, леди Мэри, станут прерывать грубыми выкриками, но не надо обращать на них внимание. Это все игра. Придерживайтесь своей версии, и мы доведем дело до конца. Вам ясно? — Биггс погрозил пальцем.

— Ясно, — кивнула Мэри. — Меня освистывают, а я упрямо твержу: «Это правда». Таков смысл?

— Именно, — подтвердил адвокат. — Кстати, Денвер, полагаю, по-прежнему отказывается объяснить свои перемещения в пространстве?

— Категорически, — ответил солиситор. — В семействе Уимзи все очень упрямые. Боюсь, что эту линию расследования продолжать бесполезно. Вот если можно выяснить правду каким-нибудь иным способом, его, возможно, удастся убедить подтвердить факты.

— Таким образом, — подытожил Паркер, — у нас еще три линии, по которым нужно продолжать. Первая: надо установить алиби герцога, опираясь на внешние источники. Вторая: необходимо еще раз проанализировать улики с целью установить настоящего убийцу. И третья: на прошлое Кэткарта может пролить свет парижская полиция.

— Похоже я знаю, куда обратиться по второму пункту, — внезапно заявил Уимзи. — В «Нору Грайдера»

— Фью! — присвистнул детектив. — О ней-то я и забыл. Это ведь там живет кровожадный фермер, который спустил на тебя собак?

— Со своей замечательной женой. Как тебе понравится: он бешено ревнив и готов подозревать любого мужчину, который к ней приближается. Когда я туда заявился и упомянул, что к ним мог заглянуть мой приятель, он чрезвычайно возбудился и грозил спустить с него шкуру. Мне показалось, он понял, о ком я говорю. В моей голове засел Десятый Размер, то есть Гойлс, и я полагал, что это был он. А вдруг Кэткарт? Теперь мы знаем, что Гойлс до среды даже не приближался к округе. Следовательно, этот, как его, Граймторп не мог его видеть. Зато Кэткарт мог оказаться у «Норы» в любой день, и его могли заметить. И вот что еще ложится в канву: когда я туда пришел, миссис Граймторп приняла меня за своего знакомого и поспешила предупредить, чтобы я поскорее убирался. Я все время полагал, что она заметила из окна мое старое кепи и пальто от «Барберри» и решила, что я Гойлс. Но теперь пришел к другой мысли. Я ведь сказал открывшей дверь девочке, что из Ридллсдейл-лоджа, и если та передала мои слова матери, миссис Граймторп могла подумать, что я — Кэткарт.

— Нет-нет, Уимзи, не получается, — вступил в разговор Паркер. — К тому времени она уже должна была знать, что Кэткарт мертв.

— Ах, черт! Да, пожалуй. Если только этот старый черт муженек не скрыл от нее новость. Кстати, он именно так бы и поступил, если бы сам убил Кэткарта: не сказал бы жене ни слова и не позволил взглянуть в газету, если они вообще какую-то получают. Место там захолустное.

— Но ты ведь, кажется, сказал, что у Граймторпа имеется алиби.

— Да, но мы его не проверяли.

— Но чтобы убить капитана, он должен был знать, что в ту ночь Кэткарт явится в кусты. Откуда, по-твоему?

Питер задумался.

— Может, сам назначил ему встречу. Допустим, послал к нему гонца, — предположила Мэри.

— Верно, верно! — обрадовался брат. — Помнишь, Паркер, мы думали, что Кэткарт так или иначе получил весточку от Гойлса с уговором о встрече, но предположим, это сообщение исходило от Граймторпа, угрожавшего рассказать Джерри о похождениях капитана.

— Вы предполагаете, лорд Питер, — попытался охладить своим тоном энергичную порывистость собеседника Мерблс, — что Кэткарт, будучи помолвлен с вашей сестрой, закрутил позорную интрижку с замужней женщиной социального положения намного ниже своего?

— Прошу прощения, Полли, — извинился брат.

— Все в порядке, — ответила Мэри. — Должна признаться, это бы меня не сильно удивило. Взгляды Дэниса на брак были скорее континентальными. Он не видел в нем чего-то важного. Сказал бы, что для всего должно быть время и место.

— Один из тех непроницаемых умов, — задумчиво проговорил Питер. А Паркер, несмотря на свое продолжительное знакомство с постыдными сторонами лондонской жизни, сурово нахмурился, выражая самое сильное провинциальное неодобрение, какое можно ждать от выпускника Барроу-ин-Фернс.

— Если бы вы сумели пошатнуть алиби Граймторпа, — предположил сэр Импи, скрещивая кончики пальцев правой и левой рук, — из этого что-нибудь могло бы получиться. Как считаете, Мерблс?

— И Граймторп и работник, — ответил солиситор, — оба признали, что в среду вечером Граймторпа в «Норе Грайдера» не было. Если он не сумеет доказать, что был в Степли, следовательно, он мог быть в Риддлсдейле.

— Вот именно! — вскричал Уимзи. — Поехал в одиночестве, где-то остановился, оставил кобылу, прокрался обратно, встретился с Кэткартом, укокошил его и на следующий день возвратился домой со сказкой о сельхозтехнике.

— Или даже побывал в Степли, — добавил Паркер, — но пораньше оттуда уехал или попозже приехал, а по дороге совершил убийство. Надо очень точно проверить время.

— Ура! — обрадовался Питер. — Кажется, я возвращаюсь в Риддлсдейл.

— А я бы лучше остался здесь, — сказал детектив. — Могут поступить новости из Парижа.

— Хорошо. Но сообщи, как только что-нибудь появится. И вот еще что…

— Да?

— Тебе не приходило в голову, что в этом деле слишком много зацепок? Куча народу носится по всей округе со всякими тайнами, побегами, любовниками…

— Я тебя ненавижу, Питер! — вскинулась Мэри.

Глава 11

Мерива[57]

— Ох-хо, мой друг! Ты угодил в пруд Лоба.

Джек — победитель Великанов[58]

Лорд Питер прервал свой путь на север в Йорке, куда после выездного заседания сессии присяжных вследствие надвигающегося закрытия Норталлертонской тюрьмы перевели герцога Денверского. После внятного убеждения ему удалось получить разрешение на свидание с братом. Тот явно был не в своей тарелке, угнетенный тюремной атмосферой, но оставался по-прежнему вызывающе непокорным.

— Не повезло, старина, — начал Питер, — но ты держишь хвост пистолетом. Маховик правосудия раскручивается чертовски медленно, но это дает нам время — так что все к лучшему.

— Невозможная волокита, — откликнулся его светлость. — А еще я хочу знать, что на уме у Мерблса. Приходит и пытается меня застращать — удивительная дерзость. Могут подумать, что он меня подозревает.

— Послушай, Джерри, — весомо произнес Питер. — Почему бы тебе не отнестись к своему алиби без излишней щепетильности? Это могло бы помочь. В конце концов, если человек не говорит, что делал на улице…

— Не мое дело что-либо доказывать, — возмутился герцог. — Это их занятие доказать, что я был на том месте и совершил убийство. Я не собираюсь объяснять, где находился. Предполагается, что я невиновен, пока не доказано обратное. Разве не так? Позор! Совершено убийство, но никто даже не пытается выявить настоящего преступника. Я дал слово чести — не говоря о клятве перед судом, — что не убивал Кэткарта (хотя свинья этого заслуживал), но на это не обратили внимания. А настоящий преступник тем временем спокойно скрылся. Если бы я был на свободе, то поднял бы по этому поводу шум.

— Так почему бы тебе все не рассказать? Не мне и не сейчас. — Питер покосился на стоявшего в пределах слышимости охранника. — А Мерблсу. У нас появилось бы, с чем работать.

— Я хочу одного: чтобы ты держался от этого дела подальше, — проворчал герцог. — Хелен и матери досталось и так. Нечего им еще страдать, потому что тебе вздумалось поиграть в Шерлока Холмса. Не высовывайся ради блага семьи. Пусть я в плачевном положении, но ни за что не позволю выставлять меня на потеху публики!

— Проклятье! — воскликнул Питер с такой силой, что вздрогнул стоящий с каменным лицом охранник. — Выставляешь ты себя сам! Исключительно по своей воле! Думаешь, мне нравится, что моего брата и сестру потащили в суд, куда сбежались репортеры, что твое имя в репортажах, газетах и на каждом шагу, и все это закончится представлением в палате лордов, где заседают облаченные в красное с горностаем личности и прочие клоуны? В клубе стали странно коситься на меня, и до моих ушей доносится шепот, что «позиция Денверов очень даже сомнительна».

— Мы в тяжелом положении, — вздохнул Джеральд, — и, слава богу, в сословии пэров еще много людей, которые умеют вести себя по-джентльменски, даже если мой собственный брат не видит ничего, кроме прогнившей юридической казуистики.

Сверля друг друга сердитыми взглядами, братья внезапно ощутили поднявшуюся из неизвестных недр близость, которую часто называют семейным родством, и их непохожие черты обрели сказочный эффект общей карикатуры. Словно каждый глядел в искривленное зеркало, а голосов было не два, а один с эхом.

— Послушай, старина, — заговорил Питер, приходя в себя. — Мне очень жаль. Не собирался вести себя подобным образом. Не хочешь ничего говорить — не говори. Мы работаем как черти и уверены, что вскоре обнаружим нужного человека.

— Оставил бы лучше это занятие полиции, — ответил Денвер. — Знаю, ты любишь играть в сыщика, но боюсь, что не знаешь меры.

— Я не рассматриваю это дело как игру, — парировал Уимзи. — Я считаю свою работу полезной и не брошу ее. Но тем не менее — честно — понимаю твою точку зрения. Очень жаль, что ты находишь меня вызывающим раздражение типом. Видимо, тебе трудно поверить, что я способен на какие-то чувства. Но это так. И я собираюсь вытащить тебя из переделки, чего бы нам с Бантером это не стоило. Ну, пока. Охранник проснулся и вот-вот скажет: «Время, господа». Встряхнись, старина. Удачи!

Он присоединился к Бантеру у выхода.

— Бантер, — спросил он дворецкого, пока они шли по улицам старого города, — неужели я в самом деле способен обидеть, если этого делать не намерен?

— Не исключено, милорд, если ваша светлость простит мне мои слова. Живость ваших манер вводит в заблуждение людей с ограниченным…

— Аккуратнее, Бантер!

— Людей с ограниченным воображением, милорд.

— У благовоспитанных англичан воображения нет.

— Разумеется, нет, милорд. Я не имел в виду ничего пренебрежительного.

— О господи, репортер! Бантер, спрячьте меня скорее!

— Сюда, милорд! — Бантер увлек господина в холодную пустоту собора и торопливо зашептал: — Осмелюсь предложить… Давайте примем позу и внешний вид молящихся, если вам будет угодно меня простить.

Питер сквозь сложенные пальцы увидел, что к ним с осуждающим выражением на лице приближается церковный служитель. В этот момент в храм вошел преследовавший их репортер и вытащил из кармана блокнот. Служитель поспешно переключился на новую добычу.

— Витраж, под которым мы стоим, — начал он почтительным распевом, — носит название «Семь сестер Йорка». Говорят, что…

Господин и слуга выскользнули наружу.

Для визита в торговый город Степли лорд Питер облачился в поношенный норфолкский костюм, гетры с отворотами, старинную круглую шляпу с выгнутыми вниз полями и крепкие башмаки. В руке он держал тяжелый ясеневый хлыст. Питер с сожалением оставил дома любимую трость — крепкую коричневую палку, размеченную для сыскного дела на дюймы, со стилетом внутри и компасом на ручке, — решив, что она может настроить против него местных — мол, городской, надменный, презрительный. Наступившие последствия такой похвальной преданности своему искусству ярко иллюстрирует наблюдение Гертруды Ред[59]: «Самопожертвование — это не что иное, как печальная ошибка».

Питер въехал в сонный городок в одном из двухколесных риддлсдейлских экипажей — рядом Бантер, на заднем сиденье садовник. Если был бы выбор, он отправился бы сюда в рыночный день, надеясь повстречать самого Граймторпа, но время поджимало и он не решился пожертвовать ни одним днем. Стояло слякотное, промозглое утро, собирался дождь.

— Уилкис, есть здесь приличная гостиница, где можно остановиться?

— «Герб каменщиков» имеет хорошую репутацию, милорд. «Мост и бутылка» на площади. Или «Роза и корона» на другой стороне.

— Где обычно останавливаются в базарные дни?

— Наверное, в «Розе и короне», милорд. Там хозяин Тим Уотчет — редкостный болтун. А в «Мосте и бутылке» — Грег Смит, угрюмый сердитый мужик, но держит хорошую выпивку.

— Гм… полагаю, наш Бантер скорее соблазнится грубостью и спиртным, чем радушным хозяином. Отправимся в «Мост и бутылку», а если там ничего не вспомнят, переберемся в «Розу и корону» и попытаемся воспользоваться словоохотливостью Уотчета.

Они свернули во двор большого здания с каменным фасадом, где обнаружилась давно не обновляемая вывеска с настоящим названием: «Осажденный мост». На ней виднелись очертания крепостного моста с зубцами и бойницами. Своеобразная манера художника и послужила причиной того, что местные жители не называли заведение иначе чем «Мост и бутылка» (в соответствии с естественной ассоциацией). К принявшему лошадь сварливому конюху дружелюбно обратился сам Питер:

— Какое противное промозглое утро.

— Да-а.

— Покормите хорошенько. Я здесь некоторое время пробуду.

— Угу.

— У вас сегодня не много народу?

— Угу.

— А в рыночные дни работы хватает?

— Да-а.

— Полагаю, люди приезжают со всей округи?

— Но!

Лошадь сделала три шага вперед.

— Тпру! — приказал конюх.

Животное остановилось. Конюх отцепил постромки с оглоблей, и они, упав на землю, громко проскрипели по гравию.

— Но!

Конюх спокойно повел лошадь в стойло, повернувшись к дружелюбному гостю спиной. С таким пренебрежением к этому отпрыску знатного рода еще никто не относился.

— Очень смахивает на то, — пробормотал его светлость, — что это любимый постоялый двор фермера Граймторпа. Посмотрим, что здесь за бар. Уилкис, вы пока мне не нужны. Если хотите, пообедайте. Мы здесь некоторое время пробудем.

— Хорошо, милорд.

В баре мистер Грег Смит мрачно просматривал длинный счет. Лорд Питер попросил у него напитки для Бантера и себя. Хозяин гостиницы, посчитав это вольностью, кивнул в сторону буфетчицы. После этого роли гостей совершенно естественным образом разделились — Бантер, поблагодарив господина за полпинты, заговорил с девушкой, а лорд Питер почтил вниманием мистера Смита.

— Хороший вкус, мистер Смит, — похвалил он. — Мне порекомендовали заглянуть к вам ради хорошего пива, и я понимаю, что попал куда надо.

— Кхе… Теперь не то, что было раньше.

— По мне, лучшего не надо. Кстати, мистер Граймторп сегодня здесь?

— А?

— Мистер Граймторп сегодня утром в Степли?

— Откуда мне знать?

— Мне казалось, он всегда заворачивает к вам.

— Мм…

— Может, я перепутал название. Я знаю его как человека, который идет туда, где лучшее пиво.

— А?

— Если вы его не видали, значит, он сегодня не приехал.

— Куда?

— В Степли.

— Разве он не из здешних? Может приезжать и уезжать без моего ведома.

— О, конечно. — Уимзи замялся, но, похоже, понял, в чем ошибка. — Я имею в виду Граймторпа не из Степли, а Граймторпа из «Норы Грайдера».

— Так бы и говорили.

— Он сегодня здесь?

— Нет. Не знаю.

— Он же приезжает в рыночные дни?

— Иногда.

— Путь неблизкий. Думаю, приходится ночевать.

— Хотите заночевать?

— Пожалуй, нет. Я о своем друге Граймторпе. Ему же часто приходится ночевать?

— Случается.

— Он останавливается здесь?

— Нет.

— О! — воскликнул лорд Питер и нетерпеливо подумал: «Если все местные такие же златоусты, мне и в самом деле придется тут ночевать». А вслух продолжил: — Когда он заглянет в следующий раз, скажите, что я о нем спрашивал.

— А кто вы такой? — неприязненно поинтересовался хозяин гостиницы.

— Брукс из Шеффилда, — ответил Уимзи и широко улыбнулся. — До свидания. Я буду рекомендовать ваше пиво.

Смит хмыкнул, и Питер не спеша вышел. Вскоре к нему энергичным шагом присоединился Бантер. Его губы складывались в то, что у другого человека можно было бы принять за самодовольную ухмылку.

— Ну и как? — спросил господин. — Надеюсь, молодая дама более общительна, чем этот тип?

— Я нашел юное создание очень милым, — ответил Бантер. (А Уимзи подумал: «А мною опять пренебрегли».) — Но, к сожалению, малоинформированным. Мистер Граймторп ей небезызвестен, но он здесь не останавливается. Иногда она его видит в компании человека, которого зовут Седекия Боун.

— Давайте так: вы займетесь Боуном и через пару часов доложите, что удалось выяснить, — предложил господин, — а я попытаю счастья в «Розе и короне». Встретимся в полдень под этой штукой.

«Эта штука» представляла собой высокую конструкцию из красного гранита, искусно обработанного так, чтобы изображать грубую скалу. Ее охраняли два каменных пехотинца в полевых шлемах. Из бронзовой шишки на половине высоты струился тонкий ручеек воды, на восьмиугольном основании были выбиты имена павших на войне, а четыре газовых фонаря на чугунных столбах добавляли последний штрих к общей несочетаемости элементов композиции. Бантер внимательно посмотрел на монумент, видимо, опасаясь, что через пару часов может его не признать, и почтительно удалился. Питер сделал несколько быстрых шагов в сторону «Розы и короны», и вдруг ему пришла в голову мысль.

— Бантер!

Дворецкий поспешил обратно.

— Нет, ничего. Ерунда. Я только подумал, как это можно назвать.

— Что именно, ваша светлость?

— Этот памятник, — ответил господин. — Я придумал ему название «Мерива».

— Да, милорд. Воды раздора. Очень подходит. В нем нет никакой гармонии, если мне будет позволено судить. Что-нибудь еще, милорд?

— Нет, это все.

Тимоти Уотчет из «Розы и короны» представлял Грегу Смиту разительный контраст. Это был спокойный внимательный коротышка лет пятидесяти пяти, с насмешливой искоркой в глазах и так лихо вздернутой головой, что Питер догадался о его происхождении, как только увидел.

— Доброе утро, хозяин, — радушно поздоровался он. — Когда вы в последний раз видели Пикадилли-Серкус?

— Трудно сказать, — ответил Смит. — Лет тридцать пять назад. Сколько раз я говорил жене Лизе: «Пока жив, давай свожу тебя посмотреть «Холборн Эмпайр». Но время бежит, дни похожи друг на друга, и, разрази меня гром, если я помню, сколько мне стукнуло лет.

— У вас еще много времени, — успокоил его лорд Питер.

— Надеюсь, сэр. Я не то что эти северяне — еле шевелятся. Когда я сюда приехал, от их медлительности чуть не подскакивал. А как говорят? Не сразу привыкнешь. Это разве английский? По мне, уж лучше французики в ресторане «Шантеклер». Тут повсюду этот их диалект. Провалиться мне на этом месте, если однажды сам не завоплю: «Загребай на другую сторону дороги!» Это я-то!

— Превратиться в йоркширца вам не грозит, — успокоил его лорд Питер. — Я это понял, как только вас увидел. В вашем баре я себе сказал: «Моя нога ступила на родные камни».

— Это так, сэр. И раз вы здесь на них ступили, позвольте мне вас чем-нибудь угостить. Простите, сэр, я не мог вас где-нибудь видеть?

— Не думаю. Но это мне напомнило о цели моего визита. Вы знаете мистера Граймторпа?

— Я знаю пятерых Граймторпов. Вы о котором из них?

— О Граймторпе из «Норы Грайдера».

Живое лицо хозяина гостиницы потемнело.

— Ваш приятель, сэр?

— Не совсем. Знакомый.

— Вспомнил! — Уотчет стукнул ладонью по барной стойке. — Понял, откуда мне известно ваше лицо. Вы же живете в Риддлсдейле?

— Останавливаюсь там.

— Знаю! — торжествующе провозгласил Уотчет, нырнул под стойку и вытащил стопку газет. Он обильно облизал большой палец и перелистал страницы. — Вот! То, что требуется! Риддлсдейл!

Уотчет распахнул «Дейли миррор» примерно двухнедельной давности. На первой странице красовался заголовок во всю полосу: «Риддлсдейлская тайна». И ниже — фотография как живого Питера с подписью: «Лорд Питер Уимзи — Шерлок Холмс Уэст-Энда — тратит все свое время и силы, чтобы доказать невиновность брата, герцога Денверского».

— Не сочтите за обиду, милорд, если скажу, как я горд, что вы в моем баре. Здесь все ваши дела прямо как в книге.

— Послушайте, старина, говорите тише, — попросил лорд Питер. — Если уж, как говорится, кот выскочил из мешка, как по вашему, вы сможете предоставить мне кое-какую информацию, но при этом держать язык за зубами?

— Пойдемте в заднюю комнату, — тут же предложил хозяин заведения. — Там нас никто не услышит. Возьмите бутылку на свой вкус.

— Не знаю, сколько мест мне еще предстоит посетить, — с сомнением проговорил его светлость.

— Тогда подойдет кварта старого эля. Нигде нет такого, разве что в Оксфорде. Замечательная штука, милорд.

Информация Уотчета оказалась под стать напитку. Граймторп часто заходил в «Розу и корону», особенно в рыночные дни. Дней десять назад он заглянул довольно поздно, пьяный, на взводе, с женой, которая, как всегда, казалось, его боялась. Потребовал спиртного, но Уотчет отказался его обслужить. Вспыхнул скандал, миссис Граймторп попыталась увести мужа, но тот сбил ее с ног и грязно обозвал. Уотчет позвал подручного, чтобы тот выгнал разбушевавшегося гостя, и предупредил, что больше не желает его видеть. Вокруг говорили, что скандальный характер Граймторпа в последнее время стал поистине дьявольским.

— Не сможете сказать, когда это с ним началось?

— Если поразмыслить, особенно сильно с середины прошлого месяца или чуть раньше.

— Так-так!

— Только не подумайте, милорд, я не наговариваю.

— Конечно, нет. С какой стати?

— Вот именно. А здесь бы спросили так: «С какого перепугу?»

— Скажите, — продолжал Питер, — вы не помните, чтобы Граймторп приезжал в Степли тринадцатого октября? Это была среда.

— Постойте… точно, приезжал. Я еще удивился, чего это он заявился не в рыночный день. А он сказал: за техникой, бурами — чем-то таким. Не сомневайтесь, был.

— Можете припомнить, когда он приехал?

— Сейчас… Кажется, в обед. Официантка должна помнить. Бет, дорогуша, — крикнул он в боковую дверь, — мистер Граймторп обедал у нас в среду, тринадцатого октября? Это был тот день, когда в Риддлсдейле произошло убийство.

— Граймторп из «Норы Грайдера»? — переспросила работница, сочная йоркширская девица. — Да. Поел и снова пошел спать. Я ничего не путаю — он за все дал мне чаевые два пенса.

— Чудовищно! — возмутился лорд Питер. — Послушайте, мисс Элизабет, вы уверены, что это было тринадцатого? Видите ли, я поспорил по этому поводу с приятелем и не хочу, чтобы мои деньги пропали. Вы точно помните, что он ночевал со среды на четверг? Я утверждал, что с четверга на пятницу.

— Нет, сэр, со среды на четверг. Я слышала, как на следующий день люди говорили в баре про убийство.

— Похоже на правду. А что говорил насчет него сам Граймторп?

— Тут и спрашивать нечего, — ответила девушка. — Все заметили, как он странно себя вел. Побелел, как лист бумаги, смотрел то на одну руку, то на другую, сбил волосы на лоб — совсем обезумел. Мы решили, что перебрал. Он вообще чаще пьяный, чем трезвый. За пять сотен фунтов не вышла бы за него замуж!

— Вам достанется гораздо лучшая доля. Да… спор я, судя по всему, проиграл. Кстати, когда мистер Граймторп пошел спать?

— Ближе к двум утра, — девушка покачала головой. — Дверь на улицу была заперта, и Джему пришлось спуститься и ему открыть.

— Вот как? — воскликнул Питер. — Тогда я могу попробовать сыграть на формальностях. Ведь два ночи — это уже не среда, а ближе к четвергу. Правильно, мистер Уотчет? Большое спасибо. Это все, что я хотел узнать.

Бет улыбнулась и, удивляясь щедрости странного джентльмена, такой отличной от скупердяйства Граймторпа, ушла. Питер поднялся.

— Чрезвычайно вам обязан, мистер Уотчет, — сказал он. — Теперь перемолвлюсь словом с Джемом. А вы никому ничего не рассказывайте.

— Буду нем как могила. Удачи, милорд.

Джем подтвердил слова Бет: пьяный, заляпанный грязью Граймторп пришел без десяти два четырнадцатого октября. Пробормотал, что наткнулся на какого-то Ватсона.

Затем поговорили с конюхом. Тот считал, что никто бы не сумел вывести ночью без его ведома лошадь. Ватсона он знал. Тот работал развозчиком и жил на Уиндоу-стрит. Лорд Питер отблагодарил информатора за сведения и отправился по указанному адресу.

Но рассказ о его поисках получился бы утомительным. В четверть первого он встретился с Бантером у памятника «Мерива».

— Есть успехи?

— Кое-что добыл, милорд, и должным образом записал. Расходы на пиво на себя и свидетелей составили семь шиллингов два пенни.

Лорд Питер, не говоря ни слова, выдал указанную сумму, и они направились в «Розу и корону». Там, потребовав отдельный кабинет и заказав обед, принялись составлять расписание.

ПЕРЕДВИЖЕНИЯ ГРАЙМТОРПА

Со среды 13 октября на четверг 14 октября

13 октября

12:30 — Прибытие в «Розу и корону».

13:00 — Обед.

15:00 — Заказывает два бура у человека по фамилии Гуч на Триммер-лейн.

16:30 — Выпивает с Гучем, чтобы закрепить сделку.

17:00 — Заглянул в дом развозчика Джона Ватсона сказать, чтобы тот доставил ему корм для собак. Того дома не оказалось. Жена Ватсона сказала, что муж будет к вечеру. Г. пообещал, что еще вернется.

17:30 — Зашел к бакалейщику Марку Долби пожаловаться на качество консервированной лососины.

17:45 — Зашел к оптику Хьюитту заплатить по счету за очки и поспорить по поводу суммы.

18:00 — Выпивает с Седекией Боуном в «Мосте и бутылке».

18:45 — Снова зашел к миссис Ватсон. Сам Ватсон еще не вернулся.

19:00 — Констебль Z15 видел, как Г. выпивал с несколькими людьми в «Свинье и свистке». Слышали, как он грозил какому-то неизвестному.

19:20 — Замечен, когда покидал «Свинью и свисток» с двумя (пока неустановленными) мужчинами.

14 октября

01:15 — Промокший, раздраженный и не совсем трезвый встречен Ватсоном примерно в миле отсюда на дороге из Риддлсдейла.

01:45 — Повар Джеймс Джонсон впускает Г. в «Розу и корону».

09:00 — К нему заглядывает Элизабет Доббин.

09:30 — В баре «Розы и короны». Слышит об убийстве в Риддлсдейле. Ведет себя подозрительно.

10:15 — Получает по чеку в «Банке Ллойда» 129 фунтов 17 шиллингов 8 пенни.

10:30 — Расплачивается с Гучем за буры.

11:05 — Покидает «Розу и корону» и отправляется в «Нору Грайдера».

Лорд Питер несколько минут вглядывался в лист, затем указал пальцем в большой разрыв в шесть часов после девятнадцати двадцати.

— Как далеко отсюда до Риддлсдейла, Бантер?

— Примерно тринадцать с тремя четвертями миль, милорд.

— Выстрел слышали в двадцать три пятьдесят. Пешком не успеть. Ватсон объяснил, почему приехал домой только к двум утра?

— Да, милорд. Он говорит, что рассчитывал вернуться примерно к одиннадцати вечера, но его лошадь между Кингс-Фентоном и Риддлсдейлом потеряла подкову. Пришлось три с половиной мили аккуратно вести ее в Риддлсдейл, где он оказался около десяти, и стучаться к кузнецу. До закрытия просидел в трактире «Господь во славе», зашел к приятелю, где выпили еще. В двенадцать сорок отправился домой и примерно в миле отсюда на перекрестке встретил Граймторпа.

— Подробностей достаточно. Кузнец и приятель должны подтвердить. Нам только надо найти этих людей в «Свинье и свистке».

— Да, милорд. Попробую после обеда.

Обед оказался хорошим, но похоже, на этом удача сегодня их покинула: к трем часам людей не обнаружили, и след начал остывать.

Но в расследование внес свой вклад грум Уилкис. В обед он встретил человека из Кингс-Фентона, и они, естественно, заговорили о таинственном убийстве в Риддлсдейл-лодже. Знакомый сказал, что знает живущего в домике на холме Фелл старика, и тот видел, как в ночь убийства через Уэммелинг-Фелл шел какой-то мужчина.

— Меня вдруг осенило, уж не его ли светлость герцог Денверский, — пояснил Уилкис.

Знакомого старика, как выяснилось, зовут Грут, и Уилкис может запросто показать лорду Питеру и Бантеру начало тропы, которая ведет к его домику.

Прислушивался бы Питер к совету брата и уделял бы больше внимания английским видам спорта, чем инкунабулам и преступности в Лондоне, или вырос бы Бантер на болотах, а не в кентской деревне, или не пыжился бы Уилкис (а ведь он по рождению и воспитанию йоркширец, поэтому должен был бы вести себя по-другому) от сознания собственной значимости, подсказав зацепку, или обладали бы все трое здравым смыслом — это абсурдное предложение никогда бы не прозвучало и его бы не попытались реализовать ноябрьским днем в Северном Райдинге. Но Питер и Бантер, оставив двуколку без десяти четыре у начала болотной тропы и отпустив Уилкиса, принялись упорно подниматься к крошечному домику на краю холма.

Старик оказался абсолютно глух и за полчаса допроса не сильно пролил свет на обстоятельства дела. Октябрьской ночью — он считал, что это именно ночь убийства — он сидел у разведенного из торфа огня, когда, как он полагал, около полуночи из темноты вынырнул высокий мужчина. По разговору южанин, он сказал, что заблудился на болотах. Старик Грут подошел к двери и показал на дорогу к Риддлсдейлу. Незакомец, вложив ему в ладонь шиллинг, исчез. Как он точно был одет, старик сказать не смог — только заметил на голове мягкую шляпу, плащ и вроде бы бриджи. Впоследствии он убедил себя, что это была действительно ночь убийства: переварил все в мозгу и решил, что незнакомец мог быть каким-либо молодым джентльменом из Лоджа — возможно, самим герцогом. Пришел к такому выводу в результате долгих раздумий, но дальше не продвинулся, не зная, куда и к кому обратиться.

Удовлетворившись тем, что получили, Питер и Бантер дали Груту полкроны и где-то после пяти часов вечера вышли на болота.

— Вот что, Бантер, — начал в сумерках герцог, — я аб-со-лют-но уверен, что разгадка всей этой истории находится в «Норе Грайдера».

— Вполне возможно, милорд.

Питер показал пальцем на юго-восток.

— «Нора Грайдера» там. Пойдемте.

— Очень хорошо, милорд.

Два лондонских простака, они решительными шагами направились по болотной тропе в сторону «Норы Грайдера», не замечая тихо наползавшей на них с одинокого холма в ноябрьских сумерках белой угрозы.

— Бантер!

— Я здесь, милорд.

Голос раздался где-то рядом.

— Слава богу, а то я уж решил, что вы вовсе исчезли. Уж это точно надо было предусмотреть.

— Да, милорд.

Белое марево накрыло их сзади одним броском, плотное, холодное, удушающее, отделяя друг от друга, хотя расстояние между ними было всего ярд или два.

— Я идиот, Бантер, — признался Питер.

— Вовсе нет, милорд.

— Не отходите далеко и не молчите, продолжайте говорить.

— Ладно, милорд.

Питер пошарил наугад справа и схватил компаньона за рукав.

— Что же нам теперь делать?

— Не могу сказать, никогда в такое не попадал. У этого… э-э-э… явления есть какая-нибудь особенность?

— Что бы какая-то постоянная — не думаю. Иногда движется, иногда днями стоит на месте. Переждем ночь — может, на рассвете рассеется.

— Хорошо, сэр. Только, к сожалению, сыровато.

— Сыровато — это вы правильно заметили, — согласился, усмехнувшись, его светлость.

Бантер чихнул и вежливо извинился.

— Если мы будем двигаться на юго-восток, то непременно попадем к «Норе Грайдера», — продолжал Питер. — Нас придется пустить на ночь или предоставить сопровождающего. У меня в кармане фонарь, а пойдем мы по компасу. О черт!

— Что такое, милорд?

— У меня не та палка — без компаса. Проклятье! Мы попались!

— Разве нельзя все время идти вниз по склону, милорд?

Питер задумался. Из того, что он читал или слышал, получалось, что в тумане все равно, как идти: вниз или вверх. Но человек прячется в собственном тщеславии — ему трудно поверить в свою беспомощность. Холод пробирал до костей.

— Можно попробовать, — ответил он вяло.

— Говорят, что в тумане люди ходят кругами. — Бантер запоздало оробел.

— Только не на склоне, — возразил лорд Питер, начиная из чистого упрямства смелеть.

Бантер такого не испытывал, поэтому был неважным советчиком.

— Хуже, чем есть, не будет, — заключил господин. — Пойдемте. И будем все время кричать.

Он взял Бантера за руку, и они осторожно двинулись в стылую гущу тумана.

Сколько длился этот кошмар, ни один из них сказать не мог. Мир вокруг померк. Их пугали собственные голоса, но когда они замолкали, тишина страшила еще сильнее. Они натыкались на заросли густого вереска. Удивительно, насколько небольшие неровности почвы кажутся непреодолимыми лишенному зрения человеку. Они уже весьма слабо понимали, поднимаются или спускаются, дрожали от холода, но от страха и напряжения по лицам стекал пот.

Внезапно, как показалось — прямо впереди и всего в нескольких ярдах, взметнулся к небу жуткий протяжный крик, затем еще и еще.

— Господи, что это?

— Лошадь, милорд.

— Ну конечно. — Они помнили такие лошадиные вопли. Неподалеку от Попринджа как-то горела конюшня…

— Бедняга! — Питер невольно подался в сторону звука и выпустил руку Бантера.

— Назад, милорд! — в ужасе воскликнул тот, а затем его пронзило внезапное понимание. — Ни шагу больше, милорд! Там болото!

Резкий крик в кромешной темноте был ему ответом.

— Стойте, не подходите ближе! Меня затягивает.

И следом ужасный чавкающий звук.

Глава 12

Алиби

Оказавшись в лапах могучего дикого прожорливого зверя — не до долгих размышлений, как от него освободиться.

Э. Брам. Бумажник Кай Люня

— Прямо в трясину угодил, — сообщил из темноты ровный голос Уимзи. — Засасывает очень быстро. Не подходите, а то тоже провалитесь. Давайте еще покричим. Думаю, мы не так далеко от «Норы Грайдера».

— Если ваша светлость не будет замолкать, думаю… я смогу… до вас добраться. — Бантер пыхтел, потому что при этом пытался развязать зубами тугой узел на мотке веревки.

— Эй! — послушно завопил лорд. — На помощь! Эй! Эй!

Дворецкий, осторожно ощупывая палкой перед собой землю, двинулся на крик.

— Лучше бы вам держаться подальше, Бантер, — проворчал лорд Питер. — О чем мы только думали? — Он снова начал барахтаться, и болото под ним захлюпало.

— Не надо, милорд! — взмолился Бантер. — Станете быстрее погружаться.

— Я уже ушел по бедра, — сообщил Питер.

— Я иду. Продолжайте кричать. Вот здесь уже топко.

Тщательно ощупывая почву, Бантер выбрал относительно твердый участок и воткнул туда палку.

— Эй! На помощь! — не умолкал его светлость.

Один конец веревки Бантер привязал к палке, туго перепоясался поверх плаща, лег на живот и пополз вперед с мотком в руке, напоминая готического Тесея позднего и упаднического периода. Болото колыхалось под ним, липкая жижа заливала лицо. Он искал руками островки с травой и пытался на них опираться.

— Подайте голос, милорд!

— Я здесь!

Звук был слабее и шел справа. Охотясь за кочками, Бантер слегка потерял направление.

— Быстрее не решаюсь. — Ему казалось, что он ползет целую вечность.

— Уходите, пока есть возможность, — попросил Питер. — Я уже по пояс. Черт! Неважный способ перехода в иной мир.

— Не перейдете, — отозвался Бантер. Его голос неожиданно прозвучал совсем рядом. — Давайте руки.

Несколько мучительных минут две пары рук вслепую ощупывали осклизлый ил. Затем Бантер сказал:

— Замрите! — И стал медленно шарить по кругу.

Держать при этом лицо над жижей оказалось совсем не просто. Руки скользили по липкой поверхности и вдруг наткнулись на предплечье герцога.

— Слава богу! Держитесь, милорд.

Бантер ощупал пространство впереди — плечи герцога были в опасной близости от затягивающей трясины. Он схватил Питера под мышки и потянул вверх. От этого усилия его собственные колени глубже ушли в болото. Он поспешно снова лег ровно. Без твердой опоры тонущего не вытащить, дальнейшие попытки означали неминуемую смерть. Оставалось держаться до тех пор, пока не подоспеет помощь. Или пока не покинут силы. Он даже не мог кричать — был способен только на то, чтобы не давать воде заливать рот. Напряжение плеч было невыносимым, попытка вдохнуть приводила к мучительной судороге мышц шеи.

— Милорд, вы должны продолжать кричать.

Питер крикнул. Его голос сорвался и замер.

— Бантер, старина, — наконец выдавил он, — извините, что втравил вас в это.

— Перестаньте, милорд! — Дворецкий выплюнул тину, и его внезапно осенило: — Где ваша палка?

— Уронил. Должна быть где-то рядом, если не утонула.

Бантер осторожно высвободил левую руку и пошарил вокруг.

— Эй! Эй! На помощь!

Пальцы Бантера сомкнулись на палке, которая по счастливой случайности упала на крепкий островок с травой. Он подтянул ее к себе и положил поперек рук так, чтобы опереть на нее подбородок. Облегчение для шеи было настолько ощутимым, что к нему вернулось мужество. Он почувствовал, что способен бороться сколько угодно долго.

— На помощь!

Минуты казались часами.

— Что-нибудь видите?

Где-то справа показался мерцающий свет. Оба с отчаянной силой закричали разом:

— На помощь! На помощь! Эй, эй, на помощь!

Ответный крик. Свет переместился, приблизился — размытое пятно в тумане.

— Надо продолжать, — прохрипел Уимзи, и они снова закричали.

— Вы где?

— Здесь!

Тишина. Затем голос неожиданно близко:

— Тут веревка.

— Идите по ней! — закричал Бантер.

Два голоса явно спорили. Затем веревка дернулась.

— Здесь! Здесь! Мы вдвоем! Поспешите!

Опять совещание.

— Можете еще продержаться?

— Да, если недолго.

— Нужно взять плетень. Говоришь, вас двое? Сильно увязли?

— Один сильно.

— Терпите. Джем на подходе.

Всплеск объявил о приближении Джема. Снова бесконечное ожидание. Новый кусок плетня шлепнулся в болото, и веревка дернулась. Фонарь бешено заплясал. После третьего всплеска свет внезапно вынырнул из тумана, и Бантер почувствовал, что его схватили за лодыжку.

— Где другой?

— Здесь. Ушел почти по шею. У вас есть веревка?

— А как же. Джем, веревку!

Веревка зазмеилась из тумана. Бантер обвязал ее вокруг господина.

— А теперь ползи назад и помогай тянуть.

Бантер осторожно переполз по плетню на сушу, и они в шесть рук потащили. Казалось, они тянут из болота бегемота.

— Боюсь, я провалился до самой Австралии, — извинялся Питер.

— Нормально. Подается.

Веревка дрожала, мускулы трещали.

Внезапно с громким бульканьем болото освободило добычу, и трое с веревкой в руках опрокинулись навзничь на плетень. Нечто бесформенное, неузнаваемое лежало перед ними в грязи и тяжко дышало. Они кинулись к нему в каком-то исступлении, словно трясина могла снова отнять это у них. Густое болотное зловоние висело вокруг. Подхватив Питера, они поспешили назад: по первому плетню, по второму, по третьему — и, шатаясь, встали на твердую землю.

— Что за адское место, — едва слышно проговорил лорд Питер. — Извините. Глупо с моей стороны: я забыл, как ваше имя.

— Вам повезло, — сказал один из спасителей, — что мы услышали крики. Мало кто потащился бы в эту топь в такой туман. Пускай тонут — наплевать.

— Вот я чуть и не утонул, — кивнул его светлость и потерял сознание.

Прибытие в фермерский дом в «Норе Грайдера» вспоминалось Питеру жутким кошмаром. Туман клубился в свете камина, просочившись вместе с ними в открытую дверь. Висячая лампа выглядела размытым пятном. Миссис Граймторп склонилась над ним — ужасно бледное лицо в обрамлении черных волос и пронзительные глаза, как у Медузы. Медузу схватила за плечо волосатая рука и оттащила прочь.

— Бесстыжая! На уме одни мужики! Не суйся, пока тебя не просят.

Голоса, голоса и любопытные лица вокруг.

— Что вас ночью понесло на болото? В туман в такую пору туда может забрести только дурак или вор.

Один из мужчин, работник с кривыми плечами и злым костлявым лицом, внезапно немелодично запел:

Эй, куда ты сегодня без шляпы ходил?

С Мэри Джейн на болоте без шляпы крутил…[60]

— Заткнись! — рявкнул Граймторп. — Если не хочешь, чтобы я переломал тебе кости! — Он повернулся к Бантеру. — Валите отсюда. Нечего вам здесь делать!

— Но, Уильям… — начала его жена. Он резко, по-собачьи вскинулся на нее, и она отпрянула.

— Не теперь, не теперь, — возразил человек, в котором Питер смутно признал того, с кем познакомился в прошлый визит сюда. — Куда им в ночь? Хочешь проблем с обитателями Лоджа или даже с полицией? Если этот парень может чем-то навредить, то уже навредил. Сегодня он безопасен. Взгляни на него. Подвиньтесь к огню, — сказал он Бантеру и снова повернулся к фермеру. — Нам не поздоровится, если они уйдут и загнутся от воспаления легких или еще от чего-нибудь.

Довод, казалось, убедил Граймторпа, и он поворчал, но сдался. И двое промокших измученных несчастных расположились у огня. Кто-то принес два больших бокала горячего спиртного. Голова Питера сначала прояснилась, а затем пьяно поплыла.

Он понял, что его перенесли наверх и уложили в постель. Большая старомодная комната с горящим камином и огромная мрачная кровать с пологом. Бантер помогал расстаться с промокшей одеждой и растирал. Время от времени ему на помощь приходил другой мужчина. Снизу доносился нечестиво-громкий, раскатистый рык Граймторпа и хриплое пение обладателя кривых плеч.

Черви тебя без остатка съедят,

Утки к червям на болото летят…

Лорд Питер перевернулся в кровати.

— Бантер, вы в порядке? Так и не поблагодарил вас — не знаю, что сказать… А теперь спать.

Он погрузился в сновидения. Старая песня долетала наверх, издевательски вводя свои жуткие образы в его сны:

Мы на болота за ними придем,

Уток убьем, с потрохами сожрем…

Вот так, вот так, вот так…

Когда Уимзи вновь открыл глаза, в окно глядело тусклое ноябрьское солнце. Туман, исполнив свою миссию, рассеялся. Некоторое время Питер лежал, смутно припоминая, как здесь очутился, затем вернулись проблески сознания, мысли окрепли, и грезы сменились привычным грузом ответственности. Питер ощутил телесную усталость и боль в растянутых мышцах плеч. Быстро себя осмотрев, он обнаружил синяки и ссадины под мышками, на груди и плечах — там, где кожи касалась спасительная веревка. Движения вызывали боль, он лег и снова закрыл глаза.

Отворилась дверь, впуская Бантера, аккуратно одетого и с подносом, который распространял восхитительный аромат ветчины и яиц.

— Приветствую, Бантер.

— Доброе утро, милорд. Надеюсь, ваша светлость, вы отдохнули.

— Как огурчик. А собственно, при чем здесь огурец? Здоров, если не считать, что меня массировал человек со стальными пальцами и невероятно бугристыми костяшками. Как вы?

— Спасибо, милорд. Руки немного побаливают, но должен с радостью сказать, других последствий нашего несчастного приключения нет.

Он опустил поднос на уже подставленные колени лорда Питера.

— У всех полопались глаза, не иначе, столько времени меня оттуда тащили. Я перед вами в неоплатном долгу, Бантер: отплатить невозможно, нечего и пытаться, — но не забуду, учтите. Ныть и плакаться больше не стану. Большое спасибо. Итак? Вам отвели пристойное место, где выспаться? У меня вчера не было сил встать и удостовериться.

— Я прекрасно выспался. Спасибо, милорд, — ответил Бантер, указав на нечто вроде складной кровати в углу. — Мне предложили другую комнату, но в сложившихся обстоятельствах я предпочел остаться с вами, надеясь, что ваша светлость простит мне такую вольность. Сказал, что опасаюсь воздействия на здоровье вашей светлости долгого погружения в болото. А еще сомневался в намерениях Граймторпа. Боялся, что он может пренебречь гостеприимством и, если мы будем не вместе, способен предпринять какое-нибудь необдуманное действие.

— Не удивился бы. Такой бандитской рожи мне еще не приходилось видеть. Хочу этим утром поговорить с ним или с миссис Граймторп. Клянусь, ей есть что рассказать. Как считаете?

— На мой взгляд, в этом мало сомнений, милорд.

— Проблема в том, — продолжал Уимзи, прожевывая яйцо, — что я не знаю, как к ней подобраться. Муженек самым гнусным образом подозревает любого в брюках, кто решается к ней приблизиться. Если он обнаружит, что мы беседуем с ней частным порядком, может, как вы выражаетесь, психануть и совершить что-нибудь прискорбное.

— Именно, милорд.

— Но этому мужлану все-таки нужно время от времени присматривать за своей ужасной старой фермой, и вот в этот момент, мы, возможно, сумеем с ней пообщаться. Странная женщина, но чертовски привлекательная, верно? Интересно, что она нашла в Кэткарте? — добавил задумчиво Питер.

По этому деликатному поводу мистер Бантер предпочел не высказываться.

— Что ж, Бантер, пора вставать. Судя по выражению глаз хозяина вчера вечером, нашему присутствию здесь отнюдь не рады.

— Не рады, милорд. Он очень не хотел, чтобы вас перенесли в эту комнату.

— Чья она?

— Его и миссис Граймторп, милорд. Самая удобная на тот момент: огонь в камине разведен, кровать постелена. Миссис Граймторп проявила большое великодушие, а человек по имени Джейк указал Граймторпу, что для его финансовых обстоятельств будет, безусловно, полезнее, если он станет обходиться с вашей светлостью с должным уважением.

— Гм… проницательная натура. А мне пора подниматься и освобождать помещение. Черт, меня всего сводит. Бантер, мне есть во что одеться?

— Я высушил и, насколько мне удалось, вычистил костюм вашей светлости. Разумеется, не идеально, но в нем можно добраться до Риддлсдейла.

— Не думаю, чтобы улицы были запружены людьми, — кивнул Питер. — Вот о чем я мечтаю, так о горячей ванне. Как насчет воды для бритья?

— Могу добыть на кухне, милорд.

Бантер вышел, а лорд Питер, натянув с ворчанием и стонами рубашку, поковылял к окну. Как водится у закоренелых деревенских жителей, оно было накрепко закрыто, а чтобы рама не дребезжала, в щель запихнули скрученную полосу бумаги. Он выдернул ее и распахнул створку. По комнате весело прокатился пропитанный запахом болотного торфа ветерок. Питер с наслаждением его вдохнул. Он радовался чудесному ноябрьскому солнцу — противно было думать о мерзкой смерти в гнилой трясине. Несколько минут он мысленно возносил благодарность за непрерванное существование, затем отошел продолжить туалет. Жгут бумаги был по-прежнему в его руке. Питер собирался бросить его в огонь, когда его внимание приковало написанное слово. Он развернул жгут, а когда прочитал это слово, его брови поползли вверх, а губы сложились в гримасу внезапного озарения. Вернулся Бантер с горячей водой и застал господина с какой-то бумагой в одной руке и носком — в другой, тихо насвистывающим пассаж из Баха.

— Бантер, — начал его светлость, — я самый законченный идиот во всем христианском мире. Не вижу того, что у меня под носом. Хватаю телескоп и ищу объяснения в Степли. Меня следует распять вверх ногами и таким образом попытаться вылечить от малокровия мозга. Джерри! Джерри! Неужели не очевидно? Старый дуралей! Почему он не мог сказать Мерблсу или мне?

Бантер сделал шаг вперед и застыл в позе почтительного недоумения.

— Вот оно! — Уимзи истерически рассмеялся. — О господи! Запихнуть в оконную раму, чтобы кто-нибудь нашел. Очень похоже на Джерри! Оставить на видном месте с написанным аршинными буквами собственным именем и тихо, по-рыцарски удалиться.

Бантер во избежание несчастного случая поставил кувшин с водой на умывальный стол и взял бумагу.

Это было утраченное письмо от Томми Фриборна.

Никаких сомнений. Вот она — улика, устанавливающая истинность показаний Денвера. Более того — устанавливающая его алиби в ночь с тринадцатого на четырнадцатое число.

Не Кэткарта — Денвера.

Денвер предложил охотничьей компании вернуться в октябре в Риддлсдейл, где они в августе открыли охоту на куропаток. В половине двенадцатого он поспешно выскользнул из дома и прошел по полям две мили: в ту ночь, когда фермер Граймторп уехал за оборудованием, — легкомысленно заткнув гремевшую от ветра раму важным документом и выставив, таким образом, на всеобщее обозрение свое имя. В три утра он, словно загулявший кот, возвращался домой и у оранжереи наткнулся на труп Кэткарта, а потом, со своими идиотскими джентльменскими понятиями о чести, предпочел отправиться в тюрьму, чем сообщить солиситору, где провел ночь. Запудрил мозги всем, но теперь — в семь утра, на восходе солнца — тайна прояснилась. Женщина решила, что слышит голос Денвера, выскочила навстречу и оказалась в объятиях его брата. А Денвер, чтобы защитить ее репутацию, спокойно привел в движение огромный скрипучий механизм правосудия, которое в отношении его могут вершить только равные по положению пэры.

Быть может, именно в этот день собирается специальный комитет, чтобы изучить протоколы прошлых заседаний, назначить герцогу Денверскому безотлагательное судебное разбирательство и доложить парламенту свое мнение о дальнейших действиях. Дел предстоит много: лорды с белыми посохами ознакомят его величество с намеченной датой суда, позаботятся о королевской галерее в Вестминстере, организуют присутствие полицейских сил для сопровождения важных персон, попросят его величество милостиво назначить председателя суда пэров, распорядятся, чтобы лорды в соответствии с традицией присутствовали на заседании в мантиях и, выражая мнение, клялись честью и клали руку на сердце, чтобы в палате присутствовал судебный пристав и от имени короля требовал сохранять тишину, — и так до бесконечности. Но вот если бы засунутый в оконную раму грязный клочок бумаги обнаружили раньше, вся эта процедура была бы ненужной.

Приключения Уимзи на болоте расшатали его нервы. Он сел на кровать и рассмеялся, однако по его щекам катились слезы.

Бантер молча извлек откуда-то бритву — Питер до конца дней не узнал, откуда или у кого он ее раздобыл, — и начал править о ладонь.

Его светлость взял себя в руки и потянулся к окну подставить лицо приносившему запах болота прохладному ветерку. В уши ударил громкий гвалт. Питер посмотрел вниз: там, среди собак, ехал на лошади фермер Граймторп. Псы выли, хозяин хлестал их кнутом, они завывали еще сильнее. Внезапно фермер поднял глаза — в них сквозила такая ненависть, что Уимзи невольно отступил, словно его ударили.

Пока Бантер его брил, он не проронил ни слова.

Разговор был деликатным — ситуация, как ни крути, неприятная. Питер испытывал к хозяйке благодарность, но положение Денвера было настолько незавидным, что подобным соображением следовало пренебречь. Его светлость так и поступил, но, спускаясь по лестнице «Норы Грайдера», чувствовал себя, как никогда, подлецом.

На большой сельской кухне крепкая женщина помешивала тушеное мясо в горшке. Он спросил о мистере Граймторпе. Она ответила, что тот уехал.

— Могу я поговорить с миссис Граймторп? — поинтересовался Питер.

Женщина посмотрела на него с сомнением, вытерла ладони о передник, вышла в закуток для мытья посуды и крикнула:

— Миссис Граймторп!

Голос ответил откуда-то снаружи.

— Вас спрашивает джентльмен!

— Где она? — поспешно вмешался Питер.

— Должно быть, на маслобойне.

— Я пойду туда. — Уимзи поспешно вышел, пересек застеленное плитками помещение для мытья посуды, затем двор и увидел, как в темном проеме напротив появилась женщина.

Освещенное холодными лучами солнца ее мертвенно-бледное лицо в обрамлении черных волос казалось еще прекраснее. В продолговатых темных глазах и изгибе губ не проглядывалось ни малейшего следа йоркширского происхождения. Линии носа и скул намекали на далекую родину — она могла восстать из тьмы пирамид, скинув с пальцев сухие пахучие могильные путы.

«Иностранка, — сказал себе Питер. — Есть иудейская или испанская кровь. Интересный типаж. Джерри винить не приходится. Я сам бы не смог жить с Хелен. Ну, за дело».

Он шагнул к ней.

— Доброе утро, — поздоровалась женщина и спросила: — Вам лучше?

— Намного. Спасибо. Только благодаря вашей доброте, за которую я не знаю, чем отплатить.

— Лучшая плата, если вы немедленно уедете, — ответила она отстраненным голосом. — Муж не жалует незнакомцев, а ваша прошлая встреча получилась, прямо скажем, неудачной.

— Уеду сразу, но сначала прошу об одолжении — поговорите со мной. — Питер вгляделся в полумрак помещения за ее спиной. — Может, побеседуем там?

— Чего вы от меня хотите?

Тем не менее женщина отступила и пригласила следовать за ней внутрь.

— Миссис Граймторп, я оказался в ужасном положении. Вы знаете, что мой брат, герцог Денверский, находится в тюрьме и ожидает суда по обвинению в убийстве, которое произошло тринадцатого октября?

Ее лицо не изменилось.

— Слышала.

— Он категорически отказывается рассказать, где находился в тот день между одиннадцатью часами вечера и тремя утра. Этот отказ ставит под угрозу саму его жизнь.

Миссис Граймторп пристально посмотрела на него.

— Брат связан честью и не желает говорить. Но если бы захотел, я знаю, мог бы вызвать свидетеля, который снял бы с него подозрения.

— Ваш брат, судя по всему, очень благородный человек. — Ее голос слегка дрогнул, но тут же окреп.

— Безусловно. С его точки зрения, он поступает правильно, но вы должны понимать, что, как его брат, я горю желанием представить дело в истинном свете.

— Не понимаю, почему вы говорите все это мне. Полагаю, если в деле есть что-то зазорное, он не хочет, чтобы это стало предметом огласки.

— Очевидно. Но для нас — его жены, юного сына, сестры и меня — его жизнь и безопасность имеют первостепенное значение.

— Большее, чем честь?

— Разглашение секрета в каком-то смысле способно его обесчестить и повредить семье, но будет бесконечно большим бесчестьем, если брата казнят за убийство. Позорное пятно ляжет на всех, кто носит его фамилию, однако боюсь, что в нашем несправедливом обществе позор разоблачения больше коснется того, кто обеспечит брату алиби.

— И вы в таком случае ждете, что свидетель вызовется говорить?

— Да. Чтобы не допустить приговора невиновному. Полагаю, что могу на это надеяться.

— Повторяю: почему вы говорите все это мне?

— Потому что, миссис Граймторп, вы лучше меня знаете, что мой брат непричастен к этому убийству. Поверьте, мне крайне неприятно вам это говорить.

— Я ничего не знаю о вашем брате.

— Простите, это неправда.

— Повторяю: мне ничего не известно. И если герцог не заговорит, вы должны уважать его мотивы.

— Не собираюсь.

— Боюсь, ничем не могу вам помочь. Вы попусту тратите время. Если вы не в состоянии представить этого пропавшего свидетеля, почему бы вам не найти того, кто в самом деле совершил убийство? В таком случае вам не придется беспокоиться об алиби брата. А его действия — сугубо его дело.

— Мне жаль, что вы заняли такую позицию. Поверьте, я сделал все, чтобы не впутывать вас. Работал изо всех сил, но все напрасно. Суд, возможно, состоится уже в конце этого месяца.

Губы женщины дрогнули, но она промолчала.

— Я надеялся, что с вашей помощью мы найдем некое объяснение: меньшее, чем правда, и все же достаточное, чтобы очистить брата, — но теперь, боюсь, придется предъявить имеющееся у меня доказательство и позволить делу развиваться своим чередом.

Женщина наконец дрогнула: щеки покрылись легким румянцем, пальцы крепче сомкнулись на ручке маслобойки, на которую она опиралась.

— Что за доказательство?

— Что ночью тринадцатого числа брат был в той самой комнате, в которой я ночевал сегодня, — ответил Уимзи.

— Ложь! — Миссис Граймторп поморщилась, как от боли. — Вам не удастся это доказать. Он будет это отрицать. И я буду это отрицать.

— Так его здесь не было?

— Не было.

— В таком случае каким образом вот это попало в щель оконной рамы?

При виде письма женщина пошатнулась и осела на стол, черты лица исказила гримаса страха.

— Нет! Нет! Нет! Неправда! Боже, помоги!

— Тсс… — властно приказал Уимзи. — Нас могут услышать. — Он поднял ее на ноги. — Говорите правду, и мы попробуем найти выход. Он здесь был той ночью?

— Вы же знаете.

— Когда он пришел?

— В четверть первого.

— Кто его впустил?

— У него были ключи.

— Когда он вас покинул?

— Вскоре после двух.

— Так. Все совпадает. Три четверти часа на то, чтобы добраться сюда, и три четверти часа на то, чтобы возвратиться обратно. Это он засунул в окно, чтобы не стучала рама?

— Поднялся сильный ветер. Я нервничала. Боялась каждого звука — как бы не вернулся муж.

— Где он был?

— В Степли.

— Он подозревал нечто подобное?

— Да. Уже некоторое время.

— С тех пор как мой брат побывал здесь в августе?

— Да. Но у него не было доказательств. Если бы доказательства были, он бы меня убил. Вы же его видели — настоящий дьявол.

— М-да…

Уимзи помолчал. Женщина с тревогой посмотрела на него и как будто прочитала на его лице надежду, потому что схватила за руку.

— Если вы вызовите меня для дачи показаний, он все узнает и убьет меня. Ради бога, пожалейте. Это письмо — мой смертный приговор. Ради выносившей вас матери имейте милосердие. Моя жизнь — ад, а после смерти я за грехи отправлюсь в преисподнюю. Найдите какой-нибудь другой способ спасти брата — вы должны!

Уимзи осторожно высвободил руку.

— Не надо, миссис Граймторп. Нас могут увидеть. Мне глубоко вас жаль. Обещаю: если мне удастся спасти брата без вашего участия, я так и поступлю, — но вы видите, насколько это сложно. Почему бы вам не уйти от этого человека? Он откровенно жесток с вами.

Женщина рассмеялась.

— Вы полагаете, он оставит меня в живых, пока закон будет медленно освобождать меня от него? Узнав его, можете такое представить?

Уимзи не мог.

— Обещаю, миссис Граймторп: я использую все возможности, чтобы обойтись без вашего свидетельства, но если выхода не останется, позабочусь о полицейской защите с момента вашего вызова в суд.

— На всю жизнь?

— Когда вы окажетесь в Лондоне, мы подумаем, как вас избавить от этого человека.

— Нет. Если вы меня вызовете, я пропала. Но вы ведь найдете иной путь?

— Постараюсь, но ничего обещать не могу. Предприму все возможное, чтобы вас защитить. Если вы хоть сколько-нибудь цените моего брата…

— Я не знаю. Я страшно напугана. Он был добр и ласков со мной. Он так отличается… Но я боюсь! Боюсь!

Уимзи обернулся. Лицо женщины исказилось от страха — она увидела мелькнувшую на пороге тень. В дверях возник Граймторп, глядя на них во все глаза.

— А, мистер Граймторп! — приветливо воскликнул лорд Питер. — Вот и вы! Рад, что вы вернулись и я могу поблагодарить вас лично. Как раз просил миссис Граймторп передать от меня вам благодарность. Боюсь, мне пора. Мы с Бантером глубоко вам признательны за доброту. Да, вы можете найти мне тех крепких ребят, которые вытащили меня из вашей топи, — если, конечно, она ваша. Мерзкая трясина — и прямо перед домом. Я хочу их отблагодарить.

— Добрая услуга для непрошеных гостей, — зло процедил фермер. — Убирайтесь поскорее, пока вас не вышвырнули.

— Испаряемся, — ответил Уимзи. — Миссис Граймторп, еще раз до свидания. И тысяча благодарностей.

Он позвал Бантера, подобающим образом вознаградил своих спасителей, выслушал яростное напутствие фермера и отбыл, больной телом и сбитый с толку умом.

Глава 13

Манон

Мой дорогой Ватсон, одно это имя должно было раскрыть мне глаза, будь я тем идеальным логиком, каким вы любите меня описывать.

А. К. Дойл. Горбун[61]

— Слава богу, это меняет дело, — сказал Паркер.

— И да и нет, — возразил лорд Питер, созерцательно растянувшись, на мягкой шелковой подушке в углу дивана.

— Конечно, неприятно выдавать эту женщину, — взвешенно заметил детектив, — но придется.

— Понимаю. Это очень просто: не требует никаких усилий, — но решать должен Джерри. Это он заманил бедняжку в свои сети. И если мы не сумеем эффективно обуздать Граймторпа и тот перережет жене горло, брат будет терзаться всю жизнь. Джерри! Какими же мы были безмозглыми идиотами, что не распознали правду с самого начала. Я к тому, что жена моего брата, разумеется, до ужаса достойная дама и все прочее, но миссис Граймторп — это нечто! Я же тебе рассказывал, как она приняла меня за Джерри. О, эта единственная доля секунды, полная великолепного всепоглощающего блаженства! Распознать было трудно. Наши голоса похожи. Она плохо видела в темноте кухни. Думаю, в этой женщине тогда не оставалось иного чувства, кроме страха. Но о боги! Какие глаза и кожа! Ладно, проехали. Некоторым типам везет. Знаешь хорошие анекдоты? Нет? Тогда расскажу я. Просто для того, чтобы расширить твой кругозор. Вот стишок про юношу в военном министерстве. Слышал?

Паркер с похвальным терпением выслушал пять историй и вдруг расхохотался.

— Ура! — завопил Уимзи. — Славный парень. Мне иногда нравится наблюдать, как ты плавишься от рафинированного смеха. Напоследок я приготовил нечто совершенно поразительное — о молодой домохозяйке и путешественнике с велосипедным насосом. Знаешь, Чарлз, я действительно хочу выяснить, кто убил Кэткарта. Юридически достаточно доказать невиновность Джерри. Но, отвлекаясь от миссис Граймторп, речь идет о наших профессиональных способностях. «Отец слабеет, но правитель непоколебим». Вот так. Как брат, я доволен. Можно сказать, камень с души. Но как ищейка — растоптан, унижен, загнан в будку на огуречном поле. Кроме того, из всех способов защиты установление алиби труднее всего — надо чтобы несколько независимых, незаинтересованных свидетелей вместе сформировали неопровержимые доказательства. Если миссис Граймторп даст показания в пользу Джерри, а тот будет и дальше все отрицать, суд убедится самое большее в одном: либо он, либо она ведет себя по-рыцарски.

— Но у тебя есть письмо.

— Есть. Но как мы докажем, что оно попало туда именно тем вечером? Конверт уничтожен. Флеминг письма не помнит. Джерри мог получить его на несколько дней раньше. Или это вообще фальшивка. Кто может поручиться, что письмо не засунул в окно я сам, а потом сделал вид, что нашел? Меня вряд ли можно назвать, по известному выражению, лицом незаинтересованным.

— Бантер видел, как ты его нашел.

— Не видел, Чарлз. Именно в этот момент его в комнате не было — он ходил за водой для бритья.

— Вот как…

— Более того, только миссис Граймторп может под присягой сообщить ключевую деталь — время прихода и ухода Джерри. Если он не явился туда хотя бы до половины первого, неважно, был он там вообще или нет.

— А нельзя ли держать миссис Граймторп, так сказать, про запас?

— Звучит слегка непристойно, но что же… если угодно, с удовольствием.

— А пока, — продолжал Паркер, — будем прилагать все усилия, чтобы найти настоящего преступника.

— Хорошо, — согласился лорд Питер. — Кстати, это вот что мне напомнило. Я совершил открытие в Лодже — по крайней мере, сам так считаю. Ты заметил, что кто-то взламывал одно из окон кабинета?

— Нет. В самом деле?

— Да. Я обнаружил явные следы. Намного позже убийства, но царапины на задвижке заметные. Такие оставляет перочинный нож.

— Какие же мы глупцы, что вовремя не провели осмотр.

— С какой стати? Но я, тем не менее, поинтересовался у Флеминга. Он сказал, что вспомнил, как в четверг утром обнаружил окно открытым и не мог этого объяснить. И еще одно: я получил письмо от моего знакомца Тима Уотчета. Вот оно:

Милорд, по поводу нашего разговора. Я нашел человека, который 13-го числа прошлого месяца был с известным компаньоном в «Свинье и свистке». Компаньон позаимствовал у него велосипед, который потом оказался в яме с погнутым рулем и колесами.

Надеюсь и в дальнейшем на вашу глубоко ценимую благосклонность.

Тимоти Уотчет.

— Что скажешь?

— Неплохо для продолжения расследования. По крайней мере, нас не будут одолевать ужасные сомнения.

— Не будут. Но хотя она моя сестра, должен сказать, что из всех несущих чепуху болтушек Мэри самая взбалмошная. Начать хотя бы с того, что связалась с этим ужасным типом…

— Она вела себя прекрасно, — щеки Паркера заметно порозовели. — Именно потому, что она твоя сестра, ты не способен оценить ее поступков. Широкая благородная натура — каким она видела того человека? Искренняя и цельная, она судит о других по собственным меркам. Не могла поверить, что Гойлс настолько убогий и жалкий, пока он сам этого не доказал. Но даже тогда не могла плохо о нем подумать, пока он себя не выдал. Как отважно она за него сражалась! Только представь, что это значило для такой замечательной, прямолинейной женщины…

— Ладно, ладно… — Питер пристально, с удивлением смотрел на друга. — Не лезь из кожи, я тебе верю. Пощади, я всего лишь брат. Все братья глупцы. Все любящие — безумцы. Это Шекспир сказал. Тебе, старина, нравится Мэри? Ты меня удивляешь. Но этому удивляются все братья. Благословляю вас, дети.

— Прекрати, Уимзи! — рассердился Паркер. — Ты не имеешь права так говорить. Я сказал, что восхищаюсь твоей сестрой. Каждый обязан восхищаться таким мужеством и стойкостью. И нечего обижать. Я прекрасно знаю, что она леди Мэри Уимзи и чертовски богата, а я всего лишь полицейский, у которого нет никакого дохода, кроме зарплаты и в будущем пенсии. Поэтому не надо насмешничать.

— Я не насмешничаю! — возмутился Питер. — Просто не понимаю, что кому-то может прийти в голову жениться на моей сестре, но ты мой друг и очень хороший человек — говорю как есть. И — черт побери! — давай скажем откровенно: какая может быть альтернатива? Отлынивающий от военной службы социалист без роду, без племени? Или карточный шулер, темная лошадка с непонятным прошлым? Мать и Джерри должны смотреть в корень и радоваться пристойному богобоязненному водопроводчику, не говоря уже о полицейском. Боюсь одного: Мэри с ее дурным вкусом на мужчин не оценит такого приличного малого, как ты.

Паркер извинился перед другом за свои подозрения, и они немного помолчали. Полицейский потягивал портвейн и задумчиво глядел на возникающие в розовых винных глубинах теплые невероятные картины. Уимзи достал записную книжку и стал бесцельно пробегать глазами содержимое, бросал в огонь старые письма, разворачивал и сворачивал памятные записки, перебирал бесчисленные визитные карточки знакомых. И, наконец, добрался до полоски промокательной бумаги из кабинета в Риддлсдейле. Отпечатки на ней он раньше почти не рассматривал.

А Паркер, допив портвейн, вспомнил, что до того, как в их разговоре возникло имя леди Мэри, он хотел кое-что сообщить другу. Он повернулся к нему и уже открыл рот, но слова застряли в горле, словно сбившийся бой часов. Питер грохнул кулаком по маленькому столику так, что зазвенели бокалы, и громко воскликнул во внезапном озарении:

— «Манон Леско»!

— Что? — не понял Паркер.

— Осталось прокипятить мозги, сдобрить маслом и подать на стол с репой. Потому что ни на что другое они не годятся. Посмотри на меня! (Полицейскому едва ли требовалось это приглашение.) Мы волновались за Джерри, мы волновались за Мэри, гонялись за всякими Гойлсами, Граймторпами и бог знает за кем еще, а все это время этот маленький клочок промокательной бумаги лежал в моем кармане. «С краю листа он заметил пятно, ему показалось лишь кляксой оно» — вот и все. Но Манон! Манон, Чарлз! Будь у меня во лбу серого вещества хотя бы столько, сколько у слизня на пне, эта книга мне все бы сказала. Только представь, сколько времени мы бы сэкономили!

— Питер, ты слишком возбудился, — прервал его Паркер. — Понимаю, ты в восторге, что ясно увидел перспективу, но я не читал «Манон Леско». Ты показываешь мне промокательную бумагу, но я понятия не имею, что тебе удалось открыть.

Его светлость без объяснений протянул находку.

— Я вижу мятую грязную бумагу, — сказал полицейский. — Сильно пахнет табаком и кожей. Полагаю, ты держал ее в своей записной книжке.

— Невероятно! — восхищенно воскликнул Питер. — И это притом, что ты видел, как я ее оттуда достал! Холмс, как вам это удается?

— В углу два пятна. Одно значительно больше другого. Видимо, этой стороной вытирали перо. В этом пятне есть что-то дурное?

— Я не заметил.

— Ниже под пятнами герцог два или три раза поставил свое имя, или, скорее, титул. Отсюда заключение: письма адресовались не близким.

— Заключение, на мой взгляд, основательное.

— У полковника Марчбэнкса четкая подпись.

— Вряд ли он что-то злоумышлял. Он ставит свое имя как честный человек! Продолжай.

— Дальше размазанное сообщение о пяти чего-то прекрасного чего-то. Ты усматриваешь в этом некий сакральный смысл?

— Цифра «пять» может иметь каббалистическое значение, но должен признать, понятия не имею какое. Есть пять чувств, пять пальцев, пять китайских заповедей, пять книг Моисея, не говоря уже о воспетых в песне таинственных сущностях. «Пять флэмпарей с круглым лбом отдыхают под столбом». Всю жизнь хотел понять, кто такие эти флэмпари, но поскольку так и не узнал, в данном случае это нам никак не поможет.

— Это все, если не считать фрагмента, содержащего кусочки слов — «ое» в одной строке и «is fou…» строкой ниже.

— Что можешь предположить?

— «Is found» — найдено.

— Считаешь?

— Первое, что приходит в голову. Или «his foul» — «его мерзкое». В этом месте чернила неожиданно скопились на пере. Герцог мог писать о картежных махинациях Кэткарта. Согласен?

— Нет. Я это понимаю не так. Более того, считаю, что писал вообще не Джерри.

— А кто?

— Не знаю, но могу догадываться.

— И это нас куда-нибудь приведет?

— Все объяснит.

— Не тяни, выкладывай. Даже доктор Ватсон потерял бы терпение.

— Скажешь тоже! Взгляни на верхнюю строку.

— Там только «ое».

— Так, и что это значит?.

— Понятия не имею. Может быть все, что угодно. «Ситроен».

— Насчет заимствований не знаю. Но в английском языке такое сочетание букв не слишком часто встречается. Это и не два слова рядом — буквы написаны так близко друг к другу, что выглядят как дифтонг.

— Возможно, это слово не английское?

— Именно, возможно!

— О! Понимаю: французское?

— Уже теплее.

— Soeur; oeuvre; oeuf, boeuf…[62]

— Нет-нет! Вначале ты был к истине ближе.

— Soeur — coeur![63]

— Coeur. А теперь стоп. Взгляни на эти каракули впереди. Что-нибудь напоминает?

— Одну минуту… так… er… cer…

— Как насчет percer[64]?

— Думаю, ты прав. «Percer le coeur»[65].

— Да. Или «perceras le coeur».

— Так лучше. Кажется, что здесь требуется еще буква или две.

— А теперь вернемся к строке с твоим «is found».

— Fou![66]

— Кто?

— Я сказал не «кто». Я сказал «fou».

— Знаю. Кто fou?

— Господи! Je suis fou[67].

— A la bonne heur![68] Я предполагаю, что следующие слова — «de douleur»[69] или что-нибудь вроде этого.

— Не исключено.

— Осторожничаешь, чертяка. А я утверждаю, что так оно и есть.

— Ну и что?

— Это все объясняет.

— Ничего!

— А я утверждаю — все! Вдумайся: это написано в день, когда умер Кэткарт. Кому в доме могли принадлежать такие слова: «perceras le couer… je suis fou de douleur»? Переберем всех. Почерк не Джерри, это я гарантирую. И не его выражение. Полковник Марчбэнкс или его супруга? Не похоже на Пигмалионовы страсти. Фредди? Он под страхом смерти не стал бы сочинять романтическое письмо на французском языке.

— Согласен. Остаются Кэткарт и леди Мэри.

— Чушь! Мэри не могла.

— Почему?

— Разве что она поменяла ради этого пол.

— Конечно. Тогда было бы написано: «je suis folle». Получается, Кэткарт.

— Да. Он всю жизнь провел во Франции. Прими во внимание его банковские дела. Прими во внимание…

— Господи, Уимзи, какими же мы были слепыми!

— Именно.

— Я как раз собирался тебе сказать: мне написали из Сюрте — они отследили одну из банкнот Кэткарта.

— Где она засветилась?

— У некоего Франсуа, владельца большого количества недвижимости неподалеку от Этуаль.

— Апартаментов?

— Без сомнения.

— Когда следующий поезд? Бантер!

— Да, милорд? — Бантер мгновенно возник в дверях.

— Следующий согласованный с расписанием паромов поезд на Париж?

— В восемь двадцать из Ватерлоо, милорд.

— Едем на нем. Упакуйте мою зубную щетку и вызовите такси.

— Хорошо, милорд.

— Но, Уимзи, какой свет это проливает на убийство Кэткарта? Разве эта женщина могла…

— Мне некогда. Я вернусь через день или два. А пока… — Лорд Питер торопливо порылся на книжной полке. — Почитай вот это. — Он бросил книгу другу и скрылся в спальне.

В одиннадцать часов между причалом и «Нормандией» росла полоска грязной, с пятнами масла и обрывками бумаги, воды. Напряженные пассажиры укрепляли измученные качкой желудки холодной ветчиной с соленьями, и наличие в каютах спасательных жилетов не поднимало им настроение. Пока слева и справа плыли и мерцали огни гавани, лорд Питер свел в баре знакомство с заштатным киноактером. А насупленный Паркер в это время сидел перед камином на Пикадилли, 110а, и впервые в жизни знакомился с изящным шедевром аббата Прево.

Глава 14

Занесенный топор

Действие IV

СЦЕНА 1

Зала Вестминстерского дворца.

Входят, как в заседание палаты, Болингброк, Омерль, Нортомберлэнд, Перси, Фицуотер, Серрей, епископ Карлейльский, аббат Вестминстерский и другие лорды, герольды, офицеры и Бэгот.

Болингброк:

Пусть Бэгот станет перед нами. Бэгот,

Прошу тебя я рассказать свободно

О смерти дяди Глостера все то,

Что знаешь ты: кто, с королем в союзе,

Устроил это, кто кровавый труд

Взял на себя, к безвременной кончине

Несчастного приведшей.

Бэгот:

Предо мною

Тогда пусть станет лорд Омерль.

У. Шекспир.

Король Ричард II[70]

Исторический суд над герцогом Денверским начался сразу, как парламент собрался после рождественских каникул. Газеты поместили статьи: «Суд среди равных» под псевдонимом «Женщина-адвокат» и «Привилегии пэров — не пора ли их отменить?» от «Студента исторических наук». «Ивнинг бэннар» нажила неприятности за презрительную статью «Шелковая петля» (автор некий Антиквар), которую сочли наносящей ущерб, а орган лейбористов «Дейли трампет» задавался саркастическим вопросом: почему, когда судят пэра, наслаждаться спектаклем могут только важные персоны, которым достались билеты на королевскую галерею.

Мерблс и инспектор Паркер, постоянно совещаясь друг с другом, ходили с сосредоточенными лицами, а начисто пропавший на три дня сэр Импи Биггс появился в окружении вившихся вокруг него королевских адвокатов Глайбери, Браунригга-Фортескью и более мелких приспешников. Линия защиты хранилась в тайне — тем более что накануне сражения они лишились главного свидетеля и не знали, будет он или нет давать показания.

Лорд Питер вернулся из Парижа спустя четыре дня и, подобно урагану, ворвался на Грейт-Ормонд-стрит.

— Я был на волосок от успеха, — сказал он. — Слушай.

Целый час Паркер ему внимал и лихорадочно делал записи.

— Можете с этим работать. Скажи Мерблсу. Я улетучиваюсь.

Его следующее появление было отмечено в американском посольстве. Посол, однако, отсутствовал — был приглашен на королевский обед. Питер, проклиная всякие обеды, распрощался с вежливыми секретарями в роговых очках, вскочил в поджидавшее его такси и велел ехать к Букингемскому дворцу. Там, проявив большую напористость в общении с возмущенными чиновниками, добрался до чиновника повыше, затем до очень высокопоставленного и наконец до американского посла и королевской особы, хотя у тех еще было мясо во рту.

— Да-да, — сказал посол. — Это, конечно, возможно.

— Разумеется, — добродушно подтвердила особа. — Только не надо тянуть. Могут возникнуть международные осложнения и новые параграфы по острову Эллис[71]. Жуткое неудобство переносить суд — невероятная кутерьма. Секретари бесконечно что-то подсовывают на подпись — дополнительные полицейские силы, помещения. Успехов, Уимзи. Присядьте поешьте, пока готовят ваши документы. Когда отходит ваш пароход?

— Завтра утром, сэр. Хочу успеть на ливерпульский поезд через час.

— Успеете, — дружески заверил его посол, подписывая бумаги. — А еще говорят, что англичане не напористый народ.

На следующее утро лорд Питер со всеми необходимыми документами отплыл из Ливерпуля, оставив в Лондоне своих законных представителей приводить в действие альтернативные варианты защиты.

— Теперь пэры, по двое, по порядку, начиная с младшего барона.

Взмыленный, взволнованный герольдмейстер Гартер отчаянно бился с тремя сотнями английских пэров, пока те неловко барахтались в своих мантиях, а герольды изо всех сил старались сохранять строй — выдерживать линии и не давать знати разбредаться.

— Фарс из фарсов, — раздраженно ворчал лорд Аттенбери. Низенький коренастый джентльмен с желчным выражением лица, он злился оттого, что оказался рядом с графом Стратгилланом-Беггом — очень высоким худощавым вельможей с определенными взглядами на сухой закон и усыновление.

— Послушайте, Аттенбери, — начал добродушный, краснолицый человек в красной мантии с горностаевым подбоем в пять рядов на правом плече, — это правда, что Уимзи еще не вернулся? Дочь мне сказала, что он уехал собирать улики в Штаты. Почему в Штаты?

— Уимзи — парень смекалистый, — ответил Аттенбери. — Когда он нашел мои изумруды, я сказал…

— Ваша милость, ваша милость, — в отчаянии взмолился красный дракон[72], — вы опять нарушаете линию!

— Что? — переспросил краснолицый пэр. — Да-да, надо соблюдать порядок. — Он отошел от графов и занял место рядом с герцогом Уилширским — глухим дальним родственником Денверов по женской линии.

Королевская галерея заполнилась. Чуть пониже бара[73], там, где были выделены места для супруг пэров, сидела изящно одетая вдовствующая герцогиня Денверская. Она хранила гордое выражение лица, но ее раздражало присутствие невестки, чье несчастье заключалось в том, что она становилась неприятной, когда расстраивалась: вероятно, худшее проклятие, которое может быть наложено на человека, рожденного для страданий.

За впечатляющим строем членов совета в длинных париках находились места для свидетелей. Там ждал Бантер на случай, если защита сочтет нужным заслушать его для установления алиби. Но большинство свидетелей маялись в королевской гардеробной, где грызли пальцы и таращились друг на друга. Вверх от бара в обе стороны расходились скамьи для пэров — каждый в своем праве судить факты и трактовать закон, — а председательское кресло на высоком помосте ожидало лорда-распорядителя. За маленьким столом волновались и поглядывали на часы журналисты. В этой атмосфере ожидания Биг-Бен проиграл одиннадцать приглушенных стенами и шумом разговоров нот. Журналисты вскочили на ноги. Поднялся лорд-распорядитель, а за ним все остальные. Вдовствующая герцогиня звучно прошептала соседке, что представление напоминает ей глас Эдема, и освещенная из окон зимним солнцем процессия медленно двинулась внутрь.

Церемонию открыл парламентский пристав, призвав к тишине, после чего клерк королевской канцелярии, преклонив перед троном колени, подал председателю суда пэров письменные полномочия под великой печатью, а тот, видимо, посчитав бумагу бесполезной, вернул с большой торжественностью обратно. Клерк принялся долго и уныло зачитывать документ, дав возможность аудитории оценить, насколько плоха акустика зала. Парламентский пристав с выражением провозгласил: «Боже, храни короля», — а герольдмейстер Гартер, он же «Черный жезл», преклонив колени, вручил лорду-распорядителю символ его положения.

— Очень живописно, — пробормотала вдовствующая герцогиня. — Прямо Высокая церковь[74].

Пробубнили Сертиорари[75], начав с Георга V милостью Божией, упомянули всех судейских Олд-Бейли[76], лорд-мэра Лондона, уполномоченного Центральным уголовным судом судью, многих членов городского управления, снова скакнули к монаршей особе, не забыли город Лондон, графства Лондона и Миддлсекса, Эссекса, Кента и покойного монарха Вильгельма IV, перешли к Акту парламента об учреждении советов графств от 1888 года, утонули в списке прецедентов: предательствах, убийствах, тяжких уголовных преступлениях (кто, где, когда, почему, совершили или только задумали), — закончили перечислением всех членов большой коллегии присяжных и в конце зачитали неожиданно краткое обвинение: «Присяжные монаршей волей под клятвой обвиняют благородного Джеральда Кристиана Уимзи, виконта Сент-Джорджа, герцога Денверского, пэра Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, в том, что он тринадцатого числа месяца октября 1923 года убил в Риддлсдейле, графство Йоркшир, Дэниса Кэткарта».

После чего парламентский пристав обратился к «Черному жезлу» с соответствующим заявлением[77] и тот вызвал к трибуне Джеральда Кристиана Уимзи, виконта Сент-Джорджа, герцога Денверского, ответить на обвинение. Герцог преклонил колени и поднялся лишь после того, как лорд-распорядитель дал разрешение.

Герцог Денверский выглядел очень маленьким, пунцовым и одиноким в своем синем шерстяном костюме. Из всех пэров он единственный был с непокрытой головой, но сохранял достоинство, когда его вели к положенному знатным персонам месту у барьера, где с присущей ему мрачностью выслушал повторенное председателем обвинение.

Затем секретарь палаты лордов задал положенный вопрос: «Виновен или не виновен?» — на что герцог ответил «Не виновен».

После чего сэр Уигмор Ринчинг, генеральный прокурор, вышел к трибуне открыть дело по обвинению со стороны короны. После обычного предисловия, что случай серьезный и тягостный, он начал историю с момента ссоры, выстрела в три часа утра, револьвера, обнаружения трупа, исчезновения письма и остальных известных обстоятельств. Намекнул на показания, которые могли бы пролить свет на то, что ссора между Денвером и Кэткартом имела мотивы, отличные от тех, которые приводит обвиняемый, и что у последнего могли быть серьезные причины опасаться разоблачений от Кэткарта. При этом Денвер тревожно покосился на своего адвоката. Представление дела заняло не много времени, и сэр Уигмор начал вызывать свидетелей.

Поскольку для стороны обвинения было недопустимо допрашивать в качестве свидетеля самого герцога Денверского, первым важным свидетелем стала леди Мэри Уимзи. Рассказав о своих отношениях с убитым и ссоре, она продолжила:

— Я встала в три часа и спустилась по лестнице.

— Вследствие чего вы так поступили? — спросил сэр Уигмор и оглядел суд с видом человека, который готовится произвести на зрителей эффект.

— Вследствие того, что у меня была назначена встреча с другом.

Журналисты подняли головы, как собаки в ожидании корма, а сэр Уигмор так резко дернулся, что уронил свои записи на голову сидевшего под ним секретаря палаты лордов.

— Вот как? А теперь, свидетельница, будьте внимательны. Не забывайте, что вы говорите под присягой. Что вас разбудило в три часа утра?

— Я не спала. Ждала встречи.

— Пока ждали, слышали что-нибудь?

— Абсолютно ничего.

— У меня, леди Мэри, ваше заявление, сделанное под присягой коронеру. Я вам его зачитаю. Пожалуйста, слушайте внимательно. Вы сказали: «В три часа меня разбудил выстрел. Я подумала, что это, вероятно, браконьеры. Звук был очень громкий, поблизости от дома. Я спустилась выяснить, что это было». Вы помните, что делали такое заявление?

— Помню. Но это неправда.

— Неправда?

— Да.

— В свете этого вашего прежнего заявления вы продолжаете утверждать, что в три утра ничего не слышали?

— Абсолютно ничего. Спустилась, потому что у меня была назначена встреча.

— Милорды! — Сэр Уигмор заметно порозовел. — Я вынужден просить вас отнестись к показаниям данной свидетельницы как к показаниям в пользу противной стороны.

