Konstanta Jana

Верь мне (СИ)

ПРОЛОГ

— Признать Власова Максима Владимировича виновным в совершении преступления, предусмотренного ч.3 ст.131 Уголовного Кодекса Российской Федерации…

Виновным… Железные прутья клетки дрогнули и начали плавиться на глазах, будто кто-то облил их жгучей едкой дрянью. Парнишка заморгал, прогоняя слезы, взгляд с упорством цеплялся за холодную железную перекладину — как матери в глаза теперь смотреть? Мама…

— … назначить ему наказание в виде лишения свободы на срок восемь лет с отбыванием наказания в исправительной…

Сквозь безразличный голос судьи прорвался негромкий вскрик по ту сторону железной грани, что разрубила молодую жизнь напополам. Мама… Не плачь, мамочка, твой сын ни в чем не виноват! Мама… Не сдержался мальчишка, слезы беспомощно побежали по щекам. Страх, растерянность, непонимание и нежелание принять горькую правду этой минуты. Как же так? Как же теперь… Что будет теперь? Мама…

— Так и надо гаденышу! — злобный возглас, брошенный полушепотом, пролетел сквозь решетку и вонзился отравленным кинжалом в помутившееся сознание.

— Макси-и-им!

К клетке, отгоняя охранников, рвалась поседевшая за несколько дней женщина. Мама…

— Женщина, отойдите! Не положено, — двое парней, таких же молоденьких, как и он сам, оттеснили несчастную женщину.

Так даже лучше — я не знаю, что сказать тебе, мама. Ты только верь мне, я не виноват. Мама…

Залязгали ключи в замке… Наручники. Конвой. Под пеленой слез не видно ничего, ноги сами ведут к автозаку под приглушенный, растворяющийся в людском шуме крик рвущейся к сыну матери. Мама… Прости меня, мама.

Глава 1

8 лет спустя

Серебристый Хаммер летел по вечернему городу, без зазрения совести нарушая все правила дорожного движения. Предзакатное солнце. Покой. Настроение у парня за рулем — дрянь.

— Сажинский, завтра вечером у меня. Отказы не принимаются, — в светлый кожаный салон из динамиков прорвался веселый мужской голос. — И официанточку свою прихвати — я все помню, ты обещал меня с ней познакомить!

«Официанточку… Черт, совсем забыл про нее!» Парень глянул на время: 20.56 — пока еще не поздно исправить оплошность.

— Извини, Артист, но завтра никак.

— Что значит никак? У меня послезавтра тур по Европе начинается — улечу на целый месяц! Ты что, с будущей звездой оторваться напоследок не хочешь?

Оторваться? Оторваться Олег Сажинский ох как хотел! Особенно хотелось бы напиться, а потом забыться в объятиях какой-нибудь не слишком болтливой красотки. Молодой человек надавил на газ, выплескивая в скорость всю тяжесть на душе. Впрочем, легче от этого не стало.

— Прости, но завтра действительно никак. Власова завтра выпускают — надо встретить.

— Власов… Власов… Какой еще Власов?

— Да неважно, — буркнул Олег, щурясь от скользнувшего по лицу лучика солнца.

— Погоди-погоди, что-то фамилия знакомая, — не унимался невидимый собеседник. — Это не тот ли Власов, что девчонку изнасиловал? Она еще вроде несовершеннолетней была?

Олег промолчал, и только пальцы крепче сжали руль.

— Так, стоп! Я сейчас что-то не понял, ты что, ради этого подонка отказываешься проводить лучшего друга?! Олег, я тебя не понимаю! На кой он тебе сдался?

— Прости, Артист. Оторвемся в другой раз — завтра не могу. Прости.

— Олег…

Но Олег Сажинский уже дал отбой и теперь спешил набрать совсем другой номер.

— Да, Олег Борисович, — прошелестел из динамиков спокойный, мелодичный женский голосок.

— С завтрашнего дня ты в отпуске, на работе не показывайся.

— Что-то случилось?

— Да нет, ничего не случилось. Просто, — Олег замялся на секунду, подыскивая оправдание столь странной своей просьбе. — Просто работы сейчас мало, и я подумал, самое время тебе отдохнуть. Ты же просила отпуск?

— Да… но я хотела… — голос собеседницы выдал растерянность. Вот только уговаривать ее сейчас не хватало!

— Давай без «но», — оборвал Олег. — И без лишних вопросов. Просто сделай то, что тебе говорят, хорошо? Считай, что это дополнительный отпуск за прилежную работу. Планы твои не пострадают — когда понадобится, возьмешь еще один. За зарплату тоже не переживай — каждый день будет оплачен как отработанный. Такой расклад тебя устроит? Отдохни, можешь съездить куда-нибудь. Пара недель у тебя есть, если понадобишься раньше — я позвоню.

***

Небольшой уютный зал на другом конце города, столик в углу, приглушенный свет и тихий вкрадчивый медляк от итальянцев. Два высоких бокала, свечи и бутылка Dom Pérignon. Хорошо, что людей мало — никто не видит его таким: немного растерянным, волнующимся, прям как мальчишка на первом в своей жизни свидании. Молодой смуглый брюнет лет двадцати пяти расстегнул ворот белоснежной рубашки, потом застегнул, решив сохранить вид аккуратный, до зубного скрежета идеальный, потом вновь расстегнул, потеребил золотые запонки, взглянул на часы, на дверь, на лепестки ярко-красных роз, которые сейчас ему казались то чуть подвядшими, то недостаточно ароматными… В десятый раз за этот вечер проверил карманы брюк — все самое важное сегодня на месте. Все, кроме главной жемчужины этого вечера. «Горская, если ты сейчас не явишься… Я не знаю, что с тобой сделаю!» — сам себе проговорил парень, нервно барабаня по столу.

В эту же минуту малышка BMW ярко-красного цвета тихо проскользила под окнами кафе и, наконец, остановилась рядом с его свежевымытым красавцем-внедорожником. Молодой человек не без облегчения выдохнул: ну слава Богу, явилась его красавица.

Туфельки на шпильках, черные брючки, черный атласный пиджачок поверх тоненькой маечки; чуть блестят, играя в полумраке, капельки-сережки. Макияж неброский, впрочем, как всегда; длинные каштановые волосы небрежно разбросаны по плечам, будто в спешке собиралась — тоже, впрочем, как всегда. Такая своя, родная, и такая чужая, почти эфемерная, легкой походкой спешит к нему, и только личико взволнованное твердит: прости, я не специально опоздала! Конечно, не специально. Горская не из тех девушек, что морочат парням головы, стараясь казаться независимыми, неприступными королевами — эта девушка не казалась, она просто была такой. Всегда.

— Ты решила мои нервы на прочность проверить? — грустно улыбнувшись, парень встал из-за стола и протянул девушке букет ярко-красных роз. — Я уж думал, не придешь.

— Прости, пробки по всему городу, еле добралась. За цветы спасибо.

Ласковый ее негромкий голосок моментально загасил обиду. Девушка легонько коснулась губ парня и тут же поспешила отойти: целоваться она не любила, словно что-то удерживало ее от слишком горячих проявлений чувств, будто боялась подпустить к себе ближе. Но он знал, это не высокомерие, а скорее, осторожность в своих обещаниях и своих чувствах, а потому не обижался — даже такое мимолетное, целомудренное прикосновение этой девушки куда желаннее и дороже ему самых смелых, самых откровенных заигрываний любой другой.

— Тебе прощаю все, — он помог ей сесть и сам уселся напротив. — Что тебе заказать?

— Да я не голодна. А мы что-то празднуем? — не без удивления покосилась она на вино.

— Ну… Надеюсь, что все-таки празднуем, — парень подозвал официанта, попросил принести «что-нибудь легкое на свой вкус», а потом решительно откупорил шампанское и разлил по бокалам.

— Руслан, вообще-то ты за рулем. И я, вообще-то, тоже…

— Ничего страшного, сегодня можно и даже нужно. В крайнем случае, возьмем такси.

Итальянцы без устали напевали о сказочной любви… Молодой человек заметно нервничал, тушевался; смотрел на ничего не понимающую, ждущую пояснений девушку и никак не мог решиться заговорить.

— За нас? — предложил он, поднимая бокал — девушка молча в ответ прикоснулась своим.

Пить он не торопился — задумчиво поизучал бесчисленные пузырьки на стенках тонкого стекла и опять посмотрел на девушку. Она красива. Она желанна. Он многое б отдал за одно коротенькое ее «да».

— Руслан, да что с тобой? Ты нервничаешь?

— Да.

— Почему?

— Потому что…

Да потому что он робеет как мальчишка. Потому что не знает, как к ней подступиться. Два года уже вместе, но как-то все не так у них, не как у людей это бывает… Она до сих пор загадка для него. Неразгаданная, недоступная, и каждое свидание как маленький бой, как сражение — он до сих пор боится, что она просто не придет… Он до сих пор волнуется перед каждой встречей, и от скупого, целомудренного ее поцелуя до сих пор потеют ладошки. Глупо все это, наверно. Просто недавняя решительность куда-то вероломно улетучилась вместе с красивыми взлелеянными мечтами, и сейчас он совсем не уверен, что она не пошлет его куда подальше! Просто сейчас он вообще ни в чем не уверен, кроме собственного желания всегда видеть эту девушку рядом с собой.

— Обещай, что не пошлешь меня! — нервно рассмеялся парень, пряча растерянность за смехом.

— А должна? — растерянно улыбнулась девушка.

Он только головой помотал и улыбнулся. Не должна. Просто он сильно волнуется, и слова застряли в горле, боясь вырваться наружу.

— Господи, Руслан, да что случилось? Я не знала, что ты умеешь быть таким нерешительным. Говори уже! — девушка с любопытством вглядывалась в глаза-маслины напротив. — Будешь молчать — подумаю, что ты нашел другую и не знаешь, как мне об этом сказать.

— Глупенькая, ну какая еще другая? — Руслан отставил бокал и тут же чуть дрогнувшей рукой выложил на стол маленькую бархатную коробочку. — Все гораздо хуже. Я хочу… Я хочу, чтоб ты стала мне женой.

Тихо стало. И только итальянцы все так же трепетно воспевали о великом чистом чувстве… С надеждой и трепетом ждал он ответа, но спутница его больше не улыбалась — молча посмотрела на коробочку и даже не прикоснулась. Глаза опустила, убегая от ждущего согласия взгляда к веселым танцам пузырьков в бокале.

— Ну вот… Значит, «нет»? — так и не дождавшись ответа, тихо спросил Руслан, разбивая идиллию итальянских голосов.

— Зачем ты так торопишься?

— Это значит «нет»? — повторил свой вопрос Руслан.

Она не знала, что ответить. Как-то спешно все это, некстати… Она наслаждалась обществом молодого человека — хорошо воспитанного, симпатичного, приятного во всех отношениях, но никогда, ни разу за пару лет их знакомства она не задумывалась ни о белом подвенечном платье, ни о детях, ни о прочих прелестях семейной жизни.

— Руслан, это как-то, — тихо, растерянно проговорила девушка, — как-то очень неожиданно… Я сейчас не готова к такому разговору. Давай не будем торопиться.

— Ясно.

— Ну что тебе ясно?

— Да все ясно.

Все ясно. Так бывает. Ты строишь планы, рисуешь в мечтах красивые картинки о вашем будущем, а потом оказывается, что нужно это только тебе, а у человека, сидящего напротив, совсем другие планы, и ты в них, увы, не вписываешься. Конечно, он должен был предусмотреть что-то подобное. С чего он взял, что она, Горская, с радостью бросится к нему на шею и побежит рожать ему смазливых ребятишек? Горская! Та, которая не любит целоваться. Та, которая всегда делает лишь то, что хочет сама. Та, которая будучи дочерью одного из самых обеспеченных людей в городе, умудрилась, гонясь за стремлением доказать всем независимость от отца, подумать только, найти работу, на которую не каждый среднестатистический студент согласится! И все-таки, он ждал другого ответа. И все-таки надеялся, что раз уж два года они вместе, то это что-то да значит для нее.

— Руслан, ну прекрати! — всполошилась девушка, понимая, что невольно обидела парня своей растерянностью, и тут же попыталась улыбкой загладить свою вину. — Ну что ты надумал себе? Просто…

— Просто ты меня не любишь — я понял, не дурак. Только объясни мне тогда…

— Руслан, прекрати!

А в глазах ее тепло и трогательная ласка. Улыбается, искренне жалея, что невольно обидела его… Теплая ладошка осторожно накрыла его руку и крепко сжала:

— Дурачок ты! Ну что ты себе надумал? Все это действительно очень неожиданно. Просто дай мне время, Руслан.

— Время…

— Да, время! И не смотри на меня так, я же не говорю тебе «нет»! Я просто прошу дать мне время подумать.

— Подумать, значит… Знаешь, мне всегда казалось, что когда люди встречаются два года, они для себя уже должны что-то понимать.

— Руслан!

— Давай начистоту. Если ты уже решила для себя, что «нет» — скажи сразу. Не юли, не надо. И враньем меня не обижай. Мы взрослые люди, и давай будем вести себя соответственно. Я люблю тебя, и я говорю тебе об этом. Если тебе это не нужно, если я тебе не нужен…

— Да куда ж тебя несет-то, а? Руслан, я, правда, не знаю, что тебе ответить. Ты отличный парень, ты мне нравишься — очень нравишься, да и отец счастлив будет, если соглашусь, но… Прошу тебя, не делай сейчас никаких выводов, просто дай мне время — я не могу сейчас сказать тебе однозначное «да». Пойми меня, я… Я никогда не думала об этом. Не обижайся только. Я не знаю, любовь это или нет, я не хочу бросаться этим словом, но одно могу сказать тебе точно: мне очень хорошо с тобой. Мы действительно с тобой уже два года, и если б мне было плохо, поверь, я бы сейчас здесь не сидела.

И это было правдой — Руслан знал. Если б Горской что-то не нравилось в их отношениях, она бы с ним ни на минуту не осталась. И сейчас она так убедительна… И улыбка теплая, и ласковый извиняющийся взгляд, и ладонь ее, сжимающая его руку — все это дает надежду и твердит, что ей действительно просто нужно еще немного времени. Может, правда, зря он себя накручивает? Ну кто их, женщин, разберет? То смеются всем бедам назло, то ревут, когда радоваться надо… А надежда… Она же тварь живучая! И сейчас, взлелеянная улыбкой вечно ускользающей из рук девушки, она опять оживала.

— Правда? — рискнув поверить в то, во что так хотелось ему верить, переспросил Руслан.

— Ну конечно!

— Ну хорошо, — парень улыбнулся и примирительно перехватил ладонью протянутую к нему руку девушки. — Если так, я подожду, я умею ждать. А колечко все же возьми — оно для тебя куплено и никакой другой девушке все равно не предназначено. Оно твое, какое бы решение ты ни приняла.

Глава 2

Новый день, новые надежды и новая жизнь. Максим Власов досиживал последние часы своего восьмилетнего заключения.

Восемь лет ада сегодня навсегда останутся в прошлом, и даже не верится, что всего через несколько часов начнется иная жизнь, свободная и интересная. Хотя последнее вряд ли возможно: что может быть интересного в жизни человека со справкой из мест лишения свободы? Ни профессии, ни образования… Его сверстники наверняка давно уже обзавелись семьями и вовсю строят карьеру; отдыхают, на мир смотрят… А что он нажил к своим двадцати восьми годам? Лишь море ненависти и клеймо уголовника. За окошком, маленьким, мутным, с утра тоскливо накрапывает мелкий дождик… Даже погода ему не рада. И вот заветное:

— Власов, с вещами на выход!

Быстро они… Даже полдень еще не наступил. Вещи… Какие у него вещи? Все его богатство — это потрепанные кеды, штаны, футболка да ветровка, в которых его привезли сюда восемь лет назад. В полнейшей тишине под злые и завистливые взгляды сокамерников человек, сменивший тюремную робу на потрепанную одежду уже законопослушного гражданина, покидал камеру.

На свободу с чистой совестью… Так вроде должно быть? Вот только радости от «чистой» совести Максим Власов совсем не испытывает, отмеряя последние шаги в холодных стенах, пропитанных злобой и болью. Лязгают решетки, запираются замки за его спиной, впереди одни формальности, и здравствуй, жизнь вольная, прекрасная! И радоваться бы надо, да только нечем ему уже радоваться — мертво все внутри. Черно.

Свобода встретила «нового человека» теплым майским ливнем. Безрадостно, несмотря на многообещающее торопливое лязганье железных засовов за спиной, и так созвучно тому пеплу, что давно остыл внутри недавнего зэка.

— Ну здравствуй, свобода, — негромко прохрипел молодой мужчина, подставляя посеревшее лицо теплым каплям.

Ждал ли он этого? Конечно, ждал. Но вот дождался, а легче почему-то не стало. Стойкое ощущение выброшенного на улицу щенка — не нужен он никому ни в прежней жизни, ни в новой. Вот куда теперь? Наверно, к маме. Если, конечно, пустит на порог — за восемь лет так и не дождался ни одной весточки от нее, ни одного слова в ответ на бесконечные письма, что упорно слал он из заточения. Не простила. Не поверила ему. Отказалась от сына родного.

Пока Власов с недоверием вдыхал свободу, за спиной залязгали створки разъезжающихся ворот.

— Власов, чего стоишь? Обратно захотелось? — заржал молодой сержантик, опуская окошко облупленного, полуразваленного УАЗика. — Тебе куда? Подкинуть до города?

«Нет уж, господин начальничек, с тобой нам больше совсем не по пути!» — ответил про себя Власов, но разум гордость победил — все ж далековато до города. Кивнул в ответ. Вот только у судьбы на сегодня совсем другие планы.

— Макс!

Незнакомый, но почему-то радостный мужской голос остановил его, когда он уже садился в машину. Власов обернулся — его, что ли, зовут? Где-то внутри содрогнулось: а вдруг все же мать где-то рядом? Вдруг ее привезли? Вдруг ждет? Вдруг встречает?

— Макс!

Нет, не видно матери, сколько ни всматривайся. Только какой-то светленький парнишка мокнет под дождем и едва не приплясывает возле огромного внедорожника, затаившегося через дорогу.

— Макс!

И машет ему, Власову. Странно…

— Езжайте, я, кажется, не один, — буркнул Макс сержанту, захлопывая дверцу.

— Мне б так жить! — присвистнул парень, бросая любопытный взгляд на внедорожник. — Ну бывай, Власов! Больше не шали!

УАЗик зарычал, затарахтел и, чуть переваливаясь из стороны в сторону, поплелся к дороге, оставляя бывшего зэка наедине с незнакомцем, что машет руками и почему-то радуется. Чему тут радоваться? И кто он вообще такой?

— Ма-а-акс! Только попробуй сказать, что ты меня не узнаешь!

Радостный блондин бросился ему навстречу.

Чужие объятия грозились задушить; вспомнить бы еще, кто же тут так радуется его освобождению… Впрочем, через пару минут мучительных раздумий сияющее лицо этого холеного блондина показалось смутно знакомым — да-да, Олежка вроде… Сажинский… Однокурсник. Точно! Когда-то в той, прошлой, жизни они неплохо резвились вместе. Друзьями не разлей вода, правда, Макс не помнит, чтоб они были — ну да разберешь разве теперь, кто другом был, а кто врагом?

— Макс, ну что ты как не родной? Неужели не признал старого друга?!

— Да признал, Олег, признал, — Власов натянуто улыбнулся, но все ж ответил на пламенные дружеские объятия. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Вот так вот… Я значит, дни считаю, дела все бросаю, лечу в эту дыру, а он, видите ли, не ожидал! Ну все, Макс, по шее ты заработал!

— Ты что, специально из-за меня сюда приехал?

— Нет! Просто так гуляю здесь! — съязвил Сажинский. — Поехали уже скорее отсюда, у меня мурашки от этого места! Да и продрог уже ждать тебя здесь, поехали-поехали, — похлопал он Макса по плечу, подталкивая к машине. — Нечего тебе здесь больше делать. Сейчас перекусим, выпьем, помоешься, отдохнешь — и все забудется как страшный сон!

От осознания, что хоть кто-то на этом свете ему рад, на душе немного потеплело. По крайней мере, кажется, есть куда податься на первое время, если мать домой не пустит. Странно все это, конечно: меньше всего он ждал сейчас помощи от Олега, но так бывает — близкие предают, а те, на кого и не рассчитываешь, вдруг протягивают руку.

— Если не сложно, отвези меня к матери, — попросил Власов, усаживаясь в новенький, чистенький внедорожник.

— Макс…

Улыбка вмиг слетела с губ парня. Олег замялся, кропотливо подыскивая слова, а Макс лишь удостоверился в своих догадках.

— Да ладно тебе, говори как есть, я и так все знаю, — глухо проговорил Власов.

Машина заурчала и плавно тронулась с места, набирая скорость.

— Откуда знаешь? — напрягся Олег.

— Несложно догадаться. Она мне ни на одно письмо не ответила. Им поверила, а мне — нет.

Тишина. Тяжелая, неприятная… Олег не замечал, как нервно отстукивают по рулю его пальцы. «Значит, Власов уверен, что мать его не простила…»

— Макс, поедем сейчас ко мне, отдохнешь, в себя придешь… А потом обо всем поговорим, ладно?

— Не надо, Олег. Спасибо, что встретил, но… отвези к матери. Она единственная, кого хочу сейчас видеть. Даже если она этого не хочет.

— Хочет, не хочет… Да при чем здесь это? В общем… тут такое дело…

Олег нервничал. И Власов, которого, казалось, уже не прошибешь, вдруг резко обернулся, почувствовав неладное:

— Какое дело?

Сажинский примолк. Хмурился, нервничал, до белых костяшек сжимая руль…

— Олег, говори.

— Да нет у тебя больше матери, — выпалил Сажинский, уставившись на дорогу. — Не выдержала она суда. Когда тебя увезли, у нее приступ случился. Спасти не удалось, даже до больницы не довезли… Прости. Это я попросил, чтобы тебе не говорили об этом — ее ведь уже не вернуть, а я боялся, что руки на себя наложишь, если узнаешь. Прости, Макс. Если хочешь, на кладбище заедем.

Над одиноким холмиком с букетом уже увядших роз шелестит листва, омытая дождем; сырая земля, холодная и неприветливая, так кощунственно гармонична с потрескавшейся кожей на руках молодого парня, что давится слезами, стоя на коленях рядом с могилой… «Мама… Ну как же так, мама? Ты прости меня, мама! Прости! Да лучше б возненавидела, прогнала б меня, только бы жива была! Мама! Как же мне жить теперь, мама?!»

А пальцы вгрызаются в землю и слезы ручьем бегут по щекам… А ведь еще сегодня утром он считал, что давно уже умер, что больнее, чем было, уже не будет, что слез того мальчишки в наручниках уже не будет никогда. Он был уверен, что не осталось на земле ничего, что могло бы заставить дрогнуть испепелившийся уголек там, где у всех нормальных людей находится сердце… А оказалось, ему еще может быть больно. А оказалось, что ад не остался где-то позади вместе с колючей проволокой… А оказалось, что сегодня утром он был еще вполне жив, и лишь сейчас, ощущая ладонями равнодушную мертвую землю, он понимает, что умирает. Умирает здесь, рядом с матерью, с утробным рычаньем за стиснутыми зубами и каждой слезой, что мешается с дождем — вот теперь настал конец. Вот теперь действительно перейдена черта, за которой нет больше прежнего Максима Власова — есть живой мертвец, есть зверь, желающий от проклятой этой жизни лишь одного: найти всех тех, кто разрушил их с матерью крохотный мирок. Найти и уничтожить. Убить, растерзать, в пыль растереть точно так же, как это сделали восемь лет назад они.

— Макс, пойдем.

Олег подошел и крепко сжал плечо парня.

— Пойдем, хватит, слезами тут уже не поможешь.

Но Власов не слышит. Власов умирает, обезумевшим взглядом глядя на черный памятный камень с золотыми буквами, сложенными в имя матери… Этого имени здесь быть не должно! Матери здесь быть не должно! Она должна быть там, в их небольшой квартире, где по утрам пахнет блинчиками, где вечерами работает телевизор, радуя мать очередным стосерийным шедевром мыльной киноиндустрии… Она должна была ждать его, должна была верить: ее сын не подонок, ее сын ни в чем не виноват! Она должна была сегодня встречать его и плакать после долгой разлуки, причитать, как исхудал он, осунулся и… повзрослел. Она должна была накормить вкусным обедом после тюремной баланды, а потом, как в детстве, уложить его в теплую постель и накрыть мягким пушистым пледом… Залечить его раны. Собрать из кусочков растерзанную его, кровью истекающую душу… Посидеть с ним, поплакать, обнимая, рассказать, как ждала и скучала все эти годы, а потом пообещать, что теперь-то осталось все плохое позади, что жизнь куда мудрее и сама рассудит, кто там прав был восемь лет назад, кто виноват, а у них же теперь начнется новая, счастливая жизнь… Так должно было быть.

— Макс, держись.

Олег и сам едва сдерживал слезы, глядя на печальную картину — он тоже прекрасно понимает, что должно было быть все совсем иначе. И Власов не видит, как побелели костяшки на пальцах блондина, не замечает, как страшно Сажинскому встретиться с ним взглядом…

Всю дорогу до дома Олега они ехали молча. Дождь усиливался — будет гроза, как еще вчера предупреждали синоптики… До противного скрежета дворников по стеклу нет дела никому. Сажинский молча следил за дорогой, а Власов и вовсе ничего не замечал — он мыслями рядом с матерью, живой и улыбающейся; он вспоминал голос ее, смех и ласковый взгляд… Он, ее единственный сын, был для нее всем. А она была всем для него. А теперь остались от прежней жизни лишь роковые золотые буквы на памятнике, холмик и букет завядших роз.

Через полчаса, а может, чуть больше, внедорожник сбавил скорость и свернул на проселочную дорогу — узкую, но кое-как заасфальтированную, а еще минут через пять притормозил перед высокими железными воротами рядом с охранным постом. Охранник высунулся в окошко, разглядел знакомую машину и поспешил открыть ворота, впуская в закрытый поселок счастливого обладателя одного из местных, отнюдь не дешевых коттеджей.

Дом в коттеджном поселке с жизнеутверждающим названием «Радужный» Олег Сажинский присмотрел еще пять лет назад, когда первые шаги в его собственном, тогда еще не очень твердо стоящем на ногах бизнесе, начали приносить свои плоды. Цель поставлена — полдела сделано, и уже через полгода, поднакопив немаленькую сумму и одолжив немного у родителей, двадцатитрехлетний паренек стал полноправным хозяином двухэтажного особняка с огромной территорией, укрытой пышной зеленью деревьев. Особенно в приобретении его порадовала просторная веранда — давно мечтал, как на закате дня он зажжет фонари и будет допоздна сидеть в мягком кресле, любоваться звездным небом и потягивать виски. Мечта сбылась.

Тяжелые створки ворот медленно разъехались, впуская хозяина с гостем на территорию. Едва машина остановилась, дверь дома распахнулась, и на веранду выпорхнула стройная длинноногая брюнетка лет двадцати, не больше.

— Жена? — заметив девушку, машинально спросил Власов.

— Нет, — усмехнулся Сажинский. — Так, живем вместе… Пойдем, познакомлю.

Через пару минут выяснилось, что юную особу зовут Лерой. Впрочем, Власову плевать. Ему сейчас вообще на все плевать. Да и Лера не в восторге от гостя — с подозрением, с плохо скрытой неприязнью смотрела она на хмурого, неприветливого парня в промокшей поношенной одежде рядом со своим Олежкой. И все же, получив от Сажинского шлепок по филейной части, недовольство свое с лица убрала и юркнула обратно в дом.

— Поесть сделай что-нибудь по-быстрому и виски тащи, — крикнул ей вслед Олег и тут же добавил Власову: — Не обращай внимания. Избалованная, но готовит сносно. Ты давай сейчас в душ, а я тебе что-нибудь из одежды подгоню.

— Меня моя вполне устраивает.

— Твою уже давно на помойку пора выкинуть, — ляпнул Сажинский, но тут же, встретившись взглядом с Власовым, явно не склонным обсуждать свой внешний вид, примирительно поднял руки. — Макс, не ершись, я не хотел тебя обидеть. Ты мокрый весь и в земле. Хотя бы в стиралку кинь, а? Никто на твое имущество не покушается, но могу я предложить другу маленькую помощь? Хотя б на первое время?

Отправив Власова в душ, Олег вышел веранду, достал сигарету и устало плюхнулся в плетеное кресло. Сверкнула молния, и тут же раскатистый грохот прокатился над поселком, заглушая шум льющейся с неба воды… Разбушевалась стихия, не нравится ей что-то. Остервенело смывает грязь с лица земли, не понимая, что настоящая грязь застряла в душах, и никакие дожди ее не смоют. Тоскливо, муторно… И сигарета ничуть не спасает.

Заметно помрачнев, с безразличием смотрел Сажинский, как Лерка тащит на стол дымящуюся яичницу с помидорами, стаканы, виски. Олег сделал затяжку… Власов сильно изменился. Постарел за восемь лет, улыбаться разучился… Глазища темные, почти черные; взгляд тяжелый, злой… Как глянет исподлобья — так в дрожь бросает; убить захочет — так небось, рука не дрогнет. Нет в нем больше того наивного, доброго паренька, каким был раньше; Власов обозлился, заматерел, и что ждать теперь от него — неизвестно. Нервно стряхнув пепел с сигареты, Олег сделал еще одну затяжку.

— Надолго он здесь? — спросила Лера и отняла сигарету, случайно царапнув Сажинского ярко-красным когтем.

— Не знаю. Потерпи.

Несмотря на мрачность своего друга, Лера осмелела и уселась парню на колени — Олег не возражал и даже приобнял в ответ, и девушка, почувствовав, что с ней готовы говорить, обняла его за шею и тихо спросила:

— Может, объяснишь, на кой он тебе сдался?

— Так надо, — забирая сигарету, ответил Сажинский. — Лер, не лезь мне в душу, ладно?

— Не лезь, не лезь… Сажинский, а есть-то у тебя, куда лезть? Душа эта есть вообще, а?

— Что ж ты живешь со мной, раз я такой бездушный?

— Да дура потому что, сказок в детстве перечитала, — огрызнулась девушка. — Надеюсь, ты избавишь меня от необходимости сидеть с этим уголовником и изображать радушную хозяйку?

Не дожидаясь ответа, Лера соскользнула с колен Сажинского и скрылась в доме.

Теплые, почти горячие струи смывали тяжесть прожитых лет с огрубевшей, забитой грязью кожи. Власов запрокинул голову, подставляя лицо воде. Вот он, долгожданный день свободы — еще толком и не осознал он, какая она, свобода эта, а уже очередной удар, к которому жизнь его совсем не готовила, обрушился на несчастную голову. По лицу молодого мужчины бежали наперегонки струйки. Вода? Или все-таки слезы? Власов не знал, но в одном он все-таки уверен: если это слезы, то точно последние.

Через полчаса Власов уже сидел на веранде в Олежкиной одежде. Рубашка маловата — Макс крепче, массивней Олега, да и штаны оказались в облипку, хотя сам Власов упитанным себя никогда не считал. Олег сказал, что теперь модно так одежду носить, и только улыбался, глядя на его, Власова, неудобство. А еще сказал, что для «нормальной» жизни Макса надо бы подстричь — тоже помоднее. Тогда, мол, и прошлое скорее забудется, и будущее наладится. Что бы тебе, Олежка, в этой жизни понималось… Власов промолчал, не стал спорить — понимал, что Олег пытается разрядить мучительно тяжелую, гнетущую ауру вокруг него, пытается от мыслей мрачных избавить и хоть немного света в его жизнь привнести. Он благодарен Сажинскому за это, но еще больше был бы благодарен, если б его просто оставили в покое.

— Ты ешь, ешь, не стесняйся, — подбадривал Олег, наливая в низенький стакан виски.

Виски пошел хорошо. Лед, правда, лишний. Может, напиться, раз есть такая возможность? Хотя бы на несколько часов расслабиться, уйти от всех этих чертовых мыслей, боли, грязи! Власов залпом опустошил стакан.

— Поживешь пока у меня, — продолжил Сажинский, подливая очередную порцию спиртного.

— Я бомж?

— Почему сразу «бомж»? Нет. Вопросы с квартирой уже давно улажены — тебе теперь нужно только подписать бумаги о вступлении в наследство. Деньги твоей матери, кстати, все в целости и сохранности лежат и ждут, когда ты разморозишь счет. Так что ждем моего юриста — он сейчас в Германии, но через недельку прилетит; подпишешь бумаги, заберешь ключи и вернешься домой. Ну а пока побудешь здесь, отдохнешь, развеешься… Напьешься, в конце концов.

— Спасибо, Олег, за помощь, но здесь я не останусь.

— Почему? Тебе есть куда идти?

Идти ему некуда — тут Олег прав. Но сидеть на чужой шее Макс не собирается. Да и девица эта, Лера, явно не в восторге будет, если он тут останется. Нет, нечего людей стеснять. В конце концов, можно попросить у Сажинского в долг и найти какой-нибудь дешевый хостел — уж после зоны любой тараканник раем покажется.

