Владимир Зюкин

Сашка

Часть первая

Глава I. С бабушкой

1

Жителей горняцкого городка кормила работа в шахте. Иные кур и коров при доме держали, имели приусадебные участки или в тайге, что видна была из города, промышляли. На шахтах труд ручной преобладал. И было в моде «стахановское» движение. О победах трудовых сообщали газеты, фотографии передовиков украшали Доску Почёта. Порой шахтёрам специально создавались условия в забое с прицелом на громкий рекорд: с помощью цифр рекорда корректировался месячный план.

В центре города располагался рынок. Приезжие крестьяне снабжали городское население продуктами – растительными, мясными, молочными. Как-то осенним, погожим днём пожилая баба бродила в людской толпе рынка.

– Васёк! – прокричала она, подойди!

Плюясь ореховой скорлупкой, неспешно подошёл к ней паренёк высокого роста:

– Мам, денежек подкинь, конфет куплю сёстрам.

– А что, разве отец не дал копеек?

– Нет.

– У, жадный… – Ухмыльнулась бабка, потянув парня за рукав рубахи. – А мы лучше жмыху купим.

Пробившись к телеге, заваленной мешками, бабка сторговала у крестьянина полпуда жмыха. Парень кинул мешок на плечо.

– Погоди, Вася! – задержал его белобрысый парень. – Почему Ксюша школу пропустила? Не заболела?

– Так она тебя ждала, у окошка утром просидела… Зашёл бы… – улыбаясь, ответил Васька.

– А если не стану заходить, школу бросит?

– Смешно…

Плюнув под ноги, Васька догнал мать.

– Мам, Ерёмин о сестре спрашивал. Видел бы, как поленом ты по ней…

– Так она у нас шалава, вот и заслужила! – ответила мать.

Васька оставил мешок на крыльце. Застучало в сарае ведро – бабка уже села под корову. А в горнице отмытый пол играл с лучами солнца, влетающими в окно. В кухне девочка, с косичками, двигала чёрный чугун на плите. Возмутилась:

– Чего мешок на крыльце делает?

– Анька, в школу опоздаешь, – отмахнулся от неё брат.

Девочка сунула тетрадь и книжку под мышку и выбежала на крыльцо.

– Пойду, мам! – пропищала.

Услышала в ответ:

– Иди, дочь, иди.

2

Солнце коснулось горизонта. Парни и девчата столпились в городском парке у танцплощадки. Ветерок качал ветви берёз, и они как бы дирижировали музыкантам. Одиноко стоял блондин.

– Скучаешь, Витя? – к нему обратился парень чубатый, ведя рыжую девушку под ручку.

– Ждёт Ксюшку, – хихикнула девушка. – Зря ждёт: не отпустит её мать.

"Точно, не отпустит…" – грустил Ерёмин. Он, выйдя из парка, закурил; потом пошёл по дороге к избе, где проживала его Ксюша, открыл калитку. Всё знакомо ему здесь – и лавка у окна, и камень для соления капусты, валяющийся у бочки с водой. «Погожу, вдруг выглянет. Эх, жениться бы, учиться брошу, пойду работать – и так уж куском попрекают» – подумал.

А в соседском дому, где жил блондин, плыл запах борща, заправленного опятами. Тускло светила лампочка в кухне, висящая на облепленном мухами тонком проводе. На стене повисли вязанки лука, их щупал с табуретки старик Ефим Ерёмин. У духовки грела зад Еремеиха. Жидкие волосы её болтались на шее, лохматые брови ползли к векам, лоб бороздили морщины.

– Пора ужинать, – она повернулась к мужу.

– Маньки и Витьки нет…

– Манька ушла за брагой, к Рязанчихе. Да вон идёт…

– От Рязанчихи? – спросил Ефим появившуюся дочку, сойдя с табурета.

– От неё, – писклявый голосок. Нос девушки смешно сморщился, почуяв запах грибов.

– Рассказывай, что там у них? – обратилась к дочке Еремеиха, покосившись на банку с бурдой. – Дома сам?

– Нет, а другие дома – Аня за учебником, тётя Агата стирает, а Ксюша ревёт, как тёлка, – выпалила Манька.

– Ревёт? – спросил Ефим.

– Из дома не выпустили, – отвечала, хихикнув Манька.

– Из-за Витьки мать дочку гложет, – сказала Еремеиха, покачав головой.

– И никого не гложет тётя Агата, а стирается, – засмеялась Манька.

– Давайте жрать, будя языками чесать! – призвал Ефим.

Манька наполнила миски. Ефим кривыми пальцами подтянул миску ближе к себе:

– Вкусно! А Витька не похлебает горячего, где черти носят…

– Известно где, – сказала Еремеиха, хмыкнув. – Рубаху приодел чистую, знамо, около её дома крутится.

– А парочка ничего! – Ефим высказался. – И тебе девка по нраву; может, поженим. Признайся, сама про то думаешь…

– Не знаю… Наш гол, как сокол, голу возьмет, с голоду и подохнут.

– Болтай… – возмутился Ефим. – Витька не калека, да и работящий.

Запахло картошкой, тушённой с мясом.

– Старая, бражки налей. Забыла, что ль? – встрепенулся Ефим.

– Заболталась. Манька, разлей по стаканам, а я огурцов наложу.

3

Виктор загрустил, стоя у дверей соседского дома. А в доме бабка, которая на рынке купила жмых – соседки за рассудительность обращались к ней по имени-отчеству – младшую дочку шёпотом отправляла в ограду развесить бельё; но старшая дочь это подслушала.

– Бельё и я могла бы развесить, – ломая пальцы, сказала она, входя в кухню.

– К белобрысому намылилась? Не пущу! Сиди дома.

– Мама, мне разве пять лет? И когда перестанешь мне поперёк дороги вставать?

– Школу закончи, шалава! Рвётся…. Пришибу!

Старуха выхватила полено из поленницы. Ксения выбежала за дверь.

Виктор увидел её.

– Ксения!

– Пошли отсюда…

Парень подхватил на руки её и вышел за калитку. Ксения обняла его. Он, почувствовав её тело, задрожал.

– Пусти… – девушка поняла дрожь парня.

– Из-за меня поругались? – спросил.

– Догадливый…

– Ксюша, успокойся. Давай, посидим на сеновале? Стихи почитаю. Просто так посидим, не думай, не притронусь…

Взглянув на парня недоверчиво, она подалась за ним. Сверху пахнуло ароматом сена. Поднявшись по лестнице, он подал руку ей. Пройдя вдоль чердака, пара села на топчан.

– Много насочинял? – спросила.

– Сейчас прочту… Отыщу тетрадку и зажгу керосинку…

– Глупый, огонь увидят, ты уж наизусть, – шепнула она, приткнувшись к нему…

– Милая… – прошептал он.

– Это стихи?

– Нет…

Вдруг почувствовал губами губы её. Мгновение – и окунулся в нечто сладкое.

4

– Еремеиха – пьяница, – сказала тётя Соня соседке. – Где один стакан, там сразу же и второй. Ефиму не угнаться за ней…

– Пьёт… – ответила соседка. – Ефим вчера тоже, видно, надрался: время позднее, а он ещё ни разу не стукнул по колодкам.

– Может, пошил всё…

Скрипнула дверь, вышла, с лицом кислым, Еремеиха.

– Здрасте, бабы! – заметила соседок… – Думали в церкву сходить, да мой всё дрыхнет.

– Поднеси браги – проснётся, – съехидничала тётя Соня.

– Нету, вчерась всю выжрали, – призналась Еремеиха. – Поставлю двухведерный бачок…

– Поставь, соседка, поставь. Двухведерного на неделю вам хватит, – сказала тётя Соня.

– Пойду, – простонала Василиса, – печь затоплю.

Качаясь, скрылась; в кухне её повело.

– Старик, – обратилась она к мужу, – сходи на базар, купи шерсти и чекушку, похмелиться надо…

– Браги нисколько нет? – спросил, вставая с постели, Ефим.

– Может, нацедишь.

В кухне Ефим слил в стакан муть.

– А чекушку брать на что? – спросил он, вытирая рот.

– Сапоги пошил, продай.

– Полдня, не меньше, простою. Ладно… Сумка где?

– На сеновале, Витьку разбуди, он, поди, ещё дрыхнет.

Шатаясь, Ефим потащился к сараю. Василиса, на мужа взглянув, покачала головой и поспешила сама к лестнице. Бойко забралась наверх. «Бог мой!» – увидела спящую пару. Вниз скатившись, она потрясла лестницу и закричала:

– Скинь, Витя, сумку! Хватит спать!

Витька, подпрыгнув, как ошпаренный, нащупал в сумку и скинул её вниз. Василиса, шваркнув сумку супругу, понеслась к Рязанчихе. Окликнула:

– Выйди, Агаша, нам поговорить бы надо.

Не причёсанная, выплыла на крыльцо Агафья Кирилловна:

– Чего рано, дело есть?

– Да я только спросить хотела: где ночевала красотка твоя? – въедлив голос у Василисы.

– К Полине убралась. А тебе что?

– Хм, к Полине… Глянь, где голуби ночевали. Только не расскажи никому, а то худо будет… – сказала, раззявив рот в ехидной улыбке, Еремеиха. От сарая, держась за руки, шли в их сторону молодые.

Агафья Кирилловна процедила:

– Запорю насмерть сучку!

– Лучше глянь, какая пара, – сказала, продолжая улыбаться, Еремеиха.

– Где была? – спросила у дочери Агафья Кирилловна.

–Задачки с ним решали… – отвечала Ксения. Василиса хмыкнула.

– Мы хоть сегодня поженимся…– взором ясным Виктор матерей озарил.

– Батюшки, поженятся, – всхлипнула Агафья Кирилловна. – Тебе восемнадцати нет, как жить-то будете?

– Как все, – ответил упрямо Виктор.

– Бесовы дети… – проговорила, смахнув слезу, Агафья Кирилловна. – Только до свадьбы по сеновалам не шаландайтесь.

– Ясно… – отвечала дочь, склонив голову. – Мам, а тятя дома?

– Не бойся, сказала, что ты у Поли ночевала.

Ксения к столу присела и открыла книгу. Громко стонал в комнате отец – старый Семён.

– Ксеня, как там Полечка?

– Нормально, привет передала.

– Спасибо ей, а я хвораю.

Ксения промолчала: склонив голову на книгу, она крепко спала.

5

Тишина в доме Рязанцевых: Семён опять лёг в больницу, Васька уехал в портовый город Одессу учиться на механика корабля, Агафья гостит у Полины, а Ксюшу после схваток отвезли в роддом; Анюта одна осталась за хозяйку.

Виктор бросил учёбу и на фабрике прошёл курсы электриков. Зарабатывал теперь собственный кусок. А вечерами постоянно вертелся у роддома. Фабричный комитет обещал молодожёнам квартиру. Узнав об этом, Агафья Кирилловна сказала: «Сынок, чаще бывай у неё, успокаивай, но если убежите на другую квартиру, я вам не мать».

Он снова у роддома. Женщина-медик из окна поманила его пальцем.

– С карапузом поздравляю! – торжественно объявила, когда вступил он в помещение больницы.

– Спасибо… – шепнул он, как будто боялся разбудить сына. Домой полетел, как на крыльях! Попутно купил в магазине две бутылки водки.

– Мам, сын! Забыл число? Надо бы в альбом записать!

– Двадцать второе, – глядя на водку, промурлыкала Еремеиха.

– Запишу число, год.

– Сколько весит, не узнал? – поинтересовалась Еремеиха.

– Не узнал, забыл, а, ничего, вырастит, тяжёлым станет.

Все думы его теперь были о ней и сыне. Из больницы прибыла она худая, бледная, как будто слеплена из воска. Однако с нежностью смотрела она на мужа.

Однако время не выносит однообразие, если новое что-то появится, норовит вмешаться. Вот и Ксения изменилась: к Виктору уже не льнула, стала грубить ему. Устроившись кассиром на фабрику, домой приходить стала поздно, отмалчивалась, думая о чём-то своём. Виктор забеспокоился.

– Терпи, сынок, – заметив настроение его, обронила Агафья Кирилловна, – со вторым ходит, потому такая. Как разродится, снова будете лизаться.

– Терплю, мам, но чую что-то плохое.

– Пойдём, – предложила старуха, вытерев руки о передник, – разбросаю карты.

Рассыпала карты по столу.

– Плохо легли… – сказала, качнув головой. – Ксюша с пиковым королём… Это будет, это было, это ждёт. Тебе казенный дом выпал. – Она нервно собрала карты. – Осторожней будь на работе.

– Ничего не случится, скорей бы родила…

Поднял сына на руки, подкинул его вверх.

– К сватье сходим? – предложила Агафья Кирилловна.

Неся сына, Виктор целовал ему щёки, лоб, видя в нём Ксюшу. «Влюбилась в пикового короля? Если так, жить не стану…» – ударила мысль. Остановился у родительского дома.

– Витя, – в форточку голос Василисы, – вноси внука, гостинчик я ему припасла.

6

По крышам домов стукнули капли дождя. И вскоре вода хлынула по улицам, а у водокачки появилась большая лужа. Она сразу собрала около себя босоногих мальчиков. Карапузик кривоногий прикатил выброшенную кем-то бочку. Мимо проходила почтальонка, в плаще, с сумкой. Покачав головой, крикнула малышу:

– Не лето, простудишься, иди домой!

– Не-е, на бочке поплаваю, – прогнусавил тот.

Почтальонка, махнув рукой, продолжила путь. Из сарая, с поленьями берёзовых дров, вышла Еремеиха.

– Авдотья, зайди – чайком попою, – увидела она почтальонку.

– Зайду, у меня повестка.

– Повестка?

– Пошли, распишешься, – почтальонка подтолкнула Еремееху к порогу.

Та, подставив табуретку почтальонке, подержала лист и возвратила.

– Прочти, очки долго искать.

Почтальонка прочла:

" Прибыть в военкомат Ерёмину Виктору Ефимовичу 23 мая 1939 года к 10 часам утра".

– Мань, угости Дуняшу, я к Рязанчихе, – наказала Еремеиха.

На голову платок кинув, засеменила она к соседке. Переступила порог:

– Сватья, дома?

– Дома. А ты как напугана чем-то?

– Так забирают в армию Витю, уже повестку принесли…

«Прибыть в военкомат…», – прочла Агафья Кирилловна у окна.

– Уедет…– застонала Василиса. – А где молодка? – голос хриплый.

– Прийти пора… Да вона идёт, легка на помине.

Стряхивая с зонтика капли дождя, вошла в дом Ксения. Глянув на матерей, ухмыльнулась:

– Вы как с похорон.

– Ксюша, ведь и впрямь неладно… – сказала, по бёдрам хлопнув себя, Василиса, – Витю в армию берут.

– Ничего особенного, – отвечала, зевая, Ксения. – Мужчина, если он здоров, отслужить обязан.

– Не волнуешься, гляжу? – возмутилась Агафья Кирилловна. – Ведь муж.

– Рыдать прикажете? – прошипела, ощетинившись, Ксения.

– Не хорохорься, касатка, неизвестно, возвратится, али нет, – высказала Василиса.

– Отстаньте!

С досадой глянув на старух, Ксения спряталась за шторой. Заплакал малый. Агафья Кирилловна подошла к постели.

– Сын орёт, а ты как глухая, – заворчала она на дочь.

Василиса ушла, хлопнув дверью. Агафья Кирилловна подошла к дочери:

– Ты не дитё, пора бы понимать – что плохо, а что хорошо. Зачем так при ней говорила? Она сыну передаст.

– Пусть передаст, – буркнула Ксения, сев перед зеркалом.

Стукнула дверь.

– Кто там? – спросила Агафья Кирилловна.

– Я, – отвечал Виктор. – Про повестку знаю… Я и расчёт получил… – Взял у старухи сына. – Милая, – подошёл к жене, сидевшей у зеркала, – скоро расстанемся…

Поцеловал её. Она, глаза прикрыв, на пальце покрутила золотое кольцо.

– Молчишь… Писать мне будешь?

– Странный вопрос, – забрав сына, буркнула она, – куда я денусь, буду, конечно.

В молчании поужинали. Виктор стал играть с сынишкой – то кидал в подушки, то вверх. Смеялся, но тяжёлая печаль застилала глаза ему.

– Уходишь? – спросила Агафья Кирилловна Ксению, которая примеряла шляпку перед зеркалом.

– К Надьке Артамоновой схожу, за чем-то звала.

– Ксюша, – Виктор вмешался, – хоть сегодня побудь с нами…

Она промолчала.

– Анюта, – обратился Виктор к девушке, – принеси гитару от наших? Она висит на стене в кухне.

– Принесу, – оживилась Анна.

– Убежала, ну и шалава, – прошипела Агафья Кирилловна, пальцем ткнув в сторону окна, где за Анютой мелькнула Ксения.

– Пусть идёт, ей нужно… – буркнул Виктор.

Улица вскоре услышала звуки гитарные, что полились из окна избы Рязанцевых:

"Не ругай меня, мамаша,

Очень я люблю его"…– подпела Агафья Кирилловна.

7

Солнце зноем иссушило растения. В огороде у Ерёминых склонили шляпы подсолнухи, листва их повяла. Василиса утомилась носить в огород воду вёдрами.

– Сватья! – крикнула она, ладонью лоб прикрыв. – Подойди к городьбе, о жизни потолкуем!

Устала от огорода и Агафья Кирилловна.

– Улетел сокол? – завела разговор Василиса.

– Улетел.

– А как попрощались? Она хотя бы прослезилась?

– Заставишь бессердечную…

– А проводила?

– Нет, – отвечала, покачав головою, Агафья Кирилловна. – Он облизал Вову, да и подался один с чемоданом… Что было делать?

– Понятно… А как бутус?

– Ползает. Шалава утягивала брюхо, я боялась, урода принесёт, но обошлось…

– Забегу, минута будет, поиграю с ним.

Поболтав, старухи разошлись по огородам.

– Здравствуй, Кирилловна! – втиснулась в калитку пышногрудая тётя Соня. – Продашь молока? Жарковато на базар идти.

– Посиди на крыльце, а бидон давай; молоко в погребе, как во льду, холодное.

Наполнив бидон, Агафья Кирилловна подошла к крыльцу, где уже спала тётя Соня. Очнувшись, она забрякала копейками.

– Убери! Надо будет, зайду – тогда расплатишься, – отмахнулась от неё Агафья Кирилловна.

К полудню зашло за облака солнце. Домой, с книгою в руке, пришла Анна.

– Где пропадала? – спросила мать.

– В библиотеке.

– Отца не встретила?

– С дядей Ефимом у сарая стоят, дядя Ефим сманивает его за водкой.

– Не пойдёт. Послушай, голуба, штору подшей, она на столе в кухне, потом почитаешь. Малых не разбуди.

Сев на скамью, Анна подшила штору и открыла, как видно, увлекательную книгу: уткнулась в страницы.

– Анюта! – крикнула, высунув в окно голову, Ксения. – Корова в огороде!

Анна потянула штору, которую стащила со скамьи корова. Подняв прут, она погнала корову к сараю. Выполз на крыльцо Вовка и подразнил рогатую: «му-му-му».

К вечеру полил дождь. Агафья Кирилловна, перекрестившись, собралась на дойку. Но ввалился в избу дед Семён и заорал:

– Бесово бабьё, загубили корову!

Дальше – мат… Агафья Кирилловна крикнула:

– Пёс паршивый, в дому так лаешься!

– У-у-у, – продолжал орать Семён, – погубили… резать надо!

– Возьми лампу, посмотрим, – оборвала его старуха.

Семён, послушавшись, отправился в кладовку, за лампой. Корова лежала в сарае, дрыгая ногами.

– Старая, подай топор. Господи благослови… Держи за рога! Кому столько мяса надо? Вам бы рубить головёшки…

Взмахнул топором.

– Окаянный, до хребта перерубил… – заворчала на мужа Агафья Кирилловна.

Кровь, забулькав, потекла в ведро. До ночи провозились старики, пока тушу не прикрепили к балке. Усталые, руки плохо отмыв от крови, легли старые на полу, в кухне, постелив старый полушубок.

Утром Вовка приполз в кухню. Посмотрев на лежащих стариков, подкатился к Анне, потеребил её. Девушка, открыв глаза, улыбнулась.

– На полу деда с бабой… – коверкая слова, малый показал в сторону кухни.

Анна взвизгнула, увидев топор, окровавленный, и родителей, лежащих на полу. Вовка, испугавшись, ударился об пол задом. Прибежала в кухню Ксения. А вскоре малыш смотрел на взрослых, которые смеялись, пальцем тыча на топор.

– Кто же загубил корову? – отсмеявшись, Семён спросил. – Ничего, на рынке скажут, чем кормили… – Насупился.

На крыльце он пососал цигарку, потом говядину сложил на старую тележку.

В полдень пришла с рынка Анна. Глаза – как смородины в брусничном соку.

– Ревела? – спросила мать.

– Корову я погубила…

– Как это? – руки развела Агафья Кирилловна.

– В желудке иголку нашли.

Мать закричала было на дочку, но, посмотрев ей в глаза, одно сказала:

– В библиотеке лучше бы посидела.

Вздохнув, добавила:

– Не реви… говядину продадим, перебьёмся зиму, к весне тёлку купим. Жалко, детки всю зиму без молока будут…

Скрипнула калитка, показалась почтальонка, на ходу доставая конверт из сумки.

– Ах ты, письмо! – заволновалась бабка. – От кого?

Анна взглянула на обратный адрес:

– От Васьки.

Сев на крыльцо и всхлипывая, она принялась читать. Василий сообщал, что учится на курсах механиков корабля, что подал заявление в В.К.П.Б., и что скучает по родным.

8

Девять писем Виктор отправил жене, а от неё получил лишь одно. Сержант Пестиков, мясистый, с конопатой мордой, съехидничал – мол, не стоит тревожить письмами молоденькую женщину.

– Попадёшь под руку! – вспылил Виктор.

– Ладно, ладно, нельзя пошутить… Кстати, ты ведь едешь скоро домой: тебе светит отпуск, – сказал Пестиков с неприкрытой завистью в голосе.

– С чего взял?

– Комбат комиссару говорил, а я подслушал. По правде, отпуск ты заслужил: и самбист, и стихи в армейской газете печатаешь, и детишками обзавёлся.

– Дорогой Пестиков! – Виктор сжал руку сослуживцу. – Пойми, Пестик, второй сын растёт, второй! Глянь, – Он извлёк из кармашка гимнастёрки крохотное фото, – вылитый я!

Но Пестиков смотрел в сторону, туда, где дневальный солдат козырял капитану Муслееву, вошедшему в казарму. Вскочив, сержанты отдали честь. Капитан – плечистый, стройный, в форме, кубики на воротничках. Глянув на тонкие черты лица командира, Виктор подумал: «Такой если подмигнёт Ксении, она не устоит…".

– А что, друзья, присмирели, не спорите как всегда? – спросил, усмехнувшись, Муслеев. – Всё же, пока не подрались, одного из вас стоит отправить в отпуск дней, скажем, на двенадцать. Посмотрел на Виктора. – Тебя, например. Так что, отправляйся, служивый. Отпуск твой с первого. Это, как понимаешь, уже без шуток. Кстати, советую не терять время.

Капитан ушёл. Пестиков отвязался от Виктора, который, листая газету, в мыслях прокрутил время отпуска. «Если попутки не будет, дойду пешком до вокзала, всего двадцать два километра, – размышлял. – Отпуск – удача: обстановка натянутая, фашисты в Польше. Отпустили, ясно, к детишкам. Но время нельзя терять, капитан предупредил не зря, отпуск могут отменить».

У казармы гул машины.

– Ерёмин! – голос снаружи.

Виктор выбежал. У дверей «бобик», в кабине Муслеев:

– Газетами, слышал, балуешься? Чудак. Дуй за чемоданом! Еду в город, так что до вокзала довезу.

– Сегодня тридцатое, а отпуск с первого… – возразил Виктор, впрочем, готовый бежать за чемоданом.

– Раз говорю, значит можно, – отчеканил капитан.

«Бобик» мчался по просёлку, круто обогнул рощу. Виктор почувствовал прилив сил. «Занесёт в кювет, вытащу машину на плечах», – подумал, а вслух сказал:

– Быстро едем, можем разбиться, товарищ капитан.

– Разбиться? – усмехнулся офицер. – Неужели боишься?

– Конечно, ведь домой еду. Можно спросить вас, товарищ капитан? Жизнь у вас, думается, была спокойной: не срываетесь, шутите?

– Молод ещё, чтобы людей понимать, хоть и двух детей нажил; у меня, кстати, тоже сынок и дочка.

– Наверное, жена красавица? – спросил Виктор.

– Впервые слышу, чтобы у офицера солдат про жену расспрашивал, – пошутил Муслеев.

– Извините, я к слову спросил.

– Понимаю, – улыбнулся дружески капитан.

9

Вечерело; террикон осветили лампы. Вот вдоль них покатилась, похожая издали на чёрного жука, вагонетка; наверху опрокинулась, ссыпая породу, и побежала вниз. За рощею послышалось пенье девушек. Юность щедра на песни!

На крыльцо села Ксения: «И мне бы к девушкам… Рано обабилась. Эх, вертеть бы молодым головы. Неужели промчалась жизнь? Пойте, девчата, пойте!» – прошептала.

– С кем разговариваешь? – спросила, высунув голову в окно, Анна.

– Ни с кем! – отрезала Ксения. – Куда нарядилась?

Анна усмехнулась:

– Сама знаешь – на танцы.

У Ксении проползла тень по лицу. Приметив это, Анна предложила:

– Пойдём со мной?

– Смеёшься…

Пахнул ветерок, ему подобно, мелькнула Анна мимо Ксении. О, Ксения красавица! Ветерок шевельнул волосы ей. Вдруг чья-то ладонь легла на её плечо.

– Что за шутки! – отстранилась Ксения.

– Привет, – шепнул элегантно одетый парень.

– Саша! – ахнула Ксения. – Тихо подобрался… Отойдём, а то увидят…

Они вышли за калитку, вступили в тень; не спеша, направились в сторону от домов. Парень обнял её.

– Зачем явился, не хватает девок? – спросила она раздражённо.

– К тебе тянет.

– А к Нестеровой? Парни в очереди к ней, и ты… – Обида в голосе.

– Слушай сплетни… – прижал её к себе. – По тебе скучал, правда. И ты, я уверен, скучала…

– А мне некогда скучать: дети дома, муж пишет. Он осуждать меня вправе, – вздохнула Ксения. – Эх, мужики… Не понимаете, почему женщины изменяют вам, красавцам.

– Зря себя мучаешь, – ответил парень, – со мной ты законно изменяешь, ведь я первая твоя любовь…

Заглянул в глаза ей. Она отвернула голову:

– Ко мне тянет? А что у нас? Похоть, и только. С Нестеровой не так? Она, по-моему, моложе меня.

– Опять ты… Понимаю, злишься, что к тебе долго не приходил. Так ведь замечать стали. Обратно пойдём?

– Ой, Саша, опостылело всё. Не хочу я обратно, не хочу. Трудно жить без мужика… Хоть бы ты изредка приходил, жеребчик первый мой… – она потрепала парня по щеке.

– Люблю, когда ты так! – загорелся парень. – Кстати, а второго зачем родила?

– Не время об этом…– задохнулась она, повернувшись к парню. Парочка стояла в роще у старой копны.

Он легонько подтолкнул её к сену. Она, хихикнув, легла…

10

Извилистая тропа от вокзала потянулась к избам, по ходу обогнула бугор, на котором возвышалась бело-стенная школа. Светало.

Виктор шёл по тропе, сапогом касаясь осоки, растущей у обочины и осыпанной росой; смоченный влагой, сапог перестал поскрипывать. Взглянув на школу, Виктор ощутил тепло в груди: вспомнил годы, которые наградили его любовью. «Милая, сейчас с сынками спишь и не догадываешься, что я близко». Она вдруг вспомнилась ему девочкой-школьницей в фартуке белом. У этой школы он избил, помнится, Васильева, который лип к ней.

Он подошёл к берёзовой роще. Солнце покинуло горизонт и, словно росой ополоснувшись, заблестело. «Красота! Прежде не замечал…», – подумал Виктор. Подала голосок пичуга, за ней – другая, и вот зашумела вся роща. Виктор шёл, глубоко вдыхая сладкий аромат трав, цветов.

Впереди показался дымок. У березы, стоящей на краю поляны, покосилась копна. Дым плыл рядом. «Ночью палили костёр», – подумал Виктор. Минуя берёзу, он, словно током поражённый, замер, лицо его покрыла мертвенная бледность, пальцы руки вдавились в ствол дерева: под копной спали Ксения и Васильев. Ослепительно белыми показались ему бёдра её. Потрясённый, он присел на корточки. Полоска огня змеёй ползла к Сашкиной рубахе. Сашка вскочил и зашлёпал по огоньку ладонью. Услышала шум Ксения, потянулась, открыла глаза, и – увидела супруга… Сашка взглянул на неё. «Что с тобой?» – спросил и охнул, проследив её взгляд.

Уходя, Виктор ощущал спиной испуганные взгляды. «Убить обоих, свернуть шею Васильеву…». Свернул бы, но удержала мысль о сынах. Они-то ждут…

Пройдя картофельное поле, он тяжело, как дед, забрался на крыльцо. Лишь тут вспомнил о чемодане, оставленном у копны. Агафья Кирилловна в кухне надевала носок на ногу мальчика. Виктор окликнул старуху. Она вскочила, метнулась к Виктору.

– Сынок! Приехал, соколик наш. Как же во время ты: Ксюшка совсем от рук отбилась… Саша, – позвала, – глянь, кто приехал!

Виктор обнял сына. Выбежал из комнаты старший сын, Вовка. Виктор обоих завертел, смеясь и плача. И не увидел, как появилась Ксения. Поставив чемодан у порога, она тихо, будто ползла, подошла к мужу и прошептала:

– Витя, прости…

Он, вздрогнув, обернулся:

– Никогда!

– Прости, Витя… – заплакала Ксения. – Ждала, но тоска замучила. Видать, от одиночества… Сподличала, конечно, но ты постарайся простить… А я клянусь, никогда такого больше не допущу, скорей умру… – Голос надрывный, вроде искренний.

Он присел на кровать. Она тут же. Невольно повернувшись к ней, он наткнулся губами на ловко подставленные губы, солённые от слёз.

11

Виктор часто играл с детьми, а ещё чаще был около неё. В действительности же, он с трудом отмахивался от картины, увиденной недавно у копны, и невольно стал думать, что страсть безумная по ночам – результат не столько любви, как стресса. В голове его плыли смутные думы, кричащие: «Очнись! Не верь!»

Подошёл день отъезда. У Рязанцевых в доме толпились гости. Отсутствовал лишь приболевший Рязанцев. В комнате два стола рядом, но всё равно лишней тарелки некуда было ткнуть: так постарались стряпухи. Василиса вертелась в кухне: то доставала из шкафа бутылки, то прятала их. Ефим сидел напротив сына, помалкивал, теребил бородёнку и косился через открытую дверь на Василису.

– Нечаво, – наконец махнул ей рукой, – подавай жидкость.

– Полины нет, – прошептала Агафья Кирилловна.

– Правда… – буркнул Ефим. – Погоди! – повернулся к жене.

Та вернула бутылки в шкаф, предварительно осушив полстакана водки.

– Вот и я! – вошла в дом, улыбаясь, Полина, с нею Зина, дочь.

Полина у Агафьи Кирилловны старшая, ей уже тридцать пять лет. Но оставалась, как в юности, смешливой. Картофельный нос, искорки в глазах – всё указывало на лёгкий характер. Разглядывая гостей, она воскликнула:

– Всем присутствующим доброго здравия!

– И тебе, Полина! – пробасил Ефим. – Анна, Мань, Зинка, идите с малыми в ограду, нечего мешать!

Анна, фыркнув, щёлкнула по носу Сашку за то, что тот влез в тарелку рукой, но потом взяла его на руки, а Зинке, тринадцатилетней худощавой девочке, показала на Вовку, сползшего с печи; детвора подалась во двор.

– В сторонку далёкую провожаем, – поднялся Ефим. – Всех дождались. Старая, подавай!

Поглядывая на супругу, Виктор подумал: «Оставляю одну, что-то будет?» А она думала о своём: «Саша интереснее Виктора, но муж и детей моих любит и меня всякую».

– О чём, Ксюша, думаешь? – спросил Виктор.

Она, вздрогнув, опустила глаза и проворковала:

– Помни, Витенька, ты деткам нашим нужен и мне… – Может, в эту минуту поверила сама, что будет ждать мужа как положено супруге.

В дверь всунулся Вовка. «Дайте конфет» – попросил. Ксения насыпала ему в ладони конфет и пряников. Ефим рукою дрожащей поднял стакан и произнёс речь:

– Выпьем за солдата, пусть дослуживает и возвращается!

– Полина, Ксения, поддержим! – пошатываясь, потянулась через стол Василиса, в руке держа стакан.

«Выпили по первой, выпьем по второй…» – Агафья Кирилловна песню завела.

С улыбкою подпела Полина, повторяя окончания строк. Потом пели: «Скакал ка-а-зак через долину…» А следующую песню пели и детишки, вернувшиеся со двора: «По-заростали стёжки-дорожки, где про-о-о-ходили милого ножки». Еремеиху язык перестал слушаться, и она подалась на крыльцо.

Провожали Виктора Ксения, Ефим и Анна. Он поцеловал спящих сынов; с порога рукой помахала ему Агафья Кирилловна.

Впереди шёл Ефим, следом, Анна, неся чемодан. Она то и дело оглядывалась на разговаривающих супругов. Нарисовались на фоне мутного неба вершины берёз, облитые лунным светом: подходили к роще. Виктор вздохнул.

– Не вспоминай, – прошептала Ксения. – Глупость я совершила… – И, добавила: – Слышала, Сашка уехал.

– Не опоздали? – заволновался Ефим около перрона.

– Половина первого, а поезд в час, – Анна присела на скамью, под часами.

– Скоро Витя в чужую сторону уедет, – растрогался Ефим.

– У нас страна одна – советская, – возразила Анна.

– Цыц, коза! – шикнул Ефим. – Веду речь о земле, на которой Витя родился, понятно?

Послышался гудок, и вскоре ударил свет прожектора по рельсам; пыхтя громко, паровоз стал.

– Дождёшься ли? – Виктор глянул на Ксению.

Из репродуктора объявили о стоянке поезда. Виктор обнял и облобызал отца, потом Анну, потом Ксению:

– Навсегда будешь в моём сердце… – шепнул он.

– Буду ждать… – шепнула она.

Он долго целовал опьяняющие сладкие губы. Поезд дёрнулся; Виктор на ходу прыгнул на подножку.

– Прощайте! – крикнул.

– Уехал…– сказала, всхлипнув, Анна.

Возвращались провожающие в молчании. У ограды Ефим спросил сноху:

– Зайдёшь? – с устатку тяпнем.

– Не хочу, – услышал.

– Как знаешь… – махнул рукой Ефим.

12

Виктор долго вглядывался в огни города. Когда миновали полустанок, он вошёл в тамбур. Заспанный проводник, с длинными усами, мельком глянул на билет. «Подожди…» – вынес из каморки постель. Закрывшись в купе, Виктор расстелил простынь. В чемодане поискал фотографию жены и детишек. Не нашёл: видимо, забыл дома. Зато, всунутая в носок, лежала на дне чемодана бутылка водки. Вынув сверток с едой, он наполнил кружку. Вздохнув, выпил, и почувствовал в теле тепло. Немного поел и прилёг. Постукивание колёс усыпило его.

Пробудил его шум шагов. За окном светились огни станции. Прочёл: НОВОСИБИРСК. В купе вошёл усатый проводник и вежливо спросил:

– Поспали?

– Отдохнул, – улыбнулся Виктор. – Выпьете? – предложил, увидев, что проводник смотрит на бутылку.

– Можно бы, – промямлил тот. – Только служба, чёрт побери. А то бы того…

– Службе не повредит, – сказал Виктор и опростал бутылку. – Присаживайтесь.

– Боюсь, одному не пойдёт.

– Представляете, – Виктор продолжил беседу, – бутылка в чемодан попала совершенно случайно.

– Доживаю пятый десяток, а ни одна бутылка не попала ко мне случайно, – сказал, улыбаясь, усатый. – А может, попадёт, когда…– Крякнув, выпил до дна.

Дёрнулся вагон. Проводник посматривал в окно, лениво жуя хлеб. В купе вошла дама, с чемоданом и сумочкой. Поставив чемодан, она достала из сумочки билет.

– Подумала, что вагон без проводника, – съехидничала, и добавила. – Еду до Москвы.

Виктор глянул на попутчицу. Острый носик, синего цвета глаза, ярко подкрашенные брови и губы, букли кокетливо легли на виски.

– Не скучно будет, – подмигнул Виктору усатый.

Виктор поставил чемодан женщины на верхнюю полку. Женщина решила переодеться; Виктор отправился в тамбур, где, прижавшись к стене, закурил. Сквозило, холодный ветер обдувал ему непокрытую голову, в которой поползли смутные мысли. Убегая от них, он вернулся в купе. Проводник разливал по стаканам заваренный чай. Вошла в купе лотошница. Виктор купил бутерброды – себе и даме. Она, поблагодарив Виктора, поинтересовалась о цели его путешествия. Удовлетворившись ответом, открыла книгу, но постоянно поднимала голову, посматривая на попутчика, видимо, желая знакомство продолжить. Однако Виктору важней были думы о доме. После пары остановок вошёл усач.

– А что вы по углам всё, молодые люди? Поиграем в карты?

– С удовольствием, – оживилась женщина.

– На столике неудобно, – сказал Виктор, и поместил чемодан себе и усачу на колени.

– Ко мне обращайтесь – просто Евсеич, – сказал проводник, доставая из кармана карты. От него пахло водкой, луком и чем-то неопределённым. – А вы кто? – глянул на женщину.

– Я? Просто Римма.

– А вы?

– Виктор.

– А кто дураком останется? – спросил Евсеич шутливо.

– Я останусь, – сказала, вздохнув, Римма, стрелки бровей её поднялись. – Я мало в карты играла.

– А я столько сыграл, сколько Виктор на самолёте не летал, ха-ха-ха, – потешался Евсеич.

– К примеру, я не летала на самолёте, – призналась Римма.

– Понял, не летали, – сказал Евсеич и показал шестёрку. – Как-то с парочкой играл, так, представьте, его супруга, когда проиграла, колоду выкинула в окно. Купил новую.

– Товарищ, не правильно кроете, – Виктор улыбнулся женщине.

– Этак не лезет, – подтвердил Евсеич и подкинул козыря.

– Осталась, так и знала…– сказала, сжав губы, Римма.

– Сдавайте, – протянул карты ей Евсеич.

– Пойду, покурю, – сказал Виктор, в груди почувствовав беспокойство.

Он вышел в тамбур. Беспокойство жгло ему грудь, но мыслей не было. Забыв о куреве, он и сам, как ему показалось, превратился в полумрак и в стук колёс.

13

В кухню, где дремала на лавке Агафья Кирилловна, вбежала Еремеиха:

– Поднимайся, сватья! – позвала. – Война! По радио сказали… С немцами!

Агафья Кирилловна, заморгала часто-часто.

– Как жить будем, сватья? – простонала Василиса.

– Тяжело будет… – Агафья Кирилловна подала голос. – Но врагу не спихнуть нас с родной земли, больно глубоко врылись мы в неё, тут всё наше – и пот и кровь.

– Так города отдают! – вскрикнула Василиса.

– Вернут! – сыны драться пойдут – Васька, Витька и другие. Разве отдадут они врагу матерей и детей?

Запищал Сашка. «Неужели что-то понял?» – мелькнула в голове у бабки нелепая мысль. Взглянула – бог мой! – голова малого в поддувале, и он тянет её, попискивая. Бабка сама с трудом освободила голову внука.

– От немцев спрятался? – достало у бабки сил пошутить.

Пришла Анна. Василиса уже ушла, причитая.

– Мама! – решительно сказала Анна. – Агафья Кирилловна повернулась к дочке. – Я поеду на фронт!

– На фронт? – переспросила мать.

– Комсомольцы записываются добровольцами.

– А здесь фронту нельзя помочь? – подступила к ней старуха. – На Ксюшку надежды нет, Семён болеет. И куда мне тогда с внуками деваться?

– Комсомол направит, поеду, – Анна пожалела мать и сказала это спокойней.

– Вот когда направит, тогда и будем думать, – примирительно сказала Агафья Кирилловна. – Пойми, Анюта, и тут фронт, кто поможет солдатам, если заводы разбегутся?

– Говорят, мины выпускать будем.

– Мины не помощь?

– Помощь, мама, помощь, – смирилась Анна.

На Запад потоками шли эшелоны с добровольцами и мобилизованными. Грозная война и в тылу создала напряжённую обстановку. На привычную жизнь, как метель на луг, накатилось что-то страшное. «Война, война» – слышалось в городе. В это слово упирались, как в бетон, улыбки и мысли. Тень легла на души горожан. Мечты, планы – всё на потом, а на сегодня осталось одно – помочь Красной армии. Полуголодные, отбросив всё личное на потом, трудились горожане на шахтах, заводах и порой по две смены подряд.

Анна упала на постель.

– Болеет… – показал на неё Вовка.

– Все нынче, Вова, болеют, – глубоко вздохнула Агафья Кирилловна. – Кончится война, все и поправятся, и отец выздоровеет. – Улыбнулась.

Тяжёлые потянулись дни. Гитлеровцы приближались к столице. В шахтёрском городе замелькали треугольные письма. Одно из них принесло горе в соседний с Агафьей Кирилловной дом. Соседка кричала громко, запершись дома. Слыша её крик, плакала Агафья Кирилловна, шмыгали носами ребятишки. Наведалась к соседке Василиса, но та не открыла дверь, а только кричала: «Ой, убили Женю, ой, сынка…» Анне не спалось. Придя с работы, она металась, как одержимая.

– Аня, не заболела? – спросила мать.

– Нет, жалко Женю, ведь росли вместе…– всхлипывая, ответила Анна. И, опустив голову, задрожала.

14

За неровными рядами «колючки» окопался полк, в котором нёс службу Виктор Ерёмин. Землянка пропахла хвоёй. Виктору это напомнило ночёвки в тайге. Сунув ладонь под голову, он лежал на еловых ветках. После ночных ползаний по тылам фашистов приятно было расслабиться. Устал он за последнее время, которое на фронте отмеряет не календарь, а понимание, что судьба отмерила солдату ещё один отрезок жизни. «Влетит, однако…» – подумал, припомнив недавнее событие.

Группе разведчиков долго не удавалось добыть «языка», но, когда сумели утащить зазевавшегося фашиста, Виктор рассекретил группу. Не сдержался, когда разведчики наткнулись в темноте на немецкую землянку, куда ныряли офицерские фуражки. Приказав бойцам уводить немца, Виктор ужом вполз на травянистый бугор, откуда кинул гранату в гадючье логово. «Фрицев»-то накрыл, но могли потерять «языка», да и сами погибнуть. Хорошо, что обошлось, это несколько успокаивало. «Зато стольких гадов уложил», – подумал Виктор, проваливаясь в сон.

Разбудил его грохот; вскочив, он кинулся к выходу. Но отбежать от землянки не удалось: раздался новый взрыв. Виктор свалило воздушной волной. Глянул – на месте землянки воронка. Ещё раз бабахнуло; Виктора снова кинуло в сторону. И засыпало землёй. Виктор с трудом выполз. И почувствовал тишину. Только ноги ощущали дрожанье земли. Коршунами вверху кружили фашистские самолёты. Сгибаясь, Виктор побрёл по траншее и вскоре наткнулся на группу красноармейцев, спасавшихся от бомбёжки. Подсев к бойцам, он свернул дрожащими пальцами цигарку. Молодой солдат что-то сказал ему, поднося горящую спичку. «Как рыба, молча, открывает рот», – подумал Виктор, и догадался, что оглох.

По траншее, сгибаясь, шёл офицер. Подойдя к Виктору, сказал что-то. Виктор не расслышал. Офицер глянул на него недоумённо. Понял, когда Виктор показал ему на уши. Тогда офицер махнул рукой, чтобы Виктор шёл за ним.

У карты, в блиндаже, освещённом керосинкой, беседовали командиры. Виктор стал у порога.

– Ерёмин, подойди, – приказал полковник.

– Извиняюсь, ничего не слышу, – откозыряв, доложил Виктор.

– Что со слухом? – крикнул полковник.

– Оглушило. Взрыв был… – обрадовавшись, что расслышал командира, ответил Виктор. Его качнуло.

– Контузия, – сказал полковник, покачав головой, и громко спросил: – Так это ты, сержант, штаб фашистский накрыл?

– Кажется… Случайно…

– Молодчина! – похвалил полковник, улыбаясь. – Больше бы таких случайностей. Так что, представлю к награде. – Пожал Виктору руку.

15

Сашка смотрел с крыльца на девочку, вошедшую в калитку. Малышка, увидев его, хихикнула и высунула язычок-дразнилку. И сразу убежала. Жизненное пространство Сашкино ограничено было пока что этой старой оградой. Главное событие в жизни его произошло накануне, когда мальчики влезли в их огород, а бабушка, – вообще-то добрая: суёт хлебушек ему в рот, – побежала с прутом за ними. Сашка от бабушки слышал, что папа его воюет, и говорил тем, кто обижал его: «Папа игрушку привезёт, не дам поиграть …»

Василиса вошла в калитку, держа конфетку в руке. Но, увидев что-то, возвратилась.

– Старик, подойди! – позвала мужа.

– Чего тебе? – спросил Ефим недовольно, но сошёл с крыльца, в руке держа колодку; фартук сполз у него до колен.

– Кто-то отъезжает от Кирилловны: чемодан у крыльца.

– Некому отъезжать, – сказал, разводя руки, Ефим. – Может, прибыл кто.

– Побегу…

– На кого ребят покидаешь… – услышала она голос Агафьи Кирилловны.

– Что стряслось, сватья? – спросила Василиса.

– Дочка уезжает… – дрожа губами, сказала Агафья Кирилловна.

– Куда черти понесли? – выпалила Василиса. – В голову стукнуло!

Ксения металась из кухни в комнату, пихая тряпки в сумку.

– Неладно… – шепнула Агафья Кирилловна.

– На кассе сидит, – сама себе прошептала Василиса, – деньги на дорогу есть… Гляди, сватья, чтоб не потянули тебя с Семёном, – шепнула Агафье Кирилловне.

– Куда потянули? За что?

– А за то, – упёрлась Василиса. – Может, чего натворила касатка, и дёру даёт. На кого сынов оставляешь, Ксюша? – Обратилась она к снохе.

– Перестаньте меня долбить! – взвизгнула та из комнаты.

– Змея подколодная, шипит, а всё на своём стоит… – бросила Агафья Кирилловна.

С сумкой в руке, выскочила из комнаты Ксения. Кинув на ходу: «до свиданья, напишу…», она спрыгнула с крыльца, чмокнула на ходу Сашку в щёку и, подхватив чемодан, засеменила к станции.

16

«За проявленные смелость и смекалку во время выполнения задания командования, старшего сержанта Ерёмина наградить полумесячным отпуском…» – прочёл капитан перед строем солдат приказ. Сидя на заплёванном полу теплушки, Виктор вспомнил этот значимый для него эпизод, понимая, что отпустили из-за контузии, чтобы подлечился. В вагоне было много раненых; одни спали, другие что-то просили. Перед теплушкой – вагон-кухня, дальше – вновь теплушки, набитые ранеными. «Хорошо бы пересесть на пассажирский», – подумал Виктор.

Но до места так и пришлось ему добираться в товарном вагоне. Бесконечные переформирования и стоянки утомляли. И лишь думы о любимой скрашивали дорожные тяготы.

Наконец добрался он до места. Солнечное утро встретило его золотом листьев. Дорога пылила. Минуя рощу, Виктор помрачнел, вспомнив. Наконец долгожданный дом. Чувствуя себя уже другим, возмужавшим, вступил он в знакомый двор. Через минуту, лишь откроется дверь, он увидит её! Милая! Как же он скучал! Вдруг кольнуло сердце от непонятного предчувствия.

Войдя в дом, он увидел карапуза, пытающегося прикрыть заслонку русской печи. Из комнаты слышался храп; в стекло окна билась муха. Сев на корточки, Виктор прижал малыша к груди, всматриваясь в любопытные глазёнки.

– Кочегарик мой… – прошептал.

Малый погрозил ему пальцем:

– Тише, баба спит.

– Не узнал меня, сынок?

Выбравшись из объятия Виктора, карапуз потопал, переваливаясь, в комнату, подкатился к кровати и потормошил спавшую Агафью Кирилловну:

– Папа привёз игрушку…

Агафья Кирилловна вскочила, засеменила в кухню, заахала, заохала, к Виктору прислонилась, слёзы потекли по старческим щекам.

– Ладно, мам, ничего не случилось. Вы-то как?

– Всё бы ладно, да Ксюшка нас бросила.

– Бросила… – сквозь зубы проговорил Виктор, подумав: «Опять».

– Убралась… Ни слуху, ни духу, – отвечала Агафья Кирилловна. – Где живёт, не знаем.

– С ним уехала? – шёпотом спросил Виктор, голову сжав ладонями.

– Многое говорят, – ответила Агафья Кирилловна. – Кто говорит, с ним, кто – одна. Варнак тут крутился, теперь исчез. Видно, с окаянным.

Крепко Виктор задумался. Вспомнил, как божилась, плакала, говоря, что скорее умрёт, чем оступится. Поверил. А она притворялась. Актриса. Но убила по – настоящему…

На второй день он подремонтировал забор, ребят поласкал. И всё в молчании. Смотрели сквозь слёзы старухи на него, предлагали водки – отказался. Лишь на четвёртый день, перед отъездом, оживился, когда меньший забрался ему на колени. Проводил его к калитке Вовка, держась за ручку чемодана. Искра блеснула в душе Виктора при прощании с сыном, но тут же погасла, и тьма заполнила ему душу.

Поезд подъезжал к станции. Показались крыши зданий, озарённые утренними лучами. А в душе у Виктора тьма и сожаление, что многие его друзья-однополчане убиты и гниют в земле, а он, измученный подлыми ударами в спину, жив. Держась за брезент площадки, он глянул на мелькающие шпалы. Поезд сбавил ход, мелькание шпал замедлялось. Он стал считать их, боясь пропустить хоть одну.

– Солдат, вам плохо? Что с вами? – голос в тамбуре.

«Что со мной? Всё оборвано, никакой опоры… То есть, она зыбкая, как этот брезент. Какой смысл держаться за него? Никакого смысла…». Пальцы его разжались, как плети, повисли руки.

Поезд остановился, скрежет и стук сопроводили торможение, грохнули буфера.

– Зарезало, ой… – крик из тамбура.

К вагону собрались пассажиры.

– Я видел, – волнуясь, объяснял мужчина в жилетке. – Стоял между вагонами, дурно было, что ли? Смотрю – исчез…

– Солдат, мать его…– выругался гражданин в пенсне. – Фашистов бить надо, а он что…

– Войны испугался подлец! – поддержал его парень в шляпе.

– А ты сам почему не на фронте? – сквозь толпу пробился проводник, в руке держа зажжённый фонарь, которым он уже осветил тело и откинутую в сторону голову. Рядом сотрудник милиции. – Тебя спрашиваю, молодой человек? – напирал проводник, направляя на шляпу свет.

– У меня бронь! – выкрикнула шляпа.

– Броня, говоришь? А у него, глянь, орден и медали, а ты его подлецом! Кто таков? – не отступал усатый, которого звали просто Евсеич.

Шляпа затерялась в толпе. Охали женщины. Евсеич стоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что делать.

– Встречались…– наконец сказал, скомкав фуражку. – Правильный был человек, безоговорочно кружку водки отдал.

– Вы, вдобавок, знакомы? – спросил человек в пенсне.

– Знакомы, и без всяких добавок, – не глядя ни на кого, изрёк Евсеич. – Человек богатой души был, звали Витя.

Возвратившись к вагону, он поставил фонарь на ступеньку и направился к вокзалу. Проводнику знакомому буркнул:

– Помяну.

Подошёл к вагону другой проводник.

– Куда он? Опоздает.

– Это его знакомого зарезало, помянуть хочет.

– Точно опоздает… Помню, бабка корзину с яйцами грохнула, когда лезла в вагон к нему, так он напился с досады и опоздал.

Стоявший близко железнодорожник кивнул:

– Помню, битый час провозились с горемычным, пока не впихнули в скорый.

– Несут! – послышался голос. – Зарезанного несут!

– И этот горемычный. Горемычных бог и прибирает, – подытожил местный железнодорожник.

17

Ветер кружил над землёй жёлтые листья, а по небу двигал тучи. Начались дожди. По дорогам потекла муть, в низинах образовывая лужи. Горожане с головой погрузились в трудовые будни, став работающими автоматами, живя одной мыслью: нужно помочь Красной армии.

На предприятии, где трудилась Анна, норма поднималась баснословно; рабочие отказывались понимать, что это они столько выпустили продукции. Проводимые прежде утром и вечером пятиминутки, были ограничены утренней пятиминуткой, выходных не было.

Как-то в полдень передали по заводскому радио: «Всем на собрание!». Из цехов и подсобок по заводскому двору потянулись в главный корпус рабочие. Анна шла в толпе, где лица казались не то задумчивыми, не то печальными. С ней шла её подруга, Неля.

– Ох, Неля, мне даже говорить трудно.

– Не заболела?

– Устала… А ещё столько стоять у станка…

– Выдержим.

– Выдержим. Мы, комсомолки, и поэтому должны беспартийным пример показывать. Если мы не выдержим, то и Бурыгина Люська не выдержит.

– Много работаем, большая помощь от нас фронту. Правда, Аня?

– Правда, только чтобы фашистов прогнать, надо бы ещё больше деталей делать, только сил не осталось, две нормы и так выполняем, даже Люська за полторы отчиталась. Придумать бы аппарат, чтоб усталость снимал.

Перешёптываясь, подруги вступили в главный корпус. На широкой площадке мостового крана сгрудилось правление завода: директор – пожилой заводчик, Захарыч, рядом главный инженер, тётя Ирина – седая женщина, и старший мастер, дядя Паша. Внизу гудела толпа. Захарыч стянул с головы помятую фуражку. Наступила тишина.

– Ребятки с батей. Приболел он. А мама у Поли, – прошептала Анна.

– Товарищи! – раздался голос пожилого директора. – Заводу адресована телеграмма Центрального комитета партии. – Кашлянув, директор поднёс к глазам лист и громко прочёл: – «Товарищи рабочие, работницы и инженерно-технические работники! Центральный комитет В.К.П.Б. сердечно поздравляет коллектив вашего завода с успешным выполнением плана поставки фронту необходимой продукции. От руководства Коммунистической партии и от командования Красной армии примите сердечную благодарность. Смерть фашистским оккупантам! Центральный комитет В.К.П.Б.» – Директор, взглянув на толпу, добавил: – Подписали товарищи Сталин и Калинин!

Сказанное родило рукоплескание и крики ура! А директор добавил:

– Товарищи! По случаю поздравительной телеграммы поступило предложение – сегодняшнюю смену укоротить на два часа.

Послышались аплодисменты.

– Товарищи! – аплодисменты прервал звонкий голос Анны, стоящей впереди. – Как это укоротить? Про что сводки говорят? Фашисты у столицы. Поймите, товарищи, из-за нехватки нашей продукции на фронте погибнет много наших бойцов … – голос её сорвался.

– Правильно говорит… – послышался голос из толпы.

– Что ж, другого я от коллектива и не ждал… – смахнув ненужную слезу, закончил выступление директор.

Народ повалил из корпуса. И лишь рабочие покинули собрание, как краны и станки заработали, запыхтел паровозик, толкая к погрузке вагоны.

Подруги шли после работы домой, устало вытаскивая ноги в сапогах из грязи.

– Неля, идти на танцы? – спросила Анна.

– Надо бы, – сонно ответила Неля.

– Заходи за мной, я только гляну как батя.

В натопленной избе Анну встретил отец.

– Здорово, тятя!

– Здорово.

– Вкусно пахнет! Пацаны как?

– Накормлены, дрыхнут.

– Немного полегчало? – Анна с благодарностью глянула на отца.

– Нет, дочка, – сморщился Семён. – Но под нож ложиться боюсь: зарежут. А ты поешь и отдыхай.

Перекусив, Анна стала гладить платье. Пришла подруга. Белый, мокрый локон, кокетливые ямочки на щеках, голубые глаза, грудь высокими волнами – всё подчёркивало ослепительную девичью красоту.

– Красавица! – изумилась Анна. – В спецодежде не заметно… Отбоя не будет от молокососов.

– Хватит, Анюта… – покраснела Неля. – Красота – это пустяки.

– Пустяки? Но из них жизнь складывается, – по-взрослому возразила Анна. И детским голоском: – Тятя, побежала!

– Не стану закрываться, но долго не гуляй.

Непрерывно сыпал дождь. В Доме шахтёров, слышно было, играл оркестр.

– Неля, я туфли забыла…– спохватилась Анна.

– С тобой всегда что-нибудь… – огорчилась Неля.

– Я сама схожу за туфлями, а ты потанцуй, – предложила Анна.

– Аннушка, ведь хорошо знаешь, что не останусь без тебя.

– А мне танцевать что-то расхотелось, и вообще, когда танцую, то думаю о тех, кого немцы пытают, даже расстреливают, и мне стыдно тогда становится.

– Теперь понимаю, отчего убежала ты в субботу с танцплощадки.

– Может, и поэтому, так что напрасно разозлилась ты на меня.

– Я не разозлилась, было грустно: Валерка не пишет.

Домой подруги возвращались в молчании. Анна ещё не дружила ни с кем, а Неля с Валеркой хороводилась давно. Анна помнит, как на свадьбе сестры Валерка на Нелин пальчик надел кольцо золотое. Она тогда подслушала, как Валерка шепнул: «И мы свадьбу скоро сыграем». Просто сказал… А Анюта любовь представляла себе иной. Мечты юной девушки были прекрасны!

– Пока, Аня, – возле калитки Неля обняла подругу, как в мирные времена.

18

С утра сыпал снег, но в полдень сверкнуло солнце, и снег быстро растаял, образовывая лужи; сразу потемнели дороги, крыши изб. Однако к вечеру вновь закружились белые хлопья.

– Ишь, закрутило! – высказалась Василиса, зайдя к Рязанцевым и стряхивая с плеч снежок. – Сват, здорово!

– Здорово… – буркнул Семён, не настроенный болтать.

– Сват, подлечили тебя, аль наоборот? – опохмелившись, Василиса молчать не собиралась.

– Подлечили, – бросил Семён.

– Хорошо, что на операцию не лёг… – баба придвинулась к нему. – Помнишь Силантьича? Зарезали ведь в больнице.

– Чего зря языком молоть! – психанул Рязанцев. – Ему восемьдесят было, никакая медицина таких не спасает.

Донёсся хохот малышей; Вовка пихал с постели Сашку, тот падал на пол, и оба громко смеялись. Вдруг меньший заревел. Вовка прикрылся одеялом. Василиса поспешила в комнату и склонилась над младшим внуком, чтоб пожалеть, но тот, умолкнув, обежал старуху и уткнулся деду в колени.

– Чего бегаешь от бабки, отшельник? – дед погладил малыша по голове.

– Она пьяная, – всхлипнул Сашка.

– Гляди-ка, – возмутился Семён, – гнида, а судит.

– Не гнида… – промямлил малыш.

– Ладно, не гнида, – усмехнулся дед. – Вова! – крикнул, – где бумага, что почтальонка принесла?

Вовка зашлёпал босоного по полу и принёс конверт. Василиса, подержав его, вынула листок с печатными буквами.

– Похоже, бумага важная, но не вижу, что в ней, без очков.

– Агафьевны надень, – предложил Семён.

– Не по глазам, сват, истинный бог, не вижу, – отложив очки, сказала Василиса.

– Дай мне! – протянул руку Семён. – Когда-то читал…

– Прочитай как-нибудь, – заёрзала нетерпеливо Василиса.

– Пы-хы, – начал дед читать, – ры. – Лист задрожал в руке его. – Что за буква, убей, не помню, забыл всё.

–Вроде буква кы.

– Так-так, – потеребил бородёнку, Семён, – кы, говоришь? Получается пы-хы-ры-кы… Не пойму.

– Когда вырасту, – встрял Вовка, – пойду в школу и все бумажки перечитаю.

– Это нескоро, – отрезал Семён. – Пошёл к чёрту, читальщик!

– Сходим к Кузнечихе? – дочь её прочитает, – предложила Василиса.

– Нечего по холоду шастать, – буркнул Семён, и сунув конверт под клеёнку.

– А бумага-то, похоже, важная.

– Может, права…– согласился Семён, подумав. – Пойдём…. Вовка, принеси! – крикнул.

– Чего принести?

– Иду к Кузнецовым, а ты не знаешь, что принести?

Вовка метнулся к печи и принёс Семёну маленькие валенки с калошами. Тот, кряхтя, сунул ноги в них.

У дома Кузнецовых с крыльца сметала снег девочка лет тринадцати в старом пальто и кирзовых сапогах.

– Вы к-к нам? – заикаясь, спросила.

– Галя, прочти нам бумажку, – попросила Василиса.

– Прочту, п-роходите в избу.

Все вошли в кухню.

– Где мамаша? – поинтересовалась Василиса.

– На р-работе: хлеб д-дают на карточки; в магазине не дают, – объяснила, запинаясь, Галя.

– На карточки? Без денег, что ли? – спросил Семён.

– За д-деньги и на к-карточки.

Отворилась дверь, вошла, смахивая с платка снег, Агафья Кирилловна.

– Правильно сказали, что к соседке ушёл; чего малых побросал? – напустилась она на Семёна.

– Погоди, Агафья, собрались мы тут читать бумагу, – сказала Василиса и протянула лист девочке. – Читай же.

«П-похоронная, – начала читать, заикаясь, Галя. – Ерёмин Виктор Ефимович, одна тысяча д-девятьсот девятнадцатого года р-рождения, тринадцатого сентября одна тысяча д-девятьсот сорок второго года на станции Юрга скончался после наезда поезда. Горвоенкомат. Город Юрга»

Все замолчали, ошарашенные. Первой открыла рот Василиса:

– Нет Вити… – голос как будто из могилы.

– Отмучился, – плача, проговорила Агафья Кирилловна. – Не вынесла, видать, душа, руки на себя наложил, сиротами ребятки остались, куда я с ними…– Последнее проговорила, причитая.

– Государство поможет, – буркнула Василиса.

Понуро расходились родственники по домам. «Бессердечная, – подумала Агафья Кирилловна. – Потеряла сына, а слезинки не проронила».

Время шло, но ощущенье беды не покидало обе семьи. Агафья Кирилловна склонялась к внучку младшему и гладила ему голову с жёсткими волосами. Анна плакала, ложась спать. На работу шла с опухшими глазами. Подруга Неля сказала, что так и ослепнуть можно. Анна обещала ей не плакать, но лишь увидит племянников, не понимающих, какой утратой их судьба наделила, так забывала про обещание. И надломилась её некрепкая ещё душа: недавно активная комсомолка, она стала тихоней. Ефим с Василисой горе топили в пьянстве.

19

Зимы в Сибири холодные. То мороз, то метель. А детям стужа нипочём! Играют себе на улице, в старой одежде, голодные, весело орут и хохочут. Можно подумать, что они смеются над суровой зимой и своим голодным детством. А взрослым, стоило смех их услышать, сразу легче становилось, потому что появлялось понимание: нужно вынести невзгоды, есть ради кого!

По улице двигалась колонна пленных немцев. Анна и мать, надев платки, вышли за дверь. Немцы выглядели смешно – закутанные в тряпки, хлопали себя руками, пытаясь согреться. Один немец голову закутал в рваный китель, а когда проходил мимо дома Рязанцевых, то вытащил из карманчика зажигалку; покрутил ей над головой и закричал: «картошьку! картошьку!».

– Глядеть больно, – вздыхая, сказала Агафья Кирилловна, показывая немцу пустые ладони.

– У меня жалости нет к этим захватчикам! – резко ответила Анна. – Кто их звал?

– Подневольные они, лучше скажи: кто их гнал сюда? – проговорила, покачав головой, Агафья Кирилловна.

Колонна заполнила улицу. «Может, и Васька ходит так же у немцев» – рассматривая колонну, подумала Агафья Кирилловна. И защемило сердце у неё, когда снова подумала, что не пишет с фронта сын. Как будто поняв мысли матери, Анна сказала:

– Василий не пошёл бы так у немцев, он скорее бы перегрыз горло конвоиру.

Мать с благодарностью глянула на Анну, почувствовав гордость за сына Ваську, которого дочь сделала героем в её глазах. Зашли в дом. Агафья Кирилловна сунула в печку поленья. Анне сказала:

– Возьми хлеб в столе, ты ведь не ела.

– Возьму, – ответила Анна, открывая стол. – Нет ничего. – Махнула рукой, глянув на племянников. – Я не голодная…

Сашка боком подошёл к бабке и приблизил рот к её уху:

– Баба, хлеб Вовка съел, а мне он совсем мало дал, – показал на кончик пальчика.

– Бессовестные! – зашумела Агафья Кирилловна. – Тётку оставили голодной. А ты лежишь, не мог присмотреть за пацанами! – накинулась она на Семёна. – Я-то забегалась, второй день не везут хлеб, простояла зря. Чего замолчал?

– О чём говорить? – буркнул дед Семён из комнаты. – Хлеб на деньги дают, на карточки не дождёшься.

– Так давай деньги, пёс шелудивый, чего прячешь? – с собой не унесёшь в могилу!

– Сама скорей подохнешь, баба дурная! – хриплым голосом отвечал старик, трогая карман.

– Щупаешь карман! Как уснёшь, отрежу его! – закричала Агафья Кирилловна. – Не моешься по месяцу, а раздеться боишься! Деньги прячешь, а жрать садишься! Ни стыда, ни совести!

– Не вымогай, сука, прибью! – закричал, трясясь в постели, Семён.

Вечерело. В печной трубе засвистел ветер.

– Ума не приложу, как жить, – сокрушённо проговорила Агафья Кирилловна, натягивая носок младшему внуку на ножку.

– Баба, мы куда? – спросил малый, шмыгнув носом.

– Отвезу тебя к Полине, может, возьмёт.

– Куда в стужу потащишь! – донёсся голос деда.

– Не твоё дело!

Закутала бабка в одеяльце внука, посадила в сани и подалась в сторону станции, наполненной гудками. Навстречу подул ветер. Агафья Кирилловна ладонью размазала по лицу слёзы. Перед станцией дорогу пересекли железнодорожные полотна; дальше дорога обогнула озеро, скованное льдом. Чтобы прикрыться от ветра, бабка сошла с насыпи. Но глаза продолжали слезиться. Поняла – от нервов. И нахлынули на неё воспоминания о прошедшей жизни, но только мат супруга и вспомнила.

– Не замёрз, Саша? – посмотрела она на закутанного в тряпьё внука. – Ножки не замёрзли?

– Глазки замёрзли, – раздался голосок.

– Так ты закрой их, всё равно ничего не видно.

– Не буду закрывать! – прокричал Сашка. – Я зайчика белого увижу.

– Ну, гляди, гляди. – Старуха попробовала возвратиться к воспоминаниям, но беседа с внуком отвлекла её, и она стала думать, как будет просить Полину оставить у себя мальчика.

20

Завершался третий год войны. Василий всё это время служил на миноносце «Нахимов» механиком. Ненадолго команда корабля ступала на берег. В порту быстро пополняли запас продуктов и боеприпасов, и сразу же отправлялись на задание – бить фашистов на бескрайних просторах Чёрного моря. И немало вражеских посудин отправилось на дно морское после походов корабля.

И вновь «Нахимов» устремился на задание. Всматриваясь вдаль, вахту нёс штурман Константин Назаров. Плотный, роста среднего, с грубыми чертами лица, он олицетворял решимость. Стоял неподвижно, но неуловимым движеньем рук его корабль поворачивался в нужном направлении.

На палубу вышел механик. Не узнать Ваську Рязанцева в могучем молодце. За ним вышел его друг, высокий, и тоже богатырского сложения. Покуривая, они глядели на бескрайние просторы моря. На горизонте виднелась белая полоса, она росла.

– Туман надвигается, – сказал Рязанцев.

– Ох-хо-хо, моя вахта скоро… – грустно проговорил его приятель.

– Фёдор, что с тобой? – спросил Василий. – О чём запечалился?

– Всё о том же, – пробасил Фёдор, – не могу выспаться. – А вообще смутно что-то на душе…

– Я о печали твоей наслышан, – сказал, усмехаясь, Василий.

– Видишь ли, Вася, медведем не зря меня звали дома: летом ничего, а зимой всегда тянет спать, как медведя.

– Пересиливай сон, не маленький.

– Ни один медведь не пересилил спячку, если не помешают.

– Тут немцы помешают, – сказал Василий.

На судно текла белая масса, сгущаясь вокруг корабля; на расстоянии десятка метров ничего не было видно.

– Скоро зона опасная, и такой туман, – заметил Василий.

Но вскоре посветлело, стали видны волны и клочок небесной синевы.

– Васька, подлодка! – ахнул Фёдор, вглядываясь в море.

– Показалось… – почему-то шёпотом отозвался Василий. – Не вижу…

А на мостике всё увидели: полным ходом корабль рванулся вперёд.

– По правому борту торпеда! – заорал Фёдор и кинулся к полубаку.

Взрыв сопровождался толчком; тут же раздался новый взрыв, корма судна поднялась, но, продержавшись недолго в высшей точке, стала опускаться в пучину.

– Полундра! – закричал кто-то. И тут же раздался взрыв внутри корабля.

Василий грёб, сплёвывая солёную воду. Увидев факел исчезающего судна, он понял безвыходность положения. Взрывной волной его отбросило далеко от судна, оглушило, но холод привёл в чувство. Казалось, разорвётся бьющееся бешено сердце. Он поискал глазами друга, но на морской зыби никого. Поплыл. Но куда?

Он с ужасом понял, что лишь ненадолго отодвигает предсказуемый финал. Вдруг различил барахтающегося человека. Словно к желанному берегу, Василий ринулся к нему. Перед ним качался на воде молодой моряк, пришедший на судно недавно. Лицо его было искажено.

– Крепись, браток! – крикнул Василий. – И заметил на юноше пояс спасательный. – Да ты с пояском, уж наверняка не пропадёшь … – Василию захотелось ободрить морячка, практически мальчика.

– Помоги скинуть его… – попросил тот слабым голосом.

– Кончить с собой? Сопляк! Надо держаться! – крикнул Василий.

– Не могу… Ногу разворотило… Больно… Нет сил…

«Плохо дело…» – шепнул себе Василий, сказал же бодро:

– Больно, понимаю, но терпи! Я рядом буду.

– Не могу… Вся кровь из меня вышла…– выдохнул раненый.

Ему вдруг удалось отстегнуть пояс… Оттолкнув его от себя и прощально махнув рукой, он по кругу ушёл в глубины. Потрясённый, Василий протянул руку к поясу, но тут же отдёрнул её. «Нельзя брать… Но его нет. Нужно постараться выжить».

Прошло с час. Василий неожиданно услышал крик: «Васька! Васька!». Голос знакомый.

– Васька, ты? Когда успел раздобыть пояс? – подплыл Фёдор, в лице усталость и тревога.