Однако жестокий выпад обвинителя не возымел эффекта, кроме повторения утверждения, что ни в какое время звука выстрела не было. В отношении трупа леди Мэри объяснила, что, восклицая: «Ты его убил!» — она считала, что перед ней тело друга, с которым была назначена встреча. Последовали бурные прения, имеет ли история со встречей отношение к делу. Лорды решили, что имеет. Всплыла вся линия с Гойлсом, и выяснилось, что он сам в зале и может быть представлен суду. Громко хмыкнув, сэр Уигмор передал свидетельницу Импи Биггсу, который элегантно, с представительным видом поднялся и вернул обсуждение к моменту, более раннему по времени.

— Простите характер вопроса. — Он обходительно поклонился. — Как по-вашему, горячо ли вас любил капитан Кэткарт?

— Нет. Я в этом абсолютно уверена. Мы так договорились для удобства каждого из нас.

— Зная его натуру, считаете ли вы, что он был способен на глубокое чувство?

— Да, если бы нашлась подходящая женщина. Он был страстным человеком.

— Спасибо. Вы нам сообщили, что прошлым февралем, когда ездили в Париж, несколько раз встречались с капитаном Кэткартом. Заходили ли вы с ним в ювелирный магазин господина Брике на улице Де-ла-Пэ?

— Могла. Точно не помню.

— Дата, к которой хочу привлечь ваше внимание, — шестое число.

— Ничего не могу о ней сказать.

— Узнаете эту безделушку?

Свидетельнице передали зеленоглазого кота.

— Нет. Никогда не видела.

— Капитан Кэткарт вам ее не дарил?

— Нет.

— Но вы обладали когда-либо таким ювелирным изделием?

— Уверена, что никогда.

— Милорды, этого кота из платины и драгоценных камней я приобщаю к делу.

Джеймса Флеминга допрашивали очень тщательно, но он так путался и нагонял туману, что у суда осталось впечатление, что герцог вообще не получал никаких писем. Сэр Уигмор, в начале своей вступительной речи делавший неблаговидные намеки, пытаясь очернить личность подсудимого, с кривой усмешкой передал свидетеля сэру Импи. Тот, видя, что свидетель не дает ни положительных, ни отрицательных определенных ответов, быстро перешел к следующему пункту.

— Вы можете вспомнить, приходили ли письма той же почтой другим членам компании?

— Да. Три или четыре я отнес в бильярдную.

— Можете сказать, кому они были адресованы?

— Несколько — полковнику Марчбэнксу, одно — капитану Кэткарту.

— Он тут же его распечатал?

— Не знаю, сэр. Я немедленно покинул комнату, чтобы отнести письма в кабинет герцогу.

— Как в Лодже собирали письма для отправки по почте?

— Клали в закрывающийся почтовый мешок. Одним ключом владел его милость, другой был на почте. Письма опускали внутрь через щель сверху.

— Забирали ли письма на почту наутро после смерти капитана Кэткарта?

— Да, сэр.

— Кто их относил?

— Я сам взял мешок.

— У вас была возможность увидеть, какие в мешке лежали письма?

— Видел, как два или три письма достала из мешка работница почты, но не могу сказать, кому они были адресованы.

— Спасибо.

Сэр Уигмор вскочил, как разъяренный черт из табакерки.

— И вы только сейчас впервые упоминаете о письме, которое, по вашим словам, доставили капитану Кэткарту в вечер убийства?

— Протестую, милорды! — закричал сэр Импи. — Я протестую против подобных оборотов речи. У нас пока нет доказательств, что было совершено убийство.

Это было первое свидетельство того, какую линию защиты предпочел избрать адвокат, и по залу прокатился шумок.

— Милорды, — продолжал адвокат, отвечая на вопрос председателя суда, — полагаю, до сих пор не было попытки доказать, что произошло убийство, и пока обвинение не установит этого факта, слово «убийство» не следует вкладывать в уста свидетелей.

— Возможно, сэр Уигмор, лучше пользоваться каким-либо иным словом, — согласился председатель.

— Для нашего дела это не имеет значения, милорд. Я склоняю голову перед вашим решением. Небо свидетель, я не собирался одним пустым, незначительным словом провоцировать защиту на столь серьезное заявление.

— Милорды! — возмутился сэр Импи. — Если наш ученый обвинитель считает слово «убийство» пустым и незначительным, то хотелось бы знать, какие слова он полагает важными.

— Ученый обвинитель согласен употреблять другое слово, — успокаивающе проговорил председатель суда и кивнул Уигмору продолжать.

Сэр Импи, добившись цели — охладить напор атаки Уигмора на свидетеля, — сел. Обвинитель повторил вопрос.

— Я упоминал о нем мистеру Мерблсу примерно три недели назад.

— Как я понимаю, мистер Мерблс является солиситором обвиняемого?

— Да, сэр.

— Как же вышло, — свирепо начал обвинитель, водрузив на свой довольно длинный нос пенсне и сверля свидетеля взглядом, — что вы не сказали об этом письме ни на дознании, ни на других следственных мероприятиях?

— Меня о нем не спрашивали, сэр.

— А почему потом вдруг решили поведать мистеру Мерблсу?

— Он меня спросил.

— О! Он вас спросил, и вы без труда вспомнили, когда вам подсказали?

— Нет, сэр, я помнил все время. Просто не придавал значения.

— О! Помнили все время, но не придавали значения! А я утверждаю, что вы вспомнили тогда, когда вам об этом подсказал мистер Мерблс.

— Мистер Мерблс мне ничего не подсказывал. Он спросил, приходили ли другие письма по почте, и я вспомнил.

— Именно. Вспомнили, когда вам подсказали, но не раньше.

— Нет, сэр. Если бы меня спросили до этого, я бы вспомнил и сказал. Но меня не спрашивали, и я решил, что это неважно.

— Вы посчитали неважным, что человек получил письмо за несколько часов до… до своей кончины?

— Подумал, если бы это было важно, полицейские бы поинтересовались.

— Формулирую вам снова, Джеймс Флеминг: вы не вспоминали о письме, которое получил капитан Кэткарт в вечер своей смерти, пока эту мысль вам не вложила в голову сторона защиты.

Недоброжелательный допрос совершенно сбил с толку свидетеля, и тот стал еще больше путаться. Сэр Уигмор обвел глазами зал, словно говоря: «Видите, как ловчит этот хитрец», — и продолжил:

— Полагаю, вы не сообразили рассказать полиции о письмах в почтовом мешке?

— Нет, сэр.

— Почему?

— Подумал, это не мое дело.

— А вы вообще когда-нибудь думаете?

— Нет, сэр… то есть да.

— Тогда, будьте добры, думайте сейчас, прежде чем сказать.

— Хорошо, сэр.

— Вы утверждаете, что вынесли из дома важные письма без полномочий и не ознакомив полицию?

— У меня был на то приказ.

— От кого?

— От его светлости.

— Так. Приказ его светлости. Когда вы его получили?

— Это часть моих постоянных обязанностей — каждое утро относить почтовый мешок на почту.

— Вам не приходило в голову, что в сложившейся ситуации информирование полиции важнее исполнения приказов?

Обвинитель с презрительным видом сел, и свидетель вновь перешел в распоряжение сэра Импи.

— Не приходила ли вам в голову мысль о том письме Кэткарту между днем его смерти и днем, когда с вами о письме заговорил мистер Мерблс?

— Можно сказать, приходила.

— Когда?

— Перед большой коллегией присяжных, сэр.

— Как же получилось, что вы не упомянули о нем?

— Тот джентльмен сказал, чтобы я только отвечал на вопросы и ничего не говорил от себя.

— Кем был этот властный джентльмен?

— Юристом, пришедшим спрашивать от имени обвинения.

— Благодарю вас. — Адвокат вальяжно сел, наклонился и сказал что-то явно забавное мистеру Глайбери.

Вопрос о письме всплыл и во время допроса достопочтенного Фредди. Сэр Уигмор особенно настаивал на том, что в среду вечером, отходя ко сну, капитан Кэткарт был в добром здравии и хорошем расположении духа и рассуждал о приближающемся бракосочетании.

— Вел себя настоящим живчиком, — заметил достопочтенный Фредди.

— Как? — переспросил председатель суда.

— Живчиком, милорд, — подсказал сэр Уигмор, неодобрительно приподняв бровь.

— Не уверен, что это словарное слово. — Председатель сделал аккуратную пометку в записях. — Будем считать синонимом слова «радостный».

Достопочтенный Фредди уточнил, что «живчик» больше, чем «радостный», энергичный, подвижный.

— Можно ли это принять так, что он был в добром расположении духа? — спросил адвокат.

— Принимайте так, как вам больше по вкусу, — пробормотал свидетель и добавил более весело: — Капля «Джон Бегг»[78] — вам счастье навек.

— То есть покойный, отходя ко сну, был особенно оживлен и предвкушал предстоящий в скором времени брак? — сурово нахмурился сэр Уигмор.

Достопочтенный Фредди с этим согласился.

Сэр Импи не стал устраивать перекрестный допрос по поводу ссоры и перешел прямо к своей теме.

— Вы что-нибудь помните о поступивших в вечер смерти письмах?

— Да. Я получил одно, от своей тетушки. Кажется, пришло письмо полковнику. И Кэткарту.

— Он прочитал его сразу?

— Нет. Я в этом совершенно уверен. Я свое вскрыл и заметил, как он свое засовывает в карман. Я еще подумал…

— Не имеет значения, что вы подумали, — прервал его адвокат. — Скажите, как вы поступили.

— Сказал: «Прошу прощения. Вы не возражаете?» Он ответил: «Нисколько». Но свое письмо читать не стал. Помню, я тогда решил…

— Мы не можем принять во внимание ваши мысли по этому поводу, — предупредил председатель суда.

— Но я поэтому уверен, что Кэткарт не читал письма, — ответил уязвленный Фредди. — Видите ли, я себе тогда сказал: какой же он скрытный человек, — и таким образом этот эпизод сохранился в моей памяти.

Сэр Уигмор было вскочил и уже открыл рот, но тут же сел.

— Спасибо, мистер Арбатнот, — улыбнулся адвокат.

Полковник Марчбэнкс и его жена показали, что в половине двенадцатого различили в кабинете герцога какое-то движение. Но ни выстрела, ни другого шума не слышали. Перекрестный допрос устраивать не стали.

Мистер Петтигрю-Робинсон дал о ссоре живой отчет. Он категорически заявил, что не могло быть ошибки, что стукнула дверь спальни герцога.

— Вскоре после трех нас позвал мистер Арбатнот, — продолжал свидетель. — Я спустился к оранжерее и увидел, что он и обвиняемый моют усопшему лицо. Я заметил, что они поступают неразумно: могут уничтожить ценные для полиции улики, — но они на мои слова не обратили внимания. Вокруг было много следов. Я хотел их рассмотреть, потому что у меня возникла версия…

— Остановитесь! — прервал его председатель суда. — Пожалуйста, отвечайте на вопросы и не добавляйте ничего от себя.

— Разумеется, — кивнул Петтигрю-Робинсон. — Я отнюдь не намерен предполагать, что происходило нечто неправильное, но считаю…

— Неважно, что вы считаете. Послушайте меня. Когда вы впервые увидели тело, как оно лежало?

— На спине. А Денвер и Арбатнот мыли ему лицо. Труп явно перевернули, потому что…

— Сэр Уигмор, — вмешался председатель суда, — вы обязаны контролировать своего свидетеля.

— Сосредоточьтесь на фактах, — сердясь, потребовал обвинитель. — Нам не нужны ваши заключения. Вы сказали, что, когда впервые увидели мертвого, он лежал на спине. Это так?

— А Денвер и Арбатнот его мыли.

— Хорошо. Теперь я хочу перейти к другой теме. Вы помните случай, когда обедали в Королевском автомобильном клубе?

— Помню. Это было в один из дней в прошлом августе. Шестнадцатого или семнадцатого числа.

— Можете сказать, что тогда произошло?

— После обеда я зашел в курительную и читал в глубоком кресле с подголовником, когда заметил, как туда вошел обвиняемый с покойным капитаном Кэткартом. Они решили, что в курительной одни, иначе вели бы себя осторожнее и не говорили бы то, что сказали. Сели неподалеку от меня и начали беседу. Кэткарт склонился к собеседнику и что-то прошептал, но я не расслышал. Обвиняемый с испуганным лицом вскочил и воскликнул: «Ради бога, не выдавайте меня! Будут жуткие последствия!» Кэткарт хотел его успокоить — что-то ответил, но я не разобрал. У него был какой-то вороватый голос. «Не надо, и все! — отрезал обвиняемый. — Я не могу позволить, чтобы этим кто-то завладел». Судя по всему, он был сильно встревожен. Капитан Кэткарт рассмеялся. Они понизили голос. И это все, что мне удалось услышать.

— Спасибо.

Сэр Импи приступил к допросу свидетеля с вкрадчивой вежливостью.

— Вы, мистер Петтигрю-Робинсон, наделены исключительной способностью наблюдения и дедукции, — начал он, — и, как я вижу, пользуетесь своим благодатным воображением, чтобы изучать мотивы и характеры людей.

— Могу назвать себя исследователем человеческой натуры, — ответил, заметно успокаиваясь, свидетель.

— И люди склонны вам доверять?

— Безусловно. Я величайшее хранилище свидетельств их душ.

— И в день смерти капитана Кэткарта ваше знание мира наверняка пригодилось семье?

— Они не захотели извлечь пользы из моего опыта, — ответил, внезапно взрываясь, Петтигрю-Робинсон. — Не обращали на меня никакого внимания. Вот если бы тогда они воспользовались моим советом…

— Спасибо, спасибо, — поспешно поблагодарил свидетеля юрист, предвосхищая возмущенную реплику поднявшегося председателя суда, и продолжил: — Если бы капитан Кэткарт имел какой-нибудь секрет или неприятность в жизни, поделился бы он с вами своими проблемами?

— Всякий разумный молодой человек так бы и поступил, — не сдержался Петтигрю-Робинсон. — Но капитан Кэткарт был неприятно скрытен. Единственный раз, когда я поинтересовался его делами, он ответил очень грубо. Назвал меня…

— Довольно, — поспешно вмешался сэр Уигмор. Ответ на вопрос был совершенно иным, чем он ожидал. — Как назвал вас покойный, не имеет значения.

Мистер Петтигрю-Робинсон удалился, оставив о себе впечатление человека злопамятного, чем очень развеселил Глайбери и Браунригга-Фортескью, которые не переставали хихикать во время допроса двух последующих свидетелей.

Миссис Петтигрю-Робинсон мало что добавила к расследованию. Далее на трибуну вызвали сестру погибшего. Сэр Импи спросил мисс Кэткарт о родословной капитана Кэткарта. Она с глубоким неодобрением в голосе объяснила, что ее брат, повидавший виды мужчина средних лет, позволил девятнадцатилетней итальянской певичке его окрутить, и та женила его на себе. Жизнь они вели беспорядочную, и сын полностью находился на попечении матери. Свидетельница сказала, что Дэниса раздражала ее опека, он общался с людьми, которых она не одобряла, а затем уехал в Париж строить дипломатическую карьеру, и с тех пор мисс Кэткарт его почти не видела.

Во время перекрестного допроса инспектора Крейкса была затронута интересная тема. Ему продемонстрировали перочинный нож, и он узнал его как тот, что был найден на трупе Кэткарта.

Вопрос от мистера Глайбери:

— Вы замечаете на лезвии какие-нибудь следы?

— Да, возле ручки имеется небольшая зазубринка.

— Могла ли такая образоваться от того, что ножом пытались отодвинуть оконную щеколду?

Инспектор согласился, что могла, но усомнился, что для такого дела решили воспользоваться настолько маленьким ножом. Продемонстрировали револьвер, и был поднят вопрос о его владельце.

— Милорды, — вмешался сэр Импи, — мы не обсуждаем принадлежность револьвера герцогу.

Члены суда удивленно подняли глаза. После показания егеря Хардро, что он слышал выстрел незадолго до полуночи, заслушали свидетельство врача.

— Мог ли покойный сам себя ранить? — спросил сэр Импи.

— Конечно, мог.

— Могла ли эта рана стать причиной немедленной смерти?

— Судя по количеству крови на дорожке, нет.

— Как по-вашему, свидетельствуют ли обнаруженные следы о том, что раненый полз в направлении дома?

— Вполне. У него могло для этого остаться достаточно сил.

— Подобная рана способна вызвать лихорадку?

— Не исключено. Раненый мог время от времени терять сознание и, лежа на мокром, получить озноб.

— Можно ли по внешнему виду трупа предположить, что покойный после ранения прожил еще несколько часов?

— С большими основаниями.

Сэр Уигмор, со своей стороны, подытожил, что характер ранения и вид местности согласуются с версией, что в Кэткарта с близкого расстояния стрелял другой человек, а затем раненого тащили к дому, пока он не скончался.

— Куда, по вашему опыту, обычно стреляет человек, намеренный совершить самоубийство: в грудь или в голову?

— Скорее в голову.

— Этого достаточно, чтобы предположить, что имело место убийство?

— Я бы так далеко не заходил.

— Но при прочих условиях вы заявляете, что для самоубийства более характерно стрелять в голову, а не в тело?

— Да.

— Но разве невозможно убить себя выстрелом в сердце? — спросил сэр Импи Биггс.

— Господи, конечно, возможно!

— Такие случаи бывали?

— Сколько угодно.

— Как вы полагаете, можно ли с медицинской точки зрения исключить самоубийство?

— Ни в коем случае.

Это закрыло дело для стороны обвинения.

Глава 15

Барометр падает

По материалам новостных агентств Рейтер, Пресс Ассошиэйшн, Эксчейндж Телеграф и Сентрал Ньюз.

Когда на второй день судебного заседания сэр Импи Биггс выступал с речью от имени защиты, он казался встревоженным, что обычно ему не свойственно. Его реплики были очень кратки, но даже немногими словами он взволновал зал.

— Милорды, открывая сессию защиты, я оказался в необычно сложном положении, но не потому, что сомневаюсь в вердикте ваших светлостей. Наверное, никогда не было легче доказать невиновность подсудимого, чем в случае с моим клиентом. Но скажу сразу: буду вынужден просить отсрочки заседания, поскольку сейчас отсутствует важный свидетель и решающая улика. У меня в руке каблограмма[79] от этого свидетеля, милорды. Я назову его имя — лорд Питер Уимзи, брат обвиняемого. Он послал ее вчера из Нью-Йорка. Я прочитаю текст. Вот он: «Доказательства имеются. Вечером вылетаю с пилотом Грантом. Письменные показания под присягой и копия на случай катастрофы последуют пароходом «Лукарния». Надеюсь прибыть в четверг». Милорды, этот архиважный свидетель сейчас бороздит воздух над просторами Атлантики. В жуткую зимнюю погоду перед таким испытанием дрогнуло бы сердце любого, но только не лорда Уимзи и всемирно известного авиатора, чьей помощью он воспользовался, чтобы не терять ни мгновения в деле освобождения своего благородного брата, которому предъявлено такое ужасное обвинение. Милорды, барометр падает.

Наступила тишина, словно на скамьи упало неподвижное безмолвие бесснежной стужи. Лорды в красном с горностаем, пэры в дорогих мехах, суд в париках и топорщащихся мантиях, председатель на высоком кресле, судебные приставы и герольды — все замерли на своих местах. Только обвиняемый взволнованно посмотрел на своего адвоката и перевел взгляд на председателя суда в некотором недоумении, а репортеры бешено строчили экстренные сообщения, сочиняли броские заголовки и яркие эпитеты и приводили тревожные прогнозы погоды, надеясь привлечь внимание вечно куда-то спешащих лондонцев. «Сын пэра летит над Атлантикой», «Братская привязанность», «Успеет ли вовремя Уимзи?», «Риддлсдейлское убийство — неожиданный поворот». Такова была новость дня. В кабинетах и клубах ее выстукивали тысячи пишущих машинок, где клерки и посыльные чесали языки и заключали пари. Огромные типографские станки переплавляли новость в свинец, формировали в отлитые строки, переваривали в утробе и превращали в текст на бумаге. И косматый ветеран с сизым носом, который некогда помогал под Кодри откопать из воронки майора Уимзи, раскладывая на уличном лотке у дерева газеты и поправляя рекламу, чтобы лучше видели, бормотал: «Храни его Бог. Хороший парень».

После краткого отступления, которое сэр Импи сделал не только для того, чтобы доказать невиновность благородного клиента, но и дабы (в качестве дополнения к своим прямым обязанностям) продемонстрировать трагические детали дела, он немедленно приступил к вызову свидетелей.

Среди первых отвечал Гойлс, который показал, что в три утра обнаружил уже мертвого Кэткарта, лежащего головой близ поилки для скота, которая находилась неподалеку от колодца. Эллен, горничная, подтвердила показания Джеймса Флеминга по поводу почтового мешка и пояснила, что каждый день меняла в кабинете промокательную бумагу.

Показания инспектора уголовной полиции Паркера пробудили больше интереса и даже волнений. Его рассказ о находке зеленоглазого кота слушали весьма внимательно. Инспектор подробно описал следы ног, волочения тела и особенно — отпечаток ладони на клумбе. Продемонстрировали обрывок промокательной бумаги и среди пэров пустили ее фотографии. Оба эти вопроса вызвали долгую дискуссию. Сэр Импи Биггс хотел доказать, что следы на клумбе были таковы, какие могли остаться, если бы на это место оперся пытавшийся подняться с земли человек. Сэр Уигмор сделал все возможное, чтобы защитить предположение, что Кэткарт таким образом пытался воспрепятствовать тому, чтобы его тащили.

— Разве положение направленных к дому пальцев не противоречит допущению о волочении тела? — спросил сэр Импи.

Но сэр Уигмор заметил свидетелю, что раненого могли тянуть головой вперед.

— Если сейчас, — добавил он, — я протащу вас за ворот пальто, милорды поймут, о чем речь.

— Похоже, этот вопрос нужно решать solvitur ambulando[80], — заметил председатель суда, вызвав смех в зале. — Предлагаю в обеденный перерыв провести эксперимент — пусть желающие выберут для этого похожего на покойного по росту и весу коллегу.

Благородные лорды огляделись, подыскивая, кто из коллег может превратиться в несчастную жертву.

Затем Паркер упомянул следы проникновения на окне кабинета.

— Как по-вашему, мог ли следы на щеколде оставить найденный на теле покойного нож?

— Мог. Я проводил опыт с ножом именно такого типа.

После этого стали обсуждать надпись на промокательной бумаге, читая отпечатки взад и вперед и интерпретируя всевозможным образом. Сторона защиты настаивала, что язык французский и слова: «Je suis fou de douleur». Обвинение выдвинуло притянутое за уши предположение, что на промокашке отпечатались английские слова: «is found» или «his foul». Пригласили почерковеда, который сравнил почерк с настоящим письмом Кэткарта, после чего его взяла в оборот сторона обвинения.

Эти запутанные вопросы оставили на усмотрение благородных лордов. А затем сторона защиты заслушала утомительную цепочку свидетелей: управляющего отделением «Кокса»; мсье Туржо из банка «Лионский кредит», который подробно рассказал о финансовых операциях Кэткарта; консьержа и мадам Леблан с улицы Сент-Оноре. Благородные лорды начали зевать, кроме немногих, которые вдруг принялись делать подсчеты в своих блокнотах и переглядываться, будто разбирались в финансах.

Затем появились мсье Брике, ювелир с улицы Де-ла-Пэ, и девушка-продавщица из его магазина, которая, пробудив публику, рассказала о высокой симпатичной иностранке и покупке зеленоглазого кота. Сэр Импи, напомнив залу, что этот случай произошел в феврале, когда невеста Кэткарта была в Париже, предложил помощнице ювелира посмотреть в зал и сказать, не видит ли она ту иностранную даму. Эксперимент оказался долгим, но ответ в итоге получился отрицательным.

— Не хочу, чтобы оставались какие-то сомнения, — сказал сэр Импи. — Поэтому с разрешения уважаемого генерального прокурора устрою очную ставку свидетельницы и леди Мэри Уимзи.

Мэри предстала перед девушкой, и та не колеблясь, уверенно ответила:

— Нет, не она. Эту женщину я никогда не видела. Есть некоторое сходство: в росте, цвете волос и прическе, — но не более. Совершенно иной тип. Мадемуазель — очаровательная английская леди, и повезет тому мужчине, который на ней женится. А та, другая, что называется «belle à se suicider». Из-за таких совершают убийства, убивают ее и себя, или шлют все к черту. И поверьте мне, джентльмены, — девушка улыбнулась благородному собранию, — в нашем деле мы с такими встречаемся.

Ее слова произвели впечатление. Сэр Импи сделал пометку и послал записку Мерблсу. В ней было всего одно слово: «Замечательно!» Мерблс ответил: «Все сама. Можете представить: не подсказал ни единого слова». И вытянувшись в кресле, улыбнулся, отчего стал похож на маленькую готическую кариатиду.

Следующим пригласили профессора Геберта, признанного знатока международного права, который охарактеризовал Кэткарта в предвоенный парижский период как подающего большие надежды молодого дипломата. За ним говорили офицеры, подтвердившие заслуги покойного на фронте. Свидетель с аристократическим именем Дюбуа-Гоби Гудин вспомнил неприятный спор с капитаном Кэткартом за карточной игрой и упомянул историю с выдающимся английским инженером мсье Фриборном. Свидетеля своими стараниями раскопал Паркер, и теперь с нескрываемой ухмылкой смотрел, как досадил Уигмору. Время шло, и председатель суда поинтересовался у лордов, не согласятся ли они любезно отложить заседание до 10.30 утра следующего дня. Те дружным хором ответили «да», и суд был отложен.

Когда людской поток вылился на Парламентскую площадь, на запад неслись черные облака с рваными краями, а с реки летели чайки. Чарлз Паркер, плотно запахнув видавшее виды пальто, пробирался к автобусной остановке, чтобы добраться домой на Грейт-Ормонд-стрит. Очередной каплей неудобства стал крик кондуктора, который, поприветствовав его словами: «Места только наверху!» — прозвонил к отправлению. Детектив, не успев выйти обратно, поднялся по лестнице и сел, придерживая от ветра шляпу. Мистер Бантер печально вернулся на Пикадилли, 110а, и до семи часов неприкаянно бродил по квартире, после чего обосновался в гостиной и включил радиоприемник.

— Говорит Лондон, — произнес равнодушный, невидимый голос. — Сообщаем прогноз погоды. Атлантику пересекает зона пониженного давления и вскоре установится над Британскими островами. Ожидается сильный ветер, дождь со снегом, на юго-западе ураган.

— Чем черт не шутит. Пойду-ка разведу в его спальне огонь, — пробормотал Бантер.

— Прогноз на ближайшее будущее такой же, — сказало радио.

Глава 16

Вторая нить

Он взял свой лук и был таков:

Он через реки плыл;

А по лугам без башмаков

Бежал что было сил.

Бежал мальчуган вперед, вперед,

Спешил через луг и лес.

В замке не стал тревожить народ,

А на стену залез.

Леди Мейзри[81]

Лорд Питер вглядывался сквозь холодную пелену облаков. Хрупкие металлические стойки крыльев подрагивали над сверкающей далеко внизу гладью, где во все стороны широко раскинулось водное пространство, медленно ползущее им навстречу, как большая вращающаяся карта. Затянутая в кожу широкая спина пилота, покрытая каплями дождя, упрямо сгорбилась впереди. Питер надеялся, что Грант знает свое дело. Время от времени тот оборачивался и что-то кричал пассажиру, но его голос тонул в реве мотора и бесконечных порывах ветра.

Питер старался отвлечься от превратностей погоды, вспоминая недавнюю странную торопливую сцену, и в его голове мелькали обрывки разговора.

— Мадемуазель, я в поисках вас объехал два континента.

— Voyons[82], только быстрее. Может прийти большой медведь и рассердиться. Я не хочу des histories[83].

На длинном столе стояла лампа. Питеру вспомнилось, как сияли в ее свете короткие золотистые волосы собеседницы. Высокая стройная девушка смотрела на него, лежа на огромных черных с золотом подушках.

— Мадемуазель, не могу представить, чтобы вы обедали или танцевали с таким человеком, как ван Хампердинк.

Зачем он это спросил? Надо спешить — решать проблему брата. Неужели это так важно?

— Мсье Хампердинк не танцует. Вы искали меня на двух континентах, чтобы это сказать?

— Нет. Я с серьезным делом.

— Хорошо. Садитесь.

Она была с ним откровенна.

— Да, бедная душа. Но жизнь после войны сильно подорожала. Пришлось отказаться от хороших вещей. И всегда des histories. Очень мало денег. Нужно проявлять практичность. Люди стареют. Требуется дальновидность.

— Конечно.

Она говорила с каким-то акцентом. Сначала он не мог определить, откуда такой, затем вспомнил — довоенная Вена с ее невероятным безрассудством.

— Да, да, я написала. Была очень добра и разумна. Сказала: «Je ne suis pas femme à supporter des gros ennuis»[84]. Это ведь понятно?

Это было вполне понятно. Самолет нырнул в тошнотворную воздушную яму, пропеллер беспомощно крутился в пустоте, затем нос поднялся, и машина снова пошла вверх, закладывая вираж в противоположную сторону.

— Я видела в газетах. Бедный малыш. Зачем его застрелили?

— Именно за этим я и приехал. В убийстве обвинили моего горячо любимого брата. Ему грозит виселица.

— Бр-р-р…

— За преступление, которого он не совершал.

— Mon pauvre enfant…[85]

— Мадемуазель, умоляю вас проявить серьезность. Брату предъявили обвинение, и он предстанет перед судом.

Как только удалось завоевать ее внимание, она превратилась в само сочувствие. Ее голубые глаза отличались необычной и манящей особенностью — полные нижние веки превращали их в мерцающие щелки.

— Мадемуазель, прошу вас, вспомните, что было в письме.

— Как, мой бедный друг? Я же его не читала. Оно было длинным и скучным, полным histoires. Все было кончено — я никогда не пекусь о том, что нельзя спасти.

Но ее тронуло его отчаяние.

— Послушайте, может, не все еще потеряно, и письмо где-то завалялось. Можно спросить Адель. Она моя служанка. Собирает письма, чтобы шантажировать людей — ох, да, знаю, знаю! Но она habile comme tout pour la toilette[86]. Подождите расстраиваться, сначала поищем.

Из безвкусного секретера, ящиков шкафа и сумок — сотен сумок — полетели письма, безделушки и всякая ароматная ерунда. (Я такая неаккуратная! Адель от меня в отчаянии.) Адель — тонкогубая женщина с настороженным взглядом — все отрицала, пока госпожа в ярости не ударила ее по лицу и не обругала по-французски и по-немецки.

— Бесполезно, — проговорил лорд Питер. — Как жаль, что мадемуазель Адель не может найти такую ценную для меня бумагу.

Слово «ценная» навело Адель на мысль, и на свет появилась принадлежащая мадемуазель шкатулка для драгоценностей, которую еще не осматривали.

— Мсье ищет это?

Затем последовало внезапное появление господина Корнелиуса ван Хампердинка — очень богатого, крепко сбитого подозрительного мужчины, и тактичное, ненавязчивое вознаграждение Адель у шахты лифта.

Грант что-то крикнул, но слова, безвольно канув в темноту, потерялись.

— Что? — гаркнул ему в ухо Питер.

Пилот крикнул снова, и слово «горючка» на этот раз, обратившись в звук, достигло слуха его светлости. Но Питер не мог судить, хорошая это новость или плохая.

Вскоре после полуночи Мерблса поднял с постели оглушительный стук в дверь. Он в тревоге высунул из окна голову и увидел швейцара с мерцающим сквозь дождь фонарем. За ним маячила размытая фигура, которую в эту минуту Мерблс не сумел узнать.

— В чем дело? — спросил адвокат.

— Вас срочно хочет видеть молодая дама, сэр.

Фигура подняла голову, и в свете фонаря под маленькой шляпкой блеснули золотистые волосы.

— Мистер Мерблс, пожалуйста, выйдите. Мне позвонил Бантер. Пришла женщина, хочет дать показания. Бантер боится оставить ее одну. Она жутко напугана, но он говорит, что дело ужасно важное. А вы знаете, Бантер всегда прав.

— Он назвал ее имя?

— Миссис Граймторп.

— Боже праведный! Один момент, милейшая леди, я вас сейчас впущу.

С неожиданным проворством Мерблс в шерстяном халате оказался у двери.

— Входите, дорогая. Я моментально оденусь. Правильно, что вы ко мне пришли. Я очень, очень рад. Какая жуткая ночь! Перкинс, будьте добры, разбудите мистера Мерфи, попросите оказать мне любезность — дать воспользоваться его телефоном.

Мерфи, беспокойного ирландского барристера с дружелюбными манерами, будить не пришлось: коротая время в компании друзей, он обрадовался возможности оказать услугу.

— Это вы, Биггс? Говорит Мерблс. То алиби…

— Да?

— Явилось само.

— Боже! Что я слышу?

— Можете приехать на Пикадилли, сто десять «а»?

— Выезжаю.

Странное общество собралось у очага лорда Питера: вздрагивавшая при каждом звуке женщина с бледным как смерть лицом, умудренные опытом деловые юристы, леди Мэри, сноровистый Бантер. История гостьи была достаточно простой. С момента разговора с лордом Питером она непрестанно мучилась от того, что услышала. Воспользовалась моментом, когда ее муж напился в трактире «Господь во славе», запрягла лошадь и поехала в Степли.

— Не могу молчать. Пусть лучше убьет меня муж — я и так несчастна, в руках Господних мне хуже не будет. Только бы герцога не повесили за то, чего он не совершал. Он был ко мне добр, я в глубоком отчаянии, это правда, и надеюсь, его жена не будет к нему слишком строга, когда все узнает.

— Нет-нет. — Мерблс закашлялся. — Простите, мадам. Сэр Импи…

Законники зашептались в нише окна.

— Понимаете, — начал сэр Импи, — явившись сюда, она сожгла мосты. Вопрос в том, оправдан ли риск. Мы же не знаем характер улики Уимзи.

— Именно поэтому я склонен, несмотря на риск, принять ее показания, — возразил Мерблс.

— Я готова рискнуть, — упрямо вмешалась сама миссис Граймторп.

— Мы это ценим, — кивнул сэр Импи и пояснил: — Но в первую очередь обязаны учитывать, чем рискует наш клиент.

— Рискует? — удивилась Мэри. — Это же снимает с него всякую вину.

— Вы готовы, миссис Граймторп, объявить под присягой, в какое точно время его милость герцог Денверский пришел в «Нору Грайдера»? — Законник словно не расслышал слов Мэри.

— На кухонных часах было четверть первого. Это очень хорошие часы…

— А когда от вас ушел?

— Около пяти минут третьего.

— Сколько времени может потребоваться человеку быстрым шагом вернуться из вашего дома в Лодж?

— О, примерно час. Путь непростой: крутой берег, то вверх, то вниз к ручью.

— Не позволяйте другим юристам сбить вас с толку по этим пунктам, миссис Граймторп, поскольку они попытаются доказать, что у герцога могло хватить времени убить до того, как он отправился к вам или вернулся от вас. Или заставить вас признать, что у герцога было в жизни нечто такое, что он хотел бы сохранить в тайне. Это нечто неизвестно стороне обвинения, но оно могло послужить мотивом убийства, если бы эту тайну открыл некий человек.

Повисло напряженное молчание.

— Могу я спросить, мадам, — продолжал сэр Импи, — нет ли у кого-нибудь подозрений о вашей связи?

— Муж догадывается, — хрипло проговорила миссис Граймторп. — Я уверена. Знал всегда, но не мог доказать. А в ту ночь…

— В какую ночь?

— В ночь преступления. Он расставил мне ловушку — хотел возвратиться из Степли с расчетом нас застать и убить. Но перед выездом слишком напился и уснул в канаве. Иначе вы бы расследовали смерть Джеральда, мою и других.

Мэри вздрогнула, услышав имя своего брата вот так запросто, от этой женщины и в такой компании, и внезапно спросила, будто бы кстати:

— А мистер Паркер здесь?

— Нет, дорогая, — с ноткой упрека в голосе ответил Мерблс. — Это не касается полиции.

— Думаю, самое лучшее, что мы можем сделать, — сказал сэр Импи, — принять показания и в случае необходимости организовать этой даме защиту. А пока…

— Она поедет со мной к матери, — решительно заявила леди Мэри.

— В данных обстоятельствах это совершенно неприемлемо, — не согласился Мерблс. — Думаю, вы не сознаете…

— Так велела мама, — перебила его Мэри. — Бантер, вызовите такси.

Мерблс безнадежно махнул рукой. Зато сэр Импи позабавился.

— Плохо дело, Мерблс. Время и неприятности лечат прогрессивную молодую даму, а вот пожилая прогрессивная дама не подвластна никаким земным силам.

Чтобы рассказать новости Чарлзу Паркеру, леди Мэри позвонила из городского дома вдовствующей герцогини.

Глава 17

Красноречивый мертвец

Я достаточно знал Манон: зачем же так сокрушаться над несчастьем, которое давно следовало предвидеть?

Аббат Прево.

История кавалера де Грие и Манон Леско[87]

Буря налетела среди прекрасного свежего дня с ясным небом, и сильный ветер покатил по голубым скатам небес груды облаков.

Обвиняемый целый час пререкался со своими адвокатами, и наконец они вошли в здание суда, и даже классическое лицо сэра Импи раскраснелось меж крыльев парика.

— Ничего не собираюсь рассказывать, — решительно заявил герцог. — Так поступить — мерзость. Понимаю, мне не удастся вам запретить вызвать ее в качестве свидетеля, если она настаивает. Очень благородно с ее стороны. Но я себя чувствую последним негодяем.

— Остановимся на этом, — решил Мерблс. — Произведет хорошее впечатление. Пусть ведет себя по-джентльменски. Это нравится.

Рано вставший репетировать речь, сэр Импи кивнул.

Первый свидетель в этот день стал полной неожиданностью. Женщина назвала свое имя и адрес — Элиза Бриггс. Она была известна как мадам Бигет с Нью-Бонд-стрит, парфюмер и косметолог. Элиза имела обширную аристократическую клиентуру из женщин и мужчин и отделение в Париже.

Покойный был несколько лет ее клиентом в обоих городах. После войны он обратился к ней по поводу оставленных шрапнелью неглубоких шрамов. Он очень заботился о своей внешности, и если можно говорить о тщеславии мужчин, то он определенно был тщеславным. Сэр Уигмор не сделал попытки устроить перекрестный допрос, и удивленные благородные лорды переглянулись.

Сэр Импи Биггс, подавшись вперед, выразительно постучал указательным пальцем по бумагам и начал:

— Милорды, мы считали это дело настолько очевидным, что не видели смысла представлять алиби…

В этот момент судебный пристав, пробившись сквозь водоворот людей у входа, взволнованно подал ему записку. Адвокат прочел, порозовел и, окинув взглядом зал, громким голосом — таким громким, что проник даже в глухие уши герцога Уилтширского, — продолжил:

— Рад сообщить, что наш пропавший свидетель здесь! Я приглашаю лорда Питера Уимзи.

Свидетель показал следующее:

— Я, Питер Дэс Бредон Уимзи, прихожусь обвиняемому братом. Проживаю на Пикадилли-стрит, в доме номер сто десять «а». Вследствие того, что прочитал на промокательной бумаге, подлинность которой сейчас признаю, я отправился в Париж в поисках определенной дамы. Имя этой госпожи — мадемуазель Симона Вондераа. Оказалось, что она уехала из Парижа с неким ван Хампердинком. Я последовал за ними и, встретившись с ней в Нью-Йорке, попросил дать мне письмо, которое Кэткарт написал в ночь своей смерти (оживление в зале). Я представляю это письмо с подписью мадемуазель Вондераа в углу, чтобы его могли идентифицировать, если Уигги попытается вас охмурить (Смех в зале, в котором потонул протест обвинителя.) Прошу прощения, старина, что не предупредил заранее, но я получил его только позавчера. Спешил как мог, но пришлось приземлиться возле Уайтхейвена. Проблемы с мотором. Если бы на полмили раньше, вы бы меня не дождались. (Аплодисменты, поспешно пресеченные председателем суда.)

— Милорды, — начал сэр Импи, — вы свидетели, что я ни разу в жизни не видел этого письма. Понятия не имею о его содержании, но уверен, что оно определенно полезно в деле оправдания моего благородного клиента, и поэтому намерен — нет, горю желанием — немедленно приобщить его к документам в том виде, как оно есть, без изучения относительно содержания.

— Необходимо установить, что письмо написано почерком покойного, — вмешался председатель суда.

Перья журналистов бешено строчили по бумаге. Пишущий для «Дейли трампет» долговязый молодой человек в предвкушении скандала в высших сферах жадно облизал губы, не подозревая, что минуту назад от него уплыла новость куда пикантнее.

Чтобы идентифицировать почерк, пригласили мисс Лидию Кэткарт, а письмо передали председателю суда, который объявил:

— Текст на французском. Необходимо привести к присяге переводчика.

— Обратите внимание, что обрывки слов на промокательной бумаге — это отпечатки строк данного письма, — неожиданно сказал свидетель. — Прошу прощения, что не упомянул об этом раньше.

— Этот свидетель пытается выдать себя за эксперта? — испепеляющее сверкнул глазами сэр Уигмор.

— Еще бы. И вижу, что свалился Уигги как снег на голову.

Бигги-Уигги — парни класс,

В суд ввалились в этот час…

— Сэр Импи, вы должны призвать своего свидетеля к порядку.

Лорд Питер усмехнулся и, пока искали и приводили к присяге переводчика, молчал. Когда наконец стали читать письмо, зал затаил дыхание.

«Riddlesdale Lodge, Stapley, N. E. Yorks.

le 13 Octobre, 1923.

Simone, — Je viens de recevoir ta lettre. Que dire? Inutiles, les prières ou les reproches. Tu ne comprendras — tu ne liras même pas.

N’ai-je pas toujour su, d’ailleurs, que tu devais infailiblement me trahir? Depuis dix ans déjà je souffre tous les tourrments que puisse infliger la jalousie. Je comprends bien que tu n’as jamais voulu me faire de la peine. C’est tout justementest cette insouciance, cette légèreté, cette façon séduisante d’être malhonnête, que j’adorais en toi. J’ai tout su, et je t’ai aimée.

Ma foi, non, ma chère, jamais je n’ai eu la moindre illusion. Te rappelles tu cette première rencontre un soir au Casino? Tu avais dix-sept ans, et tu étais jolie à ravir. Le lendemain tu fus à moi. Tu m’as dit, si gentiment, que ti m’aimais bien, et que j’étais, moi, le premier. Ma pauvre enfant, tu en as menti. Tu riais, toute seule, de ma naïveté — il y avait bien de quoi rire! Dès notre premier baiser, j’ai prévu ce moment.

Mais écoute, Simone. J’ai la faiblesse de voloir te montrer exactement ce que tu as fait de moi. Tu regretteras peut-être un peu. Mais, non — si tu pouvais regretter quoi que ce fût, tu ne serais plus Simone.

Il y a dix ans, la veille de la guerre, j’étais riche — moins rich que ton Américain, mais assez riche pour te donner l’établissement qu’il te fallait. Tu étais moins exigeante avant la guerre, Simone — qui est-ce qui, pendant mon absence, t’a enseigné le goût du luxe? Charmante discrétion de ma part de ne jamais te le demander! Eh bien, une grande partie de ma fortune se trouvant placée en Russie et en Allemagne, j’en ai perdu plus de trois-quarts. Ce que m’en restait en France a beaucoup le diminué en valeur. Il est vrai que j’avais mon traitement de capitaine dans l’armee britannique, mais c’est peu de chose, tu sais. Avant même la fin de la guerre, tu m’avais mangé toutes mes économies. C’était idiot, quoi! Un jeune homme qui a perdu les trois-quarts de ses rentes ne se permet plus une maîtresse et un appartement Avenue Kléber. Ou il congédie madame, ou bien il lui demande quelques sacrifices; je n’ai rien osé demander. Si j’étais venu un jour te dire, “Simone, je suis pauvre” — que m’aurais-tu répondu?

Sais-tu ce que j’ai fait? Non — tu n’as jamais pensé à demander d’où venait cet argent. Qu’est-ce que cela pouvait te faire que j’ai tout jeté — fortune, honneur, bonheur — pour te posséder? J’ai joué, désespérément, éperdument — j’ai fait pis: j’ai triché au jeu. Je te vois hausser les épaules — tu ris — tu dis, “Tiens, c’est malin, ça!” Oui, mais cela ne se fait pas. On m’aurait chassé du régiment. Je devenais le dernier des hommes.

D’ailleurs, cela ne pouvait durer. Déjà un soir à Paris on m’a fait une scène désagréable, bien qu’on n’ait rien pu prouver. C’est alors que je me suis fiancé avec cette demoiselle dont je t’ai parlé, la fille du duc anglais. Le beau projet, quoi! Entretenir ma maîtresse avec l’argent de ma femme! Et je l’aurais fait — et je le ferais encore demain, si c’était pour te reposséder.

Mais tu me quittes. Cet Américain est riche — archiriche. Depuis longtemps tu me répètes que ton appartement est trop petit et que tu t’ennuies à mourir. Cet “amibienveillant” t’offre les autos, les diamants, les mille-et-une nuits, la lune! Auprès de ces merveilles, évidemment, que valent l’amour et l’honneur?

Enfin, le bon duc est d’une stupidité très commode. Il laisse trainer son révolver dans le tiroir de son bureau. D’ailleurs, il vient de me demander une explication à propos de cette histoire de cartes. Tu vois qu’en tout cas la partie était finie. Pourquoit’en vouloir? On mettra sans doute mon suicide au compte de cet exposé. Tant mieux; je ne veux pas qu’on affiche mon histoire amoureuse dams les journaux.

Adieu, ma bien-aimée — mon adorée, mon adorée, ma Simone. Sois heureuse avec ton nouvel amant. Ne pense plus à moi. Qu’est-ce tout cela peut bien te faire? Mon Dieu, comme je t’ai aimée — comme je t’aime toujours, malgré moi. Mais c’en est fini. Jamais plus tu ne me perceras le coeur. Oh! J’enrage — je suis fou de douleur! Adieu.

Denis Cathcart”

Далее шел перевод

«Симона! Я получил твое письмо. Что сказать? Умолять тебя или упрекать бесполезно. Ты не поймешь, а может, даже не станешь читать письмо.

К тому же я всегда знал, что ты меня когда-нибудь предашь. Десять последних лет я чертовски ревновал. Прекрасно понимаю, что у тебя никогда не было намерений сознательно причинить мне боль. Это все твое легкомыслие и беззаботность. И твоя манящая манера обманывать. Я все это знал и все равно любил.

О нет, дорогая, я никогда не тешился иллюзиями. Помнишь наше знакомство в тот вечер в казино? Тебе было семнадцать, и твое очарование пронзило мне сердце. Ты пришла ко мне на следующий день, сказала, что любишь меня и что я у тебя первый. Ты солгала, моя милая девочка. Я представлял, как, оставаясь одна, ты потешалась над тем, как легко поймала меня в свои сети. Но смеяться было не над чем. С нашего первого поцелуя я предвидел этот момент.

Боюсь, я слишком слаб, чтобы поведать, что ты со мной сотворила. Ты расстроишься. Но нет — если бы в тебе сохранилась способность к состраданию, ты бы больше не была Симоной.

Десять лет назад, до войны, я был богат. Не так богат, как твой новый американец, но достаточно, чтобы дать тебе то, что ты хотела. До войны тебе требовалось меньше, Симона. Кто научил тебя подобной расточительности, пока я отсутствовал? Хорошо, что я не стал задаваться этим вопросом. Большинство моих средств были в русских и немецких облигациях, три четверти из них превратились в пыль. Оставшиеся во Франции сильно обесценились. Мне, разумеется, платили капитанское жалованье, но оно было небольшим. Еще до конца войны ты подчистила мои сбережения. Глупец! Молодой человек с моим доходом не мог себе позволить такую любовницу и квартиру на авеню Клебер. Нужно было либо с ней расстаться, либо потребовать немного самопожертвования. Я не решился ни на то, ни на другое. Предположим, я однажды пришел бы к тебе и сказал: «Я потерял все деньги». Что бы ты мне ответила?

Как я, по-твоему, поступал? Ты вообще об этом не задумывалась. Тебя не интересовало, что я жертвовал богатством, честью и счастьем, чтобы тебя удержать. Я безрассудно картежничал и, что еще хуже, стал шулером. А ты бы пожала плечами и сказала: «Вот и хорошо». Ничего хорошего — то была подлая игра. Если бы меня застукали, то уволили бы со службы.

Так не могло продолжаться вечно. В Париже случился скандал, но никто не мог ничего доказать. Я обручился с англичанкой, дочерью герцога; я тебе рассказывал. Хорошо? Решил завести жену, чтобы на ее деньги содержать любовницу! Но я бы снова так поступил, чтобы тебя вернуть.

И ты меня бросила. Этот американец сказочно богат. Ты прожужжала мне все уши, что квартира слишком мала и ты смертельно скучаешь. Твой «добрый друг» может предложить тебе автомобили, бриллианты, дворец Аладдина, Луну! Любовь и честь по-сравнению с этим ничтожны.

Герцог услужливо-глуп — оставил в ящике стола револьвер. И еще интересовался той карточной историей. Так что понимаешь, игра окончена. Я тебя не виню. Думаю, мое самоубийство объяснят боязнью разоблачения. Тем лучше. Не хочу, чтобы рассказ о моих любовных похождениях появился в «Санд пресс».

Прощай, дорогая! О, Симона, любимая, прощай! Будь счастлива со своим новым любовником. А меня забудь. Как же я тебя любил и люблю до сих пор, несмотря ни на что. Но все кончено. Ты больше не разобьешь мое сердце. Я схожу от горя с ума. Прощай!»

Глава 18

Речь стороны защиты

Никто… сама… Прощай!..

У. Шекспир. Отелло[88]

После оглашения письма внешность подсудимого резко изменилась: он сразу расслабился и во время перекрестного допроса генерального прокурора твердо держался версии, что несколько часов гулял по болотам и никого не встретил. Хотя вынужден был признать, что спустился с лестницы в половине двенадцатого, а не в половине третьего, как утверждал во время дознания. Сэр Уигмор Ринчинг, сделав на это упор, с такой страстью предполагал, что Кэткарт шантажировал Денвера и с такой настойчивостью задавал подсудимому вопросы, что адвокат защиты, Мерблс, леди Мэри и Бантер испугались, как бы он не просверлил взглядом стену в соседнюю комнату, где, кроме других свидетелей, ждала миссис Граймторп. После обеденного перерыва с речью со стороны защиты выступил сэр Импи Биггс.

— Милорды! Ваши светлости слышали — и я, выступавший три жарких дня, понимал, с каким воспринимали интересом, — аргументы защиты моего благородного клиента, обвиненного в ужасном убийстве. И вот словно из могилы восстал мертвец, дабы рассказать историю трагической ночи тринадцатого октября, и, я уверен, в ваших сердцах не будет сомнения, что эта история правдива. Вашим светлостям известно, что я тоже не знал содержания письма до того, как его прочитали в суде, и по тому глубокому впечатлению, какое оно произвело на меня, могу судить, с каким потрясением и болью восприняли его вы. За долгие годы в суде я не слышал более печальной истории о несчастном молодом мужчине, чья пагубная страсть — в данном случае мы можем употребить это затасканное выражение в полном смысле слова — довела его до такой глубины падения и в итоге насильственной смерти от собственной руки.

Сидящего на скамье подсудимых благородного пэра обвинили перед вами в убийстве этого молодого мужчины. Но из того, что мы с вами здесь слышали, очевидно, что он невиновен, и любые слова с моей стороны излишни. В таких ситуациях доказательства, как правило, запутанны и противоречивы. В нашем случае — настолько ясны и внятны, будто драма разворачивается прямо перед нами и всевидящим Божьим оком. Ярче и точнее происшествия той ночи представить невозможно. Была бы смерть Кэткарта единственным событием той ночи, решусь утверждать: правда ни на мгновение не вызвала бы сомнений, — но цепь немыслимых совпадений переплела историю Дэниса Кэткарта со многими другими, и пелена улик с самого начала сгустилась до состояния плотного тумана, который до сих пор не рассеялся.

Позвольте вернуться к истокам. Вы слышали, что Дэнис Кэткарт родился от смешанного брака: юной очаровательной южанки и англичанина на двадцать лет старше ее — властного, страстного, циничного. До восемнадцати лет Кэткарт жил на континенте с родителями, переезжал с места на место, повидал больше, чем обычный француз его возраста, познал секрет любви в стране, где преступления по страсти понимают и прощают, что невозможно у нас.

В восемнадцать лет Кэткарт пережил ужасную трагедию: в короткое время потерял обоих родителей — красивую и обожаемую мать и отца, который, если был бы жив, возможно, сумел бы обуздать пылкую натуру, что произвел на свет. Но отец умер, завещав две вещи, как будто естественные, но в данных обстоятельствах оказавшиеся фатальными. Он оставил сына на попечении сестры, которую много лет не видел, дав указание отправить юношу в тот старый университет, в котором учился сам.

Милорды, вы видели мисс Лидию Кэткарт и слышали ее показания. Вы поняли, как честно, добросовестно и с какой христианской самоотверженностью она выполняла возложенную на нее обязанность, но неизбежно потерпела неудачу, пытаясь наладить отношения со своим подопечным. Потерявшего одного за другим родителей несчастного юношу отправили в Кембридж, где учились студенты совершенно иного воспитания. Для человека с его космополитским опытом их увлечение спортом, шумные споры и экскурсы в философию наверняка казались детскими забавами. Вспомните собственную альма-матер, и вы представите жизнь Дэниса Кэткарта в университете — его внешную веселость и внутреннюю пустоту.

Надеясь продвинуться на дипломатической службе, Кэткарт активно знакомился с сыновьями богатых и влиятельных людей. С земной точки зрения он поступал правильно, и получение в двадцать один год приличного наследства, казалось, открывало ему дорогу к успеху. Сдав экзамен на степень бакалавра и отряхнув с ног академический прах Кембриджа, он отправился во Францию и, обосновавшись в Париже, спокойно, но упорно, стал выдалбливать себе маленькую нишу в мире международной политики.

Но тут в его жизни появилось то жуткое обстоятельство, которое лишило его богатства, чести и самой жизни. Он влюбился в юную красотку тонкого, непреодолимого очарования, каким на весь мир славится австрийская земля. И всецело отдал свою душу и тело Симоне Вондераа, как кавалер де Грие — Манон Леско.

Вот пункт, которому он строго следовал в правилах континента: полная преданность, полная свобода. Жил он тихо, казался rangé[89]. Мы заслушали свидетельство о его банковских счетах, щедрых чеках, выписанных на самого себя, обналичиваемых купюрами скромного достоинства, о регулярных поквартальных пополнениях сбережений. Перед Дэнисом Кэткартом расстилалась широкая дорога жизни. Он был тщеславен, богат, обзавелся красивой услужливой любовницей.

Но в становление многообещающей карьеры вломилась война, безжалостно руша гарантии и опрокидывая здание замыслов, уничтожая все, что делало жизнь прекрасной и желанной.

Вы выслушали историю безупречной армейской службы Кэткарта. Мне нет необходимости останавливаться на этом вопросе. Как тысячи других молодых людей, он храбро прошел через те пять лет невзгод и разочарований, в отличие от многих товарищей сохранил жизнь и здоровье, но впереди его ждал полный крах.

Из всего значительного состояния, по большей части вложенного в русские и немецкие ценные бумаги, у него почти ничего не осталось. Но разве это трагедия для молодого толкового мужчины со связями, перед которым открываются благоприятные возможности? Надо только подождать несколько лет, чтобы восстановилось все, что он потерял. Но, боже праведный, он не умел ждать! Он подверг себя опасности потерять нечто большее, чем состояние и амбиции: ему требовались деньги, много и сразу!

Милорды, в грустном письме, которое нам только что прочитали, самое трогательное и страшное — это признание: «Я понимал, что ты не могла не изменять мне». Во времена кажущегося счастья он сознавал, что его дом возведен на песке. «Я на твой счет никогда не обманывался», — говорит он. С первых дней знакомства она ему лгала. Он не сомневался в этом, но знание не помогло освободиться от пут рокового очарования. Если кто-нибудь из вас, милорды, познал силу неодолимой — я бы сказал, фатальной — любви, то ваш опыт расскажет вам больше, чем мои жалкие слова. Один великий французский поэт и один великий английский поэт выразили это яркими образами. Расин о подобном очаровании сказал:

Вся ярость впившейся в добычу Афродиты[90].

А Шекспир поместил все безнадежное упорство любовника в эти грустные строки:

Когда она клянется, что права,

Хоть знаю — лжет, но ей я как бы верю,

Пусть думает, что простака нашла,

Что в свете я еще не лицемерю[91].

Милорды, Дэнис Кэткарт мертв. Не нам его осуждать. Мы можем только его понять и пожалеть.

Милорды, мне нет необходимости расписывать детали страшных перемен падшего солдата и джентльмена. Вы слышали историю в леденящих, безобразных подробностях из уст мсье Дюбуа-Гоби Гудина и тщетных излияниях стыда и угрызений совести покойного. Узнали, что он играл — сначала честно, потом плутовал. Поняли, откуда брались нерегулярные поступления крупных сумм наличными, которыми он пытался спасти свои банковские счета на грани истощения. Не будем строго судить женщину. По ее понятиям, она вела себя с ним отнюдь не бесчестно, просто блюла свои интересы. Когда любовник мог ей платить, одаривала его своей красотой, хорошим настроением и относительной верностью. Когда деньги иссякли, нашла разумным принять иное решение. Кэткарт понял: деньги необходимо добыть всеми правдами и неправдами — и оказался на дне бесчестья.

В этот момент Дэнис Кэткарт со своими несчастьями появился в жизни моего благородного клиента и его сестры. И тогда начались осложнения, которые привели к трагедии четырнадцатого октября и которые нам пришлось распутывать в этом священном историческом зале.

Примерно полтора года назад Кэткарт отчаянно искал надежный источник дохода и познакомился с герцогом Денверским, чей отец много лет назад был товарищем его отца. Знакомство продолжилось, и Кэткарта представили леди Мэри Уимзи, которая, по ее собственному признанию, в этот период скучала и ей все ужасно надоело после разрыва с женихом по фамилии Гойлс. Она хотела устоявшейся жизни, вот и сошлась с Кэткартом на условии, что получит свободу, а он как можно меньше станет вмешиваться в ее дела. Что же до Кэткарта — все ясно из его не требующих моего комментария горьких слов: «…завести жену, чтобы на ее деньги содержать любовницу!»

Так продолжалось до октября нынешнего года. Кэткарту приходилось много времени проводить в Англии с невестой, оставляя Симону Вондераа без присмотра на авеню Клебер. Это его не особенно тревожило, вот только леди Мэри, по своей натуре не способная связать жизнь с нелюбимым мужчиной, тянула с назначением дня бракосочетания. Деньги кончались, а на авеню Клебер требовалось все больше платьев, шляпок и развлечений. Между тем Симону стал замечать господин Корнелиус ван Хампердинк — в Булонском лесу, на скачках, в Опере, в квартире Кэткарта.

Леди Мэри все больше претила мысль о своем обручении. И в этот критический момент Гойлсу предложили работу, пусть с крохотной зарплатой, но которая позволила бы содержать жену. Леди Мэри сделала выбор — решила бежать с Гойлсом. По роковому совпадению день и час побега был выбран такой: три утра четырнадцатого октября.

Около половины десятого вечера в среду тринадцатого октября компания в Риддлсдейл-лодже стала готовиться ко сну. Герцог был в оружейной, другие мужчины в бильярдной, дамы разошлись по спальням, и тут слуга Флеминг принес из деревни вечернюю почту. Герцог получил письмо с неожиданными, очень неприятными новостями. Кэткарту тоже пришло письмо. Мы его никогда не увидим, но о его содержании не трудно догадаться.

Вы слышали свидетельство мистера Арбатнота: до того, как Кэткарт прочитал письмо, он был весел и полон надежд, говорил, что скоро объявит день свадьбы. Но вскоре после десяти, когда герцог пришел его повидать, все изменилось. Денвер еще ничего не успел сказать, а Кэткарт стал грубить, казался человеком на грани срыва. Мы знаем, что пятнадцатого октября мадемуазель Вондераа пересекла на «Беренгарии» Атлантику и прибыла в Нью-Йорк. Так разве трудно догадаться, что прочитал Кэткарт и что так резко изменило его взгляды на жизнь?

В этот несчастливый момент, когда он сознает, что его бросила любовница, является герцог с жуткими обвинениями. Называет Кэткарта — человека, который ест его хлеб, живет под его крышей и чуть не женился на его сестре, — обычным карточным шулером. Кэткарт как будто не отрицает обвинений и высокомерно заявляет, что больше не намерен жениться на благородной леди, с которой обручен. Тогда Денвер запрещает ему встречаться и говорить с его сестрой. Так поступил бы каждый, в ком теплится искра благородства. Денвер велел Кэткарту покинуть на следующий день его дом, но тот бросился бежать под дождь. Герцог крикнул, чтобы Кэткарт вернулся, и даже послал слугу открыть для удобства беглеца дверь оранжереи. Да, он назвал Кэткарта проходимцем, пригрозил, что его выгонят из полка, но его слова были оправданны и он же прокричал из окна: «Вернитесь, идиот!» Или, как показал один из свидетелей, «Вернитесь, — не могу произнести, какой именно, — идиот!». В этом зове слышится чуть ли не отзвук любви. (Смех в зале.)

Теперь я хочу привлечь внимание ваших светлостей к тому, что у моего благородного клиента отсутствовал мотив для убийства. Утверждалось, что мотив для ссоры был иным, не таким, о котором сказал герцог: нечто более личное для обоих участников, при том что на этот счет нет никаких данных, кроме слов удивительнейшего свидетеля Робинсона, который, кажется, дуется на весь свет и готов делать из всякой мухи слона. Ваши светлости его слышали и могут судить, какова цена его выводам. Мы же с помощью фактов продемонстрировали, каков истинный предмет коллизии.

Итак, Кэткарт бежит в сад, и бесцельно бродит под проливным дождем, размышляя о том, как в единый миг лишился любви, состояния и чести.

Тем временем открывается дверь в коридор, и на лестнице раздаются осторожные шаги. Теперь нам известно, кто спускался: миссис Петтигрю-Робинсон не ошиблась, чья скрипнула дверь, — то был герцог Денверский.

Пока все очевидно. Но с этого момента мы расходимся с нашим ученым коллегой от обвинения, который считает, что герцог, все обдумав, решил, что Кэткарт представляет для общества опасность и ему лучше умереть или что он нанес семье Денвер такое оскорбление, которое можно смыть только кровью. Нам предлагают поверить, что Денвер прокрался вниз, взял из стола в кабинете револьвер и исчез в ночи, чтобы цинично расправиться со своим врагом.

Милорды, требуется ли указывать на абсурдность такого предположения? Какую мыслимую причину мог иметь герцог Денверский, чтобы хладнокровно убить человека, от которого его раз и навсегда уже избавило единственное запальчивое слово? Вам предлагается версия: Денвер обдумывал случившееся, и нанесенная обида в его представлении разрослась, видимо, до невиданных размеров. Могу сказать одно: мне не приходилось сталкиваться с тем, чтобы выдумка представителя обвинения преподносила более шаткий предлог взвалить преступление на плечи невиновного. Не стану тратить время и досаждать вам, оспаривая это. Также говорилось, что причина ссоры не та, что представляется на первый взгляд, и у герцога имелись причины страшиться неких губительных действий со стороны Кэткарта. По этому поводу мы уже высказывались: предположение построено in vacuo[92] ради создания картины определенных обстоятельств, которую мой ученый коллега не может подкрепить фактами. Число и разнообразие предложенных обвинением мотивов свидетельствует о том, что коллеги, понимая свою слабость, яростно кидаются за любым объяснением, чтобы придать какую-то окраску обвинительному акту.

И здесь, ваши светлости, я хочу обратить внимание на очень важное свидетельство инспектора Паркера по поводу окна кабинета. Он показал, что в него пытались проникнуть снаружи, отодвинув щеколду перочинным ножом. Если шум шагов, который слышали в кабинете в половине двенадцатого ночи, издавал герцог Денверский, то зачем ему потребовалось ломать окно? Он и без того был в доме. Добавим к этому, что в кармане Кэткарта обнаружили перочинный нож с царапинами на лезвии, которые могли остаться на металле, если ножом пытались отодвинуть железный шпингалет. Очевидно, что не герцог, а Кэткарт проник через окно в кабинет за револьвером, не зная, что ему открыли дверь оранжереи.

Нам нет необходимости развивать эту мысль: мы доподлинно знаем, что Кэткарт побывал тогда в кабинете, — видели промокательную бумагу с отпечатками слов из письма покойного, адресованного Симоне Вондераа, а лорд Питер Уимзи показал, что взял этот лист из стопки промокательной бумаги в кабинете через несколько дней после смерти Кэткарта.

Еще один важный момент: герцог Денверский заявил, что видел револьвер в ящике незадолго до трагического тринадцатого числа. В тот день они были в кабинете вдвоем с Кэткартом.

— Одну минуту, сэр Импи, — вмешался председатель суда. — Это не совсем то, что имеется в моих записях.

Адвокат. Прошу прощения, ваша светлость, если ошибся.

Председатель суда. Прочитаю, что есть у меня: «Я искал старую фотографию Мэри, чтобы дать Кэткарту, и наткнулся на него». Ни слова о том, что сам Кэткарт там присутствовал.

Адвокат. Будьте любезны, ваша светлость, прочитайте следующую фразу.

Председатель суда. Пожалуйста. Вот следующее предложение: «Помню, я сказал, как он проржавел».

Адвокат. Еще дальше.

Председатель суда. «Кому вы это заметили?» Ответ: Не знаю, но точно помню, что я это сказал».

Адвокат. Благодарю вас, ваша светлость. Когда благородный пэр это говорил, он искал фотографии, чтобы отдать Кэткарту. Думаю, мы можем оправданно заключить, что он адресовал свою фразу именно покойному.

Председатель (суду). Милорды, по поводу основательности этого предположения судить вам.

Адвокат. Если ваши светлости признают, что Дэнис Кэткарт знал о существовании револьвера, неважно, в какой именно момент он его увидел. Как вы слышали, ключ всегда оставался в ящике стола. Кэткарт мог заметить револьвер, когда искал конверт, сургуч или что-нибудь еще. Я в любом случае считаю, что звуки, которые вечером в среду слышали Марчбэнксы, производил Дэнис Кэткарт, когда писал прощальное письмо, а оружие лежало перед ним на столе. В это время герцог Денверский спустился по лестнице и выскользнул на улицу через дверь оранжереи. Здесь начинается невероятная часть событий: снова и снова, создавая путаницу, на одном временном отрезке переплетаются друг с другом несвязанные эпизоды. Я употребил слово «невероятная» не потому, что невозможны любые совпадения: мы видим такие удивительные примеры в повседневной жизни, на которые не способен даже беллетрист, — а чтобы снять его с языка генерального прокурора, который готовился вернуть его бумерангом против меня. (Смех в зале.)

Милорды, это первое невероятное — не побоюсь этого слова — совпадение. В половине двенадцатого герцог спускается вниз, а Кэткарт проникает в кабинет. Во время перекрестного допроса уважаемый генеральный прокурор справедливо отметил расхождение в показаниях моего благородного клиента: во время дознания тот показал, что покинул дом в половине третьего утра, а сейчас — в половине двенадцатого. Как бы вы ни объясняли его мотивы, хочу вам напомнить, что первое заявление он сделал, когда все полагали, что выстрел прозвучал в три часа, и такое утверждение было бессмысленно с целью создания алиби.

Большое значение придавалось факту, что герцог не мог доказать алиби с половины двенадцатого ночи до трех утра. Но если мой клиент говорит правду и он все это время гулял по болоту, то каким образом алиби можно было бы установить? Он не склонен называть мотивы своих не имеющих отношения к делу действий в течение двадцати четырех часов. Однако нет и контрдоказательств, опровергающих его версию. Справедливо предположить, что после ссоры с Кэткартом герцог вышел на прогулку, чтобы успокоить нервы.

Тем временем Кэткарт закончил послание и бросил в почтовый мешок. Во всей истории нет ничего более ироничного, чем это письмо. Пока тело убитого лежало на пороге, а следователи и врачи пытались обнаружить улики, продолжалась повседневная рутина английского хозяйства. Письмо с объяснением случившегося находилось в мешке, затем его отнесли на почту и отправили за океан, откуда, в подтверждение нашего девиза «Дела делаются своим чередом», через два месяца с большим трудом и риском для жизни вернули обратно.

Наверху леди Мэри паковала чемодан и писала прощальное письмо родным. Кэткарт закончил текст, взял револьвер и поспешил в кустарник. Там еще побродил, размышляя бог знает о чем: наверняка о прошлом, — мучился угрызениями совести и горевал о погубившей его жизнь женщине. Вспомнил о символе любви — зеленоглазом коте, который женщина подарила ему на счастье! Но, умирая, не прижимал его к сердцу. Зашвырнул в кусты и приставил револьвер к голове.

Но что-то его останавливало. Не так! Не так! Он представил свой искалеченный череп: разбитая челюсть, лопнувшие глаза, кровь и жутко разбрызганные мозги. Пусть пуля аккуратно войдет в сердце. Даже в смерти он заботился о своей внешности. Вот так!

Кэткарт упер револьвер в грудь, нажал на спуск и со стоном рухнул на сырую землю. Оружие выпало из руки, пальцы скребли листву.

Услышавший выстрел егерь удивился, что браконьеры решились подойти так близко. Почему они не на болоте? Он подумал о зайцах, взял фонарь и вышел под моросящий дождь. Никого. Только сырая трава и капли с деревьев. Егерь всего лишь человек — решил, что уши его обманули, и вернулся в теплую постель. Миновала полночь. Затем час ночи.

Дождь стал не таким сильным. Но что там в кустарнике? Движение. Раненый шевельнулся, застонал, попытался подняться на ноги. Продрогший до костей, слабый от потери крови, трясущийся от вызванной раной лихорадки, он смутно помнил, что хотел с собой сделать. Шарящая рука нащупала рану. Он достал платок и прижал к ней. Скользя и спотыкаясь, встал. Платок упал на землю и остался лежать среди опавших листьев рядом с револьвером.

Что-то в воспаленном мозгу заставило его ползти к дому. Чувствовал, что нездоров, ему больно, бросает то в жар, то в холод и смертельно хочется пить. Шатаясь и падая на ладони и колени, он проделал это кошмарное путешествие. Где брел, где полз, волоча за собой отяжелевшие ноги. И наконец дверь в оранжерею! Здесь ему помогут. И есть вода в лохани у колодца залить жар. Он подполз к ней на четвереньках. Дышать становилось все труднее: тяжелый груз, казалось, разрывал грудь. Кэткарт поднялся, но его скрутила икота, изо рта хлынула кровь, он рухнул на землю. Все было кончено.

Время шло. Три часа ночи — наступило время свидания. Юный возлюбленный перемахнул через стену и поспешил сквозь кусты к невесте. Было холодно и сыро, но он от счастья не замечал окружающего. Пробрался сквозь чащу и подошел к двери в оранжерею, откуда через несколько минут должна была появиться его любовь. Но тут замер — перед ним лежал труп.

Его охватил страх. Он услышал вдали шаги и с единой мыслью: бежать от этого ужаса — бросился наутек. В этот момент, немного уставший, но успокоенный прогулкой, на тропинке появился герцог Денверский и столкнулся с сестрой над трупом ее жениха.

Дальнейшее очевидно. Введенная в заблуждение страшным соединением обстоятельств, Мэри заподозрила своего возлюбленного в убийстве и, с видимым каждым из вас мужеством, скрыла, что Гойлс появлялся в том месте. Эта ее ошибка определила множество затруднений и недопонимания. И тем не менее пока на свете существует благородство, никто из нас не посмеет слова сказать в осуждение этой величавой леди.

Как поется в старинной балладе:

Пошли вам Бог таких соколов,

Такую жену, таких верных псов[93].

Думаю, милорды, мне нет надобности говорить дальше. Оставляю вам важную и радостную задачу освобождения благородного пэра и вашего коллеги от несправедливого обвинения. Вы только люди, милорды, некоторые из вас поворчат, другие усмехнутся средневековому великолепию мантий и мехов, столь чуждому нашему утилитарному веку. Вы прекрасно знаете, что

Ни меч, ни жезл, ни царственный венец,

Ни вышитая жемчугом порфира,

Ни титул короля высокопарный,

Ни трон его, ни роскоши прибой,

Что бьется о высокий берег жизни[94]

не добавят достоинства благородной крови. И тем не менее, здесь который день перед вами держит ответ глава одного из старейших и благороднейших домов Англии, оторванный от вашего братства, своей исторической славы, облаченный лишь в истинность своей цели. Это не может не тронуть чувство вашего сострадания и возмущения.

Милорды, вы обладаете счастливым правом восстановить его светлости герцогу Денверскому символы его высокого положения. Когда секретарь по очереди обратится к вам с вопросом: «Считаете ли вы Джеральда, виконта Сент-Джорджа, герцога Денверского, виновным или не виновным в страшном преступлении убийства? — каждый может без тени сомнения, положа руку на сердце, ответить: «Невиновен, клянусь честью».

Глава 19

Кто едет домой?

Пьян, как лорд? Вообще-то это класс трезвенников.

Судья Клюер в суде

Пока генеральный прокурор занимался неблаговидным делом: пытался запутать не только очевидное, но и согласное с чувствами каждого, — лорд Питер позвал Паркера в кафе «Лайонз» и за огромным блюдом яичницы с беконом выслушал короткий отчет о набеге в город миссис Граймторп и длинный — о перекрестном допросе леди Мэри.

— Чему ты улыбаешься? — спросил рассказчик.

— Естественное слабоумие, — ответил лорд Питер. — Бедный Кэткарт! Она была девушка что надо! Но коли на то пошло, не была, а есть. Почему я о ней говорю, словно она умерла в тот момент, когда я ее увидел?

— Потому что жутко эгоистичен, — проворчал Паркер.

— Знаю. Был таким с самого детства. Но вот что меня тревожит: я становлюсь слишком впечатлительным. Когда меня бросила Барбара…

— Ты от этого излечился, — отрезал товарищ. — Коли на то пошло, я заметил это уже некоторое время назад.

Его светлость тяжело вздохнул.

— Ценю твою объективность, Чарлз. Но хорошо бы ты формулировал мысли не так жестоко. Кстати, они выходят?

Толпа на Парламентской площади шевельнулась и начала расползаться. Через улицу потянулись разбросанные ручейки людей. На фоне серых камней Святого Стефана мелькали красные пятна. В дверях появился запыхавшийся помощник Мерблса.

— Все в порядке, милорд… признан невиновным… единогласно… милорд. Пожалуйста, пойдемте…

Они бросились к выходу. При виде лорда Питера зеваки разразились приветственными криками. Внезапно по площади пронесся порыв ветра, раздувая красные мантии выходящих пэров. Лорд Питер обменивался репликами то с одним, то с другим, пока не оказался в середине толпы.

— Прошу прощения, ваша милость.

Это был Бантер. Волшебным образом раздобыв где-то красную мантию, он окутал ею символ позора герцога Денверского — синий шерстяной костюм.

— Позвольте, ваша светлость, почтительно вас поздравить.

— Бантер! — изумился лорд Питер. — Да вы с ума сошли! Сейчас же уберите! — Он попытался увернуться от высокого фотографа в галстуке с завязанным узлом.

— Поздно, милорд, — ликующе бросил тот, исчезая.

— Питер, — начал герцог, — э-э-э… спасибо, старина.

— Все нормально, — ответил брат. — Приятно попутешествовал, и все такое. Хорошо выглядишь. Руки пожимать здесь не будем — слышал, как тот парень щелкал затвором?

Они протолкались сквозь людское море к машинам. Обе герцогини уже были внутри, а Денвер только забирался, когда в дюйме от его головы в стекло окна ударила пуля и рикошетом от лобового стекла унеслась в толпу.

Крики, потасовка. Бородатый мужчина дрался с тремя констеблями. Новые выстрелы, паника. Толпа распалась, затем сомкнулась и, как гончие за лисой, понеслась мимо парламента к Вестминстерскому мосту.

— Женщину застрелил! Он под автобусом! Нет! Там! Убийца! Задержать!

Вопли, полицейские свистки, со всех сторон бежали констебли, люди хватали такси, разбегались.

Таксист на мосту увидел перед капотом искаженное злобой лицо и резко надавил на тормоз. Сумасшедший в последний раз нажал на спусковой крючок. Хлопок выстрела и разрыв шины почти слились воедино, машину занесло вправо, и она сильно ударилась в стоявший в тупике на набережной пустой трамвай.

— Я ничего не мог поделать! — закричал шофер. — Господи! Он в меня стрелял! Я ничего не мог поделать!

Лорд Питер и Паркер, запыхавшись, подбежали.

— Послушайте, констебль, — едва выдохнул Уимзи. — Я знаю этого человека. Он затаил злобу на моего брата. В связи с тем делом о браконьерстве в Йоркшире. Скажите, чтобы коронер ко мне пришел за информацией.

— Хорошо, милорд.

— Это не фотографируйте, — сказал лорд Питер мужчине с камерой, который внезапно оказался у него за плечом.

Фотограф покачал головой.

— Такое, милорд, никому не понравится. Сниму только сцену аварии и медиков. Яркие новостные картинки. Ничего мрачного. — Он мотнул головой в сторону размазанного на асфальте пятна. — За такое не платят.

Неизвестно откуда возник рыжеволосый репортер с блокнотом.

— Хотите сюжет? — спросил его лорд Питер. — Расскажу.

С миссис Граймторп никаких осложнений не возникло. Герцогские эскапады редко разрешались так безболезненно. Его светлость, истинный джентльмен, галантно согласился выразить вдове соболезнования. Во всех его довольно глупых похождениях он никогда не бежал с места расставания и не прерывал рыдания сводящим с ума: «Пожалуй, мне пора», — что в мире вызывало так много отчаяния, а иногда доводило до самоубийства. В данном случае все прошло совершенно гладко. Дама больше не проявляла к нему интереса.

— Теперь я свободна, — сказала она. — Поеду к родителям в Корнуолл. Он мертв, и я больше ничего не хочу.

Дежурная нежность герцога выглядела полным провалом — она ее не заметила.

Лорд Питер проводил ее до маленькой респектабельной гостиницы в Блумсбери. Ей понравилось такси, сияющие витрины магазинов и световая реклама. Они остановились на Пикадилли-серкус, посмотрели, как пес «Бонзо» курит папироску, а Нестле-малыш выпивает бутылку молока. Миссис Граймторп удивилась, что цены на витринах «Суон энд Эдгар» скромнее, чем на те же товары в Степли.

— Хочу купить вон такой шарф, — сказала она. — Но боюсь, он не приличествует моему положению вдовы.

— Купите сейчас, а носить будете потом, — предложил Уимзи. — В Корнуолле.

— Правильно. — Она опустила глаза на свое коричневое шерстяное платье. — Может, купить здесь черное? Надо что-то надеть на похороны. Платье и шляпку. И еще пальто.

— Хорошая мысль.

— Сейчас?

— Почему бы нет?

— Деньги у меня есть. Взяла у него из стола. Теперь, полагаю, они мои. Не хочется чувствовать себя обязанной ему. Но я на это так не смотрю.

— Я бы на вашем месте не раздумывал, — сказал лорд Питер.

Она вошла за ним в магазин — наконец-то свободная женщина.

Рано утром инспектор Сагг проходил по Парламентской площади и наткнулся на таксиста, который обращался с пламенными уговорами к статуе лорда Палмерстона. Возмущенный таким бессмысленным действием, Сагг приблизился и тут увидел, что государственный деятель делит постамент с мужчиной в вечернем костюме. Тот одной рукой непрочно цеплялся за фигуру, а другой поднес к глазам пустую бутылку из-под шампанского и обозревал сквозь нее окружающие улицы.

— Эй! — закричал полицейский. — Что вы там делаете? Немедленно спускайтесь.

— Приветствую, — поздоровался джентльмен и, внезапно потеряв равновесие, кувырком скатился вниз. — Не видели моего приятеля? Очень древний — настоящий старый пень. Не знаете, где его найти? Полиция же всегда все знает. Достойный человек. Откликается, как добрая гончая, на имя Фредди. — Он встал и уставился на инспектора.

— Да это же его светлость, — поразился Сагг, который встречал лорда Питера в других обстоятельствах. — Вам лучше домой, милорд. Ночь холодная — чего доброго, простудитесь. Вот ваше такси, забирайтесь.

— Нет, — заупрямился лорд Питер. — Не могу. Без друга не поеду. Старина Фредди. Ни за что не брошу друга! Как можно, Сагг?

Он сделал шаг вперед, хотел поставить ногу на подножку такси, но, не рассчитав расстояния, запнулся о водосток и ввалился в машину головой вперед.

Сагг хотел запихнуть его целиком, но его светлость с неожиданным проворством сел на подножку.

— Не мое такси, — торжественно объяснил он. — Такси Фредди. Нехорошо уезжать на такси друга. Он пошел искать мне такси. Это же очень хорошо — ловить такси другу. Как считаете, Сагг? Я друга не брошу. А еще здесь дорогуша Паркер.

— Паркер? — встрепенулся инспектор. — Где?

— Тсс… — погрозил ему пальцем лорд Питер. — Не будите детку. Нестле-малыш, молочком напоишь?

Сагг проследил за взглядом его светлости и с ужасом увидел начальника по службе. Тот, приткнувшись на постаменте с тыльной стороны Палмерстона, мирно почивал, счастливо улыбаясь во сне. Инспектор, тревожно ойкнув, наклонился и потряс спящего.

— Не по-людски, — осудил его Уимзи. — Тревожить трудягу полицейского. Пусть спит, пока не прозвонит будильник. — Он поднял голову, словно его осенило. — А что это он не звонит? — Дрожащий палец указал на Биг-Бен. — Забыли завести. Обязательно напишу об этом в «Т-т-таймс».

Сагг не стал отвечать, подхватил сонного Паркера и запихнул в такси.

— Никогда… никогда… не покину.

Лорд Питер сопротивлялся попыткам убрать его с подножки машины, когда от Уайтхолла подкатило другое такси и Фредди Арбатнот весело завопил из окна:

— Только посмотрите, кто к нам пришел! Это же милейший Сагг. Поехали все вместе домой!

— Это мое такси! — с достоинством заявил его светлость.

Они немного поборолись, затем Фредди выпал на руки инспектору, а лорд Питер, крикнув новому таксисту: «Домой!» — тут же уснул в углу сиденья.

Сагг, почесав затылок, назвал шоферу адрес и посмотрел вслед уезжающей машине. Затем, поддерживая достопочтенного Фредди под его обширный живот, распорядился отвезти другого человека по адресу: Грейт-Ормонд-стрит, 12а.

— А как же я? — расплакался достопочтенный Фредди. — Я тоже хочу домой. Все уехали, а меня бросили.

— Предоставьте это дело мне, — успокоил его инспектор.

Он посмотрел через плечо: из здания палаты общин выходили после ночного заседания депутаты.

— Мистер Паркер, — преданно пробормотал он, — слава богу, обошлось без свидетелей.

Неестественная смерть[95]

Часть 1

Медицинская проблема

Признаться, я и сам не понимаю,

Что так меня печалит. Грусть и вас

Томит, как вы сказали мне; но, право,

Я все еще пытаюсь догадаться, как

Я эту грусть поймал, нашел иль встретил,

И из чего она сотворена,

И чье она произведенье.

У. Шекспир. Венецианский купец[96]

Глава 1

По слухам

Смерть, безусловно, была скоропостижной, неожиданной и, на мой взгляд, загадочной.

Из письма доктора Патерсона судебному распорядителю[97] по делу Причарда

— Но если он предполагал, что женщину убили…

— Дорогой мой Чарлз, — сказал молодой человек с моноклем, — врач — последний человек, которому пристало строить «предположения». Это может ввергнуть его в большие неприятности. Я считаю, что в деле Причарда доктор Патерсон совершенно разумно сделал все, что мог, отказавшись выдать свидетельство о смерти миссис Тейлор и послав необычно тревожное письмо судебному распорядителю. У него не было иного способа помешать этому человеку одурачить всех. Если бы по делу миссис Тейлор было возбуждено дознание, Причард, скорее всего, испугался бы и оставил жену в покое. В конце концов, ведь у самого Патерсона не имелось ни малейших убедительных доказательств. А допустим, он оказался бы не прав — представляешь, какой поднялся бы скандал?!

— И тем не менее, — настаивал неказистый молодой человек, с сомнением извлекая из раковины горячую скользкую виноградную улитку и боязливо оглядывая ее, прежде чем положить в рот, — я не сомневаюсь, что предать огласке свои подозрения — гражданский долг каждого.

— Либо служебный в твоем случае, — подхватил его сотрапезник. — Кстати, гражданский долг отнюдь не обязывает тебя питаться улитками, если они тебе не нравятся. А я вижу, что тебя от них воротит. Зачем же покоряться суровой судьбе? Официант, заберите у джентльмена улиток и принесите ему вместо них устриц… Так вот, как я уже сказал, для тебя это неотъемлемая часть служебного долга — подозревать, возбуждать расследования и вообще поднимать шум по любому поводу; и если ты ошибешься, никто тебя не упрекнет — наоборот, скажут, что ты толковый и добросовестный профессионал, разве что немного слишком ревностный. Но бедолаги-врачи в некотором смысле вечно балансируют на натянутой проволоке общественного мнения. Люди не горят желанием обращаться к доктору, который склонен при малейшем сомнении подозревать убийство.

— Прошу прощения. — Сидевший за соседним столом молодой человек с тонкими чертами лица, не сдержавшись, повернулся к ним. — Чрезвычайно невежливо с моей стороны вклиниваться в ваш разговор, но все, что вы говорите, — сущая правда, и мой случай тому подтверждение. Врач… вы и представить себе не можете, насколько он зависим от фантазий и предубеждений своих пациентов. Они не терпят ни малейших сомнений. Если вы посмеете предложить им вскрытие покойного, они встретят в штыки саму идею, что их «бедного дорогого такого-то будут резать», и даже если вы всего лишь попросите разрешения разобраться в неясных обстоятельствах его смерти в научных интересах, они тут же вообразят, будто вы намекаете на нечто недостойное. Но, разумеется, если вы оставите все как есть, а потом окажется, что какие-то темные делишки имели-таки место, коронер схватит вас за горло, а газеты сделают из вас посмешище, но в любом случае вы будете не рады, что родились на свет.

— Вы говорите так, будто лично пережили нечто подобное, — заметил человек с моноклем, явно проявляя сочувственный интерес.

— Так и есть, — горячо подтвердил мужчина с тонкими чертами лица. — Если бы я повел себя как рядовой обыватель, а не как добросовестный гражданин, мне бы сегодня не пришлось искать новую работу.