— Найду что-нибудь. Да и девчонку твою моя уголовная морда здесь только пугать будет.

— А тут не она решает. Не нравится — так пусть катится, я ее не держу.

— Закрыли тему. Денег одолжишь? Отдам с наследства.

— Макс, денег мне не жалко, дам, — нахмурился Сажинский. — Но у меня нет ни малейшего желания, чтоб ты действительно превратился в бомжа.

— Тебе какая разница? — огрызнулся Власов и тут же, осознав, что получилось довольно грубо, добавил: — Не стану, не переживай.

— Тебе нельзя сейчас одному оставаться. Тебе помощь нужна, а я хочу и могу тебе помочь. Не скалься, я тебе не враг. Не нравится здесь — хорошо, у меня в городе гостиница есть. Там тебя никто не потревожит, но будет и питание, и крыша над головой. Тихо, чисто и абсолютно бесплатно — такой вариант тебя устроит?

Гостиница Власова устроила бы больше. Хоть Олег и твердит при каждом удобном случае о своей дружбе, да только все равно чужой он, незнакомый — вся жизнь прошлая, счастливая и беззаботная, теперь чужая для Макса. И жить бок о бок с чужими он больше не хочет — нажился за восемь лет, хватит! Теперь хочется покоя и одиночества.

— Если только ты возьмешь с меня за это деньги.

— Макс!

— Олег, я не хочу быть никому обязанным. Даже тебе. Ты и так слишком много сделал для меня, так что или ты возьмешь с меня деньги, или…

— Хорошо, договоримся, не бузи.

Ну вот, хотя бы вопрос, где переночевать, больше стоять не должен. Стакан Макса наполнился очередной порцией виски…

Молча выпили, молча закусили. Олег не рвался лезть в душу, а Власов не спешил ее изливать. В двух метрах от них проливной дождь засекал на веранду… Яркая вспышка, гром… Двое молча доедали яичницу, пили неразбавленный виски, но почему-то совсем не пьянели.

— Про Каринку знаешь что-нибудь? — вдруг спросил Власов, откидываясь на спинку кресла.

— Карину? Да нет. Я ж ее-то и не знал толком — только с твоих слов. Да и знать не хочу, если честно.

— Ну может, слышал что-нибудь? Она хотя бы в городе?

— Без понятия. Искать ее, что ли, собрался? — осторожно спросил Олег. — Ты еще не понял, что за свою дочку Горский тебя без яиц оставит?

Макс промолчал — плевать на Горского. Замолк и Олег. За то, что Сажинский не стал больше задавать вопросы, Власов благодарен — ворошить прошлое у него нет никакого желания, а вот выяснить, где сейчас находится его дорогая и бесценная Кариночка, желание есть. И немалое. Ну да ладно, не слышал, так не слышал. Времени теперь много — настанет день, когда и Карине придется ответить ему, Власову, за что же все-таки он так наказан. За что же все-таки в могиле его мать.

Шумный город готовился к ночи. По опустевшим проспектам серебристый джип несся в самый центр, чтобы остановиться возле трехэтажного черно-белого комплекса, издалека зазывающего сотнями крошечных ламп. Прошлый Власов только бы присвистнул, узнав, что все это богатство принадлежит его однокурснику Олежке — Власов нынешний пожалел, что согласился на уговоры Сажинского: удовольствие переночевать здесь явно не по его карману, а контингент отдыхающих уж наверняка далек от маргиналов, подобных ему самому. Олег, заметив замешательство, легонько толкнул Макса в плечо:

— Вот только не начинай сейчас, ладно? Я могу тебе помочь — и я этому рад. Пойдем.

Высокий просторный холл из камня и мрамора встретил прохладой. Девушка на ресепшене с выдрессированной улыбкой поприветствовала хозяина и его гостя.

— Алечка, нужен номер для моего друга, — заявил Сажинский, подходя к стойке.

— Олег Борисович, — улыбка вдруг исчезла с лица девушки; виновато глядя на шефа, Алечка вздохнула: — Номера все заняты… Сегодня целая делегация на конференцию какую-то приехала — еле разместили, пришлось даже дополнительные места организовывать.

Если б не Власов, хозяина отеля новость бы обрадовала. Сам же Макс с облегчением выдохнул про себя, спеша как можно скорее покинуть обитель, явно не для него предназначенную.

— Да не парься, я найду, где переночевать, — похлопал он Олега по плечу, прежде чем направиться к выходу.

— Погоди, — остановил Олег, — есть здесь свободный номер. В моем остановишься. Пошли.

Третий этаж — административная зона. Единственный номер на этом этаже для сдачи не предназначен — Олег сделал эту комнату для себя, чтобы иногда, оставаясь по какой-то причине на ночь в гостинице, самому здесь переночевать. Идея отдать ее Власову, может, и не самая хорошая, но, в общем-то, и не самая плохая — в конце концов, зачем пугать постояльцев угрюмым видом соседа-уголовника? Да и сам Власов в тишине, без шумных соседей куда быстрее придет в себя.

— Вот тебе ключ, располагайся, — включая свет в номере, проговорил Сажинский. — Комната моя, постояльцев сюда не пускают, так что об оплате забудь. В шкафу есть одежда — пользуйся, не побрезгуй. Ресторан внизу — приходи в любое время, персонал я завтра с утра предупрежу. Если что, чайник здесь есть, посуда в шкафу. Какие вопросы будут — задавай администратору, она все покажет, все расскажет. Ну а я поехал, завтра увидимся. Отдыхай, Макс. И возвращайся к жизни, — не дожидаясь возражений, Олег сунул в ладонь Максу ключ и вышел из номера.

Оставшись один, Власов огляделся. Две небольшие комнатки: сдержанная спальня в теплых шоколадных тонах и крохотная светлая кухонька. Санузел. Все, что нужно для жизни и даже чуть больше. И тишина… Идеальная, чтоб услышать себя.

Первый день свободы подходил к концу. Власову не спалось, и тишина, покой откровенно пугали после привычной тревоги… Постель мягкая пугала, свет… И отсутствие чужого дыхания. Не нужно больше выживать, не нужно бояться и защищаться — а на душе тяжелее, чем было. Убивать сейчас будут, резать — не заметит. И прав Олежка, если б там, за решеткой, узнал бы, что матери его больше нет — не выдержал бы, сдох. Макс плюхнулся на кровать и застывшим, безжизненным взглядом долго еще пялился в глянец потолка — он так надеялся, что эту ночь проведет дома. Надеялся, что мать увидит после долгой разлуки, и может быть, она его простит… Не суждено. И боль от пережитых унижений, от жизни своей загубленной в один миг стерлась, сменившись болью новой, в разы сильнее и беспощадней. Мать он никогда им не простит. Жизнь свою искалеченную, растоптанную он никогда им не простит.

— Какая же ты тварь, Карина, — не выдержав, проговорил Власов в тишину. — Молись теперь, чтоб я тебя не нашел.

Глава 3

Проснулся Макс от солнца, припекающего щеку. Поморщился, с головой залез под покрывало в надежде спрятаться от назойливых ярких лучей, но стало еще невыносимей — жарко, дышать нечем. Стоп! Какое покрывало? И тихо почему-то, как в одиночной камере, куда он не раз попадал «штрафником». Опять кому-то не тому морду разбил? Макс резко открыл глаза, ожидая увидеть перед собой привычные серые замызганные стены камеры или больницы — но нет, здесь чисто, светло и уютно. Это не колония. Власов уселся на кровати и огляделся, пытаясь понять, где же находится. Через пару мгновений все-таки вспомнил: гостиница Сажинского и его, Власова, кров на ближайшую неделю. Свобода… Видимо, опьянев от нее, проспал как убитый и даже не разделся.

Поправив изрядно помятую Олежкину рубашку, Макс поплелся на кухню — там, вроде, чайник был, может, и кофе найдется.

А на улице почти что лето. Макс включил чайник и приоткрыл окно, и тут же вместе с шумом кипящего жизнью города в крохотную кухоньку влетел свежий воздух. Еще пахнет вчерашним ливнем, невысохшие лужи небольшими озерками сверкают на асфальте, напоминая о вчерашней непогоде — так странно, так непривычно смотреть на залитый солнцем город… Так быстро все изменилось. Словно буря миновала и теперь обещан покой. Власову даже показалось, что этим утром ему самому уже не так паршиво, как вчера; ему даже поверилось, что может быть, и в его жизни когда-нибудь наступит такое лето.

Вода в чайнике закипела, раздался щелчок. У Олежки в запасах отыскался не только кофе, но еще и печенье — вот и славненько, а то вылезать из этой тихой спокойной норы нет ни малейшего желания. Власов и не вылезал. И не вылез бы, если б Сажинский сам, не дождавшись от него никакой тяги к общению, ближе к вечеру не показался б на пороге, держа в руках два огромных пакета с едой.

— Макс, ну что за фокусы? — недовольно проворчал Олег, выкладывая на стол притащенные из ресторана вкусности. — Ты решил с голоду сдохнуть? Сказал же, приходи в ресторан в любое время. Ну что ты как ребенок? Тебя с ложечки кормить надо?

— Я не хочу есть.

— Ага, печеньки мои, небось, нашел? Садись, ешь давай, — Сажинский едва ль не силой усадил Власова за стол и пододвинул тарелку горячего плова. — Макс, я все понимаю, тебе хреново, но давай уже как-то оживай, хватит киснуть! У тебя новая жизнь начинается! Пошел бы, по городу прогулялся б, если меня видеть не хочешь — погода сегодня загляденье! Хватит уже страдать.

— Отстань, а?

— Не отстану. И вообще, хочешь или нет, а сегодня вечером мы с тобой напьемся. Будем пить, пока ты мне всю душу свою наизнанку не вывернешь, понял?

— Олег, угомонись. Я не хочу никого видеть — ты можешь это понять?

— Понять — могу. Смотреть на это безобразие — нет.

— Ну и не смотри.

— Власов…

— Олег, отвали! — рявкнул Макс, и тут же, смягчившись, добавил: — Мне действительно хреново, и я действительно не хочу никого сейчас видеть. Напиваться и душу изливать — тем более. Спасибо, но вот этих всех манипуляций не надо, ладно? Не сдохну, не повешусь, с голоду не помру — можешь быть уверен. Давай без обид. Просто не трогай меня несколько дней, дай в себя прийти. Когда захочу разговаривать — сам тебя найду, ладно?

Сажинский недовольно покосился на друга юности. Да, Макса не узнать. В былые времена его на месте не удержать было, а теперь… А теперь «не трогай».

— Ладно, — вздохнул Олег, — делай, как знаешь. Я всего лишь хочу тебе помочь.

— Зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем ты возишься со мной? Я уголовник, Олежка. Подонок. Насильник. Зачем тебе это дерьмо нужно? Зачем ты мне помогаешь?

Тяжелый взгляд устремился на Сажинского.

— Ты все-таки дурак, Власов. Ты другом мне был и остался, а друзей в беде не оставляют. А вот подонком ты не был никогда. Понятия не имею, что у вас там с Кариной случилось, но тебя я достаточно хорошо знаю и во всю эту историю с изнасилованием не верю. Вопросов лишних задавать не буду, захочешь — сам расскажешь. Как бы то ни было, Макс, на меня ты всегда можешь положиться. Ладно, не буду мешать. Я тебе номер телефона оставлю, понадоблюсь — набери. Надеюсь, что звонка от тебя все-таки дождусь. И не загрызи себя тут, жизнь штука полосатая — черная твоя полоса осталась за спиной, так что выползай уже на свет.

Черная полоса, белая… Может, у кого-то жизнь действительно полосатая, но вот только не у Власова — последний проблеск потух вчера на могиле матери. Так и не притронувшись к еде, Макс спрятал запасы в холодильник.

А погода действительно классная, и в бронзовом закате так красив родной город. А он, как дикий зверь, сидит в четырех стенах и, кажется, умирает. Был бы сейчас один в своей квартире — точно спился бы. А стоит ли? Еще вчера он мстить собирался, а сегодня… Раскис. Сломался. А цел ведь, жив, здоров! Крыша над головой есть, на небо голубое не через прутья железные смотрит! И Олежка вон прыгает, пытается его растрясти, взбодрить, уже откровенно раздражая своей опекой… Все ведь есть, чтоб отряхнуться, встать и идти дальше! А он себя заживо хоронит… Нет уж, не дождетесь. Макс достал свою одежду, которую не дал Сажинскому выбросить, переоделся и все же вылез из укрытия.

Как бы цинично это ни звучало, но жизнь продолжается. Город живет своей жизнью, гудит, сверкает в лучах уходящего солнца. Мамочки с детьми неторопливо прогуливаются по улицам, молодежь, старики… Спешат домой работяги. И как ни странно ему, Власову, но никто не оборачивается на него, не показывает пальцем и не клеймит проклятьями. И даже полицейскому нет дела до него — лениво смотрит по сторонам и не видит в нем преступника, недочеловека. Голуби и те не спешат слететь с насиженных мест, когда тяжелой поступью в протертых кроссовках он проходит мимо них в нескольких сантиметрах. Власов брел по родным местам и понемногу успокаивался, еще не зная, какой сюрприз ему готовит грядущая ночь.

Стемнело. Его тянуло в тишину, и потому давно остались позади шумные, яркие проспекты и бульвары — Власов брел по тихим улочкам, не замечая, как ноги сами несут его туда, где текло счастливое его детство, где осталась его юность.

Макс не решился подойти к собственному дому — испугался, что чуть засохшие ранки снова закровоточат, когда увидит пустые, безжизненные окна собственной квартиры, подъезд и, не дай Бог, кого-то, кто его когда-то знал. Сознательно минуя родной уголок, Власов слонялся по округе, вспоминая, как мальчишкой бегал здесь до позднего вечера, доводя мать до истерики… Вспоминал, как в одном из этих дворов сделал первую затяжку… Вон там, если пройти чуть вперед, будет его школа, а вон там, за тем желтым домом — спортивный клуб, где он когда-то занимался боксом. Вот уж кого он с благодарностью на зоне вспоминал, так это тренера — того сурового мужика, что не давал ни малейших поблажек своим подопечным. Если увидит его — обязательно спасибо скажет. Впрочем, тот суровый мужик наверняка презирает теперь своего ученика… Как же не презирать?

Власов прошел еще один двор и свернул в знакомую арку. Здесь все так же собираются лужи после дождя, здесь все так же воняет и валяются бутылки… Молодежь ничуть не изменилась — как и прежде, познает уличную жизнь в таких вот подворотнях. Спеша миновать зловонный переход, Макс ускорился, выскочил на свет и… вдруг замер, устремив почерневший взор к одному из подъездов.

А из подъезда вышла девушка. Он каким-то животным чутьем почувствовал ее прежде, чем уличный фонарь предательски осветил стройный силуэт в коротеньком светлом платьице. Он узнал ее сразу, еще за несколько мгновений до того, как фонарь осветил смазливую мордашку. Власов невольно отступил в темноту подворотни, чувствуя, как напряглось все внутри, похолодело и насторожилось. Что-то зарождалось внутри него — тяжелое, черное, страшное… Что-то, что не было Максимом Власовым. Что-то, что жаждало одного — убивать.

А ведь это же она, любовь его окаянная! Та, на которую дышать боялся. Повзрослела, похорошела… Спешит куда-то на ночь глядя. «Да что ж не спится-то тебе, окаянная? Интересно, как жилось-то тебе все эти годы? А спалось как? Кошмары не мучили? Совесть по ночам не грызла?» Не в силах отвести взгляд, Макс гипнотизировал стройную фигурку темноволосой девушки. И не боится же по ночам одна шастать! Конечно, чего ей бояться? С ее-то папочкой от нее и самые отчаянные гопники ломанутся по щелям — жизнь дороже «счастья» рядом постоять. Макс стиснул зубы — ненависть рвала вены бешеным раскаленным потоком.

— Уйди, тварь, не доводи до греха, — процедил Макс сквозь зубы, сверля силуэт, свернувший в его сторону. — По-хорошему прошу, уйди.

Стройная фигурка тем временем пересекла опустевшую детскую площадку и направилась аккурат в сторону Макса. Остатки здравого смысла толкали его в спину: уходи, не надо с ней встречаться! А ненависть уже застилала глаза — он жаждал одного. Мести. За мать. За украденную молодость. За унижение. За ненависть ко всем женщинам на свете.

Макс стоял как вкопанный — жертва шла прямо в руки палача. Стук каблучков по асфальту отсчитывал последние мгновенья перед роковой встречей, последние мгновенья, чтоб передумать, уйти и спасти себе еще ближайшие лет двадцать — опять посадят же. Бежать. Ради спасения той светлой частички, что, может быть, еще тлеет в почерневшей от ненависти душе. Ради той частички, что еще болит, а, значит, жива в нем — бежать. Вот только ноги не его — словно сила злая завладела телом… Макс не удержался и вышел на свет.

— Ну здравствуй. Любимая.

От тихого голоса, эхом раскатившегося по темной подворотне, несло мертвечиной. Девушка остановилась. Он видел, как кровь спешит покинуть ее красивое личико, обрамленное темными прядями распущенных волос; как страх перед неизбежным парализует ее, не давая ни убежать, ни на помощь позвать…

— Ну что, Карина, не рада меня видеть?

Отшатнулась, встревоженная громогласным эхом, успела сделать лишь маленький шажок к спасению… Власов, точно дикий зверь, в один прыжок настиг ее и утащил в подворотню; прижал к стене, склонился над девчонкой…

— Сука! — прошипел ей в лицо.

В одно-единственное слово он умудрился вместить все то, что восемь лет жгло адским пламенем, а сгореть так и не смогло. Ненависть, боль, отчаяние. Жажду мести и крик о помощи в равнодушную пустоту. Слезы двадцатилетнего мальчишки, в последний раз видящего мать.

— Молчи, тварь! — рявкнул Макс и сжал тоненькую хрупкую шейку, когда губы девушки вдруг приоткрылись, пытаясь что-то сказать. — Лучше молчи, Карина.

Дрожит она, прижатая к стене, трясется. «Где же папочка твой, окаянная? Что, некому теперь заступиться? За меня тоже было некому».

А она задыхалась, барахталась, повиснув на стальных его, за годы выживания окрепших руках; глаза, полные ужаса и нечеловеческого страха, таращились на него, ища в черной бездне его взгляда хотя бы крошечный островок жалости среди безжизненной пустыни ненависти к ней. А всего-то стоит чуть-чуть сильнее сдавить ее шейку — и муки закончатся… Что ж тяжело-то так? Что ж не додавит?

Макс вдруг ослабил хватку и дрогнувшей ладонью коснулся ее щеки. Кожа у нее все такая же нежная, только запах теперь другой — раньше она любила духи послаще. Волос ее коснулся — мягких, шелковистых… Лбом своим к ее лбу обреченно прижался и вдруг замер так, прикрыв глаза. Тогда, восемь лет назад, он ее боготворил. Он жениться на ней хотел. Детей от нее хотел.

— Максим, я не…

Женский вскрик. Обожгло его ладонь от удара, обожгло ее лицо… Девчонка не удержалась — упала на мокрый асфальт. Алой струйкой из разбитой губы побежала кровь, пачкая платье.

— Не надо, не бей меня! — закричала она и попыталась закрыть лицо руками.

Она ждала удара и пыталась отползти от палача. А он… Он никогда не поднимал руку на женщину. Но разве эта жалкая особь — женщина? Он смотрел, как она пятится от него, елозя задницей по грязному асфальту, как неуклюже в лужу лезет, не замечая; он смотрел на искаженное болью красивое личико, а слышал приговор суда… Вот так бы поступить с ней. Сделать бы с ней все то, о чем так красочно она рассказывала! Его, конечно, опять посадят, но сидеть за содеянное должно быть не так обидно. Жаль, что к ней даже прикасаться противно, не то что насиловать.

Он поймал ее за лодыжки и резко притянул к себе, заставляя вскрикнуть от боли.

— Мы не договорили, Карина.

— Я не Ка…

Еще рывок. Затрещала ткань по швам — девчонка взвизгнула, зажмурилась; он к стене прижал ее — она трясется, головой мотает и шепчет что-то одними губами… Он ничего не слышит. Кому нужны теперь ее слова? Прошло, Карина, время разговоров — наступило время за свои слова отвечать.

— Изнасиловали тебя, значит, да? Я тебя изнасиловал?

— Я не Карина…

— Чем же я помешал тебе так, а? За что ты со мной так? Ну ответь мне, за что?!

— Я не Карина…

— Какая же ты тварь… Жалкая, лицемерная! Страшно тебе сейчас, да? А мне тоже было страшно. Только никто меня не пожалел. Ни меня, ни мать мою. Молись, тварь. Потому что сегодня тебе придется за каждое слово свое ответить, за каждую мою слезу, за каждую слезу моей матери, Карина!

— Я не Карина! — закричала девушка, едва не плача. — Да услышь ты меня! Я не Карина!

— Ну конечно. Конечно, не Карина. И меня ты первый раз в жизни видишь!

За жизнь цепляется, дрянь! Хотелось рассмеяться ей в лицо, но разучился он смеяться. Не Карина она… Как же! Да он лицо ее в кошмарных снах едва ль не каждую ночь рассматривал! А девчонка не унимается — еще не плачет, но судорожно пятится куда-то и как заведенная твердит, что не Карина она.

— У нее шрам должен был быть на животе, — вдруг выдохнула она, будто нашла себе алиби. — Максим, у нее шрам был! — почти кричала, вглядываясь в обозленное лицо напротив.

И что? Да, у Карины был шрам. Аккуратная, маленькая полосочка — след от аппендицита. Ее юное тело он никогда не портил, Максу даже нравилось легонько проводить по нему пальцем в те далекие светлые времена, когда они с Каринкой целыми днями пропадали на пляже.

— Максим…

Дрожащей рукой та, что сидела перед ним, задрала платье, обнажая живот. Темно здесь, ничего не видно, но все же Макс глаза невольно опустил.

— Смотри! Смотри же! — дрожал ее голос, моля о пощаде. — У меня нет шрама. Нет, Максим! Видишь?

Не видит — темно здесь. Но она так правдоподобно врала, что Макс не удержался, девчонку подхватил и к свету потащил; разложил прям на асфальте, платье до груди задрал и не постеснялся даже белье ей приспустить — а ведь шрама действительно нет. Все-таки, темно здесь слишком. Ну или папаша постарался — с его деньгами наверняка нет проблемы дочь от шрама избавить. И все же искал, пальцем по памяти провел по животу, ища следы рубца. Девчонка замерла, не смея пошевелиться; лежит под ним растрепанная, полуголая, и смотрит с замираньем сердечка, как тот с видом исследователя рассматривает ее живот. Нет шрама. Нет следов. С легким сомнением в глазах Макс посмотрел на девушку — да нет же, Каринка. Не глюки же!

— Максим, я не Карина, — с мольбой в глазах мотала она головой, — я сестра ее…

— Какая еще сестра?

— Мы близняшки…

— Какие еще близняшки? Хватит врать, а?

— Я не вру! У Карины шрам был — я же вижу, ты знаешь о нем… А у меня его нет. Максим, отпусти меня…

Да, шрам был. А вот сестры-близняшки у Карины никогда не было. Или все-таки была, но он ничего не знал о ней? А ведь со своей семьей Карина его не знакомила, и даже о том, чья она дочь, он не знал до последнего. Макс вдруг резко перевернул девушку на живот и, не церемонясь, сорвал с левого плеча то, что еще несколько минут назад было платьем — там, под левой лопаткой, у Карины должна быть большая родинка. Стоп-стоп… Так правда, что ли, не Карина?!

— Ты кто? — рявкнул Макс, развернув девушку обратно к себе лицом.

— Да говорю ж, сестра я Каринкина. Лика. Отпусти меня, Максим! Я не знаю, чем перед тобой Каринка так провинилась, но я же не виновата перед тобой ни в чем…

— Не знаешь, — усмехнулся Власов. — А за что я восемь лет сидел, тоже не знаешь?

— Знаю, — пролепетала девушка.

Была бы здесь Каринка, все было б по-другому. Но не Карина перед ним — другая. Копия. Невиноватая. Макс еще долго вглядывался в знакомое лицо незнакомки, до боли, до синяков сжимая трясущиеся руки — все казалось ему, что обман это, что дурит, стерва, за жизнь цепляясь… Но в глазах напротив мольба тихая: «Я не Карина! Я не виновата…»

— Пошла отсюда, — бросил Макс, силой заставляя себя оставить невиновную в покое.

Она не уходила — уползала. С трудом встала, цепляясь за стену дрожащей рукой, и пошла прочь… Власов сполз по стене и невольно обернулся ей вслед: она еле идет, спотыкается, трясется и даже не пытается прикрыться остатками платья, грязными лохмотьями повисшими на бедрах… «Ну что, звереешь потихоньку? Мерзость-то какая…» А она не Карина — обидел только зазря… Ну и черт с ней. Хоть и не она, а все ж сестрица; наверняка, такая же избалованная дрянь — папаша других делать вряд ли умеет.

Власов отвернулся. Слетевшие с девчонки босоножки остались валяться в луже; на одной каблук отломан — наверно, упиралась со всей дури, когда уползти пыталась… Он не помнит. Ничего не помнит. Глаза ее только помнит и собственную ненависть.

Маленькая сумочка сиротливо валяется рядом; рука сама собой потянулась к ней — ну нельзя два года встречаться с девушкой и не знать, что у нее есть сестра-близняшка! Без зазрения совести Макс вытряхнул содержимое перед собой. Негусто: телефон, ключи, помада, кошелек… Лучше б документы с собой носила. Новенький смартфон жалобно пискнул — смс от некой Маришки: «Лик, ну где ты?» Значит, все-таки «Лика». Значит, правду сказала. Макс затолкал вещи обратно в сумочку — сама же не осмелится вернуться, а к утру здесь уже ни денег, ни телефона не будет. Не зная, куда девать теперь свой трофей, Макс вышел из перехода.

Свою случайную недожертву он заметил сразу — сложно не заметить одинокий ссутулившийся силуэт на скамейке в пустынном дворе. Впрочем, в таком виде без денег и телефона далеко не уйдешь. Но откуда-то ж она шла? Могла б вернуться. Правда, для этого пришлось бы пройти мимо него, а это жуть как страшно — а она-то теперь точно знает, что не зря он сидел; небось, жалеет, что живым вышел… Конечно, жалеет. Как же не жалеть?

Подходя ближе, Макс бегло оценивал масштабы разрушений. Масштабы нехилые: от платья почти ничего не осталось, под ним уже синячищи проявились, кожа содрана, коленки разбиты, волосы мокрыми грязными космами по плечам раскиданы, едва прикрывая от посторонних взглядов обнажившуюся грудь… Да, повезло ей, что она не Карина. Убил бы гадину!

— Твои вещи, — тихо проговорил Макс и положил сумочку на скамью.

Лика обернулась на голос. Теперь он видел — она плакала. Там, рядом с ним, не плакала, а сейчас… Лика шмыгнула носом и вытерла слезы.

— Куда тебя на ночь глядя понесло-то? — усаживаясь рядом, спросил Макс.

— Тебе какое дело?

— Никакого.

Никакого. Только теперь она нажалуется своему папочке, и завтра его снова посадят. Опять ни за что. Макс достал сигарету и щелкнул зажигалкой. Огонек всего на секунду осветил его, но и этого хватило, чтоб хорошенько разглядеть его лицо — каменное, без доли сожаления о случившемся. Он знал, на что шел, и знал, что за это опять окажется за решеткой. Знал, но не отступил. Пустой равнодушный взгляд устремился в небо — ему нет дела ни до кого.

— В таком виде на улице тебе лучше не оставаться. Иди уж, жалуйся папочке.

— Не боишься на второй срок загреметь? — поежилась Лика.

Вопрос остался без ответа. Но нет, не боится — на свободе, оказалось, тоже нет покоя.

— Я никому ничего не скажу. У подруги переночую.

Макс сделал затяжку и ей, конечно, не поверил. Да впрочем, пусть рассказывает. Плевать.

— Я не знал, что у нее сестра есть, — мрачно выдавил он после недолгого молчания. — Ты на глаза мне больше не попадайся. А Каринке передай: увижу — пусть на себя пеняет.

— Не увидишь. Погибла она. Через полгода, как тебя посадили.

— Значит, есть на свете справедливость.

— Даже не спросишь как?

— Плевать.

— Рад?

— А ты думала, расстроюсь? Рад. Руки марать не придется, если правду говоришь.

— Гибели ребенка тоже рад?

— Какого ребенка?

— Твоего ребенка, Максим, — вздохнула Лика.

— Чего?!

— Что «чего»? Ты что, не знал, что Карина была беременна?

Нет, не знал. А она, оказывается, не просто лживая тварь, она еще и… Да какая теперь разница? Недокуренная сигарета улетела в урну. Власов молча снял с себя футболку и бросил Лике на колени:

— Прикройся.

Надел ветровку и, не проронив больше ни слова, встал и неторопливо побрел прочь, вскоре скрывшись в ночной тьме.

Оставшись одна, Лика потянулась к сумочке и достала телефон:

— Марин, ты можешь за мной приехать? Я за руль сейчас сесть не смогу…

Глава 4

Марина приехала минут через двадцать. Стройная шатенка выскочила из серебристого кабриолета и бросилась к подруге:

— Лика! Господи, что за вид?!

А ведь удивляться есть чему: босая, взлохмаченная Горская сидела в какой-то серой застиранной футболке и смотрела в одну точку. Губа разбита, руки, ноги в ссадинах, синяках… Сама дрожит и ничего вокруг, кажется, не видит.

— Лик?! — Марина присела напротив и легонько коснулась руки подруги. — Ты слышишь меня?

— Слышу.

— Ликуш… Да что ж это… Как же так…

— Со мной все в порядке, — перебила Лика растерянный лепет перепуганной девушки. — Я просто за руль боюсь сейчас садиться. Марин, мне нельзя домой — можно я у тебя переночую?

— Да что за вопросы? Ну конечно, можно! Только, Лик… тебе бы в полицию.

— Нет, — замотала головой Лика, — не надо никакой полиции, и вообще, давай договоримся, что ты никому ничего не скажешь.

— Лик!

— Марина, со мной все в порядке, правда. Я цела. Пожалуйста, не надо никому ничего говорить.

— Ну-ну, вижу я, как ты цела… Ладно, поехали. А машина твоя где?

— Здесь недалеко. Пусть стоит, завтра попрошу Руслана забрать. Марин, пообещай, что никому…

— Только при условии, что ты сама мне все расскажешь и убедишь, что с тобой действительно все в порядке. Поехали.

По ночному городу неслась серебристая иномарка. Лика прикрыла глаза и откинулась на спинку кресла — не до разговоров ей сейчас и не до вопросов. Ее до сих пор трясет, и разум отказывается принимать, что сегодня, всего каких-то полчаса назад, ее жизнь висела на волоске.

Власов… До сегодняшней встречи она видела его всего лишь раз и то мельком. Тогда, восемь лет назад, на суд ее не пустили, посчитав излишним присутствие несовершеннолетней сестры потерпевшей при столь грязном, неприятном процессе. Лика сидела в машине и послушно ждала маму, когда Власова вывели в наручниках из здания суда… Молодой, высокий парень. Лика даже смогла разглядеть, что вполне симпатичный — нет ничего странного, что Каринка сразу не оттолкнула его от себя; вроде как дружили они с ним, хоть он из семьи далеко не круга Горских. Не мажор — обыкновенный парень. Растерянный, поникший. Лика еще заметила тогда про себя, что он, наверно, не ожидал, что его посадят; наверняка надеялся, что смазливой своей мордашкой сумеет Каринку заставить молчать. А, может, подружившись с самой Горской, возомнил себя слишком крутым. Так или иначе, но обломали соколику крылья, опустили с небес на землю. Перед законом все равны, и уж если оступился, то отвечай по всей строгости! В конце концов, это он Карине всю жизнь переломал — оказаться в шестнадцать лет беременной от обезумевшего в пьяном угаре студента, живущего на копейки матери-учительницы, знаете ли, не сахар. Власова увезли, а через несколько минут к зданию суда подъехала скорая — Лике скажут потом, что матери его плохо стало… А еще через несколько дней она узнает, что женщина скончалась. Поговаривали, Каринка эту новость восприняла тяжело.

Власов… А сегодня она сразу поняла, что это он. Отец предупреждал, чтоб аккуратнее была, что Власова скоро выпустить должны. Даже охрану хотел приставить. Только она отказалась, и в ту минуту, когда нос к носу встретилась с Власовым, сильно об этом пожалела. Он изменился, конечно, нет больше того смазливого паренька, которого вели к автозаку; но по глазам, по взгляду его черному, по тому, что ее узнал, не зная, Лика поняла, кто он. Ее ведь уже давно не путают с сестрой: все знают, что нет больше Карины. А он не знал. Он за Каринку ее принял. Убить хотел. И все же отпустил…

Лика тяжело вздохнула и заворочалась, чуть скривившись от занывших ссадин, а Марина облегченно выдохнула — всю дорогу она внимательно следила за подругой, и в какой-то момент ей даже показалось, что Лика теряет сознание. Но нет, вроде не теряет. По-хорошему, надо ехать сейчас в участок и писать заявление на того, кто ее так разукрасил. По-хорошему, Лике в травмпункт бы надо, чтоб засвидетельствовали и синяки, и ссадины, и… Черт, да что угодно там еще может быть! И разрывы, и инфекция…

— Меня не насиловали, успокойся, — не открывая глаз, вдруг проговорила Лика, почувствовав внимательный взгляд, блуждающий по ее телу в поисках улик.