Василий обрадовался появлению друга, будто оно сулило спасение, и рассказал историю пояса.

– Правильно, что взял, – сказал, сплюнув воду, Фёдор. – Жалко парнишку. Но что делать: мёртвым – дно, а живым – камбуз, – пошутил. – Боюсь, нам тоже крышка, а не камбуз…

– Если заштормит, хана сразу… – отозвался Василий. – Теплее бы было.

Ну, нет: в тёплой водице быстрее раскисли бы, а так надо шевелиться. Давай, лишнее скинем.

Переваливаясь с боку на бок, моряки освободились от куртки и башмаков. Темнело.

– Братцы-ы! Э-э-эй! – послышался крик, сопровождаемый крепкой руганью.

– Э-ге-ге, плывём! – отозвался Фёдор.

– Ребята, быстрей, а то к рыбам… – голос оборвался.

– Нажмём, Вася! – крикнул Фёдор, узнав голос Назарова.

Моряки, в тельняшках, выскакивая по пояс из воды, рванулись на голос.

– Потянул руку, черт побери… – пожаловался Назаров, держась здоровой рукой за доску. – Болтаюсь, ноги стянуло…

– Ничего, поясок надевай, – подбодрил его Василий, и помог надеть спасательный пояс.

– А мы рядом на досточке потянемся, – добавил Фёдор.

Широкая доска удерживала на плаву моряков, давая возможность им ненадолго расслабить мышцы.

21

Устала Агафья Кирилловна тащить санки с малышом по заснеженной дороге. Стало совсем темно. Но вот ясный месяц высветил заснеженные кусты близ реки. Осветил он и двухэтажное здание, стоявшее средь маленьких изб. Оглянувшись, бабка спросила:

– Саша, ножки не замёрзли?

– Немного… – сонно ответил Сашка.

Агафья Кирилловна потащилась к двухэтажному строению, из трубы которого плыл дымок, истыканный искрами. Дорога шла к крыльцу, расходясь перед ним на дорожки, присыпанные снегом. Сашка, высунув нос из тряпья, промямлил:

– Приехали, баба?

– Приехали; это пекарня, где тётя Полина работает.

– Мы разве на работу к ней? – оживился малый.

– Нет, домой: за той дверью хлебушек делают, а за этой она с дочкой Зиной живёт, – терпеливо объяснила бабушка внуку.

Полина встретила улыбками гостей. Квартира её – образец уюта: пол в сенях был выскоблен добела, а в маленькой комнате лежали коврики. На правой стороне жаром веяла печь, слева, у стены, стояла скамейка. Окно прикрыла занавеска. У окна расположился стол, служа для стряпни и приёма пищи. Ещё здесь находились две кровати – широкая, с пышными подушками, и односпальная – с подушкой, прикрытой кружевницами.

Полина, продолжая улыбаться, посадила малыша на скамейку, и расшнуровала ему ботинки.

– Ножки не замёрзли? – спросила.

– Ботинки замёрзли, их на печку надо, – вяло ответил Сашка, боязливо глядя на тётю.

– Что сказал? – спросила Полина.

– Ботинки замёрзли, – повторил Сашка.

Полина, сняв ботиночек, ахнула: носок был в инее.

– Батюшки, ведь ты обморозила ему ножки! – воскликнула она, повернувшись к бабке. В самом деле, пальцы на маленькой ноге побелели. – Зинка, скорее снег принеси! – крикнула Полина дочке, стянув с малыша другой ботинок.

Зина, бросив книгу, выбежала из дома. Вскоре малый лежал в постели, облепленный горчичниками.

– Тётечка Поля, – захныкал он, – хватит: больно.

– Ничего, потерпи, – строго сказала Полина, – зато не заболеешь.

Ночью у малыша начался жар, он метался, просил пить. Полина с матерью просидели рядом с ним до утра. А утром тётка привела домой врача из местного Дома отдыха. Оглядев мальчика, врач, маленький и седой, приказал везти малыша в больницу.

– Может, серьёзно, бабоньки, – высказался, качая головой. – Похрипывают лёгкие…

Полина взглянула на Сашку жалостливо.

– Как же такого везти? Может, оставить?

– Баба, не дури! – прикрикнул врач. Он что-то накарябал на листке. – Вот записка, примут без промедленья.

Сашка продолжал бредить, не узнавая никого. Пришла Зина, которую Полина отправляла куда-то:

– Еремеев запрягает!

– Слава богу, есть добрые люди… А то, что бы мы делали без лошади… – сказала Агафья Кирилловна.

– Это наш конь, Еремееву в город и так ехать, попутно и подвезёт, – пояснила Полина.

В окошко виден был мерин-тяжеловес.

– Справный! – удивлённо сказала Агафья Кирилловна.

– Уже месяц, как у нас. Теперь за мукой сами ездим.

Возчик щёлкнул кнутом, конь побежал рысью, откидывая с копыт белые лепёшки. Вот и бугор, на который тащила бабка Агафья сани. Сашка застонал. Агафья Кирилловна заглянула под платок. Показался пар.

– Закрой, а то ещё сильней простудишь, – подсказала Полина. – Еремей, быстрей!

Еремеев взмахнул кнутом. Сани помчались быстрей ветра.

22

«Не удаляйтесь, братишки», – просил Назаров. Усталость и стужа заглушили боль в его руке, и он попробовал ей грести. Мгла окутала море, оно, как ночной хищник, становилось всё энергичнее, без жалости швыряя моряков из стороны в сторону, как будто пыталось отнять у моряков доску. Но и с этой деревяшкой долго им не продержаться: холод стал невыносимым, зубы стучали, как часовые механизмы. У Василия затвердела нога, ему в голову пришло постучать пальцами по ней, но страшно было оторваться от доски.

– Что ж, пора, – сказал Фёдор.

– Подыхать? – мрачным голосом спросил Василий.

– Зачем подыхать? – отвечал Фёдор, и, как будто волшебник, откуда-то достал фляжку. – Эту посудину ношу у себя на поясе, даже сплю с ней. Отхлебни!

Василий отвернул пробку и глотнул. Это был спирт! Огненная влага согрела переохлаждённые сосуды, Василий даже почувствовал боль в затвердевшей ноге. А Фёдор, глотнув пару раз, сытно крякнул, как обычно делается перед закуской.

– Жизнь хороша! – пошутил.

Недалеко болтался на волнах Назаров. Живой ли? Загребая воду, моряки подплыли к нему. Живой, только голова его опустилась, а руки повисли, как плети. Фёдор открутил пробку и поднёс ко рту товарища фляжку. Тот с усилием приподнял голову, глядя мутными глазами перед собой: сознание его не работало. Но через минуту – ай да лекарство! – оцепенение его убавилось, он даже попросил добавки.

– Хватит, будем тянуть, – сказал, убирая фляжку, Фёдор.

Прошло ещё некоторое время; море продолжало болтать моряков, но это всё-таки был не шторм. Однако уже опустела фляжка. Замёрзающие моряки почувствовали конец. И вдруг раздался невдалеке звук двигателя! «Эй!» – пытался крикнуть Назаров, но лишь прошептал. Однако, что это за шум? Ниспосланная судьбой награда за муки? Не хотелось думать, что это фашисты: зачем судьбе сложности, они и так почти мёртвые. Это, конечно, свои!

Луч прожектора ударил по зыби морской, в полста метров от моряков из темноты вырвался катер. Свет обжёг глаза морякам; от катера, покачиваясь на волнах, отделилась шлюпка.

23

Спасённые моряки проспали много часов после того, как их растёрли спиртом, напоили обжигающим губы бульоном и заставили проглотить горсть таблеток. Подобравший их катер покачивался у берега. Под сочувствующие взгляды спасшей их команды, отдохнувшие и выспавшиеся, они сошли на берег.

Фёдор стал на колено и сжал в ладони горстку земли.

– Милая! – шепнул.

– Побереги слово для барышень, – сказал, засмеявшись, Василий.

– Э-э нет, мне землица важнее девиц. Я хлебороб, и, когда купались, думал, увижу ли её, – засерьёзничал Фёдор.

Они подошли к высокому кирпичному зданию. И только здесь обратили внимание на свою одежду. Дело в том, что одели их на катере в то, что попалось под руку. На Василии висел старый бушлат, неприлично вымазанный в мазуте, бескозырка тоже была вся в пятнах; у Фёдора же наблюдалось другое несчастье: рукава бушлата доставали только до локтей, и он их постоянно натягивал, при этом в плечах нешуточно трещало; лишь Назарова одели сносно. Махнув рукой на внешность: всё равно сейчас ничего не исправить, вступили моряки в здание, под крышей которого висела серьёзная надпись: «Управление Морского порта».

В широком вестибюле толпились молодые солдаты, бравые моряки, мелькали женщины. По лестнице поднималась девушка.

– Извините, дамочка, – обратился Фёдор к ней, – где занимается начальник Управления?

– Начальник Управления? – тоненький голосок. – На правом крыле второго этажа. Но его пока на месте нет.

Василий глянул на неё внимательнее. У девушки на щеках вспыхнул румянец.

– Вы тут трудитесь? – спросил Василий.

– Да, – ответила она, справившись со смущением, – пропагандистом от горкома партии.

В дальнейшем разговор их продолжился глазами – они глядели друг на друга, его же товарищи были будто далеко.

– Дамочка, проходите, – из глубины пробасил Фёдор. – А ты, Вася, перестань засматриваться на девиц, не время.

– Интересно, почему это не время? – спросила, засмеявшись, девушка. Похоже, она не думала уходить.

– Потому что мы пока здесь, а завтра неизвестно, куда пошлют, – пояснил за Фёдора Назаров, поправляя руку, в повязке. – Видишь, какие мы? Погорельцы…

– Слышала, корабль потопили, вы не с него?

– С него, – подтвердил Фёдор.

– Ой… Тогда пойдёмте к секретарю, – сказала она, глянув на Василия сочувственно, и бодро застучала каблучками по ступенькам лестницы. – Не отставайте!

– Зачем нам секретарь? Нам начальник Управления нужен или, в крайнем случае, комендант, – шагая за ней, ворчал Назаров.

Она остановилась у двери с надписью: «Секретарь парторганизации», кинув взгляд на Василия. Троица вступила за девушкой в кабинет, где сидел за письменным столом, погружённый в раздумья, мужчина неопределённого возраста: моложавый вид его не гармонировал с шапкой седых волос.

– Александр Сергеевич, – обратилась девушка к нему, – это люди с «Нахимова».

Партийный работник, быстро встав из-за стола, пожал морякам руку и показал на диван:

– Присаживайтесь. С того, значит, света прибыли…

– Похоже на то, – смущённо ответил Фёдор.

– Пережили… Так, а члены партии присутствуют среди вас?

– Присутствуют, – ответил Василий.

– И как давно вы в партии?

– Три года.

– Прекрасно… Зоя Дмитриевна, – обратился секретарь к девушке, – надо поставить на учёт, как вас? – он посмотрел на Василия.

Василий назвал себя.

– Вот, вот, Василия Рязанцева. Сейчас выдам направление на курсы по подготовке агитаторов, и беритесь за работу: с агитацией у нас завал, – сказал секретарь, проведя ладонью поперёк шеи, что означало, видимо, что пора снимать кому-то голову. – Зоя Дмитриевна, проводите молодого человека на курсы. – В голосе приказные нотки.

Он присел за письменный стол и что-то написал.

– Удачи вам, товарищ Рязанцев! – сказав, протянул листок Василию.

– Как же в таком виде? Может, завтра? Где-то переоденусь.

– Так… Вопрос серьёзный…– задумчиво проговорил Александр Сергеевич.

– Я помогу, – предложила девушка.

– Молодец, Одинцова! – воскликнул секретарь, облегчённо вздохнув.

Она шла впереди.

– Василий, поговорить надо, – обратился к приятелю Фёдор.

Девушка кинула на ходу:

– Я подожду на улице.

– Послушай, Вася, – взволнованно сказал Фёдор. – Нас трое. А тебе не кажется, что стоило бы и дальше держаться вместе? Мы ведь как кровные братья – на краю пропасти стояли. А теперь, выходит, дороги расходятся?

– Пока не знаю… Вы куда?

– Куда же – на корабль любой проситься. Подождём начальника Управления.

– Знаешь, как только устроитесь, сообщи, думается, я тоже не останусь здесь.

– Боюсь, утонешь ты на берегу, – сказал Фёдор, подмигнув. – Девка хороша, и наверняка не замужем, и на тебя смотрела она так, что тебе отсюда трудней будет выплыть.

– Скажешь…– ответил, смутившись, как пойманный на нехорошем деле мальчик, Василий. – Ладно, братишка, увидимся.

24

Опасения старого врача не подтвердились, и уже через неделю Полина привезла Сашку домой. С утра потеплело, сугробы просели.

– Прямо весна! – воскликнула Полина.

– Что ты, – ответил Еремеев. – Мороз вот-вот вдарит.

На крыльцо вышла Зина. Сашка сполз с саней и подошёл к девочке. «Здравствуй!» – протянул ей руку. Та, взглянув на мать, засмеялась и тоже подала малому руку.

– Обрадовалась, – возчику шепнула Полина. – Понятно, одна всё…

– Этак-то плохо, – высказался Еремеев, почёсывая за ухом коня.

– Пойдём, Степаныч, – позвала возчика Полина, – попьём чаю, потом разгрузишься.

– Полина Семёновна, ты же знаешь, я порядок люблю. Прими груз, тогда и попить можно.

– Поставь чайник! – бросила Полина на ходу дочке.

Пекарня и магазин при пекарне – всё было на плечах Полины: и следила за выпечкой, и хлебом торговала и сторожила. Еремеев втащил муку в кладовку, которая располагалась в самом конце пекарни. В штате пекарни – две женщины и подросток. Переговариваясь, они гремели формами и шлёпали тестом. Полина, войдя в цех, кивнула молодой полногрудой женщине и весело сказала:

– Как будто вас здесь целая сотня, шумите.

– И пусть шумим, дело-то идёт, Полина Семёновна, – отвечала, улыбаясь сочными губами, женщина, не отрывая рук от теста.

В комнате Полины в это время происходил серьёзный разговор.

– У тебя игрушки есть? – спросил у Зины Сашка.

– Нет игрушек…– покачала головой, Зина.

– А чем ты играешь?

– Если время есть, я читаю, я очень люблю читать.

– И я люблю.

– Ты разве умеешь?

– Нет, читала нам тётя Аня, а мы, дураки, её не слушали.

– А я буду читать, станешь слушать?

– Буду, раз Вовки нет.

– Молодец. Сниму чайник: закипел.

– И дядя пить будет? – спросил, наклонив голову, Сашка.

– Конечно, будет.

– А зачем?

– Что зачем? Он помогает маме.

– Нет, он злой, разве не видела, как он бьёт коня? – хресь да хресь!

В избу вошли Полина и Еремеев.

– Раздевайся, Степаныч, жарко, – предложила Полина.

Возчик скинул с себя шубейку и присел на придвинутый к столу стул. Полина налила в кружки чаю, принесла булку тёплого хлеба, порезала её, а из алюминиевой кастрюли вылила в общую чашку горячий суп.

– Перекусим, не стесняйся, Степаныч.

– Я не стесняюсь, когда есть хочу.

Сашка косо поглядывал на Еремеева.

– Ешь, Саша, – подбодрила его Полина. И Еремееву: – Мать попросила подержать его, а он не в тягость, слушался бы.

– Буду слушаться, – промычал Сашка.

– Хороший. А сестра двух детей оставила, каково? Письмо прислала через год, как убралась; я тогда ей отписала, что её муж покончил с собой. После этого пропала, – рассказала, тяжело вздохнув, Полина.

– Ни слуху, ни духу, – добавила. – А ещё безотцовщина… И я схоронила своего – Зинке один год был…

– Ты, Полина Семёновна, молодая, у тебя всё впереди.

– Где там – сорок не за горами.

– Ничё, – утешал Еремеев, – закончится война, мужики с фронта вернутся, тогда всех баб замуж выдадим.

Допив чай, он накинул на плечи шубейку, поблагодарил Полину Семёновну и ушёл.

– И этот посидеть не захотел, – неизвестно кому пожаловалась Полина. – Как мне надоели эти стены, стараюсь, чтоб уютней было, а для кого?

Сашка зевал, тётка хмурилась. Зина, увидев неважное настроение матери, приготовила малому постель и села за книгу, помня, что мать ей не мешает, если она читает. Но много раз, выполнив работу по хозяйству, она, сидя над книгой, о чём-нибудь мечтала. Обычно представляла, как учиться будет в каком-нибудь городе и познакомится там с парнем. Незаметно летело время, а мать не замечала, что книга у дочери открыта на одной странице.

25

Вечно в хлопотах Агафья Рязанцева. С первыми лучами солнца она на ногах.

– Старик, Вову в садик отведи, а я за хлебом займу очередь.

Стянула с Семёна одеяло.

Дверь стукнула. Дед Семён, поднялся, сел. Посидев, оделся.

– Пошли в сад, – обратился он к внуку.

Тот влез под одеяло.

– Рано, посплю, – промямлил.

– Вставай, ждать не буду.

– Правильно, иди один, – предложил Вовка.

Дед скинул с внука одеяло; тот нехотя пошлёпал к умывальнику. Вскоре они вышли во двор, засыпанный снегом. Вовка почти сразу завалился в сугроб. Семён, матерясь, поднял его; за воротником у малого снег. Вытряхнув его, Семён скомандовал:

– Лезь на загривок, а то до вечера не дойдём.

Вовка, с удовольствием, забрался на спину деду; и таким способом добрались они до водопроводной колонки. Утомился дед и запамятовал, что под снегом здесь может быть лёд. Ступив неосторожно, он упал на бок. Вовка перелетел кубарем через его голову и растянулся. Старик с трудом поднялся и разразился матом; отведя душу, заворчал:

– Навязали по садикам водить…

Так и плелись они под бурчание деда, проклинавшего детсад, бабку и внучат. Наконец, дошли до места – бревенчатого здания, похожего на барак. В коридоре стояли фикусы, поникшие от холода; из дверей комнат высовывались детские посиневшие носы и слышались окрики воспитательниц. В конце коридора рыжий малый бил по клавишам пианино, и из дряхлого инструмента вылетали нестройные звуки.

– Дуй! – приказал Семён, когда Вовка скинул пальто.

– Н-е-т! – захныкал тот. – Пошли домой…

– Что ты! – шикнул на него Семён. – Жрать нечего…

– Не останусь… – ныл Вовка.

К ним подошла полногрудая воспитательница.

– Ерёмин! – в голосе напускная радость. – Пошли, ребятишки заждались тебя.

Семён кивнул ей, думая: «Вижу, толстомясая, прикидываешься, что пацану рада.» Проговорил же вежливо:

– Забирайте, я пойду.

– Идите, идите, – проворковала воспитательница и потащила Вовку за руку, да так скоро, что тому бежать пришлось.

– Послушай, дочка, – крикнул ей вслед старик, – малый ничего с утра не ел, уж покормите.

Воспитательница, словно не услышав, не оглянулась. Семён, махнув рукой, вышел на крыльцо. Выругавшись и сплюнув на обе стороны, он подался в гору. По бокам улицы кривыми рядами стояли тёмные от времени бараки с покосившимися ставнями. Из одного барака вышла женщина и направилась навстречу Семёну, прижимая к груди кое-как завёрнутое дитё: Семён увидел торчащую из тряпок ножку. Поравнявшись с женщиной, высказал:

– Заморозишь ребёнка!

Женщина, мимо проскочив, крикнула:

– Язык длинный не заморозь!

Семён, не найдя слов для ответа, выпустил мат и вошёл дальше. В ограде избы задержался. Постояв, вошёл в сарай. «Коровы нет, а дух стоит», – подумал. Сел на скамью, на которой его Агафья доила корову, и извлёк из кармана узелок, сооружённый из грязного носового платка; дрожащими пальцами развязал его. Из узелка посыпались деньги. Семён сгрёб их и вытащил другой свёрток. Развязал и его; в нём оказались купюры крупней. Собрал бумажки. «Старик, денег дай…» – вспомнил просьбу жены. «Нет денег! – мысленно отбрил её, перебирая купюры и гладя их. – У юноши сила в теле, а у старика – в кармане». Свернув деньги в трубочку, он спрятал их.

Выйдя из сарая, он почувствовал прилив сил. Не зная, куда деть их, поднял метлу и стал мести снег. С каждым взмахом белые пушинки летели вверх, кружась. Отведя душу, он положил у крыльца метлу и ввалился в избу. Устало упал на кровать. Появилась Агафья Кирилловна.

– Простыня грязней валенок? – без злости пробурчала.

– Я в своём дому, – ответил нехотя Семён.

– Мог бы прийти к магазину, целый час простояла, ноженьки аж гудят, – сказала Агафья Кирилловна более раздражённо.

– И я делом занимался, только прилёг, не привязывайся, дурная баба! – повысил голос Семён.

– Знаю, чем занимался, отшельник, – громко высказалась Агафья Кирилловна. – Поди, деньги считал? А я по соседкам бегаю, прошу взаймы.

И снова в доме скандал. В окно с улицы видно было, как руками замахала на супруга Агафья Кирилловна, как тот бросил в неё предмет, похожий на полено.

26

В вестибюле Одинцова листала газету, постоянно поглядывая вверх, на лестницу. Увидев моряка, высказала:

– Товарищ, поторопиться надо.

Василий извинился за задержку. Молодые люди торопливо пошли по тротуару. Падал снег, но сразу же таял, рисуя на асфальте лужи. Василий шёл сзади девушки. Чувствуя на себе его взгляд, она остановилась. Он – тоже.

– Идите рядом, – с обидой высказала она.

– Но вид мой…– смущённо ответил он, показав на бушлат. На щеках его появились багровые пятна.

«Как мальчик, застенчивый, – подумала она. – Таким был и мой Митя, только этот чересчур энергичный». Василий смотрел поверх головы её.

– Идите рядом, а про одежду не думайте, это скоро поправим.

– А куда мы? – спросил Василий.

– До остановки, потом недалеко проедем.

– Если недалеко, может, пешком? – хорошая погода, – предложил Василий.

– Что ж, пошли, – безразлично ответила она. И добавила: – Наверное, не правильно в дом вести незнакомого мужчину, но это ведь служебное дело…

– Зоя Дмитриевна, – спросил Василий. – У вас, по-моему, изменилось настроение, может быть, я ляпнул что-то?

– Причём тут это… – сказала она, вздохнув. – Впрочем, скажу: прошёл уже год, как мой супруг погиб. Был капитаном. Вот я и вспомнила его…– Она умолкла, опустив голову.

Василий неловко спросил:

– Вы одна живёте?

– Если вы о мужчине, – сказала она просто, – одна, хотя с родителями; старики у меня хорошие, да вы сейчас увидите их.

Они подошли к деревянному двухэтажному дому. Узкая лестница с резными перилами вела вверх. Поднялись по ней. Она постучала в дверь. Открыла дверь моложавая женщина. «Мать» – подумал Василий.

– Здравствуйте! – поздоровавшись, он вытер ботинки о тряпку у порога.

– Здравствуйте, – проговорила женщина, кивнув головой и покосившись на одежду моряка.

«На дочку похожа» – подумал Василий. И невольно вспомнил свою мать: «Интересно, какой стала…– А эти как близнецы, только мамаша солидней».

– Проходите, не стесняйтесь, – грудной голос, как у дочери.

Василий прошёл за ней в кухню и присел на придвинутый стул, смущённо глядя на мазутные ботинки.

– Можно спросить вас – откуда будете родом? – нарушила молчание хозяйка.

– Из Сибири, – ответил Василий.

– Сибиряк! – изумилась женщина.

«Скорей бы дочь пришла» – подумал Василий.

– И семья есть? – не давала ему передышки женщина.

– Есть.

– Это хорошо, и сколько же у вас детишек?

– Нисколько, – отвечал, засмеявшись, Василий. – Не успел жениться: до войны учился, а потом фронт. Семья – это родные.

– Дело молодое, случается, и на войне женятся.

– Признаться, не было такой мысли.

Показалась дочь, за ней – мужчина, малого роста, пожилой, но подвижный; пронзительные глаза его скользнули по фигуре моряка; клиновидная бородка придавала ему вид строгий, но толстые губы говорили о добром характере.

– Дмитрий Архипович, – представился мужчина и подал руку.

– А мы не познакомились! – воскликнула, спохватившись, женщина и тоже протянула моряку руку. – Клавдия Нестеровна.

– Василий Рязанцев, – представился моряк, пожав тёплую ладонь.

– Это товарищ с погибшего корабля, он будет работать в горкоме, а нам нужно его переодеть, – дополнила дочка знакомство. Клавдия Нестеровна жалостливо глянула на Василия.

– С погибшего? Как это случилось? – полюбопытствовал Дмитрий Архипович.

– Тяжёлая история, а коротко: наш корабль фашисты торпедировали, а потом троих спас катер.

– Интересно…– проговорил Дмитрий Архипович, подвигая табурет ближе к Василию.

– Извини, папа, – встряла дочь, – нет времени, надо бы подкрепиться, а потом привести Василия в порядок, и сразу же пойдём в горком. На курсы записаться нужно сегодня.

– Можете помыться там, – вступив в права хозяйки, Клавдия Нестеровна показала пальцем на дверь ванной.

– Не беспокойтесь, спасибо…– полон смущения, поблагодарил Василий.

Зоя Дмитриевна вышла в другую комнату, но вскоре возвратилась и подтолкнула Василия к ванной, куда уже подходил её отец, с парою белья, брюками и кителем; одежда висела на плечиках.

– Возьми, – предложил он по-отечески. – Вроде по росту. Это бывшего зятя. Мы им гордились.

Зоя Дмитриевна опустила голову, но сразу подняла её и посмотрела на моряка, как бы подтвердив: «Бери…» Василий, смущаясь, принял одежду из рук Дмитрия Архиповича. Тот, кивнув головой, оставил молодых у ванной.

– Зоя Дмитриевна, зачем? – всё новое…

– Надевайте. Только как с погонами?

– Снять бы надо…

– Быстрей мойтесь, – сказала она, прикусывая зубками нижнюю губу. Ушла, взяв китель.

«Замужем была… А я не вспомню, чтобы мне девушки так нравились, – подумал он, оставшись один в ванной. – Кстати, а чего они так ухаживают за мной? Может, мужа очередного? Тьфу, дурак! – они по-человечески, а я о гадостях… Но она ласково на меня взглянула. Тьфу ты, опять…».

27

Солнце лило лучи на сугробы, возвышающиеся на вдоль берега речки. На нём не росло ни кустика. Зато на другом берегу, как будто легла тень, виднелась тайга.

Из двухэтажного дома вышел мальчуган, в фуфайке взрослого человека – полы её доставали до земли, а на ботиночки нависли женские рейтузы. Малыш попытался поднять сползающую на нос шапку, но понял бесполезность усилий и оставил шапку в покое – то есть, на носу, зато задрал голову, чтобы что-то видеть. Из соседних дверей этого же здания вышел другой малыш. Увидев Сашку, а это был он, подошёл к нему и задал вопрос:

– И ты в Доме отдыха живёшь?

– А где он? – спросил Сашка.

– Вот же он, не видишь? – с ухмылкой сказал мальчик, показав на окно второго этажа, занавешенного чем-то розовым.

– Н-е, я отсюда, – отвечал Сашка, кивнув в сторону первого этажа.

– Отсюда? – удивился мальчик. – Так это ты, брошенный, который у тёти Поли живёт?

– Сам брошенный, – обиженно отвечал Сашка.

– Чё ты… Хочешь дружить?

– Хочу, а как тебя звать?

– Костя. А тебя?

– Саня.

– Саня, пошли ко мне в гости?

– Потом… Я за дровами схожу.

Он поправил шапку и направился к дому.

Найдя в сенях топор, приподнял его, но уронил. Полина открыла дверь.

– Что делаешь? – окликнула.

Сашка промолчал. «Берёт санки», – решила Полина. А малый, сопя, засунул топор за пояс. «Дров нарублю и домой принесу» – подумал. Прошмыгнув за дверь, он осмотрелся и потопал к реке. Добравшись по снегу до льда, ступил на него и, скользя, потопал к противоположному берегу. Местами на льду темнели проталины. Сашка обошёл одну из них.

Это увидела Зина. Она шла к проруби, за водой, когда обратила внимание на бродивший по реке серый комочек. Ахнув и бросив ведра, она крикнула: «Саня, утонешь!». Малыш хотел было ей ответить: «Не утону», но, передумав, махнул рукой и подался дальше. Из дома на крик выбежала Полина. Увидев племянника, который обходил очередную проталину, она проголосила:

– Саша! Вернись, пара-зи-и-т!

«А-раа-зит!» – донеслось до Сашки. Он задержался у оставшейся за его спиной проталины.

– Мама…– шепнула Зина, схватив судорожно за руку мать.

– Пусть идёт, молчи… – прошептала Полина.

Словно услышав её, Сашка продолжил путь. «Кричат, что больше дров нарубил, не ходить же каждый день» – подумал.

– Оденься, мама, простынешь, – плачущим голосом проговорила Зина.

– Идиот! – дрожа от ветра и испуга, выругалась Полина. – Придёт, получит оплеуху…

– Мама, он не понимает, что можно, а что нельзя.

– Молчи, ещё зелёная учить! – напустилась мать на дочку. – Лучше быстрей иди через мост, чего доброго, заблудится.

А малый уже вступил в лес. Задрав голову, он начал прикидывать, какое дерево ему срубить. Вокруг возвышалась чаща. «Верёвку, плохо, не взял. Ладно, платком свяжу», – рассуждал. Тут он почувствовал, что защипали пальцы ног. «Как тогда, замёрзли», – подумал, вспомнив вечер, когда бабка везла его на санях. Топор тянул малыша вбок. Он вытащил его и ткнул в дерево. Но дерево рубиться не захотело. Тогда малый сел на пенёк, отдохнуть. «Посижу, решил, – и начну рубить». Осмотрелся. Вдруг солнце зашло за тучу, и в лесу потемнело, как вечером. «Больше не пойду один в лес, зачем темно стало?» – захныкал малыш. Но вспомнив, что до вечера далеко, вытер слёзы и взялся за топор.

А в это время Зина попыталась перейти реку, но лёд стал гнуться под её ногами, и она возвратилась на берег и поспешила к мосту, который был недалеко.

28

Завыл ветер, детей загоняя в дома. Серый воробышек побил клювом о стекло окна. Постучал, повертел крохотной головкой, как будто желая пожаловаться, что он больше не в силах со стужей бороться.

– Старик, это ты долбишь? – обратилась Василиса к мужу из комнаты.

– Это ветер, – скручивая дратву, откликнулся Ефим Ерёмин.

Василиса, отложив шитьё, подошла к окну.

– Пичуга это, Витина душа, видно, прилетела…

– Чепуху не мели, – ответил, сплюнув, Ефим. – Глаза не успела продрать, а уже про души толкуешь…

– А о чём толковать? – сказала, вздохнув, Василиса, засовывая в печку дрова.

– О живых, – пробасил Ефим. – Растили, растили, и остались одни, Машка и та убралась.

– Не найти ей добра с хулиганом своим, – вставила Василиса. – Чует сердце, не найти.

– Точно, – согласился Ерёмин. – Затянет куда-нибудь, и бросит. А пускай живут, как хотят, не маленькие, в советах не нуждаются. – Он удобнее сел за сапожный столик.

– Не усаживайся, старик, топай за хлебом, – прикрикнула на мужа Василиса. – Обещали привезти.

Ефим, послушавшись, снял с себя фартук. Проводив мужа, Василиса разложила выкройки и принялась шить.

В облаке холодного воздуха показалась в дверях Агафья Кирилловна.

– Я по нужде пришла, – сказала она, – не дашь мыла? Постирать хотела, а нечем.

– Нету, сватья, и грамма нету, – отвечала, руки разведя, Василиса.

Агафья Кирилловна, постояв, взялась за ручку двери.

– Посиди, сватьюшка, давно не была – богатой стала?

– Нет времени, – сказала, вздохнув, Агафья Кирилловна, зайдя в комнату и сев на табурет. – А ты всё копейки зарабатываешь.

– Без дела не сижу.

– Громко стучит Зингер, а шьёт хорошо, – сказала Агафья Кирилловна, посмотрев на тёмную от времени машинку. – У меня ситчик остался, не сошьёшь рубашку?

– Сошью, когда заказов не будет.

«Знаю твои отговорки», – подумала Агафья Кирилловна.

– Ксения не пишет? – спросила Василиса.

– Нет, молчит, – отвечала, покачав головой Агафья, Кирилловна. – Забыла ребят и нас, стариков, забыла, ума уже не приложу, как жить, Полина отнекивается от Сашки.

В избу ввалился Ефим.

– Без хлеба? – спросила Василиса.

– С хлебцем. Объявили, что не привезут, народ ушёл, а тут привезли – новая очередь, а я впереди, – доложил Ефим.

– Думаешь, не обкрутила его сука рыжая? – обратилась Василиса к Агафье Кирилловне. – Старый, – крикнула супругу, – принеси из кладовки контарь: узнаем, на сколько она тебя надула.

– Иди сама ищи его, вечно прячешь, – отозвался старик.

Василиса вышла за дверь.

– Агафья Кирилловна, пришла просто или по делу? – спросил Ефим.

– Мыла хотела попросить, постирать нечем.

– Мыло найдём.

Ефим, кряхтя, влез на табуретку и стал шарить по полатям.

Вошла Василиса; метнув взгляд на мужа, крикнула:

– Чего потерял, старый?

– Мыльца Кирилловне дам, – отозвался Ерёмин.

– Так нет мыла, ни печатки.

– Как нет, а вот.

Ефим показал кусок мыла.

Агафья Кирилловна, поблагодарив Ефима, ушла, с горькой усмешкой на губах. И лишь закрылась дверь за ней, как Василиса набросилась на супруга:

– Добрый, гляжу! Разбрасываешься, дурья башка, так бы и хватила кочергой…

– Не кричи, – перебил её Ефим. – Пожалела мыла… Агафья внуков наших обстирывает.

– Мать пусть их обстирывает, на кого побросала? Нет им от меня ничего, – отрезала Василиса, цепляя на крючок хлеб. – Что говорила – на сто грамм надула. Бери хлеб и топай, а то пропадёт кусок. Иди с весами.

Старик, не споря, вышел из дома.

Навстречу ему торопился домой, прикрыв лицо варежкой, Вовка.

– Деда, здравствуй! – крикнул он, поравнявшись с Ефимом.

– Здорово! – откликнулся Ефим. – Поди, из детсада? Некому зашить – коленка голая?

– Я сейчас разорвал.

– Понятно… Ну, беги. Да заходи – валенки подошью.

Ефим жалел внуков и старался помочь семье Рязанцевых: то даст сальца Вовке, то усадит внучат за стол, не обращая внимания на неодобрительные взгляды жены, то сунет немного денежек в ладошку Агафьи Кирилловны. Но редко ускользала от Василисы забота Ефима. «Довесок отдал»! – ворчала она, приметив, как внуку младшему он дал большой кусок хлеба, в который тот впился зубами. Но хоть и жалел он внуков, но за шалости бранил и выставлял провинившихся за дверь.

В магазине продавщица, не споря, отрезала Ефиму сто грамм хлеба. Когда он проходил мимо избы Рязанцевых, на крыльцо выбежал Вовка.

– Дед, сейчас зайти или потом? – крикнул.

– Хоть сейчас, хоть погодя, – ответил дед.

Вовка скрылся за дверью и сразу выскочил в пальтишке и шапке; они вместе вошли в избу.

– Здравствуй, баба! – пропищал Вовка, глянув на Василису.

– Здоров, лупастый, – добродушно отозвалась Василиса.

У Вовки, как и у Ксении, глаза большие и как будто задумчивые. У печи стоял сундук; на него и забрался Вовка.

– Чего вылупился, садись, поешь, – позвала Василиса.

Вовка заморгал часто, оглядывая всех, словно проснувшись. Агафья Кирилловна спрашивала его в таких случаях: «О чём, Вова, думаешь?». И он ей перечислял по пальцам, о чём думает. И начинался у них хороший разговор. «Наша баба добрая – подумал малый, усаживаясь за стол. – И эта бывает доброй: вкусно кормит. Только часто орёт на нас и называет беспризорниками».

– Деда, а мы с Сашкой беспризорники? – неожиданно спросил он.

– Ну, какие же вы беспризорники? – отвечал Ефим. – У вас два деда.

– И две бабы, – вставил Вовка.

Ему жаль стало деда, потому что чашка стояла на середине стола и, пока старик нёс ложку ко рту дрожащей рукою, в ней мало что оставалось. Поев, Ефим сел подшивать внуку валенки. Вовка снял со стенки гитару и стал дёргать струны. Василиса, стуча на швейной машинке, замурлыкала под нос старую мелодию.

29

Василий переоделся и чисто выбрился. Зоя Дмитриевна захлопала в ладоши, увидев его. Он был, действительно, хорош: не просохшие каштановые волосы лежали кольцами, голубые глаза и лицо отражали молодость. Зоя Дмитриевна, рядом стоя, смотрела на него с восхищёнием.

– К лицу вам эта рубашка! – наконец сказала, и подумала: «Милый мальчик…»

Выпив чай, молодые люди, сбежав по лестнице, пошли быстро по тротуару. На Василии была военная куртка, которая с фуражкой и кожаными перчатками придавала ему вид капитана, вернувшегося из рейса. Возле двери горкома Одинцова пожелала ему удачи в сухопутной работе:

– Смелее! Вас уже ждут.

Василий постучал в дверь. А Зоя Дмитриевна пошла в сектор учёта. В комнатке у неё стоял стол, на котором располагались чернильный прибор и печатная машинка. Ей надо было много печатать, но она не могла сосредоточиться. Тогда стала перебирать бумаги и перечитывать документы. Наконец, нашла необходимые бумаги, попыталась собраться с мыслями, но не получилось, так как каждую минуту она представляла, как он, беспомощный, погибал в море, не надеясь на помощь. И ей страшно стало при мысли, что Василий спасся совершенно случайно. И подумала, что, оказывается, ей важна их встреча. Почему? Отложив дела, она направилась к выходу.

Василий шёл по коридору в умиротворённом состоянии. Ещё бы: он выжил во время страшной трагедии в море, а теперь ещё появилась возможность набраться сил, послужив на берегу, но главное, он встретил женщину, о которой, казалось, давно мечтал. В кармане его куртки лежала записка с адресом общежития. Он вышел на воздух, в лицо ему дунул тёплый ветер, слышно было, как капли, падая с крыши, шлёпают по тротуару, вверху уже сияли звёзды. Василий повторил про себя адрес общежития: «Севастопольская, 27». По обеим сторонам крыльца стояли металлические скамьи. На одной из них человек, под фонарём, читал газету. Василий сверху спросил:

– Не подскажете, где улица Севастопольская?

– Близко, – женский голос. – Как ваши успехи? – Встала она. – Я жду вас, хочу узнать результат.

Василий обрадовался и воскликнул с жаром:

– Зоя Дмитриевна, а я не подумал, что это вы, как же хорошо, что это вы! А то я в городе совершенно один.

Последнее произнёс он с восторгом, что не соответствовало смыслу сказанного. Зоя Дмитриевна заглянула в записку.

– Севастопольская, двадцать семь. Отсюда пара кварталов. Нам с вами по пути, я провожу вас, – сказала она просто, без кокетства, как старинному знакомому.

Молодые люди пошли, не спеша, по слабо освещённой улице.

30

Ветер усилился, качая ветви кустов и деревьев. Мороз укусил за щёку малыша и даже забрался к нему под фуфайку. Платок, снятый малышом с пояса, валялся на снегу, на него он положил прутья. Пока он собирал эти веточки, ему было не холодно, но, когда присел отдохнуть на пенёк, руки и ноги у него защипало. «Жаль, нет спичек, я бы костёр разжёг», – подумал он. Закинув, как взрослый дровосек, вязанку на спину, он пошёл к реке, ступил на лёд и, минуя проталины, подался к берегу. Трудно дался ему подъём по крутому берегу. Но вот и пекарня. В окне он увидел кулак. «Это понарошку, – подумал Сашка, – я же большой молодец: принёс дров». Он вошёл в избу.

– Вот и я – на зиму дровец заготовил! – громко проговорил он.

Посредине комнаты, подперев бока руками, стояла Полина.

– Явился, паразит! – зашумела она.

Малому стало обидно, что тётя Поля кричит. Он брови нахмурил, зашмыгал носом и, со слёзками на глазах, проговорил:

– Я за дровами ходил, а ты ругаешься.

– Тебя не ругать, тебя убить мало! – продолжала кричать Полина, расстёгивая пуговицы на фуфайке мальчика.

Повесив на гвоздик фуфайку, она выскочила в сени, чтоб выкинуть его прутики.

– А где топор? – раздался крик. В горле у Сашки пересохло: он вспомнил, что забыл его за рекой.

Полина влетела в избу:

– Убью, змеёныш: последний топор утащил! – закричала она и шлёпнула Сашку по спине:

– Замолчи, а то ещё получишь!

Малыш с трудом сдержал плач, робко поглядывая на тётку, и стал стаскивать с ноги ботинок. Длинный Зинкин чулок сполз у него с ноги, потому что не оказалось резинки. Полина посмотрела на это и снова подпёрла бока руками.

– И резинки посеял, вот паршивец… Навязался, завтра же к бабке отведу!

Послышался за дверью шум, вошла Зина.

– Явился! – отдышавшись, она обняла Сашку.

На щеках малыша блестели слёзы; он прижался к сестре, его тельце вздрагивало. Зина осуждающе глянула на мать, которая повязывала платок перед зеркалом.

– Он не сделал ничего худого, за что ты его? – возмущённо обронила Зина.

– Не сделал? – в свою очередь возмутилась Полина. – Топор посеял, резинки посеял, сам мог утонуть! – стала она загибать пальцы.

– Топор я принесла.

Малыш перестал хныкать и, покосившись на тётку, протянул:

– Топор нашли, и резинки найдём, а ты ругаешься, – сказал он, уткнувшись сестре в коленки.

– Не плачь, Сашенька, и охота тебе плакать? – проговорила Зина, когда Полина удалилась.

– Ты не знаешь, почему я плачу, – ответил малыш, вытирая грязной ладонью щёки. – Она отведёт меня домой…

– Не отведёт: у неё недостача, ей не до тебя, – серьёзно, как взрослому, объяснила Зина. Малыш понимающе мотнул головой.

Полина Семёновна проторговалась.

«Столько лет в торговле, – толковали местные бабы, – а не научилась торговать. – Где это видано, чтобы продавец без хлеба остался?»

– Без хлеба осталась, – пожаловалась Полина старухе, – за месяц карточки отдала.

– Что ж так плохо торговала, Полина Семёновна? – подзадорила её бабушка, принимая с весов свежевыпеченный хлеб.

– Не могу по-другому, – ответила Полина. – Если недовешу хоть грамм, так потом думаю, что у человека дети голодные, а я его обманула.

Много было разговоров в магазине меж сердобольных тёток. Семья Полинина постилась. Но потом случилось непредвиденное событие: из пришедших за хлебом жителей посёлка довесок никто не взял. Полина растерялась, увидев на прилавке гору из кусков.

– Мама, неужели этот хлеб весь наш? – спросила Зина.

А у Полины перехватило горло, она лишь закивала.

– Много как! – восхитилась Зина. – Куда столько денем?

– Как куда, есть будем! – вскричал Сашка и, взяв большой кусок, с жадностью впился в него зубами.

– Кушайте, милые! – сказала Полина, не сдерживая слёз. «Какие же у нас добрые люди!»– подумала.

Вечер прошёл за хорошим разговором. А на другой день Полина собралась сходить к матери: от неё принесли письмо со следами слёз. «Пишу и плачу, – писала мать. – Денег нет, есть нечего, старик не помогает, Анюта ходит на работу голодная. Если можешь, принеси картошки, слёзно прошу. Оставалась капуста солёная, но утащили из сеней, кто – не знаю. За дровами ходила, сушняк подбирала, но чуть не нарвалась на штраф, теперь на станцию пойду – уголь собирать».

Полина дочитывала письмо, а Сашка, внимательно слушавший тётку, захныкал и сказал:

– Пойду к бабе, дров ей принесу.

– Молчи, помощник! – прикрикнула на него Полина. – Живи здесь.

– Пойду! – настаивал малый. – Там Аня, Вова, пойду к ним.

– Раз хочешь, пошли, – согласилась Полина.

– Не бери его, мама, – шепнула Зина на ухо матери. – Идти далеко. Пусть с нами поживёт, сам же хотел.

Полина посмотрела на Сашку, а тот уже натянул на ногу ботиночек; тогда она махнула рукой и стала накладывать в мешок картошку. Сашка спросил:

– Мы бабе и хлеба отнесём?

– Конечно, – улыбнулась Полина.

– А мы по дороге или по линии пойдём? – не отступал Сашка.

– Отвяжись, худая жисть! – отмахнулась Полина.

Сборы закончились. За дверь выкатился тепло укутанный малыш, следом Полина Семёновна. Холод, что был ночью, отступил, заметно потеплело. Утоптанный снег подтаял, ноги скользили, и малыш часто падал.

– И что, – Полина посмотрела на Сашку, – идти не можешь? Горюшко моё.

Взяв мешок в руку, она подставила малышу спину и, кряхтя, потащилась к насыпи, надеясь, что по шпалам идти будет легче. Мимо тянулись массивы леса. Стало темнеть. Над горизонтом появились звёзды.

– Идти ещё далеко? – спросил Сашка. – Идём, идём, а домов нет, так и устанем. Давай дров насобираем – вон сколько их.

Полина засмеялась:

– Сам на загривке, а ещё дров хочешь прихватить.

Наконец показались огни домов. Полина остановилась, чтобы перевести дух:

– Скоро дойдём.

Она встряхнулась и пошла быстрей. А Сашка залюбовался яркими огнями, которые сияли и сливались в блестящие полосы.

31

К концу шёл сорок четвёртый год. Война продолжалась, и её тяжесть ощущалась даже в сибирском тылу. Тем более, что голодную жизнь усугублял холод.

– Когда же конец этой войне… – вздохнул Ерёмин, наклоняясь над сапожным столом.

Сидя на скамье, Семён Рязанцев покуривал самосад.

– Не видать конца, – поддержал он, затягиваясь дымом.

– Раньше, – забасил Ерёмин, – к Новому году баба накупит всего, стряпню разведёт, пышек наварит, нажарит, а теперь даже промочить горло нечем. – Он ловко раскроил кожу и насадил её на колодку.

Семён наблюдал за ним:

– Что шьёшь?

– Тапочки; надо к вечеру сшить, а то со жратвой плохо.

– Со жратвой плохо… Мальчишек в приют надо бы увести, кормить совсем нечем, – высказался Рязанцев. – Своей говорю: давай отведём, нечего морить, там им сытней будет, а она – жалко. Чуток погляжу, а то сам отведу.

– Если лучше не будет, отведи, – согласился Ефим.

Открылась дверь, вошла Василиса, придерживая под руку плачущую Агафью Кирилловну.

– Что стряслось? – спросил, взволнованно привстав, Ефим.

– Ребяток в приют отвела и ревёт, свету белого не видит, – сказала, скинув платок, Василиса.

Агафья Кирилловна села на табурет, закрыв лицо руками.

– Чего ты! – подскочил к ней Семён. – Там им лучше будет!

Агафья Кирилловна стала успокаиваться.

– Не знаю, – хриплым голосом проговорила она. – Надо бы забрать…

– Правильно, сватьюшка, – поддержала Василиса, – забери, если невмоготу.

– Чего забери? – вмешался Семён. – Повременит пусть.

– И правда, может, повременить, Агаша? – спросила Василиса.

– Повременю, – согласилась Агафья Кирилловна. – Привела я их, а директор, добрая с виду женщина, за руку их повела. И сдавило у меня в груди, – вытирая слёзы, рассказывала Агафья Кирилловна. – Пошла я и до самого дома ревмя ревела.

32

Воспитательница в белом халате выкупала обоих братьев в ванне и вручила им одежду. Сашке она была велика, а Вовке куртка и штаны оказались малы. Пока у братьев не прошёл страх, они смотрели друг на друга, как бы задавая вопрос: «Надо это или нет?». Тётя повела их по коридору; вслед за ними потянулись дети – рослые и малые. Некоторые руками махали и кричали:

– Новенькие! Новенькие!

Вошли в спальню, заставленную кроватками.

– Тут будете спать, – сказала воспитательница, показав братьям на коечки, заправленные простынями. – а сейчас с ребятами познакомьтесь.

Большеголовый подросток сдерживал толпу мальчишек, напирающих с боков. Он был крупнее других.

– Рыбин, – обратилась воспитательница к нему, – знакомьтесь, только шуметь не надо.

Уходя, она оглянулась. Ребятишки обступили Ерёминых, разглядывая обоих, как диковинку. Большеголовый улыбнулся и сказал:

– Чего приуныли, воспитательница вернётся.

– Вы приютские? – спросил Сашка.

– Приютские. – зло ответил Рыбин. – А вы не приютские?

Он положил ладонь Сашке на голову; малыш пытался удержаться, чтобы не поддаться, но закачался.

– Эй! – закричал Вовка. – Убери клешню!

– Ух, ты! – головастик надул щёки, отчего голова его показалась ещё крупнее. – Тебя не трогают, так стой! – Но он опасливо глянул на кулаки Вовки.

– Это мой брат, – сказал Вовка. – За него я рожу любому намылю!

– Точно, – подтвердил Сашка, – он запросто тебя отлупит.

– А жаловаться не побежит? – отвечал головастик, усмехнувшись и посмотрев на ребят.

– Он не ябеда! – возмутился Сашка, поглядывая на брата и ребят.

– Так пускай сладит со мной.

Он ухватил Вовку за рубаху и дёрнул на себя. Мальчишки стали полукругом, предвкушая зрелище.

– Отпусти! – сжав зубы, прошипел Вовка.

– Ага, струсил!

– В другой раз почешу о тебя кулаки, – сохраняя спокойствие, отвечал Вовка.

Видимо, большеголового взбесило спокойствие новенького, он толкнул его; Вовка, не удержавшись, упал на постель.

– Поднимись! – зашипел головастик.

Вовка вскочил и набросился на обидчика. Замелькали кулаки. От неожиданности головастик растерялся и прикрыл лицо руками. Но, получив удар в живот, упал на пол. Мальчишки зашумели. Сашка в ладоши захлопал. Но один мальчик, огненно-рыжий, глянув на ребят и Рыбина, зашипел:

– Лыбитесь… А он нашего отлупил.

Послышались злые голоса, к рыжему подошли ещё двое. Вовка стал к стене. Сашка подскочил к нему и стал рядом.

– Уйди! – тяжело дыша, сказал ему Вовка.

Головастик поднялся с пола. Четверо подступили к Ерёминым. Вовка оттолкнул брата в сторону, но тот вернулся. Один из мальчишек спросил:

– Будешь драться?

Вовка промолчал, глядя на мальчишек исподлобья. Рыжий замахнулся. При этом, почти зацепил кулаком Сашку. Увидев прямо перед носом кулак, Сашка, как собачонка, вцепился в него зубами. Раздался крик. В комнату вбежала воспитательница. Мальчишки стали оттаскивать Сашку в сторону, и тогда хозяин кулака заорал ещё громче.

– Ерёмин, отпусти, ему больно! – крикнула Лидия Ивановна.

Сашка отрицательно замотал головой и, как бульдожек, сжал крепче зубы, бегая глазами. Подошёл Вовка:

– Отпусти, кому говорю!

Сашка послушно отошёл.

– Что произошло? – спросила воспитательница

– Ничего, – ответил Рыбин, прикрывая рукой синяк.

– Вижу, что ничего; но глядите, чтоб больше такого не было, – пригрозила воспитательница. – А тебя, – она глянула на Сашку, который высунулся из-за спины брата, – придётся запереть одного в комнате.

Она резко повернулась и ушла. Некоторое время мальчишки молчали. Первым заговорил большеголовый:

– Мириться давайте, – он подошёл к Вовке и робко протянул ему руку. Вовка пожал её.

– Мирись тоже, – головастик обратился к рыжему пацану.

– Ага, мирись, глянь… – прошипел тот, показав круг, который отпечатал Сашкины зубы.

За дверями, прислушиваясь, стояли Лидия Ивановна и директор.

– Ничего, помирятся, – сказала директор.

– Помирятся, конечно, но это так нельзя оставлять. Младшего стоит хоть на час закрыть в одиночку.

– Что вы, Лидия Ивановна! – возмутилась директор. – Как можно такого малыша садить в карцер!

– Но он тогда здесь всех перекусает! – настаивала на своём воспитательница.

33

Агафья Кирилловна приходила в приют к внукам часто. Старший на вопрос её, как им тут живётся, только мотнул головой, а младший крепко обнял её и, заплакав, попросил:

– Забери нас, баба, слушаться тебя будем, любить будем, – голосок жалобный. – Ну, забери!

Агафья Кирилловна, прослезившись, ответила внуку, гладя его по голове:

– Кушать нечего, милый мой…

– А мы мало кушать будем, баба, забери! – ныл Сашка, гладя руку ей, слёзы на морщинистой руке оставили след мокрый.

– Потерпите, ребятки, – как-то попросила внуков бабка. – Скоро Новый год, подарки получите, тогда и заберу обоих.

– Я подарок домой отнесу, – сказал Вовка.

– Я тоже, – поддержал Сашка.

– Молчите, не успеете получить, как съедите, – сказала, засмеявшись, бабка.

Сашка промолчал, потому что не знал, что такое подарок, и как его получают. Зато после ухода бабушки он повеселел, стал бегать по коридору и кидаться кубиками в ребят, за что и они швыряли в него кубики.

После ужина дети потянулись в спальню. По обыкновению, спать не хотел никто. Воспитательница пыталась успокоить детей, а потом принесла книжку и стала читать вполголоса волшебную сказку. Дети слушали её, сидя на кроватях. Увидев это, воспитательница выключила свет и со словами: «спите, ребятки, поздно», вышла, прикрыв дверь.

– Вова, – шепнул Сашка, – знаешь, что?

– Что?

– Я люблю, когда темно, ты тоже?

– Нет.

– Дурак.

– Встану, получишь дурака! – громко сказал Вовка.

Кто-то подкрался к их кроватям.

– Эй, Вова! – позвал голос.

– Кто это? – откликнулся Вовка.

– Рыбин и Лёнька, -

шёпот из темноты. – Знаешь, зачем мы пришли?

– Зачем? – одновременно спросили братья.

– Пойдёшь сову смотреть?

– Которая в Красном уголке? – спросил Вовка.

– Да. Пойдёшь?

– Пойду! – согласился Вовка и спрыгнул с кровати.

– А я? – спросил Сашка, скинув с себя одеяло.

– Не ходи, – шепнул Рыбин, – ещё напугаешься: у неё глаза горят, как головёшки.

– Пусть идёт! – сказал Вовка. – Всё равно не отстанет.

Мальчишки прошмыгнули в конец коридора, тихо шлёпая босыми ногами. Лёнька чуть открыл дверь Красного уголка; полоска света упала на тёмный низ комнаты, головы мальчишек всунулись в щель.

– Вон она, – проговорил Рыбин.

Из угла блеснули зелёные глаза.

– Давай её в спальню утащим, – предложил Лёнька.

Он стал двигаться вдоль стены, остальные – за ним. До совы оставалось недалеко, когда Сашка упал, запутавшись в своих ногах. Сова захлопала крыльями, да так громко, что Рыбин попятился. «У-фф» – вздохнула сова. Вовка захохотал. Все поскакали к выходу. Теперь упал Вовка, остальные завалились на него. Со смехом, мальчишки побежали по коридору, оставив Сашку в комнате. Услышав шум из угла, он кинулся к двери и чуть не сбил с ног воспитательницу.

– Опять хулиганишь! – прошипела Лидия Ивановна. – Марш в постель!

Шлёпая босиком, Сашка вбежал в спальню и нырнул под одеяло, не зная, кого больше испугался – воспитательницу или сову. «Теперь точно запрёт меня к крысам, – подумал он, кутаясь с головой в одеяло». Когда он уснул, ему приснилось лицо бабы, она улыбалась; но тут мимо проплыла голова Рыбина, следом – голова Лидии Ивановны. Она широко раскрыла рот, но вместо слов послышалось: «У-фф».

В спальню вошла воспитательница. Она обошла детские кровати, аккуратно поправляя одеяла и подушки у детей. «Бедные сиротки, – подумала Лидия Ивановна. – Но нельзя не быть строгой к ним, а в принципе они все хорошие, и я их люблю, и хотела бы, чтоб всё сложилась у них хорошо». Она ласковым взглядом окинула спящую детвору и вышла, прикрыв дверь.

34

Война принесла много бедствий горожанам сибирского города, ни взрослых не щадя, ни маленьких. Но были и радости. Письмо с фронта – радость, гитлеровцы отступили – радость. И детский приют к Новому году постарался принести радость воспитанникам: побаловать их подарками. Однако подарки были приготовлены согласно списку, не учитывая недавно поступивших детей, на что воспитательницы посетовали. И тогда старожилы стали коситься на новичков.

Сашка каждый час забегал в спальню, чтобы поднять подушку, потому что от ребят слышал, что в том году подарок клали именно сюда.

Поужинав, дети, необыкновенно послушные в этот раз, потянулись в спальню. Сашка, глянув под подушку, пристал к брату: почему подарок не несут? Брат отмахнулся от него, и тогда Сашка залез под одеяло и пролил слёзы на свою горькую жизнь. Ночью он часто просыпался и рукой щупал под подушкой.

Рано утром директор и воспитательница внесли в спальню картонный ящик. Дети спали. Спал и Саша Ерёмин, измученный ожиданием радости, а ручонку он так и держал под подушкой. Женщины прошлись между детскими кроватками, разнося кульки. Первые утренние лучи солнца ложились на спящих детей. И светом озарялись глаза женщин.

– Пусть поспят, – поправив волосы, прошептала директор, и добавила: – Мало у них радости.

Стало светать. Кто-то из детей открыл глаза и, нащупав под подушкой долгожданный кулёк, заорал:

– Сони, гляньте!

Сашка присел на постели и уставился на малыша, который вытаскивал конфету из кулька. И тогда, с волнением, он поднял край своей подушки – и там, наконец, нащупал свой подарок!

– И у меня есть! – захлёбываясь от радости, крикнул он и потряс кульком.

Стали пробуждаться и рассматривать подарки воспитанники приюта.

– Вова, Вовочка! – воскликнул Сашка, толкая брата; тот открыл глаза. – Смотри, смотри! – вскрикнул Сашка, показав на кулёк. – Глянь у себя!

Вовка лениво вытащил свой подарок, глянул в него и положил на место. И лёг, собираясь дальше спать. Тогда и Сашка сунул под подушку свой кулёк и лёг, последовав примеру брата. Но спать ему не хотелось. В спальню вошли директор и воспитательница.

– Здравствуйте, дети! – торжественно сказала директор. – Поздравляем, милые наши ребята, вас с Новогодним праздником!

– Спасибо! – послышалось дружно.

Сашка сел на постель и тоже закричал, но когда уже все смолкли: «Спа-си-бо!» В комнате стало тихо-тихо. А потом раздался хохот – смеялись дети, смеялись взрослые, все смеялись над Сашкой. Конечно, им было всё равно, над кем смеяться, просто у всех было хорошее настроение. Сашка посмотрел на брата. Тот не смеялся. «Он надо мной смеяться не будет» – подумал Сашка. И вдруг заулыбался сам. Все глянули, кому это улыбается Ерёмин. В дверях, в слезах, стояла Агафья Кирилловна.

– Извините, товарищ директор, – с волнением сказала она. – Пришла я за внуками, невмоготу без них.

Сашка, сорвавшись с места, подлетел к бабушке и вцепился в её ладонь.

– Вова! – окликнула бабушка старшего внука. – Пошли собираться!

Директор повела Агафью Кирилловну и детей в приёмную комнату. Пока братья одевались, Агафья Кирилловна всё извинялась, ссылаясь на то, что не в силах обходиться без малышей.

– Понимаю, понимаю вас, бабушка! – горячо ответила директор. – Но если будет снова тяжело от недостатка, приходите, я помогу – ребяток возьму обратно.

Агафья Кирилловна, поблагодарила добрую женщину и, с ликованием в душе, пошла с малыми домой.

– Баба! – воскликнул Сашка, остановившись около сарая с заснеженной крышей. – Ты помнишь, как сюда шли?

– Конечно, помню, – отозвалась бабушка.

– Тут висела кошка на проводе…

– Вон она, висит, как висела, – перебил Сашку брат.

– Правда! – воскликнул Сашка. – Та самая! Бедная киска, мы снимем тебя и в огороде похороним.

– Как можно в огороде кошек хоронить, Саша, – возмутилась Агафья Кирилловна.

– А мы уже одну закопали возле колодца, а другую – под окном.

– Батюшки, когда же вы их хоронили? – сморщившись, спросила бабка.

– В огороде летом, а у окна после, когда земля мороженной стала, – рассказывал Сашка.

– А ты чего замолчал, – обратилась бабка к Вовке, – ты ведь этим делом хороводил.

– Нет, нет! – воскликнул Сашка. – Будет Вовка кошек хоронить, это мы с Борькой.

Увидев мальчиков в окно, выскочила на крыльцо Анна, в дверь высунул седую голову Семён Рязанцев.

– Гостей встречайте! – махнула рукой Агафья Кирилловна. – Прилетели милые голубки, – нежным голосом сказала она, стряхивая снег с обоих.

– Баба! – отчаянно вскрикнул Вовка.

– Чего кричишь?

– Подарки оставили…– плачевным голосом проговорил он.

– И бог с ними, оставили, значит, говорить поздно.

Подбежал Сашка:

– Не бог с ними, вот они, оба! – заявил он и вытащил из-за пазухи кульки.

Бабка высыпала конфеты из одного кулька в тарелку, а Сашке прошептала:

– Зови всех – чай будем пить, Новый год встретим… – сказала она и вытерла слёзы.

Шумно стало в доме Рязанцевых, радость жизни вернулась к старикам. Повеселела Агафья Кирилловна, а Семён реже кричал на неё, Анна же спешила с завода домой, чтоб побаловаться с малышами.

35

Совместный труд помог сближению Василия Рязанцева с Зоей Дмитриевной. Живя в общежитии, он часто посещал Одинцовых. Родители Зои его тепло встречали, поили чаем, расспрашивали о военных днях, о ранениях, которые беспокоили его.

Как-то он не пришёл на службу, а вечером – на занятия. Зоя Дмитриевна отправилась к нему, в общежитие. Ей сказали, что он в больнице – открылась рана.

Она вошла в палату и присела на край его кровати. Свежий, розовощёкий! Кто бы подумал, что у него критическое состояние.

– Как, Вася, дела? Что с тобой?

– Ничего, скоро на работу.

– Как скоро?

– На днях, а может, раньше, – пошутил Василий.

Около месяца пролежал он в больнице. Зоя Дмитриевна навещала его. Придя, она садилась на край его постели, и молодые люди подолгу разговаривали или молчаливо глядели друг на друга. Василий ждал её посещений и волновался, если она опаздывала.

Как-то выдалась хмурая погода, в окна больницы накатывалась тень. Затаив дыхание, Василий прислушивался к шагам в коридоре. «Вчера в это время она была здесь» – мучила его мысль. Он давно понял, что любит эту милую женщину и жить без неё уже не сможет. «Сегодня предложу ей выйти за меня замуж» – решил он, при этом в груди он почувствовал волнение.

Но она не пришла сегодня. Не приходила и в последующие дни. Что только не передумал он. Врач на утреннем обходе задержался у его постели; покачал головой и насупился, всмотревшись в выражение его лица.

– Возьмите себя в руки, товарищ, что с вами? Так никогда мы вас не поднимем, – строго сказал.

К вечеру Василию стало совсем плохо. Поднялась температура. Медсестра постоянно клала на лоб его резиновую грелку со льдом.

В больницу вошла Зоя Одинцова. Её тут знали, поэтому без вопросов выдали халат и сандалии. Она быстро поднялась на второй этаж. Её встретила медсестра. На вопрос: «как мой больной», сказала:

– Вы кстати, ему стало хуже, кризис, видимо.

Зоя Дмитриевна, страшно расстроенная известием, поспешила в его палату. Рязанцев лежал, раскинувшись, на шее его блестели капли пота. Она села рядом и поправила съехавшую со лба его грелку. Василий открыл глаза.

– Пожалуйста, пить подайте…– с трудом произнёс.

Зоя Дмитриевна поднесла стакан воды к губам его. До утра просидела она в палате. Он порой приходил в себя, но сразу же терял сознание. В короткие минуты просветления он упрашивал её отправляться домой, говорил, что ему хорошо, гладил руку ей. И снова начинал бредить. Она в этом бреду услышала многое и про себя – и то, как он её любит, и как бы хотел жениться на ней, только вряд ли согласиться она пойти замуж за моряка ещё раз. Он ловил её пальцы, а когда находил, то прижимал их к груди. Она сидела, не двигаясь, боясь неловким движением причинить ему боль. Только под утро, когда солнце осветило комнату, он уснул, и дыхание его стало ровным. В палату вошла медсестра; увидев клевавшую носом сидельцу, улыбнулась и сказала:

– Девушка, пробуждайтесь!

Зоя Дмитриевна встала и посмотрела сонно на неё, не понимая, в чём дело.

– Доброе утро! – поприветствовала её медсестра и добавила: – пусть поспит, ему это нужно, а вам ни к чему себя мучить.

Они прошлись по коридору, спустились к гардеробу, переговариваясь.

– Я ему скажу, когда он проснётся, что вы просидели рядом с ним всю ночь, – хитро улыбаясь, сказала медсестра. – Только на брата, как вы сказали, он не похож.

– Вы правы, он не брат, он жених, – смущённо ответила Зоя Дмитриевна.

– Ну, это больше, чем брат! – воскликнула шутливо медсестра.

Зоя Дмитриевна отправилась на работу. Она шла, дыша ароматом свежего утреннего воздуха, понимая всё ясней, что Василий ей дорог, недаром она так скучала по нему все эти дни, когда её отправили в командировку. И вспомнила, о чём он говорил в бреду, понимая, что это же скажет, когда поправится.

Вечером ей позвонила медсестра, передала "привет" от Василия и то, что он хочет её видеть. И добавила, что больному лучше. Зоя Дмитриевна поблагодарила медичку за добрую новость и направилась в больницу.

36

Весна брала своё: солнце разогрело булыжник на дорогах, у оград домов и бараков растопило остатки снега. Под окном, на завалинке, грел старые кости дед Рязанцев. Он глядел на покосившийся забор, на калитку, вздыхал, потирал ладони, тянул самосад и думал о своём.

– Деда! – нарушил его неземные мысли Сашка. – Глянь, папироса погасла.

Семён, покачав головой, раскурил цигарку. Из сарая вышел Вовка с дружком.

– Эй, бесенята! – позвал Семён. – Подойдите-ка!

Бесенята переглянулись.

– А зачем? – спросил Вовка.

– Идите, раз зову!

Дети опасливо подошли.

– А ну, покажь, отшельник! – прикрикнул дед, строго глядя на Вовкиного друга. – Покажь, что прячешь в рукаве!

– Нету ничего, – ответил мальчик, руку убрав за спину.

– Нету, говоришь? – вскричал дед и, спрыгнув по-молодецки с завалинки, поднял руку пацана вверх, из рукава мальчишки потянулась струя дыма.

– Отшельники, курили в сарае! – заорал дед.

– Деда! – взмолился Вовка. – Это не табак, это мох.

– Курильщики… Курят-то не мох, а табак. – ухмыляясь, сказал дед и смачно вдохнул в себя дым, потом поднёс к губам мальчишки цигарку. – На-ка, втяни!

Тот опасливо посмотрел на старика и вдохнул дым: «крепкий!»

– Не так, – подсказал Семён. – Тяни пошибче.

Мальчишка, затянувшись, закашлялся, из распахнутых глаз его брызнули слёзы; закрыв рукой рот, он убежал за сарай. Семён пощипал бородёнку и, улыбаясь, подал цигарку Вовке. Тот поднёс её к губам и тоже глотнул дым глубоко в себя. И тоже закашлялся, и поскакал за другом. Семён затрясся от смеха, вытирая слезившиеся глаза. Пока он смеялся, Сашка подобрал кинутый Вовкой окурок и, присев на корточки, начал разглядывать его.

– Чего смотришь? – усмехнувшись, сказал дед. – Давай, затянись.

– И я за ними побегу? – спросил Сашка.

– Погляжу, крепкий ты, али нет.

Сашка набрал в рот дым и, морщась, выдохнул его.

– Не так, – подсказал Семён. Он взял окурок и стал показывать, как надо делать правильно.

Сашка снова наполнил рот дымом, посматривая на сарай, за которым слышался кашель, и глубоко вдохнул его. У него сразу перехватило дыхание, он застучал себя по груди кулачком и закашлялся. А Семён покатился со смеху, глядя, как трёт ладонью глаза и кашляет внук.

– Ну, как? – спросил он, прижав к себе Сашку, который снизу смотрел пьяными глазами.

Малый поднял вверх палец и, заикаясь, проговорил:

– Во-о как накурился!

Снова сел на завалинку Семён глядеть в одну точку и думать о своём.

– Старый пёс, отравил мальчишку! – послышался голос Агафьи Кирилловны через приоткрытую дверь.

У порога над ведром склонился Сашка, в рот толкая пальчики.

– Дальше суй, дальше, – учила бабка. – Вырвешь, сразу полегчает. Хотела тебя к Польке взять, а теперь брата возьму.

– Вовка тоже курил, почему его?

– Ты зелёный весь.

– Не зелёный, возьми.

– Ладно, иди, одевайся, пойдём, – сказала бабка, улыбаясь.

Сашка, сорвавшись с места, побежал переодеваться. Спрыгнув с крыльца, он догнал бабку и, оглянувшись, помахал деду Семёну рукой.

– Баба, а скоро листки появятся? – Сашка решил поговорить…

– Скоро, весна на носу, – ответила Агафья Кирилловна.

– На носу? – спросил внук.

– На носу, – ответила, засмеявшись, бабушка.

Сашка с удивлением потрогал нос:

– Нет ничего.

– Зато под носом есть.

Сашка шмыгнул носом и обогнал её. Так и топал он впереди бабки до пекарни. Когда подходили к ней, из двери выбежала, с радостным криком, Зина.

37

Весна устлала ещё недавно заснеженные равнины зеленью. В городском парке по вечерам заиграл оркестр. Правда, парней на танцплощадке не было, одни подростки.

– Согласись, стало легче трудиться, – обратилась к подруге Анна Рязанцева.

Сидя на лавке, расположенной внутри танцплощадки, они разговаривали.

– Да, как немцев погнали, и у меня такое же настроение, – сказала Неля.

– Только утром подниматься трудно, – сказала, вздохнув, Анна. – Кто разбудит меня завтра? Мама и Сашка у Польки, а батьку самого не добудишься, разве проснётся Вовка. Может, у меня переночуешь?

– Меня дома потеряют, – пощипывая косу, ответила Неля. – Хотя давай раньше с танцев уйдём, я предупрежу.

Они поднялись: оркестр заиграл вальс Дунайские волны. Покружившись, подруги решили уйти. Контролёр спросила:

– Собрались погулять? Контрамарки возьмите.

– Мы не вернёмся, – пояснила Анна.