Человек с моноклем, едва заметно улыбнувшись, окинул взглядом маленький зал соховского ресторана, в котором они сидели. Толстяк за столом справа с елейным видом обхаживал двух певичек; дальше, за ним, два пожилых завсегдатая демонстрировали свою приверженность меню «Доброго буржуа», поглощая рубцы по-каннски (которые там готовят превосходно) и запивая их бутылкой «Шабли Мутон» 1916 года; по другую сторону зала какая-то провинциальная пара сдуру шумно требовала, чтобы им подали под вырезку лимонад для дамы и виски с содовой для джентльмена, между тем как за дальним столиком красивый хозяин с серебристой шевелюрой, поглощенный утомительным процессом выбора салата для семейного ужина клиентов, не мог думать ни о чем, кроме как о нужной пропорции измельченной зелени с чесноком для заправки. Старший официант, продемонстрировав посетителю с моноклем и его спутнику блюдо синей радужной речной форели и получив одобрение, разложил еду по тарелкам и удалился, оставив их в уединении, коего неискушенные люди всегда ищут и никогда не находят в модных маленьких кафе.

— Я чувствую себя прямо как принц Флоризель Богемский[98], — заявил человек с моноклем. — Уверен, сэр, что ваша история очень интересна, и был бы чрезвычайно признателен, если бы вы любезно поделились ею с нами. Похоже, вы уже отобедали, так что, если ничего не имеете против, пересаживайтесь за наш столик и поведайте нам вашу историю, пока мы будем есть. И простите мне мою стивенсоновскую манеру — она ничуть не умаляет моей заинтересованности.

— Не валяй дурака, Питер, — осадил его неказистый приятель. — Мой друг гораздо более разумный человек, чем вы, вероятно, подумали, судя по его речам, — добавил он, обращаясь к незнакомцу, — и если вам хочется снять камень с души, вы можете быть абсолютно уверены, что дальше нас это никуда не пойдет.

Незнакомец мрачновато улыбнулся.

— Я с удовольствием расскажу вам свою историю, если вам не будет скучно. Просто она случайно совпала с темой вашего разговора.

— И подтвердите мою правоту, — торжествующе подхватил человек по имени Питер. — Продолжайте, прошу вас. Выпьете что-нибудь? Кто умеет веселиться, тот горя не боится, так сказать. И начните с самого начала, пожалуйста. У меня совершенно заурядный ум, я обожаю подробности. Меня восхищают ответвления от основного сюжета. Длительность рассказа не имеет значения. Мы принимаем все разумные предложения. Чарлз, мой товарищ, не даст соврать.

— Итак, — приступил к рассказу незнакомец, — для начала: я врач, сфера моего особого профессионального интереса — рак. Я, как и многие, надеялся специализироваться в этой области, но после сдачи экзаменов у меня не было достаточно средств, чтобы посвятить себя научной деятельности. Пришлось заняться сельской практикой, однако я поддерживал связь со столичными светилами в надежде, что когда-нибудь смогу вернуться в науку. Признаюсь, я ожидал скромного наследства от дядюшки, а пока мои наставники решили, что мне будет весьма полезно получить опыт врача общей практики. Это, мол, расширяет профессиональный кругозор и все такое прочее. Купив славную небольшую практику в… — позвольте мне не уточнять название этого маленького провинциального городка с населением в пять тысяч человек, назовем его просто Икс, по Хэмпширской дороге, — я, естественно, обрадовался, обнаружив в списке моих новых пациентов случай рака. Пожилая дама…

— Как давно это было? — перебил его Питер.

— Три года тому назад. Существенно помочь пациентке возможности не представлялось: ей было семьдесят два года, и она уже перенесла одну операцию. Однако старушка держалась стойко и решительно боролась с болезнью, благо крепкий от природы организм помогал ей в этом. Замечу: остротой ума она не отличалась, видимо, никогда — равно как и сильным характером, судя по ее взаимоотношениям с окружающими, но в некоторых вещах проявляла чрезвычайное упрямство: в частности, была одержима убежденностью, что от этой болезни не умрет. В то время она жила с племянницей, женщиной лет двадцати пяти. Раньше компанию ей составляла пожилая дама, тетка этой девушки по другой семейной линии, бывшая закадычной подругой моей пациентки еще со школьных лет. Когда эта самая тетушка скончалась, девушка, оказавшаяся их единственной живущей родственницей и служившая медсестрой в Королевской общедоступной больнице, бросила работу, чтобы ухаживать за моей пациенткой, и они поселились в городке Икс примерно за год до того, как я приобрел там практику. Надеюсь, пока я все ясно излагаю?

— Абсолютно. У больной была сиделка?

— В то время — нет. Пациентка была еще в состоянии самостоятельно передвигаться, посещать знакомых, выполнять нетрудную работу по дому и в саду, вязать, читать, выезжать на прогулки — словом, делать все то, чем заполняют свою жизнь пожилые дамы. Конечно, время от времени у нее случались приступы боли, но медицинской квалификации племянницы было достаточно, чтобы предпринять все необходимые меры.

— Какой была эта племянница?

— О, очень милой, хорошо образованной, умелой, и мозгов у нее было куда больше, чем у ее тетушки. Это была полагавшаяся только на собственные силы, спокойная и рассудительная и в общем вполне современная девушка из тех, на кого можно рассчитывать, зная, что они ничего не забудут и не потеряют голову. Разумеется, некоторое время спустя злокачественное образование, как обычно бывает, если не пресечь процесс на самой ранней стадии, снова дало о себе знать, и потребовалась новая операция. В то время я практиковал в городке уже месяцев восемь. Я отвез пациентку в Лондон, к своему старому наставнику сэру Уорбертону Джайлзу, и что касается самой операции, то она прошла очень успешно, хотя в ходе ее подтвердилось, что другие жизненно важные органы охвачены метастазами и кончина пациентки — лишь вопрос времени. Не буду вдаваться в подробности. Все, что можно сделать в таких случаях, было сделано. Я хотел, чтобы старушка осталась в Лондоне под наблюдением сэра Уорбертона, но она решительно этому воспротивилась. Привыкшая к сельскому образу жизни, она не могла хорошо чувствовать себя нигде, кроме как дома. Поэтому она вернулась в Икс; мне удалось организовать ее регулярные поездки на лечебные процедуры в ближайший большой город, где имелась превосходная больница. Она на удивление быстро оправлялась после хирургического вмешательства и в конце концов, отказавшись от сиделки, смогла вернуться к прежнему образу жизни под заботливым присмотром племянницы.

— Одну минуту, доктор, — вклинился тот из его собеседников, которого звали Чарлз, — вы говорите, что возили ее к сэру Уорбертону Джайлзу и все такое прочее. Как я понимаю, ваша пациентка была весьма неплохо обеспечена?

— О да, она была очень состоятельной женщиной.

— Вы, случайно, не знаете, составила ли она завещание?

— Нет, не составила. Я уже упоминал ее крайнее неприятие мысли о смерти. Она всегда категорически отказывалась оформлять какое бы то ни было завещание, потому что подобная необходимость ее очень расстраивала. Как-то накануне операции я рискнул заговорить с ней на эту тему в самой непринужденной форме, но только спровоцировал нежелательное возбуждение с ее стороны. Кроме того, она заметила — и это была чистая правда, — что в завещании нет никакой нужды. «Ты, дорогая, — сказала она племяннице, — моя единственная в мире близкая родственница, и все, что я имею, когда-нибудь перейдет к тебе, что бы ни случилось. Уверена, я могу довериться тебе в том, что ты не забудешь моих слуг и сделаешь небольшие пожертвования от моего имени». Так что я больше не настаивал. Кстати, помню… но это было гораздо позже и не имеет прямого отношения к нашей истории…

— Прошу вас, — взмолился Питер, — не пропускайте никаких подробностей!

— Хорошо. Помню, однажды я пришел к своей пациентке и нашел ее не в лучшем состоянии, очень возбужденной. Племянница сообщила мне, что все это из-за визита ее поверенного — семейного нотариуса из города, где они жили прежде, не местного. Он настоял на встрече со своей клиенткой с глазу на глаз, и к концу разговора та страшно разволновалась, рассердилась и заявила, что все плетут против нее заговор, чтобы раньше времени свести ее в могилу. Поверенный ушел, ничего не объяснив племяннице, однако изо всех сил постарался убедить ее, чтобы она послала за ним в любое время дня и ночи, если ее тетушка изъявит желание видеть его, — и он тут же явится.

— И за ним посылали?

— Нет. Старушка сочла себя глубоко оскорбленной нотариусом, и едва ли не последним ее самостоятельным решением было забрать у него все свои дела и передать их местному поверенному. Вскоре после этого ей потребовалась третья операция, после которой она постепенно все больше начала превращаться в инвалида. Слабел и ее разум, она перестала понимать сколько-нибудь сложные вещи, да и боли мучили ее теперь так сильно, что было бы немилосердно тревожить ее делами. Получив от нее доверенность, племянница полностью приняла на себя распоряжение тетушкиными расходами.

— Когда это случилось?

— В апреле двадцать пятого года. Заметьте, хоть пожилая дама и была немного не в себе — лет-то ей было немало, — ее физическое состояние оставалось на удивление хорошим. Я испытывал тогда новый метод лечения, и результаты оказались исключительно интересными. Поэтому-то я так и недоумевал, когда случилась очень странная вещь. Надо сказать, что к тому времени нам пришлось снова нанять для моей пациентки сиделку, поскольку племянница не могла ухаживать за ней круглосуточно. Первая сиделка появилась в апреле. Это была очаровательная и очень умелая молодая женщина — идеальная сиделка. Я мог полностью на нее положиться. Ее особо рекомендовал мне сэр Уорбертон Джайлз, и хотя ей было не больше двадцати восьми лет, она обладала благоразумием и рассудительностью женщины вдвое старшего возраста. Должен также признаться, что мы сразу почувствовали глубокую привязанность друг к другу, обручились и должны были в том же году пожениться, если бы не мои проклятые сознательность и чувство гражданской ответственности.

Доктор криво усмехнулся, взглянув на Чарлза, и тот, запинаясь, пробормотал что-то насчет прискорбного невезения.

— Моя невеста, так же, как и я, с особым вниманием относилась к своей подопечной — отчасти потому, что это была моя пациентка, отчасти потому, что сама проявляла глубокий интерес к этой болезни. Она хочет в будущем стать для меня помощницей в деле моей жизни, если, конечно, мне представится шанс им заняться. Но это просто к слову. До сентября все так и шло. А потом по непонятной причине старушка стала выказывать абсолютно немотивированную неприязнь к своей сиделке, как это иногда случается со слабеющими рассудком пациентами. Она вбила себе в голову, что та хочет ее убить (кстати, такие же подозрения она испытывала и по отношению к поверенному), и серьезно убеждала племянницу, будто ее травят. Несомненно, этим она пыталась объяснить свои приступы боли. Увещевания были бесполезны — она кричала и не подпускала сиделку к себе. Естественно, когда такое случается, другого выхода, кроме как заменить сиделку, нет, поскольку в таких условиях пациентке от нее никакой пользы. Я отослал свою невесту обратно в город и отправил в клинику сэра Уорбертона телеграмму с просьбой прислать другую сиделку.

Та приехала на следующий день. Разумеется, с моей точки зрения, она была не так хороша, однако дело свое знала, и у больной против нее возражений не возникло. Но тут у меня начались проблемы с племянницей. Бедная девушка! Долгая выматывающая болезнь тетки, видимо, сказалась на ее нервах: она вдруг возомнила, что той становится существенно хуже. Я объяснил, что состояние больной действительно постепенно ухудшается, но ее организм на удивление успешно сопротивляется болезни, и нет никаких причин для паники. Девушку это не убедило, и как-то в начале ноября она послала за мной среди ночи и потребовала, чтобы я явился немедленно, поскольку ее тетка умирает.

Прибыв, я застал больную в разгар болевого приступа, какие неудивительны в ее состоянии, однако непосредственной угрозы жизни в тот момент не было. Я велел сиделке сделать ей укол морфия, а девушке дал брому, посоветовав лечь в постель и на несколько дней устроить себе перерыв в уходе за тетей. На следующий день я очень тщательно обследовал пациентку и обнаружил, что состояние ее даже лучше, чем я предполагал. Сердце работало ровно и в полную силу, аппетит был отменным, и развитие болезни временно приостановилось.

Племянница извинилась за поднятую ею суматоху, объяснив ее тем, что ей действительно показалось, будто тетка умирает. Я твердо заверил ее, что, напротив, та наверняка проживет еще пять-шесть месяцев. Как вы знаете, в таких случаях срок можно определить с большой точностью.

«В любом случае, — сказал я ей, — вам не следует так убиваться. Смерть, когда она придет, будет для вашей тетушки избавлением от страданий».

«Да, — ответила она, — бедная тетушка. Боюсь, это прозвучит эгоистично, но она — единственный родной человек, оставшийся у меня в этом мире».

Три дня спустя, не успел я сесть за ужин, как мне позвонили: не буду ли я любезен немедленно приехать, моя пациентка скончалась.

— Боже милостивый! — воскликнул Чарлз. — Совершенно очевидно, что…

— Заткнись, Шерлок, — перебил его друг, — история, которую рассказывает доктор, далеко не очевидна. Слишком далеко, как сказал один рядовой, который целился в мишень, а попал в инструктора по стрельбе. Но, вижу, официант уже проявляет нетерпение, а его коллеги переворачивают стулья и собирают солонки. Доктор, не согласитесь ли вы продолжить свой рассказ у меня дома? Могу предложить вам стаканчик весьма недурного портвейна. Поехали? Отлично. Официант, вызовите такси… Сто десять «а», Пикадилли.

Глава 2

Здесь скрывается преступление[99]

Палец у меня зудит,

Что-то злое к нам спешит.

У. Шекспир. Макбет[100]

Апрельский вечер был ясным и прохладным, дрова в камине гостеприимно пылали ярким пламенем. На книжных стеллажах вдоль стен плотно выстроились книги в роскошных переплетах, на которых играл мягкий свет лампы. В комнате стояли рояль, огромный честерфилдский диван со множеством подушек и два кресла той формы, которая так и манила утонуть в них. Импозантного вида дворецкий принес портвейн и поставил поднос на чиппендейловский столик удивительной красоты. В темных углах комнаты, словно алые и желтые стяги, склонялись в огромных вазах охапки махровых тюльпанов.

Не успел доктор мысленно записать нового знакомого в эстеты с литературными наклонностями в поисках материала для человеческой драмы, как в дверях снова появился дворецкий.

— Звонил инспектор Сагг, милорд, и просил вас, если соблаговолите, отзвонить ему, как только вернетесь домой.

— О, в самом деле? Ну так соедините меня с ним, пожалуйста. Это по поводу дела Уорплшема, Чарлз. Сагг, как всегда, напортачил. У пекаря оказалось алиби — естественно, он им запасся. А, спасибо… Алло! Это вы, инспектор? Ну, что я вам говорил? О, к черту формальности. Послушайте: хватайте егеря и вытяните из него, что он видел в песчаном карьере… Да, я знаю, но если вы спросите достаточно убедительно, он все выложит. Нет, разумеется, нет. Если вы спросите, был ли он там, он, естественно, ответит, что нет. А вы скажите, будто вам доподлинно известно, что был и все видел… Да послушайте же! Если он станет что-то мямлить, скажите, что пошлете туда специальную команду и они отведут русло ручья… Хорошо. Не за что. Дайте знать, что получится.

Он положил трубку.

— Простите, доктор. Небольшое дельце. Прошу вас, продолжайте вашу историю. Значит, старая дама скончалась, да? Полагаю, во сне. Усопла самым что ни на есть невинным образом. Все шито-крыто и полный порядок. Конечно, никаких следов борьбы, ран, кровоподтеков или очевидных признаков насилия, так?

— Совершенно верно. В шесть часов она поела — немного бульона и какого-то молочного пудинга. В восемь сиделка сделала ей инъекцию морфия и пошла вынести на ночь вазы с цветами на лестничную площадку. Служанка явилась к хозяйке, чтобы получить распоряжения на следующий день, и пока они разговаривали, в комнату вошла мисс… то есть племянница. Она пробыла там всего минуту-другую и вдруг закричала: «Сестра! Сестра!» Сиделка бросилась к своей подопечной и нашла ее мертвой. Разумеется, первое, что пришло мне в голову: больной случайно ввели двойную дозу морфия…

— Но он, конечно, не мог подействовать так быстро.

— Да, но я подумал, что глубокую кому могли принять за смерть. Однако сиделка заверила меня, что передозировка категорически исключена, и, сосчитав количество использованных ампул морфия, мы убедились, что это действительно так. Не имелось никаких признаков того, что больная чрезмерно напряглась или обо что-то ударилась, пытаясь подняться. Ночной столик был немного отодвинут от кровати, но это сделала племянница, когда вошла и запаниковала при виде тетки без признаков жизни.

— А что насчет бульона и пудинга?

— Эта мысль мне тоже пришла в голову — не то чтобы я заподозрил злой умысел, но подумал: не переела ли больная настолько, что раздувшийся желудок надавил на сердце, или что-то в этом роде. Но, поразмыслив, пришел к выводу, что это очень маловероятно. Количество съеденного было ничтожно, да и двух часов вполне хватило для того, чтобы переварить пищу, в противном случае смерть наступила бы раньше. Я был совершенно озадачен, так же, как и сиделка. Она страшно расстроилась.

— А племянница?

— Племянница только и твердила: «Я же говорила вам, говорила, я знала, что ей гораздо хуже, чем вы думаете». В общем, чтобы не затягивать, скажу: столь внезапная смерть моей любимой пациентки так встревожила меня, что на следующее утро, все хорошенько обдумав, я попросил разрешения на вскрытие.

— Были трудности?

— Ни малейших. Естественное легкое отвращение к самой процедуре, конечно, имело место, но никакого противодействия. Я объяснил, что чутье мне подсказывает: должна быть какая-то невыясненная патология, которую я не сумел диагностировать, и я буду гораздо спокойнее, если смогу провести исследование. Единственное, что, казалось, волновало племянницу, — это мысль о дознании. Я сказал, проявив, полагаю, неблагоразумие с точки зрения общих правил: мол, не думаю, что дознание потребуется.

— Вы хотели провести вскрытие лично?

— Да, я не сомневался, что найду убедительную причину, которая позволит мне с чистой совестью выдать свидетельство о смерти. Мне в некотором роде повезло: старая дама когда-то в более-менее общей форме высказалась в пользу кремации, и племянница была намерена исполнить ее волю, а это значило, что вместе со мной свидетельство о смерти должен был подписать специалист другой квалификации, поэтому я уговорил еще одного врача помочь мне провести аутопсию.

— Вы что-нибудь обнаружили?

— Ничего. Этот другой доктор, конечно, назвал меня глупцом за то, что я поднял такой шум. Он считал: поскольку старушка в любом случае умирала, в графе о причине смерти достаточно было просто написать: «Рак», а в качестве непосредственной причины указать остановку сердца — и все. Но я был сознательным ослом, черт бы меня побрал, и сказал, что меня это не удовлетворяет. В организме покойной не было абсолютно ничего такого, что могло бы объяснить смерть естественными причинами, и я настоял на проведении анализов.

— Вы в самом деле подозревали?..

— Ну, не то чтобы точно. Однако… я не был полностью удовлетворен. Кстати, во время вскрытия стало совершенно очевидно, что морфий ни при чем. Смерть наступила настолько быстро после инъекции, что лекарство даже не успело еще полностью всосаться. Теперь, снова прокручивая все в голове, я склонен предположить, что причиной смерти послужил какой-то шок.

— А анализы сделали в частном порядке?

— Да, но, разумеется, все равно все вышло наружу, и похороны были отложены. Коронер прослышал об этом деле и готов был инициировать расследование, сиделка, которая вбила себе в голову, будто я обвиняю ее то ли в халатности, то ли в чем-то еще, повела себя крайне непрофессионально, стала обсуждать ситуацию с кем попало и доставила массу неприятностей.

— Но так ничего и не выяснилось?

— Ничего. Не обнаружилось никаких следов яда или чего-либо подобного, так что анализы не дали нам ничего нового. Естественно, я начал думать, что совершил глупость и выставил себя на посмешище. Вопреки собственному профессиональному суждению я подписал свидетельство: остановка сердца вследствие шока; и моя пациентка — после целой недели общих волнений, без расследования — упокоилась в конце концов в своей могиле.

— В могиле?

— О да. С этим связан еще один скандал. Администрация крематория, очень щепетильная в таких вопросах, прослышав о шумихе, отказалась предать тело кремации, поэтому его захоронили на церковном кладбище, чтобы в случае необходимости можно было провести эксгумацию. На похоронах собралось огромное количество народу, все глубоко сочувствовали племяннице. На следующий день я получил записку от одного из моих самых влиятельных пациентов, в которой сообщалось, что он больше не нуждается в моих профессиональных услугах. Еще через день жена мэра при встрече на улице демонстративно перешла на другую сторону. В конце концов практика моя начала иссякать, и я обнаружил, что меня воспринимают как «человека, который практически обвинил милейшую мисс такую-то в убийстве». Иногда говорили, что я опорочил племянницу, иногда — что «новая сиделка была добрейшей, не то что прежняя, легкомысленная, которую уволили, ну вы знаете». Еще по одной версии, я пытался доставить неприятности сиделке, чтобы отомстить за увольнение своей невесты. И наконец до меня дошел слух, будто моя пациентка застала меня, когда я «нежничал» — омерзительное слово — со своей невестой, вместо того чтобы выполнять свои профессиональные обязанности, и я сам прикончил старушку из мести. Хотя почему в таком случае я отказывался выдать свидетельство о смерти, мои клеветники объяснить не потрудились. Я терпел все это с год, но положение мое становилось все более невыносимым. Практика почти сошла на нет, поэтому я продал ее и устроил себе перерыв в работе, чтобы избавиться от оставшегося дурного привкуса всей этой истории, — и теперь ищу шанс начать все сначала. Вот и все, а мораль сей басни такова: не будьте слишком усердны в исполнении своего гражданского долга.

Доктор с досадой усмехнулся и откинулся на спинку кресла.

— Плевать мне на этих сплетников, — задиристо заключил он. — Пусть им будет стыдно! — и допил свой бокал.

— Это правильно! — согласился с ним хозяин.

Несколько минут он сидел, задумчиво глядя на огонь, потом вдруг произнес:

— А знаете, меня очень заинтересовало ваше дело. Какое-то внутреннее ощущение подсказывает: тут есть что расследовать, а оно меня еще никогда не подводило и, уверен, не подведет. На днях оно натолкнуло меня на мысль проверить оценку моего подоходного налога, и выяснилось, что последние три года я переплачивал по девятьсот фунтов. Оно же на прошлой неделе заставило меня поинтересоваться у парня, который должен был везти меня через перевал Подкова, достаточно ли в баке бензина, и он обнаружил, что бензина у него не больше пинты, — мы бы заглохли на полпути. А места там безлюдные. Разумеется, я хорошо знал этого парня, так что дело не только в интуиции. Тем не менее мое правило — расследовать все, что, согласно моему внутреннему чутью, заслуживает расследования. Полагаю, — заметил он, как будто что-то вспоминая, — в детстве я был кошмаром для взрослых. В любом случае загадочные истории — мое хобби. На самом деле я не просто идеальный слушатель. Я вас обманул: у меня был скрытый мотив, — признался хозяин, сдирая накладные бакенбарды и обнажая знаменитые впалые щеки, делающие его так похожим на мистера Шерлока Холмса.

— Я и сам уже начал что-то подозревать, — сказал доктор после короткой паузы. — Вы, должно быть, лорд Питер Уимзи. А я-то ломал голову, почему ваше лицо кажется мне таким знакомым: оно ведь было во всех газетах несколько лет назад, когда вы разгадали тайну Риддлсдейла.

— Совершенно верно. Лицо у меня и впрямь довольно нелепое, зато обезоруживающее, правда? Не думаю, что, будь моя воля, я выбрал бы именно такое, но стараюсь выжимать из него все возможное. Очень надеюсь, что оно не приобрело характерно сыщицкого или какого-нибудь иного неприятного выражения. А вот это — сыщик в истинном смысле слова, мой друг инспектор-детектив Паркер из Скотленд-Ярда. Настоящую работу делает он. Я же только подкидываю ему безумные предположения, которые он дотошно развенчивает. Так, опровергая одну идею за другой, мы находим правильное объяснение, и весь мир ахает: «Господи, ну и интуиция у этого молодого человека!» Послушайте, если вы не возражаете и если доверите мне свои имя и адрес, а также имена всех причастных, я хотел бы поработать над вашим делом.

Доктор задумался ненадолго, потом покачал головой.

— Это очень любезно с вашей стороны, но я предпочту отказаться. С меня и так уже довольно неприятностей. И в любом случае это было бы нарушением профессиональной этики с моей стороны; боюсь, если я снова разворошу муравейник, мне, скорее всего, придется распрощаться с этой страной и закончить жизнь одним из тех корабельных пьяниц-врачей, которые скитаются где-нибудь в южных морях, докучают людям рассказами о своей жизни и стращают их ужасными предостережениями. Не надо будить спящих собак. Но в любом случае большое вам спасибо.

— Воля ваша, — сказал Уимзи. — Но я буду думать, и если какая-нибудь полезная мысль придет мне в голову, дам вам знать.

— Это очень любезно с вашей стороны, — рассеянно повторил гость, принимая шляпу и трость у слуги, которого вызвал Уимзи. — Что ж, доброй ночи и премного благодарен за то, что вы столь терпеливо меня выслушали. Кстати, — добавил он, обернувшись уже от самой двери, — как вы собираетесь «дать мне знать», если вам не известны ни мое имя, ни мой адрес?

Лорд Питер рассмеялся.

— Я же сыщик Хокшоу[101], — ответил он, — и вы непременно услышите обо мне еще до конца этой недели.

Глава 3

Польза от старых дев

В Англии и Уэльсе женщин на два миллиона больше, чем мужчин! И это весьма впечатляющее обстоятельство.

Гилберт Франкау

— Что ты на самом деле думаешь по поводу этой истории? — спросил Паркер. Он заскочил к Уимзи на следующий день позавтракать, прежде чем выехать в направлении Ноттинг-Дейла в поисках некоего неуловимого автора анонимных писем. — Мне кажется, наш новый приятель слегка самонадеянно оценивает свои профессиональные знания. В конце концов, у старушки действительно вполне мог случиться сердечный приступ. Она ведь была очень стара и больна.

— Мог, конечно, хотя, насколько мне известно, онкологические больные очень редко умирают столь внезапно. Как правило, они на удивление цепко держатся за жизнь. Тем не менее меня бы этот случай так не заинтересовал, если бы не племянница. Видишь ли, она ведь тщательно мостила дорогу к смерти тетки, убеждая всех, что ее состояние стремительно ухудшается.

— Когда доктор рассказывал нам свою историю, я тоже так подумал. Но что такого могла сделать племянница? Она не отравила свою тетку и даже не задушила ее, иначе были бы найдены следы на теле или яд в крови. Тем не менее старушка умерла, поэтому, вероятно, племянница была права, а чрезмерно самоуверенный молодой врач ошибался.

— Все так. И, разумеется, у нас есть только его версия действий племянницы и сиделки, а он, мягко выражаясь, испытывает к сиделке очевидную неприязнь. Кстати, мы не должны упускать ее из виду. Она — последняя, кто был рядом со старушкой перед ее смертью, и это она сделала ей тот самый укол.

— Да-да, но укол, как оказалось, ни при чем. Если и есть в этом деле что-то известное наверняка, так именно этот факт. Или ты подразумеваешь, что сиделка могла сказать пациентке что-то такое, что сильно взволновало ее и вызвало шок? Старушка, конечно, была немного не в себе, но не настолько, чтобы не понять нечто на самом деле для нее страшное. Может, сиделка сдуру сболтнула ей что-нибудь насчет близкого конца? Дама, похоже, была весьма чувствительна к этой теме.

— Вот! — воскликнул лорд Питер. — Я все ждал, когда же ты подойдешь к этому. Ты помнишь, что во всей этой истории есть один действительно зловещий персонаж — семейный нотариус?

— Ты имеешь в виду того, который приезжал поговорить с ней насчет завещания и был так скоропалительно ею уволен?

— Да. Предположим, он хотел склонить свою клиентку изменить завещание в пользу какого-то другого лица — кого-нибудь, кто не участвовал в поведанной нам истории и о ком мы еще ничего не знаем, — и, не добившись ничего сам, подослал вместо себя сиделку.

— Пожалуй, чересчур замысловато, — с сомнением ответил Паркер. — Он ведь не знал, что невесту доктора уволят. Если только не был в сговоре с племянницей, конечно, и не уговорил ее заменить сиделку.

— Нет, Чарлз, это пустой номер. Племянница не могла вступить в сговор с нотариусом, чтобы лишить себя наследства.

— Да, ты прав. Тем не менее, мне кажется, в этой идее что-то есть: старушку могли случайно или сознательно напугать до смерти.

— Да. Но ни в том, ни в другом случае это нельзя было бы считать намеренным убийством. Однако рассмотреть эту версию не помешает. Кстати. — Он позвонил в звонок. — Бантер, не отнесете ли вы письмо на почту?

— Разумеется, милорд.

Лорд Питер придвинул к себе бювар.

— Что ты собираешься писать? — спросил Паркер, не без любопытства заглядывая другу через плечо.

Лорд Питер написал: «Разве цивилизация не прекрасна?», поставил подпись под этим коротким посланием и положил его в конверт.

— Не хочешь получать дурацких писем, Чарлз, — улыбнулся он, — не ставь свой вензель на шляпную подкладку.

— И что ты намерен делать дальше? — поинтересовался Паркер. — Надеюсь, не отправишь меня в шляпное ателье узнавать имя клиента? Не имея полномочий, я не смогу этого сделать, они наверняка устроят дикий скандал.

— Нет, — ответил его друг. — Я не собираюсь покушаться на тайну исповеди. По крайней мере, в шляпной области. А вот если бы ты мог оторвать минуту времени от поисков своего таинственного корреспондента, который, вероятно, отнюдь не жаждет быть найденным, я бы попросил тебя вместе со мной нанести визит одной моей подруге. Это не займет много времени. Думаю, тебе самому будет интересно. На самом деле ты станешь первым, кого я с ней познакомлю. Она будет очень тронута и польщена.

Лорд Питер улыбнулся немного смущенно.

— О! — воскликнул Паркер, испытывая некоторую неловкость. Хоть они и были близкими друзьями, Уимзи всегда вел себя сдержанно, когда речь шла о его личной жизни, — не то чтобы скрытничал, просто обходил эту тему стороной. Нынешняя откровенность друга, видимо, знаменовала переход их доверительности в новую стадию, и Паркер не был уверен, что хочет этого. Он руководствовался в жизни усвоенными от рождения нормами поведения среднего класса, в которых был воспитан, и, признавая, что окружению лорда Питера свойственны иные моральные стандарты, никогда не предполагал, что ему придется столкнуться с их практическим проявлением.

— …в порядке эксперимента… — продолжал тем временем Уимзи, словно бы немного застенчиво. — В общем, я поселил ее в удобной маленькой квартирке в Пимлико. Ты ведь съездишь туда со мной, Чарлз? Мне правда очень хочется, чтобы вы познакомились.

— Ну да, конечно, — поспешно ответил Паркер, — с большим удовольствием. А… как давно?.. То есть…

— О, всего несколько месяцев назад, — сказал Уимзи, ведя друга к лифту, — но, похоже, все складывается вполне удовлетворительно. Мне это намного облегчает дело.

— Понимаю.

— Я не стану ничего объяснять, пока мы туда не приедем, там ты сам все поймешь, — не умолкал Уимзи, с излишней силой захлопывая дверь лифта, — но, как я уже сказал и как ты увидишь, для меня это — некий новый поворот. Ничего такого прежде у меня не было. Разумеется, как говаривал Соломон, нет ничего нового под солнцем, но рискну предположить, что все эти «жены и дикобразы»[102], по словам невинного ребенка, несколько портили ему настроение. Как ты думаешь?

— Наверняка, — согласился Паркер, а про себя отметил: «Бедолаги, им всегда кажется, что у них все не так, как у других».

— Занятие… — увлеченно продолжал Уимзи. — …Эй, такси!.. Каждому нужно какое-нибудь занятие… Сент-Джордж-сквер, девяносто семь «а»… В конце концов, нельзя винить людей за то, что им всего лишь требуется какое-то занятие. Я хочу сказать, зачем язвить? Они без этого не могут обойтись. Полагаю, гораздо гуманнее дать им такую возможность, чем насмехаться над ними в книгах. Книги писать легко. Особенно если вы пишете либо дрянную историю на хорошем английском, либо хорошую историю на дрянном английском, чем, на мой взгляд, и занимается большинство писателей в наши дни. Ты согласен?

Мистер Паркер согласился, и лорд Питер продолжал свои рассуждения о литературе, пока кеб не остановился у одного из тех высоких несуразных домов, которые изначально предназначались для большой викторианской семьи с обширным штатом неутомимой прислуги, а потом были разделены каждый на полдюжины неудобных пенальчиков для сдачи в аренду.

Лорд Питер нажал верхнюю кнопку звонка, рядом с которой значилось: «Климпсон», и непринужденно прислонился к перилам крыльца.

— Шесть лестничных пролетов, — объяснил он, — ей нужно время, чтобы открыть дверь, потому что в доме, видишь ли, нет лифта. Но на более дорогую квартиру она не согласилась: сочла, что это будет неуместно.

Мистер Паркер был приятно удивлен скромностью запросов дамы и, облегченно поставив ногу на скребок для обуви, со спокойной душой приготовился терпеливо ждать. Прошло, однако, совсем немного времени, и дверь открыла худая женщина средних лет с острыми чертами желтоватого лица и очень жизнерадостными манерами. На ней были темные юбка и жакет, блузка с высоким стоячим воротником и на шее — длинная золотая цепочка со множеством маленьких ритмично позвякивавших подвесок; серо-стального цвета волосы, причесанные по моде времен покойного короля Эдуарда, были убраны в сеточку.

— О, лорд Питер! Как приятно вас видеть. Весьма ранний визит, но я надеюсь, вы извините некоторый беспорядок у меня в гостиной. Входите. Списки для вас готовы. Вчера вечером закончила. Я как раз собиралась надеть шляпу и отнести их вам. Надеюсь, вы не сочтете, что я непростительно затянула их составление, но записей оказалось на удивление много. Очень любезно, что вы взяли на себя труд зайти сами.

— Не беспокойтесь, мисс Климпсон, все в порядке. Это мой друг, детектив-инспектор Паркер, о котором я вам рассказывал.

— Здравствуйте, мистер Паркер. Или вас следует называть инспектором? Простите, если что-то не так, но я впервые оказываюсь в руках полиции, не сочтите мою шутку невежливой. Пожалуйста, поднимайтесь за мной. Боюсь, здесь слишком много ступенек, но я люблю жить высоко. Там воздух намного лучше, и знаете, мистер Паркер, благодаря безграничной любезности лорда Питера у меня там такая милая квартирка с прекрасным видом, открывающимся поверх крыш. Насколько лучше работается, когда ты не «скован, подавлен, сломлен», как сказал Гамлет[103]. Боже мой! Миссис Уинботтл опять оставила помойное ведро на лестничной площадке, и, как всегда, в самом темном углу. Я ей постоянно указываю на это. Идите ближе к перилам, тогда вы на него не наткнетесь. Еще один пролет. Ну, вот мы и пришли. Пожалуйста, не обращайте внимания на беспорядок. Я знаю, что не убранная после завтрака посуда выглядит ужасно — просто отвратительно, если называть вещи своими именами. Как жаль, что какой-нибудь умелец не изобрел самоочищающиеся и самоубирающиеся тарелки. Прошу садиться, я вас не задержу. И я знаю, лорд Питер, что вам наверняка захочется покурить, не стесняйтесь, пожалуйста. Мне очень нравится аромат ваших сигарет — он такой изысканный, к тому же вы всегда аккуратно гасите окурки.

На самом деле в маленькой комнате царила безупречная чистота, несмотря на множество безделушек и фотографий, занимавших каждый свободный дюйм горизонтальных поверхностей. Единственным, что нарушало порядок, был поднос с пустой чашкой и тарелкой, усыпанной хлебными крошками и яичной скорлупой. Мисс Климпсон поспешно устранила «беспорядок», выставив поднос на лестничную площадку.

Несколько обескураженный, мистер Паркер осторожно опустился в маленькое кресло, снабженное туго набитой подушкой, не позволявшей откинуться на его спинку. Лорд Питер скрючился на подоконнике, закурил «Собрание» и обхватил колени руками. Мисс Климпсон, с безупречно прямой спиной, села за стол, глядя на него с трогательно довольным видом.

— Я очень тщательно вникла в каждое из этих дел, — начала она, взяв в руки толстую стопку листков, отпечатанных на машинке. — Вероятно, записи мои излишне подробны, но, поверьте, счет за их перепечатку не будет чрезмерно велик. Почерк у меня очень разборчивый, и не думаю, что в тексте есть ошибки. Господи! Какие же печальные истории поведали мне некоторые из этих женщин! Но я расследовала все самым тщательным образом с любезной помощью священника — добрейший человек, очень отзывчивый — и уверена, что в большинстве случаев ваше «пособие» окупится сполна. Если хотите, можно пройтись по списку…

— Не сейчас, мисс Климпсон, — поспешно прервал ее лорд Питер. — Все в порядке, Чарлз, это не имеет никакого отношения к «Нашим глухонемым друзьям» или поставке бумазеи матерям-одиночкам. Я тебе все позже объясню. А сейчас, мисс Климпсон, нам нужна ваша помощь в совсем другом деле.

Мисс Климпсон положила перед собой блокнот для деловых записей и обратилась в слух.

— Ваше участие в расследовании (если вы, конечно, согласитесь в нем участвовать) делится на две части. Первая, боюсь, довольно скучна. Я бы попросил вас отправиться в Сомерсет-хаус[104] и просмотреть или попросить, чтобы они сами для вас просмотрели все свидетельства о смерти, выданные в Хэмпшире в ноябре двадцать пятого года. Я не знаю ни названия города, ни имени умершей. Вам следует искать свидетельство о смерти семидесятитрехлетней дамы, причина смерти — рак, непосредственная причина — внезапная остановка сердца; свидетельство подписано двумя врачами, одним из которых может быть либо чиновник службы здравоохранения, либо полицейский врач, медицинский сотрудник криминальной экспертизы, медицинский эксперт службы социального обеспечения, терапевт или хирург какой-нибудь крупной неспециализированной больницы; возможно, врач, назначенный администрацией крематория. В качестве предлога своего интереса можете указать сбор статистических данных по раковым больным, но на самом деле вас будут интересовать все указанные в свидетельстве имена и название города.

— А если окажется несколько подходящих случаев?

— Тут как раз вступает в силу вторая часть расследования, где нам понадобятся ваши незаурядные такт и проницательность. Когда вы соберете все вероятности, я попрошу вас объездить предполагаемые города и очень-очень искусно провести дознание, чтобы выяснить, какой из этих случаев наш. Разумеется, вы ничем не должны обнаружить, что проводите расследование. Вам нужно будет отыскать какую-нибудь доброжелательно настроенную и любящую посплетничать даму, живущую по соседству, и самым непринужденным образом разговорить ее. Придется сделать вид, будто вы и сами не прочь посудачить, — знаю, это не в вашем характере, но, уверен, вы сумеете немного слукавить и выведать все, что возможно. Полагаю, как только вы вычислите нужный город, это не составит для вас никакого труда, поскольку насчет этой смерти в нем было столько пересудов, что едва ли о ней скоро забудут.

— Как я узнаю, что это тот самый случай?

— Если у вас есть немного времени, я хотел бы, чтобы вы выслушали небольшую историю. Только, мисс Климпсон, когда найдете то, что нужно, вы должны сделать вид, будто никогда прежде ничего о ней слыхом не слыхивали. Впрочем, вас предупреждать об этом излишне. А теперь, Чарлз, твой выход: поскольку ты, как лицо официальное, умеешь излагать главное коротко и ясно, пожалуйста, поведай мисс Климпсон суть событий, которые так пространно и путанно описал нам вчера наш новый друг.

Собравшись с мыслями, мистер Паркер коротко пересказал мисс Климпсон историю доктора. Та слушала с огромным вниманием, делая в блокноте записи, касающиеся дат и некоторых подробностей. Паркер отметил, что, слушая, она очень цепко ухватывает главное и взгляд ее серых глаз светится умом; когда он закончил, она, задав несколько очень точных вопросов, повторила основные вехи поведанной ей истории, и Паркер, не удержавшись, поздравил ее со столь ясной головой и отличной памятью.

— Один мой старый добрый друг говорил, бывало, что из меня вышел бы очень хороший адвокат, — не без удовольствия ответила мисс Климпсон, — но, разумеется, во времена моей молодости девушки не имели таких возможностей учиться, как сейчас, мистер Паркер. Я бы хотела иметь хорошее образование, но мой дорогой отец не считал, что женщине оно необходимо. Вам, молодым людям, он наверняка показался бы очень старомодным.

— Не огорчайтесь, мисс Климпсон, — сказал Уимзи, — вы обладаете именно той квалификацией, которая нам нужна и которая крайне редко встречается, так что нам несказанно повезло. Итак, мы хотели бы, чтобы вы приступили к делу как можно скорее.

— Я немедленно отправлюсь в Сомерсет-хаус, — с большим энтузиазмом ответила дама, — и как только буду готова ехать в Хэмпшир, дам вам знать.

— Вот это правильно, — одобрил его светлость, вставая. — А нам пора поспешить и заняться своими делами. Ах да, совсем забыл: вам потребуются наличные на дорожные и прочие расходы. Думаю, лучше всего изображать удалившуюся на покой даму, не особенно стесненную в средствах, которая ищет тихое местечко, чтобы там обосноваться. Но и не слишком богатую — богатые люди не вызывают доверия. Наверное, лучше всего остановиться на восьмистах фунтах годовых — ваш безупречный вкус и опыт подскажут вам правильный выбор аксессуаров и прочего для создания соответствующего образа. Если позволите, я дам вам вперед чек на пятьдесят фунтов, а начав расследование, вы будете сообщать мне, сколько требуется, по ходу дела.

— Боже мой, — смутилась мисс Климпсон, — я не…

— Это исключительно деловое соглашение, — торопливо перебил ее Уимзи. — К тому же вы в своей обычной щепетильной манере будете предоставлять мне отчеты о расходах.

— Разумеется, — с достоинством ответила мисс Климпсон. — И я сейчас же дам вам расписку по всей форме. Ох-ох, — добавила она, роясь в сумке, — похоже, у меня нет марок по одному пенни. Какое упущение с моей стороны. У меня обычно всегда с собой книжечка марок — это так удобно, — но вчера вечером я одолжила миссис Уильямс последние: ей нужно было срочно послать письмо сыну в Японию. Простите, пожалуйста, я мигом…

— Думаю, у меня есть, — перебил ее Паркер.

— О, большое спасибо, мистер Паркер. Вот вам двухпенсовик. Я всегда слежу, чтобы у меня была мелочь — для газовой колонки в ванной, знаете ли. Очень разумная придумка: удобно и исключает любые недоразумения между жильцами по поводу горячей воды. Большое спасибо. Вот, ставлю на марках свою подпись. Кажется, так полагается, да? Мой дорогой отец очень удивился бы, увидев, какой деловой стала его дочь. Он всегда говорил, что женщине незачем вообще вникать в денежные дела, но времена так изменились, не правда ли?

Мисс Климпсон проводила их до нижнего этажа, многословно отклонив все их протесты, и закрыла за ними дверь.

— Можно спросить?.. — начал было Паркер.

— Это не то, о чем ты подумал, — серьезно ответил его светлость, не дав ему договорить.

— Ну, разумеется, — шутливо согласился Паркер.

— Послушай, у тебя извращенный ум. Оказывается, даже у ближайшего друга возникают тайные мыслишки, которые он не смеет высказать вслух.

— Кончай нести вздор. Кто такая эта мисс Климпсон?

— Мисс Климпсон, — ответил лорд Питер, — символ того, с какой расточительностью управляется наша страна. Возьмем электричество. Или гидроэнергию. Энергию приливов. Солнечную. Миллионы источников энергии выбрасывают ее на ветер каждую минуту. Миллионы старых дев, клокочущих полезной энергией, в силу глупости нашей общественной системы транжирят ее попусту в водолечебницах, отелях, каких-то сообществах и пансионатах в качестве компаньонок, между тем как их восхитительная способность познавательно сплетничать и измеряемая миллионами единиц мощности пытливость пропадают втуне, а то и наносят вред обществу, пока деньги налогоплательщиков тратятся на оплату работы, для которой эти женщины самим Богом предназначены и которую неэффективно выполняют плохо приспособленные для нее полицейские вроде тебя. Господи! Вот о чем следовало бы радеть Джону Буллю![105] А вместо этого блистательные молодые люди в снисходительной манере кропают отвратительные книжонки, а всякие пьяницы сочиняют песенки об «этих несчастных созданиях».

— Да-да, — сказал Паркер. — Ты имеешь в виду, что мисс Климпсон для тебя кто-то вроде персонального частного детектива?

— Она — мои уши и язык, — театрально произнес лорд Питер, — а особенно — мой нос. Она задает вопросы, которые молодой мужчина не может задать, не покраснев. Она — ангел, проникающий туда, где дурака просто огреют палкой по голове. Она нюхом чует неладное. Словом, в своем деле она — специалист высшего класса.

— Тогда это неплохая идея.

— Разумеется. Она же моя, а следовательно, блестящая. Только подумай. Людям требуются ответы на вопросы. Кого они посылают их задавать? Здоровенного детину с огромными плоскими ступнями и блокнотом в руках, вечно бормочущего себе под нос что-то свое. А я посылаю даму с длинным шерстяным джемпером на спицах и звякающими подвесками на шее. Разумеется, она задает вопросы — от нее этого и ждут. Никто не удивляется. Никого это не настораживает. Ее так называемая словоохотливость кажется такой уютной и встречает доброжелательный отклик, который и приносит пользу делу. Когда-нибудь мне поставят памятник с надписью: «Человеку, который осчастливил тысячи одиноких женщин без ущерба для их добродетели и усилий со своей стороны».

— Болтал бы ты поменьше, — укоризненно сказал его друг. — А что это за машинописные отчеты? Ты что, на старости лет в филантропы подался?

— Нет-нет, — торопливо ответил Уимзи, подзывая такси. — Об этом я тебе позже расскажу. Небольшая частная операция по самострахованию на случай социалистической революции — когда она грянет. «На что ты тратил свое огромное богатство, товарищ?» — «Я покупал первые издания книг». — «Аристократ! На фонарь!» — «Стойте, пощадите меня! Я отдал под суд пятьсот ростовщиков, обиравших трудящихся!» — «Гражданин, ты сделал хорошее дело. Мы сохраним тебе жизнь. Ты получишь высокую должность ассенизатора». Вуаля! Надо шагать в ногу со временем. Гражданин таксист, отвези меня в Британский музей. Тебя подвезти, Чарлз? Нет? Тогда до встречи. Пока не накрылись старые времена, хочу полистать одну рукопись «Тристана» двенадцатого века.

Мистер Паркер в задумчивости сел в автобус, направлявшийся на запад, и поехал проводить рутинный, по традиционным правилам опрос среди женского населения Ноттинг-Дейла. Эта среда не казалась ему подходящей для полезного использования талантов мисс Климпсон.

Глава 4

Слегка не в себе

…и он все что-то бредил о зеленых лугах.

У. Шекспир. Король Генрих V[106]

Письмо от мисс Александры Катерины Климпсон лорду Питеру Уимзи:

«Через миссис Гамильтон Бадж,

«Фэйрвью», Нельсон-авеню,

Лихэмптон, Хантс[107].

29 апреля 1927 г.

Мой дорогой лорд Питер,

надеюсь, Вы будете рады узнать, что после первых моих двух холостых выстрелов (!) я наконец нашла нужное место. Свидетельство о смерти Агаты Доусон — то, что мы искали, и жуткий скандал вокруг доктора Карра здесь все еще не утих, что, увы, не делает чести человеческой натуре как таковой. Мне повезло снять жилье прямо на улице, соседней с Веллингтон-авеню, где жила мисс Доусон. Моя хозяйка — милая женщина, хотя и страшная сплетница! Но это нам на руку! Плата за очень славную спальню и гостиную, с полным пансионом — 3,5 гинеи в неделю. Надеюсь, вы не сочтете ее чрезмерной, поскольку все сложилось именно так, как Вы мне рекомендовали. Прилагаю подробный отчет о расходах до сего дня. Прошу прощения за упоминание о белье, которое, боюсь, обошлось недешево, но шерсть в наше время очень дорога, а необходимо, чтобы все предметы моей экипировки соответствовали моему (предполагаемому!) жизненному статусу. Я не преминула выстирать все покупки, чтобы они не выглядели неношеными, что могло бы показаться подозрительным!!!

Однако вам наверняка не терпится, чтобы я (прошу простить мне вульгарное выражение) «перестала кудахтать и перешла к делу» (!). На следующий после приезда день я сообщила миссис Бадж, что сильно страдаю от ревматизма (что чистая правда: печальное наследие, увы, оставленное мне предками — любителями портвейна!), и спросила, какие врачи практикуют поблизости. Тут же последовал длинный список врачей, а также восторженный панегирик песчаным почвам и благоприятному географическому положению города. Я сказала, что предпочитаю пожилого доктора, поскольку молодым людям, на мой взгляд, нельзя доверять. Миссис Бадж от души согласилась со мной и — в результате моих осторожных расспросов — изложила всю историю болезни мисс Доусон и «шашней» (как она выразилась) доктора Карра с сиделкой! «Та, первая сиделка никогда не вызывала у меня доверия, — сказала миссис Бадж, — хотя должна была бы, при ее квалификации, полученной в больнице Гая[108]. Хитрая рыжая бестия, и, если хотите знать, вся суета доктора Карра вокруг мисс Доусон, его постоянные визиты к ней по нескольку раз в день — все это было ради любовных встреч с сестрой Филлитер. Неудивительно, что мисс Уиттакер не могла этого больше терпеть и дала девице расчет — по мне, так ей следовало сделать это раньше. Ставший после этого гораздо менее внимательным доктор Карр до последней минуты притворялся, будто с пожилой дамой все в порядке, между тем как мисс Уиттакер прямо накануне ее смерти сказала, что, по ее предчувствию, той скоро не станет».

Я спросила, знакома ли миссис Бадж с мисс Уиттакер лично. Мисс Уиттакер, как Вы догадываетесь, — та самая племянница. «Лично — нет», — ответила миссис Бадж, хотя встречалась с ней на разных общественных мероприятиях и в доме викария. Но она знала о ней все, потому что ее служанка и служанка мисс Доусон оказались сестрами. Ну, не счастливое ли совпадение — вы же знаете, как болтливы эти девицы!

Я также осторожно навела справки насчет викария, мистера Тредгоулда, и с радостью узнала, что он проповедует истинную католическую доктрину, так что я со спокойной совестью смогу посещать церковь (Св. Онисима), не оскверняя своих религиозных убеждений, чего я не смогла бы сделать даже ради Вас. Не сомневаюсь, что Вы бы это поняли. Но, к счастью, все сложилось наилучшим образом, и я написала своему доброму другу, приходскому священнику церкви Св. Эдфрита в Холборне, попросив его представить меня мистеру Тредгоулду. Таким образом, я рассчитываю познакомиться с мисс Уиттакер в ближайшее время, поскольку она, по слухам, является кем-то вроде «столпа местного прихода»! Надеюсь, это не грех — использовать Церковь Божию в мирских интересах; но ведь, в конце концов, Вы лишь стремитесь установить Истину и Справедливость! — а ради такой благой цели мы можем, наверное, позволить себе чуточку ИЕЗУИТСТВА!!!

Это все, что мне пока удалось сделать, но я не собираюсь бездельничать и напишу Вам снова, как только у меня появится что Вам сообщить. Кстати, почтовый ящик очень удачно расположен прямо на углу Веллингтон-авеню, так что мне не составит труда выбегать и опускать в него письма к Вам собственноручно (без любопытных глаз!!!) — а заодно и бросать беглый взгляд на «Дубраву», так называется дом мисс Доусон — теперь дом мисс Уиттакер.

Искренне Ваша,

Александра Катерина Климпсон».

Миниатюрная рыжеволосая медсестра окинула посетителя быстрым, не сказать чтобы приветливым взглядом.

— Не беспокойтесь, — произнес он извиняющимся тоном, — я пришел не для того, чтобы продать вам мыло или граммофон, просить денег или уговаривать сделать взнос в пользу «Древнего ордена сдувателей пены»[109] или еще какой-нибудь благотворительной организации. Я — лорд Питер Уимзи, это действительно мой титул, а не прозвище, как «лорд Джордж» у основателя Цирка Сангера, или христианское имя, как у Эрла Дерра Биггерса[110]. Я хотел бы задать вам несколько вопросов, и, боюсь, мне нечем оправдать свое вторжение. Вы читаете «Мировые новости»?

Сестра Филлитер решила, что ее хотят нанять для ухода за душевнобольным и что этот самый пациент пришел лично, чтобы расположить ее к себе.

— Иногда, — ответила она осторожно.

— О, отлично, тогда, быть может, вы заметили, что мое имя в последнее время мелькает в информации о расследованиях некоторых убийств. Я, знаете ли, сыщик. Любитель. Безобидный выход для врожденной любознательности, которая, загони я ее внутрь, могла бы привести к излишнему самокопанию и, не дай бог, самоубийству. Очень естественное, здоровое занятие — не требующее излишнего напряжения и спасающее от сидячего образа жизни, к тому же дает пищу для ума и тренирует мозг.

— А, теперь я понимаю, кто вы, — медленно произнесла сестра Филлитер. — Вы… выступали свидетелем по делу сэра Джулиана Фреке. В сущности, это вы доказали его причастность к убийству, не так ли?

— Да, я, и это было крайне неприятно, — ответил лорд Питер. — А сейчас я занимаюсь другим небольшим делом того же рода, и мне нужна ваша помощь.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала сестра Филлитер и сама опустилась в кресло, подавая ему пример. — И какое же я имею отношение к вашему делу?

— Вы ведь знакомы с доктором Эдвардом Карром, работавшим в Лихэмптоне, — честным, но немного неблагоразумным в житейских вопросах человеком, не только лишенным змеиного коварства, как сказано в Библии, а даже наоборот.

— Что?! — вскричала девушка. — Значит, вы верите в то, что это было убийство?

Лорд Питер несколько секунд молча смотрел на медсестру. Ее лицо оживилось, глаза под густыми прямыми бровями загорелись любопытством. У нее были выразительные ладони, довольно крупные, с сильными ровными пальцами. Он заметил, как девушка вцепилась в подлокотники кресла.

— Пока не имею об этом ни малейшего понятия, — небрежно ответил он, — но мне интересно ваше мнение.

— Мое?.. — Сестра осеклась. — Знаете, мне не положено делиться мнением о делах моих подопечных.

— Вы уже поделились им со мной, — заметил его светлость с усмешкой. — Хотя, наверное, мне следует учесть вашу неизбежную предвзятость в пользу диагноза, поставленного доктором Карром.

— Что ж, возможно… но это не просто личное… Я имею в виду то, что мы с доктором Карром были помолвлены, никак не повлияло на мое суждение об онкологическом диагнозе мисс Доусон. Я работала вместе с доктором в нескольких аналогичных случаях и знаю, что его профессиональные выводы заслуживают доверия — в отличие от его водительских навыков.

— Ясно. Значит, как я понимаю, если он говорит, что смерть была необъяснимой, так оно и было. С этим разобрались. А теперь — что касается само́й дамы. Насколько я знаю, она к концу была немного не в себе — крыша у нее поехала, как в народе говорится?

— Я бы так не сказала. Разумеется, под действием морфия она впадала в бессознательное или, скорее, полусознательное состояние на несколько часов. Но на тот момент, когда я с ней рассталась, она, на мой взгляд, пребывала во вполне здравом уме. Просто она и в лучшие свои времена была упрямой и, что называется, с характером.

— Но доктор Карр говорил мне, что ее посещали странные фантазии — будто ее хотят отравить?

Рыжеволосая медсестра в нерешительности теребила пальцами подлокотники кресла.

— Чтобы успокоить вашу профессиональную совесть, — добавил лорд Питер, понимая, чем именно она смущена, — могу сообщить: мой друг детектив-инспектор Паркер расследует это дело вместе со мной, что дает мне некоторое право задавать подобные вопросы.

— В таком случае… Да, в таком случае, думаю, я могу ответить. Я никогда не могла понять, откуда у нее возникла мысль об отравлении, и никогда не замечала с ее стороны ничего такого — ни неприязни ко мне, ни страха. Как правило, пациент, если у него есть подозрения относительно сиделки, выказывает это. Бедная мисс Доусон всегда была исключительно добра и ласкова со мной. Когда я уезжала, она поцеловала меня, сделала маленький подарок и сказала, что ей жаль расставаться.

— Она не проявляла признаков нервозности, когда вы ее кормили?

— В последнюю неделю мне запретили ее кормить. Мисс Уиттакер заявила, будто у ее тетушки возникла эта нелепая идея, поэтому она будет кормить ее сама.

— О! Это очень интересно. Значит, первой, кто упомянул при вас о чудачестве мисс Доусон, была мисс Уиттакер?

— Да. И она попросила ничего не говорить об этом ее тетушке, чтобы не волновать ее.

— А вы говорили?

— Нет. Я бы и без предупреждения ничего не сказала пациентке. Это непрофессионально.

— Кому-нибудь еще мисс Доусон высказывала свои опасения? Доктору Карру, например.

— Нет. По словам мисс Уиттакер, ее тетя боялась и доктора тоже, потому что вообразила, будто он в сговоре со мной. Разумеется, распространившиеся впоследствии неприятные слухи придали особую окраску этой истории. Не исключено, что она заметила, как мы смотрим друг на друга или шепчемся в сторонке, и ей пришло в голову, будто мы строим заговор.

— А что насчет служанок?

— К тому времени в доме были новые служанки, вероятно, она не хотела говорить об этом с ними, и в любом случае я бы не стала обсуждать свою пациентку с ее прислугой.

— Безусловно. А почему ушли старые служанки? Сколько их было? Они ушли одновременно?

— Ушли две. Они были сестрами. Одна прослыла «грозой фарфора», и после очередной разбитой тарелки мисс Уиттакер уволила ее, а сестра ушла вместе с ней.

— Ну, ясное дело! Кому понравится смотреть, как твой бесценный краун-дерби[111] разлетается по полу осколками! Стало быть, это не имело никакого отношения… то есть это случилось не из-за…

— Нет, это случилось не потому, что они не поладили с сиделкой, если вы это имеете в виду, — с улыбкой сказала сестра Филлитер. — Они были очень услужливыми девушками, хотя и не слишком смышлеными.

— Понятно. А не можете ли вы припомнить, не случилось ли чего-нибудь странного, из ряда вон выходящего, что могло бы пролить свет на эту историю? Кажется, имел место визит нотариуса, который сильно взволновал пациентку. Это было при вас?

— Нет, я только слышала об этом от доктора Карра. Да и он не знал ни имени нотариуса, ни зачем тот приезжал, вообще никаких подробностей.

— Жаль, — сказал лорд Питер. — Я возлагал большие надежды на сведения о нотариусе. Есть нечто зловеще-магическое в нотариусах, которые появляются неожиданно, с маленьким портфельчиком, вызывают всеобщий переполох своими таинственными совещаниями с доверителем и уходят, предупредив, чтобы в случае срочной необходимости за ними немедленно послали, не правда ли? Если бы не этот нотариус, я, возможно, и не отнесся бы к медицинскому заключению доктора Карра с тем уважением, коего оно заслуживает. Полагаю, он больше не появлялся и не писал?

— Не знаю. Постойте. Я кое-что вспомнила. Однажды, когда у мисс Доусон случилось что-то вроде приступа истерики, она сказала… что же она сказала?.. Ах, да: что ее пытаются свести в могилу раньше времени.

— Когда это было?

— Ну, недели за две до моего ухода. Мисс Уиттакер зашла к ней с корреспонденцией, полагаю, и еще с какими-то бумагами, которые надо было подписать, и, похоже, это страшно расстроило мисс Доусон. Я как раз вернулась с прогулки и застала ее в ужасном состоянии. Служанки могли бы вам рассказать об этом больше, чем я, потому что как раз вытирали пыль на лестничной площадке и слышали, как она разошлась, поэтому бросились вниз, чтобы привести меня. Естественно, я не спрашивала их, что же там произошло, — сиделке не пристало сплетничать с прислугой за спиной своих нанимателей, — а мисс Уиттакер сказала, что ее тетушка получила какое-то неприятное известие от своего поверенного.

— Да, похоже, здесь что-то есть. Вы помните, как звали горничных?

— Как же их звали? Какая-то забавная у них была фамилия… ах, да — Гоутубед[112]. Берта и Ивлин Гоутубед. Я не знаю, куда они уехали, но вы наверняка сумеете это выяснить.

— Еще один, последний вопрос, и я хочу, чтобы, отвечая на него, вы забыли о христианском благодушии и законе о клевете. Что представляет собой мисс Уиттакер?

По лицу сиделки пробежало какое-то не поддававшееся определению выражение.

— Высокая, красивая, с очень решительными манерами, — начала она, словно бы стараясь помимо собственной воли отдать должное мисс Уиттакер, — очень компетентная сиделка — вы, наверное, знаете, что до переезда к своей тете она работала в Королевской общедоступной больнице. Мне кажется, что она — идеальный сценический образ медсестры. Она меня не любила, так же, как и я ее — лучше мне заявить вам это с самого начала, чтобы вы ко всему, что я о ней скажу, добавили от себя немного благожелательности, — но мы обе были способны с первого взгляда распознать умелый медицинский уход и уважали друг друга.

— А с чего бы ей вас недолюбливать, мисс Филлитер? Простите меня за откровенность, но я уж и не припомню, когда встречал такого приятного человека, как вы.

— Не знаю. — Сиделка явно немного смутилась. — И, похоже, неприязнь ко мне у нее только росла. Вы, вероятно, слышали… ну, о чем судачили в городе? После того как я уехала. Что доктор Карр и я… О, это было ужасно, и я по возвращении сюда имела пренеприятнейший разговор со старшей медсестрой. Так вот, эти слухи наверняка распространяла мисс Уиттакер. Больше некому.

— Но ведь вы были помолвлены с доктором Карром, разве не так? — деликатно заметил его светлость. — Имейте в виду, я не считаю, будто это что-то плохое, но…

— Но она утверждала, что я из-за этого пренебрегаю своими обязанностями по отношению к пациентке, чего я никогда бы не допустила. Мне бы такое даже в голову не пришло.

— Разумеется, нет. А вы не думаете, что для нее сам по себе факт вашей помолвки был обидным? Кстати, сама мисс Уиттакер когда-нибудь была с кем-нибудь помолвлена?

— Нет. Вы имеете в виду, не ревновала ли она? Я уверена, что доктор Карр никогда не давал ни малейшего, повторяю, ни малейшего повода…

— О, прошу вас, — воскликнул лорд Питер, — пожалуйста, что вы так взъерошились? Какое славное слово, кстати — взъерошиться, словно речь идет о котенке, пушистом и милом. Но пусть даже без малейшего повода со стороны доктора Карра… он ведь очень привлекательный мужчина. Вы не думаете, что в этом могла быть причина?

— Поначалу мне это тоже пришло в голову, — призналась мисс Филлитер, — однако после того, как мисс Уиттакер доставила ему столько неприятностей из-за вскрытия, я отвергла эту мысль.

— Так ведь она не возражала против вскрытия?

— Не возражала. Но есть такая вещь, как стремление утвердить свою правоту в глазах соседей, лорд Питер, а потом обсуждать все это на посиделках в доме викария. Я туда не ходила, но вы спросите у тех, кто там бывает. Знаю я их чаепития.

— Что ж, это не исключено. Люди бывают очень язвительны, если считают, что ими пренебрегли.

— Возможно, вы правы, — задумчиво произнесла сестра Филлитер. — Однако, — вдруг добавила она, — это не может служить мотивом убийства совершенно невинной старой дамы.

— Вы уже второй раз произносите это слово, — серьезно сказал Уимзи. — Нет никаких доказательств того, что это убийство.

— Я знаю.

— Но думаете, что все же оно?

— Да.

— И считаете, что это она убила?

— Да.

Лорд Питер пересек помещение, подошел к фикусу, стоявшему в эркерном проеме, и задумчиво провел пальцами по его листьям. Молчание было нарушено пышногрудой медсестрой, которая стремительно ворвалась в комнату и, лишь потом постучав, с усмешкой объявила:

— Я, конечно, прошу прощения, но на вас сегодня большой спрос, Филлитер. К вам доктор Карр.

Не успела она произнести имя, как появился сам доктор Карр, при виде Уимзи лишившийся дара речи.

— Я же говорил, что объявлюсь еще до конца недели, — весело сказал лорд Питер. — Шерлок — мое имя, Холмс — моя натура. Очень рад видеть вас, доктор Карр. Ваше дельце под контролем, и, если я здесь больше не нужен, полечу-ка я пчелкой им заниматься.

— Как он здесь оказался? — с явным неудовольствием спросил доктор Карр.

— А разве не ты его прислал? По-моему, он очень мил, — сказала сестра Филлитер.

— Он безумный, — ответил доктор Карр.

— Он просто умный, — возразила рыжеволосая медсестра.

Глава 5

Сплетни

И этот вечный гомон болтовни.

С. Батлер. Гудибрас

— Значит, вы подумываете о том, чтобы поселиться в Лихэмптоне, — сказала мисс Мергатройд. — Очень мило. Надеюсь, вы приживетесь в нашем приходе. У нас не так много людей бывает на службах по будням — такое равнодушие теперь царит кругом, да еще этот протестантизм. Ох! Петлю пропустила. Какая досада! Наверное, это мне знак: не отзываться предосудительно о протестантах. Все в порядке — я ее подхватила. А где вы думаете искать дом, мисс Климпсон?

— Да вот не знаю, — ответила мисс Климпсон. — Арендная плата в наше время так высока, а купить дом, боюсь, мне будет не по карману. Надо не спеша осмотреться и обдумать вопрос всесторонне. Я бы, конечно, предпочла присоединиться к этому приходу и поселиться по возможности ближе к церкви. Может быть, викарий знает, нет ли тут чего подходящего?

— О, он, безусловно, сможет вам что-нибудь посоветовать. Тут такая приятная для жизни округа. Уверена, вам понравится. Постойте-ка, кажется, миссис Тредгоулд говорила, что вы сейчас живете на Нельсон-авеню?

— Да, у миссис Бадж, в ее «Фэйрвью».

— Уверена, что она вас хорошо устроила. Очень славная женщина, только не замолкает ни на минуту. У нее никаких идей по поводу вашего жилья нет? Не сомневаюсь: если какие-то новости на этот счет появились, мимо миссис Бадж они не прошли.

— Ну, — начала мисс Климпсон, оценив открывшуюся возможность со скоростью, которая сделала бы честь и Наполеону, — она говорила что-то насчет дома на Веллингтон-авеню, который, как она считает, вероятно, вскоре будет сдаваться в аренду.

— На Веллингтон-авеню? Вы меня удивили! Мне казалось, что я здесь знаю всех. Может, это Парфитты наконец взаправду переезжают? Они говорят об этом уже лет семь, и я, признаться, начала думать, что все это только разговоры. Миссис Писгуд, вы слышали? Мисс Климпсон говорит, что Парфитты наконец-то действительно уезжают!

— Бог ты мой! — воскликнула миссис Писгуд, поднимая свои слегка выпученные глаза от какого-то рукоделия и направляя взгляд, словно театральный бинокль, на мисс Климпсон. — Вот это новость. Наверное, это из-за ее брата, который гостил у них на прошлой неделе. Видимо, он собирается жить теперь вместе с ними, и это, конечно, все объясняет: в таком случае им не обойтись без еще одной спальни, когда девочки вернутся из школы. Очень разумное решение, я бы сказала. Насколько я знаю, он вполне состоятелен, и для детей так будет гораздо лучше. Интересно, куда они переедут? Вероятно, в один из тех новых домов на Уинчестер-роуд, хотя тогда им непременно придется обзавестись машиной. Впрочем, думаю, он в любом случае захочет, чтобы они ее купили. А скорее купит ее сам и позволит им ею пользоваться.

— Не думаю, что речь шла о Парфиттах, — поспешно вставила мисс Климпсон. — Даже точно — нет. Это была какая-то мисс… миссис Бадж упоминала, кажется, некую мисс Уиттакер.

— Мисс Уиттакер?! — в унисон воскликнули обе дамы. — Не может быть. Вы уверены?

— Не сомневаюсь, что мисс Уиттакер сказала бы мне, если бы собралась переезжать, — заявила мисс Мергатройд. — Мы с ней большие друзья. Думаю, миссис Бадж что-то не так поняла. Люди порой придумывают бог знает что на пустом месте.

— Я бы не была столь категорична, — укоризненно возразила миссис Писгуд. — В этом может что-то быть. Мисс Уиттакер не раз говорила мне, что хотела бы приобрести птицеферму. Осмелюсь предположить, что она не распространялась об этом направо и налево, но мне она всегда доверяла. Так что, вполне вероятно, именно это она и хочет сделать.

— Миссис Бадж не говорила, что мисс Уиттакер уезжает, — торопливо поправилась мисс Климпсон. — Она только сказала, кажется, что после смерти какой-то родственницы мисс Уиттакер осталась одна, и она, миссис Бадж, не удивилась бы, если бы той стало одиноко в опустевшем доме.

— Ох уж эта миссис Бадж! — заметила миссис Писгуд, многозначительно качая головой. — Чудесная женщина, но иногда все истолковывает превратно. Хотя такая мысль и мне приходила в голову. Я только на днях сказала бедняжке Мэри Уиттакер: «Не одиноко ли вам в этом доме, дорогая, теперь, когда не стало вашей дорогой тетушки?» Уверена, ей пошло бы на пользу, если бы она куда-нибудь переехала или взяла кого-нибудь к себе пожить. Неестественно для молодой женщины оставаться совершенно одной, так я ей и сказала. Я, знаете ли, мисс Климпсон, из тех, кто предпочитает говорить начистоту.

— О, я тоже, миссис Писгуд, — подхватила мисс Климпсон, — именно это я и сказала тогда миссис Бадж. «Правильно ли я понимаю, что было нечто странное в смерти пожилой дамы?» — спросила я ее, потому что она упомянула о каких-то особых обстоятельствах, а мне, видите ли, совсем не хотелось бы жить в доме, о котором идет дурная слава, я бы чувствовала себя в нем весьма неуютно. — Последнюю фразу она произнесла совершенно искренне.

— Да нет же, ничего подобного! — воскликнула мисс Мергатройд с таким энтузиазмом, что миссис Писгуд, которая замолчала лишь на секунду, чтобы сменить выражение лица и напустить на себя зловещую таинственность, прежде чем ответить на вопрос, оказалась оттесненной на обочину разговора. — Это просто ужасная история. Смерть была естественной, совершенно естественной, и для бедняжки больной она стала счастливым избавлением от страданий, которые в последние дни были невыносимыми. Скандал вокруг всей этой истории молодой доктор Карр (который, признаться, никогда мне не нравился) раздул просто для того, чтобы придать себе больше веса. Как будто какому-то врачу дано точно назвать день, когда Господу будет угодно призвать страдальца к себе! Гордыня и тщеславие человеческие могут иметь самые шокирующие последствия, мисс Климпсон, когда они бросают тень подозрения на невинных людей только из-за нашей приверженности предвзятым суждениям.

— Ну, на этот счет может существовать и другое мнение, мисс Мергатройд, — произнесла миссис Писгуд. — Выскажу то, что думаю я, мисс Климпсон: с моей точки зрения, тут необходимо расследование. Я стараюсь не отставать от времени и считаю, что доктор Карр — очень способный молодой человек, хотя, конечно, он не похож на старомодного семейного врача, каких любят пожилые люди. Очень жаль, что уволили милую сестру Филлитер, — эта новенькая Форбс оказалась сплошной головной болью, как выражается мой брат. Не думаю, что она хорошо знала свое дело.

— Сиделка Форбс была очаровательной женщиной, — вскинулась мисс Мергатройд, покраснев от негодования за то, что ее причислили к пожилым людям.

— Может, конечно, и так, — огрызнулась миссис Писгуд, — но как быть с тем фактом, что она чуть не убила себя однажды, по ошибке приняв девять гранул каломели вместо трех? Она сама мне об этом рассказывала. А если она сделала это один раз, могла сделать и второй.

— Но мисс Доусон не давали пить никаких лекарств, — возразила мисс Мергатройд. — И уж во всяком случае, сестра Форбс все свое внимание посвящала пациентке, а не флиртовала с врачом. Я всегда считала, что доктор Карр затаил на нее злобу из-за того, что она заняла место его подруги, и ничто не доставило бы ему большего удовольствия, чем навлечь на нее неприятности.

— Вы хотите сказать, — вставила мисс Климпсон, — что он отказался подписывать свидетельство о смерти и поднял всю эту бучу только для того, чтобы досадить новой сиделке? Уверена, что ни один врач не пошел бы на это.

— Разумеется, нет, — согласилась миссис Писгуд, — и никому, кто имеет хоть каплю здравого смысла, такое ни на минуту и в голову не пришло бы.

— Ну, премного вам благодарна, миссис Писгуд! — воскликнула мисс Мергатройд. — Большое спасибо. Не сомневаюсь, что…

— Я говорю то, что думаю, — отчеканила миссис Писгуд.

— Тогда я чрезвычайно рада, что у меня нет таких немилосердных мыслей, — ответила мисс Мергатройд.

— Не сказать чтобы ваши собственные мысли отличались таким уж милосердием, — парировала миссис Писгуд.

К счастью, в этот момент мисс Мергатройд, разволновавшись, резко взмахнула рукой, и с зажатой в ней спицы соскользнуло сразу двадцать девять петель. Жена викария, издали почуявшая, что назревает ссора, предприняла отвлекающий маневр, поспешив к ним с блюдом коржиков. Мисс Климпсон, упрямо претворяя в жизнь свою миссию, и ей подкинула тему дома на Веллингтон-авеню.

— Ну, я-то ничего об этом не знаю, — сказала миссис Тредгоулд, — но только что появилась сама мисс Уиттакер. Пойдемте со мной, я вам ее представлю, и вы лично сможете с ней поговорить. Уверена, вы друг другу понравитесь, она у нас такая труженица. О, миссис Писгуд, мой муж очень хочет посоветоваться с вами насчет собрания церковного хора мальчиков. Они как раз обсуждают сейчас это с миссис Файндлейтер. Не будете ли вы любезны присоединиться к ним и поделиться своим мнением? Мой муж очень его ценит.

Таким образом милая дама тактично развела спорщиц и, благополучно поместив миссис Писгуд под крыло викария, подвела мисс Климпсон к креслу возле чайного стола.

— Дорогая мисс Уиттакер, хочу познакомить вас с мисс Климпсон. Она — ваша ближайшая соседка, пока временно живет на Нельсон-авеню. Надеюсь, вы уговорите ее поселиться среди нас.

— Это было бы восхитительно, — ответила мисс Уиттакер.

Первым впечатлением мисс Климпсон от встречи с мисс Уиттакер было ощущение, что та абсолютно не вписывается в собравшуюся на чаепитие компанию прихожан Святого Онисима. С ее красивыми, резко очерченными чертами лица и властным видом, эта женщина куда уместнее смотрелась бы в каком-нибудь офисе в Сити. Она отличалась приятными сдержанными манерами; ее элегантный костюм был сшит не то чтобы на манер мужского, но все же с тем строгим изяществом, которое скрадывало волнующую женственность красивой фигуры. Имея долгий и грустный опыт наблюдения над несостоявшимися женскими судьбами, унылая череда которых проходила перед ней в дешевых пансионах, мисс Климпсон сразу же отмела мысль, начавшую смутно складываться у нее в голове. Перед ней была отнюдь не страстная натура, втиснутая обстоятельствами в образ стареющей женщины и стремящаяся освободиться от него, чтобы найти себе пару, пока молодость еще не ушла. Такой тип мисс Климпсон знала прекрасно и могла диагностировать его с убийственной точностью с первого взгляда, по тону, которым произносили: «Рада познакомиться». Встретив взгляд ясных светлых глаз Мэри Уиттакер из-под красиво очерченных бровей, она испытала острое чувство узнавания — правда, иного рода. Этот взгляд она уже видела, хотя не могла сразу вспомнить, где и когда. Непринужденно болтая о своем приезде в Лихэмптон, знакомстве с викарием, преимуществах хэмпширского воздуха и песчаных почв, мисс Климпсон напрягала свой проницательный ум, пытаясь найти ответ. Однако воспоминание упрямо не желало выходить из тени где-то на периферии сознания. «Оно всплывет ночью, — заверила себя мисс Климпсон, — а пока не стоит заговаривать о доме; при первом знакомстве это может показаться слишком напористым».

Но последовать этому благоразумному решению ей тут же помешала сама судьба, и весь эффект от дипломатии мисс Климпсон чуть не оказался сорван одним махом.

На сей раз мстительные эринии приняли обличье юной экзальтированной мисс Файндлейтер, которая оживленно подлетела к ним со стопкой пеленок в руках и плюхнулась на край дивана рядом с мисс Уиттакер.

— Мэри, дорогая! Почему ты мне не сказала? Оказывается, ты всерьез собираешься заняться разведением кур. Я понятия не имела, что ты так далеко зашла в своих планах. Как могло случиться, что я узнаю об этом от посторонних? Ты обещала все рассказывать мне первой.

— Но я и сама этого не знала, — холодно ответила мисс Уиттакер. — Интересно, кто пустил этот удивительный слух?

— Как же, миссис Писгуд сказала, что она слышала от… — Мисс Файндлейтер осознала, что оказалась в затруднительном положении. Она еще не была представлена мисс Климпсон и не могла сообразить, как назвать ее в ее присутствии. «Эта дама» говорят только продавщицы в магазинах; «мисс Климпсон» тоже не подходило, поскольку официально она как бы еще не знала ее имени; сказать «новая постоялица миссис Бадж» в сложившейся ситуации было невозможно. Мисс Файндлейтер запнулась, а затем, бросив лучезарный взгляд на мисс Климпсон, завершила фразу: — …Нашей новой помощницы. Позвольте мне представиться. Я так ненавижу формальности, но ведь принадлежность к сообществу приходских волонтеров — это уже своего рода знакомство, вы согласны? Вы, как я понимаю, мисс Климпсон? Рада знакомству. Мэри, это правда, что ты сдаешь дом мисс Климпсон и открываешь птицеферму в Элфорде?

— Насколько мне известно, нет. Мы с мисс Климпсон только что впервые встретились. — Тон мисс Уиттакер предполагал, что эта первая встреча может оказаться и последней, если это будет зависеть от нее.

— О, дорогая! — воскликнула юная мисс Файндлейтер, белокурая, коротко стриженная и по-детски веселая. — Похоже, я совершила промах. Мне показалось со слов миссис Писгуд, что это решенный вопрос. — Она вопросительно посмотрела на мисс Климпсон.

— Вовсе нет! — горячо возразила та. — Боже, что подумает обо мне мисс Уиттакер?! Разумеется, я не могла сказать ничего подобного. Я лишь упомянула невзначай, что ищу — даже скорее собираюсь поискать — дом в окрестностях церкви… Чтобы удобно было ходить на ранние службы и дни святых, и кто-то предположил — только предположил, я даже забыла кто, — что вы, возможно (всего лишь возможно), когда-нибудь подумаете о том, чтобы сдать дом. Уверяю вас, вот и все. — В своем изложении событий мисс Климпсон не слишком лицемерила, хотя была и не совсем точна, весьма иезуитски оправдываясь перед собственной совестью, что при той ответственности, которая на ней лежит, лучше всего занять позицию, ведущую к миру. — Мисс Мергатройд, — добавила она, — тут же поправила меня, сказав, что вы, конечно же, ни о чем подобном не помышляете, поскольку сообщили бы ей об этом первой.

Мисс Уиттакер рассмеялась.

— С какой стати? — сказала она. — Первому я сказала бы об этом моему агенту по недвижимости. Вообще-то, такая мысль у меня действительно была, но я не предпринимала пока никаких шагов.

— Значит, ты все-таки подумываешь об этом? — воскликнула мисс Файндлейтер. — О, надеюсь, что так, потому что в этом случае я попрошу тебя найти мне работу на твоей ферме! Я просто мечтаю сбежать от всех этих дурацких теннисных партий и всего такого прочего и поселиться на земле, поближе к исконным ценностям жизни. Вы читали Шейлу Кей-Смит?[113]

Мисс Климпсон призналась, что не читала, но очень любит Томаса Харди.

— Жить в таком городе, как этот, просто ужасно, — не умолкала мисс Файндлейтер. — Тут слишком много, знаете ли, фикусов и сплетен. Вы даже представить себе не можете, мисс Климпсон, как любят позлословить в Лихэмптоне. Уж ты-то, Мэри, дорогая, ощутила это на себе как никто. Чего только не говорили люди с подачи этого надоедливого доктора Карра. Неудивительно, что тебе хочется избавиться от этого дома. Не думаю, что ты смогла бы когда-нибудь снова почувствовать себя в нем уютно.

— Да почему же? — беспечно произнесла мисс Уиттакер. Не слишком ли беспечно? В ее взгляде и голосе мисс Климпсон сразу распознала инстинктивную защитную реакцию обделенной вниманием старой девы, которая старается всех убедить, будто никакие мужчины ей не нужны.

— Ну, мне всегда казалось, что печально жить там, где кто-то умер, — пояснила мисс Файндлейтер. — Милая мисс Доусон… хотя для нее, в сущности, это было милосердным избавлением от мук… но тем не менее…

Она явно старается свернуть тему, подумала мисс Климпсон. Атмосфера подозрительности, окружавшая смерть старой дамы, ей хорошо памятна, но она боится ворошить ее.

— Мало есть на свете домов, в которых никто бы никогда не умирал, — сказала мисс Уиттакер. — Не понимаю, почему людей это должно беспокоить. Думаю, надо просто научиться не думать об этом. Нас ведь не трогают прошлые жизни людей, которых мы не знали. Так же как эпидемии и несчастные случаи, происходящие где-то далеко от нас. Кстати, мисс Климпсон, вам не кажется, что эта китайская история может иметь последствия? Похоже, тут все относятся к ней слишком беззаботно. Если бы подобные бунтарские и большевистские настроения охватили Гайд-Парк, шуму было бы куда больше.

Мисс Климпсон ответила так, как от нее ожидали. А вечером написала лорду Питеру:

«Мисс Уиттакер пригласила меня на чай. Она заявила, что, как бы она ни любила активную сельскую жизнь с определенными обязанностями, она испытывает глубокую привязанность к дому на Веллингтон-авеню и не может заставить себя с ним расстаться. Похоже, она очень старается создать именно такое впечатление. Надеюсь, не будет несправедливым с моей стороны сказать, что «Мне кажется, королева наобещала слишком много[114].» Принц Датский даже мог бы добавить: «Шапка горит только на воре»[115], — уж не знаю, позволительно ли так выразиться о даме. Какое же чудо этот Шекспир! У него всегда, на любой случай можно найти цитату».

Глава 6

Найдена мертвой

Кровь временами засыпает, но никогда не умирает.

Дж. Чапмен. Вдовьи слезы

— Послушай, Уимзи, по-моему, ты сел в лужу, — заметил мистер Паркер. — Не вижу ни малейшего повода предполагать, будто в смерти этой женщины, Доусон, было что-то подозрительное. У тебя ведь ничего нет, кроме личного мнения тщеславного врача и кучи глупых сплетен.

— А у тебя формальный склад ума, Чарлз, — ответил ему друг. — Твоя профессиональная страсть к доказательствам постепенно иссушает твой блестящий интеллект и подавляет интуицию. Ты слишком цивилизован, в этом твоя беда. По сравнению с тобой я — дитя природы. «Среди нехоженых дорог, где ключ студеный бил, ее узнать никто не мог и мало кто любил»[116] — это про меня. И я знаю, что в этом деле что-то не так.

— Откуда?

— Откуда? Да оттуда же, откуда я знаю, что что-то не так с тем знаменитым лафитом урожая семьдесят шестого года, который этот чертов Петтигрю-Робинсон на днях имел наглость опробовать на мне. У него был мерзкий привкус.

— К черту привкус. Нет ведь никаких свидетельств насилия или яда. Ни у кого не было мотива расправиться со старушкой. И нет никаких возможностей доказать что бы то ни было в отношении кого бы то ни было.

Лорд Питер выбрал сигару «Боливар» из своего сигарного ящика и с элегантным артистизмом раскурил ее.

— Послушай, давай заключим пари, — сказал он. — Ставлю десять против одного, что Агата Доусон была убита, двадцать против одного, что это сделала Мэри Уиттакер, и пятьдесят против одного, что докажу это еще до конца года. Идет?

Паркер рассмеялся.

— Я человек бедный, ваше величество, — пошутил он, стараясь выиграть время.

— Вот! — победно воскликнул лорд Питер. — Ты сам не уверен. Был бы уверен, старина, сказал бы: «Деньги ваши — будут наши» — и без малейших колебаний заключил пари.

— Я достаточно повидал на своем веку, чтобы знать, что ни о чем нельзя говорить с абсолютной уверенностью, — возразил детектив, — но готов поспорить… на полкроны по каждому пункту, — осторожно добавил он.

— Да даже если бы ты сказал на полпенни, я бы простил тебе долг, принимая во внимание твою мнимую бедность, но семь с половиной шиллингов тебя не обогатят и не разорят. А уж я постараюсь доказать свои утверждения.

— И что ты намерен предпринять? — саркастически поинтересовался Паркер. — Затребуешь ордер на эксгумацию, чтобы поискать яд, невзирая на заключение эксперта? Или похитишь мисс Уиттакер и подвергнешь ее допросу третьей степени на галльский манер?

— Ничего подобного. Я человек современный и буду использовать современные психологические методы. Наподобие персонажей Псалмов, расставлю ловушки, я ловец душ и подтолкну предполагаемую преступницу к тому, чтобы она сама себя выдала.

— Ну, удачи! Ты ведь у нас лучший, так? — усмехнулся Паркер.

— Именно так. Установленный психологический факт: преступники не могут отрешиться от того, что сделали. Они…

— Возвращаются на место преступления?

— Не перебивай, черт бы тебя побрал. Они предпринимают ненужные действия, чтобы скрыть якобы оставленные следы, и таким образом последовательно навлекают на себя Подозрение, Расследование, Доказательство, Осуждение и Плаху. Выдающиеся авторы юридических трудов… нет, только, чур, не заикайся о святом Августине. В любом случае, чтобы не метать бисер своего красноречия перед свиньями, я предлагаю разместить это объявление во всех утренних газетах. Полагаю, хоть что-то из продукции нашего века блистательной журналистики она читает. Таким образом мы одним камнем убьем двух птичек.

— Вспугнем двух зайцев, хочешь ты сказать, — проворчал Паркер. — Дай сюда.