— Даже если и так, все равно нужно сообщить в полицию.

— Нет.

— Я не понимаю, почему ты так упрямишься? Ты боишься, что ли? Тебе угрожают? Лик, скажи хотя бы мне — все проще будет найти выход! Не молчи только, слышишь!

— Марина, успокойся, никто мне не угрожал. Я все тебе расскажу, но давай не сейчас, не мучай меня.

— Конечно, расскажешь, — нервно передернула Марина плечами. — Куда ж ты денешься? Ты же понимаешь, что если я не услышу сегодня внятных объяснений, то завтра подниму на уши всех, включая твоего папочку.

— Ты обещала мне молчать.

— И что теперь? Мне ждать, пока тебя прибьют непонятно за что?

— Хотели бы прибить — уже прибили б. Марин, не заставляй меня жалеть, что позвонила тебе, ладно?

***

В гостиницу Власов вернулся глубокой ночью. Краем глаза заметил машину Олега на стоянке и даже в глубине души обрадовался — вот сейчас, в эту минуту, когда руки до сих пор чешутся кого-нибудь удавить, от дружеского плеча и крепкого алкоголя Макс не отказался бы.

— Да, Олег Борисович еще здесь, — подтвердила девушка-администратор, с подозрением разглядывая растрепанного, насквозь пропахшего сигаретами друга хозяина. — Он в клубе. Позвонить ему?

— Нет, не надо. Я сам его найду. Спасибо.

Он намеревался пойти в клуб сразу, и если б не взгляд девушки — красноречивый, несколько брезгливый — пожалуй, так бы и пошел: взлохмаченный, в перепачканной ветровке на голое тело. Мельком взглянул в зеркало… Да уж, вид у него, конечно, не для клубов. Выглядит он сейчас не намного лучше той, что чудом жива осталась.

— Максим, Вам помощь нужна? — раздался в спину все тот же голос, но уже с нотками искреннего участия.

Интересно, что она сейчас думает? Подрался? Убил кого-то? Недалека от истины. Даже следы крови на ветровке есть. Макс покачал головой и направился к лифту.

Переодевшись, Макс спустился в клуб. Здесь в самом разгаре ночная программа для постояльцев, уставших от рутины. Кто-то в командировке, кто-то приехал отдохнуть и полюбоваться красотами незнакомого города; есть даже иностранцы, приехавшие на научную конференцию. Дома их ждут привычные супруги и непослушные дети, на работе их замучил самодур-начальник… Им хочется расслабиться, им нужно отдохнуть. И хозяин гостиницы им такую возможность предоставил.

Одуревшие, опьяневшие от шумной музыки, бьющего по глазам света прожекторов и безмерного алкоголя, гости с довольным улюлюканьем обступили сцену: там мускулистый, накаченный мачо, поигрывая обнаженными, блестящими от смазки мышцами, в ритм адской музыке снимает с партнерши лоскутки ткани, которые и одеждой-то язык не повернется назвать. Томные женские вздохи проносятся по залу, когда танцор, выпрямившись, встает к ним лицом, давая насладиться видом собственного обнаженного тела — оно безупречно, будто вылеплено специально для сегодняшней ночи. Он возвращается к партнерше, и музыка вдруг затихает вместе с ожидающей зрелищ толпой; парень опустился на колени и медленно, намеренно растягивая мгновенья, провел ладонью по бедру девушки. Взгляд в зал, еще мгновенье… Последний лоскут ткани на девушке сползает по ногам под одобрительные выкрики публики. Взрывается музыка… Девушка старательно изображает непорочного ангела, попавшего в сети обольстителя, но в глазах ее яд, и искорок безумия в них даже больше, чем у партнера. Им нравится эта игра, эти двое кайфуют… Змеиный клубок их лоснящихся тел гипнотизирует взгляды пьяной толпы и не дает оторваться, выпуская из душ все темное, порочное, днем скрытое под маской благочестия.

Порок, лицемерие, похоть. Респектабельная гостиница днем, обитель разврата — ночью. Под покровом темноты срываются маски с лиц добропорядочных при свете дня постояльцев… Их семьи, друзья и коллеги никогда не узнают, как алчно блестят их глаза при виде бесстыдства, разворачивающегося на сцене. Кажется, еще немного, и танцовщица отдастся ласкам партнера прямо здесь, на глазах десятков зрителей. Это всего лишь танец, игра. Продуманный, срежиссированный спектакль, цель которого одна: взбудоражить, опьянить публику. Здесь ад. И не люди — черти пляшут в порочных телах обнаженных танцоров.

Кто-то из посетителей, взбудоражившись зрелищем и напитками, начал и сам раздеваться под одобрительный визг стоящих рядом, и нелепые, неуклюжие движения в попытках скопировать пару на сцене его не останавливают… Еще немного, и одурманенная толпа, как по заразной цепочке, поддастся безумию, а утром они даже не вспомнят, что здесь творилось. Не вспомнят, как, поддавшись безумию, отдавались даже чужим, совсем незнакомым рукам; не вспомнят, как сквозь темноту под мимолетными вспышками ярко-красного света пробирались по лестницам, ища местечко поукромнее, находили просторные кожаные диваны, и уже там, не смущаясь никого, предавались охватившей их страсти порою со случайными, такими же пьяными, обезумевшими партнерами. Завтра, при свете дня, им, наверно, будет стыдно. Но эта ночь будет горячей. Куда горячее тех напитков, что милые официантки в наглухо застегнутых белоснежных рубашках и коротеньких юбочках подносят гостям.

Макс отрицательно качнул головой, когда и ему поднесли бокал с непонятной жидкостью, приглашая расслабиться и самому окунуться в порочный мир ночи.

— Мне нужен Сажинский, — чуть склонившись к официантке, заявил Макс, с трудом перекрикивая музыку.

Девушка кивнула с улыбкой и жестом указала в противоположный угол зала.

У Олега Сажинского на эту ночь своя программа. За дверьми из черного стекла Олежкин взгляд радовала молоденькая танцовщица в одних лишь трусиках — она танцует ничуть не хуже той, что сейчас на сцене, а, может, даже лучше. Она одна из его любимиц. Она знает, как сделать ему приятно, и потому не спешит, упивается темнотой взгляда своего шефа, и оттого все грациозней, все порочней ее движения, а неплохая премия за этот танец и вовсе заставляет позабыть про стыд и мораль. В приглушенном свете она танцует перед шефом, без малейшего стеснения обнажая красивое порочное тело, готовое в любую минуту исполнить любое пожелание растянувшегося на диване мужчины. Ему можно все. Гораздо больше, чем предписано правилами клуба для посетителей. На нем лишь белые джинсы, и она заводится все больше и больше, глядя, как мерно, терпеливо вздымается его грудная клетка, когда потемневший взгляд его скользит по изгибам ее обнаженного тела… Ему можно все, и ее заводит мысль о том, что будет дальше. Она подходит ближе, позволяя не только смотреть, но и касаться горячей, источающей порок кожи…

Но он не торопится. Он смотрит на нее, а думает о чем-то о своем. Он смотрит на нее и хочет расслабиться, хотя б на эту ночь, хотя бы до утра… Очень хочет. И девчонка старается ему в этом помочь. Извивается, вытягивается… Будто случайно сама задевает его, а потом и вовсе опускается рядом и тянется к обнаженной части его тела: целует шею, кадык… Не встречая сопротивления, спускается к груди, твердым кубикам пресса… Касается ширинки и, кажется, едва заметно выдыхает, когда теплая ухоженная рука шефа, наконец, ложится ей на спину.

— Хватит, иди сюда, — скомандовал Олег, перетаскивая обнаженную девушку к себе на колени.

К дверям из черного стекла Власову подойти не дали.

— Мне нужен Олег Сажинский.

— Он занят, — отрезал бритоголовый страж Олежкиного спокойствия, преграждая путь.

Макс лишь усмехнулся, окидывая взглядом дышащий похотью зал — да уж, «занят». Несложно догадаться, чем таким важным он «занят»! Ничего, оторвется от своего «занятия». Без малейшего укора совести намереваясь прервать Олежкин отдых, Макс попытался обойти охранника, но тут же был остановлен стальной, непоколебимой хваткой.

— Максим Владимирович, ну говорю же, занят. Что-то срочное у Вас?

— Срочное.

— Ладно, подождите минутку.

Охранник недовольно поморщился, но все же достал телефон. Видимо, здесь все предупреждены: Власов — друг хозяина. Ему нельзя перечить, и уж если понадобится что — в любую минуту нужно взять и сделать все, что он попросит. Короткий звонок, всего лишь названа фамилия нетерпеливца, желающего прервать приятный отдых шефа — и дан отбой. Охранник посторонился от дверей и кивнул Максу:

— Проходите. Олег Борисович Вас ждет.

***

— Так, ну все, не хнычь! — прикрикнула Марина, когда Лика зашипела от жгучего прикосновения проспиртованной ватки к разодранной коже.

Маленькая съемная однушка Марины в эту неспокойную ночь превратилась в лазарет. Подставляя несчастную спину подруге, Лика сидела на мягком пуфике и периодически похныкивала не то от боли, не то от недавно пережитого страха.

— Терпи, я сказала! Плакать надо было раньше, а теперь сиди спокойно и не мешай.

— Долго еще? — прохныкала Лика.

— Долго. Слушай, я не понимаю, что с тобой делали? У тебя вся спина стерта…

— Неудачно приземлилась.

— Ага… И неудачно переместилась в пространстве. Лик, колись, что случилось? Я ж все равно не отстану.

— Да ничего не случилось. Меня сегодня чуть не убили, приняв за Каринку.

— Чего?!

Марина даже экзекуцию прекратила, опешив от такого заявления.

— Ну жива ж, чего ты всполошилась? — с натяжкой улыбнулась Лика. — Давай заканчивай эту пытку быстрее, я уже замерзла так сидеть.

— Терпи, — возвращаясь к ссадинам, проговорила Марина. — Сейчас закончим — отогрею тебя чаем.

— А вино есть?

— Ах ты, алкашка, — вздохнула Марина, чуть расслабившись, и даже улыбнулась. — Есть. Будет тебе и вино, и даже твои любимые суши — ждала ж тебя, готовилась. Не при таких, правда, обстоятельствах, надеялась тебя в гости заполучить.

Не при таких обстоятельствах и сама Лика надеялась наведаться к подруге. Но что теперь об этом говорить? Остается только вздохнуть и порадоваться, что вообще живой осталась.

— Знаешь, Марин, а моя сестренка, похоже, за свою короткую жизнь успела дел натворить, — после недолгой паузы задумчиво проговорила Лика.

— И что ж она такого натворила? Это что ж вообще натворить такое нужно, чтоб за это убивали?!

— Понятия не имею. Но если б она Власову попалась, живой оттуда она вряд ли бы ушла.

— Какой еще Власов? — нахмурилась Марина, вспоминая смутно знакомую фамилию. — Погоди, тот самый, что ли?

— Тот самый.

— Так это он тебя чуть не убил?

Лика промолчала, но и без ответа все понятно. Марина же, принимая боевую стойку, отступать не собиралась — напротив, теперь она точно знала, на зоне Власову самое место!

— Вернулся, значит, сволочь! Ну и почему ты не хочешь заявить в полицию?

— Потому что он отпустил меня.

— И что? Лик, ты с головой дружишь? Он чуть не убил тебя — ты понимаешь это?!

— Ну не убил же.

— Ну давай подождем, пока убьет — так, что ли?!

— Нет. Он не убьет меня, Марин. Он не причинит мне вреда.

— Интересно, откуда такая уверенность?

— Марин, не дави. Я не знаю… Но я знаю, что мне он ничего не сделает, и поэтому я прошу тебя молчать. Он не меня хотел убить, а Карину — но ей-то он уже не навредит! И вообще, странно это все как-то… Он на нее очень зол.

— Ну что тут странного? Конечно, зол. Не ожидал же, что его, такого красавца, посадят!

— Да нет, там другое что-то… Не из-за того, что его посадили. Я не знаю, как объяснить… Но такое чувство, что он… обиженный какой-то. Как будто его посадили несправедливо.

— Лик, ну конечно, несправедливо! Они там все, страдальцы, «несправедливо» сидят! Убивают, насилуют, а потом делают щенячьи глазки и говорят «а это не мы, это наши жертвы сами виноваты! Не так посмотрели, не то сказали, не в то одеты были»… Лик, я не понимаю, ты что, жалеешь его?! Да ты посмотри, что он сделал с тобой! Лика, Власов — уголовник. Он подонок, изнасиловавший твою сестру. И пока этот упырь где-то рядом, ты не в безопасности. Ты должна все рассказать отцу — какие б у вас ни были с ним отношения, он не станет тобой рисковать, он защитит тебя.

— Да ты понимаешь, что будет, если отец узнает, что Власов напал на меня? — прикрикнула Лика на подругу.

— Это не твоя забота. Горский тебя защитит. Ты должна сказать отцу и обратиться в полицию.

— Марина, в лучшем случае, Власова посадят!

— И что?! Таким, как он, там самое место!

— Но он же не сделал ничего! Он отпустил меня, когда понял, что я не Каринка. Он ей за что-то мстил, и что у них там произошло, мы не знаем. За что мне сажать его? Он даже не знал, что у нее сестра-близнец есть. Да хватит уже с него, он и так наказан…

— Ты ненормальная, Лик, — только и смогла Марина покачать ей в ответ головой. — Нет, правда, ненормальная! Нашла кого жалеть… Он сам виноват, Лика. Думать надо было, когда в трусы к шестнадцатилетке лез!

— Марин, за это он уже отсидел. Нового пока еще ничего не натворил. А ты обещала мне, что никому ничего не расскажешь.

— Обещала, обещала… Я ж не знала, что вокруг тебя уголовники вьются!

— Марина!

— Да молчу, молчу. Хорошо. Но имей в виду, если этот гад еще раз к тебе сунется, я молчать не буду. И я не в полицию пойду, а прямиком к твоему отцу. Все, я закончила, — закручивая пузырьки, заявила Марина. — Маме отзвонись, а я пока тебе из одежды что-нибудь подберу.

Через полчаса девушки уютненько расположились на просторной Марининой кровати. Открыли вино, достали суши… Никто не угрожает больше расправой, и пора бы расслабиться, да мысли у обеих все еще там, в том темном дворе. Лика задумчиво теребила покрывало; Марина же, вопреки данному обещанию, вынашивала план защиты подруги от страшного и ужасного уголовника, гадая, кому первому накапать на него: самому Горскому или, быть может, сначала Руслану. Кстати, о Руслане…

— Как с Русланом у вас дела? — Марина схватила лакомство и откинулась на спинку кровати. — Видела его на днях. Задумчивый такой… Загадочный…

— Ну да… Он мне предложение сделал.

— Ну наконец-то! И ты молчишь?!

— Вот как раз сегодня и собиралась тебе рассказать.

— Слушайте, ну вы молодцы! А то я уж думала, не дождусь! И когда свадьба?

— Да подожди ты! — рассмеялась Лика и покосилась на разодранную кожу. — Вон, видишь какая я «красивая»… Какая из меня сейчас невеста?

— Ну это ерунда, царапины пройдут. Так, не увиливай! Хочу знать, где и когда будет свадьба! Вы уже решили?

— Да мы не обсуждали еще, и…

Лика вдруг примолкла и опустила глаза.

— Что «и»? О, нет… Лик, только не говори мне…

— Я пока еще не дала ему согласие.

— Почему?

Лика только и смогла, что плечами неопределенно пожать:

— Я не знаю. Не могу и все.

— Нет, я совсем тебя не понимаю. Подруга, что с тобой происходит, а? Хорошего парня отшиваешь, уголовника жалеешь…

— Я не отшивала никого — просто попросила время на раздумья.

— Да о чем тут думать? Лик! Вы уже столько времени вместе! Парень — золото, в тебе души не чает — что тебе еще нужно? Да он тебя на руках всю жизнь носить будет!

— Да знаю я.

— Нет, я тебя не понимаю!

— Я сама себя не понимаю. Но внутри будто заслонка какая-то стоит — и хороший он вроде, а как мужа… Ну не представляю я его рядом с собой!

— Зачем представлять-то? Выйдешь замуж — насмотришься! Ну хороший же парень!

— Хороший…

— Ну! И что тебе еще нужно?

— Я не знаю.

— Ты не любишь его?

— Люблю. Наверно… Марин, я не знаю, что происходит. Честно. Наверно, просто устала. Просто нужно немного времени, чтобы разобраться в себе самой.

— Нет, моя дорогая, тебе не время нужно — ремня тебе надо, Лик. Хорошего такого ремня!

***

— А ты не изменился, все такой же кобель, как и раньше, — мельком взглянув на спешащую убежать девушку, проговорил Власов и плюхнулся на диван.

— Ты пришел почитать мне мораль? Поздно, Максик, я уже взрослый мальчик.

— Да не мораль… Просто интересно стало, как же твоя девушка? Лера, кажется…

— Ну при чем здесь Лерка? Макс, ну не будь ты занудой, а! Между прочим, танец, — учительским тоном проговорил Сажинский и поднял указательный палец вверх, — это искусство!

— А люди искусства настолько бедны, что ходят голые и за еду воплощают грязные мыслишки своих начальников.

— Макс, ты не романтик. Ты редкостный зануда! Ладно, ты же мне не нотации читать пришел, правда? Что случилось?

— Случилось. Покрепче, — кивая на бутылку шампанского, спросил Макс, — есть что-нибудь?

— Да найдем, — Сажинский нагнулся и из-под стола достал еще одну бутылку: — Восемнадцатилетний Macallan устроит?

Власову осталось только усмехнуться — не иначе, как издевается над ним Олежка.

— Ничего, Макс, скоро будешь разбираться в них лучше меня. Знакомься, настоящий шотландский виски. Подарочный, между прочим, ни с кем его не делю — только с тобой. Пробуй!

Да, вкусно. Мягкий, с привкусом ванили и шоколада. Вот только водки бы сейчас обыкновенной, а не вот этой мечты утонченных ценителей. Едва пригубив напиток, Макс отставил стакан и откинулся на спинку дивана.

— Что случилось-то? — спросил Олег, меняя тон на серьезный.

— Я сегодня чуть девчонку не убил.

Тишина. Олег не сразу и нашелся, что сказать.

— Началось… Не убил? — осторожно уточнил он, внимательно глядя на Макса.

— Нет. Но мог. Если б это была Каринка — точно убил бы.

— Ну раз не убил, — протянул Олег и залпом выпил виски, — уже хорошо. Макс… Можно дать тебе добрый совет?

— Давай.

— Забудь Карину, не ищи ее. Ничего хорошего из этого не выйдет. Ты же не убийца, Макс! Не сходи с ума. Жизнь продолжается!

— Как у тебя все просто.

— Макс, я понимаю, тебе больно. И я понимаю твое желание отомстить, но кому ты мстить собрался? Она дочь Горского — тебе крылья на подлете переломают, если в ее сторону хотя бы посмотришь! Ты понимаешь, что вы немножко в разных весовых категориях? Ты либо на нарах сгниешь, либо молодым помрешь. Где-нибудь в лесу, где никто и никогда останков не найдет, да и искать не будет. Остынь. Живи дальше. Чем смогу — я помогу. Живи спокойно, слышишь? А Каринку свою забудь, жизнь сама ее накажет, коли виновата.

— Уже наказала — Карина мертва.

— Вот даже как? Откуда знаешь?

— Сорока на хвосте принесла. Но это дело не меняет — они убили мою мать.

— Кто «они»?

— Вся ее семейка.

— Вряд ли они хотели смерти твоей матери.

— Какая разница, чего они хотели? Ты что, защищаешь их?

— Да не защищаю! Макс, ты только что сказал, что Карина мертва. Кому ты мстить теперь собираешься? Семье ее?

— А ты считаешь, они не виноваты? В частности, ее папаша, который даже разбираться не стал. А я ведь ни в чем не был виноват, Олег. Я ведь никого не насиловал!

— Допустим. Верю. Но все же где-то ты дорогу перешел Карине? За что она с тобой так?

— Я не знаю.

— Макс, остынь. Ну хорошо, перегрызешь ты глотки всей ее семье — что потом? Сам в петлю полезешь? Или ты всерьез считаешь, что тебе легче будет, если убийцей станешь? Макс, не дури, наломать дров проще всего. Только в лучшем случае ты потом сам себя же и сожрешь, я же знаю тебя не первый год — не тот ты человек, который через труп переступит и дальше пойдет. Ну а в худшем — ничего ты не добьешься, потому что папаша этой девушки тебе гораздо раньше шею свернет.

— И что ты мне теперь предлагаешь? Забыть все?! Нет, Олеженька, я не забуду. Никому и ничего. И знаешь, счастье его, если он мне раньше шею свернет, ибо если он этого не сделает, то сделаю это я.

— Макс, остынь, а? Вот что, давай на сегодня тему эту закроем — ты меня не слышишь, а я твое безумие поддерживать не собираюсь. Давай так, сегодня мы просто с тобой напьемся. А хочешь, девочку тебе подберем? Любую дам, только пальцем покажи!

— У меня аллергия на шлюх.

— Ну хорошо, не кипятись. Не хочешь девочку — значит, просто напьемся, — подливая виски, заявил Олег. — Макс, все, закрыли тему! Остынешь — тогда и вернемся к этому разговору.

Глава 5

Через несколько дней Сажинский вызвал Власова к себе в кабинет.

— Ну что, Макс, мне есть чем тебя порадовать! — заулыбался Олег, крутанувшись в кресле. — Проходи, садись.

Власов послушно проследовал к столу.

— Вот, это тебе нужно подписать, — Олег подсунул какие-то бумаги и тут же заулыбался, заметив, как Власов вдруг напрягся. — Да не бойся ты, это не чистосердечное признание во всех преступлениях, совершенных за время твоей отсидки. Это документы на вступление в наследство. А это, — рядом с бумагами лег маленький пластиковый прямоугольник, — твоя карта. Все деньги твоей матери здесь, распоряжайся. Ну и вот ключи от твоей квартиры…

Макс отложил ручку и потянулся к связке ключей. Мамины… С потертым кожаным хлястиком вместо брелка. Холодный металл давно позабыл тепло хозяйкиных рук — теперь он такой же мертвый и равнодушный, как и все в сегодняшнем дне Власова.

— Макс, — внимательно глядя на друга, проговорил Олег. — Давай без депрессий, ладно?

— Все нормально. Спасибо, Олег. Это значит, сегодня я смогу вернуться домой?

— Конечно. Бумаги только подпиши — мне надо их отдать.

— Да, конечно. Где подписывать?

Под Олежкины указания стержень тихонько заскребся по бумаге, оставляя за собой тонкий след чернил. Нет сил читать — все мысли Макса возле родного дома… Сложно будет туда возвращаться. Сложно будет смотреть на умершее свое прошлое.

— Будет тяжело там — возвращайся. Поживешь здесь, пока не свыкнешься, — предложил Олег, угадывая настроение друга.

— Да нет, Олег, не надо. Все нормально, справлюсь.

— Просто знай, что на меня ты всегда можешь рассчитывать. Нужна будет помощь — только скажи.

— Хорошо, — Власов поставил последнюю подпись и протянул бумаги Сажинскому. — Еще нужно что-то подписывать?

— Нет, все.

— Тогда я могу… пойти туда прямо сейчас?

— Можешь.

Власов кивнул и, крепко сжимая в ладони мамины ключи, направился к выходу.

— А карту? — спохватился Олег, заметив пластик на своем столе.

— Да, спасибо.

Власов растерян, задумчив… От внимательного Олежкиного взгляда не скрылись дрожащие пальцы, когда Макс вернулся к столу и потянулся за картой.

— Макс, ну ты чего? Хочешь, я с тобой поеду?

Власов только головой покачал ему в ответ:

— Нет, не надо. Мне надо побыть одному, Олег. Спасибо тебе за все.

Знакомый двор, родной, местами обшарпанный дом дореволюционной постройки. Фасад за восемь лет немного обновили, а внутри… А внутри, наверно, все по-прежнему: по стенам бегут трещины и лопаются трубы; во время дождей беспощадно заливает чердак, а во время жары дышать невозможно. Макс остановился недалеко от дома и нерешительно поднял глаза на окна третьего этажа. Помнится, в детстве, убегая с мальчишками поиграть в соседние дворы, он всегда оборачивался на эти окна и всегда видел в них улыбающуюся мать. Потом повзрослел. Но привычка оборачиваться росла вместе с ним, превращаясь в некий трепетный обряд… Он видел ее провожающую, видел ее встречающую, ждущую ночами, когда он вдруг до поздней ночи засиживался где-нибудь с друзьями или гулял с Каринкой… А теперь вот никто не ждет, не смотрит. Мертвые глазницы опустевшей квартиры равнодушно взирают на него, будто на чужого.

До боли сжимая в ладони ключи, Макс направился к подъезду. Люди здесь чужие теперь живут, незнакомые… Дети бегают, галдят — за время его отсутствия успели и на свет появиться, и в школу пойти. Его никто не узнает, да и он не находит знакомых лиц среди прохожих. Так даже лучше. Не объяснишь же всем, как вышло так! Осудят его, проклянут, и мать, что якобы довел до гроба, наверняка ему припомнят. Да Бог с ними со всеми, никто ему не нужен, и он не нужен никому.

Скрипнув тяжелой дверью, Власов вошел в холодный, все такой же обшарпанный подъезд… Да, здесь все по-прежнему. Все те же разрисованные, загаженные стены, все та же сырость и вечно разбитая лампочка. Гулкое эхо тяжелых шагов оборвала хлопнувшая где-то наверху дверь — чьи-то шустрые ноги, перепрыгивая через ступеньки, побежали Максу навстречу.

— Здравствуйте! — вежливо поприветствовал поравнявшийся с ним мальчишечка лет семи и, не дожидаясь ответа, побежал дальше.

— Здравствуй, — едва слышно с опозданием ответил Макс в воцарившуюся холодную тишину.

Дверь их с матерью квартиры закрыта всего на один замок, словно ненадолго, словно хозяева вышли за хлебом и вот-вот вернутся… После суда мать должна была вернуться домой. Они оба должны были вернуться…

А на пороге застыли восьмилетней давности грязные разводы… Дождливая тогда была весна, снег сошел только в апреле… Плохая примета — выметать за человеком. Вот мать и не выметала, надеялась, что сын вернется…

И вот сын вернулся, а она — нет. Макс голову задрал, чтобы сдержаться. Не разуваясь, прошел на кухню и открыл окно, выветривая застоявшийся воздух, а может, чтобы самому вдохнуть побольше, полной грудью, и сдержать неподобающую мужикам соленую сырость. В раковине до сих пор лежит невымытая чашка — в то утро мать к нему на суд спешила.

Макс прошелся по кухне, чуть задержался в комнате матери, с бессильной горечью глядя на небрежно брошенную на кровати любимую ее кофту; прошел к себе и плюхнулся на диван, с которого его, ничего не понимающего и ничего не подозревающего, вытащили в одно не самое прекрасное утро восемь лет тому назад. Прикрыл глаза, еще не понимая до конца, что он теперь дома. Неуютно ему, холодно и все время кажется, что в глухой тишине кто-то за ним наблюдает. Открыл глаза и обернулся: так и есть — с фотографии на тумбочке с улыбкой смотрит на него та, что попросту убила.

Макс встал и взял фотографию в руки. Молодые они на ней, красивые и счастливые. Каринка смеется, прикрывает рот ладонью, пытаясь спрятать лукавую улыбку, а он доверчиво тянется к ее щеке, чтоб поцеловать… Души не чаял в ней. А в ней ли? Нет. Он другую Карину любил — милую, добрую девочку, что звонко смеялась, когда обнимал ее и шептал на ушко всякие глупости! Он любил девочку, которая никогда не поступила бы с ним так жестоко. Он любил девочку, которой и в голову не пришло бы так нагло, смело врать, не боясь смотреть в глаза ему самому и его несчастной матери. Как жаль, что девочка та оказалась лишь выдумкой; ее нет и никогда не было. Иллюзия, мираж, обман. А эту дрянь на снимке он знать и вовсе не желает. И плевать ему, какие такие причины толкнули ее на подлость! И плевать на ее измены, на ее беременность и такой закономерный, справедливый итог — ее смерть. Плевать! Недолго думая, Макс вытащил фотографию из рамки, достал зажигалку и поджег над хрустальной вазочкой, с маниакальным блеском в потемневших глазах глядя, как пламя пожирает иллюзию их счастья, как пожирает смеющуюся тварь и его самого — глупого, влюбленного и такого наивного. Сгорели оба, оставив после себя лишь черный пепел… Как символично. Карина в земле уже; он сам, хоть и жив остался, да нужна ли ему жизнь такая? Что ему делать с этими ошметьями растоптанной, уничтоженной его жизни?

— Нет, господа Горские, прощать вас — это не ко мне, — тихо проговорил Власов, бросая зажигалку рядом с пеплом.

В стенах родной квартиры хотелось выть, а потому не прошло и трех часов, как Власов вновь оказался на пороге гостиницы. Олег еще не уехал, а значит, самое время еще немного понадоедать ему. Администратор, будто заранее зная, что он вернется, без лишних вопросов указала в сторону клуба.

К счастью, в клубе сейчас тихо и ничего не напоминает о том, что творится здесь с наступлением ночи. Уставшие официантки лениво натирают посуду, уборщицы ликвидируют последствия бурного ночного веселья и готовят просторный зал к новому наплыву гостей.

У Олежки обед. Расположившись за барной стойкой, Сажинский допивал кофе.

— Ну что, совсем лихо? — заметив Макса, спросил Олег, жестом приглашая присоединиться. — Будешь что-нибудь?

— Нет. Дома невыносимо…

— Тебе время нужно. Живи пока здесь.

— Да нет, я не за этим пришел. До вечера тебе понадоедаю еще, ладно?

— Макс, ну что за вопросы?

— И еще у меня к тебе просьба. Ты же у нас человек большой теперь, правда?

— Ну до большого мне еще далеко, но помочь постараюсь. Что надо-то?

— Мне нужен адрес Горских.

— Макс, ты опять за свое? Ну забудь ты о них, а? Ну не связывайся! Проблем тебе мало?

— Олег, тебе-то что до моих проблем?

— Дурак ты!

— Да пойми ты, не могу я так все это оставить! Жжет у меня все внутри, понимаешь?

— Ты по нарам соскучился? Ладно, Макс, я все понимаю, не идиот. Тебе хреново, ты всех ненавидишь, ну а жить-то ты как собираешься? Скажу банальные вещи, но надо прощать.

— Ты опять? Прощать? Мать я им никогда не прощу.

— Вернуть ее ты уже не сможешь. А себя загубишь.

— Да плевать мне! — выкрикнул Макс. — Пусть сажают, пусть убивают…

— Не кричи, здесь слышимость очень хорошая.

— Да плевать мне, Олег! Некому бояться, понимаешь? Нет меня больше! И единственное, чего я сейчас хочу — это найти Горских, если саму Каринку уже нельзя! Я хочу в глаза им посмотреть, на кусочки разорвать хочу их, понимаешь? А еще я хочу знать, за кого сидел, — добавил Власов уже тише.

— В каком смысле?

— В прямом. Беременна Каринка была. Только крайним почему-то меня решила сделать, а не того, с кем кувыркалась, пока я с нее пылинки сдувал.

— Так, стоп-стоп! — напрягся Олег. — Давай по порядку. Карина была беременна?! Макс, ну а это-то откуда знаешь? Опять сорока на хвосте принесла?

— Да неважно, Олеженька, откуда я знаю. Важно то, что мне жизнь ни за что переломали и мать мою убили. Важно то, что пока я на нарах выживал, кто-то спокойненько ходил по этой земле и радовался жизни! Важно то, Олег, что я не успокоюсь, пока все действительно виновные не будут наказаны, и мне плевать, какую цену мне самому придется за это платить. А теперь скажи мне, Олег, ты поможешь мне?

— Макс…

— Я не собираюсь тебя ни во что втягивать, не бойся. Все, что от тебя нужно — найти один-единственный адрес.

Вместо ответа Сажинский долго, задумчиво смотрел на Власова — нет, его не угомонить. Псих. И ведь правда, не остановится…

— Хорошо, — выдохнул Олег. — Я попробую что-нибудь узнать. Но тебе все-таки нужно расслабиться — сегодня вечером жду тебя в сауне. И помолчи, пожалуйста! Возражения не принимаются. Закрою зал на спецобслуживание, так что посторонних там не будет, не волнуйся. Только мы и мои самые лучшие девочки на обслуживании.

— Опять ты со своими шлюхами?

— Ну зачем ты так? Я вообще-то говорил про официанток. Нет, ну если ты созреешь на девочку для других целей — найдем и такую, не вопрос!