Это услышали толпящиеся у танцплощадки подростки. Один из них возмутился: «А чего не взяли контрамарки? Нам бы отдали». «Отдадим в другой раз, мальчик», – смеясь, ответила Анна.

Напевая и переговариваясь, они пошли по ярко освещённой улице, ступая легко, как будто паря над землёй. В смехе, во взглядах несли они минуты чудного возраста. Пожилой прохожий, увидевший их, покачал головой, подумав, что в стране трудное время, столько горя, а эти легкомысленные барышни хохочут.

Эй, прохожий, хоть на мгновенье обернись на свою юность. Не она ли тебя подгоняла идти смело вперёд? Вспомни её взгляд, вспомни её силу, которой не было предела. Что опасности ей? Что трудности? Себя не жалея, она на заводе, в шахте работает по две смены подряд или добровольно записывается на фронт, веря в победу, а не в смерть; с ней беда не беда, с ней слабый становится богатырём!

38

С утра Полина отчитала дочь, а Сашке наладила подзатыльник. Сделав разгон детворе, она высказала им:

– И когда же вы полезным делом займётесь?

Зина не стерпела:

– Мам, о чём ты? Я салфетку мережу, а Саше за дровами разве сходить?

Она в упор глянула на мать, на глазах её блеснули слёзы.

– Довольно хныкать, – смягчилась Полина. – Найду вам занятие. Сходите за смолой. Наскребёте, а я сварю серы, и продадим. Мальчишки продают банками. Когда поедите, научу вас, как брать смолу.

Сашка загорелся:

– Пойдём, Зина, пойдём!

– Пойдём, – согласилась Зина и отложила рукоделье.

– Супу поешьте! – прикрикнула Полина.

Поев наскоро, дети стали вопросами досаждать Полине.

– Не терпится? – тётка с неудовольствием шикнула на Сашку, оттопырив губы, что говорило о плохом её настроении.

Сашка хорошо знал это. У, какой вид! Не зря он однажды подумал, что тётка собралась идти на войну, бить фашистов. На самом же деле вид такой свидетельствовал о том, что задавать лишние вопросы ей не надо, иначе можно получить оплеуху. Как бы там ни было, дети направились в чащу, перейдя речку по мосту.

Смолы на ближних с мостом берёзах не оказалось – вероятно, мальчишки уже побывали тут. Зина, придерживаясь края берега реки, направилась к лесу. Сашка шёл за ней, махая прутом. Вниз из-под ног его катились камешки и, булькая, тонули в речке. Так как тётка утром пресекла Сашкины вопросы, то их накопилось у него много. «Почему весной на деревьях смола? Почему около воды гладкие камни? Почему пела, а теперь замолчала птица?» Зине вопросы его надоели, и она ускорила шаги. Сашка, махнув рукой, задержался. В одном месте на камне лежала палка. Сашка подошёл к ней и тронул прутом. Палка зашевелилась. Зина, оглянувшись, увидела гадюку. Дико заорав, она подбежала к малышу и оттащила его в сторону. Змея зашипела. Зина, держа Сашкину руку, прыгнула вниз, к реке. Сверху что-то свалилось – то ли змея, то ли ветка, но Зина, испугавшись, метнулась в воду, продолжая держать Сашку за руку. И не достала дна… Оба окунулись с головой. Зина плавала хорошо, потому сразу вынырнула. Сашка, дрожа, мёртвой хваткой вцепился в неё. Обоих понесло течением. К счастью, Зина почувствовала вскоре ногами дно. И берег тут был не отвесным. Придя в себя и не отпуская руки малыша, который весь дрожал, Зина выбралась на сушу. Лес подступил к воде; тень от прибрежных деревьев купалась в ней. Недалеко рубили дерево, вот оно упало, треща ломающимися ветками.

– Снимай рубаху и штаны! – стуча зубами, прикрикнула Зина.

Она помогла малышу снять рубаху, а штаны он, отвернувшись, снял сам. Отжав его тряпки, Зина потрясла их и приказала:

– Теперь оденься, на солнце досохнешь.

Платье Зина с себя не сняла, только отжала внизу.

– Пошли быстрей, надо согреться, – приказала Зина и направила шаги к лесу, не выпуская Сашкиной руки.

Они вышли к поляне. Солнце светило ярко. Окружали поляну старые берёзы.

– Тут и наскребём! – обрадовано сказала Зина.

– Зина, – оправившись от испуга и согревшись, Сашка вернул привычку задавать вопросы, – правда, что русалки любят сидеть на камнях?

– Наверное, правда.

– Я знаю, почему: им холодно в воде, вот они и греются.

Из леса шли они, едва передвигая ноги. Зина несла кусок бересты, на которой лежал тонкий слой смолы. Как отполированная, она отражала лучи солнца.

– Смотри, как красиво! – восхищённо сказала Зина.

– Смолы не видела? – буркнул Сашка.

– Эх ты, – осуждающе сказала Зина, – не любишь красоту, – и, мечтательно улыбаясь, продолжила: – А я люблю смотреть на облака, на птичек.

Полины дома не было.

– Где же мама? – вздохнула Зина, положив бересту на лавку.

– Сплетни собирает, – брякнул малыш и осёкся, увидев неодобрительный взгляд сестры.

– Иди, умойся, болтун, где мыло, знаешь!

Сашка, с ковшом, отправился за водой, в сени. Мимоходом глянув в окно, он увидел приближающуюся тётку; она размахивала руками, улыбалась и что-то сама себе говорила.

– Милые мои! – воскликнула Полина, распахнув дверь.

Она сияла, казалась молодой, даже косынка как-то по-девичьи легла на плечи её, волосы же ниспадали ей на лоб, и она ладонью их поправляла. Сашка хорошо знал эту её правую ладонь – на ней отсутствовало полмизинца, но оплеухи она отвешивала такие, что после них долго шумело в голове. Но сейчас тётка с лаской тискала его и Зину.

– Милые мои! – воскликнула. – Война кончилась!

На детей сообщение подействовало по-разному: Зина засмеялась, а Сашка громко захлопал в ладоши и заорал:

– Теперь много хлеба будет! И каши манной сварим!

– Сегодня же и сварим, – сказала Полина.

Манная каша – его мечта, за неё он отдал бы, не задумываясь, рогатку Вовкину, которая временно перекочевала в его карман.

Лицо у тётки было розовым, щёки сияли от капель пота, а изо рта пахло как от пьяного дедушки. «Сегодня она добрая!» – подумал Сашка. Но главными были для него последние её слова.

– А где ты крупы возьмёшь? – недоверчиво спросил он.

– Найду и крупы, и маслица, досыта обоих накормлю, – успокоила Сашку тётка.

39

Война закончилась, но пока что ничего не изменилось в Сашкиной жизни. Он продолжал гостить у тёти Поли. В солнечную погоду он бегал у дома. А иногда тётя Поля накладывала в консервную банку кубики серы, которую сварила, смешав с канифолью, и он отправлялся к бревенчатым домам, где обычно играли мальчишки, и один из них покупал его серу и раздавал её друзьям. А Сашка, с рублём, спешил домой, чтобы отдать деньги тёте Поле.

И снова собрался он к мальчикам, но Зина предложила ему сходить порыбачить. Они спустились к воде, которая блестела под солнцем, и на берегу наковыряли много червей. Сашка знал, куда закидывать леску, и к полудню в ведёрке их плескалось десятка два карасей.

Посмотрев на их улов, тётя воскликнула неизменное «ой-ой-ой» и отправилась варить уху. Пообедав, Сашка вышел из дома. Около пекарни стояла повозка, рядом с ней конь щипал траву. Перешагнув через оглобли, Сашка подошёл к мерину. Конь был смирный. Сашка жалел его, видя, как конюх кнутом безжалостно его бьёт. Он подошёл к животному и погладил ему ноздри. Фыркнув, мерин опустил голову. Тогда Сашка стал чесать коню живот, потом вытаскивать из гривы колючки. Но на хвосте колючек было больше, и Сашка принялся чистить коню хвост. Не поднимая головы, мерин ткнул его копытом. Сашка упал, попискивая и согнувшись калачом. Зина, увидевшая это, подбежала к нему, заахала. Сашка стонал, глотая ртом воздух. Через час в телеге тётка повезла его в больницу. Телега постукивала по ухабистой дороге, вместо хлеба в будке расположилась Полина, положив племянника на колени. Возчик со злостью бил мерина, перекидывая из рук в руки кнут. Сашка, придя в себя, увидел плывущие кусты и деревья.

– Тётя Поля, – спросил он. – Мы к бабе?

– К бабе, – успокоила его Полина.

Сашке стало жаль Зину, которая останется одна.

– Я знаю, – шепнул он, – ты меня больше не позовёшь погостить.

Полина промолчала, глядя на убегающую дорогу.

– А мне скучно будет без Зины, – продолжал малыш. – Привези её погостить.

– Привезу, – нехотя ответила тётка.

Она подумала о сестре. «Может, в живых нет, в розыски надо бы подать. А то помрёт сын, а мать и знать не будет».

40

Через неделю Сашка выздоровел. Из больницы его забрала Агафья Кирилловна. Теперь он бегал от избы Рязанцевых к избе Ерёминых и обратно. И везде находил важные дела: то мальчишки пошлют его стащить у деда Ерёмина сапожные гвоздики, то сам решит украсть у тётки Василисы горсть сухой малины или кусок сахару. Особенно хлопотно было воровать сахар: бабка прятала его в сундуке, под тряпьём. Василисины хлопоты были внуку на руку: лишь отлучится она, как он взлетит на полати, развяжет мешочек с малиной, спрячет горсть за пазуху и, спрыгнув на пол, сидит смирненько. Василиса, зайдя в дом, внимательно осматривала малыша, грозила ему кулаком, но физиономия у воришки выражала спокойствие, и она отступала.

Огород у бабки был плотно засажен: тут и три грядки моркови, и стебли расцветающих бобов, и побеги гороха, а у забора, рядами, торчали кустики картофеля. У окна возвышался тополь, и от листвы его вечером ложилась тень на грядки, где грелись в старом навозе ещё не проросшие семена огурцов. Василиса с утра оглядывала огород, радовалась ему и представляла, каким он будет в августе. «Здесь подсажу цветы» – мечтала.

Но не так радовали молодые побеги внуков. Однажды, в подходящее время, когда бабка хлопотала в доме, они осматривали её грядки.

– Поживиться нечем, – сказал Сашка.

– Дурак, ещё не выросло ничего, – ответил Вовка. – Хотя морковку можно поискать…

Задача была определена, и братья взялись за дело: стали выдёргивать овощ, с намерением похрустеть. Но попадались одни жёлтые ниточки, и мальчишки с презрением возвращали их обратно. Таким образом, пройдены были все три грядки. Урожай собрали скудный – всего семь морковок с мизинец. В дырку в заборе пролез Вовкин приятель; он присел на землю и угощался овощем, предложенный ему Вовкой. Он первый и приметил Еремеиху, которая, спрыгнув с крыльца, метнулась к ним. Мальчишки бросились к лестнице, прислоненной к крыше, а Василиса заорала:

– Ефим, глянь, огород погубили!

Ефим потопал к лестнице, в руке держа голенище. Но Вовка, как кошка, забрался по ступенькам на крышу, за ним – друг его. Только Сашка прыгал у лестницы, потому что отсутствовала нижняя перекладина. Когда же ухватился он за вторую перекладину, подбежавший дед голенищем сбил его с ног. Ещё миг, и он станет, как думал Сашка, бить его сапогами. Он видел злое лицо Ефима, и слышал стук листового железа под босыми ногами. Получив удар под зад, он упал на бок, но вскочил и побежал по огороду. За ним, прерывисто дыша, топал дед. «Через забор не перелезть, – мелькнуло в Сашкиной голове, – буду петлять». Продираясь сквозь колючие кусты малины, он чуть не попал в яму с водой, доской прикрытую. Перепрыгнув через доску, он споткнулся, упал, и приготовился к побоям, но услышал, как что-то треснуло, потом булькнуло. Сашка, посмотрев, понял и закричал:

– Деда тонет!

На крыше засмеялись. Подбежала к яме Василиса. Она наклонила к колодцу ветвь куста малины:

– Держи, старик! Саня, скорей принеси верёвку! Она в сарайчике…– закричала.

Сашка сбегал за верёвкой. Из ямы – колодца для полива – показалась голова Ефима. Рыкнув, он уставился на внука. Сашка отбежал и прокричал:

– Знал бы, что злой вылезешь, не принёс бы верёвку.

– Сгинь! – заревел Ефим.

– Булькал бы в вонючем колодце! – добавил Сашка и дал дёру.

– Вовка! – закричала из-за забора Агафья Кирилловна. – Быстро домой, куда влез!

– А ты, ведьма, – завопила Василиса, – выродков придержи, чуть Ефима не потопили!

– Тебя бы утопить за поганый язык, – ответила Агафья Кирилловна, чувствуя на душе камень от слов сватьи, намекающие на дочь Ксению.

– Ведьма! – не унималась Василиса.

Агафья Кирилловна на это слово не особо обиделась. О её способностях ворожить узнали на улице давно, с того дня, когда у соседки пропала корова. Агафья Кирилловна спросила тогда соседку – когда украли. Узнав и подумав, сказала: «Погадаю на зеркале». «Спробуй, милая, в долгу не останусь, только сыщи вора» – со слезами на глазах просила женщина. «Сыщу, если вор из посёлка». Вечером она забралась в подпол. А на другой день к соседке пришла сама. «Ну что?» – с дрожью в голосе встретила её та. «Гришка Оставкин – в сарае держит, в милицию заявляй, а то зарежет». И правда, через три двора от потерпевшей милиция обнаружила пропавшую корову. Бурёнка отправилась в знакомый сарай, есть сенцо, а Гришка – прямиком в тюрьму хлебать баланду. Вовка с Сашкой помнят, как бабка однажды попросила их быть тише, а сама открыла подпол.

– Хочешь поворожить? – спросил Вовка

– Да, – улыбаясь, ответила Агафья Кирилловна.

Через приоткрытую дверцу подпола мальчишки увидели, как бабка зажгла свечку, потом присела на табурет и зашептала что-то над стаканом с водой. Сашка смотрел с испугом сверху, вытаращив глазёнки. Глянув на него, Вовка захохотал. Бабушка поднялась по лестнице и прикрыла подпол. Тогда братья начали стучать по полу кулаками и топать. Крышка открылась, Агафья Кирилловна вылезла из подпола, поливая хулиганов бранью, на лбу её красовалась шишка. Бабка положила на лоб смоченную в воде тряпку, браня внуков:

– Отшельники, это из-за вас.

41

Семён как-то сказал жене:

– Шахта забрала все силы у меня, а ты, ведьма, – при этом он показал кривым пальцем на Агафью Кирилловну, – вымотала мне нервы.

– Бесстыжий! – охотно подключилась к разговору Агафья Кирилловна.

Иногда их перепалки заканчивались даже дракой, но это было давно, теперь Семёну не до драки – не то здоровье. Жизнь под одной крышею с «врагами», как в гневе он называл супругу и внучат, родила в душе его неприязнь к родне. И нередко после очередной ссоры он размышлял, как бы старухе отомстить. «Ну, погоди, в долгу не останусь, только бы случай представился». Но случай всё не представлялся.

Был он бережливым всегда – и когда копейку зарабатывал, горбатясь на господ, и после революции, работая в забое, где деньги давались взамен утраты здоровья. Со временем бережливость его перешла в подобие душевной болезни. Оставив шахту и имея некоторый запас купюр, он всё же почувствовал беспомощность, так как прекратилась зарплата. Потом война, когда не доставало еды, зато появились дополнительные рты в виде внуков. И чтоб выжить в это время, когда простые продукты стали роскошью, Семёну приходилось доставать деньги из заначки, и теперь вряд ли что у него осталось. Однако ему всё равно хотелось доказать окружающим, что не «пропащий» он человек, как говорила Агафья.

После поисков не тяжёлой работы он составил договор с совхозом на охрану картофельного поля, что простиралось возле кладбища. Он засунул в рюкзак полушубок, дырявые валенки, в тряпицу завернул краюху хлеба, соль и потопал со двора. «К Полине направился, пусть идёт, всё равно толку нет» – подумала Агафья Кирилловна. А дед, соорудив у родника шалаш, стал подкапывать картофель и печь его на костре. Соли взял он с собой достаточно, ручей был под боком. Ночью он подкидывал в огонь ветки, показывая ворам, что сторож не спит.

– Уже неделя, как старик ушёл к дочке…– поделилась Агафья Кирилловна с соседкой.

– Ты что, он же стережёт картофельное поле у кладбища, там и шалаш его, – прояснила ситуацию соседка.

Агафья Кирилловна удивилась. И подумала: «Надо хлебца ему отнести и маслица». Приготовив узелок, она позвала внуков.

– Отнесите, хлопчики, дедушке покушать, шалаш его у кладбища, найдёте?

– Найдём! – хором ответили внуки.

До кладбища было километра четыре.

– Пойдём на станцию, оттуда на товарняке покатим, там идёт линия в сторону совхоза, – предложил Вовка.

– Пошли! – согласился Сашка, загоревшись желанием прокатиться.

Но на ветке в сторону кладбища стоял лишь один вагон, и тот без паровоза.

– Придётся топать по шпалам, – вздохнул Вовка. – Этот путь мимо кладбища идёт.

– Откуда ты знаешь? – спросил Сашка.

– Мы катались здесь с ребятами, – важно ответил Вовка. – На ходу запрыгивали на ступеньку. Пошли…

– Вова, а вагон стоит на уклоне…

– И что?

– Стоит, потому что на тормозе.

– Понял… Пошли, знаю, где тормоз.

Они забрались на площадку открытого тамбура.

– Вот он. Сейчас покручу, – прошептал Вовка.

– Крути! – воскликнул Сашка. – Может, поедет…

К их радости, вагон стронулся с места и начал медленно ползти, постукивая на стыках. Уклон увеличивался, и вагон стал набирать скорость; вот из виду скрылись здание вокзала и поле станционных путей. А вагон катился и катился. Быстрым аллюром проехали кладбище. Но вот путь выровнялся, замелькали медленней шпалы, реже застучали колёса. Вовка вспомнил про тормоз, но вдруг послышался свист догоняющего паровоза. Вовка, держась за поручни, крикнул:

– Санька, паровоз догоняет, прыгаем!

Они скатились в траву, что росла у насыпи.

– Спрячь голову, – закричал Вовка. – Могут заметить!

Сашка вжался в землю. Когда мимо их, грохоча, проезжал паровоз, он втиснулся в землю, чтоб не заметили машинисты, которые, как он думал, будут бить долго и больно. Но паровоз прогрохотал мимо. Дети, испуганно оглядываясь, подались к картофельному полю. В узле звенели стекляшки, одна сторона его была мокрой и пахла растительным маслом.

– Давай развяжем, посмотрим, что там, – предложил Сашка.

– Нечего глядеть, всё и так понятно, – ответил, махнув рукой, Вовка.

Семён Рязанцев с радостью встретил внучат, усадил их на траву, накормил печёной картошкой, побранил за то, что разбили банку с подсолнечным маслом, и проводил их, попросив старухе передать:

– Скажите, пусть не ждёт, дома не появлюсь, пока не придёт прощенье просить; умру, а не приду.

Показав внукам, как ближе им дойти до дома, он взял в руки старую винтовку, всю облезлую, к которой, как сказали ему, патронов нет. Он пытался тогда возразить, что и не нужно тащить её в поле, но ему велено было принять оружие, как положено по сторожевому уставу. Вытащив затвор, он начал чистить тряпкой его, напевая старинную солдатскую песню, которую он пел в гражданскую войну: «Винтовочка, винтовочка, подруженька моя, на первой остановочке тебя почищу я». Но вскоре, бросив затвор, он стал чесать голову и спину. Однако зуд не прекращался. Тогда он снял с себя рубаху, и стал ловить ползающих по ней вшей. Собрался было потрясти рубаху, но, подумав, оделся. «Размножайтесь, бесовы дети, – зашептал. – Я вас не трону, потому что сгодитесь для дела большого». Сморщившись в улыбке, он продолжил чесать себя.

42

Август – время сбора урожая, но начались дожди. Пройдёт ливень, превратит почву в грязь, и лишь посмеет выглянуть солнце, как вновь наползают на него воздушные глыбы.

– Ты что, внучок, сидишь у окна? – спросила Агафья Кирилловна Сашку. – Не нравится такая погода?

– У меня кошки на душе от неё скребут, – серьёзно ответил малыш.

Агафья Кирилловна рассмеялась, ставя на кухонный стол тарелки.

– Расскажи, какая душа у тебя, а, Саня?

– Душа, как душа, – обиделся внук.

Из комнаты вышла Анна, заглянула в котёл, в котором бабка грела воду.

– Каково тяте, – сказала она, с укором взглянув на мать. – Шла бы, извинилась, разве так трудно?

– Ну, конечно! – вспылила бабка, – полечу, поклонюсь: приходи кровушку мою допивать. Не дождётся!

– Баба, баба! – крикнул Сашка, тыча пальцем в окно. – Деда идёт! Устал бедненький, с палочкой, дождь, а он в шубе.

Семён переступил порог, потряс бородёнкой и произнёс: «Здрасьте.»

– Здорово, чего не являлся? – без злости спросила Агафья Кирилловна.

– Сторожить надоело, а то бы до зимы не пришёл.

– Батюшки! – воскликнула, хлопнув в ладоши, Агафья Кирилловна. – Ты же целый месяц не мылся, кожа, видать, грязью на два пальца покрылась!

– Я специально не мылся, чтоб принести тебе кое-что.

Он бойко сбросил с себя полушубок, следом – грязный пиджак, грязную рубаху и принялся усердно вытряхивать тряпьё. На пол посыпались вши. Бабка заметалась по кухне, а Семён приговаривал:

– Вот тебе, сука, да чтобы они кровь твою высосали!

Тряс он одежду до тех пор, пока не закончился у него запас ругательств. Анна кинулась сметать веником насекомых на железный лист, прибитый у печи. А Сашка забрался на стол и испуганно таращил глазёнки на деда.

– Баба! – вдруг крикнул он. – Вошка залезла тебе на ногу!

Агафья Кирилловна, сбросив вошь, принялась уговаривать старика:

– Угомонись, Семён, не будь дитём малым, и так кучу наколотил.

Она посадила деда на лавку и заперла на защёлку дверь.

– Не закрывай, – сказал, косясь на жену, Семён. – Не удержишь, всё равно уйду.

– Потом, уйдёшь, – спокойным голосом возразила Агафья Кирилловна. – Отдохни чуток.

Пот катился каплями по щекам деда и терялся в бороде.

– Подай, старуха, полотенце! – захрипел он. – От жары сгорю, открой дверь, уморить хочешь? А то в окно выпрыгну!

– На пол пересядь, – подсказала Агафья Кирилловна. – Внизу прохладней.

Дед, послушавшись, сел на пол и поглядывал, как Анна раскалённым утюгом давит вшей.

– Всех не передавишь, – ехидно протянул он. – Вон ещё одна ползёт, да и не всех я повыбил. Ой, тошно мне…– Он застонал и вытянулся на полу.

Сашке показалось, что дед не дышит, и вспомнил, как он говорил: «умру, а не возвращусь!»

– Баба! – закричал он. – Дед помер!

Агафья Кирилловна выскочила из комнаты; вдвоём с дочкой они перенесли Семёна на кровать.

– Ничего не случилось, пошли, Анна, – сказала Агафья Кирилловна. – Отоспится, ещё злее будет.

Семён, щурясь, поглядывал на них.

– Чем старее, тем глупей становится человек, и не втолкуешь такому, что хорошо, а что плохо, – проговорила Анна, подкинув в печь дрова.

Семёна одолевал зуд. По мере того, как жарче становилось в доме, вши ожесточались и становились злыми, как собаки. И то ли слова дочки заставили вскочить Семёна, то ли это из-за распоясавшихся паразитов, но дед возвратился на кухню. Анна как раз засовывала в печку его грязный пиджак. И тут дед обмяк и успокоился. Раздевшись догола, он влез в корыто, залитое тёплой водой.

– Ну, вот, – сказала бабка, натягивая на старика чистую рубаху. – Стал на человека походить.

– Спасибо, старуха! – по-доброму ответил Рязанцев, прихлёбывая чай с молоком. – Сижу в тепле, и душа радуется.

– Я ведь добра тебе желаю, – сказала, улыбнувшись, Агафья Кирилловна, и подлила старику молоко в чай, – а ты волком на меня смотришь.

– Нет, не найти мне такую старуху, – сказал, хитро щурясь, дед.

43

Погода изменилась. В небе, насыщенном влажными испарениями, замелькал жаворонок – то взмоет вверх, то вниз упадёт, то зависнет в пространстве, порхая крылышками. Трава близ дорог, листва тополей и берёз, картофельные поля – всё сомлело от жары. Давно не было такого знойного августа.

Сашке мучился от жары – то закрывался в кладовке, то забирался в большую железную бочку с водой. А иногда шёл с мальчишками на речку, где плюхался у берега.

Как-то бабка Агафья оставила его одного хозяйничать – Семёна увезли в больницу, а Вовка бегал на улице. Плотно покушав картошки, малыш вышел в сени и подошёл к деревянной кадушке с водой. Отодвинув крышку, он черпнул в ковш воды. Дверь была открыта. Испытывая желание напиться, Сашка увлёкся и не заметил, как появился чужой дядя, с чемоданом в руке. Напившись и зацепив ковш за край кадки, Сашка увидел его. Вздрогнув, он уставился на незнакомца.

– Здорово, карапуз! – сказал тот, и подал Сашке руку.

Сашка почувствовал мягкую ладонь, и увидел на ней ногти блестящие, как будто они вымазаны маслом. Дядя глядел на него из-под косматых черных бровей синими глазами. «Длинноносый», – подумал Сашка, но, обратив внимание на густой, с тонкими прожилками седины чуб, решил, что дядя красивый.

– Здесь Рязанцевы живут? – спросил гость.

– Здесь, – улыбнулся Сашка. Он сам не знал, почему улыбается, но так уж у него получилось.

– Ты Вова Ерёмин?

– Нет, Вовка – мой брат, – ответил Сашка.

– Значит, ты – Саша; а хозяйка где? Мне бы её увидеть.

– Баба придёт, – отвечал малыш, и кивнул дяденьке головой, предлагая идти за ним. – Садись на скамью или на табуретку, только табуретка сильно качается.

– Тогда на скамью.

Незнакомец достал из кармана пахучий платок.

– Душно у вас.

– Зато вода в кадке холодная, хочешь, принесу? – предложил Сашка и, не дождавшись ответа, выскочил в сени и, пыхтя, зачерпнул воды в ковш. Дядя попил и вернул ковш Сашке. Тот допил до дна.

– Много пьёшь, Саша, это вредно, – сказал, покачав головой, гость.

– Вредно? – удивился Сашка. – Да я ещё столько бы выпил, только брюхо полное. – Он приподнял низ рубахи и похлопал себя по животу, не без сожаления добавив: – Не влезет.

Появилась Агафья Кирилловна. Гость поднялся:

– Вы Агафья Кирилловна Рязанцева?

– Ну, я.

Бабка уставилась на гостя.

– Будем знакомы, я Алексей Трофимович Скачков, – сказал гость, протянув ладонь старухе. – Я муж Ксении Семёновны.

Лицо старой Агафьи засветилось.

– Вы от Ксении? – изумившись, выдохнула она. – Жива дочка…

– От неё, – ответил Алексей Трофимович.

– Что же она не приехала – мать ей насолила или дети малые?

Старуха смахнула слезу и заморгала часто.

– Думаю, скоро увидитесь, – ответил гость. – А пока она всем привет передала – и вам и детям.

Как же хотелось старухе высказать гостю всё, что накопилось у неё за годы, спросить, о чём думала дочь, убравшись надолго от детей. «Видно, хорошо жила, раз о нас сейчас лишь вспомнила» – последнее, что подумалось ей, но сказала она другое, вздохнув и голову гордо держа:

– Время трудное пережили, детей подняли, сейчас прожить сможем и без помощи… – Глянула на гостя. – А где же вы проживаете, далеко?

– Далеко, пешком полжизни идти, – сказал Алексей Трофимович.

– Это где же?

– На Севере есть полуостров Таймыр, так вот, там город строится, и растёт он не по дням, а по часам, – увлечённо сказал Алексей Трофимович.

Он положил ладонь Сашке на голову и сказал:

– Лес там, Саша, крохотный, словом, тундра. Там и строится Норильск, где твоя мама живёт и ждёт тебя, хорошего мальчика. – Он улыбнулся, и добавил: – Ну, что, поедем, Саня? Сначала на поезде, потом на пароходе. Поедем?

Сашка слушал дядю, широко открыв рот, и ему казалось, что он может долго-долго слушать этого дядю.

– А когда мы поедем, дядя Лёша? – выпалил он, очнувшись.

– Не торопись, – вмешалась Агафья Кирилловна. – Дай отдохнуть человеку. А вы идите в комнату, полежите, или поспите, а я покушать приготовлю, – вежливо обратилась она к гостю, направляясь к печке.

Гость удалился; но вскоре из комнаты послышалось:

– Мамаша, чемодан откройте, в нём продукты, так вы пустите их в дело.

Услышав это, Сашка подбежал к чемодану и, не обращая внимания на кулак бабулькин, который замаячил, открыл чемодан.

– Баба, чего только нет! – воскликнул.

Он стал извлекать кульки с конфетами, банку свиной тушёнки и банки консервные. Бабушка, стоя рядом, поражалась богатому ассортименту продуктов. А Сашка продолжал доставать из волшебного чемодана сливочное масло, свиной окорок, в синих баночках сгущённое молоко и кофе. Бабка Агафья тут же конфисковала у внука продукты, даже конфеты, оставив ему лишь одну. Сашка хотел было пожаловаться дяде на неслыханный грабёж, но когда переступил порог, то увидел, что тот лежит на дедушкиной койке. Он громко заорал:

– Дядя Лёша, там же много вшей!

Алексей Трофимович вскочил, как ошпаренный, и стал отряхиваться. Бабушка, красная от смущения, начала оправдываться:

– И никаких вшей нет.

Она выпроводила Сашку из комнаты, но тот на ходу промямлил, что недавно поймал сам две жирные, однако, взглянув на грозное лицо бабули, замолчал.

На другой день Алексей Трофимович решил отправляться в путь.

– Могу с собой взять обоих, – сказал он.

– Нет, Вова не захочет покидать нас, – грустно глянув на Сашку, сказала Агафья Кирилловна.

– Тогда нам вдвоём придётся в путь пускаться, – сказал Скачков. – Мне задерживаться нельзя.

Сашка ликовал, наблюдая, как баба собирает его в дорогу. Ему хотелось быстрей отправляться в путь, туда, где растут крохотные ели и строится красивый город. Сборы были быстрыми. Дядя написал что-то в блокноте, потом выложил кучу бумаг, в том числе и деньги. Агафья Кирилловна, склонив голову, тихо всхлипывала. Малыш слез с табуретки и подошёл к ней; сказал:

– Не плачь, бабушка, ты же к нам в гости приедешь?

– Приеду…– вздохнула Агафья Кирилловна.

Сашка сел за стол и смотрел с участием на дядю, который скоро повезёт его к маме.

– Значит, так, Сашок, – сказал дядя Лёша, – едем до Красноярска, дальше на пароходе, это ещё несколько суток – так?

Сашка понимающе кивнул головой.

– В Красноярске долго проторчим: на пароход билеты не взять сразу, – продолжил он рассуждать. – Ничего, хватит денег и на билеты, и на питание. – Ну, Сашок, одевайся, до поезда недолго осталось.

Он отсчитал несколько новых десятирублёвок и отдал их Агафье Кирилловне:

– Это, мамаша, вам.

– Зачем? – пыталась возразить Агафья Кирилловна. – Вам нужней в дороге.

– Ничего, я подсчитал, хватит и нам, а у вас ещё один внук на руках.

Агафья Кирилловна поблагодарила Алексея Трофимовича и вытерла мокрые от слёз глаза. «Видать, не забыла нас дочь» – подумала она. Добрые мысли о непутёвой дочери были в новинку, и оттого показались особенно приятными. А зять, почесав затылок, сказал:

– Правда, жене не куплю то, что она просила, но, думаю, так будет справедливей.

«Значит, это не её забота, а чужого человека» – подумала Агафья Кирилловна. И пронзило её сердце болью. «Куда я отправляю внука? Хорошо ли подумала? Вдруг он им в тягость будет?». С тревогой проводила она меньшего внучка с новоиспечённым зятем до калитки и с грустью долго смотрела им вслед. Сашка одной рукой вцепился в ручку дядиного чемодана, а другой махал бабуле.

Она вернулась домой; ноги её отяжелели, на тело накатилась странная слабость

Недоброе предчувствие сжало ей грудь. Если бы старуха только знала, что уже скоро предчувствие её оправдается. Она села к столу, и подпёрла голову ладонями.

Появился Вовка.

– Где был? Не попрощался с братом.

– Простился, они навстречу шли, – с обидой протянул Вовка.

– С чужим дядей внука отправила…– склонив голову, шепнула бабка.

– Не плачь, баба, – стал утешать её Вовка. – Саша поехал к маме, и мне бы хотелось взглянуть на неё.

– Взглянешь, внучок, – погладила ему волосы Агафья Кирилловна, думая, что поедет на Север, но только в гости, ведь в город перебрался сын Васька, и теперь старикам есть, на кого опереться.

44

Жизнь забурлила в шахтёрском городке. На улицах появились машины, на окраинах и в центре вырастали школы, детсады, магазины, поликлиники.

Василий Рязанцев ожидаемо связал судьбу с Одинцовой. А в родной город перебрался по личной просьбе. Приехал сюда он с женой и малышом, Петей. От горкома его семья получила квартиру в кирпичном доме – «сталинке».

Автобус проехал мимо трёхэтажного здания, где располагался горком и исполком. Василий, сидя в автобусе, глянул в окно на большое здание. Он отработал здесь полгода, но уже с завтрашнего дня назначен парторгом большого завода. Жена о назначении не знает.

Лучи солнца проникали в окно автобуса и скользили по лицам пассажиров, заставляя их морщиться, и было не понятно, хмур человек или весел. Проехали киоск «Союзпечать». Рядом лотошница торговала пирожками. Тут же стояли лавочки. «Хорошо придумано: взял газету и пирожок, садись, кушай и читай» – подумал Василий. В автобус вошла старушка. Василий уступил ей место. И невольно вспомнил о матери. «Подлец я! – подумал он. – Прикрываюсь делами. А мог бы хоть разок в неделю наведываться к родителям». Подумал он и о том, что прежде жена напоминала ему о необходимости черкнуть письмо родителям, но, когда они переехали сюда, уже и она, занятая интересами семьи и собственными, поступив на заочное отделение в институт, перестала напоминать ему о том, что пора наведаться к родителям.

Кондуктор назвала остановку. Василий шёл в задумчивости по тротуару. Уже не радовало его назначение, которое окончательно отнимет у него свободное время, и наверняка некогда будет ходить по гостям. Дома жена, взглянув на него, спросила:

– Почему злой и рано?

– Не злой я, тут другое, – Василий, обняв жену, сообщил о назначении.

Жена, услышав новость, не обрадовалась, наоборот, спросила, справится ли он с новой работой. «Сидеть в кабинете – одно, а работать в большом коллективе, отвечая за план, успехи и неудачи всего завода и каждого коммуниста – другое» – подумала она, но смолчала. Не стала озвучивать она и другие, более тревожные для неё мысли, суть которых: будет ли теперь время у супруга для семьи. Василий же, обедая, думал о бабушке в автобусе.

– Зоя, как считаешь, подлец я или нет? – спросил он.

– Ты про что, Вася?

– А вот про что, – решил он высказаться. – Я ехал в автобусе, думал о назначении, о тебе, о сыне, смотрел в окно, и тут бабуля вошла. Естественно, место ей уступил, а она, представь, на меня так глянула, будто я подвиг совершил.

– Ну, и что? – улыбаясь, спросила жена. – После этого ты вспомнил о своей маме?

– Да, – продолжил Василий, – представь, вспомнил о ней и подумал, что давно не был у родителей. Но ведь навещать родных, интересоваться, не нужна ли им помощь, справляться о здоровье их так же естественно, как уступать старикам место. А для меня это простое дело превратилось в подвиг. Неужели я так занят?

– Чем много об этом говорить, завтра же проведаем твоих, отнесём им гостинцев, денег, и примем за правило – посещать их раза три в месяц, – с лаской проговорила жена.

Василий с нежностью посмотрел на супругу и сказал:

– Да, надо бы мне и в этом деле навести порядок.

Закончив обед, супруги уложили малыша спать и перебрались на диван, куда жена предусмотрительно положила подушку. Василий, освобождённый женой от навязчивых дум, обнял её…

Глава II. С мамочкой

1

Вагон задрожал. Сашка смотрел на перрон сквозь мутно стекло. Там люди кому-то махали руками или шли за поездом.

– Есть захочешь, скажи, – отвлёк Сашку дядя Леша.

Сашка сморщил нос, этим показывая, что дядя мешает ему смотреть. А за окном поплыли огороды, дома, знакомая Сашке однопутка.

– Дядя Лёша! – вскрикнул Сашка – Дом наш, глянь!

– По-моему, он в другой стороне.

Сашка продолжал смотреть на маленькие домики, на детей, похожих на муравьёв, на крохотную машину. Картинки сменялись, будто он листал страницы книжки.

– Дядя Лёша, нам далеко ещё ехать?

– А тебе что, уже надоело ехать?

– Нет, мне ехать нравиться.

Сашке стало жаль, что рядом нет Вовки. Но вспомнив, как Вовка однажды отлупил его, решил, что без него лучше. Зато воспоминание о доме отвлекло его. Поезд затормозил. Сашка увидел четыре дома и небольшое здание с колоколом на стене.

– Маленькая станция! – воскликнул Сашка.

– Это полустанок, – рассеяно ответил дядя, погружённый в раздумья.

На него нахлынули воспоминания, какие бывают с людьми, когда у них дел нет, зато свободного времени хоть отбавляй. Он вспомнил, как, будучи студентом Ленинградского машиностроительного института, влюбился он в студентку Машу Ярову. О, Маша! Девушка среднего роста, блондинка, с пышными волосами. Они спадали на лоб ей. Но главная её красота – это, конечно, синие глаза с чёрными ресницами. Он тонул в омуте их, уходил в них головой и сердцем, они обжигали ему душу, очаровывали разум. Маша в таких случаях, улыбаясь, спрашивала: «Лёша, что с тобой?»

Его раздумьям помешал Сашка, попросивший кушать. Алексей Трофимович достал из сумки масло, хлеб и ветчину. После трапезы он предложил Сашке поспать. Поезд остановился на станции. Надев пиджак, Алексей Трофимович, глянув на лежащего Сашку, вышел из купе. Оставшись один, Сашка заволновался. Паровоз свистнул. Вагон дёрнулся. Потом дёрнулся ещё раз, и у Сашки защемило сердце. Такого волнения он никогда не испытывал. Он взглянул в окно, но перрон закрыл товарный состав. Сашка хотел уже пустить слезу, но вошёл Алексей Трофимович, в руке держа бутылку вина.

– Испугался? – присаживаясь рядом, спросил дядя. – Зря – я не маленький, чтоб отстать. Вообще-то думал, что ты спишь.

Сашка с благодарностью посмотрел на дядю, пальчики рук его дрожали от волнения.

– Да ничего не случилось, – продолжил успокаивать его дядя. – Всё хорошо, ложись и спи.

– Не хочу спать.

Скачков вынул из сумки стакан и плеснул в него немного вина.

– Выпей, – подмигнул. – Уснёшь сразу.

Малыш понюхал.

– Это вино? Оно сладкое?

– Должно быть.

Малыш выпил и ещё немного поел; после этого лёг и уснул.

Тук-тук, так-так мерно стучали колёса. За окном темнело. Алексей Трофимович пил вино и глядел в ночь. На небе не было звёзд; но вот одна сверкнула. «Так и в жизни, – подумал он. – Счастье у человека одно, и его не просто найти – свою звезду среди других, но если даже она и отыщется, то в любое время её закрыть могут облака». Он выпил остаток вина и подумал, что его звезда погасла. А ведь всё было так хорошо: на последнем курсе института они с Машей подумывали о свадьбе, и он себе представлял, какой карапуз будет у них. Думая так, Алексей Трофимович посмотрел на Сашку. «Нет, такого сынка у меня не будет – наверное, не будет».

Хорошо или плохо, но он встретился на Севере с Ксюшей. Только в ней он увидел какое-то сходство с Машей. За это, наверно, и полюбил, хотя простой, не романтической любовью. Может быть, она даже спасла его, когда ему приходилось видеть, как достойные люди и всякое отребье хлебали одну баланду и зубами плевались, заболев цингой. Он положил голову на стол, опустевшая бутылка скатилась на пол. Но Скачков этого не слышал: он спал.

2

В тридцать девятом году его арестовали на нелегальном студенческом собрании и отправили с группой таких же молодых людей этапом на строительство заполярного города металлургии, Норильска. В деле у всех значился северный порт Дудинка, металлургический комбинат. Поместили осужденных в тесный трюм баржи. Тридцать шесть арестантов, студенты, повидавшие в жизни ещё совсем мало. Правда, ещё были с ними двое пожилых арестантов – профессор, бойкий в свои лета, и преподаватель иностранного языка.

Плыли, плыли, наконец, услышали, что впереди Карские ворота. Значит, до порта Дудинка осталось недалеко. Так представляли себе путь заключённые.

В те дни Скачков старался меньше думать о том, что его ждёт, перебивал тревожные мысли воспоминаниями о студенчестве и, конечно, о глазах Маши. «Ради них он выживет, пусть и тяжёлыми будут испытания» – укреплял он себя этой мыслью. Минуло с тех пор уже много времени, но он в ночных снах, похожих на кошмар, всё ещё видит минуты ареста, дни заключения и допросы. И, конечно, вспоминает слова девушки: «Лёша, помни, ты всегда здесь, в сердце…». Эти слова ему были светом и в камере, и в хаосе этапов и пересылок, заглушали стук каблуков часовых.

Жизнь и на свободе не баловала его: мама умерла, когда было ему всего девять лет; умер и отец, правда, позже. Доучивал его старший брат, окончивший Вуз и работающий на стройках. Есть у него ещё и сестра, но она, замуж выйдя, уехала далеко куда-то. Текущие события были стремительны, сестра и брат, которого переводили со стройки на стройку, вряд ли знают что-нибудь о нём, и узнают ли?

3

Сашка проснулся. Дядя, стоя с полотенцем на шее, позвал Сашку пойти в туалет, умыться. Мыться Сашка не любил. Поняв это, дядя сказал, что быть грязным плохо. Сашке пришлось с дядей согласиться. Но туалет оказался занятым. Мимо них прошли два мужика – высокий и низкий. Низкий улыбался, чтобы, как подумал Сашка, окружающие видели его зубы.

– Дядя Лёша, – сказал он, – видел, какие зубы?

– Золотые зубы.

– А почему у тебя не такие?

– Мне не нужно.

– А я, когда вырасту, то у меня будут такие, как у дядьки, чтобы сверкали на солнышке.

Дядя Лёша промолчал. Из туалета вышла высокая тётя. День в купе полетел скоро. Завтракали вкусно, еду запивали пивом, которое Сашка в первый раз попробовал. В купе вошли тётенька и девочка с курчавыми волосами. Волосы у девочки вылезли из-под голубой шапочки, делая её красивой, похожей на Зину. Сашка смотрел на пассажиров, но больше на девочку. Но когда она сняла шапочку, на неё стало не интересно смотреть. Сашка уставился в окно, обрызганное каплями.

Наконец, дядя собрал вещи и помог одеться Сашке. Потом взял чемодан, сумку, и они вышли из купе. В коридоре столпились пассажиры, все с вещами. Поезд остановился.

Серый вокзал показался малышу необыкновенно большим. Внутри его суетился народ. Чтобы не отстать и не потеряться, Сашка держался за ручку чемодана. Покидали вокзал в другие двери. Сашка удивился и сказал:

– Батюшки, проходной двор!

Так говорила бабушка, когда с братом они входили в двери, а выпрыгивали в окно, чтобы попасть в огород.

– Город Красноярск, – оглядываясь по сторонам, сказал дядя Лёша.

Таких высоких зданий Сашка никогда ещё не видел. Он взирал на них из автобуса, когда они ехали по улице, которой, казалось, не будет конца. За окном сыпал дождь, по тротуару катились, как мячики, жёлтые листья. От большой улицы отделялись улочки, по бокам которых стояли домики, такие, как в городе, где жил Сашка. Далеко, у горизонта, виднелась белая башенка. Когда вышли из автобуса, Сашка показал дяде на неё. Дядя сказал:

– Это часовня.

Они остановились у кирпичного здания. Отсюда хорошо была видна часовня. Дождь престал моросить, небо превратилось в голубой просвет. Часовня, освещённая до шпиля, выглядела так, будто её нарисовали яркими красками. Алексей Трофимович смотрел задумчиво на контраст полутьмы и света у горизонта и на часовню.

– Что мы стоим? – вдруг очнулся он. – Пойдём в гостиницу.

В гостинице им дали ключи от комнаты с широким окном и жёлтыми шторами. В ней стояли три кровати, столик и три стула; к каждой кровати примыкала тумбочка, накрытая салфеткой, на которой стеклом блестели графин и стаканы.

– Ну, вот, – сказал дядя Лёша, присев на стул, – здесь отдохнём, сил наберёмся, чтобы продолжим путь. Думал тебя на самолёте прокатить, но дешевле будет на пароходе.

Сашка был согласен и на пароходе плыть, лишь бы скорей попасть туда, где растут крохотные деревья. Они спустились на первый этаж, в столовую. Кушанья дядя взял много, сам же налегал на пиво. Сашка плотно наелся и начал щипать живот. Но дядя всё угощал его:

– Кушай, дружок, кушай, съешь котлету и колбасу, а картошку отодвинь.

Малыш старался, но ничего уже не лезло ему в рот. Заметив это, дядя поднялся. Но не мог Сашка оставить на тарелке такую сочную котлету. Он запихал её в карман. В раздевалке тётя подала дяде Лёше плащ, а Сашке пальто, местами прошитое белыми нитками. У пальто хорошим был только воротник, который Сашка поднимал в ненастную погоду, но и у него шерстинки торчали во все стороны.

Дядя повёл малыша в дом, где стояли за стёклами ненастоящие тёти и дяди в красочной одежде. Это был магазин, на прилавках которого лежали рулоны материала. Здесь продавалась и детская одежда. Дядя велел примерить Сашке коричневое пальто. Сашка с радостью оделся и посмотрел на дядю, ожидая одобрение. Но дядя предложил ему примерить другое пальто, чёрного цвета.

– Вот это подойдёт, – сказал.

Они вышли из магазина. Но направились не к гостинице, а в автобусе поехали к окраине города. Потом шли по узким улочкам, отыскивая сухие места, но ноги всё равно попадали то в лужу, то грязь. Дядя сказал Сашке, что они направились к приятелю его отца.

Ноги у малыша промокли, ботинки отяжелели, но он старался не отставать от дяди. Наконец подошли к дому с зелёными, широкими воротами и низким забором. С боку ворот стояла лавочка. Сашка присел на неё, потому что очень устал. Но дядя вошёл в ограду, и пришлось Сашке идти за ним. Перед крыльцом с перилами, выкрашенными в зелёную краску, лежал кусок толи. Сашка вытер ноги о толь и за дядей вступил в сени. В нос ему ударил запах кваса. На лавке стояли вёдра, на гвозде висело коромысло, а под лавкой виднелось корыто, в которое Сашка сунул своё старое пальто.

Они вошли в избу. Сашка увидел, как какой-то дядя обнял дядю Лёшу, говоря:

– Вот так встреча! Надо же, где довелось свидеться!

Рядом с ними стоял дед; он сжимал и разжимал кулак, который был не меньше Сашкиной головы. Но лицо у деда было доброе. Белая борода его дрожала, он морщил мясистый нос и, поглядывая на братьев, покачивал головой. Дядя Лёша назвал другого дядю Эдуардом. Они были похожи друг на друга, только подбородок у дяди Лёши был с ямочкой, и он глаза не щурил, как дядя Эдуард.

– Что стоим, пошли к столу, – как из бочки, прогудел дед.

Братья, обнявшись, направились в другую комнату, с ними дед. Сашка, постояв, сел на порожек. Но, вспомнив, что на нём новое пальто, поднялся. Из комнаты донеслись разговор и смех, дед будил кого-то громовым голосом:

– Вставай, глянь, кто пожаловал!

– Лёшенька! – женский голос, – Подойди ближе голубчик.

– Вот те раз! – пробасил дед. – Сама поднимайся!

Койка скрипнула, по полу прошлёпали босые ноги. «Наверное, обнимаются» – подумал Сашка. В подтверждение услышал чмоканье. «Ну вот, теперь ещё и целуются».

– Я не один пришёл, тётя Настя, – сказал дядя Лёша.

– С кем же? – женский голос.

– Сына везу на Север.

– Сына? – хором спросили.

– Сына. Сейчас расскажу… Саша, иди сюда! – позвал дядя.

Сашке не хотелось входить туда, где, кроме него, все были свои.

– У меня ботинки грязные, – отозвался он.

Толстая тётя, в халате с цветочками, вышла из комнаты.

– Боже мой, такой милый мальчик и в грязных ботинках! – всплеснула она руками.

Прошло какое-то время. Сашка сидел за столом, на котором пыхтел блестящий самовар. Ноги ему согревали тапочки. Тётя положила ему на тарелку ватрушки и налила чаю в красиво разрисованную чашечку, забелив чай молоком. Сашка выпил чай, но тётя стала его уговаривать скушать хотя бы одну ватрушку, перестав стесняться. Тогда Сашка, глянув на дядю Лёшу, сказал:

– У меня ещё с того живот полный.

Котлета в его кармане развалилась, карман прилип к боку. «Дела идут хорошо, если б не котлета» – подумал он. Пришёл дед и выставил на стол полдюжины бутылок.

– Куда столько зелья? – спросила тётя.

– Отмечать будем! – потёр ладони дед.

После чая Сашку потянуло ко сну. Приметив это, тётя повела его в другую комнату, где стояла кровать с расправленной постелью. Едва коснувшись подушки, Сашка уснул.

4

И куда только не заносит человека судьба. Иногда так его намотает по свету, оторвав от друзей и родных, что многое стирается у него из памяти. Многое, но не главное.

Эдуард Трофимович, выпив вина, ладонь положил на плечо брата и, избрав поучительный тон, сказал:

– Лёша, я, как старший брат, желаю тебе добра. Оставь этот Север – ну что ты привлекательного нашёл в Заполярье?

– Эдик, – возразил Алексей Трофимович, – о чём ты? Ведь ты ничего не знаешь. -Послушай…

– Нет! – перебил его Эдуард Трофимович. – Послушай сначала меня, а потом расскажешь.

Алексей Трофимович устремил взгляд на брата.

– Конечно, не знаю, с кем ты, но… Одним словом, – махнул рукой Эдуард Трофимович, – недавно побывал я в Ленинграде и, представляешь, встретил там Машу. – Он хитро улыбнулся.

При имени её у Алексея Трофимовича загорелся румянец на лице, глаза его засияли от желания узнать подробности.

– Где же ты её встретил? – глухим голосом спросил он.

– В нашем главном Управлении, – ответил брат, улыбаясь. – И она сразу стала умолять меня сообщить, где ты. И сказала, что понять не может, отчего ты вдруг исчез, а ещё сказала, что жалеет об одном, что не нашла тебя.

– И что ты ей ответил?

– Ну что я мог ответить? Я ничего не знал о тебе. Так и сказал. Она сразу рыдать… Но я плохой утешитель, ляпнул, что пора бы ей тебя забыть… Эх, Лёшка, Лёшка, меня бы такая женщина полюбила, птицей бы помчался к ней.

– Но что дальше, брат?

– Дальше? Да она после моих слов так глянула на меня… И знаешь, что сказала? Что не забывала тебя никогда.

Алексей Трофимович, туманно глядя на стакан, через силу, сказал:

– У меня другая женщина… Мать этого ребёнка. – Произнося это, он мыслями был в Ленинграде. – Она выжить мне помогла, понимаешь? – Говорил, а мыслями был в Ленинграде.

– Конечно, надо всегда оставаться человеком…– согласился брат. – Но ведь у тебя с Машенькой была любовь…

– Эх, брат… – ответил Алексей Трофимович, скривив губы в печальной усмешке. – И что же ты ещё сказал ей?

– Что я мог ей ещё сказать? – уже нехотя сказал Эдуард Трофимович. – Что ты исчез…

– Я исчез? Да меня арестовали… Арестовали и отправили на Север. Я не мог ни тебе, ни ей дать весточку. Арестовали по политической статье, точней, за баловство юношеское… – Он умолк, налил вина, выпил, и продолжил: – Представь, двести километров гнали нас по тундре пешком… На тридцать шесть арестантов двенадцать конвоиров. – И топали мы под дулами автоматов, не веря, что будет конец пути.

Опьяневшему, ему хотелось говорить и говорить о тяжести лишений.

– Что скажешь тут? – продолжил он. – Только то, что плохого много, а хорошего нет… Хотя, когда дом первый отстроили и перешли в него из дырявых палаток, конечно, радовались, пусть и был он из досок и продувался ветрами. Потом проложили железную дорогу до Дудинки, поезда стали ходить. Я там и остался – сначала стрелочником, обходчиком, потом диспетчером станции. Теперь начальствую на станции второго Норильска. Зэков и сейчас везут. А жена моя, Ксения Семёновна, сама приехала. Познакомились, поженились… Она призналась, что у неё на Большой земле два мальчика, пока живут у матери. Вот я и решил одного привезти на Север. Паренёк хороший. Эх, жизнь…– Он вздохнул, и, помолчав, продолжил. – Меня освободили, но без разрешения выезжать на Большую землю я не имею права. Вот так, брат. Отпустили съездить за мальчиком.

– Это несправедливо, – пробасил дед, хмуря лохматые брови. – Тебя освободили, так чего не дают шагу ступить? Что наверху глядят? Раз пятьдесят восьмая, так на всю жизнь? И конца доброго человеку не видать?

– Будет конец извращенцам! – сжимая кулак, проговорил Эдуард Трофимович. – Придут люди, которые мракобесие осудят…

– Свершились бы думы твои! – выдохнул старик, наполняя вином стакан. – Лексей, ты мальчиком бренчал на гитаре, – на стенке вон висит, лет десять на ней не играли, спробуй.

Алексей Трофимович принялся настраивать гитару, и она запела, словно плохое настроение сменила на хорошее.

– Давай-ка ту, которую твой батя покойный любил, – попросил дед.

Алексей Трофимович заиграл старинную мелодию.

– Трофим Трофимович говаривал, что они её пели с Федей Шаляпиным и другом Тришкой, – изрёк дед, вылив остаток вина в стакан. – Бывало, скажет твой родитель: «Тришка, запевай!» Тот и давай глотку драть, да так драл, что на столе стаканы падали. И где только не певали они – на гулянках, дома, и церковного прихода, конечно, не избежали. И всегда говорили: «только когда поёшь для себя, горло не болит». А эту песню всегда пели. – Он прищурил глаз, вспоминая слова. – Её ещё кликали шаляпинской, она отцу твоему очень нравилась. Раз этой песней соседских поросят так напужали, что они целую неделю поносили.

Сашка проснулся от баса деда, которым тот пытался попадать в такт музыке: «Бим-бом, бим-бом, слышен стук кандальный…». «Бим-бом, бим-бом, – к нему присоединился тенор Алексея Трофимовича, – слышно там и тут, нашего товарища на каторгу ведут…». Сашке стало жаль товарища, которого на каторгу повели, у него заслезились глаза; ему жалко стало и себя, потому что он едет далеко, где нет ни бабушки, ни Вовки.

5

Солнце сияло, отчего могло показаться, что ещё лето, но холодный ветер с реки всё же напоминал, что наступила осень. К полудню тучи нависли полосой у горизонта.

Обогнав Скачковых, Сашка решил пойти к реке, чтобы посмотреть, на чём им предстоит плыть.

– Дядя Лёша, а почему нет парохода? – спросил он, сощурившись от солнца.

– Так вот он, к пристани курс держит, – ответил дядя, всматриваясь вдаль, где с левой стороны, меж баржами, показался дом плавучий.

Уже видна была голубая будка капитана. Прозвучал гудок.

– Как причалит – посадка начнётся, – сказал Эдуард, глянув на часы.

«Что-то грустные они», – подумал Сашка, глядя на дядю Алёшу и его брата. А ему хотелось поговорить с кем-нибудь о пароходе, о веренице барж, о качающемся на реке понтонном мосте, разъединённом посредине. Но дяди о чём-то разговаривали. И Сашка подался к воде.

– Далеко не ходи, скоро посадка, – предупредил дядя Лёша.

А Сашка и не собирался уходить далеко от плоских камешков, которые лежали на берегу. Он стал пускать их так, что они не сразу тонули. Этому научился он, когда жил у тёти Поли. Увлёкшись, он не увидел, как подошли к нему трое мальчишек. Один из них был выше остальных. Его глаза уставились на Сашку из-под козырька военной фуражки. Растянув в улыбке большой рот, он спросил:

– И ты на пароходе поплывёшь?

Сашка закивал и спросил:

– И вы?

– Да, да! – на разные голоса ответили пацаны.

– Я с брательником, а эти с матерью, – пояснил большеротый.

Двое мальчишек были похожи друг на друга – оба с хитрыми рожицами и тупыми носами, как у уток.

– Далеко плывёте? – спросил Сашка.

– Далеко, – ответил большеротый. – До Туруханска – это до половина Енисея. А ты?

– Не знаю…– смутился Ерёмин.

– Эх ты…– прищурил глазки один из братьев.

Сашка увидел, что верхняя губа у него раздвоена. «Двухгубый, – подумал он, – а вякает». Он посмотрел на дядю, который стоял у причала.

– Дядя Лёша! – крикнул Сашка. – Мы докуда плывём?

– До конца, нам ещё на поезде трястись, Саня, – приложив руку ко рту, ответил дядя Лёша.

– Слыхали? – гордо сказал Сашка.

– Да…– позавидовал двухгубый. – Это на самый Север.

Сашка, удовлетворённый разговором, швырнул гальку.

– Всего два блина съел, – с издёвкой протянул большеротый. – Смотри…

Он взял камень, но мальчишек окликнули. И Сашка поспешил к дяде, потому что объявили посадку. У трапа возвышался усатый матрос в белой фуражке, он успокаивал напиравших на трап пассажиров.

– Граждане! – орал он. – Не прите, как быки, опомнитесь, трап не выдержит!

Народу было много, у всех в руках чемоданы, корзины, а один мужик тащил бочонок на плече, оглядываясь и сдувая чуб, лезший ему на глаза. Матрос с трудом сдерживал толпу. Но скоро ему надоело успокаивать одурелых, как он сказал, пассажиров, и, сняв фуражку и смахнув пот со лба, он гаркнул, перекричав гул пассажиров:

– А пропадите пропадом, дурьи головы, будете тонуть – колеса не брошу!

Он покинул трап и, оказавшись на палубе, облокотился на перила и стал смотреть, молча, на толпу. Загудел теплоход.

– Дядя Лёша, мы что, остались? – заволновался Сашка, держась за ручку чемодана.

– Успокойся, Саша. Усядутся все, до последнего.

«Это мы последние, – подумал Сашка. – За нами никого, дядя успокаивает, а сам волнуется».

Услышав гудок, задние пассажиры стали толкать передних, на трапе получилась свалка. Чей-то узел упал в воду.

– Ой-ой! – заголосила толстая женщина. – Сейчас утонет, помоги, родимый! – Она подбежала к усатому матросу, который смотрел, как узел, не спеша, поплыл по волнам.

– Ну что стоишь, как истукан? – потянула она матроса за руку.

Матрос, неспешно покрутив усы, побрёл за багром. Алексей Трофимович и Сашка ступили на палубу, которая оказалась не слишком занятой. Сашка увидел железную лестницу, которая вела куда-то вниз. По ней они спустились. Внизу тётенька в белом кителе, беловолосая, красивая, отперла ключом дверь.

– Ваша каюта, – сказала она, мило улыбнувшись дяде.

6

Каюта показалось Сашке уютней, чем купе вагона. Белые шторы на ребристом, круглом окне, белая скатерть на столике, на стене картинка. Постели располагались сбоку. Раздался гудок.

– Дядя Лёша, а давай глянем, как отплывать будем? – предложил Сашка.

– Сходи, Саша, один, только запомни каюту; скоро обедать пойдём.

Сашка вряд ли слышал его последние слова; вылетев из каюты, он помчался по коридору. В конце коридора располагалась лестница с металлическими поручнями, которая вела вниз. Сашка начал спускаться по ней. И увидел немалый, как на железнодорожном вокзале, зал, с лавками. На них сидели пассажиры; но некоторым мест не хватило, и они уселись прямо на пол. На другой стороне зала вела вверх похожая металлическая лестница. Сашка поспешил к ней мимо чемоданов и подозрительно посматривающих на него владельцев багажа. Ему хотелось скорей увидеть удаляющуюся пристань. Вдруг пол толчками задрожал под ним. «Значит, отплыли, и спешить не стоит» – подумал Сашка. На него отовсюду шикали, как на цыплёнка, а одна тётя пообещала ему открутить уши, если он ещё раз перелезет через её корзинку, которую она прикрыла тряпкой, как будто в ней спало дитя. Сашка хотел было возразить ей, но догадался, что в случае чего дёру дать некуда: всюду узлы и подозрительные взгляды. И он оставил тётку в покое, с мыслями, что если он доверит ей уши, то они вспухнут.

Выбравшись на палубу, он увидел, как вдоль берега тянутся дощатые сараи, штабеля брёвен, огороды, упирающиеся в обрыв. Массив больших домов остался позади, уступив место окраине с домиками и пристройками, на которых лежало сено. Он побрёл по палубе, отыскивая местечко у перил, чтобы прислониться к ним, но нигде не отыскал даже щёлки. Лишь на корме народу было меньше, люди стояли здесь парами или в одиночку. Наконец целый пролёт перил оказался свободным. Сашка, опёршись на них, стал смотреть на берег. И вдруг вдали увидел белую башенку и очень обрадовался ей, как знакомой.

К нему подошли три мальчика – те самые. Они разговаривали, щёлкали семечками и плевались шелухой. Дунул ветер, и скорлупа полетела Сашке в глаза.

– Чего расплевались! – незамедлительно крикнул он.

– Это ты! – хмыкнул большеротый. – В каком классе едешь?

– Во втором, – ответил Сашка: он слышал это от дяди Лёши.

– На этаж выше трюма, – заметил двугубый.

– Пошли, посмотрим на пену возле винта, – предложил его брат.

Мальчишки дали семечек Сашке, он ссыпал их в карман нового пальто, и все подались на корму, плюясь во все стороны.

– Подумаешь, пена, – ничего особенного, – скривил губы большеротый, глядя на бурлящую воду. – Вот если что-нибудь кинуть туда, то закрутит!

Он порылся в кармане, но ничего не нашёл. Сашка достал из кармана пальто носовой платочек, который ему давно надоел. Большеротый повертел его в руке, вздохнул и вернул. Стало скучно. Тогда решили пойти на нос теплохода. Двугубый предложил отправиться бегом, и мальчишки понеслись, со свистом и криком. Только большеротый задержался, потому что развязался у его ботинка шнурок. Все остановились, поджидая его. Тут их отчитал проходивший мимо пассажир, сказав, что бегать по палубе нельзя. Но за ребят заступилась полная тётка, та, у которой падал с трапа узел; она возмутилась, мол, почему это мальчишкам нельзя порезвиться. В это время большеротый понёсся, сломя голову, и налетел на неё. Женщина, забыв о заступничестве, заорала:

– Бессовестный, кто тебе разрешил так бегать?

На крик её спустился сверху дяденька, с блестящими погонами; глянув на происходящее, он улыбнулся и прошёл мимо. Но полная женщина его приметила и стала кричать ещё громче, и всё кричала, пока детвора не убежала от неё подальше. На носу теплохода нашлось место у троса, намотанного на барабан лебёдки. Сашка облокотился на якорную цепь. На стене висел железный ящик с кнопками, под ним находился ящик, с белым песком. Большеротый предложил:

– Кто надавит на кнопку?

– Я, – вызвался Сашка.

– Давай, – кивнул большеротый.

Теплоход шёл полным ходом. Сашка залез на ящик и ткнул пальцем в кнопку. Что-то сразу затарахтело, якорная цепь поползла вниз. Произошло это быстро – нос теплохода потянуло вправо, Сашку подкинуло вверх и кинуло на палубу. Тут же рядом оказался матрос; якорная цепь, с грохотом, потянулась вверх, теплоход выпрямился. Взглянув на Сашку, матрос сказал:

– Сейчас к капитану тебя отведу, он уши драть, может, не будет, но родителей взгреет.

Отовсюду подходили люди. Справа от Сашки оказалась знакомая толстая тётя, слева – матрос. Вдруг вдалеке мелькнула знакомая фигура дяди Лёши. Сашка, наклонив голову, шмыгнул меж пассажирами в сторону дяди. Матрос за ним не побежал, и Сашка скатился по лестнице вниз. Изрядно поколесив, он, наконец, нашёл нужную каюту и, закрыв дверь, присел за столик. Так прошёл первый день плаванья Сашки Ерёмина на теплоходе «Иосиф Сталин».

7

Сашке надоело бродить по палубе. Дядя Лёша постоянно сидел в ресторане, где тянул из кружки пиво. На нижней палубе и на палубе второго этажа гуляли пассажиры, любуясь от скуки красотами берегов. И Сашка, глядя на камни и ели, уже ничего особого в них не находил. Зато его внимание привлекли клетки с лисами, которые стояли у будки рулевого. Он попытался угостить их хлебом, но одна, рыжая, куснула его за палец. Рулевой, тоже рыжий, как лисы, сказал Сашке, когда он вошёл к нему в будку, что зверьков на Севере выпустят в лес. Вдруг в будку вошли капитан, толстый, низкий, с энергичным лицом, и дядя Леша. Сашка испугался за рулевого, подумав, что капитан отругает его за то, что тот впустил в служебную будку мальчика, но капитан, улыбаясь, протянул Сашке руку и сказал: «Будем знакомы!» Дядя Лёша, заметив замешательство Сашки, подбодрил его взглядом. А капитан, с любопытством глядя на Сашку, дяде Лёше сказал:

– Ну и сынка ты приобрёл! Хороший мальчуган. – Он наклонился к Сашке и, глядя в глаза его, спросил: – Наверное, хочешь капитаном стать?

– Нет, – закраснелся до ушей Сашка, – я хочу рулевым быть, чтоб корабли рулить и пароходы, как этот.

Капитан, улыбаясь, сказал:

– Это теплоход. Значит, хочешь порулить?

Сашка кивнул, глаза его заблестели, и всем сразу стало понятно, как у него велико это желание.

– Так что, может, доверим будущему рулевому руль? – спросил капитан у рулевого.

– Конечно, товарищ капитан, – заулыбался тот, – можно доверить.

– Тогда будь смелей, малыш, бери руль! – воскликнул капитан.

Сашка с увлечением вцепился в штурвал. Нос теплохода полез влево. «Видели бы пацаны!» – закружилось в голове у Сашки; грудь его распирало от гордости. Он благодарно поглядел на капитана.

После тёплой будки на палубе Сашке показалось совсем холодно. Дядя Лёша усмехнулся и сказал, прикрыв его плащом:

– Привыкай, теперь ты северянин.

Сашка сжал зубы, чтоб перестали стучать, и стал привыкать. Зато в кубрике было тепло. Монотонный стук двигателей доносился до ушей Сашки. И стук, и дрожание пола его начало убаюкивать, и он свернулся калачиком на постели. А Алексей Трофимович стал рассуждать вполголоса, что остался один лишь день плаванья, а дальше им предстоит поездка на поезде. Сквозь сон Сашка слышал голос дяди Леши, который усыпил его.

Утром малыша разбудил шум в коридоре – стук многочисленных шагов. Утро отметилось слабым солнцем, из-за чего в каюте висел полумрак, а ещё – к стеклу окна прилипли снежинки. Когда Сашка вышел на палубу, то обратил внимание на заснеженный берег, на котором лес сменили редкие крохотные деревья. На перилах и на полу палубы тоже лежал снег. Теплоход шёл приличным ходом, тёмные, как вечернее небо, волны гнались за ним, ещё независимые от холода.

После завтрака Сашка вышел на палубу. Ветер щипнул его за щеку. И тогда Сашка опечалился, вспомнив, что дома ещё не копали картошку, а зима пришла так рано. Он представил, как горюет бабушка. На глазах его появились слёзы, и, растирая их кулаками, он поспешил в каюту. Узнав о его горе, Алексей Трофимович засмеялся и объяснил, что зима здесь приходит раньше, а у них дома ещё тепло. Сашка всё понял и успокоился.

– Пойди, умойся, – сказал дядя Лёша. – Потом отправим маме телеграмму, чтобы встретила нас.

Телеграмму отправляли в комнате, расположенной около ресторана, куда вкатывали бочки с пивом. Потом дядя Лёша повёл Сашку в ресторан. «Свежего пивка попить хочет» – понял Сашка. Они сели за крайний столик. Официантка принесла и поставила на него пиво в стеклянных кружках. Дядя Лёша обсыпал краешек кружки солью и блаженно потягивал тёмную жидкость. Сашка попытался хлебнуть тоже с солью, но она или падала в кружку, или попадала в рот раньше пива.

– Ну, как пиво? – спросил дядя Лёша. – Сегодня оно, вроде, лучше.

Сашка закивал важно, хоть пиво было вчера и сегодня горьким. В первый день их пути Сашка осиливал лишь один стакан этого невкусного напитка, который отдавал горелым, зато теперь мог выпить полную кружку.

– Мы с тобой опять накачались, – сказал дядя, расплатившись с официанткой.

Потемнело. Вернувшись в каюту, малыш сел у окна. Снег валил крупными хлопьями, которые бились о стекло и таяли, стекая вниз струями.

– Здесь настоящая зима! – сказал Алексей Трофимович и добавил. – А сколько ещё таймырских зим придётся пережить…

Сашка смотрел на дядю, который лёг на спину и рукой возился в волосах. Он не раз замечал эту привычку у дяди Лёши и всё хотел спросить, отчего это, когда он неизвестно о чём думает, то всегда так делает. Ему же самому хотелось думать о маме, но почему-то думалось о бабе и Вовке.

8

– Вставай, пора! – разбудил Сашку Алексей Трофимович.

Сашка встал, дядя неторопливо заправил ему рубашку в брюки, сказав, что не стоит спешить: пассажирам, сошедшим на берег, придётся долго сидеть на вокзале, потому что поезд отправится не скоро. Сашка обратил внимание на тишину. На палубе было темно, приходилось на ощупь ставить ноги. Сон у Сашки пропал, дышалось легко. Погода была тёплой, мокрый снег прилипал к обуви.

Одинокая женщина вглядывалась в темноту, откуда выросли две фигуры – большая несла чемодан, и маленькая была с ношей. Она рывком подалась вперёд, и через мгновенье обнимала по очереди маленького и Алексея Трофимовича.

– Наконец-то прибыли, – проговорила она ласковым голосом, – Милые мои путешественники!