Берту и Ивлин Гоутубед, бывших прежде в услужении у мисс Агаты Доусон из «Дубравы», Веллингтон-авеню, Лихэмптон, просят связаться с м-ром Дж. Мерблсом, поверенным, в Стэпл-Инн, В ИХ СОБСТВЕННЫХ ИНТЕРЕСАХ.

— Неплохо придумано, правда? — сказал Уимзи. — Рассчитано на то, чтобы вызвать подозрения даже у самых неискушенных умов. Бьюсь об заклад, что Мэри Уиттакер клюнет на это.

— Каким образом?

— Не знаю. Это-то и интересно. Надеюсь, с милягой стариком Мерблсом ничего неприятного не случится. Очень не хотелось бы его потерять. Он — идеальный семейный адвокат. Хотя человек его профессии должен быть готов к риску.

— Глупости! — сказал Паркер. — Хотя согласен: если ты действительно хочешь узнать, что происходило в доме Доусон, добраться до этих девушек полезно. Слуги всегда все знают.

— Дело не только в этом. Помнишь, сестра Филлитер сказала, что девушек уволили незадолго до того, как она сама покинула дом? Так вот, оставляя в стороне странные обстоятельства увольнения сиделки — историю о том, будто мисс Доусон отказывалась принимать пищу из ее рук, хотя это не было следствием перемены общего доброго отношения старушки к своей сиделке, — не кажется ли тебе заслуживающим внимания тот факт, что девушек под надуманным предлогом удалили из дома примерно через три недели после того истерического припадка, который случился с мисс Доусон? Не выглядит ли это так, что всех, кто мог что-то помнить о том эпизоде, просто убирали с дороги?

— Ну, для того чтобы избавиться от девушек, конкретный повод имелся.

— Разбитый фарфор? В наши дни не так легко найти хорошую прислугу. Хозяйкам приходится гораздо терпимее относиться к нерадивости горничных, чем в былые времена. И потом — насчет того припадка. Почему мисс Уиттакер обеспокоила мисс Доусон подписанием каких-то нудных несрочных документов именно в тот момент, когда весьма проницательная сиделка Филлитер отправилась на прогулку? Или они были срочными? Если она знала, что они могут расстроить старушку, почему не позаботилась о том, чтобы рядом был человек, способный ее успокоить?

— Ну, мисс Уиттакер и сама опытная медсестра. Она вполне была способна без посторонней помощи позаботиться о тетке.

— Не сомневаюсь, что она вообще очень способная женщина, — многозначительно сказал Уимзи.

— Да брось. Ты необъективен. Но объявление в любом случае разместить нелишне. Вреда от этого не будет.

Лорд Питер протянул было руку к звонку, но вдруг замер. Челюсть у него слегка отвисла, придав удлиненному лицу чуть глуповатое неуверенное выражение, свойственное героям произведений мистера П. Г. Вудхауса.

— Ты не думаешь, что?.. — начал он. — А, к черту! — Он нажал кнопку звонка. — Вреда не будет, как ты сказал. Бантер, позаботьтесь, чтобы это объявление появлялось во всех газетах, указанных в этом списке, каждый день вплоть до особого распоряжения.

Первый раз объявление было напечатано во вторник утром. В течение следующей недели не произошло ничего особенного, если не считать письменного сообщения мисс Климпсон о том, что юной мисс Файндлейтер удалось наконец уговорить мисс Уиттакер предпринять некоторые шаги относительно птицефермы. Вместе они отбыли осматривать хозяйство, о продаже которого узнали из «Новостей птицеводства», и намеревались отсутствовать несколько недель. Мисс Климпсон опасалась, что в сложившихся обстоятельствах не сможет продолжать расследование с эффективностью, оправдывающей его слишком щедрое вознаграждение. Однако она подружилась с мисс Файндлейтер, и та обещала держать ее в курсе всех их дел. Лорд Питер ответил ей ободряющим письмом.

В следующий вторник, когда мистер Паркер, как всегда, пререкался со своей приходящей домработницей, имевшей неприятное обыкновение варить ему на завтрак копченую рыбу до тех пор, пока та не начинала напоминать просоленную мочалку из люфы, настойчиво зазвонил телефон.

— Это ты, Чарлз? — послышался в трубке голос лорда Питера. — Мерблс получил письмо насчет той девушки, Берты Гоутубед. Она исчезла в прошлый четверг, ее домохозяйка, увидев объявление, обеспокоилась и едет сейчас к нам, чтобы рассказать все, что знает. Можешь в одиннадцать подъехать в Стэпл-Инн?

— Не знаю, — немного раздраженно ответил Паркер. — У меня дела. Не сомневаюсь, что ты справишься и без меня.

— О да! — капризно произнес голос в трубке. — Но я подумал, что тебе это будет самому интересно. Какое же ты неблагодарное существо, Чарлз. Не проявляешь ни малейшего интереса к делу, черт тебя побери.

— Но ты же знаешь, что я в это дело не верю. Ладно, не ругайся, не оскорбляй слух телефонистки на коммутаторе. Я постараюсь. В одиннадцать? Хорошо. Да, послушай!..

Клак — щелкнуло в трубке.

— Отключился, — недовольно сказал Паркер. — Берта Гоутубед. Гм-м. Могу поклясться…

Он протянул руку через стол, взял «Дейли йелл», прислоненную к банке джема, и, поджав губы, прочел заметку, жирный заголовок которой привлек его внимание как раз перед ссорой с домработницей по поводу рыбы.

ОФИЦИАНТКА НАЙДЕНА МЕРТВОЙ

В ЭППИНГСКОМ ЛЕСУ

—

В сумке — £5

—

Он поднял трубку и назвал номер Уимзи. Ответил дворецкий:

— Его светлость в ванной, сэр. Соединить его с вами?

— Да, пожалуйста, — сказал Паркер.

Снова раздался щелчок. Наконец послышался отдаленный голос лорда Питера:

— Алло!

— Квартирная хозяйка не говорила, где работала Берта Гоутубед?

— Говорила. Официанткой в «Корнер-Хаусе». А почему вдруг такой вопрос? Сначала отшиваешь меня, потом не даешь спокойно принять ванну. В чем дело?

— Ты газет еще не читал?

— Нет. Это глупое занятие я оставляю до завтрака. А что случилось? Поступил приказ выступать на Шанхай? Или с подоходного налога сняли шесть пенсов?

— Заткнись, болтун, дело серьезное. Ты опоздал.

— Куда?

— Берту Гоутубед сегодня утром нашли мертвой в Эппингском лесу.

— Боже милостивый! Мертвой? Как? От чего она умерла?

— Понятия не имею. Яд или еще что. Может, сердечный приступ. Никаких следов насилия. Или ограбления. Никакой зацепки. Я еду в Ярд разбираться.

— Прости меня, Господи. Знаешь, Чарлз, а у меня ведь появилось какое-то дурное предчувствие, когда ты сказал, что от объявления не будет вреда. Мертва. Бедная девочка! Чарлз, я чувствую себя убийцей. Черт! Еще и мокрый весь. Ощущаешь себя таким беспомощным. Слушай, поезжай в Ярд, расскажи там все, что знаешь, а я присоединюсь к тебе, как только смогу. В любом случае теперь сомнений нет.

— Но послушай, это же может быть что-нибудь совсем другое, не имеющее отношения к объявлению.

— Ну да, а свиньи могут летать. Включи здравый смысл. Ох! Да, Чарлз, а о ее сестре ничего не известно?

— Известно. На теле найдено письмо от нее, по нему-то Берту и опознали. Она вышла замуж в прошлом месяце и уехала в Канаду.

— Это спасло ей жизнь. Если она вернется, то окажется в страшной опасности. Мы должны с ней связаться и предупредить ее. А также выяснить, что ей известно. До свидания. Мне нужно что-нибудь на себя надеть. Вот черт!

Щелк! На линии снова повисла мертвая тишина, и мистер Паркер, безо всякого сожаления оставив рыбу нетронутой, выскочил из дома и помчался по Лэмбз-Кондуит-стрит к остановке трамвая, идущего в Вестминстер.

Шеф Скотленд-Ярда сэр Эндрю Макензи был старинным другом лорда Питера. Он очень любезно принял молодого человека и со вниманием выслушал его несколько путаную историю о раке, завещаниях, таинственном нотариусе и объявлении в газете.

— Странное совпадение, — сказал он снисходительно, — и я могу понять, почему вы так расстроились. Но можете успокоиться. У меня есть отчет полицейского врача, который совершенно уверен, что смерть Берты Гоутубед наступила по исключительно естественным причинам. Нет никаких признаков какого бы то ни было насилия. Конечно, будет проведено расследование, но я думаю, что нет ни малейшей причины подозревать, что имело место преступление.

— Но что она делала в Эппингском лесу?

Сэр Эндрю слегка пожал плечами.

— Разумеется, это надо выяснить. Однако молодые люди, знаете ли, имеют обыкновение бродить. У нее есть жених. Работает где-то на железной дороге, кажется. Коллинз отправился допросить его. Или она могла прийти туда с кем-нибудь другим.

— Но если смерть была естественной, никто бы вот так просто не оставил девушку, которой стало плохо, а тем более умирающую.

— Это вы не оставили бы. А представьте себе, что там произошла какая-то ссора — в результате грубых развлечений, — и девушка упала замертво, так бывает при сердечном приступе. Ее спутник мог испугаться и сбежать. Разве такое не случается?

Лорда Питера его слова, судя по всему, не убедили.

— Сколько времени прошло с момента смерти, когда ее нашли?

— Дней пять или шесть, по мнению наших экспертов. Ее и нашли-то случайно; в этой части леса мало кто бывает. А тут какие-то ребята, гуляя с собаками, забрели в это пустынное место, и одна из собак учуяла труп.

— Тело лежало на виду?

— Не совсем. В кустах — знаете, в таком месте, где любят порезвиться шаловливые парочки.

— Или где убийца может поиграть с полицией в прятки, — добавил Уимзи.

— Ну-ну. Можете думать что вам угодно, — сказал сэр Эндрю с улыбкой, — но если это убийство, то разве что отравление, поскольку, как я уже сказал, ни малейших следов борьбы и никаких ран на теле не обнаружено. Я пошлю вам отчет о вскрытии. А пока, если хотите побывать вместе с инспектором Паркером на месте, где был найден труп, мы вам окажем любую помощь. И если вы что-нибудь найдете, пожалуйста, дайте мне знать.

Уимзи поблагодарил и, зайдя в соседний кабинет за Паркером, потащил его по коридору на выход.

— Не нравится мне все это, — говорил он ему на ходу. — То есть хорошо, конечно, что наши первые шаги в области психологии принесли, так сказать, плоды, но, видит бог, я не хотел, чтобы эти плоды были такими горькими. Лучше нам сейчас же поспешить в Эппинг, с квартирной хозяйкой можно поговорить и позже. Кстати, у меня новая машина, тебе понравится.

Одного взгляда на черного продолговатого монстра со щегольским корпусом и сверкающей сдвоенной выхлопной трубой мистеру Паркеру хватило, чтобы понять, что единственный способ добраться до Эппинга без вмешательства полиции — это принять как можно более официальный вид и размахивать своим служебным удостоверением перед носом каждого постового в синем мундире. Превозмогая внутреннее сопротивление, он втиснулся на пассажирское сиденье и испытал скорее нервозность, чем облегчение, когда машина уже в следующий миг оказалась в голове транспортного потока, причем с поразительно тихим, едва слышным журчанием мотора вместо ожидаемого им оглушительного рева.

— Новый «Даймлер Твин-Сикс», два блока по шесть цилиндров, — объяснял лорд Питер, искусно обгоняя грузовик, даже не глядя на него. — С гоночным кузовом. Специальной сборки… куча полезных технических новинок… никакого шума — ненавижу шум… как Эдмунд Спарклер[117]… он очень не любил шум… «Крошка Доррит»… помнишь книгу… зову ее «Миссис Мердль»[118]… по этой причине… увидишь, на что она способна.

Это обещание было исполнено еще до прибытия на место, где нашли тело. Их появление произвело настоящий фурор среди группы людей, собравшихся кто по служебной обязанности, кто из любопытства. На лорда Питера тут же набросились четыре корреспондента и целый сонм фоторепортеров, которых его присутствие обнадежило: не исключено, что эта тайна выльется в полноценный трехколонник с иллюстрациями. Паркера, к его великому неудовольствию, засняли в позорном виде: когда он, скрючившись, пытался вылезти из «Миссис Мердль». Суперинтендант Уолмсли услужливо пришел ему на помощь и, отогнав зевак, повел к месту происшествия.

Тело уже увезли в морг, но по вмятине, оставшейся во влажной почве, нетрудно было понять, где оно лежало. Взглянув на нее, лорд Питер издал сдавленный стон.

— Черт бы побрал эту теплую весеннюю погоду, — с чувством произнес он. — Апрельский дождь… солнце и вода… что может быть хуже? Тело сильно пострадало, суперинтендант?

— Весьма, милорд, особенно в местах, не прикрытых одеждой. Но личность установлена точно.

— Не сомневаюсь. Как лежало тело?

— На спине, в спокойной и естественной позе. Одежда не смята, ничего такого. Похоже, она сидела, когда ей стало плохо, и просто откинулась на спину.

— М-м-м. Дождь смыл все следы и прочие отпечатки на земле. И трава здесь густая. Эта трава — просто проклятье, да, Чарлз?

— Да. Насколько я вижу, ни одна веточка на кустах не сломана, суперинтендант?

— Ни одна, — ответил офицер, — никаких следов борьбы, как я отметил в своем рапорте.

— Все так, но если бы она сидела, а потом упала навзничь, как вы предполагаете, разве вот эти молодые побеги не сломались бы под тяжестью ее тела?

Суперинтендант внимательно посмотрел на представителя Скотленд-Ярда.

— Вы предполагаете, что ее принесли и положили тут, сэр?

— Я ничего не предполагаю, — недовольно ответил Паркер. — Я просто обращаю ваше внимание на то, что вы должны были бы заметить сами. А что это за следы от колес?

— Это наши, сэр. Мы подогнали сюда машину задним ходом, чтобы погрузить тело.

— И это все натоптали тоже ваши люди, полагаю?

— Частично наши, сэр, частично — те, кто ее нашли.

— И вы, надо думать, следов других людей не обнаружили?

— Нет, сэр. Но всю неделю шли сильные дожди. А кроме того, здесь полно кроликов, как видите, и, вероятно, других животных. Ласок и кого там еще…

— Ох! Ладно, осмотрите-ка тут все кругом. Возможно, найдутся какие-нибудь следы чуть подальше. Очертите круг и докладывайте обо всем, что увидите. И не пускайте сюда всю эту ораву. Выставьте ограждение и скажите, чтобы никто не приближался. Питер, ты осмотрел все, что хотел?

Уимзи, ковырявший тростью под стволом дуба в нескольких ярдах от него, остановился и поднял сверток, который был засунут в углубление между корнями. Двое полицейских поспешили к нему с выражением острого любопытства, которое тут же испарилось, как только они увидели, что́ он достал: бутерброд с ветчиной и пустую бутылку из-под пива «Басс», кое-как завернутые в промасленную газету.

— У кого-то тут был пикник, — хмыкнул Уолмсли. — Думаю, это никакого отношения к телу не имеет.

— А я думаю, что вы ошибаетесь, — спокойно возразил Уимзи. — Когда точно исчезла девушка?

— Она ушла с работы в «Корнер-Хаусе» в пять часов, завтра будет ровно неделя, то есть двадцать седьмого, в среду, — ответил Паркер.

— А это как раз — «Ивнинг вьюз» от среды, двадцать седьмого, — сказал Уимзи. — Последний вечерний выпуск. Он поступает в продажу после шести часов вечера. Так что, если никто не явился сюда с этой газетой позднее, специально чтобы поужинать, скорее всего, газету принесла сама девушка или ее спутник. Трудно вообразить, чтобы кто-то стал устраивать пикник рядом с трупом. Не то чтобы трупы обязательно мешают получать удовольствие от еды — à la guerre comme à la guerre[119], — но вроде сейчас войны нет.

— Это правильно, сэр, но вы сами сказали, что она умерла в среду или в четверг, так что она могла успеть побывать еще где-нибудь — переночевать у кого-то в городе или еще где.

— Я снова разбит в пух и прах, — притворно опечалился Уимзи. — Тем не менее совпадение занятное.

— Да, милорд, занятное, и я очень рад, что вы нашли эти вещи. Вы заберете их с собой, мистер Паркер, или мне взять?

— Лучше вам взять их и приобщить к другим уликам, — сказал Паркер, протягивая руку, чтобы забрать сверток у Уимзи, но тот, похоже, заинтересовался им больше, чем он того заслуживал. — Думаю, его светлость прав, сверток принесла с собой девушка. И это доказывает, что она пришла сюда не одна. Вероятно, с ней был ее молодой человек. Напоминает старую-старую историю. Осторожно с бутылкой, на ней могут быть отпечатки пальцев.

— Вот она, возьми, — сказал Уимзи. — Да будет у нас всегда друг и бутылка, чтобы его угостить, как говаривал Дик Свивеллер[120]. Но я очень прошу тебя, прежде чем ты отправишься предупреждать добропорядочного молодого железнодорожника о том, что все сказанное им будет записано и впоследствии может использоваться против него, обрати, пожалуйста, свой взор и нюх на этот бутерброд с ветчиной.

— И что с ним не так? — поинтересовался Паркер.

— Ничего. Он прекрасно сохранился благодаря этому восхитительному дубу. Могучий дуб — сколько веков он служил британцам защитой против завоевателей! Его сердцевина — наши корабли[121]; заметь, не «сердце», как обычно неверно цитируют, а сердцевина. Однако меня озадачивает несоответствие между этим бутербродом и остальной обстановкой.

— Обычный бутерброд с ветчиной, разве не так?

— О, боги винной фляги и застолья, доколе?.. Да, это бутерброд с ветчиной, варвар, но не обычный. Эта ветчина никогда не видела кухонь Лайонса[122], прилавков сетевых магазинов или захолустных кулинарий. Поросенок, принесенный в жертву, чтобы изготовить этот деликатес, обрастал сальцем не на обычном свином рационе из помоев и смешанных кухонных отходов. Обрати внимание на плотную структуру мяса, на глубокий коричневатый оттенок его постной части, на желтоватое, словно щека китайца, сало, на темные пятнышки черной патоки, которой его пропитали, чтобы сделать лакомство способным соблазнить самого Зевса Олимпийского. И скажи мне, человек, лишенный тонкого вкуса и достойный того, чтобы его круглый год кормили переваренной треской, как могло случиться, что простая официантка со своим другом-железнодорожником заявились в Эппингский лес, чтобы полакомиться бутербродами с черной, пропитанной патокой браденхэмской ветчиной, которая некогда бегала юным диким вепрем по лесам, пока смерть не превратила его в непортящийся прославленный шедевр кулинарного мастерства? Могу добавить, что сто́ит эта ветчина около трех шиллингов за фунт, — надеюсь, этот аргумент будет для тебя весомым.

— Странно, конечно, — согласился Паркер. — Думаю, только богатые люди могут…

— Либо богатые, либо те, кто относятся к еде как к изящному искусству, — подхватил Уимзи. — Эти две категории не идентичны, хотя иногда пересекаются.

— Это может оказаться важным, — сказал Паркер, аккуратно заворачивая улики. — А теперь пора отправиться осмотреть тело.

Процедура осмотра была не из приятных, поскольку жара и влажность сделали свое дело, ну и, конечно, ласки постарались. По правде говоря, Уимзи, бросив на тело лишь беглый взгляд, предоставил двум полицейским сотрудникам продолжать осмотр, а сам сосредоточил внимание на сумке покойной. Он пробежал глазами письмо от Ивлин Гоутубед (ныне Ивлин Кроппер), записав ее канадский адрес. Из внутреннего кармашка извлек газетную вырезку с собственным объявлением и довольно долго разглядывал сложенную пятифунтовую банкноту, лежавшую вместе с купюрой в десять шиллингов, семью шиллингами и восемью пенсами серебром, ключом от английского замка и пудреницей с компактной пудрой.

— Уолмсли, надеюсь, вы собираетесь отследить купюру?

— О да, милорд, разумеется.

— И ключ. Полагаю, от жилища девушки.

— Без сомнения, сэр. Мы попросили ее квартирную хозяйку прийти и опознать тело. Не то чтобы у нас были сомнения, но так положено. Хозяйка может оказать нам помощь. А! — Суперинтендант выглянул за дверь морга. — Вот, должно быть, и она.

Грузная, добродушная на вид женщина, выбравшаяся из такси с помощью молодого полицейского, беспрерывно всхлипывая, без колебаний опознала покойную как Берту Гоутубед.

— Такая милая девушка, — бормотала она. — О господи, какой ужас! Кто мог сотворить такое? С тех пор как она в прошлую среду не вернулась домой, я так беспокоилась. Сколько раз я пожалела о том, что не отрезала себе язык, прежде чем показать ей это злосчастное объявление. О, вижу, вы нашли его, сэр. Как же это подло — заманивать молоденьких девушек обещаниями какой-то выгоды. Старый грешник, называющий себя адвокатом! Когда она не вернулась в тот день и на следующий, я написала негодяю, предупредила его, что все знаю и напущу на него законные власти, пусть не сомневается, не будь я Доркас Гулливер. Меня ему не провести, я не из тех доверчивых девочек, за которыми он охотится, мне на Духов день шестьдесят один исполнится, так что уж я-то людей знаю — так я ему и написала.

Невозмутимость лорда Питера была несколько поколеблена столь грозной обличительной тирадой в адрес высокочтимого мистера Мерблса из Стэпл-Инн, чья собственная версия переписки с миссис Гулливер была отредактирована в сторону смягчения.

— Представляю, как был шокирован старик, — пробормотал он Паркеру. — Полагаю, мне влетит от него при следующей встрече.

Тем временем миссис Гулливер продолжала стенать:

— Такие порядочные девушки, обе, мисс Ивлин вышла замуж за того приятного молодого человека из Канады. Господи, какой это будет удар для нее! А еще бедняга Джон Афронсайдз, который на Троицу собирался жениться на мисс Берте, бедной овечке. Очень приличный, солидный мужчина, служит на Южной железной дороге, он еще все шутил: «Медленный, но надежный, как Южная железная дорога, — это я, миссис Гулливер». Ай-яй-яй, кто бы мог поверить? И ведь она, боже упаси, совсем не была из этих вертихвосток. Я не задумываясь дала ей ключ от входной двери, потому что она иногда поздно возвращалась с работы, но никогда нигде не оставалась ночевать. Потому я так и забеспокоилась, когда она не вернулась домой. В наши времена многие просто умыли бы руки и были бы рады ничего не знать, чтобы не попасть в передрягу. Только не я. Когда прошло несколько дней, а она все не появлялась, я сказала: «Помяните мое слово, — говорю, — ее похитил, — говорю, — этот самый Мерблс».

— Долго она у вас прожила, миссис Гулливер? — спросил Паркер.

— Чуть больше года, недолго, можно сказать, но будьте уверены: мне и недели хватит, чтобы узнать, порядочная девушка или нет. Имея такой опыт, как у меня, это даже по внешнему виду понять можно.

— Они с сестрой поселились у вас вместе?

— Да. Они пришли ко мне, когда искали работу в Лондоне. И ведь они, скажу я вам, могли попасть в плохие руки — две молоденькие провинциалки, такие свеженькие, хорошенькие.

— Но им необычайно повезло, миссис Гулливер, — сказал лорд Питер, — они нашли в вашем лице человека, которому можно довериться, спросить совета.

— Ну, вообще-то да, — ответила миссис Гулливер. — Не то чтобы нынешняя молодежь прислушивается к старшим… Наставь ребенка на верный путь, он и в старости не собьется с него, как сказано в Писании. Но мисс Ивлин, то есть теперь миссис Кроппер, взбрело в голову, что надо ехать в Лондон и стать настоящими леди, даром что до того они были прислугой. Хотя какая разница между тем, чтобы работать в какой-нибудь закусочной на побегушках у всякой шушеры, и тем, чтобы служить в доме у порядочной женщины, я не знаю, разве что работы больше и ешь когда попало. Тем не менее мисс Ивлин — она всегда была у них заводилой — очень хорошо устроилась, скажу я вам, познакомившись с мистером Кроппером, который каждое утро завтракал в «Корнер-Хаусе» и который положил на нее глаз — с самыми честными намерениями.

— Это большое везение. А вы не знаете, кто подсказал девушкам податься в Лондон?

— Вот, сэр, правильно, что вы спросили, потому что я никогда этого не могла понять. Та леди, у которой они служили в деревне, вбила это в голову мисс Ивлин. Не кажется ли вам, сэр, что при том, как трудно сейчас найти хорошую прислугу, она должна была бы сделать все, чтобы удержать их? Ан нет! Как-то там случилась небольшая неприятность, кажется, с Бертой, эта несчастная девушка, бедный ягненок — сердце разрывается смотреть, как она здесь лежит, правда же? — так вот, Берта разбила какой-то старинный чайник, судя по всему, очень ценный, и хозяйка сказала, что не может, мол, допустить, чтобы ее посуду били и дальше. Поэтому, сказала она, «тебе придется уйти», но, сказала она, «я дам тебе очень хорошую рекомендацию, и ты быстро найдешь хорошее место. Думаю, Ивлин захочет уйти вместе с тобой, — сказала она, — поэтому мне придется найти кого-нибудь другого. Но, — говорит, — почему бы вам не отправиться в Лондон? Там вам будет лучше, и жизнь там более интересная, чем тут». И она столько наговорила им про то, какое чудесное место этот Лондон и какие там открываются возможности, стоит только захотеть, что они прямо с ума сошли, так им захотелось сюда поехать, а она еще и подарила им немного денег и вообще очень хорошо к ним отнеслась.

— Гм-м, — сказал Уимзи, — должно быть, этот чайник был ей как-то особенно дорог. А Берта часто била посуду?

— Да в том-то и дело, сэр, что она никогда прежде ни разу ничего не разбила. Но эта мисс Уиттакер — так ее звать — оказалась из тех упрямиц, которые всегда все делают по-своему. Берта — во всяком случае, так она думала — попала под горячую руку, хотя мисс Ивлин, которая теперь миссис Кроппер, вот та считала, что все это неспроста. Мисс Ивлин была всегда очень, можно сказать, проницательной, в отличие от мисс Берты. Но, в конце концов, у всех нас есть свои особенности, сэр, ведь правда? По моему мнению, эта дама присмотрела себе кого-то другого, кого хотела взять на место Берты, а Ивлин, которая теперь миссис Кроппер, ну, вы знаете, считала, что чайник был просто предлогом, чтобы от них избавиться.

— Вполне вероятно, — сказал Уимзи. — Полагаю, инспектор, что с Ивлин Гоутубед…

— Она теперь миссис Кроппер, — всхлипнув в очередной раз, вставила миссис Гулливер.

— …что с миссис Кроппер уже связались?

— О да, милорд. Мы ей сразу же телеграфировали.

— Отлично. Дайте мне знать, как только она ответит.

— Разумеется, мы постоянно на связи с инспектором Паркером, милорд.

— Конечно. Ну, Чарлз, теперь я тебя оставлю. Мне нужно отправить телеграмму. Или ты едешь со мной?

— Нет, спасибо, — ответил Паркер. — Честно признаться, мне не нравится твой стиль вождения. Будучи лицом официальным, я предпочитаю оставаться в рамках закона.

— «Рамки» — это слово как раз для тебя, — сказал Питер. — Ладно, увидимся в городе.

Глава 7

Ветчина и бренди

Скажи мне, что ты ешь, — и я скажу тебе, кто ты.

Ж. А. Брийа-Саварен[123]

— Итак, — сказал Уимзи, когда тем же вечером Бантер проводил Паркера в его гостиную, — есть что-нибудь свеженькое?

— Да, у меня есть новая версия преступления, которая не оставляет от твоей камня на камне. И доказательства имеются.

— Кстати, какого именно преступления?

— Ну, конечно же, эппингского. В то, что старушка Доусон была убита, я по-прежнему не верю. Это просто твои фантазии.

— Понятно. А теперь ты хочешь мне сообщить, что с Бертой Гоутубед расправились торговцы «белыми рабынями».

— Откуда ты узнал? — разочарованно спросил Паркер.

— Это нетрудно: чтобы ни случилось с молодой женщиной, у Скотленд-Ярда есть только две навязчивые идеи: либо торговцы «белыми рабынями» — либо наркопритоны. Иногда то и другое вместе. Ты хочешь сказать, что в данном случае имело место именно то и другое?

— Ну, вообще-то да. Так часто бывает, ты же знаешь. Мы проследили пятифунтовую банкноту.

— Вот это важно в любом случае.

— Да. По-моему, именно в ней — ключ ко всему. Это одна из купюр, которые были выданы некой миссис Форрест, живущей на Саут-Одли-стрит. Я съездил туда, чтобы поговорить с этой дамой.

— Поговорил?

— Нет, ее не оказалось дома. Мне сообщили, что она вообще бывает там крайне редко. Надо сказать, у нее весьма дорогостоящие и загадочные привычки. Квартира элегантно обставлена, располагается над цветочным магазином.

— Квартира с гостиничным обслуживанием?

— Нет. Это такой тихий дом с лифтом без лифтера. Она появляется там лишь время от времени, чаще всего вечером, проводит одну-две ночи и уезжает. Еду заказывает из «Фортнум и Мейсон». Счета оплачивает сразу, наличными или чеком. Убирает у нее пожилая женщина, которая приходит около одиннадцати часов утра, к этому времени миссис Форрест обычно уже дома нет.

— Ее кто-нибудь когда-нибудь видел?

— Господи, конечно! Соседи снизу и продавщица из цветочного магазина очень подробно мне ее описали. Высокая, расфуфыренная, вся в ондатре, в открытых, почти без верха туфлях с каблуками, украшенными драгоценными камнями, — ну, ты знаешь эту моду. Волосы обесцвечены; когда проходит мимо, обдает всех ароматом орегано; напудрена белой пудрой — не по моде; губы густо накрашены помадой сургучного цвета; брови вызывающе подведены черным; ногти — палитра всех оттенков красного.

— Вот уж не знал, что ты изучаешь «Женскую страничку» в газетах с такой благой целью, Чарлз.

— Ездит на четырехместном «рено» темно-зеленого цвета с гобеленовой обивкой. Гараж — за углом. Я поговорил с охранником, он сказал, что двадцать седьмого ночью машины в гараже не было. Выехала в половине второго, вернулась около восьми утра.

— Сколько горючего было сожжено?

— Это тоже удалось выяснить. Достаточно, чтобы доехать до Эппинга и обратно. Более того, уборщица сказала, что накануне вечером в квартире ужинали двое и выпили три бутылки шампанского. Также на столе была ветчина.

— Браденхэмская?

— Откуда домработнице это знать? Но, думаю, весьма вероятно. В «Фортнум и Мейсон» мне подтвердили, что доставляли браденхэмскую ветчину по адресу миссис Форрест около двух недель тому назад.

— Звучит убедительно. Насколько я понимаю, ты думаешь, что миссис Форрест заманила к себе Берту Гоутубед с какой-то сомнительной целью, они поужинали…

— Нет, я думаю, там был мужчина.

— Ну да, конечно. Миссис Ф. организовала свидание и оставила их вдвоем. Бедную девочку напоили до бесчувствия, а потом произошло нечто непредвиденное.

— Да. Может, у нее случился удар или ей вкололи наркотик.

— И тогда они вытащили ее из квартиры и избавились от тела. Вполне возможно. Вскрытие что-нибудь прояснит в этом смысле. Да, Бантер, в чем дело?

— Телефон, милорд. Спрашивают мистера Паркера.

— Прости, — сказал Паркер, — я попросил служащих цветочного магазина сообщить мне, когда появится миссис Форрест. Если это она, поедешь со мной?

— Еще бы!

Поговорив по телефону, Паркер вернулся с победным видом, которого ему не удалось скрыть.

— Она только что поднялась в свою квартиру. Поехали. Только не на твоем «демоне смерти» — возьмем такси. Поторапливайся, я не хочу ее упустить.

Дверь в квартиру на Саут-Одли-стрит открыла сама миссис Форрест. Уимзи моментально узнал ее по описанию. Взглянув на удостоверение Паркера, она беспрекословно пропустила их внутрь и проводила в розово-фиолетовую гостиную, явно оформленную специалистами с Риджент-стрит.

— Прошу садиться. Вы курите? А ваш друг?

— Мой коллега, мистер Темплтон, — поспешно поправил ее Паркер.

Наметанным, весьма жестким взглядом миссис Форрест сразу оценила разницу между пиджачным костюмом Паркера ценой в семь гиней, «сшитым по последней моде в наших собственных мастерских и сидящим как влитой», — и скроенным на Сивилл-роу костюмом его «коллеги», однако ничем не выдала своей настороженности, разве что тон ее сделался еще более нарочито любезным. Паркер перехватил ее взгляд. «Профессиональная оценка, — отметил он про себя. — Она решила, что Уимзи — разъяренный брат, муж или кто-то еще. Не важно. Пусть погадает и понервничает — нам это только на руку».

— Мадам, — начал он со строгой официальностью, — мы расследуем некие события, имевшие место двадцать шестого числа прошлого месяца. Вы в это время, кажется, были в городе?

Миссис Форрест слегка наморщила лоб, делая вид, что вспоминает. Уимзи взял на заметку, что она не такая молодая, какой хочет казаться благодаря пышному светло-зеленому платью. Ей, безусловно, было уже под тридцать, и ее взгляд выдавал зрелую и многоопытную женщину.

— Да, думаю, была, — ответила она. — Точно была. Я тогда провела в городе несколько дней. Чем могу быть полезна?

— Речь идет о некой банкноте, путь которой мы проследили, и он привел к вам, — ответил Паркер. — Это пятифунтовая банкнота за номером икс уай пятьдесят восемь девятьсот двадцать девять. Она была выдана вам «Банком Ллойда» при обналичивании чека девятнадцатого числа.

— Очень может быть. Конечно, я не помню но́мера, но примерно в то время действительно обналичивала чек. Могу уточнить по чековой книжке.

— В этом нет необходимости. Но нам бы очень помогло, если бы вы вспомнили, с кем расплатились этой банкнотой.

— А, понимаю. Но это довольно трудно. Приблизительно тогда я расплачивалась со своей портнихой… хотя нет, ей я дала чек. Наличными я заплатила за гараж, это я хорошо помню, и это было как раз пять фунтов. Потом я обедала в «Верри» с приятельницей — помню, на это ушла еще одна пятерка, но была еще и третья. Мне выдали двадцать пять фунтов — тремя пятерками и одной десятифунтовой купюрой. Куда же ушла третья пятерка? А, ну конечно, как я могла забыть! Я поставила ее на лошадь.

— Вы делали ставку через букмекерскую контору?

— Нет. Просто тогда от нечего делать я отправилась в Ньюмаркет и поставила пять фунтов на какую-то лошадь по имени не то Горящий глаз, не то Молодчина, не то как-то еще, ставка была пятьдесят к одному. Разумеется, эта кляча проиграла, со мной всегда так. Какой-то мужчина в поезде «дал мне наводку» и даже записал кличку лошади. Я вручила записочку вместе с деньгами первому попавшемуся мне букмекеру — смешной такой седоволосый человек с хриплым голосом — и больше я этой банкноты никогда не видела.

— Можете вспомнить, в какой день это было?

— Думаю, в субботу. Да, точно, в субботу.

— Большое спасибо, миссис Форрест. Это станет большим подспорьем в расследовании, если мы сможем отследить весь путь этих банкнот. Одна из них всплыла при… определенных обстоятельствах.

— Могу я поинтересоваться, при каких, или это служебная тайна?

Паркер колебался. Он почти жалел теперь, что сразу в лоб не спросил у миссис Форрест, как ее пятифунтовая купюра оказалась в сумочке мертвой официантки, найденной в Эппинге. Застань он ее врасплох, может, она и раскололась бы от неожиданности. А теперь он дал ей время сплести эту небылицу про скачки. Конечно, невозможно проследить путь купюры, переданной неизвестному букмекеру из рук в руки. Но не успел он и слова сказать, как Уимзи первый раз вступил в разговор, причем таким несвойственным ему высоким раздраженным голосом, что его друг был немало озадачен.

— Все это пустая трата времени, — выпалил он. — «Желанье Эгламуру отомстить во мне сильней, чем к Сильвии любовь»[124].

— Кто такая Сильвия? — с большим изумлением спросила миссис Форрест.

— Кто такая Сильвия? — затараторил Уимзи. — У Шекспира найдется нужное высказывание на любой случай. Но, разрази меня гром, мне не до смеха. Это очень серьезно, и вы не имеете права смеяться над этим. Сильвия жутко расстроена, и врач боится, что это может сказаться на ее сердце. Возможно, вы не знаете, миссис Форрест, но Сильвия Линдхорст — моя кузина. И она желает знать, мы все желаем знать — не перебивайте меня, инспектор, всеми этими ухищрениями мы ничего не добьемся, — я желаю знать, миссис Форрест, кто здесь у вас ужинал вечером двадцать шестого апреля. Кто это был? Кто?! Можете мне сказать?

На сей раз миссис Форрест явно была ошеломлена. Даже под толстым слоем пудры было видно, как вспыхнули и тут же побледнели ее щеки; а в глазах появилось нечто гораздо большее, нежели просто смятение, — какая-то злобная ярость, как у загнанной в угол кошки.

— Двадцать шестого? — запнувшись, переспросила она. — Я не могу…

— Я так и знал! — вскричал Уимзи. — И та девушка, Ивлин, тоже не сомневалась в этом. Кто это был, миссис Форрест? Отвечайте!

— Никто… Тут никого не было, — сказала та, задыхаясь.

— Не надо, миссис Форрест, подумайте лучше, — произнес Паркер, быстро подхватывая игру. — Вы же не будете нас убеждать, что в одиночку выпили три бутылки шампанского «Вдова Клико» и съели ужин на двоих.

— Не забудьте про ветчину, — вставил Уимзи с самодовольным видом, — браденхэмскую ветчину, специально приготовленную и доставленную из «Фортнум и Мейсон». Ну, миссис Форрест?

— Погодите. Одну минуту. Я все вам скажу.

Ладони женщины стиснули розовую шелковую диванную подушку.

— Я… Можно мне что-нибудь выпить? Там, в столовой, на буфете.

Уимзи быстро встал и исчез в соседней комнате. Отсутствовал он довольно долго, как показалось Паркеру. Миссис Форрест сидела, откинувшись на спинку дивана, словно в полной прострации, однако дыхание у нее было ровным, Паркер видел, что она собирается с мыслями. «Придумывает новую байку», — сердито пробормотал он себе под нос. Тем не менее он не мог давить на нее в такой момент, не показавшись жестоким.

За раздвижными дверями лорд Питер производил немало шума, звеня бокалами и что-то переставляя с места на место. Наконец он вернулся.

— Прошу простить за задержку, — извинился он, протягивая миссис Форрест бокал бренди с содовой. — Не мог найти сифон. Всегда был немного рассеян, знаете ли. Так говорят все мои друзья. Прямо в глаза. И потом я пролил немного содовой на буфет. Руки трясутся. Нервы, знаете ли, ни к черту. Ну что, вам лучше? Вот и хорошо. Поставьте бокал. Эта штука должна вам помочь собраться. Может, еще один? Бросьте, вам это не повредит. Не возражаете, если я и себе налью? А то я что-то сильно разнервничался. Крайне неприятное и щепетильное дело. Так что, еще один? Вот и правильно.

С бокалом в руке он снова потопал в столовую, оставив Паркера ерзать в ожидании его возвращения. Присутствие детектива-любителя порой создает затруднения. Уимзи вернулся; на сей раз он проявил больше благоразумия, прихватив поднос, на котором стояли графин, сифон и три бокала.

— Ну вот, — сказал он, — теперь все мы чувствуем себя лучше. Вы готовы ответить на наш вопрос, миссис Форрест?

— А могу я для начала поинтересоваться, какое право вы имеете мне его задавать?

Паркер бросил на друга раздраженный взгляд. Вот что значит дать подозреваемому время подумать.

— Право? — взорвался Уимзи. — Право?! Разумеется, у нас есть такое право. Полиция может задавать какие угодно вопросы, когда что-то случается. А тут убийство! Право ей…

— Убийство?

В глазах женщины появилось напряженно-любопытное выражение. Паркер не понял его смысла, но Уимзи распознал сразу же. Последний раз он видел такое выражение в глазах крупного финансиста, когда тот взялся за перо, чтобы подписать контракт. Уимзи приглашали быть свидетелем при подписании, но он отказался. То был контракт, сломавший тысячи жизней. Финансиста вскоре после этого убили, а Уимзи не согласился расследовать это дело, сформулировав отказ цитатой из Дюма: «Да свершится правосудие Божие!»[125]

— Боюсь, — сказала миссис Форрест, — что в таком случае я не смогу вам помочь. Двадцать шестого у меня в гостях действительно был друг, но его, насколько мне известно, не убили и он никого не убил.

— Значит, это был мужчина? — спросил Паркер.

Миссис Форрест с насмешливо-притворным раскаянием кивнула.

— Мы с мужем живем раздельно, — пробормотала она.

— Прошу прощения, — сказал Паркер, — но вынужден просить вас назвать имя и адрес этого джентльмена.

— Не слишком ли много вы просите? Возможно, если бы вы сообщили мне больше подробностей…

— Видите ли, — снова вступил Уимзи, — нам необходимо знать наверняка, был это Линдхерст или нет. Моя кузина страшно расстроена, как я уже говорил, и эта девушка, Ивлин, тоже доставляет неприятности. Признаться — разумеется, никому из нас не хочется, чтобы эта история получила огласку, — Сильвия настолько потеряла голову, что набросилась на старину Линдхерста с револьвером. Слава богу, стрелок из нее никудышный. Пуля прошла у него над плечом и вдребезги разнесла вазу — что, кстати, весьма неприятно: ваза-то ценная, китайская, периода Цяньлун, восемнадцатый век. Когда Сильвия гневается, она теряет самообладание. Вот мы и подумали: поскольку Линдхерста выследили вплоть до этого дома, возможно, вы смогли бы нам дать надежное доказательство того, что у вас был не он, и таким образом помочь предотвратить убийство. Потому что, хоть это и можно будет квалифицировать как убийство в состоянии невменяемости, все же чертовски неприятно иметь кузину в бродмурской психушке[126] — заметьте, близкую родственницу и очень славную женщину, когда она не в гневе.

Напряжение постепенно отпускало миссис Форрест, на ее лице появилась едва заметная улыбка.

— Думаю, ситуация мне ясна, мистер Темплтон, — сказала она. — Я сообщу вам имя, но надеюсь, что оно будет сохранено в строгой тайне?

— Разумеется, разумеется, — охотно откликнулся Уимзи. — Это исключительно любезно с вашей стороны.

— Только поклянитесь, что вы не соглядатаи, нанятые моим мужем, — быстро вставила она. — Я пытаюсь получить у него развод. Откуда мне знать, что это не ловушка?

— Мадам, — произнес Уимзи с гробовой серьезностью, — я клянусь честью джентльмена, что не имею никакого отношения к вашему мужу. Я никогда о нем даже не слышал.

Миссис Форрест покачала головой.

— И все же не думаю, что мне стоит сообщать вам имя моего друга. Если вы спросите его, был ли он здесь, он все равно скажет — нет. А если вы посланы моим мужем, то вы и так уже получили все нужные вам доказательства. Но я могу торжественно заверить вас, мистер Темплтон, что ничего не знаю о вашем друге мистере Линдхерсте…

— Майоре Линдхерсте, — печально вставил Уимзи.

— И если миссис Линдхерст это не удовлетворит и она захочет повидаться со мной лично, я буду рада развеять ее подозрения. Так пойдет?

— Большое спасибо, миссис Форрест. Большего и желать нельзя. Надеюсь, вы простите мне мою резкость, — сказал Уимзи. — Я человек довольно… э-э… экспансивный, а тут такое очень уж неприятное дело. Хорошего вам дня. Пойдемте, инспектор, все в порядке — вы же видите. Я вам чрезвычайно признателен, миссис Форрест, — несказанно. Пожалуйста, не провожайте нас.

Вразвалочку, в гаерски-вальяжной манере, которую умел на себя напускать, Уимзи пошел по узкому коридору, Паркер последовал за ним, сохраняя строгую полицейскую выправку. Однако как только дверь квартиры захлопнулась за ними, Уимзи схватил друга за руку и поспешно затолкал в лифт.

— Думал, что мы уже никогда оттуда не вырвемся, — задыхаясь, проговорил он. — А теперь быстро: как попасть на задний двор?

— Что тебе понадобилось на заднем дворе? — раздраженно поинтересовался Паркер. — И не надо меня так тянуть. Мне вообще не следовало брать тебя с собой, но раз уж взял, я бы предпочел, чтобы ты деликатно помалкивал.

— Ты совершенно прав, — весело согласился Уимзи, — давай только сделаем еще одно маленькое дельце, а потом можешь обрушить на меня все твое праведное негодование. Думаю, нам сюда, за угол, вот по этой боковой дорожке. Шагай поживее и смотри не наткнись на мусорный бак. Первое, второе, третье, четвертое — вот оно! Последи, чтобы никого вокруг не было.

Вычислив выходившее на задний двор занавешенное окно, которое принадлежало квартире миссис Форрест, Уимзи ухватился за водосточную трубу и стал взбираться по ней с ловкостью вора-форточника. На высоте пятнадцати футов над землей он остановился, протянул руку вверх и быстрым движением что-то схватил, после чего бодро съехал обратно по трубе вниз, держа правую руку на отлете, как будто в ней было что-то бьющееся.

И действительно, к большому своему удивлению, Паркер увидел, что Уимзи аккуратно держит пальцами бокал на высокой ножке, такой же, как те, из которых они пили в гостиной миссис Форрест.

— Какого черта?.. — начал было Паркер.

— Тихо! — шикнул на него Уимзи. — Я же Хокшоу-сыщик… собираю отпечатки пальцев. «Вот и мы, вас привечаем, счастья-радости желаем, отпечатки собираем»[127], — пропел он шепотом. — Вот зачем я унес бокал обратно в столовую. А во второй раз принес другой. Прошу прощения за этот атлетический фортель, но в единственной катушке, которую удалось там найти, было слишком мало ниток. Поменяв бокалы, я на цыпочках пробрался в ванную и вывесил первый за окно. Надеюсь, она с тех пор в спальню не входила. Будь любезен, отряхни мне брюки, старина. Осторожно, не прикасайся к стеклу.

— На кой черт тебе понадобились ее отпечатки?

— Я знал, что ты — человек благодарный. А что, если миссис Форрест — преступница, которую уже много лет разыскивает Скотленд-Ярд? В любом случае, ты сможешь сравнить ее отпечатки с отпечатками на бутылке из-под «Басса», если они там имеются. А кроме того, никогда не знаешь, зачем могут понадобиться отпечатки. Ну как, горизонт чист? Отлично. Лови такси. Я не могу махать рукой с бокалом — будет выглядеть глупо. Кстати…

— Что?

— Я там еще кое-что увидел. Когда первый раз выходил налить бренди, я заглянул в спальню.

— И?

— Как ты думаешь, что я нашел в выдвижном ящике умывального столика?

— Ну?

— Шприц для подкожных инъекций.

— Вот как?

— О да! И невинную коробочку с ампулами, к которой было прикреплено предписание врача: «Для инъекций. Миссис Форрест. По одной при сильных болях». Что ты об этом думаешь?

— Скажу, когда мы получим отчет о вскрытии, — ответил Паркер, явно впечатленный. — Врачебное предписание ты, полагаю, не прихватил?

— Нет. Равно как не сообщил даме, кто мы такие в действительности и что ищем, а также не спросил разрешения на похищение семейного хрусталя. Зато я записал адрес аптекаря.

— В самом деле? — воскликнул Паркер. — Иногда, приятель, у тебя случаются проблески здорового сыщицкого чутья.

Глава 8

Что касается преступления

Общество отдано на милость убийцы, который беспощаден, не имеет сообщников и всегда сохраняет хладнокровие.

Э. Пирсон. Убийство в Сматти-Ноуз

Письмо от мисс Александры Катерины Климпсон лорду Питеру Уимзи.

«Фэйрвью»,

Нельсон-авеню,

Лихэмптон.

12 мая 1927 г.

Дорогой лорд Питер,

мне пока не удалось добыть ВСЮ информацию, которая Вам нужна, так как мисс Уиттакер отсутствует уже несколько недель, объезжая птицефермы!!! С намерением купить, разумеется, а не с санитарной инспекцией (!). Я действительно думаю, что она собирается завести хозяйство вместе с мисс Файндлейтер, хотя что нашла мисс Уиттакер в этой очень экспансивной и на самом деле глупой молодой женщине, я понятия не имею… Однако мисс Файндлейтер явно «помешана на мисс Уиттакер» (как мы выражались в подобных случаях в школе), и, боюсь, никто из нас не смог бы устоять перед таким откровенным и лестным обожанием. Должна сказать, что мне эта привязанность кажется весьма нездоровой — вероятно, вы помните очень разумную книгу мисс Клеменс Дейн[128] на эту тему, — поскольку за свою жизнь, проведенную преимущественно в обществе, где верховодили женщины, я такого вдоволь насмотрелась! Как правило, это плохо влияет на более слабую из двоих. Впрочем, не буду отнимать Вашего времени пустой болтовней!!!

Между тем мисс Мергатройд, которая дружила со старой мисс Доусон, смогла мне кое-что рассказать о ее прошлой жизни.

Лет пять тому назад мисс Доусон жила в Уорикшире со своей кузиной, некой мисс Кларой Уиттакер, двоюродной бабкой Мэри Уиттакер по отцовской линии. Эта мисс Клара, судя по всему, была «дамой с характером», как обычно выражался мой дорогой отец. В лучшие свои годы она считалась очень «продвинутой» и не слишком приятной (!), поскольку отвергла несколько хороших предложений, КОРОТКО стригла волосы (!!) и основала собственный бизнес, став КОНЕЗАВОДЧИЦЕЙ!!! Конечно, в наше время это никого бы не удивило, но тогда пожилая дама — или молодая, каковой она была, когда затеяла свое революционное предприятие, — стала настоящей ПЕРВОПРОХОДЧИЦЕЙ.

Агата Доусон была ее школьной подругой, глубоко к ней привязанной. Благодаря этой дружбе сестра Агаты, ХАРРИЕТ, вышла замуж за брата Клары Уиттакер ДЖЕЙМСА! Сама же Агата о браке не помышляла, как и Клара, и эти дамы жили вдвоем в большом доме с необъятными конюшнями в уорикширской деревне под названием, кажется, Крофтон. Клара Уиттакер оказалась женщиной, обладавшей незаурядными деловыми способностями, и наладила обширные «связи» с окрестными охотничьими кругами. Ее охотничьи лошади стали очень знамениты, и из капитала в несколько тысяч фунтов, с которого начинала свой бизнес, она сколотила целое состояние, став перед смертью очень богатой женщиной! Агата Доусон к лошадиному бизнесу никогда никакого отношения не имела. Она была «домашней» компаньонкой и присматривала за хозяйством и прислугой.

Умирая, Клара Уиттакер оставила все свои деньги АГАТЕ, минуя собственную семью, с которой не очень ладила, — будучи людьми весьма ограниченными, они не приветствовали ее конное дело!! Ее племянник Чарлз Уиттакер, священник и отец нашей Мэри, был возмущен тем, что не получил наследства, хотя, отнюдь не по-христиански враждовавший с теткой, он едва ли имел право жаловаться, тем более что Клара заработала свое состояние исключительно собственными стараниями. Но он, разумеется, унаследовал от предков дурную старомодную идею, будто женщина не должна быть хозяйкой самой себе, сама зарабатывать деньги и делать с ними то, что считает нужным!

Он и его семья были единственными живыми Уиттакерами, и когда они с женой погибли в автокатастрофе, мисс Доусон попросила Мэри оставить работу медсестры и поселиться вместе с ней. Так что, как видите, деньгам Клары Уиттакер было суждено вернуться в конце концов к дочери Джеймса Уиттакера!! Мисс Доусон никогда не скрывала своего намерения завещать их Мэри, если та согласится переехать к ней и скрасить одинокой старушке закат жизни!

Мэри согласилась, и когда ее тетка — или, точнее сказать, ее двоюродная тетка — продала старый большой дом в Уорикшире после Клариной смерти, они, недолго пожив в Лондоне, переехали в Лихэмптон. Как вы знаете, бедная мисс Доусон тогда уже страдала от ужасной болезни, которая и свела ее в могилу, так что долго ждать денег Клары Уиттакер Мэри не пришлось!!

Надеюсь, эта информация будет Вам в какой-то мере полезна. Мисс Мергатройд, конечно, ничего не известно о других родственниках мисс Доусон, но она всегда полагала, что никаких других живых родственников у нее не существует, ни со стороны Уиттакеров, ни со стороны Доусонов.

Когда мисс Уиттакер вернется, я надеюсь узнать о ней больше. Вкладываю отчет о своих расходах по настоящее время. Надеюсь, Вы не сочтете их чрезмерными. Как продвигается дело с Вашими подопечными? Жаль, что я не имею больше возможности встречаться с теми несчастными женщинами, чьи истории жизни я изучала, — они были такими ТРОГАТЕЛЬНЫМИ!

Искренне Ваша,

Александра К. Климпсон.

P. S. Забыла сообщить, что у мисс Уиттакер есть маленькая машина. Я, конечно, мало смыслю в этом деле, но горничная миссис Бадж сказала мне, что, по словам горничной мисс Уиттакер, это «Остин-7» (есть такая марка?). Серого цвета, номер XX 9917».

Едва лорд Питер закончил читать этот документ, как Бантер доложил о приходе мистера Паркера, и тот, войдя, устало опустился в удобное честерфилдское кресло.

— Ну, доложи результаты, — потребовал его светлость, перебрасывая ему письмо. — Знаешь, я начинаю думать, что ты был прав насчет дела Берты Гоутубед, и это большое облегчение для меня. Я, разумеется, не поверил ни одному слову миссис Форрест — по своим соображениям, но надеюсь, что смерть Берты была чистым совпадением и не имеет никакого отношения к моему объявлению.

— Вот как? — с горечью сказал Паркер, наливая себе виски с содовой. — Ну, тогда тебе будет еще приятнее узнать, что результаты аутопсии показали отсутствие каких бы то ни было признаков насильственной смерти. Ни яда, ни повреждений. У нее было слабое сердце, и вывод патологоанатома: летальный обморок от переедания.

— Меня это не удивляет, — сказал Уимзи. — Мы ведь и сами предполагали удар. Некий обходительный джентльмен, встреченный в квартире их общей знакомой, чрезмерно разошелся после ужина и стал распускать руки. Добропорядочная молодая женщина была шокирована. Слабое сердце не выдержало. Обморок. Конец. Обходительный джентльмен и его подруга в панике — у них на руках труп. Счастливая мысль: автомобиль; Эппингский лес; exeunt omnes[129] с песнями, умыв руки. В чем сложность?

— Сложность в том, чтобы это доказать, только и всего. Кстати, на бутылке отпечатков не было — лишь смазанные пятна.

— Перчатки, надо полагать. Похоже на камуфляж. Обычно парочка, отправляясь на пикник, не надевает перчатки, чтобы взять в руки бутылку пива.

— Я знаю. Но мы не можем арестовать всех, кто носит перчатки.

— «Тюлень сказал: «Как я скорблю, как плачу я над вами!» И самых крупных выбрал он с горючими слезами…»[130], — продекламировал Уимзи. — А что с теми ампулами для инъекций?

— Абсолютно ничего. Мы опросили аптекаря и врача. Миссис Форрест страдает острыми невралгическими болями, и эти уколы ей официально прописаны. Там ничего подозрительного, никаких признаков употребления наркотиков. Дозировка обезболивающего небольшая, смертельной она ни для кого быть не могла. А кроме того, не помню, говорил ли я тебе, что в организме покойной не найдено следов ни морфия, ни какого-либо другого яда.

— Ну, что ж! — сказал Уимзи. Несколько минут он сидел, задумчиво глядя на огонь. — Вижу, и в газетах интерес к этому делу затухает, — неожиданно добавил он.

— Да. Мы разослали результаты анализов, и завтра будет напечатана заметка с выводом: смерть по естественным причинам, вот и все.

— Отлично. Чем меньше суеты вокруг, тем лучше. Что-нибудь слышно от ее сестры из Канады?

— Ах да, забыл. Три дня назад мы получили от нее телеграмму. Она приезжает.

— Приезжает? Черт побери! На каком судне?

— На «Звезде Квебека», оно прибывает в ближайшую пятницу.

— Гм-м! Мы должны ее перехватить. Ты собираешься встречать судно?

— Господи, нет, конечно! С какой стати?

— Думаю, кто-нибудь должен ее встретить. Я, конечно, немного успокоился, но сомнения остались. Я сам ее встречу, если не возражаешь. Мне нужно узнать у нее все об этой истории с мисс Доусон, и на этот раз я хочу быть уверен, что у девушки не случится сердечного приступа, прежде чем я с ней поговорю.

— Питер, я правда думаю, что ты все преувеличиваешь.

— Береженого бог бережет, — сказал его светлость. — Хочешь еще глоток? Кстати, что ты думаешь о последних известиях от мисс Климпсон?

— Не вижу в них ничего особенного.

— Не видишь?

— Письмо немного сбивчивое, но в целом все ясно.

— Ну да. Единственное, что мы теперь знаем, что отец Мэри Уиттакер злился на то, что деньги его тетки достались мисс Доусон, и считал, что они должны перейти к нему.

— Но ты же не можешь подозревать его в убийстве мисс Доусон. Он умер задолго до нее, а деньги так или иначе должны были перейти к его дочери.

— Да, это так. Но предположим, что мисс Доусон передумала. Она ведь могла рассориться с Мэри Уиттакер и решить оставить деньги кому-нибудь другому.

— А, понимаю — и поплатиться за это жизнью, прежде чем составила завещание?

— А разве такое невозможно?

— Возможно, разумеется. Если не учитывать, что по всем имеющимся у нас сведениям никому не удалось убедить ее это завещание составить.

— Верно — пока она оставалась в хороших отношениях с Мэри. А как насчет того утра, о котором упомянула сестра Филлитер, когда мисс Доусон утверждала, будто ее хотят раньше времени свести в могилу? Вполне вероятно, Мэри надоело, что тетка так бессовестно долго коптит небо. Если бы мисс Доусон об этом узнала, ей бы это очень не понравилось, и она могла открыто заявить, что составит завещание в пользу кого-то другого — в порядке страховки от преждевременной кончины!

— Тогда почему она не послала за своим поверенным?

— Может, она и пыталась. Но ведь она была прикована к постели и беспомощна, а Мэри вполне могла перехватить ее послание.

— Звучит вполне правдоподобно.

— Вот и я так думаю. И вот почему я хочу получить показания Ивлин Кроппер. Совершенно уверен, что девушек уволили, так как они услышали больше, чем им следовало. Иначе откуда такая горячая готовность Мэри устроить их в Лондоне?

— Да. Эта часть рассказа миссис Гулливер мне тоже показалась странной. А что насчет другой сиделки?

— Сестры Форбс? Хорошая мысль. Я о ней и забыл. Думаю, вы можете ее найти?

— Конечно, можем, если тебе это кажется важным.

— Мне это кажется чертовски важным. Слушай, Чарлз, вижу, ты не испытываешь большого энтузиазма по поводу этого дела.

— Я вообще не уверен, что там есть «дело». Почему ты так страстно им увлекся? Похоже, тебе до смерти хочется, чтобы оно оказалось убийством, хотя для этого нет никаких особых оснований. Почему?

Лорд Питер встал и начал мерить шагами комнату. Его стройная фигура в свете одинокой настольной лампы отбрасывала гротескную расплывчатую тень, вытянутую до потолка. Он подошел к книжному стеллажу, и тень съежилась, сгустилась и замерла. Поднял руку — тень взметнулась вместе с ней, скользнув по позолоченным буквам на корешках.

— Почему? — повторил Уимзи. — Потому что я уверен: это именно то дело, которое я всегда искал. Всем делам дело. Убийство без видимых мотивов, без средств преступления, без зацепок. Образцовое. Все это, — он повел рукой вдоль книжных полок, и тень повторила его жест, сделав его более широким и зловещим, — все книги на этой стене — книги о преступлениях. Но в них описаны только несостоявшиеся преступления.

— Что ты имеешь в виду под несостоявшимися преступлениями?

— Провалившиеся. Те, которые были раскрыты. Как ты думаешь, каково соотношение количества таких преступлений и успешных, тех, о которых мы даже не слыхали?

— В нашей стране, — весьма напыщенно сказал Паркер, — удается выследить и отдать под суд большинство преступников…

— Дорогой мой, я знаю, что там, где факт преступления очевиден, вы ловите преступника минимум в шестидесяти процентах случаев. Но уже в тот момент, когда только возникает подозрение в совершении преступления, оно ipso facto[131] попадает в категорию несостоявшихся. После этого речь идет лишь о большей или меньшей эффективности работы полиции. А как насчет тех преступлений, относительно которых никогда не возникало даже подозрений?

Паркер пожал плечами.

— Что можно ответить на такой вопрос?

— А давай погадаем. Почитай любую сегодняшнюю газету. Например, «Мировые новости». Или — поскольку на прессу теперь надели намордник — возьмем Судебный вестник бракоразводных процессов. Разве он не наводит на мысль, что брак — это всегда неудача? И разве все наши газеты не забиты глупыми статьями, производящими тот же эффект? Между тем посмотри на супружеские пары, которые ты лично знаешь, разве большинство из них не благополучны на свой скучный, непоказушный манер? Просто ты о них ничего не знаешь. Люди не заявляются в суд, чтобы сообщить, что они бредут по жизни в целом вполне безбедно, большое, мол, спасибо. Точно так же, прочитав все эти книги, ты придешь к выводу, что все убийства всегда раскрываются. Потому что огласку получают только разоблаченные преступления. Успешные убийцы не трубят о своих деяниях в газетах. Они даже не участвуют в идиотских симпозиумах, чтобы ответить пытливому миру на вопросы «Что для меня значит убийство?» или «Как я стал успешным отравителем?» Удачливые убийцы, как и удачливые жены, помалкивают. И соотношение между непойманными и пойманными убийцами, скорее всего, такое же, как соотношение между разведенными и счастливыми парами.

— А ты не преувеличиваешь?

— Не знаю. И никто не знает. В том-то все и дело. Но ты спроси любого врача, когда он будет в непринужденном, расслабленном расположении духа, не возникают ли у него порой скверные подозрения, которым он не может, да и не посмел бы дать ход? Ты же видел на примере нашего друга Карра, что получается, когда один какой-нибудь врач оказывается чуть более смелым, чем остальные.

— Ну, так он ничего и не смог доказать.

— Знаю. Но это не значит, что доказывать было нечего. Вспомни десятки и сотни убийц, которых никто не преследовал и даже не подозревал до тех пор, пока они не заходили слишком далеко и не совершали глупость, которая срывала им все представление. Например, Палмер. Он избавился от жены, брата, тещи и незаконнорожденных детей, и все ему сходило с рук до тех пор, пока он не совершил ошибку, расправившись с Куком слишком уж эффектным способом. Или посмотри на Джорджа Джозефа Смита. Никому и в голову не приходило подозревать его, после того как утонули две его первые жены. Только когда он утопил третью, появились сомнения. Армстронг тоже мог бы выйти сухим из воды, совершив намного больше преступлений, чем было ему в конце концов предъявлено, если бы не споткнулся на Мартине и отравленных шоколадных конфетах — вот это и разворошило гнездо шершней. Берка и Хейра осудили за убийство старухи, а потом они беспечально признались, что за два месяца прикончили шестнадцать человек, и никто об этом ни сном ни духом не ведал.

— Но они ведь были пойманы.

— Только потому, что оказались дураками. Если ты убиваешь кого-то жестоким кровавым способом, или травишь человека с богатырским здоровьем, или избавляешься от наследодателя на следующий день после того, как он подписал завещание в твою пользу, или приканчиваешь всех встречных, пока люди не начинают думать, что ты — одушевленное воплощение анчара[132], то естественно, что в конце концов тебя найдут. Но выбери кого-нибудь старого и больного, такого, чья смерть на первый взгляд не принесет тебе никакой выгоды, используй разумный метод убийства, который позволит выдать его за естественную смерть или несчастный случай, не повторяй своих опытов слишком часто — и ты в безопасности. Готов поклясться, что далеко не все смерти с подтвержденным диагнозом сердечных болезней, гастроэнтеритов и гриппа являются делом рук только природы. Убить так легко, Чарлз, так чертовски легко — даже не имея опыта.

Паркер выглядел озадаченным.

— В том, что ты говоришь, есть разумное зерно, — признал он. — Я сам слышал несколько занятных историй на эту тему. Думаю, и все мы слышали. Но мисс Доусон…

— Случай с мисс Доусон влечет меня неудержимо, Чарлз. Такой чудесный сюжет! Такая старая и больная. Так близка к смерти. Вот-вот должна скончаться. Никаких родственников, которые стали бы задавать неудобные вопросы. Никаких привязанностей или старых друзей. И такая богатая. Призна́юсь, Чарлз, иногда, лежа в постели, я прямо-таки облизываюсь, придумывая способы и средства, которыми можно было бы умертвить мисс Доусон.

— Тем не менее, пока ты не придумал такого, который опровергает результаты анализов и не имеет очевидного мотива, можешь считать, что старания твои напрасны, — трезво возразил Паркер, которого немного коробил этот весьма неприятный разговор.

— С этим нельзя не согласиться, — ответил лорд Питер, — но это лишь доказывает, что пока я — третьеразрядный убийца. Подожди, вот усовершенствую свой метод — и уж тогда я тебе покажу… может быть. Какой-то старый мудрец сказал: каждый из нас держит в своих руках жизнь другого человека — но только одного, Чарлз, только одного.

Глава 9

Завещание

Как нашу волю применить, чтобы с твоей она слилась?

А. Теннисон. In Memoriam[133]

— Алло! Алло… алло! Оператор, «о, кто ты? — птица иль пустой лишь голос с вышины?»[134]… Отнюдь нет, у меня и в мыслях не было издеваться, дитя мое, это цитата из стихотворения мистера Вордсворта… ну, так попробуйте соединить еще раз… благодарю… Это доктор Карр? Лорд Питер Уимзи вас беспокоит… о, да… да-да… ага!.. Ничуть… Мы готовы реабилитировать вас и вернуть домой увенчанным триумфальным венком из листьев сенны и крушины[135]… Нет, кроме шуток… Мы пришли к выводу, что это действительно серьезно… Да… Мне нужен адрес сестры Форбс… Да, записываю… Еще раз, как? Лутон?.. А, Тутинг[136], понял… Ни секунды не сомневаюсь, что она мегера, но и я ведь Великий Панджандрум[137] с маленькой круглой кнопочкой на макушке… Огромное спасибо… горячо приветствую! Да, еще кое-что… алло-алло!.. Она не занимается акушерством? А-ку-шерст-вом… Анна-Кэтрин-Шекс… А-ку-шерст-вом. Нет? Вы уверены?.. Было бы просто ужасно, если бы занималась: мне при всем желании не удалось бы организовать потребность в родовспоможении. Но поскольку вы уверены… Конечно, конечно… да… Ни за что на свете… Никакого отношения к вам. До свиданья, старина, до свиданья.

Лорд Питер повесил трубку, весело насвистел какой-то мотивчик и вызвал Бантера.

— Милорд?

— Бантер, какой костюм приличествует мужчине, ожидающему прибавления в семействе?

— Сожалею, милорд, но я не в курсе последней моды для будущих отцов. Однако думаю, что подойдет любой костюм, который будет способствовать спокойному и бодрому расположению духа вашей дамы.

— К сожалению, я не знаю этой дамы. Она — лишь игра моего чрезмерно буйного воображения. Но, полагаю, внешний вид должен свидетельствовать о радужных ожиданиях, гордости собой и легком волнении.

— Как у новобрачного, милорд, если я правильно понял. Тогда я бы предложил светло-серый пиджачный костюм — из ткани с легким начесом, к нему блекло-аметистовые галстук и носки и мягкую шляпу. Я бы не рекомендовал котелок, милорд. Мужчина в котелке, выказывающий признаки волнения, ассоциируется с финансистом.

— Вы, безусловно, правы, Бантер. И еще я надену те перчатки, которые так прискорбно испачкал вчера на Чаринг-Кросс. Будто я так взволнован, что мне не до перчаток.

— Очень хорошо, милорд.

— И, наверное, без трости.

— Вашей светлости, виднее, конечно, но я бы сказал, что манипуляции с тростью порой помогают выразить эмоции.

— И опять ваша правда, Бантер. Вызовите мне такси, скажите, что я еду в Тутинг.

Сестра Форбс выразила глубочайшее сожаление. Она была бы счастлива оказать помощь мистеру Симмсу-Гейторпу, но никогда не занималась акушерством. Интересно, кто ввел мистера Симмса-Гейторпа в заблуждение, назвав ему ее имя?

— Знаете, я бы не сказал, что был введен в заблуждение, — ответил мистер Симмс-Гейторп, роняя трость и поднимая ее с простодушным смехом. — Мисс Мергатройд — вы ведь знаете мисс Мергатройд из Лихэмптона, ну да, она самая — так вот, о вас я услышал от нее (что являлось чистой правдой), и она сказала мне, что вы на редкость приятный человек — уж простите, что «перехожу на личности», — и что было бы замечательно, если бы мне удалось уговорить вас приехать. Только вот она не была уверена, что вы занимаетесь акушерством. Но я, знаете ли, подумал: почему бы не попытаться? Я в таком волнении… ну, из-за жены, вы же понимаете. Так важно иметь рядом кого-то молодого и жизнерадостного в этот… э-э… критический момент. Акушерки чаще всего бывают старыми и унылыми, вы уж простите, что я так говорю. А жена очень нервничает — что естественно, это же ее первые роды — и не хочет, чтобы вокруг нее топтались одни старушки, понимаете?

Сестра Форбс, которая была костлявой женщиной лет сорока, прекрасно все понимала и очень сожалела, что никак не может помочь.

— В высшей степени любезно со стороны мисс Мергатройд, что она рекомендовала меня, — сказала она. — Вы хорошо с ней знакомы? Такая восхитительная женщина, не правда ли?

Будущий отец с готовностью согласился.

— Мисс Мергатройд под большим впечатлением от того, с каким сочувствием вы ухаживали за бедной старой дамой, мисс Доусон. Та, кстати, моя очень дальняя родственница, седьмая вода на киселе, но все же. Немного нервная и эксцентричная, как и все в нашей семье, но вообще — очаровательная была старушка, правда?

— Я к ней очень привязалась, — ответила сестра Форбс. — Пока мисс Доусон сохраняла полную дееспособность, она была очень приятной и благоразумной пациенткой. Конечно, она испытывала сильные боли, и нам приходилось бо́льшую часть времени держать ее на морфии.

— О, да! Бедная страдалица! Знаете, сестра, я иногда думаю: как жаль, что нам не позволено помогать людям безболезненно уйти из жизни, когда их неизлечимая болезнь заходит слишком далеко. В конце концов, они ведь уже, можно сказать, практически мертвы. Какой смысл продлевать их мучения?

Сестра Форбс весьма строго посмотрела на него.

— Боюсь, не могу с вами согласиться, — сказала она, — хотя такое непрофессиональное мнение тоже можно понять. Но доктор Карр его, конечно, не разделял, — добавила она не без ехидства.

— О, думаю, вся эта кутерьма вокруг мисс Доусон была просто возмутительна, — сочувственно произнес джентльмен. — Бедная старушка! Я тогда сказал жене: почему они не оставят несчастную женщину в покое? Зачем резать ее, когда совершенно очевидно, что она просто естественным образом угасла? Жена со мной полностью согласилась. Ее очень расстроила эта суета, знаете ли.

— Это было крайне неприятно для всех причастных, — заметила сестра Форбс, — и, разумеется, поставило меня в чрезвычайно неловкое положение. Мне не следовало бы распространяться об этом, но раз вы родственник, то вы поймете.

— Разумеется. А вам самой никогда не приходило в голову, сестра, — мистер Симмс-Гейторп наклонился вперед, нервно смяв руками свою мягкую шляпу, — что за всем этим действительно могло что-то быть?

Сестра Форбс поджала губы.

— Видите ли, — продолжал мистер Симмс-Гейторп, — бывали случаи, когда врачи пытались склонить своих богатых старых пациенток составить завещание в их пользу. Вы не думаете, что… э-э?

Сестра Форбс всем своим видом дала понять, что «думать» не входит в ее обязанности.

— Нет, конечно, нет. Но как мужчина мужчине… то есть, я хотел сказать, строго между нами — может, были какие-то неурядицы насчет приглашения нотариуса или еще чего-то в этом роде? Разумеется, моя кузина Мэри — я называю ее кузиной, хотя на самом деле между нами нет родственной связи — она, безусловно, милейшая женщина и все такое, но, может, она не горела желанием посылать за нотариусом, а?

— О, мистер Симмс-Гейторп, уверена, что вы ошибаетесь. Мисс Уиттакер очень хотела, чтобы у ее тетушки были в этом смысле все возможности. На самом деле — надеюсь, я не выдаю никакой тайны, сообщая вам это, — она мне говорила: «Если мисс Доусон выразит желание встретиться с нотариусом, в любое время, когда бы это ни случилось, позаботьтесь о том, чтобы за ним немедленно послали». Я, разумеется, так и поступила.

— Вы за ним посылали? Значит, он не пришел?

— Конечно, пришел. Без всяких проблем.

— Ага! Это как раз свидетельствует о том, как могут ошибаться сплетницы! Простите, но у меня, оказывается, было совершенно превратное представление о случившемся. Совершенно уверен, что мисс Писгуд говорила, будто ни за каким нотариусом не посылали.

— Уж не знаю, откуда мисс Писгуд вообще могло что-то быть об этом известно, — фыркнула сестра Форбс. — Ее разрешения в этом деле никто не спрашивал.

— Конечно, нет, но вы же знаете, как распространяются слухи. А кстати, раз имелось завещание, почему его не огласили?

— Я не говорила, что оно имелось, мистер Симмс-Гейторп. Никакого завещания не было. Нотариус приезжал оформить доверенность, чтобы мисс Уиттакер могла подписывать чеки и прочие финансовые документы за свою тетю. Это было совершенно необходимо, потому что силы покидали больную на глазах.

— Да, наверное, под конец она уже плохо соображала.

— В сентябре, когда я сменила сестру Филлитер, пациентка была во вполне здравом уме, если не считать этой ее фантазии насчет отравления.

— Она действительно боялась, что ее отравят?

— Раз или два она сказала: «Я не собираюсь умирать ради того, чтобы доставить кому-то удовольствие, сестра». Она мне очень доверяла. По правде сказать, мистер Симмс-Гейторп, со мной она была в лучших отношениях, чем с мисс Уиттакер. Но в октябре голова у нее начала слабеть, и она часто бредила. Порой, очнувшись, она со страхом спрашивала: «Они его уже приняли, сестра?» — вот именно так. Я отвечала: «Нет, еще не приняли», и это ее успокаивало. Вспоминая сейчас те дни, когда ее сознание мутилось, я думаю, что она действительно боялась чего-то. С больными, находящимися под действием наркотиков, это часто случается. Они половину времени проводят в бреду.

— Значит, в последний месяц, полагаю, она едва ли могла составить завещание, даже если бы хотела?

— Да, думаю, в тот период она уже была не способна это сделать.

— Но раньше, когда приезжал нотариус, могла, если бы пожелала?

— Разумеется, могла.

— Но не сделала?

— О нет. Я все время находилась при ней, по ее особому распоряжению.

— Понятно. Вы и мисс Уиттакер.

— Бо́льшую часть времени даже без мисс Уиттакер — только я. Я понимаю, что вы имеете в виду, мистер Симмс-Гейторп, но вам стоит выбросить из головы все дурные предположения относительно мисс Уиттакер. Нотариус, мисс Доусон и я провели втроем около часа, пока секретарь в соседней комнате готовил все необходимые документы. Все это, видите ли, делалось потому, что еще один визит нотариуса с нашей точки зрения мог оказаться слишком обременительным для мисс Доусон. Мисс Уиттакер пришла лишь в самом конце. Если бы мисс Доусон хотела составить завещание, у нее были все возможности это сделать.

— Ну, рад это слышать, — сказал мистер Симмс-Гейторп, собираясь уходить. — Все эти мелкие недоразумения имеют неприятное свойство сеять разлад в семье. Однако мне пора. Я очень огорчен, что вы не сможете к нам приехать, сестра, и моя жена будет крайне разочарована. Придется искать кого-нибудь другого, такого же приятного — если это, конечно, возможно. До свидания.

В такси лорд Питер снял шляпу и задумчиво почесал голову.

— Еще одна хорошая гипотеза отпала, — пробормотал он. — Ладно, у этого узелка есть еще один кончик, за него и потянем. Сначала Кроппер, потом Крофтон — полагаю, теперь линия выстраивается именно так.

Часть 2

Юридическая проблема

Торжествующий свет юриспруденции.

Сэр Эдвард Коук[138]

Глава 10

И снова завещание

Нам завещанье Цезаря прочти!..

Мы знать хотим, что Цезарь завещает.

У. Шекспир. Юлий Цезарь[139]

— О, мисс Ивлин, моя дорогая, о, бедняжка!

Высокая девушка в черном вздрогнула и оглянулась.

— Ах, миссис Гулливер… как мило, что вы приехали меня встретить!

— Я была очень рада, моя дорогая, воспользоваться случаем — все благодаря этим любезным джентльменам, — всхлипнула квартирная хозяйка, обнимая девушку прямо у трапа и загородив всем дорогу, к великому неудовольствию остальных пассажиров. Старший из двух джентльменов, о которых шла речь, мягко положил руку ей на локоть и отвел обеих женщин в сторону.

— Бедная моя овечка! — рыдала миссис Гулливер. — Вам пришлось проделать такой долгий путь в одиночку, а милая несчастная Берта лежит в могиле, и о ней рассказывают ужасные вещи, а она всегда была такой хорошей девушкой.

— Самая несчастная — это наша мать, — ответила девушка. — Я места себе не находила и сказала мужу: «Я должна ехать», а он и говорит: «Милая, если бы я мог поехать с тобой, я бы поехал, только вот нельзя оставить ферму без присмотра, но если ты считаешь, что должна, поезжай» — вот так он сказал.

— Дорогая миссис Кроппер, ваш муж всегда был очень добрым и порядочным человеком, — подхватила миссис Гулливер. — Но что же это я, совсем забыла о любезных джентльменах, которые были так добры, что привезли меня сюда, чтобы я смогла вас встретить. Это — лорд Питер Уимзи, а это — мистер Мерблс, поместивший то самое злосчастное объявление, с которого, как я считаю, все и началось. Ох, и зачем только я показала его вашей бедной сестре, но я же считала, что джентльмен действует из самых лучших намерений; теперь, когда я его увидела, я знаю, что так и было, но сначала подумала о нем плохо.

— Рада познакомиться с вами, — сказала миссис Кроппер с дежурно-приветливым видом, который научилась принимать, работая в ресторане. — Прямо перед отъездом я получила от бедной Берты письмо, в которое было вложено ваше объявление. Я ничего не поняла из него, но буду рада, если вы сможете прояснить мне что-нибудь в этом жутком деле. Говорят, что это было убийство?

— Следствие пришло к выводу о смерти от естественной причины, — ответил мистер Мерблс, — но мы считаем, что в деле есть нестыковки, и будем чрезвычайно признательны вам за помощь в другом деле, которое может оказаться, а может и не оказаться связанным со смертью вашей сестры.

— Ну разумеется, — кивнула миссис Кроппер. — Не сомневаюсь, что вы достойные джентльмены, раз миссис Гулливер ручается за вас, она никогда не ошибается в людях, правда, миссис Гулливер? Я расскажу вам все, что знаю, хотя знаю я не много, для меня все это какая-то страшная тайна. Только мне бы не хотелось сейчас задерживаться, надо поскорее встретиться с мамой. Представляю, в каком она состоянии, Берта была ее любимицей, а теперь она осталась одна, если не считать девушку, которая за ней присматривает, но какое от той может быть утешение, когда так внезапно теряешь дочь.

— Мы не задержим вас ни на минуту, миссис Кроппер, — сказал мистер Мерблс. — Если позволите, мы сопроводим вас до Лондона и по дороге зададим несколько вопросов, а потом — опять же если позволите — благополучно доставим вас в дом вашей матушки, где бы он ни находился.

— В Крайстчерче, неподалеку от Борнмута, — вставил лорд Питер. — Я отвезу вас прямо туда, если хотите. Это сэкономит время.

— О, вы, похоже, все знаете! — не без восхищения воскликнула миссис Кроппер. — Ну, пойдемте, а то пропустим ближайший поезд.

— Правильно, — сказал мистер Мерблс. — Позвольте предложить вам руку.

Миссис Кроппер взяла его под руку, и, совершив предварительно требуемые по прибытии формальности, вся компания направилась к станции. Когда они проходили через шлагбаум на платформу, миссис Кроппер негромко вскрикнула и подалась вперед, будто что-то привлекло ее внимание.

— Что случилось, миссис Кроппер? — на ухо спросил ее лорд Питер. — Вы кого-то узнали?

— Вы очень наблюдательны, — ответила миссис Кроппер. — Из вас вышел бы хороший официант; не обижайтесь, сэр, услышать такое от понимающего человека — комплимент. Да, мне показалось, что я кое-кого увидела, но этого не может быть, потому что, перехватив мой взгляд, она прошла мимо.

— Кого, как вам кажется, вы заметили?

— Одна женщина показалась мне очень похожей на мисс Уиттакер, у которой мы с Бертой когда-то работали.

— Где вы ее видели?

— Вон там, у той колонны, высокая смуглая леди в малиновой шляпке и серой меховой горжетке. Но она уже исчезла.

— Прошу меня простить.

Лорд Питер освободил руку миссис Гулливер из-под своего локтя, ловко сунул ее под свободный локоть мистера Мерблса и нырнул в толпу. Мистер Мерблс, весьма озадаченный столь эксцентричным поведением, повел обеих женщин в свободное купе первого класса, на двери которого миссис Кроппер заметила табличку с надписью: «Зарезервировано для лорда Питера Уимзи и его спутников». Миссис Кроппер попыталась возразить, сказав что-то насчет своего билета, но мистер Мерблс успокоил ее, заверив, что все уже оплачено и что в отдельном купе им будет удобнее.

— Ваш друг, наверное, опоздал, — обеспокоилась миссис Кроппер, когда состав тронулся.

— Это едва ли, — ответил мистер Мерблс, спокойно разворачивая два дорожных пледа и заменяя свой старомодный цилиндр на забавное дорожное кепи с «ушами». Несмотря на всю свою взволнованность, миссис Кроппер не могла мысленно не удивиться: где ему удалось раздобыть такой реликт Викторианской эпохи? На самом деле головные уборы мистера Мерблса делались на заказ, по его собственным эскизам, у очень дорогого шляпника из Вест-Энда, который испытывал глубокое почтение к мистеру Мерблсу как к истинному джентльмену старой школы.

С четверть часа никаких признаков присутствия лорда Питера в поезде не было, а потом, вдруг просунув голову в дверь купе, он с приветливой улыбкой произнес:

— Одна рыжеволосая дама в малиновой шляпке; три темноволосых дамы в черных шляпках, несколько не поддающихся описанию дам в надвинутых на глаза шляпках цвета пыли; седовласые пожилые дамы — в большом разнообразии; шестнадцать флэпперов[140] с непокрытыми головами — их шляпки болтаются на лентах за спиной, но ни одна из них не малиновая; две явно невесты в голубых шляпках; бессчетное количество светловолосых женщин в шляпах самых разных цветов; одна пепельная блондинка в форме сестры милосердия — но ни одна из них всех, насколько я понял, не является нашей приятельницей. Я решил пройтись по вагонам, чтобы убедиться в этом. В поезде оказалась только одна смуглая дама, но ее шляпы я не видел, поскольку та лежит рядом, у нее под рукой. Миссис Кроппер, не согласились бы вы прогуляться по коридору и невзначай взглянуть на эту даму?

Несколько удивившись, миссис Кроппер согласилась.

— Отлично. Я потом вам все объясню. Вон там, через четыре купе. И послушайте, миссис Кроппер, если эта дама действительно окажется вам знакома, сделайте так, чтобы она не заметила, что вы ее узнали. Поднимите воротник и идите за мной, небрежно скользя взглядом по всем пассажирам. Когда мы подойдем к тому купе, которое я имею в виду, я вас прикрою.

Маневры прошли успешно. Напротив искомого купе лорд Питер закурил сигарету, а миссис Кроппер из-за его плеч хорошо разглядела даму без шляпы. Оказалось, что она никогда прежде ее не видела. Дальнейший променад по вагонному коридору тоже не принес результатов.

— Ладно, предоставим это Бантеру, — бодро сказал его светлость, когда они вернулись на свои места. — Я пущу его по следу, как только вы дадите мне точное описание. А теперь, миссис Кроппер, перейдем к делу. Прежде всего, мы были бы вам благодарны за любые предположения, которые у вас имеются по поводу смерти вашей сестры. Не хотелось бы вас расстраивать, но у нас есть основания полагать, что за этим что-то кроется.

— Могу сказать только одно, сэр… ваша светлость, наверное, так надо к вам обращаться. Берта была действительно хорошей девушкой — за это я могу поручиться безоговорочно. В отношениях со своим молодым человеком она не допускала никакой вольности, это точно. Я знаю, люди всякое болтают, и это неудивительно — есть много девушек, с которыми такое могло случиться. Но поверьте, Берта никогда не сделала бы ничего неподобающего. Вот посмотрите, это последнее письмо, которое она мне прислала. Только порядочная и добрая девушка, живущая в ожидании счастливого брака, могла так написать. Такая девушка никогда не позволила бы себе крутить шуры-муры на стороне. Я места себе не нахожу, думая, как ее поливают грязью.

Лорд Питер взял письмо, пробежал его взглядом и учтиво передал мистеру Мерблсу.

— Ничего подобного у нас и в мыслях нет, миссис Кроппер, хотя ваше свидетельство для нас очень ценно. Но не считаете ли вы возможным, чтобы ваша сестра — как бы это поделикатнее выразиться? — попала в ловушку к некой женщине, которая заманила ее под каким-то благовидным предлогом к себе и… так сказать, поставила в положение, которое ее глубоко шокировало? Была ли ваша сестра достаточно осмотрительной, чтобы оградить себя от уловок, которых можно ожидать от иных жителей Лондона?

Он описал ей гипотезу Паркера насчет ужина, организованного миссис Форрест в своей квартире.