— Издеваешься?

— Ни в коем случае. Макс, все, решили: вечером у нас сауна. Вот, держи ключ от номера — переночуешь сегодня здесь, ну а дальше видно будет. А сейчас извини, мне надо работать.

Глава 6

Ровно в десять вечера Олег напомнил о себе звонком.

— Макс, жду тебя внизу.

Как бы ни хотелось Власову послать к чертям и самого Сажинского, и его сауну, как бы ни хотелось спрятаться от всего мира и тихонечко, вдали от всех жизнью дышащих умирать в одиночестве, Максу все-таки пришлось поддаться уговорам и вылезти из номера. Олег же как лучше хочет, старается, суетится, выкраивая в довольно жестком ритме время на бедового своего друга, и нужно быть последним свинтусом, чтобы протянутую руку помощи так грубо оттолкнуть. А Макс не свинтус, и потому согласился.

И жалеть, наверное, не надо: напарившись, Власов себя даже поновевшим почувствовал! Как и обещал Олег, зал закрыт на спецобслуживание, вход посторонним надежно перекрыт шкафовидным охранником… Пусто, тихо и очень спокойно в зале, обласканном теплым приглушенным светом.

Пока они парили свои косточки, рядом с бассейном для них уже накрыли столик. Макс усмехнулся про себя, заметив среди фруктов бутылку шампанского — нет, Олег неисправим! Он все-таки надеется притащить сюда шлюху… Впрочем, не Максу Олежке указывать, хочет — пусть приводит кого угодно, Власова это не волнует и даже, напротив, радует — у него будет очень хороший повод отсюда свалить.

О желании Макса сбежать Олег, наверно, догадывался. По крайней мере, прошло уже полчаса, а ни одной девицы здесь так и не появилось. Зато друзья успели вылакать бутылку коньяка, и если на Власова выпитый алкоголь почему-то не подействовал, то Сажинский уже изрядно опьянел и, истосковавшись по более веселому способу скоротать ночь, наконец, не выдержал, и, с тоской глядя на Макса, протянул:

— Ма-а-акс, ну давай разнообразим компанию девчонками, а? Ну не смотри на меня та-а-ак! Хватит уже страдальца корчить!

— Да делай ты что хочешь — что я тебе, мешаю?

— Ты не мешаешь, но по физиономии твоей кислой вижу, что ты против. Макс, ты э-го-ист! Сам не хочешь и мне не даешь, а я сейчас кого-нибудь потискал бы! Знаешь, какие у меня танцовщицы? Пальчики оближешь!

— Олег, да тискай ты кого хочешь, только без меня, ладно?

— Какой же ты зануда… Но ты мой друг, а потому обижаться на тебя я не могу, — вздохнул Олег и потянулся за очередной порцией коньяка. — Слушай, Макс… А может, у тебя проблемы? Ну… с «этим»? — нахмурился Сажинский. — Ты скажи прямо, я отстану… Могу с врачом, кстати, хорошим помочь…

— Олег, угомонись, а? Нет у меня проблем. А вот у тебя будут, если будешь в каждую шлюху…

— Да что ты заладил со своими «шлюхами»? Я себя что, на помойке нашел? Максик, раз проблем нет, давай найдем тебе…

— Олег!

— Ну что «Олег»! Вот скажи, каких ты любишь?

— Мне уйти?

Олега повело. С каждой минутой Сажинский заводился все больше и больше, с каким-то ненормальным, маниакальным азартом давил на Макса — вроде бы и мягко, но не оставляя ни малейшей возможности отвязаться. Неужели совсем невмоготу стало? Так вроде не на голодном пайке, от отсутствия женщин не страдает… Нет, ему определенно нельзя столько пить! И дернул же черт одну из официанток в эту минуту зайти в зал…

— Вот, кстати, очень неплохой вариант, — расплылся в улыбке Олег, кивая на девушку. — Не девочка — ангел!

Ни официантки, ни танцовщицы, ни кто-либо еще Власову не нужны. И все же Макс машинально проследовал взглядом к двери — там девчонка в короткой черной юбочке стоит на входе, готовая по первому требованию обеспечить хозяина и его гостя добротной выпивкой и закуской… Она еще не знает, какой сюрприз и ей, и гостю уготован сегодня.

Почувствовав на себе внимание, девушка обернулась в их с Олегом сторону. Похоже, Власов все-таки изрядно пьян, раз видит такие миражи. Он узнал ее сразу, да и она, судя по тому, как резко побледнела, не долго вспоминала хмурого смуглого парня рядом с шефом. Лика?!

— … хорошая девочка, — фоном продолжал рекламировать свою официантку Сажинский. — Работает у меня уже три года — исправная, ни разу ни в чем компрометирующем замечена не была. Хочешь, она развеет твои страхи перед женщинами?

— Олег, заткнись, — глухо проговорил Макс, не сводя глаз с Лики.

— Ребят, да вы, кажется, понравились друг другу!

Олег с интересом смотрел на схлестнувшуюся в немом сражении парочку. Макс, позабыв обо всем на свете, пялился на Лику и задавался ворохом вопросов. Что здесь делает дочка Горского?! Официантка?! Горская работает на Олежку? Да мир рехнулся, что ли?! Интересно, а сам Олег в курсе, кто у него работает? Он знает, кто ее отец? Что она Каринкина сестра? Карину-то он не видел никогда, знает только со слов самого Макса… Да что за чертовщина?! А может, обознался все-таки, и это не Лика? Тогда почему так испуганно смотрит она в их сторону, и даже при свете темных ламп видно, как побледнела она, встретившись взглядом с несостоявшимся своим убийцей?

— Олег, что она здесь делает?

— Ау, дружище, ты меня вообще слушал или только на нее пялился? А еще говоришь, что женщины тебя не интересуют, — рассмеялся Олег. — Власов, я тебе дарю на целую ночь свою лучшую сотрудницу! Чистейший ангел! Только послезавтра ее смена — верни девочку в целости и сохранности, — довольный собой, проговорил Олег и тут же махнул девушке рукой: — Лика, подойди сюда.

— Олег, ты спятил? Не трогай ее!

— И не собираюсь. Все для друга!

Хотелось от души пристукнуть Сажинского, но Макс не успел — Лика, едва держась на ногах, уже подходила к их столику.

— Да, Олег Борисович, я Вас слушаю, — неживым, омертвевшим голосом проговорила девушка, не сводя глаз с Макса.

— Знакомься, это Лика! — Олег не без труда вылез из-за стола и приобнял девчонку за плечи, подталкивая к Максу. — Как тебе? Красивая девочка, правда?

— Олег, ты пьян, угомонись.

— А разве это мешает мне ценить красоту моих сотрудниц? Макс, ну прекращай святого корчить! Ликуш, у меня к тебе маленькая просьба, — уткнувшись подбородком в плечо девушки, жалобно проскулил Сажинский. — Вот этот сердитый товарищ меня уже порядком притомил своим занудством! Представляешь, пытается меня уверить, что женщины его совсем не интересуют! Сделай с ним что-нибудь, а? Я выпишу тебе хорошую премию.

— Олег, ты успокоишься сегодня? — не выдержав, рявкнул Макс.

— Успокоиться надо тебе, Макс!

Лике нет дела до отношений уголовника с женским полом — она пыталась избавиться от посторонних рук на себе. Тщетно. Пьяный Сажинский вцепился будто клещ.

— Олег Борисович, Вы действительно пьяны и не понимаете, что говорите. Уберите руки!

— Бу-бу-бу, какие мы строгие! Малышка, я очень хорошо тебе заплачу и обещаю, никто ничего не узнает, твоя репутация ангелочка не пострадает.

— Вы спятили!

— Лик, ну хватит, а?

Попытки увернуться успехом не увенчались. Хоть и пьян он, а руки крепкие, цепкие… Одной — к себе прижимает, другой — грудь гладит. Потянулся к пуговице на Ликиной жилетке:

— Ну смотри, какая девочка, Макс!

Казалось, Олега забавляет измываться над несчастной девушкой, что откровенно паникует и едва не плачет, пытаясь избавиться от его рук и застегнуть рубашку. Она вырваться хочет — а не может, царапается — без толку, ногой ударила — в ответ он лишь сильней к себе прижал и на ушко шепнул, что за еще один такой удар ноги ей переломает. Ловко расстегивая пуговицы на одежде Лики, он как сумасшедший смеется и не понимает, насколько гнусно и совсем не забавно сейчас все это выглядит.

— Олег, прекращай, — рявкнул Макс, испытывая самое настоящее отвращение к разворачивающемуся на его глазах действу.

Не прекратил. Улетела в сторону жилетка, а следом полетела сорванная с девчонки рубашка. Прижимая к себе трепыхающуюся Лику, Сажинский не без наслаждения провел по кружеву на ее груди:

— Макс, ну глянь, неужели не нравится? Лик, да хватит верещать, свои же люди!

Власов отвернулся — да пошли бы они оба куда подальше… Плевать ему на Горскую — пусть папаша ее защищает. А вот от Олежки он такого не ожидал. Это вообще-то статья! Впрочем, тоже плевать — пусть делает, что хочет.

А девчонка визжит как резанная, когда Олежкина ладонь проходится по ее спине, нащупывая застежку бюстгальтера. Лика кричит, бьется и зовет на помощь. Только на помощь никто ей не спешит — в дальнем конце зала охранники молча смотрят, как раздевают ту, что еще пару часов назад угощала их ароматным кофе. Они ей не помогут — никто не станет заступаться за девчонку, рискуя рабочим местом; плевать им на крики ее и жалкие попытки выбраться из чужих рук… Чуть придушив, усмиряя, Сажинский задрал юбку и коснулся ладонью бедра.

— Ну ты чего, Лик? — рассмеялся он, целуя оголенное плечо, заставляя жертву биться еще отчаяннее, кричать — еще громче.

Еще мгновенье, и юбка с разорванной молнией сползла по ее ногам на пол, являя миру белые хлопковые трусики с забавным котиком на причинном месте. Да, Лика явно не готовилась к интиму на работе.

— Ух ты, — заметив рисунок, Олег потянулся к розовоухому зверьку. — Макс, ну говорю ж, не девочка — ангел! Ты глянь, какая прелесть у нее!

Власову плевать. И рассматривать копию Каринки нет ни малейшего желания.

— Ну и черт с тобой, — выругался тогда Сажинский. — Не хочешь — дело твое, а я не откажусь от этого лакомства!

Доля секунды — и трепыхающаяся Лика придавлена к столу. Еще секунда — и под очередной отчаянный визг приспущены ее трусики.

Охранники поспешили ретироваться в свой уголок, не желая смотреть, как их шеф будет иметь девчонку, позабыв, что здесь он вообще-то находится не один. Макс, не зная, куда себя деть, подумывал, что самое время свалить, не дожидаясь кульминации Олежкиной страсти. И он свалил бы… Только девичья рука перед его носом, маленькая, бледная, с едва заметными следами синяков, оставленными им самим неделю назад, отчаянно царапает не стол, а его вроде бы равнодушную к происходящему душу.

— А знаешь, я согласен! — вдруг заявил Макс, вставая из-за стола.

Как-то неожиданно легко оказалось выцарапать девчонку из жарких объятий друга. Вот только Лика, оказавшись в руках Власова, забилась еще сильнее.

— Отпусти меня!

Да кто ее слушает? Да кому есть дело до нее?

— Ну что ты за человек? — рассмеялся Олег, не предпринимая ни единой попытки вернуть девушку. — Ты ж сам отказался!

— Я передумал — ты умеешь убеждать, — натянуто улыбнулся Власов, с трудом удерживая извивающуюся Лику.

— Эх, Макс, не был бы ты моим другом, я б тебе сейчас по морде дал. Ладно уж, забирай, другую найду. Только до смерти не затрахай ее, а то знаю я тебя — сначала «не хочу, не буду», а потом как дорвешься, — усмехнулся Олег. — Послезавтра чтоб на работе была.

Под любопытные взгляды постояльцев и персонала уносил Макс барахтающуюся девушку в выделенный ему номер. Она кричала, билась, звала на помощь, но, как ни странно, никто даже не попытался его остановить — неужели здесь нет ни одного нормального мужика, способного заступиться за несчастную девушку? Ее можно насиловать прямо здесь, на их глазах, ее можно убивать… Никому не будет дела, всем важен лишь их собственный покой.

Она устала бороться. Его тело будто из железа — не страшны ему ни кулачки ее, ни ногти, ни зубы. Идет как танк, и нет ему дела ни до нее, ни до случайных свидетелей… Догола раздетая, повисшая на стальных мужских руках без единого шанса выбраться на свободу, Лика сгорала со стыда и не знала, куда прятаться ей от любопытных глаз, с интересом их провожающих — от безысходности вцепилась в плечи Макса, пряча наготу за его телом, и расплакалась. Захлебываясь в собственных слезах, Лика уткнулась ему в шею и все повторяла, все молила:

— Власов, не трогай меня! Ну пожалуйста, не надо! Отпусти меня!

Не отпустил. Притащил в номер и бросил на кровать.

— Максим, я прошу тебя, не надо!

Ее голос охрип от крика. Она ревет и пятится по шелку покрывала, уверенная, что на сей раз Власов не отпустит. Она ждет неизбежного, и сердечко вот-вот не выдержит и разорвется от страха и отчаяния…

Макс подошел к шкафу, надел штаны, потом достал рубашку и бросил на кровать.

— Успокоишься — приходи на кухню.

В то, что ее не тронут, поверилось не сразу. И все же Лика примолкла, оставшись одна в комнате, а потом всхлипнула и робко потянулась к брошенной рубашке — просторной и достаточно длинной, чтобы прикрыться.

Лика вытерла слезы и с опаской посмотрела на дверь комнаты — Власов не спешит возвращаться и добивать несчастную свою жертву. Чуть осмелев, девушка сползла с кровати и на цыпочках подкралась к коридору… До входной двери, до «спасения» всего несколько шагов; в коридоре темно — у нее есть реальный шанс пробраться незамеченной. Надо хотя бы попытаться! Осторожно ступая босыми ногами по холодному полу, Лика кралась на свободу…

— Дверь открыта, я тебя не держу, — у самых дверей донесся до нее спокойный мужской голос.

Лика обернулась — Власов сидел за столом и курил, даже не думая ее останавливать.

— Олежка будет рад, — добавил он, выдыхая клуб дыма.

Кого бояться больше, пьяного своего шефа или уголовника Власова, Лика не знала. Но факт остается фактом: где-то там, за дверью, действительно бродит Сажинский, и сможет ли она без приключений добраться до подсобки, чтоб забрать свои вещи и уехать домой, неизвестно. А здесь Власов, который изнасиловал ее сестру, а неделю назад чуть не убил и саму Лику… Который только что спас ее от своего друга, как бы странно это ни звучало. Лика робко прошла на кухню.

— Спасибо, что не дал ему…

Потемневший взгляд, скользнувший по ней, заставил заткнуться. Власов не ее, а себя спасал от риска быть впутанным в очередную грязную историю. Так что благодарности пусть при себе оставит; его нежелание становиться свидетелем насилия над ней ничуть не умаляет желания собственноручно ее удавить.

— Как тебя занесло-то сюда? Дочь Горского могла бы найти себе занятие подостойнее.

— Какая разница, Максим? Работа как работа. Сажинский никогда не позволял себе ничего подобного, а фамилию я никогда не афишировала.

— Он не знает, чья ты дочь?

— Судя по тому, что он сегодня устроил, нет. Да и вряд ли его интересует фамилия простой официантки.

— Зря не поинтересовался. Забавная выходит картина…

— Не вижу ничего забавного. Что ты намерен теперь делать? Ты… отпустишь меня?

— Дверь открыта.

Дверь открыта, а вот деваться ей сейчас некуда. Лика примолкла, не зная, как себя вести с человеком напротив; бежать отсюда хочется, куда глаза глядят, но странное ощущение, противоречащее логике, останавливает — именно здесь, рядом с ним, хмурым, неприветливым и на что-то обиженным, она чувствует себя в безопасности. И все-таки страшно, холодно рядом с ним. Понимаешь, веришь, что зла не причинит, но умом осознаешь: человек перед тобой далеко не ангел-хранитель и совсем не спаситель. И не забылись еще те страшные минуты с ним наедине в темной, сырой подворотне; помнит она и хватку его, и удар, и синяки, и ссадины, едва сошедшие с кожи. Ненависть в его глазах помнит и равнодушие к ее мольбам.

— Считаешь меня чудовищем? — спросил Власов, заметив замешательство своей вынужденной ночной гостьи.

— А кем я должна тебя считать после всего, что ты сделал с Кариной? — тихо ответила Лика встречным вопросом. — Добрым волшебником?

Вон оно как… Власов даже глаза на Горскую поднял — и ведь смотрит на него так, будто он не только насильник, но и вовсе маньяк-убийца какой-то. Боится, жмется, а в глазах презрение и обида, будто не сестру, а ее саму обидел! Искренне верит в его виновность? Да, хорошая актриса из Каринки получилась бы, раз за столько времени ее собственная семья ни разу не усомнилась в правдивости ее обвинений.

— Ну давай, расскажи мне, что ли, что же такого я сделал с твоей Кариной?

— А ты не знаешь?

— Нет, Лика, не знаю.

От такой наглости Лика даже растерялась. Он говорил серьезно, а ей казалось, что он издевается. Она сама только что чуть на себе не испытала, что значит, когда берут силой — просто забавляются, просто берут и творят, что хотят, не взирая ни на слезы, ни на мольбы своих жертв. И он считает, что ничего не натворил? Он считает, что с Кариной ничего плохого не сделал?!

— Ну ты и сволочь, Власов…

— А если я тебе скажу, что твою сестру пальцем не тронул? Целовались и то, как дети в первом классе.

Сказал и тут же пожалел об этом — она ведь все равно не поверит, да и зачем, какой смысл теперь в этих словах… Зачем оправдываться? Перед кем? Когда-то он уже пытался оправдаться перед ее отцом — и плакал, и кричал, и даже к Каринкиной совести взывал, да только не поверил ему Горский, даже слушать не стал; без всяких доказательств и разбирательств по липовым бумажкам, якобы доказывающим его виновность, засадил и велел радоваться, что не убил за дочь. Зачем же теперь оправдываться перед кем-то? Назад ничего уже не вернуть, и обиженный выкрик, что не виноват, все равно уже ничего не исправит. От накатившей злости задрожали его пальцы, потянувшись за очередной сигаретой. Нет, не надо было удерживать здесь Лику, пусть бы бежала и не мозолила глаза лишний раз! И уж на эту тему ей лучше даже не заикаться — прибьет же, не сдержится! Пусть бы бежала. Ну а если б Олежке попалась — значит, судьба у нее такая, и уж точно не ему, Максу, заступаться за нее. В конце концов, ее никто не заставлял работать в этом вертепе.

— Поясни, — вдруг рядом раздался тихий голос. Увидев злость и замеченную еще в прошлый раз обиду в его глазах, Лика подошла ближе.

— Что тебе пояснить? — со злостью выпалил Власов. — Как целуются дети в первом классе?

— Карина спала с тобой добровольно?

— Она со мной вообще не спала. Не было у нас ничего. И уж тем более, я ее не насиловал.

— Власов, Карина была беременна!

— Сочувствую, твоя сестрица оказалась шлюхой. И не надо на меня так смотреть — заделывать детей, не прикасаясь к женщине, я не умею.

— Максим, подожди, — замотала головой Лика. — Но ты же сам признался тогда?

— А ты думаешь, так сложно заставить двадцатилетнего мальчишку дать нужные показания?

— Кому нужные?

— Это не по адресу вопрос. У папочки своего спроси.

— Отец уверен, что ты виновен.

— Я не трогал Карину, еще раз тебе говорю.

— Хорошо, предположим. Но если ты не виноват был, почему тогда сдался? Почему не подал аппеляцию? Почему не доказывал, что невиновен?

— У меня были шансы тягаться с твоим папашей?

Ну да, тягаться с Горским у парня из простой семьи шансов немного. Осознание, что Власов действительно мог быть не виноват, приходило медленно. Да, Лика знает, что отец ее далеко не ангел. Но чтобы засадить невиновного… Да нет, Власов врет. Или же не помнит ничего. Говорили, он пьяным был, а по пьяни ведь чего только не бывает… Вон, друг его, Сажинский, тоже никогда не позволял себе руки распускать, а налакался — и стал совсем другим человеком, и не факт, что завтра, протрезвев, он вообще вспомнит, что творил.

— Лик, тебе лучше уйти сейчас и эту тему не поднимать. Уходи, не доводи до греха.

— Я хочу знать правду.

— Я все сказал. Верить мне или нет — дело твое, для меня это уже ничего не изменит.

Нет, человек не может врать и так отчаянно в свое вранье верить. Лика слышала дрожь в его голосе, видела, как пальцы спешат смять сигарету, и чувствовала, как жаждут они сжаться на ее собственной шее. То, что сказал Власов, не может быть правдой. Потому что если это правда, то не он чудовище, а ее отец и сестра. Потому что если это правда, то по вине ее семьи двадцатилетний парень лишился свободы и молодости, а его мать — жизни. Потому что если это правда, то… это ужасно, мерзко и гнусно, и слов не хватит выразить все те крайне неприятные ощущения, от которых закладывает уши и выступает на спине холодный пот. Нет, это не может быть правдой. И все-таки, глядя на человека, сидящего перед ней, вспоминая их недавнюю встречу, все больше и больше склонялась Лика к тому, что Власов не врет. Она почти не знала Каринку, она не так хорошо знает своего отца, как хотелось бы в эту минуту, но она понимает, что нельзя так врать и нельзя взрастить в себе столько обиды, если знаешь, что сам виноват в своих бедах. И понятно тогда, почему так жаждал он с Каринкой расправиться…

— И что ты намерен теперь делать? — дрогнувшим голосом спросила Лика, понимая прекрасно, что не одна Карина, а вся ее семья, поверившая лжи, осудившая и предавшая «правосудию» невиновного — одно большое зло для человека, сидящего напротив.

— Какие есть предположения?

— Будешь мстить?

— Вы мать мою убили. Еще вопросы есть?

— И как именно ты собираешься это делать? Убьешь нас? Посадят же…

Власов рассмеялся. Зло. Громко. Глаза потемнели, улыбка обернулась звериным оскалом.

— Ты всерьез полагаешь, что меня этим можно запугать? Ты опоздала на восемь с лишним лет.

— Максим…

— Что «Максим»? Все, Лик, хватит. Уходи. По-хорошему прошу тебя, уйди. Лучшее, что ты можешь сделать — это не попадаться мне на глаза. Я знаю, что твоей вины в случившемся нет, и мне не хотелось бы причинять тебе вред, но лучше не испытывай мое терпенье, я не тебя — Каринку вижу.

Где-то в глубине души он ждал, что она начнет плакать и оправдываться, выгораживать свое семейство, и стремительно, кропотливо выстраивал стену безразличия; ему плевать, «не знали» ли они, свято ли «верили» в непогрешимость собственной дочери — итог один, и изменить его уже нельзя.

Но Лика молчала. Растерянно смотрела на него и отступала к двери… Да, она не виновата. И мать ее не виновата. А отец всего лишь защищал дочь и не допускал даже мысли, что его Карина могла оговорить невиновного человека. Никто не допускал такого варианта. Но есть ли смысл доказывать это Власову? Есть ли смысл оправдываться перед человеком, пострадавшим от рук ее семьи? Что ему сказать? Прости? Как жаль? Если Власов действительно не виноват, то вряд ли слова здесь уместны.

Лика отступала — ей сейчас действительно лучше уйти. Пять утра. Светает. За дверью тихо, но далеко не всем спится в эту минуту. Девушка поежилась от мысли, что ей придется выйти из убежища и босой, в одной рубашке, без белья пройти через три этажа под любопытные взгляды охранников и коллег, наткнуться для полного счастья на выползающих после ночного веселья пьяных постояльцев, а может, и самого Сажинского… На ближайшую неделю «слава» ей здесь уже обеспечена: сначала ее едва не насилуют, потом голую через всю гостиницу тащат, а теперь она покидает чужой номер в одной рубашке как дешевая ночная бабочка, не заслужившая даже минутки, чтобы одеться. Да, Горская, не твой сегодня день, не твой. Хоть плачь теперь…

— Максим, — Лика вдруг обернулась к Власову и робко, боясь даже взглянуть на него, попросила: — Ты не мог бы… принести мою одежду?

На то, что он поможет, надежды у нее, конечно, мало. Не ожидал такой просьбы и Макс. От неожиданности даже изволил окинуть бедолагу беглым взглядом, отметив про себя, что вид у нее, конечно, тот еще… Стыдно ей? Боится перед «своими» показаться? Но ему-то что? Это ее проблемы, и пусть спасибо скажет, что одним стыдом отделалась. И все же крайним, случись что, опять будет он…

Расценив его молчание как вполне закономерный, справедливый отказ, Лика едва заметно кивнула, соглашаясь, и уже потянулась к ручке, но за спиной вдруг недовольно вздохнули и зашевелились.

— Жди здесь, — без малейшего усилия Макс отодвинул девушку от двери. — Где твоя одежда?

Прошло минут десять. Когда он вернулся, растерянная, потерянная Лика стояла на том же месте и смотрела в одну точку.

— Олег уже уехал, можешь не бояться.

— Спасибо, — тихо ответила Лика, забирая пакет с одеждой, туфли и клатч.

Макс терпеливо ждал, когда ж она уйдет. Она, уходя, обернулась.

— Не надо ничего говорить, — предупредил Макс. — Уходи.

Девушка кивнула и потянулась к ручке, но не успела даже дотронуться, как по ту сторону двери постучали. Лика открыла. На пороге стояли двое.

— Старший лейтенант полиции Гусев, — раздался мужской голос; двое мужчин в штатском оттеснили Лику и вошли в номер. — Гражданин Власов?

Глава 7

Что-то щелкнуло внутри, что-то закричало ему: «Беги». Макс только дернулся, а его уже скрутили и повалили на пол.

— Не дергайся, Власов! — раздался над поверженным парнем зычный мужской голос. — Что ж ты неугомонный такой, а?

«И что на сей раз?» Пока чужие руки искали на нем оружие, Макс отметил ноги одного из гостей: вычищенные, до блеска отлакированные туфли едва ль не упирались ему в лицо. И костюмчик у обладателя туфель явно не из дешевых… Менты ли это? Макс повернул голову, а взгляд упал на пару аккуратных черных женских туфелек. Мужские крики смешались в один неясный гул — они о чем-то спрашивали Лику, и та им что-то отвечала. Власов же, уткнувшись лицом в пол, лишь крепче сжал зубы, удивляясь, как просто оказалось его провести. «Какой же ты, Макс, идиот! Значит, эта сучка успела вызвать ментов, или кто они там, пока я ходил за ее вещами? Значит, вот так решила защитить свою семейку?»

— Встать! — рявкнули сверху после спешного обыска.

Макс встал. Пытаются вести себя как менты, но сами в штатском, замашки бандитские, удостоверение наверняка липовое — махнули для видимости, а рассмотреть не дали. Нет, это не менты. Не похожи — их собрата Макс уже успел неплохо изучить. «Скорее всего, безопасники. Неужели эта дрянь успела папочке нажаловаться? Как оперативно, однако, у них все».

— Вы задержаны, гражданин Власов, — заявил тем временем холеный обладатель костюма.

— На каком же основании?

— Вы подозреваетесь в изнасиловании гражданки Горской. Придется Вам проехать с нами.

Хотелось рассмеяться в голос от вопиющей абсурдности ситуации — и эту, значит, он изнасиловал! Потемневший взгляд метнулся к Лике: стоит бледная, на него даже посмотреть не осмелится… Что ж за порода такая дрянная у них? Вот такой благодарностью она ему отплатила? А ведь даже свидетели есть, которые видели, как трепыхающуюся, ревущую Лику тащил он сюда. Впрочем, зачем им свидетели? Если это безопасники ее папочки, то никаких доказательств и не понадобится — Горскому ж вполне достаточно слова его драгоценных дочерей!

— Одеться я хотя бы могу?

— Можете, — кивнул тот, что в костюме, и тут же бросил своему напарнику: — Проследи за ним.

Так, паника сейчас неуместна. Да и он уже не двадцатилетний сопливый мальчишка, чтоб дрожать перед этими клоунами! Макс одевался неторопливо, старательно выкраивая драгоценные минуты на раздумья. Менты это или люди Горского — не так уж на самом деле важно. Важно то, что при любом раскладе его вряд ли отпустят. У Олежки неплохая изоляция в номере — не слышно, что происходит за стенкой, но там, на кухне, Горская наверняка уже во всех красках дает «показания». «Нет, господа хорошие, так просто я вам больше не дамся!»

Третий этаж… Сигануть бы в окно, но там жалюзи — пока до стекла доберешься, уже в наручниках окажешься. «Кстати, а наручники у них есть?» Макс покосился на следящего за ним парня у дверей — наручников не видно, зато демонстративно торчит кобура от пистолета.

— Ты мне глазки не строй. Собрался? Пошли, — нетерпеливо выкрикнул парень, кивая на выход.

«Ах ты ж шустрый какой! Еще и грубишь. Ну пошли…»

Макс застегнул ветровку и неторопливо направился к двери. Всего лишь несколько шагов… Поравнявшись со своим конвоиром, Макс вдруг резко увернулся и, не дожидаясь встречной реакции, ударил — хватило, чтоб свалить горе-лейтенанта, и наверно, стоило даже чуть меньше усердствовать — мог бы тогда еще задать пару интересных вопросов непрошенному гостю — но парень уже отключился. Ну и ладно, свобода дороже. Макс забрал пистолет и вышел из комнаты.

По-хорошему, нужно пользоваться случаем и уходить. Судьба благоволит ему: в коридоре пусто, из кухни доносятся голоса — разговаривают на повышенных тонах, даже спорят, и вряд ли заметят беглеца… До спасения всего пара шагов.

— Я еще раз повторяю, я не буду ничего писать! — донесся Ликин голос, когда Макс был уже практически у цели.

Власов остановился, сжал пистолет, готовясь в любой момент дать отпор, и затаился у проема.

— Лика Александровна, будьте благоразумны. Это просто формальность, мы во всем разберемся.

Макс не удержался и осторожно заглянул на кухню: человек в костюме стоял к нему спиной и тыкал в лежащие на столе бумаги.

— Вы слышите меня? Я не буду этого делать!

— Лика Александровна, я понимаю, Вы боитесь. Но поверьте, Вам ничего не грозит, Вы и Ваша семья будете в безопасности. Ну прекращайте этот детский сад!

— Я сказала Вам, идите к черту! Я цела — видите? Меня никто не насиловал! Меня никто не убивал! И здесь меня никто кроме вас не удерживает! Что за бред Вы несете?

— Если он не виноват, мы его отпустим. Мы во всем разберемся, но Вы должны нам помочь…

Макс насторожился, прислушиваясь к разговору. И что за цирк? Сама их вызвала, а теперь отказывается заявление писать? Или это не она их вызвала? А кто тогда? Кому так помешать мог? Кроме нее некому. А если это только спектакль? Может, думает, что слышит ее сейчас и потому играет роль несчастной правдолюбки? Как бы то ни было, если она заявление напишет, дело заведут быстро, и расследовать, конечно, ничего не будут. Нельзя им девчонку оставлять… Недолго думая, Власов вышел из укрытия.

— Лика…

Спор тут же прекратился.

— Не дергайся, — предупредил Макс, наставляя пистолет на незнакомца.

Осталось только как-то Лику убедить подойти поближе, но не успел он и подумать об этом, а девушка вдруг бросилась к нему и даже не попыталась вырваться, когда крепкой рукой моментально перехватил ее и прижал к себе. Ни тени испуга на ее лице — даже напротив, нечто, похожее на облегчение, вдруг промелькнуло на ее личике, когда так резво, так отчаянно рванула к нему в руки. «Что же за игру ты затеяла, Лика? Черт с тобой, потом разберемся».

— Пошли, — глухо проговорил Макс, уводя Лику из номера.

Утро раннее, народу мало, но сверкать пистолетом рискованно. Едва они покинули номер, Макс спрятал оружие и крепко прижал к себе Горскую:

— Дернешься — шею сверну, — предупредил Власов, подталкивая Лику к лестнице.

— Максим, это не я…

— Заткнись.

Не до оправданий сейчас и не до ее разъяснений. Эти двое, что в номере остались, наверняка не пешком сюда пришли и наверняка внизу есть страхующие.

— Запасной выход здесь есть? — спросил Макс.

— Есть.

— Веди. И без фокусов. Мне терять нечего, на жалость не рассчитывай.

Пожалуй, лучшее, что она может сейчас сделать — это молча, послушно выполнять указания Власова. Злость его физически ощутима и предупреждение не блеф — Лика чувствовала это. Он ее винит в визите непрошенных гостей — и оттого жутко становится от холодного, негромкого его голоса и беспощадной хватки стальной его руки. Но куда ей деваться? Сбежать не получится — ее клатч с телефоном и ключами от машины остался в номере. Позвать на помощь охранников? Сегодняшняя ночь уже достаточно хорошо показала, что никто здесь защищать ее не будет. Шаг за шагом, изо всех сил стараясь не поддаваться панике, Лика, зажатая рукой своего палача, вела по узким коридорам к служебному выходу.