Сашка понял, что это мама. Он растерялся и стал сумку перебрасывать из руки в руку. Но мама забрала её и обняла Сашку. Потом, глянув в сторону, сказала:

– Нельзя терять ни минуты: скоро отправится товарняк с теплушкой, в ней можно будет доехать, чтобы не ждать пассажирский. Я об этом попросила начальника станции, и он согласился, узнав, кто мой муж. – Последнее сказала, с гордостью глянув на супруга.

Шли долго. Сашка наступал на снег, и он попал ему в ботинки. Теплушка расположилась посредине состава пустых и загруженных платформ. Из трубы, что вылезла из маленького окна вагона, плыл дымок, пронизанный искрами, над землёй тёк запах гари. В вагоне по бокам стояли деревянные сиденья, вокруг железной печки стояли такие же. Они были заняты пассажирами, но с левой стороны, недалеко от печи, два диванчика оказались свободными. Алексей Трофимович и Сашкина мама с себя сняли верхнюю одежду и соорудили постельку на одном из диванчиков. Когда Сашка лёг, мама разула его, тепло от печки согрело ему ноги. И он, лёжа, стал рассматривать огоньки, которые вспыхивали и видны были через щели в дверце печи. Искоса наблюдал, как мама разговаривает с дядей Лёшей. Подумал: «Какая она красивая!»

Сашка не помнил её. Впрочем, перед ним сидела уже совсем другая Ксения Рязанцева, с которой читатель познакомился в начале романа. Теперь это была зрелая дама. Лоб, обрамлённый локонами волос, прорезала чёрточка – прямо над тонкими бровями; морщинки просматривались и на переносице; взгляд глаз был быстрым; выразительные губы меняли выражение – то были твёрдыми, чёрточкой, то смачивались кончиком языка и становились пухлыми; голова то картинно вскидывалась, то опускалась до горделивой позы.

Заметив, что Сашка её рассматривает, Ксения нагнулась к нему и спросила:

– Что, сын, не спится? Может, кушать хочешь? – Она положила бумажный свёрток перед ним.

Сашка достал из бумаги пирожное и с удовольствием съел.

– Боюсь, воспитывать придётся заново, – прошептала Ксения мужу.

– Дай человеку отдохнуть с дороги, – улыбнулся Алексей Трофимович.

– Дорога дорогой, но он, мне кажется, грубоват, – серьёзно сказала Ксения.

Малыш скоро управился с пирожным, лёг удобней, но глаза его продолжали таращиться.

– Усни же, милый! – улыбнулась ему Ксения. – Наверняка утомился.

Паровоз засвистел, вагон качнуло, колёса заскрипели со стоном. Сашка приподнялся и посмотрел в щёлку, где выходила дымовая труба. Вдалеке виднелись огни порта. Вагон освещала керосиновая лампа, она висела на гвозде и качалась, кидая лучи на стены.

– Книжку бы почитать ему, но свет тускл, – вздохнула Ксения.

Алексей Трофимович встал и принёс откуда-то из угла железнодорожный фонарь, с красными и жёлтыми стёклышками; сдвинув стекло, он запалил фитиль, стало светлей. Ксения присела на край Сашкиной скамейки. В руках у неё оказалась книга с красочной обложкой.

– Здесь, – сказала она Сашке, – написано про мальчиков, которых зовут Чук и Гек.

Она стала читать, наклонившись к сыну. Сашка, с удовольствием слушая, представлял дорогу, по которой ехали Чук и Гек. Увидев, что малыш закрыл глаза, Ксения, наклонившись, коснулась губами его щеки. Сашка, засыпая, почувствовал её поцелуй. А Ксения, прикрыв шалью малыша, перешла к мужу.

– Ну, скажи, – прижалась к нему, – соскучился? Ну, хоть немного?

– Конечно, Ксения, – ответил тот, – ведь мы столько лет вместе. – Он прикоснулся щетиной к щеке Ксении.

– Такой колючий, но такой милый! – прошептала она.

– Правда, милый? – допустил он иронию.

– Зачем так? Что за тон? – вздёрнулся у неё подбородок, губы задрожали. – Почему недоверие? Я ждала, беспокоилась…– Тугая грудь её уткнулась в плечо мужа.

Он голосом виновного ответил:

– Прости, я скучал. А что же ты не спросишь о втором сыне и о родителях?

– Ах, да, – открыла глаза Ксения. – Ты ещё не рассказал мне, как там у них? Я столько лет не была дома…

– Плохо там… – отвёл он взгляд.

– Лёшенька, – сказала она, – немного пусть потерпят, а через год вызовем отца с матерью, и Вову, как-нибудь проживём. Но последнее слово за тобой…

– Я согласен, – сказал Алексей Трофимович искренне, хоть и подумал, что нелегко будет прокормить большую семью.

Скрипел и постукивал вагон. Останавливались часто, так ехали до вечера. Малыш, глядя в щелочку, видел снег и маленькие деревья, согнувшиеся, как больные, с редкими, голыми ветками, на которых снежный пух не держался, хоть и летел непрерывно с бескрайних просторов неба.

9

Наконец поезд подъехал к конечной станции, ярко освещённой лампами. Алексей Трофимович сказал, что до дома можно бы добраться на дрезине, только он не хочет кого-то просить, и уж лучше доберутся на автобусе. Дул тёплый ветерок. Где-то в вышине горели огни – то сходились, то ползли в стороны. Алексей Трофимович Сашке пояснил, что там находятся две горы – и справа гора Шмитиха, где добывается руда, которую машины потом увозят, чтоб ссыпать в бункера, и потом её отправляют на завод.

Широкая дорога шла в гору. Навстречу ехали грузовые автомобили – открытые и под брезентом. В автобусе было много свободных мест у окон, но Сашкина семья села на переднее сиденье. Молодая женщина, с сумкой на груди и порванными перчатками на пальцах, продавала билеты. Сашка подумал, что бедная тётя не заработала на рукавицы, и пожалел, что сели не у окошка, а ещё отметил, что едет автобус быстрей, чем поезд, только внизу, где-то под полом, что-то всё время скрипит. Ксения спросила у мужа, где сойти – у базы или у гостиницы? Сашка услышал, что сойдут у гостиницы: оттуда по железной дороге доберутся быстрей.

Сошли у трёхэтажного здания. Через дорогу, напротив, виднелось похожее здание. Алексей Трофимович пояснил, что здесь будет главная улица, но пока она без названия. Ксения пошла в сторону железнодорожной линии, взяв за руку Сашку. Малыш заметил, что белые бурки её в чёрных пятнах. Она, покосившись на эти пятна, сказала, что невозможно уберечь обувь в этом городе. Невдалеке мелькали огни паровоза, они отражались на рельсах лучиками-зигзагами, тянущимися вдаль. За домами будущей главной улицы лепились маленькие, как детские, домики с крохотными окнами, выглядывавшими на уровне сугробов.

– Видишь, Саня, в каких условиях люди живут…– показал на домики Алексей Трофимович.

– И мы недалеко ушли, – оборвала его Ксения. – Знакомые давно квартиры получили в центре, а мы с тобой всё в бараке ютимся.

– А недалеко станция второго Норильска, Сашенька, – громко сказал Алексей Трофимович. – Сейчас свернём, и ты увидишь тот самый злополучный барак, который надоел маме, да и мне.

Они подошли к торцу барака. На расстоянии двадцати метров светились окна похожего сооружения. Меж ними лежали куски железа полтора метра в высоту; они освещались окнами обеих бараков. Сашка спросил, что это? Алексей Трофимович, махнув рукой, сказал, что это утиль. Шлёпая ботинками по коридору вслед за мамой, Сашка напряжённо думал, что такое – утиль?

Щёлкнул замок, дверь крайняя налево, обитая войлоком, была открыта Ксенией. Скачков включил свет. По обе стороны прихожей располагались комнаты. В торце её – кухня. Ксения сказала:

– Спасибо ещё, что эта конура имеет свойство хранить тепло.

Она раздела Сашку. Алексей Трофимович принёс в ведёрке воду и наполнил ею умывальник, потом подвёл к нему Сашку. Сашка понял, что надо умыться. Умывальник с табуретки был для него низким, но с пола пришлось тянуться, так что умывался Сашка с табуретки, пригибаясь. Он решил быстрей покончить с умыванием, но подошла мама и начала воспитывать его.

– Сынок, нужно хорошо мыть руки, а тут особенно, – она ткнула пальцем под его ногти. – Ну-ка отмывай грязь под ногтями, не могу смотреть на неё.

– А зачем там мыть? – задал Сашка, как ему казалось, справедливый вопрос.

– Как это зачем? – удивилась мама.

– Я же хлеб ладошкой беру, – Сашка показал, как и чем берёт хлеб, – так зачем мыть там? – Малый, убеждённый в своей правоте, засопел.

Ксения улыбнулась. Подошёл Алексей Трофимович, что-то сказал, они оба рассмеялись. Сашка, воспользовавшись этим, слез с табуретки. Алексей Трофимович сказал, что ему надо сходить на работу.

Мама послала Сашку глянуть на постель – где он теперь спать будет. Он вошёл в комнату. Свет лился от алого абажура, с длинными кисточками, и падал на стол, покрытый скатертью, и разливался вокруг. Высокая кровать, пушистые котятки, нарисованные на коврике, над кроватью чей-то портрет и гитара – всё было алого цвета. Сашка догадался, что этот цвет от абажура. В комнате, на стене, висело два ружья, одно с двумя стволами, другое – с одним. В угол вжалась тумбочка, покрытая цветастой салфеткой. На тумбочке стоял телефон. Сашка покрутил колёсико, но тут в дверях показалась мама и сказала, что аппарат телефонный – не игрушка. В руке её дымилась папироса. Приметив, что сын уставился на папиросу, она спрятала руку за спину. Потом подозвала его к столу, присела и предложила Сашке сесть рядом.

10

– Разговор у нас такой будет, – начала мама, выпустив струйку табачного дыма. – Алексей Трофимович человек добрый, ты это и сам видишь. Он даже наших всех хочет пригласить на Север. Поэтому мы должны его любить, и я надеюсь, что ты полюбишь его. – Она вдохнула дымок и продолжила:– Он тебе человек, конечно, чужой, но я хотела бы, чтобы ты его называл папочкой. А меня мамочкой. Вот и всё, что я хотела сказать.

Она глянула на Сашку широко распахнутыми глазами, отчего у него побежали мурашки по спине.

– Да, ещё вот что, – тем же голосом продолжила она. – Взрослых нужно называть на Вы. Так что, обращайся к нам так: «Папочка, объясните, как это называется или это. – Для наглядности, она показала Сашке на ножницы и приколку.

«Я и так знаю, что это, – подумал Сашка. – Зачем зря спрашивать?»

– Так как ты мамочку спросишь, если кушать захочешь?

Сашка молчал, сжав губы. Разговор ему не нравился, на его лбу даже выступили капли пота. Но мама решила продолжить:

– Что же ты молчишь? Мамочке нужно отвечать, не задерживая – и это ты помни. Ну, так как скажешь, что проголодался?

У Сашки наполнились слезами глаза, он, не открывая губ, промолвил:

– Скажу: мамочка, исть хочу. – Слезинки покатилась из глаз его.

– Вот и прекрасно… А почему плачешь? Мамочка просто поговорила с тобой. Но говорить нужно – не исть, а есть, – поправила.

Она пошла в кухню, а малыш, почувствовал приближающиеся перемены, ему даже почудилось, что часы на столе отбивают зло: тик-так, словно предупреждают его о чём-то. Зазвонил телефон.

– Скажи, сын, алло, – попросила мамочка из кухни.

Сашка снял трубку и поднёс к уху; в трубке гудело.

– Алло! – шепнул Сашка.

– Кто это? – в трубке знакомый голос. – Ты, Саша?

– Я.

– Скажи маме, что я уже скоро приду.

– Папочка, это вы? – протянул Сашка.

– Не узнал, что ли? – донеслось из трубки.

– Узнал… – краснея до ушей, ответил Сашка и отдал трубку подоспевшей мамочке.

Та стала разговаривать, а Сашка пошёл в кухню. На краешке поддувала дымился окурок. Сашка его взял и курнул. Потом ладонью прикрыл рот, чтоб не закашляться. Мамочка в комнате задерживалась, и он отдышался. Кашель не наступил, но закружилась голова. Когда вошла мамочка, Сашка попросился спать. Она, кивнув головой, приготовила ему постель, и Сашка улёгся на неё. И вспомнил дом бабушки, и сразу почувствовал аромат сушёных ягод. А сколько было радости, когда бабушка угощала братьев ватрушками. Первая грусть по оставленной где-то жизни зародилась в нём.

Постучали в дверь. В кухне послышался голос Скачкова. Войдя в комнату, он увидел в постели Сашку и воскликнул:

– А я надеялся, что ты ждёшь меня!

– Я жду, папочка, а спать мне неохота, – оживился Сашка, приподнявшись на локтях.

– Тогда вставай, – сказала из кухни мамочка. – Я искупаю тебя, потом обоих накормлю вкусненьким.

С приходом папочки настроение у Сашки улучшилось, он спрыгнул с койки. Но купаться ему не хотелось. Поняв это, Алексей Трофимович подмигнул ему глазом. Сашка тоже хотел в ответ подмигнуть, но у него не получилось – закрылись оба глаза. Неприятным было купание. Зато захотелось кушать. А на столе уже стояла еда: тарелочки с яичницей и открытая банка сгущённого молока. Сашка, поев, снова лёг, но сон к нему не приходил, и ему захотелось поговорить с папочкой, который приготовился ко сну. Сашка сказал, что ему нравятся ружья, висящие на стенах, и шкура лисы. Алексей Трофимович пояснил, что это песец, застреленный им на охоте. И рассказал, как он с охоты принёс однажды полмешка куропаток. Ксения, слушая мужа, посмеивалась.

– А ещё расскажи, как ты с рыбалки принёс вкусные рыбины, ну, очень вкусные, – сказала она.

– Зачем об этом? – нехотя отозвался Алексей Трофимович…

Мамочка впоследствии рассказала Сашке: Алексей Трофимович уехал с приятелями порыбачить на один вечер, но отсутствовал трое суток, короче, пропьянствовал, а по возвращению купил в магазине копчёную рыбу.

Алексей Трофимович предложил Сашке рассказать сказку о попе и работнике. Сказка Сашке понравилась, и он попросил папочку рассказать ещё что-нибудь. Алексей Трофимович долго тёр лоб, но Сашка терпеливо ждал. Наконец папочка принялся рассказывать:

– Жил да был мужик Ермил;

ел он плохо, много пил.

Оттого на мужичка –

Подставляй-ка, друг, бока… -

Алексей Трофимович сделал вздох и продолжил:

– Вдруг набросились несчастья:

то прибьёт хлеба ненастье,

то родню измучит хворь,

то курей задушит хорь…

Сашка перебил папочку:

– А отчего хлеба прибило? – и сам догадался. – Оттого, что Ермил много пил?

Алексей Трофимович утвердительно кивнул и стал рассказывать дальше.

11

Ксения активно принялась воспитывать сына. Малыш обязан был каждую минуту помнить, что чужого дядю он обязан называть «папочкой» и к обоим обращаться на «вы». Нетерпеливая Ксения не желала понимать, что и в маленьком сердце есть место привязанности, страху, любви и ненависти. И вместо того, чтоб это понять, она форсировала налаживание взаимоотношений и нередко с помощью брани и побоев. И на детские плечи легла тяжесть.

Сашка, стоя у кинотеатра, вспомнил, как днём он нашёл в урне синенький билет с контролем и посмотрел фильм. Приближалась ночь, людей становилось совсем мало. Из ресторана вышел дядя, постояв, он сел на крыльцо, как будто было лето. «Почему-то ему не холодно» – подумал Сашка, засовывая замёрзшие руки в карманы пальто. Подул ветер. Сашка втянул голову в воротник, дрожа. Чтоб согреться, он пошёл быстро. Кое-где светились окошки домов. Из пустоты чёрной улицы к мальчику подобрался страх. В его голове крутилась одна мысль: «Что делать, куда идти?» Слезинки текли по его лицу, губы сделались солёными, он шмыгал носом, скуля, как щенок, и подпевая: «Что делать, куда идти?» Свернуть бы на железную дорогу, по которой можно быстро добраться до дома, но ему представилась мамочка, махающая шнуром. И он побежал подальше от узкоколейки, которая сманивала его к дому.

На днях мамочка избила его за нечаянно повреждённый абажур. А сегодня он к розетке подключил папочкину лампу, с помощью которой тот печатал фотоснимки, и лампа разлетелась на мелкие кусочки. А мамочка говорила, что лампу такую трудно найти. О, сегодня… Происшедшее сегодня оглушило его душу. Мамочка приказала ему скинуть одежду. Раздеваясь, он шёпотом попросил боженьку, чтобы она прислала папочку. Но боженька не услышала. И мамочка шнуром больно хлестнула Сашку. И замахнулась снова, но шнур выскользнул из руки её, и тогда она вцепилась в Сашкин бок зубами. Ему стало страшно, язык прилип у него к нёбу, он даже не в силах был закричать от испуга, даже слёзы литься перестали из глаз – он только стонал, стараясь освободиться. Мамочка, наконец, расцепила зубы, на боку Сашкином остался синяк. Он встал перед ней на колени и шёпотом произнёс:

– Мамочка, простите…. Мамочка, вы не будете больше кусаться?

Она, молча, глянула на него; Сашке показалось, что её глаза уже не такие злые. Подумал даже, что наказание закончилось. Но вдруг её рука наткнулась на шнур, и она судорожно схватила его, проволока снова взвилась над бедным Сашкой и хлестнула его так, что кожа на стриженой голове треснула. Он отлетел в сторону и снова шепнул: «Боженька, пошли же кого-нибудь…». Боженька, наконец, услышала – в дверь постучали. Мамочкино лицо передёрнулось, как будто у неё заболел зуб, она, приставив палец к губам, прошипела:

– Одевайся…

В дверь снова постучали. Сашка, видя, что мамочка не торопиться открывать, подбежал сам к двери и откинул крючок. И увидел папочку. Слёзы сдавили ему горло, из маленькой груди послышалось рыдание.

– Папочка, почему вы долго не приходили…– послышалось сквозь стон.

Мамочка метнулась к нему, но сильная рука Скачкова откинула её:

– Скотина! – сквозь зубы процедил он.

И в этот миг прижал Сашку к груди: над головой малыша пролетел туфель и ударил каблуком о стену, на извёстке осталась ямочка от каблука. Скачков зло бросил:

– Ведь ты убить могла сына!

Эта картина проплыла у Сашки перед глазами. Он продолжал скулить, и шмыгать носом. От усталости его ноги гудели, зубы отстукивали дробь. Обдумывая пережитое, он оказался за городом. От крайних домов тянулась глубокая траншея, в одном месте из неё тёк пар. Подойдя ближе, Сашка разглядел будку, прикрытую покосившейся дверью. Он влез в неё, и, нащупав в кармане спички, чиркнул одну. Сердечко его радостно застучало: здесь проходили паровые трубы. Было страшно, но тепло. Малыш лёг и уснул.

12

Сашка смотрел на автобусы, проезжающие мимо, и на спешащих по делам людей. Он сидел на высоком крыльце кинотеатра. Мёрзли ноги, и очень хотелось кушать. Мимо пробежала группа ребят; они, смеялись, толкались и сбивались в кучу. Один мальчишка швырнул снегом в малыша, и тот заревел. Сашка заступился бы, но сил из-за голода у него осталось мало. Тогда он встал, чтобы перейти на противоположную сторону улицы, где располагался книжный магазин. Там, конечно, тепло. Вдруг из магазина вышел кто-то знакомый. «Это же папочка!» – узнал Сашка. Скачков тоже увидел его и перешёл дорогу. «Он идёт, он идёт!» – зашептал мальчуган и почувствовал, что силы вот-вот оставят его.

– Эх, Саша, где же ты был? – Скачков, вздохнув, обнял его и ласково потрепал ладонью.

Сашка не понял, почему слёзы полились у него из глаз. Алексей Трофимович стал его успокаивать, но понял, что мальчику надо поплакать. Взяв Сашку за руку, он повёл его в ресторан, что находился у кинотеатра. Там было тепло и пахло вкусным. Сашка нетерпеливо ждал, когда же принесут поесть. Слёзы на глазах его высохли, он в этот момент жил только двумя чувствами: скорей бы принесли поесть, а ещё – не появилась бы мамочка. Если войдёт она, сразу же пропадут радость ожидания еды и ощущение покоя, которое его посетило. Он заметил, как тётя, у которой столик по соседству, смотрит на папочку, а когда тот тоже глянул на неё, заморгала глазами и протянула конфету Сашке. Наконец, принесли борщ, и Сашка приступил к еде. Его щёки раздулись от пищи, он глотал её, не жуя, желая поскорей набить живот. Увидев, что дядя не ест, а грустно смотрит на него, спросил:

– А чё сами не едите?

Алексей Трофимович, очнувшись от мыслей, со вздохом стал есть.

Душевная чёрствость жены поразила его. Присутствие сына раскрыло в характере её столько такого… Её нечеловеческая жестокость к сыну заставила его посмотреть на неё внимательней. Но что он мог? Он чужой малышу. И у него слабый характер. Он не может отказать никому в помощи, даёт в долг деньги, хоть потом сами сидят без гроша.

– Что же, Саша, делать? – Алексей Трофимович посмотрел на малыша с жалостью, густые брови его нависли над глазами.

– Папочка, – денег дайте, а больше ничего не нужно.

– Денег?

– Ну, да.

– Хорошо… Но надеюсь, больше убегать не будешь. Глянь, какой ты чумазый. Надо отмыться и отдохнуть. – Он вынул бумажник и, отсчитав несколько купюр, протянул Сашке.

– Я помоюсь, – прошептал малыш, чтоб сказать хоть что-то хорошее папочке.

– Ну, и ладно. А сейчас иди домой. Мне надо сходить на работу, но я скоро вернусь, и мы с тобой поговорим. Хорошо?

– Хорошо, папочка… миленький папочка, – последнее произнёс он чуть слышно.

13

За окошком холод, но в квартире тепло. Приятно быть дома в такую погоду! Сашка перелистывает страницы книги. Ему пора спать, но он не может оторваться от страниц. Читает он пока по слогам. Много оплеух он получил от мамочки, пока не овладел азбукой.

– Сын! – донёсся голос Ксении из комнаты.

Он, вздрогнув, поднялся и загнул уголок листка на прочитанном, но, спохватившись, распрямил листок и поискал, чем заложить меж страниц. Ничего не найдя, он поднял валяющийся мамин окурок с багровым кончиком от помады и использовал его. Ксения лежала на постели. Сашка знал, как на ней мягко. Не раз утром, когда мамочка была в духе и вставала с постели, она разрешала ему полежать на ней.

– Подойди сюда! – позвала она Сашку.

Он не доверял такому тону. И чем ближе он к ней подходил, тем сильней холодел у него живот.

– Покажи, сколько прочёл страниц.

«Опять поучать будет…» – подумал Сашка, поднося к ней книгу. И вспомнил про окурок. Лицо у мамочки сморщилось.

– Это что? – вопрошала она.

Голос мягкий, но тембр ничего хорошего не предвещал. Сашка мысленно попросил три раза: «Боженька, спаси!», и ответил:

– Страничку заметил…

Обе книжные страницы испачканы были пеплом и краской.

– Я как учила относиться к книге? – в лоб вопрос.

– Бережно…

– А ты как отнёсся?

– Не бережно…

– Подойди!

Малыш подошёл, опустив голову. Последовала оплеуха. Ухо Сашкино оглохло, запылало огнём, как будто поджарили его. Мамочка сказала ещё что-то, но Сашка не расслышал из-за шума, появившегося в голове.

– Спать иди, балбес! – раздражённо сказала мамочка.

Сашка укрылся с головой одеялом и тихо заскулил, как брошенный людьми щенок. «Скорей бы приехала бабушка, – прошептал он, заливаясь слезами, – она меня бить по голове не даст…» Он вспомнил, как папочка говорил: «Ничего, потерпи, скоро бабушка с Вовкой приедут, тогда заживём хорошо, без порок». Но Агафья Кирилловна тянула с переездом, потому что сын Василий предостерегал её менять климат в старческом возрасте. Этого Сашка не знал.

Летели дни, недели, месяцы; Сашка ждал бабушку и брата. Он рос смышленым мальчуганом. Кто-то из папочкиных гостей сказал: «Сын у тебя, Алексей, как старичок – понимает всё, только хилый он какой-то». Ксения ответила на это: «Север на него действует…». Никто из гостей и не подумал возразить хозяйке, только Скачков, мельком взглянув на неё, покачал головой.

Вечерние гости обычно просили Алексея Трофимовича поиграть на гитаре, а хозяйку спеть. Скачков брал в руки инструмент, а Ксения, не ломаясь, заводила: «Наш костёр в тумане светит, искры гаснут на лету…» Сашка подобные вечера любил: на них ему перепадало много сладкого, а ещё ему нравилось слушать пенье мамочки. Он, обычно, входил в комнату и говорил:

– Мамочка можно вас послушать?

Если она не слышала, он повторял вопрос, глядя в её красивое, раскрасневшееся от вина лицо. В такие минуты ему хотелось прижаться к ней, забыв о её суровости. Мамочка, скосив глаза на гостей, обычно говорила:

– Послушай, милый сыночек.

Сашка смотрел на пальцы папочки, ловко бегающие по струнам, и слушал песни в исполнении мамочки. Только подобные вечера были редкостью, чаще – срывы мамочки, заканчивавшиеся ударами по щекам и голове.

Ксения упорно занималась воспитанием сына методом устрашения, наказания и издевательства. Папочка был не строг с ним, но он часто пропадал на работе, и общения с ним были краткими эпизодами по сравнению с бесконечными мамочкиными воспитательными процессами.

Душе малыша не хватало тепла, поэтому его тянуло к животным, с которыми он делился добротой и от них получал доброту в ответ. Как-то сдружился он с бродячей собакой, угостив её корочкой хлеба. Собака, замахав хвостом, лизнула ему лицо. Ксения, увидев это, закричала, что с уличными собаками общаться нельзя. Только Сашка продолжал знакомство с дворнягой.

Однажды он разбил вазу. Предвидя порку, он прихватил кусок хлеба и две котлеты и, затолкав всё это в карманы, к вечеру убрался из дома. Направился к знакомой деревянной будке, внутри которой проходили горячие трубы. И заметил, что за ним бредёт дворняга. Он обрадовался ей, поманил. Дойдя до будки, Сашка забрался в неё. Дворняга – следом. Когда оказались оба в тепле, собака ткнула нос в карман Сашкиного пальто. Он огорчился, поняв, что тащилась собака за ним из-за котлет. «Но, конечно, она и по мне скучала,» – заставил он подумать себя. Достав еду, он честно разделил её поровну. Поужинав, малыш и собака прижались друг к другу и уснули. Им спалось спокойно.

А однажды он убедился, что и животные бывают злые, как мамочка. Дядя Лёша принёс домой котёнка. Он оказался диким, не позволял гладить себя никому, даже Сашке, несмотря на то, что тот старался завести с ним дружеские отношения с помощью ласки и котлет. Но котёнок забирался за шкаф и подолгу сидел там. Как-то Сашка решил вытянуть его наружу и продолжить общение. Но котёнок коготками вцепился ему в ладонь. Сашка, отдёрнув руку, зацепил графинчик с уксусом, стоящий на шкафу, уксус вылился на пол. Злой хищник всеми четырьмя лапами шлёпнулся в лужу горючей жидкости. На кошачий визг в кухню вбежала мамочка. Увидев всё, закричала:

– Скорей неси таз с водой!

Сашка выполнил приказ, и стал ожидать предсказуемую порку.

– Лови, помоем ему лапы! – скомандовала мамочка.

Сашка принялся ловить обезумевшее животное. Ему нужно было стараться, чтобы смягчить мамочку. Приноровившись, он схватил котёнка, но тот снова вцепился в него коготками. Терпя боль, Сашка понёс его к тазику. Мамочка, держа лапку котёнка, стала тереть её тряпкой. Из раны на руке Сашки засочилась кровь. Но мамочка этого как будто не замечала и продолжала мыть зверька. А тот орал и вонзал всё глубже коготки в Сашкину руку. И тогда Сашка подумал: «Он такой же, как мамочка».

14

Вот так и текли неспокойные дни малыша, сотканные из неприятностей и огорчений. Больше побоев он страшился нравоучений мамочки, которые обычно начинались так:

– И долго ты мотать нервы мне будешь?

Спасенье он ждал осенью, когда пойдёт в школу. Скорей бы первое сентября! А пока он научился играть на папочкиной гитаре, воспроизводя мелодии, которые обычно играл тот на вечеринках, и у него стало получаться даже лучше, чем у папочки. Мамочка с удивлением слушала его игру.

И вот наступил сентябрь. В это время в Норильске господствует стужа, но в этот раз стояла хорошая погода. Сашка махал портфелем и смотрел на розовые щёки Вали – девочки из их дома. Она вела его за руку.

– Валя, ты в четвёртый класс идёшь? – вопрошал Сашка, глядя ей в глаза.

– Не в первый же, – усмехнулась девочка.

У крыльца школы толкались детишки разного роста. Сашка сразу узнал некоторых, которых видел на улице и у кинотеатра. Те тоже узнали его и показали на него пальцем. Внутри школы было тоже много детей; у некоторых красовались красные галстуки на шее, и они прохаживались вдоль коридора, поправляя галстуки и останавливая бегающую малышню, которая им мешала прогуливаться. Валя подвела Сашку к раздевалке, он отдал пальто старой тётеньке. Остановившись у двери, где написано: «Первый класс», Валя сказала:

– Здесь учиться будешь.

В классе стоял шум, как в коридоре. Парты сияли краской. Мальчики и девочки, толкаясь, занимали места. А Сашка прошёл спокойно меж ровными рядами парт, улыбаясь, и сел на свободное место. Соседка по парте, белокурая девочка, общую чернильницу зачем-то подвинула к себе. Сашка, засопев, вернул чернильницу на место, но соседка снова её подвинула ближе к себе. Продолжая возню, они не увидели, как в класс вошла учительница. Лишь когда первоклассники встали, они спохватились и тоже встали. И тут белокурая девочка обнаружила, что фартук её обрызган чернилами. Уже сидя, Сашка слышал, как она, обернувшись, что-то прошептала сидящей сзади девочке, которая ростом была выше других ребятишек. И уловил, как та ей ответила:

– Ты бы дала ему по морде.

Началась перекличка. Сашка, услышав фамилию свою, поднялся и звонко выкрикнул: «Я». И в этот момент сзади сидящая девочка ткнула его в бок. Он обернулся и успел заметить её кулачок. Не смутившись, дылда показала ему язык. И тогда, неожиданно для себя, Сашка схватил чернильницу и кинул её в девочку. И увидел, как по лицу одноклассницы потекли чернила: чернильница попала ей у глаза. Дылда завизжала. А Сашка выскочил из-за парты, прихватив букварь, и побежал к двери. Учительница попыталась удержать его за руку, но он отдёрнул её и, сказав: «пусть знает, как тыкать», выбежал из класса.

Он брёл по улице, опустив голову. «Больше не пойду в школу» – думал он, всхлипывая. Навстречу ему мальчишки тащили салазки. Сашка убрал за пазуху букварь, чтобы они не подумали ничего такого, и направился к дому. И вспомнил о портфеле, который забыл в школе. Ткнув ключ в дверь, услышал голос мамочки: «Кто там?». Хотел было убежать, но мамочка открыла дверь.

– Батюшки, на кого похож! И почему не в школе? И где портфель?

– Мамочка, – решительно стал объяснять Сашка, – в школе я был, но больше туда не пойду… Она первая начала – в меня тыкала…

– Кто она? – перебила его Ксения.

– Девчонка, которая сзади сидит… Она тыкала, а учительница ничего не сказала ей.

– Что ж это такое – детей обижать! Пойдём, Саша, пойдём! Только отмой лицо.

Мать и сын шли по утоптанной тропинке к школе. Сашка брёл нехотя, зная, что мамочка узнает скоро правду. Он искоса смотрел на неё – она казалась спокойной, и глаза, вроде, не злые. Чем ближе подходили к школе, тем Сашку сильней подмывало желание рассказать мамочке, как всё было на самом деле. Но один лишь взгляд на неё вселял сомнения в откровенность. «Пусть будет, что будет, – решил Сашка. – При всех драться не будет, а там…».

С грустными мыслями входил он в школу. В коридоре было по-прежнему шумно. Но на этот раз Сашка на всё смотрел по-иному: ученики в галстуках казались ему похожими на индюков. Мамочка, молча, толкнула его в сторонку и, вынув из сумочки зеркальце, дала посмотреться. Он стал оттирать ладошкой чернильное пятно, не отмытое дома. Учительская находилась на втором этаже. Сашка остановился, чтобы, наконец, рассказать мамочке всё, как было.

– Что упёрся? Идём, не бойся! – Ксения потянула его за руку.

В учительской шум было, едва ли меньше, чем в коридоре. Сашка узнал учительницу. Она строго глянула на него и повернулась с вопросом к Ксении:

– Вы мама его?

– Да.

– Это хорошо, что вы пришли, садитесь, – сказала учительница. – Думаю, что вы не всю правду знаете, – завела она разговор.

Сашка стоял рядом с мамочкой. Он готов был провалиться сквозь пол от стыда и мысленно упрекал себя за то, что не рассказал мамочке всё о случившемся. Это рассказала учительница. Ксения разволновалась.

– Нервы, это нервы, – пожаловалась она. – Ну, так что? – обратилась она к сыну.

Тот стоял подавленный.

– Как дальше-то будет? – повысила голос Ксения.

– Я больше не буду учиться, – буркнул Сашка.

Учительница собралась было что-то возразить, но Ксения выдавила сквозь зубы:

– Выйди за дверь!

Он стоял у дверей учительской, ожидая предсказуемое: мамочка станет бить его, говоря, за что бьёт и как он должен вести себя, чтобы обходиться без порки. Но вот вышли мамочка и учительница. Они переговаривались, на лице мамочки не было гнева.

– Будь умницей, и мама наказывать тебя не станет. Правда, мама? – сказала учительница.

– Конечно, – ответила Ксения. – Но, если и он подобного делать не будет.

Сашка кинулся к учительнице и прижался щекой к руке её:

– Спасибо, тётенька! – дрожащим голосом проговорил он.

Идя с мамочкой по лестнице, он увидел недобрую искру в глазах её.

– Я больше никогда не стану драться, мамочка! – попытался он утеплить её. – Пусть хоть кто будет меня дразнить.

– Вот и хорошо, – откликнулась мамочка, думая о чём-то.

Сашка успокоился и шёл по дорожке, махая портфелем. Различные хорошие мелодии приходили ему в голову, когда он был спокойным. Но более всего любил он размышлять. Он думал о звёздах, о снеге, о дожде. Бесподобно впечатлительный, он носил в себе воспоминания об увиденном фильме, хотел быть похожим на кого-то из героев. Нередко задавал мучивший его вопрос мамочке. Вот и сейчас:

– Мамочка, ведь неправильно сделал дядя, который дядю другого обманул?

– Ты о ком? – покосившись на него, спросила она.

– Как о ком? Дяденьку ещё в кине показывали.

– В кино, – поправила сына Ксения, стараясь вспомнить, на какой фильм в последнее время водила она Сашку.

15

Прошло два года. Воспитательные процессы мамочки, редкие беседы с папочкой, учёба, мысли о приезде бабушки и Вовки, – главное, чем была наполнена жизнь малыша в эти годы. Наконец Скачков сказал, что готовятся к отъезду те, о ком он думает. И Сашку как будто подменили! Он стал аккуратно заправлять постель, старался помогать мамочке.

– Что с тобой? – искренне изумилась мамочка.

– Бить меньше надо! – уколол её Скачков.

Приезд деда, бабушки и Вовки внёс перемены в жизнь Сашки. У мамочки, естественно, прибавилось забот, так как стал ощущаться недостаток, и она раздражалась даже по пустякам. Никуда не девалась её жестокость к младшему сыну, но оплеух ему доставалось уже поменьше, чем прежде, так как часть их перекладывалась на плечи, точнее, на щёки Вовки. Агафья Кирилловна гладила в таких случаях старшему внуку голову. И не могло не произойти у неё с супругом такого разговора.

– Хорошо было дома, чёрт принёс нас, – вообще-то начал разговор дед.

– Внучат поедом ест, – согласилась Агафья Кирилловна. – Зачем приехали…

И старики стали обвинять друг друга в переезде. Спустя минуту дед тряс кулаком, а Агафья Кирилловна язвила:

– Я долго боялась тебя, а теперь не боюсь! И дочь в тебя, такая же – крокодил!

– Порешу насмерть! – наскочил на неё дед.

И если бы не помешали ссоре соседи, внуки и закипевший на плите суп, то она могла закончиться дракой. Сашка сделал вывод, что виновата в этот раз бабушка, потому что ей надо было помолчать.

Новая беда пришла к Сашке. Не давалась ему арифметика, как не пытался помочь ему старший брат, учившийся на два класса впереди; даже регулярные мамочкины оплеухи за двойки не исправляли положения. Из-за этой арифметики не шла учёба у него в третьем классе. Причём при одном только виде цифр он путался и не мог сосредоточиться. И, когда к концу недели в дневнике его собиралось порядочно двоек, он не торопился домой. Сначала ночевал в будке, где проходят горячие трубы, но вскоре нашёл чердак, где у печной трубы было тепло и не страшно.

16

Суров Север. Ещё суровей арифметика! Сашка мечтал о лете, когда настанут каникулы и, может быть, побоев станет меньше. Но зима на Севере долгая, а это Сашке ни к чему. Домашние неурядицы сказались на нём – дома он был молчуном, зато в школе навёрстывал своё. И где бы ни находился он, около него собиралась толпа мальчишек. Все смеялись, хвастались, начинали курить, рассказывали смешные анекдоты. Для мальчишек Сашка был свойским пацаном.

А ещё Сашка сдружился с Галкой Озеровой. Раньше он не обращал внимания на одноклассниц, и многие из них получали на перемене щелчки от него. Но когда Галка задела локтём его в раздевалке, он, посмотрев ей в глаза, застыл, промямлил что-то и отошёл. А ведь она жила по соседству, в двухэтажном доме. Теперь после уроков он провожал её. Она ждала его у дверей школы, когда он задерживался. Прощаясь, он пожимал ей ладонь, говоря: «До завтра, Галчонок». Только он так называл её. Она училась на одни пятёрки, и её уже приняли в пионеры. Про свою маму она говорила с лаской. Сашка объяснял это тем, что мама её добрая. Как то он сказал Галке, что, если бы и он учился на пятёрки, мамочка всё равно бы била его, как брата, отличника. На это Галка ответила, что не надо списывать на уроке, и тогда он научится решать задачи и будет хорошие отметки получать, а ещё – учится он не для мамочки. Сашка печально возразил, что арифметика не даётся ему.

– Не даётся, не даётся, – усмехнулась Галка. – Не хочешь учиться, вот и всё. Возьмись за ум, Саня.

Может, и взялся бы маленький Ерёмин за ум, но очередная беда настигла его.

– Вот Саша, – поставила его в пример учительница, – отпетым был, а теперь тройки исправляет. И Сашке сказали, что примут его в пионеры. Он ходил по комнате и учил текст: «…юный пионер Советского Союза…»

– Поешь? – перебила его Агафьи Кирилловна.

Малыш продолжил читать: «…перед лицом товарищей…»

– Значит, есть не будешь? – спросила бабушка.

«…обещаюсь…» – закричал Сашка.

– Не обещайся, второй раз собирать не стану, – обиделась Агафья Кирилловна.

«Пойду, Галку позову, пусть проверит» – подумал Сашка.

Приём в пионеры прошёл торжественно. Перед шеренгой учеников стоял старшеклассник с комсомольским значком на груди, он сжимал в руке древко красного знамени. Сашке он задал такой вопрос:

– Скажи-ка, Саша Ерёмин, почему красный цвет у галстука?

– Галстук вымазан в крови! – звонко ответил Сашка.

Старшеклассник, покачав головой, объяснил, почему у галстука такой цвет.

Увы, лишь четыре дня проносил Ерёмин пионерский галстук. Случилась беда на пятый день. Последним уроком была физкультура. Сашка до звонка вбежал в спортивный зал и забрался на кожаного коня. Но в зал вошла девочка и сказала, что вместо физкультуры всех поведут в музей. У раздевалки толпилась мелюзга.

– Сашка! – закричал Вовка. – Вы в музей?

– Ага, – ответил брат, продираясь к вешалке.

– Скорее одевайся, есть дельце! – зашептал Вовка.

Сашка, надев на ходу шапку, подошёл к дверям, где его ждал брат.

– Слушай, нас водили туда, так вот, там морж есть, – затараторил Вовка. – Если у него отпилить клык, получится ручка для ножа, понимаешь?

Сашка кивнул, хоть в толк взять не мог, к чему Вовка клонит.

– Вот инструмент, – прошептал между тем брат, показав ему ржавую пилку. – Я уже подпиливал, осталось чуток. Присядешь, когда не будет никого, и допилишь, ага? Надпил внизу, увидишь. Ну, валяй! – он хлопнул Сашку по плечу.

Музей располагался на берегу озерка. Рядом с ним лодочная станция. Сейчас она опустела и казалась сказочным теремком, где всё будто бы временно уснуло. Сашка обычно любовался синим куполом крыши лодочной станции, но сейчас думал о музее. Раздеваясь в вестибюле, он увидел строгую, в очках, тётю, она принимала ребят. Седые пряди волос обрамили её лоб. Раздевшись, ребята побрели по музею. Многие смотрели на клыкастого волка, а Сашку занимал морж.

– Дети, руками не трогать ничего! – послышался голос тёти.

Улучив минутку, Сашка сел на корточки и, нащупав надпил на бивне, сунул в щелку пилку и стал тереть. Полотно неслышно скользило по кости. Увлекшись работой, он не заметил, как подошли к моржу девочки и седая тётя в очках.

– Что такое! – вскрикнула тётя, до боли сжав Сашкину руку, в которой болталась пилка.

Тошно стало на душе у Сашки, когда пионервожатая в присутствии ребят снимала с его шеи пионерский галстук. Кто-то из ребят смотрел на Сашку укоризненно, но некоторые хихикали. А Галка Озерова, стоя в сторонке и отвернувшись, плакала. Когда Сашка, понурив голову, пошёл в раздевалку, она сказала подружке:

– Жалко… Прибьёт его мать.

Она подошла к нему.

– Куда ты, Саня?

– Не знаю.

– А может дома рассказать всё?

– Мамочку мою не знаешь?

– Ой-ой-ой, – вздохнула Озерова. – Домой не пойдёшь… А в школу?

– А, какая тут школа…

– И куда ты?

– Пока не знаю…

17

Шептались старики о внуке. И всё равно возмутилась Ксения Семёновна:

– Снова о нём! Слышать не хочу!

Старики, немощные опустив руки, замолчали. Пришёл Вовка. И рассказал, как он виделся с братом:

– Иду, баба, а он руки сунул в рукава и пошёл в сторону. Кричу: пошли, Саня, домой, а он от меня отвернулся.

– Ты бы кулаком его загнал, ведь ты старший, – обронил дед.

– Не буду брата бить! – зашипел Вовка.

– Замолчите вы или нет! – закричала Ксения, и, выбежав из комнаты, накинулась на Вовку.

Бабушка стала причитать, глядя слезящимися глазами на происходящее:

– Жила, горюшка не знала, воспитывала, растила внуков, не видела такое.

Сашка решил бросить школу. Он шёл по шпалам, с портфелем под мышкой. Спрыгнув с насыпи, он выкопал в снегу яму и похоронил в ней портфель. Потом подался туда, где ещё не был. Это был карьер, где шумели машины. Но надо было миновать вахту, где требовали показать пропуск. Карьер окружён был проволокой. Только Сашке не доставило труда под неё пролезть. Он подошёл к котельной, где гудели насосы.

Сашка сидел на скамье у котла и грыз кусок хлеба, оставленный ему дядей Максимом. С ним Сашка познакомился в первый день, когда, голодный, явился в котельную. Дядя работал кочегаром и был похож лицом на татарина; седые пряди волос его, от пота мокрые, низко нависали на глаза. И он был любопытным. Накормив Сашку и посадив его на топчан, прикрытый фуфайкой, он расспросил о его мамочке, узнал и о том, что Сашку исключили из пионеров. И вот уже два дня малый жил в котельной, как юнга на корабле.

Новой смене дядя Максим сказал:

– Не прогоняйте, пусть сидит. – При этом дружески потрепал малыша по щеке.

Сашка с другими кочегарами находил, о чём поговорить, а эти дядьки хмурились и косились на него. Насос гудел, закачивая воду в котлы; кочегары гремели лопатами. Но вот они сели передохнуть, и один из них подозвал Сашку.

– Слушай, пацан, у тебя родные есть? – спросил.

– Есть…

– А почему убежал? Денег не давали?

– Не потому. Денег тоже не давали.

– А хочешь, денег подкину? Бери, я вижу, что пацан ты хороший. – Кочегар вытащил из кармана и дал Сашке бумажку.

Сашка взял её и благодарно посмотрел на кочегара. Но когда рассмотрел то, что дядька ему дал, крикнул:

– Эй, чё ты мне подсунул?

В руке он держал клок газеты. Дядька, двигая носом, похожим на клюв, захохотал. Захохотали и остальные. Сашка только поворачивал голову в стороны, откуда слышался смех. Кочегары, насмеявшись, отправились к лопатам, а Сашка долго стоял, склонив голову. Опомнившись, он пошёл в комнатку, где кочегары переодевались. Там, на столе, лежали узелки с пайками. Хмыкнув, Сашка вытряхнул содержимое узелков в окно, а в них засунул, скомкав, грязные тряпки. Убегая, он наткнулся на клювастого. Когда добежал до выхода, услышал крик:

– Сучонок, без жратвы оставил!

Сашка летел во тьме, спотыкаясь и падая. Юркнув под проволоку и отбежав на приличное расстояние, он свалился на леденящий тело щебень у дороги.

18

Сашкино сердце ждало перемен. А пока что даже сны у него были смутными. Может быть, поэтому его тянуло к деревянному двухэтажному дому, где по вечерам собирались мальчишки. Вечно тревожная его душа здесь отдыхала. Мальчишки обычно качались на качелях, сделанных из брёвен. А Сашку качели манили к себе ещё и потому, что возле них он видел Галку. Но в этот вечер её не было. Качаться стало неинтересно, и Сашке захотелось придумать что-нибудь. В торец двухэтажного дома, в котором жила Галка, упиралась железная лестница. Она тянулась до дверцы чердака. Никто из детей не рисковал взбираться по ней до конца. Эта мысль пришла, конечно, в Сашкину голову.

– Кто долезет до чердака? – крикнул он.

Было бы предложено. Мальчишки по очереди пробовали одолевать неосвоенный маршрут, но, лишь поднимались чуть выше первого этажа, а дальше их посещал страх.

– Эх, вы! – усмехнулся Ерёмин. – Испугались пустяка…

Его слова услышала появившаяся вдруг Галка.

– Залезешь? – улыбнулась она, щуря глаза.

Сашка, молча, подошёл к лестнице и, глянув вверх, пополз. Быстро миновав окна второго этажа, перевёл дух. Мальчишки, закинув головы, замерли от любопытства. С усмешкой глянув на них, Сашка полез выше. Сбоку лестницы болтались два провода, они тянулись к дому.

– Хватит, Саня, спускайся! – закричала Галка.

Но он поднялся выше. Ребята, качели с перекладиной показались ему маленькими. Потерялась Галка. Неужели ушла? Он, приставив ладонь ко лбу, стал искать её глазами. Вдруг нога его соскользнула с металлической ступеньки, и, потеряв равновесие, он схватился рукой за провод. Пальцы руки его судорожно ухватились за металл, он невольно рванулся вверх, ноги его отделились от ступеньки, пальцы руки сразу разжались, и он полетел вниз, где бедром ноги больно ударился о лестницу.

– Ой, нога в яме! – заорал.

Кто-то из ребят сообщил о случившемся Ксении. Взволнованная, она вышла на крыльцо, но, увидев кучку людей, а в центре их – корчившегося от боли сына, махнула рукой и сквозь зубы прошипела: «Сдохни, сукин сын!». И возвратилась в дом. Соседка Мария, женщина полная, с рябоватым, добродушным лицом, увидев и услышав это, плюнула в сторону Ксении и поспешила к лестнице, у которой лежал мальчик. Кто-то уже вызвал помощь скорую. Тётя Мария, сев на чурку, прижала Сашкину голову к колену и гладила её, пока не приехала скорая, потом на руках отнесла малыша к машине. У качелей плакала девочка. Машина сдвинулась с места. Сильные боли в ноге заставляли Сашку стонать. Тётя в белом халате сидела рядом с ним, успокаивая.

– Ксения! – обратилась к дочери Агафьи Кирилловна. – Надо бы проведать Саню, перелом – это не шутка, большое горюшко пережил. Ну, что молишь? Твоё дитя мается…

– Отстань! – оборвала её дочь. – Всю кровь высосал из меня, убиться не мог. Никакая холера не берёт!

Агафья Кирилловна вздохнула и стала собираться в больницу.

– Схожу, отнесу что-нибудь внуку, – прошептала она Семёну.

Семён только махнул рукой, как бы показывая, что ему нет ни до кого дела.

19

Семён жил обособленно. На происходящие события вокруг он давно махнул рукой, думая: «Беситесь, черти, меня только не трогайте». Его и не трогали, точней, не замечали. Но Агафья Кирилловна пробовала жизнь свою как-то скрасить. И это удавалось ей, когда, отдыхая от кухонных дел, она беседовала со старушками, рассказывая им о своей минувшей жизни. Особенно подружилась она с бабулей, которая фантастически умела слушать. Старуха всему удивлялась, всплёскивала руками, цокала языком и закатывала глаза, восклицая: «Ай-я-ай!». А Агафья Кирилловна усаживалась удобней и обо всём, что ещё помнила, рассказывала.

– Я в девках сельской была, – завела она как-то очередной рассказ, – но в город манило меня, спасу нет. Бывало, на рынок приеду, глаза разбегаются, уезжать домой не охота: ведь тогда всё было на рынке! Ой, Петровна, глаза не закатывай: страшно.

– Не буду, Агафьюшка, не буду, говори!

– Ну, так вот, с товарами мне приходилось город часто посещать. Раз, на масленицу, я кофтами вязаными с покойной матушкой торговала. И подходит к нам известный барин, а за ним – барыня и сынок их, Пётр Александрович, приятный молодой человек. Подошли они и уставились на меня, как будто я вещь. По правде сказать, на лицо я была тогда завидной. Пётр Александрович, глядя на меня, аж зарделся, как девица. И что-то, гляжу, шепчет маменьке своей. Я убежать уже хотела, когда услышала, что барин с матушкой моей дельце обговаривают – меня нанимают. Зашлось тогда сердце у меня: хоть дома и голь несусветная, но отрываться было страшно. Матушка же радёшенька. «Подфартило тебе, – сказала она мне, – пойти в работницы». Вот и пошла я в прислуги с четырнадцати лет отроду.

Дом барский стоял в центре Омска, на Любинском проспекте, один полквартала занимал. Семья у них была малая, зато прислуги держали много. Я поначалу кашеварила, потом стала горничной, и тогда сама зажила, как барыня. Двор, кухня и кладовка – всё в моих руках было.

Барин страсть как охоту любил. Собак гончих тридцать штук держал. Зайдёт на кухню, бывало, и скажет: «Агаша, гляди, чтоб мясо не разошлось, собак накорми». – «Не разойдётся!» – успокаивала я его. Уйдёт, а мы смеёмся. Так и звали его «собачьей душой». Мяса по несколько ведер варить закладывала, и не сбою, а высшего сорта. Только пока прислуга не наесться, о собаках и речи не было. Прислуга мне была за это благодарна, и звали все меня Агашенькой. За доброту я уважение у нашего брата заслужила, а у бар за честность. Доверяли мне ключи они от всех кладовок, и никогда ничего не пропало. Зато и работала я – свободной минуточки не было.

На четвёртом году службы стали денежки у меня скапливаться. Я с этой жизнью уже свыклась, и ничего мне, вроде, и не надо было. Да только стала я зависеть от барчука Петра Александровича. Ума в нём было много, а робости и того более. Ни словом, ни делом не обижал он меня. Книги мне всё читал, про царей рассказывал, отчего-то был на них злой – и на них, и на господ, вплоть до отца своего, нахлебниками называл.

Я видела, конечно, что нравлюсь ему, сердечному, хотя он не очень выказывал это, а вот время уделял мне. «Ну, посиди со мной, Агафьюшка, – просит, – расскажи что-нибудь, или, хочешь, книжку тебе почитаю?». Вот и сижу рядом, а самой охота, чтоб отставил он книжку, а меня обнял, молодая ведь была, кипяток, прости, господь, душу мою грешную… Но он болезный был: то морозит его, то жарко ему становится, лицо беленькое, прямо, девичье. Ему бы девкой родиться. Маменька над ним тряслась, прихоти его выполняла. А он меня всё спрашивал: «Что тебе, Агафья, у маменьки взять? Хочешь это, хочешь то?». Но я: «Что вы, Пётр Александрович, как можно прислуге в шубке ходить, сапожки дорогие иметь?». Отговаривала, боялась. Да и уставала, набегаюсь, бывало, так, что и глядеть ни на что не хотелось.

А ещё Пётр Александрович кучеру прикажет запрячь рысаков. Меня же посадит рядом и крикнет: «Ну-ка, Семён, по Любинскому!». И куда тогда усталость моя девалась – чую, щёки горят от ветра. А он всё такой же бледный, думает о чём-то. Только глаза загорятся, как видно, сила закипит в нём. Но снова, куда что девалось – уже нет в глазах огня, одна скука.

Многим я обязана была ему, батюшке. И родители мои пожили в достатке. Часто он мне трёхрублёвки совал, чтоб я гостинец домой взяла. Неловко было брать, а брала: шутка ль, три рубля – большие деньги!

А раз, помнится, случай вышел. – Агафья Кирилловна, задумавшись ненадолго, продолжила. – Отъехали господа в гости, а раз в гости, значит, домой вернутся не скоро. А мне было велено убраться в комнатах. Любила я ходить по их залам – хожу, и столько всего вижу! Быстро я перетёрла всё, перемыла. И тогда открыла один гардероб, а там платья пачками навешаны, одно богаче другого, откуда что бралось? Не удержалась я, и одно платье надела на себя; стою перед зеркалом, и такая я в нём – барыня, да и только! Платье за платьем, прихорашиваюсь – двадцать годов дуре было. А одно голубое, как небо, отливало блеском, словно на него снежинки налепились! Напялила я его на себя, смотрюсь и не могу от зеркала оторваться, так платье это снимать с себя не хотелось. Косу то заплету, то расплету.

Вдруг вижу в зеркало: дверь открывается и входит барыня, а с ней Петр Александрович. Обомлела я, язык отнялся. «Ты что это, Агаша, платье чужое надела?» – спросила барыня, а голос дрожащий. Стою, не смею в ноги в платье дорогом упасть. Говорю: «Простите, Наталья Кузьминична…» Слёзы ручьями. «Матушка! – подскакивает к ней Пётр Александрович. – Не ругай её, она никогда в жизни не носила нарядов, нужно простить». Стал уговаривать её, спаситель мой. «Мамочка, – говорит, – посмотри, как ей к лицу это платье, подари его ей, ну, пожалуйста!». И целует мать в щёчку. «Иди, Агаша,– говорит мне барыня.– Жертвую тебе платье ради Петра Александровича, но чтоб больше такого не было». Тогда только отлегло от сердца у меня. Я бах ей в ноги. «Как можно, – возмутилась барыня, – на пол в таком платье!». Так и осталось одёвка её у меня, и по сей день в сундуке лежит. – Старуха смолкла, погружённая в воспоминание.

20

Редко оставлял постель Рязанцев, измученный болезнью. И чем дольше он болел, тем раздражительнее становился. Но теперь его раздражительность не передавалась Агафье Кирилловне, жалеющей супруга. Она садилась у изголовья его, пытаясь как-то облегчить мученья супруга. Когда же он, обессилевший, засыпал тяжело, её думы уходили в прошлое. В глубине души она понимала, что думы эти вызваны предчувствием скорой кончины Семёна. «Зачем приехали на мёртвую землю, – думала она, глядя на измученное лицо Семёна. – Хоть болеет он давно, но на Большой земле ему было легче…». В ненужном переезде она ругала себя за то, что убедила Семёна ехать к внучку. Дома была она хозяйкой, даже в голодное время жизнь облегчалась заботами о семье, там и хорошее и плохое домочадцы делили поровну. Здесь, правда, не голодали, зато такой душевный голод переносили от дочери, что хотелось пешком уйти обратно и там успокоиться от её брани и криков пусть даже ценою лишений.

– Не вытяну больше, конец не за горами, – раздался слабый голос Семёна. – Береги себя, старуха.

Это напутствие довело Агафью Кирилловну до слёз. Как ни жесток был муж к ней на протяжении всей их жизни, но ей было жаль его.

– Подай на неё в суд, свой кусок иметь будешь. Не гни спину перед ними, отправляйся назад. Забери Сашку, больно забит, береги его – внучек же. Матери он не нужен, сама видишь. К Вовке она ещё так сяк, а меньший поперёк горла ей стал. Я своё пожил, конец не за горами, как появятся ручьи, так и я с первыми водами уйду.

Как-то ночью его всего корёжило, он метался и стонал; утром его отвезли в больницу. Это случилось после того, как отправили туда же Сашку. Агафья Кирилловна, со вспухшими от бессонной ночи глазами, отправилась к мужу и зашла в хирургический корпус, к внуку. Ждала недолго. Худенькая медсестра помогла подняться ей на второй этаж. Малыш метался в жару, и ему было не до яблока, которое баба принесла. Он держал её за руку и стонал. А ей уже нужно было уходить, так как намечался обход.

Маленький, толстенький доктор осматривал больных и давал распоряжения. Одна медсестра записывала что-то. После обхода Сашку по коридору отнесли на лечебные процедуры. Он не любил этот коридор, ему казалось, что по возвращению в палату нога начинала болеть ещё сильней. Боль, тишина, постоянные шаги нянь – всё это было мучительно для него.

Но с какого-то времени спасительницей его стала тётя Груша, миловидная сестра хирургического отделения. Худенькая, стройная, она смущалась, входя в мужскую палату, потому что лежащие больные пялились на неё. А были и такие, кто изъявлял желание поболеть с ней на одной постели. Сашка злился на них, и хмуро глядел, как они после обеда разливали по стаканам спрятанную в шкафу водку.

С трепетом ждал он дежурства её. Она – удивительно сильная – уносила его в процедурную комнату. Она несла его, а он держал её за шею, прижимаясь щекой и шепча: «Миленькая тётя Грушенька…». Она усаживала его на стол под электрическую лампу, а сама садилась рядом и что-нибудь рассказывала. Он чувствовал её нежность, доброту, которой не хватало ему в жизни.

– Тётенька Грушенька, – шептал он, прижимаясь к её ладоням.

– Терпи, Саша, – сказала как-то она. – Скоро приедет хирург Родионов, он тебя быстро вылечит.

Сашка от многих слышал о враче Родионове. Ходили слухи, что он бывший заключённый, и что получил десять лет лагерей, когда работал врачом в Москве.

– Это правда, тётенька Грушенька, – спросил как-то Сашка, – что врач Родионов в Москве писателя Горького залечил?

Тётя Груша внимательно посмотрела на любопытного и, вздохнув, ответила:

– Не слышала такое. А что он кремлёвским врачом был, он мне сам говорил.

Родионова ждали со дня на день. Пролетело пару недель. Всё это время не приходили к Сашке его родственники. Лишь на днях принесли записку от мамочки, где она писала, что деду плохо.

Подошло очередное воскресенье. Сашка его ждал с нетерпением, потому что по воскресеньям вкуснее кормили, а к обеду ещё давали стаканчик сливочного мороженного. В это же воскресенье должен был в больнице появиться Родионов. По этому случаю палаты были убраны, полы идеально отмыты.

Начался обход в девять утра. Сашка с нетерпеньем глядел на дверь, желая скорей увидеть главврача, про которого говорили, что он может быть грубым, но здесь, в Норильске, да и во всём крае он самый лучший врач.

Дверь отворилась, и на пороге появился Родионов. Высокие двери были ниже его. Сутулясь, он вошёл. Плечистый, худощавый. Вот он подошёл к Сашкиной койке.

– Как дела, богатырь? Покажи ногу, – взглянув в карточку истории болезни, вопросил Родионов густым басом.

Сашка, боясь разбередить ногу, прикрыл её одеялом, как бы остерегаясь.

– Это что такое? – забасил врач, откидывая в сторону одеяло.

Свита медперсонала стояла поодаль, все глядели на главврача.

– Боже мой! – воскликнул Родионов. – Что вы из него сделали? – Он смерил возмущённым взглядом врачей и рявкнул. – Смотрите же! – Он поднял ноги Сашкины, больную ногу держа за ступню. – Вместо лечения, сделали из него урода. Прекращаю обход. Больного на операцию!

Сашка понял не сразу, что произошло. Закусив губу, он вытаращил глазёнки от боли в ноге. Его отнесли в знакомую операционную. Наложив выше перелома металлическую пластину и затянув её, врачи обступили Сашку. Он услышал из разговора врачей, что в ноге его кость зашла за кость, и больная нога стала короче здоровой. Родионов подошёл к нему и прикоснулся ладонью к ноге.

– Придётся нарушить сращивание и вытянуть, – сказал он в сторону.

Сашка глазами поискал усыпительный колпак, видя, как главврач засучивает рукава халата, и пропищал:

– Дяденька, усыпите, больно же!

Придя в сознание, он осмотрелся по сторонам. Те же белые стены, изученные им, кровати, тумбочки, дверь. Больная нога приподнята была выше спинки кровати. Она болела.

Продолжились невесёлые больничные дни. С приездом главврача в больнице навели полный порядок: обходы были по часам, в палатах сохранялась чистота, режим кормления соблюдался строго по минутам. Сашка боялся главного врача, вместе с тем чувствуя большое уважение к нему. При обходе главврач садился на край его постели и бесцеремонно щупал больную Сашкину ногу. А как-то, в воскресенье, посетили его мамочка с Вовкой. Бабушка же приходила в последние дни часто.

Он начал выздоравливать. Наконец главврач разрешил ему наступить на больную ногу. Сашка испытал страх, но грозное лицо главврача не допускало возражений. Более того, он, стоя у двери, поманил малыша пальцем. И Сашка пошёл. В лице его смешались страх и радость, затем осталась одна радость, которая передалась больным в палате. Даже строгое лицо Родионова стало, казалось, мягче.

21

Дружба детей как будто полёт двух бабочек. Беззаботные, кружат они над лужайкой, чувствуя слабый ветерок и не замечая, что внизу полно грязных свалок.

Сашка брёл, хромая, по асфальту. Показались дома. Убогие бараки, как близнецы, похожи друг на друга, только один дом особенный, потому что в нём живёт Галчонок.

Но двор пуст. Сашка зашмыгал носом, досадуя, что не с кем разделить радость возвращения. Скользнул взглядом по окнам её. Показалось, что она где-то совсем близко, вот-вот подойдёт к окошку. Долго хромал он у дома, но она так и не появилась. И он отправился прочь, низко опустив голову, по – настоящему грустя.

Потянулись серые будни. Как-то мать ударила Вовку, тот огрызнулся. Предстояла порка, но вступилась бабушка, и Ксения уступила ей ценой скандала. После ссоры, по обыкновению, говорили все шёпотом, чтоб не потревожить находящуюся не в духе Ксению.

Отобедав, бабушка с братьями отправилась в больницу, к деду. Он с постели ещё поднимался. На больничном дворе стоял запах морга, который располагался вблизи. Вовка потащил бабушку за рукав, чтобы не медлить с уходом. В это время сухая рука деда открыла форточку окна.

– Саня! – позвал дед Семён хрипловато. – Подойди, дорогой!

Сашка захромал к окну, и едва успел снять шапочку, как в неё посыпались больничные булки. Шапочка наполнилась, Сашке пришлось раскладывать по карманам больничную сдобу. Он предложил кусочек брату, но тот, брезгливо сморщившись, отвернулся.

– Ешь, Саня, ешь, – послышался слабый голос.

Сашка откусил край засаленной твёрдой булочки, которая пахла лекарством. Хотелось выплюнуть, но Семён грустно смотрел на внука, и Сашка жевал, не желая обидеть деда Семёна.

Как-то Сашка прогуливался по двору. Было у него хорошее настроение, потому что мамочка редко наказывала его из-за больной ноги. И у него родилась мысль, что он и сам виноват в том, что мамочка строга с ним. В памяти его чередой выплыли неблаговидные поступки. Зачем сломал телефон? Зачем разобрал мамочкины часы и не сумел собрать их? Зачем дрался в школе? Зачем порвал дневник? Зачем? Зачем? Зачем? Как много этих ненужных зачем…

Он присел на ступеньку лестницы. Вокруг валялось окурки. Захотелось затянуться дымом. Но окурки были искурены до бумаги. С трудом таща ногу, он поднялся на чердак и ощупал щели между досками крыши. Вскоре извлёк пачку папирос и коробку спичек. Облегчённо вздохнув, подумал: «Володькины, единоличник!». Накурившись, положил папиросы со спичками на место и, почувствовав головокружение, слез с чердака; постояв, направился в сторону от дома, чтобы выветрить изо рта запах табака.

– Куда похромал? – услышал вдруг голос матери.

Он растерялся, кровь хлынула ему в голову.

– Никуда… Просто так… – заикаясь, ответил.

– А что делал на чердаке, дрянь? – она пригнулась, заглянув ему в глаза. – Говори правду!

– Ничего, п-просто там иг-играл…

– Дыхни!

Его выдох и оплеуха родились одновременно. Возмущений мамочки не было предела.

– Погоди, скот! – она ткнула Сашку коленом в сторону дома, дрожащими от злости руками доставая папиросу.

Он присел за кухонный стол. Рядом села бабушка, прикрывая его от матери, которая стояла у умывальника и мыла руки. Вовка прислонился к печке, стараясь не дышать. Ксения посматривала косо на Сашку. У него под глазом уже образовался синяк. Внешне он был спокойным, судя по тому, как безразлично смотрел в окно, ковыряясь в носу пальцем. Длительная тишина, возникшая в доме, стала всех угнетать. Её попыталась нарушить Агафья Кирилловна. Повернувшись к столу и глядя на внука, она взяла карты и раскинула их по столу.

– Это для дома, это было, это будет, – заговорила, – это ожидает…

Сашка следил в окно за маневровым паровозиком, двигающимся взад-вперёд, но краешком глаз присматривал за матерью. Вот она вытерла руки, вот простучала каблуками по комнате, вот сняла туфли и кинула их под кровать. Под скрип пружины легла.

– Это было, это будет, это ожидает… – шептал вслед за бабушкой Сашка.

«Знаю, что ожидает, – думал он, – за дверь ни шагу, сочувствие папочки, бабы. Вовка притащит окурок и не упустит случая поехидничать: мол, сиди дома, давно пора тебя к бабке привязать». Забывшись, он провёл рукой по столу и поломал ряды бабушкиных карт. В окне, прижимаясь носом к стеклу, появилось личико Галки. Она махнула рукой и крикнула:

– Достукался – на улицу не выпускают… Это она тебя так разукрасила, паразитка? Руки бы отсохли у неё, вот зараза!

Сашка испуганно прижал палец к губам, сострив гримасу и показывая рукой в сторону комнаты. Бабка прикрыла глаза и обхватила голову руками. Ксения зашевелилась на постели.

Из-за болезни Сашка отстал в учёбе, и, как ни пробовала его подтянуть Ксения, он остался на второй год в третьем классе. Галке он сказал, что переживает только из-за того, что будет учиться на класс ниже её; а для себя он давно решил, что учёба ему не даётся, особенно арифметика. Хотя стихи он декламировал лучше всех, даже учительница приводила его в пример. Мнение учительницы он как-то подслушал, стоя за дверями учительской; учительница говорила мамочке: «Мальчик способный, но лентяй, стихотворения заучивает, а таблицу умножения не знает». Сашка подумал, что она не права: стихи он заучивал легко, читал с удовольствием, а над задачами корпел, и всё равно не мог их понять. А брат учился легко. Частые домашние неурядицы на него не действовали, домашние уроки выполнял он на бегу, без затруднения решая задачи.

Ксения с упорством продолжала воспитывать детей, никому не позволяя внедряться в эту область. Конечно, после того, как сына оставили на второй год, и у неё появились сомнения в своих способностях воспитателя. Да и не могла она не заметить, что плодами её упрямых стараний стали злые огоньки в глазах сынов. Но, чувствуя и понимая это, она не меняла ничего в методах воспитания. Отношения в семье продолжали течь в привычном русле.

22

Два года ходил Сашка в третий класс. Мучительное это дело: во-первых, стыдно быть на правах второгодника, во-вторых, к учёбе из-за этого ещё большая возникала неприязнь. Но, наконец, учительница объявила:

– Саша Ерёмин переведён в четвёртый класс.

Можно было положить учебники в тумбочку и заняться делом!

– Вы честно заработали свой отдых! – торжественно произнесла Ксения, хитрая искорка мелькнула в её глазах. – За это мы взяли вам путёвки в пионерский лагерь. Отдыхать будете два месяца, если, конечно, не натворите за это время ничего. – Она покосилась на Сашку.

Настал срок отправки в пионерлагерь. После долгой зимы приятно оставить хоть на время Север! Сначала ребят отвезли на поезде к причалу. Сашка увидел теплоход, на котором он приплыл сюда. Он стоял в порту, сверкая окнами и ослепительно-белой краской корпуса. Братья были в похожих костюмах. Низкорослый Сашка на берегу стоял в сторонке от всех, хмурясь и сдвигая брови. Глаза его выражали беспокойство, хотя по лицу можно было прочесть: «А пошли все к чёрту, мне наплевать». Но он лукавил: Вовка собрал вокруг себя толпу мальчиков и девочек, и Сашка явно завидовал ему, потому что было обидно, ведь брат не умел рассказывать анекдоты так, как умел он, при этом строя рожицы. Но в этот раз получилось так, что ребята собрались возле брата.

Вовкину группу поселили в трюме. Сашка забегал к нему, чтобы полакомиться тем, что собрали дома. А где его группа, он не знал, потому что теплоход был набит детьми, как селёдкой бочка. Сладить с ними не могли звеньевые и пионервожатые. Красные галстуки мелькали повсюду – и в рубке капитана, и в каюте первого класса, и на палубе, и в машинном отделении. Сашка тоже не в силах был усидеть на месте, и бегал по коридорам, лестницам с железными поручнями, палубе. И уже на второй день плавания его костюм приобрёл сероватый цвет. А Вовка днём караулил чемодан. Он не раз просил младшего посидеть за него, но Сашка убегал, сломя голову. Лишь вечерами сменял он брата. Заметив у Сашки на лице синяк, Вовка спросил:

– Кто поднёс тебе фингал?

– Никто, с лестницы упал.

– Правда?

– Нет, подрался с кем-то.

– Учти, когда прибудем на место – напишу матери.

– Я больше не буду.