— Знаете, милорд, я бы не назвала Берту проницательной, она была не то что я — всегда верила тому, что ей плетут, и видела в людях только хорошее. Она больше походила в этом на нашего отца. Я пошла в маму, все так говорят: просто на слово никому не верю. И я наказывала ей не завязывать знакомств с женщинами, которые заговаривают с тобой на улице, и всегда быть настороже.

— Но это мог быть кто-то, кого она хорошо знала прежде, — предположил лорд Питер, — скажем, по ресторану, и считала добропорядочной дамой, поэтому не увидела никакой опасности в том, чтобы навестить ее. Или, возможно, эта женщина посулила ей хорошую работу у себя в доме. Кто знает?

— Думаю, случись что-то в этом роде, она упомянула бы об этом в письмах ко мне, милорд. Вы бы удивились, узнав, как подробно она описывала мне посетителей ресторана. К тому же не думаю, что она захотела бы снова поступить в услужение. Этой работы нам с лихвой хватило в Лихэмптоне.

— А вот кстати. Это подводит нас к совсем другой теме: мы давно хотели расспросить вас и вашу сестру о печальном событии, случившемся там. Вы служили у мисс Уиттакер, которую недавно упомянули. Не могли бы вы точно объяснить, почему вы от нее ушли? Ведь место было, насколько я понимаю, хорошим?

— Да, милорд, вполне хорошим, если говорить о работе домашней прислуги, хотя там мы не располагали такой свободой, как в ресторане. И, естественно, было много хлопот с обслуживанием старой леди. Не то чтобы мы имели что-то против, она была очень доброй, славной дамой и щедрой.

— Но когда ее болезнь зашла слишком далеко, полагаю, мисс Уиттакер все взяла в свои руки?

— Да, милорд, но все равно это не было таким уж тяжким трудом — многие девушки могли бы нам позавидовать. Только вот мисс Уиттакер была очень привередлива.

— Особенно в отношении фарфора, да?

— А, так вам и об этом рассказали?

— Это я им рассказала, — вставила миссис Гулливер. — Я им все рассказала про то, как вам пришлось оставить свое место и перебраться в Лондон.

— И нас удивило то, — подхватил мистер Мерблс, — с какой поспешностью, скажем так, мисс Уиттакер избавилась от опытных и, если можно так выразиться, благонадежных и привлекательных девушек под таким ничтожным предлогом.

— Вы совершенно правы, сэр. Берта, как я уже говорила, была легковерна, она сразу признала, что виновата и что со стороны мисс Уиттакер очень великодушно простить ее за разбитый фарфор и позаботиться о том, чтобы отправить нас в Лондон, но я всегда подозревала за этим что-то большее, чем кажется на первый взгляд. Подтвердите, миссис Гулливер.

— Да, моя милая, большее, чем кажется на первый взгляд, именно так вы и говорили, и я с этим полностью согласна.

— А вы сами, — гнул свою линию мистер Мерблс, — не связывали свое внезапное увольнение с чем-нибудь, что случилось в доме?

— Связывала! — горячо воскликнула миссис Кроппер. — И говорила об этом Берте, но она ничего не хотела слышать — вся в отца, как я уже сказала. Я ей говорила: «Помяни мое слово, мисс Уиттакер не желает оставлять нас в доме после своей ссоры со старой леди».

— А что за ссора? — поинтересовался мистер Мерблс.

— Ну, не знаю, имею ли я право рассказывать вам об этом, учитывая, что все это уже в прошлом и что мы пообещали никому ничего не говорить.

— Разумеется, — ответил мистер Мерблс, взглядом останавливая лорда Питера, готового взорваться от нетерпения, — это вопрос вашей совести. Но если это поможет вам принять решение, думаю, могу вам сообщить под строжайшим секретом, что данная информация — неким косвенным образом, не буду обременять вас подробностями — может быть в высшей степени важна для расследования чрезвычайно странных обстоятельств, которые стали нам известны. И не исключено, что это может — опять же весьма косвенным образом — помочь нам пролить свет на трагическую смерть вашей сестры. Большего я в настоящий момент сказать не могу.

— Ну, если так, — нерешительно произнесла миссис Кроппер, — хотя я и не могу понять, какая здесь может быть связь, но коль скоро вы так думаете, полагаю, лучше мне все вам выложить, как сказал бы мой муж. В конце концов, я обещала лишь не говорить об этом никому в Лихэмптоне, поскольку там могли все неверно истолковать — тамошние жители такие сплетники!

— Мы не имеем никакого отношения к лихэмптонцам, — заверил его светлость, — и без крайней необходимости об этом вообще никто, кроме нас, не узнает.

— Ладно. Я расскажу. Однажды утром, в начале сентября, подходит к нам с Бертой мисс Уиттакер и говорит: «Девочки, я хочу, чтобы вы были наготове у двери спальни мисс Доусон, потому что, возможно, вы понадобитесь в качестве свидетелей при подписании ею некоего документа. Нам будут нужны два человека, которые смогут засвидетельствовать, что собственными глазами видели, как она поставила подпись. Только, — говорит, — я не хочу, чтобы она разволновалась из-за большого количества людей у нее в спальне, поэтому, когда я подам вам знак, вы войдете и тихо остановитесь у двери так, чтобы вы видели, как она ставит подпись, потом я принесу бумагу вам, и вы подпишетесь там, где я покажу. Ничего сложного, — говорит, — делать ничего не надо, кроме как поставить свои подписи напротив того места, где будет написано «Свидетели».

Берта всегда была немного боязливой — опасалась подписывать какие бы то ни было документы и все такое и в тот раз тоже попыталась отказаться. «А не может сиделка расписаться вместо меня?» — спрашивает. Ну, та, рыжеволосая сиделка Филлитер, невеста доктора. Она была очень славной женщиной, мы ее очень любили. «Сиделка ушла на прогулку, — довольно сердито ответила мисс Уиттакер. — Я хочу, чтобы это сделали вы с Ивлин» — то есть со мной. Ну, мы сказали, что ничего не имеем против, и мисс Уиттакер поднялась в спальню мисс Доусон с целой кипой бумаг, а мы с Бертой последовали за ней и остались ждать перед дверью, как было велено.

— Одну минуту, — сказал мистер Мерблс, — мисс Доусон часто подписывала документы?

— Да, сэр, думаю, довольно часто, но обычно при этом присутствовали мисс Уиттакер и сиделка. Там были какие-то договоры аренды или что-то в этом роде, во всяком случае, так я слышала. У мисс Доусон была какая-то недвижимость. Ну, еще надо было подписывать чеки по хозяйственным расходам и какие-то бумаги из банка, которые хранились в сейфе.

— Купоны по облигациям, наверное, — вставил мистер Мерблс.

— Очень похоже, сэр; я-то в этих делах не разбираюсь. Один раз, давным-давно, помнится, мне пришлось быть свидетелем при подписании чего-то, но это было по-другому. Тогда мне принесли документ, на котором уже стояла подпись, и никакой мышиной возни вокруг этого не было.

— Значит, старая леди была вполне дееспособна, чтобы заниматься делами?

— До тех пор — да, сэр. Позже, как раз перед тем, как совсем ослабела и ей стали колоть наркотики, она, по-моему, все передала мисс Уиттакер. Тогда уже мисс Уиттакер сама подписывала чеки.

— По доверенности, — кивнул мистер Мерблс. — Ну, так подписали вы эту таинственную бумагу?

— Нет, сэр. Я вам расскажу, как было дело. Подождали мы с Бертой недолго за дверью, и тут выходит мисс Уиттакер и делает нам знак тихо войти. Мы входим и останавливаемся с внутренней стороны двери. В изголовье мисс Доусон стояла ширма, так что ни она нас, ни мы ее видеть не могли, но нам было хорошо видно ее отражение в большом зеркале, находившемся слева от кровати.

Мистер Мерблс обменялся многозначительным взглядом с лордом Питером.

— А теперь, пожалуйста, расскажите все, что происходило дальше, очень подробно, — сказал Уимзи, — даже если подробности кажутся вам незначительными и глупыми. Все это становится чрезвычайно интересным.

— Хорошо, милорд. Только ничего особенного-то и не происходило, разве что перед дверью, как войдешь — слева, стоял маленький столик, который сиделка обычно использовала, чтобы ставить на него поднос или класть то, что потом надо было выбросить. Он был совершенно пустым, если не считать стопки промокашек, чернильницы и ручки, приготовленных для нас, чтобы мы могли поставить подписи.

— Мисс Доусон могла видеть этот столик? — спросил мистер Мерблс.

— Нет, сэр, ей его загораживала ширма.

— Но столик стоял внутри комнаты?

— Да, сэр.

— Тут очень важна точность. Как вы думаете, сможете ли вы набросать приблизительный план помещения и обозначить, где стояли кровать, ширма, зеркало и все прочее?

— Я не очень-то сильна в рисовании, — ответила миссис Кроппер с сомнением, — но попробую.

Мистер Мерблс протянул ей блокнот и авторучку. После нескольких неудачных попыток миссис Кроппер изобразила следующий чертеж:

— Благодарю, все очень наглядно. Обратите внимание, лорд Питер, как тщательно все организовано, чтобы документ был подписан в присутствии свидетелей и засвидетельствован ими в присутствии мисс Доусон и друг друга. Излишне объяснять, для подписания какого документа такие условия необходимы.

— Какого, сэр? Мы так и не поняли, зачем все так нагородили.

— Затем, — пояснил мистер Мерблс, — чтобы в случае каких-либо споров относительно этого документа вы с сестрой могли в суде подтвердить, что действительно видели собственными глазами, как мисс Доусон ставила свою подпись, и что вы с сестрой и мисс Доусон находились в одном помещении в тот момент, когда подписывали документ в качестве свидетелей. И если бы такое случилось, вы имели бы полное право с чистой совестью под присягой сказать «да», так ведь?

— О, да, сэр.

— И тем не менее мисс Доусон ничего не знала о вашем присутствии.

— Не знала, сэр.

— Вот как раз для этого.

— Теперь ясно, сэр, а тогда мы с Бертой так ничего и не поняли.

— Но вы сказали, что подписание не состоялось.

— Не состоялось, сэр. По крайней мере, в нашем присутствии. Мы только видели, как мисс Доусон написала свое имя — во всяком случае, я думаю, что это было ее имя — на одной-двух бумагах, а потом мисс Уиттакер положила перед ней какие-то другие и говорит: «И вот еще это, тетушка, кое-какие налоговые декларации». А старая леди ей: «Какие именно, дорогая, дай-ка я посмотрю». А мисс Уиттакер: «Да все как обычно». А мисс Доусон: «О господи, сколько их тут! Как они любят все усложнять». И мы увидели, что мисс Уиттакер дала ей несколько листков, которые лежали сверху, и разложила их так, что видно было только место для подписи. Ну, мисс Доусон подписала верхний, подняла его и стала изучать тот, который лежал под ним, а мисс Уиттакер говорит: «Да они все одинаковые» — как будто торопилась покончить со всем этим. Но мисс Доусон забрала все бумаги у нее из рук, начала их просматривать, потом вдруг вскрикнула и говорит: «Этого я не подпишу. Ни за что! Я еще не умираю. Как ты посмела, гадкая девчонка! Неужели не можешь дождаться моей смерти? Хочешь испугать меня так, чтобы я раньше времени сошла в могилу? Разве ты и так уже не получила все, что хотела?» А мисс Уиттакер говорит: «Тише, тетушка, позвольте мне объяснить…» А та как закричит: «Нет, не позволю, слышать об этом ничего не желаю! Если ты будешь меня так пугать, я никогда не поправлюсь!» Ну и дальше в том же духе. Тогда мисс Уиттакер подходит к нам, вся бледная, и говорит: «Девочки, уходите, тетушке стало плохо, и она больше не может заниматься делами. Если понадобитесь, я вас позову». Я спросила: «Может, мы можем вам с ней помочь, мисс?» А она: «Нет, все в порядке. Просто приступ боли. Я сделаю укол, и ей станет легче». Она вытолкала нас из комнаты, захлопнула дверь, и мы только слышали, как старая леди рыдала у себя в спальне так, что сердце разрывалось. Ну, мы спустились вниз, увидели сиделку, которая как раз вернулась с прогулки, и сказали ей, что мисс Доусон опять стало хуже; та тут же, даже не раздевшись, помчалась наверх. А когда мы с Бертой работали на кухне и обсуждали, как все это чудно́, мисс Уиттакер пришла к нам и сказала: «Ну, все в порядке, тетушка мирно спит, придется просто отложить дела на другой день. — И еще добавила: — Лучше никому не рассказывать о том, что произошло, потому что, когда возвращаются боли, тетушка пугается и несет невесть что. Она вовсе не думала того, что сказала, но если люди об этом узнают, им это может показаться странным». Я вскинулась и говорю: «Мисс Уиттакер, мы с Бертой не из тех, кто болтает», — довольно жестко я это сказала, потому что мы с сестрой никогда сплетен не разносили. И мисс Уиттакер тогда ответила: «Ну и хорошо» — и ушла. А на следующий день она освободила нас от работы на всю вторую половину дня и подарила по десять шиллингов каждой, потому что был день рождения ее тетки, и старушка хотела, чтобы мы развлеклись по такому случаю.

— Очень четко вы все изложили, миссис Кроппер; если бы все свидетели были такими же разумными и наблюдательными, как вы! Еще только один вопрос. Вам не удалось взглянуть на документ, который так расстроил мисс Доусон?

— Нет, сэр, только издали и в зеркале. Но мне показалось, что он был совсем коротким — всего несколько строчек.

— Понятно. Кстати, в доме была пишущая машинка?

— Да, сэр. Мисс Уиттакер часто пользовалась ею, чтобы писать деловые письма и все такое прочее. Она стояла в гостиной.

— Ясно. Кстати, не помните, вскоре после этого не навещал ли мисс Доусон ее поверенный?

— Нет, сэр. Это было почти перед тем, как Берта разбила чайник и мы уехали. Мисс Уиттакер сказала сестре, что та может отработать еще месяц, как положено, но я воспротивилась. Если уж такую работящую и порядочную девушку, как моя сестра, увольняют за сущий пустяк, то Берта уйдет сразу, и я вместе с ней. Мисс Уиттакер ответила: «Воля ваша» — она никогда не спускала дерзости. Так что мы в тот же день и уехали. Но потом, думаю, она пожалела, потому что приезжала к нам в Крайстчерч и убеждала поискать работу получше в Лондоне. Берта побаивалась так далеко ехать — она, как я уже говорила, была вся в отца, но мама у нас женщина смелая и решительная, она сказала: «Если леди советует это, желая вам добра, почему бы не попытать счастья? В большом городе у девушек больше возможностей, чем здесь». Но потом, когда мы остались одни, я сказала Берте: «Голову даю на отсечение: мисс Уиттакер хочет убрать нас куда подальше. Она боится, что мы разболтаем про то, что сказала тогда мисс Доусон. Но если она нам поможет, почему бы и нет? В наше время девушке приходится самой о себе заботиться, к тому же, если мы согласимся уехать в Лондон, она даст нам гораздо лучшую рекомендацию, чем если мы останемся здесь. А не понравится нам там — всегда можно вернуться сюда». Короче, мы приехали в город и благодаря отличной характеристике, которую дала нам мисс Уиттакер, очень скоро нашли хорошую работу в «Корнер-Хаусе», а потом я встретила там своего мужа, а Берта — Джима. Так что мы ни разу не пожалели о том, что воспользовались этим шансом… до тех пор, пока с Бертой не случился этот ужас.

Горячий интерес, с каким воспринимали ее повествование слушатели, должно быть, льстил не лишенной склонности к драматическим эффектам миссис Кроппер. Мистер Мерблс медленно потер руки с сухим звуком, напоминавшим шелест старой змеи, ползущей в высокой траве в поисках добычи.

— Похоже, эта маленькая зарисовка пришлась вам по душе, Мерблс, — сказал лорд Питер, искоса глянув на адвоката из-под полуопущенных век, потом снова повернулся к миссис Кроппер.

— Вы первый раз рассказываете эту историю?

— Да… я бы и сейчас ничего не сказала, если бы не…

— Я знаю. А теперь послушайтесь моего совета, миссис Кроппер, не рассказывайте ее больше никому. Подобные истории имеют неприятное свойство оказываться опасными. Вы не сочтете за дерзость, если я спрошу вас о ваших планах на ближайшие одну-две недели?

— Поеду к маме и заберу ее с собой в Канаду. Я хотела это сделать сразу, как только вышла замуж, но она не пожелала уезжать так далеко от Берты. Берта всегда была маминой любимицей — она так напоминала ей нашего отца. А мы с мамой слишком похожи друг на друга, чтобы хорошо ладить. Но теперь у нее больше никого нет, и негоже ей оставаться одной, так что, надеюсь, она согласится. Конечно, это долгое путешествие для больной пожилой женщины, но, как говорится, свое дитя и горбато, да мило. Муж сказал мне: «Вези ее быстроходным судном, деньги я найду». Он добрый человек, мой муж.

— Это лучшее, что вы можете сделать, — обрадовался Уимзи. — И если позволите, я пришлю своего друга, чтобы он сопроводил вас в поезде и благополучно посадил на пароход. Не оставайтесь в Англии надолго. Простите, что вмешиваюсь в ваши дела, но, честно признаться, я думаю, вам безопаснее находиться за ее пределами.

— Так вы думаете, что Берту…

Глаза миссис Кроппер расширились от ужаса.

— Я бы не хотел говорить вам, что именно я думаю, потому что и сам в этом не уверен. Но что бы ни случилось, я позабочусь о том, чтобы вы с вашей матушкой не пострадали.

— А насчет Берты? Я могу чем-нибудь помочь?

— Вам придется приехать в Скотленд-Ярд и пересказать моим друзьям то, что вы поведали мне. Им это будет интересно.

— Ее смерть станут расследовать?

— Уверен, если возникнут основательные подозрения, что дело нечисто, полиция не успокоится, пока не найдет виновного. Трудность состоит в том, чтобы доказать, что смерть вашей сестры не была естественной.

— В сегодняшних газетах пишут, — сказал мистер Мерблс, — что начальник местного отделения полиции удовлетворился выводом, будто мисс Гоутубед приехала в лес, чтобы устроить себе тихий пикник в одиночестве, и умерла от сердечного приступа.

— Пусть этот человек говорит все, что ему заблагорассудится, — ответил Уимзи. — Из отчета о вскрытии нам известно, что незадолго до смерти мисс Гоутубед плотно поела — простите за натуралистические подробности, миссис Кроппер, — и что же, после этого она тут же отправилась на пикник?

— Думаю, их сбили с толку бутерброды и пивная бутылка, — мягко пояснил Мерблс.

— Ну конечно! Она поехала в Эппинг одна, с бутылкой «Басса», и голыми руками вытащила пробку. Вы когда-нибудь пробовали это проделать, Мерблс? Нет? Вот когда они найдут штопор, я поверю, что она была одна. А пока, надеюсь, в газетах появится еще несколько подобных версий. Ничто не вселяет в преступника уверенность в своей безнаказанности больше, чем ложные версии, Мерблс, вы уж поверьте.

Глава 11

На перепутье

Что ж, проиграли так проиграли — валяй сдавай опять.

М. де Сервантес.

Дон Кихот[141]

Лорд Питер отвез миссис Кроппер в Крайстчерч и вернулся в город с намерением посовещаться с Паркером. Не успел он пересказать тому историю миссис Кроппер, как звук деликатно открытой, а потом закрытой входной двери возвестил о возвращении Бантера.

— Есть успехи? — поинтересовался Уимзи.

— Чрезвычайно сожалею, но вынужден сообщить вашей светлости, что я потерял след дамы. В сущности, если ваша светлость великодушно простит мне вульгарное выражение, она оставила меня с носом.

— Слава богу, Бантер, оказывается, и в вас есть что-то человеческое. Я и не думал, что это кому-нибудь окажется под силу. Выпейте.

— Покорно благодарю, ваша светлость. В соответствии с вашими инструкциями я осмотрел всю платформу в поисках дамы в малиновой шляпе и серых мехах, и в конце концов мне посчастливилось увидеть ее возле большого книжного киоска у выхода с перрона. Она шла немного впереди меня, но шляпа ее бросалась в глаза, и, говоря словами поэта, если позволите, я стал «идущим вослед за Лучом»[142].

— Отличное сравнение.

— Благодарю, милорд. Леди вошла в привокзальный отель, у которого, как вы знаете, два входа: один с платформы, другой — с улицы. Я поспешил за ней, опасаясь, как бы она от меня не улизнула, и прошел через вертящуюся дверь как раз вовремя, чтобы увидеть ее спину, исчезающую в дамской комнате.

— Куда, будучи скромным человеком, вы за ней последовать не могли. Прекрасно понимаю.

— Совершенно верно, милорд. Я сел в вестибюле так, чтобы видеть дверь в дамскую комнату, не показывая, что я за ней наблюдаю.

— И слишком поздно обнаружили, что в этой комнате два выхода, полагаю. Это необычно и огорчительно.

— Нет, милорд, дело было не в этом. Я просидел три четверти часа, но малиновая шляпка так и не появилась. Имейте в виду, ваша светлость, что лица дамы я не видел.

Лорд Питер застонал.

— Предвижу конец истории, Бантер. В этом нет вашей вины. Продолжайте.

— В конце концов, милорд, я был вынужден сделать вывод, что либо леди стало плохо, либо случилось нечто непредвиденное. Я подозвал девушку из обслуживающего персонала, которая как раз шла через вестибюль, и сказал ей, что мне поручено передать сообщение даме, описал ее одежду и попросил женщину узнать у служительницы дамской комнаты, там ли еще интересующая меня дама. Девушка ушла и через какое-то время, вернувшись, сообщила, что дама переоделась в туалете и ушла полчаса тому назад.

— О, Бантер, Бантер! Вы не обратили внимания, был ли у нее с собой чемодан или большая сумка, когда она туда входила?

— Прошу прощения, милорд. Эта дама, как выяснилось, уже побывала в тот день в дамской комнате и оставила там атташе-кейс, попросив служительницу присмотреть за ним. Вернувшись, она сняла и положила в него шляпу и горжетку, а надела маленькую черную фетровую шляпку и легкий плащ, которые были припасены в атташе-кейсе. Поэтому, когда она выходила, платье ее было скрыто под длинным плащом, а в руках она держала кейс, которого у нее не имелось, когда я впервые увидел ее, тогда руки у нее были свободны.

— Все предусмотрела. Вот это женщина!

— Я немедленно стал наводить справки, милорд, в районе отеля и на вокзале, но безрезультатно. Черная шляпка и плащ не привлекали внимания, поэтому никто ее не запомнил. Я отправился к кассам, чтобы узнать, не покупала ли она билет на поезд. Мне сказали, что несколько женщин, подходящих под мое описание, брали билеты на разные поезда, но никакой точной информации я не получил. Заходил я и в ливерпульские гаражи — с тем же успехом. Я чрезвычайно расстроен тем, что подвел вашу светлость.

— Ну, тут уж ничего не попишешь. Вы сделали все, что могли. Не унывайте и не отчаивайтесь. Вы, должно быть, устали до смерти. Даю вам выходной, чтобы отоспаться.

— Благодарю, ваша светлость, но я прекрасно выспался в поезде на обратном пути.

— Ну, как хотите, Бантер. Я надеялся, что вы все же хоть когда-нибудь устаете, как обычные люди.

Бантер скромно улыбнулся и вышел.

— Ну, это по крайней мере хоть что-то, — сказал Паркер. — Теперь мы знаем, что этой мисс Уиттакер есть что скрывать, раз она предприняла такие меры предосторожности, чтобы уйти от преследования.

— Мы знаем даже больше. Теперь нам известно, что она отчаянно стремилась встретиться с миссис Кроппер прежде, чем до нее доберется кто-нибудь другой, безусловно, для того, чтобы заткнуть ей рот подкупом или чем-нибудь похуже. Кстати, откуда она узнала, что та прибывает на этом судне?

— Миссис Кроппер послала телеграмму, которая стала достоянием следователей.

— Черт бы побрал этих следователей. Они выдают всю информацию, которую надо держать в тайне, и не добывают никаких доказательств, которые могли бы пригодиться.

— Вот-вот! — горячо согласился Паркер. — Не говоря уж о том, что пришлось выслушивать разглагольствования коронера по поводу пагубного засилья джаза и аморального поведения современных девушек, которые позволяют себе уединяться с молодыми мужчинами в Эппингском лесу.

— Жаль, что этих тупых служак нельзя привлечь к ответственности за клевету. Ладно. Рано или поздно мы все равно доберемся до этой Уиттакер.

— Если эта дама на вокзале — та, кто нам нужен. В конце концов, миссис Кроппер может и ошибаться. Множество женщин меняют шляпки в туалете безо всяких криминальных намерений.

— Разумеется. Но, как предполагается, мисс Уиттакер должна быть сейчас где-то в деревне с мисс Файндлейтер, разве не так? Придется попросить бесценную мисс Климпсон прощупать девушку на этот счет, когда они снова объявятся. А пока скажи, что ты думаешь об истории миссис Кроппер.

— Ну, тут никаких сомнений нет. Мисс Уиттакер пыталась сделать так, чтобы ее тетка, сама о том не ведая, подписала завещание. Она подсунула ей его вместе с налоговыми декларациями, надеясь, что та поставит подпись не глядя. Наверняка это было завещание, поскольку это единственный, насколько мне известно, документ, который считается недействительным, пока не будет засвидетельствован подписями двух человек в присутствии друг друга и завещателя.

— Точно. И поскольку мисс Уиттакер сама не могла выступать в качестве свидетельницы и позвала двух горничных, чтобы они поставили свои подписи, можно сделать вывод, что завещание было составлено в пользу мисс Уиттакер.

— Это очевидно. Не стала бы она так хлопотать, чтобы лишить себя наследства.

— Но тут возникает другой вопрос. Мисс Уиттакер как ближайшая родственница в любом случае получила бы все, что останется после тетки. Как мы видим, так оно в сущности и произошло. Зачем ей было беспокоиться о завещании?

— Вероятно, как мы уже предполагали, она опасалась, что мисс Доусон передумает, и хотела заручиться завещанием… Нет, не получается.

— Не получается. Потому что завещание, составленное последним, отменяет действие предыдущего. Кроме того, старушка спустя какое-то время посылала за своим нотариусом, и мисс Уиттакер никоим образом не пыталась этому воспрепятствовать.

— Более того, по словам сестры Форбс, она особо позаботилась о том, чтобы подобное распоряжение тетки было выполнено немедленно.

— Учитывая недоверие, которое мисс Доусон стала с некоторых пор испытывать к племяннице, немного удивительно, что она и впрямь не отписала деньги кому-нибудь другому. Тогда мисс Уиттакер была бы заинтересована в том, чтобы как можно дольше поддерживать жизнь тетки.

— Не думаю, что тетка ей действительно не доверяла — во всяком случае, не до такой степени, чтобы опасаться, будто та может с ней расправиться. В то утро она разволновалась и наговорила больше, чем думала, — со всеми такое случается.

— Да, но она наверняка ожидала, что племянница снова будет предпринимать попытки получить завещание.

— Почему ты так считаешь?

— Из-за доверенности. Старушка явно все обмозговала и решила передать мисс Уиттакер право подписывать за нее все бумаги, чтобы исключить возможность каких бы то ни было махинаций с завещанием в дальнейшем.

— Ну конечно! Смышленая старушка. Большая неприятность для мисс Уиттакер. И после этого — визит нотариуса, на который она возлагала большие ожидания, и опять разочарование. Вместо вожделенного завещания — палка, аккуратно вставленная ей в колесо.

— Да. Но это по-прежнему не снимает вопроса: зачем ей вообще понадобилось завещание?

— Это правда.

Некоторое время оба молча попыхивали своими трубками.

— Совершенно очевидно, что тетка собиралась в любом случае оставить деньги Мэри Уиттакер, — заметил наконец Паркер. — Она всегда это повторяла. А кроме того, осмелюсь предположить, она была честной старушкой и помнила, что это деньги Уиттакеров, доставшиеся ей в обход преподобного Чарлза или как там его звали.

— Ну да. И помешать этому могло лишь одно… О, боже, боже! Конечно же! Старая как мир история, столь любезная сочинителям романов, — пропавший наследник!

— Черт, да, ты прав. Какие же мы идиоты, что раньше об этом не подумали. Вероятно, Мэри Уиттакер обнаружила, что у ее тетки есть более близкий родственник, который все загребет себе. Может, она боялась, что мисс Доусон, узнав о нем, поделит наследство, а то и вовсе лишит ее всего. И, отчаявшись вбить в старухину голову мысль о необходимости завещания, решила сделать так, чтобы та подписала документ в ее пользу, сама того не ведая.

— Ну, Чарлз, ты — голова! Или другой вариант: мисс Доусон, старая хитрая лиса, могла все это знать и решила отплатить мисс Уиттакер за ее недостойную поспешность, не оставив завещания, в каковом случае все перешло бы к этому неизвестному нам субъекту.

— Что же, если это действительно так, то она заслужила все, что с ней случилось, — довольно злобно заметил Паркер. — Это после того-то, как она сорвала бедную девочку с работы под обещание оставить ей все деньги.

— Пусть «бедная девочка» пеняла бы тогда на себя — нечего быть такой меркантильной, — парировал Уимзи с веселой безжалостностью человека, никогда не знавшего нужды в деньгах.

— Но если эта блестящая идея верна, — продолжал Паркер, — она сводит на нет твою гипотезу убийства, потому что в таком случае Мэри старалась бы как можно дольше держать тетку на этом свете в надежде, что все же сумеет получить завещание.

— Тут ты прав. Черт бы тебя побрал, Чарлз. Видимо, я поставил не на ту лошадь. И какой удар для Карра. А я так надеялся реабилитировать его, уже видел, как он под бравурные звуки оркестра победно входит в деревню через триумфальную арку, украшенную высвеченным разноцветными лампочками приветствием: «Добро пожаловать домой, отважный поборник истины!» Ладно, лучше проиграть пари, но увидеть свет, чем бродить во тьме с набитыми золотом карманами. Но постой! А почему Карр все же не может оказаться прав? Вероятно, я просто ошибся в выборе убийцы. Ага! Вижу, как на подмостки выходит другой, еще более страшный злодей. Новый претендент, предупрежденный своими подручными…

— Какими подручными?

— Ах, Чарлз, не будь таким придирчивым. Да хоть бы сиделкой Форбс. Ничуть бы не удивился, если бы она оказалась им подкупленной. Так на чем я остановился, когда ты меня перебил?

— Предупрежденный своими подручными, — напомнил Паркер.

— Да. Предупрежденный своими подручными, что мисс Доусон якшается с нотариусами и ее склоняют к тому, чтобы она подписала завещание, он мог заставить их разделаться с ней, пока она не натворила бед.

— Да, но как?

— Ну, с помощью одного из тех местных ядов, которые действуют в долю секунды и не поддаются выявлению при лабораторных анализах. Любой захудалый сочинитель детективов это знает. Я не позволю обмануть себя подобным трюком.

— А почему этот гипотетический наследник до сих пор не объявился и не предъявил свои претензии?

— Выжидает момент. Шум вокруг смерти мисс Доусон напугал его, и он залег на дно, пока дым не рассеется.

— Но ему будет гораздо труднее оспорить наследство теперь, когда мисс Уиттакер уже официально вступила в свои права. Закон всегда на стороне фактического владельца, ты же знаешь.

— Знаю, но он собирается сделать вид, будто его и близко не было здесь в момент смерти мисс Доусон, что он всего несколько недель назад прочел о ней в газете, в которую была завернута банка с лососем, и сразу бросился домой со своей фермы в какой-то глуши, чтобы явить миру давно потерянного кузена Тома… А кстати! — Он сунул руку в карман и извлек из него письмо. — Это пришло сегодня утром, когда я выходил из дому, но я встретил Фредди Арбатнота на пороге и, толком не прочтя письмо, положил его в карман. В нем наверняка есть что-нибудь о кузене Как-там-его из богом забытой глухомани. Ну-ка посмотрим.

Он развернул письмо, написанное старомодным плавным почерком мисс Климпсон и, как всегда, украшенное таким количеством подчеркиваний и восклицательных знаков, что напоминало упражнение в нотной записи.

— О, господи! — воскликнул лорд Питер.

— Да, это, кажется, даже похлеще, чем обычно. Должно быть, что-то отчаянно важное. Слава богу, что письмо относительно короткое.

«ДОРОГОЙ ЛОРД ПИТЕР,

сегодня утром я услышала нечто, МОГУЩЕЕ оказаться полезным, поэтому СПЕШУ поделиться с Вами!! Если помните, я уже упоминала, что горничная миссис Бадж ЯВЛЯЕТСЯ СЕСТРОЙ теперешней горничной мисс Уиттакер. ТАК ВОТ!!! Сегодня ТЕТКА этих двух девушек пришла навестить служанку миссис Бадж, и ее представили мне — разумеется, как постоялица миссис Бадж я являюсь объектом повышенного интереса местных жителей и, держа в голове Ваши наставления, поощряю этот интерес, чего никогда не стала бы делать в иных обстоятельствах!!

Похоже, эта тетка была очень хорошо знакома с прежней экономкой мисс Доусон, работавшей у нее до сестер Гоутубед. Эта тетушка — в высшей степени почтенная дама ГРОЗНОГО ВИДА! — которая носит капор (!) и, по-моему, обладает неприятной склонностью ВСЕХ ОСУЖДАТЬ. Тем не менее! Нам довелось беседовать о смерти мисс Доусон, и эта тетушка — ее фамилия Тимминс чопорно поджав губы, сказала: «Никакой неприятный скандал в этой семье меня бы не удивил, мисс Климпсон. У них были очень СТРАННЫЕ родственники! Помните, миссис Бадж, что я сочла необходимым уволиться после появления той ЭКСТРАОРДИНАРНОЙ ЛИЧНОСТИ, которая объявила себя кузеном мисс Доусон?» Естественно, я спросила, кто это мог быть, поскольку никогда не слышала, чтобы у мисс Доусон были другие родственники! И она ответила, что этот человек, которого она описала как мерзкого ГРЯЗНОГО НЕГРА (!!!), явился однажды утром в облачении СВЯЩЕННИКА!!! и велел ей — мисс Тимминс — доложить о нем мисс Доусон как о ее КУЗЕНЕ АЛЛИЛУЙЕ!!! Мисс Тимминс, категорически вопреки собственной воле, как она выразилась, проводила его в очаровательную ЧИСТУЮ гостиную! Мисс Доусон, по ее словам, вместо того чтобы прогнать этого «черного» (!), сошла вниз, приветствовала это «существо» и в довершение скандала предложила ему остаться отобедать (!) «вместе с ее племянницей». «И этот ужасный арап, ВЫКАТИВ свои страшные глаза, пялился на нее, — сказала мисс Тимминс, — от чего ее чуть не вывернуло наизнанку». Прошу простить меня за это выражение, понимаю, что о подобных физиологических подробностях не принято говорить в приличном обществе (!), но это ее собственные слова. В гневе она отказалась готовить обед для бедного чернокожего (в конце концов, и чернокожие — Божии создания, и мы все тоже могли бы быть черными, если бы Он в безграничной милости своей не одарил нас белой кожей!!) и тут же покинула дом!!! Так что, к сожалению, она не могла больше ничего поведать об этом удивительном происшествии, но уверена, что у «негра» была визитная карточка, на которой значилось: «Преп. А. Доусон» и какой-то заграничный адрес. Это выглядит странно, но я думаю, что многие туземные проповедники делают замечательно важную работу среди своих соплеменников, и, безусловно, СВЯЩЕННИКУ подобает иметь визитную карточку, даже черному!!!

В крайней спешке, искренне Ваша,

А. К. Климпсон».

— Господи помилуй! — воскликнул лорд Питер, выпутавшись из этой словесной вязи. — Вот же он, наш претендент, готовенький.

— С черной, под стать сердцу, кожей, судя по всему, — подхватил Паркер. — Интересно, каковы были его намерения и откуда он взялся? Наверное, в «Крокфорде»[143] его нет?

— Возможно, и есть, если он принадлежит к англиканской церкви, — неуверенно сказал лорд Питер, листая тут же найденный ценный источник информации. — Доусон… Преподобный Аарон, преподобный Арни, преподобный Аббакук, преподобный Адриан, преподобный Аммонд… Нет, преподобного Аллилуйи нет, как я и опасался, очень уж необычное имя. Нам было бы легче его искать, если бы мы знали, из какой части света прибыл этот джентльмен. Для мисс Тимминс «негром» мог быть кто угодно — от высшей касты браминов до самбо[144] и растусов[145], даже аргентинец или эскимос.

— У других церквей тоже, вероятно, существуют свои «Крокфорды», — без особой надежды предположил Паркер.

— Да, безусловно, за исключением, быть может, самых эксклюзивных сект вроде агапемонитов[146] и тех, которые собираются вместе, чтобы распевать: «Ом»[147]. Вольтер, кажется, сказал, что у англичан триста шестьдесят пять религий и только один соус[148].

— Судя по работе комиссии, освобождающей от воинской повинности, я бы сказал, что это было недооценкой. И потом есть же еще Америка — страна, насколько я знаю, тоже весьма обильно оснащенная религиями.

— Что правда, то правда. Искать конкретный пасторский воротничок в Штатах — все равно что искать пресловутую иголку в стоге сена. Тем не менее мы можем осторожно порасспрашивать кое-кого, а пока слетаю-ка я в Крофтон на своей ласточке.

— В Крофтон?

— Туда, где когда-то жили мисс Клара Уиттакер и мисс Доусон. Поищу там человека с маленьким черным портфельчиком — загадочного подозрительного поверенного, который — помнишь? — приезжал к мисс Доусон два года назад и очень настаивал, чтобы она составила завещание. Думаю, он знает все, что можно знать, о преподобном Аллилуйе и его претензиях. Поедешь со мной?

— Не могу без особого разрешения. Официально я в этом деле не участвую, как ты знаешь.

— Но ты участвуешь в деле Гоутубед. Скажи своему начальнику, что они связаны. Мне очень пригодилось бы твое сдерживающее присутствие. Прожженному племени крючкотворов ничто не развязывает язык лучше, чем беззастенчивое давление официального полицейского чина.

— Ладно, попробую… если ты пообещаешь вести машину с благоразумной осторожностью.

— «Будь чиста, как лед, бела, как снег, — ты все-таки не уйдешь от клеветы»[149]. Я вовсе не «опасный водитель». Ну, встряхнись — и за дело! Мой вороной скакун бьет копытами всех своих лошадиных сил, и голубые — в данном случае черные — береты уже за границей[150].

— Боюсь, что с тобой я когда-нибудь и впрямь окажусь «за границей», — проворчал Паркер, отправляясь звонить сэру Эндрю Макензи в Скотленд-Ярд.

Крофтон — прелестный осколок старого мира, втиснутый между паутиной дорожных пересечений, ограничивающих треугольник, вершины которого составляют Ковентри, Уорик и Бирмингем. В спускавшихся на землю сумерках «Миссис Мердль», тихо урча, аккуратно объезжала заслоненные кустарниками углы окольных проулков. Движение затруднялось еще и тем, что Совет графства Уорик как раз на той неделе начал грандиозные работы по замене дорожных знаков, и на данном предварительном этапе все надписи на них были закрашены блестящей белой краской. Время от времени стоически терпеливому Бантеру приходилось вылезать с заднего сиденья машины и карабкаться на очередной необщительный дорожный столб, чтобы с помощью фонаря прозреть спрятанную под слоем краски надпись. Эта процедура напомнила Паркеру об Аллане Квотермейне[151], пытающемся разглядеть черты давно ушедших королей какуанов под известковыми наростами сталактитов. Краска на одном из знаков оказалась еще не просохшей — последствия повергли компанию в еще большее уныние. В конце концов, то и дело сбиваясь с пути, в результате чего приходилось многократно возвращаться на главную магистраль, они подъехали к месту, где она разветвлялась в четырех направлениях. Стоявший здесь дорожный знак, судя по всему, особенно нуждался в ремонте, потому что стрелки-указатели на нем были вообще сняты, торчал лишь голый зловещий столб, напоминавший длинный синюшный палец, воздетый к бездушным небесам в яростном протесте.

— Дождь начинается, — заметил Паркер как бы между прочим.

— Слушай, Чарлз, если ты вознамерился легко переносить тяготы пути и быть душой нашей экспедиции, так и скажи. У меня под сиденьем лежит тяжелый гаечный ключ, а Бантер поможет закопать тело.

— Думаю, это Брашвуд-Кросс, — заключил Паркер, глядя в разложенную на коленях карту. — Если так, если это не Коверт-Корнер, который, как я считал, мы проехали полчаса назад, то одна из этих дорог ведет к Крофтону.

— Нас бы очень взбодрило, если бы удалось узнать, какая именно.

— Можно перепробовать все по очереди, возвращаясь сюда в случае неудачи.

— Самоубийц хоронят на перекрестках дорог, — угрожающе напомнил Уимзи.

— Вон там, под деревом, сидит какой-то человек, — продолжал Паркер как ни в чем не бывало. — Можно спросить у него.

— Да он сам заблудился, иначе не сидел бы здесь, — огрызнулся Уимзи. — Люди не мокнут под дождем ради собственного удовольствия.

В этот момент мужчина заметил их приближение, встал и двинулся им навстречу с поднятой рукой.

Уимзи остановил машину.

— Простите, — произнес незнакомец, оказавшийся молодым человеком в мотоциклетной экипировке, — не могли бы вы мне помочь с мотоциклом?

— А что с ним?

— Не заводится.

— Я так и знал, — проворчал Уимзи. — Хотя с чего ему вздумалось заглохнуть в таком месте, не укладывается у меня в голове. — Он вышел из машины, а молодой человек, нырнув в кусты, вывел из них «пациента» для осмотра.

— Вы нечаянно въехали в кусты или намеренно спрятали там свой мотоцикл? — поинтересовался Уимзи, неприязненно оглядывая транспортное средство.

— Спрятал. Битый час пинал стартер — все без толку, вот и решил подождать, пока кто-нибудь будет проезжать мимо.

— Ясно. А поточнее: что случилось?

— Понятия не имею. Он прекрасно ехал, а потом вдруг в один миг заглох.

— Может, бензин кончился?

— О нет. Бензина в баке полно.

— Свечи зажигания в порядке?

— Не знаю, — с несчастным видом признался молодой человек. — Я, видите ли, всего второй раз на нем выехал.

— Вот оно что! Ну, ничего серьезного тут быть не должно. Но сначала убедимся, что бензина действительно достаточно, — уже бодрее сказал Уимзи. Он открутил крышку бензобака и, посветив фонариком, заглянул внутрь. — Похоже, тут все в порядке. — Что-то насвистывая, он еще раз склонился над мотоциклом, потом закрутил крышку бака. — Попробуем запустить стартер еще раз, ну а если что, проверим зажигание.

Взбодрившись, молодой человек ухватился за ручки руля и лягнул педаль стартера с такой отчаянной силой, которая могла бы сделать честь даже армейскому мулу. Мотор душераздирающе взревел, ожил и яростно затарахтел.

— Боже милостивый! — воскликнул юноша. — Это же чудо какое-то.

Лорд Питер мягко положил руку на рычаг газа, и оглушительный рев сменился благодарным урчанием.

— Что вы с ним сделали? — вскричал мотоциклист.

— Продул топливный шланг, — с усмешкой ответил его светлость. — Воздушная пробка, сынок, вот и все.

— Я так вам благодарен.

— Не за что. Послушайте, вы можете указать нам дорогу на Крофтон?

— Конечно. Все время прямо. Да я сам туда еду.

— Слава небесам. «О, верный Божий паладин, скачи же, цель близка»[152], как сказал сэр Галахад. Это далеко?

— Пять миль.

— Есть там приличная гостиница?

— Мой отец держит небольшой отель, называется «Лиса и собаки». Годится? И накормим мы вас от души.

— «Печаль миновала, труды свершены, и мирно течет Иордан…»[153] Вперед, мой мальчик! Нет, Чарлз, я не могу ждать, пока ты наденешь свой плащ. «Пусть не прикрыты спина и бок, пусть замерзли руки и ноги, был бы добрым элем полон живот у нищего с дороги»[154], — бодро пропел он.

Стартер взревел, юноша выпрямил своего железного коня и под опасным креном вырулил на дорогу. Уимзи скользнул на водительское место и двинулся вперед в кильватере мотоцикла.

Гостиница «Лиса и собаки» оказалась одним из тех милых старомодных заведений, где мебель набита конским волосом и никогда не бывает слишком поздно, чтобы получить добрый ужин — холодный ростбиф из вырезки и салат из выращенных в домашнем огороде овощей. Хозяйка, миссис Пиггин, сама обслуживала путешественников. На ней было скромное платье из черного шелка, волосы уложены в букольки по моде, принятой при королевском дворе. Ее приветливое круглое лицо сияло в свете очага; казалось, оно отражает красные камзолы охотников с картин, которыми были увешаны стены, — скачущих на лошадях через канавы и падающих. Настроение лорда Питера смягчилось под воздействием атмосферы дома и прекрасного эля, а также познавательной беседы насчет только что закончившегося охотничьего сезона, цен на конину и жизни соседей, которую он искусно подвел к теме покойной мисс Клары Уиттакер.

— О господи, конечно, мы знали мисс Уиттакер! — воскликнула миссис Пиггин. — Ее все здесь знали. Чудесная была старушка. Тут в окру́ге многие до сих пор охотятся на ее лошадях. Мистер Кливленд купил лучшую часть ее табунов и теперь процветает. Она вывела отличное поголовье, про нее всегда говорили, что в лошадях она разбирается лучше любого мужчины. Никто не мог превзойти ее в этом деле.

— Да что вы говорите?! — подыгрывая ей, восхитился лорд Питер.

— Я отлично помню, — продолжала миссис Пиггин, — как она охотилась верхом с собаками, когда ей было уже за шестьдесят, и лихо брала любые препятствия. Ну, а мисс Доусон — это подруга, с которой она вместе жила в поместье за каменным мостом, — та была тихая, все больше по дому хлопотала, и мы говорили, что она и на лошадь бы никогда не села, если бы так не любила мисс Уиттакер и не старалась держаться поближе к ней. Но, в конце концов, все мы разные, сэр, правда же? А мисс Уиттакер, она была женщиной незаурядной. Теперь таких уж не делают. Конечно, современные девушки — большинство из них — на многое способны и занимаются тем, о чем в прежние времена и помыслить было трудно, но мисс Уиттакер была настоящим знатоком. Сама отбирала лошадей, сама лечила и разводила их и не нуждалась ни в чьих советах.

— Похоже, она была выдающейся женщиной, — искренне сказал Уимзи. — Жаль, что мне не довелось быть с ней знакомым. Но у меня есть друзья, которые хорошо знали мисс Доусон… уже когда она жила в Хэмпшире.

— Правда, сэр? Мисс Доусон была очень доброй и милой леди. Мы слышали, что она тоже умерла. От рака, кажется. Ужасно! Бедняжка. Какое удивительное совпадение, что вы оказались в некотором роде связаны с нею. Наверное, вам было бы интересно взглянуть на фотографии крофтонской охоты. Джим!

— Да?

— Покажи этим джентльменам фотографии мисс Уиттакер и мисс Доусон. Они знакомы с друзьями мисс Доусон в Хэмпшире. Ступайте за мной, джентльмены… если вы не хотите чего-нибудь еще.

Миссис Пиггин повела их в уютный маленький бар, где несколько мужчин, похожих на охотников, наслаждались последним стаканчиком перед закрытием заведения. Мистер Пиггин, коренастый и приветливый, как и его жена, вышел из-за стойки поздороваться с гостями.

— Чего вам налить, джентльмены? Джо, две пинты зимнего эля[155]. Как интересно, что вы знали нашу мисс Доусон. Тесен мир — я часто жене это повторяю. Вот последняя, думаю, их совместная фотография, сделанная во время охотничьих соревнований в поместье в восемнадцатом году. Конечно, как вы понимаете, тогда шла война и соревнования регулярно не проводились, джентльмены воевали, и лошади тоже, поддерживать все так, как было до войны, стало невозможно. Вот лис и развелось до черта, а своры стали превращаться в обычных собак — ха-ха! — я так и говорил тут, в баре: охотничьи собаки теряют нюх, скоро превратятся в домашних. Многие джентльмены смеялись тогда над моими словами, но полковник Флетчер и еще некоторые джентльмены постарше согласились, что надо как-то поддерживать собак в форме, ну вот мы и решили организовать одну-две совместные вылазки, если можно так выразиться, просто чтобы спасти своры от утери навыков, так сказать. И тогда мисс Уиттакер предложила: «Полковник, давайте устроим охоту в моем поместье. Может, это последняя охота, которую мне суждено увидеть» — говорит. Так оно и вышло, потому что у бедной леди на Новый год случился удар. И в двадцать втором году она умерла. Вот она, сидит в коляске, запряженной пони, а рядом с ней — мисс Доусон. Конечно, мисс Уиттакер следовало покончить с охотой еще несколькими годами раньше. Верхом-то она в последние годы уже не охотилась, но в двуколке ездила за охотниками до последнего. Красивая пожилая дама, правда?

Лорд Питер и Паркер с большим интересом разглядывали весьма грозную старую женщину, сидевшую с безупречно прямой спиной на козлах и державшую поводья. Суровое обветренное, но все еще красивое лицо: крупный нос, густые прямые брови. А рядом — гораздо более миниатюрная, пухленькая, более женственная Агата Доусон, чья загадочная смерть привела их в этот тихий деревенский уголок. У той было милое улыбающееся лицо, начисто лишенное властности, свойственной ее грозной подруге. Без сомнения, они составляли впечатляющую пару пожилых дам.

Лорд Питер задал несколько вопросов о семье Уиттакеров.

— Не могу сказать, сэр, чтобы я что-нибудь особо знал о ней. Мы всегда считали, что мисс Уиттакер рассорилась со всеми своими родственниками из-за того, что переехала сюда и основала собственное дело. В те времена у молодых девушек не было принято уезжать из дома, как теперь. Но если вы хотите узнать больше, сэр, тут есть пожилой джентльмен, который может вам рассказать все про мисс Уиттакер и мисс Доусон, его зовут Бен Коблинг. Он сорок лет прослужил конюхом у мисс Уиттакер и женат на горничной мисс Доусон, которую та привезла с собой из Норфолка. В прошлом году ему стукнуло восемьдесят шесть, но он до сих пор в отличной форме. В наших краях его очень уважают. Они с женой живут в маленьком доме, который мисс Уиттакер им завещала. Если будет охота, можете завтра сходить к ним, сэр, вот увидите: память у Бена — как в молодости. Ну а сейчас прошу меня простить, мне пора закрываться, надо еще выпроводить посетителей из бара. Джентльмены, время вышло, прошу на выход! Три шиллинга восемь пенсов, сэр, благодарю вас. Поскорее, пожалуйста. Джо, давай-ка поживее.

— Чудесное место этот Крофтон, — сказал лорд Питер, когда они с Паркером остались одни в просторной спальне с низким потолком и благоухающими лавандой простынями на постелях. — Бен Коблинг наверняка знает все о кузене Аллилуйе. Жду не дождусь встречи с Беном Коблингом.

Глава 12

История двух старых дев

Закрепление собственности навечно за семьями — одна из наиболее ценных и значительных ее характеристик…

Э. Бёрк.

Размышления о революции во Франции[156]

Дождливая ночь сменилась пронизанным солнечными лучами утром. Лорд Питер, заботливо наполнив организм невероятным количеством бекона и яиц, вышел на крыльцо «Лисы и собак» насладиться теплом. Неторопливо набив трубку, он сел на скамейку и предался размышлениям. Веселая суета внутри дома возвещала приближение открытия заведения. Восемь уток гуськом переходили дорогу. Кошка вскочила на скамейку, потянулась, подобрала под себя задние лапки и плотно обвила их хвостом, словно бы для того, чтобы они случайно не разъехались. Протрусил конюх на высокой гнедой лошади, ведя под уздцы рыжего коня со стриженой гривой; за ними бежал спаниель с забавно завернувшимся ухом.

— Ух! — произнес лорд Питер.

Бармен гостеприимно распахнул дверь гостиницы, сказал: «Доброе утро, сэр, чудесная погода» — и вновь скрылся внутри.

— Гм-м, — сказал лорд Питер, снял правую ногу с колена левой, встал и в прекрасном расположении духа пересек террасу.

Глянув за угол, он увидел у церковной ограды маленькую сгорбленную фигурку — старик с морщинистым лицом и неправдоподобно кривыми ногами, обтянутыми в голенях кожаными крагами. Незнакомец быстро заковылял вперед и, почтительно обнажив свою древнюю голову, кряхтя, уселся на скамейку рядом с кошкой.

— Доброе утро, сэр, — сказал он.

— Доброе утро, — откликнулся лорд Питер. — Чудесный день.

— Ваша правда, сэр, ваша правда, — приветливо ответил старичок. — Я, когда смотрю на такой красивый майский день, как сегодня, молю Господа позволить мне пожить в Его прекрасном мире еще несколько лет. Вот вам крест.

— Вы на удивление хорошо выглядите, — сказал его светлость, — так что, полагаю, имеете все шансы.

— Да, я вполне здоров, сэр, благодарю, хотя мне на следующий Михайлов день стукнет восемьдесят семь.

Лорд Питер выразил приличествующее случаю изумление.

— Да, сэр, восемьдесят семь, и если бы не ревматизм, мне не на что было бы жаловаться. Я даже крепче, чем выгляжу. Конечно, скрючило меня малость, но это больше из-за лошадей, сэр, чем из-за возраста. Я же всю жизнь при лошадях. Работал с ними, спал с ними — можно сказать, жил в конюшне, сэр.

— Это самая хорошая компания, — сказал лорд Питер.

— Ваша правда, сэр, самая что ни на есть хорошая. Моя жена всегда ревновала меня к лошадям, корила, что я предпочитаю разговаривать с ними, а не с ней. Что ж, может, она и права. Я ей так и отвечал: лошади никогда не болтают глупостей, чего нельзя сказать о женщинах, ведь это же правда, сэр?

— Истинная правда, — согласился Уимзи. — Выпьете чего-нибудь?

— Благодарю вас, сэр. Свою обычную пинту горького. Джим знает. Джим! Всегда начинайте день пинтой горького, сэр. По мне, так оно куда полезней чая и не разъедает стенки желудка.

— Пожалуй, вы правы, — подхватил Уимзи. — Вот сейчас, когда вы это сказали, я почувствовал внутри какое-то раздражение — должно быть, от чая. Мистер Пиггин, две пинты горького, пожалуйста, и может, вы тоже к нам присоединитесь?

— Спасибо, милорд, — ответил хозяин. — Джо! Два больших горьких и один «Гиннесс». Чудесное утро, милорд. Доброе утро, мистер Коблинг. Вижу, вы уже познакомились.

— Вот так удача! — воскликнул Уимзи. — Значит, вы и есть мистер Коблинг? А я как раз хотел с вами поговорить. Рад знакомству.

— В самом деле, сэр?

— Я сообщил этому джентльмену — его зовут лорд Питер Уимзи, — пояснил хозяин, — что вы можете рассказать ему про мисс Уиттакер и мисс Доусон. Он знаком с друзьями мисс Доусон.

— Вот как? Ага! Мало кто может поведать вам об этих леди больше, чем я. Я горжусь тем, что проработал у мисс Уиттакер пятьдесят лет. Пришел к ней помощником конюха, когда главным конюхом был еще Джонни Блэкторн, а после его смерти занял его место. В те времена она была на редкость красивой девушкой. Да, черт побери. Стройная, как тростинка, кожа на лице гладкая, румянец во всю щеку и сияющие черные волосы — ну прямо как племенная кобылка-двухлетка. И очень норовистая. На удивление норовистая. Многие джентльмены были бы счастливы захомутать ее, но она никому не позволяла запрячь себя. Смотрела на них — как на грязь. Да и вообще не смотрела, разве что если это были конюхи или их помощники. И, конечно, только по делу. Вот бывают же такие Божии создания. У меня была когда-то такая же сука терьера. Охотница на крыс была — ни с кем не сравнить. Но по женской части — ни в какую. Я перетаскал к ней всех кобелей, каких только мог, — все без толку. Она им такую бойню устраивала — не приведи Господь! Думаю, таких Бог создает для каких-то своих особых целей. С женщинами не поспоришь.

— Да уж, — согласился лорд Питер.

Они допили свой эль в молчании.

Очнувшись от размышлений, мистер Пиггин рассказал какую-то историю про мисс Уиттакер на охоте. Мистер Коблинг — еще какую-то. Лорд Питер перемежал их своими «О!» и «Да ну?» Потом появился Паркер, после церемонии знакомства мистер Коблинг испросил разрешения угостить всех. Когда и с этим ритуалом было покончено, мистер Пиггин выставил еще один круг, от себя, после чего, извинившись, сказал, что его ждут посетители, и удалился.

Только теперь лорд Питер ювелирно, невыносимо медленными шажками стал подводить разговор к истории семьи мисс Доусон. Паркер, получивший воспитание в средней школе Барроу-ин-Фернса и отточивший свои навыки на службе в лондонской полиции, время от времени пытался ускорить процесс, вставляя короткие вопросы. Это неизменно кончалось тем, что мистер Коблинг утрачивал нить рассказа и пускался в многочисленные ответвления от темы. Уимзи яростно лягал друга в лодыжку, чтобы заставить замолчать, и с безграничным терпением возвращал разговор в прежнее русло.

По истечении часа или около того мистер Коблинг признался, что его жена может рассказать о мисс Доусон гораздо больше, чем он, и пригласил их к себе домой. Приглашение было принято с энтузиазмом, и компания двинулась в путь; по дороге мистер Коблинг объяснял Паркеру, что на следующий Михайлов день ему исполнится восемьдесят семь лет, но он вполне крепок здоровьем, здоровее, чем кажется, если не считать мучающего его ревматизма. «Знаю, меня малость скрючило, — говорил он, — но это больше из-за лошадей. Всю жизнь я провел с лошадьми…»

— Не злись, Чарлз, — шепнул ему на ухо Уимзи, — это все из-за чая, который ты выпил за завтраком: он раздражает стенки желудка.

Миссис Коблинг оказалась прелестной старушкой — точь-в-точь засушенная очаровательная девушка, — всего на два года моложе своего мужа. Она была в восторге от того, что представилась возможность поговорить о ее дорогой мисс Агате. Паркер, считая, что необходимо как-то объяснить причину их интереса, попытался было что-то сказать, но получил очередной пинок в лодыжку. Миссис Коблинг ни в каких объяснениях не нуждалась: для нее не было ничего более естественного, чем то, что весь мир интересуется Доусонами, и она безо всяких понуканий охотно болтала сама.

В семье Доусонов она служила с детства — можно сказать, родилась в ней. А как иначе: ведь ее мать была экономкой у мистера Генри Доусона, отца мисс Агаты, а до него — у его отца. Сама она пришла в большой дом младшей служанкой при кухне, когда ей еще не было пятнадцати. Мисс Харриет, которая потом вышла замуж за мистера Джеймса Уиттакера, было тогда всего три года. А когда рождались другие дети, она уже служила в доме. Мистер Стивен должен был стать наследником… о боже, от него были одни неприятности, они-то и свели в могилу его бедного отца, у которого ничего не осталось. Да, печально все обернулось. Бедный мистер Генри пустился в какие-то спекуляции — миссис Коблинг не знала, в какие именно, но все это было очень неприятно и случилось в Лондоне, где так много злых и нечестных людей, — и в конце концов все потерял и уже не смог снова встать на ноги. Бедный джентльмен умер всего в пятьдесят четыре года; такой замечательный, порядочный был человек, для всех находил доброе слово. Жена ненадолго его пережила, бедная овечка. Она была француженка, очень славная леди, но ей жилось очень одиноко в Англии без родственников, двух ее сестер заживо замуровали, можно сказать, в одном из этих жутких папистских монастырей.

— И что делал мистер Стивен, когда кончились деньги? — спросил Уимзи.

— Он-то? О, он занялся какой-то торговлей — неподходящее дело для джентльмена, хотя я слыхала, будто Барнабас Доусон, дед мистера Генри, был не кем иным, как бакалейщиком; но ведь не зря говорят: что заработано прадедами, будет пущено на ветер правнуками. Для мистера Стивена это было очень тяжело, он ведь привык иметь все самое лучшее. Да еще был помолвлен с хорошенькой леди, к тому же очень богатой наследницей. Но это как раз, может, оказалось и к лучшему: когда она прознала, что у мистера Стивена нет ни гроша, она ему дала от ворот поворот, а значит, не было у нее сердца. Мистер Стивен женился, только когда уже разменял пятый десяток, на женщине, которая вообще не имела никаких родственников — во всяком случае, законных. Однако она была очень добрая и милая и стала мистеру Стивену хорошей женой — просто замечательной. У них родился единственный сын, мистер Джон. Они в нем души не чаяли. Но в один ужасный день они получили известие, что он погиб на войне. Страшная вещь эта война, сэр, не правда ли? Никому от нее никакого прибытку. Только непосильные налоги да цены на все подскочили до небес, и работы стало невпроворот.

— Значит, он был убит? Должно быть, это явилось страшным горем для его родителей.

— Да, сэр, страшным. Вообще все было ужасно, потому что бедный мистер Стивен, у которого всю жизнь и так все не ладилось, совсем сошел с ума и застрелился. И впрямь он должен был окончательно свихнуться, чтобы сотворить такое, но что еще хуже, он и свою дорогую жену застрелил. Вы должны это помнить, сэр, об этом тогда писали в газетах.

— Что-то смутно припоминаю, — без зазрения совести солгал Питер, чтобы не преуменьшать значения местной трагедии. — А молодой Джон, он ведь, как я полагаю, не был женат?

— Нет, сэр. Это тоже печальная история. Он был помолвлен с молодой леди — медсестрой одного из английских военных госпиталей, насколько мы знали, и собирался жениться на ней во время следующего отпуска. В те жуткие годы вообще все шло наперекосяк.

Старушка тяжело вздохнула и промокнула глаза платочком.

— Значит, мистер Стивен был единственным сыном Доусонов?

— Ну, не совсем, сэр. Еще были близняшки. Такие милые детки, но они прожили всего два дня. Они родились через четыре года после мисс Харриет — ну, той, которая вышла за мистера Джеймса Уиттакера.

— Да-да, я помню. И таким образом два семейства породнились.

— Да, сэр. Мисс Агата, мисс Харриет и мисс Клара Уиттакер вместе учились в одной школе, и миссис Уиттакер как-то раз пригласила сестер Доусон приехать к ним вместе с мисс Кларой — погостить во время каникул, вот тогда-то мистер Джеймс и влюбился в мисс Харриет. Она, на мой вкус, была не такой хорошенькой, как мисс Агата, зато жизнерадостнее и бойчее, ну и к тому же мисс Агата вообще не признавала флирта и подобных глупостей. Бывало, говорила мне: «Бетти, я собираюсь стать старой девой, и мисс Клара тоже, и мы будем жить вместе и станем счастливыми без всяких назойливых глупых мужчин». Так оно и вышло, сэр, как вы знаете, потому что у мисс Агаты, даром что она такая тихая, был очень твердый характер. Уж если она что решила, ее не переубедить — ни уговорами, ни угрозами, ни посулами — ничем! Сколько раз я пыталась, когда она была еще ребенком (я тогда помогала иногда в детской, сэр). Она могла или распалиться, или начать дуться, но даже тогда ни за что не меняла своего детского мнения.

Перед мысленным взором Уимзи возникла картинка: беспомощная больная старушка, которая стоит на своем, несмотря на все увещевания поверенного и ухищрения племянницы. Незаурядная по-своему женщина, надо признать.

— Значит, практически весь род Доусонов пресекся, надо понимать? — спросил он.

— О да, сэр. Теперь осталась только мисс Мэри, но она, разумеется, Уиттакер, а не Доусон. Это внучка мисс Харриет, единственный ребенок мистера Чарлза Уиттакера. Она тоже была совсем одна, когда переехала жить к мисс Доусон. Мистер Чарлз с женой разбились в одной из этих жутких машин — Господи, Господи! — как будто нам так было на роду написано: переживать одну трагедию за другой. Кто бы мог подумать, что мы с Беном всех их переживем?

— Не грусти, мать, — сказал Бен, кладя руки ей на плечи. — Господь оказался на удивление милостив к нам.

— Это правда. У нас трое сыновей, сэр, две дочери, четырнадцать внуков и трое правнуков. Хотите взглянуть на их фотографии?

Лорд Питер ответил, что очень хочет, а Паркер только утвердительно что-то буркнул. В течение последовавшего довольно долгого времени перед ними разворачивались подробные истории жизни всех детей и их многочисленных потомков. Как только в рассказе появлялся малейший зазор, Паркер с надеждой шептал на ухо Уимзи: «Спроси: что там насчет кузена Аллилуйи», но прежде чем тот успевал вставить вопрос, следовало продолжение бесконечной семейной саги.

— Ради бога, Чарлз, — свирепо огрызнулся шепотом Питер, когда миссис Коблинг отправилась за шалью, которую внук Уильям прислал ей аж из пролива Дарданеллы, — кончай повторять «Аллилуйя, Аллилуйя», мы не на молельном бдении!

Когда были выражены подобающие восторги по поводу заморской шали, разговор естественным образом перекинулся на дальние края, на туземцев и чернокожих, и тут лорд Питер как бы невзначай спросил:

— А кстати, у Доусонов не было каких-нибудь родственников за границей?

— Вообще-то да, — ответила миссис Коблинг с ноткой возмущения в голосе. — У мистера Генри имелся брат, мистер Пол. О нем не любили вспоминать. Он был ужасным позором для семьи. Дело в том, — тяжелый вздох, переход на почти шепот, — что он сделался папистом и ушел в монахи! (Стань этот Пол убийцей, его преступление, судя по всему, не считалось бы таким тяжким.) Мистер Генри всегда винил себя за это.

— А в чем же здесь его вина?

— Ну, как я уже говорила, жена мистера Генри, моя дорогая хозяйка, была француженкой и, разумеется, паписткой. В этой вере она выросла и другой не знала, а замуж вышла очень молоденькой. Но мистер Генри вскоре сделал ее настоящей христианкой, она отказалась от своего идолопоклонства и стала прихожанкой местной церкви. Но мистер Пол… вот он-то влюбился в одну из ее сестер, а та дала религиозный обет, как они выражались, и постриглась в монахини. Сердце мистера Пола было разбито, и тогда он переметнулся к Великой Блуднице[157] и… — снова пауза и шепот: — стал монахом. Ох и заваруха тут была! А он дожил до глубокой старости и до сих пор жив, насколько нам известно, но продолжает жить во грехе.

— Если он жив, — пробормотал Паркер, — то, вероятно, и является настоящим наследником. Он доводится Агате Доусон дядей и ближайшим живым родственником.

Уимзи нахмурился и вернулся к беседе с миссис Коблинг.

— Нет, я не мог иметь в виду мистера Пола, — сказал он, — потому что тот родственник мисс Агаты, о котором я слыхал, настоящий иностранец — по правде говоря, он весьма темнокожий, почти черный, во всяком случае, так мне говорили.

— Черный?! — в ужасе воскликнула старушка. — О нет, сэр, этого не может быть. Если только… Господи милосердный, если только не… ну да! Бен, как ты думаешь, может такое быть?.. Ну, Саймон, помнишь?

Бен покачал головой:

— Я мало что о нем знаю.

— Как и все мы, — горячо подхватила миссис Коблинг. — Он уехал давным-давно, но в семье сохранилось о нем предание. «Непутевый Саймон» — так они его называли. Он уплыл на какие-то острова, в названии которых есть слово «Индия», много лет назад, и никто не знал, что с ним сталось. Вот будет занятно, если окажется, что он женился на местной чернокожей женщине, и тогда это может быть — о Господи — его внук, если не правнук, потому что Саймон приходился дядей мистеру Генри, а это было так давно.

Уимзи испытал разочарование. Внук «непутевого Саймона», разумеется, являлся слишком дальней родней, чтобы оспаривать наследство у Мэри Уиттакер. И тем не менее он сказал:

— Как интересно. А куда именно он отправился, в Ост-Индию или Вест-Индию?[158]

Этого миссис Коблинг не знала, но помнила, что это имело какое-то отношение к Америке.

— Жаль, что мистер Пробин не живет больше в Англии. Он мог бы рассказать вам о Доусонах больше, чем я. Но в прошлом году он ушел на пенсию и уехал в Италию или еще куда-то там.

— А кем он был?

— Он был поверенным мисс Уиттакер, — сказал Бен, — а также вел и все дела мисс Доусон. Славный был джентльмен, только уж такой хитроумный — ха-ха! Никогда ничего не выдаст. Но эти адвокаты, они везде одинаковые, — добавил он лукаво, — сами вы́знают что хочешь, но ни словечка не скажут.

— Он жил в Крофтоне?

— Нет, сэр, в Крофтон-Магне, в двенадцати милях отсюда. Теперь его практика перешла к фирме «Пойнтер и Винкин», но они — люди молодые, про них я почти ничего не знаю.

Услышав к тому времени все, что могли сообщить им Коблинги, Уимзи и Паркер начали постепенно сворачивать беседу и в конце концов благополучно отбыли.

— Итак, кузен Аллилуйя — пустой номер, — сказал Паркер.

— Может, да, а может, и нет. Существование какой-то связи не исключено. Но, разумеется, кандидатура покрывшего себя позором «паписта» Пола более многообещающа. Очевидно, что птичка, которая нам нужна, — мистер Пробин. Ты понял, кто он?

— Тот самый таинственный нотариус, полагаю.

— Ну конечно. Он знает, почему мисс Доусон было необходимо составить завещание. И мы теперь направляемся прямиком в Крофтон-Магну на встречу с господами Пойнтером и Винкином, чтобы услышать, что они об этом скажут.

К сожалению, господа Пойнтер и Винкин ничего сказать не смогли. Мисс Доусон отказалась от услуг мистера Пробина и передала все свои дела новому поверенному. Фирма «Пойнтер и Винкин» никогда не имела никаких контактов с семьей Доусонов. Тем не менее они готовы охотно сообщить адрес мистера Пробина — Фьезоле, вилла «Бьянка». Им очень жаль, что они не в силах больше ничем помочь лорду Питеру Уимзи. Всего хорошего.

— Коротко и неясно, — прокомментировал итог встречи его светлость. — Что же, перекусим на скорую руку и напишем письмо мистеру Пробину, а также моему доброму другу епископу Ламберту из миссии Ориноко, чтобы получить какие-нибудь сведения о кузене Аллилуйе. Как поется в песенке: не сдавайся, улыбайся! Помнишь у Инголдсби[159]: «Ветры дуют, ветры дуют, устремляемся вперед! Ветры дуют, ветры дуют, вдаль погоня нас зовет!» А знаете ли вы Джона Пила?[160] А также: «Ты знаешь ли край, где лимонные рощи цветут?..»[161] Ну, если не знаешь, не огорчайся — ты всегда можешь помечтать о том, как отправишься туда в свой медовый месяц.

Глава 13

Аллилуйя

Предки наши — народ почтенный, но они последние, с кем бы я согласился вести близкое знакомство.

Р. Шеридан. Соперники[162]

Достопочтенный прелат, епископ Ламберт из миссии Ориноко оказался человеком практичным и добрым. Лично он не был знаком с преподобным Аллилуйей Доусоном, но предполагал, что тот служил в миссии Табернакля[163] — общины английских сепаратистов[164], которая проводила весьма полезную работу в тех краях. Он пообещал связаться с лондонской штаб-квартирой этой общины и сообщить результат лорду Питеру. Спустя два часа секретарь епископа Ламберта дозвонился до миссии Табернакля и получил исчерпывающую информацию: преподобный Аллилуйя Доусон находится в Англии, и его можно найти в Степни, в здании миссии. Престарелый священник живет в очень стесненных обстоятельствах — этим фактом епископ был весьма опечален. «Нет-нет, не стоит благодарности, всю работу сделал мой исполнительный секретарь. Было очень приятно услышать вас, надеюсь, у вас все в порядке. Ха-ха! А когда же лорд Питер соизволит поужинать с епископом?»

Лорд Питер немедленно заехал за Паркером, и они отправились в миссию Табернакля; появление перед ее угрюмым зданием «Миссис Мердль» с длинным черным капотом и сверкающими медными выхлопами произвело неизгладимое впечатление. Вся окрестная мелюзга столпилась вокруг машины, и не успел Уимзи позвонить в дверь, как проказники уже исполняли соло на клаксоне. Когда Паркер пригрозил им наказанием, невзначай заметив, что он — офицер полиции, они впали в восторженный экстаз и, окружив его, стали водить хоровод, горланя песенку «Розовый круг»[165] под командованием бойкой юной леди лет двенадцати от роду. Паркер сделал несколько грозных выпадов, но добился лишь того, что живое кольцо с пронзительным смехом разомкнулось и тут же сомкнулось снова. Дверь миссии отворилась, явив сие недостойное зрелище взору высокого худощавого молодого человека в очках, который со словами: «Вот я вам задам!» — осуждающе погрозил сорванцам длинным пальцем, что не возымело ни малейшего эффекта — впрочем, молодой человек, судя по всему, на него и не рассчитывал.

Лорд Питер объяснил цель своего приезда.

— О, прошу, входите, — пригласил молодой человек, державший в руках какой-то теологический труд, заложенный пальцем в том месте, на котором было прервано чтение. — Боюсь, ваш друг… ох, тут довольно шумное место.

Вырвавшись из окружения своих мучителей, Паркер, осыпая их угрозами и проклятьями, на которые противник издевательски отвечал руладами автомобильного клаксона, направился к крыльцу.

— Эдак они мне аккумулятор посадят, — сказал Уимзи.

— Да, на этих дьяволят никакой управы нет, — проворчал Паркер.

— Можно попробовать управиться с ними как с человеческими существами, — возразил Уимзи. — Детские страсти сродни страстям политиков и финансистов. Эй, Эсмеральда! — крикнул он, подзывая предводительницу.

Та показала ему язык и сделала неприличный жест, однако, заметив блеск монеты в протянутой к ней руке, тут же подошла и с вызывающим видом остановилась перед приезжими.

— Слушай меня, — сказал Уимзи, — вот полкроны — тридцать пенни, как ты знаешь. Интересует тебя это?

Маленькая чертовка мгновенно продемонстрировала свое родство с человеческим племенем. Взволновавшись при виде богатства, она стала вытирать пыль с туфли на одной ноге о чулок на другой.

— Я вижу, — продолжал лорд Питер, — что ты можешь, если захочешь, держать своих юных подданных в узде, — ты, похоже, дама с характером. Так вот, если ты не дашь им прикасаться к моей машине, пока я буду в доме, получишь полкроны. Поняла? Но если они будут нажимать на клаксон, я это услышу. И с каждым звуком клаксона ты будешь терять один пенс, ясно? Если клаксон прозвучит шесть раз, ты получишь только два шиллинга. Если я услышу его тридцать раз, ты не получишь ничего. И время от времени я буду выглядывать из окна. Если увижу, что кто-нибудь околачивается возле машины или, того хуже, залез в нее, тогда тебе ничего не обломится. Я внятно излагаю?

— Я гляжу за вашей тачкой и гребу боб[166]. Если гудок гудит, вы отхапываете у меня медяк.

— Точно.

— Заметано, мистер. Я пригляжу, они у меня и близко не подойдут.

— Умница. Итак, сэр…

Молодой человек в очках проводил их в маленькую унылую приемную, напоминавшую вокзальный зал ожидания, только обвешанный репродукциями на библейские сюжеты.

— Я сообщу мистеру Доусону, что вы здесь, — сказал он и исчез, все так же сжимая переложенный пальцем теологический фолиант.

Наконец послышалось шарканье ног по кокосовым циновкам, и Уимзи с Паркером приготовились лицом к лицу встретить злодея — охотника за наследством.

Однако, когда открылась дверь, в комнату вошел старенький вест-индеец, настолько кроткий и безобидный на вид, что у обоих сыщиков защемило сердце. Трудно было представить себе личность менее «кровожадную», чем этот старичок, который, нервно моргая, глядел на них сквозь очки в стальной оправе, когда-то сломанной и скрепленной проволокой.

Преподобный Аллилуйя Доусон, несомненно, был цветным: приятные черты лица, нос с небольшой горбинкой, оливковая кожа карибского мулата, редкие седые волосы, жесткие и курчавые. На сутулых плечах — потертая сутана. Черные, чуть навыкате глаза с пожелтевшими белками дружелюбно смотрели на посетителей, улыбка была открытой и искренней.

— Вы хотели меня видеть? — спросил он на безупречном английском, но с мягкой туземной интонацией. — Кажется, я не имел удовольствия…

— Здравствуйте, мистер Доусон. Да. Мы проводим некое… э-э… исследование, касающееся семейства Доусонов из уорикширского Крофтона, и узнали, что вы могли бы оказать любезность просветить нас относительно их вест-индских родственных связей.

— Ах, да! — Старик немного выпрямился. — Я и сам в некоторой степени принадлежу к их роду. Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо. Мы так и подумали.

— Вы от мисс Уиттакер?

В его тоне, хоть и настороженном, сквозило некое ожидание. Уимзи, не будучи уверенным, что за ним кроется, предпочел действовать осмотрительно.

— О нет. Мы, знаете ли, работаем над книгой о сельских дворянских родах. Генеалогия, надгробья и все такое прочее.

— Ах, вот как! Ну да, я-то надеялся, что… — Мягкость интонации потонула в глубоком вздохе. — В любом случае буду рад вам помочь.

— Так вот, нам бы хотелось спросить, что сталось с Саймоном Доусоном. Мы знаем, что он покинул семью и уплыл в Вест-Индию в… каком же?.. В тысяча семьсот…

— В тысяча восемьсот десятом году, — неожиданно быстро подсказал старик. — Да. Он попал в передрягу, когда ему было шестнадцать лет. Связался с плохими людьми, старше его, и оказался замешан в очень неприятную историю. Что-то связанное с азартными играми. Был убит человек. Не на дуэли — в тогдашние времена это не считалось постыдным, хотя любое насилие богопротивно, — тот человек был убит жестоко и злонамеренно, а Саймон Доусон и его друзья сбежали от правосудия. Саймона завербовали во флот, и он отправился в дальнее плавание. Прослужил пятнадцать лет, а потом был захвачен вместе с другими матросами французским капером. Позже ему удалось бежать. Короче говоря, он оказался на Тринидаде под чужим именем. Какие-то английские колонисты проявили доброту и дали ему работу на своих сахарных плантациях. Со временем он преуспел и в конце концов стал владельцем собственной небольшой плантации.

— А какое имя он взял?

— Харкэвей. Полагаю, он опасался, что его схватят как дезертира, если он будет жить под своим именем, ведь он был обязан доложить о своем побеге с капера. Так или иначе, ему понравилась жизнь плантатора, и он решил остаться там навсегда. Не думаю, что его тянуло домой, даже для того, чтобы заявить права на свое наследство. К тому же над ним, как вы знаете, висело обвинение в убийстве, хотя вряд ли ему предъявили бы его, учитывая, что на момент преступления он был еще мальчишкой и убийство было совершено не его рукой.

— Его наследство? Значит, он был старшим сыном?

— Нет. Старшим был Барнабас, но его убили при Ватерлоо, и он не оставил потомства. Вторым был Роджер, но тот еще в детстве умер от оспы. Саймон был третьим.

— Таким образом, наследство досталось четвертому сыну?

— Да, Фредерику. Отцу Генри Доусона. Они, конечно, пытались выяснить, что сталось с Саймоном, но в те времена было трудно, как вы понимаете, получить информацию из-за границы, а сам он напрочь исчез. Вот его и обошли.

— А что случилось с детьми Саймона? — спросил Паркер. — Они у него были?

Священник кивнул, и под его смуглой кожей проступил темный румянец.

— Я его внук, — просто ответил он. — Поэтому-то я и приехал в Англию. Когда Господь призвал меня стать пастырем для моих соплеменников, я был вполне обеспеченным человеком. Владел небольшой плантацией сахарного тростника, доставшейся мне от отца, женился и был совершенно счастлив. Но настали тяжелые времена — урожаи оскудели, а моя и без того немногочисленная паства уменьшилась, обеднела и уже не могла поддерживать своего священника. Кроме того, я постарел, ослабел, работать стало трудно, на руках у меня была больная жена, а Бог благословил нас множеством дочерей, которые нуждались в заботе. Я оказался в очень стесненных обстоятельствах. И тогда я наткнулся на кое-какие старые бумаги, принадлежавшие моему деду Саймону и касавшиеся наших предков; тут-то я и узнал, что фамилия его была не Харкэвей, а Доусон, и подумал: может, в Англии у меня остались родственники и Господь ниспошлет нам «манну в пустыне»? И вот, когда возникла необходимость направить представителя в лондонскую штаб-квартиру нашей миссии, я испросил разрешения оставить тамошнее мое служение и отбыть в Англию.

— Удалось вам с кем-нибудь здесь связаться?

— Да. Я поехал в Крофтон — он упоминался в письмах моего деда — и встретился с адвокатом, неким мистером Пробином. Вы его знаете?

— Слышал о нем.

— Он был очень любезен и проявил ко мне живой интерес. Показал нашу родословную и рассказал, что мой дед должен был бы в свое время унаследовать все имущество.

— Но имущества к тому времени уже не осталось, насколько я понимаю?

— Да. Более того, когда я показал ему брачное свидетельство своей матери, он… он сказал, что никакое это не свидетельство. Боюсь, Саймон Доусон был неисправимым грешником. Он просто взял мою бабушку в свой дом, как поступали многие плантаторы по отношению к цветным женщинам, и показал ей документ, якобы являвшийся брачным свидетельством, подписанным губернатором провинции. Но, изучив его, мистер Пробин выяснил, что документ был фикцией и такого губернатора никогда не существовало. Это глубоко ранило мое христианское чувство, разумеется, но, поскольку никакого наследства уже не было, для моей семьи это ничего не меняло.

— Не повезло, — сочувственно произнес Питер.

— Мне оставалось призвать на помощь все свое смирение, — сказал старый индиец, с достоинством склонив голову. — Мистер Пробин оказал мне еще одну любезность, снабдив рекомендательным письмом к мисс Агате Доусон, единственной дожившей до того времени представительнице семьи.

— Да, она жила в Лихэмптоне.

— Совершенно верно. Она приняла меня с исключительным радушием и, когда я сообщил ей, кто я, — заверив, конечно, что никоим образом ни на что не претендую, — она проявила большую доброту, назначив мне пособие в размере ста фунтов в год, которое и выплачивала до конца своей жизни.

— Это был единственный раз, когда вы с ней встречались?

— О да. Я никогда ее больше не беспокоил. Ей наверняка не доставило бы удовольствия частое появление в ее доме родственника с моим цветом кожи, — сказал преподобный Аллилуйя с оттенком смиренной гордости. — Но в тот раз она пригласила меня отобедать и разговаривала со мной очень ласково.

— А… простите за вопрос, надеюсь, он не покажется вам бестактным… мисс Уиттакер продолжает выплачивать вам пособие?

— Э-э… нет. Я… Возможно, мне и не следовало на него рассчитывать, но для нас это было огромным подспорьем. И мисс Доусон дала мне понять, что выплаты будут продолжаться и после ее смерти. Она призналась, что не хочет составлять завещание, но сказала: «В этом нет необходимости, кузен Аллилуйя; после моей смерти деньги перейдут к Мэри, и она будет помогать вам от моего имени». Но, может, мисс Уиттакер не получила наследства?

— О нет, получила. И это весьма странно. Должно быть, она о вас забыла.

— Я взял на себя смелость послать ей несколько слов соболезнования, когда умерла ее тетушка. Наверное, ей это не понравилось. Разумеется, больше я ей писать не стал. Мне не хотелось бы думать, что сердце ее ожесточилось против обездоленного. Несомненно, существует какое-то другое объяснение.

— Безусловно, — согласился лорд Питер. — Я очень благодарен вам за любезное согласие поговорить с нами. Вы внесли ясность в вопрос о Саймоне и его потомках. Если позволите, я только запишу некоторые имена и даты.

— Конечно. Я принесу вам бумагу, которую составил для меня мистер Пробин и в которой поименованы все члены семьи. Прошу меня извинить, я скоро.

После недолгого отсутствия он вернулся с официально выглядевшим документом, аккуратно напечатанным на гербовой бумаге и представлявшим собой генеалогию рода Доусонов.

Уимзи начал переписывать в блокнот подробности, касающиеся Саймона Доусона, его сына Босуна и внука Аллилуйи, но вдруг ткнул пальцем в имя, значившееся ниже.

— Чарлз, взгляни, — сказал он. — А вот и наш отец Пол — «паршивая овца», которая переметнулась к католикам.

— Да, так и есть. Но, как видим, он уже умер, Питер. В тысяча девятьсот двадцать втором году, за три года до Агаты Доусон.

— Да. Его следует исключить. Что ж, случаются и осечки.

Сделав нужные выписки, они попрощались с преподобным Аллилуйей и, выйдя на улицу, увидели Эсмеральду, отважно оборонявшую «Миссис Мердль» от любых посягательств. Лорд Питер вручил ей полкроны и принял автомобиль.

— Чем больше я узнаю о Мэри Уиттакер, — сказал он, — тем меньше она мне нравится. Уж могла бы не лишать бедного старика Аллилуйю его сотни.

— Да, похоже, она хищная особь, — согласился Паркер. — Ну, так или иначе, отец Пол благополучно почил, а кузен Аллилуйя оказался незаконнорожденным. Следовательно, с заморскими давно пропавшими претендентами на наследство покончено.

— Черт побери! — вскричал Уимзи, бросив руль и запустив пальцы в шевелюру, чем чрезвычайно напугал Паркера. — Что-то мне это напоминает. Где же я слышал об этом раньше?

Глава 14

Хитрые каверзы закона

Но дело то, которому примера

Никто не знал, бояться заставляет

За результат.

У. Шекспир. Генрих VIII[167]

— Чарлз, сегодня я ужинаю с Мерблсом, — сообщил Уимзи. — Мне бы хотелось, чтобы ты к нам присоединился. Надо рассказать ему все, что мы узнали об этой семейной истории.

— И где вы ужинаете?

— У меня дома. Мне осточертела ресторанная еда. А Бантер готовит восхитительные стейки с кровью, и к ним есть молодая фасоль, молодой картофель и настоящая английская спаржа. Джеральд специально прислал ее из Денвера. Тут такой не купишь. Приходи. Традиционная английская еда и бутылка того, что Пипс[168] называл «Го-Брион»[169]. Тебе понравится.

Паркер принял приглашение, но заметил, что даже о таком обожаемом им предмете, как еда, Уимзи говорил как-то рассеянно и отрешенно. Где-то на периферии сознания что-то тревожило его, и хоть мистер Мерблс блистал, как всегда, мягким специфически адвокатским юмором, Уимзи слушал его с безупречной вежливостью, но только вполуха.

Обед продолжался уже некоторое время, когда, безотносительно к разговору, Уимзи вдруг шарахнул по столу кулаком с такой силой, что напугал даже невозмутимого Бантера, заставив того вздрогнуть и перелить через край бокала «Го-Брион», от которого по скатерти расползлось большое ярко-красное пятно.