Клуб, подсобка, кухня, внутренний двор… Утренняя прохлада и неумолимая хватка горячей ладони.

Половина шестого утра, ни души вокруг. Лика едва поспевала, лавируя за Власовым в лабиринтах сонных улочек. Он похож на дикого зверя, гонимого псами: движения его точны, почти бесшумны, грациозны; взгляд застыл, устремившись вперед… Под ветровкой спрятан пистолет: уж если догонят, горько пожалеют — без боя он сегодня не сдастся.

— Максим, да остановись ты! — взмолилась Лика, подворачивая ногу.

Туфли на шпильках не самая лучшая обувь для пробежек. Но вместо того, чтобы дать ей передышку, Макс дернул руку, заставляя Лику вскрикнуть, но все же оказаться рядом, а не плестись позади.

— Власов, да будь ты человеком! Я на каблуках!

Ну что ж… Секундная передышка, два движения — и каблуки больше не помеха.

— Да ты рехнулся?!

— Заткнись, — прошипел со злостью Макс, одним словом, одним взглядом остужая весь ее гневный запал.

Осталось только покориться и бежать вместе с ним. Куда они бегут, куда он ее тащит и что у него на уме — остается только гадать. Жилые дома вскоре закончились, показался пустырь, а за ним — заброшенные, почти развалившиеся бараки; ни секунды не колеблясь, Макс бросился к ним, волоча за собой запыхавшуюся, задыхающуюся Лику.

Грязь, пыль и едкий аромат бомжей. Обгрызенные трещинами ступеньки под слоем мусора и цементной пыли. Мертвыми пустыми зеницами смотрят на солнце мутные, местами разбитые окна в чьих-то когда-то теплых уютных квартирках. Только оказавшись внутри одного из бараков, Макс остановился сам и позволил отдышаться Лике, бесцеремонно оттолкнув ее в дальний угол подобия комнаты. Он молча обошел помещение, внимательно, затаившись возле окна, изучил окрестность, все еще ожидая погоню — но нет никого, лишь вдали, за пустырем, маячит мирная благополучная жизнь. Макс достал трофейный пистолет и внимательно его осмотрел. А ведь заряжен…

Лика, забившись в угол, с опаской изучала окаменевшее, посеревшее от пыли, смешавшейся с потом, хмурое лицо — еще недавно ей наивно казалось, что в лице этого человека она обрела защиту; сейчас же, после его грубой, полной ненависти в каждом движении хватки, в добрые намерения верилось с трудом. Девушка судорожно перебирала в памяти крупицы-моменты, которые могли бы переломить хрупкое ночное почти что перемирие — неужели он решил, что это она натравила на него этих людей? Других вариантов нет.

— Максим, ты думаешь, что это я их вызвала? — робко спросила Лика.

Тишина в ответ. Он даже не шелохнулся. И только желваки выдали его ярость — он услышал вопрос.

— Максим? — едва ли не с мольбой зазвучал ее голос.

Блики солнца весело заиграли на смертоносном оружии в руке Власова. Он никому не верит, и с какой стати ему верить ей? Макс отошел к противоположной стене и плюхнулся на пол, поднимая пыль, легкой дымкой разделившую палача и его жертву.

Он не смотрел на Лику, но она знала: чутьем, кожей он ощутит малейшее ее движение. Она видела, как сдвинулись хмурые его брови — Власов с видом нарочито равнодушным сосредоточенно осматривал пистолет. Могла бы поклясться — стоит ей только дернуться, и он непременно пристрелит ее. И все же чувствовала, он ждет объяснений, и она должна достучаться до него прежде, чем несколько граммов свинца прольют невинную кровь.

— Я их не вызывала, Максим, — пролепетала девушка.

Он ухмыльнулся ей в ответ и даже разочаровался — он ожидал услышать объяснения поинтересней.

— Максим, ты слышишь меня?!

— Не ты, значит? Интересно, кто же?

— Я не знаю. Но я клянусь тебе, я здесь ни при чем. Максим…

Почувствовав, что он готов к диалогу, Лика попыталась привстать и подползти ближе — ей нужно видеть его глаза, ей нужно, чтобы он сам ее глаза увидел! Тогда он поймет, как ошибся, тогда он поверит… Но стоило ей только шевельнуться, как Макс моментально уловил ее настрой:

— Сядь! — рявкнул он, наводя на нее пистолет.

— Максим, опусти пистолет. Пожалуйста, выслушай меня!

— Выслушать? А мне не интересны сказки лживой сучки, или ты меня совсем за идиота держишь?

— Ты не знаешь меня, чтобы так говорить!

Темный его силуэт зашевелился, вытянулся в полный рост и медленно двинулся в сторону Лики. В каждом шаге его — угроза, в каждом движении — смертельная опасность. Лика невольно сжалась и попятилась назад, если можно так сказать — дальше стенки не уйти, как бы этого сейчас ей ни хотелось.

— А мне не нужно знать, — Макс подошел вплотную, холодный ствол коснулся ее лба; глаза его пустые и равнодушные, лишенные всякой жалости и теплоты, взирали на нее, вынося приговор. — Ни тебя, ни кого-либо еще из вашего насквозь прогнившего семейства я знать не желаю, Лика. Думаешь, если у вас есть деньги, то вам теперь все можно? Можете приручить любого? Купить? Засадить неугодного? Рыба моя, как думаешь, как много мне понадобится времени, чтобы убедить тебя в обратном?

— Максим…

— С удовольствием посмотрю, как помогут твоим дорогим родителям их грязные деньги вернуть тебя с того света. Думаешь, за меня некому заступиться? Да, ты права. Некому. Но это не значит, что все вам сойдет с рук. И это не значит, что меня можно опять подставить.

— Максим…

— А знаешь, о чем я жалею сейчас? О том, что отпустил тебя той ночью. Что ж, мне урок. Но ничего, эту ошибку еще не поздно исправить.

— Максим, да услышь ты меня! — заверещала Лика, перекрикивая щелчок затвора. — Я не…

— Заткнись.

— Ну ты же сам видел, они требовали, Власов, требовали! чтобы я написала на тебя заявление! Ты же сам видел, что на меня давили — ну включи мозги, если б я их вызвала…

— Лика, хватит! — оборвал Макс. — Я не знаю, зачем тебе понадобился этот спектакль, но я не такой идиот, чтобы в него поверить. Кроме тебя их некому было вызвать.

— Ну почему ты так уверен? О том, что я была с тобой в номере, знал и твой дорогой дружок, и куча охранников — почему ты подозреваешь только меня?!

— Если б твои охранники так жаждали спасти тебя от маньяка Власова, они бы пришли и спасли.

— Об этом знал Сажинский!

— Заткнись. Сажинский — единственный, кто помог мне.

— Твой благодетель чуть не изнасиловал меня!

— Ваши с ним проблемы меня не интересуют.

— У меня никогда не было с ним никаких проблем. Максим, я понимаю твое желание во всем обвинить меня, но скажи мне, чья была идея затащить меня в вашу дружную мужскую компанию?

— При чем здесь это? Олег выпил лишнего, но это ничего не доказывает.

— Да, не доказывает. Но твой друг никогда не позволял себе так со мной обращаться, почему-то только вчера, при тебе. И почему-то совсем не стал возражать против того, чтоб ты меня забрал. Ты уверен, что так хорошо знаешь его? Максим, он тоже знал, что я с тобой. Более того, он сам сделал все, чтобы я оказалась у тебя в номере. И у него тоже достаточно денег, чтобы все это провернуть.

— Лика, твои личные обиды на Олега меня не интересуют. У тебя есть мотив от меня избавиться, у Сажинского его нет.

— Сажинский это или нет, я не знаю, но перестань во всем винить меня! Я не вызывала их, Максим! Пожалуйста, поверь мне…

Ей больше нечего сказать и оправдаться нечем. Он прожигал ее взглядом, ища в заплаканной мордашке скрытую ложь, а видел только слезы, животный страх перед ним и тихую мольбу: поверь мне.

Но если она правду говорит, то кто тогда? Свидетели из гостиницы — не вариант. Охрана бы пришла, причем гораздо раньше, чем наступило утро. Олег? Он даже не знает, что они с Каринкой сестры, да еще и близняшки. Он даже наверняка не в курсе, кто работает у него — знал бы, что она дочь Горского, едва ли стал бы связываться. Да и мотива у него нет — что им с Олежкой делить-то? Только у Лики есть слишком явный мотив избавиться от одержимого местью уголовника. А тут еще и повод такой прекрасный нашелся… А тут еще наговорил ей ночью, что мстить собирается… Но ведь ее не тронул, ничего плохого ей не сделал! Как-то слишком складно все получается. Вызывая подмогу, она должна была понимать, что подставляется, что будет первой, на кого он подумает. Еще и заявление это… Если это были люди Горского, то зачем им вообще понадобилось это заявление? Зачем давить на нее было? Да ее первым делом из номера б увели! И почему, если сама их позвала, так доверчиво рванула она к нему, Власову, будто не палач он ей, а защита и спасение? И вообще, надо быть очень смелой или же совсем глупой, чтобы решиться столь открыто, внаглую пойти против него. Уж скорее б папочка ее со своими методами вступился, не подвергая дочь лишнему риску — ему-то ни доказательств, ни разбирательств никаких не нужно, чтобы упрятать куда подальше неугодного.

— Проваливай, — Макс вдруг резко опустил пистолет и отошел от девушки.

Лика не шелохнулась. Внезапная свобода пугала еще больше — как знать, что на уме у психа, и где гарантии, что дернувшись, она не получит пулю в спину?

— Вали, пока я не передумал, — рявкнул он снова, обернувшись.

Лика, не веря, что ее действительно отпускают, неуверенно встала и поплелась к выходу, отряхивая цементную пыль с юбки. У самого выхода обернулась — Макс, прикрыв глаза, сидел у стены; напряженная морщинка легла на смуглый его лоб, убегая под черные смоляные прядки… И только сжатый в руке пистолет убеждал, что лучше здесь не задерживаться.

Макс открыл глаза. Ушла… Убежала. Да так шустро, что, слушая, как мусор сыплется из-под ее ног, он невольно порадовался, что отломал ей каблуки — эта дура сейчас убьется, а обвинят опять его, мол, убийство предумышленное… И мотив есть, и свидетели наверняка найдутся.

Спустя пару минут все стихло. Назойливая муха залетела в разбитое окно и теперь маячила перед глазами, жужжа и нервируя. Прихлопнуть бы ее… Макс отвлекся на насекомое и не услышал легкий шорох за стеной. Заметил, когда Лика уже остановилась рядом, не сумев уйти, не решаясь подойти ближе.

— Ты еще здесь? — глухо спросил Макс, разглядывая ее пыльные коленки. — Тебе что, совсем жизнь не в радость?

Лика подошла ближе и опустилась на колени перед своим несостоявшимся убийцей; теплая влажная ладошка едва ощутимо коснулась его руки, подбираясь к смертоносной черной игрушке, по-прежнему готовой в любую секунду оборвать ее жизнь.

— Дай, — тихо попросила Лика, заглядывая в глаза своего палача.

Дать ей пистолет? Серьезно? Она за этим вернулась? А впрочем, какая разница? Пусть стреляет! Может, хоть на том свете удастся найти покой и избавиться от этой тьмы, пожирающей душу. Макс разглядывал заплаканную мордашку и даже не пытался остановить ее попытку забрать пистолет. Позволил. Отпустил. Увидел, как задрожали ее коленки, когда встала и, спотыкаясь, отошла от него. «Боится запачкаться кровью… А стрелять-то ты умеешь, девочка? Давай, смелее! Об одном прошу, не промахнись… Сделай все быстро, и избавь и меня от этого ада, и себя от недочеловека, который человеком уже не станет никогда. Который рано или поздно все равно убьет тебя и семейство твое прогнившее уничтожит. Давай, девочка… Стреляй же!»

Он ждал, что она обернется, и оружие, направленное несколько минут назад на нее, будет наставлено на него, но Лика отошла к окну и даже не удосужилась обернуться — у этой бестолковки вообще инстинкт самосохранения есть? Или она не понимает, что к врагу нельзя поворачиваться спиной? Ему ничего не стоит заломить ее, было бы желание… Было бы желание. Пока он раздумывал над бренностью бытия и глупостью девчонки, Лика оглядела пустынную площадку перед домом, а потом вдруг сделала то, что даже на его непроницаемом лице сумело вызвать тень удивления и искреннего любопытства: подолом юбки она вытерла отпечатки пальцев на пистолете, а потом выбросила его в окно. Просто и без раздумий, все так же беспечно стоя спиной к своему врагу.

— Ну и зачем? — не удержался Макс.

Лика обернулась, отрешенно посмотрела на Власова, чувствуя, как первобытный страх перед этим человеком отступает, пропуская нечто другое, совсем не чуждое всем живым людям — жалость. Что бы у них с Кариной ни случилось, перед ней, Ликой, он ни в чем не виноват. Одно она знает точно: сегодня их обоих подставили. Эти люди пришли не ее спасать — эти люди пришли за Власовым. И не спешили они останавливать его; рассчитывали наверняка, что он с ней не разговаривать до утра будет — рассчитывали, что успеет сделать с ней что-нибудь нехорошее. Тогда бы все пошло как надо, была бы потерпевшая, и был бы преступник. Похоже, этих людей не остановит ее фамилия, и если ради того, чтоб посадить Власова, им нужно будет навредить ей — они навредят.

— Я не знаю этих людей. Я их не звала. Это правда, — тихо проговорила Лика, опускаясь на пол рядом с Максом. — Тебе в другом месте врагов искать надо. Ни одна другая девушка не подошла бы на роль твоей жертвы так, как подошла бы я, копия Карины. Что бы ты со мной ни сделал, ты оказался бы за решеткой моментально. Более того, если со мной что-то случится без твоего участия, обвинят все равно тебя, потому что у тебя всегда будет мотив мести. Я — идеальная жертва. И кто-то очень умело пользуется этим.

— У меня нет врагов, кроме вас.

— Значит, есть. Ты говорил, что Карину не насиловал… Если у вас с ней ничего не было, как ты уверяешь, тогда получается, что был кто-то другой. И этого другого она подставлять не решилась. И было ли изнасилование? Может, отцу побоялась правду сказать, вот и сказала, что ее изнасиловали? Вот только почему она решила подставить тебя, а не истинного папашу? Ответ напрашивается сам собой — тебя подставить было проще и безопасней. Отец поверил дочери, за тебя заступиться некому. Говорят, после того, как тебя посадили, Каринка замкнулась в себе. Все решили, что из-за беременности, а что, если на самом деле ее совесть мучила? А потом она попала под машину, а виновника почему-то не нашли. А если это не несчастный случай был? А если ее убили? Опасаясь, что не выдержит и решит отыграть все назад?

— Даже если и так, какое это сейчас имеет значение? Каринка уже ничего не расскажет, а я не знаю и никогда уже не узнаю, с кем она кувыркалась за моей спиной. Чем я могу сейчас помешать?

— Я не знаю. Это всего лишь предположение на твое заверение, что врагов у тебя, кроме моей семьи, нет.

Макс промолчал. Может, она и права, но толку-то от этого? Что случилось у них с Каринкой восемь лет назад, он и сам толком не знает — как теперь-то, спустя столько времени, в этом разобраться? Видимо, он просто по жизни неудачник. Видимо, карма у него такая — во всем крайним быть и за чужие подлости своей кровью расплачиваться.

— Иди, Лик, не маячь перед глазами. Даже если ты не виновата ни в чем, ты — последняя на этом свете, кого хотел бы видеть.

— Тебе-то самому есть куда идти? — спросила Лика, игнорируя его слова.

— Тебе какая разница?

— Я слышала, ты в гостинице живешь… Тебе туда лучше не возвращаться.

— У меня квартира есть.

— А если тебя искать будут?

— Это мои проблемы. Тебя они не касаются.

— Ошибаешься, проблемы у нас с тобой теперь общие. Я не хочу завтра «случайно» попасть под машину или словить кирпич на голову только потому, что кому-то очень хочется вернуть тебя за решетку.

— Лик, чего ты хочешь от меня, а? Обратись к папочке своему, пусть охрану к тебе приставит.

— К нему я обращаться не буду.

— А я тебе не телохранитель.

— Ты не знаешь, кто твой враг, но это не я, Максим. И у меня все-таки больше возможностей выяснить, кто это, чем у тебя. Нам нужно пойти и все рассказать моей маме.

— Ты что, домой к себе меня зовешь?

— Да.

— Ты ненормальная?

— Может быть. Соглашайся. Отца ты там не увидишь — мы с мамой отдельно живем, она к той истории не имеет никакого отношения — Каринка жила с отцом.

— Если ты думаешь, что я боюсь твоего отца, то сильно ошибаешься.

— Но вряд ли ты хотел бы его видеть. Максим, соглашайся. Вместе мы что-нибудь придумаем.

— Лик, ты в своем уме? Ты готова привести к себе домой человека, дважды пытавшегося тебя убить?

— Ну не убил же.

— Как у тебя все просто, — усмехнулся Власов. — И на что ты рассчитываешь? Что ты поможешь мне, а я пожалею вас?

— Нет.

— Лик, тебе своих проблем мало? Тебе мои еще нужны?

— Мы уже обсудили это — это и мои проблемы тоже.

Да, проблемы у них, действительно, общие. Она не хочет умирать, а он не хочет опять сесть. Но идти за помощью к Горским… Это безумие. Только без них ему действительно никогда не разобраться в том, что же случилось восемь лет назад, и все бы ничего, можно было б с этим как-нибудь смириться, но кому-то ведь и сейчас не очень хочется видеть его на свободе… Связано ли это с Кариной? Кому он мог перейти дорогу? И тогда-то врагов не было, а сейчас им откуда взяться? Неделя всего прошла, как освободился, и насколько он помнит, никому ничего плохого за эту неделю он сделать не успел. Если только действительно не всполошился тот, кто Каринке ребенка заделал. Но самому ему, без Горских, папашу этого не вычислить.

— И что ты матери скажешь?

— Скажу как есть, она поймет.

— Лик, ты, правда, такая наивная?

— Лучше быть наивной, чем «лживой сучкой», — улыбнулась Лика. — Ты просто не знаешь мою маму. Я все ей объясню — она поймет. Максим, в любом случае, у меня дома мы оба будем в безопасности. Соглашайся.

Глава 8

Тихий спальный район в самом центре города. Рядом речка, лес… При других обстоятельствах можно было б залюбоваться островком нетронутой природы посреди шумного города, но изнуренной, уставшей парочке, бредущей по теплому асфальту, не до красот. Им пришлось весь день просидеть в разваленном бараке и ждать наступления вечера — ключи от квартиры остались в номере гостиницы, мать Лики весь день на работе, да и выходить из своего убежища средь бела дня слишком рискованно — мало ли, вдруг их ищут…

Чем ближе подходили они к подъезду, тем больше Макс сомневался в правильности происходящего. Ну вот зачем идет он к Горским? Зачем идет он к тем, кого еще сегодня грозился растерзать при встрече? На какую помощь надеется от них?

— Максим, — видимо, сомнения на его лице видны особенно отчетливо, раз Лика обернулась, взяла его за руку и ободряюще сжала шершавую ладонь своей маленькой ладошкой. — Ты что, боишься?

— Это тебе бояться надо, — огрызнулся Макс.

А она не боится. Она в глубине души уверена: он не тронет невиновных, а ни она, ни ее мама ни в чем не виноваты. Власову бесполезно сейчас это объяснять, но Лика верит — он сам все увидит и сам все поймет.

— Пойдем, — тихо проговорила девушка, набирая на светящемся циферблате номер квартиры.

— Лика, ну наконец! Ты где была? Почему на звонки не отвечаешь?! — с порога, не замечая спутника рядом с дочерью, запричитала высокая красивая женщина с теплым взглядом карих, как у Лики, глаз. Волнуется за дочь…

— Мамуль, все нормально, телефон на работе остался. Прости. И еще… я не одна.

Лика втолкнула Власова в квартиру.

Женщина вдруг замерла и заметно побледнела, безошибочно угадывая в госте знакомые черты.

— Лик, ты кого привела? — растерянно спросила она, не сводя глаз с человека, которого меньше всего хотела бы видеть рядом с дочерью.

— Так, сейчас оба не говорите ничего, ладно? Максим, ты посиди пока здесь, — под растерянный взгляд матери Лика затолкала Власова в свою комнату и закрыла за ним дверь. — Мамуль, все хорошо! Я все тебе сейчас объясню.

Пока Лика пыталась объяснить матери присутствие врага в их жилище, Макс осматривался в ее комнате. Поистине девичья спальня: нежно-розовые обои с шелкографией в мелкий цветочек, таким же нежно-розовым шелковым покрывалом застелена кровать; светлая мебель, воздушный текстиль, цветы и даже игрушки. Белоснежный плюшевый медведь с большим красным сердцем в неуклюжих лапах — пошлость какая! Вроде взрослая уже девочка, а тут мишки, сердечки… Зато понятно теперь, откуда взялись трусики с котенком — наверняка, у нее еще и пижама с зайчиками есть!

Макс потянулся к мишке, а из лап плюшевого зверя выпала маленькая черная коробочка — не в пример всему остальному строгая и лаконичная. Открыл — аккуратный прозрачный камешек заискрился на свету, бросая искорки на тонкий ободок из золота… Дорогое, наверно, явно не стекляшка. Макс вспомнил, как когда-то сам мечтал заявиться к Карине с таким же. Ну или не совсем таким — на «такое» ему б до старости копить. Так, значит, Горская замуж собирается? Или так, «коллекционирует» поклонников? Колечко даже из коробочки не достала — в медведя закинула… А ведь кто-то старался угодить, выбирал… Заранее сочувствуя несчастному, соблазнившемуся на милую мордашку, Макс вернул коробочку на место и прошел дальше.

Цветы, игрушки и всякие «муси-пуси»… Интересно, Каринка свою дрянную личину тоже в таком вот зефирно-пряничном домике растила? По крайней мере, розовый цвет она тоже любила — он помнит.

На тумбочке возле зеркала обитый розовой кожей лежит фотоальбом. Макс не удержался и взял его в руки… Лика… Лика с мамой… Лика где-то на морях, а здесь лазит по горам… А вот и парень какой-то рядом с ней — смуглый, холеный, на цыгана похожий…

— Карины там нет, не ищи, — раздался за спиной негромкий голос.

Перелистывая альбом, Макс и не заметил, как вошла Лика. Карины там нет… И Горского тоже.

— Ну и как переговоры с матерью? — Власов вернул альбом на место и обернулся.

— Все нормально. Пойдем, познакомлю вас.

Знакомство с мадам Горской прошло довольно прохладно: мать Лики не спешила верить в невиновность появившегося на пороге их квартиры человека, а Власов не торопился верить заверениям младшей Горской, что эта женщина не виновата в его бедах. И все же стараниями Лики враждебность двух сторон в этот вечер немного приугасла: сегодня Максу нужна помощь, а Арина слишком любит свою дочь, чтобы отказать той в слезной мольбе довериться ее внутреннему чутью и помочь им во всем разобраться. Ему разрешено остаться.

Довольная своей маленькой победой, Лика тут же утащила Макса обратно в свою комнату. Из шкафа вытащила светлые мужские брюки с черной шелковой сорочкой и всучила парню в руки:

— Переоденься, ты весь в пыли. Это не отцовское, не думай, — предупредила девушка, заметив недобрый взгляд Макса. — Мой парень оставил после командировки, все никак не заберет. Размер должен подойти.

Через полчаса Лику с Максом на просторной светлой кухне уже ждал на скорую руку приготовленный ужин.

— Ешь, Максим, там нет отравы, — проговорила Арина, усаживаясь напротив Власова.

Гордый… Даже не притронулся к еде, несмотря на скручивающий внутренности голод.

— Мне Лика рассказала твою версию. Разберемся, если ты действительно, — женщина сделала небольшую паузу, подчеркивая последнее слово, — не был виноват.

— Мне плевать, в чем вы будете разбираться и будете ли вообще. Сейчас я хочу знать только одно: с кем спала Ваша дочь. Мне нужны ее контакты: друзья, подруги, знакомые…

Болит у Власова, кровоточит все внутри от неприятного разговора, от необходимости вновь прикасаться к ранам, оставленным Кариной. И за этой болью не видно ему, как от его слов напряглась Арина, как на красивое лицо ее, еще молодое, не тронутое возрастом, легла растерянная тень собственной боли. Впрочем, что ему до нее? У него своя боль.

— Боюсь, Максим, об этом ты осведомлен лучше меня, — тихо ответила женщина, качая головой. — Я не знаю, с кем общалась Карина.

— Мать не знает, с кем общалась ее дочь?

— Это долгая история, но тебя она не касается. Карина росла с отцом. Он уверен, что Карину изнасиловал ты. Было бы иначе, ты бы не сидел.

— Я не насиловал ее, — со злостью выплюнул Макс.

— Мам, — вмешалась в разговор Лика, не дожидаясь, пока разгорится война, — ты можешь поговорить с отцом?

— Сомневаюсь, что он будет что-то знать. Да и вряд ли он станет разговаривать со мной о Карине…

— Ну тогда пусть забудет обо мне.

— Лик!

— Ну что, мам? В конце концов, мне сейчас тоже угрожают, и если принципы ему дороже дочери, то… Жила всю жизнь без него и дальше проживу, — буркнула себе под нос Лика.

— Да не будет он ничего знать, — отмахнулась Арина. — Были б другие варианты, он бы не был так категоричен. Да и Карина едва ли стала б посвящать его в свои сердечные тайны. Что до друзей ее… Горский не позволил бы ей общаться с кем попало, а Карина вряд ли б стала делиться личным с чужими людьми, выбранными отцом. Про Максима вон, никто не знал, пока вся эта история на свет не выплыла. Да Горский, если б знал, что у Карины кто-то есть, голову б ей открутил.

И здесь Арина была права. Власова Карина прятала ото всех. Тогда, влюбленный, он не придавал этому большого значения: ну не хочет она знакомить его ни с родителями, ни с друзьями — значит, не время еще. Это сейчас он понимает, что он ей был, мягко говоря, не пара, и их странный союз — это, возможно, протест против диктатуры Горского, против навязанного ей образа жизни. Так стала бы она того, другого, светить перед кем-то, рискуя, что об этом станет известно ее отцу? Скорее всего, и его она скрывала. В таком случае концов теперь не найти. Зря он пришел сюда.

— Все равно, если у нее кто-то был, должны остаться какие-то следы, — вздохнула Лика, искренне жалея, что помочь Власову, она, кажется, не в силах. — Если б это было случайное изнасилование, она бы пожаловалась отцу сразу, да и он должен был бы заметить, что с ней что-то не так. Значит, это либо Власов…

— Лик, я не делал этого!

— Подожди, не перебивай. Я всего лишь хочу понять Карину. Тебя она знала, и о том, что случилось, могла промолчать, пока не поняла, что беременна. Либо она спала с кем-то добровольно — я не знаю, влюбилась она — а когда залетела, то побоялась сказать отцу правду, и, выгораживая свою любовь, обвинила человека, у которого не было возможности нанять хорошего адвоката и за которого просто некому заступиться. Но если это все-таки ты и отсидел за честно заработанное, то непонятно тогда, что случилось сегодня ночью.

— Может, отец все-таки приставил к тебе скрытую охрану? Он же хотел, — возразила Арина.

— Нет. Я провела в номере несколько часов. Максим за это время мог сделать со мной что угодно — они бы стали ждать? Да и потом, они заставляли меня писать заявление на Власова — зачем это отцу? Это кто-то другой.

Лика промолчала, что если б отец приставил к ней охрану, то Власова скрутили бы еще неделю назад, когда ночью, в сырой холодной подворотне, приняв за сестру, Макс пытался ее убить. Да и потом, когда отпустил ее, в ожидании подруги она довольно долго вся изодранная, полуголая сидела в пустынном дворе — к ней никто не подошел. Если б за ней присматривали, разве допустили бы подобное?

— Да, наверно, отец тоже не будет ничего знать, — согласилась Лика. — Но ведь Карина не агент контрразведки, она всего лишь шестнадцатилетняя девочка — что-то должно было остаться о человеке, которого впускаешь в свою постель. Я не знаю, дневники, записки на полях тетради, смс-ки… Мам, поговори с отцом. У него должны были остаться Каринкины вещи. Если остался телефон или компьютер — было б вообще идеально!

— Лик…

Арина вздохнула. Лика понимала, как тяжело матери сделать этот шаг. И дело не в Карине и не в том, что Горский тоже ничего знать не будет — звонок ему как острый нож. Они общались, но всегда инициатором этого общения был он, а целью всегда была Лика. Потеряв одну дочь, Горский вспомнил, что есть другая, напрочь позабыв при этом, сколько боли и слез он причинил и Лике, и Арине, пока жива была Карина.

— Мамуль, помоги нам, — жалобно просила Лика, касаясь едва заметно дрожащей руки матери. — Ты же знаешь, я никогда не стала бы тебя просить об этом, если бы был другой выход.

— Знаю, — выдохнула Арина. — Хорошо, Лик, я позвоню ему. Не факт только, что он согласится дать что-то из ее вещей…

— Можешь смело шантажировать мной, — улыбнулась Лика. — Только про Максима ничего не говори ему, ладно?

— Да не скажу, не бойся. Ешьте давайте, я сейчас вернусь.

***

Три часа ночи, особняк на другом конце города. Пригрев молоденькую девушку на смуглом плече, растянулся на черном шелке простыни мужчина. Сон его спокоен, размерен; прохладный ветерок, залетая в открытое настежь окно, ласкал его подтянутое тело под откинутым покрывалом, но ничуть не тревожил. Он спокоен. Девушка рядом с ним, начиная замерзать, потянулась к нему, теплому, даже горячему. Не просыпаясь, обнял ее крепче.

Звонок. Громкий, пронзительный… Мужчина зашевелился и потянулся к мобильнику. Три часа ночи и имя абонента «Арина»… Сон как рукой сняло. Не заботясь, что разговором сейчас разбудит спящую на его плече девушку, Горский ответил.

— Арина? Что случилось?

Его голос встревожен, и первая мысль — случилось что-то с Ликой.

— Да ничего не случилось. Здравствуй, Саш. Я хотела поговорить с тобой о Карине…

— Арин, — Горский выдохнул с облегчением и откинулся на подушку, — ты на часы смотрела? Три часа ночи. Ты звонишь мне, чтобы поговорить о Карине?!

— Сколько?! Саш, прости, пожалуйста… Я… Я не смотрела… Извини, я утром тебе перезвоню…

— Да погоди ты, — остановил Горский ее растерянный лепет. — Подожди минутку, из комнаты только выйду.

Девушка на его плече недовольно хныкнула, когда осторожным движением ее переложили на подушку, и тут же проснулась.

— Ты куда? — спросонья спросила она, разглядывая темный силуэт ускользающего из постели мужчины.

— Спи. Я скоро вернусь.

Горский закрыл за собой дверь спальни — пусть Ланка спит, его семейные дела ее не касаются.

— Да, Арин, слушаю тебя, — Горский плюхнулся на диван и потянулся к сигаретам.

— Скажи, у тебя же остались Каринины вещи?

Горский нахмурился и устало потер лоб — ну что за странные разговоры в три часа ночи? Нет, Аринка в своем репертуаре…

— Арин, ну конечно, остались. Давай ближе к делу, мне вставать завтра рано.

На том конце связи замолчали, будто не решаясь продолжить разговор…

— Арин?

— Ты не мог бы на пару дней дать ее телефон или компьютер? Хотя бы на день, — поправила себя Арина. — Я верну, обещаю.

— Арин, что случилось? Зачем тебе?

— Да ничего не случилось. Лика просит. Не знаю, зачем, но очень просит… Дашь?

— Лика, значит… А сама, значит, звонить мне не стала.

— Саш, не начинай, ладно?

— Да не начинаю, — выдохнул Горский. — Телефона у меня нет, есть ноутбук — устроит?

— Устроит.

— Ну приезжай завтра, заберешь. Я Ланку предупрежу — она тебе отдаст. Верни только потом.

— Саш, — замялась вдруг Арина.

— Ну что еще?

— Ты не мог бы сам его завезти ко мне на работу? Прости, но видеть твою жену у меня нет никакого желания. Не вынуждай.

— Она мне не жена.

— Это неважно. Завезешь?

— Ладно, завезу. Буду в твоем районе около двенадцати. Это все?

— Все. Спасибо.

— У вас точно все в порядке?

— В порядке, в порядке. Извини, что так поздно позвонила, совсем счет времени потеряла… Спасибо еще раз. До завтра.

— Ну до завтра…

Горский нажал отбой. Теперь и вовсе не до сна ему. Одна сигарета, другая практически следом… Лика никогда его не простит. Даже сейчас, когда ей вдруг зачем-то понадобился Каринкин ноутбук, она просит через мать…

— Что случилось? Кто звонил? — раздался рядом заспанный голосок Ланы.

— Арина.