Когда Сашка сменял брата вечером, тот шёл на палубу. Отлогие берега покрыты были кустарником. Вовка, превратившись на время в спокойного подростка, простаивал на палубе, глядя на берег, пока тьма не сгущалась за бортами. Тогда медленным шагом он отправлялся в трюм. Сашка обычно в это время посапывал, сидя на чемодане. Брат садился рядом. Но на чемодане не поспишь, и братья ложились на пол.

23

К месту прибыли через двое суток.

– Скоро Красноярск, – сказал матрос, натягивающий канат. – А вы, ребята, уже дома. Ох, и терема вам тут настроили, красотища! – Он повёл рукой в сторону берега.

Дети столпились у трапа – смеялись и орали, и ждали команду спуститься на берег. Прозвучала команда, и неудержимый поток ярких галстуков потёк вниз. На берегу детей построили. Глаза у ребят и взрослых светились радостью. Строем отправились в сторону лагеря. Крупная овчарка, Полкан – пёс старшего пионервожатого лагеря Аркадия Федотовича – носилась по дорожкам, или зарывалась в высокую траву мордой. Ещё на теплоходе Сашка кормил её печеньем и гладил. Овчарка, из собачьей благодарности, расталкивала шеей ребят и находила Сашку, а найдя, вставала на задние лапы и облизывала ему лицо до ушей.

Показались теремки – высокие, с клинообразными крышами, собранными из частей и раскрашенными, как радуга. Окна тоже были из разноцветных квадратиков и треугольников. В теремке, куда расположили Сашкину группу, стояли рядами коечки, на спинке каждой висело полотенце; между коечками располагалась тумбочка, как в больнице, где лежал Сашка. От всего, казалось, веяло добрым светом, причём, на каждой тумбочке красовался стаканчик с букетом полевых цветов.

Детей сразу отправили в столовую, где Аркадий Федотович объяснил ребятам, что жить они будут по строгому расписанию, и без разрешения звеньевого и вожатого отлучаться никуда нельзя. Сашка, слушая это, загрустил, чувствуя в голове сопротивление против строгости. Плотно покушав, он со всеми направился спать. Но под тонким одеялом было холодно. Он надел костюм, после чего быстро уснул.

– Вставайте, вставайте! – разбудил всех бодрый голос.

За окнами звучал горн: та-та-та! Строем дети направились умываться к развешанным на открытом воздухе умывальникам, затем, строем же, направились в столовую, потом были игры и, наконец, отбой. Под одеялом у Сашки засветился огонёк папироски. «Молодец Вовка, – подумал Сашка, затягиваясь дымком, – сунул папироску, вот это брат, понимаю». Вдоволь накурившись, он оценил жизнь в лагере со знанием дела: сытно кормят, поят, а что дальше, будет видно. Главное, нет мамочки, и можно будет обходиться без порки. И ещё он подумал, что неплохо быть пионервожатым: вон хохочут во дворе, песни поют, а тут отбой, хоть ещё десяти часов нет. «Хорошо пионервожатым: бесись, не хочу!».

Своей чередой проходила в пионерском лагере жизнь. У каждого из детей нашлись любимые занятия: одни увлекались играми, другие любили купание в реке. А Сашку тянуло на приключения.

– Боже мой! – забеспокоилась вожатая. – Время купаться, а троих нет. Кто видел Сашу, Витю, Толика? Ушли в дом отдыха? Значит, купаться не пойдём!

Ребята загрустили, потому что было жарко и купаться хотелось всем. А вожатая продолжала изливать раздражение:

– Две только недели мы здесь, а столько с этими ребятками ЧП: кто ночью флаг из простыни на мачту поднял? Ерёмин, Клязин, Сенин. А в ларь с сухофруктами кто забрался? Они же. – Она долго перечисляла подвиги троицы и в конце добавила: – Пора поставить вопрос об отчислении их из лагеря.

Больше всех задумался Сашка, когда ему передали её слова. Уж он-то знал, чем грозит ему преждевременное возвращение домой, даже стал подумывать сбежать из лагеря, но состоялся разговор с Аркадием Федотовичем, и Сашка пообещал исправиться.

Но уже после отбоя он забыл про обещание. Незаметно пробравшись мимо трибуны с высокой мачтой, он пополз на кедр, на вершине которого утром приметил гнездо. Лез долго, с перерывом на отдых. Но когда добрался до его вершины, то обнаружил, что гнездо пусто. Спускаться было легче. Однако стало темнеть, и ощущалась в руках усталость. «Не сорваться бы» – подумал Сашка. И вдруг услышал внизу перебор струн гитары и приглушённый разговор. «Что делать? Что делать?» – заметалось в голове шалуна. Подумав, решил сидеть на дереве хоть до утра. Усевшись удобней, он прислушался. Но говорили тихо. Тогда Сашка с кошачьей осторожностью спустился ниже. Голосов оказалось четверо – двое мужских и двое женских. Говорили о кино и о трудностях воспитания.

– Знаете, меня главный вызывал, – сказал Аркадий Федотович. – И заговорил про троих из вашего отряда.

– Ну и что? – женский голос.

– Упёрся: спишем и всё. Но я сказал ему то, что заявил мне Ерёмин.

– А что он заявил?

– Что ему нельзя являться домой раньше, в противном случае он сбежит. И я этому сорванцу, знаете ли, верю.

Сашка, глянув вниз, изумился: как его до сих пор не заметили?

– И что главный? – женский голос.

– Согласился оставить, только предложил разбросать их по отрядам, а Ерёмина отправить в отряд к старшему брату.

Одна парочка удалилась, а двое начали обниматься и целоваться. Руки у Сашки онемели. «Целуетесь, гады! – зашипел он. – Как прыгну сверху!». Он уже думал открыть себя, не имея сил держаться на суку, но, к счастью, пара встала и удалилась. Добравшись до койки, Сашка уснул крепким сном.

Теперь братья были везде вместе. Вовка взял шефство над младшим, не скупясь на тумаки, зато больше с Сашкой ничего не случалось.

Наступил последний день пребывания детей в лагере. До сумерек горел прощальный костёр. Дети громко смеялись и пели песни. А ночью Сашке не спалось. Он вспоминал взгляд мамочки; её облик навис над ним. Утром он был молчалив, лишь раз спросил Вовку:

– Чему радуешься?

– Дурачок, домой едем.

Сашка, покачав головой, подумал: «Ничего, до дома далеко…». Но обратный путь показался ему короче. Он уже не носился, сломя голову, по пароходу, а сидел в трюме. Вовка уговаривал его пойти подышать воздухом, но Сашка отмахивался. И при посадке на поезд молчал.

– Что с тобой? – не вытерпел Вовка.

– Ничё! – короткий ответ.

Лишь недалеко от Норильска открылся:

– Володя, не говори матери…

– Из-за этого такой? Чудак… Не скажу, конечно.

Дома братьев встретили старая Агафья и хворый дед.

– А где папочка с мамочкой? – спросили братья.

– Ой, – отмахнулась бабка. – Приедут не скоро: они же в отпуск уехали.

И Сашка преобразился! Улыбка не сходила с его лица, он бегал от бабки к деду, при этом, обоих постоянно целуя.

– Отстань ты! – засмеялась бабка. – Замучил, окаянный. Расскажите, лучше, где были, что видели.

И полились громкие рассказы братьев, бесхитростные, начистоту, без страха проговориться о том, как Сашка постоянно хулиганил.

– Молодцы, молодцы! – перебила их болтовню Агафья Кирилловна. – А теперь снимайте то, что осталось от костюмов – стирать и зашивать буду.

– А у нас новость, – вставил своё слово дед. – Полина пишет, что собирается приехать.

– И Анна собирается, – добавила бабка. – Они с Полькой списались. Она у золовки живёт в Красноярске. Ребёнок у неё, а муж бросил.

24

В заполярье ожиданье солнца обостряется с приближением весны. О, весна! Она оживляет природу и человеческие сердца. Приятно дождаться после суровой зимы таянье сугробов-великанов и затопления просторов тундры весенней водой. Пришла весна! Об этом на Севере особенно бойко поют ручьи, об этом же говорят улыбки детишек и взрослых. Но громче всего вещает о ней подснежник, родившийся где-то на возвышенности пустой равнины. Но короток на Севере праздник тепла: весна и лето пролетают быстро. Ещё вчера зеленел куст, но, увы, он уже весь жёлт, и уже перекрасилась с ним вся бескрайняя тундра в цвет золотистый. Это тоже красиво, но золото природы осыпается мгновенно под натиском студёного ветра, дожди переходят в снегопады.

Итак, опять осень. Сашкино сердце предчувствовало, что нынче будет от неё у него особенно много неприятностей. Правильно предчувствовало: в первой четверти его отправляли три раза из-за поведения за родителями. Это отметилось порками. А во второй четверти его исключили из школы за драку, как неисправимого хулигана. Мать и бабушка ходили с просьбой принять его в другую школу, но от них отмахнулись, ссылаясь на переполненность младших классов, обещая вернуться к вопросу в следующем году. И Ксения ещё сильней ощутила неприязнь к младшему сынку. Она не знала, что с ним делать, и, в конце концов, махнула рукой на него. Не раз, злобно глядя на младшего, она спрашивала: «Что же мне делать с тобой?». Не раз он стоял на голых коленях по пять часов в углу.

– Скажи, чтобы, например, ты сделал на моём месте? Говори, скотина! – крикнула она однажды, и рука её потянулась к шнуру кипятильника.

– С-к-к-ка-жу…– Сашка закрыл глаза ладонями. – От-п-равил бы в к-к-олонию. – Не раз он от неё это слышал.

Удара не последовало.

– Придётся обратиться в исполком об отправки тебя в колонию, сколько мучиться!

Она швырнула в него книгой, что привезла из отпуска. Разборчивым почерком на внутренней стороне обложки написано было: «Младшенькому сыну». Сашка взял в руки упавшую книгу. На обложке оттиск: «А. С. Пушкин. Сочинения. Том первый».

– Пока наизусть не выучишь, не слезу с тебя!

«Занёс же вражий дух меня на распроклятую квартеру!» – читал Сашка. Ксения ушла, хлопнув дверью. А у Сашки в голове крутилось одно: «распроклятая квартера, распроклятая…». Из кухни бабка позвала его кушать. Он, положив на колени книгу, ел лениво. Бабка со слезами на глазах смотрела, как он неохотно ест. Сашка молчал, бабка молчала. А в голове у него крутилось одно: «Замучила, замучила…».

Как всё исправить, он не знал. Если бы мамочка была хоть чуть-чуть терпеливей, сердце его наверняка бы откликнулось, но зачем эти постоянные побои? Почему она оказалась для него тираном, а не матерью, жизнь которой посвящена была бы существу беспомощному, нуждающемуся постоянно в подсказке и доброй беседе?

Мамочка запретила ему отлучаться из дома, но позволяла посещать библиотеку Дома Профсоюзов. Сначала он читал книги с неохотой, но потом так втянулся, что не в состоянии был уснуть, не прочитав хотя бы несколько страниц. Иногда содержание книги он пересказывал мамочке по её просьбе. Так за зиму им были прочитаны все книжки из детской библиотеки. Тогда он уговорил библиотекаршу Варвару Сергеевну давать ему книги для взрослых, соврав, что их берёт для мамы.

Ксения, в конце концов, ушла в собственные заботы и дела по службе, ослабив контроль над сыновьями. Между ней и мужем происходить стали скандалы. Иногда с работы она являлась поздно, а Скачков, осознав окончательно, с кем он судьбу соединил, напивался в стельку.

«Всё равно папочку люблю», – думал Сашка. Зимой он не раз ночевал у тёти Полины, приехавшей сюда с Зиной и Анной и поселившейся в старом холодном бараке. Сашке было у них спокойно. Особенно ему нравилось, когда Анна противоречила мамочке. Он запомнил фразу её: «Хоть у меня и проблема с мужем, но я дитё не буду мучить, как ты…». Анна приехала сюда с крохотной дочкой. Стычки Анны с матерью Сашка слышал не раз, и пересказывал их тётке Полине, копируя обеих. И та, глядя на представление, хохотала до слёз. Иногда к тётке приходил и Вовка. Она усаживала обоих за стол, приговаривая: «Ешьте, милые голодранцы, чёрт вас подери». Дети набивали пищей желудки под зычный голос тётки, которая над ними по-доброму подсмеивалась. Она устроилась на работу поваром первой руки, и практически кормила сестру с ребёнком.

25

Настала весна. И старик Семён умер. Лежал он в комнате, на глаза его были положены пятаки.

– Вот и ушёл, сердешный, – запричитала Агафья Кирилловна над телом супруга. – Не взглянешь больше на белый свет, соколик ясный…

Последний месяц Семён как бы перестал существовать для родни, разве что бабка Агафья да Сашка присаживались на край его постели. Остальные подходили, чтоб лишь избежать пересудов. В последний день он невнятно говорил, просил прощенье у жены; однажды, с усилием голову приподняв, поцеловал в лоб Сашку. Агафья Кирилловна, причитая, отправила Сашку оповестить о случившемся Полину.

Сашка увидел во дворе барака Зину; она издали улыбнулась ему.

– Чего смеёшься? – напустился на неё Сашка. – Дед помер.

Зина, нескладная, длинная, в меховой шапке с одним ухом, шмыгнув носом, спросила:

– Совсем помер?

– Нет, на неделю.

Зина вбежала в барак, и оттуда вскоре послышался плач – заголосила Полина. Из барака тётка вышла с помощью дочери и племянника. Она непрерывно шептала: «Тятя помер, тятя помер…»

Хоронить Семёна пришли родственники и соседи. Покойник возлежал в обитом красной материей гробу, поставленном на табуреты, у входа в барак. Полина стала у гроба, рядом – швыркающая носом Зина, тут же – пьяная Машка из соседской квартиры и Ромка-хулиган; Ромка кому-то подмигивал.

– Чего мигаешь! – прикрикнул на него Сашка. – Из другого барака пришёл и фотографируешься!

– Молчи, подколодный! – шикнула на него Полина.

Сашка, недовольный, перебрался поближе к бабке. Когда сфотографировались, запричитала Полина, за ней сразу – Анна и Ксения. Их пробовали успокоить, но они, как бы по очереди, выли – одна только замолкала, сразу же начинала другая. Возмущённый голос Сашки прервал их вой:

– Чего ревёте! Когда дед жив был, не жалели, не нужен был, а теперь – соколик…

Плачущие умолкли, и какое-то время стояли, раскрыв рты. В словах малыша слышна была истина, она резанула всех так, что все онемели: от слов мальчика веял холод, как будто их произнесли ледяные уста мёртвого.

– Замолчи! – опомнившись, Ксения замахнулась на Сашку.

Ехали до кладбища в молчании; грузовик трещал и стрелял, как из ружья. Бабка Агафья испуганно смотрела то на мёртвого, то на окно кабины, словно боялась, что Семён проснётся от такого шума. Грузовик подъехал к горе Шмитихе и стал: дорога оборвалась, дальше лежала грязь. Пришлось идти пешком; ноги ползли в стороны, трудно было особенно тем, кто нёс гроб. Когда подошли к яме, слёзы полились из Сашкиных глаз. «Не будет у меня больше деда» – подумал он. Вспомнил, как тот кидал ему в окно больницы сухари заскорузлыми пальцами. Он стоял возле могилы, скуля и глядя на острую бородку деда. Опускали гроб не сразу: пришлось черпать воду из могилы.

– Зря черпаете, – подошёл кладбищенский сторож. – Толку не будет: всё кладбище не вычерпаете.

И правда, пока прощались с покойником, вода вновь прибыла до половины ямы. Пришлось опускать гроб в воду. Она скрыла его от глаз. Обратно шли в молчании, лишь у дороги заговорили.

26

Первые дни на постель Семёна садились лишь дети, как бы обживали её заново. Но вскоре про Семёна забыли.

Пришло лето. Сашка завидовал брату, перешедшему в другой класс и потому отдыхающему заслуженно. Вспомнил, как мамочка сказала ему, что напрасно он коптит свет, раз не учится, и поэтому ему пора сдохнуть. При этом он представил могилу дедушки и гроб, плюхнувшийся в воду. Его всего передёрнуло. Он впервые задумался о смерти, которая приходит к людям.

Как-то Вовка решил смастерить самокат и предложил Сашке поискать подшипники. Малыш отправился в автобазу, где долго слонялся около гаража, пока не натолкнулся на женщину, куда-то спешащую.

– Тётя, скажите…

– Чего тебе, малыш?

– Где мне взять подшипники для самоката? Здесь у меня мама работает.

– А ты чей? – поинтересовалась женщина.

– Сын Ксении Семёновны.

– А-а-а, – приветливо заулыбалась тётя. – Тогда пойдём, скажу, где подшипники взять.

Она повела его в склад, по сторонам которого Сашка увидел много полок. Навстречу им вышел высокий дядя. «Начальник, – понял Сашка, глядя на его озадаченное лицо. – У такого не выпросить».

– Эй, самокатчик, подскажи, что нужно? – спросила тётя.

– Три подшипника…

Сашке показалось, что лицо у дядьки сразу стало злым.

– Потапыч, – улыбнулась женщина, – не жадничай.

– Что-о-о? – протянул Потапыч, при этом его физиономия вытянулась, словно он собрался её укусить.

– Это сын Ксении Семёновны. Тебя же Сашей звать?

– Ага, – пробурчал Сашка.

– Что же не сказала сразу? – заулыбался Потапыч. – Идём, сынок, есть подшипники, как же, Ксении Семёновне с удовольствием!

Он подал Сашке с полки три новых подшипника, смазанные густо маслом.

– Постой! – остановил.

«Отберёт!» – мелькнуло в голове у Сашки.

– Завернём, вот так, честь по чести.

– Спасибо! – на ходу прокричал малый и кинулся бежать, хрустя бумагой, в которую дядька завернул подшипники.

Увидев запыхавшегося брата, Вовка встревожился.

– Что стряслось?

– Возьми подшипники.

Вовка удивился, но не обрадовался.

– Украл?

– Нет, так дали в автобазе.

Пока брат конструировал самокат, Сашка рассказал о походе за подшипниками. Вовка спросил:

– Значит, много видел подшипников?

– Не сосчитать!

– А ещё принести сможешь?

– Не знаю, подумаю, – рассеяно ответил Сашка, присматриваясь к самокату.

Самокат был готов. Сашку подмывало вскочить на него и застучать по дощатому тротуару.

– Успеем! Пошли на чердак, курнём, – потянул его за рукав брат.

Вскоре из окна чердака пополз дым. По обе стороны барака, теснясь, лепились домики – «балки». Иные ушли в землю до окон. Обиты они были отходами древесными и досками от ящиков, исписанных мудрёными словами: «нетто», «брутто», «осторожно, не кантовать». Из одного такого домика вышло существо и вскарабкалось на железную ферму, что лежала меж бараков. Сашка зорко следил за существом, оказавшимся шестилетним Юрочкой – жильцом «балка». Вот он косолапо прошёлся вдоль фермы, миновал лестницу, по которой влезли на чердак братья, и остановился у самоката. Но только прикоснулся к нему, как раздался окрик Вовки:

– Поставь на место!

Малыш отпрыгнул от стены и уставился на высунувшихся по пояс из чердачного окна братьев.

– Ты его тут ставил? – закричал Сашка.

– Я только хотел попробовать.

– Я тебе попробую, косолапый! – погрозил Вовка, спускаясь по лестнице.

Юрочка смотрел с завистью, как Вовка встаёт на самокат. По очереди прокатились братья к «балкам» и обратно.

– На, потопай! – пожалел Сашка Юрочку, поглядывавшего на них.

Малыш неуклюже проковылял по тротуару. Отдавая самокат, вздохнул.

– Продай! – вдруг обратился он к Сашке.

– Эй, хозяин самоката я, – ткнул себя в грудь Вовка, с усмешкой глядя на малыша.

– Ну, так ты продай.

– А вшей хватит?

– Хватит.

– И много их у тебя? Я дёшево не продам.

– А ты сколько хочешь?

– Триста рублей, – загнул Вовка, стараясь не смеяться. – Видишь, подшипники новые?

– Ладно, – рукой махнул малый.

– А где твои сотни? – рассмеялся Вовка.

– Не бойся, – сказал малыш. – У меня есть тыща, я у пьяного батьки украл.

Он бросился за угол «балка» и вскоре в Вовкином кармане захрустели сотенные бумажки.

– Только никому! – сжал Вовка кулак у носа карапуза, передавая самокат ему.

Сашка остался караулить внизу, а Вовка влез на чердак прятать богатую добычу. После ужина братья сидели, смирные.

– Что-то притихли, – удивилась бабушка. – Ни драки, ни ссоры; постой, а не натворили ли чего?

Она подошла к двери и стала подслушивать шёпот внуков. Но те говорили тихо.

– Вот бы выследить, где он спрятал деньгу, – прошептал Вовка: год бы орехи щелкали, курева бы накупили, в кино бы ходили!

Наступил вечер.

– Ну-ка спать! – послышался голос мамочки.

– Перед сном можно погулять? – взмолились братья. – Пожалуйста!

– Идите, – раздалось из спальни.

Братья направились к Юрочкиному дому.

– Может, не пойдём? – шепнул старший.

– Боишься?

– Не боюсь, но ещё светло…

Они подошли к краю фермы и присели на корточки, прислонившись к ней, не решаясь высунуть голову из укрытия.

– Нужно обшарить окна, пойдём, чего сидеть, – предложил Сашка.

– Иди, я покараулю, – ответил Вовка.

– Пойдём, чего ты…– Не могу: коленки трясутся.

Сашка отправился к низким окнам. Обшарив наличники, он вскоре нащупал скрученные трубочкой деньги. Уже на чердаке воришки посчитали добычу. Домой возвратились к ночи. Как тени, шмыгнув в спальню, они с головой зарылись в одеяло.

27

Для братьев настал великолепный день! Естественно, им захотелось убежать скорей из дома. Сашка шепнул: «Дадим бабушке триста?». Вовка вытаращил на него глаза и показал кулак, который означал, что предложение неприемлемо. Позавтракав, они подождали, когда папочка им, наконец, выдаст давно обещанные два рубля на кино. Долгожданный момент наступил.

Они бегом направились к автобусной остановке, щупая в кармане сотенные. Решили сходить в кинотеатр. Проехав пару остановок, вбежали на высокое крыльцо и затерялись в толпе. В фойе продавалось мороженное, у лотка толпилась детвора, но покупателей было мало. Сашка заметил Юрочку.

– У меня деньги украли… – пожаловался он.

– Нам какое дело! – отмахнулся от него Вовка.

Дверь в буфет была открыта. Вовка смело направился на запах, увлекая за собой брата. Сашке стало жалко Юрочку; продираясь в толпе ребят к дверям буфета, он потянул его за собой. Буфетчица, суетливая тётка, с толстыми руками и белым чепчиком на голове, схватила Вовкину сотню, глянула подозрительно на мальчишку, но промолчала и, швырнув деньги под прилавок, прокричала:

– Чего тебе? Говори!

Вовка запросил две плитки шоколада, но Сашка подсказал взять три; ещё купили по пирожному и две пачки папирос – «Казбек» и «Северная пальмира». Выходили из буфета с пухлыми карманами. Сашка сдачу, с одобрения Вовки, отдал Юрочке, в придачу к шоколаду. Малыш, боязливо глянув на Вовку, затерялся в толпе.

Для братьев Ерёминых это был чудный день! Они посмотрели два кино, перещёлкали много орех, съели бесчисленное количество конфет и мороженого. Ели и пили, угощая друг друга. «Вот бы всегда так! – размечтался Сашка. – Ни тебе школы, ни сиденья дома, и одна дорога – из буфета в кино и обратно». Деньги переправили на чердак. Оговорили для следующего дня – чем будут лакомиться и куда пойдут.

Но вкусно поесть и похрустеть сотенными им больше не пришлось. Они не приметили, что за ними зорко следил цыганок из соседнего барака, когда они, стоя на крыльце, шелушили дорогие конфеты. Он и проследил их маршрут на чердак. На другое утро на чердаке денег не оказалось. Вовка едва не завыл, роясь в куче мусора. А в это время Ромка, сидя на полу в грязной комнате, отсчитал пьяной матери деньги за то, чтобы она напоила драчуна отца и набила ему морду.

– Плачу наличными! – орал он, заключая сделку. – Ровно двести штук за два синяка батьке.

Сделка состоялась. И уже к полудню отец Ромкин спал на рваном тюфяке, а под его глазами красовались синяки. Ромка крикнул:

– Будешь держать кулаки за зубами, батя!

Отец промычал невнятно и, подняв голову, попытался открыть глаза. Но голова его стукнулась об пол, и уже вскоре послышался храп. А цыганка налила водки из бутылки в заляпанный стакан, посмотрела на мужа, потом на бутылку, как бы прикидывая, хватит ли тому опохмелиться, и опрокинула в рот содержимое стакана.

28

Ксения, сидя в бухгалтерии, задумчиво смотрела в окно. Думала она о Скачкове. «Неужели, муженёк, не понимаешь, что нитка, связывающая нас, сгнила… Пропадёшь без меня… Любят тебя зэки на работе. Потому что уговариваешь сделать их то, что они обязаны и так сделать. Не приказываешь, а просишь. А попросить благоустроенную квартиру не можешь – уже восемь лет ютимся в старом бараке. Как он мне опостылел! Эх, Алексей… Чист, как стёклышко, но на кой чёрт мне эта чистота? Хочется пожить. Ещё дети… К чёрту, к чёрту всех! Как я несчастна!» – Последнее сказано было вслух.

– Ты о чём, Ксения Семёновна? – вернул её к действительности вкрадчивый голос главного бухгалтера.

– Да, я несчастна, Фёдор.

У главного бухгалтера вид зрелого, но моложавого мужчины. Его простое крестьянское лицо избороздили мелкие морщинки.

– Зачем так говоришь, Ксения Семёновна?

– Потому что на мне мать и дети.

– Но я согласен взять тебя с детьми. Решайся… Ну? Мы знакомы не один год. Ты не любишь мужа, я одинок… Кстати, слухи есть, что твой с уборщицей путается.

– Зачем ты так, Фёдор? Это слухи.

– Ладно… прости… У тебя, Ксюша, усталый вид. Полежи на диване, а я по делам схожу.

Он достал что-то в столе и ушёл, щёлкнув замком. Она легла на диван, и первое, что в голову ей пришло – это сравнить мужа и Фёдора. Алексей ласков, а Фёдор грубоват и часто переходит на начальствующий тон. Но он богат и от жизни берёт своё, и не скатится так, как Алексей, который может валяться пьяным под столом в столовой. Ещё начальник станции. Ксения старалась в мыслях унизить мужа, но, предугадывая день разлуки, почувствовала к нему жалость. И у неё возникла неприязнь к Фёдору, который три года добивался её, а теперь просит её руки. Это обстоятельство было, конечно, тайной для Алексея. Но нужно было на что-то решаться. Где-то в глубине души она понимала, что нельзя не учитывать обстоятельства её встречи с мужем – ведь Скачков её когда-то от нищеты спас. Притом, любит её пацанов, особенно младшего. На что решиться? Какой шаг верный?

Дверь открылась, кошачьей походкой вошёл в кабинет главный бухгалтер, щёлкнув замком двери.

– Я решила, Федя, я согласна, – с ненужной поспешностью объявила Ксения.

Ночью Скачков не спал. Утром, привычно простившись с детьми, он поплёлся на работу. Но к обеду помощником и дежурным по станции с большими трудностями был доставлен домой мертвецки пьяным. Тщетно пыталась Агафья Кирилловна его уложить в постель. Он сидел у стола в горестных размышлениях. Жену он любит. А она?

– Скажите, что мне делать, что мне делать? – пробормотал он.

– Что тебе сказать, сердечный? – Развела руками Агафья Кирилловна. Дома кроме неё разговаривать с пьяным было некому. Она жалостливо глянула на зятя, сидевшего за столом. – Вторую ночь сучка дома не ночует. И для детей она мачеха, и такого человека, как ты, обижает. Не будет ей счастья. А у тебя умная голова, подумай сам, как дальше жить.

29

Семейная жизнь супругов предсказуемо оборвалась. Ксения подозвала к себе меньшего сына.

– Сыночек… – обратилась к нему.

Сашке показалось, что зовут не его. Ксения увидела чужие глаза. Это её не удивило, но она продолжила:

– Ты дядю Федю знаешь; скажи, кто лучше – он или папочка?

– Конечно, папочка, – не задумываясь, сказал Сашка.

Ксения опустила голову и вздохнула, слёзы появились на её глазах. Она и сама пришла к этому выводу, но подтверждение, услышанное от сына, взорвало её душу и, одновременно, успокоило. Ещё раз вздохнув, она прижала Сашку к себе и, по-матерински, поцеловала в щёку. Сашка ощутил на лице её слёзы и сам залился слезами, прижимаясь к мамочке, ощущая какое-то облегчение. Ему даже захотелось сказать ей хорошие слова. Может, и сказал бы, но с ней вдруг произошла перемена: оставив сына, она встала, и в глазах её уже не было слёз, а в лице привычное выражение.

– Всё же папочка твой свинья! – бросила она и скрылась за дверью.

Сашка подумал: «Нет, не из-за папочки ты плакала, тебе его не жаль, и нас тебе совсем не жаль, скотина! Тебе жаль одну себя». Он почувствовал, как вернулась к нему прежняя неприязнь к ней. И, вскочив с места и приоткрыв дверь, он крикнул:

– Это твой хахаль свинья!

Вряд ли мамочка его услышала. Сашка стал ходить взад-вперёд по комнате, думая о том, что останется с папочкой или убежит из дома. «Нужно поговорить с дядей Лёшей – может, он не захочет оставить меня», – подумал Сашка.

Настал вечер; Скачков домой не пришёл. «Разговор придётся отложить» – решил Сашка. Ему спалось плохо. Проснувшись спозаранок, он услышал смех Вовки. Бабушка кормила его в кухне жареной картошкой, и он, уплетая, рассказывал ей что-то смешное. Увидев брата, он крикнул:

– Дурень, одевайся: скоро подъедет мамочка!

– Переезжайте, я останусь, – ответил Сашка.

– Можешь оставаться! – наигранно весело проговорил брат. – Мне одному лучше будет в благоустроенной квартире.

Сашка на мгновение задумался. Ему представились светлые окна, горячие батареи и ванна.

– Ты только подумай, – посерьёзнев, стал убеждать его брат. – Через улицу кинотеатр, магазин. Всё рядом!

Сашка закрыл глаза и увидел соблазнительную картину: только сбежал по ступенькам – и в магазине, и в баню ходить не надо: в ванну залез и купайся. Он задумался. Но долго думать ему не пришлось: вошла мамочка.

– Собирайтесь, подъехала машина!

Не прошло и часа, как вещи были отнесены и уложены; в квартире мало что осталось: всё было содрано. Мамочкины шубы венчали домашний скарб. Братья стояли у кабины – стражами вещей. Старшему брату не терпелось ехать, а младший поглядывал по сторонам, ему жаль было расставаться с привычным местом, особенно с бабулей, переехавшей к тёте Поле. Скачков так и не пришёл. Грузовик развернулся и выехал на главную улицу.

Квартира Фёдора поражала чистотой. Дети растерялись.

– Саша, Вова! – крикнула Ксения. – Вы у себя дома, помогите шофёру занести вещи!

Внесённые вещи показались Сашке лишними.

– Надо расставить всё и прибраться, – сама себе распорядилась Ксения.

Она принялась распаковываться, отпустив сыновей на улицу. Выйдя на лестничную площадку, братья, как благовоспитанные дети, которые живут в приличном доме, сначала шли спокойно по бетонным ступенькам. Но вскоре, захохотав, поскакали шумно, словно их подхватил вихрь. Выскочив за дверь, они взглянули друг на друга.

– Что делать? – спросил старший.

– Покурить бы, – вздохнул Сашка.

– Это можно, – весело ответил брат и отыскал у подъезда окурки.

Недалеко от фасада здания блестело широкое озеро. Над ним плыл пар.

– Это парит горячая вода, она вытекает в озеро из трубы, – пояснил Вовка. – Купаться можно даже зимой. Пойдём, искупаемся?

Несмотря на накрапывающий дождь, они искупались, потом с удовольствием покурили. Накурившись, стали искать глазами окно, за которым мамочка, вероятно, наводит порядок. Искать долго не пришлось: в окне был отчётливо виден её кулак.

– Она… – прошептал Вовка. – Заметила, как курили… Ждёт на расправу.

– Не пойду, – заявил Сашка. – Опять порка.

Они постояли возле угла дома. Но, заметив входящего в подъезд Фёдора, направились за ним. И удивились: мамочка не выглядела злой. Она накидывала на стол чистую скатерть и, смеясь, что-то говорила Фёдору. Мальчики успокоились. На стол было поставлено много вкусного. Новобрачные были разговорчивы, уделили и братьям внимания.

– А отчего грустный? – спросил Сашку новый папа.

– Ну-ка посмотри на меня, сын, – обратилась к Сашке мамочка.

Её глаза его обожгли. Они таили нечто большее, чем злость, с ненавистью смотрела она на Сашку. Он втянул голову в плечи.

– Марш в постель! – приказала она обоим.

Братья удалились в комнату.

– Нечего грустить ему, Федя, – вздохнула Ксения. – Наверное, переезд утомил.

– Ладно, поживём, увидим, – басом проговорил Фёдор.

Вовка быстро уснул, а Сашке долго не спалось. Он думал о несчастном Скачкове и о бабушке. «Почему мамочка говорит, что мы с жиру бесимся? – подумал он неожиданно. – Жир мы видим только в супу». Перед глазами его промелькнули разноцветные кружочки жира, и он уснул.

30

Терпимая жизнь под одной крышею у супругов закончилась удивительно быстро. Требования Ксении Фёдора ставили в такой тупик, из которого он выходил не иначе, как окольными путями. Пути эти уводили его так далеко от семейных забот, что уже на второй месяц супруги стали почти врагами. «Оказывается, моё сердце к ней равнодушно… Не разглядел…» – думал Фёдор, отдаваясь работе до полночи или ложась спать, жалуясь на головную боль. «Мы же ненавидим друг друга!» – думала Ксения, уходя из кабинета, где муж обыкновенно притворялся занятым. Она часто вспоминала Скачкова. Они встречались на улице или около проходной завода, куда он заходил по делам. Всего одно слово, сказанное с лаской, могло бы вновь соединить их. Ксения чувствовала это. Но она не каялась, что порвала со Скачковым. Как-то подумала о Викторе: «Мерзавец, с плеч сбросил заботу о детях; лучше бы на фронте погиб: была бы детям пенсия».

И к ней пришла мысль об уезде из Севера. «Зачем прибыла сюда?» – спросила она сестру Анну, зайдя проведать мать. «Куда же деваться мне от вас, – заплакала Анна, прижимая к груди ребёнка. – Кто же знал, что жизнь моя так сложится». Ксения покачала головой, вспомнив, как мать ругала мужа Анны, бросившего жену с пузом. Впрочем, Анна настаивала на том, что он не бросил её, а уехал на заработки.

Невообразимо судьба порой ломает человеческую душу, перекрутив её в мясорубке невзгод, неустройств. И того сам не замечая, меняется человек: прошлые порывы глохнут, планы огромные становятся мизерными, и уже не узнаёт человек сам себя. И настаёт пора, когда не собрать ему обратно даже по крохам всё, что годами рассеяно, потеряно. Несчастная Анна…

– Вот что скажу, мам, Анна, будем готовиться к переезду, – неожиданно объявила Ксения. – Будем выбираться на материк.

– На что же мы поедем? – развела руками Агафья Кирилловна. – Это столько деньжищ нужно.

– Найдём на что! – отрезала Ксения. Лукавые искорки блеснули в её глазах.

– А как с мужем? Он тоже поедет? – спросила робко Анна.

– Кто же несчастье с собой возит? – ответила Ксения.

В первых числах сентября задули ветра, повалил снег. Братья подолгу смотрели из окна на согнувшиеся от ветра спины прохожих; но дома от батарей веяло жаром. «Как дела у бабушки? Может, у неё и угля нет, – подумал Сашка. – Хотя зачем ей уголь: мамочка уехала в аэропорт покупать билеты, и – прощай Норильск». Вовку радовал переезд и предстоящий полёт на самолёте. Но он уже стал задумываться о будущем, и его пугала неизвестность: где и как устроятся. Кстати, Вовка от мамочки слышал, что поедут они во Фрунзе, где живёт подруга её, только мамочка давно уже не переписывалась с ней.

Ксения вернулась к вечеру; лицо её было усталое, но глаза радостно светились. Она торжественно открыла сумочку и вытащила билеты, сказав, что уже завтра будут они в Красноярске. Но вскоре весёлость её сменила грусть. Дети увидели, как она села за стол и взяла листок бумаги. Неотрывные взгляды сыновей мешали ей сосредоточиться.

– Чего вылупились? – с раздражением спросила она. – Отпускаю погулять.

Братья с радостью повскакали с места и скрылись за дверью.

«Милый Алексей, – писала она, – я виновата перед тобой. Да, я…– она задумалась, кусая кончик ручки, – виновата. Но уже ничего не исправить. Прощай. Мы улетаем на материк. Прости, Ксения». Сложив листок бумаги, она подумала: «Утром на станции отдам, чтоб передали».

А начальника станции окончательно снесло с рельс. Он стал пить запоем, потому что не в силах был трезвыми глазами смотреть на развал семьи. Какую тёмную душу скрывала её красота от него, затуманенного жаркой страстью. Судьба вновь посмеялась над ним. Но как же долго принимал он за любовь корысть её. Жила с ним до тех пор, пока не поняла, что извлекать выгоду из должности он так и не научиться. Нет, всё-таки, любила… Но корысть всё же пересилила – потянулась к бухгалтеру, которого, точно, не любит. В этом вся её натура! Отсюда и неприязнь к детям за то, что создали заботы. Мелкая женщина. А вдруг она позовёт его, если не уживётся с этим мужланом? Он простит, у него не хватит сил не вернуться, но он этого не хочет.

Крепко пил Скачков, не зная, что скоро судьба сжалится над ним, сделает счастливым человеком! Это случится, когда он получит от Маши Яровой письмо, ответит ей, и уже вскоре встретит её на аэродроме. Они поженятся, со временем переберутся на Большую землю, где она родит дочь и сына, и жизнь дальнейшая пройдёт у них в любви и согласии. И слава Богу! Они заслужили счастье, пусть и запоздалое, зато ценное тем, что к нему пришло оно на краю гибели, а ей стало наградой за выдержанную годами любовь.

31

Утром пришли бабушка и Анна. У Анны дочь была укутана в одеяло. Пожитки женщины уложили в один мешок и чемодан. У Ксении же набралось восемь мест.

– Как же, дочка, это всё везти? – спросила Агафья Кирилловна.

– Было б что везти, мама.

Ксения ушла на станцию. В квартире Фёдора стоял хаос – чемоданы и мешки разбросаны были на полу.

– Задерживается автомобиль… – заволновалась Ксения, когда вернулась. – Хоть бы идол не появился, – сама себе шепнула она, помня о прихваченных мужниных вещах.

В дверь постучали. Это был знакомый детям шофер.

– Мама, Анна, спускайтесь к машине! Дети, тащите хоть по мешку! – волнуясь, приказала Ксения.

– Вещей много, – качнул головой шофёр. – На самолёте за багаж сдерут. Не пожилось на Севере, Ксения Семёновна? – Говоря это, он поднял мешок и чемодан.

– Не пожилось… – вздохнула Ксения.

Автомобиль подкатил к узкоколейке. Вещи перегрузили в вагон, и через час паровоз втащил состав в район аэродрома. Оставалось несколько часов до отправки самолёта. Сильный дул ветер, и пассажиры с опаской глядели на небо. Оказалось, волновались не зря: по радио объявили, что очередной рейс из-за погоды откладывается. Дети, понимая серьёзность положения, старались не задавать лишние вопросы; бабушка вздыхала, глядя на заледеневшее окошко; Анна укачивала дочь.

Посёлок близ аэродрома состоял из семи бараков. В одном бараке приютили семью, позволив занять жарко натопленную кухню. Квартира принадлежала местному сторожу. Вечером засветились огни аэродрома, лучи прожекторов пронзили тёмное пространство. Братья выскочили за дверь. И увидели ползающие трактора. Неожиданно послышался гул мотора в небе. Самолёт, а это был он, сел плавно на полосу, но вдруг наклонился на крыло, почти доставая им до бетона. Братья подбежали к самолёту. Люди выходили на снег. «Никого интересного – одни взрослые», – подумал Сашка. Дяди и тёти пожимали руку лётчикам. «Не окончательно шасси вышло», – услышал Сашка одного из пассажиров. Два трактора потащили на середину аэродрома покачивающийся из стороны в сторону самолёт.

Среди пассажиров, ожидающих вылет рейсом на Красноярск, прокатился слух, что полярный лётчик Борисов собирается, несмотря на сложную погоду, лететь на Большую землю. Ещё говорили, что такой полёт – это большой риск. Но Ксения, не раздумывая, пошла в контору, чтобы уговорить лётчика Борисова взять семью. После настойчивых уговоров тот дал согласие, но высказался, что не дело рисковать старыми и малыми. Была составлена бумажка, в которой Ксения брала под личную ответственность решение отправляться в рейс. Борисов сунул бумажку в карман, с улыбкой сказав: «Бумага бумагой, но и с себя я ответственность не снимаю».

Погода улучшилась, но свинцовые тучи висели над тундрой. На следующий день братья опять совершили вылазку.

– Смотри, сколько самолётов! – удивился Сашка, оглядывая машины. – Вон поломанный, а вон ещё.

Они подошли к заснеженному остову неисправного самолёта и остановились.

– Давай внутрь влезем, – предложил Сашка.

– А не погонят? – засомневался Вовка.

– Мы же быстро.

Братья подошли ближе к самолёту, снег вокруг был утоптан.

– Не ровно стоит, – отметил Вовка, оглядывая низ крылатой машины.

Тем временем Сашка влез на крыло и, придерживаясь за натянутую проволочную антенну, продвинулся к носовой части машины.

– Иди сюда, – позвал он Вовку.

Через минуту Вовка стоял рядом. Открыть кабину усилием четырёх рук оказалось легко. Братья, оглядевшись, юркнули по очереди в кабину.

– Чего только нет! – вырвалось у Сашки.

Они стали тянуть на себя рычаги. Сквозь лобовое стекло хорошо проглядывался аэродром, это успокоило братьев. Ощупывая вокруг себя, Вовка нашёл начатую пачку папирос. Смачно вдыхая дымок хорошего табака, они вертели головы в окошке кабины. Вдруг послышался шум мотора трактора. Братья притихли.

– Кто там! – раздался грубый голос.

– Вылазим… – шепнул Вовка.

Сашка увидел трёх лётчиков в меховых тужурках. Двое низкого роста, а третий, высокий, а ещё он на поводке держал овчарку. Вовка начал выталкивать брата, головы их высунулись из кабины. Увидев ребятишек, лётчики засмеялись.

– И что с вами делать? – спросил высокий дядя.

– Дяденьки, отпустите, мы больше не будем! – Сашка вознамеривался пустить слезу.

Лётчики, насмеявшись, полезли руками в карманы, спрашивая друг у друга, не отыщется ли у кого ножик, чтобы отрезать мальчишкам уши. Сашка посматривал на Вовку, тот – на Сашку. К самолёту подполз трактор, и лётчики, забыв о братьях, занялись делом: стали разматывать трос и цеплять самолёт к трактору. Низенький лётчик, в меховой одежде похожий на шарик, подкатился к ребятам, мигнул глазом и, расплывшись в широкой улыбке, сказал:

– Чего стоите? Брысь, пока уши целы!

Сашка покосился на собаку.

– Не бойтесь: она малых не кусает.

Братья припустились бежать. На краю аэродрома они остановились, и долго не могли отдышаться.

– Счастливо отделались, – заговорил Вовка.

Они подошли к хвосту ещё одного сломанного самолёта, наклонившегося набок. Сашка увидел сзади хвоста металлическую пружину, и потянул за неё. Она подалась, часть хвоста ткнулась в сугроб.

– Что наделал! – крикнул Вовка. – За это уши точно отрежут!

32

Самолёт ИЛ-12 лётчика Борисова готов был к старту. Уже занесли в самолёт груз, и девять пассажиров, считая семью Рязанцевых, сидели на местах. Перед вылетом лётчик Борисов обратился к пассажирам:

– Товарищи, соблюдайте спокойствие. Когда начнутся воздушные ямы, не пугайтесь.

Взревели моторы; самолёт затрясло, он стал набирать скорость. До взлёта сидеть в самолёте было терпимо, но, когда набрали высоту, стало холодно, даже оконца покрылись льдом. Сашке показалось, что ледяной ветер проникает сквозь обшивку самолёта. Открылась дверь кабины пилота, и хрипловатый голос сказал, что начинаются воздушные ямы. Но холод так донял пассажиров, что к предупреждению отнеслись с равнодушием. «Скорее б начались эти ямы, а то я превращаюсь в сосульку», – подумал Сашка. Вдруг самолёт наклонило на бок, и он стал падать, потом его отшвырнуло в сторону, и только потом он выровнялся. Бабка Агафья стала читать молитву. А братьев развеселила качка, при каждом нырке они громко смеялись. Зато мужчине, с выпуклыми, как у рыбы, глазами воздушные ямы не понравились – он сжался в комок, физиономия его побелела, как иней, с неё ни на минуту не сходила гримаса. При очередном наклоне в салоне раздался крик его:

– Прекратите! Я не выдержу! Кто же так ведёт самолёт!

Вены на шее у него вздулись, нижняя челюсть заплясала. На его крик в салон вышел пилот и начал успокаивать бедолагу. Тот ответил что-то, но Сашка не услышал, что: у него заложило уши. И стало подташнивать. Когда тряска закончилась, братья, чтобы согреться и размять ноги, стали ходить по проходу между сиденьями. Мамочкино шипенье заставило их сесть на места. Неожиданно заплакала Анна: она постоянно укутывала дочь, но когда приоткрыла ей личико, то увидела, что оно синее от холода. Ксения, схватив свёрток с малышкой, побежала к двери пилота и постучала. Через минуту лётчик подал ей меховую куртку. В ней девочка согрелась, и в салоне вновь зазвучал её писк.

Самолёт пошёл на посадку. Встретил Туруханск пассажиров тёплой погодой и горячей закуской в столовой. Братья с аппетитом ели пахучие котлеты, поглядывая на старших и прислушиваясь к разговору. Старуха Агафья жалела Анну, с которой предстояло распроститься в Красноярске, где она решила остаться в доме сестры мужа. Анна бы и не рассталась с роднёй, как понял Сашка, но она ещё не потеряла надежду сохранить семью.

Снова полёт. Наконец, Красноярск.

– Как изменился климат! – удивилась Ксения. – Там мороз, а здесь дождит.

– В это время и здесь обычно лежит снег, – заметил таксист, укладывая вещи в багажник.

– Значит, к твоим поедем? – посмотрела на Анну Агафья Кирилловна. – Интересно познакомиться.

Улица Кирова, дом номер сорок восемь, – назвала Анна адрес.

Братья с интересом смотрели из машины на улицы города. Дома казались однообразными. Только на главной улице было на что посмотреть. Вовка вскрикивал от восторга, а Сашка старался увидеть знакомые места, где он бывал с дядей Лёшей. И, наконец, различил вдали, на сером фоне, часовню.

Такси остановилось возле бревенчатого дома. На улице вертелась толпа мальчиков; они сразу обступили машину. С крыльца дома сошла женщина, худощавая, с впалым ртом и небрежно причёсанными редкими волосами, болтающимися на узких плечах. Это была золовка Анны – Анисиха. Она забрала у Анны свёрток с девочкой и поочерёдно поздоровалась со всеми. Потом стала просить хотя бы денёк погостить. Ксения, сославшись на то, что у них в планы это не входит, и не подумала покидать машину.

– Нет, нет, – настаивала Анисиха, – так я вас не отпущу. Сватья, – обратилась она к Агафье Кирилловне, – ты-то чего сидишь? Погостите.

– Решайте: ехать – не ехать, – возник шофер. – Машину зря держите!

– Ты бы молчал, окаянный, – нагнувшись, дохнула в лицо ему перегаром Анисиха.

Шофёр отвернулся. Ксения, наконец, сдалась на уговоры. На крыльцо, держась за косяк двери и покачиваясь, вышел лысый мужик – Анисов. Осмотрев приезжих из-под нависших бровей, он пробасил:

– Входите в дом, просим.

Видимо, решив, что на этом его миссия завершена, он, продолжая покачиваться, отправился в дом. В узком коридоре воняло керосином, в углу, стоял примус.

– Промокли, ах, вы…– засуетилась Анисиха. – Анюта сбегай в ларёк, ещё не закрыли, а я подтоплю печку.

На середине комнаты стоял стол со следами пьянки.

– Праздник у вас? – поинтересовалась Агафья Кирилловна, покачав головой.

– Сам получил получку.

Анисов забрался, кряхтя, на высокую кровать, стоявшую у стены, и, погладив ладонью лысину, стал жене подсказывать:

– Чего не надо убери со стола, рюмки оставь, а самовар долей.

– Помолчи, идол, – дай с людьми поговорить, – перебила его Анисиха. – Далече с Севера путь держите? – обратилась она к Ксении.

– Пока во Фрунзе, ну а там видно будет, – нехотя ответила Ксения, уставшая в дороге.

– К её подруге направляемся, – подключилась к разговору Агафья Кирилловна. – Пишет, что в городе Фрунзе хорошо.

– С Севера, значит, уезжаете, плохо там?

– Климат лютый, – покачала сокрушённо головой Агафья Кирилловна.

– А Георгий говорит, что в Норильске хорошую деньгу зарабатывают.

– А где он? – Агафья Кирилловна изловчилась вставить мучивший её вопрос.

– Так он здесь, подойти должен.

Анисиха поставила на клеёнку тарелку с селёдкой и луком и, дразнящую ароматным паром, варёную картошку. Открылась дверь, на пороге показалась Анна, следом, с улыбкой искривлённых губ, вошёл мужчина среднего роста. Широкие плечи и крепкая фигура не сглаживали неприятного впечатления от лица со свисшей на глаз чёлкой и омерзительной улыбкой.

– Ксения, мама, – это Георгий, – бодро представила его Анна.

Отвратительно осклабившись, мужчина подал родственникам руку и без лишних слов стал распоряжаться водкой. После первой же рюмки, Анисиха приобрела дополнительную бойкость, засновала из комнаты в кухню, подкармливая в кухне детей, а в комнате подкладывая кушанье взрослым. Братья, поев, заспорили. Георгий встал из-за стола и, подойдя к двери, заорал:

– Заткните рты, мелюзга!

Шум из кухни прекратился, но ненадолго.

– Значит, Аннушка остаётся? – перекричав общий шум, спросила Агафья Кирилловна Георгия.

– Пусть остаётся: места хватит, только я не жилец дома. – Он выпил залпом водку и шумно выдохнул. – Жизнь штука серьёзная, не нам подсказывать ей, что делать. Если Анька не приладится к жизни, то пусть уматывает. Я скоро уеду, ненадолго, но уеду. Пусть ждёт, если я нужен ей, а нет, так её дело. – Как бы ставя точку пояснению, он грохнул кулаком по столу, отчего зазвякала посуда.

– Разоткровенничался, – шепнула Анна сестре. – Успокаивать бесполезно.

– Давай, сватьюшка, укладываться спать, – привстала Агафья Кирилловна.

33

В детстве все любят смотреть в окно стучащего колёсами по стыкам вагона на избы, на деревья, на стога лугов. Поезд увозил семью на юг. На боковой полке уткнулись в стекло любопытными носами два мальчика. Сашка первые дни ехал с удовольствием. Но не стало возможности покурить, так как окурки на полу не валялись, а того, что находили на перронах, при стоянках, не хватало, да и курить можно было только в туалете, который часто был занят.

Наконец приехали на станцию Луговую, где семье предстояла пересадка. Разместилась семья на вокзале – заняли угол, где стояли два узких диванчика.

Вокзал заполнен был пассажирами, как и вагон. Хождение туда-сюда ни на минуту не прекращалось. А поезд на Фрунзе ждать предстояло трое суток. Здание вокзала отличалось высотой. Сашка заметил летучих мышей, которые носились под потолком или пролетали над головами пассажиров. Он попытался сбить одну фуражкой, но тварь быстрыми зигзагами пролетела над ним. Оставив пустое занятие, Сашка нащупал в кармане старую трёхрублёвку. Она стала мешать ему, когда на перрон пришла лотошница с мороженым. Её обступила детвора. У лотошницы осталось три порции. Купив их, Сашка направился в сторону фонаря над уборной. Неторопливо глотая мороженое, он обдумывал, что скажет Вовке по поводу того, что сам съел две порции, а ему оставил только одну. У фонаря стояли три подростка; у одного из них был такой же белый воротничок, как у Сашки. «Это же Вова» – узнал Сашка. И увидел, что брат пятится от двоих мальчишек, сжав кулаки.

– Нету! Говорю, нету денег! – крикнул он.

Мальчишки были крупнее Вовки.

– Вов! – позвал Сашка.

Чужаки обернулись. Сашка подошёл ближе. Теперь он разглядел их злые глаза. Один ухмыльнулся в сторону Сашки, а другой, коренастый, пнул Вовку. Сашка кинулся на помощь брату, но был схвачен за воротничок. Скорей непроизвольно, чем обдуманно, Сашка сунул в лицо схватившего его подростка мороженое. Вовка, воспользовавшись обстоятельством, ударом в подбородок сшиб с ног коренастого. Его дружок хотел было бежать, вытирая рукавом глаза, но Сашка успел подставить ему ногу, и тот кувыркнулся у уборной. Со стороны вокзала раздался милицейский свисток, и послышался приближающийся звон шпор. Долговязый милиционер схватил за шиворот мальчишек. С дрожью в голосе, наперебой, братья рассказали милиционеру, как всё было.

– Знакомые беспризорники, – строго сказал милиционер и потащил обоих к вокзалу.

– Ты молодец, Сашок! – похлопал брата по плечу Вовка.

Сашка большей похвалы от брата и не желал.

– Матери, – погрозил Вовка пальцем, – ни гу-гу, а то не отпустит больше ни на шаг. Молодчина, брат! – повторил он похвалу. – Теперь будем вместе ходить.

– Везде! – поддержал Сашка. – И ни одна падла нас не тронет!

34

Утром братьям не хотелось подниматься с дивана, но пришлось, потому что пассажиры, которым негде было сесть, возмутились.

– Неужели так здесь и будем околачиваться! – сокрушалась Агафья Кирилловна.

Но этого не случилось. Появилась Ксения, уходившая ненадолго; за ней семенил невысокого роста киргиз. Семья отправилась вслед за ним. Киргиз нёс чемодан, который не стали сдавать в камеру хранения. Шли недолго, и, добравшись до окраины станции, остановились возле домика.

– Здэс вы сможешь нэмножко поживат, – пропел киргиз бархатным голосом и ушёл.

Глиняный пол, белые, как снег, стены, деревянная кровать с горой одеял и подушек, на полу ковёр. На ковёр и село семейство, нуждающееся в отдыхе. Но вскоре появился хозяин, с женщиной; они несли три топчана. По сравнению с вокзалом, это был уют, который позволил семье скоротать время до отправления поезда. Хозяин все дни оставался услужливым. А когда семья садилась в поезд, он перетащил вещи из камеры хранения и занёс их в вагон, потом долго махал прощально рукой. Сашка подумал, что этот киргиз лучше иного родного, но бабушка пояснила, что он поэтому такой, что с матери содрал кругленькую сумму.

До Фрунзе доехали быстро. Стояла глубокая осень, но привокзальная территория утопала в зелени. Сошедшим с поезда пассажирам в нос ударил аромат яблок, смешанный с запахом горячих шашлыков. Семья отправилась в гостиницу. Усилиями Ксении, нашлась комнатка на втором этаже. Деревянные, синего цвета перегородки светились щелями, через которые видно было то, что происходит в другом номере.

Передохнув, неразлучные после известного события братья пошли на базар, что находился недалеко от гостиницы, стоило пересечь дорогу. Здесь увидели они горы из кистей винограда и кроваво-бардовые яблоки, а ещё арбузы пузатые в зелёных тельняшках, и разрезанные гранаты, сияющие внутри, как драгоценные камешки! Но больше всего народу толпилось в стороне, где было, видимо, любопытное зрелище. Сашка решил посмотреть, что там, услышав восторженные крики и хохот. Подойдя к зевакам, он увидел мужика, который водил на цепи медведя. Мишка по незаметному приказу хозяина вставал на задние лапы и изображал танец. Из клетки появилась обезьянка, держа в лапе чашку. Вытянув чашку перед собой, она, как заправский кассир, стала обходить публику, причём стояла перед каждым из зрителей, пока не раздавался стук монеты. И это действо воспринялось как зрелище.

А в это время Вовка, любопытство которого ограничилось осмотру фруктов и по причине этой потерявшего брата, рыскал по рынку в его поисках. Проискав зря, он направился к выходу. У водопроводной колонки, вертелось с полдюжины мальчишек, в центре которых Вовка увидел Сашку, видимо, рассказывавшего что-то смешное, потому что пацаны громко хохотали. Увидев Вовку, Сашка подбежал к нему.

– Где пропал? – грубо спросил старший.

– По базару ходил. Сам-то где был?

– Тебя искал. Что ты, им анекдотец травил?

– Нет. Один киргиз приехал на верблюде, запряжённом в арбу – это так телега называется. Я подошёл ближе, а киргиз говорит: «Не видел верблюдов? Верблюдам нравится, когда их гладят. Хочешь, попробуй». А верблюд лежал, поджав ноги. Я к нему подошёл и стал гладить. Он от удовольствия захрапел, тогда я запустил в его шерсть обе руки. А он как харкнёт! Чуть с ног меня не сшиб слюнями. Едва отмылся. Это я им и рассказывал.

– А не знаешь, почему он в тебя плюнул? Не знаешь? Да потому, что ты нарушил клятву ходить везде вместе.

– Правильно… Мало мне, – вздохнул Сашка.

Глава III. Скиталец

1

Юг северян встретил холодно: уже в гостинице они столкнулись с неприязнью киргизов. Это были всё торговцы. Они по утрам молились, требуя от живущих в гостинице русских: «сидите, не шастайте». Это раздражало Ксению, но она отмалчивалась. Только когда один из киргизов заорал на неё: «Тише, русская тварь!», она подскочила к нему и дала пощёчину. Киргиз от неожиданности растерялся. А как-то четверо местных съели пол бока барана в ресторанчике гостиницы, а уходя, со смехом вытерли о скатерть руки и плюнули на пол. Официантке русской, возмутившейся, пригрозили расправой.

Но не это было главным. Главное – Ксения подругу свою не нашла, которая переехала к кому-то киргизу, а у себя уже давно, как объяснила соседка её, не появлялась.

– Мама, – вздохнула Ксения, – не знаю, что и делать! Смысла нет оставаться. А куда? Не представляю…

Бабка Агафья не удивилась её вопросу, как будто ждала его.

– На родину возвращаться не захочешь, – ответила она. – Разве к Леонтию в Омск? Но нрав у него крутой.

– А в Омске ли он, мам?

– Переезжать не любил. Из-за войны только подался в город.

– В Омск, так в Омск, – решила Ксения. – Как-никак, родной человек.

Ксения сделалась в последние дни раздражительной, всё злило её: и нерасторопность матери, и беззаботность сынов.

– Разбаловались! – заорала она как-то на них. – Беситься да жрать, и никаких забот. У-у, проклятые!

Агафья Кирилловна, услышав это, промолчала, боясь на себя обрушить плохое настроение дочери.

В поезде ехали, экономя каждый ломоть хлеба. «Вся надежда на деда» – шептались братья. По рассказу бабки, брату Семёна исполнилось шестьдесят восемь лет, и он никого не любил. Сашка представил его себе лохматым, с выпученными глазами.

Встретил Омск семью морозом. Но детей стужа не испугала: после Севера минус тридцать – ерунда.

Нашли деда Леонтия быстро. Бабка Агафья, вспомнив, что он работал на железной дороге, расспросила о нём составителей вагонов. И ей сразу показали на стоящий недалеко от вокзала дом из двух квартир.

Был вечер. На стук дверь открыла женщина лет пятидесяти пяти – это была жена Леонтия, Антонида Ивановна. Дед Леонтий оказался худощавым и шустрым. И, как заметил Сашка, был с виду он полной копией брата – Семёна Рязанцева. Агафья Кирилловна, заметив удивление внука, пояснила, что братья друг на друга всегда похожи. Сходной с братом оказались и его манеры – говор, жесты. Сашка даже посмотрел на деда с испугом. Бабка Агафья, поняв его испуг, от смеха затряслась. А Сашке в голову пришла умная мысль: «Наш деда давно бы заматерился».

Антонида Ивановна собрала ужин и осыпала гостей вопросами. Дед Леонтий, оседлав табуретку, молчал, слушал, лишь вставляя: «Кхх», «Ох-хо-хо», «Ишь». И лишь когда хитрая бабка Агафья достала из тряпок бутылку водки, он разродился большой фразой: «Ух ты, брат мой!». На лице его сразу нарисовалась улыбка. Дед Сашке понравился, и он подсел к нему ближе. А у подвыпившего старика развязался язык. И полились воспоминания, вплоть до лет юности. Бабка Агафья и Ксения с трудом перевели разговор в нужное русло – где жить? И тогда дед изрек:

– Пусть, старая, у нас поживут, а там поглядим.

– Только быстрей надо прописаться, – сказала Антонида Ивановна. – А то больно любопытные соседи.

– А что, плохо с пропиской? – поинтересовалась Ксения.

– Плохо. Но пропишут, – успокоила Антонида Ивановна, – ведь жить где-то надо. А пока места хватит – кухня вон какая.

У Ксении и бабки Агафьи отлегло от сердца.

– Спасибо, Тонечка, – поблагодарила она. – А то я делом грешным стала думать, что выгоните.

– Как можно – свои, не чужие. К нам вон Танька приезжает из деревни и по неделе торгует.

– Чего вспомнила? – вмешался дед Леонтий. – Маслица привозила, яиц, плохо такую колхозницу держать?

– Так я ей платила.

– Какое там, – поморщился дед, – за бесценок. Ладно, шабаш, стелиться давайте!

Братьям не спалось: у них было полно нерешённых проблем.

– Учебный год идёт, – сказал тихо Вовка.

– А мне наплевать на школу, – отвечал Сашка. – У меня табеля нет. А мамочка в поезде говорила, что, если не возьмут в школу, то выгонит из дома. И куда податься? Места незнакомые. В Норильске я бы нашёл, куда. Мать Нарышкина Петьки меня у себя оставляла, когда я у них два дня жил. Зачем я с вами поехал?

– Долго шептаться будете, скоты! – зашипела мамочка.

2

– Ксюша наша, как рыба об лёд, бьётся, бьётся, но прописаться не может, – сокрушалась Агафья Кирилловна.

Антонида Ивановна качнула головой:

– Пло-о-хи дела.

В её голосе вятский говор.

– Тётя говорит, как поёт, – шепнул Сашка.

Неспокойна бабка, потому раздражена. Грубо оттолкнула внука она:

– Всё-то слышишь! И что за непоседа!

– Взрослым забота, а малым во-о-ля, не работа, – пропела Антонида Ивановна.

– Какая воля? – шмыгнул носом Сашка. – Вовка на улице, а меня держите около себя.

– Сам виноват, раз вышел из веры! – оборвала его бабка Агафья.

Голос строгий, но в глазах её тёплые искорки. Никого она не любила так, как Сашку.

– Ладно, иди во двор, – предложила она. – Деду подсоби пилить.

Через минуту уже Сашка стоял у сарая, в котором дед Леонтий шаркал двуручной пилой.

– Пилить прислали? – улыбнулся дед. – Добро. Только лошадь отгоню в конюшню.

У ограды, клоня голову, стояла тощая коняга.

– Деда, а ты возчиком работаешь? – спросил Сашка.

– Угадал. Восемь годков.

– А меня возьмёшь на конюшню, а, дедушка?

Телега мягко, на резиновых шинах, катила по выложенной булыжником дороге.

– Дед, а чё ты возишь? – попытался разговорить деда Сашка.

Тот смолчал. «Если не ответил, то кроме «но!» и «т-р-р!» ничего больше не скажет, – решил Сашка. – Вылитый дед Семён». Он стал вспоминать прожитые в гостях дни. Дед Леонтий его хвалил, говоря, что он с душой, а о Вовке ничего не сказал, только головой покачал. Мамочка, едва сдержав себя, возразила тогда, перечислив подвиги младшего. В душе Сашка готов был согласиться с ней, вспомнив последние свои дела: порванную штанину, разбитое окно у соседей. Но он не понимал смысла слов, сказанных мамочкой: «У тебя, собачий выродок, как у змеи, ног не отыскать!».

– Слазь, оглох! – прервал раздумья его дед.

Сашка слез с телеги. Дед повернул лошадь в сторону и попятил её. Телега вкатилась под дощатый навес. Пока дед возился с лошадью, Сашка поднял оброненный им окурок. Когда дед отвернулся, он вдохнул дым.

– Куришь! – раздалось из конюшни.

Сашка сунул окурок в карман и пальцем загасил.

– Вернёмся, мамке расскажу, – сказал дед.

У Сашки похолодело в груди.

– Дед, я не в затяжку, – прошептал он.

– Ладно, ладно, но гляди, отхватишь ремня, – улыбнулся дед.

Сашка знал, если дед проговорится, то дело ремнём не закончится: мамочка выместит на нём всё, что накопила за последнее время. Поэтому весь вечер он не отходил от деда, стараясь угодить ему во всём.

Мамочка пришла поздно, усталая, но довольная. За ужином она поведала о своих похождениях.

– Работу найти легко, – доложила. – Только нужна прописка; и я отыскала комнатку, где пропишут. Комнатка мала, зато содрали триста рублей, а что делать, пришлось согласиться. Так что, завтра переезжаем.

– Так и устроитесь, – поддержал дед. – На одном месте и камни обрастают.

– Не с чего им, Лёня, обрастать, – вздохнула бабка Агафья. – Уж столько дорог исколесили, денег ушла уйма. А работница одна.

– Ничего, скоро помощники подрастут, – возразил дед.

– Помощники… – скривилась Ксения. – Этих молокососов в школу ещё определять. С Володькой ладно, а с этим что делать? – Ксения обернулась на Сашку; того обдало холодом. – Если не примут без документов, пусть уматывает.

Сашке не хотелось плакать, но слёзы поневоле закапали у него из глаз.

– Ксеня, зачем изводишь Саню! – вступилась за внука бабка Агафья.

– Не вмешивайся, мать! – крикнула Ксения. – А ты не ной, скот! – с кулаками подступила она к Сашке. Не нуждаясь больше в гостеприимстве, она не сдерживала себя.

– Сколько ненависти у тебя к сыну, – качнула головой Антонида Ивановна. – Озлобишь на всю жизнь.

– Видеть не хочу его! Впрочем, они оба из меня кровь высосали.

Вовку передёрнуло от её слов, и, чтоб не огрызнуться, он на цыпочках вышел из комнаты. Сашка подался за ним.

3

Проснувшись, Сашка подумал, что лучше бы ему остаться у старика Леонтия, но вряд ли тот согласиться. Поразмышлять подольше, удобно лёжа, ему не удалось: подкатила телега. Пошаркав ногами на крыльце, дед доложил супруге о приезде. «Леонтий подъехал, грузиться давай», – пропела та, зайдя в кухню. Положив чемоданы и узлы на телегу, семейство покатило по снежной дороге. У бревенчатого дома дед остановил кобылу: «Кажись тута… А, может, не тута». Все остались в телеге, не зная, что делать. Но тут из дома вывалился рыжий мужик.

– Чего не разгружаетесь? – скороговоркой спросил.

– Сидят, как истуканы! – голос Ксении из дома.

Братья спрыгнули с телеги и стояли, не зная, с какого чемодана начать разгрузку. Рыжий мужик, улыбнувшись, подошёл к Сашке и спросил, как его имя. Сашка растерялся и ответил не сразу.

– Бери узелок и за мной, Сашок! – приказал мужик, ручищами без труда подняв два больших чемодана. Скосив глаза на шагающего за ним Сашку, он пояснил. – Хозяин тут я. Слушаться будитя, житьё будя у вас хорошее, иначе житья не будя. Понял?

Они прошли около аккуратно уложенного штабеля досок и через узкий коридор вступили в маленькую комнатку. Когда оказалась в ней все, невозможно было шагнуть, чтобы не зацепить кого-нибудь.

– Значит, так, – уже всем стал объяснять положение семьи мужик. – Будитя по-доброму платить, жить будитя. Меня из-за пустяка не тревожьте: на то хозяйка есть.

Как по уговору, из-за косяка двери появилась половина туловища. Круглое лицо женщины улыбалось, светясь, как эмалированный таз с цветочками. Другая её половина осталась в прихожей, даже не пытаясь занять заполненное пространство.

– Ишо что скажу, – хозяин поднял вверх указательный палец. – Топление печи цельный месяц, пока не обживётесь, из моих средствий, плату взимать за топление не буду. Сарай вона, щепы полно.

Когда семья осталась одна, Ксения, присев на чемодан, рассмеялась. «За щепу плату не будя брать…» – передразнила она хозяина. С той поры за глаза стали называть мужика: «Щепа…». И по происшествие времени, вспоминая жизнь в этой крохотной комнатке, с улыбкой говорили: «Нащепались мы там…»

4

Снег долго не ложился на землю. Сорокоградусные морозы уже заковали в кандалы поля, дороги, и только тогда ветер принёс снеговые тучи. Завыла метель, выросли пухлые сугробы. «Трудно будет весне: придётся растапливать эту снежную массу, чтобы потом начать прогревать почву» – думали горожане.

Когда берега Иртыша покрылись снегом, как птицы на корм, собралась на них мелюзга. Замелькали салазки, самодельные лыжи, крик, плач, смех не смолкали до вечера. С краюхой хлеба за пазухой дети, не замечая бега часов, наслаждались беззаботной жизнью.

– Вова, – попросил Сашка брата. – Дай лыжи, хоть раз проеду.

– Отстань, – ответил брат. – Мать что говорила? Из дома ни шагу. Пойду в школу, тогда катайся.

Сашка опустил голову. Брат напомнил ему о его положении. Его не приняли в школу без документов, и тогда мамочка сказала, что пусть уходит он из дома. «Отец лёг под вагон, и ты ложись – нет места уроду на земле», – вспомнил он её фразу. «Нет, тварь, под вагон я не лягу – не дурак, поживу ещё, зато к тебе никогда не повернусь, руку не протяну, если даже тонуть будешь!»

Под вечер нехотя плёлся он с улицы домой, где живёт отвратительное существо – мамочка. Он знал, что любит его лишь бабушка. Может, и Аня, но она сама несчастна – просит у сестры приюта. Недавно прислала письмо, в котором писала: «Спаси меня, Ксюша, от изверга Гоши, сведёт он меня в могилу». Скорей бы приехала! Воспоминания о Анне отвлекли Сашку от собственных бед.

Он приблизился к дому. Мать, может, ещё на работе. Он зайдёт, хлебушка возьмёт и уйдёт. Но войдя в сени, он услышал её голос. Тогда он выбежал на улицу и, обходя сугробы, потопал к городу.