— Вспомнил! — воскликнул лорд Питер.

Потрясенный Бантер сдавленным голосом принес свои извинения за неловкость.

— Мерблс, — сказал Уимзи, не обратив на них никакого внимания, — у нас ведь теперь действует новый Закон о собственности?[170]

— Ну да, — удивленно отозвался мистер Мерблс. Его прервали на середине рассказа о молодом адвокате и еврее-ростовщике, и он несколько опешил.

— Я же помнил, Чарлз, что где-то читал эту фразу: о давно пропавших зарубежных претендентах на наследство. Года два назад об этом писали в какой-то газете, и это имело отношение к новому закону. Там еще говорилось, каким ударом это станет для романтически настроенных писателей. Мерблс, этот закон лишает права на наследство дальних родственников?

— В некотором смысле — да, — ответил поверенный. — Разумеется, не в отношении заповедного имущества[171], которое наследуется по особым правилам. Но, как я понимаю, вы имеете в виду обычное личное имущество, или незаповедную недвижимость?

— Да. Что бывает в соответствии с этим законом, если владелец имущества умирает, не оставив завещания?

— Это весьма сложный вопрос, — начал было мистер Мерблс.

— Ближе к делу, — перебил его Уимзи. — До того как этот прелестный закон был принят, ближайший живой родственник получал все, даже если он доводился умершему седьмой водой на киселе, так?

— В целом и общем да. Если у умершего оставалась жена или муж…

— К черту мужей и жен. Предположим, что умершая не была замужем и у нее не осталось близких родственников. Тогда наследство переходило к…

— К следующему по степени родства, кем бы он ни был, если его или ее удавалось разыскать.

— Даже если приходилось углубляться в историю вплоть до Вильгельма Завоевателя, чтобы проследить родство?

— При условии, что наследник мог представить достоверный документ столь давней эпохи, — ответил мистер Мерблс. — Разумеется, в высшей степени маловероятно, что…

— Да-да, я знаю. А что происходит теперь в таких случаях?

— В соответствии с новым законом наследование в отсутствие завещания сильно упрощается, — сказал Мерблс, отложил нож и вилку, оперся локтями на стол и отогнул указательным пальцем правой руки большой палец левой, приготовившись перечислять.

— В этом я не сомневаюсь, — снова перебил его Уимзи. — Я понимаю, что значит закон, призванный упростить процедуру. Это значит, что написавшие его люди сами толком ничего не понимают и каждый его пункт нуждается в судебном процессе, чтобы распутать клубок. Но продолжайте.

— Согласно новому закону, — продолжил мистер Мерблс, — половина имущества отходит к мужу или жене, если они живы, и остается в их распоряжении до их смерти, после чего переходит к детям в равных долях. В отсутствие супруга и детей половину наследуют отец или мать умершего. Если оба они уже умерли, тогда все достается братьям и сестрам по крови, пережившим наследодателя, а если брат или сестра умерли прежде наследодателя, — их потомкам. В случае отсутствия братьев и сестер…

— Стоп, стоп! Дальше не надо. Вы абсолютно уверены в последнем? Наследство переходит к потомкам братьев или сестер?

— Да. Вот если бы вы умерли, не оставив завещания, и ваш брат Джеральд и сестра Мэри были бы мертвы к этому моменту, то ваши деньги были бы в равных долях поделены между вашими племянниками и племянницами.

— А предположим, что и они бы уже умерли, — допустим, я утомительно долго докучал бы всем своим присутствием на этом свете до тех пор, пока в живых после меня не оставалось бы никого, кроме внучатых племянников и племянниц. Кто бы тогда стал наследником?

— Ну… ну да, полагаю, они бы и стали, — ответил мистер Мерблс, впрочем, не слишком уверенно, и добавил: — Да, видимо, наследство получили бы они.

— Ясное дело, получили бы, — нетерпеливо вставил Паркер, — раз сказано: потомки братьев и сестер умершего.

— Не надо спешить с выводами, — возразил мистер Мерблс, поворачиваясь к нему. — Непрофессионалу, разумеется, слово «потомки» кажется простым. Но в законе, — мистер Мерблс, который до этого момента продолжал держать указательный палец правой руки на отогнутом большом левой, собираясь перечислять наследников единокровных братьев и сестер, теперь положил левую ладонь на стол, а указательный палец правой предостерегающе направил на Паркера, — в законе, — повторил он, — это слово может иметь два, а то и больше толкования, в зависимости от того, в каком документе оно встречается и когда был составлен этот документ.

— Но по новому закону… — поторопил его лорд Питер.

— Я не специалист по имущественному праву, — сказал мистер Мерблс, — и прошу не считать мой вывод абсолютно верным, тем более что до сих пор по данному вопросу еще не было судебных прецедентов, но на мой предварительный и сугубо ориентировочный взгляд — который я советовал бы вам перепроверить у более компетентного специалиста, — в данном случае слово «потомки» означает потомки ad infinitum[172], и таким образом внучатые племянники и племянницы являются законными наследниками.

— Но может существовать и иное толкование?

— Да, это вопрос сложный…

— Ну, что я вам говорил? — простонал Питер. — Так и знал, что этот «упрощающий» закон породит сплошную неразбериху.

— Можно спросить, — поинтересовался мистер Мерблс, — почему именно все это вас так интересует?

— А дело вот в чем, — ответил Уимзи, доставая из кармана полученную от преподобного Аллилуйи родословную семьи Доусонов. — Мы всегда считали Мэри Уиттакер племянницей Агаты Доусон; ее все так всегда и называли, а о бедной старушке говорили как о ее тетушке. Но, взглянув сюда, вы увидите, что на самом деле она приходилась ей не более чем внучатой племянницей, она — внучка Харриет, сестры Агаты.

— Совершенно верно, — согласился мистер Мерблс, — тем не менее она совершенно очевидно являлась ближайшей живущей родственницей мисс Доусон, а поскольку та умерла в тысяча девятьсот двадцать пятом году, то ее наследство безоговорочно перешло к Мэри Уиттакер согласно старому Закону об имущественных правоотношениях. Тут никакой неопределенности не было.

— Совершенно верно, — согласился Уимзи, — не было. В том-то и дело. Но…

— Господи! — воскликнул Паркер. — Я понял, куда ты клонишь. Когда новый закон вступил в силу, сэр?

— В январе двадцать шестого, — ответил Мерблс.

— А мисс Доусон, как известно, умерла — весьма неожиданно — в ноябре двадцать пятого, — подхватил Питер. — Но допустим, что она прожила бы, как вполне определенно предсказывал доктор, до февраля или марта двадцать шестого года. Вы можете поручиться, что Мэри Уиттакер получила бы наследство и в этом случае?

Мистер Мерблс открыл было рот, чтобы ответить, но закрыл его, ничего не сказав. Потом снял очки, снова, более решительно надел их и наконец мрачным тоном произнес:

— Вы совершенно правы, лорд Питер. Это очень серьезный и важный момент. Слишком серьезный для меня, чтобы сразу высказать свое мнение. Если я правильно вас понимаю, вы предполагаете, что любая двусмысленность в истолковании нового закона могла послужить для заинтересованной стороны весьма обоснованным и достаточным мотивом для того, чтобы ускорить смерть Агаты Доусон.

— Именно это я и предполагаю. Конечно, если внучатая племянница получает наследство в любом случае, что по старому, что по новому закону, то пусть бы старушка умерла своей смертью, когда пришло бы ее время. Но если на этот счет есть хоть какое-то сомнение, это, видите ли, могло подтолкнуть ее «помочь» тетке умереть именно в тысяча девятьсот двадцать пятом году. Особенно учитывая тот факт, что Агата Доусон все равно уже дышала на ладан, а других родственников, которые могли бы счесть себя ущемленными, она не имела.

— Кстати, — вставил Паркер, — предположим, что внучатая племянница лишилась бы наследства, кому в таком случае достались бы деньги?

— Они бы достались герцогству Ланкастерскому, то есть Короне.

— Иными словами, — добавил Уимзи, — никому конкретно. Ей-богу, не думаю, что такое уж преступление немного поторопить бедную старушку, испытывающую жуткие страдания, чтобы заполучить деньги, которые она и так собиралась тебе отдать. Какого черта они должны достаться герцогству Ланкастерскому? Это все равно как уклониться от подоходного налога.

— С этической точки зрения, — заметил мистер Мерблс, — ваше суждение не лишено резона. Но с юридической, боюсь, убийство есть убийство, каким бы обреченным ни было состояние жертвы и каким бы благоприятным ни был результат.

— К тому же Агата Доусон не хотела умирать, — добавил Паркер, — она сама это говорила.

— Не хотела, — задумчиво сказал Уимзи, — и, полагаю, имела полное право на собственное мнение.

— Думаю, — заметил мистер Мерблс, — прежде чем двигаться дальше, нам следует проконсультироваться со специалистом в области имущественного права. Интересно, дома ли сейчас Тоукингтон? Он — лучший знаток в этой области, какого я знаю. Как бы ни претило мне это современное изобретение — телефон, наверное, придется им воспользоваться.

Мистер Тоукингтон оказался дома и был свободен. Ему по телефону обрисовали дело о правонаследовании внучатой племянницы. Будучи захвачен врасплох и вынужденный отвечать без предварительного изучения вопроса, мистер Тоукингтон тем не менее высказался в том смысле, что согласно новому закону внучатая племянница, скорее всего, была бы исключена из числа наследников. Однако он проявил интерес к делу и выразил готовность, пользуясь случаем, проверить свои предварительные выводы. Не будет ли мистер Мерблс любезен зайти к нему и обсудить этот вопрос в ходе личной встречи? Мистер Мерблс объяснил, что в данный момент ужинает с двумя друзьями, заинтересованными в этом деле. В таком случае не захотят ли и его друзья заглянуть к мистеру Тоукингтону?

— У Тоукингтона есть отличный портвейн, — отведя трубку в сторону и прикрыв ее ладонью, сказал мистер Мерблс.

— Тогда почему бы не пойти и не отведать его? — с готовностью откликнулся Уимзи.

— Это недалеко, в Грейс-Инне[173], — добавил мистер Мерблс.

— Тем более, — обрадовался лорд Питер.

Мистер Мерблс снова поднес трубку к уху, поблагодарил мистера Тоукингтона за приглашение и сообщил, что они всей компанией тут же отправляются в Грейс-Инн. «Вот и отлично», — радушно проговорил мистер Тоукингтон, прежде чем повесить трубку.

По прибытии в контору мистера Тоукингтона они обнаружили дубовую входную дверь гостеприимно приоткрытой и не успели постучать, как мистер Тоукингтон собственной персоной распахнул ее настежь и приветствовал гостей громким бодрым голосом. Это был крупный, широкоплечий мужчина цветущего вида и с хрипловатым голосом. В зале суда он прославился своим знаменитым: «Позвольте вас спросить», которое являлось прелюдией к пытке упрямых свидетелей, которых он гнул в бараний рог, после чего с блеском разоблачал их ложь. Уимзи он знал в лицо, по поводу знакомства с инспектором Паркером выразил бурный восторг и под радостные восклицания жестом пригласил компанию входить.

— Пока вы ехали, я вник в суть вашего вопроса, — сказал он. — Какая нелепость, не правда ли: люди, пишущие законы, не могут точно выразить, что они хотят сказать. Ха! Почему так, лорд Питер, не знаете? Ха-ха! Входите, входите!

— Думаю, потому, что законы пишут юристы, — усмехнулся в ответ Уимзи.

— Чтобы не остаться без работы? Рискну согласиться с вами. Даже юристам нужно на что-то жить. Ха! Отлично. Ну, Мерблс, а теперь, если не возражаете, изложите ваше дело еще раз, более подробно.

Мистер Мерблс снова объяснил суть вопроса, представив генеалогическое древо Доусонов и изложив соображения по поводу мотива убийства.

— Эге! — воскликнул мистер Тоукингтон, весьма довольный. — Хорошо… очень хорошо. Ваша идея, лорд Питер? Блестящая догадка. Кстати, скамья подсудимых в Олд-Бейли[174] забита слишком догадливыми людьми. Ха! Будьте осторожны, молодой человек, а то плохо кончите. Хе-хе. Ну ладно. Вопрос здесь сводится к интерпретации слова «потомки» — ухватываете, Мерблс? Да. Вы, похоже, трактуете его как потомки ad infinitum. Почему вы пришли к такому выводу, позвольте вас спросить?

— Я не говорил, что так оно есть, я сказал лишь, что так может быть, — мягко возразил мистер Мерблс. — Судя по всему, в намерение законодателей входило исключить из числа наследников дальних родственников и считать потомками только тех, кто является не менее чем внуками наследодателя или его братьев и сестер.

— Намерение? — рявкнул мистер Тоукингтон. — Вы меня удивляете, Мерблс! Закон не имеет ничего общего с добрыми намерениями. Что говорится в нашем законе? «Единокровным братьям и сестрам и их потомкам». В отсутствие иных определений я бы сказал, что в данном случае слово «потомки» должно трактоваться так же, как оно трактовалось до принятия нового закона в отношении наследников человека, не оставившего завещания, — во всяком случае, в вопросе о личной собственности, которая, как я понимаю, и является предметом нынешнего рассмотрения, правильно?

— Да, — подтвердил мистер Мерблс.

— Тогда у вашей внучатой племянницы нет никаких шансов доказать свое право на наследство!

— Прошу прощения, — вклинился Уимзи, — я знаю, что профаны жутко раздражают специалиста, но не окажете ли вы любезность объяснить, что это чертово слово значило тогда и значит теперь, это очень помогло бы мне понять суть дела.

— Ха! Ну, слушайте, — любезно ответил мистер Тоукингтон. — До тысяча восемьсот тридцать седьмого года…

— При королеве Виктории, я знаю, — с пониманием поддакнул Питер.

— Совершенно верно. В то время, когда королева Виктория взошла на трон, слово «потомки» не имело юридического значения — никакого.

— Это удивительно!

— Вас слишком легко удивить, — сказал мистер Тоукингтон. — Многие слова и выражения не имеют юридического значения. А есть такие, юридический смысл которых не совпадает с обиходным. Кстати, выражение «желтый нарцисс» в английском преступном мире означает адвоката. Ха! Советую вам никогда его не употреблять. Никогда. Так вот: слова, которые ничего не значат в вашей обиходной речи, могут иметь вполне определенное значение на юридическом жаргоне. Например, вы употребляете слово «отказ», имея в виду то, что вам отказали или вы кому-то отказали в какой-то просьбе. А на юридическом языке это слово означает специально оговоренный в завещании дар, вычитающийся из общей наследственной массы. Такие разночтения могут порождать путаницу и приводить к результатам, далеким от ваших намерений. Понимаете? Ха-ха!

— Понимаю.

— Очень хорошо. Итак, до 1837 года слово «потомки» ничего особенного не означало. Выражение «завещаю что-то некоему лицу и его потомкам» просто давало этому лицу пожизненное право на имущество. Ситуацию с наследованием изменил Закон о завещаниях тысяча восемьсот тридцать седьмого года.

— Только в той части, которая касалась наследства по завещанию, — уточнил мистер Мерблс.

— Совершенно верно. После тридцать седьмого года слово «потомки» в завещании стало означать «наследника по происхождению», то есть ad infinitum. С другой стороны, де-факто слово «потомки» сохранило свой старый смысл — или недостаток смысла. Ха-ха! Все пока ясно?

— Да, — ответил мистер Мерблс. — И при отсутствии завещания на личное имущество…

— К этому я как раз и подхожу, — сказал мистер Тоукингтон.

— …слово «потомки» продолжало означать «наследников по происхождению» вплоть до тысяча девятьсот двадцать шестого года, — закончил свою мысль мистер Мерблс.

— Стоп! — сказал мистер Тоукингтон. — Потомки ребенка или детей покойного, разумеется, принадлежали к «потомкам ad infinitum», но потомки людей, не являющихся детьми покойного, уже не причислялись к его потомству. И это положение оставалось в силе до тысяча девятьсот двадцать шестого года. А поскольку в новом законе не содержится никаких утверждений, его опровергающих, думаю, мы должны считать, что оно продолжает действовать. Ха! А теперь позвольте спросить! В рассматриваемом нами случае претендентка на наследство не является ни ребенком покойной, ни потомком ребенка покойной, ни ребенком покойной сестры покойной? Соответственно, согласно новому закону, она, полагаю, исключается из числа наследников. Ясно? Ха!

— Ваша мысль мне понятна, — сказал мистер Мерблс.

— Более того, — продолжил мистер Тоукингтон, — после тысяча девятьсот двадцать пятого года «потомки» по завещанию или де-факто не являются «потомками ad infinitum». По крайней мере, в законе это прописано четко, и в данной части закон 1837 года отменен. Не то чтобы это имело непосредственное отношение к нашему делу. Но это может служить обозначением тенденции современной интерпретации и влиять на ход мыслей судьи при решении вопроса о толковании термина «потомки» в свете нового закона!

— Преклоняюсь перед вашей непревзойденной эрудицией, — сказал мистер Мерблс.

— Так или иначе, — вставил Паркер, — любая неопределенность в этом вопросе порождает мотив для убийства не меньший, чем уверенность в грядущем отсутствии прав на наследство. Если даже Мэри Уиттакер только предполагала, что может потерять деньги, доживи ее двоюродная бабушка до тысяча девятьсот двадцать шестого года, она вполне могла поддаться искушению устранить ее чуть раньше — чтобы исключить сомнения.

— Это весьма вероятно, — согласился мистер Мерблс.

— Расчетливо, очень расчетливо, ха! — добавил мистер Тоукингтон. — Но вы понимаете, что все эти ваши построения зависят от того, знала ли Мэри Уиттакер о новом законе и его возможных последствиях для себя до октября тысяча девятьсот двадцать пятого года.

— Не вижу причин, по которым она не могла этого знать, — сказал Уимзи. — Сам я прочел об этом в «Ивнинг баннер», кажется, это было за несколько месяцев до того — приблизительно тогда, когда закон проходил второе чтение. И вспомнил я о той статье, когда услышал фразу об исключении из числа наследников давно пропавших дальних родственников. Мэри Уиттакер точно так же могла ее прочесть.

— А если прочла, она наверняка обратилась за консультацией к юристу, — предположил мистер Мерблс. — Кто ее адвокат?

Уимзи покачал головой.

— Не думаю, что она, имея голову на плечах, стала бы обращаться к нему, — возразил он. — Видите ли, если бы она это сделала и адвокат сообщил ей, что она, возможно, не получит ничего, если мисс Доусон либо не составит завещания, либо не скончается до января двадцать шестого года, а после этого старушка вдруг неожиданно умерла бы в октябре двадцать пятого, разве у ее поверенного не возникли бы вопросы? Это было бы неосмотрительно с ее стороны. Я думаю, она под вымышленным именем пошла к какому-нибудь стороннему юристу и задала ему кое-какие невинные вопросы.

— Скорее всего, — согласился мистер Тоукингтон. — А у вас определенный криминальный талант.

— Во всяком случае, задумай я совершить преступление, я бы действовал с разумной предосторожностью, — парировал Уимзи. — Удивительно, какие оплошности порой допускают убийцы. Но я высоко оцениваю интеллект мисс Уиттакер. Бьюсь об заклад, она-то как следует замела следы.

— А ты не думаешь, что мистер Пробин мог упомянуть об этой проблеме, когда приезжал и старался уговорить мисс Доусон составить завещание? — предположил Паркер.

— Я не думаю, — решительно заявил Уимзи, — а практически уверен, что он пытался втолковать старушке суть дела, только ее так пугала сама мысль о завещании, что она наверняка не дала ему и слова сказать. Но, по моим представлениям, старик Пробин слишком тертый калач, чтобы внушать наследнице, что для нее единственный шанс получить свои денежки — это позаботиться о том, чтобы ее двоюродная бабка не дожила до вступления в силу нового закона. Вот вы бы сказали такое кому-нибудь, мистер Тоукингтон?

— Нет, если бы сам это знал, — ухмыльнулся мистер Тоукингтон.

— Это было бы крайне непрофессионально, — согласился мистер Мерблс.

— В любом случае это нетрудно выяснить, — сказал Уимзи. — Пробин живет в Италии, я как раз собирался писать ему, но, может, лучше это сделать вам, Мерблс? И между прочим упомяните, что мы с Чарлзом хотели бы знать, как найти того, кто мог консультировать мисс Уиттакер по этому делу.

— Надеюсь, ты не забыл, — заметил Паркер, — что, прежде чем выяснять мотив убийства, обычно находят доказательства того, что таковое имело место? Пока нам известно лишь то, что после тщательных посмертных исследований два квалифицированных врача подтвердили смерть мисс Доусон от естественных причин.

— Чарлз, кончай твердить одно и то же. Мне это надоело. Ты как тот «гордый Ворон старых дней». — И он процитировал: — «…в пышной важности своей он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей, он взлетел — и сел на ней»[175]. Вот подожди, опубликую я свой эпохальный труд «Справочник убийцы, или Сто один способ причинить внезапную смерть», тогда увидишь, что меня на мякине не проведешь.

— Ну-ну, — хмыкнул Паркер.

Однако на следующее утро он отправился-таки к главному комиссару и доложил, что находит основания всерьез заняться делом Агаты Доусон.

Глава 15

Искушение святого Петра

Пьеро: Скарамель, меня искушают.

Скарамель: Всегда поддавайся искушению.

Л. Хаусман. Прунелла

Когда Паркер вышел из кабинета комиссара, его остановил дежурный офицер.

— Вас какая-то дама спрашивала по телефону, — сообщил он. — Я сказал ей позвонить в десять тридцать. Сейчас уже почти время.

— Как ее имя?

— Некая миссис Форрест. Она не сказала, что ей нужно.

«Странно», — подумал Паркер. Его изыскания в этой части были настолько малоплодотворными, что он практически исключил миссис Форрест из тайны гибели девицы Гоутубед — просто держал ее где-то на задворках памяти на будущее. Ему даже пришла в голову забавная мысль, что дама с опозданием обнаружила пропажу бокала и ей требуются его профессиональные умения. В этот момент, прервав эти размышления, его позвали к телефону. Звонила миссис Форрест.

— Это детектив-инспектор Паркер? Простите, что беспокою вас, но не могли бы вы дать мне адрес мистера Темплтона?

— Темплтона? — переспросил Паркер, в первый момент не сообразив, о ком речь.

— Разве фамилия того джентльмена, который приходил с вами, не Темплтон?

— Ах да, конечно. Прошу прощения, я… просто это дело ускользнуло из моей памяти. Так вам нужен его адрес?

— У меня есть кое-какая информация, которая, думаю, может его заинтересовать.

— Вот как? Миссис Форрест, вы вполне можете передать ему ее через меня.

— Не вполне, — промурлыкал голос на том конце провода. — Понимаете, вы — лицо официальное, а я предпочла бы написать мистеру Темплтону в частном порядке, предоставив ему самому решать, делиться ли с вами этой информацией.

— Понимаю. — Паркер лихорадочно соображал: Пикадилли, 110а — не тот адрес, который следовало бы сообщать миссис Форрест как адрес «мистера Темплтона». Письмо может не дойти, или, того хуже, она вздумает отправиться туда сама и обнаружит, что тамошний портье не знает никакого мистера Темплтона. Это наверняка ее насторожит, и она скроет информацию.

— Как вы понимаете, — сказал Паркер, — я не имею права сообщать адрес мистера Темплтона без его разрешения. Но вы можете ему позвонить…

— О да, конечно. Он есть в телефонном справочнике?

— Нет… Но я дам вам его личный номер.

— Большое спасибо. Еще раз простите за беспокойство.

— Никакого беспокойства. — И он назвал ей номер телефона лорда Питера.

Повесив трубку и выждав секунду-другую, он сам набрал этот номер.

— Слушай, Уимзи, — сказал он, — мне звонила миссис Форрест. Она хотела написать тебе, но я не дал ей твоего адреса, а дал номер телефона, так что, если она позвонит и спросит мистера Темплтона, не забудь, что это ты.

— Отлично. Интересно, что понадобилось от меня нашей прекрасной леди?

— Возможно, ей пришло в голову, что следует рассказать более правдоподобную историю, и она решила кое-что добавить к ней с целью усовершенствования.

— Тогда есть вероятность, что она выдаст себя: предварительный набросок зачастую бывает более убедительным, нежели окончательное полотно.

— Не могу не согласиться. Сам я из нее больше ничего вытянуть не смог.

— Естественно. Наверняка, подумав, она поняла, что довольно странно вовлекать Скотленд-Ярд в розыск блудных мужей. Она сообразила: что-то происходит — и сочла, что из такого придурковатого увальня, как я, в отсутствие официального Цербера ей будет легче выкачать информацию.

— Не исключено. Ну, ты разбирайся с миссис Форрест, а я займусь поисками юриста-консультанта.

— Больно уж расплывчат круг этого поиска.

— Ничего, у меня есть идея, которая может сработать. Если будет результат, сообщу.

Звонок миссис Форрест, как и ожидалось, последовал минут через двадцать, но она успела изменить условия. Не окажет ли мистер Темплтон любезность зайти к ней сегодня около девяти часов вечера, если это не создаст для него никаких неудобств? Она все хорошо обдумала и решила не доверять бумаге свою информацию.

Мистер Темплтон будет очень рад встретиться, у него нет других планов на сегодняшний вечер, никаких неудобств, даже не думайте об этом.

Не будет ли мистер Темплтон так добр никому не сообщать о своем визите? Мистер Форрест и его приспешники постоянно следят за миссис Форрест и только и ждут случая уличить ее в чем-нибудь за тот месяц, что остается до окончательного решения суда о разводе, так что любая компрометирующая информация, представленная королевскому проктору[176], была бы для нее катастрофой. Желательно, чтобы мистер Темплтон доехал на метро до станции «Бонд-стрит» и дошел до дома пешком, чтобы не оставлять машину на улице или чтобы таксист не мог потом свидетельствовать в суде против миссис Форрест.

Мистер Темплтон галантно обещал повиноваться всем указаниям дамы.

Миссис Форрест была весьма благодарна и сказала, что будет ждать его в девять часов.

— Бантер!

— Милорд?

— Сегодня вечером я ухожу. Меня просили не говорить куда, поэтому не говорю. Но, с другой стороны, подспудно чувствую, что было бы неблагоразумно позволить себе бесследно исчезнуть из поля зрения смертных, так сказать. Поэтому оставляю адрес в запечатанном конверте. Если до завтрашнего утра не объявлюсь, можно считать меня свободным от всех обещаний.

— Очень хорошо, милорд.

— И если меня не найдут по этому адресу, нелишне будет проверить… Эппингский лес или Уимблдон-Коммон[177].

— Я вас понял, милорд.

— Кстати, вы сделали фотографии тех отпечатков пальцев, которые я передал вам какое-то время назад?

— Да, милорд.

— Вероятно, они понадобятся мистеру Паркеру для кое-какого расследования, которое ему придется провести.

— Я все понял, милорд.

— Это, как вы понимаете, не имеет никакого отношения к моей сегодняшней вылазке.

— Разумеется, милорд.

— А теперь принесите мне, пожалуйста, каталог Кристи. Я собираюсь посетить тамошний аукцион, а потом пообедаю в клубе.

И, выбросив из головы мысли о преступлении, лорд Питер направил свои интеллектуальные и финансовые возможности на то, чтобы, перебивая ставки, сорвать игру дилеров. Его небезобидно озорное настроение весьма располагало к подобному занятию.

Должным образом выполнив все поставленные перед ним условия, лорд Питер пешком прибыл к жилому дому на Саут-Одли-стрит. Как и в первый раз, миссис Форрест открыла дверь сама. Удивительно, отметил про себя Уимзи, что в ее ситуации она, судя по всему, не держала ни горничной, ни компаньонки. С другой стороны, подумал он, компаньонку, призванную свидетельствовать беспорочность хозяйки, можно и подкупить. В общем и целом миссис Форрест, видимо, исповедовала здравый жизненный принцип: никаких сообщников; в конце концов, многих правонарушителей погубило именно то, что они не знали простых правил. Ему вспомнилось:

Но никто не направил

Ей простых моих правил,

И ее та змея задушила[178].

Миссис Форрест рассы́палась в извинениях за доставленное ею мистеру Темплтону неудобство.

— Но я никогда не знаю, следят за мной в данный момент или нет, — сказала она. — Это чистое злодейство. Учитывая то, как вел себя по отношению ко мне мой муж, я считаю это возмутительным.

Гость согласился с тем, что мистер Форрест, должно быть, настоящее чудовище, иезуитски придержав при себе мнение, что чудовище это, вероятно, мифологическое.

— А теперь вы теряетесь в догадках, зачем я вас к себе пригласила, — продолжила дама. — Входите же, садитесь на диван. Не желаете ли виски или кофе?

— Кофе, пожалуйста.

— Дело в том, что после вашего визита я кое-что узнала. Находясь в весьма сходных обстоятельствах, — (короткий смешок), — я очень сочувствую жене вашего друга.

— Сильвии, — вставил лорд Питер с похвальной услужливостью. — О да. Характер у нее, конечно, не сахар и все такое, но ее спровоцировали. Да-да, точно. Бедная женщина. Такая чувствительная… она страшно нервничает, знаете ли.

— Еще бы! — Миссис Форрест покачала головой в каком-то фантастическом тюрбане. Задрапированная по самые брови в золотистую ткань, из-под которой выглядывали лишь два полумесяца желтых волос, плотно прилегающих к скулам, в этом экзотически расшитом наряде она напоминала юного принца из «Сказок тысячи и одной ночи». Ее пальцы, протянувшие гостю чашку кофе, были густо унизаны кольцами.

— Так вот. Я видела, что для вас очень важно выяснить правду. Хотя, как я уже говорила, ко мне все это и не имеет никакого отношения, я упомянула о вашем деле в письме к… к моему другу, который в тот вечер ужинал у меня.

— Очень любезно с вашей стороны проявить такой интерес, — сказал Уимзи, принимая у нее чашку. — Да… э-э… очень любезно.

— Он — мой друг — сейчас за границей, потребовалось время, чтобы письмо до него дошло, поэтому ответ я получила только сегодня.

Словно бы собираясь с мыслями, миссис Форрест отпила глоток кофе.

— И этот ответ меня немало удивил. Мой друг напомнил мне, что после ужина, почувствовав, что в гостиной стало немного душно, он открыл окно — вон то, которое выходит на Саут-Одли-стрит, — и заметил стоявшую там машину: маленькую, закрытую, то ли черную, то ли синюю. И пока он смотрел на нее, просто так, без цели, из дома вышли мужчина и женщина, не из моего подъезда, а из соседнего или через один слева, сели в машину и уехали. Мужчина был во фраке, и мой друг подумал, что, возможно, это тот, кого вы ищете.

Лорд Питер, поднеся чашку ко рту, слушал с большим вниманием.

— А девушка тоже была в вечернем платье?

— Нет, и это особенно удивило моего друга. Она была в простом темном костюме и шляпке.

Лорд Питер постарался поточнее вспомнить, как была одета в последний свой день Берта Гоутубед. Неужели наконец появилась зацепка?

— Гм-м… это очень интересно, — пробормотал он. — Наверное, никаких других деталей ее одежды ваш приятель не запомнил?

— Нет, — с сожалением ответила миссис Форрест, — однако написал, что мужчина поддерживал девушку за талию, словно та была уставшей или неважно себя чувствовала, он даже расслышал его фразу: «Все хорошо… на свежем воздухе тебе станет лучше». Но вы совсем не пьете свой кофе.

— О, прошу меня простить, — сказал Уимзи, очнувшись от размышлений. — Задумался, пытался сложить два и два… каков хитрец. Ах да, кофе. Вы не возражаете, если я не стану пить этот, а попрошу вас налить мне другой, без сахара?

— Ах, простите ради бога. Мне казалось, что обычно мужчины пьют черный с сахаром. Давайте чашку, я вылью.

— Не беспокойтесь, я сам. — На маленьком столике не было полоскательницы, поэтому Уимзи быстро встал, подошел к окну и выплеснул кофе в наружный цветочный ящик. — Все в порядке. А вы не хотите еще чашечку?

— Благодарю, но нет, потом не смогу уснуть.

— Один глоток.

— Ну ладно, раз вы настаиваете. — Она наполнила обе чашки, села и стала пить маленькими глотками. — В сущности, вот и все, просто я подумала, что вам это может быть интересно.

— Вы очень правильно поступили, — сказал Уимзи.

Они поболтали еще немного — о последних спектаклях («Я, знаете ли, редко выхожу, в моей ситуации лучше не привлекать к себе внимания»), о книгах («Обожаю Майкла Арлена»). Читала ли она его роман «Влюбленные»? Еще нет, но уже заказала в библиотеке. Не желает ли мистер Темплтон что-нибудь съесть или выпить? Бренди? Ликер?

Нет, спасибо. Мистер Темплтон полагает, что ему уже пора на покой.

— Нет… не уходите… мне так одиноко долгими вечерами. — В ее голосе послышалось отчаяние. Лорд Питер снова сел.

Хозяйка начала сбивчиво и смущенно рассказывать о своем «друге». Она стольким пожертвовала ради него. И теперь, когда развод уже совсем близок, у нее появилось ужасное ощущение, что ее друг уже не так нежен с ней, как прежде. Женщине очень больно переживать подобное, жизнь так жестока.

И так далее.

Время шло, и лорд Питер испытывал неловкость, видя, что она наблюдает за ним. Слова слетали с ее губ поспешно, но совершенно бесстрастно, как заученные, а вот глаза явно выражали ожидание — ожидание чего-то пугающего, к чему она тем не менее была готова. Она напоминала ему человека, которому предстоит хирургическая операция и который настроился на нее, понимая, что она необходима, но все же внутренне весь сжимается при мысли о ней.

Он, со своей стороны, поддерживал эту бессмысленную беседу, стараясь за ничего не значившей болтовней разгадать истинный смысл ее поведения.

Внезапно его осенило: она пыталась — неуклюже, по-дурацки, словно вопреки собственной воле — соблазнить его.

Сам по себе этот факт не показался ему странным. Он был весьма богат, хорошо воспитан, привлекателен и в свои тридцать семь лет достаточно умудрен жизненным опытом, чтобы довольно часто получать подобные предложения, причем не всегда от многоопытных женщин. Бывали среди них и те, кто жаждали получить первый опыт, и те, кто сами могли поделиться с ним своим. Но подобная неумелость со стороны женщины, которая якобы уже была замужем и имела любовника, ему еще не встречалась.

Более того, он предвидел, что этот новый опыт не доставит ему удовольствия. Будучи довольно красивой, миссис Форрест совсем не привлекала его. Несмотря на весь ее макияж и весьма откровенное одеяние, она производила впечатление старой девы — и даже бесполого существа. Паркер, человек строгих моральных правил и ограниченного опыта светской жизни, не уловил бы этих эманаций. Но Уимзи уже тогда, в их первую встречу, почувствовал ее фригидную сущность и с еще большей силой ощущал ее теперь. Ему до сих пор не доводилось встречать женщины, настолько лишенной великого «Этого»[179], столь превозносимого Элинор Глин.

Она прижалась к нему обнаженным плечом, осыпав белой пудрой тонкое сукно его костюма.

Шантаж — первое, что пришло ему в голову. Следующим номером в дверях, пылая праведным гневом и оскорбленными чувствами, должен был появиться так называемый мистер Форрест или его представитель. «Симпатичная маленькая ловушка», — подумал Уимзи и произнес вслух:

— Ну, теперь мне действительно пора.

Она схватила его за руку.

— Не уходите!

В ее прикосновении не было нежности — только своего рода отчаяние. «Ей следовало немного попрактиковаться, тогда вышло бы убедительнее», — подумал он.

— Мне правда не следует дольше у вас оставаться, — мягко произнес Уимзи, — да и для вас это небезопасно.

— Я готова рискнуть, — ответила она.

Страстная женщина произнесла бы это страстно. Или с веселой отвагой. Или с вызовом. Или соблазнительно. Или загадочно.

Она же сказала это угрюмо, впившись пальцами в его руку.

«А, черт с ним, рискну, — подумал Уимзи. — Должен же я узнать — и узна́ю, что за всем этим стоит».

— Бедная малышка. — Он подпустил хрипотцы в голос, приготовившись изображать влюбленного идиота, и, обняв ее, почувствовал, как ее тело напряглось, но она издала тихий вздох облегчения.

Внезапно он резко притянул ее к себе и поцеловал в губы, умело имитируя преувеличенную страсть.

И тут он все понял. Мужчина, однажды испытавший такое, всегда безошибочно распозна́ет этот жуткий спазм, это неконтролируемое, тошнотворное отвращение плоти к ласке. На какой-то миг ему показалось, что ее вот-вот по-настоящему вырвет.

Он мягко отпустил ее и встал, несколько обескураженный, но по-своему торжествующий: значит, интуиция его не подвела.

— Это было недопустимо с моей стороны, — беспечно сказал он. — Вы заставили меня забыться. Но вы ведь простите меня, правда?

Она потрясенно кивнула.

— И мне действительно пора. Уже очень поздно. Где моя шляпа? Ах да, в прихожей. Ну, до свидания, миссис Форрест, берегите себя. И большое спасибо, что сообщили мне о том, что видел ваш друг.

— Вы в самом деле уходите?

Она говорила так, словно потеряла всякую надежду.

«Господи боже мой, — подумал Уимзи, — что же ей все-таки нужно? Заподозрила, что мистер Темплтон не совсем тот, за кого себя выдает? Хотела оставить его на ночь, чтобы иметь возможность проверить метку из прачечной на рубашке? Может, помочь ей, вручив визитку лорда Питера Уимзи?»

Направляясь к выходу, он не всерьез повертел в голове эту мысль.

Миссис Форрест отпустила его без дальнейших уговоров.

Выйдя в прихожую, он обернулся и посмотрел на нее. Она стояла посреди комнаты, наблюдая за ним, и лицо ее выражало такую яростную смесь страха и гнева, что у лорда Питера кровь застыла в жилах.

Глава 16

Железное алиби

…наплевать на репутацию и держаться за алиби. Нет ничего лучше алиби, Сэмми, ничего.

Ч. Диккенс.

Посмертные записки Пиквикского клуба[180]

Мисс Уиттакер и младшая мисс Файндлейтер вернулись из своей экспедиции. Мисс Климпсон, сыщица высокого класса, с письмом лорда Питера в качестве талисмана в кармане юбки, пригласила мисс Файндлейтер к себе на чай.

Вообще-то девушка и сама по себе интересовала мисс Климпсон. Ее глупая аффектация и порывистость, попугайское повторение модных современных словечек были симптомами, хорошо понятными опытной старой деве. На самом деле, по ее мнению, они свидетельствовали о том, что девушка глубоко несчастна и совершенно не удовлетворена ограниченной жизнью в провинциальном городишке. А кроме того, мисс Климпсон не сомневалась, что красивая Мэри Уиттакер «заарканила», как она мысленно выразилась, Веру Файндлейтер. «Для девушки стало бы настоящим избавлением, — думала мисс Климпсон, — если бы она испытала привязанность к какому-нибудь юноше. Для школьницы естественно быть schwärmerisch[181] по отношению к подруге, но для молодой двадцатидвухлетней женщины это весьма нежелательно. А эта Уиттакер явно поощряет ее. Еще бы! Ей приятно иметь рядом кого-то, кто ею восхищается и готов быть у нее на посылках. И она предпочитает, чтобы это был человек недалекий, который не может составить ей конкуренцию. Если бы Мэри Уиттакер решила выйти замуж, то ей подошел бы разве что кролик». (Живое воображение мисс Климпсон услужливо нарисовало ей образ такого «кролика» — светловолосого, чуть пузатого мужчины, который без конца твердит: «Я должен посоветоваться с женой». Мисс Климпсон никогда не могла взять в толк, зачем Бог вообще создает таких мужчин. Она считала, что мужчина должен быть уверенным в себе, пусть даже не слишком добрым и умным. Она осталась старой девой по стечению обстоятельств, но не по натуре — по натуре она была истинной женщиной.)

«Однако, — думала мисс Климпсон, — Мэри Уиттакер не из тех, кто стремится замуж. У нее характер деловой женщины-профессионалки. Кстати, профессия у нее есть, но она не собирается продолжать ею заниматься. Ее профессия требует слишком большого сострадания и подчинения врачу, а Мэри Уиттакер предпочитает сама контролировать чужие жизни. «Лучше быть Владыкой Ада, чем слугою Неба!»[182]. Господи, прости! Наверное, немилосердно сравнивать человека с сатаной. Впрочем, это ведь всего лишь поэзия, там, наверное, можно. В любом случае я уверена, что добром для Веры Файндлейтер эта связь не кончится».

Гостья мисс Климпсон охотно повествовала о проведенном ими в деревне месяце. Сначала они несколько дней ездили по окрестностям, но потом услышали о чудесной птицеферме, которая продавалась в Кенте, неподалеку от Орпингтона, отправились взглянуть на нее и узнали, что хозяевам нужно продать ферму в ближайшие две недели. Было бы неблагоразумно купить ее с ходу, не выяснив всех обстоятельств, не присмотревшись, и на их удачу прямо рядом с фермой сдавался прелестный меблированный коттедж. Они сняли его на несколько недель, чтобы мисс Уиттакер могла «оглядеться» и ознакомиться с состоянием птицеводческого бизнеса в окру́ге и всем прочим. Ах, как им было хорошо, как чудесно жить и вести хозяйство вместе, вдали от всей этой глупой домашней публики.

— Разумеется, я не вас имею в виду, мисс Климпсон. Вы приехали из Лондона и мыслите гораздо шире. Но в этой лихэмптонской компании я просто не могу больше оставаться, и Мэри тоже.

— Не сомневаюсь, это и впрямь замечательно — освободиться от привычных условностей, — сказала мисс Климпсон, — особенно пребывая в обществе родственной души.

— Да! Мы с Мэри стали лучшими подругами, хотя она, разумеется, намного умней меня. И мы точно решили купить ферму и держать ее вместе. Ну разве это не прекрасно?

— А вам не будет немного скучно и одиноко: две девушки — и больше никого вокруг? Ведь вы привыкли в Лихэмптоне встречаться со множеством молодых людей. Не будете скучать по теннису, кавалерам и всему прочему?

— Да ничуть! Если бы вы только знали, какие они все глупые! И вообще, я не нуждаюсь в мужчинах! — Мисс Файндлейтер тряхнула головкой. — У них нет никаких интересных идей. И на женщину они всегда смотрят как на домашнее животное или игрушку. Да такая женщина, как Мэри, одна сто́ит полсотни таких, как они. Слышали бы вы, как этот Маркхем тут недавно рассуждал о политике с мистером Тредгоулдом, никому слова вставить не давал, а потом эдак снисходительно говорит: «Боюсь, вам, мисс Уиттакер, все это скучно слушать». А Мэри своим спокойным тоном ему отвечает: «О, мистер Маркхем, тема разговора отнюдь не кажется мне скучной». Но он такой тупой, что даже не понял иронии и ответил: «Никто не ждет, чтобы женщины интересовались политикой. Но, вероятно, вы — из тех современных молодых дам, которые выступают за избирательные права для всяких эмансипе?» Представляете? И почему мужчины становятся так несносны, когда говорят о женщинах?

— Я думаю, они склонны испытывать по отношению к женщинам некое ревнивое чувство, — задумчиво ответила мисс Климпсон, — а ревность делает человека брюзгливым и грубым. Наверное, когда такой человек хочет выказать кому-то презрение, но в глубине души с ужасом сознает, что не имеет для этого никаких оснований, он преувеличенно подчеркивает свое презрение в разговоре. Вот почему, моя дорогая, я стараюсь никогда не отзываться о мужчинах насмешливо — даже притом, что они часто этого заслуживают. Но если я буду это делать, то все сочтут меня завистливой старой девой, разве не так?

— Ну, я-то в любом случае намерена остаться старой девой, — огрызнулась мисс Файндлейтер. — Мы с Мэри это уже для себя решили. Нас интересуют дела, а не мужчины.

— Ну что ж, тогда вы сделали правильный первый шаг, чтобы испытать себя, — сказала мисс Климпсон. — Прожить с человеком вместе целый месяц — это прекрасная проверка. Полагаю, вам кто-то помогал по хозяйству?

— Абсолютно никто. Мы все делали сами, и это было так здорово! Я теперь мастерица скрести полы и разжигать камин, а Мэри просто восхитительная кухарка. Это такое отдохновение от слуг, которые дома вечно толкутся вокруг. Конечно, у нас был современный коттедж, оборудованный всеми необходимыми приспособлениями, — кажется, он принадлежал каким-то людям из театрального мира.

— А чем вы занимались в свободное от птицеводства время?

— О, мы разъезжали в машине, осматривали окрестности, посещали рынки. Рынки — очень занятное место, там столько смешных старых фермеров и других необычных людей. Конечно, я и раньше бывала на рынках, но с Мэри это было гораздо интересней, и мы примечали все, что может впоследствии оказаться полезным для нашей собственной торговли.

— И вы ни разу не ездили в столицу?

— Нет.

— Я думала, вы иногда предпринимали небольшие увеселительные прогулки.

— Мэри ненавидит Лондон.

— Но вам-то, наверное, хотелось иногда туда съездить?

— Не то чтобы очень. Во всяком случае, не теперь. Раньше меня это привлекало, но, думаю, это было всего лишь следствием своего рода душевного томления человека, у которого нет цели в жизни. На самом деле там нет ничего интересного.

Мисс Файндлейтер рассуждала с видом человека, все испытавшего, пресытившегося впечатлениями и освободившегося от иллюзий. Мисс Климпсон сдержала улыбку. Роль наперсницы была для нее не нова.

— Значит, вы все это время провели только вдвоем?

— До единой минуты. И мы ничуть не надоели друг другу.

— Надеюсь, ваш эксперимент окажется успешным, — сказала мисс Климпсон. — Но когда вы действительно начнете свою совместную жизнь, не будет ли благоразумно время от времени все же устраивать передышки, как вы думаете? Смена окружения хоть ненадолго полезна всем. Я на своем веку повидала немало счастливых дружб, испорченных тем, что люди слишком много времени проводили с глазу на глаз.

— Значит, это были не настоящие дружбы, — безапелляционно заявила девушка. — Мы с Мэри совершенно счастливы вместе.

— Тем не менее, — сказала мисс Климпсон, — позвольте старой женщине дать вам маленький совет: не стоит постоянно держать лук натянутым. Предположим, мисс Уиттакер захочется взять перерыв и одной провести день в Лондоне или, скажем, с друзьями. Вам нужно научиться не препятствовать ее желанию.

— Разумеется, я не буду ей препятствовать. Зачем же… — Она осеклась. — Я хочу сказать, что совершенно уверена: Мэри всегда будет предана мне так же, как я — ей.

— Это прекрасно, — сказала мисс Климпсон. — Чем дольше я живу, моя дорогая, тем больше убеждаюсь, что ревность — самое губительное чувство. В Библии сказано: «…люта, как преисподняя, ревность»[183], и я в этом не сомневаюсь. Абсолютная преданность без ревности — вот идеал.

— Да. Хотя, естественно, человеку больно думать, что тот, кому ты беззаветно предан, заменяет тебя кем-то другим… Мисс Климпсон, вы ведь верите, что дружба должна быть на равных, правда?

— Полагаю, это и есть идеальная дружба, — задумчиво произнесла мисс Климпсон. — Но такие дружбы случаются очень редко. Я имею в виду — между женщинами. Не думаю, что встречалась с подобной дружбой за всю свою жизнь. Мужчины, по моим наблюдениям, более склонны к компромиссам в этом вопросе — может быть, потому, что у них гораздо более разносторонние интересы.

— Ну конечно! Мужская дружба! Столько о ней разговоров! Но я не верю, что у них настоящая дружба. Мужчина может уехать на долгие годы и забыть о своих друзьях. И они никогда не бывают до конца откровенны друг с другом. Мы же с Мэри поверяем друг другу все свои мысли и чувства. Мужчине достаточно знать, что его друг — хороший парень, его не интересует, что творится у того глубоко в душе.

— Может быть, поэтому их дружба дольше живет, — заметила мисс Климпсон. — Они не так требовательны друг к другу.

— Но великая дружба должна быть требовательной! — горячо воскликнула мисс Файндлейтер. — Она должна быть для человека всем. Удивительно, как она влияет на наши мысли, обогащая их. Вместо того чтобы сосредоточиваться на себе, человек сосредоточивается на другом. Разве не в этом, не в готовности умереть за другого — смысл христианской любви?

— Не знаю, — ответила мисс Климпсон. — Однажды я слышала проповедь замечательного священника на эту тему. Он сказал, что любовь подобного рода может легко обернуться идолопоклонством, если не быть осмотрительным, что слова Мильтона о Еве: «Мужчина создан только для Бога, а женщина для Бога в лице его»[184] не сообразны с католической доктриной. Во всем нужно блюсти правильную меру, а когда одно человеческое существо взирает на мир только глазами другого, это уже чрезмерно.

— Для всякой женщины Бог должен быть превыше мужчины, разумеется, — довольно сухо произнесла мисс Файндлейтер. — Но если дружба взаимна — а я говорю именно о такой дружбе — и совершенно бескорыстна с обеих сторон, то она наверняка является благом.

— Любовь всегда благо, если она праведна, — согласилась мисс Климпсон, — но я думаю, что она не должна быть слишком собственническим чувством. Приходится воспитывать себя… — Она запнулась, но потом отважно закончила: — …И в любом случае, моя дорогая, я не могу сердцем не чуять, что более естественно — более подобающе в некотором смысле — объектами взаимной любви быть мужчине и женщине, нежели двум людям одного пола. В конце концов… э-э… это… плодотворный союз, — добавила она не без легкого лукавства. — И я уверена: когда подходящий МУЖЧИНА объявится на вашем горизонте…

— К черту подходящего мужчину! — сердито воскликнула мисс Файндлейтер. — Ненавижу подобные разговоры. Они заставляют меня мерзко чувствовать себя призовой коровой. Такая точка зрения в наши дни безнадежно устарела.

Мисс Климпсон осознала, что в порыве искреннего рвения перешла границу сыщицкой рассудительности, рискуя утратить благорасположенность своей информантки, и сочла за лучшее переменить тему. Тем не менее в одном она теперь могла точно заверить лорда Питера: кого бы ни видела тогда в Ливерпуле миссис Кроппер, то была не мисс Уиттакер. Надежным гарантом тому служила преданная мисс Файндлейтер, ни на шаг не отходившая от своей подруги.

Глава 17

Рассказ провинциального адвоката

Кто нынче новых нам дает господ, и новые законы может дать.

Дж. Уизер.

Танец довольного человека[185]

«Письмо от мистера Пробина, солиситора в отставке;

Вилла «Бьянка», Фьезоле,

мистеру Мерблсу, солиситору,

Стэпл-Инн.

Лично и конфиденциально.

Уважаемый сэр,

меня весьма заинтересовало Ваше письмо, касающееся смерти мисс Агаты Доусон из Лихэмптона, и я постараюсь по возможности коротко, но точно ответить на Ваши вопросы, полагаясь, разумеется, на то, что все сведения о делах моей покойной клиентки останутся в строгой тайне. Исключение, конечно, составляет офицер полиции, которого вы упоминаете в связи с этим делом.

Вы хотели знать, (1) была ли осведомлена мисс Агата Доусон о том, что в соответствии с новым законом, чтобы ее внучатая племянница мисс Мэри Уиттакер могла унаследовать ее личное имущество, ей необходимо было составить завещательное распоряжение в ее пользу; (2) рекомендовал ли я ей когда-либо составить такое завещательное распоряжение и каков был ее ответ; (3) доводил ли я до сведения мисс Мэри Уиттакер, в какой ситуации она может оказаться, если ее двоюродная бабушка умрет, не оставив завещания, позднее 31 декабря 1925 года.

Итак, весной 1925 года один ученый друг обратил мое внимание на неопределенность формулировок некоторых статей нового закона, особенно в той части, которая касается интерпретации термина «потомок». Я немедленно проверил дела всех моих клиентов, чтобы убедиться, что у них имеются оформленные должным образом распоряжения, позволяющие избежать недоразумений и судебных исков в случае отсутствия завещания, и сразу обнаружил, что наследование имущества мисс Доусон ее внучатой племянницей мисс Уиттакер полностью зависит от интерпретации соответствующей статьи нового закона. Я знал, что мисс Доусон решительно настроена против составления завещания в силу суеверного страха смерти, с которым мы так часто сталкиваемся в своей профессиональной деятельности. Тем не менее я счел своим долгом разъяснить ей ситуацию и сделать все возможное, чтобы убедить ее подписать завещание. Для этого я отправился в Лихэмптон и изложил ей суть дела. Это было в марте, кажется, четырнадцатого числа — насчет точности даты не поручусь.

К несчастью, я застал мисс Доусон в момент, когда ее враждебный настрой против идеи составления завещания достиг наивысшего накала. Накануне врач сообщил ей, что в ближайшие недели необходимо сделать еще одну операцию, и, таким образом, трудно было выбрать худший момент для того, чтобы обсудить с ней вопрос, так или иначе касающийся ее кончины. Она решительно отвергла все мои предложения, заявив, что против нее плетут заговор с целью запугать ее так, чтобы она действительно умерла во время операции. Похоже, весьма бестактный врач напугал ее подобным предположением перед предыдущим хирургическим вмешательством. Но она его благополучно пережила и была решительно настроена пережить следующее, если только окружающие не будут ее сердить и устрашать.

Конечно, если бы она и впрямь умерла на операционном столе, вопрос решился бы сам собой и никакой нужды в завещании не возникло бы. Я заверил ее, что беспокоюсь о завещании именно потому, что ничуть не сомневаюсь: она благополучно доживет до следующего года, и попытался, как мог, еще раз объяснить ей положения нового закона. Она лишь еще больше рассердилась и ответила, что в таком случае у меня не было повода приезжать и будоражить ее подобными предложениями, поскольку у нее будет полно времени составить завещание после вступления нового закона в силу.

Естественно, лечащий врач, со свойственной всем им в этом вопросе недальновидностью, не позволял говорить ей правду о ее болезни, и она была убеждена, что следующая операция пройдет успешно и она проживет еще много лет. Когда же я рискнул проявить настойчивость, объясняя это тем, что мы, юристы, предпочитаем на всякий случай перестраховаться, она вконец разгневалась и фактически велела выставить меня из дома. Через несколько дней я получил от нее письмо, в котором она упрекала меня в дерзком поведении и уведомляла, что не может больше доверять человеку, который обошелся с ней столь бесцеремонно и грубо. По ее распоряжению я передал все ее дела, находившиеся в моем ведении, мистеру Ходжсону из Лихэмптона и с тех пор не имел никаких контактов ни с кем из членов ее семьи.

Таков ответ на два первых Ваших вопроса. Что же касается третьего, то, разумеется, я не считал допустимым информировать мисс Уиттакер о том, что ее право на наследство будет действительно, только если ее двоюродная бабка либо составит завещание, либо скончается не позднее 31 декабря 1925 года. Хоть у меня и не было никакого повода подозревать мисс Уиттакер в чем-либо дурном, я всегда придерживался мнения, что наследникам незачем знать заранее, сколько именно они получат в случае внезапной смерти наследодателя, ибо при любом непредвиденном несчастном случае с последним они могут оказаться в двусмысленной ситуации: наличие у них подобной информации, выйди оно наружу, может нанести ущерб их интересам. Единственное, что я счел возможным сказать, это: если мисс Доусон выразит желание видеть меня, за мной можно и нужно послать немедленно, в любое время дня и ночи. Разумеется, передача дел мисс Доусон другому юристу лишила меня возможности в дальнейшем оказывать на них хоть какое-то влияние.

В октябре 1925 года, чувствуя, что здоровье мое не так крепко, как прежде, я отошел от дел и перебрался в Италию. Сюда английские газеты доходят не всегда своевременно, поэтому я пропустил сообщение о смерти мисс Доусон. То, что она случилась столь неожиданно и при довольно загадочных обстоятельствах, конечно, не может не настораживать.

Вы также хотели знать мое мнение о психическом состоянии мисс Агаты Доусон в день нашей с ней последней встречи. Так вот, мыслила она совершенно здраво и была вполне дееспособна, чтобы заниматься делами. Правда, она никогда особо не ориентировалась в юридических вопросах, и мне было чрезвычайно трудно объяснить ей, какие проблемы могут возникнуть в связи с принятием нового закона. Она воспитывалась в сознании, что собственность всегда прямо и непосредственно переходит к следующему поколению, и ей было трудно понять, что положение может меняться. Мисс Доусон уверяла меня, что традиции никогда не позволят правительству принять подобный закон о наследовании. А когда я, преодолев сопротивление, все же сумел убедить ее, что это вполне возможно, она выразила абсолютную уверенность, что в любом случае суд не станет трактовать закон так, чтобы лишить мисс Уиттакер наследства, поскольку совершенно очевидно, что никто кроме нее претендовать на него не имеет права. «Я даже незнакома с герцогом Ланкастерским», — сказала она. Мисс Доусон была не слишком сообразительной особой, и я вовсе не уверен, что она до конца поняла суть проблемы, не говоря уж о ее упорном нежелании вообще говорить на эту тему. И тем не менее никаких сомнений в том, что она была compos mentis[186], у меня нет. Причина, по которой я убеждал ее составить завещание перед операцией, разумеется, заключалась в опасении, что после и вследствие нее она утратит дееспособность или — что с формальной точки зрения то же самое — будет постоянно находиться под действием опиатов.

В надежде, что эта информация окажется Вам полезной,

искренне Ваш,

Т. Пробин».

Мистер Мерблс дважды очень внимательно перечитал письмо. При всей своей профессиональной рассудительности, даже он не мог теперь не признать, что здесь вырисовывается дело. Аккуратным старческим почерком он написал детективу-инспектору Паркеру короткое письмо с просьбой позвонить ему в Стэпл-Инн при первой же возможности.

У мистера Паркера, однако, в тот момент такой возможности не было. Он два дня напролет обходил адвокатские конторы, и при виде очередной медной таблички ему уже становилось дурно. Заглянув в длинный список, который держал в руке, он с отвращением сосчитал количество еще не охваченных им адресов.

Паркер был из тех дотошных, старательных людей, которых мир так недооценивает. Когда они с Уимзи трудились над каким-нибудь делом, само собой разумелось, что вся отнимающая много времени, кропотливая, нудная и однообразная работа доставалась Паркеру. Его временами крайне раздражало, что Уимзи воспринимает это как должное. Например, сейчас. День стоял жаркий. Тротуары были пыльными. Ветер носил по улицам клочки бумаги. Автобусы раскалились снаружи и были битком набиты внутри. Экспресс-кафе, в которое он забежал наскоро перекусить, насквозь пропахло жареной камбалой и спитым чаем. Уимзи же, как он знал, в этот момент обедал в клубе, прежде чем отправиться с Фредди Арбатнотом смотреть игру команды «Нью-Зиландерз» на какой-то из стадионов. Он так и видел его: в изысканном светло-сером костюме, вальяжно прогуливающимся по Пэлл-Мэлл. Чертов Уимзи! Ну почему он не оставил мисс Доусон покоиться с миром в своей могиле? Лежала бы себе там, никому не причиняя вреда, так нет же, неймется ему, влез в ее дела и довел до того, что он, Паркер, просто вынужден предпринять официальное расследование. Ну что ж, придется продолжить поиски этих проклятых адвокатов.

Паркер вел поиски по собственной системе, которая могла оказаться плодотворной, а могла и нет. Изучив новый закон о наследовании, он понял: когда (и если) мисс Уиттакер узнала о его возможных последствиях для ее ожиданий, она наверняка сразу решила проконсультироваться с юристом.

Первой ее мыслью, несомненно, было обратиться к какому-нибудь лихэмптонскому специалисту, и если в то время она еще не вынашивала никаких преступных замыслов, ничто не мешало ей это сделать. Поэтому первое, что предпринял Паркер, — отправился в Лихэмптон и проверил три тамошние адвокатские конторы. Во всех трех ему со всей определенностью ответили, что в 1925 году они не получали подобных запросов ни от мисс Уиттакер, ни от кого-либо еще. Один адвокат — старший партнер фирмы «Ходжсон и Ходжсон», которой мисс Доусон передала свои дела после ссоры с мистером Пробином, — услышав вопрос, с удивлением посмотрел на Паркера и сказал:

— Уверяю вас, инспектор: если бы подобное обращение к нам поступало, я наверняка вспомнил бы об этом в свете последовавших событий.

— И у вас, полагаю, не возникло никаких сомнений, когда встал вопрос о праве мисс Уиттакер наследовать имущество мисс Доусон?

— Не сказал бы, что на это имелись основания. Они могли бы возникнуть, если бы стоял вопрос о розыске наследников следующей очереди — я говорю могли бы, а не возникли, — но мистер Пробин передал мне исчерпывающую родословную мисс Доусон, которая скончалась почти за два месяца до вступления нового закона в силу, так что все формальности были выполнены более-менее автоматически. По правде говоря, я никогда и не думал о новом законе в этой связи.

Паркер выразил удивление по поводу услышанного и передал мистеру Ходжсону ученое мнение мистера Тоукингтона на этот счет, которое того весьма заинтересовало. Вот и все, что дала Паркеру поездка в Лихэмптон, если не считать его визита к мисс Климпсон, который та сочла очень лестным, а он сам — полезным, поскольку узнал все, что ей рассказала Вера Файндлейтер. Мисс Климпсон проводила Паркера до станции в надежде повстречать мисс Уиттакер («Уверена, вам будет интересно увидеть ее»), но им не повезло. Впрочем, может, оно и к лучшему, подумал Паркер. Пускай ему и хотелось взглянуть на мисс Уиттакер, но было не особо желательно, чтобы та увидела его, тем более в обществе мисс Климпсон.

— Между прочим, — сказал он, — постарайтесь как-нибудь объяснить мой визит миссис Бадж, а то она может что-то заподозрить.

— Уже объяснила, — ответила мисс Климпсон с милым смешком. — Когда миссис Бадж сказала, что меня спрашивает некий мистер Паркер, я, конечно, сразу сообразила, что не сто́ит ей знать, кто вы такой, поэтому без запинки ответила: «Мистер Паркер! О, это, должно быть, мой племянник Адольфус». Надеюсь, вы не против побыть немного Адольфусом? Как ни смешно, никакого другого имени мне в тот момент на ум не пришло. Даже не знаю почему — я в жизни не знала ни одного Адольфуса.

— Мисс Климпсон, — торжественно ответил Паркер, — вы потрясающая женщина, и я бы ничего не имел против, назови вы меня хоть Мармадьюком.

И вот теперь он отрабатывал второе направление своих поисков. Если мисс Уиттакер не могла обратиться к лихэмптонскому юристу, то к кому бы она обратилась? Был, конечно, мистер Пробин, но Паркер не думал, что она поехала бы к нему. В Крофтоне она с ним, конечно, не встречалась — в сущности, мисс Уиттакер никогда не жила у своих двоюродных бабушек, но она видела его в тот день, когда он приезжал в Лихэмптон к мисс Доусон. Разумеется, поверенный не посвящал ее в цели своего визита, однако она могла знать со слов тетки, что речь шла о завещании, и в свете того, что ей стало известно о новом законе, догадаться, что он-то и волновал мистера Пробина, но тот не считал допустимым обсуждать это с нею. Обратись она к нему с подобным вопросом, он, вероятно, сказал бы, что больше не занимается делами мисс Доусон, и направил ее к мистеру Ходжсону. А кроме того, если бы она задавала ему вопросы на сей счет, он мог впоследствии это вспомнить. Нет, к мистеру Пробину она бы не пошла.

Тогда к кому?

Для человека, которому есть что скрывать, который хотел бы затеряться, как случайный листок в пышной кроне дерева, стать посетителем с улицы, о котором никто никогда и не вспомнит, существовало только одно место, гарантировавшее безопасность и забвение. Лондон, где никто не знает даже ближайших соседей; где в магазинах нет постоянных покупателей; где к больному каждый раз приходит новый врач; где можно, умерев, пролежать в доме несколько месяцев, и никто не станет тебя искать и не найдет, пока газовщик не явится снимать показания счетчика; где незнакомые люди приветливы, а друзья небрежны. Лондон, растрепанная и замусоренная утроба которого являет собой могильник стольких причудливых тайн. Скрытный, нелюбопытный и все погребающий в себе Лондон.

Не то чтобы Паркер мысленно выражался столь высокопарно. Он просто подумал: «Десять к одному, что она отправилась в Лондон. Всем им кажется, что так безопасней».

Мисс Уиттакер, конечно, хорошо знала Лондон, ведь она работала в Королевской общедоступной больнице, а следовательно, район Блумсбери был знаком ей в первую очередь. Никто лучше Паркера не знал, как редко лондонцы сходят со своих привычных персональных орбит. Если только за время работы в больнице кто-нибудь не рекомендовал ей знакомого адвоката, практиковавшего в другом районе, скорее всего, она обратилась в одну из контор Блумсбери или Холборна.

К несчастью Паркера, весь квартал так и кишел адвокатами. Грейс-Инн-роуд, собственно здание Грейс-Инн, Бедфорд-Роу, Холборн, Линкольнс-Инн — медные таблички виднелись повсюду, как грибы после дождя. Вот почему в тот жаркий июньский день Паркер чувствовал себя уставшим и сытым поисками по горло.

С нетерпеливым ворчанием отодвинув тарелку с остатками яичницы, он расплатился у стойки, вышел и направился к Бедфорд-Роу, обозначенной в его списке как очередной маршрут сегодняшних поисков.

В первой же попавшейся на пути конторе, принадлежавшей некоему Дж. Ф. Триггу, ему повезло. Секретарь в приемной сообщил Паркеру, что мистер Тригг только что вернулся с обеда, свободен и готов его принять. Входите, пожалуйста.

Мистер Тригг оказался приятным моложавым мужчиной лет сорока с небольшим. Он предложил мистеру Паркеру сесть и спросил, чем может быть полезен.

В тридцать седьмой раз Паркер начал разыгрывать свою заранее заготовленную партию:

— Я нахожусь в Лондоне временно, мистер Тригг, и некий мужчина, с которым я познакомился в ресторане, рекомендовал мне вас, когда узнал, что мне требуется юридический совет. Он представился, но я, к сожалению, забыл его имя, впрочем, это ведь не так важно, правда? А дело вот в чем. Мы с женой приехали в Лондон навестить ее двоюродную бабушку, которая весьма серьезно больна. Можно сказать, что она при смерти. Старушка, видите ли, всегда очень любила мою жену, и считалось само собой разумеющимся, что после ее смерти деньги унаследует миссис Паркер. Сумма значительная, и мы… нет, конечно, мы не ждали ее смерти, но в некотором роде рассчитывали, что это поможет нам обеспечить свою старость. Вы же понимаете? У старушки больше нет никаких родственников, поэтому, хотя она иногда и заводила разговоры о завещании, мы особо не волновались — были уверены, что так или иначе моя жена унаследует все. Но вчера речь об этом зашла у нас в беседе с одним другом, и он нас огорошил, сообщив, что принят новый закон или какой-то там еще документ, согласно которому, если двоюродная бабушка моей жены не оставит завещания, то моя жена ничего не получит. Кажется, он сказал, что все отойдет Короне. Я подумал, что такого не может быть, но жена занервничала, поскольку это затрагивает интересы и наших детей, и попросила меня проконсультироваться с юристом, так как ее бабушка может скончаться в любую минуту, а мы не знаем, подписала она завещание или нет. Вот я и хотел уточнить, каковы наследственные права внучатой племянницы в свете новых установлений.

— Полной ясности в этом вопросе нет, — ответил мистер Тригг, — но мой вам совет: выяснить, существует ли завещание, и если нет, незамедлительно позаботиться о нем, пока наследодательница дееспособна для его подписания. В противном случае есть очень реальная опасность того, что ваша жена потеряет наследство.

— Похоже, вы хорошо знакомы с этой проблемой, — улыбнулся Паркер. — Наверное, после принятия нового закона вам неоднократно приходилось иметь с ней дело.

— Я бы не сказал, что неоднократно. Не так уж часто бывает, что единственной близкой родственницей наследодателя остается внучатая племянница.

— В самом деле? Ну да, наверное. А не помните ли вы, мистер Тригг, интересовался ли кто-нибудь у вас этим вопросом летом тысяча девятьсот двадцать пятого года?

На лице мистера Тригга появилось весьма озадаченное, пожалуй, даже тревожное выражение.

— А почему вы об этом спрашиваете?

— Не волнуйтесь, мистер Тригг, можете отвечать спокойно, — сказал Паркер, доставая свое служебное удостоверение. — Я — офицер полиции и имею основания интересоваться данным вопросом. Я выдал проблему за свою личную, поскольку мне сперва требовалось ваше непредвзятое профессиональное мнение.

— Понятно. В таком случае, инспектор, полагаю, я имею право выдать вам информацию о клиенте. Ко мне действительно обращались с этим вопросом в июне тысяча девятьсот двадцать пятого года.

— Вы помните, при каких обстоятельствах?

— Очень хорошо помню. Едва ли я мог бы забыть их — вернее, их последствия.

— Интересно. Пожалуйста, расскажите мне все и как можно подробнее.

— Разумеется. Одну минуту. — Мистер Тригг выглянул за дверь и сказал: — Бэдкок, я буду занят с мистером Паркером, никого не принимать. Итак, мистер Паркер, я к вашим услугам. Хотите закурить?

Паркер принял предложение, раскурил свою видавшую виды вересковую трубку и стал попыхивать ею, между тем как мистер Тригг, прикуривая одну сигарету от другой, разворачивал перед ним весьма занятную историю.

Глава 18

Рассказ лондонского адвоката

Большой любитель чтения романов, как часто я отправлялся вслед за врачом, вызванным незнакомым пациентом в некий одинокий дом…

Нередко в следующей главе эта «странная вылазка» могла привести к раскрытию таинственного преступления.

«Лондонец»

— Думаю, — начал мистер Тригг, — это случилось пятнадцатого или шестнадцатого июня тысяча девятьсот двадцать пятого года. Ко мне зашла дама, интересовавшаяся точно тем же вопросом, что и вы, только она представилась подругой заинтересованного лица, имени которого не пожелала раскрыть. Да, я могу довольно точно ее описать. Высокая и статная, с очень чистой кожей, темными волосами и голубыми глазами — привлекательная девушка. Помню, у нее были красивые брови, почти прямые, довольно бледный цвет лица и наряд какой-то летний, но очень элегантный — кажется, вышитое льняное платье, я не знаток в подобных вещах — и белая соломенная шляпа с широкими полями.

— Похоже, вы хорошо ее запомнили, — вставил Паркер.

— Да, у меня неплохая память, но кроме того, мне довелось встретиться с этой дамой еще несколько раз, как вы сейчас услышите. В тот первый визит она — почти так же, как и вы, — сообщила мне, что не живет в Лондоне и что ей меня рекомендовал случайный знакомец. Я ответил, что не люблю давать советы навскидку. Закон, как вы, вероятно, помните, тогда только-только прошел последнее чтение, и я еще недостаточно его изучил. По беглом прочтении я понял, что некоторые важные положения его неизбежно будут вызывать разные толкования. Я сказал посетительнице — кстати, она назвалась мисс Грант, — что хотел бы проконсультироваться со специалистом прежде, чем дать совет, и спросил, не сможет ли она зайти на следующий день. Она ответила, что сможет, встала, поблагодарила меня и протянула руку. Пожимая ее, я заметил странный шрам, который пересекал все ее пальцы с тыльной стороны, — словно когда-то она поранилась соскользнувшим инструментом вроде резца. Тогда я, разумеется, не придал этому никакого значения, но впоследствии наблюдательность моя оказалась полезной.

Мисс Грант, как договаривались, явилась на следующий день. Я успел посоветоваться с коллегой — специалистом в нужной области, и дал ей тот же совет, какой вам сегодня. Судя по всему, он ее озадачил, а может, еще и расстроил.

«Как несправедливо, — посетовала она, — что семейные деньги могут вот так просто отойти государству. В конце концов, внучатая племянница — достаточно близкое родство».

Я пояснил: если предполагаемая внучатая племянница сможет предоставить свидетелей, которые подтвердят, что покойная всегда намеревалась оставить деньги именно ей, то государство, скорее всего, уступит наследство или выделит из него соответствующую долю согласно воле покойной. Тем не менее решение будет полностью зависеть от суда, и если выяснится, что между наследодательницей и наследницей когда-либо имели место ссоры или разногласия, судья может принять решение не в пользу внучатой племянницы.

«В любом случае, — сказал я клиентке, — я не утверждаю, что внучатая племянница в соответствии с новым законом исключается из числа наследников, я только знаю, что это может произойти. Так или иначе, до вступления закона в силу остается еще полгода, и может случиться всякое».

«Вы хотите сказать, что тетушка может умереть? — уточнила она. — Но ее физическое состояние не так уж опасно — в отличие от «умственного», как выражается ее сиделка».

Она расплатилась и ушла, а я про себя отметил, что «двоюродная бабушка подруги» вдруг превратилась в «тетушку», и решил, что эта клиентка каким-то образом лично заинтересована в деле.

— Полагаю, так и было, — согласился Паркер. — А когда вы увидели ее в следующий раз?

— Как ни странно, я случайно наткнулся на нее в декабре того же года в Сохо, когда зашел перекусить на скорую руку перед спектаклем, куда собирался. Маленькое заведение, которое я обычно предпочитаю в таких случаях, было переполнено, и мне пришлось сесть за столик, где уже сидела дама. Когда я пробормотал обычное: «У вас не занято?», она подняла голову, и я сразу же узнал ту свою клиентку.

«О, как поживаете, мисс Грант?» — приветствовал ее я. Но она весьма натянутым тоном ответила: «Боюсь, вы обознались». «Прошу прощения, — сказал я еще более натянутым голосом, — моя фамилия Тригг, и в июне вы заходили ко мне в адвокатскую контору на Бедфорд-Роу. Но если я помешал, прошу меня извинить». Тогда она улыбнулась, ответила: «Простите, я вас не сразу узнала» — и разрешила сесть за ее столик.

Чтобы завязать разговор, я поинтересовался, консультировалась ли она еще с кем-нибудь по вопросу о наследовании. Она ответила — нет, ее вполне удовлетворил мой совет. В порядке поддержания беседы я спросил, составила ли в конце концов та двоюродная бабушка завещание. Она весьма коротко ответила, что в этом отпала необходимость: старая дама скончалась. Я заметил, что сама она была в черном, и решил: она и есть та самая внучатая племянница.

Мы немного поболтали за обедом, и должен признаться, инспектор, я нашел мисс Грант очень интересной личностью. Она обладала почти мужским умом. Нужно сказать, что я не из тех мужчин, которые предпочитают безмозглых женщин. Нет, в этом смысле я человек вполне современный. Если бы я когда-нибудь решил жениться, то хотел бы, чтобы моя спутница жизни была интеллигентной дамой.

Паркер ответил, что такая точка зрения делает ему честь, а мысленно добавил, что мистер Тригг, наверное, не имел бы ничего против женитьбы на молодой женщине, унаследовавшей деньги и не обремененной родственниками.

— Исключительно редко доводится встретить женщину с юридическим складом ума, — продолжал мистер Тригг. — Мисс Грант составляла именно такое исключение. Она очень интересовалась разными судебными процессами, о которых тогда писали в газетах, — уж не помню сейчас, какими именно, — и задавала на удивление разумные, здравые вопросы. Не скрою, я получил удовольствие от разговора с ней. Прежде чем обед подошел к концу, мы успели затронуть и кое-какие личные темы, и я упомянул, что живу в Голдерс-Грин[187].

— А она вам свой адрес не сообщила?

— Она сказала, что остановилась в отеле «Певерил» в Блумсбери и подыскивает дом в Лондоне. Я выразил готовность сообщить, если узнаю о продающихся домах в хэмпстедском направлении, и предложил ей свои профессиональные услуги, если у нее в них возникнет нужда. После обеда я проводил ее до отеля, и мы распрощались в вестибюле.

— Значит, она действительно там останавливалась?

— Очевидно. Однако недели через две я услышал о том, что в Голдерс-Грин неожиданно выставлен на продажу дом. Оказалось, что его владелец — мой клиент. Следуя своему обещанию, я написал мисс Грант в отель «Певерил». Не получив ответа, навел справки и выяснил, что она съехала из отеля на следующий день после нашей встречи, не оставив нового адреса, а при регистрации указала какой-то манчестерский адрес. Я был немного разочарован, но вскоре выкинул все это из головы.

Спустя примерно месяц — чтобы быть точным, двадцать шестого января — я сидел дома и читал перед сном. Должен пояснить, что я занимаю квартиру, или скорее мезонин, в небольшом доме, поделенном на два владения. Семья, живущая на первом этаже, была в отъезде, так что я оставался в доме один, прислуга у меня приходящая. Когда зазвонил телефон, я взглянул на часы, было без четверти одиннадцать. Я взял трубку. Женский голос умолял меня немедленно прибыть по некоему адресу на Хэмпстед-Хис, чтобы нотариально засвидетельствовать завещание человека, находящегося при смерти.

— Голос был вам знаком?

— Нет. Похоже, звонила служанка. Во всяком случае, она говорила с сильным акцентом кокни[188]. Я спросил, не терпит ли это дело до завтра, но звонившая призывала меня поспешить, так как может оказаться поздно. С большой неохотой я оделся и вышел. Ночь была весьма противной, холодной и туманной. Мне повезло застать свободное такси на ближайшей стоянке. Мы поехали по адресу, в кромешной тьме было довольно трудно отыскать нужный дом, оказавшийся маленьким и стоявший на отшибе — к нему даже невозможно было подъехать. Я вышел из машины на дороге, ярдах в двухстах от него, и попросил таксиста подождать меня, так как сомневался, что удастся найти другую машину в таком месте и в такое время. Таксист поворчал, но согласился подождать, если я буду отсутствовать не слишком долго.

Я пошел к дому. Сначала мне показалось, что в нем совершенно темно, но потом я заметил, что в одном окне на нижнем этаже мерцает тусклый свет. Я позвонил. Никто мне не открыл, хотя я слышал громкую трель внутри. Я позвонил еще раз, потом постучал. Опять никакого ответа. Было жутко холодно. Я зажег спичку, чтобы убедиться, что это тот самый дом, который мне указали, и тут увидел, что дверь приоткрыта.

Решив, что служанка, которая мне звонила, слишком занята с тяжелобольной хозяйкой и не может оставить ее и что, вероятно, ей нужна помощь, я открыл дверь, вошел и услышал слабый голос, то ли стонавший, то ли звавший. Когда глаза мои немного привыкли к темноте, я на ощупь прошел вперед и заметил, что из-за двери слева пробивается слабый свет.

— Это была та самая комната, в окне которой вы видели свет снаружи?

— Думаю, да. Я крикнул: «Можно войти?» — и низкий слабый голос ответил: «Да, пожалуйста». Я толкнул дверь и вошел в комнату, обставленную как гостиная. В одном углу стояла кушетка, небрежно, словно впопыхах застеленная простынями; на ней лежала женщина, больше в комнате никого не было.

Я с трудом различал ее силуэт. Свет исходил только от маленькой масляной лампы под зеленым абажуром — видимо, чтобы щадить зрение больной. В камине горел огонь, однако он уже затухал. Тем не менее я разглядел, что голова и лицо женщины забинтованы. Я пошарил по стене в поисках выключателя, но дама сказала: «Нет, не зажигайте свет, пожалуйста, он мне режет глаза».

— А как она увидела, что вы ищете выключатель?

— Да, — согласился мистер Тригг, — это было странно. Впрочем, она произнесла это, когда я уже щелкнул выключателем, но ничего не произошло: свет не зажегся.

— Вот как?

— Да. Я предположил, что лампочку выкрутили или она перегорела. Тем не менее, ничего не сказав, я подошел к постели. Женщина полушепотом спросила: «Вы нотариус?» Я ответил «да» и поинтересовался, чем могу быть полезен.

Она ответила: «Я попала в ужасную аварию. Я умираю и хочу немедленно написать завещание». Я спросил, действительно ли она здесь совсем одна. «Да-да, — торопливо подтвердила она, — моя служанка вернется с минуты на минуту. Она побежала за доктором». «А разве она не могла позвонить ему? — удивился я. — Вы не в том состоянии, чтобы оставлять вас одну». «Мы не смогли дозвониться ни до одного врача, — ответила женщина. — Все в порядке, она скоро вернется. Не теряйте времени. Я должна написать завещание». Она говорила ужасным задыхающимся голосом, и я решил: лучше всего сделать так, как она хочет, чтобы не волновать ее. Я пододвинул стул к столу, на котором стояла лампа, достал авторучку и бланк завещания и сказал, что я к ее услугам.

Прежде чем начать диктовать, она попросила меня налить ей немного бренди с водой из графина, стоявшего на том же столе. Я выполнил ее просьбу, она сделала небольшой глоток, который, похоже, ее взбодрил. Поставив стакан так, чтобы она могла до него дотянуться, я по ее предложению налил и себе, с большим удовольствием, поскольку, как я уже упомянул, ночь была отвратительной, и в комнате стоял дикий холод. Я огляделся в поисках угля, чтобы подкинуть в очаг, но угля нигде не было.

— Это очень странно и наводит на размышления, — отметил Паркер.

— Я тоже так подумал тогда. Но странным было вообще все. Так или иначе, я повторил, что готов начать, а она сказала: «Вы можете подумать, что я не совсем в себе, поскольку ранена в голову, но я нахожусь в абсолютно здравом уме, и он не получит ни пенни из моих денег». Я спросил, не напал ли на нее кто-нибудь, и она ответила: «Мой муж. Он считает, что убил меня, но я намерена прожить столько, сколько потребуется, чтобы лишить его наследства». После этого она сообщила, что ее зовут миссис Мэрион Мид, и стала диктовать завещание, согласно которому ее состояние, составлявшее около десяти тысяч фунтов, распределялось между несколькими наследниками, включая дочь и трех или четырех сестер. Условия завещания были весьма сложными, так как содержали разные механизмы, связывающие деньги дочери в трастовом фонде и предотвращавшие доступ к любой их части ее отцу.

— Вы записывали имена и адреса упоминавшихся ею людей?

— Записывал, но, как вы увидите дальше, это оказалось бесполезным. У меня нет сомнений, что наследодательница пребывала в здравом уме, хотя казалась очень слабой и говорила только шепотом — кроме одного раза: когда велела мне не зажигать свет.

В конце концов я закончил свои записи и принялся переводить ее распоряжения в официальную форму. Служанка все не возвращалась, и я начал по-настоящему волноваться. К тому же то ли чрезвычайный холод, то ли что-то еще вдобавок к очень позднему времени — обычно я в этот час давно уже сплю — оказало свое воздействие: меня ужасно клонило в сон. Чтобы согреться, я плеснул себе еще немного бренди и продолжил составлять завещание.

Завершив, я сказал: «Теперь надо его подписать, но чтобы оно было юридически действительным, требуется свидетель». Она ответила: «Моя служанка вот-вот вернется. Не понимаю, что с ней могло случиться». «Вероятно, заблудилась в тумане, — предположил я. — Но я еще немного подожду. Нельзя же оставить вас вот так одну».

Она слабым голосом поблагодарила меня и некоторое время не произносила ни слова. Но по мере того как шло время, ситуация становилась все более неестественной. Больная тяжело дышала и время от времени стонала. Меня неумолимо смаривал сон. Я ничего не понимал.

В конце концов, несмотря на сонное отупение, я сообразил, что разумней всего будет позвать таксиста — если тот еще не уехал, — чтобы он засвидетельствовал завещание вместе со мной, а потом самостоятельно отправиться на поиски доктора. Я сидел, сонно проворачивая эти мысли в голове и собираясь с силами, чтобы заговорить, но чувствовал, что меня накрыла непреодолимая вялость. Любое движение давалось с трудом.

И вдруг произошло нечто, заставившее меня очнуться. Миссис Мид повернулась на своей кушетке, привстала и пристально вгляделась в мое лицо, освещенное лампой. При этом обеими руками она оперлась о край стола. И тут со смутным ощущением чего-то неправильного я заметил, что на левой руке у нее нет обручального кольца. А потом еще кое-что: внешнюю сторону пальцев ее правой руки пересекал странный шрам — словно какой-то инструмент вроде резца соскользнул и поранил их.

Паркер встрепенулся.

— Вижу, вас это заинтересовало, — сказал мистер Тригг. — А меня тогда напугало. Впрочем, «напугало» — не совсем подходящее слово. В тогдашнем подавленном состоянии я почувствовал себя как человек, очнувшийся от страшного сна. Я с трудом выпрямил спину, и женщина тут же снова откинулась на подушки.

В этот момент раздался нетерпеливый звонок в дверь.

— Служанка?

— Нет. Слава богу, это был мой таксист, которому надоело ждать. Я подумал… даже не знаю, что именно я подумал, но от испуга издал не то крик, не то стон, и водитель вошел — к счастью, как выяснилось, я оставил дверь незапертой.

Мне удалось собраться с силами настолько, чтобы попросить его засвидетельствовать завещание. Должно быть, выглядел я необычно, и речь моя звучала странно, потому что помню, как таксист переводил взгляд с меня на бутылку бренди. Тем не менее завещание он подписал — после того как слабой, дрожащей рукой и лежа свою подпись поставила миссис Мид.

«Дальше чё, командир?» — спросил шофер, когда дело было сделано.

К тому времени я чувствовал себя совершенно больным, поэтому смог выдавить лишь: «Отвезите меня домой».

Он посмотрел на миссис Мид, потом на меня и спросил: «А за ней разве никто не присматривает, сэр?»

Я ответил: «Привезите ей врача, только сначала доставьте меня домой».

Спотыкаясь и опираясь на его руку, я вышел из этого дома. До меня доносилось бормотание таксиста насчет того, что все это очень странно. Как мы доехали до моего дома, я не помню. Очнувшись, я уже лежал в своей постели, рядом стоял местный врач.

Боюсь, я утомил вас своим слишком подробным рассказом. Короче, к концу поездки водитель, оказавшийся очень порядочным и разумным человеком, обнаружил, что я полностью потерял сознание. Он не знал, кто я, но пошарил у меня в кармане и нашел там мою визитку и ключи от дома. Он отволок меня в мою квартиру и, решив, что если я пьян, то настолько пьяного человека ему еще видеть не доводилось, проявил гуманность и привез мне врача.

Доктор высказал мнение, что я был отравлен вероналом или чем-то в этом роде. Если меня хотели убить, то, на мое счастье, доза вещества оказалась недостаточной. Тщательно изучив вопрос, он пришел к выводу, что в мой организм попало около тридцати гран вещества. Выявить его наличие в крови путем анализа весьма трудно, но, взвесив все обстоятельства, врач сделал именно такое заключение. Несомненно, бренди был отравлен.