Девушка села рядом и тут же юркнула под руку Горского.

— И что ей нужно среди ночи?

— Лика просит ноутбук Карины.

— И все?

Горский только плечами повел в ответ — вроде все.

— Мда, звонить среди ночи только ради этого, — недовольно протянула Лана. — Твоя Арина на редкость тактичный человек.

— Лан, иди спать.

— Гонишь?

— Не гоню. Просто хочу побыть один.

— Горский, а может, хватит уже себя терзать? Ты восемь лет бьешься в закрытые двери! Твоя дочь уже давно не ребенок и давно для себя все решила — ты не нужен ей, отстань от нее.

— Я сам решу, что мне делать с моей дочерью.

— Да ничего ты уже не сделаешь! Она ненавидит тебя, и твоя Арина наверняка не последнюю роль в этом сыграла. Отстань ты уже от них, займись, наконец, собственной жизнью! Давай ребенка, в конце концов, заведем…

— Лан, закрыли тему! — разозлился Горский. — И давай договоримся, если тебе нечего сказать — ты просто промолчишь, ладно? И в мои отношения ни с Ликой, ни с ее матерью не лезь, пожалуйста. Они моя семья и всегда ею будут. Это понятно?

— Понятно, — буркнула девушка, вставая с дивана. — Мне только одно непонятно, Горский, если женщина, с которой ты разошелся двадцать лет назад, и дочь, которая тебя не принимает, до сих пор твоя семья, то я для тебя кто?

— Тебе скандала хочется? Не передергивай, ты прекрасно понимаешь, о чем я. У меня есть дочь, а у моей дочери есть мать — они обе всегда были, есть и будут частью меня. Если тебя что-то не устраивает, я насильно тебя рядом с собой не держу.

Глава 9

— Лик…

Рано утром Арина вошла в комнату дочери и села на кровать — Лика тут же заелозила и с улыбкой потянулась, спросонья разглядывая мать в легком бордовом платье на тончайших бретельках — коленки прикрывает, но все же выгодно подчеркивает и вполне еще красивую грудь, и узкую талию, и стройные ноги.

— Доброе утро, мамуль. Уже уходишь?

— Да, мне пора. Ликуш, я попросила Влада приехать — он присмотрит за вами.

— Мам, ну зачем? Нет, не надо, даже не вздумай!

— Лик…

— Перестань, ничего плохого мне Власов не сделает. Пожалуйста, отзови Влада, не нужно посторонних.

— Лик, послушай, Власов обозлен, мы не знаем, что он за человек, и если он действительно не был виноват, как утверждает…

— Мам, — оборвала Лика, касаясь руки матери. — Все, давай не будем больше об этом. Если б он хотел что-нибудь со мной сделать, он бы уже сделал — у него уже была не одна возможность. Успокойся, пожалуйста, все будет хорошо. Езжай и не вздумай никого сюда присылать — все равно не пущу, пока здесь Максим.

— Я боюсь за тебя.

— Знаю. Но бояться сейчас нужно не Власова. Лучше попроси Влада съездить в гостиницу и забрать мои вещи. И машину. Я бы Руслана попросила, но он начнет вопросы лишние задавать. Попросишь?

— Заберем, не волнуйся. Ты заявление на увольнение написала?

— Еще вчера, — Лика потянулась к столику, взяла листок бумаги и протянула матери. — Спасибо. Появляться там после вчерашнего хочется меньше всего.

— Надеюсь, с твоей самостоятельностью теперь покончено? Когда соскучишься по работе, вспомни, что твоя мать не отказалась бы от помощницы, — с улыбкой проговорила Арина. — Ладно, я поехала. Постараюсь освободиться пораньше. Будь осторожна.

Арина легонько поцеловала дочь и направилась к дверям.

— Мам, а ты ради отца так нарядилась? — вдруг долетел ей в спину Ликин голос.

Арина остановилась. Печаль ей слышится в голосе дочери и настороженность… А ей действительно хотелось выглядеть сегодня хорошо. Не потому, что хочется посоперничать с его Ланой или доказать что-либо ему самому — но она совсем не прочь показать, что и она, «бестолковая», как он любил выражаться, вполне еще молодая, красивая женщина. А еще она очень надеялась, что Лика не заметит ни ее вчерашний страх перед звонком, ни непривычно открытый наряд сегодня, ни легкий румянец на щеках перед встречей с человеком, когда-то бывшим родным.

— Ну что за глупости? — с улыбкой проговорила Арина, оборачиваясь на дочь. — Просто обещали, что сегодня жарко будет.

Да, обещали, что будет жарко. И прогноз, кажется, уже сбывается, раз тональник и пудра не справляются со странным румянцем на ее щеках.

— Волнуешься?

— Лик, ну о чем ты? Говорю ж, просто погода…

— Ну пусть будет «погода», — улыбнулась девушка, а потом, немного замявшись, добавила: — Мам, я хочу, чтоб ты знала: мое отношение к отцу — это только мое отношение. Если ты сумела его простить, то…

Лика пожала плечами, давая понять, что примет любое решение матери и лезть в их с отцом отношения не станет, но Арина в ответ лишь с грустью посмотрела на дочь и улыбнулась:

— Лик, не придумывай ничего. У него своя жизнь, а у нас с тобой — своя.

После ухода матери Лика заснуть уже не смогла. Она еще немного повалялась в постели, греясь в лучах заглянувшего к ней солнышка, а потом все же встала — там где-то Власов, а значит, впереди еще один не самый легкий день.

Пока она готовила завтрак, Макс проснулся — все такой же хмурый, недоверчивый и обозленный на весь мир.

— Доброе утро, — улыбнулась Лика, пытаясь хоть немного разбавить мрачную тяжесть вокруг своего гостя. — Садись, завтрак почти готов. Ты что пьешь, чай или кофе?

Судя по взгляду, скользнувшему в ответ, Максу больше всего на свете хотелось сейчас послать к черту и ее саму, и чай ее, и кофе.

— Максим, прекращай. Давай ты будешь ненавидеть меня после завтрака, ладно? Мне гордые голодные трупики здесь не нужны — я девушка хрупкая, с выносом твоей тушки не справлюсь. Садись.

Все-таки неуютно очень с ним и от взгляда его злого мурашки стайкой бегают. А улыбаться он вообще умеет? А с другом своим он тоже таким был? И может, зря она отказалась от присутствия Влада в квартире? Да нет, не зря. Убивать ее пока вроде не собираются, а враждебность как-нибудь пережить можно — пусть Власов видит, что она ему не враг.

Лика накрыла завтрак и едва заметно выдохнула, когда Власов, сменив гнев на милость, все же прошел к столу.

— Кофе, — буркнул Макс и даже покосился на румяные тосты и пиалу ароматного клубничного варенья.

— Вот так уже лучше, — улыбнулась ему в ответ Лика.

Готов кофе. Девушка уселась напротив, не зная, чем теперь разбавить гнетущую тишину. И тогда заговорил Макс…

— Что у вас с Горским произошло?

Лика напряглась едва заметно.

— В твоем альбоме нет ни одной фотографии ни Каринки, ни Горского — почему?

— Потому что я их не знаю. Тебе, правда, это интересно?

Макс промолчал.

— Он выгнал маму, когда нам с Каринкой было по четыре… — помрачнела Лика.

Двадцать лет назад дела Горского что называется «пошли в гору»: маленький бизнес недавнего нищего студента неплохие деньги стал приносить — Горский быстро заматерел, возвысился, ну и обзавелся новыми представлениями о жизни. Арина в эти представления не вписалась. А может, глядя на старших товарищей, таких холеных, важных, ему просто захотелось длинноного свежего тела — так модно в среде «успешных людей». Это сейчас у Арины свой отель, какой-то статус, а тогда она была обыкновенной девушкой, с головой ушедшей в дочерей; она искренне не понимала, почему ее детьми должна заниматься няня, а она сама должна тем временем сутками пропадать в салонах, чтобы потом изображать из себя какую-то куклу рядом с набирающим успех мужем. Арине новая жизнь оказалась чуждой, и та жена, прежняя, стала Горскому не нужна. Он забрал детей, а ее выгнал, заявив, что она не способна нормально воспитать его дочерей. Что в его понимании «нормально», остается только догадываться, но видимо, Карина, по его меркам, была воспитана идеально.

— …Мама говорит, что я тогда большую истерику ему закатила и даже нашу новую няню побить умудрилась… В общем, он отдал меня через несколько дней, — Лика вдруг замолчала. — Как на откуп. Общаться с Кариной он ей запретил, ну а от меня, как непутевой маминой дочки, сам отказался. У них своя жизнь была, а у нас с мамой своя. Пока Каринка жива была, я отца своего вообще не видела и о том, что он на свете существует, знала от всех, кроме него самого. Были времена, когда ждала его, плакала, не понимала, чем я хуже Каринки и чем мы с мамой так перед ним провинились… А потом выросла, смирилась и стало наплевать. Отболело. Даже фамилию сменить хотела, чтоб не слышать это вечное: «Это же Горская! Это же дочка Горского…» Маму только жалко стало, не хотела ее одну оставлять с этим клеймом. А когда Каринки не стало, мой дорогой папочка вспомнил обо мне. С мамой даже стал общаться… Только мне он уже не нужен. Он чужой, и среди чужих не самый приятный мне человек. Так что, Максим, не знаю я ни Каринку, ни отца. И знать, если честно, не желаю. Надеюсь, теперь ты понимаешь, что ни я, ни моя мама к вашей с Кариной истории не имеем никакого отношения. На суде мама Карину увидела впервые за много лет, а я с ней и вовсе не общалась.

***

Полдень. Успел остыть кофе, еще полчаса назад принесенный секретаршей. Откинувшись на спинку кресла, Арина гипнотизировала молчащий телефон, разрываясь мыслями между Ликой и предстоящей встречей с Горским.

— Арина Сергеевна, — дверь кабинета вдруг приоткрылась, и улыбчивый паренек лет двадцати просунул смазливую, немного детскую мордашку, — я Ликины вещи привез — куда их?

— Давай сюда, — задумчиво кивнула женщина, приглашая парня войти. — Все в порядке?

— Да, отдали сразу. Сажинского на месте не было — я заявление у секретарши его оставил.

— Хорошо. Спасибо, Влад. Иди.

Мальчишка кивнул и ушел, а у Арины душа не на месте — как там Лика, все ли с ней нормально… Да и как нормально может быть, когда рядом с ней Власов? Надо было все-таки попросить Влада Ликины вещи сразу домой отвезти — хоть позвонить ей сейчас можно было бы и убедиться, что все у нее спокойно. Да ведь упрямая — и вправду, дверь не открыла бы. И откуда только у Лики столько доверия к этому Власову? А если врет он, что Карину не трогал? А если просто к семье их подбирается и за мать отомстить хочет? Арина и женщину-то ту не помнит совсем: не до парня и не до слез его матери в тот день было — она во все глаза свои заплаканные на Карину смотрела, и кровью сердце обливалось, что дочь ее родная, потерянная, на нее как на чужую тетю смотрит; что беда с Кариной приключилась, а ей и поделиться-то не с кем было — не с очередной же папенькиной фифой длинноногой и уж точно не с отцом, у которого свои планы на всю ее жизнь были, и столь ранняя беременность вряд ли в них укладывалась. И представить страшно, что испытала ее шестнадцатилетняя девочка, в одиночку таща в неокрепшей, еще детской душе пережитую беду, а под сердцем — дитя, зачатое насилием. Или же все-таки не было насилия? Не знает Арина, кому верить. Ни Власова она не знает, ни отнятую дочь свою.

Телефон на столе ожил, заливаясь музыкой Баха. Горский…

— Ты на месте? — раздался голос некогда родного человека, едва Арина приняла вызов.

— Да.

— Я подъезжаю, сейчас буду.

— Жду, Саш.

Короткий разговор, и снова холодные, равнодушные гудки в трубке… Двадцать лет назад он дал ей ясно понять, что больше им не по пути. Двадцать лет назад он единолично решил и их судьбу, и судьбы их детей. Двадцать лет назад, уходя из дома, где остались ее дети, Арина выла от бессилия и проклинала Горского, а теперь, спустя двадцать этих лет… «Мам, а ты ради отца так нарядилась?»

Прав был Горский — дура. Наивная, бестолковая дура, сумевшая простить то, что не прощают. А как не простить? У них дочь. Не вернуть ничего назад, да и Горский давно самой жизнью наказан — одна дочь в земле, другая знать его не хочет. А он изменился после смерти Карины. На похоронах плакал как ребенок, и не могла она, убитая горем мать, не понять, как больно ему было; не смогла ненавистью его добить и упреками злыми, когда к ней, жене своей выгнанной, в ноги упал, прося простить и дать Лику увидеть. А когда увидел — она думала, умом он тронется…

За дверью послышались голоса, а через пару секунд дверь распахнулась, и на пороге светлого кабинета показался мужчина — весь в черном, подтянутый, красивый…

— Привет, Ариш, — не дожидаясь приглашения, Горский проследовал к столу.

— Привет.

Права Лика — волнуется она, будто не взрослая женщина, а девочка-студентка, и каждая встреча для нее как экзамен на прочность. А как не волноваться, когда на пороге стоит тот, кого любила когда-то больше жизни? С кем старость счастливую встретить хотела? И кто так цинично ее любовь попрал. И все ж хорош, как прежде, черт! Другие уже пуза себе отрастили, обрюзгли, огрубели, а этот кровопивец все молодеет, все хорошеет.

— Вот, держи, — Горский положил на стол портфель с ноутбуком.

— Спасибо. Завтра постараюсь вернуть.

— Да не спеши, вернешь, когда сможешь. Что искать-то там собираетесь?

«То, что должен был искать ты, прежде чем парню приговор выносить», — мысленно ответила Арина, но вслух проговорила:

— Я не знаю. Лика просто попросила, и я…

— Арин, скажи, а отцу самой позвонить — это так унизительно, да?

— Саш, не дави. Мы, кажется, с тобой договорились, Лику ты не трогаешь.

— Да кто ее трогает?

— Чего ты хочешь от нее, а? «Отец»? Скажи, а если бы Карина была жива, тебе было бы дело до Лики? За что ей тебя любить? За то, что ты вычеркнул нас из своей жизни? Горский, уймись. Я понимаю твое желание обрести потерянную дочь, но и Лику пойми — ее отец слишком долго не интересовался ею. Было бы странно, если б она воспылала к тебе дочерними чувствами.

— Вы меня всю жизнь теперь казнить будете?

— Да никто тебя не казнит, — отмахнулась Арина. — От меня ты чего ждешь? Я на Лику давить не буду.

— Да ничего я не жду. Ладно, у меня дел еще много — я поехал. Если что нужно — ты знаешь, как меня найти.

Горский раздосадован, обижен — Арина это видит. Но что она-то сделать может? Не заставит же она Лику любить отца-предателя! На что он надеется? Пусть терпит теперь и ждет, как Лика когда-то ждала — может быть, дождется, если новых бед не натворит. Арина смотрела на спешащего к дверям мужа и едва не забыла, что хотела задать ему еще один немаловажный вопрос.

— Саш, — окликнула она его уже у двери. — Можно один вопрос? Это касается Карины.

Горский обернулся:

— Конечно. Задавай.

— Тот парень, — осторожно начала Арина, — Максим Власов… На каком основании его посадили?

— Почему ты спрашиваешь? — нахмурился Горский.

— Ответь, пожалуйста.

— Ты сама знаешь ответ на этот вопрос.

— Горский, какие у тебя были основания? Доказательства были?

— Арин, он изнасиловал мою дочь. Нашу дочь, — поправил он. — Этого недостаточно?

— Это Карина тебе сказала?

— Да, это Карина мне сказала. Арин, в чем дело?

— А доказательства?

— Какие доказательства? Карина была уже на третьем месяце. Она ж не сразу созналась…

— То есть, доказательств его вины не было. И ты посадил парня только лишь на основании слов Карины?

— А что мне нужно было делать? Искать ему алиби? Я тебе еще раз повторяю, какие могли быть доказательства спустя столько времени? Или мне нужно было спустить все на тормозах?

— Нужно было разобраться. Ты не допускал мысли, что Карина соврала?

— Моя дочь никогда не врала, — отрезал Горский. — Арин, почему тебя сейчас это так волнует?

— Просто интересно. Ты иди, Саш.

Вот только он уходить уже не собирался. Ноутбук Каринкин, эти странные вопросы… Заподозрив неладное, Горский вернулся к столу Арины.

— Нет уж, давай договаривай, — потребовал он. — Власов, что ли, объявился? Его же выпустить уже должны были… Арина?

— Да никто не объявился, успокойся.

Врать Арина так и не научилась. Почувствовала, как дрожь коснулась ее пальцев — только бы Горский не заметил! Пытаясь унять дрожь, женщина сцепила пальцы, да с такой силой, что кожа тут же побелела…

— Арин, не ври, — переводя взгляд на ее руки, проговорил Горский. — Рассказывай.

— Не вру.

— Арина, я приставлю к вам с Ликой охрану, вам нечего бояться. Я этого Власова на второй срок закрою, если посмеет приблизиться к вам, слышишь? Только не ври мне, Арина.

— Ну какая охрана? Горский, угомонись. Никто не объявился и никто ни мне, ни Лике не угрожает. Я просто задала вопрос, который давно не дает мне покоя, — соврала Арина.

— Ты нервничаешь, я же вижу.

— Да, я нервничаю! — выпалила со злостью женщина. — Я всегда нервничаю, когда речь заходит о Карине. Она все же тоже моя дочь, и от того, что ты ее отнял у меня, чужой мне не стала. И я имею право знать, что тогда произошло. Успокойся.

— Арин, он должен был уже выйти. Давай без героизма и без вот этого дешевого «я сама!»

— Я тебе сказала уже, никакой охраны нам не нужно. Будет нужно — попрошу, а сам не лезь, пожалуйста, если не хочешь еще больше усугубить отношения с Ликой.

— Не прикрывайся Ликой! От Власова можно что угодно ждать. У него мать суда не пережила — он может начать мстить, он может начать искать Карину. И Лику, между прочим, может принять за сестру.

— Горский, ты меня слышишь?

— Я тебя слышу, и ты меня услышь.

— Нам не нужна охрана. И если я узнаю о слежке… Саш, я тебя по-хорошему предупреждаю, не делай этого. Я сама попрошу тебя о помощи, если нам что-то будет угрожать. А пока не лезь. Лика тебе за это спасибо не скажет.

Горский чертыхнулся в сторону — если б не Ликино категоричное нежелание принимать его помощь, он бы и предлагать не стал — сам бы к ним людей приставил. Но Лика явно не оценит его заботу — лишь взбунтуется еще сильнее…

— Саш, успокойся, — вздохнула Арина, с тоской глядя на мужа. — Ну правда, нам ничего не угрожает.

— Ты уверена?

— Уверена.

— Арин, будь добра, держи меня в курсе. Хотя бы ради Лики. Я не хочу потерять еще и ее. Думаю, ты тоже.

***

— Лик, что ты хочешь там найти? — вздохнул Макс, глядя как Лика, воодушевившись, раскладывает на кухонном столе принесенный матерью ноутбук.

— Я не знаю, Максим. Садись, будем вместе искать.

— Лик, да я… Да я уже вообще забыл, как всем этим пользоваться. Давай сама лучше.

— Вообще-то здесь, возможно, твое алиби, — пожала плечами Лика, но все же уселась за ноутбук. — Неужели неинтересно?

— Это было интересно восемь лет назад, — буркнул Макс.

— Если мы не разберемся с этим сейчас, то ты рискуешь вернуться за решетку. Максим, без тебя мне все равно не разобраться — ты Каринку лучше меня знаешь. Вот, кстати, у нее куча фотографий… Смотри, может, узнаешь кого.

Лика открыла первую попавшуюся папку с фотографиями. Каринкин день рождения за год до тех событий… Почти две сотни снимков и много-много счастливых юных лиц… Где-то внутри Лика вздрогнула, глядя на сестру — как же они все-таки похожи… Будто на себя смотрит. Впрочем, сейчас не до Карины — куда больше волнуют мужские лица, запечатленные на празднике жизни. А лиц, надо сказать, рядом с Кариной немало…

— Узнаешь кого-нибудь?

Власов головой покачал — его на такие мероприятия не звали и с друзьями знакомить не спешили.

— Я эту Карину, — Макс кивнул на монитор, — не знаю. Моя Каринка была другой, далекой от всего этого. Бесполезно это все.

— Не бесполезно. Тот, кто хочет тебя подставить, тебя знает. И знает Карину. Максим, нам кроме этого ноутбука зацепиться не за что — смотри.

И они смотрели. Сначала одну папку с двумя сотнями снимков, потом другую — чуть поменьше, потом третью, четвертую… Карина умела расслабляться и с удовольствием ловила на снимки каждую минуту прожитого счастья.

Прошел час, второй, третий… Арина изредка заглядывала на кухню, хмурилась, глядя на фото дочери, и, не выдерживая собственной тоски, спешила уйти.

Ночь. Глубокая, темная… Глаза начали слипаться, но Макс с Ликой упорно вглядывались в лица незнакомцев, пытаясь заметить хоть что-то, что укажет им на верный путь. Ничего. Каринка смеется, радуется жизни и обнимается со всеми желающими — они ее друзья, в объятиях нет никакого сакрального смысла. Единственное, что отметила Лика про себя — ни на одной фотографии нет Власова. Ну да, он же говорил, с этой частью Каринкиной жизни его не знакомили… Но тем не менее, в другой жизни Карины Власов был и был куда ближе всех этих счастливых лиц… А кто-то, если верить Власову, был ей еще ближе, и вполне возможно, что светить его перед друзьями она тоже не пожелала.

— У вас с Каринкой вообще были общие фотографии? — спросила Лика.

— Были, но мало. Но там только мы вдвоем. Фотографировать просили прохожих. С ним у них могло быть так же, а значит, никогда мы его не найдем. Но не исключено, что мы уже сто раз его видели, только все равно не узнаем, что это именно он. Я не знаю никого из этих людей и тем более не смогу сказать, в каких отношениях они были с Каринкой. Лик, если честно, меня этот калейдоскоп лиц уже утомил. Давай на завтра оставим, а?

— Иди ложись, я еще немного покопаюсь. Максим, я чувствую, что разгадка где-то на поверхности…

— Скажи еще, что мне веришь, — усмехнулся Макс.

— Если б не верила, тебя бы здесь не было. Ну по крайней мере, по моей собственной воле.

— Я думал, за шкурку свою боишься.

— Шкурку терять тоже не хочу. Я еще тогда, после нашей первой встречи, заподозрила, что здесь что-то не так. Виновные себя так не ведут.

— А как они себя ведут?

— Не знаю. Но все больше склоняюсь, что ты не врешь. Иди, ложись. Если что найду, будить?

— Конечно.

Щелк, щелк, щелк… Чужие лица уже стали знакомыми. Некоторые откровенно начали раздражать. Власов прав, вычислять папашу Каринкиного ребенка по фото бесполезно. Но что делать тогда? Как разобраться? Лика заварила очередную чашку крепкого кофе — она не успокоится, она докопается. Она не врала, когда сказала, что верит Власову, и если он невиновен, если виновата перед ним ее семья… Она все сделает, чтоб помочь этому парню. Но что она может? Через час бесполезных поисков Лика со злостью закрыла фотографии. Она бессильна.

Допивая остатки холодного кофе, Лика всматривалась в картинку рабочего стола: там море, солнце, пальмы и золотой песок — покоем веет… А вот Лике покоя нет. Она что-то упускает, что важное… Что здесь еще может быть, кроме фотографий? Не зная, на что надеясь, Лика прокрутила список документов: учеба, несколько электронных книг, какая-то мелочь — все не то, зацепиться не за что. Найти бы письма, что ль, какие… Точно, письма! Лика отставила кружку и нажала значок старенькой, годами не обновленной «Оперы» — вай-фай, продираясь в давно морально устаревший ноутбук, не спешил приоткрывать завесу Каринкиных тайн. Лика замерла, когда браузер, дико зависая, показал сначала одно пустое окошко, а потом вдруг стали загружаться и вкладки. «Умница, сестренка, хорошие настройки!» — обрадовалась Лика, понимая, что на сей раз ей повезло, и ей откроются окна, которые просматривала в свой последний сеанс сама Карина. Почта, новостная вкладка давно уже неактуальных новостей и даже страничка в известной соцсети… И даже пароль не нужен! Вот теперь есть где разгуляться!

Недолго думая, Лика решила начать с главного — Каринкиного «Контакта». Здесь и друзья ее, и записи, и переписки… Впрочем, радость была недолгой: на стене одни репосты, «друзей» оказалось больше трех тысяч, а от числа напротив «Сообщений» и вовсе дурно стало… Да, веселая виртуальная жизнь была у сестренки! Это сколько ж времени надо, чтоб все просмотреть?!

Минут пять полистала «друзей». Незнакомые лица, звериные мордашки на бесконечных аватарках, имена… Интересно, скольких из этих трех с лишним тысяч виртуальных душ Карина знала лично? Этого уже никто никогда не узнает. И что за манера добавлять незнакомцев!

— Так, без паники! Пойдем логическим путем, — сама себе проговорила Лика, настраивая фильтрацию «друзей». — Нас интересуют только мужчины — отлично, одной тысячей друзей стало меньше. Возраст…

Он мог быть ровесником, мог быть постарше, но вряд ли она легла бы в постель с неопытным малолеткой. Значит, сейчас ему должно быть не меньше двадцати четырех — еще минус четыреста душ. И остается всего-то каких-то две тысячи мужских особей… Сколько ему могло быть в максимуме? Восемнадцать-двадцать? Тридцать? Или еще больше? Черт… Ему может быть сколько угодно! Ладно, идем дальше — страна. Они общались лично, значит, кто-то местный. Россия — еще минус триста. А вот город… За восемь лет он мог сто раз сменить не только город, но и страну… В общем, тысяча семьсот тридцать один «друг», среди которых нужно найти одного, которого здесь может и вовсе не оказаться. Вот как их проверить?

Оставив затею копаться в списках безликих «друзей», девушка открыла сообщения. Здесь еще хлеще: за восемь лет их накопилось порядка семи тысяч — перечитать их все и жизни не хватит! Впрочем, тут реклама, тут о помощи просят… Тут кому-то делать нечего и шлет комплименты, не зная, что «эй красотки» уже давно в живых нет… Наш герой-любовник о смерти Карины не знать не может. Значит и сообщения будут восьмилетней давности. Лика спешно прокрутила страничку вниз: сообщений после 2011 года, к счастью, не так много, а вот дальше… Декабрь, который для Каринки уже не наступил — а люди пишут, не веря в ее смерть: «Карина, это же не правда?? Ответь!!!» Наверно, сильно удивятся, если найдут сообщение прочитанным… Впрочем, уже больше часа на Каринкиной страничке светится «онлайн», а никто пока на эту странность не отреагировал.

Самый пик сообщений пришелся на последние дни сентября и начало октября далекого 2011 года — бесконечные соболезнования и крики в пустоту, эмоции неверия и непонимания, что улыбчивая, цветущая девушка с фотографии больше никогда им не ответит. Он мог быть среди них. Он тоже мог поддаться эмоциям и начать строчить бессмысленные письма, даже зная, что ему уже не ответят… Лика открыла первое сообщение из сотни предстоящих.

Ей повезло, когда за окном взошли первые лучи солнца. Дата сообщения: 25 сентября 2011 года… Карина была еще жива. «…Я не могу так больше. Если ты не вытащишь Макса, я пойду к отцу и скажу правду. Что Макс не виноват, что меня никто не насиловал, что ребенок твой и зачат он в самых благоприятных, самых добровольных условиях…» Каринкин собеседник очень хорошо знаком и Лике, и Максу.

Власов не соврал, он не виноват. И Лика теперь об этом знает. Доказательства его невиновности все эти годы лежали под носом у Горского, и никому до них не было дела. Всего лишь ночь потребовалась Лике, чтоб найти проклятую переписку, а парень восемь лет отсидел за чужую подлость. На его месте она бы тоже хотела убивать…

Свернувшись калачиком на диване, Власов тихо посапывал, еще не зная, какой сюрприз ждет его в Каринкином ноутбуке. Лика подошла ближе и присела на корточки, не решаясь разбудить его и сказать неприятную новость. Он спит, хмурится во сне и не видит, как бегут по Ликиным щекам слезы. И почему ему встретилась Каринка? Почему не она, Лика? Она с ним так никогда не поступила бы.

— Прости, Максим, — едва слышно прошептала девушка и потянулась к смоляным прядкам его волос. — Прости нас…

Она даже прикоснуться не успела — только руку протянула, а он, не открывая глаз, вдруг схватил ее и со всей дури дернул на себя.

— Максим! — взвизгнула от боли Лика, не на шутку перепугавшись.

Власов проснулся. Открыл глаза, с непониманием посмотрел на Лику, на зажатую в ладони ее руку…

— Никогда не подходи ко мне спящему, если не хочешь остаться покалеченной, — отпуская девушку, недовольно проговорил Макс. — Это рефлекс. Прибью и не замечу. Это понятно?

О каком рефлексе он говорил, Лика так и не поняла, но все же кивнула, растерянно глядя на Макса.

— Чего ревешь? Нашла что-то? — смягчился Власов.

Лика кивнула вместо ответа.

— Ну и кто он?

— Это Олег…

— Какой Олег?

— Олег Сажинский.

26 марта 2011.

Карина: Нам нужно встретиться.

Олег: Не сегодня. Дел по горло…

Карина: Олег, это не терпит.

Олег: Что-то случилось?

Карина: Да. Давай через час на нашем месте.

Олег: Кариш, правда, не могу сейчас. Говори, что случилось?

Карина: Я беременна.

Карина: Что ты молчишь?

Олег: Как так?

Карина: Тебе виднее.

Олег: Уверена, что от меня?

Карина: Что?

Олег: Ладно, прости. Я же знаю, что вы с Максом встречаетесь.

Карина: И что?! Мы не спим с ним. Ты что, не веришь мне?

Олег: Да верю, верю. Карин, успокойся. Это вообще точно? Насчет беременности? Мы же предохранялись. Проверься у другого врача.

Карина: Какой врач?! Ты в своем уме? Отец убьет, если узнает… Я сделала пять тестов — все они показали, что без вариантов. Олеж, что мне делать?

Олег: Что, что… Ясно что. Я найду тебе врача, все сделают чисто, отец твой ничего не узнает.

Карина: Ты предлагаешь мне аборт?

Олег: А ты рожать собралась?

Карина: Это же твой ребенок… Не жалко?

Олег: Карин, какой ребенок?! Тебе шестнадцати нет! Да и я как-то к памперсам, мягко говоря, не готов! Не дури. Я найду тебе врача, все сделают в лучшем виде.

Карина: Ты скотина…

Олег: Спишу на токсикоз.

29 марта 2011.

Олег: Ты была у врача?

Карина: Была. Срок три месяца, аборт делать поздно. С моим здоровьем высок риск бесплодия, так что исключено.

Олег: Черт…

Карина: Какие еще предложения есть, папочка? Убьем ребенка вместе со мной?

Олег: Дура? Что-нибудь придумаем, не плачь. Отцу говорила?

Карина: Нет. Жить пока хочется, но чувствую, скоро придется соглашаться на казнь.

Олег: Не торопись. Решим как-нибудь без него.

2 апреля 2011.

Карина: Куда ты исчез?

Олег: Никуда. Думаю, как решить нашу проблему.

Карина: Будешь думать, пока я не рожу?

Олег: Это не в моих интересах. Макс в курсе?

Карина: Нет, конечно.

Олег: Вы встречаетесь?

Карина: Олег, что за вопросы? Мне сейчас только Макса не хватает, правда?

Олег: Ладно, не кипятись.

Карина: Олег, скажи… Ты меня любишь?

Олег: Ну началось… Вживаешься в роль беременной женщины? На шпроты с халвой уже тянет? Люблю, конечно.

Карина: Тогда я знаю решение нашей «проблемы».

Олег: И какое же?

Карина: Нам надо пойти к моему отцу и сказать как есть.

Олег: То есть?

Карина: То и есть. Так и так, папа, я беременна. Ну не убьет же он меня, в самом деле! Ну пошумит, ну поругается… А когда о тебе узнает, успокоится. Он знает твоих родителей — он не будет сильно против. Насколько я знаю, в исключительных случаях можно пожениться, не дожидаясь совершеннолетия) Мы просто поженимся, и все проблемы будут решены!

Олег: Карин, ты спятила? Какая свадьба? Твой отец прибьет меня и все.

Карина: Отца своего внука не прибьет.

Олег: Не прибьет, так посадит.

Карина: Да кто тебя посадит?! Ты ж не насиловал меня!

Олег: Тебе еще шестнадцати нет.

Карина: Олег, не смеши меня, я никогда не поверю, что этот вопрос будет нерешаем)) Никто тебя не посадит. Мы просто поженимся и будем спокойно воспитывать нашего ребенка.

Олег: Карин, ну какой из меня муж? Ну какой я отец? Мне двадцать лет! У меня стажировка в Англии скоро!

Карина: Стажировка дороже меня и ребенка? Ты не хочешь жениться на мне?