Вдали виделось многоэтажное здание. Это был сумасшедший дом» – так в Омске называли недавно построенное общежитие. Его многочисленные окна всегда светились ярко. За общежитием высилась церковь с золотыми куполами. Холод усиливался, заставляя Сашку перейти на бег. И вскоре он вступил в церковную ограду.

С крыльца церкви сходили люди. Сашка юркнул в дверь. На него приятно пахнуло теплом. Около ящика, что стоял у двери, топтался старик. Он обратил внимание на вошедшего мальчика и, прикрыв ладошкой рот, сказал:

– Шапку скинь.

Сашка стянул с себя шапку и, сунув её под мышку, побрёл по залу. «Помоги, боженька», – шепнул он, наклонив голову в сторону иконы. Согревшись, он решил посмотреть, что происходит в толпе. Из центра толпы лился бас, струёю вился дым. «Скоро закончат молитву, и куда идти?» – подумал Сашка. Везде висели иконы – большие и маленькие. Одна иконка Сашке особо понравилась: с неё смотрели на него добрые глаза боженьки. Иконка держалась на нитке, привязанной к гвоздику. Сашка подумал, что, если её взять, то она защитит его от мамочки. Он осмотрелся и дёрнул иконку вниз. Нитка оборвалась.

Похаживая по помещению, он гладил богиню, лежащую в кармане. Но, глянув на стену, почувствовал, что глаза других святых говорят о том, что им совершён грех.

Толпа раздвинулась, Сашка увидел гроб. Преодолев страх, он подошёл ближе. Синее лицо покойника выражало целомудрие. Казалось, что мёртвый прислушивается к молитве. Свечки горели по углам гроба, бросая свет на усопшего. Пламя подрагивало, по синему лицу мертвеца текли тени. У батюшки с трудом ворочался язык от продолжительной молитвы, пот блестел на его лице, и он часто вытирался рукавом. Несколько голосов протяжно тянули молитву; но вот люди начали креститься, и батюшка произнёс «аминь».

Сашка стоял у ног мёртвого. Не зная, чем заняться, он старался прочитать непонятную надпись на саване. Но вот батюшка помахал кадилом, и мужчины подняли крышку, чтоб закрыть гроб.

– Мальчик, – пробасил поп, – убери с гроба свечи!

Сашка снял две свечи; гроб закрыли, люди стали расходиться. Не зная, куда положить огарки, Сашка засунул их в карман. С толпой двигаясь к выходу, он замешкался, решив укрыться в уголке. Но кто-то, увидев его, спросил: «Чей малыш?», на что ответили: «Наверное, родственник покойного». Сашке вспомнился мертвец. Тогда он спрыгнул с крыльца. Теперь, когда с ним заступница, мамочка не посмеет его бить. Думая так, он отправился домой и постучал в дверь.

5

Дома собирались спать: бабка Агафья стелила на пол матрац и пальто.

– Явился! – зашипела мамочка, увидев Сашку.

Сашка стоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Ты же собирался уйти, а? – взвизгнула мать.

– Собирался… – захлюпал носом Сашка.

– Так чего же пришёл? Кстати, где тебя носило?

– В церковь ходил.

Вздохнув, прослезилась бабка Агафья.

– Баба, не плачь, я тебе свечки принёс, – Сашка достал из кармана иконку и огарки.

– В церкви взял? – спросила бабка.

– Там молились, и мне поп их отдал.

– Ну, и паразит! – всплеснула руками Ксения. Она прикурила папироску дрожащими руками. – Икону-то украл! Ответь, украл? Да что спрашивать …

Иконка девы Марии выпала из руки Сашки. Он сказал отрешённо:

– Просто взял.

– Украл, значит, – качнула головой Агафья Кирилловна.

И тогда Ксения, отлупив сына кулаками, в три пинка вышвырнула его за дверь.

– Шагай, скотина, отнеси, где взял! – только и сказала.

Потирая ушибы, Сашка пошёл в ночь. «Зря явился, – думал он. – Понятно, что ей надо – чтоб исчез».

Скрылся во тьме силуэт колокольни, словно уменьшилось в объёме светящееся здание общежития. Сашка направился к вокзалу. В зале ожидания нашёлся и для него край деревянного дивана. Обнимая пухлые пожитки, дремали пассажиры. Было тепло. Согревшись, Сашка почувствовал сосанье в животе. «Хоть бы корочку хлеба», – засверлила мысль. Его взгляд остановился на дородной тётке с мальчиком. Она разложила перед отпрыском газету и стала нарезать пластиками батон, колбасу. Приготовив еду, начала уговаривать щекастого мальца покушать. В Сашкином желудке разыгралась буря. Вдруг он увидел при входе милиционера. Звякая шпорами и рукой придерживая саблю, которая, волочась, задевала ноги спящих пассажиров, он шёл по залу. Приметив Сашку, направился к нему. Малыша кинуло в жар, но он принял сонный вид, даже зевнул. Однако страж порядка уже не мог пройти мимо.

– С отцом? – спросил он, кивнув на спящего мужика.

– Ага, – ответил Сашка и осторожно положил голову на ноги спящего. «Хоть бы не проснулся», – подумал.

Мужик забормотал что-то во сне. Сашка поглядывал на милиционера. Тот развернулся. Мужик проснулся, отодвинул ногу в сторону и уставился на Сашку.

– Беспризорник? – спросил, щурясь.

– Нет, призорник, – огрызнулся Сашка.

– Так тикай, пока милиционера не позвал! – пригрозил мужик.

Сашка промолчал, решив не ухудшать положения, и потопал к выходу. Стоя у дверей, поёжился от холода. Ноздри ему защекотал табачный дым. Выбрав момент, он затолкал руку в урну, что стояла у двери, и нащупал в ней окурки. Не глядя ни на кого, сунул их в карман и вышел на улицу. Недалеко услышал грохот трамвая. Сутулый дядя швырнул на землю горящий окурок. Сашка схватил его и прикурил. Курнув бычок, он шмыгнул в трамвай. Равнодушный взгляд кондукторши, закутанной в шаль, мельком задержался на нём. Проехав остановку, Сашка сошёл с трамвая и направился вдоль улицы Серова. Вот и дом Леонтия. «И что сказать? – подумал Сашка. – Скажу правду, что мать выгнала». Робко постучал. За дверью тихо. Постучал громче. Опять никого. «Наверно, спят», – подумал Сашка.

Выйдя в проулок, он направился к остановке. Ждать пришлось долго. Но, наконец, подъехал трамвай, в котором сидел лишь один долговязый мужик. Взглянув на Сашку, он дохнул на него перегаром.

– Поздненько катаешься, дружок, – возмутился он, хоть язык ему не подчинялся. – На последнем тр-р-амвае, щегол…

Сашке на него было наплевать, но не на кондукторшу, которая сразу прицепилась к нему.

– Безбилетник! – закричала она. – Куда в ночь понесло? Дома потеряли, поди? Вымётывайся на остановке!

Досадуя на тётку, Сашка выскочил на улицу и поднял воротник пальто. Припозднившиеся горожане торопились в различных направлениях. На тусклые фонари опускались пушинки снега. На плечах у Сашки уже образовались вороха. Он плёлся по улице Ленина. Прошёл ряд магазинов. Прочёл вывеску: «Мясо». Снова почувствовал голод. Постояв у витрины, где лежали копчённые и варёные колбасы, он вздохнул и направился к пятиэтажному дому. Войдя в тускло освещённый подъезд, он сел на ступеньку бетонной лестницы, ведущей на следующий этаж.

6

Прошло около часа. Холодно стало Сашке. Он пошевелил пальцами в сырых ботинках. Осознав опасность положения, он стал скулить, как брошенный хозяином щенок. А когда решил подняться, то почувствовал, что ноги его плохо слушаются. «Отморозил!» – испугался он, и стал топтаться и прыгать. «Надо идти», – подумал. Но где спастись до утра, пока не откроют магазины? Выйдя на улицу, он увидел светящиеся окна сторожки. Потоптавшись у её двери, он вошёл в помещение. В лицо ему пахнуло теплом. С высокого топчана сполз дед.

– Фу, чертёнок, напужал! – закряхтев, он проговорил сипло. – Чёрт принёс ночью!

– Пусти погреться, деда! – взмолился Сашка.

– Да грейся, мне не жалко, – миролюбиво ответив, старик полез на свои полати.

Сашка расположился у печи, присев на грязный ящик. Сторож засвистел носом, продолжив прерванный сон. Это устраивало Сашку, так как не хотелось расспросов. Поглядывая на сторожа, он мысленно поблагодарил его, хорошие мысли полезли ему в голову, растрогали, и захотелось пустить слезу. Осмотревшись во тьме, он увидел на подоконнике корку хлеба. Неслышно взял её и, ладошкой прикрыв рот, чтоб хрустом не разбудить сторожа, пожевал. Подкормившись, достал из кармана окурок и прикурил у поддувала. От табачного дыма и тепла его потянуло ко сну. «Было бы лето, – подумал он сквозь дрёму. – Летом везде переночевать можно, да и жратву найти запросто – не война». Глаза его слиплись, будто их намазали клеем.

Сквозь сон он услышал шаги, приближающиеся к сторожке. Услышал и говор; кажется, людей было двое. Кто-то вошёл, едва не оттоптав Сашке ногу. Послышался басистый смех.

– Ох-хо-хо! – сказал вошедший. – Помощника себе отыскал, Иваныч? И кто это?

Сашка увидел шинель; будто огнём, его обожгло: перед ним стоял, расставив сапожища, милиционер. Другой сотрудник стоял рядом. Сашка сел у окошка, низко опустив голову.

– Рассказывай, малец, – прохрипел сторож, откашлявшись. – Да не пугайся, дяди ничего плохого тебе не сделают.

Сашка сосредоточенно разглядывал дырку в полу. Нужно было сказать что-то. А что? Представил: отведут к мамочке, и та…

– Скажи, где живёшь? – забасил милиционер.

– Нигде не живу, – выдавил из себя Сашка и подумал: «Наверно, старший».

– Громче, ну! – крикнул милиционер.

– Ничего не скажу! – обозлившись, пропищал Сашка.

– В отделении скажешь, – проговорил второй сотрудник.

Тронув сапожищем мокрый Сашкин ботинок, старший милиционер бросил:

– Пойдём, бродяжка.

– Отпустите! Я утром пойду домой, – на всякий случай попросил Сашка.

– Брешешь бродяжка, – пробасил милиционер.

Сашка вышел с сотрудниками за дверь и глубоко вдохнул предутренний воздух.

7

Снег хрустел в тишине. Милиционеры шли быстро, Сашка с трудом поспевал за ними. Конечно, была у него мысль сбежать, но, при виде больших сапог старшего сотрудника, ему резонно подумалось: «Эти сапоги обязательно догонят и поддадут». Около отделения топтали снег ещё три милиционера. «Буду помалкивать», – подумал Сашка. В дежурке было тепло.

– Дрых в сторожке на Ленина, – усмехнувшись, милиционер доложил дежурному.

– Так, так, – нахмурившись, дежурный раскрыл тетрадь и макнул перо ручки в чернила. – Фамилия? – Обратился к Сашке.

Сашка, насупившись, не ответил.

– Так и молчит, – голос басистого.

– Заговорит! – к Сашке приблизился дежурный.

– Оставь пацана, – вступился за Сашку толстый милиционер. – Пусть поспит до Сохина.

Милиционеры отстали от Сашки и стали говорить о какой-то пьяной женщине, которую пришлось вести куда-то. Сашка невольно прислушался, но не внимательно, потому что думал о Сохине.

– Пострел, иди наверх! – дежурный показал на деревянную лестницу, которая вела на верхний этаж. – Там теплей. Ложись и спи.

Сашка собрался было уйти, но дежурный задержал его:

– Постой, покажи карманы.

– Ничего нет, – пискнул Сашка, залившись краской: он вспомнил иконку.

– Давай, быстрей! – заторопил дежурный.

Сашка, насупившись, достал из кармана штанов коробок спичечный. Но милиционер сам залез рукой в другой его карман, и достал оттуда кучу окурков, наполовину обсыпавшихся. Ощупав Сашкины штаны, он проверил внутренний карман его пальто. И извлёк оттуда иконку и клочок газеты с портретами вождей.

– Смотрите! – он, повертев иконкой, захохотал. – Набожный. Тут ещё свечки. Где взял? – Прекратив хохотать, спросил он Сашку.

– Дедушка подарил, – соврал Сашка и, схватив из руки дежурного иконку, сунул в карман.

– А откуда портреты?

– В туалетах бросают, – с вызовом ответил Сашка.

– Вот что, бери, дружок, вождей, а окурки брось в урну, и иди, поспи. – Дежурному надоело возиться с пацаном.

Сашка исполнил с охотой приказание, однако солидный окурок придержал в ладони. Свернувшись калачом на полу, он вынул иконку и, вздыхая горестно, погладил её. Забыться удалось, но ненадолго. Внизу началось хождение, постукивание дверей, разговоры. В окна пробился утренний свет. Сашка подумал о Сохине. И у него отчего-то быстрей заколотилось сердце.

Здание милиции вскоре загудело, как пчелиный улей. Милиционеры и штатские ходили вверх, вниз. Сашка переходил с места на место, мешая всем. Им никто не интересовался. Тогда он стал подбираться к двери. Дежурный, из окошка заметив его, писклявым голосом прикрикнул:

– Тикай, хлопец, покуда я добрый! – Сашка обратил внимание, что это был новый дежурный, сменивший предыдущего. Он говорил с украинским акцентом. – Нечего шастать тут без дила! Тикай, хлопчик!

Не до конца веря в окончание ночных событий, Сашка медленно сошёл с крыльца и побежал, как сорвавшаяся с цепи собачка. Он не знал, куда бежит, наверное, подальше от сотрудников. Прийти в себя ему помогло падение – он поскользнулся и ткнулся головой в сугроб. Сев на снег и отдышавшись, он до боли натёр снегом лицо и руки. Теперь он знал, куда идти.

8

Он вошёл в вокзал. Решение оставить этот город созрело у него крепко: там, где живёт его мамочка, ему места нет. Сидя в окружение бесчисленных чемоданов, он стал мечтать. «Шапку бы невидимку – в ресторане налопался бы». В бесконечной сутолоке, царящей на вокзале, на него никто не обращал внимания, даже милиционеры, рукой придерживающие сабли. Но стоило ему поднять с пола окурок, как кто-то высказался: «Сморчок, а курит». Солидных бычков набрал он уже много, ему бы ещё кусочек хлеба. Как же хотелось ему есть! Сидя у стены, он смотрел на карапуза, мимо вышагивающего на косолапых ножках. Его заинтересовал, конечно, не карапуз, а бублик, которым махал тот из стороны в сторону. В закружившейся от голода голове Сашкиной родился план. Вытащив из кармана коробку из-под папирос, он покрутил ею перед носом мальца. Тот заинтересовался.

– Поменяемся? Тебе коробку, а мне бублик? – предложил Сашка.

– Ню давай, – пропищал маленький и протянул бублик Сашке.

Отдав коробку, Сашка сунул бублик за пазуху. А малыш оглядел коробку, потом открыл её. Не найдя в ней ничего, подошёл к Сашке. Сашка решил убраться, но косолапый не своим голосом заорал:

– Отдай шушку!

Толстая тётка, оказавшись рядом, схватила за рукав Сашку и заорала:

– Попрошайка! Зачем бублик отнял?

Щёки у неё раздулись, как кузнечные меха, глаза полезли из орбит. Сашка выдернул рукав из цепкой руки и бросился прочь, крикнув на ходу: «Не отбирал!»

– Сволочь! Жульё! – крикнула ему вслед тётка.

«Вот паскуда! – на бегу шепнул Сашка. – Из-за ерунды шум подняла!». Выбежав из двери вокзала, он впился зубами в чёрствый, но необыкновенно вкусный бублик. Но вечером есть захотелось сильней прежнего. «Не нужно было всё съедать», – подумал Сашка. Он устало примостился рядом со старушкой, которая прислушивалась к тому, что объявлялось по радио, прикладывая ладонь к уху. По радио объявили, что у выхода из зала ожидают Терёхина.

– Сыночек, – затормошила Сашку старушка, – про какой поезд объявление?

– Терёхина потеряли… – отмахнулся от неё Сашка. На него накатилась усталость, говорить не хотелось.

– Ты, сыночек, скажи, – стала просить старуха, – когда семьдесят четвёртый подадут. Я не слышу.

– Скажу, скажу, – замотал Сашка головой, обдумывая, как же забраться ему без билета в вагон. – А вам далеко? – интуиция подсказала ему, что эта старушка и поможет.

– Далеко, сынок, далеко, от Новосибирска вёрст четыреста. От сына я к доченьке. Стары никому не нужны. Он сперва был ещё ничё, а уж посля…

Сашка слушал старуху и объявления по радио. Наконец услышал, что семьдесят четвёртый опаздывает на три часа. Доложив об этом старухе, он начал с ней налаживать контакт. Для начала вздохнул, выпущенный громко из груди воздух обратил на себя внимание соседей.

– Чего, сыночек, вздыхаешь? – спросила старушка.

Сашка покачал головой.

– Говори, что приключилось? – настаивала на откровенном разговоре старушка.

– Мы ехали с папой, – начал врать Сашка. – На стоянке я за хлебом вышел и отстал. Третьи сутки скитаюсь.

Старушка, внимательно выслушав его, высказала мнение:

– Сынок, а ты иди к милиционеру, он тебя на поезд и посадит, и поедешь.

– Боюсь я их, – подражая стилю разговора бабки, пропел Сашка. – Истинный бог, боюсь. Одного бога прошу о милости.

Старушка слушала, широко распахнув глаза. Даже шепнула: «Божий человек». А Сашка, довершая комедию, вытащил иконку и поцеловал её, причём, изображение святой обратив в сторону старушки. Старушка перекрестилась. Сашка же, приняв позу несчастного человека, приготовился выслушать бабкино мнение.

– Докуда ж вы ехали? – с дрожью в голосе вопрошала она.

– До Новосибирска.

– Так и тебе на семьдесят четвёртый?

– Конечно, бабуся, миленькая! Мне бы в вагон залезть, а там я почитай дома! Помоги, бабуся, забраться в поезд! – Сашка высказал то, ради чего затеял разговор.

– А? Чего сказал? – пропела старуха. – Ты говори громче: я разбираю плохо, когда тихо говорят.

– Старая глухня! – вскипел Сашка и тут же прижал ладонью рот. Но громко сказанное дошло до бабулькиного уха.

– О-хо-хо, всему время своё, – молвила она. – И тебе быть старому и тугому на ухо.

Сашка не решился продолжить разговор. Неприятный холод пробежал по его телу. Он опустил глаза, стыдясь. Однако, когда уже подумывал перейти в другой зал, старушка вцепилась ему в руку и, глядя мутно, пропела:

– Ты кушать хочешь, сердечный?

У Сашки перехватило дыхание, комок подкатил ему к горлу, он кивнул. Ему представилась заботливая бабка Агафья, слёзы покатились из его глаз.

– Будя реветь, будя, – проговорила старушка, погладив ему руку. – Хлебушка и сальца дам, немножко подкрепишься.

Она развязала узелок, и через минуту Сашка отрывал острыми зубами куски сала. Не доев половину, остальное завернул в газету и спрятал в карман. Придвинувшись ближе к бабушке, сказал:

– Теперь бы в вагон сесть, и закончатся муки мои.

– А почему не сесть? – оживилась бабка. – Сядем.

Сашке стало хорошо! Он тихо замурлыкал пришедшую ему на ум мелодию, и даже когда мимо проходил милиционер, едва не задев его шашкой, он, вместо того, чтобы голову втянуть в плечи и попросить боженьку спасти, вызывающе взглянул на него. Правда, тут же испугался своей выходки.

9

Прозвучало объявление о приходе семьдесят четвёртого. Сашка скатился с места и взял бабушку за рукав; их подхватила толпа, спешащая к выходу. Спрятавшись за спину старушки, Сашка оказался в вагоне и, продираясь меж пассажиров, узлов и чемоданов, нашёл то, что было ему сейчас нужно – свободную верхнюю полку. Как обезьянка, он забрался наверх и замер. Забаррикадированный вскоре узлами и чемоданами, он почувствовал себя спокойно.

Много часов покачивающийся вагон вёз его из Омска. Был Сашка полон переживаний, впечатлений! Окажись у него в руках тетрадка и карандаш, он бы даже попробовал сочинить стих, выплеснул бы в него все чувства. «Многие города объезжу, – шептал он тихо, – но не вернусь к ней ни за хлебом, ни за теплом». Он бы ещё долго думал о своей жизни, но усталость стала брать своё, веки его слиплись, и им овладел сон. Сон! В нём он чувствовал друга: он возвращал ему силы, которые нужны были для следующего дня не детской борьбы. Иногда он уносил его в места, где ему было спокойно и хорошо. Но если б только он знал, что его ждёт, то, конечно, не захотел бы проснуться.

Но он проснулся. В окно пробивался свет зари, слышался детский смех и говор взрослых. Поезд стоял. Захотелось поразмять ноги, но жаль было покидать укромное место. Решив подкрепиться, он съел припасённые продукты – хлеб, сало. Голод заглушил, но не мысли о будущем. Неловким движением он задел чей-то узел. Послышались голоса, высоченный дяденька стянул Сашку с полки. «Когда забрался сюда?», «Откуда едешь?», – как удары, посыпались вопросы. Не глядя ни на кого, он нырнул в коридор. Там дорогу ему преградила проводница, похожая на подростка. Сашке показалось, что она улыбнулась ему карими глазами. Низко наклонившись, она шепнула:

– Убегай: милиция близко!

Он и сам увидел поднимающуюся по ступенькам вагона красную фуражку. Тогда он рванулся обратно и спрятался за спину проводницы. Тяжёлые сапоги прогромыхали мимо. Он прыгнул на перрон. Вверху прочитал: «Новосибирск». Очень не хотелось покидать поезд. Голова вдруг закружилась от подступившей слабости, к горлу подкатывалась тошнота. Увидел – милиционер направился в его сторону. Он нырнул в толпу, спешившую на вокзал. Толкотня на вокзале подействовала на него успокаивающе, но огромность зала испугала. Яркое освещение заставило прищуривать глаза. Спрятав грязные руки в карманы измятого, но не потерявшего вида пальто, он застучал каблуками по плиткам первого этажа. По запаху нашёл туалет. Там отмыл руки. Теперь он мог, не боясь, обследовать вокзал, зная, что чистенькие мальчики милиционеров не интересуют.

Дело шло к ночи. Всё тише гудел вокзальный улей. Опять голод. Чем бы смягчить его? В пустом лотке мороженицы он нащупал несколько сломанных хрустящих стаканчиков. Однако они лишь разожгли аппетит. Тогда он стал заглядывать под лавки. И ему повезло: он нашёл газетный свёрток, оставленный кем-то. Радости его не было границ: в свёртке оказались кусок ливерной колбасы, чуть раздавленное яйцо и большой кусок хлеба. Он поблагодарил боженьку за подарок и, отойдя от места счастливой находки и присев на диван, до отвала наелся. Теперь ничего не мешало ему уснуть.

Утро разбудило его прохладцей. То и дело мимо громыхали тяжелые сапоги, заставляя напрягаться. Неожиданно подкатилась изжога. Он с горечью заметил, что руки его опять грязные. Это и обратило внимание проходившего мимо милиционера. Быстро глянув на мальчишку строгими глазами, он покачал головой и жестом предложил ему встать и следовать за ним. Сашка, съёжившись, поплёлся за сотрудником. В комнатке, куда они вошли, на Сашку пахнуло хлоркой и неизвестностью. Сашка сел на гладкую, отполированную, видимо, такими же бродяжками скамью. Милиционер, не раздеваясь, сел за стол и начал листать бумажки. Заскрипело перо.

– Фамилия? – ожидаемый вопрос.

Сашка промолчал.

– Фамилия? – громко повторил милиционер.

И Сашке стало страшно.

– Ерёмин, – неожиданно для себя сказал он.

– Откуда?

– Из Омска. Жил у тётки, она умерла. Папки и мамки нет, – неожиданно пришло ему в голову объяснение.

Допрос закончился. Со слезами на щеках, вошёл Сашка в открытую дверь. Комнатка встретила его духотой и запахом дыма. На двух диванах, с высокими, как в зале, спинками, лежали трое мальчишек. Сашка примостился на краешек одного из диванов и прослезился. Пацан во сне пнул его. Это вернуло Сашке обычное состояние.

– Чё распустил ноги? – дерзко пропищал он.

Мальчишка открыл глаза и посмотрел на Сашку.

– Привели ночью? Толкнул бы, а то лежу, как барин, – опустив ноги на пол, он повёл себя миролюбиво. – Чего такой?

– Чё будет… – застонал Сашка.

– Чё будет? В приёмник утром отвезут. В первый раз, что ли? – придвинулся к Сашке новый знакомый.

– В первый.

Громкие слова разбудили остальных. Один из них, с нечесаной гривой мальчишка, подрал пятернёй себя за пазухой и пальцем стал чистить нос, при этом тот смешно вздувался картошкой.

– Не горюй, – в сторону Сашки помахал он шевелюрой. – В приёмнике выкупают и подкормят, и пощекотют. – Он повернулся к дружку. – Давай-ка, Васёк, покурим.

– Щас покурим, – простуженным голосом прохрипел Васёк.

Васёк, низкорослый пацан, был примечателен большими, грязными сапогами и грязной шапкой с оторванным ухом, которая сидела на его голове так, что из-под неё были видны лишь подбородок и нос. Забравшись пятернёй в штанину, он достал полпачки папирос и спички. Угостили и Сашку. Все затянулись дымом.

10

Чубатый трепался и извергал маты. Сашка подумал, что на воле он, конечно, хулиган. Дверь открылась. Два милиционера вывели мальчишек на улицу и приказали забраться в брезентом крытый автомобиль. Путь лежал в детприёмник. Ехали долго, до окраины города. Сашке, чем ближе был конечный пункт, тем сильнее хотелось исчезнуть из этой жизни. Машина въехала в высокую ограду и остановилась.

– Живо, быстрей! – заторопил милиционер.

Мальчишки посыпались из машины и расположились толпой, глядя по сторонам. Высокая ограда, выметенные аллеи, по краям деревья, за ними двухэтажные здания, – эта вполне спокойная обстановка произвела, однако, тяжёлое впечатление на Сашку, такое бывает, наверное, с мышонком в мышеловке. Худой, долговязый дядька, с обрюзгшими щеками, одетый в серый халат, направился по аллее, приказав всем идти следом. Мальчишки, ёжась, старались не отставать.

Подтвердилось предсказание чубатого: их привели в баню и заставили повесить одежду на проволочные круги. Женщина, с сонным лицом, остригла всех. Было холодно. Но в банном отделении согрелись. Только долго плескаться не позволила парикмахерша, она то и дело заглядывала в дверь и торопила:

– Быстрей, хватит воду лить!

Выходили в другую дверь, там мальчишек ждала новая одежда. Сашка, конечно, не видел такой – бесцветная куртка, белые штаны со штампом, нижняя рубаха и огромные, ниже колен, трусы. От вольной жизни не осталось ничего.

Новеньких разделили по разным группам. Сашку определили в среднюю. Воспитательница, миловидная, белокурая женщина расспросила Сашку – как звать, где проживал, есть ли родители. После нудной беседы, показала ему, где он будет находиться после команды: «Отбой!».

Косые взгляды Сашка почувствовал сразу, как только ушла белокурая. Его обступила толпа мальчишек. Невольно вспомнился день, когда бабка Агафья привела братьев в приют. Тогда он был не один. К нему приблизился рослый подросток, на голове которого красовалась сползшая на лоб пилотка. Сашка с любопытством глянул на урода – его голова напоминала клин. Когда он заговорил, Сашке показалось, что язык у него вот-вот вывалится изо рта.

– Кто ты? – спросил подросток, шепелявя.

«Язык мешает ему – наверно, большой», – подумал Сашка. Но, глянув уроду в глаза, почувствовал испуг. Мальчишки окружили новенького, все стояли, стиснув скулы; Сашке показалось, что они только и ждут приказа, чтобы наброситься.

– Кто ты? – услышал он повторный вопрос.

– Сашка.

– Сука или пацан? – последовал странный вопрос.

– Конечно, пацан… – попытался улыбнуться Сашка.

Не договорив, он согнулся, задохнувшись от боли: клиноголовый ударил его в живот. Тут же посыпались удары со всех сторон.

– Что происходит? – резкий спасительный окрик воспитательницы, которая явилась вовремя. – Ну-ка по местам, скоро завтракать!

К Сашке подошёл коренастый, немного выше Сашки подросток.

– Я Коля, – сказал он. Бледное лицо, под глазом синяк, уши на остриженной голове топырились, как лопухи. – Бежать надо. – С опаской оглядываясь, сказал он. – Что творят, падлы…

– Что я сделал им? За что они меня? – выдохнул Сашка мучившие его вопросы.

– Понимаешь, это суки, они активисты, – принялся объяснять Коля. – Клин-голова и нас хочет затащить в актив. Знаешь, что творят? – сворачивают полотенца в жгут, называется «морковка», и бьют до посинения, а то в тумбочку запихают и скидывают со второго этажа. Но мы ещё пободаемся.

Сашке ни с кем бодаться не хотелось, он сморщился и потёр живот.

– Болит? – спросил с участием Коля.

После завтрака дети приступили к уборке помещений, подметали, мыли. Потом каждый занялся, чем желал. Кто-то, сидя, читал, кто-то играл в домино. Сашка и Коля сели перед расставленными шашками. Но играть не хотелось.

– Что такое активист? – спросил Сашка.

Мимо проходивший мальчик, услышав вопрос, остановился. Сашка испуганно глянул на него.

– Не бойся, это наш, – успокоил его Коля.

Подошедший был тощим, с безжизненными глазами мальчиком. «Этот побои не вынесет», – подумал Сашка.

– Активист, – жестикулируя тонкими ручонками, стал объяснять подошедший, – помогает воспитателю поддерживать дисциплину…

– Тише, тише! – предупредил Коля, видя, как подходят трое.

– Хотите продолжить? Давайте! – крикнул им худенький мальчик и приподнял рубаху.

Сашка увидел багровую, в синяках спину.

– Закрой! – сквозь зубы прошипел один из подошедших.

Сашка и Коля вскочили.

– Хватит издеваться! – резко бросил Коля, загораживая собой малого.

Конфликт назрел. Сашка почувствовал ненависть к активистам. Он окинул помещение злым взглядом. Клин-голова где-то бродит со своей командой, может, они сейчас далеко. Вдруг рыжий активист ухватился за руку оголившего спину мальчика.

– Отпусти, скотина! – жалобно вскрикнул тот.

И Сашка, неожиданно для себя, схватил игральную доску, фигурки посыпались на пол, и, сложив обе половины, ударил ей рыжего активиста по щеке. Тот взвыл от боли. Возникла драка. Кто-то ударил Сашку по уху. Отлетев в сторону, он вскочил и поспешил на помощь Коле, которого окружили три активиста – видимо, сейчас подошли. Получилась свалка. Хриплым голосом кто-то орал: «Бей сучек, бей!». Отовсюду подбегали новые мальчишки и кидались в драку. Некоторые драчуны, постанывая, отползали в сторону. Высоко поднималась над головами активистов табуретка – ею орудовал Коля. К нему присоединилось с полдюжины новичков, уже мордованных. Безвольно долго сносившие побои, они, видя численное превосходство, старались выместить на обидчиках злость. Но драка пошла на спад. Враги отходили друг от друга, отряхиваясь и рассматривая ссадины. Вдруг распахнулась дверь, и появился Клин-голова, а за ним дружки его. Наступила тишина.

– В другом отряде издевались? – вызывающе заорал верзила, из новеньких.

Клин-голова на него и набросился. Драка как будто не прекращалась. Толпа восставших подалась назад, заняла оборону. В руке у Клин-головы оказался стальной прут. Закадычные его дружки ринулись в бой. Сашку отрезали от соратников. Рыская глазами, он лихорадочно думал, что предпринять. И его осенило. У питьевого бака стояло помойное ведро. Схватив его, Сашка заорал: «Атас, воспитатели!». Толпа замерла. А Сашка подлетел к вожаку, и грязное ведро оказалось на голове урода. Хитрость удалась. Пацаны накинулись на дружков вожака. «Братцы, колоти клиновских шестёрок!» – ошалело орал крепыш метрового роста, размахивая биллиардным кием. Клин-голова, обляпанный помоями, с расцарапанным до крови лицом, пытался забраться под кровать, но его прижали к полу и били, чем попало. Стоял несмолкаемый рёв.

– Прекратите избиение! – послышался визгливый голос: в дверях появилась воспитательница.

Толпа притихла.

– Становись! – из-под кровати захрипел голос командира.

Дружный хохот расколол тишину. Однако мальчишки построились. Клин-голова стоял, как вожак, перед строем. Грудь его была залита грязной водой, клилиновидная голова кровоточила.

– Зачинщики, в изолятор! – закричала воспитательница, преобразившись из милой женщины в ведьму. – Зачинщики, ну!

Строй мальчишек стоял, не двигаясь.

– Ну! – завизжала белокурая.

От строя отщепилась фигурка.

– Ерёмин, ты? – воспитательница была удивлена.

– А за что они утром меня избили? – потирая синяк под глазом, спросил Сашка.

– Пусть скажут, за что? – послышалось хором со всех сторон.

– Разве ничего не знаете, Ольга Васильевна, – взволнованно заговорил Коля. – Они после отбоя вьют «морковки» и хлещут нас до посинения. Выходи, выходи, выходи!

Он вывел троих мальчиков из строя и приподнял на их спинах рубашки. Ольга Васильевна отвернулась: на исполосованные спины невозможно было смотреть спокойно. Конечно, она, как и прочие воспитатели, знала о самоуправствах клиноголового командира, но ему не мешали, так как он был стражем дисциплины.

11

Весна, как талантливый художник, нарисовала на земле проталины, растопив снег, который теперь остался лишь у заборов, порывистый ветер стал тёплым. Сашке нравилось, когда он забирался ему под рубашку, вздувая пузырём. Свободный ветер! Он дразнил Сашку, предлагая одолеть забор и бежать, бежать! Сашка давно вынашивал эту мечту. Но, увы…

Семи мальчишкам выдали одежду, усадили в автомобиль и отвезли на вокзал. В поезд сели затемно. Сашка решил, что его отвезут в Омск. Зачем милиционеру про него сказал? Ещё и фамилию назвал… Наверное, нашли мамочку. У него похолодело в груди от этой мысли, ещё больше настроило на побег: свидание с мамочкой было немыслимо, лучше под поезд. Усевшись на нижние полки, мальчишки поглядывали на эвакуатора.

– Вы обещали сказать, куда везут, – обратился к нему один мальчишка.

– Близенько, до станции Татарской, – ответил эвакуатор.

У Сашки отлегло от сердца. Он повеселел, даже стал кого – то расспрашивать, долго ли ехать до этой станции. Эвакуатор, как сторожевой пёс, ночью не спал. Приехали на место засветло. У вагона встретили прибывших два сотрудника. Татарская была залита грязью. Во мгле детишки чавкали ногами по лужам, казалось, что не будет конца пути. Но вот засветились огни Татарского детприёмника. Полусонный, пожилой сторож впустил детей, предупредив, чтобы они сняли ботинки на крыльце и устраивались прямо в коридоре. Свет от жаркой печи ложился на пол. Было тепло и, поэтому казалось уютно, даже на полу. Все уснули.

Жизнь в Татарском детприёмнике начиналась рано. Но в дальнейшем не строго придерживался распорядок. Мальчишек было мало. Кормили хорошо. Воспитатели были терпеливы и внимательны, особо не кричали, строем не гоняли. Такая жизнь понравилась новичкам, тем более, что старожилы не пытались над ними верховодить. Но верхнюю одежду на ночь отбирали, доверия не было.

Дни текли монотонно, скучно. И часть новеньких решила бежать. Решёток на окнах не было. Это обстоятельство разнообразило воображение Скребка – старожила, – который решил присоединиться к недавно прибывшим. Он, проявляя активность, предлагал разные планы побега, но ребята отыскивали в них недостатки. Скребок, – никто не знал, за что он получил такое прозвище, – не обижаясь, соглашался. Он, впрочем, пользовался большим авторитетом. После отбоя контроля не было, и, усевшись на койку в майке и трусах, Скребок упрямо призывал бежать. И когда желанье такое созрело у многих, он, как полководец, встав во весь рост на постели, воскликнул:

– Кто со мной?

После этой пламенной фразы он завернулся в одеяло и подошёл к окну, которое лило свет на тьму пространства. Видимо, действовал он по своему плану: плечом упёрся в стекло, осколки полетели вниз. В спальню ворвался ветер. Не мешкая, Скребок прыгнул в окно, стянув за собой одеяло.

– Давайте, пацаны! – крикнул он.

За ним последовали. У окна получилась свалка. Одеяла, как знамёна, развевались на ветру. Бежали, спотыкаясь и падая.

– За мной, к вокзалу! – командовал Скребок.

Но некоторые из мальчишек отстали и пошли назад, поняв глупость вылазки: без верхней одежды и продуктов убегать на волю было глупо. Но иные радовались хоть кратковременной свободе.

В приёмнике их уже хватились: послышались крики. А перед глазами бегущей оравы засветились огни вокзала. Выскочив на железнодорожный путь, Скребок стал поджидать других. Прерывисто дыша и кутаясь в длинные одеяла, мальчишки оглядывались по сторонам.

– И куда? Веди, Скребок! – послышались голоса.

Самый маленький из мальчишек заскулил:

– По-ой-дёмьте обратно.

– Тебя не держат, – отмахнулся от него Скребок.

Сашка тоже не прочь был возвратиться в приёмник, осознав положение, в какое поставили себя мальчишки, отправляясь в таком виде на глаза вокзальной публики и стражей.

– Я не побегу дальше, – сказал он, сев на рельсы и кутаясь с головой в одеяло.

– Сашок, и ты? – удивился Скребок.

– Мосолыжку стукнул, болит.

– Ладно, обсудим, как дальше быть, – решил Скребок.

Дрожа от холода, он тоже присел на рельсы. Его одеяло пятном виднелось на тёмном фоне. Сидели молча.

– Скребочек, – взмолился самый маленький. – Пойдём, спрячемся, поймают ведь.

От вагонов товарного поезда отделилось несколько фигур; стуча сапогами по шпалам, фигуры стали приближаться.

– Пацаны, атас! – крикнул Скребок и побежал прочь.

Но никто не шевельнулся, все сидели, трясясь, как в лихорадке, от пробиравшего их холода. Скребок, видя это, вернулся и тоже сел. К ним подходили два милиционера. Уже отчётливо слышны были их ругательства и стук сабель о шпалы. Нервы у беглецов сдали: когда до милиционеров осталось шагов пятнадцать, все вскочили и побежали.

– Куда же вы, придурки! – послышался отчаянный крик.

Запыхавшиеся милиционеры собрали одеяла и стояли, растерянные. Остановились и пацаны.

– Хватит дурака валять, простудитесь! – громко сказал один из сотрудников. – Малыш,

иди ко мне, не бойся. – Он поманил самого младшего.

– А драться не будешь? – пропищал маленький, шагнув ему навстречу.

– Что ты, никто не тронет.

Он с головой укутал дрожащего мальчика в одеяло и, взяв его на руки и прижав к себе, понёс в сторону приёмника. Остальные беглецы потянулись за ним, отбивая зубами дробь. Замыкающим, опустив голову, шёл Скребок. У ворот приёмника стояли сторож и воспитатели.

12

Беглецов рано утром выстроили в ряд. Долго воспитатель читал мораль, жестикулируя. Детям казалось, что на этом всё и закончится, но четверых отправили в изолятор. Самого маленького простили, как осознавшего ошибку. Карцер – тесная и душная каморка. Еду давали вовремя, но обходиться пришлось без курева. И было обидно: убегали все, а наказали только четверых.

– Убегу всё равно, – объявил Скребок.

– Мне тоже бежать надо, только не так, – вздохнул Сашка.

– Тебя куда повезут? – поинтересовался тощий, болезненный паренёк. Он сжимался в комок и кашлял, хоть в карцере было тепло. – Простудился совсем, – он сокрушённо покачал головой, отдышавшись после кашля.

– Меня к матери, – скривил губы Сашка.

– К мамке можно, – вздохнул паренёк. – А меня к тётке, у-у злая!

– Лучше к тётке, только не к моей! – воскликнул Сашка. – Она зверь, может убить.

– А меня в колонию, – поделился Скребок. – Там порядок о-го-го. Я оттуда сбежал, теперь обратно. Повезут через Омск, Сашок… Ничего, рванём.

– А удастся?

– Будь спок, мамка не увидит тебя, как свои уши.

Сашка с сомнением покачал головой, вспомнив побег и роль в нём Скребка. Через три дня наказанных освободили; они снова влились в коллективную жизнь.

У Скребка нашлись тайные дела. Отозвав Сашку в угол, он ему рассказал о них. Это были всё коммерческие дела, которые он завёл с возчиком и техничкой. Через них он обзаводился папиросами, махоркой, а в приёмнике пропадали полотенца, дорожки, пластинки.

После обеда Сашка со Скребком спешили во двор, где располагался дощатый туалет. Они закрывались, а вокруг образовывалась очередь, беспрерывно шипящая в щёлки: «Скребок, Саня, «чинарик» оставьте». Бычок оставлялся, и потом искуривался до основания. При такой относительно спокойной жизни мысль о побеге была отложена до худших времён.

Увы, времена такие настали. Рано утром растормошили девять человек. Солнце уже ярко светило в окна. Мальчишкам разрешили не заправлять постель. Солнечное утро не соответствовал Сашкиному настроению.

– Сашок, не переживай! – попытался Скребок подбодрить его. – Увидишь, рванём…

– Эх, Скребочек, поменяться бы с тобой.

– Ну-у! – удивился Скребок. – В колонию легко попасть, ты на волю попади.

После плотного завтрака девятерым мальчишкам выдали одежду. Она пахла хлоркой. Но это была своя одежда. К вокзалу повели пешком.

– Здесь сидели в одеялах, – Скребок показал на рельсы.

Его вихрастая голова всё время оглядывалась. Эвакуатор – старый, высокий и худой – вежливо подгонял ребятишек, кому-то даже дал горящий окурок, и его курили по очереди.

Паровоз изрыгал тучи белого пара. Сашка бросал беспокойные взгляды на Скребка, который был чересчур весёлым. «Чему радуется? – подумал Сашка. – Момент надо выбирать». Он попробовал перевести Скребка в нужное русло, толкнув его в спину, но тот на это ноль внимания. Влезли в вагон, который располагался за паровозом. Эвакуатор направился в начало вагона. Сашка слышал, как проводница простуженным голосом сказала:

– Те двери не открываются.

Мальчишки устроили возню, занимая удобные места. Сашка тоже было ринулся завоёвывать удобную полку, но Скребок остановил его:

– К мамочке спешишь?

Сашка послушно сел на лавку – где стоял. Пассажиров было мало. Подростки, хорошо понимая, почему заискивает перед ними эвакуатор, стали клянчить у него папиросы. Тот полез в карман, извлёк блестящий портсигар и открыл его. Дым пополз вверх.

– Ребятки, – завёл разговор дядька, – прошу внимания. – Вид у него был плачевный. – Пожалейте меня, мне не недолго до пенсии, – он глубоко вздохнул, – но пока приходится нести ответственность за вас. Отнеситесь с сочувствием ко мне. – Он высморкался в платок. Было видно, что речью своей он доволен. – А за это я всем куплю по пачке папирос и коробке спичек.

Мальчишкам стало жаль престарелого человека. Сашка с сочувствием глянул, как тот, сгорбившись, пошёл из вагона за папиросами. Но вот он задержался у проводницы, которая подметала пол, и сказал ей что-то, показывая в сторону мальчишек. «Не доверяет» – подумал он. Жалость к старику сразу пропала. Как вскоре оказалось, оправданно. Эвакуатор вернулся с милиционером. Пацаны поняли, что старик речью успокаивал их на то время, пока сходит за сотрудником. Невысокого роста, толстый милиционер громко произнёс:

– Здравствуйте!

Ему ответили робким приветствием.

– А почему не встаёте! – вдруг рявкнул сотрудник.

Мальчишек как будто ветром сдуло с полок. Только Скребок не шевельнулся; потухшая папироска застыла в губах его.

– А ты, болван, чего не встал? – подошёл милиционер вплотную к подростку.

– Сам ты болванище, – парировал Скребок, выплюнув на пол папиросу.

Лицо у милиционера побагровело. Сашка, стоящий неподалёку, увидел на толстом носу капли пота. Быстрым движением сотрудник схватил Скребка за ухо. Скребок замотал головой, но освободиться не смог. Неожиданно для себя, Сашка вцепился в потную руку милиционера и закричал:

– Отпусти ухо!

Неожиданность решила дело: сотрудник отступил. «И чё хватал», «Пёс…» – зароптали мальчишки. Милиционер, покрутив головой на голоса, повернулся и, глянув на эвакуатора, сказал: «Бандиты, вези их сам!» Махнув рукой, он направился прочь, стуча саблей. Вслед ему понеслись оскорбления. «Дурак!» – голос подала женщина, видевшая всё. Милиционер прошёл мимо, ничего ей не сказав.

Поезд тронулся с места. Взбудораженные случаем мальчишки притихли, бросая друг на друга взгляды. Все молчали. Первым заговорил эвакуатор:

– Вот барахло, настроение испортил.

– Барахло, – поддержал кто-то из ребят.

– А ты, Скребок, мог бы встать, – обронил Сашка.

– Перед мусорилой вставать я не стану, вот так, Сашуля, – улыбаясь, ответил Скребок.

– Правильно, молодец – подтвердил эвакуатор.

Вряд ли надеясь, что в искренность его поверили, он на стол выложил папиросы и спички. Мировая была заключена.

– Только, ребята, курите по очереди, и в туалете, – попросил эвакуатор.

Скребок с Сашкой, дожидаясь своей очереди, вышли в тамбур. Сашка глянул в окошко. Ковровой дорожкой лежали зелёные поляны, телеграфные провода то неслись вверх птицей, то медленно уходили вниз; чья-то кисть нарисовала озеро; следом потянулось поле с периною всходов. Ощущением свободы наполнял Сашку вид из окошка. Видно, заразившись настроением друга, Скребок вздохнул и дёрнул рукоять двери. «Бесполезно, запечатано» – шепнул. Сашка, услышав это, перенёсся в реальный мир и угрюмо глянул на Скребка. Тот, сжимая зубы и играя желваками, сказал зло:

– Удерём!

Всё ближе город Омск. Не веря в реальность побега, Сашка мысленно готовился к встрече с мамочкой.

– Какая скоро станция? – поинтересовался кто-то из пацанов.

– Калачинск, – отозвался, зевнув, эвакуатор.

– До Омска осталось совсем ерунда, – шепнул Скребок, толкнув Сашку локтем. – Пойдём, покурим.

Туалет был закрыт. Но через минуту вышел из него дядька. Скребок юркнул в туалет, Сашка – за ним. Скребок вспрыгнул на унитаз и, рванув, опустил окошко до низа. Вот она, свобода! Сашка услышал, как громко застучало его сердце, кровь ударила в виски.

– Не дрейфь, понял! – предупредил Скребок. – Сплюнь три раза.

Сашке хотелось сплюнуть, но помешал комок, застрявший в горле. Он смотрел на друга, как на спасителя. А Скребок уже вылез в окно и исчез из поля зрения. Разбился? Сашка, сунув голову наружу, с удивлением увидел невредимого друга, стоящего на подножке вагона. «Я не смогу…» – крикнул Сашка навстречу шуму колёс. И услышал Скребка:

– Сможешь. Как спрыгну, ты на моё место!

Поезд набрал скорость. В начало пролёта, меж столбами, проносившимися с большой быстротой, кубарем скатился Скребок. Не зная сам, как у него это получилось, Сашка преодолел расстояние от окна до ступенек, чуть не сорвался на шпалы, но успел ухватиться за ручку перил. Подтянувшись, он сел на ступеньку. Паровоз мчался, словно пытался оторваться от вагонов. Тысячи пылинок врезались Сашке в лицо, засоряя глаза и заволакивая вокруг всё густым туманом. Картины природы превратились, казалось, в нечто злобное. Немалое пространство уже разделяло беглецов. Испугавшись потерять друга, Сашка чуть не прыгнул, сломя голову, на летящий на него столб, но опомнился, усилием воли успокоил себя, и стал считать столбы. Наконец прицелился и, подняв воротник и напружинив мышцы ног, прыгнул. Всё обошлось: он с размаху врезался в шлак насыпи и зарылся в него с головой, продолжая оседать вниз и слыша шуршанье шлака и перестук колёс убегающих вагонов.

13

Ксения ожидаемо легко смирилась с отсутствием младшего сына. В конторе, где она работала в должности младшего бухгалтера, сослуживцы уважали её. И вскоре контора выделила ей квартиру в бараке. Свежая, подтянутая, вежливая, она занимала место в углу общего кабинета, где отдавалась работе.

А что же её личная жизнь? Как-то её пригласил главный бухгалтер в театр, но она отказала, потому что он имел семью, это главное, ну, и снова главный бухгалтер. Ещё не выветрилась память о горьком опыте. Повторяться не хотелось. Она ждала своё.

И дождалась. Народ их контору не обходил с того времени, как в городе началось строительство нефтезавода. И вот возле стола её стал задерживаться Александр Иванович – военный инженер. Опытная в любовных делах, она почувствовала, что нравиться ему. Его лицо, симпатичное, с широко открытыми голубыми глазами, часто было печальным. Был он ещё не стар. Но офицерская шинель неказисто висела на его плечах, лейтенантские погоны топорщились. Ну и что? Главное – одинок, инженер, и уделяет внимание ей. Приходя утром в контору, он перекидывался несколькими словами с главным бухгалтером и подходил к столу Ксении. Справляясь о её здоровье, он, для предлога, просил поискать какие-то бумаги. Ксения делала вид, что занята и спешно называла цифры. А если он заводил разговор на отвлечённую тему, то старалась отвечать односложно.

Но сегодня он миновал главного бухгалтера и сразу подошёл к её столу. Положив ладонь на стол, он невнятно заговорил о каких-то пустяках. Ксения, глядя на его ладонь, невольно подумала, что такие же мягкие руки были у Скачкова.

– Вы не слушаете меня, Ксения Семёновна? – услышала она вопрос. Медленно подняв глаза, она увидела волненье на лице Александра Ивановича. – А я, чтобы увидеть вас, по грязи шлёпал с чёртовых куличек! – вдруг выпалил он. Казалось, он вот-вот расплачется.

Испугавшись, что их подслушивают, Ксения прижала лукаво палец к губам и, сделав приятной мимику лица, шепнула:

– Александр Иванович, здесь не место об этом, но отвечу: вы мне тоже нравитесь.

Инженер смутился и наклонился неловко к ней, желая шепнуть что-то. Ксения почувствовала запах спиртного.

– Вы выпили. Понятно… – с интонацией обиды прошептала она.

– Да, мне, правда, не хватало смелости сказать о том, как я постоянно думаю о вас, – кисло улыбнувшись, ответил он.

Ксения как будто изумлённо бросила взгляд на его симпатичное лицо. «Отмыть бы вас, Александр Иванович, форму бы эту снять, которая вам не идёт. Очень вы не ухожены» – подумала. Ей захотелось прикоснуться к его чёрным волосам. Наверное, и в самом деле соскучилась она по мужским ласкам, утонув в бесконечных заботах. Слегка проведя ладонью по его руке, она шепнула:

– Да вы мне нравитесь.

Он судорожно сжал её пальцы, готовый упасть на колени, но, опомнился, и сказал приглушенным голосом: «Я так рад…». Резко развернувшись, он вышел из конторы. Ксения скосила глаза по сторонам и поняла по чересчур занятым сослуживцам, что все они вниманием своим были только что возле её стола. А главный бухгалтер этого и не скрывал, уставившись в упор на неё. Но это было второстепенно. У неё не закружилась голова, но в груди заныло сладко, наполняя сердце предчувствием скорых перемен.

Чисто по-женски, потянуло её поделиться новостью с подругой из планового отдела – Валей Чуфариной. А та, словно догадываясь об этом, ждала её у выхода из конторы. О, Валя Чуфарина! Чувствительнейшая натура! Она радовалась успехам любого человека, и плакала, узнав о его горе. Ксения часто делилась с ней мыслями и выслушивала её советы. Видимо, не реагирующая на страдания других, она, чтоб не превратиться во что-то совсем уж грязное, невольно искала соприкосновение с родником, каким была душа Вали Чуфариной.

– Ксюшенька, поздравляю! – Валя крепко обняла подругу.

– Но у меня дети.

– Второго-то нет. Выходи, Ксеня, замуж, это твоя судьба.

– Не знаю… И старший идолом растёт, да и от этого, боюсь, не избавилась. Была б одна…

Ксеня, разве можно так о детях? Ведь они – кровь родная.

– Кровь, кровь… В горле она… Ну, да ладно, Валь, пойдём к тебе?

Воспоминание о младшем сыне разволновало её. «Неужели объявится» – подумала, ловя себя на мысли, что желает ему смерти. Она на миг представила, как он, возвратившись после бродяжничества, стоит перед ней, исподлобья глядя, готовый на новые пакости. «Ну, уж нет, не жить тебе со мной» – решила.

Александр Иванович стоял около дороги.

– Тебя поджидает, горемычный, – хихикнув, шепнула Валя. – Нас ждёте? – Бойко воскликнула. – Вижу, что нас. Куда пойдём? В ресторан?

– А может, к тебе? – предложила Ксения. – Спокойно посидим, поговорим.

Предложение было принято. По пути Александр Иванович заглянул в магазин и купил бутылку вина и коробку конфет. Дорогой он рассказал о том, что в Москве имеет собственный дом, но пока в нём проживает сестра, а он сам привык к скитальческой жизни. Ксения, поборов смущенье, взяла Александра Ивановича под руку; на лице инженера появилось выражение удовлетворения. Он сжал её пальцы, а ей захотелось его поцеловать.

14

Стряхнув с себя шлак, Сашка побежал вдоль железнодорожной линии. Кололи камни, попавшие за пазуху, так что ему пришлось снять с себя одежду и вытрясти её. Когда мимо проезжал товарняк, он отсиделся за кустами. Одевшись, он побежал на поиски Скребка. Пальцы его рук цеплялись за кусты, когда он перепрыгивал через камни, канавы. Воробьи шарахались, зелень била по щекам, а он мчался и мчался, как вырвавшийся на волю зверёк, радуясь ветру, солнцу! Завершением счастливого бега стала встреча с дружком, который спешил ему навстречу. Встретившись, они покатились с насыпи кубарем, обняв друг друга. И глаза, и души их светились!

Они отошли в сторону от полотна, громко хвастаясь смелостью и ловкостью при прыжке с поезда. Сашка обратил внимание, что дружок хромает.

– Палец вывихнул или потянул, – пояснил Скребок.

Приметив копну соломы, залезли в неё.

– Не знаю, куда ты, я в Москву, – объявил Скребок своё решение.

– Это же через Омск, – помрачнел Сашка.

– Другой дороги нет.

– Не хочется через Омск.

– Такого чумазого везде повяжут, – надув щёки, засмеялся Скребок.

– Себя не видел.

– Ладно, давай чиститься, и быстрей пошли. Недалеко Калачинск.

Они двинулись вдоль линии. Пройдя поворот, увидели маленькую станцию, где стояли с десяток домов и жёлто-серое станционное здание.

– Не Калачинск, – соображал Скребок. – И пассажирский тут не остановится, хотя наплевать – нам лучше на товарняке. Пошли по полю, чего мельтешить.

Так и сделали. Но идти стало трудно: пропаханная земля проваливалась под ногами, и приходилось постоянно отдыхать. Очень хотелось есть. Скребок ногой ковырнул комок. Картошка! Конечно, прошлогодняя. Начали рыться, и насобирали несколько картофелин. Через полчаса, сидя у костра, они ощупывали палочкой обугливающиеся чёрные мячики. Дождаться их мягкости сил не было – картофель выкатывался и съедался. Жаль, что не было соли и хлеба. Покурили, и, почёсывая заболевшие животы, направились в сторону станции.

Вечер напитался прохладой. Стало смеркаться. Сумерки обрадовали беглецов, как появившийся союзник, который взял на себя заботу скрывать их. Они внимательно осмотрели грузовые составы. Все неподвижны. На одном пути писклявый паровозик таскал вагоны. Подойдя к очередному составу, друзья взобрались на тормозную площадку и, сутулясь, примостились на откидывающемся сиденье. Сквозняк пресёк старания согреться, тем более, что оба потеряли шапки при падении.

– Не могу, живот схватило! – заохал Скребок. – Посижу под вагоном.

Сашка заволновался, так как прошло много времени, а дружок всё не появлялся. Свистнул паровоз, загремели тарелки вагона.

– Скребок! – заорал Сашка во всё горло, не на шутку встревоженный.

Ещё свисток, вагон рвануло вперёд. «Зарезало…» – испугался Сашка.

– Что орёшь? Ещё услышат… – послышался весёлый голос Скребка, влезшего на площадку. – Что было делать? – припёрло.

Друзья расхохотались. Веселясь, они не прочли название станции, уже оставшейся позади. Поезд ускорил бег; ветер кружился на открытой площадке.

– О-о-о, холодина! – заорал Сашка в ухо другу, пытаясь перекричать стук колёс.

– Пустяки. Я зимой на крыше ездил, – ответил Скребок.

Пролетев немалое расстояние, поезд замедлил ход и остановился. Это и был Калачинск.

– Пропускают пассажирский, – сказал Скребок, имеющий опыт путешественника.

Всё так и было: через полчаса перед ними стал крайний вагон пассажирского поезда. Не теряя ни минуты, замёрзшие до костей, мальчишки проникли в тамбур пассажирского. Сев на пол, они почувствовали себя счастливыми. – Так бы до Москвы, – вслух размечтался Скребок. И тут же: – Но здесь поймают, спокойней на товарняке.

Поезд на станции держали долго. Отогревшись, они задремали. Проснулись от стука двери и голосов. Открыли глаза – рядом два мужика. Скребок вскочил и, как ни в чём не бывало, спросил:

– Не знаете, сколько время?

– Десятый час, – ответил рыжебородый мужик и захохотал, за ним – второй. Рыжебородый, прекратив смех, посмотрел на Сашку. – Настоящий бесёнок! Куда едем?

– В Москву, – выпалил Сашка первое, что пришло в голову.

– Вот что, пострелы, – добродушно улыбаясь, посоветовал рыжий, – выметайтесь, пока легавые не замели.

На нём была коричневая тужурка, закрытая на все пуговицы, а в руке он держал вещмешок, пузатый, как мяч. Видимо, выходили мужики на ближайшей станции. А ближайшая – Омск.

– Мы щас смоемся, – поспешно сказал Скребок, глядя на вещмешок. – Вы бы хлебца нам удружили, три дня крохи во рту не было.

Сашка подёргал друга за хлястик пальто: ему стало неловко за враньё, с каким его друг вымогал еду. Но тот с непревзойдённой естественностью изобразил страданье на чумазой физиономии. Это, видимо, тронуло мужиков. Рыжебородый, развязав вещмешок, вытащил полбуханки хлеба:

– Поделись с маленьким, – сунул хлеб в руки Скребку.

Второй мужик, выйдя за дверь, принёс половину батона и банку с недоеденной кабачковой икрой.

– Спасибо, благодарствуйте, – застонал Скребок, пряча еду за пазуху. – Ну, мы пошли. Сань, открой дверь.

– Ты, Скребок, побирушка, – пожурил Сашка дружка, когда они взобрались на крышу вагона и сели, покачивая свесившимися ногами.

– Жри, и помалкивай! – как отрубил Скребок, протянув другу кусок батона. – Хлеб побережём.

После того, как они с аппетитом перекусили батоном и икрой, Скребок повеселел и, пока поезд мчался, постукивая на стыках, посвистывал и болтал ногами. Но вот вдалеке показались силуэты крупных зданий. Поезд подъезжал к Омску.

– Смотри, легавый! – Скребок показал на красное пятно на краю платформы.

– Вижу… А вон ещё…– подхватил Сашка.

Они спустились на противоположную вокзалу сторону, укрепились на ступеньках и, не дожидаясь остановки состава, спрыгнули на землю. Скребок нырнул под стоящий вагон и махнул Сашке рукой. Но Сашка застыл: перед ним стоял милиционер. А сотрудник уже сжал его локоть. Положение стало безвыходным. Слёзы покатились из глаз беглеца. Он увидел, как Скребок, выглянув из-под вагона, покачал головой. Увидел его и милиционер, и свободной рукою поманил.

– Дяденька, – взмолился Скребок, – отпусти брата!

Но, увидев на лице милиционера злую гримасу и то, с каким напряжением он держит Сашку, он сложил фигу и, покрутив ею, крикнул:

– Легавый! Меня ты не догонишь, мусор!

Сотрудник от злости крепче сжал Сашке руку.

– Мне больно! – запищал Сашка.

Не ослабляя пальцев, сотрудник вытащил свисток и засвистел. Из-за вагона появился другой милиционер. Оглядевшись, он метнулся к Скребку. Но куда там: того как будто ветром сдуло. А Сашку милиционер потащил меж вагонов, расспрашивая на ходу:

– Есть родители? Как фамилия?

– Не скажу! – сквозь зубы прохрипел Сашка.

Милиционер распахнул дверь комнаты и под зад коленом толкнул Сашку. Сашка от удара залетел в угол и забился в нём. За столом сидел, в штатском костюме, мужчина со спокойно-добродушным лицом. Он поднялся, и, неодобрительно глянув на милиционера, бросил:

– Что делаешь? Перед тобой ребёнок!

Опешивший сотрудник, с виноватым лицом, стоял, переминаясь с ноги на ногу. А Сашка, обретя защитника, зарыдал. Когда сотрудник удалился, он, продолжая хлюпать носом, неожиданно для себя, рассказал доброму дяде всё. Дядя, ласково погладив его по взъерошенным волосам, сказал:

– Саша Ерёмин, успокойся, придёт мама и заберёт тебя. А пока посиди. – Он сам снял пальто с Сашки. – Закрою в шкаф на всякий случай.

Добрый дяденька ушёл, закрыв на ключ дверь. А сбитый с толку, расстроенный происшедшим Сашка почувствовал приближение настоящего горя – возвращение домой.

15

Сашка причитал, как это делала бабка Агафья: «Милая боженька, за что ты караешь меня? Хоть разок обрати на меня внимание».

Но пора было готовиться к худшему. И вот скрипнула дверь. Сашка глянул на неё глазами, полными ужаса, он был близок к обмороку. Но вошёл дядя без мамочки. Он ласково потрепал мальчика по щеке и сказал:

– Что-то твоя мама не спешит. Придётся подождать.

– Придёт… подожду, – пролепетал Сашка, придя в себя.

– А видок у тебя неважный. Приляг и поспи. Я на пару часов уйду. Пускай ждёт теперь она.

Щёлкнул замок. Сашка остался один. Вдруг услышал он чей-то крик. И снова – но уже не крик, а стон. Кто-то страдал от боли. Сашка прислушался. Тяжёлые звуки текли из окна. Он подошёл к нему. И увидел за окном забор. Тронул форточку. И она распахнулась! Сердце малыша забилось, как в клетке птичка. Только бы голова пролезла. Получилось! Через минуту Сашка стоял у забора, решая, как ему казалось, уже простую задачу: перелезть через забор. Но щелей в досках не было – не за что зацепиться. С досадой вздохнув, он решил обследовать двор, и осторожно пополз вдоль стены дома, не отрывая глаз от сотрудника, стоявшего около двери, которая уводила куда-то вниз. На плече у милиционера висел автомат. Сашка вновь услышал стон; и вскоре двое сотрудников вытащили снизу волоком обросшего мужчину. «Вот кто стонал, – глядя на эту картину, подумал Сашка. – Это, наверное, преступник или враг народа». Вдруг ногой он задел лежащий у стены шест, не замеченный им ранее. То, что было нужно. Прислонив шест к забору, Сашка преодолел препятствие и оказался в густом кустарнике. Не обращая внимания на царапавшие кожу рук и лица ветки, он быстро пополз. И вскоре оказался на поляне, за которой видна была разбитая дорога. По ней он дошёл до реки. Это был Иртыш. Стоя на четвереньках, он умыл лицо и освежил исцарапанные шею и руки. От солнечных лучей его разморило, одновременно очень захотелось есть. Посмотрел на ботинки. Отличные, прочные! Глубоко вздохнув, он разулся, связал шнурки, перекинул обувь через плечо и подался в поисках барахолки, пыля по дороге босыми ногами.

За ботинки ему давали шестнадцать рублей. Сашка терпеливо отказывался от заниженной цены, хотя знал, что скоро и за десятку отдаст: голод становился нестерпимым. Мимо него прошёл невысокий мужичок; он продавал хромовые сапоги, которые висели на его плече. Мужичок потрогал ботинок и обронил:

– Малец, разреши полюбопытствовать?

Сашка решил продать за шестнадцать. Но мужичок, погладив подошву с лаской, словно это была спина кота, проговорил:

– Вот тебе восемнадцать рубликов. Пойдёт?

Сашка едва не подпрыгнул от радости, но, увидев заинтересованность покупателя, покачал головой – ай да Сашка!

– Говори цену, – с недовольством сказал мужичок.

– Двадцать, – как отрезал малый, удивляясь собственной наглости. – А нет, так сам сношу, вон босиком остался.

– Ну, и оголец, – покачал мужичок головой, но вынул из кармана деньги и аккуратно отсчитал Сашке трёшки.

Закинув ботинки на плечо, он удалился. Сашка сжал в ладони пять бумажек, но спохватился, догнал мужичка и схватил его за рукав:

– Ты не всё отдал!

– Ай? – словно не слыша, тот приложил руку к уху.

Сашка волчонком посмотрел ему прямо в глаза.

– А я кричал тебе, пацан: «погодь, погодь», а ты не слышал, – стал оправдываться хитрец.

Юркнув в карман рукой, он извлёк синенькую пятёрку. Сашка отправился покупать съестное. А мужичок, забыв о нём, зычным голосом возопил:

– Сапоги – сапожки, хоть на барскую ножку! Ботиночки – картиночки, по пятнадцать за штучку, деньги в ручку!

Сашка, удивляясь ловкости его, поспешил к прилавкам. Взял два стакана ягод, не лесных, а огородных, столько же семечек, ссыпал всё в карманы брюк, отчего они заметно вздулись. Купил ещё пачку махорки, и подобрал валяющийся на земле клок газеты. Горстями закидывая в рот ягоду, он пошёл к железной дороге, к мосту, зная, что поезда здесь замедляют ход. Ждал недолго. Затормозил товарный. «Теперь куда вывезет» – решил Сашка, взобравшись на крышу вагона. Поезд, пройдя мост, набрал скорость. Сашка, валяясь на крыше, вдыхал тёплый воздух. Много ягоды рассыпалось по крыше. А Сашка вытянул ноги и блаженствовал! Товарняк ехал в западном направлении.

16

Домочадцы начинали суетиться, стоило только переступить порог Ксении. Вовка листал учебник, а старая Агафья толкала голову в стол и гремела в нём посудой. Но Ксению часто раздражало даже трудолюбие домочадцев. Старая Агафья, молча, выслушивала нападки дочери, самой себе и Вовке твердя: «Она одна работница». А иногда Ксения, ломая пальцы рук, бросалась на постель и произносила: «Как же надоело мне всё!» Домочадцы в таком случае помалкивали, отчего она заводилась ещё больше и могла крикнуть: «Чего молчите, как истуканы?» И тогда приходилось домочадцам принимать участие в разговоре. Первым после такого сигнала нарушал тишину Вовка. «Мамочка, нельзя же так расстраиваться, – мягким голосом говорил он. – Успокойтесь, мы с бабушкой вас очень просим». Если Ксения лежала, повернувшись к стене, то Вовка начинал строить гримасы, подмигивая бабушке и рассыпаясь в поклонах. Агафья Кирилловна, зажав рот, без звука смеялась.

А сегодня Вовка упорно молчал после истерики мамочки. Но это был пустяк по сравнению с тем, что сотворила старуха. Она поднялась из-за стола, расправила передник и сказала:

– Может, хватит из себя корчить дуру!

Ксения, не веря ушам, повернула к домочадцам голову.

– Что сказала? – спросила она, побледнев и задрожав, как осиновый лист.

– Плюю на тебя, вот что! И отрекаюсь… Будь ты проклята, лиходейка! Пресвятая богородица, услышь молитву рабы Агафьи: пусть сдохнет анафема от мук, не дай ей прощения ни на том, ни на этом свете! – Выпалив всё это, она упала на колени: – Пресвятая владычица, прими проклятие от сердца, аминь!

Слеза покатилась и застыла на её сухой щеке. Вовка замер, как завороженный, по нему прокатилась дрожь.

– Терпела долго, – уже спокойно закончила бабка, – но больше нет никаких сил.

Вовка и моргнуть не успел, как мамочка оказалась возле бабушки и потащила её к двери, уцепившись за кофту и крича:

– Вон из квартиры!

Глаза её готовы были выскочить из орбит, слюна брызгами летела на пол. Агафья Кирилловна застонала. Не помня себя, Вовка подлетел к матери и вцепился ей в руку. Ксения, отпустив мать, ударила Вовку по голове, он отлетел к двери и ударился о косяк.

– Собирайся, Вовочка, – проговорила Агафья. – Побудем у Леонтия, а потом уедем к Ваське, лишь бы подальше от анафемы.

Когда Агафья с Вовкой ушли, Ксения, возбуждённая, не сразу вспомнила, отчего она пришла такая расстроенная. Наконец вспомнила: на работу позвонили из милиции и сообщили, что нужно ей ехать за пойманным сыном.

Чуть успокоившись, она оделась и подсела к зеркалу, чтобы подкрасить губы, но, взглянув на себя, кинула помаду на пол. «Куда идти с такими пятнами?» – застонала.

А пятна, багровея, спускались со щёк на шею, и стали чесаться. Проклятие матери ударяло ей по голове. Она отмахивалась от страшных слов, чувствуя их тяжесть, но не подозревая, что материнское проклятие не останется для неё без страшных последствий.

Однако идти всё равно надо было. Она медленно направилась к автобусной остановке, размышляя, как вести себя в милиции. «Разыграю страдание, а лишь придём домой, внушу, что пусть оставит меня в покое и постарается больше не попадаться сотрудникам». Чтоб исключить малейшее сомнение в исполнении задуманного, она стала думать о том, что младший сын является виновником её несчастий. «Теперь и на работе узнают, что сын сбегал из дома… Узнает и он. Поймёт ли? Простит ли? Эх, если бы не узнал…»

Она подошла к зданию милиции. Успела помечтать: «Вхожу, а сотрудник, взяв меня за руку, сообщает, что сын попал под поезд. Рядом с сотрудником врач – на случай, если мне будет плохо…» Перед входом в здание её остановил милиционер, дюжий, с наглыми глазами. Сразу преобразившись, Ксения спросила его бархатистым голосом:

– Не скажете, где тут детская комната?

– Гражданочка, разрешите, провожу, – расплылся милиционер в безобразной улыбке, облизывая губы.

– Сделайте одолжение, – пропела Ксения.

– Вот эта самая дверь, – показал сотрудник.

– Благодарю, – проворковала Ксения и направилась в конец коридора, чувствуя спиной нагловатый взгляд.