Разумеется, на следующий день мы отправились осмотреть тот дом. Он оказался заперт, и местный молочник сообщил, что его владельцы уехали неделю назад и вернутся не раньше чем дней через десять. Мы связались с ними, но выяснилось, что они обычные люди и понятия не имеют о произошедшем. Они часто уезжали и просто запирали дом на ключ, никого не прося присматривать за ним. Хозяин, естественно, тут же приехал, чтобы оценить урон, однако оказалось, что ничего не украдено и не испорчено, если не считать пары простыней и нескольких подушек, которыми, судя по всему, кто-то пользовался, да угля из ведерка, которым отапливали гостиную. Угольный подвал был заперт, а находившийся в нем электрический щиток отключен — хоть какую-то предосторожность хозяева перед отъездом проявили, — чем и объяснялись холод и темнота в доме, когда я в него вошел. Незваная гостья, судя по всему, сумела сдвинуть обычный, простенький шпингалет на окне кладовки ножом или еще чем-нибудь, а лампу, сифон и бренди принесла с собой. Рискованно, но не слишком сложно.

Излишне говорить, что и миссис Мид, и мисс Грант исчезли без следа. Хозяевам дома было ни к чему затевать дорогостоящее расследование — в конце концов, у них ничего не пропало, кроме горстки угля ценой в шиллинг, — и по зрелом размышлении, учитывая, что меня все же не убили и особого вреда мне не причинили, я тоже предпочел закрыть на это дело глаза. Тем не менее приключение было весьма неприятным.

— Не сомневаюсь. Вы когда-нибудь еще слышали что-то о мисс Грант?

— Да. Она дважды звонила мне: один раз через три месяца после нашей встречи, а второй — всего две недели назад, просила принять ее. Можете считать меня трусом, мистер Паркер, но в обоих случаях я ей отказал, не зная, чего еще от нее можно ожидать. У меня создалось отчетливое впечатление, что меня заманили в тот дом, как в ловушку, чтобы продержать там ночь, а потом шантажировать. Это единственное объяснение, зачем меня опоили снотворным, которое приходит в голову. Я решил, что осторожность — лучшее проявление мужества, и велел своим сотрудникам и домохозяйке на любой звонок мисс Грант отвечать, что меня нет и буду неизвестно когда.

— Гм-м. Как думаете, она догадалась, что вы узнали шрам на ее руке?

— Уверен, что нет. Иначе она вряд ли пыталась бы снова связаться со мной под тем же именем.

— Вы правы. Что ж, мистер Тригг, я чрезвычайно признателен вам за информацию, она может оказаться очень ценной. И если мисс Грант опять вам позвонит… кстати, а откуда она звонила?

— Всегда из уличных кабинок. Я знаю это, поскольку оператор всегда сообщает, если звонок поступает с общественного телефона. Я не пытался отследить ее звонки.

— Разумеется, я вас в этом и не виню. Так вот, если она еще раз позвонит, не сочтите за труд назначить ей встречу и тут же сообщить мне. Звоните просто в Скотленд-Ярд, меня всегда найдут.

Мистер Тригг обещал так и сделать, и Паркер удалился.

«Итак, теперь мы знаем, — размышлял Паркер, возвращаясь домой, — что некая особа — эксцентричная и неразборчивая в средствах — в 1925 году интересовалась наследственными правами внучатых племянниц. Дело за малым: выяснить у мисс Климпсон, есть ли у Мэри Уиттакер шрам на правой руке, или мне нужно продолжать отлавливать адвокатов».

Жаркие городские улицы уже не напоминали ему раскаленные печи. Паркер был настолько воодушевлен состоявшейся беседой, что на радостях подарил выигрышный купон, найденный в пачке сигарет, первому попавшемуся сорванцу.

Часть 3

Медико-юридическая проблема

Не преступление,

Но все же может преступленьем обернуться,

Столкнувшись с миром.

Э. Браун. Аврора Ли

Глава 19

Побег

— Полагаю, ты не станешь отрицать, — заметил лорд Питер, выходя из ванной комнаты, — что с людьми, которые могли бы сообщить что-либо о последних днях Агаты Доусон, происходит нечто странное. Берта Гоутубед внезапно умирает при подозрительных обстоятельствах; ее сестре кажется, что она видит мисс Уиттакер, поджидающую ее в ливерпульском порту; мистера Тригга заманивают в таинственный дом и чуть не умерщвляют. Интересно, что случилось бы с мистером Пробином, не прояви он достаточного благоразумия и останься в Англии?

— Я ничего не отрицаю, — ответил Паркер. — Я только обращаю твое внимание, что в течение того месяца, когда происходили несчастья с семьей Гоутубед, объект твоих подозрений находился в Кенте с мисс Верой Файндлейтер, которая не отходила от него ни на шаг.

— Этому неоспоримому факту, — возразил Уимзи, — я могу противопоставить письмо мисс Климпсон, в котором — помимо всякого вздора, коим я не стану тебя утомлять, — она сообщает, что на правой руке мисс Уиттакер действительно имеется шрам, точно такой, как описывает мистер Тригг.

— Вот как? Это уже вполне определенно связывает мисс Уиттакер с историей Тригга. Так ты считаешь, что она старается устранить всех, кто что-нибудь знает о мисс Доусон? Не слишком ли масштабная задача, чтобы женщина могла решить ее в одиночку? И если так, то почему доктор Карр избежал печальной участи? И сестра Филлитер? И сестра Форбс? И тот, другой врач? Да и все прочее население Лихэмптона, если уж на то пошло?

— Это интересный вопрос, он мне уже приходил в голову. Думаю, я знаю ответ. До настоящего момента дело Доусон представляло две разные проблемы: юридическую и медицинскую, то есть мотива и средств совершения преступления, если угодно. Что касается возможности, то ее имели только два человека — мисс Уиттакер и сестра Форбс. Форбс, убивая хорошую пациентку, не получала никакой выгоды, так что ее мы на данный момент можем исключить. Теперь о медицинской проблеме — то есть о средствах. Должен признать, что пока загадка представляется совершенно неразрешимой. Я в тупике, Ватсон, — сказал Уимзи, сердито сверкнув из-под полуопущенных век своим орлиным взором. — Даже я в тупике. Но это ненадолго! — воскликнул он в приливе восхитительной самоуверенности. — Моя Честь (с заглавной буквы) обязывает меня преследовать это Исчадие Ада в Человеческом Обличье (все с заглавных) до самого логова и приковать лицемера в беленом гробу к позорному столбу, даже под угрозой быть им раздавленным! Громкие аплодисменты.

Он задумчиво зарылся подбородком в ворот домашнего халата и выдул несколько утробных нот из своего бас-саксофона, любимого напарника в часы одиноких бдений в ванной комнате.

Паркер демонстративно вернулся к книге, которую отложил при появлении Уимзи.

— Скажи, когда закончишь, — язвительно бросил он.

— Я еще и не начинал. Повторяю: вопрос о средствах кажется неразрешимым — и очевидно, что преступник именно так и думает: увеличения смертности среди врачей и медсестер не наблюдается. С этой стороны леди не предвидит угрозы. Мотив — слабое звено, отсюда стремление поскорей заткнуть рот тем, кто сведущ в юридическом аспекте проблемы.

— Понимаю. Кстати, миссис Кроппер отбыла обратно в Канаду. Как видишь, на нее никто не покушался.

— Не покушался, и именно поэтому я продолжаю думать, что в Ливерпуле за ней следили. Миссис Кроппер была опасна только до той поры, пока никому не рассказала свою историю. Вот почему я и позаботился о том, чтобы встретить ее и демонстративно проводить до Лондона.

— Черт побери, Питер! Даже если бы мисс Уиттакер там была — а мы теперь знаем, что это не так, — откуда бы она проведала, что ты собираешься расспрашивать миссис Кроппер о деле Доусон? Она ведь тебя знать не знает.

— Она могла узнать Мерблса. Газетное объявление, положившее начало всему этому делу, как ты помнишь, было подписано его именем.

— В таком случае почему она не попыталась убить Мерблса или тебя?

— Мерблс — стреляный воробей. Силки на него ставить бесполезно. Он не работает с клиентками-женщинами, не принимает никаких приглашений и никогда не выходит из дома без сопровождения.

— Не знал, что он так серьезно относится к собственной безопасности.

— О да, Мерблс достаточно долго прожил на свете, чтобы научиться дорожить собственной шкурой. Что касается меня, то разве ты не заметил знаменательного сходства между приключением мистера Тригга и моим маленьким приключеньицем, если можно так выразиться, на Саут-Одли-стрит?

— С миссис Форрест?

— Да. Тайное свидание. Выпивка. Попытки любым способом оставить меня на ночь. Я уверен, Чарлз, в том сахаре было что-то такое, чего там быть не должно, — смотри Закон о здравоохранении, статья «Фальсификация продуктов питания», раздел «Разное».

— Ты считаешь, что миссис Форрест — сообщница?

— Да. Не знаю, каков ее интерес — вероятно, деньги, — но не сомневаюсь, что связь существует. Отчасти из-за найденной у Берты Гоутубед пятифунтовой купюры, отчасти потому, что история миссис Форрест — откровенная ложь. Уверен, что у этой женщины никогда не было любовника, не говоря уж о муже: подлинную неопытность не скроешь. А главное — из-за сходства методов. Преступники склонны повторяться. Вспомни Джорджа Джозефа Смита с его женами, или Нила Крима, или Армстронга с его чаепитиями.

— Ну, если есть сообщница, тем лучше. Обычно сообщники выдают себя быстрее.

— Это правда. И мы находимся в выгодном положении, поскольку преступники, судя по всему, пока не подозревают, что мы догадываемся о существующей между ними связи.

— И тем не менее я по-прежнему считаю, что сначала нам нужно добыть реальное доказательство того, что преступление действительно имело место. Можешь считать меня придирой, но если бы ты указал способы, которыми можно было избавиться от этих людей, не оставив никаких следов, мне стало бы поспокойней.

— Способы, говоришь?.. Вообще-то кое-что мы знаем.

— Например?

— Ну… возьмем две наши жертвы…

— Предполагаемые.

— Ладно, старый ты крохобор. Возьмем две предположительно состоявшиеся и две (предположительно) намечавшиеся жертвы. Мисс Доусон была больна и беспомощна; Берта Гоутубед, вероятно, одурманена перееданием и непривычным количеством алкоголя; Триггу дали достаточное количество веронала, чтобы как минимум надолго отключить его, мне пытались дать что-то в том же роде, жаль, что не удалось сохранить остатки того кофе. Что из этого вытекает?

— Наверное, что способ умерщвления требует пребывания жертвы в более-менее беспомощном или бессознательном состоянии.

— Точно. Например, подкожная инъекция, хотя, похоже, им ничего не впрыскивали. Или некое малое хирургическое вмешательство — знать бы только, какое именно. Или ингаляция — правда, признаков удушья не найдено.

— Именно. Это нам мало что дает.

— Однако это уже кое-что. К тому же вполне могут существовать способы, которых мы не знаем, но квалифицированная медсестра может знать или по крайней мере могла о них слышать. Мисс Уиттакер — дипломированная медсестра, как тебе известно. Кстати, это позволило ей весьма искусно наложить повязку на собственную голову и придать себе жалкий и неузнаваемый вид, чтобы разыграть спектакль перед недогадливым Триггом.

— Тогда это не должно быть чем-то из ряда вон выходящим, то есть таким, что под силу только профессиональному хирургу либо требует весьма специфических знаний.

— Необязательно. Возможно, что-то почерпнуто из беседы с доктором или другими медсестрами. А что, если нам еще раз поговорить с доктором Карром? Хотя нет, если бы ему что-то пришло в голову, он бы уже давно нам все выложил. Я знаю, у кого спросить — у Лаббока, врача-криминалиста. Он поможет. Завтра же с ним свяжусь.

— А пока, полагаю, нам остается только сидеть и ждать, когда убьют еще кого-нибудь? — сказал Паркер.

— Да, это ужасно. Я до сих пор будто ощущаю кровь Берты Гоутубед на своих руках. Послушай!

— Да?

— А ведь в деле Тригга у нас есть почти явное доказательство. Ты не можешь подержать даму в камере за проникновение со взломом, пока мы не разоблачим остальные ее махинации? Так ведь часто делается. И, в конце концов, проникновение ведь действительно имело место. Она вломилась в чужой дом после наступления темноты и незаконно присвоила ведерко угля. Тригг ее опозна́ет — он ведь далеко не мимоходом встречался с ней несколько раз, к тому же его таксист может добавить подкрепляющие детали.

Паркер несколько минут молча дымил трубкой, потом произнес:

— В этом что-то есть. Вероятно, стоит предложить такой план начальству. Но тут нельзя торопиться. Хорошо бы добыть больше доказательств. Существует ведь такая вещь, как Хабеас корпус[189], — нельзя до бесконечности держать человека под арестом только на основании кражи ведерка угля…

— Не забывай, что имело место еще и незаконное вторжение. В конце концов, это типичная кража со взломом. А за нее и каторгу схлопотать можно.

— Все зависит от того, как суд отнесется к краже угля. Он может решить, что изначально не имелось умысла на кражу, и квалифицировать дело как мелкое или административное правонарушение. В любом случае нам не нужен приговор за кражу угля. Но я разведаю, как отнесутся к этой идее в нашем ведомстве, а тем временем еще раз свяжусь с Триггом и попытаюсь разыскать таксиста. И еще того врача, который приходил к Триггу. Может, удастся выдвинуть обвинение в покушении на убийство или как минимум в нанесении тяжкого вреда здоровью. Но мне нужны дальнейшие доказательства того, что…

— Мечтатель! Мне они тоже нужны. Но я не могу, как факир, достать их из рукава. К черту все это, будь реалистичней. Я выстроил тебе дело практически из ничего. Разве это само по себе не замечательно? Твоя беда в том, что ты в принципе неблагодарный.

Розыски потребовали от Паркера определенного времени, тянулись самые долгие в году июньские дни.

Чемберлен и Левайн перелетели Атлантику, Сигрейв[190] распрощался с Бруклендсом[191], «Дейли йелл» выступила против красных, утверждая, что раскрыла заговор, кто-то притязал на титул маркиза, а некий чехословак — на то, что якобы переплыл Ла-Манш. Хэммонд[192] превзошел достижения Грейса[193]; в Москве резко возросло число убийств; Фокслоу выиграл Золотой кубок Аскота; в Оши[194] разверзлась земля, поглотив чей-то палисадник. В Оксфорде сочли, что женщины представляют собой опасность; на «Уайт Сити»[195] разрешили использовать электрических зайцев во время собачьих бегов. На Уимблдоне был брошен вызов английскому доминированию в мировом теннисе, а палата лордов изобразила унижение паче гордости[196].

Между тем задуманный лордом Питером magnum opus[197] по выявлению ста одного способа причинения внезапной смерти достиг той стадии, когда масса листков с заметками заполонила всю его домашнюю библиотеку, грозя погрести под собою Бантера, в обязанности которого входило разбирать их, делать перекрестные ссылки и вообще создавать порядок из хаоса. Ученые-востоковеды и путешественники-исследователи отлавливались в клубах, и из них безжалостно выкачивались знания по поводу таинственных туземных ядов; из едва поддававшихся расшифровке документов добывалась информация о чудовищных экспериментах, проводившихся в немецких лабораториях; жизнь сэра Джеймса Лаббока, имевшего несчастье быть близким другом лорда Питера, превратилась в ежедневную пытку расспросами о посмертном выявлении в организме всевозможных веществ, таких как хлороформ, кураре, пары́ синильной кислоты и диэтилсульфонметилэтиметан.

— Ну наверняка же должно существовать некое средство, которое убивает, не оставляя следов, — взмолился лорд Питер, когда доктор Лаббок потребовал наконец оставить его в покое, — это же предмет такого широкого спроса! Ничего непосильного для ученых нет в том, чтобы нечто подобное изобрести. Оно должно существовать. Почему его должным образом не рекламируют? Следует развернуть кампанию по его продвижению в массы. Это же вещь, которая в любой день может понадобиться каждому.

— Вы не поняли, — сказал сэр Джеймс Лаббок. — Существует куча ядов, которые практически невозможно обнаружить при посмертном исследовании. И множество таких — особенно растительного происхождения, — которые трудно выявить в ходе анализа, не зная, что именно ищешь. Например, если делаешь тест на мышьяк, он не покажет присутствие стрихнина. А если ищешь стрихнин, анализ ничего не скажет о наличии в организме морфия. Пришлось бы бесконечно продолжать анализы один за другим, пока не наткнешься на то, что нужно. И, разумеется, существуют некоторые яды, для которых пока не придумали способов обнаружения.

— Все это мне известно, — сказал Уимзи. — Я сам все проверял. Но раз для некоторых ядов еще не существует способов выявления, как вы узнаёте об их присутствии в организме?

— Ну разумеется, по симптомам. Приходится изучать историю болезни и обстоятельства дела.

— Понятно, но мне нужен яд, отравление которым не дает никаких симптомов. Естественно, кроме смерти, если ее можно назвать симптомом. Неужели не существует яда, который действует бессимптомно и не поддается лабораторному обнаружению? Такой, от которого человек просто испускает дух. Паф-ф — и делу конец!

— Нет, конечно, — с раздражением ответил собеседник, поскольку симптомы и лабораторные анализы — это хлеб криминалиста, а кому же понравится предположение, подрывающее сами основы его профессии? — Даже у старости и психического расстройства всегда есть симптомы.

К счастью, не дав симптомам психического расстройства проявиться у самого́ лорда Питера, Паркер призвал его к действию.

— Я еду в Лихэмптон с ордером на арест, — сообщил он, позвонив Уимзи. — Возможно, я им не воспользуюсь, но шеф считает, что вероятность не исключена. Тайна Баттерси, дело Дэниелса, Берта Гоутубед… создается впечатление, что на нынешний год выпало слишком много необъяснимых трагедий, и пресса — будь она проклята — снова поднимает вой! На этой неделе в «Рядовом гражданине» напечатана статья под заголовком «Девяносто шесть убийц в бегах», а «Вечерний взгляд» начал редакционную статью словами: «Прошло уже полтора месяца, а полиция ничуть не приблизилась к разгадке…» — ну, дальше ты знаешь. Нам необходимо предпринять хоть что-то. Хочешь поехать со мной?

— Безусловно. Думаю, глоток сельского воздуха пойдет мне на пользу. Надо стряхнуть с себя паутину. Может, это даже вдохновит меня на изобретение подходящего способа умерщвления людей. Там без забот, не знаясь с грустью, смертельной музыкой упьюсь я[198]. Кто-то это написал или я сам придумал? Звучит знакомо.

Паркер, пребывавший не в духе, ответил коротко, уведомив Уимзи, что полицейская машина отправляется в Лихэмптон через час.

— Еду с вами, — ответил Уимзи, — хотя ненавижу, когда меня везет кто-то другой. Не чувствую себя в безопасности. Впрочем, не важно. Я буду дерзок, смел, кровав[199], как сказала королева Виктория архиепископу Кентерберийскому.

Они доехали до Лихэмптона без происшествий, вопреки опасениям лорда Питера. Паркер взял с собой еще одного офицера, а по дороге они подхватили главного констебля графства, который был весьма скептически настроен по отношению к их предприятию. Лорду Питеру при виде пяти сильных мужчин, собиравшихся схватить одну молодую женщину, вспомнились слова маркизы де Бренвилье[200] («Что, вся эта вода приготовлена для такой миниатюрной женщины, как я?»); а мысль о знаменитой отравительнице, в свою очередь, вернула его к размышлениям о ядах, коим он и предавался, мрачно ссутулившись на заднем сиденье, пока машина не остановилась перед особняком на Веллингтон-авеню.

Выйдя из машины, Паркер с главным инспектором проследовали к дому. Дверь им отворила испуганная служанка, которая, вскрикнув при виде их, спросила:

— О, сэр, вы пришли сообщить, что с мисс Уиттакер что-то случилось?

— Значит, мисс Уиттакер нет дома?

— Нет, сэр. Они с мисс Верой Файндлейтер уехали на машине в понедельник, то есть четыре дня назад, и до сих пор не вернулись, ни мисс Уиттакер, ни мисс Файндлейтер. Я ужасно беспокоюсь, не случилось ли с ними чего. Когда я вас увидала, сэр, так и подумала: вот идет полиция, сейчас они скажут, что произошла авария. Я прямо не знаю, что делать, сэр.

«Сбежала, черт возьми» — было первой мыслью Паркера, но он подавил раздражение и спросил:

— Вы знаете, куда они поехали?

— Мисс Уиттакер сказала, что на Краус-Бич, сэр.

— Это добрых полсотни миль отсюда, — вставил главный констебль. — Может, они просто решили задержаться там на день-другой?

«Скорее рванули в противоположном направлении», — мысленно возразил Паркер.

— Они не взяли с собой никаких вещей для ночевки, сэр. Выехали около десяти часов утра, сказали, что пообедают там и вернутся к вечеру. И мисс Уиттакер даже ничего не написала, а она всегда так аккуратна на этот счет. Мы с кухаркой не знаем, что и…

— Ну, я думаю, с ними все в порядке, — успокоил ее главный констебль. — Жаль, нам очень нужно было повидать мисс Уиттакер. Когда она объявится, передайте ей, что заезжал сэр Чарлз Пиллингтон с приятелем.

— Хорошо, сэр. Но пожалуйста, скажите, что нам делать?

— Ничего. Не волнуйтесь. Я наведу справки. Я, как вы знаете, главный констебль, и мне нетрудно будет выяснить, не случалось ли какой-нибудь аварии в последние дни. Но если бы что-то подобное произошло, мы бы уже знали. Ну-ну, успокойтесь, нет никакой причины для слез. Мы дадим вам знать, как только что-то станет известно.

Однако сэр Чарлз выглядел взволнованным. Все это было весьма некстати в присутствии Паркера.

Лорд Питер ничуть не огорчился, узнав новость.

— Отлично, — сказал он, — подстегнем их. Заставим шевелиться. Это как раз то, что нужно. Так всегда бывает, когда что-то случается. Сбываются мои худшие подозрения. Это придает ощущение собственной важности и эффективности, не так ли? Однако интересно, зачем она взяла с собой девушку? Кстати, не навестить ли нам Файндлейтеров? Они могут что-нибудь знать.

Разумное предложение было тут же претворено в жизнь, но не дало результатов: семейство отдыхало на побережье в полном составе, исключая мисс Веру, которая жила с мисс Уиттакер на Веллингтон-авеню. Горничная Файндлейтеров не выразила никакого беспокойства; судя по всему, и остальная челядь его не испытывала. Сыщики постарались не возбудить никакой тревоги, только оставили банально-вежливое послание от сэра Чарлза и удалились для совещания.

— Насколько я понимаю, — сказал Паркер, — нам остается лишь оповестить все полицейские участки о розыске машины и дам. Ну и, конечно, проверить все порты. Хотя, имея в запасе четыре дня, они могут быть уже где угодно. Эх, надо было мне рискнуть и начать пораньше, с разрешения начальства или без оного. А что представляет собой эта Вера Файндлейтер? Вернусь-ка я в дом и попрошу фотографии, ее и Уиттакер. А ты бы, Уимзи, заглянул к мисс Климпсон, может, у нее есть какая-нибудь информация?

— А ты сообщи в Ярд, чтобы следили за домом миссис Форрест, — ответил Уимзи. — Когда с преступником случается нечто неожиданное, бывает полезно понаблюдать за сообщником.

— Уверен, что вы оба ошибаетесь, — сказал сэр Чарлз Пиллингтон. — Преступник… сообщник… Господь с вами! Опыт всей моей долгой жизни — гораздо более долгой, чем те, что прожил каждый из вас, джентльмены, — позволяет мне быть уверенным, что мисс Уиттакер, которую я довольно хорошо знаю, — славная, добропорядочная девушка, в чем и вы сможете убедиться. Но что-то с ними, наверное, все же случилось, и долг повелевает мне провести тщательное расследование. Как только получу описание машины, немедленно свяжусь с отделением полиции в Краус-Бич.

— Это «Остин-семь», регистрационный номер экс-экс девяносто девять семнадцать, — сказал Уимзи, к большому удивлению главного констебля. — Но я очень сомневаюсь, что вы найдете его в Краус-Бич или где-нибудь поблизости.

— Не будем терять время, — перебил его Паркер. — Нам лучше разделиться. Как насчет того, чтобы пообедать вместе через час «У Джорджа»?

Уимзи не повезло. Мисс Климпсон не оказалось дома. Она рано пообедала и ушла, сказав, что длительная загородная прогулка ей явно не помешает. Миссис Бадж подозревала, что ее постоялица получила неприятную новость, ибо со вчерашнего вечера выглядела расстроенной и озабоченной.

— Однако, сэр, — добавила она, — если вы поторопитесь, то можете еще застать ее в церкви. Прогуливаясь, она часто по дороге заглядывает туда помолиться. По мне, так не слишком уважительное отношение к Дому Божьему, сэр, забегать туда мимоходом в будний день, как будто к приятельнице на чай, и возвращаться домой после причастия веселой, готовой смеяться и шутить. Не представляю, как можно подобным образом относиться к религиозным таинствам, так неуважительно, без благоговения в сердце. Но что поделаешь? У всех нас есть свои недостатки, а мисс Климпсон, должна сказать, — славная женщина, пускай и не бескомпромиссная католичка.

Лорд Питер подумал, что «бескомпромиссные католики» — весьма подходящее название для своего рода ультрамонтанов[201] Высокой церкви, однако счел, что не может позволить себе в данный момент религиозную дискуссию, и немедленно отправился в церковь на поиски мисс Климпсон.

Дверь церкви Святого Онисима была гостеприимно открыта, сумрак внутри освещало лишь приветливое маленькое пятно красного алтарного светильника. Войдя с яркого июньского солнца, Уимзи немного постоял, моргая, чтобы привыкнуть к темноте. Наконец ему удалось различить темную склоненную фигуру, стоявшую на коленях перед алтарем. На миг он понадеялся, что это мисс Климпсон, но тут же с разочарованием понял, что это просто какая-то монахиня в черном облачении, свершавшая свою очередь бдения перед Господом. Кроме нее в церкви находился лишь священник в рясе, занимавшийся украшением главного престола. Уимзи вдруг вспомнил, что сегодня праздник Рождества Иоанна Крестителя. Он прошел по боковому нефу, надеясь найти свою «добычу» в каком-нибудь темном уголке. Его туфли скрипели, и это раздражало — прежде Бантер никогда такого не допускал. Ему казалось, что скрип обуви — дьявольское наваждение, вызов религиозной атмосфере со стороны его персонального, неотступно преследующего демона. Развеселившись от этой мысли, Уимзи увереннее зашагал вперед.

Скрип привлек внимание священника, тот обернулся и направился к пришельцу, — наверняка, подумал Уимзи, чтобы предложить свои профессиональные услуги в изгнании злого духа.

— Вы кого-то ищете? — любезно поинтересовался священник.

— Да, я ищу даму, — начал Уимзи, но тут же сообразил, что под церковными сводами это выражение прозвучало несколько странно, и поспешил объяснить подробнее, понизив голос до подобающего в святом месте полушепота.

— Да-да, — невозмутимо ответил священник. — Мисс Климпсон была здесь недавно, но уже ушла. Не то чтобы я имел обыкновение следить за своей паствой, — добавил он, рассмеявшись, — но мы с ней говорили перед ее уходом. У вас что-то срочное? Как жаль, что вы с ней разминулись. Чем я могу помочь? Передать ей что-нибудь?

— Нет, благодарю, — сказал Уимзи. — Простите, что побеспокоил. Негоже отлавливать людей в церкви, но… да, у меня довольно важное дело. Я оставлю ей записку дома. Огромное спасибо.

Он повернулся было, чтобы уйти, однако неожиданно оглянулся.

— Послушайте, — произнес он, — вы ведь даете прихожанам советы морального свойства, не так ли?

— Считается, что мы должны пытаться это делать, — ответил священник. — Вас тревожит что-то конкретное?

— Да-а, — протянул Уимзи. — Это не имеет отношения к религии — ничего вроде непорочности Пресвятой Девы или чего-то в этом роде. Просто кое-что меня смущающее.

Священник — это был тот самый викарий, мистер Тредгоулд — сказал, что он полностью к услугам лорда Питера.

— Очень любезно с вашей стороны. Не могли бы мы перейти куда-нибудь, где не надо шептать? — попросил Уимзи. — Никогда ничего не мог объяснить шепотом. Это меня просто парализует.

— Давайте выйдем на улицу, — предложил мистер Тредгоулд.

Они вышли и присели на плоском надгробии.

— Речь идет о некоем гипотетическом расследовании, — сказал Уимзи. — Предположим, кто-то знает кого-то, кто очень-очень болен и о ком известно, что жить ему осталось совсем недолго. Человек испытывает чудовищные боли, постоянно находится под действием морфия — словом, фактически для окружающего мира он уже мертв. Далее предположим, что, если больной умрет прямо сейчас, может произойти нечто желательное для них обоих, чего не произойдет, если больной немного задержится на этом свете. (Не могу уточнять подробности, чтобы не указывать ни на кого персонально.) Пока все ясно? Так вот, предположим, кто-то, кто в курсе дела, просто чуть-чуть, так сказать, поторопит события. Будет ли это таким уж тяжким преступлением?

— Закон… — начал мистер Тредгоулд.

— О, закон однозначно трактует это как преступление, — перебил Уимзи. — А вы, положа руку на сердце, тоже сочли бы это страшным грехом? Это ведь никакого вреда никому не принесло бы.

— Нам не дано этого знать, — ответил мистер Тредгоулд, — поскольку нам неведомы пути, коими Господь ведет наши души. Возможно, в эти последние недели или даже часы страданий и забытья душа проходит некую необходимую часть своего земного пути. Не нам прерывать его. Кто мы такие, чтобы распоряжаться чужой жизнью и смертью?

— Вообще-то мы каждый день это делаем. Жюри присяжных, солдаты, врачи… Тем не менее мне кажется, что данный случай — нечто другое. И еще, вторгаясь в это дело — пытаясь выяснить факты и так далее, — можно только больше навредить, навлечь новые беды.

— Я думаю, — сказал мистер Тредгоулд, — что грех — хотя здесь было бы уместней другое слово — вред, наносимый обществу, неправедность содеянного пагубно влияет не столько на убитого, сколько на убийцу. Особенно, конечно, если убийство выгодно убийце. Могу я спросить, то «желательное», о чем вы упомянули и что больной в любом случае намеревался сделать, принесло выгоду другому?

— Да. Определенно. Ему… ей… да, принесло.

— Это сразу переводит его поступок в иную плоскость: это не то же самое, что приблизить смерть человека из сострадания. Грех — в намерении, не в деянии. И в этом заключается различие между законом людским и законом Божьим. Пагубно для человека считать, что он имеет право распоряжаться чужой жизнью к собственной выгоде. Это ведет к тому, что он начинает ставить себя над всеми законами, — человек, безнаказанно совершивший намеренное убийство, опасен для общества. Вот почему — или и поэтому тоже — Господь запрещает личную месть.

— Вы хотите сказать, что одно убийство может повлечь за собой и другое?

— Так часто бывает. Во всяком случае, одно убийство ведет к готовности совершать другие.

— Оно и привело. И в этом-то проблема. Других убийств не было бы, не начни я выяснять, что случилось. Может, мне не следовало вмешиваться?

— Понимаю. Это трудный вопрос. А для вас — ужасно мучительный. Вы чувствуете себя ответственным!

— Да.

— Вы сами не преследовали цель личной мести?

— О нет. Ко мне это не имеет никакого отношения. Я, как дурак, ввязался в дело, чтобы помочь человеку, который попал в беду, поскольку на него пало подозрение. Но мое непрошеное вторжение вызвало цепную реакцию новых преступлений.

— Вам не стоит слишком корить себя. Вполне вероятно, что страх разоблачения привел бы убийцу к новым преступлениям и без вашего вмешательства.

— Это правда, — согласился Уимзи, вспомнив мистера Тригга.

— Мой вам совет: делайте то, что считаете правильным согласно законам, в уважении к которым мы воспитаны, а последствия предоставьте Господу. И старайтесь испытывать милосердие даже к порочным людям. Вы ведь понимаете, что я имею в виду. Предайте преступника правосудию, но помните: всем воздастся по справедливости, ни вам, ни мне не избежать Высшего суда.

— Я знаю. Сбив противника с ног, не надо топтать его. Конечно. Простите, что растревожил вас. И извините мое поспешное бегство, но у меня важная встреча с другом. Я вам очень благодарен. Теперь я чувствую себя не так мерзко. Но мне нужно было снять камень с души, — сказал Уимзи.

Мистер Тредгоулд смотрел, как он торопливо удаляется, обходя надгробия.

— О-хо-хо, — пробормотал священник себе под нос, — какие они все же славные: сколько доброты, щепетильности и сомнений таится под панцирем кодекса выпускника привилегированной школы. Они гораздо более чувствительны и слабонервны, чем принято думать. Трудно понять этих аристократов. Надо будет затронуть поднятый им вопрос во время завтрашней службы.

Будучи человеком практичным, мистер Тредгоулд завязал узелок на носовом платке, чтобы не забыть о своем благочестивом решении.

«Проблема выбора — вмешиваться или не вмешиваться, закона Божьего и закона кесарева. Полицейские. Впрочем, для них тут проблемы нет. Но как же трудно обычному человеку размотать клубок собственных намерений. Интересно, что привело его сюда? Неужели… Нет, — оборвал себя викарий, — я не имею права строить предположения!» Он снова достал платок и завязал на нем еще один узелок на память, чтобы не забыть на следующей исповеди упомянуть, что поддался греху любопытства.

Глава 20

Убийство

Зигфрид: Что это означает?

Айзеранд: Небольшое похищение, только и всего.

Т. Беддоус. Шуточки смерти

Паркер тоже провел полчаса без желаемого результата. Как выяснилось, мисс Уиттакер не только не любила фотографироваться, но и уничтожила все свои существующие снимки, до которых смогла добраться после смерти мисс Доусон. Конечно, они могли найтись у многих друзей мисс Уиттакер, в первую очередь у мисс Файндлейтер, но Паркер не был уверен, что в данный момент стоит поднимать шумиху. Вероятно, какая-нибудь фотография могла быть у мисс Климпсон. Он пошел на Нельсон-авеню. Мисс Климпсон не оказалось дома, ее уже спрашивал другой джентльмен. У миссис Бадж от любопытства стали округляться глаза — ее явно начали одолевать сомнения насчет «племянника» мисс Климпсон и его друзей. Паркер отправился по местным фотографам. Их было пять. У двух из них он получил несколько групповых фотографий, сделанных во время церковных базаров и домашних спектаклей, на которых мисс Уиттакер присутствовала лишь в виде неузнаваемой фигуры. Она никогда не заказывала в Лихэмптоне своего студийного портрета.

Что касается мисс Файндлейтер, то здесь, напротив, нашлось большое количество превосходных фотографий: невысокая светловолосая девушка с томным взглядом, пухленькая, довольно миловидная. Все фотографии Паркер отправил в Лондон, указав, что они должны быть разосланы по полицейским участкам с описанием одежды, в которой дам видели в последний раз.

Бодрыми и радостными из всей компании к «Джорджу» прибыли только второй полицейский, который вдоволь наслушался местных сплетен от владельцев гаражей и гостиниц, да главный констебль — этот и вовсе имел вид триумфатора. Обзвонив полицейские участки графства, он выяснил, что автомобиль с номером XX9917 в понедельник видел какой-то мальчик-скаут на дороге, ведущей в Краус-Бич. С самого начала уверенный, что девушки действительно отправились в Краус-Бич, констебль радовался тому, что утер нос представителю Скотленд-Ярда. Уимзи и Паркер удрученно признали, что для дальнейшего расследования следует ехать в Краус-Бич.

Тем временем один из фотографов, чей кузен служил в «Лихэмптон меркьюри», связался по телефону с этим идущим в ногу со временем изданием, очередной выпуск которого был готов к печати. Отсылка газеты в типографию была приостановлена, и в срочном порядке подготовлен специальный выпуск; потом кто-то позвонил в лондонскую «Ивнинг вьюз», и та разразилась сенсационной новостью на первой полосе. Лиха беда начало: «Дейли йелл», «Дейли вьюз», «Дейли уайр» и «Дейли тайдингз», испытывавшие нехватку горячих новостей, на следующее утро вышли с крупными заголовками об исчезновении двух молодых женщин.

В Краус-Бич, на этом приятном и респектабельном водном курорте, никто ничего не знал ни про мисс Уиттакер, ни про мисс Файндлейтер, ни про «Остин» с номером XX9917. Ни в одном отеле они не останавливались, ни в одном гараже не заправляли и не чинили свою машину, ни один полицейский их не видел. Главный констебль держался своей версии об аварии, были разосланы поисковые группы. В Скотленд-Ярд отовсюду поступали телеграммы: пропавших видели в Дувре, в Ньюкасле, в Шеффилде, в Винчестере, в Рагби. Две молодые женщины пили чай в Фолкстоуне и вели себя подозрительно; какая-то машина с ревом промчалась через Дорчестер в понедельник поздно вечером; темноволосая девушка, «весьма взволнованная», вошла в паб в Нью-Элресфорде незадолго до закрытия и спросила дорогу в Хейзлмир. Среди всех этих сообщений Паркер отобрал только информацию мальчика-скаута, который в субботу утром рассказал, что в минувший понедельник видел двух дам с машиной, устроивших себе пикник на склоне холма неподалеку от Шелли-Хеда. Машина была «Остин-7» — он это точно знал, потому что был помешан на автомобилях (бесспорное основание верить мальчишке его возраста), и еще паренек заметил, что на машине имелся лондонский номер, хотя цифр не запомнил.

Шелли-Хед располагался на побережье, милях в десяти от Краус-Бич, но, как ни удивительно, учитывая его близость к популярному курорту, представлял собой уединенное место. Под обрывом тянулась длинная полоса песчаного, никем не посещаемого пляжа, невидимая из домов. Известняковые утесы, покрытые невысоким дерном, сменялись убегающими вдаль холмами, поросшими дроком и вереском. Дальше виднелась полоса сосен, за которой пролегала узкая крутая, изрезанная колеями дорога, в конце вливавшаяся в асфальтированное шоссе, соединявшее Рэмборо и Райдерс-Хит. По холмам явно мало кто гулял, хотя они были исчерчены узкими ухабистыми дорожками, по которым машина тем не менее проехать могла, если вас не особо заботили комфорт и сохранность рессор.

Повинуясь указаниям мальчугана-скаута, полицейский автомобиль, подпрыгивая на кочках, двигался по этим малоприспособленным для езды дорогам. Искать предыдущие следы от шин было бесполезно, поскольку известняк сух и тверд, а трава и вереск колеи не хранят. Тут и там виднелись небольшие, совершенно одинаковые лесистые лощины и впадины, во многих из них вполне могла спрятаться маленькая машина, не говоря уж об остатках недавнего пикника. Подъехав к тому месту, которое их провожатый ориентировочно определил как то самое, где он видел женщин, машина остановилась, и все вышли. Паркер разделил территорию поисков на пять квадратов, и каждый из прибывших отправился на свой участок.

В тот день Уимзи возненавидел дрок: заросли его были очень густыми и жесткими, и в каждом кусте могли застрять пачка из-под сигарет, обертка от бутербродов или клочок ткани, способные дать какой-нибудь ключик к разгадке. Уимзи уныло брел по своему участку, согнувшись, не отрывая глаз от земли, взбирался на гребень, спускался в лощину, отклонялся то вправо, то влево, возвращался, ориентируясь по полицейской машине, и снова вверх, и снова вниз, через очередной гребень…

И вот… Да! Во впадине что-то мелькнуло.

Он заметил нечто торчавшее из-под дрокового куста. Что-то светлое и заостренное, напоминавшее мыс туфли.

Его слегка замутило.

— Тут, кажется, кто-то прилег поспать, — произнес он вслух и подумал: «Забавно, почему на виду всегда оказывается нога?»

Продираясь сквозь кусты и скользя по короткой траве, он едва не скатился на дно лощины и раздраженно выругался.

Женщина спала в странной позе. Вокруг ее головы роились мухи.

Ему пришло в голову, что в это время года мух еще быть не должно. Вспомнился какой-то рекламный стишок из газеты: «Если муху одну ты прихлопнешь сейчас, в сентябре будет меньше их в триста раз». Или в тысячу? Он не мог верно воспроизвести стихотворный размер.

Взяв себя в руки, он приблизился. Мухи взлетели облачком.

Чтобы так раскроить череп, нужно было нанести очень сильный удар. Коротко стриженные волосы женщины были светлыми, лицом она уткнулась в землю между оголенными руками.

Он перевернул тело на спину.

Конечно, без фотографии нельзя было сказать наверняка, но, судя по всему, это была Вера Файндлейтер.

Осмотр занял у него секунд тридцать.

Потом он вскарабкался на край впадины и закричал.

Маленькая черная фигурка, находившаяся на значительном расстоянии, остановилась и обернулась. Издали лицо казалось белым, ничего не выражавшим пятном. Уимзи крикнул снова и призывно замахал руками. Фигура побежала; человек неуклюже раскачивался, поспешая по заросшей вереском земле. Это был полицейский, грузный человек, не приспособленный для бега по вересковым зарослям. Уимзи снова закричал, полицейский что-то крикнул ему в ответ. Уимзи увидел, что к нему с разных сторон стягиваются и остальные. Гротескная фигурка скаута появилась на вершине холма; мальчик размахивал своим скаутским жезлом, потом снова исчез. Полицейский был теперь уже довольно близко. Он сдвинул на затылок форменную каску, что-то, висевшее на цепочке для часов, взблескивало на солнце в такт его движениям. Лорд Питер вдруг осознал, что сам бежит ему навстречу, крича на ходу, пытаясь объяснить, что случилось. Расстояние между ними было еще слишком велико, чтобы что-то понять, но Уимзи продолжал сыпать словами, подкрепляя их жестикуляцией. Когда они с полицейским наконец сошлись, тот почти совсем выдохся. Они оба выдохлись. Склонившись друг к другу и упершись ладонями в колени, мужчины хватали ртом воздух — довольно нелепая картина. Потом Уимзи повернулся и побежал обратно, полицейский — за ним по пятам. Наконец все собрались на злополучном месте, указывая руками, измеряя, делая заметки, шаря под кустом. Уимзи сел на землю. Он смертельно устал.

— Питер, — услышал он голос Паркера, — иди, взгляни на это.

Он с трудом встал.

Неподалеку от места, где нашли труп, валялись остатки пикника. Полицейский держал в руках пакет, извлеченный из-под тела, и изучал его содержимое. На земле возле головы мертвой девушки лежал тяжелый разводной ключ, неприятно побуревший, со светлыми волосками, прилипшими к «клешням». Но Паркер хотел привлечь внимание Уимзи не к нему, а к серо-лиловому мужскому кепи.

— Где ты это нашел? — спросил Уимзи.

— Альф подобрал на краю впадины, — ответил Паркер.

— Оно зацепилось за дроковый куст, — вставил скаут, — вон там, повыше, лежало изнанкой кверху, как будто свалилось с чьей-то головы.

— Какие-нибудь следы вокруг были?

— Вроде нет, — ответил Паркер. — Но есть место, где кусты поломаны и истоптаны. Выглядит так, словно там происходила борьба. А куда подевался «Остин»? Эй! Не трогай гаечный ключ, парень. На нем могут быть отпечатки пальцев. Похоже, на женщин напала какая-то банда.

— Деньги в кошельке есть?

— Десятишиллинговая банкнота, шесть пенсов и несколько медяков. Наверное, у другой женщины нашлось побольше. Она ведь отнюдь не бедна, как ты знаешь. Не удивлюсь, если ее похитили с целью выкупа. — Паркер наклонился и, очень осторожно завернув гаечный ключ в шелковый носовой платок, передал полицейскому, чтобы тот отнес его в машину. — Думаю, нам нужно опять рассредоточиться и поискать «Остин», — сказал он. — Предлагаю начать с вон той лесополосы — удобное место, чтобы спрятать автомобиль. А вам, Хопкинс, нужно вернуться в Краус-Бич, поставить в известность тамошний полицейский участок и привезти сюда фотографа. И возьмите вот эту телеграмму, ее надо отослать в Скотленд-Ярд главному комиссару. Да, еще: прихватите врача и дополнительную машину — если не найдем «Остин», в одной этой мы все не поместимся. На всякий случай возьмите с собой Альфа, чтобы не заблудиться на обратном пути. Ах да, Хопкинс, привезите что-нибудь поесть и воды, мы можем задержаться здесь надолго. Вот вам деньги. Этого достаточно?

— Да, сэр, спасибо.

Полицейский уехал, забрав Альфа, который разрывался между желанием продолжить участие в поисках и искушением снискать славу, став первым, кто сообщит всем невероятную новость. Паркер поблагодарил мальчишку за его бесценную помощь — тот просиял от гордости — и повернулся к главному констеблю.

— Скорее всего, они отбыли в том направлении, — предположил Паркер. — Не возражаете, сэр, если вы зайдете в лесополосу слева, а Питер — справа и будете двигаться навстречу друг другу, а я начну с середины?

Главный констебль, до глубины души потрясенный обнаружением трупа, безропотно повиновался. Уимзи схватил Паркера за рукав.

— Послушай, — сказал он, — ты хорошо рассмотрел рану? Что-то с ней не так. Во всяком случае, повреждения должны быть более обширными. Как ты думаешь?

— В настоящий момент я никак не думаю, — мрачно ответил Паркер. — Подождем заключения врача. Вперед! Нам нужно найти машину.

— Давай-ка получше рассмотрим кепи. Гм-м. Куплено в магазине некоего джентльмена еврейского происхождения, живущего в Степни. Почти новое. Сильно пахнет бриллиантином «Калифорнийский мак» — не слишком ли шикарно для бандита? Или для местной деревенщины.

— Да, нужно будет отработать этот след. Слава небесам, преступники всегда что-то упускают из вида. Ладно, надо идти.

Поиски машины оказались недолгими. Войдя в лесополосу, Паркер почти сразу наткнулся на нее. По небольшой полянке струился ручей, на берегу которого и стоял пропавший «Остин». Вперемежку с соснами здесь росли и другие деревья, ручей, сделав петлю, образовывал неглубокий затон с заболоченными берегами.

Крыша автомобиля была поднята, и Паркер приблизился, испытывая опасение найти внутри что-то неприятное, но салон оказался пуст. Он проверил рычаг переключения передач. Машина стояла на нейтральной скорости и ручном тормозе. На сиденье лежал носовой платок, очень грязный, без монограммы и метки прачечной. Паркер проворчал что-то насчет неосмотрительной привычки преступника повсюду разбрасывать улики и, обойдя машину спереди, получил лишнее тому подтверждение: в вязкой земле сохранились следы — на первый взгляд, две пары мужских и одна женская.

Сначала, судя по всему, вышла из машины женщина — он видел, где левый каблук глубоко впечатался в землю, когда она, опираясь на одну ногу, поднималась с низкого сиденья. Рядом — отпечаток правой подошвы, не такой глубокий, потом она немного потопталась на месте и побежала. Но один из мужчин настиг ее. Он вышел из зарослей папоротника, рифленые подошвы его туфель были новыми; имелись кое-какие следы борьбы, как будто он ее держал, а она пыталась вырваться. Наконец подоспел второй мужчина с удивительно узкими ступнями, в ботинках с длинными мысами, какие любят еврейские юноши, не отличающиеся примерным поведением; он подошел со стороны машины, его следы были отчетливыми и перекрывали полустершиеся женские. Какое-то время все трое топтались на месте. Потом — женщина посередине, мужчины по краям — направились туда, где виднелся отчетливый след мишленовского протектора. На «Остине» стояли обычные данлопские колеса, кроме того, эта машина явно была больше и простояла тут некоторое время, судя по небольшому пятну моторного масла, видимо, капавшего из картера. Потом большая машина отъехала и углубилась в чащу деревьев, судя по оставленной колее. Паркер пошел вдоль нее, но она вскоре исчезла на густой хвойной подстилке. Тем не менее больше машине деться было некуда. Он вернулся к «Остину» и продолжил осмотр. Наконец крики оповестили его, что два других поисковика встретились посередине лесополосы. Он позвал их, и вскоре, продравшись через окаймлявшие лес кусты дрока, появились Уимзи и сэр Чарлз Пиллингтон.

— Итак, — сказал Уимзи, — думаю, мы можем счесть сей элегантный лиловый головной убор аксессуаром джентльмена в узких ботинках. Предполагаю, что ярко-желтых, на кнопках. Должно быть, он глубоко сожалеет о потерянном кепи. Женские следы оставила, полагаю, Мэри Уиттакер.

— Наверняка. Не вижу, каким образом они могли бы принадлежать Вере Файндлейтер. Эта женщина либо ушла сама, либо ее увезли в машине.

— Они не могут принадлежать Вере Файндлейтер еще и по той причине, что, когда мы осматривали тело, на ее подошвах не было грязи.

— О! Так ты не утратил наблюдательности? Я думал, в тот момент ты был слишком ошарашен.

— Так оно и было, старина, но я ничего не могу с собой поделать: наверное, даже на смертном одре я буду замечать детали. Кстати! Что это?

Лорд Питер сунул руку за подушку сиденья и вытащил американский журнал «Черная маска» — из тех ежемесячных изданий, которые печатают с продолжением детективы и фантастику.

— Массовое чтиво, — сказал Паркер.

— Вероятно, принадлежавшее джентльмену в желтых ботинках, — предположил главный констебль.

— Скорее мисс Файндлейтер, — возразил Уимзи.

— Едва ли женщина стала бы такое читать, — усомнился сэр Чарлз.

— О, не знаю, не знаю. Из того, что я слышал, мисс Уиттакер — категорическая противница всяких сантиментов и обвитых розочками террас, а ее напарница, бедняжка, во всем ей подражала. У них вполне мог быть мужской вкус в чтении.

— Ну, это не так уж важно, — резюмировал Паркер.

— Не спеши. Взгляни сюда. Кто-то сделал здесь пометку.

Уимзи протянул другу журнал. Первое слово на обложке было жирно подчеркнуто карандашом.

— Ты думаешь, это какое-то послание? Может, журнал лежал на сиденье, и она умудрилась тайком сделать пометку, а потом спрятала его, прежде чем ее перетащили в другую машину?

— Хитроумно, — заметил сэр Чарлз. — Но что должно означать подчеркнутое слово «черная»? Не вижу смысла.

— Может, человек в узконосых ботинках был негром? — предположил Паркер. — Негры испытывают пристрастие к модной обуви и парфюмерии для волос. А возможно, индус или парс, что-то вроде того.

— Упаси господи! — в ужасе воскликнул сэр Чарлз. — Английская девушка в руках негра?! Какая мерзость!

— Будем надеяться, это не так. Ну что, пойдем по следу или дождемся врача?

— Думаю, лучше вернуться к телу, — сказал Паркер. — У них большая фора перед нами, так что получасом раньше, получасом позже — уже не имеет значения.

Из-под прозрачной прохлады леса они зашагали обратно к злосчастной впадине. Ручеек, весело журча на камнях, бежал на юго-запад, к реке и морю.

— Вот ты все болтаешь, — обратился к нему Уимзи, — а рассказать нам, что видел, не можешь. Жаль.

Глава 21

Каков же все-таки способ?

У смерти так много дверей, чтобы выпустить жизнь.

Ф. Бомонт, Дж. Флетчер.

Обычаи страны

Врач оказался пухлым суетливым мужчиной — про себя Уимзи тут же окрестил его мистером О-хо-хо. Он хлопотал над изуродованной головой Веры Файндлейтер так, словно имел дело с массовым заражением ветрянкой после детского праздника или вызванным собственной беспечностью пациента приступом подагры.

— О-хо-хо! Чудовищный удар. Как же это могло случиться, интересно? Ах-ах-ах. Где же был ее инстинкт самосохранения? Ох, уже несколько дней прошло. Это сильно усложняет дело, конечно. Боже мой, какое горе для ее бедных родителей. И сестер. Они очень славные девочки, вы же их знаете, сэр Чарлз. Да. О-хо-хо.

— Полагаю, сомнений в том, что это мисс Файндлейтер, нет? — уточнил Паркер.

— Никаких, — ответил сэр Чарлз.

— Ну, поскольку вы опознали труп, думаю, можно будет избавить ее родственников от этого шокирующего зрелища. Одну минуту, доктор, фотограф должен зафиксировать положение тела, прежде чем что-либо трогать. Где мистер Эндрюс? Ага. Вам доводилось уже делать подобные фотографии? Нет? Ну, держитесь! Я понимаю, что это весьма неприятно. Один снимок отсюда, пожалуйста, чтобы показать расположение тела. Теперь с верхней точки. Отлично. Теперь — снимок раны крупным планом, пожалуйста. Благодарю. Теперь, доктор, можете ее перевернуть. Простите, мистер Эндрюс, я очень хорошо понимаю, что́ вы чувствуете, но это необходимо сделать. Ба! Вы только посмотрите, как исцарапаны ее руки. Похоже, она пыталась сопротивляться. Правое запястье и левое плечо… как будто кто-то пытался удержать ее, прижав к земле. Мистер Эндрюс, нужно все подробно сфотографировать, это может оказаться важным. Взгляните, доктор, что вы можете сказать об этом повреждении на лице?

По виду доктора можно было догадаться, что тот предпочел бы не смотреть на лицо девушки, однако, вздыхая и причитая, заставил себя это сделать.

— Насколько можно судить, учитывая все посмертные изменения, — сказал он наконец, — похоже, будто лицо вокруг носа и губ то ли обветрено, то ли обожжено. Хотя ни на переносице, ни на шее, ни на лбу таких следов нет. О-хо-хо… Иначе это можно было бы квалифицировать как сильный солнечный ожог.

— А как насчет ожога хлороформом? — подсказал Паркер.

— Ох, — ответил врач, расстроенный тем, что не догадался сам, — вы, полицейские, всегда торопитесь, желаете, чтобы все решалось мгновенно. Если бы вы меня не перебили, я бы сказал, что, раз не могу приписать этот ожог солнцу, остается вероятность, которую вы упомянули. Я не стану с определенностью утверждать, что это — следствие воздействия хлороформа, медицинские заключения подобного рода не делаются в спешке, без тщательного исследования, но готов признать, что это вполне возможно.

— А в этом случае, — вклинился Уимзи, — она могла умереть от действия хлороформа? Допустим, ее заставили надышаться им больше, чем допустимо, или у нее было слабое сердце?

— Господи, сэр, — сказал врач, на сей раз глубоко оскорбленный, — вы посмотрите на рану у нее на голове и спросите себя сами: разве нужно искать какую-то другую причину смерти? Кроме того, умри она от хлороформа, зачем было бить ее по голове?

— Именно это я и хотел бы знать, — ответил Уимзи.

— Надеюсь, — продолжил врач, — вы не станете оспаривать мою профессиональную квалификацию?

— Ни в коем случае! — воскликнул Уимзи. — Но, как вы сами справедливо заметили, неразумно делать какие бы то ни было медицинские заключения без тщательного исследования.

— А тут обстановка для него неподходящая, — поспешно вставил Паркер. — Думаю, мы сделали все, что можно было сделать на месте. Вы будете сопровождать тело в морг, доктор? Мистер Эндрюс, а вам я был бы признателен, если бы вы проследовали за мной в лесополосу и сфотографировали имеющиеся там следы. Боюсь, освещение под деревьями не очень хорошее, но надо постараться изо всех сил.

Взяв Уимзи под руку, Паркер отвел его в сторонку от главного констебля и шепнул:

— Доктор, конечно, умом не блещет, однако у нас будет возможность выслушать и другое мнение. А пока сделаем вид, будто согласны с его поверхностным объяснением случившегося.

— Вас что-то смущает? — с любопытством спросил подошедший к ним сэр Чарлз.

— Нет-нет, — ответил Паркер. — Все улики говорят в пользу того, что на девушек напали какие-то бандиты, которые похитили мисс Уиттакер с целью получения выкупа и жестоко расправились с мисс Файндлейтер, оказавшей сопротивление. Возможно, это и есть правильная версия. Мелкие несоответствия, безусловно, со временем разрешатся. Все станет ясней после тщательного анатомического исследования.

Они вернулись в лесополосу, где фотограф все отснял и были проведены скрупулезные измерения следов.

Главный констебль наблюдал за этой деятельностью с пристальным интересом, заглядывая Паркеру через плечо, пока тот делал заметки в своем блокноте.

— Слушайте, — вдруг сказал он, — вам не кажется довольно странным, что…

— Кто-то едет, — перебил его Паркер.

Звук мотоцикла, приближавшегося на второй скорости по ухабистому проселку, как выяснилось, возвещал прибытие молодого человека, вооруженного фотоаппаратом.

— О господи! — застонал Паркер. — Проклятая пресса! Уже пронюхали!

Однако встретил он журналиста достаточно вежливо, показал ему следы от шин и ног, а по пути к месту, где было найдено тело, в общих чертах обрисовал историю похищения.

— Инспектор, не могли бы вы дать нам примерное представление о двух разыскиваемых в связи с этим делом мужчинах? — спросил репортер.

— Ну, один из них, похоже, эдакий денди: носит лиловое кепи и остроносые ботинки, а если эта пометка на обложке журнала имеет какой-то смысл, то, вероятно, один из двух мужчин цветной. О втором можно сказать только то, что у него десятый размер ноги и на нем была обувь на резиновой подошве.

— Насчет обуви я как раз хотел сказать, — вмешался Пиллингтон, — что это весьма интересно…

— А вот здесь мы нашли тело мисс Файндлейтер, — бесцеремонно продолжил Паркер. Он описал раны и расположение тела, после чего в высшей степени довольный журналист принялся фотографировать все, что можно, в том числе Уимзи, Паркера и главного констебля: все трое стояли среди кустов дрока, и констебль величественно указывал тростью на роковое место.

— Ну, а теперь, когда ты получил все, что хотел, сынок, — доброжелательно заключил Паркер, — дуй отсюда и перескажи все остальным своим ребятам. Все, что можно было, мы тебе сообщили, и у нас есть дела поважнее, чем давать интервью каждому из вас в отдельности.

О лучшем репортер не мог и мечтать. Для него это означало обладание исключительной информацией, а даже викторианская матрона не могла иметь более тонкого понимания достоинств исключительности, чем современный газетчик.

— Итак, сэр Чарлз, — произнес Паркер, когда осчастливленный молодой человек удалился на своем пыхтящем и стреляющем выхлопом мотоцикле, — что вы собирались сказать насчет следов?

Но сэр Чарлз был оскорблен. Представитель Скотленд-Ярда прилюдно окоротил его и поставил под сомнение его полномочия.

— Ничего, — ответил он. — Боюсь, мои соображения покажутся вам чересчур элементарными.

Всю обратную дорогу он хранил гордое молчание.

Дело Уиттакер, почти незаметно начавшееся в Сохо со случайно подслушанного замечания, оброненного в ресторане, завершалось под рев прессы, потрясший Англию от края до края и отодвинувшего на второй план даже Уимблдон. Факты об убийстве и похищении были обнародованы тем же вечером в экстренном вечернем выпуске «Ивнинг вьюз». На следующее утро они были подхвачены всеми воскресными газетами, поместившими на своих первых полосах фотографии и подробности, реальные и вымышленные. Мысль о том, что одна английская девушка жестоко убита, а другая увезена бог знает куда для немыслимого злодейства чернокожим мужчиной, породила такой накал страстей, на какой только способен английский темперамент. Общество бурлило от возмущения и ужаса. Газетчики слетались в Краус-Бич, как саранча; холмы близ Шелли-Хеда превратились в нечто вроде ярмарочного пространства: повсюду машины, мотоциклы и тучи людей, бросившихся приятно провести выходные, причащаясь к тайне и кровопролитию.

Сняв номера в «Зеленом льве», Паркер и Уимзи отвечали на телефонные звонки и принимали поступавшие отовсюду письма и телеграммы, а в конце коридора стоял дюжий полицейский, охранявший их от непрошенных вторжений.

Уимзи мерил шагами комнату, в волнении выкуривая одну сигарету за другой.

— На сей раз мы их сцапаем, — сказал он. — Слава богу, они наконец прокололись.

— Да. Только нужно проявить терпение, старина. Мы не должны их упустить, но сначала необходимо собрать все факты.

— Ты уверен, что твои парни надежно следят за миссис Форрест?

— О да. Она вернулась домой в понедельник вечером — по крайней мере, так говорят работники гаража. Наши люди не спускают с квартиры глаз и сразу же дадут нам знать, если кто-нибудь к ней пожалует.

— В понедельник вечером?!

— Да. Но сам по себе этот факт не является доказательством. Большинство уезжающих на выходные лондонцев возвращаются в город в понедельник вечером. А кроме того, я не хочу спугнуть ее, пока мы не выясним, является она основной преступницей или сообщницей. Смотри, Питер, сообщение от еще одного моего человека. Он изучал финансовое положение мисс Уиттакер и миссис Форрест. Мисс Уиттакер снимала со счета крупные суммы в чеках, начиная с минувшего декабря, и эти суммы точь-в-точь совпадают с суммами, которые миссис Форрест вносила на свой счет. Эта женщина обрела большую власть над мисс Уиттакер как раз после смерти старой мисс Доусон. Питер, она по уши в этом деле.

— Так я и думал. Она проворачивала все дела, пока Уиттакер обеспечивала себе алиби в Кенте. Господи, Чарлз, только бы нам не промахнуться. Пока хоть одна из этих дам на свободе, ничья жизнь не в безопасности.

— Порочная и циничная женщина, — нравоучительно произнес Паркер, — самая безжалостная преступница на свете, она в сто раз хуже мужчины, потому что всегда гораздо более целеустремленна.

— Это потому, что такие женщины не обременены сентиментальностью, — согласился Уимзи. — Мы, болваны, тупо верим, будто женщины романтичны и эмоциональны. Чушь собачья! Черт бы побрал этот телефон!

Паркер схватил телефонную трубку.

— Да… да… говорите. Господи боже мой, не может быть! Хорошо. Да. Да, конечно, вам следует его задержать. Думаю, что его подставили, но допросить надо. И позаботьтесь, чтобы это попало во все газеты. Журналистам скажите, будто не сомневаетесь, что это он и есть. Понятно? Хорошенько втолкуйте им, что это официальная точка зрения. И еще — минутку — мне нужна фотография чека и сведения об имеющихся на нем отпечатках пальцев. Пришлите все это немедленно со специальным курьером. Надеюсь, чек подлинный? В банке подтвердили? Отлично! Его прохождение отследили?.. Вот как?.. Конверт?.. Выбросил?.. Вот болван. Хорошо… Хорошо, до свиданья.

Он в волнении повернулся к Уимзи.

— Вчера утром Аллилуйя Доусон явился в отделение «Банка Ллойда» в Степни и предъявил чек на десять тысяч фунтов от Мэри Уиттакер, выданный в пятницу двадцать четвертого числа в их же лихэмптонском отделении. Поскольку сумма крупная, а история об исчезновении появилась в пятницу в вечерних газетах, они попросили его зайти попозже, а сами связались с Лихэмптоном. После того как вчера вечером вышла новость об убийстве, управляющий лихэмптонского отделения позвонил в Скотленд-Ярд, оттуда прислали своих людей, и Аллилуйю задержали для выяснения обстоятельств. Он говорит, будто получил чек по почте в субботу утром, в конверте, кроме чека, ничего больше не было, никаких объяснений. Разумеется, старый дурак выбросил конверт, поэтому проверить его рассказ или выяснить что-либо по почтовому штемпелю невозможно. Наши сочли историю немного сомнительной, поэтому Аллилуйя задержан и ожидает расследования — иными словами, арестован по подозрению в убийстве и преступном сговоре!

— Бедный Аллилуйя! Чарлз, это просто чудовищно! Он же безобидный старик, неспособный и мухи обидеть.

— Я знаю. Но его уже взяли, и придется ему потерпеть. Черт, кто там еще? Войдите.

— К вам доктор Фолкнер, сэр, — сообщил констебль, просунув голову в дверь.

— А, хорошо. Входите, доктор. Вы закончили вскрытие?

— Да, инспектор. Очень интересные результаты. Должен честно признать, что вы были совершенно правы.

— Рад слышать. Садитесь и рассказывайте.

— Я постараюсь как можно короче, — сказал врач. Его прислал из Лондона Скотленд-Ярд, и он привык к темпам полицейской работы. Это был сухопарый, белый как лунь мужчина, деловитый и наблюдательный — прямая противоположность мистеру О-хо-хо, который так злил Паркера накануне вечером.

— Итак, прежде всего: удар по голове действительно не является причиной смерти. Вы сами видели, что крови было очень мало. Травма была нанесена посмертно, спустя некоторое время — безусловно, для того, чтобы создать впечатление бандитского нападения. То же самое с царапинами и порезами на руках. Это явный камуфляж.

— Именно. Ваш коллега…

— Мой коллега, как вы изволите его величать, болван, — резко ответил врач. — Если это — образец его диагностики, я бы не удивился, узнав о необычно высоком уровне смертности в Краус-Бич. Но это так, к слову. Хотите знать истинную причину смерти?

— Хлороформ?

— Возможно. Я провел аутопсию, но не обнаружил симптомов, характерных для отравления или иного воздействия. Я изъял соответствующие внутренние органы и отправил их, как вы просили, на исследование сэру Джеймсу Лаббоку, но почти уверен, что это ничего не даст. При вскрытии грудной клетки не было ни малейшего запаха хлороформа. То ли время, прошедшее с момента смерти, слишком велико, что вполне вероятно, учитывая высокую летучесть вещества, то ли доза была слишком малой. Я не обнаружил никаких признаков сердечной недостаточности, которая могла бы вызвать смерть здоровой молодой девушки, для этого на нее надо было бы воздействовать хлороформом в течение длительного времени.

— Как вы думаете, его вообще использовали?

— Думаю, да. Об этом свидетельствуют ожоги на лице.

— А также, вероятно, носовой платок, найденный в машине, — добавил Уимзи.

— Наверное, — подхватил Паркер, — потребовалась значительная физическая сила и решительность, чтобы заставить дышать хлороформом сильную молодую девушку. Она должна была ожесточенно сопротивляться.

— Должна, — мрачно ответил врач, — но, как ни странно, не сопротивлялась. Как я уже сказал, все следы борьбы были нанесены на тело уже после смерти.

— А если предположить, что она в тот момент спала, — спросил Уимзи, — это удалось бы проделать без сопротивления с ее стороны?

— О да, легко. Уже после нескольких глубоких вдохов она впала бы в полубессознательное состояние, после чего с ней можно было делать что угодно. Думаю, вполне возможно, что, пока она спала на солнышке, ее спутница отошла от нее, была похищена, а потом похитители вернулись к мисс Файндлейтер и расправились с ней.

— Но в этом не было особой необходимости, — заметил Паркер. — Зачем вообще было к ней возвращаться?

— Вы думаете, что они обе спали и их обеих обездвижили хлороформом? Как-то маловероятно.

— Нет, я так не думаю. Послушайте, доктор… только никому этого не говорите.

Паркер поделился с врачом подозрениями относительно Мэри Уиттакер. Тот слушал в ужасе и немом изумлении.

— По нашим предположениям, все произошло следующим образом, — сказал Паркер. — В силу каких-то причин мисс Уиттакер решила избавиться от бедной девушки, которая была ей безгранично предана. Она обставила дело так, будто они едут на пикник, и позаботилась, чтобы было известно, куда они направляются. Потом, когда Вера Файндлейтер задремала на солнышке, она убила ее, то ли с помощью хлороформа, то ли — что, по моему мнению, более правдоподобно — тем же неизвестным нам пока способом, каким она избавлялась от остальных своих жертв. Потом ударила ее по голове и сымитировала другие признаки борьбы, оставила на кусте кепи, которое заранее купила и смазала бриллиантином. Я, разумеется, выяснил «путь» этого кепи. Мисс Уиттакер — высокая сильная женщина, думаю, что она вполне способна нанести такой удар по уже не сопротивлявшемуся телу.

— Но как же те следы в лесу?

— Я как раз к этому подхожу. В них есть кое-что странное. Прежде всего, если эта история — дело рук какой-то неизвестной банды, зачем им было сворачивать с дороги на единственный в округе на двадцать миль сырой, вязкий участок земли, чтобы оставить там свои следы, если можно было легко приехать и уехать по сухой земле, вообще никак не наследив?

— Резонно, — согласился доктор. — Я бы еще добавил, что они не могли не заметить потерю кепи и вернулись бы за ним.

— Именно. Далее. Ни на одной из пар обуви, оставившей следы, нет ни малейших признаков изношенности. Ни каблуки, ни подошвы на ботинках ничуть не стерты, а резина на паре большего размера вообще как будто только что из магазина. Нам должны с минуты на минуту привезти фотографии — сами увидите. Разумеется, не исключено, что оба бандита были в только что купленной обуви, однако верится в это с трудом.

— Вы правы, — кивнул доктор.

— А теперь мы подходим к моменту, более всего наводящему на размышления. У одного из предполагаемых преступников нога намного больше, чем у второго. Напрашивается вывод, что этот человек выше ростом и тяжелее другого, и шаг у него должен быть шире. Но что мы видим по сделанным замерам? Во всех трех случаях — большой мужчина, маленький мужчина, женщина — длина шага одинакова. Более того, все отпечатки имеют абсолютно одинаковую глубину, как если бы у всех троих был одинаковый вес. Не буду углубляться в прочие несоответствия, уже упомянутого достаточно, чтобы исключить совпадение.

Доктор Фолкнер задумался на некоторое время, потом сказал:

— Полагаю, вы правы. Все, что вы сказали, абсолютно убедительно.

— Даже сэр Чарлз Пиллингтон, не блещущий сообразительностью, признал это, — заметил Паркер. — Мне стоило некоторых стараний и находчивости удержать его, чтобы он немедленно не выболтал эти подробности корреспонденту «Ивнинг вьюз».

— Значит, вы считаете, что мисс Уиттакер сама привезла с собой всю эту обувь и наделала следы?

— Да, каждый раз возвращаясь к машине по папоротнику. Очень умно. Она не допустила ни одной ошибки, накладывая следы друг на друга. Все было проделано безупречно: полное впечатление, что на этом месте одновременно топтались три человека. Я бы сказал, что она прилежно изучала произведения мистера Остина Фримена[202].

— И что теперь?

— Думаю, выяснится, что миссис Форрест, которую мы считаем сообщницей мисс Уиттакер, заранее пригнала машину — ту, большую — и ждала ее. Возможно, это она делала следы на земле, пока Мэри Уиттакер инсценировала нападение. Скорее всего, она приехала после того, как Мэри Уиттакер и Вера Файндлейтер, оставив «Остин» на дороге, отправились к впадине на склоне устраивать пикник. Когда Мэри Уиттакер закончила свою часть работы, они подложили носовой платок и журнал «Черная маска» в «Остин», а уехали на машине миссис Форрест. Естественно, мы выяснили, что это за машина: темно-синий четырехместный «Рено» с мишленовскими шинами и регистрационным номером икс о сорок два сорок семь. Мы знаем, что машина вернулась в гараж в понедельник вечером, за рулем была миссис Форрест.

— Но где же теперь мисс Уиттакер?

— Где-то прячется. Но мы все равно ее найдем. Она не сможет снять деньги в своем банке — ее счет заблокирован. Если миссис Форрест попытается передать ей деньги, мы проследим за ней. В худшем случае, бог даст, возьмем ее измором. Но у нас есть еще один ключик. Она сделала вполне определенную попытку бросить тень подозрения на несчастного родственника мисс Доусон — некоего неортодоксального темнокожего священника с редким именем Аллилуйя. У него были определенные финансовые претензии к мисс Уиттакер — не официальные, но такие, какие любой благородный и сострадательный человек счел бы уважительными. Мисс Уиттакер их не уважила, и можно было предположить, что несчастный старик затаил на нее обиду. Вчера утром он попытался обналичить выписанный ею на предъявителя чек на десять тысяч фунтов, изложив сомнительно звучащую историю, будто чек принесли с утренней почтой, в конверте, без каких бы то ни было объяснений. Естественно, старика пришлось задержать как одного из предполагаемых похитителей.

— Но это как-то уж больно неуклюже. У него наверняка есть алиби.

— Думаю, легенда будет такая: старик нанял двух гангстеров, чтобы они сделали работу за него. Он принадлежит к миссии в Степни — где, кстати, было куплено кепи и где нетрудно найти сколько угодно крепких парней. Разумеется, мы проведем тщательное расследование и опубликуем подробный отчет во всех газетах.

— А потом?

— Потом, полагаю, мисс Уиттакер объявится где-нибудь в растрепанных чувствах и поведает историю о том, как на нее напали и держали где-то ради выкупа; эта история прекрасно встроится в историю с кузеном Аллилуйей. Если тот не представит убедительного алиби, нам придется согласиться, что он и есть тот человек, который руководил убийцами. Если мисс Уиттакер не удастся доказать, что он был на месте преступления, она может сказать, что похитители упоминали его имя или что он в какой-то момент сам объявился в том месте, где держали бедную девушку и которого она, конечно же, не сумеет указать: в какой-то ужасной берлоге, дороги к которой она не видела.

— Какой дьявольский план.

— Да. Мисс Уиттакер — очаровательная молодая женщина. Если ее что-то и может остановить, то я этого средства не знаю. Обходительная миссис Форрест, похоже, того же поля ягода. Разумеется, доктор, мы рассчитываем на ваше молчание. Вы ведь понимаете, что поимка Мэри Уиттакер зависит от того, поверит ли она, что мы заглотили ее хитроумные наживки.

— Я не болтун, — ответил врач. — Банда так банда. И мисс Файндлейтер скончалась от удара по голове. Надеюсь только, что мой коллега и главный констебль проявят такую же сдержанность. Я, естественно, предупредил их о том, что вы сказали мне вчера вечером.

— Все это прекрасно, но какие, в конце концов, мы имеем прямые улики против этой женщины? — сказал Уимзи. — Умно выстроенная защита камня на камне не оставит от нашей версии. Единственное, что мы можем доказать безоговорочно, — это незаконное проникновение в дом на Хэмпстед-Хит и кража угля. Все смерти были признаны следствием смертями от естественных причин. Что же касается мисс Файндлейтер, то, даже если мы докажем, что там применялся хлороформ — ну, хлороформ совсем нетрудно достать, это вам не мышьяк и не цианистый калий. И даже если на гаечном ключе обнаружатся отпечатки пальцев…

— Их там не обнаружилось, — угрюмо вставил Паркер. — Эта девица свое дело знает.

— А зачем ей вообще понадобилось убивать Веру Файндлейтер? — вдруг спросил врач. — По вашим словам, девушка была ей безраздельно предана и являлась самым ценным свидетелем в ее защиту. Ведь только она одна могла засвидетельствовать алиби мисс Уиттакер на моменты совершения остальных преступлений — если, конечно, это были преступления.

— Она могла слишком много узнать о связи мисс Уиттакер с миссис Форрест. На мой взгляд, она сослужила свою службу и стала опасной. На что нам сейчас нужно надеяться, так это на то, что обнаружится нечто неожиданное в контактах Форрест и Уиттакер. Как только мы что-нибудь о них узнаем…

— Хм! — перебил его доктор Фолкнер, подошедший в этот момент к окну. — Не хочу вас слишком расстраивать, но вижу, что сэр Чарлз Пиллингтон беседует со специальным корреспондентом «Уайр». Утренний выпуск сегодняшней «Йелл» вышел с историей на всю первую полосу о бандитском нападении и передовицей, патриотически предостерегающей от опасности, которую представляют собой цветные иностранцы. Излишне напоминать вам, что «Уайр» не остановится перед тем, чтобы подкупить самого архангела Гавриила, лишь бы переплюнуть «Йелл».

— А, черт! — воскликнул Паркер, бросаясь к окну.

— Поздно, — констатировал доктор. — Корреспондент «Уайр» уже вошел в здание почты. Конечно, вы можете позвонить и попробовать остановить катастрофу.

Паркер так и сделал. Редактор газеты любезно заверил его, что материал до него еще не дошел, но если дойдет, он не забудет об инструкциях инспектора Паркера.

Редактор «Уайр» ничуть не кривил душой. Материал получил не он, а редактор «Ивнинг баннер», ее дочернего издания. Иногда в критические моменты бывает полезно, чтобы левая рука не знала, что делает правая. В конце концов, это же был эксклюзивный репортаж.

Глава 22

Дело совести

Но знаю я: ты веришь, у тебя

Та штука есть, что совестью зовется.

Ты разные поповские обряды

И фокусы, я видел, исполняешь.

У. Шекспир. Тит Андроник[203]

В четверг, 23 июня был канун Рождества святого Иоанна. Скромное облачение, в котором церковь отправляла свои ежедневные обряды после праздничного зеленого буйства Троицы, сменилось торжественным, алтарь снова сиял белым убранством. В приделе Пресвятой Богородицы церкви Святого Онисима закончилась вечерня — витавший в воздухе слабый аромат ладана поднимался к смутно вырисовывавшимся под сводами нефа стропилам. Коротышка-псаломщик свечным колпачком на длиннющей медной ручке гасил свечи, добавляя в этот аромат чуть неприятный, но богоугодный запах горячего воска. Немногочисленная паства, состоявшая в основном из пожилых женщин, медленно отрешаясь от своего религиозного рвения и с трудом разгибая колени, покидала церковь. Мисс Климпсон собрала молитвенники, отнесла на место и стала нащупывать в кармане перчатки. Вынимая их, она выронила свой церковный ежедневник, который завалился за скамеечку для коленопреклонения; к огорчению мисс Климпсон, из ежедневника выпали и разлетелись по полу в темном углу за исповедальней пасхальные открытки, книжные закладки, религиозные картинки, засушенные веточки и листки с текстами молитв.

Мисс Климпсон сердито вскрикнула, наклонилась, чтобы собрать их, и тут же укорила себя за неуместный в святом месте взрыв гнева. «Дисциплина, — бормотала она, доставая последнюю потерю из-под коленной подушечки, — дисциплина, надо учиться держать себя в руках». Она затолкала бумажки в ежедневник, схватила перчатки и сумку, поклонилась в сторону алтаря, уронила сумку, подняла ее — на сей раз со смирением великомученицы, — быстро вышла из бокового придела и пересекла церковь в направлении южного входа, у дверей которого стоял ризничий с ключом, дожидавшийся, когда она наконец покинет храм. На ходу она взглянула на главный престол, неосвещенный, опустевший, с высокими свечами, в сумраке апсиды напоминавшими призраков. Ей вдруг подумалось, что престол выглядит мрачно и даже зловеще.

— Доброй ночи, мистер Стэннифорт, — поспешно сказала она.

— Доброй ночи, мисс Климпсон, доброй ночи, — ответил ризничий.

Она была рада, выйдя из тени церковного крыльца, оказаться в окружении еще сиявшей в закатных лучах июньской зелени, подальше от зловещего ощущения, накатившего на нее в церкви. Чем оно было вызвано? Мыслями о суровом Крестителе с его призывом к покаянию? Молитвой о благодати, какую дает исповедь и отречение от греха? Мисс Климпсон решила, что ей следует поспешить домой и почитать апостольские послания и Евангелие — на удивление светлое и утешительное чтение по сравнению с инвективами этого бескомпромиссного и грозного святого. «А потом привести в порядок разлетевшиеся бумажки», — мысленно добавила она.

После прогулки на чудесно благоухавшем свежем воздухе гостиная на первом этаже дома миссис Бадж показалась ей душной. Мисс Климпсон распахнула окно и села под ним, чтобы разобрать свои священные мелочи. Открытка с изображением Тайной вечери лежала рядом с освящающей молитвой; «Благовещение» Фра Анджелико выпало со странички 25 марта и затесалось в одно из воскресений после Троицы; изображение церкви Сакре-Кёр с текстом на французском языке попало на Праздник Тела Христова… «А это что такое? — воскликнула мисс Климпсон. — Должно быть, я подобрала это в церкви».

Слова на маленьком листке бумаги, безусловно, были написаны не ее почерком. Кто-то другой обронил записку. Естественно, она прочла ее, чтобы убедиться, нет ли там чего-то важного.

Мисс Климпсон была из тех людей, кто во всеуслышание заявляет: «Я никогда не читаю чужих писем», что, как ясно всем и каждому, означает как раз обратное. Но они вовсе не лукавят, а искренне заблуждаются. Просто Провидение снабжает их этим предупреждающим колокольчиком, как гремучую змею — «трещоткой». Так что, если вы имеете глупость разбрасывать свою корреспонденцию у них на виду — сами виноваты.

Сначала мисс Климпсон внимательно осмотрела записку.

В руководствах для готовящихся к исповеди католиков содержится совет, который красноречиво свидетельствует о наивной надмирности их составителей: накануне причастия составьте список своих прегрешений, чтобы не упустить ни одного из них. Вас также предостерегают от того, чтобы упоминать в этих списках конкретные имена, показывать список кому бы то ни было и оставлять его на виду. Тем не менее никто не застрахован от случайного нарушения этих правил, поэтому церковь не одобряет составления списка грехов, а предписывает сообщать о них шепотом, мимолетно выдыхать прямо в ухо исповеднику, а ему — моментально по отпущении грехов напрочь забывать об услышанном.

Однако кто-то недавно — вероятно, в предыдущую субботу — покаявшийся в своих грехах, записанных на бумажке, обронил ее, и та затерялась между исповедальней и скамеечкой для коленопреклонения, укрывшись от взгляда уборщицы. И вот она, исповедь, предназначенная только для Господних ушей, лежала на круглом, красного дерева столе миссис Бадж перед глазами простого смертного.

В оправдание мисс Климпсон следует сказать, что она, вероятно, и разорвала бы записку, не читая, если бы одна фраза не бросилась ей в глаза: «Ложь, на которую я пошла ради М.У.».

В тот же миг мисс Климпсон сообразила, что это почерк Веры Файндлейтер, и у нее в голове «будто молния сверкнула», как она впоследствии объясняла свою реакцию на эти слова.

Не менее получаса мисс Климпсон сидела, борясь с собственной совестью. Врожденное любопытство шептало ей: «Прочти»; религиозное воспитание говорило: «Ты не должна это читать»; чувство долга перед своим нанимателем лордом Уимзи подталкивало: «Выясни, в чем дело»; впитанные с молоком матери правила поведения запрещали: «Не смей!»; страшный скрипучий голос напоминал: «Речь идет об убийстве. Хочешь стать сообщницей?» Она чувствовала себя как Ланселот Гоббо[204]: на грани между угрызениями совести и дьявольским искушением, но что здесь было совестью, а что искушением?

«Ниспошли нам силы говорить правду и бесстрашно давать отпор греху» — как было сказано сегодня в проповеди.

Убийство.

В свете этой записки его вероятность становилась реальной.

Или нет? Может, она вычитала в этой выхваченной фразе то, чего там нет?

В таком случае не становится ли ее долгом — ну, почти — прочесть записку полностью и разрешить чудовищные подозрения?

Ей захотелось пойти к мистеру Тредгоулду и попросить его совета. Скорее всего, он скажет, чтобы она немедленно сожгла записку и изгнала из души сомнения молитвой и постом.

Она встала и принялась искать спичечный коробок: лучше избавиться от этой бумажки — и дело с концом.

Но что именно она при этом совершит? А если уничтожит единственный ключ к раскрытию убийства?

Каждый раз, когда это слово всплывало у нее в голове, оно было написано заглавными буквами и жирно подчеркнуто: УБИЙСТВО — как в полицейской сводке.

И тут ей пришла в голову идея. Паркер — полицейский, и у него наверняка не должно быть особых угрызений относительно нарушения тайны исповеди. По виду он, скорее всего, протестант, а возможно, вообще равнодушен к религии. В любом случае служебный долг для него превыше всего. Почему бы не отослать записку ему, не читая, с кратким объяснением того, как она попала к ней в руки? Тогда вся ответственность ляжет на него.

Однако по некотором размышлении мисс Климпсон, руководствуясь врожденной честностью, признала, что в этом есть доля лицемерия. Предавая чужое письмо огласке подобным образом, она точно так же — если не больше — нарушала тайну исповеди, как если бы сама прочла его. А тут и ветхозаветный Адам внутри ее поднял голову и начал подстрекать: если кто-то все равно должен узнать тайну исповеди, то почему бы и не ты — это удовлетворит твое вполне обоснованное любопытство. Кроме того: а что, если она ошиблась? В конце концов, ложь, о которой там идет речь, может не иметь никакого отношения к алиби Мэри Уиттакер. В таком случае окажется, что она выдала чужой секрет бессмысленно, не принеся никакой пользы. Если она действительно решит показать записку третьему лицу, то обязана сначала прочесть ее сама — так будет справедливо по отношению ко всем заинтересованным сторонам.

Возможно, стоит ей увидеть еще одно-два слова — она поймет, что все это никоим образом не связано с УБИЙСТВОМ, и тогда сожжет записку с легким сердцем и забудет о ней. А вот если она сожжет ее, не читая, то не забудет никогда, до конца своих дней, и всегда будет носить в душе мрачное подозрение, что Мэри Уиттакер — вероятно — является убийцей, и каждый раз, глядя в эти суровые голубые глаза, станет задаваться вопросом: каким был их взгляд, когда душа их обладательницы замышляла УБИЙСТВО? Разумеется, Уимзи уже посеял в ней подозрение раньше, но теперь это было ее собственное подозрение. Оно выкристаллизовалось и стало вполне реальным.

«Что же мне делать?»

Она снова бросила на записку беглый смущенный взгляд, и на сей раз в глаза ей бросилось слово «Лондон».

Мисс Климпсон вскрикнула, как человек, которого внезапно окатили холодным душем.

«Что ж, — решила она, — грех не грех, я это сделаю, и да простит меня Бог».

Заливаясь краской, будто кто-то медленно обнажался перед нею, она взяла в руки бумажку.

Записи были короткими и сумбурными. Паркер наверняка мало что извлек бы из них, но для мисс Климпсон, привычной к такого рода благочестивой скорописи, разобраться в ней не составило никакого труда.

Слово «Ревность» было написано крупными буквами и подчеркнуто. Далее шла отсылка к какой-то ссоре, злобным обвинениям и преграде, вставшей между душой кающейся грешницы и Господом. После пункта «Сотворение себе кумира» стояло тире.

По этим нескольким «ископаемым фрагментам» мисс Климпсон легко восстановила одну из тех отвратительных бурных сцен ревности, которые были ей хорошо знакомы по годам, проведенным в сугубо женском окружении. «Я делаю для тебя все, а ты ни в грош меня не ставишь… ты ко мне жестока… я тебе просто надоела, в этом все и дело!» А в ответ: «Не выставляй себя на посмешище. Это просто невыносимо! О, Вера, хватит! Терпеть не могу, когда распускают нюни». Унизительные, оскорбительные, изматывающие, гадкие сцены. Они разворачиваются в женских школах, в пансионах, в квартирах Блумсбери. Проклятый эгоизм изнуряет своих жертв. Глупая экзальтация лишает женщину всякого самоуважения. Бесплодные ссоры заканчиваются стыдом и ненавистью.