Олег: При чем здесь хочу или не хочу? Давай смотреть на вещи реально. Из меня отец как из тебя мамаша. Мне уже жаль этого ребенка, если он родится.

Карина: Ты скотина…

Олег: Карин, не будь дурой.

Карина: Да пошел ты! Я скажу отцу как есть, а дальше разбирайся с ним как знаешь…

Олег: Карин, да подожди ты! Ну ты что, обиделась?

Олег: Что ты молчишь? Карина?

Олег: Ну и черт с тобой. Значит так, дорогая, мне плевать, что ты будешь говорить своему отцу, но не смей приплетать меня. Поняла? Это твой ребенок. Только твой! Хоть слово про меня скажешь — я тебе аборт сам лично сделаю. Можешь быть уверена, меня твои сроки не остановят.

Карина: Это угроза?

Олег: Предупреждение. Я не собираюсь ломать себе жизнь из-за твоей прихоти. Ты сама передо мной ноги раздвигала, я тебя ни к чему не принуждал.

Карина: Вот как ты заговорил?

Олег: Да. Вот так заговорил. Не моя вина, что по-другому ты не понимаешь. Делай что хочешь, но обо мне забудь. Можешь в папочки Власова записать — уверен, он тебе не откажет.

Карина: При чем здесь Власов?!

Олег: А при чем здесь я? И вообще, знаешь, мой ли это ребенок — еще большой вопрос. Если нас с Максом уже двое, то где гарантия, что нет кого-то еще, а? Я не знаю, девочка, перед кем ты еще ноги раздвигала, а с тобой мы предохранялись.

Карина: Какая же ты тварь, а…

Олег: Называй как хочешь.

5 апреля 2011.

Карина: Я сказала отцу.

Олег: Что сказала?

Карина: Что беременна. От Макса…

Карина: Что молчишь?

Олег: А что я должен сказать? Молодец. Хоть раз поступила разумно. Макс простит тебе измену.

Карина: Отец грозился его убить…

Олег: Когда хотят убить, не угрожают. Остынет. Цел твой Макс будет.

Карина: Не остынет… Я сказала, что Макс меня изнасиловал. Олег, как же мне паршиво…

Олег: Зачем ты так сказала?!

Карина: А что мне нужно было сказать? Папа, твоя несовершеннолетняя дочь добровольно залетела??? Я жить хочу, Олег. И я в ответе за ребенка…

Олег: Карин, ты понимаешь, что ты не просто его подставила — ты… У меня просто нет слов. Горский убьет его!

Карина: Уже не убьет — я сглаживала, как могла… Но посадить обещал. Олег, что мне делать? Тебе наплевать на меня и ребенка — черт с тобой, но помоги вытащить Макса, он же друг твой…

Олег: Какая прелесть! Ты, значит, его под удар поставила, а я должен вам обоим теперь задницы прикрывать?!

Карина: Я твою задницу, между прочим, прикрывала! Тебе напомнить, кто мне ребенка заделал?

Олег: Свою, Карина. Свою задницу ты прикрывала!

Карина: Ты поможешь Максу?

Олег: Чем?

Карина: Я не знаю… Нужен адвокат. Доказательств изнасилования у отца нет, он собирается делать липовые документы… Олег, хотя бы другу своему помоги, а?

Олег: Ты сама-то с Максом говорила?

Карина: Нет. Он звонил мне — я трубку не брала. Я не смогу с ним говорить… Олег, ты поможешь? У твоих родителей есть же связи! Ты же можешь помочь Максу! Только не говори, что тебя это не касается — я и так знаю, какая ты скотина!

Олег: Ладно, Карин, что-нибудь придумаем, не переживай.

20 апреля 2011.

Карина: Олег, что по Максу? Суд двадцать пятого числа.

Олег: Ого, быстро все у вас…

Карина: Отец постарался.

Олег: Не переживай, не посадят твоего Макса. У него будет хороший адвокат.

Карина: Олег, мне страшно… На суде мне придется с ним встретиться… Мне придется показания давать… Твой адвокат справится?

Олег: Справится.

25 апреля 2011.

Карина: Олег, Максу дали восемь лет! Его посадили!!! Что за клоун был вместо адвоката??

Олег: Как посадили?! Да быть этого не может!

Карина: Может, Олег! Может!!! Господи, Олег, какая же я дура! А ты и рад, небось? Твоя «проблема» решена, да?!

Олег: У тебя что, истерика?

Карина: Да! Да, у меня истерика!!! Ты обещал, что Макса не посадят!!!

Олег: Я не всемогущий. Ладно, Карин, успокойся. Вытащим мы твоего Макса, даже понять не успеет, что случилось. Все, не плачь.

26 апреля 2011.

Карина: У Макса мама умерла…

Олег: Да, я уже в курсе.

Карина: Олег, это мы ее убили…

Олег: Не говори глупости. Этого никто не мог предусмотреть.

Карина: Олег, я не могу так больше… Я ненавижу себя. И тебя ненавижу. Что я Максу скажу, когда его выпустят?

Олег: Карин… Ты уверена, что хочешь, чтоб его выпустили?

Карина: Что?

Олег: Ну посуди сама… Ну представь на минутку, что завтра Власов вернется на свободу. Любимая девушка обвинила в изнасиловании, у матери сердце не выдержало… Карин, он тебя не простит. Я б на его месте убил бы.

Карина: Олег, ему нельзя там оставаться.

Олег: А куда ему возвращаться теперь?

Карина: Он не выдержит в тюрьме! Ты же знаешь, он не такой как все они там!

Олег: Я думаю, тебе лучше забыть все и думать о ребенке. Если Макс вернется, будет только хуже. Похоронами я сам займусь и позабочусь, чтобы до Макса новость о матери не дошла, а то еще чего доброго руки на себя наложит. С остальным он справится. Он парень крепкий, спортом занимался — в обиду себя не даст.

Карина: Забыть?! Ты предлагаешь забыть, что человек из-за меня в тюрьме сидит?!

Олег: Не истери. В конце концов, ты сама его туда и засадила. И да, обвинить его в изнасиловании было твоей идеей.

Карина: Олег, вытащи его! Я виновата перед ним — пусть что хочет со мной делает. Я клянусь, я ни слова ему про тебя не скажу, я ему изменяла, я его засадила — я все возьму на себя! Только умоляю тебя, вытащи его!!!

Олег: Тебе надо успокоиться.

Карина: Я спокойна!!! Олег, ты вытащишь его?

Олег: Хорошо. Если передумаешь, дай мне знать.

3 июня 2011.

Карина: Что с Максом?

Олег: Процесс идет, не переживай. Сама знаешь, пока все формальности уладишь…

Карина: Я жду вести, что он на свободе.

Олег: Узнаешь раньше всех.

15 июля 2011.

Карина: Что с Максом?

Олег: Процесс идет.

Карина: И сколько он еще идти будет?

Олег: Карин, я не знаю. У меня нет таких длинных рук, как у твоего отца. Жди.

25 сентября 2011.

Карина: Прошло 5 месяцев. Почему Макс еще не на свободе?

Олег: Есть проблемы. Решаем.

Карина: Внутренний голос говорит мне, что ты уже все решил. Решил, что Максу в тюрьме будет лучше.

Олег: Карин, хватит истерик, а? Сказал же, решаю. Макс вернется — мало тебе не покажется.

Карина: Тебе-то что?

Олег: Ничего. О ребенке хотя бы подумай.

Карина: Вспомнил о ребенке?

Олег: Ребенок точно ни в чем не виноват.

Карина: Не беспокойся за нас, отец меня спрячет.

Олег: Всю жизнь прятать будет?

Карина: Это не твое уже дело. Вот что, заботливый наш «папочка», даю тебе неделю. Если ты не решишь вопрос с Максом, эту проблему будет решать мой отец.

Олег: Опять угрожаешь?

Карина: Нет. Говорю как есть. Я устала, Олег. Я не могу так больше. Если ты не вытащишь Макса, я пойду к отцу и скажу правду. Что Макс не виноват, что меня никто не насиловал, что ребенок твой и зачат он в самых благоприятных, самых добровольных условиях. У тебя неделя, Олег. Больше тянуть время я тебе не дам.

Олег: Карин, успокойся. Сказал же, решаю.

Карина: Я спокойна. И я не шучу. У тебя неделя, Олег.

— А двадцать восьмого Каринку сбила машина, — тихо проговорила Лика, стоя за спиной Макса. — Виновных не нашли, дело замяли…

Прошла минута, две… Десять. Власов молчал. Не шевелился. Только дышать рядом с ним с каждой секундой становилось все труднее и труднее. Лика стояла за его спиной и пыталась понять, о чем он думает. А что тут думать? Теперь не он виноват перед ее семьей, а все они — перед ним. Впрочем, для Власова это не открытие, и его жажду расправиться с Горскими Лика понимала теперь очень хорошо.

— Максим, куда? — спохватилась она, когда Власов вдруг подскочил со стула и рванул в комнату. Не прошло и минуты, как вернулся одетый и поспешил к выходу. — Максим, стой!

Лика бросилась ему наперерез прежде, чем смогла разгадать его планы.

— Лик, уйди, — с неприкрытой злостью выпалил Макс.

— Не уйду! Куда ты собрался?

— Не твое дело. Уйди с дороги!

— Ты к Сажинскому? Максим, не смей! Ты еще не понял, что это за человек?! Он ни перед чем не остановится!

Похоже, Лика вообразила себя бессмертной. Иначе как еще объяснить жалкие попытки хрупкой девушки остановить разъяренного, жаждущего крови парня? Макс и сам не понимал, как до сих пор не сломал ей что-нибудь в запале… Но не до девчонки сейчас. Сейчас он хочет видеть только своего «друга», и плевать, чем эта встреча закончится! И будет даже лучше для Олежки, если натравит свою охрану, потому что Сажинский не безвинная девчонка в подворотне, и так легко, как Лике, ему не отделаться.

— Максим, да стой же ты! — закричала Лика, оттесняемая к двери.

— Да тебе-то что от меня надо?! — заорал он в ответ и вдруг до боли сжал ее руки, заставляя взвизгнуть. — Тебе какое дело? Радуйся, что ухожу, и не попадайся мне на глаза, Лика!

А руки у него горячие… И завтра наверняка на память об этой бессонной ночи останутся синяки от его пальцев. И наверно, он прав — ей бы радоваться, что уходит… Только Лика не рада — ей разреветься хочется, будто бы не ему, а ей жизнь переломали.

— Максим, пожалуйста, — молила Лика, все еще надеясь предотвратить неминуемую беду, — не делай глупостей. Он убьет тебя, и ничего ему за это не будет. А если он не убьет, то ты убьешь его — и тебя опять посадят… Максим, остановись. Я знаю, как тебе больно…

— Да ни хрена ты не знаешь!

— Пожалуйста, не уходи сейчас — тебе успокоиться нужно.

— Да иди ты… знаешь куда?

— Максим, остановись!

И, правда, бессмертная. Стоит, ручонки аж посинели, зажатые в его ладонях, а она будто и не замечает — смотрит прямо в глаза одержимого местью и чуть не плачет, искренне желая удержать безумца от опрометчивого шага.

— Что тут происходит? Что шумите? — на шум в прихожей выбежала Арина. — Максим!

Тот факт, что дочь едва не плачет, зажатая в тисках рук подозрительного гостя, Горскую-старшую откровенно пугал. Заметив женщину, Макс девушку отпустил — только сама Лика этой свободе ничуть не рада.

— Максим, остановись, — не удержалась она и заплакала. — Мама, сделай что-нибудь! Он же убьет его!

— Кто кого должен убить — по-человечески мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?

— Вас это меньше всего должно волновать, — отходя к двери, проговорил Власов. — Займитесь дочерью.

— Максим! Власов, я не дам тебе уйти! Мама, он ни в чем не виноват, Каринка его оговорила! Макс, да стой же ты!

У самых дверей Лика перехватила руку ускользающего парня, ни на секунду не задумываясь о том, что всего одного движения достаточно Власову, чтобы отлетела она к противоположной стене. И наверно, на сей раз она бы отлетела, если б рядом не было Арины.

— Арин, угомоните свою дочь, а?

Макс буквально впихнул Лику в руки женщины и уже потянулся к ручке двери, но его вдруг опередили — изящная женская рука коснулась механизма, блокируя замок.

— Не знаю, куда ты собрался, — строго проговорила Арина, — но в таком состоянии ты никуда не пойдешь.

— Вас забыл спросить. Откройте дверь!

— Не открою. Вернись, Максим. Я так понимаю, нам есть что обсудить.

— Я не собираюсь ничего с вами обсуждать!

— Придется.

Строгий голос слегка остудил пыл Макса. Даже Лика плакать перестала, с опаской глядя на полную решимости мать. Похоже, Арина и сама догадалась уже, что случилось, а потому шансов сбежать у Макса не было, и ему ничего не оставалось, как чертыхнуться и следом за женщиной вернуться на кухню.

Минут десять все молчали. Арина внимательно изучала переписку Карины с Сажинским, Лика, затаившись, ждала реакции матери, а Макс, матеря про себя всех на свете, метался по кухне, раздумывая, с каким садистским наслаждением свернет шею своему «другу», как только выберется за пределы этой чертовой квартиры.

Переписка Арину не радовала. Она отказывалась верить, что ее дочь могла так поступить. Ее дочь не могла так легко, так цинично подставить влюбленного в нее парня! Ее дочь не могла пойти по головам! Ее дочь просто маленькая, глупенькая девочка, не сумевшая в сложной ситуации сделать правильный выбор. Просто рядом с Кариной не было матери. Просто Горский своим «воспитанием» не оставил ей выбора. Просто рядом с Кариной оказался подонок, не готовый к ответственности за собственные поступки… Арина очень хотела верить, что Карина всего лишь жертва обстоятельств, вот только правда налицо: ее дочь подставила невиновного. И парня этого понять несложно — отсидеть восемь лет ни за что, потерять мать… Да нет на свете слов, что смогли бы объяснить, оправдать, загладить вину Карины перед ним!

Макс почувствовал, как взгляд женщины устремился на него — внимательный, настороженный и виноватый. Боится? Есть чего бояться. И лучше пусть не злит, а отпускает на все четыре стороны — авось, и чаша расплаты минует ее с Ликой. В конце концов, они не виноваты ни в чем. В отличие от Карины, Сажинского и Горского, не сумевшего ни дочь нормально воспитать, ни разобраться, прежде чем судить невиновного.

— Что ты собираешься делать теперь? — осторожно спросила Арина.

Макс промолчал. Что бы он ни собрался делать, ни одну, ни вторую это уже не касается.

— Ясно. К Сажинскому собрался, — заключила женщина, разглядывая упрямого парня.

— Может, к мужу Вашему, — огрызнулся Власов, ясно давая понять, что появление Сажинского в этой грязной истории ничуть не умаляет вину Горского.

— Ну мужа моего тебе еще найти надо. Максим, давай смотреть на вещи здраво. Ну придешь ты сейчас к Сажинскому… По закону тебе нечего ему предъявить.

— А я на закон не надеюсь.

— Опять сесть хочешь? Или на тот свет отправиться раньше времени? Сажинский ведь уже не прочь от тебя избавиться.

— Арин, вам какое до этого дело?! — рявкнул Макс.

— Максим, не глупи. Я понимаю твое состояние сейчас, но давай не будем усугублять и без того скверную ситуацию. Этим займутся те, у кого гораздо больше возможностей прижать твоего «друга». Эту переписку я покажу Горскому — уверена, его это заинтересует.

— Мне глубоко наплевать, что заинтересует Горского и заинтересует ли вообще. Его это должно было интересовать, когда он липовые бумажки делал, чтоб меня засадить!

— Максим, я его не защищаю, но что бы сделал ты, если б твоя дочь заявила об изнасиловании и показала пальцем на того, кто это сделал? Ты бы стал искать оправдания?

— Я б застрелился, если б воспитал такую дочь.

— Ты не ответил на вопрос. Что бы ТЫ сделал на его месте?

— Я бы разобрался сначала.

— То есть, ты не поверил бы своему ребенку и стал бы искать оправдания обидчику? Максим, разбираются, когда способны мыслить трезво. К сожалению, в таких ситуациях разум подключается слишком поздно. Я не оправдываю Горского, но попытайся хоть на минутку его понять.

— А вы много пытались меня понять? Или мать мою, у которой забирали единственного сына? Вот в частности Вы, Арина — Вы ведь тоже мать — Вы пытались понять, что чувствовала моя мама?! Что-то я очень сомневаюсь. Это же мать преступника, подонка — зачем внимать ее слезам? Зачем ее слушать? А теперь вы хотите, чтоб я вас понимал? Арин, Вам не кажется, что Вы не по адресу?

Арине нечего ответить. Да и мать Власова она не помнит — не до нее ей было, и уж точно не до чужих слез. Своих тогда с лихвой хватило. И ждать теперь от Власова снисхождений глупо. И пытаться Горского оправдать — тоже глупо. Арина и сама зла на мужа. Но как ни крути, с Сажинским парню самому не справиться, и уж если ее семья виновата перед ним, то она просто обязана ему помочь, и желательно так, чтобы парень не оказался опять за решеткой.

— И все-таки о Сажинском, — проговорила Арина, с трудом глядя в глаза Власову. — Максим, дай нам с этим самим разобраться. Вся эта история касается не только тебя, но и нашей семьи. И у Горского гораздо больше возможностей призвать Сажинского к ответу.

— И что он сделает? Посадит Сажинского за то, что восемь лет назад он осмелился переспать с его дочерью? Вы сами-то себя слышите? Да Горскому уже давно плевать, с кем она спала…

— Зато Горскому не плевать, кто убил его дочь. Карина собиралась сознаться отцу, что ты не виноват, а через три дня ее сбивает машина. Совпадение? Сомневаюсь.

— Это все домыслы. Зачем Олегу убивать ее? Ну рассказала бы она — дальше что? Сажинского б не посадили как меня, это не бедный студент, осмелившийся на драгоценное чадо Горского посмотреть.

— А зачем ему нужно было, чтобы ты остался за решеткой? — вмешалась Лика. — Его, может, и не посадили бы — его просто заставили б жениться на Карине. А ему это не нужно было.

— И за это ее убивать? Лик, это бред.

— В том, что ты сел, есть и его вина. И вряд ли он хотел, чтобы ты об этом узнал — а ты узнал бы, если б вышел. И что бы ты сделал с ним, узнав, что мать суда не выдержала?

— В любом случае, это только версия, — заключила Арина. — Виновные в смерти Карины до сих пор не найдены, и не исключено, что Сажинский к этому имеет самое непосредственное отношение. Если ему нечего скрывать, и вся его вина лишь в том, что у вас с ним когда-то была одна девушка на двоих, то зачем ему тогда сейчас тебя подставлять? Подставила тебя Карина, посадил Горский, о его связи с Кариной ты вообще не знал и не узнал бы, может, если б не вся эта вчерашняя история. А вот если он замешан в ее смерти, а ты начал копать…

— Вы вообще с ним обсуждали Карину? — спросила Лика. — О той, первой, нашей с тобой встрече ты говорил ему?

— Говорил, но не говорил, что это была ты. О Каринке… Ну говорили вскользь… Только он делал вид, что не знает ее. Удивился еще, когда я сказал, что она беременна была, и…

Макс замолчал, вспоминая их с Олегом разговор в баре.

— Что «и»?

— Ну он все время отговаривал меня копаться во всей этой истории. А перед тем, что случилось в сауне, я просил его помочь найти ваши адреса, сказал, что докопаюсь, сказал, что неплохо было бы найти того, кто Каринке ребенка заделал. Олег обещал помочь…

— Когда это было? — спросила Лика.

— Днем, перед сауной.

— А какого числа ты освободился?

— Пятого. А что?

— Четвертого вечером Сажинский позвонил мне и велел на работу не выходить — отпуск дал, о котором я не просила. А в тот день, когда мы с тобой в сауне встретились, он позвонил и попросил меня выйти на работу, мол, девочки не справляются. А вы с ним как встретились?

— Он приехал за мной в колонию. К чему ты клонишь? — не понял Макс.

— Максим, Сажинский присматривался к тебе. Меня сначала убрали, зная, что мы можем увидеться в гостинице, а потом, когда Сажинский увидел, что ты стал копаться в истории с Кариной, решил вернуть тебя за решетку. Меня вернули из отпуска, и не просто вернули, а подсунули тебе, ожидая, конечно, не того, что ты со мной до утра разговаривать будешь. Максим, мама права. Пусть Сажинским занимается отец. Я прошу тебя, не лезь сейчас к нему. Если на нем убийство Карины, он ни перед чем не остановится. Все, что ты можешь сейчас, это обеспечить себе еще один срок — тебе это надо?

Власов ушел рано утром, неохотно пообещав, что даст время Горским самим разобраться с Сажинским. Решение далось нелегко: принимать помощь от врагов непросто, но Макс и сам понимал, что если начнет разбираться он, то ему «не повезет» при любом раскладе. Возвращаться за решетку за убийство подонка — не лучший вариант, дать себя убить — вообще не вариант. Макс согласился с уговорами Арины. В конце концов, в опасности Лика, и если Арина не хочет лишиться еще и ее, то пусть постарается, чтоб виновный в смерти Карины получил по заслугам. Ну а если не постарается, то пусть не обижается, если в один прекрасный день ее любимую дочь убьют или покалечат, желая подставить его, Власова.

Глава 10

— Саш, нам нужно встретиться. Сегодня. Да, это срочно…

Пока Арина договаривалась с Горским о встрече, Лика стояла у окна, вновь и вновь прокручивая в голове последние события. До мурашек жалко парня. До мурашек зла на Каринку и отца. До мурашек страшно сознавать, что три года она работала у возможного убийцы сестры и подонка, который ради собственного комфорта засадил друга.

Лика вспоминала, как тяжело ей было найти эту работу — Горский, конечно же, мечтал, что дочь пойдет по стопам если не его, то хотя бы матери, и начнет интересоваться семейным бизнесом. Только Лика в себе никаких коммерческих жилок никогда не чувствовала, а нежелание покоряться отцу-предателю и вовсе толкало на немыслимые шаги: например, с красным дипломом одного из лучших столичных вузов устроиться куда-нибудь продавщицей. А что? Дочь Горского — продавщица! Получи, папочка! Только папочка, несмотря на договоренность с Ариной не давить на дочь и не насаждать свои представления о «правильной» жизни, с таким ее решением мириться не спешил. Лика не знала наверняка, но догадывалась, что всеми отказами в приеме на работу обязана она именно отцу, и какова ж была ее радость, когда знакомая предложила ей место официантки, и молодой, предприимчивый Олег Сажинский на работу ее взял — и как только папочка позволил?! Тогда Лике это казалось чудом, а сейчас…

— Мам, — девушка вдруг отвлеклась от собственных мыслей и обернулась к говорящей с отцом матери. — Спроси у него, три года назад его стараниями я не могла найти работу?

Ответ не нужен — Лика увидела, как мама тяжело вздохнула, слушая ответ. Ну кто бы сомневался…

— Дай мне трубку, — попросила Лика и тут же, не обременяя себя ни приветственным словом, ни ласковым тоном, спросила отца: — Олег Сажинский. Почему ты был не против, чтобы я работала у него?

— Здравствуй, Лика.

Она услышала, как дрогнул голос отца. Как беспомощно осторожен и печален он — будто боится услышать куда более привычное «я не буду с ним разговаривать». «Где ж ты был, папочка, когда я так с замиранием сердца ждала тебя?» — мысленно ответила Лика, но вслух лишь сухо повторила:

— Почему?

— Почему ты спрашиваешь? Что случилось, Лик? Он обидел тебя?

— Ты ответишь мне на вопрос?

— Отвечу, — послышался в ответ недовольный вздох. — Олег сказал, что знал Карину. Клятвенно обещал присмотреть за тобой и не допустить ничего плохого. Лик, что случилось? Он обидел тебя?

Лика молча отдала матери телефон. Все сходится. Все эти три года ее берегли. Сажинский даже Горского убедить сумел, только чтобы ее, Лику, как козырь при себе держать для Власова. И в нужный момент этот козырь выложили.

— Саш, обсудим при встрече, — злилась Арина на помноженные дочерью вопросы мужа. — Это не телефонный разговор. Куда мне подъехать?

— Мам, а если Сажинский захочет убить Максима? — дождавшись окончания родительского разговора, спросила Лика.

— Хотел бы — убил бы сразу, — покачала головой Арина. — Нет, Лик, убивать он не будет. Ему гораздо выгодней, чтобы Власов сам что-нибудь натворил — тогда Максим окажется за решеткой, а он не при делах, белый и пушистый. А убийство Власова повлечет много вопросов, да и рискованно после вашего совместного побега — Сажинский ведь не знает, чем дело кончилось. Где гарантия, что вы не нашли общий язык и о чем-нибудь не договорились? Нет, Лик, он если начнет действовать, то через других. Возможно, рассчитывает на Горского. И лучше ему сейчас не знать, что его подозревают в смерти Карины.

— Думаешь, отец сумеет его прижать?

— В любом случае у него шансов больше, чем у Максима.

— А если Сажинский окажется не виноват в смерти Карины?

— Сама-то веришь в это?

— Не знаю, — пожала плечами Лика. — Ничего уже не знаю… Все-таки одно дело девушку у друга увести, а другое — человека убить. Тем более, беременную от тебя девушку. Я не знаю, мам, что думать… В голове не укладывается.

— Разберемся, Лик. Обещаю. Жалко парня… Но исправить мы уже ничего не можем, а вот помочь ему новой беды избежать — постараемся.

— Правда?

— Правда, моя хорошая. Ты же за этим его сюда привела?

От Арины не скрылась улыбка на лице дочери. Да, Лика за этим привела Власова в свой дом — Лика верила, что мама ее поймет, что мама им поможет.

— Спасибо, мамуль…

— Я попрошу Влада присмотреть за ним, чтоб бед не натворил.

— Как? Где теперь искать Власова? Я его адрес не знаю…

— Найдем, — улыбнулась Арина. — У меня тоже кое-какие связи есть. Не бойся за него. Сама будь осторожна, ладно? Может, все-таки попросить у отца охрану?

— Не надо. Я не буду ходить под конвоем, и уже тем более, под его.

— Ладно, не вредничай. Но давай договоримся: пока с Сажинским не разберемся, ты будешь предельно осторожна.

Лика молча кивнула, соглашаясь.

— Может, со мной поедешь? — с надеждой спросила Арина, упаковывая ноутбук. — Лик, ну правда, восемь лет отца мучаешь… Все ошибаются — надо уметь прощать.

— Мам!

— Мне он больше гадостей сделал. Ладно, не давлю… Я поехала, будь умницей!

Оставшись дома одна, Лика и вовсе покой потеряла. Еще и дождь пошел… Мысли то и дело возвращались к Власову. Вот где он сейчас? Что решил, упрямый? А если все-таки к Сажинскому сунется? А если Сажинский к нему? Она полдня прождала хоть каких-нибудь новостей, но мама на связь не выходила, а сама Лика, зная, что рядом с матерью сейчас отец, звонить не решилась. И все-таки, надо как-то узнать про Власова…

Вспышка молнии на секунду осветила комнату — начиналась гроза.

На столике рядом зазвонил мобильный, отсвечивая на дисплее имя жениха. Лика потянулась к телефону, но тут же руку убрала — не до Руслана сейчас и не до его заботливых расспросов. Он терпеливо ждет ответа на сделанное предложение, а Лике даже подумать над ним теперь некогда. «Извини, Руслан, но будем считать, что твой звонок я не слышу». После нескольких терпеливых попыток воззвать к ответу телефон примолк — стоило ему только замолчать, как девушка пролистала список абонентов и нажала вызов.

— Владик, привет, — ласково прощебетала Лика, улыбаясь незримому собеседнику. — Скажи, а ты где сейчас?

— Привет, Ликушонок! Да по городу мотаюсь…

— За Власовым следишь?

Она по тишине услышала, как парень напрягся, чувствуя приближение неловкой ситуации, когда придется разрываться между поручением начальницы и уговорами ее дочки.

— Он дома?

На том конце связи молчали, обдумывая ответ, а потом вдруг резко, торопливо ответили:

— Да, он дома. Все тихо, спокойно, не волнуйся.

— Влад, ты совсем не умеешь врать.

Опять тишина. Опять бедный парень раздумывает, как избежать лишних вопросов и лишней головной боли.

— Владик, не ври мне. Ты мне друг или как? — не унималась Лика.

— Лик, Власов пока не появлялся. Твой начальник — тоже.

— Черт…

— Успокойся. Мало ли куда он мог податься? Не маленький же мальчик — придет. За Сажинским, кстати, тоже уже следят, так что если б случилось что, я бы знал.

— Влад, мне нужен адрес Власова, — заявила Лика, окончательно добивая помощника матери.

— Лик, ты меня без ножа зарезать хочешь, да? Между прочим, твоя мама предупредила меня, чтобы адрес Власова до тебя не дошел.

— Это еще почему?

— Ну вероятно, она тебя неплохо знает и что-то подобное от тебя ждет.

— Влад, но мне, правда, очень нужно увидеть Власова. Обещаю, мама ничего не узнает! Владик, мы же друзья?

— Нет, даже не проси.

— Влад! А тебе моя мама не говорила, что меня убить могут, если я буду разгуливать одна по городу? А я буду! Вот пока не найду Власова, буду!

— Лик, ну что за детский сад, а?

— Влад, адрес!

На том конце связи смачно выругались всем могучим, какой только знали, но, тем не менее, уже через полчаса к Ликиному дому подъехал синенький «Форд». Рисковать безопасностью Лики Влад не стал и сам приехал, ослушавшись приказа начальницы во все оба следить за Власовым.

— Лик, с матерью сама разбираться будешь, — фыркнул паренек, глядя, как расплылась в улыбке младшая Горская, стряхивая с волос капли дождя.

— Да не бойся ты, я ее предупредила, что уехала к подруге. Спасибо, Владик! Ты настоящий друг!

Оказалось, Власов живет недалеко от гостиницы Сажинского и места, где они встретились впервые. Лика тем вечером по пути к подруге заехала к напарнице, и угораздило ж ее наткнуться на Власова… Синяя иномарка тем временем сбавила ход, с опаской пробираясь по пузырящимся лужам во двор.

— Может, он уже дома? — задумчиво спросил Влад, с трудом различая сквозь стеной льющий дождь очертания пятиэтажки.

— Если б ты просто назвал мне адрес, я бы приехала сама, а ты сейчас не задавался бы подобными вопросами.

— Ага, а потом случись что, я винил бы себя, так?

— Да ничего не случилось бы, — отмахнулась Лика.

— Ты говорила, что тебе угрожают.

— Мне не угрожают. Просто чтобы подставить Власова, могут сделать что-нибудь со мной.

— Ну вот видишь. А Власов этот — он кто вообще такой? Что за сыр-бор из-за него?

— Бывший парень моей сестры.

— Погоди, это тот уголовник, что ли? Лик, а ты-то чего за него так переживаешь? — удивился Влад.

— Он не уголовник. Владик, ты хоть в это дело не лезь, ладно? Тебя просили проследить за ним, вот и следи.

— А знаешь, на месте Арины Сергеевны я бы не за Власовым следил, а за тобой…

— Владик, не бурчи. Лучше думай, как выяснить, вернулся Макс или нет. И имей в виду, я отсюда никуда не уеду, пока не буду точно знать, что с ним все в порядке.

— Может, Руслану тебя сдать, а?

— Только попробуй!

— Лик, ну правда! Я-то думал…

— Ты не о том думаешь, Владик! Думай о том, что тебе поручили.

Пареньку только вздохнуть осталось — не переубедишь же. Знал бы, кто этот Власов — не раздумывая, позвонил бы начальнице и сдал бы намерения Лики. Но что уж теперь об этом говорить? Теперь надо как-то выяснять, успел ли Власов за время отсутствия надзора домой просочиться…

Но выяснять ничего не пришлось.

— Макс! — раздался рядом встревоженный голос неугомонной девушки.

Сквозь пелену дождя Лика умудрилась разглядеть человеческую фигуру на одной из лавочек во дворе, и почему-то сомнений, что это может быть только Власов, ни на секунду не возникло.

— Лика, стой! Куда? — встрепенулся Влад, едва успев перехватить потянувшуюся к дверце Лику.

— Владик, ты меня не видел, я тебя тоже, — затараторила девушка. — Сиди и не высовывайся. Власов не должен знать, что за ним следят.

— Лик!

— Все, Владик, расходимся.

Может, это Власов, а, может, и нет. Лика выскочила из машины и бросилась к неопознанному объекту на лавочке. Хорошо, хоть не на шпильках сегодня! Вмиг промокшая, озябшая, она шлепала по лужам, одно зная наверняка: она поступает верно.

Лика не ошиблась — под проливным дождем на лавочке сидел Макс и сжимал в руке пустую бутылку от водки.

— Максим! — позвала девушка, присев на корточки напротив до нитки промокшего парня.

Не пошевелился даже. Костяшки его пальцев разбиты в кровь, и, кажется, он пьян.

— Власов…

Лика потянулась к разбитой руке и вдруг встретилась с его взглядом… Черным. Невидящим. Пустым.