«Чересчур волнуюсь» – с досадой подумала она. Признаки не нужного волнения были налицо: кончики пальцев рук онемели. Она робко постучала в дверь; не услышав ответа, шагнула через порог. За письменным столом, перебирая бумаги, сидел сотрудник. Внимательные, умные глаза глянули на женщину. Она представилась.

– Что-то вы долго шли, – покачал укоризненно головой мужчина. – Целого дня не хватило прийти за сыном…

– А где он? – спросила она, оглядывая комнату, как будто её сына где-то могли спрятать. Зло улыбнулась: – Его пальто, устряпал!

Мужчина убрал в стол бумаги, быстро встал и, прихватив шляпу с подоконника, на ходу сказал о побеге сына. «Из-за меня не уходил с работы» – подумала Ксения, выходя вслед за сотрудником, с подчёркнутою досадой на лице.

– Чтобы такое больше не случилось, приезжайте сразу же после извещения, – насмешливо взглянув на неё, сказал он.

– Не знаю, как вас называть… – начала Ксения оправдываться, брезгливо морщась на пальто сына, которое попыталась сложить…

– Называйте сотрудником.

– Хорошо… У меня болеет мама, и я с ней пробыла долго в больнице, – соврала она, не моргнув глазом. – И как же мальчик мой выглядит? Опишите.

– Он вас боится, – сотрудник взглянул с презрением на Ксению. – Когда он вспоминал вас, на него невозможно было смотреть. Вот и всё, что я могу сказать. Извините, нам в разные стороны. – Они вышли из здания.

17

Ксения закурила. «Как же легко стало, с плеч будто гора свалилась» – вздохнула она. Продолжая путь, подумала о том, что зря отказалась ехать на годичные курсы повышения квалификации. Хотя не поздно ещё согласиться. А с кем квартира? Надо мать и Вовку вернуть домой. Размышляя, она двигалась, утратив ориентир. Очнулась от стука трамвая у кинотеатра «Октябрь». В руках её пальто сына. Захотелось избавиться от него: «Не могу осязать мерзавца, хоть и осчастливил побегом… Надолго ли?»

С афиши, что была над главным входом в кинотеатр, смотрели выразительные глаза женщины. Она как будто отталкивалась тонкими руками от невидимого, паря над заглавием фильма и словно всматриваясь в лицо Ксении.

Ксения решила посмотреть фильм. Вступив в зрительный зал, она смутилась: ей показалось, что все смотрят на неё, элегантную женщину с поношенным пальто в руке. «Проклятый, гадёныш…» – заскрежетала она зубами.

Но вот фильм начался. Она рассеяно смотрела на экран, но, когда сосредоточилась, её заинтересовал сюжет: мать потеряла сына. Очень тяжело складывалась судьба женщины. Не обошли её пороки. Ксения чувствовала растущую напряжённость в зале, слышала шёпот. Но вот на экране мелькнула нескладная фигурка маленького человечка в чёрной одежде. Он стал часто мелькать в сложных ситуациях, в которые попадала женщина; и зрителей зала поразило его благородство. Он жертвовал собой ради грешницы, которую полюбил, желая её спасти. И спас, и вернул ей сына. Зал погрузился в тишину. Казалось, зрители не дышали. А человечек как будто обрёл невидимо большие размеры. Самоотверженность и готовность отдать капитал и жизнь ради любимой женщины заставила людей в зале глотать комки в горле. Мать встретила сына! В зале, было хорошо слышно, плакали. Невольно попав под влияние зрителей, их восприятия, Ксения тоже пролила слёзы. И её душа вдруг посветлела, как будто что-то тёмное вытекло из неё вместе со слёзами. Но ей стало плохо: кончики пальцев омертвели, сердце кольнули иголки. Захотелось выскочить из зала. Она стала массировать пальцы, подбородок. А маленький человечек, словно желая довести всех зрителей до инфаркта, принёс последнюю жертву – жизнь ради спасения падшей женщины.

Ксения неожиданно подумала: «Почему я жестока к детям? Ведь и сама я во многом виновата, что они отдалились от меня».

Фильм закончился. Смахнув пальцами слезинки со щёк, Ксения пошла к выходу. На лице её застыла странная улыбка. О, это была не улыбка, а хохот. «Дура, какая я дура! В кинотеатр давно не ходила, вот и развесила уши…».

Она шла по улице, не зная, куда, втаптывая в грязь нахлынувшее в зале чувство собственной неправоты. «Жизнь – это не кино. Идти приходится по трясине, где вряд ли подадут руку, наоборот, ещё помогут захлебнуться». Её обогнали две подруги. Молодая девушка, с переваливающейся мужской походкой, хриплым голосом делилась впечатлением: «Щёрте щё кино. Я про войну люблю». «Ага, и этой не понравилось. Правильно – выдумка, в жизни всё проще», окончательно освободившись от недавнего состояния, подумала Ксения. И тогда поняла, куда идёт. Конечно, к Леонтию. Нужно вернуть мать и Вовку. Вернуть их будет легко: Вовка не посмеет ослушаться, а бабка от внука не отстанет.

Ксения долго стучала в дверь. Наконец нетрезвый женский голос спросил, кто тарабанит и, получив ответ, усложнил вопрос: как звать детей и их бабушку.

– Да открывай, кого ты боишься, тётя Тоня! – не вытерпела Ксения.

Дверь открылась, в лицо Ксении ударил насыщенный гарью керосиновой воздух.

– Чего, бабуля, долго не открывала? – выдавила из себя Ксения.

Антонида Ивановна поджала бескровные тонкие губы и, покачиваясь, отпарировала:

– Никому бабулей я не была, и внуков у меня нет, и вообще пускать тебя не надо было, шалаву… Тоже мне цаца: детей раскидала, мать пустила по миру.

Куда девалась прежняя приветливость Антониды Ивановны. Ксения, не отвечая, зашла в комнату, где сидел у окна дед, а Вовка читал книгу.

– Идол, чего расселся? – напустилась на сына Ксения. – Быстренько домой!

Вовка вздрогнул, но глаз от книги не оторвал, лишь сказал:

– Без бабы не пойду.

– А где она? – заводясь всё более, крикнула Ксения.

– Хошь бы поздоровалась, лайка, – встрял Леонтий. – Нечего делать им у тебя! – Он поднялся, выпрямился. – Твоя мать просит милостыню, чтобы взять билеты к Василию. Ещё и кусков хлебных натаскала. Ох, и дрянь ты, тебе мать – не мать, сын – не сын.

Ксения на мгновенье растерялась, но, взяв себя в руки, спросила:

– И где она занимается этим?

– Так на вокзале.

Даже для неё, потерявшей доброту и сочувствие к родне женщине, известие о том, что мать побирается, стало шоком. Она обмякла и сказала:

– Вовочка, пойдём искать её.

На этот раз Вовка не стал пререкаться, вскочил. Шли молча. Уже подходя к вокзалу, Ксения спросила:

– Вы, правда, решили уехать?

– Да! – ответил Вовка с радостью в голосе, и тут же осёкся.

«И этот мне враг» – успев поймать интонацию, подумала Ксения. И решила не говорить сыну о побеге брата. Вот и вокзал. Ксения увидела мать. Она стояла у входа в вокзал с протянутой рукой, сгорбившись, каждую минуту крестясь и кланяясь, при этом шаль её сползла и нависла над лицом. Вовка хотел было позвать – «баба», но Ксения приказала ему, чтоб он отвёл её в сторону. Когда же Вовка собрался идти, она его остановила и, покусывая губы, сказала:

– Верни её домой. Возвращайтесь.

Быстро повернувшись, она влезла в ближайшую «Победу» с шашечками, примостилась на заднем сидении и попросила водителя отправляться быстрей.

18

Сашка перебрался в полувагон, нагруженный досками, где решил подремать. Пролез в нишу и лёг. Под скрип досок, в его мечтах сверкала Москва. Там много больших базаров, магазинов, там толпы людей, там можно найти себе место. Главное – далеко от Омска. Вспомнил Скребка, который на Москву возлагал большие надежды. Жаль, не у кого спросить, далеко ли ехать до столицы.

Ранним утром, на какой-то станции, Сашке пришлось всё же покинуть поезд: необходимо было позаботиться о желудке. Сбежав с насыпи, он растёр наколотые шлаком ступни ног. Оглядевшись, увидел вблизи покосившиеся сарайчики и дома, огороженные изгородью. Пройдя одетое в мелкую зелень пространство, он вышел на улочку. Оглядываясь по сторонам, направился вдоль стаек и заборов, и оказался у озера. На берегу трое мальчишек сбивали из брёвен плот. Они уставились на оборванца. А Сашке нужно было только одно – спросить, какой это город.

– Откуда чумазый такой? – улыбнулся мальчишка, постарше других.

Сашка вздохнул, глянув на немытые ладони, но ничуть не смутился и показал в сторону состава. Встреча с путешественником, беспризорником, оттеснила интерес мальчишек к плоту. Посыпались вопросы. И уже через час голодный Сашка сидел с мальчишками у скирды прошлогоднего сена и, уплетая принесённый для него хлеб, рассказывал о своих злоключениях. О мамочке ничего не сказал, соврав, что все родные его давно умерли. Тут же, на общем собрании, возникло решение, что он пока поживёт на сеновале, а на еду заработает сам. Оказывается, здесь жителям не хватало топлива, и мальчишки воровали уголь из вагонов, чтобы его продать.

У Сашки началась новая жизнь – жизнь свободного человека, полная риска и тяжёлой усталости от таскания вёдер с углём. Сообразив, что хозяйкам по нраву уголёк крупный, он бросал с полувагонов одни большие комки. Нельзя сказать, что за воришками не гонялись охранники. Но бегать подолгу толстым дядькам не хотелось, тем более кидаться за огольцами вплавь по озеру, куда, в крайнем случае, бросались воришки. Вскоре Сашка познакомился с фэзэушниками, и те брали его с собой в столовую, где кормили щами с чёрным хлебом.

Лето пришло рано в Курган – так называлась эта станция. До Москвы отсюда далеко. Ну и ладно: жизнь Сашке пока казалась сносной. Он купался с ребятишками на озере, а по ночам драл кожу, лёжа на тёмном сеновале. Валяясь на сене, он старался быть осторожным с огнём, но однажды чуть не сотворил пожар. Прожив, таким образом, с месяц, он стал стесняться снимать с себя одежду на берегу: трусы сверкали дырками, а из швов рубахи выползали вши. Всё делал он, чтобы избавиться от них: по часу не выходил из воды, надеясь, что твари захлебнуться, давил десятками, но всё было бесполезно. Вот от них бы он уехал хоть на край света. Кстати, он и так уже думал об отъезде, но дружки находили слова, после которых отъезд откладывался. Ни к чему хорошему это не привело.

Как-то, прячась на сеновале, он латал штаны и куртку, подаренную ему фэзэушниками. Вдруг залаяла собака. Так она лаяла на чужих. Сашка глубоко забился в сено. Сверкнул луч фонарика; раздался грубый голос:

– Эй, выползай!

Сашка согнулся и попятился. Но чья-то цепкая рука потянула его за ногу, свет фонаря ослепил глаза.

– Дяденька, отпусти, я не делаю ничего плохого, – заскулил он, зная, что не отпустят.

19

Так оказался Сашка в Курганском детприёмнике, который ничем особым от прочих не отличался. Воспитатели покрикивали, поставленный командиром подросток ходил в окружении шестёрок. Новым было только то, что за завтраком командир заставлял новичков подносить ему сливочное масло с бутербродов. А в остальном всё Сашке было знакомо: шестёрки врывались по вечерам в спальни и хлестали пацанов «морковками» – крепко свитыми в жгут полотенцами. В спальне, куда определили Сашку, к нему отнеслись хорошо, расспросили с интересом, откуда сюда попал, посочувствовали и посмеялись, однако без злобы. Средь других, находящихся в спальне, ребятишек он был самым мелким.

Однажды, после очередного набега шестёрок, когда все, сидя на койках, потирали ушибы от «морковок», Сашка рассказал, как избиения в Новосибирской каталажке пресекли пацаны, дав отпор активистам. Когда он рассказал это, Юрочка, высокий подросток, у которого над губой уже пробивались усики, спокойным голосом заявил: «Завтра поколотим». Добавляя сказанному убедительности, он вынул из-под матраца железный прут, вывернутый из спинки кровати.

– Вот ты, – обратился он к Сашке, – откажешься отдавать масло, бугай начнёт качать права, с этого и начнём.

– Отплатим наконец… Начистим хари… – послышалось со всех сторон.

Сашке спалось плохо. Воинственный дух его не посетил, и он, не уверенный в благоприятном исходе предстоящей баталии, ночью думал о том, чтоб лучше бы масло на завтрак не дали. Юрочка настоящий молодец, но остальные не показались ему решительными. Всё же, даже если Юрочка драться будет один, Сашка не отстанет.

Волнующий момент настал. Разместившись за столом, мальчишки ждали команду приступить к еде. Перед всеми лежали бутерброды из хлеба с маслом. Белый кусочек сливочного масла, как магнит, притягивал к себе взгляд Сашкин. Он даже увидел на нём капли, похожие на росу. Разрешили кушать. Сашка начал с каши, не притрагиваясь к кофе и бутерброду, но и не передавая масло. Как и ожидалось, замаячил кулак вожака. Одновременно до Сашки донеслось шипение Юрочки: «Ешь…». Сашка, кивнув, впился зубами в кусок хлеба с маслом.

В углу столовой сидел воспитатель, и это исключало возможность драки в пределах его видимости. Поев, заговорщики пошли к себе. Замыкающим шёл Юрочка. Зайдя в комнату, все начали выкручивать прутья из спинок кроватей. Успели вовремя: открылась дверь и в спальню ввалилась свора шестёрок во главе с командиром. В руках у них были скрученные полотенца. Но в этот раз появились они на свою беду: на них обрушились удары стальных прутьев. Это было серьёзно, шестёрки удрали. Командира же, избитого до крови, вытащили за ноги во двор и оставили лежать в луже.

Уже через полчаса Юрочку вызвали к директору. Выслушав его объяснение, директор видом своим одобрил отпор, но сказал, что за организацию драки зачинщиков он отправит в изолятор. Командира положили в больницу, а Юрочку, рыжего пацана и Сашку посадили в изолятор на три дня. «Борзые…» – проворчал вахтёр, закрывая за ними дверь. Разговора на тему переворота хватило на сутки, на вторые – говорить стало не о чем. Кроме того, угнетал специфический запах изолятора, отдающий мочой и потом. На третьи сутки все трое затосковали. Рыжий мальчик, молча, лежал спиною на матрасе из ватных шишек, глядя на решётку. И вдруг запел: «Солнце всх-о-дит и зах-о-дит, а у нас опять темно, дни и ночи часо-вы-е стерегут моё окно».

– Зря, су-у-у-ки, стережёте, всё рано убегу-у-у! – он зарыдал, подвывая.

Сокамерники сначала растерялись, но потом расхохотались, поддержали рыжего: «у-у». Их вой напоминал рёв ишака, и все ещё больше расхохотались, и даже плачущий заулыбался сквозь слёзы.

Биллиардную комнату заполнила детвора. Прибывшую из карцера троицу обступили стеной, наперебой совали им бутерброды с маслом и толстые бычки. Перекусив и накурившись, освобождённые узники наслаждались вниманием. Теперь не было того гнетущего чувства, которое недавно несли им командир и шестёрки. На другой день директор предложил выбрать командиром Юрочку. Разговор произошёл в столовой. Это справедливое предложение взбудоражило пацанов, начался галдёж, в котором слышалось одно: «Правильно… правильно…» Но неожиданно было то, что сказал Юрочка:

– Зачем нам командир? Лучше будем все на равных.

Пауза, рождённая заманчивым предложением, перешла в громкое, единодушное одобрение. Директор криво улыбнулся, о чём-то подумав, но с предложением согласился. После этого сказал о приезде каких-то особ, из-за чего на днях выдадут всем новую форму. Но на ночь её надо будет сдавать в воспитательскую.

«Жаль, что сдавать» – подумал Сашка, в карцере ещё больше настроившийся на побег.

20

В Сашкиной группе появилась новая воспитательница – миловидная женщина, Маргарита Павловна. Она быстро завоевала расположение детей тёплым отношением, занимательными рассказами и чтением вслух книг вечерами, перед сном. Наконец всем выдали новую форму, которая очень выручала из-за похолодания – признака холодной осени, так как окна спальни продувались, и ребятишки ёжились, засовывая руки в карманы. В новой форме стало терпимо. Мальчишки не узнавали друг друга: на каждом хромовые ботинки, на плечах клетчатая рубаха, поверх демисезонное, из добротного синего сукна пальто.

Первые дни, Маргарита Павловна по вечерам пересчитывала сложенную в воспитательской комнате одежду, но, когда смотр детприёмника завершился и начальство убралось, она остыла к своим обязанностям. Причина: начальство, отметив переполнение детприёмника, нашло какие-то недочёты в её работе; в результате – выговор. Это было несправедливо, учитывая малый срок её службы. Поползли слухи, что часть детей развезут – кого куда. На обсуждение последних сведений собрался Совет десятки во главе с Юрочкой. Решили: побег. План обозначился тут же, когда Юрочка ловко, как фокусник, вытащил из решётки окна штыри, которые он расшатал давно. Побег назначили на воскресенье.

В воскресенье Маргарита Павловна в воспитательской комнате читала книгу. За окном надвигались сумерки. Сашка, заглянув в воспитательскую комнату, поспешил в спальню. Пересекая биллиардную комнату, положил в карманы два шара. Его ждали в спальне.

– Что? – волнуясь, спросил Юрочка.

– Можно: читает.

Юрочка вытащил прутья из окна и распахнул раму. Второй этаж, но внизу земля вскопана, значит, мягкая. Мальчишки посыпались вниз друг за другом, как горох. Бежали кучкой; со стороны детприёмника не было ни звука. У железнодорожного полотна разделились на две группы, которые направились в разные стороны. У Сашки громко колотилось сердце, но ещё громче стучали шары в кармане. «Зачем взял?» – подумал он. И выбросил.

Группа, с которой бежал Сашка, направилась вдоль железной дороги. Выбрались к леску. На поляне заметили копну, и потрусили к ней. Проспав до первых солнечных лучей, выползли из соломы, отряхнулись. Новая форма выглядела отвратительно. Наспех почистив её, группа потопали к железнодорожному мосту через Тобол. Шагали по картофельному полю. Мучил голод, но поживиться было нечем. Только на подсолнечнике наломали наполовину выклеванные птицами шляпы. Наконец подкормились на помидорном поле, собрав валяющиеся на земле незрелые овощи. Юрочка воздержался от овощей, и был прав, так как через полчаса у всех закрутило животы. Пришлось осёдлывать задами поле. Поэтому и проглядели милицейскую машину, которая подкатила откуда-то. Переловлены были все. В детприёмник доставили вскоре и вторую группу – её поймали у вокзала.

За маской раскаянья каждый мальчишка нёс в душе глубокое разочарование и мысли о новом побеге. А пока что ждал главных зачинщиков изолятор. Маргарита Павловна покачала головой, сказав со вздохом:

– Эх, какие ж вы…

А директор, взглянув пронзительно на пацанов, произнёс не своим голосом:

– Подвели её… Ну, и сволочи! У неё и так неприятности.

Когда оказались все у себя в спальне, то увидели, что на окне новая решётка. После слов директора настроение было дрянное. Лишь рыжий попытался посмеяться насчёт новой решётки, но его не поддержали. Сашка жалел Маргариту Павловну, и, когда она вошла в спальню, он подошёл к ней и с глазами, полными слёз, стал просить у неё прощенье. Маргарита Павловна, растрогавшись, прижала его голову к себе и погладила пальцами. Другие тоже стали просить прощение, причём одна половина искренне, а остальная – притворно.

– Ладно, ребятишки, что уж тут, – тряхнув головой, сказала она. – Уволят меня, но знайте, что я люблю вас всех. Не смогли мы сдружиться. Плохая я воспитательница.

– Маргарита Павловна, – волнуясь, подошёл к ней Юрочка. – Вы хорошая воспитательница, а мы хоть и виноваты, но вы поймите и нас: мне и Саше надо было бежать отсюда или по дороге в колонию.

– А кто вам про колонию сказал? – насторожилась Маргарита Павловна.

– Директор.

Воспитательница вышла, сгорбив стройную фигуру. На другой день директор и завхоз отвели Сашку на склад; директор приказал ему надеть старую одежду. Сашка разыскал в углу узелок с заплатанными штанами и фэзэушной курткой, которая была в пятнах. С грустью взглянув на новую форму, он покорно присел на лавку и стал раздеваться. Вдруг директор подошёл к лавке и сапогом швырнул старьё Сашкино на пол.

– Сожги это всё, Николай Иванович, – обратился он к завхозу и вышел за дверь.

– Одевайся по новой, – кивнул головой завхоз. – И топай на вахту.

За ворота Сашку вывел дядя в блестящих стёклах очков. На вопрос: «Куда мы?», ответил: «В Шадринск». Возле проходной стояла Маргарита Павловна. Она взяла Сашку за руку, он ощутил в пожатии её теплоту и ласку. Провожающий отвернулся, прикуривая.

– Саша, тебя отвезут в Шадринск. Директором там женщина. Она добрая, – продолжая держать Сашку за руку, прошептала Маргарита Павловна. – Там ты поживёшь недолго, потом отправишься в детдом. Всё будет хорошо.

Сашка готов был запрыгать от радости: детдом – не колония, там живут без решёток. А Маргарита Павловна наклонилась к его уху и спросила:

– У тебя есть мама, Сашенька?

Что он мог ответить? Есть та, которая хочет, чтобы он лёг под поезд. Он не знал её, когда жил с бабушкой, которая его любила, да лучше бы и не узнал. У него нет матери, нет! Маргарита Павловна что-то поняла, глядя ему в глаза, и, будто сняв вопрос, ласково проговорила:

– Ты, Сашенька, мальчик хороший. Будь спокойным. И я ведь выросла в детском доме. Всё будет хорошо. До свиданья. Может, увидимся.

Она поцеловала Сашку в щёку, повернулась и пошла, склонив голову, к проходной.

21

На перроне людей было немного. Упираясь в стекло окна лбом, Сашка всматривался в толпу, словно надеялся увидеть знакомого. Но откуда взяться ему? Его никогда и никто не провожал. Он вспомнил слова воспитательницы: «В детприёмнике хорошая директорша…» Всё равно ехать туда не хотелось: знакомая тревога, связанная с неизвестностью, посетила его. Эвакуатор не следил за ним, может быть, поэтому и не пришла мысль о побеге. Тем более, что ему маячил в перспективе всё-таки детский дом, а не мамочкин.

Но вот и Шадринский детприёмник. Деревянные перекошенные ворота миролюбиво скрипнули, впустив во двор мужчину и мальчика. Продолговатый двор, одноэтажное здание. Откуда-то повеяло запахом навоза, вдруг заржал жеребёнок. В конце здания деревянная лестница уводила вниз. По ней медленно поднималась женщина – розовощёкая, в ослепительно-белом халате. От неё пахнуло на Сашку чем-то домашним. Он осматривал всё внимательно, уже имея опыт, чтоб высказать мнение, сравнить.

Эвакуатор из рук в руки передал его невысокого роста полной воспитательнице и ушёл. Воспитательница отвела Сашку в зал и усадила на стул. Вокруг сновали дети; любопытные глаза осматривали новенького с ног до головы. Эта обязательная процедура знакомства насторожила Сашку. Он ниже опустил голову и сидел насупленный, стараясь предугадать действия старожилов.

– Хватит разглядывать, займитесь делом! – визгливым голосом вмешалась в процедуру знакомства воспитательница.

Юбка из плотного материала обнимала женщину и казалась её составной частью, на округлые, как белые булочки, щёки падали тёмные локоны. «Красивая, но, конечно, злая» – подумал Сашка. Успев обменяться взглядами с окружившими подростками, он успокоился, не заметив враждебности, одно любопытство.

– Откуда? – мимо проходя и задержавшись, спросил его пухлый пацан.

– Из Курганска, – ответил Сашка, подумав: «Совсем ребёнок».

Когда воспитательница вышла за дверь, подростки плотнее обступили Сашку. Но разговора не получилось, так как пришла женщина в клетчатом фартуке. Она повела Сашку с собой. Сначала спустились с высокого крыльца, потом сошли в подвал, откуда пахнуло паром.

– Быстро раздевайся, и – купаться, – широко улыбнувшись, приказала тётя. – Не задерживайся: скоро обед. Мыло и полотенце увидишь.

В сыром, тёплом помещении на длинной лавке громоздилась огромная шайка, наполненная водой. Вода была приятной, и он не торопливо стал лить её себе на плечи. Дверь открылась, и, с клубами уличного воздуха, в мойку вошла знакомая женщина в клетчатом фартуке.

– Это так моешься? – с широкою улыбкой произнесла она. – А ну–ка, прыгай в шайку!

– Я сам, – попытался возразить Сашка, и потянулся за хозяйственным мылом.

Но тётя бойко к нему подкатилась. И пришлось Сашке ей подчиниться. Женщина стала мыть ему голову и остальное, как не отворачивался от неё полный смущения мальчик, почти подросток.

– Вставай, ёжик! – она окатила его тёплой водой и удалилась.

22

В Шадринском детприёмнике порядки были иные, чем в Новосибирске и Курганске. Это сразу заметил Сашка. Главное, воспитатели по-хорошему вникали в проблемы воспитанников.

Прошёл месяц. Конюх, дядя Яша, пытался научить Сашку игре на балалайке, найдя у него способности. «Талан, Саша, у тебя, талан!» – говаривал он. Но Сашке балалайка не нравилась. Гитара – иное дело! На ней, кстати, здорово играл бухгалтер. Но играл он одни печальные мелодии, при этом в его глазах появлялись слёзы. Он был ещё и шахматистом, даже был, говорят, чемпионом города. Нередко усаживался он за доску, играя один против кучки что-то соображающих в шахматах пацанов. Сделав ход, он выходил за дверь, покурить, а мальчишки шумно обсуждали, куда им поставить фигуру. Но выиграть у бухгалтера никогда не удавалось. Бухгалтер же после очередной игры брал в руки гитару и выдавал щемящие душу аккорды. При этом обычно посматривал на Сашку, слушавшего его самозабвенно. Иногда он, задержавшись, показывал любопытному мальчику пару аккордов, после чего Сашка ломал пальцы, стараясь повторить сложную мелодию.

Обучали здесь желающих и рукоделью – как подрубить салфетку, как вышить крестом. Однажды провели соревнование, в котором лучшим вышивальщиком по канве оказался Сашка. За победу он получил богатый приз – новые коньки на ботинках. Приз оказался нужным, так как мальчишки во дворе залили ледяной пятак.

Было у него ещё одно увлечение: он подружился с дежурившей по ночам женщиной, которая, чтобы не уснуть, читала книги, куря папиросы. Книги она давала почитать и Сашке, по его просьбе, и он иногда до утра листал страницы, не в силах оторваться. И так же курил, читая: она и папиросами с ним делилась, да и дядя Яша иногда ссыпал ему в карман маршанскую махру. За неё Сашка отрабатывал, выбрасывая навоз из конюшни и таская воду в корыто лошадям и жеребёнку. Со временем у Сашки с конюхом наладилась дружба. Конюх, привязавшись к нему, предложил:

– В столовку жрать не ходи, понял? С нами будешь.

Был он простецким мужиком, разговаривающим чаще матом. Жил при приёмнике с женой – немолодой, приветливой женщиной. За стол их семья не садилась, не выпив по паре стаканов бражки. Сашке тоже наливали, но только один стакан. После обеда дядя Яша любил подрать горло под бренчанье балалайки. Невесёлые песни певала и хозяйка, и тогда она гладила Сашку по голове. Не раз, допив бражку, дядя Яша посылал Сашку за водкой. Накинув на плечи полушубок, Сашка отправлялся за дощатую уборную, что во дворе, чтобы нырнуть в склад дров, а там, шире раздвинув в стене доски, бежать в магазин, который находился у склада. Беря бутылку, он обязательно выкраивал себе копейки на пачку «Прибоя». Короче, неплохо жилось Сашке в Шадринском детприёмнике.

И снова радость: вечерами он, с разрешения сторожихи, стал объезжать коньки на городском катке. Со временем узнал, что его отлучки в город не тайна и для директора. Это он понял, когда она вызвала его к себе и сказала, что здесь его считают мальчиком разумным и она верит, что глупостей он не совершит. Однажды конюх послал его привезти навоз директорше; дал листок бумаги с адресом. Нагрузить навоз должен был Сашка. Погрузка – дело трудное. Но когда уже повалил пар со спины его, да и руки перестали поднимать вилы, много мальчиков высыпало во двор.

– Кто покидает? – тяжело дыша, спросил Сашка.

– А жмыху, Сань, дашь? – ожидаемый вопрос.

Сашка поставил вилы к стене и вошёл, как имеющий на это право, в конюшню. На подоконнике лежали плиты жмыха. Отломив кусок, Сашка решил вопрос погрузки. Открылись ворота, и с видом обременённого важными делами человека Сашка направил коня по адресу. Разгружать, конечно, было легче. Когда он разгрузил, вышла за ворота девочка подросткового возраста; подойдя боком к Сашке, она сунула ему в руки двадцатипятирублёвую бумажку и бутылку водки.

– Нет! – отскочил в испуге Сашка. – Не надо!

– Бери. Мама сказала, чтобы я отдала. Мне попадёт, если не отдам, – не отступала девочка.

Пришлось сдаться. Сунув деньги в карман, а поллитру – за пазуху, через час Сашка поставил коня в конюшню. И пошёл доложить конюху. «А вдруг не надо было брать за навоз: ведь она директор» – подумал Сашка, входя в дверь. Дядя Яша с женой восседал за столом; в руке его покачивался стакан с бурдой.

– Помощник явился, – скривил улыбку дядя Яша. – Садись, пожри.

«Может, не стоит ничего ему говорить?» – подумал Сашка, присаживаясь на табурет.

– Дядя Яша… – робко начал он.

– Чего? Отвёз? – перебил его конюх нетерпеливым вопросом.

– Отвёз.

– Господи, так и знал, что не заплатит…

– Я не хотел у её дочки брать, дядя Яша, а она…

– Чего брать не хотел?

– Вот, – Сашка достал из-за пазухи водку.

– Молодчина! Помощник! Вот удружил! – привстал с места дядя Яша.

Сашкины глаза засияли от радости. В награду он получил полный стакан браги. А ещё приятней Сашке было осознавать, что он теперь владелец честно заработанной, хоть и «притыренной» двадцатипятирублёвой купюры.

23

Кончался корм в конюшне. Конюх стал собираться к поездке за сеном на трёх санях. При этом пояснил, что ехать придётся далековато. Как и положено, он взял в дорогу калачей, консервов, печенья. С конюхом должны были ехать, понятно, Сашка и ещё кто-нибудь из подростков. «Настоящая жизнь» – подумал Сашка, когда директорша именно ему предложила выбрать помощника. Сашка вошёл в зал вразвалку и небрежным взглядом осмотрел мальчишек. Толпа притихла, заметив важность, с какой оглядывал их Сашка. Ехать хотел, конечно, каждый, поэтому на Сашку все смотрели с надеждой. Коля, высокий, но слабосильный, был его другом, зато Федька был крепче, и, по совести, брать нужно было его. Но друг обидится. Догадливый Сашка придумал выход, предложив тянуть жребий. Повезло Коле. Чуть свет конюх стал запрягать сани.

– Посидим на дорожку, – предложил он, и налил Сашке второй стакан браги.

– Куда ребёнку! – возмутилась хозяйка.

– Ничё, теплее будет.

Сашка выпил. Пьяно покачиваясь, он добрёл до саней, всё-таки, не забыв заглянуть в конюшню, чтобы отломить кусок жмыха. Первым со двора выехали сани дяди Яши, за ним – Коли, замыкающим – Сашкины. Весело заскрипели полозья. Хмель разморила Сашку, ещё и тулуп в помещении накопил тепло. Сашка уснул.

Проснулся он, почувствовав, что не едут сани. Выглянув из-под воротника тулупа, он услышал хохот дяди Яши и попискивание друга.

– Поднимайся скорей, эх, горе-кучер! – крепкие руки вытащили его из сугроба.

Кучер поставил Сашку на дорогу.

– Это я увидел, что тебя нет, – смеясь, сказал Коля.

Не забыть Сашке этой поездки. Около недели скользили сани по пустынным просёлкам, мимо заснеженных лесов. Отдых на русской печи, молоко парное из глиняной крынки, с ломтем хлеба. Эх, если бы вечно так!

Перекидывать привезённое сено вышли все мальчишки. На лицах маленьких возниц снисходительное самодовольство. В небе из-за облака выглянуло солнце, засветило; и на душе у Сашки светло.

Но к полудню ветер подул, в небе собрались тучи. В кабинете у директора сторожиха ночная, воспитательницы и бухгалтер.

– Саша, – волнуясь, спросила директорша, – зачем ты соврал, что у тебя мамы нет?

У Сашки, как после стаканов браги, зашумело в голове, глаза повлажнели от слёз. Директорша, разволновавшись, посмотрела на бухгалтера: мол, давай ты.

– Вот что, Саша, – глядя в сторону, заговорил бухгалтер. – Мы нашли твою маму: она в Омске, на днях уехала на бухгалтерские курсы в Ленинград.

Сашка взглянул на сторожиху. Та опустила глаза. «Она разболтала» – подумал Сашка, вспомнив, что ей рассказал про мать, живущую в Омске.

– Понимаешь, Сашенька, – справляясь с волнением, заговорила директорша. – Мы на тебя карту заготовили для отправки в детдом, как на сироту. И тут выясняется это. И ещё узнали, что мать отказалась от тебя. Понимаешь, Саша, вместо детдома мы обязаны тебя отправить в колонию. Ты взрослый мальчик, должен правильно всё понять.

Что ж тут не понять. Выходя за дверь, Сашка повторил тихо: «колония, колония». Недолгая сносная жизнь для него завершилась. «Учиться будет в Ленинграде, от меня отказалась». Неокрепшая душа, оттаявшая среди добрых людей, по-настоящему заболела от предчувствия унижений, тревог и опасностей. «Убегу, обязательно убегу!» – мелькнула в голове спасительная мысль.

24

После прощального обеда трое мальчиков, подготовленные к отправке в колонию, выслушивали напутствие эвакуатора, рассказывающего, как живут воспитанники, которых отправили до них. По рассказу дядьки выходило, что некоторые из них обрели хорошую профессию и жизнью довольны.

– Как раз начинается набор на двухгодичные курсы киномехаников, так что если у кого будет желание, то отправлю таких в учебный пункт, – завершил он лекцию елейным голоском.

Двое подростков вскрикнули: «Ура!», но Сашка промолчал, глядя на толстую физиономию с хитрыми глазками. К ограде подкатила полуторка. Эвакуатор превратился в сварливого надзирателя и заторопил мальчишек, называя их капушами и курицами. В машине, накрытой брезентом, небольшую группу отвезли к поезду. Все забрались в вагон. Эвакуатор дал команду отдыхать, пригрозив, что за непослушание походатайствует, чтоб на курсы киномехаников таких не брали. И тогда – колония. При этом, его глазки стали колкими.

Поезд тронулся с места. На некоторых стоянках в группу добавляли новеньких; в конце концов, мальчиков насчитывалось уже пятнадцать. «Не много ли киномехаников?» – подумал Сашка. С последней тройкой к ним подсел второй эвакуатор – разговорчивый и весёлый. Он тоже стал болтать о курсах киномехаников, и похвастался, что сам крутил кино, но случился однажды пожар. При этом он задрал рукав рубашки и показал шрам, который был мало похож на ожог, но всё равно мальчишки ему верили, и стали внутренне готовиться к серьёзной учёбе и строгому обращению с легковоспламеняющейся киноплёнкой. Сашка не верил. И не зря: ночью он услышал разговор эвакуаторов. Сидя за столиком в проходе и поглядывая на спящих мальчишек, они обсуждали, как спокойней им добираться до Абакана и что будут делать, если не сразу машина подойдёт из колонии. Придерживая дыхание, Сашка услышал их разговор. Забулькала в стаканы жидкость, запахло водкой.

– Фантазёр ты! – сказал один. – Даже я готов был поверить, что ты когда-то вертел кино.

– Ха-ха-ха! – засмеялся собеседник. – Понимаешь сам, что их надо в целостности сплавить.

На другой день Сашка рассказал о разговоре мальчишкам, и попробовал их убедить, что глупо доверять дядькам. Но, вероятно, тем хотелось верить в сказку. Они предположили, что Сашка не так всё понял. Отступившись, Сашка часами просиживал возле окна. Мелькали столбы, и плыли потемневшие от паровозной пыли поля, гребешком в небо упиралась полосы леса. «Бежать, бежать!». Войдя в туалет, он попробовал открыть окно, но сил не хватило. Эвакуатор, услышав шум в туалете, стал стучать в дверь. Проехали Ачинск; тёмные тучи стали рассеиваться, яркие лучи солнца светили на лица ребят. Но опять потемнело. На лицах, даже тех, кто ещё верил сопровождающим, появилась тревога: приближалась конечная станция. Наконец – и она.

К Абакану подъехали вечером. У перрона ждала машина. Навстречу прибывшим вышел мужчина лет тридцати. Он казённо улыбнулся, глядя на мальчишек, выстроенных в ряд. Плечи его сутулились, лицо выражало спокойствие. Сашка передёрнулся, как от холода, когда мужчина оказался рядом с ним: недоброе что-то сквозило в каменном лице, серые глаза пронизывали насквозь. В машину втиснулись ещё три милиционера. Мальчишки притихли. Взрослые тоже молчали. Сашка исподлобья поглядывал на сотрудников и косился на мальчишек с видом, как бы говорившим: «Что я вам говорил!» Не забывал он поглядывать и на дорогу, и на прилегающие постройки, стараясь запомнить местность.

Колёса машины простучали по узкому мостику, пересекающему ручей, и подъехали к белому забору, за которым виднелись корпуса зданий; между ними, высилась, сложенная из красного кирпича, водонапорная башня. Сразу обратила на себя внимание ржавая колючая проволока, натянутая над забором. По периметру забора расположены были вышки, в которых виднелись часовые. Грузовик круто развернулся у ворот, что примкнули к зданию без окон, на крыше которого виднелась тоже проволока. Детские глаза впились в вывеску: «Абаканская Д.Т.В.К.». Попытались расшифровать буквы. Наконец сообразили: «Абаканская детская трудовая воспитательная колония». «Вот они, курсы киномехаников» – подумал Сашка, глянув на потемневшие физиономии ребят. Те поняли обман, и милиционерам пришлось всех отдирать от борта машины. Некоторые мальчишки кричали: «Обманули! Не пойдём!». Но принявший их на перроне сероглазый стал раздавать оплеухи и пинки, при этом, матерясь. Получившие порцию боли подчинялись и, с испуганными лицами, выпрыгивали из машины. Сашка не цеплялся за борт, продвигаясь к краю кузова, но тоже получил звонкую оплеуху. Перед ним промелькнуло улыбающееся лицо сероглазого, который, видимо, получал удовольствие от возможности издеваться над беззащитными. Неожиданно для себя, Сашка на лету поймал волосатую руку, занесённую над другим пацаном, и укусил сероглазого за палец. Тот замычал от боли и со всей силой ударил Сашку ботинком по копчику. Сашка не выпрыгнул, а вылетел из машины.

Прибывших мальчишек тут же завели на вахту и поместили в каморке, такой тесной, что присесть не было возможности. Почти у всех на глазах и щеках слёзы – от боли и обиды. Сашка растирал копчик. Пробыли тут недолго. Всех переписали, вызывая по одному, потом по территории зоны направили в баню. На одежде, которую им выдали, стояли печати с надписью: Д.Т.В.К. Из бани повели, по двое к корпусу, в конец зоны.

В корпусе прибывшие мальчишки обязаны были пройти карантин. Командир карантина – крепкий, смуглый паренёк, скуластый и узкоглазый. Он выстроил всех в шеренгу. Видимо, для него это было игрой в войну. Как старший по званию, он прошёлся вдоль строя. Здесь был он, видимо, безраздельным командиром. Кличка у него была Молчан.

Новичкам хотелось бы дольше побыть на карантине, боясь зоны. Кормили не очень сытно, но вкусно. Каждую неделю водили в баню. Случалось и кино. В кинозале Молчан рассаживал карантинских на отведённую для них длинную лавку и поглядывал, чтобы подопечные не приближались к рядам, где сидели колонисты.

25

В кинозале тишина: вскоре должен был начаться фильм. За экраном располагалась музыкальная комната. Оттуда вышел паренёк лет пятнадцати и развязно подошёл к карантинским. Он плохо закрыл дверь за собой, и до зала донеслись звуки духового оркестра. У парня на плече висела труба. Молчан, в обязанность которого входило пресечение подозрительных общений, мгновенно вырос перед музыкантом. Но тот оттолкнул его, процедив:

– Отойди, сволочь, а то позову своих, – он кивнул в сторону музыкальной комнаты. Опустившись на корточки, спросил:

– Из Омска есть кто?

У Сашки перехватило дыхание.

– Я, – проговорил он, заикаясь.

Музыкант, растолкав карантинских, сел около него. «Откуда?», «Как попал сюда?», «Как звать?» – посыпалось на Сашку. Тот отвечал, пугливо оглядываясь на Молчана; музыкант, видя это, успокоил его, прикрикнув на играющего желваками командира:

– Тронешь его, похороним. – Он взял за плечо Сашку и потащил за собой: – Кстати, зови меня Федя.

Быстро пройдя по сцене, они оказались в светлой комнате, немыслимо пропахшей табаком. На столе из металлической пепельницы вился дым начатой цигарки. Шесть подростков отложили инструменты и посмотрели на Сашку.

– Земляка нашёл – из Омска, – объяснил Федя.

Усадив Сашку и позволив ему докурить лежащую в пепельнице цигарку, Федя начал расспрос – где жил Сашка, что нового теперь в городе. Сашка знал плохо Омск, но старался быть на высоте роли человека, встретившего земляка: припомнил общежитие, церковь. Когда же сказал о магазине на улице Ленина с вывеской: «Мясо», Федя воскликнул, что сам жил на Подгорной – это рядом. При этом ударил Сашку по плечу. Ударил не сильно, но Сашка ойкнул и скривил лицо. Через минуту, по просьбе Феди, он показал плечо, опухшее и в ярких синяках. В приоткрытую дверь в это время сунул нос Молчан. Никто в комнате не увидел его, и Молчан, оценив происходящее, скрылся. Кино началось, а Сашка отдыхал среди дружески настроенных к нему ребят.

– Вот что, – назидательно сказал Федя, – какая сволочь тебя не тронет – ты к нам. А с Молчаном я поговорю. Как только тебя переведут в отряд, скажешь – в какой.

На прощанье он насыпал махорки в карман Сашкин и провёл его к месту. Сашка ликовал. Сидящим рядом с ним пацанам он дал пощупать махорку, оттопырившую карман. Однако через короткое время он почувствовал беспокойство. «Здесь, понятно, у музыкантов власть, но там у Молчана… Убьёт».

Опасенья его оказались пустыми. Выстроив карантинских вдоль постелей, Молчан привычно отвесил пару оплеух одному, другому, но Сашку обошёл, лишь косо глянув на него. В спальне витал махорочный дым. Молчан понимал, откуда табак, но придрался не к Сашке, а к дежурному, продлив его дежурство на сутки. Подобное поведение Молчана продолжилось и дальше. Не трогая Сашку, он отыгрывался на других. Сашку это мучило, но что он мог? Чувствуя вину перед мальчишками, он бы хотел, чтобы Молчан снова, как прежде, начал издеваться и над ним. Попытался попросить новых друзей подействовать на Молчана, но те сказали: «Не трогает лично тебя, и ладно. Можно бы ему сделать тёмную, но за него заместитель начальника колонии и Мишаня. Свяжешься – нарвёшься». Мишаня – тот самый сероглазый, который едва не отбил Сашке копчик. В колонии он работал воспитателем второго отряда.

На днях привели новенького. Нескладный, топал он своими тонкими ножками по спальне и строил рожи, уморительнее которых трудно себе представить. Строить гримасы ему было легко, имея огромный нос и маленькие свинячьи глазки. И дружный хохот карантинщиков безошибочно указывал на его местопребывания. Звали его Прохоров Васька, но он называл себя Васька, Прошкин сын. Ему дали прозвище Сентель. На первый взгляд он казался слабоумным пареньком, а на самом деле был очень остроумным и сообразительным. На побои он отвечал смешной гримасой или шуткой. И Молчан, не в силах сдержаться, хохотал, отчего сам на себя злился за неуместный для командира смех. И уже только поэтому Сентелю от него доставалось больше других. Сентель же, как все заметили, готов был на себя принять не свою вину. «Лишь бы косточки не поломал» – говорил он, улыбаясь сквозь слёзы под сочувствующие взгляды пацанов. Его жалели, и прислушивались к его советам. А он привязался к Сашке Ерёмину. И Сашка, отзывчивый по натуре, тоже привязался к Сентелю, и уже несколько раз заслонил его от побоев Молчана. Молчан это долго терпел, хотя и злился. Но однажды огрел Сашку по спине так, что у того захрустело что-то и он свалился около кровати и долго не мог вздохнуть полной грудью. Пацаны плотным кругом обступили его.

– Попал, Молчан, – сказал кто-то из ребят. – За него заступиться есть кому.

Сашка с большим трудом поднялся и сел на кровать, тяжело дыша и потирая голову.

– Башка гудит, – выдохнул.

– Ты о кровать ей ударился, – подсказал Сентель с таким видом, который не был похож на гримасу: – А ты, падла, – непривычно серьёзно глянул он на Молчана, который смотрел по сторонам с растерянным видом, – погоди, тебе рога отобьют музыканты.

– Остерегайся спать, на дыхалку подушку накинут, – подначил кто-то.

Молчан будто не услышал, и вякнувшие не получили по полной программе. Наоборот, он подошёл к бледному Сашке и проговорил:

– Ты прости, только не сексоть.

– Ну, сволочь, – процедил Сашка, – если хоть одного тронешь, смотри, до зоны если доживёшь, то там тебе будет хана!

Молчан повернулся и быстро вышел из комнаты. С той поры свободно вздохнул карантин, так как Молчан редко появлялся, пропадая в другом конце барака. Но большой радости это мальчишкам не принесло: время пребывания в карантине подходило к концу.

26

Карантинщиков раскидали по отрядам. Процедура такая – всех в баню, потом – кого куда. Сентель применил весь свой недюжинный талант, уморил гримасами воспитателя, чтобы оказаться там, где Сашка. Помогло ещё и то, что воспитателем был добродушный парень.

Второй отряд, куда направили Сашку и Сентеля, находился в середине прочих бараков; здание его напоминало острый угол, у которого в остриё встроено крыльцо главного входа. С правой стороны располагалась дверь. Она с шумом распахнулась, и из неё в строго горизонтальном положении, скользя животом по деревянному полу крыльца, выпорхнул мальчик. Сев на пол и приподняв штанину, малыш стал вытаскивать из коленки занозу. Первое впечатление от прибытия в отряд было получено. Сентель, порывшись в карманах, нашёл ржавую булавку и протянул её малышу. Тот, посмотрев на Сентеля глазами, полными слёз, вскочил и исчез за дверью. Туда же вошёл молодой воспитатель, пальцем поманив за собой мальчишек. Он повёл их по коридору в комнату для воспитателей. В ней стоял сумрак от табачного дыма. За столом вальяжно восседал сероглазый мужчина. Сашка испугался, узнав в нём того, кто их принимал. Это был Мишаня, который, как музыканты говорили, дружил с Молчаном.

– Теперь будем знакомиться, – сказал молодой воспитатель. – Меня зовите Юрий Пантелеевич, а его, – он указал пальцем, – Михаил Фёдорович, старший воспитатель вашего отряда, сам бывший колонист.

– И что, змеёныш, кусаться ещё будешь? – Посмотрел Мишаня на Сашку.

– Нет, – мотнул головой Сашка.

– Я думаю, что не будешь: потому что я зубы тебе выбью.

На этом со знакомством предполагалось, видимо, закончить, но Сентиль вдруг скорчил уморительную рожу. Увидев её, Мишаня рассмеялся, даже закашлялся.

– Где ты, Юра, эту образину нашёл? – спросил он сквозь смех. – Курить хочешь? – Он подал Сентелю папиросу.

Улыбаясь, Сентель собрался было взять её; пощёчина прозвучала так громко, что, казалось, на окнах зазвенели стёкла. Сентель уставился на Мишаню широко распахнутыми глазами.

– Чего смотришь? – прошипел Мишаня.

– Шустрый ты, Мишаня Федя, – кривя улыбку, ответил Сентель.

Почувствовав в тоне сказанного издевательство, Мишаня выбежал из-за стола, как ужаленный, и, подскочив к Сентелю, рубанул его по спине ребром ладони. Сентель низко согнулся от удара, но сразу выпрямился и, продолжая кривить рот в улыбке, и, глядя в глаза Мишани, крикнул:

– Бей, Мишаня Федя, бей, может, ручку отобьёшь.

– Тьфу! – плюнул ему в лицо Мишаня. – Гони их, Юра, в седьмую секцию, я ими потом займусь.

Мальчишки пошли за Юрием Пантелеевичем в конец коридора. По обе его стороны сквозь стёкла над дверьми просачивался тускловатый свет, бликами ложась на стены. Запахло туалетом.

– Это помещение всегда должно быть чистым, – ехидно улыбнулся воспитатель, – иначе попадёте в немилость Михаилу Фёдоровичу. Занимаются его уборкой обычно нарушители, так что сами думайте.

Он остановился у крайней слева двери и открыл её со словами:

– Ваша группа. Самая отпетая. И командира нет; но скоро выберем.

Ряды коек стояли не ровно. Откуда-то из глубины секции появился малорослый подросток.

– Почему не докладываешь, дежурный? – строго спросил воспитатель.

Подросток лениво подошёл поближе. Заспанное лицо его изобразило улыбку. Сашка обратил внимание, что ноги у мальчишки обуты в огромные, явно не по размеру ботинки. Воспитатель повторил свой вопрос. Подросток потянулся и, лениво зевнув, отвечал:

– Ну чё, всё нормально, никого нету, – он залез рукой под рубаху и почесал спину.

– Акулов, – не повышая голоса, спросил воспитатель, – разве так докладывают?

Подросток опустил руки по швам и промямлил:

– Дежурный по секции Акулов. Происшествий нет. Группа в школе.

– Ну, ведь мог же, – похвалил воспитатель. – Теперь постель прибери. И хватит кимарить – царство небесное проспишь, Акулов.

Подросток, не слушая его, уставился на Сентеля, у которого скорчилась уморительная рожица, отражая внутреннее восприятие происходящего.

– Чё уставился? – прошепелявил Сентель. – Слушай, чего говорят.

Акулов, громко смеясь, пошёл заправлять постель. Воспитатель вслед ему крикнул, чтобы он показал новеньким свободные кровати, и вышел за дверь. Сентель подошёл ближе к дежурному.

– И чё смеялся? По носу хочешь?

Он даже поднял руку, но в неё вцепился подбежавший Сашка:

– Не задирайся! Скоро придут другие, навешают.

– Вот, вот, получишь по хребту, – выкрикнул Акулов.

Сентель отошёл. Акулов оказался не злопамятным. Он шустро сменил рваные простыни на грязные, но целые, вытянув их из других постелей, и поправил одеяла.

– Бельё сменено, можете занимать места, – доложил. – Сказав это, он засмеялся. – Пойдёмте, что-то покажу.

Он вышел из комнаты и открыл дверь, что напротив.

– Смотрите, какой порядок!

Сказав это, он вошёл в комнату, пригласив туда остальных. Пол в комнате ярко блестел, как будто натёрт был воском, ряды кроватей выровнены – по струнке, постели заправлены аккуратно.

– Видали! – воскликнул Акулов.

– Тебе чего, Акула, надо? Кыш отсюда! – От окна отошёл дежурный группы с книгой в руке.

– Мы только взглянуть, – буркнул Акулов, поспешно отступая к двери. – У них тепло: все окна в порядке. – С завистью сказал он в коридоре.

Возвратившись в свою секцию, Сашка, внимательнее взглянув на окна, понял зависть Акулы: в их спальне не оказалось ни одного целого окошка, все стёкла из кусков, иные куски отклеились, и в дыры сквозило. Акула, – дать кличку с такой фамилией запросто, – сел на кровать и вынул из-под рубашки чистое полотенце. Потом, покопавшись в кармане штанов, достал нож, переделанный из ножовочного полотна, и, взяв в зубы край полотенца, искромсал его.

– Зачем полотенце испортил? – удивлённо спросил Сашка.

– Было полотенце, а теперь портянки, – весело сказал Акула и, вытащив из ботинок чёрные от грязи ноги, стал их оборачивать. – Во, теперь тепло и мягко. А полотенце это чужое: я стыбрил у тех. – Он ткнул пальцем в сторону соседней секции.

– Когда успел? – удивился Сашка.

– Хочешь жить, вертись. Мишаня говорит: «когда ходите в баню, пополняйте недостающее бельё, у чужих можно красть». И мы пополняемся за счёт чужих отрядов. И за счёт нас пополняют. Вот так. Давай покурим, пока тихо. Поскребём в карманах. У меня газетка и спички есть.

Предложение понравилось; все потрясли карманы, махорки набрали на закрутку. Акула первый затянулся и, передав цигарку Сентелю, пошёл к двери.

– Буду на атасе, – пояснил. – Мишаня меня застукал, так заставил горящий бычок проглотить. Я щёку сжёг.

– Ого, надымили. А если зайдёт кто? – Сашка, перестав курить, стал ладошкой разгонять дым.

– Всегда бояться будешь? Докуривай, – ухмыльнулся Акула. – Но пора в столовку топать. Бежите следом! – Он, махнув рукой, вылетел за дверь.

27

Выбежав из вонючего коридора на воздух, Сашка догнал пацанов. Здание столовой примыкало к клубу, где проводили время его друзья-музыканты: оттуда слышались нестройные звуки духовых инструментов. Сентель хотел было направиться к двери столовой, но увидев, что Акула нырнул за угол здания, пошёл за ним. Чуть отдышавшись, Акула объяснил, что они опоздали, скоро Мишаня выведет отряд из столовой, и если их заметит, то может присоединить к отряду и за опоздание лишить обеда. Подкравшись к окну, он заглянул в столовую.

– Пожрали, выйдут скоро; Мишаня бракует.

– Кого бракует? – спросил Сентель.

– Посмотри сам.

Сентель, высунув в окошко половину лица, увидел, как Мишаня свалил кашу в железную миску с супом.

– Нетронутые порции бракует, – пояснил Акула. – Придётся вам бежать в столовку: я – дежурный, мой обед не тронет, а ваш забракует.

Трое новичков пробились сквозь толпу выходящих из столовой мальчишек и предстали перед глазами Мишани; тот, усмехнувшись, пригласил их сесть за стол.

– Садитесь, мальчики, покушайте, что есть. – Ещё раз глянув на новичков, он вышел из столовой.

Сашка, чувствуя голод, придвинул к себе тарелку, в которой из супа выглядывала каша. Сентель сделал это же.

– Что вы, что вы! Не вздумайте! – перед ними вырос Акула. – Он это забраковал.

– Ну и что? – спросил Сашка.

– Не понимаете? Если кто-нибудь съест забракованное, даже насильно, то его будут называть Помойкой. Нет ничего хуже. Над Помойками здесь издеваются, их здесь за людей не считают. Ещё если кусок хлеба у кого упадёт на пол, его поднимать нельзя, а кто поднимет, Помойкой станет.

Сашка внимательно слушал, постигая тонкости новой жизни. Когда они вышли из столовой, чувствуя от голода сосание в желудке, Акула, сославшись на то, что он дежурит, покинул их. Друзья решили до ужина побродить по зоне. Проходя мимо школы, они мельком заглянули по очереди в окно. Увидели сияющий чистотой класс и аккуратно стоящие парты.

– Учиться погонят… – вздохнул Сентель. – Меня во второй класс. А тебя? – обратился он к Сашке.

– В четвёртый.

– Мне тоже надо бы в четвёртый, но я скажу, что во второй: здесь за двойки, говорят, наказывают. Понял, Сашок?

Они подошли к бане, что располагалась у забора. К торцу её была приставлена лестница на чердак. А чердак – это интересно. Сентель начал обследовать стропила и балку. И не зря! Через короткое время в его руках оказалась чья-то заначка – спички и полпачки махорки. Закрутили две цигарки. Звуки со стороны входа на чердак заставили обоих насторожиться. В проёме показался черноволосый, мускулистый подросток. Он тоже увидел их и, вдруг, вися на первой стропиле и раскачавшись, как обезьяна, перепрыгнул на вторую, а потом – на третью, и, таким образом, добрался до приятелей и спрыгнул перед ними. Обращали на себя внимание его мускулистые руки с кровоточащими ранами. Паренёк, глянув на друзей злыми, смоляными глазами, спросил:

– Понравился табак чужой?

Сентель протянул ему остатки махорки:

– Возьми. Мы не знали, чья махорка. Прости, пожалуйста.

– Ладно, пацаны, – подросток миролюбиво улыбнулся. – Я вас ни разу не видел в колонии.

– Мы новенькие, – тяжело вздохнул Сашка.

Подросток, скользнул понимающим взглядом по Сашке и остановил его на лице Сентеля. Тот скорчил гримасу, подросток засмеялся.

– Давай знакомиться, – он протянул Сашке твёрдую ладошку. – Меня зовут Ланок.

– Сашка.

Ланок взглянул на Сентеля. Тот растерялся.

– Сентелем зови, – ответил за него Сашка.

Познакомившись и усевшись, кто где, малолетние узники колонии принялись раскуривать цигарки и болтать на тему, как сюда попали. Ланок находился здесь год. Отец его – молдаванин, мать – румынка. Детство его прошло в Кишинёве, потом он бродяжничал с родителями, а после смерти отца попал в детприёмник, ну а затем – сюда после отказа от него матери. Без утайки рассказал о себе и Сашка. До Сентеля очередь не дошла: пришла пора ужина.

28

Ланок имел очень крутой нрав. И если решался на что, то не мучился сомнениями, как это бывало часто с Сашкой. За свой характер он расплачивался карцером или побоями, но всё равно мог оскорбить хоть кого, даже начальника колонии. Из-за этого однажды и пролежал в санчасти несколько месяцев с трещиной в черепе. В последнее время Сентель и Сашка сдружились с ним, хоть последний был из другого отряда. Место встреч их – чердак бани, а потом чердак второго отряда, где кровля была без щелей.

Проблема с табаком в колонии была привязана к трудовому воспитанию: за осьмушку махорки в станочном цехе нужно было обточить сто плит, а за пачку папирос – очистить часть формовочного цеха от горячего литья. Крючками из толстой проволоки приятели по несколько часов перетаскивали литьё в наждачный цех. Когда троица встречалась на бане, разговаривали только о побеге. Ланок вспоминал свои неудачные попытки побега, заканчивающиеся побоями и карцером. Теперь друзья собрались бежать втроём. Ланок предлагал немыслимые варианты. Сентель соглашался на любой.

И однажды Ланок забежал в секцию, возбуждённый, с новой идеей. Идея такая: у столовой стоит автомобиль, разгруженный. Так вот – пока шофёр жрёт в столовой, надо, по убеждению Ланка, привязать себя под кузовом, и таким путём выехать за территорию. Сашка назвал план глупым, а Сентель сказал, что от Сашки он ни на шаг, а ещё что с такой рожей, как у него, не убегать надо, а сидеть на одном месте.

Ланок психанул и отправился бежать один. Он залез под автомобиль, но тот стоял чересчур долго, и Ланок, не вытерпев, выбрался из-под него и попал прямо в руки водителя. Отсидев неделю в карцере, он вышел оттуда с обидой на друзей. Встречи прекратились. Когда же Сашка, наконец, увидел его и спросил, что у него с рукой, он поморщился и, спрятав руку в карман телогрейки, сказал, что отморозил её под машиной. После этой случайной встречи к друзьям возвратились прежние отношения, только разговоры о побеге были отложены.

29

Зима в Хакассии лютая, а ещё долгая. Жизнь за колючкой, наполненная матом и побоями, не показалась Сашке тяжелей той, что может оказаться на воле, если убежать, но попасть в тиски страшного холода и голода. Однако случилось событие, поставившее под сомнение это соображение. Командовать их пёстрым отрядом поставили рыжеватого верзилу. Он окружил себя, естественно, шестёрками и мог подкинуть ради порядка любому, чем не отличался от других вожаков. И всё же был он весёлым и напрасно не угнетал. Это Мишане не понравилось, так как подобное поведение командира противоречило методам его воспитания. Недружелюбие это проявилось уже скоро: Мишаня перед строем колонистов харкнул ему в лицо. Не решившись возразить воспитателю, рыжий командир только вытер рукавом плевок. Текущая по лицу слюна вызвала смех у многих. Но Сашка глянул зло на Мишаню и неслышно прошептал: «Скотина!» Мишаня увидел его взгляд. Подойдя к Сашке, он хлестнул его по щеке. Сашка свалился на снег. Поднимаясь и становясь в строй, он с горечью подумал: «Предупреждал же Акула – не портить отношение с Мишаней, бояться его больше всех. Надо убегать».

– Эх, Сашок, – загнусавил, головой покачав, Акула. – Не попадайся теперь на глаза Мишане, чуть что – наряд в туалет.

– Пан или пропал, – хмуро отмахнулся Сашка.

Но отмахнуться от унылых мыслей было трудней. Всё равно попадаться на глаза Мишане придётся. Спасибо ещё, что их воспитатель, молодой очкарик, имея мирный нрав, не был склонен к суровости.

С тёмными мыслями Сашка воевал воспоминаниями. У него теплело на душе, когда он представлял бабушку Агафью. Когда ему виделось её светлое лицо, когда чувствовал её ладонь на щеке, тогда не мог сдержаться от слёз, закрывался одеялом с головой, страшась расспросов и насмешек. Его слабые пока мышцы сжимались в комок, точно готовясь к прыжку: «Бежать! Бежать!». Перед глазами являлись картины свободы, на которых изображены были леса, разноцветные луга и жёлтые поля. Увы, реальность оказывалась пока другой – высокие, с колючей проволокой заборы и покрытая таким же колючим снегом земля.

После занятий в школе, поев, Сашка направлялся в рабочую зону, примыкающую к зоне жилой. Забор рабочей зоны находился вне охранников, Сашка ежедневно, кроме воскресенья, остриём, заправленным на наждаке, успевал несколько раз копнуть землю под забором, после чего оставлял в подкопе железку, присыпав её снежком. Со временем лаз был готов, но побег всё откладывался: было ещё холодно.

Действительно, сурово задули ветра. Сашка, забегал в литейку, на ходу поприветствовав дядю Колю – рабочего, и принимался за привычное дело – зарабатывал пачку минусинской махорки, перетаскивая крюком к наждаку готовые плиты, тисы и поддувала для печей или потел на наждаке, где стачивал края отлитых плит и тисов. Махра была здесь вроде валюты: несколько щепоток её можно было обменять на горбушку ржаного хлеба или кусок сахара у тех, кто занимался на кухне. Сашка пользовался этим, разумно считая, что бежать, не подумав о еде, глупо.

Он упорно готовился к побегу. План был простой: с наступлением тьмы подползти к подкопу до того времени, как загорится прожектор, и пролезть в рабочую зону, закрытую к тому времени и потому безлюдную. Оттуда путь свободен. Сашка зажмуривал глаза, представляя свободу. О ней мечтал и Ланок. К побегу готовились они двое. Но в их план вмешалось неожиданное событие.

30

Учёбу вдруг отменили, и колонистов выстроили на ледяном заснеженном стадионе, что примыкает к рабочей зоне. Сашка, стоя вблизи подкопа, скосил глаза в его сторону и радостно отметил, что присыпанный снегом подкоп не виден.

– Товарищи воспитанники! – между тем, произнёс тихо начальник Д.Т.В.К., голос его дрогнул. Он сжал скулы, выдержал паузу и продолжил, сняв шапку: – Умер вождь, Иосиф Виссарионович Сталин. – По стадиону прошелестел общий вздох, послышались всхлипы.

Колония погрузилась в траур. Вывесили чёрные флаги и окаймлённые черными полосами портреты вождя. А когда начались занятия в классах, учащимся предложили рассказать на память стихотворение о вожде; декламирующие получали пятёрку. Сашка тоже получил пятёрку, процитировав строчки: «Над дубом столетним две птицы летали, один сокол – Ленин, другой сокол – Сталин».

Пока продолжался траур, о побеге не могло быть и речи: внимание к колонистам со стороны воспитателей было особенно большим. Но только лишь сняли траурные флаги, в один из заснеженных вечеров подростки решили бежать. Первым к подкопу ужом подполз Сашка, за ним – Ланок. Сентеля, слабого физически, решили не брать. Ну а молдаванин согласился на побег, несмотря на то, что за ним вот – вот должна была приехать мать. Как-то он Сашке рассказал, почему она отказалась от него: он украл дома деньги, которые за месяц растратил. Но теперь, наверное, она его простила. И всё равно он решил бежать.

– Ну, чё? Я полез, – с волнением в голосе шепнул Сашка. Он уже успел отгрести кучу снега и убрать в сторону железку.

– Сашок, подожди. – Ланок замялся и мрачно глянул на Сашку. – Я пойду назад. Мать приедет. Она же простила меня. Зачем я побегу?

– А что раньше думал? Может, струсил?

Ланок, промолчав, пополз назад. Сашка понимал, что про трусость он сказал с досады: в трусости Ланка не заподозришь. Но делать было нечего; махнув рукой и заново засыпав подкоп снегом, он пополз обратно.

Стремление немедленно бежать на волю пришлось ему преодолеть разумными соображениями: во-первых, бежать придётся одному, Ланок ждёт мать – бродяжку, гадёныш; во – вторых, всё-таки пока морозно.

И вновь потянулись медлительные дни за забором. Чтоб их скоротать, Сашка ударился в учёбу и чтение книг. Он читал серьёзные романы, радуясь, что умом и чувствами дозрел до них. Попытался найти среди мальчишек кого-нибудь, кто разделил бы с ним впечатления о прочитанной книге, но нарывался на насмешки. То ли всеобщее слабоумие, то ли бездушность. Правда, это не касалось Ланка, который жил непонятной для Сашки жизнью.

Как-то Ланок не пришёл на обед. Сашка увидел его, восседающим в окне новой недостроенной бани. Проём окна доходил до крыши. Ланок сидел в окне, повернувшись спиной и опустив голову так, что видны были лишь смоляной затылок и широкие, не по возрасту, плечи. Сашка позвал друга, но тот не шелохнулся. У крыльца школы и у водопроводной башни стояло много колонистов. Сашка незаметно юркнул в здание бани. Солнечные лучи косо ползали по земляному полу, образуя яркие светлые полосы.

– Ланок, что там делаешь? – звонкий голос Сашки прокатился по зданию. – Тебя ищут.

– Т-с-с, – прошипел Ланок, приложив палец к губам. – Не ори, если хочешь, лезь сюда.

– А как ты туда забрался?

– Вот так, – Ланок спустил перекинутую через раму верёвку.

Упираясь ногами в стену, Сашка ловко поднялся наверх и сел около Ланка.

– Чего сидишь голодный?

– Сашка, хана мне – не могу я больше жить в неволе. Не приедет она за мной, это брехня. – Ланок сжал кулак и саданул себя по груди. – Мне не нужно ничего – ни обед, ни школа. Я спрыгну с этой крыши вниз головой, и прощайте мать и братишка!

– Брось, Ланок. Зря не побежал тогда. Но теплей будет – повторим. Что, согласен?

– Спасибо, Сашка, а я подумал, что больше не побежишь со мной. И знаешь, что? Нечего бояться: попки на вышке стрелять не будут – мы малолетки; да и наверняка у них холостые патроны, чтобы только шум был.

– Я тоже так думаю. А теперь на ужин пошли.

31

Наконец-то закончилась медленная поступь зимы. Подтверждением этого стали зелень у заборов и тёплый ветер. Хоть какая-то радость колонистам. Кстати, закончились занятия в школе. Второгодникам завидовали, потому что не нужно будет на следующий год упираться и, соответственно, уменьшится количество нарядов в туалет за двойки. Ланок был в числе второгодников, поэтому чувствовал себя именинником. Однажды он снова пропал. Оказалось, проникнул в лаз и сидел, полуголый, на крыше водонапорной башни. Увидев его, Сашка, сломя голову, полез к нему. Высунув голову в люк, закричал:

– Зачем залез?

– Загораю, лезь и ты сюда.

– А я подумал, ты снова вниз головой собрался.

– Не-е, нам скоро бежать.

Однако, бежать Ланку не понадобилось. Вечером в новом костюме он влетел в комнату и на постель Сашке высыпал из кулька конфеты «Золотой ключик».

– Сашок, я к тебе прощаться: мать приехала. Сегодня уезжаю домой, на Ро-ди-ну!

Неловко обняв Сашку, он убежал. Ночью Сашка не спал. Ему было болезненно жаль себя, потому что за ним никто и никогда не приедет. Бабушка бы приехала, да где ей, старенькой, сама на иждивении живёт; наверное, только и мечтает, чтоб умереть. Ему надеется не на кого. С этой мыслью, вытерев слёзы, Сашка заснул лишь под утро.

Пришли жаркие июльские дни. Как-то колонну подростков четвёртого отряда выстроили во дворе. Мальчишки знали, что случится дальше, поэтому выражение лиц было у всех восторженным. Но воспитатели, не обращая внимания на возрастающее волнение в шеренгах, не торопясь, провели пересчёт заключённых. Из музыкальной комнаты слышалось нудное попискивание трубы. Наконец ворота распахнулись, и колонна потекла к реке.

Первое купание! Солнце подтянулось к зениту, от зноя щедро осыпались солёными каплями пота лица подростков, а рубашки под мышками и на спинах взмокли. Зелёные просторы, полноводная река – этот вид свободы не на шутку взволновал мальчишек. Все разделись и окунулись в холодную по сравнению с жарким воздухом воду; ощущением иной, полноценной жизни наполнились души их! Вместе с речными волнами, упирающимися в грудь, Сашка почувствовал удары тоски по воле. Надо бежать! Бежать, хотя и одному. Впрочем, одному бежать даже лучше: если поймают, то поколотят и забудут, а если побег групповой, то будут истязать долго, доискиваясь, кто зачинщик. Хватит колебаться, сегодня же побежит! Не заготовил продукты? Пустяки – всё-таки лето.

Медленно шло время до вечерней проверки. Сашка побывал в цеху, где включил в последний раз, – он на это надеялся, – круглый наждак и подправил и без того острый конец «продыха». Сунул его в карман, где у него хранились полпачки махорки, газетка и спички. Наконец дали отбой. Сашка залез под одеяло, оставив на себе рубаху и брюки.