— Мерзкая вампирша, — в сердцах ругнулась мисс Климпсон. — Плохо дело. Она просто использует девушку.

Далее готовящаяся к покаянию мисс Файндлейтер переходила к более трудной проблеме. Собрав воедино все намеки, мисс Климпсон с привычной легкостью воссоздала ее. Вера солгала — это плохо, пусть даже солгала она, чтобы помочь подруге. Потом, чтобы скрыть ложь, она не призналась в своем прегрешении на исповеди. Это следовало исправить. Но, задавалась вопросом девушка, пришла ли она к этому решению из ненависти ко лжи или из-за злости на подругу? Трудная моральная дилемма. И должна ли она, не удовлетворившись признанием исповеднику, открыть правду и людям?

У мисс Климпсон не было ни малейших сомнений насчет того, каким было наставление священника: «Негоже становиться на скользкий путь, чтобы не обмануть доверие подруги. Если можешь — молчи, но если решила говорить, говори правду. Ты должна сказать ей, чтобы она больше не рассчитывала, что ты станешь лгать ради нее. И пусть она больше не просит тебя хранить ее секреты».

Пока все ясно. Но дальше снова вопрос: «Должна ли я потворствовать ей, зная, что она поступает неправильно?» И пояснение на полях: «Мужчина на Саут-Одли-стрит».

Как-то загадочно… Да нет же, напротив — это как раз все и объясняет: тайну, ревность, ссору и прочее.

В те недели апреля и мая, которые Мэри Уиттакер якобы неотлучно провела в Кенте с Верой Файндлейтер, она ездила в Лондон. А Вера пообещала говорить всем, что Мэри все время была с ней. Эти визиты в Лондон имели какое-то отношение к мужчине, с которым Мэри встречалась на Саут-Одли-стрит, и между ними происходило нечто греховное. Вероятно, у них была любовная связь. Мисс Климпсон с видом оскорбленной добродетели поджала губы, однако на самом деле была не столько шокирована, сколько удивлена. Мэри Уиттакер! Вот бы никогда не подумала. Но это идеально объясняло ссору, Верину ревность и чувство покинутости. А откуда Вера все узнала? Неужели Мэри Уиттакер сама ей рассказала? Нет. Где же эта фраза в пункте про ревность?.. Да, вот: «…последовала за М.У. в Лондон». Значит, Вера поехала за подругой и все сама увидела. А потом в какой-то момент не сдержалась и с упреками выплеснула свою ревность, заявив, что все знает. Но эта поездка в Лондон должна была состояться до разговора мисс Климпсон с Верой Файндлейтер, во время которого девушка казалась уверенной в привязанности Мэри. Или она обманывалась, пытаясь сама себя убедить, что между Мэри и этим мужчиной «ничего нет»? Вполне вероятно. А потом, возможно, какая-то грубость со стороны Мэри всколыхнула все печальные подозрения Веры, и она их с упреком и гневом высказала. Разгорелась ссора, и последовал разрыв.

«Удивительно, — подумала мисс Климпсон, — что Вера не пришла ко мне и не рассказала о своей беде. Наверное, бедной девочке просто было стыдно. Кстати, я не видела ее уже около недели. А в этом случае, — мысленно воскликнула мисс Климпсон с сияющей улыбкой, словно вырвавшись из рук жестокого врага, — а в этом случае я могу законно узнать всю историю от нее самой и буду иметь право честно рассказать о ней лорду Питеру».

Однако на следующее утро, в пятницу, она проснулась с неспокойной совестью. Записка, по-прежнему засунутая в церковный ежедневник, тревожила ее. Она отправилась в дом Веры Файндлейтер, но там ей сообщили, что Вера живет с мисс Уиттакер. «Значит, наверное, они помирились», — сказала она себе. Встречаться с Мэри Уиттакер, независимо от того, крылось ли за ее тайной убийство или просто аморальный поступок, ей не хотелось, но в то же время терзало желание выяснить вопрос о ее алиби — для лорда Питера.

На Веллингтон-авеню горничная взволнованно поведала, что девушки уехали вместе еще в понедельник и до сих пор не вернулись. Мисс Климпсон постаралась успокоить горничную, однако у нее и самой сердце было не на месте. Без всякой видимой причины она ощущала тревогу. Мисс Климпсон зашла в церковь, помолилась, но мысли ее витали где-то далеко. В какой-то момент она почти инстинктивно задержала мистера Тредгоулда, который то входил, то выходил из алтаря, и спросила, не найдет ли он завтра времени обсудить с ней некий вопрос морали. Найдет? Большое спасибо. И она покинула церковь, решив, что «хорошая прогулка» поможет ей очистить мозги от опутавшей их паутины.

Разминувшись с лордом Питером всего на четверть часа, она направилась на вокзал, села на поезд до Гилфорда, погуляла в его окрестностях, пообедала в придорожном кафе, пешком вернулась в Гилфорд, а оттуда — домой, где узнала, что ее «весь день спрашивали, и мистер Паркер, и еще куча джентльменов, и какой ужас, что мисс Уиттакер и мисс Файндлейтер пропали, полиция их повсюду ищет, эти автомобили ужасно опасные устройства, не так ли? Остается только надеяться, что девушки не угодили в аварию».

И тут мисс Климпсон осенило: Саут-Одли-стрит!

Мисс Климпсон, разумеется, не знала, что Уимзи находился в Краус-Бич, и надеялась найти его в Лондоне, ибо была охвачена желанием, коего не могла объяснить даже сама себе, отправиться на Саут-Одли-стрит. Она не знала, что будет делать, добравшись туда, но не поехать не могла. Ей по-прежнему претило предавать огласке чужие исповедальные записи, поэтому она так хотела услышать всю историю из уст самой Веры Файндлейтер. Оставив для Уимзи или Паркера на случай, если они снова зайдут, письмо — настолько туманное и загадочное, изобилующее столькими подчеркиваниями и вставками, что адресатам, можно сказать, повезло, что они его так и не получили, — она села на первый же поезд, шедший до Ватерлоо.

На Пикадилли она повстречала Бантера и узнала от того, что его светлость вместе с мистером Паркером находятся в Краус-Бич, куда и он сам прямо сейчас направляется. Мисс Климпсон тут же снабдила его запиской к лорду Питеру, не менее сумбурной и таинственной, чем оставленное дома письмо, и отбыла на Саут-Одли-стрит. Только идя уже по нужной улице, она осознала, насколько смутно представляет себе цель своих поисков и как мало можно разведать, просто бродя по тротуару туда-сюда. С другой стороны, пришло ей в голову следом, если Мэри Уиттакер занимается здесь чем-то секретным, ее сразу же насторожит вид знакомой дамы, патрулирующей улицу. Осененная этой догадкой, она моментально нырнула в аптеку, чтобы выиграть время и оправдать свои маневры. Можно бесконечно долго выбирать зубную щетку, сравнивая их формы, размеры и жесткость, а если повезет, и аптекарь окажется разговорчивым.

Оглядев для вдохновения торговый зал, мисс Климпсон обратила внимание на нюхательный флакон со средством от насморка, к которому была прикреплена бирка с именем аптекаря.

— Это я тоже возьму, — сказала она. — Это замечательное средство — исключительно целебное. Пользуюсь им уже несколько лет и чрезвычайно довольна. Рекомендую его всем своим друзьям, особенно от сенной лихорадки. У меня есть подруга, которая, кстати, часто ходит мимо вашей аптеки, она только вчера жаловалась мне на то, как страдает от этой болезни. «Дорогая, — сказала я ей, — все, что тебе нужно, — флакон этого чудодейственного средства для вдыхания через нос — и ты на все лето забудешь о своей аллергии». Она была так мне благодарна! Еще не заходила? — И мисс Климпсон описала внешность Мэри Уиттакер.

Надо отметить, что в борьбе между совестью и тем, что Уилки Коллинз называл «сыщицкой лихорадкой», совесть неумолимо сдавала свои позиции, так что мисс Климпсон начала позволять себе даже откровенную ложь, о чем еще недавно и помыслить бы не посмела.

Однако, как оказалось, аптекарь в глаза не видел такой подруги мисс Климпсон, поэтому той оставалось лишь покинуть поле битвы и подумать о следующем шаге. Но прежде чем уйти, она незаметно уронила один из своих ключей в большую корзинку, наполненную губками, которая стояла у нее под локтем, — ей нужен был предлог, чтобы вернуться на Саут-Одли-стрит.

Совесть мисс Климпсон глубоко вздохнула, а ее ангел-хранитель уронил слезу на губки.

Зайдя в ближайшее встретившееся по дороге кафе, она заказала чашку чая и начала обдумывать план прочесывания Саут-Одли-стрит: ей требовались предлог и маскировка. В ее немолодой груди бурлил дух приключений, и первая дюжина идей оказалась скорее авантюрной, нежели практичной.

Но через некоторое время ее посетила поистине блестящая мысль. Мисс Климпсон (чего она не пыталась скрывать от себя самой) точно соответствовала тому типу женщин, которые ассоциируются со сборщицами пожертвований. Более того, у нее и повод был под рукой. При церкви, которую она посещала в Лондоне, имелась захудалая миссия, вечно нуждающаяся в средствах, и у мисс Климпсон было несколько подписных листов этой миссии, дающих ей официальное право действовать от ее имени. Что могло быть более естественным, чем совершить небольшой домовой обход в богатом квартале?

Вопрос маскировки тоже был не таким сложным, каким мог показаться на первый взгляд. Мисс Уиттакер видела ее только хорошо одетой, состоятельной на вид дамой. Грубые тяжелые туфли, уродливая шляпа, бесформенное пальто и очки с темными стеклами — и издали мисс Климпсон будет неузнаваема. А если Мэри Уиттакер увидит ее вблизи, то станет не важно, узна́ет она ее или нет, свою задачу мисс Климпсон уже выполнит, найдя нужный дом.

Мисс Климпсон встала из-за стола, рассчиталась и, памятуя, что сегодня суббота, поспешила за покупками. Приобретя очки, которые хорошо скрывали глаза и в то же время не придавали ей излишне таинственного вида, она отправилась к себе на Сент-Джордж-сквер, чтобы подобрать подходящую для авантюрной вылазки одежду. Разумеется, она понимала, что начать работу можно будет только в понедельник: выходные — безнадежное время для сбора пожертвований.

Выбор одежды и аксессуаров занял у нее большую часть дня. Наконец, оставшись довольной подобранным камуфляжем, она спустилась вниз, чтобы попросить чашку чая у квартирной хозяйки.

— Ну конечно, мисс, присаживайтесь, — откликнулась добрая женщина. — Какой ужас это убийство, правда?

— Какое убийство? — рассеянно спросила мисс Климпсон.

Взяв из рук хозяйки номер «Ивнинг вьюз», она прочла сообщение о смерти Веры Файндлейтер.

Воскресенье оказалось самым жутким днем, когда-либо выпадавшим на долю мисс Климпсон. Будучи женщиной в высшей степени деятельной, но вынужденная бездействовать, она имела предостаточно времени, чтобы поразмыслить над случившейся трагедией. Не располагая той информацией, какой располагали Уимзи и Паркер, она приняла историю о похищении за чистую монету. Отчасти это ее утешило, поскольку теперь можно было считать Мэри Уиттакер не причастной ни к этому, ни к предыдущим убийствам, которые — за исключением смерти мисс Доусон, каковая, в конце концов, могла и не быть убийством, — она отнесла на счет таинственного мужчины с Саут-Одли-стрит.

Мысленно она рисовала его кошмарный образ: бандит, забрызганный кровью, зловещий и — что самое ужасное — нанявший жестоких и растленных чернокожих убийц. К чести мисс Климпсон будет сказано, что она ни на секунду не дрогнула в своей решимости выследить этого монстра до самого его логова.

Она подробно изложила план своих действий в пространном письме лорду Питеру и, поскольку знала, что Бантера уже нет на Пикадилли, 110а, после долгих размышлений выслала по адресу: «Лорду Питеру Уимзи через инспектора Паркера, полицейский участок, Краус-Бич». По воскресеньям почта из Лондона, разумеется, не уходила, однако письмо попадало в полуночную отправку.

В понедельник утром она вышла из дому рано, в старой одежде и темных очках, и направилась на Саут-Одли-стрит. Никогда еще врожденная любознательность и суровая закалка, полученная в третьеразрядных пансионах, не оказывались ей так на руку. Она давно научилась задавать вопросы, не принимая отказов, быть настойчивой, непробиваемой и наблюдательной. В каждой квартире, куда заходила, она вела себя совершенно естественно, с такой искренностью и таким непобедимым упорством, что редко уходила без пожертвования и почти никогда — без хоть какой-то информации о квартире и ее обитателях.

Ко времени чаепития она безрезультатно прочесала одну сторону улицы и половину другой и уже подумывала о том, чтобы зайти куда-нибудь перекусить, как вдруг заметила ярдах в ста впереди женщину, которая быстро шла в том же направлении, что и она сама.

Если в лицо человека не всегда можно узнать, то в походке ошибиться трудно. У мисс Климпсон подпрыгнуло сердце. «Мисс Уиттакер!» — мысленно воскликнула она и поспешила вслед за ней.

Женщина остановилась, разглядывая витрину. Мисс Климпсон не решилась подойти ближе. Если мисс Уиттакер разгуливала на свободе, значит, «похищение» было совершено с ее согласия. Озадаченная, мисс Климпсон выбрала выжидательную тактику. Женщина вошла в магазин. Заведение дружелюбного аптекаря находилось почти точно напротив, и мисс Климпсон решила, что настал момент зайти за ключом. Ключ был отложен в ожидании хозяйки, и помощник аптекаря тут же ей его отдал. Женщина все еще не выходила из магазина на другой стороне улицы, поэтому мисс Климсон пустилась в долгое изъявление благодарностей и самобичевание по поводу собственной рассеянности. Наконец женщина вышла. Дав ей небольшую фору, мисс Климпсон свернула разговор и поспешно вышла, снова надев очки, которые из вежливости снимала на время разговора с помощником аптекаря.

Женщина шла не останавливаясь, однако время от времени поглядывала в стекла витрин. Когда она проходила мимо уличного торговца фруктами, тот снял кепку и почесал затылок, и почти сразу женщина быстро развернулась и зашагала назад. Зеленщик снова взялся за ручки своей тележки и покатил ее на боковую улицу. Женщина шла прямо на мисс Климпсон, и та, чтобы не встретиться с ней лицом к лицу, была вынуждена юркнуть в ближайший дверной проем и притвориться, будто завязывает шнурок на туфле.

Судя по всему, женщина просто забыла купить сигареты. Она вошла в табачную лавку и вышла из нее минуты через две, снова пройдя мимо мисс Климпсон. На сей раз наша любознательная дама уронила сумку и принялась суетливо собирать ее содержимое. Женщина прошла, не глядя на нее. Мисс Климпсон, раскрасневшаяся от долгого пребывания в согбенном положении, снова последовала за ней. Женщина свернула к подъезду жилого дома, на первом этаже которого располагался цветочный магазин. Теперь мисс Климпсон шла прямо за ней по пятам, боясь потерять.

Мэри Уиттакер — если это была она — направилась через вестибюль к лифту, работавшему без лифтера, вошла и поехала наверх. Делая вид, что разглядывает орхидеи и розы в витрине цветочного магазина, мисс Климпсон дождалась, когда кабина скрылась из виду, достала свой подписной лист и вошла в тот же подъезд.

В маленькой стеклянной будочке сидел привратник. Он сразу засек чужое лицо и вежливо осведомился, чем может быть полезен даме. Бросив беглый взгляд на список жильцов, мисс Климпсон выбрала имя миссис Форрест и поинтересовалась, в какой квартире та живет. Привратник ответил, что миссис Форрест живет на четвертом этаже, и вышел из своей будки, чтобы вызвать гостье лифт. Следом за ним оттуда же появился мужчина, с которым привратник, видимо, болтал перед появлением мисс Климпсон, и занял позицию у входа. В ожидании лифта мисс Климпсон заметила, что и торговец фруктами объявился снова — его тележка стояла теперь на улице прямо перед подъездом.

Привратник поднялся в лифте вместе с мисс Климпсон и показал ей дверь миссис Форрест. Его присутствие действовало успокаивающе, и она была бы рада, если бы он находился неподалеку все время, пока она будет совершать свой обход. Тем не менее, сказав, что пришла к миссис Форрест, она была вынуждена начать с ее квартиры и нажала кнопку звонка.

Сначала ей показалось, что в квартире никого нет, но, позвонив второй раз, она услышала шаги. Дверь открылась, и на пороге появилась расфуфыренная, с обесцвеченными волосами дама, которую лорд Питер сразу — хоть и без восторга — узнал бы.

Быстро втиснувшись в дверной проем с ловкостью опытного коммивояжера, мисс Климпсон сказала:

— Я пришла, чтобы спросить, не согласитесь ли вы сделать пожертвование в пользу нашей миссии. Можно мне войти? Уверена, что вы…

— Благодарю вас, нет, — коротко и поспешно ответила миссис Форрест почти шепотом, как будто не хотела, чтобы ее услышал кто-то, находившийся в квартире. — Я не интересуюсь миссиями.

Она попыталась закрыть дверь, но мисс Климпсон уже увидела и услышала достаточно.

— Батюшки! — воскликнула она, не отводя взгляда от хозяйки. — Да это же…

— Входите. — Миссис Форрест схватила ее за руку, втащила в квартиру и захлопнула дверь.

— Невероятно! — продолжала мисс Климпсон. — Я едва узнала вас, мисс Уиттакер, с этими волосами…

— Вы?! — сказала Мэри Уиттакер. — Вот уж кого не чаяла увидеть!

Они уселись друг против друга в мишурной гостиной, заваленной розовыми шелковыми подушками.

— Я сразу поняла, что вы везде суете свой нос. Как вы сюда попали? Вы одна?

— Нет… да… я просто случайно… — начала мисс Климпсон, запинаясь. Мысли лихорадочно вертелись у нее в голове: «Как вы освободились? Что произошло? Кто убил Веру?» Зная, что вопрос прозвучит грубо и глупо, она все же спросила: — Зачем вы так замаскировались?

— Кто вас послал? — не унималась Мэри Уиттакер.

— Что за мужчина был тут у вас? Он здесь? Он ваш друг? Это он убил ее? — в свою очередь не сдавалась мисс Климпсон.

— Какой мужчина?

— Мужчина, которого Вера видела выходящим из вашей квартиры. Это он?..

— Так, значит, вот в чем дело. Она все же сказала вам. Лгунья. А я-то думала, что успела вовремя.

Внезапно то, что не давало мисс Климпсон покоя много недель, обрело четкую форму, и ей стало понятно выражение, таившееся во взгляде Мэри Уиттакер. Когда-то давно мисс Климпсон помогала своей родственнице вести хозяйство в пансионе, и один молодой человек оплатил свой счет чеком. Получение этого чека доставило ей немало неприятных минут: молодой человек выписывал его неохотно, сидя в гостиной за маленьким затянутым сукном столиком под ее неусыпным присмотром. А потом постоялец исчез — выскользнул с вещами, когда никто его не видел. Чек же вернулся обратно — он оказался фальшивым. Подделкой. Мисс Климпсон пришлось давать показания. И она вспомнила тот странный, вызывающий взгляд, с которым молодой человек взял ручку, чтобы впервые совершить преступление. И вот она видит этот взгляд снова — неприятное смешение безрассудства и холодного расчета. Тот взгляд, который когда-то насторожил Уимзи и должен был насторожить ее. У мисс Климпсон участилось дыхание.

— Кто этот мужчина?

— Мужчина? — Мэри Уиттакер вдруг расхохоталась. — Мужчина по фамилии Темплтон? Он мне не друг. Очень забавно, что вы подумали, будто это мой друг. Если бы могла, я сама бы его убила.

— Но где он? И что вы здесь делаете? Разве вы не знаете, что вас все ищут? Почему вы?..

— Вот почему!

Мэри Уиттакер схватила лежавший на диване десятичасовой выпуск «Ивнинг баннер» и прочла вслух кричащий заголовок:

НЕОЖИДАННЫЙ ПОВОРОТ В РАССЛЕДОВАНИИ

ПРЕСТУПЛЕНИЯ, СОВЕРШЕННОГО В КРАУС-БИЧ

______________

РАНЫ, НАНЕСЕННЫЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ

______________

ФАЛЬШИВЫЕ СЛЕДЫ

______________

Мисс Климпсон ахнула в изумлении и склонилась над текстом, набранным более мелким шрифтом.

— Совершенно невероятно! — произнесла она, поднимая голову от газеты, но, увы, недостаточно быстро.

К счастью, она успела уклониться, и тяжелая медная настольная лампа не попала ей по голове, удар обрушился на плечо. С громким криком мисс Климпсон вскочила на ноги, и в тот же миг сильные белые руки Мэри Уиттакер сомкнулись у нее на горле.

Глава 23

Схватил рукой и заколол — вот так!..[205]

Да, она не так глубока, как колодезь, и не так широка, как церковные ворота.

Но и этого хватит: она свое дело сделает.

У. Шекспир.

Ромео и Джульетта[206]

Лорд Питер не получил ни одного письма мисс Климпсон. Поглощенный полицейским расследованием, он и не думал возвращаться в Лихэмптон. В субботу вечером Бантер, как ему было велено, прибыл на «Миссис Мердль». Полиция развернула грандиозную активность в окрестностях Краус-Бич, Саутгемптона и Портсмута, изображая, будто власти считают, что «банда» рыщет где-то в этих местах. На самом деле Паркер был далек от подобной мысли. «Пускай преступница успокоится, решит, что находится в безопасности, — говорил он, — и вернется. Мы устроим ей мышеловку, старина». Уимзи пребывал в беспокойстве и раздражении. Ему нужны были окончательные результаты исследования тела, и мысль о том, что их придется ждать долго, была нестерпима. К тому же особых надежд на эти результаты он не возлагал.

— Это, конечно, прекрасно, что твои переодетые полицейские следят за квартирой миссис Форрест, — сказал он в понедельник за завтраком, состоявшим из яичницы с беконом, — но ты ведь понимаешь, что у нас по-прежнему нет веских доказательств того, что это действительно были убийства.

— Твоя правда, — спокойно ответил Паркер.

— И тебя это не бесит?

— Не особенно, — сказал Паркер. — Такое случается слишком часто. Если бы у меня кровь вскипала каждый раз, когда не удается быстро добыть доказательства, я бы уже давно сгорел в лихорадке. К чему пороть горячку? А может, это то самое идеальное преступление, о которых ты так любишь рассуждать, — преступление, не оставляющее следов? Тебе следует радоваться.

— Похоже на то. Ах, душегубства грех! Напрасно мудрец воспел тебя не раз[207]. Закрой свой львиный зев, прожорливое Время, и пусть сама земля пожрет своих детей, лиши тигрицу гор стальных ее когтей и Уиттакер сожги в крови ее, как бремя![208] Личный сборник поэзии Уимзи с поправками Как-бишь-его. Честно говоря, убийство мисс Доусон могло бы стать идеальным преступлением, если бы только Уиттакер остановилась на нем и не начала заметать следы. Как ты наверняка заметил, с каждым разом убийства становятся все более жестокими, изощренными и разнообразными. Опять телефон звонит! Если в этом году телефонная компания не получит хорошей прибыли, то уж твоей вины в этом точно не будет.

— Это насчет кепи и обуви, — невозмутимо сообщил Паркер, положив трубку. — Их отследили. Вещи были заказаны у торговца в Степни с указанием адреса доставки: преподобному А. Доусону, отель «Певерил», Блумсбери, вручить по прибытии.

— Опять отель «Певерил»!

— Да. Узнаю почерк таинственной чаровницы мистера Тригга. На следующий день явился посыльный с визитной карточкой преподобного Аллилуйи Доусона и письменным распоряжением: «Передать подателю сего», на словах посыльный объяснил, что джентльмен, обозначенный как получатель, не смог приехать в Лондон. Дальше, согласно полученному по телефону распоряжению, посыльный передал пакет женщине в монашеском облачении на перроне вокзала Чаринг-Кросс. Когда посыльного попросили описать ее, он сказал, что это была высокая женщина в обычном плаще, шляпе и в темно-синих очках. Это все.

— А как расплатились за покупку?

— Почтовым переводом, отправленным из Западно-Центрального отделения в самый людный отрезок дня.

— И когда все это случилось?

— А вот это самое интересное. В прошлом месяце, вскоре после того, как мисс Уиттакер и мисс Файндлейтер вернулись из Кента. Все было отлично продумано с самого начала.

— Да. Видимо, тут тоже не обошлось без миссис Форрест. Это можно счесть доказательством сговора, но вот что касается доказательств убийства…

— Полагаю, это должно было выглядеть как доказательство причастности к нему кузена Аллилуйи. Что ж, придется найти письма-распоряжения, машинку, на которой они были напечатаны, и допросить всех имеющих касательство к ним. Господи! Ну и работенка! Да-да, входите! А, это вы, доктор?

— Простите, что отрываю от завтрака, — начал доктор Фолкнер, — но сегодня утром, когда я еще лежал в постели, меня осенила блестящая догадка, и я поспешил сюда, чтобы поделиться ею с вами. Это касается удара по голове и царапин на руках. Вы не думаете, что они имели двойную цель? Помимо того, чтобы создать видимость нападения бандитов, они могли служить и для сокрытия иных, более мелких отметин. Например, следа от укола, с помощью которого был впрыснут яд, — под царапинами и порезами, нанесенными посмертно, его не было бы видно.

— Признаться, мне жаль, что я сам до этого не додумался, — сказал Паркер. — Очень здравая идея, возможно, именно так все и было. Беда в том, что в двух предыдущих убийствах, которые мы расследуем и которые склонны считать частью одного дела, в телах убитых не было обнаружено никаких следов яда — ни при аутопсии, ни при исследовании тканей методами, какие доступны современной науке. Нет не только доказательств применения яда, нет вообще ничего, что свидетельствовало бы о неестественной смерти.

И он пустился в подробные объяснения.

— Странно, — заметил врач. — Вы считаете, может оказаться, что в последнем убийстве применялся тот же способ? Эта смерть в любом случае не могла выглядеть естественной — иначе к чему все эти изощренные усилия что-то скрыть?

— Она и не была естественной, — ответил Паркер. — И доказательством тому служит — как мы теперь знаем, — что подготовка к преступлению началась еще два месяца тому назад.

— Но способ! — воскликнул Уимзи. — Каков способ? Черт побери! Вот мы, с нашими блестящими мозгами и профессиональными репутациями — и против нас какая-то медсестра-недоучка. И она нас всех обвела вокруг пальца. Как она это сделала?!

— Вероятно, это что-то настолько простое и очевидное, что нам это и в голову не приходит, — предположил Паркер. — Что-то вроде элементарных знаний, которые получаешь в четвертом классе и которые потом никогда в жизни не используешь. Что-то примитивное. Ну, как было с тем придурочным мотоциклистом, которого мы встретили в Крофтоне и который сидел под дождем в ожидании помощи только потому, что никогда не слышал о воздушных пробках в бензонасосе. Думаю, теперь он на всю жизнь запомнит… Что с тобой?

— Господи! — закричал Уимзи, шарахнув по столу кулаком так, что его чашка с чаем опрокинулась. — Господи! Ну конечно! Ты попал в точку, в самое яблочко. Очевидное? Боже милостивый! Да тут и врач не нужен. Любой подмастерье в гараже может догадаться. Люди сталкиваются с этим каждый день. Ну разумеется, это и была пробка в бензонасосе!

— Не волнуйтесь, доктор, — сказал Паркер, — он всегда так ведет себя, когда его осеняет какая-нибудь идея. Потерпите, это пройдет. Старина, не соблаговолишь ли объяснить нам, в чем дело?

Обычно бледное лицо Уимзи пылало. Он повернулся к доктору.

— Послушайте, — начал он. — Ведь принцип человеческого кровообращения похож на работу мотора, правда? Старенькое сердце накачивает кровь в артерии, а потом она возвращается в него по венам, и так постоянно, правильно? Так работает человеческий организм, да? По кругу туда и обратно за две минуты или около того?

— Разумеется.

— Один маленький клапан выпускает кровь, другой впускает — точно как в двигателе внутреннего сгорания?

— Точно.

— А предположим, что система остановилась, что будет?

— Вы умрете.

— Именно. А теперь смотрите: вы берете большой шприц, пустой, вводите иглу в один из крупных сосудов и нажимаете на поршень. Что произойдет, доктор, когда вы накачаете большой пузырь воздуха в свой «бензонасос»? Что случится с вашей системой кровообращения?

— Она остановится, — нерешительно ответил врач. — Вот почему медсестер учат набирать препарат в шприц так, чтобы в нем не оставалось воздуха, особенно если речь идет о внутривенном вливании.

— Я так и знал, что это нечто, чему учат в младшей школе. Идем дальше. Если ваше кровообращение остановится, это по симптомам будет напоминать эмболию?

— Только в том случае, разумеется, если «пробка» образовалась в одной из основных артерий. Если речь идет о мелких сосудах, кровь найдет обходной путь. Вот почему важно, — (похоже, это была одна из коронных тем доктора), — как можно раньше обнаружить и растворить кровяные сгустки — тромбы — и не дать им блуждать по кровеносной системе.

— Да-да, доктор, но воздушный пузырь, попавший в один из основных сосудов, скажем, в бедренную артерию или в большую вену на сгибе локтя, он ведь остановит кровообращение, не так ли? Насколько быстро?

— Вообще-то моментально. Сердце перестанет биться.

— А потом?

— Вы умрете.

— И каковы будут симптомы?

— Да никаких. Вдох-другой — последнее отчаянное усилие легких продолжить функционировать — и все. Похоже на остановку сердца. В сущности, это и будет остановкой сердца.

— Как же мне это хорошо знакомо… Карбюратор раза два-три чихает — и глохнет, все как вы рассказываете. А какие в этом случае будут результаты вскрытия?

— Никаких. Просто картина остановки сердца. Ну и, конечно, едва заметный след от укола, если вы его случайно обнаружите.

— Вы в этом уверены, доктор? — спросил Паркер.

— Ну, это же элементарно. Простое механическое воздействие. Все именно так и произойдет. Должно произойти.

— А доказать это можно? — не унимался Паркер.

— А вот это уже труднее.

— Мы должны попытаться, — сказал Паркер. — Это гениально и почти все объясняет. Доктор, не могли бы вы снова отправиться в морг и попробовать отыскать где-нибудь на теле след от укола? Питер, думаю, ты нашел объяснение всему. О господи! Опять телефон. Кто на сей раз?.. Что? Что?! А черт! Ну все, теперь она никогда не вернется. Разошлите предупреждение во все порты, распространите экстренную информацию по всем полицейским участкам, установите наблюдение за всеми вокзалами и мелким гребнем прочешите весь Блумсбери — этот район она знает лучше других. Я немедленно возвращаюсь в город… да, немедленно. Вы правы.

Он повесил трубку и коротко, но энергично выругался.

— Этот чертов кретин Пиллингтон выболтал все, что знал. В утреннем выпуске «Баннера» изложена вся история. Мы зря тут теряем время. Теперь Мэри Уиттакер известно, что игра окончена, и она улизнет из страны, только мы ее и видели. Если еще не улизнула. Ты возвращаешься в Лондон, Уимзи?

— Естественно. Едем в моей машине, чтобы не терять времени. Зови Бантера. Бантер, мы возвращаемся в город. Как скоро мы можем стартовать?

— Прямо сейчас, милорд. Я постоянно держу вещи вашей светлости и мистера Паркера наготове — на случай срочного отъезда.

— Молодец.

— И еще: вам письмо, мистер Паркер.

— А, спасибо. Ага. Это про отпечатки пальцев на чеке. Хм-м. Нашли только два комплекта — кроме отпечатков кассира, разумеется, — кузена Аллилуйи и женские, предположительно Мэри Уиттакер. Вот, на фотографии: четыре пальца левой руки в том месте, где обычно придерживают чек, когда ставят подпись.

— Простите, сэр… Не позволите ли взглянуть?

— Конечно. Можете взять одну копию себе. Я знаю, что вы интересуетесь фотографией. Ну, доктор, пока, увидимся в Лондоне. Поехали, Питер.

Лорд Питер не заставил себя ждать, и поэтому второе письмо мисс Климпсон, когда его принесли из полицейского участка, уже не застало адресата в Краус-Бич.

Благодаря энергичной манере вождения Уимзи они уже в полдень были в Лондоне и сразу же направились в Скотленд-Ярд, высадив Бантера на Пикадилли, 110а — по его просьбе, он очень спешил вернуться домой. Главный комиссар встретил их весьма неприветливо — он негодовал на «Баннер» и сердился на Паркера за то, что тот не сумел заткнуть рот Пиллингтону.

— Бог знает, где ее теперь искать. Может, она изменила внешность и пустилась в бега.

— А может, уже и успешно сбежала, — согласился Уимзи. — Она легко могла покинуть Англию еще в понедельник или во вторник — и концы в воду. Теперь будет выжидать: если решит, что опасность миновала, вернется и снова вступит во владение своим имуществом, а пока будет оставаться за границей. Вот и все.

— Очень боюсь, что ты прав, — мрачно поддержал его Паркер.

— А что у нас поделывает миссис Форрест?

— Ведет себя как ни в чем не бывало. За ней следят со всей осторожностью, разумеется, никак себя не обнаруживая. У нас там дежурят три человека: один под видом уличного торговца, другой — закадычного приятеля привратника, который постоянно заглядывает к нему, давая ценные советы по ставкам на тотализаторе, и третий — поденщика, работающего на заднем дворе. Они докладывают, что она время от времени выходит за покупками или еще по каким-нибудь мелким делам, но ест в основном дома. Никто к ней не приходил. Агенту, которому поручено следовать за ней, когда она покидает квартиру, приказано тщательно следить, не встречается ли она с кем-нибудь, не разговаривает ли, не передает ли деньги. Мы абсолютно уверены, что наши подозреваемые пока не встречались.

— Прошу прощения, сэр. — В дверь просунул голову дежурный офицер. — Там к лорду Питеру Уимзи пришел его человек со срочным сообщением.

Бантер вошел, безупречно держа осанку, но глаза у него блестели, когда он выкладывал на стол две фотографии.

— Прошу меня извинить, милорд, джентльмены, но не соблаговолите ли вы взглянуть на эти два снимка?

— Фотографии отпечатков? — с любопытством спросил главный инспектор.

— Одна из них — это официальный полицейский снимок отпечатков на десятитысячном чеке, — сказал Паркер. — А другую где вы взяли, Бантер? Похоже, отпечатки те же, но этот снимок сделали не мы.

— Сэр, на мой неискушенный взгляд, они кажутся идентичными. Но я счел, что лучше предоставить суждение экспертам.

— Вызовите сюда Дьюсби, — распорядился главный инспектор.

Дьюсби был начальником отдела дактилоскопии. Изучив фотографии, он не колеблясь подтвердил:

— Несомненно, это одни и те же отпечатки.

В голове Уимзи забрезжило решение загадки.

— Бантер, это отпечатки с бокала?

— Да, милорд!

— Но ведь они принадлежат миссис Форрест!

— Да, сэр, так вы сказали, и я подшил их в дело под этим именем.

— Тогда, если подпись на чеке подлинная…

— Тогда нам не придется ехать далеко, чтобы найти нашу птичку, — плотоядно подхватил Паркер. — Двойная игра! Черт бы побрал эту женщину, она заставила нас потерять уйму времени впустую. Думаю, нужно брать ее прямо сейчас — по крайней мере, обвинение в убийстве Веры Файндлейтер мы ей уже можем предъявить, а там, глядишь, и убийство Берты Гоутубед найдет подтверждение.

— Но, насколько мне известно, у нее есть алиби на время второго убийства, — усомнился шеф.

— Было, — мрачно ответил Паркер, — только вот подтвердила его девушка, которая сама была после этого убита. Похоже, она созрела для того, чтобы рассказать правду, и за это поплатилась.

— А еще нескольким людям просто повезло избежать той же участи, — добавил Уимзи.

— В том числе тебе самому. Значит, желтые волосы были париком.

— Вполне возможно. Выглядели они действительно неестественно. А во вторую нашу встречу на ней был плотный тюрбан до бровей — будь она даже лысой, никто не увидел бы.

— А шрам на пальцах правой руки ты не заметил?

— Нет, и не смог бы, потому что у нее все пальцы были унизаны перстнями до самых костяшек. Оказывается, в таком дурновкусье был глубокий смысл. Думаю, предполагалось накачать меня наркотиком или, в случае неудачи, заласкать до бесчувствия, а затем, скажем так, изъять из оборота! Чрезвычайно неприятный инцидент. Любвеобильный аристократ умирает в чужой квартире. Ситуация достаточно щекотливая, так что наверняка у родственников возникло бы желание замять ее. Думаю, причиной послужило то, что меня увидели в обществе Ивлин Кроппер в Ливерпуле. Наверняка Берта Гоутубед получила свою дозу того же зелья. Случайная встреча с бывшей хозяйкой после работы, пятифунтовая купюра, приятный ужин с изобилием шампанского, бедная девочка пьянеет, впадает в забытье, ее затаскивают в машину, приканчивают там и отвозят в Эппингский лес, подкинув сэндвич с ветчиной и бутылку из-под «Басса».

— Раз так, — сказал главный инспектор, — то чем скорее мы до нее доберемся, тем лучше. Инспектор, отправляйтесь немедленно, возьмите ордер на арест Уиттакер или Форрест и любое количество людей, которое сочтете необходимым.

— Можно мне с тобой? — спросил Уимзи, когда они вышли на улицу.

— Почему бы нет? Ты можешь оказаться полезным. С людьми, которые там уже есть, дополнительная помощь нам не потребуется.

Машина вихрем промчалась по Пэлл-Мэлл к площади Сент-Джеймс и дальше по Пикадилли. На середине Саут-Одли-стрит они проехали мимо уличного торговца, с которым Паркер обменялся почти неуловимым условным знаком. Немного не доезжая до входа в подъезд, они вышли из машины, и к ним тут же присоединился приятель привратника — любитель поиграть на тотализаторе.

— Я как раз собирался вам звонить, — сказал он. — Она только что пришла.

— Кто? Мэри Уиттакер?

— Да. Поднялась в квартиру минуты две назад.

— А Форрест тоже там?

— Да. Она пришла незадолго до нее.

— Странно, — сказал Паркер. — Еще одна блестящая гипотеза коту под хвост. Вы уверены, что это была Уиттакер?

— Ну, она обрядилась во что-то старомодное, напялила седой парик и тому подобное. Но рост у нее тот же, и фигура в общих чертах соответствует описанию. И на ней снова были очки с синими стеклами. Думаю, это она, хотя я, конечно, близко не подходил — в соответствии с вашими указаниями.

— Что ж, в любом случае нужно подняться и посмотреть. Пошли.

Теперь к ним присоединился и «уличный торговец», и они все вместе вошли в подъезд.

— Пожилая дама все еще в квартире миссис Форрест? — спросил у привратника третий детектив.

— Да. Я проводил ее прямо до двери, и она завела какую-то песню насчет сбора пожертвований. Тогда миссис Форрест быстро втащила ее внутрь и захлопнула дверь. С тех пор никто в вестибюль не спускался.

— Хорошо. Мы сейчас поднимемся, а вы проследите, чтобы никто не улизнул по лестнице. Уимзи, она знает тебя как Темплтона и, вероятно, еще не уверена, что ты с нами заодно. Позвони в дверь и, когда она ее откроет, поставь ногу на порог. Мы спрячемся за углом и будем готовы вмешаться в любой момент.

Все заняли свои позиции. В квартире послышался громкий звонок.

Однако лорду Питеру никто не открыл. Он позвонил снова и прижался ухом к двери.

— Чарлз, — вдруг громко крикнул он, — там внутри что-то происходит! — Лицо у него побелело. — Быстрее! Не хватало нам еще одного…

Паркер бросился к нему и тоже прислушался, потом выхватил у Питера трость и заколотил в дверь так, что шахта лифта отозвалась оглушительным эхом.

— Откройте дверь немедленно! Полиция!

Внутри не прекращались какие-то пугающие шумы: удары, бульканье… звук волочения чего-то тяжелого, шарканье ног… Потом — жуткий грохот, как будто на пол свалился какой-то предмет мебели, за ним — отчаянный хриплый крик, внезапно оборвавшийся.

— Ломайте дверь! — скомандовал Уимзи, пот градом катился у него по лицу.

Паркер призвал на помощь более мощного из двух сопровождавших их полицейских. Тот, разбежавшись, врезался плечом в дверь. Дверь дрогнула и затрещала. Оттеснив легковеса Уимзи в сторону, Паркер навалился на нее вместе с дородным полицейским. Теснясь в узком пространстве, они синхронно ударялись в нее раз за разом, пока та не поддалась и они не ввалились в прихожую. В квартире стояла зловещая тишина.

— Быстрее! — чуть не рыдал Питер.

Дверь справа была открыта. Заглянув в нее, они убедились, что комната пуста, и попытались распахнуть другую, которая вела в гостиную. Та приоткрылась, но всего на какой-то фут. Что-то массивное мешало ей открыться полностью. Тогда они навалились на нее изо всех сил, и препятствие сдвинулось с места. Уимзи перепрыгнул через него — это оказался поваленный шкаф, из которого высыпались осколки разбитого фарфора. Комната несла на себе следы ожесточенной борьбы: перевернутые столы, сломанный стул, разбитая лампа. Уимзи бросился в спальню, Паркер не отставал от него ни на шаг.

На кровати лежало обмякшее женское тело. Длинные седые волосы мокрой плетью свисали с подушки, голова и шея были в крови. Но кровь продолжала течь, и Уимзи закричал от радости: мертвое тело не кровоточит.

Паркер лишь мельком взглянул на раненую женщину и стремительно бросился в гардеробную за спальней. Что-то просвистело рядом с его виском, раздался злобный рык, потом пронзительный вопль — и все было кончено. Констебль тряс ушибленной рукой, Паркер держал добычу мертвой хваткой. Он сразу узнал ее, несмотря на съехавший набок обесцвеченный перекисью парик и ужас, смешанный с яростью, во взгляде голубых глаз.

— Ну, все, — сказал он спокойно, — игра окончена. Сопротивляться нет никакого смысла. Будьте благоразумны. Вы же не хотите, чтобы мы надели на вас наручники? Мэри Уиттакер, она же Форрест, вы арестованы по обвинению в… — Он на миг запнулся, и она это заметила.

— По какому обвинению? Что у вас есть против меня?

— Для начала — в покушении на жизнь этой дамы, — продолжил Паркер.

— Старая дура! — с презрением сказала Мэри Уиттакер. — Она силой ворвалась сюда и напала на меня. Это все, что вы имеете?

— Очень может быть, что не только это, — ответил Паркер. — Предупреждаю: все, что вы скажете, записывается и может быть использовано в качестве доказательства в ходе суда над вами.

Один из полицейских и впрямь уже достал блокнот и невозмутимо записал: «Будучи ознакомлена с обвинением, арестованная ответила: «И это все?» Замечание явно поразило его как неразумное, и он с довольным видом послюнил карандаш, чтобы продолжить.

— С этой дамой все в порядке?.. Кто она? — спросил Паркер, возвращаясь в спальню.

— Это мисс Климпсон. Бог знает, как она здесь оказалась. Думаю, с ней все обошлось благополучно, хотя досталось ей неслабо, — взволнованно ответил Уимзи, бережно промокая кровь на голове мисс Климпсон.

В этот момент раненая открыла глаза и едва слышным голосом выдохнула:

— Помогите!.. Шприц… не надо… О! — Она вяло отмахнулась, но тут увидела перед собой встревоженное лицо Уимзи. — О господи! — воскликнула она. — Лорд Питер, какая жалость. Вы получили мое письмо? Все хорошо?.. О боже, в каком я виде! Я… эта женщина…

— Не волнуйтесь, мисс Климпсон, — с большим облегчением произнес Уимзи, — все в порядке, вам сейчас вредно разговаривать. Вы все расскажете нам позже.

— А что там насчет шприца? — поинтересовался Паркер, полностью сосредоточенный на расследовании.

— Она держала в руке шприц, — задыхаясь, ответила мисс Климпсон, пытаясь сесть и шаря рукой по постели. — Думаю, я потеряла сознание… мы так боролись… а потом что-то ударило меня по голове. И я увидела, как она приближается ко мне со шприцем. Я выбила его у нее из рук, а что было дальше — не помню. Однако я, оказывается, невероятно живуча, — добавила она радостно. — Мой дорогой отец всегда говорил: «Климпсонов так просто не убьешь!»

Паркер обшаривал пол.

— Вот он! — наконец воскликнул инспектор, поднимая шприц.

— Она не в своем уме, самая настоящая сумасшедшая, — сказала арестованная. — Это всего лишь шприц, которым я делаю себе уколы во время приступов невралгии. В нем же ничего нет.

— Совершенно верно, — ответил Паркер, многозначительно кивая Уимзи. — В нем ничего нет… кроме воздуха.

Во вторник вечером, когда арестованной в суде было предъявлено обвинение в убийстве Берты Гоутубед и Веры Файндлейтер, а также в покушении на убийство Александры Климпсон, Уимзи и Паркер ужинали вместе. Лорд Питер нервничал и был подавлен.

— Отвратительное дело, — проворчал он.

Они засиделись за полночь, обсуждая только что раскрытое преступление.

— Но интересное, — сказал Паркер. — Очень интересное. Кстати, я должен тебе семь шиллингов и шесть пенсов. Нам следовало раньше обратить внимание на эту мадам Форрест, но у нас не было никаких причин сомневаться в словах мисс Файндлейтер, подтверждавших алиби ее подруги. Сколько бед случилось из-за ее ложно понятой преданности.

— Думаю, нас сбило с толку то, что все это началось слишком давно. Казалось, нет никаких причин подозревать миссис Форрест. Но теперь, в свете того, что случилось с мистером Триггом, все становится ясно как божий день. Она сильно рисковала, вторгаясь в тот пустой дом, а кроме того, не могла рассчитывать, что другой пустой дом всегда окажется под рукой, когда ей надо будет расправиться с кем-нибудь еще. Вот она и придумала себе двойника, чтобы иметь возможность, если Мэри Уиттакер в чем-то заподозрят, тихо исчезнуть, превратившись в легко поддающуюся соблазну, но во всех других отношениях совершенно невинную миссис Форрест.

Первый промах она совершила, забыв изъять пятифунтовую купюру у мертвой Берты Гоутубед. Если бы не это, мы, вероятно, никогда бы вообще не узнали о существовании миссис Форрест. Должно быть, она страшно испугалась, когда мы у нее объявились. После этого полиция заинтересовалась обеими ее ипостасями. Убийство Веры Файндлейтер явилось отчаянной попыткой замести следы и привело к провалу — больно уж сложно все задумано.

— Согласен. Но убийство Доусон было очень красивым в своей легкости и простоте.

— Остановись она на нем, мы бы никогда не сумели ничего доказать. Мы и сейчас не можем доказать убийство мисс Доусон, поэтому-то я и не включил его в перечень обвинений. Никогда не встречал столь алчной и бездушной убийцы. Она словно считает, что никто из тех, кто ей неугоден, не имеет права на существование.

— Алчная и коварная. Достаточно вспомнить, как она свалила вину на бедного старика Аллилуйю. Видимо, считала, что он совершил смертный грех, попросив у нее денег.

— Ну, теперь он их получит — хоть что-то хорошее из всего этого вышло. Яма, которую она вырыла для кузена Аллилуйи, обернулась для него золотой жилой. Чек на десять тысяч фунтов приняли к оплате, я первым делом позаботился об этом, пока Уиттакер не вспомнила о нем и не попыталась отозвать. Впрочем, она в любом случае не могла этого сделать, поскольку чек был предъявлен еще в прошлую субботу.

— Юридически деньги принадлежат ей?

— Разумеется. Мы знаем, что присвоены они преступным путем, но не можем этого доказать, так что по закону преступления не было. Я, конечно, ничего не стал говорить кузену Аллилуйе, иначе он бы не взял деньги. Бедный старикан, он верит, что она прислала их в пароксизме раскаяния.

— Значит, теперь кузен Аллилуйя и все маленькие Аллилуйчики обеспечены. Это прекрасно. А что будет с остальными деньгами? Их все-таки получит Корона?

— Нет. Если она никому их не завещает, они перейдут к наследнику следующей очереди Уиттакеров. Насколько мне известно, к ее двоюродному брату по имени Эллок. Весьма достойный человек, проживающий в Бирмингеме. Но только в том случае, — добавил Паркер, вдруг усомнившись, — если двоюродные братья и сестры входят в число наследников согласно новому закону.

— О, двоюродные, думаю, вне опасности, — ответил Уимзи. — Хотя кто в наши дни может быть уверен, что он вне опасности? И все же, черт побери, должен же кто-нибудь из родственников иметь шанс, иначе что останется от святости семейных уз? Ну, коли так, то это самое позитивное событие во всей этой мерзкой истории. Знаете, когда я позвонил доктору Карру и все ему рассказал, он не проявил ни интереса, ни малейших признаков благодарности. Сказал, что всегда подозревал что-то в этом роде, но надеется, что мы не собираемся снова ворошить старое, поскольку сам недавно получил наследство, о котором рассказывал нам, благополучно осваивается на Харли-стрит и скандалы ему не нужны.

— Никогда он мне не нравился. Жалко сестру Филлитер.

— Не стоит ее жалеть. Этим вопросом я тоже поинтересовался. Карр теперь слишком зазнался, чтобы жениться на медсестре, — по крайней мере, я так понял ситуацию. В любом случае, помолвка расторгнута, и я тешусь мыслью, что сыграл для этих двух достойных молодых людей роль Провидения, — с пафосом добавил Уимзи.

— О-хо-хо! Будем считать, что девушке повезло. Ну вот, опять телефон! В три часа утра! Кто на сей раз? Наверное, снова какая-нибудь неприятность из Скотленд-Ярда. Вот она, судьба полицейского. Алло? О! Понял, еду. Все, делу конец, Питер.

— Почему?

— Самоубийство. Повесилась на простыне. Мне нужно ехать.

— Я с тобой.

— Злодейка, каких свет не видывал, — тихо сказал Паркер, глядя на окоченевшее тело с раздувшимся лицом и глубокой красной бороздой вокруг шеи.

Уимзи промолчал. Его знобило и мутило. Пока Паркер с директором тюрьмы выполняли все необходимые формальности, попутно обсуждая случившееся, он сидел сгорбившись с убитым видом. Голоса не смолкали. Вскоре после того, как часы пробили шесть, все собрались уходить. В воображении Уимзи всплыло: склянки бьют восемь, на мачту поднимается черный флаг с черепом и перекрещенными костями.

Ворота со скрежетом растворились, выпуская их, и они вступили в пугающую болезненную темноту. Ранний июньский рассвет уже давно должен был наступить, но полупустые улицы по-прежнему освещали лишь бледно-желтые блики фонарей. Было зверски холодно, шел дождь.

— Что случилось с природой? — спросил Уимзи. — Неужели наступает конец света?

— Нет, — ответил Паркер, — это солнечное затмение.

Биографическая справка

Составлена Полом Остином Делагарди

Мисс Сэйерс попросила меня заполнить кое-какие лакуны и исправить несколько незначительных ошибок в ее описании жизни моего племянника Питера. Делаю это с удовольствием. Каждый мужчина честолюбиво мечтает выступить в печати, поэтому я охотно согласился — со всей скромностью, подобающей моим преклонным годам, — выступить летописцем триумфальной карьеры моего знаменитого племянника.

Род Уимзи старинный — по мне, так слишком старый. Единственное здравое деяние, которое совершил отец Питера, состоит в том, что он объединил свою истощившуюся династию с исполненным жизненной энергии франко-английским родом Делагарди. Но даже при этом мой племянник Джеральд (нынешний герцог Денверский) — всего лишь тупоумный английский сквайр, а моя племянница Мэри, до того как вышла замуж за полицейского и остепенилась, была взбалмошной и глупой девицей. Рад сообщить, что Питер пошел в нашу породу — в свою мать и меня. Да, признаю́, он слишком нервный и любопытный, но это лучше, чем быть серым и безмозглым, как его брат и отец, или сентиментальным, как сын Джеральда Сент-Джордж. По крайней мере, Питер унаследовал мозги Делагарди, что позволяет ему обуздывать бешеный темперамент Уимзи.

Питер родился в 1890 году. В тот период его мать была очень озабочена поведением своего мужа (Денвер всегда доставлял много хлопот, хотя большой скандал разразился только в юбилейный год), и ее нервозность, вероятно, передалась ребенку. Мальчик рос эдакой бледной креветкой, очень беспокойным и озорным, но всегда не по годам сообразительным. В нем не было ничего от статной красоты Джеральда, однако он развил в себе то, что я бы назвал физической одаренностью, — не столько силу, сколько ловкость тела. Он хорошо видел мяч на поле и отлично ездил верхом, был дьявольски отважен, но отнюдь не безрассуден и, прежде чем рискнуть, всегда взвешивал риск. В детстве он страдал ночными кошмарами и, к огорчению отца, страстно увлекался чтением и музыкой.

Его первые школьные годы счастливыми не назовешь. Он был довольно капризным ребенком, а одноклассники, естественно, прозвали его «заморышем»[209] и насмехались над ним. Он же в порядке самозащиты паясничал и со временем превратился бы в завзятого шута, если бы учитель физкультуры в Итоне не разглядел в нем врожденный талант незаурядного крикетиста. После этого, разумеется, его эксцентричность стала восприниматься как остроумие, а Джеральд получил полезный урок, увидев, что его младший брат стал куда более популярным, нежели он сам. К шестому классу Питер умудрился стать звездой школы — спортсмен, эрудит, arbiter elegantiārum[210] — nec pluribus impar[211]. Крикет тому весьма способствовал — огромное количество выпускников Итона помнят «великого Уима» и представление, которое он устроил в игре против Харроу, — однако его знакомство с отличным портным, знание Лондона и умение отличать хорошее вино от плохого — целиком моя заслуга. Денвер мало заботился о нем — у него было слишком много собственных сложностей, к тому же приходилось заниматься Джеральдом, который как раз в то время знатно опозорился в Оксфорде. В сущности, Питер никогда не ладил с отцом, он был беспощадным юным критиком отцовского поведения, а сострадание к матери разрушительно влияло на его чувство юмора.

Излишне говорить, что Денвер был последним, кто потерпел бы собственные недостатки в своих отпрысках. Ему стоило больших денег вытащить Джеральда из оксфордской передряги, и младшего сына он охотно передал на мое попечение. В семнадцать лет Питер по собственной воле переехал ко мне. Он был не по годам зрел, чрезвычайно разумен, и я обращался с ним как с человеком, умудренным жизненным опытом. Отправив его в Париж и передав в надежные руки, я наказал ему действовать на здоровой деловой основе и следить, чтобы все дела велись к взаимному удовлетворению обеих сторон и при проявлении великодушия с его стороны. Он полностью оправдал мои ожидания. Уверен, что ни у одной женщины никогда не возникло повода пожаловаться на отношение к ней Питера; а по меньшей мере две из них вышли впоследствии замуж за представителей королевской семьи (да, весьма дальних представителей, но все же). И здесь я снова считаю себя вправе признать свою заслугу: каким бы хорошим ни был материал, попавший тебе в руки, смешно думать, что вопрос светского воспитания юноши можно оставлять на волю случая.

В ту пору Питер был поистине очаровательным молодым человеком: очень искренним, скромным, с отменными манерами и живым умом. В 1909 году он получил стипендию для изучения истории в Баллиоле, и тут, вынужден признать, сделался в некотором роде несносен: стал вести себя претенциозно, усвоил вычурные оксфордские манеры, обзавелся моноклем, бравировал своими суждениями как в студенческой среде, так и за ее пределами, однако, к его чести будет сказано, никогда не пытался свысока относиться к матери или ко мне. Он учился на втором курсе, когда Денвер сломал шею на охоте и Джеральд унаследовал отцовский титул. В управлении имением Джеральд проявил себя более ответственно, чем я ожидал; худшей его ошибкой явилась женитьба на кузине Хелен, тощей, манерной ханже, провинциалке с ног до головы. Они с Питером от всей души презирали друг друга; но тот всегда находил убежище в поместье матери Доуэр-хаусе.

А на последнем курсе Питер влюбился в семнадцатилетнюю девочку и вмиг забыл все, чему я его учил. Он обращался с ней так, словно она была соткана из паутины, а со мной — как с черствым старым идолом разврата, который сделал его недостойным прикоснуться к ее нежной чистоте. Не стану отрицать, они составляли изысканную пару — белизна и золото, лунные принц и принцесса, как их называли. Ближе к истине было бы сказать — точно с луны свалившиеся. Никто, кроме нас с матерью Питера, не задавался вопросом: что бы он стал делать через двадцать лет с женой, не имевшей ни мозгов, ни характера, а сам он, разумеется, был полностью ослеплен любовью. К счастью, родители Барбары сочли, что она еще слишком молода для замужества, так что на свой последний университетский курс Питер отправился с таким же настроем, с каким сэр Эгламур сражался со своим первым драконом[212]. Словно голову этого дракона, положив к ногам своей Прекрасной дамы диплом с отличием, он приготовился добродетельно выжидать испытательный срок.

Но тут грянула война. Разумеется, юный идиот помешался на идее жениться, прежде чем отправиться на фронт. Однако присущие ему совестливость и чувство чести делали его податливым как воск в чужих руках, и ему внушили, что, если он вернется с войны калекой, это будет нечестно по отношению к девушке. Сам он об этом прежде не подумал, и теперь, в неистовом порыве самоотречения, поспешил освободить невесту от данного ему слова. Я в этом участия не принимал; результат меня, не скрою, порадовал, но средство казалось неприемлемым.

Он безупречно сражался во Франции, стал хорошим офицером, солдаты любили его. А потом, представьте себе, в шестнадцатом году, уже будучи капитаном, он приехал в отпуск и узнал, что его девушка вышла замуж — за некоего солдафона в чине майора, за которым она ухаживала в госпитале Отряда добровольной помощи и чьим девизом в отношениях с женщинами было: «Брать без раздумий и не миндальничать!» Для Питера это явилось страшным ударом, поскольку девице даже не хватило духу заранее предупредить Питера. Они скоропалительно поженились, узнав, что тот возвращается; лишь ступив на землю Англии, он получил письмо с сообщением о fait accompli[213] и напоминанием, что сам освободил ее от обета.

К чести Питера надо сказать, он явился прямо ко мне и признал, что сделал глупость. «Ладно, — сказал я, — это послужит тебе уроком. Впредь не ставь себя в дурацкое положение». Итак, он вернулся на фронт с явным намерением (я в этом не сомневаюсь) найти там свою смерть, но вместо этого заслужил звание майора и орден «За выдающиеся заслуги» за участие в некой отчаянной разведывательной операции в тылу у немцев. В 1918 году, под Кодри́, он был контужен и завален землей в воронке от снаряда, в результате чего в течение последующих двух лет время от времени страдал нервными срывами. Вернувшись домой, он поселился в квартире на Пикадилли с Бантером (который на фронте служил у него сержантом, проявившим и проявляющим до настоящего времени беззаветную преданность ему) и начал собирать себя заново по кусочкам.

Видя его состояние, я был готов ко всему. Он утратил свою очаровательную искренность, замкнулся, никому не доверял, в том числе матери и мне, манеры его приобрели неистребимую фривольность, простительную разве что дилетанту, в сущности он превратился в комедианта. Будучи богатым, он мог позволить себе делать все что заблагорассудится, и мне доставляло своего рода язвительное удовольствие наблюдать, как весь послевоенный женский Лондон безуспешно стремился покорить его. «Питеру вредно жить отшельником», — сокрушалась одна заботливая матрона. «Мадам, — ответил ей я, — было бы вредно, если бы это было так». Нет, в этом отношении он меня нисколько не беспокоил. Но я не мог не думать о том, что человеку с его способностями опасно не иметь никакого дела, которое занимало бы его голову.

В 1921 году случилась история с изумрудами Аттенбери. О ней нигде особо не писали, но она наделала шума, немалого даже по тем временам, когда подобного рода скандалы не были редкостью. Однако суд над вором породил несколько еще более горячих сенсаций, самой громкой из которых стало явление лорда Питера в качестве главного свидетеля обвинения.

Это была настоящая слава. На самом деле для опытного полицейского следователя, полагаю, дело не представляло особых трудностей, но «сыщик-аристократ» стал феноменом, ранее невиданным и захватывающим. Денвер взбесился, а лично я не имел ничего против новой деятельности Питера, радуясь, что он хоть чем-то занялся. Сам Питер казался весьма довольным проделанной им работой, и мне нравился инспектор Скотленд-Ярда, с которым он сблизился в ходе расследования. Чарлз Паркер, спокойный, рассудительный и хорошо воспитанный человек, стал большим другом Питера и его шурином. Он обладает ценным качеством любить людей, не стараясь вывернуть их наизнанку.

Единственным осложнением, связанным с новым увлечением Питера — если джентльмену вообще пристало чем-то увлекаться, — было то, что оно неизбежно выходило за рамки увлечения. Невозможно возводить убийц на эшафот ради собственного удовольствия. Интеллект тащил Питера в одну сторону, нервы — в другую, пока я наконец не стал опасаться, что он пойдет вразнос. По завершении каждого очередного дела его снова начинали мучить ночные кошмары и последствия контузии. А потом Денвер — представьте себе, сам Денвер, этот напыщенный болван — в разгар своих гневных инвектив по поводу деградации Питера и его неподобающего участия в работе полиции становится подозреваемым в убийстве, предстает перед судом палаты лордов, и его дело, по сравнению с которым деяния Питера кажутся всего лишь хлопка́ми детской петарды, получает широкую огласку.

Питер вытащил брата из передряги и, к моему облегчению, просто по-человечески напился вдрызг по этому поводу. Но теперь он счел свое «хобби» узаконенной работой на благо общества и проявил достаточный интерес к государственным делам, чтобы время от времени исполнять мелкие дипломатические поручения министерства иностранных дел. А в последнее время он стал более сдержан в проявлениях своего нрава и чуть менее замкнут.

Его последней эскападой было то, что он влюбился в девушку, которую очистил от подозрений в отравлении любовника. Выйти за него замуж она отказалась, как поступила бы на ее месте любая женщина с характером. Чувство благодарности и унизительное сознание своего более низкого положения — не самый прочный фундамент для брака, ситуация была сомнительной с самого начала. На сей раз Питеру достало ума последовать моему совету. «Мальчик мой, — сказал я ему, — ты повторяешь ошибку, которую совершил двадцать лет назад. Эта девушка — не невинное существо, требующее деликатного обращения, это напуганная и травмированная женщина. Начни все сначала, но предупреждаю: тебе понадобится все самообладание, которому ты научился за свою жизнь».

Он попытался. Пожалуй, я никогда еще не видел подобного упорства. У девушки были и мозги, и характер, и порядочность, но ему пришлось учить ее умению принимать, что гораздо труднее, чем умение отдавать. Надеюсь, они найдут взаимопонимание, если сумеют поставить волю впереди страстей. Во всяком случае, он осознает, я это точно знаю, что в данном случае согласия невозможно достигнуть никаким иным способом, кроме как согласием добровольным.

Сейчас Питеру сорок пять, и это возраст, когда действительно пора остепениться. Как видите, я послужил одним из важных факторов формирования его личности и карьеры, и в целом он оправдал мои ожидания. Он — истинный Делагарди, в нем очень мало от Уимзи, если не считать (буду честен) того основополагающего чувства социальной ответственности, которое спасает английское поместное дворянство от полного исчезновения — в духовном смысле. Детектив не детектив, в первую очередь он — ученый и джентльмен; мне будет очень интересно посмотреть, каким он окажется мужем и отцом. Я старею, своих сыновей у меня нет (насколько мне известно), и мне очень хочется, чтобы Питер был счастлив. Но, как говорит его мать, «у Питера всегда было все, кроме того, чего ему по-настоящему хотелось». Полагаю, однако, что он все же удачливей многих.

Пол Остин Делагарди

УИМЗИ, Питер Дэс Бредон, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги»; род. 1890, второй сын Мортимера Джеральда Бредона Уимзи, 15-го герцога Денверского, и Хонории Лукасты, дочери Фрэнсиса Делагарди, Бэллингем-мэнор, Хэмпшир.

Образование: Итон-колледж[214] и Баллиол-колледж[215], Оксфорд (диплом с отличием «Первый класс почета» по современной истории, 1912 г.).

1914–1918 гг. — служба в Вооруженных силах Его Величества (майор, пехотная бригада).

Автор книг: «Заметки о коллекционировании инкунабул»[216], «Справочник убийцы» и др.

Увлечения: криминология, библиофилия, музыка, крикет.

Членство в клубах: «Мальборо»; «Клуб эготистов»[217].

Резиденции: 110а, Пикадилли, Лондон; Бредон-холл, резиденция герцогов Денверских, Норфолк.

Описание герба: соболь и три бегущие мыши на серебряном фоне; шлем, домашний кот, приготовившийся к прыжку, в естественных цветах; девиз: «Как повелевает мне принадлежность к роду Уимзи».

Примечания

1

Перевод с английского А. Соколова

2

Акт V, сцена 2. Пер. А. Соколовского. — Здесь и далее примеч. пер.

3

Данный отчет, по сути, тот же самый, что прочел лорд Питер в «Таймс», был исправлен и дополнен на основе стенографических записей, сделанных тогда же мистером Паркером. — Примеч. авт.

4

Согласно газетному репортажу, а не мистеру Паркеру. — Примеч. авт.

5

Добродетель превыше всего (лат.).

6

В Великобритании представитель одной из адвокатских профессий; ведет дела в судах графств, подготавливает материалы для барристеров; вести дела в высших судах права не имеет.

7

Премьер-министр Великобритании. «Дело совсем уж скверно, если религии позволено вмешиваться в личную жизнь».

8

Романы А. Франса.

9

Роман Н. Дугласа.

10

Роман А. Эрмана.

11

Роман А. Прево, известного как аббат Прево.

12

У. Вордсворт «Люси Грей». Пер. Игн. Ивановского.

13

Там же.

14

Пер. И. Введенского

15

Телеология — учение, приписывающее процессам и явлениям природы цели, которые или устанавливаются Богом, или являются внутренними причинами природы.

16

Обыграны строки из пьесы У. Шекспира «Венецианский купец».

17

Повествовательная поэма в шести песнях В. Скотта.

18

Французская полиция.

19

Цитата из «Путешествия Пилигрима в Небесную страну» Дж. Беньяна. Пер. Ю. Засецкой.

20

Пер. Ю. Засецкой.

21

Кофе с молоком (фр.).

22

Поэма английского поэта Дж. Гауэра.

23

Песня Ариэля из пьесы У. Шекспира «Буря», акт I, сцена 2. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

24

Слова из песни английского композитора Г. Перселла.

25

Роман Дж. Остен.

26

Лк 15:11–32.

27

У. Шекспир «Гамлет», акт V, сцена 2. Пер. А. Кронеберга.

28

3Цар. 21:23.

29

Из поэмы А. Суинберна «Атланта в Каледоне».

30

«Корабль ее величества «Пинафор», или Возлюбленная матроса» — комическая опера в двух действиях композитора А. Салливана и либреттиста У. Гилберта.

31

Сборник новелл итальянского писателя Дж. Боккаччо.

32

Добрый день, Бургуа (фр.).

33

очень благопристойных (фр.).

34

невесту, очень приятную блондинку (фр.).

35

временного жилища (фр.).

36

очень правильным молодым человеком (фр.).

37

все вверх ногами (фр.).

38

Бедный юноша! (фр.).

39

Легкая укороченная комбинация.

40

На удачу (фр.).

41

Да, я видела этого господина (фр.).

42

Что еще? Вот (фр.).

43

превосходно (фр.).

44

Ах, боже мой, это труднее. Мсье сам знает, что дни идут друг за другом и похожи один на другой. Вот так (фр.).

45

Черепаховый гребень с бриллиантами — 7500 франков.

Кот с бриллиантами (образец С-5) — 5000 франков (фр.).

46

Нэнси Астор (1879–1964) — первая женщина — депутат палаты общин британского парламента.

47

Герцогиня, вероятно, имела в виду дело Эдварда Уильяма Причарда, осужденного за убийство своей жены и тещи. — Примеч. авт.

48

Бернард Спилбери (1877–1947) — известный ученый-патологоанатом; внес заметный вклад в развитие судебно-медицинской экспертизы.

49

из-за избытка осторожности (лат.).

50

на некоторое время (лат.).

51

Фредерик Генри Седдон — британский бизнесмен, масон, известен как убийца квартирантки Элизы Мэри Барроу, которую отравил мышьяком.

52

Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930) — английский писатель, автор пьес, литературно-критических эссе, рассказов, стихов, путевых заметок.

53

Дада (или дадаизм) — авангардистское литературно-художественное течение 1916–1922 гг.; сложилось в Швейцарии.

54

Пер. Г. Кружкова.

55

Сара Бернар (1844–1923) — французская актриса; в 1872–1880 в «Комеди Франсез»; в 1898–1922 возглавляла «Театр Сары Бернар» (Париж).

56

Стихотворение Эдмунда Клерихью Бентли (1875–1956), английского писателя-юмориста, автора детективов, изобретателя поэтической формы «клерихью» — юмористического стихотворения о какой-либо известной персоне.

57

Мерива (искушение, укорение) — место в Синайской пустыне, где Израильтяне роптали на Моисея за недостаток воды.

58

Сказочный герой-корнуоллец эпохи короля Артура — обладатель шапки-невидимки, шапки-мудрости, сапог-скороходов и богатырского меча.

59

Персонаж немого английского драматического фильма «Дорожные столбы» (1916).

60

Йоркширская народная песня — неофициальный гимн Йоркшира.

61

Пер. Д. Жукова.

62

Сестра, работа, яйцо, вол… (фр.).

63

Сестра — сердце (фр.).

64

пробивать, проникать (фр.).

65

Проникнуть в сердце (фр.).

66

Сумасшедший, полоумный, обезумевший (фр.).

67

Я сумасшедший (фр.). Зд.: «Я схожу с ума».

68

Отлично! (фр.).

69

от боли (фр.).

70

Пер. Н. Холодковского.

71

Небольшой остров в заливе Аппер-бей близ Нью-Йорка; в 1892–1943 гг. — главный центр по приему иммигрантов в США.

72

Младший офицер по вооружению Колледжа оружия, названный в честь красного дракона на флаге Уэльса.

73

Массивный квадратный стол-тумба в центре палаты лордов, в суде пэров, исполняющий роль барьера между участниками процесса и трибуны для них, с председательским местом с третьей стороны.

74

Направление в англиканской церкви, тяготеющее к католицизму; сохраняет обрядность, утверждает авторитет духовенства, придает большое значение церковным таинствам.

75

В странах англо-саксонской системы одно из процессуальных средств судебной защиты прав и свобод человека.

76

Центральный уголовный суд в Лондоне (по названию улицы).

77

Отчет о процедуре см. в «Журнале палаты лордов» за соответствующие даты. — Примеч. авт.

78

Сорт виски.

79

Телеграмма, переданная по подводному кабелю.

80

Зд.: «путем эксперимента» (лат.).

81

Народная баллада шотландского происхождения. Пер. Игн. Ивановского.

82

Давай (фр.).

83

историй (фр.).

84

Я не из тех, кто готов смириться с большими неприятностями (фр.).

85

Бедная крошка (фр.).

86

искусница, как все, по части туалетов (фр.).

87

Пер. М. Петровского, М. Вахтеровой.

88

Акт V, сцена 2. Пер. А. Соколовского.

89

правильным (фр.).

90

Ж. Б. Расин «Федра», действие I, явление 3. Пер. М. Донского.

91

Сонет 138. Пер. М. Чайковского.

92

в пустоте (лат.).

93

Английская баллада XVII в. «Три ворона». Пер. Р. Митина.

94

У. Шекспир «Генрих V», акт IV, сцена 1. Пер. Е. Бируковой.

95

Перевод с английского И. Дорониной

96

Действие I, сцена 1. Пер. П. Вейнберга.

97

Судебный распорядитель — руководитель предварительной стадии судебного разбирательства в отделении по делам о завещаниях, разводах и морским делам Высокого суда правосудия в Великобритании.

98

Герой серии рассказов «Новые тысяча и одна ночь» Р. Л. Стивенсона.

99

У. Шекспир «Гамлет», акт III, сцена 2. Пер. А. Кронеберга.

100

Акт IV, сцена 1. Пер. А. Кронеберга.

101

Детектив Хокшоу — чрезвычайно популярный с 1913 г. персонаж комиксов Гаса Мейджера, чье имя стало нарицательным, американский Шерлок Холмс.

102

Имеется в виду широко известный в англоязычных странах ответ одной воспитанницы католической школы на вопрос: «Сколько жен и наложниц было у царя Соломона?» «Дикобразы» возникли из-за схожести английских слов porcupines (дикобраз) и непонятного ребенку concubines (наложницы).

103

На самом деле это слова Макбета. У. Шекспир «Макбет», акт III, сцена IV. Пер. Ю. Корнеева.

104

Большое здание на берегу Темзы в Лондоне, в котором размещаются Управление налоговых сборов и некоторые другие государственные учреждения.

105

Джон Булль — кличка, собирательный юмористический образ типичного английского обывателя, одна из персонификаций Великобритании.

106

Действие II, сцена III. Пер. А. Ганзен.

107

Сокр. от Hampshire — графство Хэмпшир.

108

Больница Гая и Святого Томаса — большая научно-исследовательская и учебная больница в Центральном Лондоне.

109

Существовавшая в 1924–1931 гг. британская юмористическая благотворительная организация, созданная с целью «способствовать развитию этого благородного искусства и здоровому времяпрепровождению джентльменов без определенных занятий и бывших солдат»; основана Бертом Темплом, бывшим солдатом и торговцем шелком, первоначально для сбора денег в пользу детских благотворительных организаций хирурга сэра Альфреда Фриппа.

110

Earl (англ.) — граф. Эрл Дерр Биггерс — американский писатель и драматург, автор серии романов о китайском детективе с Гонолулу Чарли Чане.

111

Знаменитый бренд дорогого фарфора (Royal Crown Derby), имеющий 250-летнюю историю, традиции его изготовления передаются из поколения в поколение специалистами на заводе в г. Дерби.

112

Go to bed (англ.) — иди спать.

113

Английская писательница, известная своими многочисленными романами, действие которых происходит в английской сельской провинции.

114

У. Шекспир «Гамлет», акт III, сцена II. Пер. А. Кронеберга.

115

Там же.

116

У. Вордсворт «Люси». Пер. С. Маршака.

117

Персонаж романа Ч. Диккенса «Крошка Доррит».

118

Персонаж того же романа.

119

На войне как на войне (фр.).

120

Персонаж романа Ч. Диккенса «Лавка древностей».

121

Марш «Сердцевина дуба» был официальным гимном Королевского военно-морского флота и развивал мысль о том, что дубы и деревянные стены Англии представляют своего рода квинтэссенцию национального духа. Текст песни был написан великим английским актером Д. Гарриком.

122

«Дж. Лайонс и Ко» была британской сетью ресторанов, предприятий пищевой промышленности и гостиничным конгломератом, основана в 1884 г.

123

Жан Антельм Брийя-Саварен (1755–1826) — французский философ, кулинар, юрист, экономист, политический деятель, музыкант, автор знаменитого трактата «Физиология вкуса».

124

У. Шекспир «Два веронца», действие V, сцена 2. Пер. М. Кузмина.

125

А. Дюма «Три мушкетера». Слова, произнесенные палачом после казни миледи.

126

Бродмурская больница — старейшая из трех психиатрических больниц строгого режима в Англии.

127

Аллюзия на традиционную рождественскую песенку-колядку.

128

Клеменс Дейн (Уинифред Эштон, 1888–1965) — английская писательница, сценарист и драматург. Имеется в виду ее роман «Женский полк» — о жизни в школе-интернате для девочек.

129

Все уходят (лат.), театральная ремарка.

130

Л. Кэрролл «Алиса в Зазеркалье». Перевод стихов в книге — Т. Щепкиной-Куперник.

131

В силу самого факта (лат.).

132

Слава о силе яда анчарного дерева породила поверье, будто даже воздух вблизи него от испарений настолько ядовит, что убивает животных и людей, неосторожно приближающихся к нему.

133

Пер. А. Гастева.

134

У. Вордсворт «Кукушка». Пер. Д. Мина.

135

Растения, обладающие послабляющим свойством.

136

Район Южного Лондона.

137

Панджандрум — персонаж шуточных стихов С. Фута. Карикатурная фигура надутого, чванливого магната или должностного лица, имя которого стало нарицательным.

138

Английский политик и самый известный юрист эпохи правления королевы Елизаветы I и короля Якова I.

139

Акт III, сцена 2. Пер. П. Козлова.

140

Флэпперы — прозвище эмансипированных молодых девушек 1920-х годов, олицетворявших поколение «ревущих двадцатых».

141

Пер. Н. Любимова.

142

А. Теннисон «Мерлин и луч». Пер. Г. Кружкова.

143

Справочник англиканского духовенства и церквей в Соединенном Королевстве, подробно охватывает всю англиканскую церковь, включая епархию в Европе, в Уэльсе, Шотландскую епископальную церковь и Ирландскую церковь.

144

Самбо — потомок смешанного брака индейцев и негров Латинской Америки.

145

Растус — традиционно: уничижительное название афроамериканцев, в Соединенных Штатах считается оскорбительным.

146

Члены религиозно-христианского общества «Агапемон», основанного в 1846 г. Общество представляло собой коммуну состоятельных лиц обоего пола старше 24 лет, поселившихся на месте бывшего католического монастыря в Сомерсете. Название общества стало нарицательным для любой группы, исповедующей принципы свободной любви.

147

Ом, или Аум, — в индуистской и ведийской традиции — сакральный звук, изначальная мантра, «слово силы». Используется в практиках йоги и техниках медитации.

148

На самом деле фраза принадлежит Талейрану и звучит так: «В Англии есть триста религий и три соуса, а во Франции — три религии и триста соусов».

149

У. Шекспир «Гамлет», акт III, сцена 1. Пер. А. Кронеберга.

150

Аллюзия на популярный шотландский марш «Голубые береты за границей» (Blue Bonnets over the Border), стихи к которому опубликовал (а может быть, и сочинил) около 1820 г. Вальтер Скотт. Песня посвящена Второму якобитскому восстанию под предводительством «Красавчика Чарли» (1745). «Голубые береты» (традиционный головной убор шотландских горцев) в 1745 г. пересекли границу Шотландии с Англией в попытке восстановить династию Стюартов не только на шотландском, но и на английском престоле.

151

Главный герой цикла приключенческих романов Р. Хаггарда.

152

А. Теннисон «Сэр Галахад». Пер. С. Лихачевой.

153

Строка известного церковного гимна.

154

Из стихотворения Р. Стивенсона «Нищий».

155

Темное фильтрованное английское пиво сезонного назначения — довольно крепкий напиток, который способен согревать даже в самую холодную погоду.

156

Пер. Е. Гельфанд.

157

Прозвище Римско-католической церкви, данное протестантами (презр.).

158

Устаревшие названия островов Океании и Карибского бассейна соответственно. — Примеч. ред.

159

Литературный псевдоним английского поэта и романиста, лондонского священника Ричарда Барэма (1788–1845), в частности автора стихотворных «Легенд Инголдсби» — полуюмористических пересказов в архаичном стиле старинных преданий.

160

Известная камберлендская охотничья песня, написанная около 1824 г. Дж. Грейвсом в честь своего друга Джона Пила, англичанина — охотника на лис из Озерного края.

161

И. Гёте «Песня Миньоны». Пер. М. Михайлова.

162

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

163

Табернáкль (от лат. шатер, палатка) — в западноевропейском Средневековье — реликварий, дарохранительница, ковчег для хранения святых мощей.

164

Английские раскольники, или английские сепаратисты, были протестантами-христианами, которые отделились от англиканской церкви в XVII–XVIII вв., поскольку выступали против вмешательства государства в религиозные дела, и основали свои церкви, образовательные учреждения и общины. Некоторые эмигрировали в Новый Свет.

165

Старинная детская хороводная игровая песенка, известна с XVIII в.

166

шиллинг (англ. сленг).

167

Акт I, сцена 2. Пер. П. Вейнберга.

168

Сэмюэл Пипс (1633–1703) — английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого Дневника о повседневной жизни лондонцев периода «Стюартовской Реставрации».

169

Французское красное бордосское вино.

170

Закон Великобритании «Об имущественных правоотношениях» от 1925 г.

171

Заповедная, или урезанная, собственность — собственность, ограниченная в порядке ее наследования и отчуждения.

172

До бесконечности (лат.).

173

Почетное общество Грейс-Инн — одно из четырех юридических заведений (судебных иннов) Лондона, представляющее собой традиционную форму организации адвокатского сообщества Англии и Уэльса.

174

Традиционное название центрального уголовного суда в Лондоне.

175

Э. По «Ворон». Пер. К. Бальмонта.

176

Чиновник Высокого суда, ведающий делами о разводах, завещаниях и т. п..

177

Большое открытое пространство в Уимблдоне на юго-западе Лондона.

178

Из стихотворения Х. Беллока «Питон». Пер.: https://stihi.ru/2015/01/17/4157.

179

«Это» — фильм 1927 г. Был снят по роману британской писательницы, сценаристки и журналистки Э. Глин, которая в своих произведениях превозносила женскую сексуальность.

180

Пер. А. Кривцовой, Е. Ланна.

181

Мечтательный, испытывающий романтические чувства (нем.).

182

Дж. Мильтон «Потерянный рай. Пер. А. Штейнберга.

183

Книга Песни песней Соломона, 8:6.

184

Дж. Мильтон «Потерянный рай». Пер. А. Штейнберга.

185

Аллюзия на Nine Men’s Morrice (англ.) (букв.: танец девяти мужчин) — популярную средневековую игру, в которой фишками служили камешки, а доской — расчерченная на земле площадка. В разных странах была известна под разными названиями, в частности «Мельница».

186

В здравом уме (лат.).

187

Небольшой поселок средневекового происхождения в лондонском пригороде, расположенный рядом с фермой и пастбищами.

188

Один из самых известных типов лондонского просторечия.

189

Хабеас корпус (Habeas Corpus) — законодательный акт, принятый английским парламентом в 1679 г., определяющий правила ареста и привлечения к суду обвиняемого в преступлении и предоставляющий суду право контролировать законность задержания и ареста граждан.

190

Генри Сигрейв (1896–1930) — британский автогонщик, обладатель мировых рекордов скорости.

191

Автодром протяженностью 2,75 мили (4,43 км), построенный в графстве Суррей в 1907 г.; первый в мире специально построенный автодром.

192

Уолтер Реджинальд «Уолли» Хэммонд (1903–1965) — знаменитый английский игрок в крикет.

193

Джордж Фредерик Грейс (1850–1880) — знаменитый английский игрок в крикет.

194

Oxhey (англ.) — пригород г. Уотфорд в Хартфордшире.

195

Стадион в Лондоне, построенный для проведения летних Олимпийских игр 1908 г. и просуществовавший до 1985 г.

196

Аллюзия на название знаменитой пьесы О. Голдсмита «Ночь ошибок, или Унижение паче гордости».

197

Великий (главный) труд (лат.).

198

Перефразированная цитата из стихотворения Дж. Мильтона «Аллегро». Пер. Ю. Корнеева.

199

«Будь дерзок, смел, кровав». У. Шекспир «Макбет», акт IV, сцена 1. Пер. М. Лозинского.

200

Имеется в виду описание пытки маркизы водой, которое приводится в книге А. Дюма «Маркиза де Бренвилье (История знаменитых преступлений)».

201

Наиболее ортодоксальное и последовательное направление клерикализма в Римско-католической церкви.

202

Ричард Остин Фримен (1862–1943) — британский писатель, автор детективов о судебно-медицинском следователе докторе Торндайке.

203

Акт V, сцена 1. Пер. О. Чюминой.

204

Ланселот Гоббо — клоун, действующее лицо комедии У. Шекспира «Венецианский купец».

205

У. Шекспир «Отелло», акт V, сцена 2. Пер. А. Соколовского.

206

Акт III, сцена 1. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

207

Перефразированная цитата из стихотворения У. Купера «Александр Селькирк». Пер. Е. Фельдмана.

208

У. Шекспир «Сонет № 19». Пер. Н. Гербеля.

209

По-английски слово flimsy (хлипкий, слабый) созвучно фамилии Уимзи (Wimsy).

210

Законодатель мод (лат.).

211

«Не уступающий и множеству» (лат.) — девиз французского короля Людовика XIV.

212

Сэр Эгламур из Артуа — герой средневековой повествовательной поэмы, который по ходу действия сражается с разными чудовищами.

213

свершившийся факт (фр.).

214

Итон-колледж (или просто Итон) — самая престижная мужская школа-пансион.

215

Один из старейших колледжей Оксфордского университета.

216

Инкуна́булы — книги, изданные в Европе от начала книгопечатания до 1 января 1501 г.

217

В отличие от «Мальборо», «Клуб эготистов» — вымышленный. Эготизм (от англ. egotism — самовлюбленность) — термин психологии, означающий преувеличенное мнение о себе и ощущение значения собственной личности.

Content

Дороти Л. Сэйерс
Под грузом улик
Неестественная смерть

Под грузом улик

Глава 1 Злой умысел

Глава 2 Зеленоглазый кот

Глава 3 Пятна грязи и крови

Глава 4 И дочь его Испуг

Глава 5 Улица Сент-Оноре и улица Де-ла-Пэ

Глава 6 Противоречивая Мэри

Глава 7 Клуб и пуля

Глава 8 Мистер Паркер делает заметки

Глава 9 Гойлс

Глава 10 Ничто не постоянно в полдень

Глава 11 Мерива

Глава 12 Алиби

Глава 13 Манон

Глава 14 Занесенный топор

Глава 15 Барометр падает

Глава 16 Вторая нить

Глава 17 Красноречивый мертвец

Глава 18 Речь стороны защиты

Глава 19 Кто едет домой?

Неестественная смерть

Часть 1 Медицинская проблема

Глава 1 По слухам

Глава 2 Здесь скрывается преступление

Глава 3 Польза от старых дев

Глава 4 Слегка не в себе

Глава 5 Сплетни

Глава 6 Найдена мертвой

Глава 7 Ветчина и бренди

Глава 8 Что касается преступления

Глава 9 Завещание

Часть 2 Юридическая проблема

Глава 10 И снова завещание

Глава 11 На перепутье

Глава 12 История двух старых дев

Глава 13 Аллилуйя

Глава 14 Хитрые каверзы закона

Глава 15 Искушение святого Петра

Глава 16 Железное алиби

Глава 17 Рассказ провинциального адвоката

Глава 18 Рассказ лондонского адвоката

Часть 3 Медико-юридическая проблема

Глава 19 Побег

Глава 20 Убийство

Глава 21 Каков же все-таки способ?

Глава 22 Дело совести

Глава 23 Схватил рукой и заколол — вот так!..

Биографическая справка

Примечания