Стало темнеть. Сашка прислушался. Все спали. Он прокрался в коридор. В его конце, в вестибюле, располагался столик, положив голову на который, безуспешно боролся со сном охранник. Всё шло нормально: в туалет не запрещалось ходить и ночью, а там Сашку ждало давно разбитое окно. Одним прыжком он взлетел на подоконник, и вот уже змеёй пополз вдоль здания. Подгоняемый частыми ударами сердца, он достиг присыпанного мусором подкопа. С вышки не увидели, как он пересекал территорию, уже освещённую прожектором. Но подкоп обсыпался, и в него пролезла лишь рука. И железки не было. Неужели опять сорвалось? Пальцами подкоп не расширить. Сашка вспомнил про «продых». «Выручай, родной!». Высококачественная сталь гнулась, но всё же выворачивала куски щебня и кирпича. Он упорно копал, пока руки не онемели. «Может, протиснусь» – подумал. Ура, голова пролезла! Он сжался и пополз дальше. Спина почувствовала нижнюю доску забора. Дёрг, дёрг – ни туда, ни сюда. Влип! Дышать стало трудно. Он из последних сил рванулся и, ободрав о забор спину, вылез обратно. Отдышавшись, снова стал ковырять. Теперь сделал лаз основательно. И ему получилось выбраться! Вот она – никем не охраняемая часть зоны! Пока добрался в темноте до следующего забора, больно поранил босые ноги – тяжёлые ботинки он оставил у кровати, опасаясь, что в них бежать будет трудно. Преодолев забор, он устремился в сторону реки, нёсся с каким–то остервенением, и всё бежал, пока оставались силы.

Силы оставили его у воды. Отдохнув, он пошёл по речному песочку. Исколотые подошвы ног жгло, как будто ступали на битое стекло. Он шёл и думал о том, что в семь часов на поверке откроется побег, в восемь запишут в личном его деле о случившемся, и сразу же сообщат в милицию. Вокзал и речной порт будут о нём знать. Тьма плотно окутала берег. Сашка, решив её переждать, лёг у куста и задремал.

32

По небу разлилась синь. Утро спросило Сашку: куда теперь ему идти? Казённые брюки и чёрная косоворотка, да ещё специфическая короткая стрижка – портрет беглеца из колонии. В Абакан не сунешься. Перебегая от леска к леску, Сашка не отходил от реки. Солнце поднималось, начинало греть. Вдруг беглец заметил движение у воды и мгновенно кинул себя в траву. Но когда присмотрелся, то усмехнулся: к нему шёл возможный спаситель. Им оказался плечистый подросток, судя по его телодвижениям, спортсмен. Он бросил на песок фуражку, обнажив копну ярко – рыжих волос, стянул с тела клетчатую рубаху, с ног – жёлтые, со шнурками, полуботинки, следом – брюки и трусы. Пробежавшись по кругу и помахав руками, он кинулся в реку. Плавал подросток отлично: через несколько минут был уже на середине реки. «Шустрый, быстро догонит» – невольно подумал Сашка, взглянув на пораненные ноги. Но шанс упускать было нельзя. И когда течением пловца отнесло на значительное расстояние, Сашка выскочил из-за куста и, сдирая с себя на ходу казённую робу, подбежал к лежащей на песке одежде. Брюки Сашке оказались велики, зато впору пришлись полуботинки. Спортсмен увидел воришку и стал отмахивать к берегу. Сашка, как заяц, запрыгал через кусты. Рыжий понёсся за ним, мотая, как бык, огненной головой. И уже приблизился. Сашке пришлось остановиться; сжав в руке острый «продых», он двинулся навстречу парню. Не добежав до Сашки несколько шагов, тот стал.

– Давай, подходи, жду, – сняв фуражку, а в другой руке сжимая «продых», Сашка шагнул парню навстречу.

Тот сначала попятился, поняв, что имеет дело с беглецом из колонии, а потом пустился бежать. Достигнув воды, он бойко поплыл, выкрикивая ругательства. Сашка насмешливо помахал ему фуражкой. Он был спокоен, но это лишь с виду. Лишь выйдя по лесочкам к захолустным улочкам, он пришёл в себя. Постоянно попадались прохожие. Сашка старался опускать голову. Впрочем, никто не обращал на него внимания, хотя ему казалось, что это не так. Только когда встречный милиционер прошёл мимо него, он успокоился.

Вдали нарисовался корпус вокзала. Сашка просунулся через ветхий забор в чей-то огород и просидел там до вечера, выглядывая из зарослей пахучей конопли. Уже в сумерках он достиг первых станционных построек, откуда несколько часов наблюдал за милиционерами, сновавшими по перрону. И обратил внимание на то, что если подходил новый состав, то по обеим его сторонам немедленно появлялись их ярко-красные фуражки. Уже пришло и отъехало несколько пассажирских поездов, и постоянно последний вагон оказывался у тупика, где лежал на боку старый грузовой вагон. Сашка перебежками добрался до него. Между землёй, поросшей мелкой травой, и боковой стенкой вагона было пространство. В него и юркнул Сашка. От нечего делать он посчитал копейки, оказавшиеся в кармане пловца.

И опять последний вагон пассажирского поезда стал напротив. Сашка выглянул и едва не попал в руки проходившего мимо сотрудника. Он нырнул обратно, на его глазах появились слёзы. Как же ему вырваться из Абакана? Он склонился на какую-то тряпку, усталость и волнения взяли своё, он уснул. Разбудил его луч солнца. Он грел ласково, и Сашка снова уснул.

Кто-то толкнул его в ботинок. Сашка вскочил, как ужаленный, и головой стукнулся о вагон, фуражка его упала на землю. Опираясь на локотки, на него смотрела синеглазая маленькая девочка. На ней были джемпер и короткая юбочка. Они долго смотрели друг на друга.

– Чё лазишь, где попало? – нарушил молчание Сашка, оценивший, что перед ним ученица третьего или четвёртого класса.

– А ты сбежал из колонии? – тоненьким голоском пропела девочка. – Мне мама сказала, что кто-то сбежал, поэтому много милиции.

– Сама-то чего здесь лазишь? – спросил Сашка, не думая возражать.

– Моя мама работает в буфете – затараторила синеглазая. – А под этим вагоном кошка жила с котёнком; второй день её нет, и котёночка увела, одна тряпочка осталась. Ой, ты ведь голодный? Хочешь, принесу поесть?

– Ладно. Но гляди, не проболтайся. – Сашка благодарно посмотрел на девочку. – На вот мелочь – папирос штучных принеси и спички.

Девочка убежала, а Сашка остался в тревожном ожидании. «Если проболтается, не убежать. Может, перебраться в другой конец вагона?». Но вот синеглазка с разбегу нырнула под вагон. В руке она держала бумажный кулёк, из которого посыпались булочки и пирожки. Папиросы она сжимала в другом кулачке, из-за них даже локоть ободрала. Как добрая хозяйка, она положила на траву бумажку из-под кулька и аккуратно разложила булочки, кусок колбасы и пирожки с капустой. Сашка накинулся на еду. С жадностью умяв половину продуктов, остальное положил в кулёк. И после этого посмотрел на девочку.

– А я боялся, что про меня расскажешь кому-нибудь.

– Спрашивали; меня усатый милиционер, дядя Гриша, спрашивал, – она показала пальчиком, в каком месте у милиционера усы. – Он около мамы дежурит. Меня по голове гладил и спрашивал, не видела ли я мальчика в чёрной одежде, маленького роста. Я соврала, сказала, что не видела. Ты же не в чёрной одежде, значит, я только немножко соврала.

– Молодец. А что ты сказала маме?

– Рассказала всё, и что тебя нашла, и что ты голодный. Она мне насыпала еды, и папиросы дала, а мелочь вернула.

– Спасибо ей. Особенно за курево.

– Мама сказала, что в колонии сидят те, у кого нет дома. Это правда?

– В общем – да. Слушай, узнай, скоро ли следующий поезд?

Девочка кивнула головой и выползла из-под вагона; через короткое время вернулась.

– Придёт Красноярский. Поедешь?

– Ждать опасно. Попытаюсь.

Когда подошёл поезд и пассажиры, суетясь, поспешили на посадку, Сашка решил размяться. Карманы его топорщились от папирос, спичек и еды. Но, высунувшись из-за укрытия, девочка пискнула:

– Прячься: идут!

Сашке пришлось снова забиться под вагон. Укрытие, конечно, хорошее, но оно и настоящая ловушка, стоит милиционеру наклониться и глянуть под вагон. Но милиционеры прошли мимо.

Поезд в это время поехал. Сашка, решившись, выскочил из-под вагона, наспех пожав ручку девочке. Он бежал по шпалам, не без основания боясь споткнуться. Если споткнётся – провал, так как его уже приметили красные околышки, и один сотрудник, спрыгнув с платформы, побежал за ним. Это был высокий дяденька с ходулями, прыгающими через две-три шпалы. Один только метр отделял Сашку от буферной тарелки вагона, и метров пять – от дядьки, который, матерясь, приближался. Поезд набирал ход, и до него было уже метра три. Сделав отчаянное усилие, Сашка дотянулся-таки до вагонной тарелки и ухватился за неё мёртвой хваткой. Но и сотрудник, постаравшись, приблизился и успел ухватить Сашку за ногу. Сашка понял, что если отцепится, то разобьёт голову о шпалы. И он отчаянно лягнул милиционера свободной ногой, попав ему по носу. Охнув, милиционер дёрнул его за ногу, однако остался ни с чем, если не считать полуботинка, которым он с досадой швырнул, злобно крича, в удаляющийся вагон. А Сашке радоваться было ещё рано: сесть на буфер у него не хватало сил. «Надо отдышаться, отдохнуть» – подумал он, сбросив с ноги уже не нужный второй ботинок. Последний вагон качало, и, словно маятник, раскачивался Сашка. Руки его онемели в локтевых суставах. Поняв, что ещё минута, и он погибнет, ему удалось, с помощью раскачивания тела, закинуть одну ногу на буфер и, наконец, лечь на него грудью. Руки, ноги и тело – всё дрожало. Отдышавшись, он переместился на крышу вагона и лёг на спину. Спасён! Обнимая взглядом голубое небо, Сашка ликовал. Теперь значительно дороже воспринималась им свобода. Папиросы, кроме одной, были переломаны. Закурив кое-как на ветру, он почувствовал, что ощущение радости сменяется заботами. Главное – это не попасться в руки блюстителей порядка, которые на следующей станции будут его ждать, чтобы отправить в колонию. И надо было определиться: куда ехать.

Подумав, он решил заглянуть к тётке Анне – узнать у неё о бабе. Вспомнил адрес – улица Кирова, дом сорок восемь. Ачинск проехали ночью. Дополнительного наряда милиции на перроне Сашка не увидел. Не доехав до Красноярска, он спрыгнул на ходу и в город вошёл пешком.

33

Побродив по улицам, Сашка, наконец, отыскал дом семьи Анисовых. В сенях почувствовал запомнившийся запах примуса, в доме услышал тот же хрипловатый голос Анисихи. Её супруг восседал на кривом стуле перед пустой уже бутылкой, гаркая что-то. Выпученные глаза его уставились на Сашку. Но вопрос ему задала Анисиха:

– Чего явился? Нет ваших тут никого. Анна убралась к сестре, в Омск.

– А, может, я с дядей Колей поговорить хочу. – ответил Сашка, и подумал: «И тётя Нюра в Омске…»

– Ба-а! – загудел Анисов, – Вовка приехал!

– Не Вовка, а Саша, – прошипела Анисиха.

– Всё равно… Чего надо, меня спрашивай, – махнул рукой Анисов. – А ты дай мальцу деньгу, пусть за горючим слетает, какой разговор всухую?

Анисиха как будто только и ждала этого от мужа: подпрыгнула с табуретки, швырнула нож в ведро с очищенным картофелем и шмыгнула в комнату, где зашелестела бумажками.

– От первой отказываться нельзя, – подмигнул Анисов Сашке, когда тот сбегал за поллитровкой.

Передёрнувшись, Сашка медленно выпил полстакана водки. Голова у него закружилась, и он налёг на картошку с солёными огурцами и хлебом.

– И куда путь держишь? – спросила Анисиха, улыбнувшись загадочно.

– Да я…

– Ни к чему тут фантазировать, я знаю про колонию. Так чего ты здесь?

– Сбежал…

– Наплюй и размажь, – встрял в разговор Анисов.

Он стукнул в грудь себя ладонью и громко загудел: «Я Колян – ураган…»

– Закусывай, старый хрен, – толкнула его локтём Анисиха. – Свалишься.

Аниисов оглушительно саданул обеими кулаками о стол и заорал хриплым басом: «Мой паровоз, вперёд летит…» Сашка растёр руками глаза: усталость брала своё. Тогда Анисиха показала ему на чулан, а сама тоже запела про паровоз. Сашка устало упал на старое тряпьё, лежавшее на полу чулана, и уснул.

Разбудили его яркие лучи утреннего солнца, бойко пронзившие пыльное оконце чулана. «Шух – шух – шух» – шумели за окошком голуби. Шумел и примус, в чулан проник запах керосина. Сашка потянулся. Хорошо было, проснувшись, не слышать голоса командиров и воспитателей, не получать пинки. Чувство свободы было необыкновенно сладостным! Жаль только, что ни на миг не уходило беспокойство. В его неопределённом положении невозможно было не думать о грядущем дне: за душою ни денег, ни документов.

Завтрак прошёл в глубоком молчании. Выпив чай и съев булочку, намазанную маргарином, Сашка посмотрел на хмурое лицо тётки, не выпускающей изо рта дешёвой папироски: пора была узнать, с кем и как живёт бабушка.

– К бабке Агафье надумал? – спросила его догадливая Анисиха. – Они с Анькой живут. Анька, кажется, работает. А мамаша твоя убралась из Омска с новым мужем, и с ними Вовка. Такие новости. Ты, конечно, не знаешь ничего. Адрес Аньки у меня есть, а адреса мамаши – нету. Да он тебе и не нужен: не поедешь к ней. А к бабке на что поедешь?

– Мне бы хлеба или сухариков… Я без билета, – Сашка постарался улыбнуться спокойно.

– Вот что, – Анисиха приблизила к Сашке морщинистое лицо. – В тайге полно шишек и земляники. Мальчишки продают – на рубль две шишки. Земляника и того дороже. Бери ведро и мешок, и езжай, куды все ездют. Продашь – и на билет будет и на мягкие булочки.

– Давай мешок и ведро! – Сашка вскочил, как угорелый.

– Какой прыткий, – улыбнулась Анисиха. – Время не раннее, а дорога далёкая. Нужно ехать рано утром. Завтра поезжай. Примерь штиблеты, вон они у двери, старые, правда, но босиком по лесу ходить нельзя.

Чтобы скоротать день, Сашка отправился к воде, шлёпая поношенной обувью. Невдалеке текла маленькая речка Кача, но он направился дальше, к Енисею. Вернувшись к вечеру, поел варёной картошки с ржаным хлебом и завалился в чулане, попросив разбудить пораньше. Выспавшись прошедшей ночью, спал он плохо, проснулся сам рано. Наткнувшись в сенях на ведро, из которого выглядывал мешок, он схватил его и побежал к вокзалу.

Вдали, там, где Енисей, было светло, но у вокзала стоял туман. На перроне, несмотря на ранний час, шумела толпа – ягодники, шишкари. Беспрерывно проезжали поезда – пассажирские и товарные, но толпа оставалась на месте. Одна моложавая бабка расхваливала места, где, по её рассказам, растёт уйма земляники; возле неё уже собралась толпа. Сашка решил из виду не упускать бабку. Наконец, остановился ожидаемый всеми пригородный; в считанные минуты крыши вагонов были облеплены людьми – все с вёдрами, мешками и корзинами. Сашка уселся около бабки, у которой не заканчивались хвалебные басни о ягодных местах. Молодой парень спросил её, а есть ли кедры там, на что она ответила, что шишки подальше, не доходя до Лысой горы. «Только в медвежий лог не спускайся, – предостерегла. – Там малинник, любимое место медведей». Сашка решил идти за бабкой, досадуя, что похвальбой она привлекает к себе лишних людей.

Поезд шёл не быстро. Встречный ветер сметал с крыш паровозную пыль, но на подъёме пыхтящий паровоз снова начинал сильно дымить, и дым густо обволакивал вагоны, лез в ноздри и глаза. Послышался чей-то крик, кто-то запел блатные частушки. С соседней крыши на ходу ловко перепрыгнули три подвыпивших мужика, в хромовых сапожках, с наколками на руках. Один из них, покачнувшись, облапил пожилого мужчину и чуть не свалил его с крыши. Мужчина промолчал, но бабка, испугавшись за него, громко завизжала и крикнула, обращаясь к пьяному: «Побойся Бога, чуток не скинул!» Больше она ничего не сказала, но и этого было достаточно: пьяный, подойдя к ней, пнул её ведро. Оно покатилось к краю вагона, бабка метнулась за ним, чтобы поймать, и через секунду она и ведро свалились вниз. Люди, сидящие на крыше, обескураженные случившимся, вытянули шеи. «Живая! – радостно крикнула женщина. – Сидит на шлаке и кулаком машет». Послышался смех. А эти трое, усевшись на крышу, закурили, постоянно плюясь под ноги.

На полустанке под названием «Снежница» половина крыш освободилась. Сошёл и Сашка, который был под впечатлением происшедшего. Спросив у шишкарей, в какой стороне Лысая гора, он углубился в тайгу.

34

Таёжный лес встретил Сашку приветливо – ароматом хвои и радугой красок. Под кронами кедров и елей, казалось, прятался ожидающий своё время вечер, ложась тенью на невысокую траву. Вблизи подножья Лысой горы, напоминающей холм, причём, не лысый, Сашка заметил обломки давно, видимо, разбившегося самолёта – куча дюраля и ржавые части. Рядом рос громадный кедр, от середины усыпанный шишками. Вытащив из ведра мешок, Сашка решил начать сбор урожая, а заодно и подкрепиться орехами – голод уже давал о себе знать. Но в мешке он обнаружил приличный ломоть хлеба и палку ливерной колбасы. «Тётка добрая, хоть и пьяньчужка» – подумал он, с жадностью набросившись за еду.

За кедром тянулась поляна, и даже издали было видно, как обильно она усыпана земляникой. Оставив кедр на потом, Сашка дожевал последний кусок и принялся за ягоду – три горсти в ведро, одну в рот. Спелая, запашистая! Ягоды было очень много, Сашка даже ни разу не встал с колен, лишь переползал с места на место. Спину его прожигало солнце; мелкие мухи лезли в глаза, вместе с каплями пота мешая смотреть; в плечо куснул слепень. Но это были мелкие издержки – он ощущал полный покой души, сливающейся с красотой природы. Колония как бы отодвинулась далеко-далеко. За недолгое время он насобиоал половину ведра. Кедр терпеливо ждал его. Разувшись, Сашка допрыгнул до нижнего сука и полез, как по лестнице, вверх, наступая на прочные основания ветвей. Шишки были густо-смоляные и от тряски ветвей не сыпались, приходилось каждую срывать. Когда он спустился вниз и собрал лесное богатство, рассыпанное по траве, оказалось, что набрал почти полный мешок. Достаточно – нелегко и так будет тащить. Он присел на траву, довольный качественно и быстро проделанной работой. Вспомнил про бабку. Где она сейчас? Что-то говорила про «Медвежий лог», который под «Лысой горой». Говорила, что там много малины. Он присмотрелся и, в самом деле, различил кустарник. Но ещё она что-то говорила о медведях. Страшновато, но так охота поесть ягоды. Оставив около кедры мешок и ведро, он спустился к малиннику. О, сколько спелой ягоды! Бардовая, брызнула она в Сашкин рот медовым соком. «Какие богатые края! – подумал он. – Не то, что в Омске». Он ел ягоду, но ему казалось, что досыта наесться этой сладости невозможно. Наверное, вместе с ягодами съел он и чувство опасности, всё дальше спускаясь в лощину. И всё спускался, пока не увидел огромную мохнатую лапу и не услышал короткий рык. В веках укрепившееся чувство страха животных, природою предназначенных для съедения хищником, понесло его галопом прочь, он даже не вспомнил после, куда бежал. Опомнился далеко от лога; осмотревшись, увидел, что погони нет. Первая мысль – плюнуть на добро и убираться восвояси. Но преодолел страх. Осторожно, почти на цыпочках он добрался до большого кедра, высота которого позволила его быстро отыскать. С великой радостью нашёл оставленное добро в целости и сохранности: сытый мишка не унюхал его спелую землянику.

Нелегко было всё это добро тащить по бездорожью к станции, но Сашка не выбросил ни одной шишки. Обратно доехал в товарняке на тормозной площадке, куда его пригласили три тётки – ягодницы, уже обосновавшиеся до него.

Дома ждала его знакомая картина: Анисов сидел перед бутылкой, Анисиха – рядом. Посмотрев на ягоду, которая несколько утряслась, и на шишки, Анисиха приветливо улыбнулась и похвалила Сашку. Поев картошки с солёными огурцами, Сашка ушёл в чулан. Анисов в этот раз ему ничего не сказал и водки не предлагал, а сидел в глубокой задумчивости или дремал.

35

Шишки и ягода были проданы Анисихой оптом, и деньги, честно заработанные Сашкой, оказались в его кармане. Анисов на прощанье налил ему полный стакан водки. Сашка, окрылённый мыслью, что впервые будет ехать как пассажир, а не болтаться на крыше вагона, отправился на вокзал. Купил билет без места. На некоторых станциях он выходил на перрон и покупал у старушек солёные огурцы, пирожки и варёную картошку. Хрустя огурчиками, он чувствовал себя спокойно. Но на больших станциях носу из вагона не высовывал. Зато во время движения поезда пил чай с сахаром или азартно резался в карты с попутчиками.

Омск поезд прибыл утром. Сердце Сашкино забилось быстрей, когда он увидел знакомый силуэт большого города, обтекаемый рекой Иртыш и разрезанный речкой Омкой. Как в прежние годы, пробегали близ вокзала трамваи и автобусы. Пройдя с толпой через зал ожидания, Сашка вышел на привокзальную площадь и, не испытывая судьбу, то есть торопясь покинуть место, насыщенное красными околышками, впрыгнул в первый трамвай. Покупая билет, спросил кондукторшу про адрес, который написала ему Анисиха. Сошёл на остановке «Городок водников»; дальше предстояло ехать ему на автобусе, который в захолустье, где проживала его бабушка, ходил, как пояснила кондукторша, очень редко. Решил идти пешком.

По сторонам асфальтной дороги пушились яркой зеленью ветви берёз и клёнов. От автобусной остановки «Сибаки» дорога шла круто вверх, открывая чудесный вид на полноводную реку, виднеющуюся в километре отсюда. Были видны баржи, пароходы, которые, из-за расстояния, казалось, не плыли, а стояли на месте. Часа через четыре, проголодавшийся, он нашёл нужный барак и прошёл робко по длинному коридору, насквозь пропахнувшему квашеной капустой, чем-то подгоревшим и помоями. По номеру нашёл дверь. Она была приоткрыта. Волнуясь, вошёл. Сидя на табурете, бабка Агафья костяным гребешком расчёсывала седые пряди.

– Баба… – позвал он тихо.

Она испуганно оглянулась; гребешок стукнул об пол. Сашка кинулся к ней, обнял дрожащие плечи и давай целовать мокрые, в слезах, глаза. Сколько времени мечтал он об этой встрече! Во всём многолюдном мире любил он одного лишь человека, и лишь один человек любил его.

«Как постарела… Раньше чем-то болела, хоть не жаловалась; наверно, сейчас болеет сильней» – мелькнуло в голове у Сашки.

– Ну, что ты, баба, плачешь? – прошептал он.

Старая Агафья всхлипнула ещё раз. Потом прижала Сашкину голову к груди и начала рассказывать о том, что жить им приходиться на Васькины сто рублей, которые он каждый месяц присылает; Анна устроилась на работу в гарнизонный буфет, но работа у неё не клеится: то леденцы слипнутся, то колбаса протухнет. Квартира эта принадлежит его матери, но теперь она далеко – вышла замуж и уехала. И если б не Анна, она сама бы уехала к сыну.

В приоткрытой двери мелькнула рыжая чёлка, в комнату вбежала рыженькая девочка. Её личико отличалось худобой и бледностью.

– Знакомься, это твой двоюродный братик Сашенька, – улыбнулась бабка.

– Как тебя зовут? – по-взрослому девочку спросил Сашка.

– Тёма… – засмущавшись, ответила девочка.

– И где ты была, Томочка? – спросила бабка.

– У мамы, пряники и конфеты ела.

Сашке стало жаль болезненную бледную малышку, которая, оказывается, была его двоюродной сестрой. Пришла Анна. Увидев Сашку, она всплеснула руками, обняла и расцеловала его. И со вздохом произнесла:

– Что же делать? Как жить-то будем, а? На что?

– Я работать пойду, – заявил Сашка.

– Какой из тебя работник, – вздохнула бабка Агафья. – Ксении напишу, поможет пусть. Адрес у нас есть. Она Горелова теперь. Может, поможет, может – нет.

36

Сашке выкроили деньги на штапельные брюки и парусиновые штиблеты. Вскоре он подружился с жившими в этом же бараке двумя братьями, и стал захаживать к ним. Его там старались подкормить, зная о бедности его семьи. А ещё познакомился он с Вадиком – высоким, худосочным подростком. Вадик имел злое выражение лица и был дерзок. Но когда Сашка узнал его поближе, то понял, что это – показуха. Вадик – сын военнослужащего в отставке, имел младшего брата и сестричку. Сашка стал бывать и у него. Мать Вадика, красивая, моложавая женщина средних лет, обычно в мокром переднике возилась то с бельём, то с тарелками и кастрюлями на кухне. Отец же любил выпить. Поил и сына. Иногда Вадик приходил на речку с начатой бутылкой водки. И тогда братья шли за закуской, и создавалась шумная компания подростков. Сашка был в их числе.

Лето катилось к закату. Нельзя сказать, что Сашке нравилось жить у бабки на халяву. Порой с друзьями он разгружал вагоны с овощами и фруктами. В последний раз, например, разгрузили вагон с арбузами. Сашке давно хотелось купить бабе Агафье новое платье.

Но тут случилось то, что никто не ожидал: пришёл перевод от Ксении. Бабка дрожащими руками пересчитала деньги и завела разговор с Сашкой.

– Ну, вот что, Сашок, на билет хватит; а булочек и оладушек на дорогу я тебе напеку, езжай к мамочке.

– Ты что, баба! – Сашка глаза выпучил. – Как ехать к ней? Она же меня сдала в колонию! Не поеду!

– Так она написала, что жалеет об этом, – в разговор встряла Анна. – Езжай, не кобенься.

– И от своих друзей отобьёшься, от непутёвого дылды, – добавила бабка. – Езжай, горюшко ты наше.

– Правда, пожалела? – спросил Сашка, недоверчиво взглянув на Анну.

– Что она, нелюдь, что ли. Она мать. Езжай, а там поглядишь; если что не так, то дуй обратно, трудно будет, но не в колонию же возвращаться.

Не верил Сашка в доброту сволочной матери, но как он мог навязываться семье, и без того терпящей нужду. Он подошёл к бабке, обнял её ласково и сказал:

– Я поеду.

37

Сборы были недолгими. С адресом мамочки, билетом и кой – какими продуктами Сашка покатил на юг. Пока добрался до Ташкента, бабкины булочки и пирожки съел, деньги потратил. В кармане звенели последние тридцать копеек. На них он купил на вокзале половину арбуза и ржаной хлеб. Поел, сидя на железной скамейке, под каким-то деревом.

Стоял тёплый вечер. Сашка ждал пригородный поезд: мамочка жила в городишке, вблизи Ташкента. Поезд туда должен был идти утром. Некстати заморосил дождь, повеяло прохладой. Чтобы не замёрзнуть, Сашка прогуливался у вокзала, не рискуя заходить в него, где наверняка шныряет милиция. Мимо пробегали новые троллейбусы. Хорошо бы в одном из них погреться и посмотреть город, но не на что было взять билет. Так что всю ночь он проходил, думая о непутёвой жизни, в которой немного мог вспомнить хорошего. Подобные размышления подстёгивала, видимо, намечающаяся встреча с мамочкой. Настроение – ноль. Наконец-то объявили посадку. С ловкостью, привычной для бродяги, он оказался на крыше; на ней и доехал до места.

Было ещё рано, и спросить, где улица Карла Маркса было не у кого. Но ему повезло, и, недолго проплутав, он очутился на нужной улице. Стали появляться прохожие; почти все поглядывали на Сашку подозрительно.

Но вот и нужный дом. Трёхэтажное здание. Во дворе его раздался крик: «Есть кисла молокё-ё-о!» Стукнула дверь, открылось окно, стали появляться люди во дворе и на балконах. Сашка, преодолевая волнение, поднялся на третий этаж, оглядывая номера, прибитые к дверям. Найдя нужную дверь, хотел уже позвонить, но отдёрнул руку и выскочил во двор. И поплёлся в сторону от дома, упав духом. Мамочкино злое лицо наплыло на него. «Вряд ли хочет меня видеть. Деньги прислала не мне, это ясно…» Но выхода не было, придётся возвращаться. Он постарался вызвать в душе хоть какие-то родственные чувства к мамочке и брату, но не получалось. Было одно любопытство – как встретят, насколько зло она глянет на него. Невольно созрел план: вернуться, отстираться, пожрать, попросить рублей пятнадцать на обратную дорогу, и уехать. «Чтобы от меня избавиться, они и больше дадут».

Не спеша, из дворика трёхэтажного здания вышел паренёк. Чем ближе он приближался, тем больше Сашка убеждался, что видит брата. А тот, не дойдя метров пятнадцать, остановился и, растерянно улыбаясь, спросил:

– Сашка, ты?

Оба почувствовали себя неловко. Пауза затянулась. Брат был выше Сашки на голову. Красивое, как у девчонки, лицо, на щеках румянец, видимо, от волнения. Выглядел он франтом: красный, с ворсом, шарф окружал его шею и свисал на новое осеннее пальто, небрежно распахнутое. Наконец Вовка опомнился и, взяв брата за локоть, потащил к дому. А Сашка невольно подумал, что хоть его брату досталась нормальная жизнь. Думая так, он всеми силами подавлял в душе обиду, внушая себе, что брат тут не причём, ему просто повезло. Вовка толкнул дверь и радостно крикнул:

– Смотри, мамочка, Саша прибыл!

«Только без слёз, – подумал Сашка. – Ничего я ей не простил…» В прихожей запахло нафталином; белая, как мраморная, дверь, ведущая в комнату, открылась, появилась мамочка. Стукнув ладошками себя по выпуклой груди, она скрестила пальцы и хрустнула ими. Из груди её вырвался то ли вздох, то ли вопль.

– Саша, Саша! – позвала мужа она. – Посмотри, какой обормот к нам прибыл. Боже мой! – застонала. – Дура мать тебя прислала? – выпучила она на Сашку глаза.

Переминаясь с ноги на ногу, Сашка не мог найти слов для ответа. А она смотрела на него змеёй. Сашка уже хотел было удалиться, ударив дверью, но из зала раздался голос:

– Что ты так, Ксеня; ничего страшного не случилось. В конце концов, это же твой ребёнок.

Она ушла в кухню и там, слышно было, чиркнула спичкой – закурила. Брат помог снять с Сашки одежду. Снова вошла мать.

– Куда вешаешь грязные тряпки? – простонала она.

Сашке снова захотелось уйти. Вспомнил, что мамочка отказалась от него, и из-за этого он перенёс столько. Но сдержался. Помыл руки; и ему разрешили пройти в кухню и сесть за стол. Ксения со страхом поглядывала на наколки на его руках. На левой кисти красовалось пронзенное стрелой сердце, на правой руке был якорь. Еда на столе – гороховая похлёбка и тонкие ломтики хлеба. Сашка без аппетита жевал, ёжась от взгляда мамочки. Вовка весело поглядывал на брата. Вдруг Ксения крикнула мужу:

– Саша, а давай купим билет ему, пусть сегодня же отправляется. Зачем нам этот нахлебник?

– Брось, в конце концов! – ответ был явно резкий.

Ещё не видя отчима в глаза, Сашка почувствовал теплоту к нему, хоть и пожалел, что тот не согласился купить билет, потому что понял, какая «весёлая» жизнь ожидает его.

38

Братья обычно прогуливались по проспекту Карла Маркса. Сашка – бывший беспризорник, брат – одетый с иголочки комсомолец. Их сопровождал аромат увядающих листьев, а ещё сыпались с деревьев зрелые семена и разбивались о мостовую, извергая кислый запах. Братья подружились, но слишком откровенных разговоров не получалось: Сашка не смог бы рассказать ему про свои злоключения без интонации обиды на судьбу. Отчим Сашке понравился. Когда он случайно сталкивался с ним в кухне или в коридоре, тот обычно трепал его за волосы, а как-то сказал, что пусть не боится он своей мамочки: «она ничего серьёзного не предпримет, только побесится, но ей скоро надоест это». Он ходил в военной форме, которая нескладно висела на нём. На лицо моложавый, был он сутул. И закореневшую грусть таил в складках лба и морщинах лица. Он часто приходил под хмельком, улыбался виновато, невнятно объяснял что-то и, не надоедая никому, заваливался спать. Мамочкина ругань тогда слышна была до ночи. Сашке добротой и безволием он напомнил Скачкова.

Завершалась вторая неделя пребывания Сашки под родительской крышей. И с каждым днём, он это чувствовал, зрела в мамочке ненависть к нему. Иногда она вышагивала по комнате, ломая руки и нашёптывая накрашенными губами: «Что делать? Как дальше жить?» Сашка пока находил в себе силы терпеть, но испытывал всё большее отвращение к ней.

Одет он был в Вовкины обноски. Утром Вовка отправлялся в школу, отчим уходил на работу, исчезала и мамочка. Она всё чаще говорила Сашке о том, что необходимо ему устроиться на работу. При этом, добавляла: «Кормить и наряжать не собираюсь».

И Сашка отправился на поиски работы. Ему исполнилось четырнадцать, однако ростом он был маловат. Уходил из дома утром вместе с Вовкой. Брат отдавал ему половину бутерброда с маслом, которым его наделяла мамочка. Проводив Вовку до школы, он отправлялся по учреждениям. Побродив без толку, шёл встречать брата у школы; вдвоём они возвращались, обедали и шли гулять до позднего вечера. С работой ничего не выходило, хоть он и хотел найти её. А мамочка учиняла ему допрос, и он ей перечислял организации, где побывал, и передавал, что ему обычно говорили: «Тебе надо учиться».

Как-то вечерние вопросы мамочки были прерваны царапаньем в дверь. Мамочка отправила Сашку посмотреть, кто там. Он приоткрыл дверь и ойкнул: на пороге возлежала непокрытая голова Александра Ивановича. Фуражка откатилась в сторону, ноги, в грязных хромовых сапогах, были раскинуты по коридору, ко всему этому, один погон, оторванный, лежал на его груди. Сашка и мамочка втащили его в прихожую и оставили валяться на полу. И тогда мамочка подступилась к Сашке. Молча, на стол постелила газету и поставила пузырёк с мутной жидкостью.

– Специально доставала кислоту. Конечно, понял, зачем? Выводи наколки, с ними работу не найдёшь.

– Я же руки сожгу, и тогда не примут уж точно, – пытался возразить Сашка.

– Не говори чепухи, – отрезала мамочка. – Выводи!

– Ладно. А чем надрезать кожу?

Мамочка принесла и кинула Сашке упаковку лезвий. Сашка сморщился и принялся за дело. Надрезая кожу, он проводил по надрезу спичкой, смоченной в кислоте. Мамочка отправилась в прихожую, где, дымя папироской, принялась вытряхивать мужа из шинели. Заглянула в дверь. Увидев кровь на руках Сашки и газете, ушла. Сашка продолжил резать кожу. Вскоре пришёл брат; он стал помогать раздевать и перетаскивать в спальню отчима. Сашка услышал, как мамочка не пускает брата к нему, говоря: «Не мешай, он занят». Но Вовка прорвался, подскочил и, ударив Сашку по плечу кулаком, закричал:

– Дурак! Кого слушаешь! Она завтра скажет повеситься, и что?

Ксения, не помня себя, подбежала к старшему сыну, сжав кулаки. Но Вовка, закрывая крышку на пузырьке, бросил сквозь зубы:

– Подойдёшь, врежу.

Она застыла, как памятник. А Вовка, уже не обращая внимания на неё, протащил Сашку за руку через спальню, где бугром на постели возлежал отчим. Они вышли на балкон. Глянув вниз, Вовка кинул на асфальт злополучный пузырёк. Когда Сашка отмывал руки, то услышал, как Вовка резко отвечал матери на её крик.

39

Братья вышли на улицу. Сашке казалось, что была одержана над гадюкой победа. Но брат был подавленным, как будто не мог прийти в себя. В таком состоянии они миновали центр. Обоим хотелось курить. Вовка пересчитал деньги и нырнул в магазин, откуда через минуту вышел с пачкой «Севера». Когда он сбегал со ступенек, Сашка залюбовался им: стройный, высокий, он смотрел прямо большими глазами из-под густых, тёмных ресниц, которые взмахивали, как крылья бабочки. А Вовка зачем-то зашёл в стоящую напротив чайхану.

– Пойдём в парк, посидим на лавочке, – предложил он, выйдя из чайханы.

В узкой аллее стояла с чёрными, чугунными завитушками скамья. Вовка распечатал пачку «Севера». Закурили. Сашка увидел, как брат извлёк из пачки одну папиросу, выпотрошил из неё табак в ладонь, размял его пальцами, что-то добавил в него и засыпал снова в папиросу. Сашка спросил, что это. «Будет вкусно» – улыбнулся Вовка и прикурил от окурка. Сделав пару затяжек, он протянул папироску Сашке. Больше двух затяжек Сашка сделать не смог: перед его глазами всё поплыло, взглядом он не в состоянии был остановиться ни на одном предмете. Домой шли, поддерживая друг друга.

Пришли к ночи. Мамочка встретила их с руганью, занесла для удара руку, но не ударила, а удалилась, пообещав разобраться с обоими утром. Братья, умывшись, остались на кухне. Сашка, почувствовал необычный аппетит и ел всё подряд. Догадался, что это – последствие курения.

Рано утром они выбежали на улицу и отправились к школе. Около ограды брат сунул Сашке рубль и полпачки папирос, сказав на ходу: «Жди в два». Сашка не представлял уже, куда идти. Искать работу было бесполезно. Но и усаживаться в обед за стол становилось невыносимо. С таким настроением шёл он, не зная куда.

Из Дома офицеров текла музыка. Ноги у Сашки гудели. Он вошёл в ворота парка и присел на вчерашнюю скамью. Стало грустно. Красиво, конечно, в городке, но всё чужое. В Сибири, вероятно, уже лёг снег, а здесь только-только начали осыпаться листья. Случайно глянул под куст и приметил белый окурок. Это, конечно, тот. Он поднял его, слегка влажный, но целый, и положил на скамью, чтобы подсох, чувствуя, что кто-то его подталкивает быстрее закурить. Видимо, от волнения, он сломал две спички, пока прикуривал. С жадностью докурив окурок, он расслабленно откинулся на спинку скамьи. И начал наблюдать за своим состоянием. Стоявшие неподалёку деревья стали отодвигаться, умеренная музыка превратилась в барабанную дробь: бум-м, бум-м, бум-м. Грусти, как не бывало. Мысли то влетали в мозг голубями, веселя, то летели вороньей стаей, навевая тревогу. Заболел живот. Он поднял голову. Рядом стояли два парня, не русские. Один крикнул:

– Что, не понимаешь?

Сашка отрицательно мотнул головой. Тогда его оторвали от скамьи и грубо толкнули в спину к воротам парка.

– Иды, иды! Гуляй!

Сашка, молча, пошёл, но, пройдя несколько шагов, оглянулся и спросил:

– Сколько время?

– Половина второго, – ответили.

С большим трудом он дошёл до школы. Увидев его, брат отделился от сверстников и, чуть разогнавшись, перепрыгнул метровый заборчик. Взял Сашку за локоть.

– Чего бледный? Заболел?

– Нет, – улыбнулся Сашка. – Вчерашний окурок докурил – он рядом со скамьёй валялся.

Вовка глянул на него и захохотал. Дома мамочки не было. Пообедали. Сашка мёл всё подряд: чёртова травка снова возбудила аппетит. Подкормившись, они пошли на большой базар. По пути Вовка взял два кулька сахарных орешек у полногрудой седовласой узбечки. Такого приятного кушанья Сашка никогда ещё не ел. По базару сновали долго; Вовка совал нос за каждый прилавок, но не покупал ничего. Сашке эта бесполезная ходьба надоела. Но вот они пришли к забору, вдоль которого чем-то торговали узбеки, у всех белые бороды. На их столе рядками стояли банки с мелким, зеленоватым порошком. Покупатели клали в рот щепотку и, пожевав, цыркали зелёной слюной. Иные покупали. Вовка подошёл к старику, что-то сказал, тот, кивнув головой, положил на прилавок спичечный коробок, открытый наполовину. В коробке были не спички, а зелёная масса. Вовка, понюхал её и сунул небрежно коробок в карман, выложив торговцу три рубля. Трояк был осмотрен стариком и скрылся в поясе мятого ватного халата. На выходе из рынка братьев остановил аппетитный аромат, исходящий от шашлычной. Вовка без разговоров купил по две палки с луком и хлебом. Оставшиеся денежки предложил потратить на кинотеатр. Перед фильмом они присели на лавочку и выкурили на двоих одну закрутку, сделанную Вовкой из щепотки зелёной массы. Содержание интересного, по словам Вовки, фильма Сашка потом не мог вспомнить: весь сеанс его мутило.

40

Мамочка переключилась на Вовку, наскакивала на него утром и вечером, и на дорогу ему бутерброды больше не делала. Однажды Сашка подслушал, как Вовка сказал ей: «Не отстанешь, могу уйти – паспорт есть». Сашке это понравилось: вот бы вдвоём уехать в Омск, к бабушке. Там прожили бы как-нибудь. Но Вовка его предложение отверг. «Пока десятилетку не закончу, – сказал, – не дождётся, чтоб я ушёл». При этом покрутил в воздухе фигой. И ещё сказал:

– И тебе бы учёбу продолжить. Ведь и четырёх классов нет.

– Деньги сосчитать сумею, когда появятся, – усмехнулся Сашка.

Был серый пасмурный день. Для того, чтобы согреться, братья, сидя на прежней лавочке в пустынном парке, потягивали из горлышка бутылки красное вино и курили папиросы. Сашку не тянуло на травку: ему надоели необъяснимые провалы в памяти и тяжёлое состояние после подобных курений. Высосав бутылку, они, уже к ночи, пошли домой. Около задней стены ларька, в котором днём принимали посуду, стояли ящики с пустыми бутылками, замаскированные порожними ящиками. Над ларьком мигала лампочка. Бутылки увидел Вовка. Он и предложил совершить конфискацию. И уже через полчаса три ящика бутылок было перетащено в сарай для дров, а опустевшие ящики вернулись на место. «На вино и на курево хватит» – Вовка хлопнул брата по плечу. Сашка кивнул. И подумал, что брату живётся легко, и дальше у него, видимо, всё будет хорошо. Он ни разу не видел, чтобы Вовка учил дома уроки. Но учился он без троек, и мамочке не создавал школьных проблем. «Она только за это меня терпит» – сказал брат как-то Сашке.

41

А время текло. Сашку удивляло, что мамочка перестала касаться его. Но однажды её прорвало. Причиной стал опять Александр Иванович. Вовка и Сашка вечером подошли к двери квартиры и увидели обычную картину: из приоткрытой двери торчали нечищеные сапоги отчима, а тело его покоилось в прихожей, заблёванной. Отчим спал. Не успели они его положить на постель, как вошла мамочка. И тут её понесло. Во-первых, запретила тащить мужа в спальню, во-вторых, с пронзительной ненавистью взглянула на Сашку и крикнула:

– Если к концу недели работу не найдёшь, убирайся!

Правда, вступился брат:

– Его выгонишь, я уйду с ним.

Сашка поразился, как Вовка это сказал – спокойно, твёрдо. Мамочка заплакала, заломила руки и ушла в кухню. Братьям были слышны её причитания: «Из-за вас запил он… Молодость отравили мне, и теперь сводите в могилу…»

Проводив Вовку в школу, Сашка вновь отправился по организациям. В этот раз ему повезло. В конце города он набрёл на контору, на дверях которой висела дощечка с надписью: «ДЭУ». Он стал слоняться по коридору, на себе испытывая сочувствующие взгляды сотрудников, проходящих мимо. Дверь во двор была открыта. Сашка увидел, как к крыльцу подкатила легковушка. Из неё вышел седовласый человек. Он глянул мимоходом на Сашку и направился в кабинет директора. Сашка понял, что это начальник: костюм с иголочки, на груди колодка наград. Пока он так думал, седой мужчина вышел из кабинета и наткнулся на него.

– Кого ждёшь, сорванец? – спросил ласково.

– Директора.

– Ну, тогда заходи, директор – это я. – Он вернулся и, открыв дверь кабинета, пропустил перед собой Сашку.

Сашка, стараясь спрятать руки, обезображенные кислотой, сел по знаку директора напротив него. Внимательно оглядев сидящего перед ним подростка, пожилой мужчина сказал:

– Слушаю.

Смущаясь, Сашка стал лепетать что-то.

– Подожди, торопиться незачем, – перебил его директор. – Спокойно, и всё по порядку: кто ты, сколько лет. Ты ведь насчёт работы?

Сашка, проглотив комок в горле, закивал головой и достал свидетельство о рождении. Директор, мельком глянул в документ и приготовился слушать. Сашка почувствовал, что дядя этот не злой. И тогда рассказал ему всё, без утайки. И о приютах, и о колонии, куда попал из-за своей матери. К директору заглядывали сотрудники, но, видя играющие желваки на лице его, уходили. Не спуская глаз с подростка, директор слушал его, обо всём, казалось, забыв. Он, видимо, понял, что совпало так по времени – подростку, нет, ещё мальчику, нужно было очистить душу, а он лишь оказался свидетелем этого, хоть и внимательностью своей подтолкнул пришедшего насчёт работы к откровенности. Сашка рассказ закончил со слезами на глазах и словами:

– Два месяца ищу работу. Она выгонит меня из дома.

Директор, прокашлявшись и высморкавшись в платочек, достал из стола лист чистой бумаги и положил его перед Сашкой; затем подал ему авторучку и сказал:

– Пиши заявление.

Сашка заявлений в своей жизни никогда не писал. Директор понял это и продиктовал ему текст, в котором Сашка претендовал на работу ученика автоэлектрика. Когда Сашка это писал, ему представился новенький автомобиль с ослепительно горящими фарами. Директор забрал заявление и кивнул Сашке, чтобы шёл за ним. Вошли в кабинет, где в кучах бумаг копались две женщины.

– Я уезжаю, – обратился директор к одной из них, – а вы, Нина Алексеевна, этому пареньку выпишите трудовую книжку.

Женщина, прочитав свидетельство о рождении и заявление, взглянула на директора с удивлением.

– Ему пятнадцатый, Нина Алексеевна, выписывайте под мою ответственность.

– Хорошо, хорошо, Дмитрий Борисович.

Директор улыбнулся Сашке и вышел. Но тут же возвратился, открыл дверь и, не входя, сказал:

– С сегодняшнего дня, Ерёмин, считаю тебя на работе, а завтра, без опоздания, приходи к восьми часам.

Трудовая книжка была приготовлена. Женщины пожали Сашке руку, а он, забыв с ними попрощаться, выбежал в коридор, слетел с крыльца и понёсся по дороге, ликуя. Отбежав на какое-то расстояние от конторы, он, от избытка чувств заорал: «А-а-а!» Опомнился и понял, что бежит в степь, а не к городу. «Сашка, ты рабочий! Понимаешь?» – твердил он сам себе. «Эх, обойти бы конторы, где ему отказали, а ещё смотрели с насмешкой, перед носом покрутить бы перед ними книжкой!»

Вовка одиноко томился во дворе, на лавочке. Увидев брата, встал и пошёл домой, буркнув:

– Где шлялся? Пошли обедать.

Сашке хотелось крикнуть громко, на весь двор, что у него теперь есть трудовая книжка, но нужно было растянуть удовольствие. Когда братья сели за стол, в кухню вошла мамочка и с обычным раздражением процедила, глянув на Сашку:

– А ты, чёртов дармоед, сколько ещё собираешься лодырничать?

Совсем не так Сашке хотелось поделиться с родными радостью. От её упрёка его бросило в жар; он швырнул на стол свой сюрприз и крикнул:

– Вот она, трудовая книжка! И день уже отработал!

Мамочка и Вовка стали осматривать его документ. Гордость заполняла Сашкино сердце. Но вот мамочка пришла в себя.

– Это другое дело, – сказала. – Ешь, но помни, что этот хлеб ты ещё не заработал. – И, ухмыльнувшись, повернулась к Вовке. – Какой дурак, как ты думаешь, его взял на работу?

– Просто мне встретился хороший человек. – Сашка глянул на мамочку: «Нет, не поняла, что он сказал».

42

Утро Сашку удивило: мамочка накормила его кашей досыта и дала с собой большой бутерброд – два ломтя хлеба, намазанные маслом и посыпанные сахаром. На работу он пришёл на час раньше, с сомнениями: ведь он ничего делать не умеет. Не зная, куда деваться, стал прохаживаться среди дорожных машин и тракторов. Вскоре появились первые рабочие. На Сашку никто не обращал внимания. Продолжая прогуливаться, он заметил подростка, который был мал ростом, но имел большой, с горбинкой, нос, торчащий из-под козырька фуражки, а ещё он был лопоух и рыж. Подросток подошёл к Сашке и, с усмешкой, подал ему руку. Его брови высоко приподнялись, а бесцветные глаза округлились. Сашка невольно вспомнил Сентеля, и едва не рассмеялся.

– Будемте знакомы, будемте знакомы, – между тем рыжий потряс руку Сашке; его лицо было в тонких морщинках и казалось старческим. – Вон твой электроцех. – Он показал на железную дверь.

– Откуда знаешь, – удивился Сашка, – что он мне нужен?

– Здесь узнаётся всё со скоростью звука, – ответил новоявленный друг. – Если в одном конце пукнут, то в другом – носы зажимают. Ну, ладно, побегу, увидимся. Хотя, давай за мной.

Он распахнул железную дверь. Сашка пошёл за подростком. К мотору наклонился толстый молодой рабочий, рядом с ним на корточки сел Сашкин знакомый. Сашка подошёл поближе. Знакомый ему кивнул.

– Это «Андижанец», – он ткнул пальцем в мотор. – У Николая он не заведётся, но сейчас придёт дядя Петя, у того сразу заведётся.

Николай, молча глянув на говорившего, хмыкнул и покрутил пусковую рукоятку. Мотор молчал.

– Когда он заведётся, – продолжал шефствовать «гномик», как про себя его окрестил Сашка, – то он даст свет и ремни закрутит. – Он показал пальцем на два токарных станка, стоящие поодаль. – Послушай, а как звать тебя? Вроде познакомились, а как звать не знаю.

– Сашка. А тебя?

– Я Феликс, – произнося имя, он многозначительно поднял указательный палец.

В дверях появился низенький мужик. Он пошёл к мотору.

– Пошли в цех, – позвал Феликс. – Сейчас заведёт, это дядя Петя.

Дядя Петя недолго шарил рукой по мотору; послышался уверенно – гудящий ритм.

– Ты будешь работать учеником у электрика дяди Толи, – пока шли, говорил Феликс. – До тебя у него был я, но мы не сработались: он настоящий кал. А ты работай, дальше будет видно. Вон он идёт.

Неожиданно он снял с головы кепку, и, сгибаясь, ударил ей по носку ботинка, при этом состроил гримасу:

– Наше вам! Здравствуй, уважаемый наш Палыч!

Подошедший мужчина захохотал.

– Вот вам ещё один на съедение, – представил Феликс Сашку. – Прошу любить и жаловать больше, чем меня.

– Хватит трепаться! – рявкнул на него электрик. – Работать пора. – Он был среднего роста, с бескровным лицом. Подойдя к столу со старыми аккумуляторами, он сказал Сашке, – бери отвёртку и отколупывай гудрон. Будем разбирать.

Сашка взял лежащую на столе отвёртку и уставился на аккумулятор. Подошёл Палыч и показал, что надо делать.

Так начался Сашкин трудовой день. Палыч давал ему новые задания и уходил. Время до обеденного часа прошло быстро. О том, что пора обедать, сообщил Сашке Феликс.

– Бежим жрать в токарный, – предложил он. – Пайка есть?

– Есть.

В токарном цехе было тихо. «Андижанец», заглушенный на время, выдыхал жар. Четверо рабочих, пристроившись возле шахматной доски, уплетали с аппетитом принесённые харчи, двое при этом одновременно играли. Феликс и Сашка, подтащив к ним деревянный ящик, разложили пайки. Вокруг шахмат кипели страсти. Играли токарь Николай и дядя Петя. Николай восседал спокойно, а дядя Петя каждую минуту ёрзал и шмыгал носом, бегая круглыми глазами по доске, при этом, не забывая сокрушать зубами шмат сала. У доски лежал складной нож, но резать сало дяде Пети было некогда. Николай проиграл. Откупорив восьмисотграммовую бутылку молока и отхлебнув половину, дядя Петя принялся расставлять фигуры. Следующим играл Феликс. Он минут за пять разгромил дядю Петю. Тот поднялся и сел рядом с Сашкой. Теперь он начал жевать булочки и круто сваренные яйца.

– Ты с ним не садись играть, – сказал он Сашке. – Облапошит.

43

Трудным показался Сашке отработанный месяц, потому что Палыч, не жалея, загружал его. Постоянно держалась боль в теле, руках и ногах. А в последнее время стал болеть ещё и живот от подъёма тяжести – таскания аккумуляторов из цеха к грузовикам. С трудом отрывал он аккумулятор от пола и нёс его через территорию предприятия к машине, номер которой сообщал ему дядя Петя. Опустив перед машиной аккумулятор, он долго не мог прийти в себя. Иногда ему аккумулятор тащить помогал Феликс, при этом матеря Палыча и советуя Сашке сходить к директору.

Но директор появился сам. Однажды в субботу, к концу рабочего дня, Сашка закончил очистку коллектора якоря и уже собрался отдохнуть. Но Палыч приказал ему отнести очередной аккумулятор к автомобилю, стоявшему в конце территории. Едва оторвав его от пола, Сашка пошёл на сгибающихся ногах, спиной чувствуя взгляд Палыча. Вдруг, запнувшись, он не удержал аккумулятор, и тот ударился об асфальт; светлой лужей растёкся электролит. Сашку как молнией пронзило: к нему подходили электрик и директор.

– Простите, – тяжко дыша, прошептал Сашка. – Не донёс чуток.

Директор взглянул на лужу электролита, его щёки побагровели.

– Ты подлец, Анатолий Павлович! Чтоб убрал это сам. И за аккумулятор с тебя вычту! – сказал он тихо, но твёрдо.

Сашка стоял, низко опустив голову, глядя искоса на директора. А тот, кивнув ему головой, чтоб он шёл за ним, направился в токарный цех. Подойдя к токарному станку, – токарь сразу отключил станок, – он сказал:

– Коля, это к тебе пополнение, прими.

Токарь, улыбнувшись, взял смешно под козырёк. Так закончилось Сашкино ученичество на автоэлектрика и началось – на токаря.

Когда он принёс домой получку, мамочка на недолгое время потеплела. Похождения его с Вовкой прекратились, лишь по воскресеньям они отправлялись бродить. В очередное воскресенье пошли на базар. Вовка, как обычно, поглядывал на прилавки. Народу было мало. В одном месте двое узбеков о чём-то спорили, перекладывая яблоки в ящиках, громоздящихся у прилавка. Стояли узбеки спиной к братьям. Вдруг Вовка склонился к прилавку. В руке его мелькнула денежная купюра. Сашка это увидел, ноги его налились тяжестью. Вовка же, сунув купюру в карман, направился к выходу. Но его проделка была замечена. Молодой узбек побежал за ним. С воплем он настиг Вовку и схватил его за рукав. Вовка наотмашь ударил узбека по лицу и, ускорив шаги, вышел из базара. Узбек громко заорал; к нему подбежали другие узбеки. Лопоча что-то по-своему, он пальцем показал на Сашку. Двое бросились к нему. Жестокий удар в скулу сбил Сашку с ног, едва он открыл рот, чтоб оправдаться – скула зашла за скулу. Сашка вскочил и с перекошенной челюстью кинулся на обидчика. Пнув его ногой в пах, он бросился бежать. Бежал долго, пока не нырнул в какой-то проулок. Там перешёл на шаг, рукой держась за перекошенное лицо. Выйдя к реке, увидел Вовку. И тот его заметил.

– Что у тебя? – он глянул на брата.

Сашка в ответ замотал головой и вдруг получил резкий удар по лицу. Глухо щёлкнув, челюсть стала на место. Долго вышагивали молча. Наконец Сашка заявил:

– На базар будешь один ходить.

– Испугался?

– Не хочу возвращаться в колонию. Я ведь зарабатываю деньги.

– Работяга… И не ходи. Тогда вот выпивка и курево! – Вовка показал фигу.

Сашка промолчал. Вечером они напились и накурились травки и чуть живые явились домой.

Уже больше трёх месяцев Сашка точил гайки и болты, выметал стружку и отчищал станок. Не редко наведывался к нему Феликс. Вместе с ним всегда приходило шумное веселье. Феликс не любил грустить, объектом его шуток обычно бывал дядя Петя.

– Тебе бы в цирке людей смешить, а не тут вкалывать, – высказался как-то тот.

– Да, талант пропадает, – подхватил разговор Феликс. – Только тут пользы от меня больше.

– Какая от тебя польза?

– Хотя бы в том, что учу тебя играть в шахматы.

– Балабол. Лечиться от шутовства надо.

– Я же здоровый. Это, ты, дядя Петя, за двоих ешь, а всё равно худой. Видно, глистов взял на иждивение.

Окружение захохотало; дядя Петя на этот раз обиделся и назвал Феликса мордой жидовской, на что тот засмеялся.

44

В небесах жаворонком вспарила весна. На земле кое-где проклюнулась трава. Как-то вечером Ксения пригласила в кухню обоих сыновей, налила им чаю, поставила на стол масло, хлеб, варенье.

– Вот что, Александра Ивановича отсюда переводят, – сказала она сыновьям, и как бы себе, опустив голову, – думаю, что от стыда подальше. – Взглянула на братьев: – Так что переезжать будем под Москву. А ты, – посмотрела она на младшего, – на работе попроси общежитие, и оставайся. Живи, трудись; а к нам в отпуск приедешь.

Вовка вскочил, крепко сжав кулаки, и отправился в спальню. Назревал скандал. Стало Сашке ясно, что Вовка даст бой за него. Сашка тоже встал, но Ксения задержала его:

– Впрочем, я попытаюсь поговорить с Александром Ивановичем, чтобы он и тебя взял.

Александр Иванович оказался тут как тут. Он появился неслышно, и едва не задохнулся от возмущения:

– Как тебе не стыдно! Это я тебя уговаривал не оставлять мальчика в чужом городе! – Казалось, он был готов ударить её. И снизил тон до спокойного: – Увольняйся, Саша, едем все.

Получив расчёт, Сашка деньги передал матери. На работе он забежал в цех попрощаться с Феликсом. Тот, торопясь куда-то, на ходу пожелал ему не забывать их компанию. Сашка зашёл и к директору. Сказал ему только одно: «Спасибо вам, я буду вас всегда помнить…». Директор крепко обнял Сашку и, ничего не сказав, по-дружески подтолкнул его к выходу.

Последние дни в доме царил хаос, вокруг были разбросаны узлы, а в спальне углы завалила посуда. Но с каждым днём её становилось всё меньше: Сашка с утра до вечера сидел на базаре, где торговал фужерами, чашками, тарелками, ложками и вешалками.

Так пролетела неделя. В плацкартном вагоне семья отправилась в Москву. Братья часто уходили в тамбур соседнего вагона, где, укрывшись от взора мамочки, курили. Она весь путь общалась с мужем и Вовкой, не замечая Сашку. Прибыв в Москву, семья перетащила вещи на соседнюю платформу: предстояло ехать на электричке в Ногинск. Сашка был потрясён тем, что увидел в окно при подъезде к вокзалу. Москва! Захотелось пройтись по столице пешком, посмотреть на здания, улицы, площади. Он предложил брату сбежать, помня, что тот ему показывал триста рублей. Но Вовка отказался.

В Ногинске нанято было такси. На нём семья прибыла к мамочкиной подруге, которая жила в высоком деревянном доме. После ужина братьев отправили на ночь в маленькую комнатку. Вовка сразу уснул, а Сашка, лёжа, глядел на окно, через которое проглядывалось небо, усыпанное звёздами; вспоминал столицу, и почему-то вспомнил Скребка. Из коридора до его ушей долетал заглушённый дверью голос. Кажется, это был голос мамочки. Он тихо подошёл к двери и приставил к щели ухо. Точно, говорила она:

– Пойми, Оленька, не будь этих паразитов, мы с мужем могли бы остаться в Москве, у сестры Александра. Но это не главное. Он ударился в пьянку. Главный инженер стройки – живи и радуйся. Так нет же… В шею выгонят. За каждую его рюмку боюсь.

У Ксениной подруги семья прожила неделю, пока не было снято полдома в посёлке Фрязево, это недалеко от Ногинска. Дом был убог, и стоял на отшибе. Прямо за ним тянулся густой кустарник. Братья с утра отправились погулять. Прошли кустарник, и увидели поляну. Сели. Вовка вытащил тайную папироску, закурили. Опять замутило, особенно Сашку. Зарекался же! Вовка долго тряс его. Мамочка встретила обоих зло, обратив внимание на их мутные глаза и шаткую походку. И не посадила за стол. А от выкуренной папироски обоих мучил голод.

Опохмелившись крепким чаем, Александр Иванович ушёл на работу. Собиралась уйти и мамочка. Сашка был в полудрёме, муть из головы ещё не выветрилась. Но он услышал шёпот её:

– Вова, в кухне картошка вчерашняя, поешь, и колбасы немного есть. А этому скажешь, что нет ничего кроме хлеба.

Когда она ушла, Вовка потащил брата завтракать картошкой с колбасой. О мамочкином наказе ни слова.

Мамочка словно озверела по отношению к младшему. Снова начались упрёки в дармоедстве, и уже пару раз рука её опускалась на Сашкин затылок. Это Сашку не устраивало, ведь когда-то на злое обращение её он отвечал побегами из дома. И теперь с нападками её он мириться не желал. И вот однажды он выбежал из дома, держась за разбитый нос. Навстречу ему шёл Вовка.

– Ты что в крови? – спросил Вовка.

– Не догадываешься?

– Стерва… А я по Москве полазил, в мавзолее, в Третьяковке был. Столица! Ну, а ты что надумал?

– Уезжаю, Вовочка… Насовсем.

– Может, на работу устроиться?

– Куда? Я и в пастухи просился. Но, говорят, полно своих. Так что, пока, Вова. Я уже намылился, прямо вот так, сходу.

Он повернулся и пошёл своей дорогой. Вдруг Вовка догнал его и, не говоря ни слова, сунул в ладонь ему сто рублей.

– Спасибо. – Больше не сказал Сашка ничего. В последнее время он заметил перемену в брате: прежде он бы утихомирил мамочку, не позволил бы издеваться над братом, не дал бы ему вот так уйти из дома.

45

Сашка устроился в открытом вагоне, нагруженном брёвнами. Он готов ехать был хоть куда, лишь бы больше не видеть бездушную родню. Добрался до Ногинска. Опять одиночество. Никогда с ним такого не было: душа почувствовала усталость. Никому в мире не нужный, бродил он по тусклым улицам городишки. Три ночи пролежал на вокзальном диване. Заметил, что к нему уже присматриваются дежурные по вокзалу. И тогда на четвёртые сутки, вечером, он сел в электричку, направляющуюся в Москву.

Московский вокзал поразил его огромностью и великолепием. Он подремал до конца ночи в зале ожидания, в твёрдом кресле, а утром подкрепился в буфете и отправился в метро. Вволю накатавшись, он вышел на Красной площади и неторопливым шагом прогулялся по булыжникам, не отрывая глаз от кремлёвских стен и башен. Неспешно прошагал вдоль каменной набережной Москвы-реки. И забрёл случайно в Третьяковскую галерею, ну а там пробыл до самого вечера. Ночевать поехал на Казанский вокзал. Когда вошёл в зал ожидания и удобно сел и прикрыл глаза, в голове его проплыли величественные полотна, виденные в Третьяковке. Особенно запало в душу ему одно маленькое полотно. Оно казалась окном в мир его детства: домики, облепленные снегом, высокие сугробы. Как будто это было не нарисовано, а перенесено из Сашкиных детских лет. Из-за этой картины, Сашка отправился в галерею и на следующий день. Снова долго смотрел он на пейзаж, сконцентрировавший в себе впечатления из детства, и снова почувствовал прилив грусти.

В этот же день он сходил в Мавзолей. Особенно поразил его вождь Сталин, который, казалось, спал, лёжа в великолепном кителе.

Не зная, что ему дальше делать, он, сев в вагон, направился в Ногинск. Приехал рано утром; поел в буфете вокзала, потом целый день прослонялся по улочкам. Ночевать возвратился на вокзал.

Утром, болтаясь по городку, он оказался около клуба Железнодорожников, из приоткрытого окна которого слышалась нестройная музыка. Различил голос гитары. Эх, гитара! Давно он на ней не играл. Не выдержав, он вошёл в здание. На сцене зала расположилась группа оркестрантов. На Сашку внимание обратили, когда он оказался около балалайки, стоящей у стены: Сашка без спроса взял её и забренчал. «Э-э-э! наш парень!» – улыбнулся ему толстенький гармонист. На самом деле, это удача улыбнулась Сашке! Репетиция продолжалась больше часа. Сашка бренчал, не фальшивя, уповая на музыкальный слух и прошедшие тренировки. После репетиции подошёл к Сашке руководитель оркестра – моложавый старичок и спросил фамилию его и адрес. Сашка назвал фамилию, а тот опять про адрес. Сашка встал – и к выходу. Но старичок вслед ему громко крикнул, что он уже завтра может приходить на репетицию. На улице сыпал дождь. На плечо Сашке легла чья-то рука. Это был парень из оркестра.

– Бродяжничаешь? – спросил он, и, не ожидая ответа: – Пойдём, переночуешь, по дороге поговорим. Кстати, я – Семён, а ты?

– Санька.

Разговор получился откровенным; подходя к дому, Семён сказал:

– Не тужи, придумаем что-нибудь. А на балалаечке ты шаришь здорово!

Дома у Семёна выпили чай с баранками; его мать, поворчав, спать Сашке постелила на сером, обшарпанном диване, швырнув под голову скрученную, старую фуфайку, а в ноги – суконное одеяло.

– Семён, скажи, чего дед меня про адрес спрашивал? – спросил Сашка.

– А вдруг ты инструмент утянешь. Когда ты ушёл, я ему свой адрес дал. Так что, дружок, придётся тебе пока у меня пожить.

– Спасибо, конечно. Но я б лучше на гитаре поиграл.

– Получишь и гитару, да хоть и баян: у нас заядлых музыкантов не много.

Сашке плохо спалось: досаждали волнующие мысли. Утром он отправился с Семёном, ещё не зная, куда и зачем. «Когда придём – увидишь» – хитро сказал Семён. Они вошли в ограду приземистого здания из двух этажей. Семён вошёл в приоткрытую дверь, а Сашку попросил подождать. Сашка сел на маленькую скамейку. От здания тянуло запахом типографской краски. Через некоторое время из двери выбежал Семён, пронёсся мимо Сашки к лестнице, которая вела со двора на второй этаж. На нём болтался во все стороны чёрный фартук. Сашка заскучал. Но вот опять появился Семён; вихрем скатившись сверху, он оказался возле Сашки.

– Вставай! – радость в голосе. – Директор с тобой потолкует. Давай, иди!

На втором этаже маленький коридор и две двери – налево и направо. Которая налево, была приоткрыта, там располагался кабинет, в котором за массивным столом сидел человек с добродушным лицом, седовласый.

– Рассказывай, – оглядев Сашку, директор обратился к нему. – Кто, откуда, на самом деле трудовая книжка есть?

– Есть, – ответил Сашка. – И метрики есть. Всё со мной.

Директор полистал документы.

– Значит, решил стать печатником?

Разговор затянулся; после него Сашку приняли на должность печатника с неплохим, по мнению Сашки, окладом. Этого оклада хватило бы на сытую жизнь, но мамаша Семёна, как отрезав, сказала, что с него возьмёт пятьдесят рублей квартирных, и что жратва в плату не входит.

Семён похлопотал, чтобы Сашку прикрепили к нему. Печатать оказалось не так просто. Белая бумага, зажимы, барабан. Семён работал, как автомат, а Сашка путался, и если бы не терпенье друга, он бы долго не выдержал. Но Семён подначивал: «На струнах играть трудней, тренируйся, и будешь печатать лучше меня». Скоро и в самом деле стало у Сашки кое-что получаться. И как-то к нему подошёл мастер – строгий, очки на краю носа, и сказал:

– Молодец, Ерёмин: брак у тебя уже ниже нормы.

Жизнь Сашкина вроде налаживалась…

46

Наконец, печатать Сашка стал без брака. Посещал оркестр, где играл на гитаре. Казалось, дела шли прекрасно, но еды не хватало. Правда, Семён приглашал его за стол, но, видя косые взгляды мамаши его, он отказывался. А Семён против матери – ни звука. Это стало первой трещиной в их дружбе. А ещё появились у Сашки новые приятели. Возникли они сами собой, когда Сашка, с разрешения руководителя оркестра, стал брать домой гитару. Вот тогда и слепилась блатная компания. Сашка играл на гитаре под окном дома, нашлись и певуны. Когда кто-нибудь из пареньков покупал вино, веселились часов до трёх ночи. После этого у Сашки слипались глаза на работе, и строгий мастер уже сделал ему замечание.

А однажды случилось непредвиденное. Сашка шёл с репетиции, бренча на гитаре. Подошёл к магазину. И лишь глаза от гитары оторвал, батюшки! – видит, идёт его мамочка. Он поднялся по ступенькам, она – за ним, нарядная, накрашенная. А на нём старая рубаха, вся в пятнах. Он вошёл в магазин и, косясь на мамочку, купил дорогие папиросы и плитку шоколада. Сбежав с крыльца, оглянулся. Мамочка вышла следом за ним на крыльцо, стоит, лицо всё в пятнах. Ударил тогда Сашка по струнам и запел: «И зачем ты меня, мать, на свет белый родила…». И пошёл прочь. Она его не окликнула.

Вечером он с другом попался в руки милиционера, когда у вокзала они ломали ветки сирени. В отделении им сказали, что родителям придётся заплатить штраф. Сашка с ехидной улыбкой дал мамочкин адрес. Выкатившись из отделения, друзья пошли уже на настоящее дело, которое было намечено накануне. Давно уже обращал на себя внимание дружков забор лесного склада. И вот, дождавшись темноты, без особых трудностей они умыкнули пять досок по шесть метров. Пенсионер заплатил им сорок рублей. Расплачиваясь, сказал: «Таскайте, сынки, таскайте, мне досок таких много надо». Воровство пиломатериала длилось долго и без неприятностей. Этот «левак» хорошо помог Сашке подкормиться, и ещё оставалось на выпивку в компании. Жизнь Сашкина, вроде, налаживалась, если можно так сказать, плюсуя сюда трудоустройство, участие в самодеятельном оркестре, ночное пьянство и удачное воровство.

Content

Владимир Зюкин
Сашка

Часть первая

Глава I. С бабушкой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Глава II. С мамочкой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Глава III. Скиталец

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46