— Ненавижу вас всех, — в беззвучных проклятиях дрогнули губы парня.

«Ненавижу вас всех», — прочитала Лика по его губам и полезла в карман за телефоном.

— Какой номер квартиры у него? — перекрикивая дождь, спросила она Влада.

— Тридцать четвертая. Ты что, домой к нему собралась?

— Он пьян, не брошу ж я его здесь!

— Подожди, я помогу.

— Нет, не смей высовываться. Не надо посторонних, я сама справлюсь.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Лик, позвони мне потом, ладно? Не отзвонишься через десять минут — пойду тебя спасать, а перед этим подниму на уши твоих родителей.

— Не угрожай, позвоню.

Он не просто пьян — он мертвецки пьян. Лика поняла это, когда Власов, поддавшись долгим уговорам, попытался встать, не удержался и всей своей немалой массой повис на ней, вцепившись мертвой хваткой.

— Ненннавижжжжу вас всех, — раздался над ухом пьяный вздох.

— Знаю, — выдохнула Лика, крепко обнимая парня. — Ты только ножками шевели хоть немного, ладно? А то я тебя не дотащу, алкоголик ты мой ненавидящий!

Все-таки, надо было не геройствовать, а Влада о помощи просить — все равно в таком состоянии Власов и не заметил бы его, и не понял бы ничего. Да и сейчас, небось, не понимает, куда его ведут и чего от него бедного хотят. Но звонить Владу она теперь физически бессильна — не завалиться бы теперь под тяжестью этой пьяни! Так что аккуратно, шажочек за шажочком… Авось, и доползем!

— Спасибо, Власов, что хотя бы у своего подъезда сидишь. А лифта здесь, конечно же, нет, — вздохнула Лика, с тоской оглядывая дом дореволюционной постройки.

Разумеется, лифта тут нет. И этаж она не знает. Таща на себе пьяного Власова, Лика осознала, что материться иногда очень даже полезно — нервы успокаивает. Обматерить она, пока искала нужную квартиру, успела многих: и сестрицу с папашей, заваривших всю эту кашу, и Сажинского, добившего предательством и без того настрадавшегося парня, и самого Власова, умудрившегося за полдня налакаться до невменяемости, и даже себя, зачем-то возящуюся с этим подозрительным типом, грозящим карой небесной всему ее семейству. Даже Владику досталось несколько отборных нецензурных словечек — ну вот мало ли, что она ему сказала! Сам не видит, что ей помощь сейчас нужна? Сидит в своей сухой тепленькой машинке, пока она, промокшая, продрогшая, корячится тут с Власовым…

Наконец, доползли они до нужной квартиры.

— Стоим, не падаем! — Лика прислонила Макса к стене и, не таясь, выдохнула с облегчением. — Ключики от квартиры, где деньги лежат, у тебя, надеюсь, с собой?

Он даже не пытался сопротивляться, когда в поисках ключей Лика обшарила все его карманы.

— Власов, как же тебя просто обчистить! Дурачок… Сколько же ты выпил, а?

А выпил он немало, судя по тому, как разит от этой не стоящей на ногах обозленной на весь мир тушки.

— Ну вот, — Лика открыла дверь и вновь потянулась к Максу, — теперь заползаем. Где кровать-то, кивни хоть! Ясно, помогать ты мне не собираешься…

Кровать в чужой квартире не сразу, но нашлась. С превеликой радостью сбросила Лика прилипшего к ней Власова. Совсем невменяем… Не сопротивляется, не мешает и ненавистью своей в ее адрес больше не плюется — Лика даже засомневалась, что живой он. Может, скорую ему вызвать? Однако живой. Лежит послушно на кровати и следит за ней пустым, пугающе равнодушным ко всему взглядом.

— Власов, ты вообще слышишь меня? — Лика присела на край кровати и осторожно коснулась его щеки. — Максим?

Нет ответа. И взгляд немигающий все так же пугает своей пустотой. Может, все-таки, в скорую надо звонить? Она понятия не имеет, что делать с людьми в таком состоянии и насколько это опасно. А тут как назло, ожил телефон: Руслан, будто чувствуя, что невеста не пойми чем не пойми с кем занимается, настойчиво требовал аудиенции.

— Руслан, ну ты хоть сейчас оставь меня в покое! — взмолилась Лика, откладывая телефон в сторону. — Перезвоню я тебе, перезвоню!

Стоило отрезвонить одному, как тут же затрезвонил другой, так и не дождавшийся от Лики звонка.

— Владик, ну тебе-то чего надо? — опасаясь, что в случае ее молчания Влад действительно развернет бурную деятельность по спасению ее от страшного и ужасного Власова, девушка на сей раз на звонок ответила. — Я жива, не паникуй. Скажи лучше, что мне делать — он не реагирует ни на что!

— Вообще ни на что?

— Похоже, да. На улице хотя бы послать меня пытался, а теперь вообще молчит и не шевелится!

— Может, понял, что с тобой бороться бесполезно? — рассмеялся парень.

— Влад, хватит ржать. Я серьезно! Он не умрет тут?

— Ну дышит хоть?

— Да вроде дышит.

— Рвота есть?

— Нет.

— А нашатырь у него есть?

— Да откуда я знаю? Даже если и есть, где я его искать буду?

— Ясно. Открой окно — пусть проспится на свежем воздухе. Только набок его переверни — вдруг рвота начнется.

— Может, скорую вызвать?

— Да погоди, сам оклемается. Давай я сейчас до аптеки доеду, а дальше видно будет.

Пока Влад искал спасение в аптеке, Лика распахнула окно и вернулась к Власову. Лучше ему не стало, но признаков жизни стал подавать куда больше — промокший насквозь, прозябший, он заметно трясся от холода. И что прикажете делать? Раздевать его? А деваться некуда, иначе в ближайшем обозримом будущем ждет его не только знатное похмелье, но и куча соплей, таблеток и микстурок. Это, конечно, отвлечет его немного от жажды расправиться со всеми своими обидчиками, но откровенно жалко его… И добавлять Власову новых проблем Лике не хотелось.

— Максим, тебе переодеться надо. Может, все-таки сам, а? — с надеждой спросила Лика, заглядывая в темные глазища, следящие за ней.

Опять молчит. Молчит и не перечит. Не дрогнул даже, когда Лика осмелела и потянулась к молнии ветровки; умудрилась даже приподнять его немного и стянуть промокшую футболку — молчит.

В какой-то момент Лика поняла, что откровенно любуется распластанным на кровати прекрасно сложенным телом. Власов чуть крупнее Руслана, мускулистей… И чего же Каринке не хватало? Как можно было променять такого красавца на бледного, щуплого Сажинского?! О вкусах, конечно, не спорят, но Лика, разглядывая сейчас торс Власова, понимала только одно: со вкусом у сестренки явно были большие проблемы! Впрочем, хватит глазеть на постороннего мужика. Одернув саму себя, Лика потянулась к его штанам, но стоило ей только прикоснуться к молнии, как ладонь еще только что ничего не чувствующего парня вдруг больно перехватила ее руку.

— Максим, отпусти! — взвизгнула Лика от боли. Неужели за драгоценность свою детородную так испугался?

А взгляд у него все такой же пустой и невидящий. Только рука, словно живущая отдельно от этого пьяного тела, все так же крепко сжимает Ликино запястье. Это рефлекс. Нельзя подходить к нему спящему. И касаться его вот так — тоже нельзя.

— Власов, ты же в мокром — надо снять! Отпусти руку, — оставив ширинку в покое, Лика попыталась освободить свое несчастное посиневшее запястье.

— Я сам, — вдруг дрогнули его губы, и хватка его, наконец, ослабла.

Она даже подумала, что секундное просветление пьяной вдрызг тушки ей только померещилось — ее по-прежнему преследовал все тот же пустой взгляд, который ну никак не мог принадлежать человеку осознающему, но спустя пару мгновений Власов зашевелился и потянулся к ширинке. И все-таки он слишком пьян, чтобы хотя бы нащупать собачку на молнии — беспомощно, растерянно искал столь сложный механизм на штанах и все-таки сдался:

— Не мммогу…

— Ты дашь мне снять? — осторожно спросила Лика, не решаясь больше проявлять инициативу.

И вновь молчание в ответ. Власов прикрыл глаза и, кажется, отключился. Вторая осторожная попытка снять с него мокрые штаны увенчалась успехом, и уже через пару минут, свернувшись калачиком, пьяная молчаливая тушка, заботливо укутанная в теплый плед, мирно сопела в спальне матери.

Влад тем временем притащил нашатырь и на всякий случай таблетки от алкогольного отравления. Боясь, что Власов почувствует чужих в своей квартире, Лика быстро спровадила друга и вернулась в комнату. Оставалось только ждать.

Глава 11

Власов проснулся глубокой ночью. Минут пять он пытался понять, почему же так хреново. Еще минут пять просидел на кровати, бесцельно пялясь в темноту. Он вообще где? С трудом дошло, что вроде бы дома. Ничего не помнит. Ушел утром от Горских, горя желанием разорвать Сажинского на кусочки, а когда понял, что сдержаться не сможет, решил напиться — это он еще помнит, и, судя по тому, как трещит сейчас голова, напиться ему удалось. Рука болит… Подрался? Не убил хоть никого? Или все-таки добрался до Олежки? Этого уже не помнит. Как домой приполз, как раздевался — вообще не помнит. И почему, спрашивается, приполз он в мамину кровать? Вопросов больше, чем ответов…

Кое-как отодрав себя от кровати, Макс прошлепал на кухню. Прямо из-под крана хлебал воду так, словно лет десять до этой минуты бродил по пустыне без права помереть — немножко полегчало, но память возвращаться не спешила. А может, и не надо вспоминать? Не надо вспоминать, что опять тебя предали, что даже теперь, когда иллюзий, казалось бы, быть уже не должно, его опять развели как дурачка, заставив поверить? Олежка… И не лень же было столько лет играть в «друга»!

Макс плюхнулся на стул и потянулся к сигаретам. Дымил он долго, старательно добивая несчастный организм убойной дозой никотина. Как же хреново-то, а! Даже там, у Горских, было легче. Даже рядом с Каринкиной копией было легче. А сейчас ночь, тишина и дикий отходняк после бессмысленной попытки забыться. И кто сказал, что водка лечит? Мало было проблем — теперь еще и голова квадратная… Сидит вот тут никому не нужный, злой и больной! Сопьется, сдохнет — а никому и дела не будет! Некоторые, правда, вздохнут с облегчением. Ну и черт с ними со всеми! Макс затушил остаток сигареты и потянулся к следующей.

О том, что в квартире не один, Власов даже не подозревал. Только через полчаса, когда организм запросился по малой нужде, Макс, проходя мимо гостиной, вдруг заметил странное голубенькое свечение. Это что еще за новости? Макс включил свет в коридоре и направился к источнику свечения.

Удивление? Нет. Скорее, замешательство заставило его остановиться перед стареньким креслом, в котором, свернувшись калачиком, дремала Лика Горская, сжимая в руке телефон, беззвучно взывающий к ответу. «Какого хрена ты тут делаешь?» Девчонка умела удивлять. Неужели у нее недостаточно мозгов, чтобы понять, что находиться здесь для нее весьма опасно? Откуда она вообще взялась здесь?! Что-то он не помнит, чтоб искал с ней встречи… Макс внимательно, настороженно разглядывал свою гостью. Лика плакала — мокрые дорожки на ее щеках еще не успели высохнуть, слипшиеся реснички дрожат — она спит, но сон ее едва ли безмятежен. Экран телефона в ее руке погас, а через минуту вновь засветился, обличая перед Власовым теплое, родное слово «Мама». Слово, которое ему самому больше некому сказать. Мама… Его мама, наверно, тоже не спала бы и искала б его, если б не явился домой ночевать. Вот и сейчас, в третьем часу ночи не спит Арина, ища свою дочь, глупую и безответственную — неужели даже мать не предупредила? Макс осторожно забрал телефон и вышел из комнаты.

Лика проснулась от негромкого мужского голоса за дверью.

— Арин, она спит… У меня, да… Да успокойтесь, никто ее здесь силой не держит и на кусочки не режет — она просто спит… Арин, не плачьте. Вашей дочери никто не угрожает — утром будет дома… Ну откуда я знаю? Все вопросы зададите ей завтра сами, ладно?..

Черт… Лика почувствовала, как стыдом заливает щеки — за всей этой суетой с Власовым она совсем забыла позвонить маме. Еще и звук отключила, потому что неугомонный жених решил измором взять — а что она ему сейчас сказать может? Ей вообще сейчас ни с кем разговаривать не хочется. «Бедная мама… Извелась, наверно…» Голос Макса стих, а через пару мгновений в комнате зажегся свет, и Власов, чуть шатаясь, направился к ней.

От подошедшего парня разило перегаром. Девушка невольно поморщилась, вспоминая, в каком состоянии притащила его сюда. Сейчас Власов, конечно, выглядел лучше и гораздо трезвее.

— Ну и как это понимать? — усевшись перед ней на корточки, спросил Макс. — Ты что здесь делаешь?

— Спасаю тебя от алкоголизма, — тихо ответила Лика. — Спиться решил?

Пару минут Власов молча изучал ее, видимо, связывая в протрезвевшем уме вчерашнюю попойку с ее нахождением в своем логове.

— Прогонишь? — поморщилась она, так и не дождавшись ответа.

— Как ты меня нашла?

— Это было легче, чем затащить тебя сюда, — усмехнулась Лика.

— И зачем?

— Надо было оставить на улице?

— Искала меня зачем?

И действительно, зачем? Лика не знала ответа. Просто жалко его стало. Просто хотела убедиться, что бед не натворит. Не смогла усидеть дома, зная, что он один теперь на всем белом свете; друга — и того лишился. Вместо ответа Лика пожала плечами.

— Мать совсем не жалко? Она вот не спит, дочь свою ищет…

А ведь Власов слышал дрожь в голосе женщины, первобытный страх за своего ребенка и тихую, молящую о пощаде слезу: «Максим, чего ты хочешь? Пожалуйста, отпусти ее… Она ни в чем не виновата, они с Кариной даже не общались…» Арина боялась его. Еще бы! Она скорее предпочла бы найти свою дочь пьяной в какой-нибудь сомнительной компании, но только не здесь, в лапах страшного и ужасного Власова, одержимого местью.

— Заснула, не успела позвонить, — совсем неубедительно попыталась оправдаться Лика.

«Не успела она позвонить… А мне вот некому теперь звонить. И дела никому не будет, если ночевать домой не приду!»

— Чтобы утром духу твоего здесь не было.

— Это вместо «спасибо»?

— Это вместо «спасибо», — согласился Макс. — В противном случае вышвырнул бы тебя на улицу прямо сейчас. Мать твою жалко…

И все-таки, он еще не совсем трезв. Власов попытался встать и уйти из комнаты, а ноги не удержали, и едва протрезвевшая тушка, качнувшись, повалилась на Лику. Девушка инстинктивно вытянула руки — предотвратить падение, конечно, не удалось, но хотя бы ее не раздавили.

— Дура, что ли? — нахмурился Макс, когда под руками оказалась ее мокрая холодная футболка. Ну точно дура! Власов не удержался и потянулся к джинсам на девчонке — как есть дура! — Почему в мокром сидишь? Заболеть хочешь?

— А что мне, голой сидеть, ожидая, когда ты меня выгонишь? — огрызнулась Лика, изо всех сил гася в себе обиду на его грубости.

— Снимай.

— Да пошел ты…

— Идешь ты. В ванную, — рявкнул Макс. — Халат сейчас принесу.

— И чего это мы такие добренькие вдруг стали? Только что на улицу грозился вышвырнуть…

— Лик, не зли, а? И без тебя тошно.

Злить его и не хотелось. Уйти отсюда поскорей хотелось, и Лика не понимала, как так вышло, что вместо того, чтобы сбежать сразу же, как только этот алкаш мирно заснул, она вопреки всем доводам разума осталась. Что движет ею? И вообще, зачем она с ним носится? Зачем терпеливо сносит абсолютно не заслуженные оскорбления? Зачем в ливень приехала сюда, обманывая мать? Возилась с ним зачем? Не проще ли ей было б, если б Власов спился себе на радость? Забыл бы обо всем, и о ее семье в том числе. И почему сейчас так тихо, безропотно идет она в ванную вместо того, чтобы искать Влада и бежать отсюда куда подальше?

Всучив незваной гостье теплый халат, Власов вернулся на кухню. И почему бы не отправить девчонку домой сейчас же? Чего взъелся на нее? Ну сидит в мокром — ему какое дело? Мамочка он, что ли, ей? Она о себе не печется — а ему какое дело? Или все же не хочет, чтоб прямо сейчас, наслушавшись грубостей, сбежала она, оставляя его одного в этих стенах, где хочется волком выть? Ему плохо здесь. Ему мамины шаги мерещатся и голос. И вчера он не спешил сюда сознательно — не хотел возвращаться в пустую, мертвую квартиру. И как бы странно ни звучало, но, увидев здесь Лику, наворчавшись на нее, разбив мертвую тишину голосами, ему стало легче. А вот уйдет она сейчас, и снова тишина проклятая звенеть будет, сводя с ума… Даже накричать будет не на кого.

Лика управилась быстро и через несколько минут уже стояла на пороге кухни, кутаясь в пушистый мохеровый халат.

— Власов, не злись на меня, — тихо проговорила девушка.

— Много чести.

— Власов, в конце концов, я перед тобой ни в чем не виновата, и вешать на меня грехи Каринки не надо. Я, между прочим, помочь тебе хочу.

— Помочь? Это чем же?

— Я не знаю. Ты видишь во мне Каринку, но я не она. Я хочу доказать тебе это, я хочу исправить то, что сделала она.

— Лик, что ты собираешься исправлять? Ты вернешь мне мать? Или восемь лет жизни, которые я мог бы потратить куда приятней? Заметь, восемь лет жизни молодого здорового пацана с совсем другими планами на будущее. Ну так что, Лика? — он больше не сдерживался, кричал, злился, размахивая руками. А потом вдруг подошел к ней вплотную, ручищами уперся в стенку, зажимая, и в лицо ей, обдавая перегаром, выплюнул: — Что ты собралась исправлять? Может, ты хотя бы вернешь мне мое доброе честное имя, а? А то знаешь, куда ни ткнись, повсюду слышу: «Уголовник… Уголовник… Ай-яй-яй, подонок какой! Девочку несовершеннолетнюю изнасиловал!» Устал я, Лика, слышать это. Может, у твоего папочки припасена машина времени и он может открутить все назад, а? Нет? А что тогда ты собираешься мне предложить? Или ты думаешь, что достаточно поплакать, и все забудется? А может, ты ноги передо мной раздвинешь? Ну извини, твои ноги меня не интересуют. Отдельное спасибо за это скажи своей сестрице — меня теперь вообще мало что в этой жизни интересует!

Лика видела — Власова понесло… Страшно, неуютно вот так вот стоять перед ним, вдыхая спертый воздух. Будто все, что копилось в нем восемь долгих лет, в один миг вылилось вместе с этим криком, с блуждающими желваками и взглядом раненого зверя. Он не может причинить вреда ни ей, ни ее семье: мог бы — причинил бы уже. Но он не преступник, и угрожать — это одно, а привести свой приговор в исполнение — совсем другое. И видимо, он об этом догадывается, а потому угрожает, злится, и не столько на нее, невиновную, сколько на самого себя. И ему действительно нужна помощь. Ему нельзя одному оставаться — сдохнет от своей боли или сопьется.

— Максим, — робко глядя в потемневшие глаза парня, проговорила Лика, — я не верну тебе ничего из того, что она забрала, но что смогу я дать — я дам тебе.

— Лик, заканчивай этот цирк, а? Ну по-хорошему прошу, уйди, оставь меня в покое! Я все прекрасно понимаю, ты хочешь спасти свою семью, ты хочешь показать мне свою правду. Тебе это удалось — я вижу, что вы с Ариной не виноваты.

— Ты считаешь, что я здесь только из-за семьи?

— А разве нет? Дешевых спектаклей не нужно, Лика. Не разочаровывай. Я знаю, почему ты здесь, и не надо мне втирать про жалость.

— Дурак ты, Власов. Я действительно тебе помочь хочу.

— Ну так помоги! Для этого многого не нужно — просто оставьте меня все в покое! Я не хочу больше слышать ни о Карине, ни о тебе, ни о всей вашей прелестной семейке. Избавь, Лик!

— Нет, Власов. И знаешь, никуда я отсюда не уйду.

— Чего?!

— Я остаюсь, — пожала плечами Лика, зная, как и вчера, что поступает верно.

Подобной наглости Макс не ожидал. Замолчал на мгновенье, сверля нахалку ненавидящим взглядом — даже не знает, что и сказать ей на это. Вышвырнуть бы ее как кошку блудливую, да ведь силы не рассчитает — уж если тронет сейчас, то обязательно сломает ей что-нибудь ненароком! Злости-то на десятерых хватит.

— Мне тебя силой вытолкать за дверь? — едва сдерживаясь, вкрадчиво спросил Макс.

— Ты не посмеешь.

И в глаза ж ему, паршивка, смотрит! Дура, что ли, совсем не понимает, что нарывается?! Или так уверена, что ничего он ей не сделает?

— Проверим?

— Попробуй, — кивнула Лика, не сводя глаз с разъяренного парня. — Только учти, Власов, если сейчас меня прогонишь, то назад я уже не вернусь. Подыхать от своей злости будешь — даже не посмотрю в твою сторону. Один останешься здесь и волком выть будешь. Я не права? Тогда прогони.

Самое время угрозу осуществить. И почему он медлит? Лика ждала его решения, с вызовом глядя в темные, как эта ночь, глаза. А Власов медлил. Смотрел на нее, от злости ноздри раздувая, а прогнать не мог, то ли совсем ошалев от ее наглости, то ли… Да права она, права! Сдохнет он от боли! Уже подыхает. И несколько минут назад, еще не зная, что она рядом, он все-таки признался себе, что даже с ней, врагом, ему легче, чем одному в этой пустой квартире.

— Власов, не обманывай себя — больно будет, — тихо проговорила Лика. — Я нужна тебе, и поэтому я остаюсь. Смирись. Можешь ворчать, можешь кричать на меня, если тебе легче от этого станет — я потерплю. Но вздумаешь прогнать — прежде хорошенько подумай. Я не собираюсь тебе навязываться, я уйду. Но обратно уже не вернусь. Все понятно?

Он даже не сопротивлялся, когда Лика убрала его руки и по-хозяйски прошла вглубь кухни, игнорируя молчаливый, но очень недовольный взгляд в спину. Она нутром чувствует волну его злости, жажду придушить, ну или хотя бы наорать на нее — а он все-таки молчит, сопит и терпит. Ну вот и славно. В конце концов, нехорошо орать по ночам и мешать спать добрым людям за стенкой.

Ну а мы пока будем осваивать территорию! Лика осмотрелась по сторонам. Что имеем? Немного грязной посуды, пыль и паутину. Так, ладно, это до утра подождет. Открыла холодильник, а от неожиданности даже присвистнула…

— Власов, ты не от злости сдохнешь…

— Я первый день дома, — буркнул Макс.

Так и не решив, что теперь делать с незваной хозяйственной гостьей, Макс развернулся и исчез в глубине квартиры — авось девчонка поумнеет, да к утру сама уйдет.

Глава 12

Утро встретило ощущением «что-то не так». Что-то не так в этом солнце, что сквозь запах дождя пробивается в открытое окно и пытается добраться до щеки протрезвевшего, выспавшегося парня. Что-то не так в этом шуме, доносящемся с улицы: сквозь детский визг, шелест листвы, потревоженной ветром, и проезжающих мимо машин пробиралось что-то еще — знакомое, но позабытое. Что-то не так в этом запахе, свежем, дождевом, что, ворвавшись в комнату, оседает на стенах. Что-то не так в этой квартире…

Что именно не так, с великого бодуна Власов понял не сразу. Отказываясь думать и вспоминать свои вчерашние приключения, Макс потянулся в удобной постели и только через несколько минут нехотя встал и поплелся на кухню: сейчас ему нужна лишь чашка бодрящего кофе, все остальное — потом. И вот тут-то его ждал сюрприз.

Началось все с того, что по пути на кухню он едва не навернулся, налетев на огромный чемодан. «Это что еще за новости?!» — нахмурился Макс. Он не помнит, чтобы куда-то собирался. Да и вообще, чемодан-то не его… Молча обойдя подозрительную находку, Власов прошел дальше. А дальше еще интересней.

На его кухне хозяйничали. И хозяйничали так, что от одних только запахов дар речи моментально пропал, а голодный взгляд, не заметив главного, устремился на плиту: в небольшой кастрюльке варилось нечто явно вкусное, а рядом, на скворчащей сковородке, дымился, насколько Власов смог рассмотреть, омлет. А вот и виновница этого «безобразия»… Не без труда оторвавшись от источника аппетитных запахов, Макс прошелся взглядом по голым стройным ногам, чуть задержался на темно-синих свободных шортиках из мягкой струящейся ткани, полюбовался открытой спиной под пеленой раскиданных по плечам каштановых волос… Не замечая хозяина квартиры, Лика старательно начищала раковину. Он даже головой встряхнул, гоня галлюцинацию, но видение исчезать не собиралось: на плите по-прежнему готовилась вкуснятинка, а Горская продолжала наводить порядок у него на кухне.

— Ну и что здесь происходит?

Лика обернулась на голос и улыбнулась:

— Ну ты и соня, Власов…

— Я спрашиваю, что здесь происходит? — повторил Макс, направляясь к девушке.

— Здесь готовится завтрак и наводится порядок, — развела руками Лика. — Разве не видно? Ваш кофе, господин Злюка!

Стоило ему только подойти ближе и протянуть руку, чтобы сгрести нахалку и выставить за дверь, как перед носом, откуда ни возьмись, возникла чашечка горячего ароматного кофе. Рука, еще несколько секунд назад намеревавшаяся совершить грубость, вдруг застыла в воздухе, а потом мягко опустилась на поясницу девушки. Струящаяся ткань шелкового комбинезончика оказалась ожидаемо мягкой и очень тонкой…

Лика вздрогнула от неожиданного прикосновения, но отступать не собиралась — улыбалась, смотрела на Власова и незаметно выдыхала, глядя, как злость в глазах напротив беспомощно растворяется, сменяясь растерянностью и интересом к ароматному напитку, все еще обжигающему ее пальцы.

— Ну и когда ты успела так окопаться в моей квартире? — почти смягчился Макс.

— Выражения выбирай, а то голодным останешься. Кофе-то возьмешь? Мне горячо держать. Извини, не знаю, какой ты предпочитаешь, поэтому купила на свой вкус.

— Кофе был в шкафу, — буркнул Макс, но чашку все-таки забрал.

— Сколько тебя дома не было? Извини, но я не рискнула бы пить тот, что лежит у тебя столько лет…

— Деньги отдам. Сколько я тебе должен?

— Нисколько. Будем считать, это моя плата за проживание.

— Я не помню, чтоб искал квартирантов, и не помню, чтоб просил у тебя милостыню.

— Власов, прекрати.

— Или ты берешь деньги, или забираешь все и уходишь.

— Какие интересные условия… Значит, ты все-таки готов меня потерпеть? — расплылась в улыбке Лика. — Вот теперь, Власов, я точно остаюсь! И хватит строить из себя ледяного принца!

Лика слышала, как Власов чертыхнулся, едва не пролив на себя кофе. Да пусть попсихует, если легче от этого станет!

— Лик, неужели ты не понимаешь, мне тяжело тебя видеть. Смотрю на тебя — вижу Каринку. Наверно, ты хорошая девушка, но… Я прошу тебя, исчезни.

— Нет.

— Ну что тебя надо от меня?

— С тебя есть что взять? — притворно нахмурилась Лика, пряча улыбку. — Власов, мы ночью сегодня уже все с тобой обсудили. Каринка сломала, а я починю. Садись за стол, омлет уже почти готов.

— Да иди ты к черту со своим омлетом.

— Нееет, к нему я не пойду. Он, может, и не такая злюка, как ты, но вот омлет ему я точно не отдам. Могу только с тобой поделиться!

— Лика!

— Ну что «Лика»? Я уже двадцать три года Лика! Власов, не будь букой, а! Пей кофе и жди омлет.

Омлет начинал подгорать. Лика заторопилась к сковородке, но Макс, преградив ей путь коленом, вдруг отставил чашку, протянул свою лапищу к плите, выключил, а потом…

А потом Лика почувствовала горячие ладони на своем лице — Власов держал довольно крепко, не давая ни увернуться, ни возмутиться. Беззаботная улыбка в один миг слетела с губ девушки — кажется, где-то она все-таки переусердствовала. Глядя в темные глазища, далеко не дружелюбно взирающие на нее с расстояния нескольких сантиметров, Лика откровенно растерялась. Во-первых, она никак не могла понять, что таится за этой чернотой враждебности: Власов ищет подвох или собирается прибить ее как надоедливую мушку? А во-вторых, никто и никогда так бесцеремонно ее не касался. Даже Руслан в редкие мгновения мимолетного поцелуя был дальше, чем этот обозленный на весь мир парень… По крайней мере, она никогда не замечала, холодные или горячие руки у ее жениха, насколько теплое у него дыхание, и черт возьми, сейчас, глядя во взирающую на нее черноту, она не могла вспомнить, какого цвета у Руслана глаза… Ей бы возмутиться и руки чужие убрать — да только Власов ей никто, и ему вовсе необязательно знать, что она не любит, когда ее без спроса целуют и трогают. Это слишком интимные тонкости. Власов их не знает и потому разрешения не спрашивает — бесцеремонно касается лица, заставляя Лику смотреть ему прямо в глаза.

— Лика, зачем я тебе? Что ты задумала?

— У тебя мания? Я ничего не задумала, — тихо ответила девушка, касаясь пальцами чужих запястий. — И вообще, на всякий случай предупреждаю: у меня жених есть.

— Ну так иди к своему жениху! — шепотом прокричал Власов. — Я тебе зачем?

Если б она знала… Правильная девочка в ней твердит как мантру: я хочу тебе помочь. Неправильная — молча привыкает к непривычной близости и горячим ладоням на своем лице. Спеша призвать «правильную» девочку к разуму, залился мелодичной трелью мобильник. Лика знала, кто звонит, но отвечать не спешила — внимательно вглядывалась она в пожирающую темную бездну и кляла своего жениха.

— У тебя телефон звонит, — напомнил Власов. — Может, ответишь, наконец?

Отвечать надо. Потому что если не ответит, эта ледышка только удостоверится в своих опасениях — Лика такая же дрянь, как и ее сестрица; как когда-то Каринка обманывала его, Лика теперь водит за нос своего жениха… Он уже усмехается, и крапинки презрения в его глазах вполне ощутимо царапают ей кожу. С вызовом глядя на Макса, Лика взяла телефон.

— Да, Руслан, привет…

Она не смущалась; смотрела Власову в глаза и беззаботно улыбалась жениху.

— Нет, я не дома. У Власова.

Макс слышал, как в трубке повисло молчание. А Лика продолжала терпеливо, с вызовом смотреть ему в глаза… Потом и вовсе удивила, включив громкую связь.

— Что ты там делаешь? — наконец, жених ее вышел из ступора.

— Поживу здесь несколько дней. Так надо, Руслан, не надумывай лишнего. Я объясню тебе все при встрече, хорошо?

— Поживешь?!

— Да.

Руслан затих. Лика смотрела Власову в глаза, а Макс, глядя на стоящую перед ним девушку, от всей души жалел бедолагу, видимо, судорожно в эту минуту затишья ищущего хоть какое-нибудь мало-мальское объяснение подобной наглости своей невесты. Кажется, придумал…

— Лик, ты в порядке? — вдруг раздался его встревоженный голос. — Он тебя силой удерживает? Только намекни…

— Руслан, успокойся. Никто меня не удерживает, со мной все в порядке. Не паникуй. Просто дай мне несколько дней, я потом все тебе объясню.

— Горская, ты сведешь меня с ума…

— Давай без паники.

— Ладно. Но дай мне слово, что каждый день сама будешь мне отзваниваться.

— Договорились, — улыбнулась Лика. — Не переживай за меня. Я позвоню тебе…

Все, что нужно было Власову услышать, он услышал. Лика поспешила отключиться, пока Руслан, не зная, что их разговор стал достоянием общественности, не начал обнажать перед посторонним слишком интимные вещи: тихий ласковый шепот, нежности и жалобные просьбы о встречи.

— Я почти поверил, что ты не такая, как Каринка, — задумчиво проговорил Макс, с осуждением глядя на Лику. — Тебе его совсем не жалко?

— Почему мне должно быть его жалко? — все тот же вызов в ее глазах, все так же открыто, без тени стыда и смущения, смотрит на Власова. — Я его чем-то обидела? Обманула? Предала?

— У вас странные отношения, не находишь?

— Что странного? Это называется «доверие», Власов. А без доверия нет смысла отношения продолжать.

— Ты хочешь сказать, что он нормально отнесся к тому, что его невеста собирается жить с другим мужчиной? Он у тебя совсем олень, что ли? Или это у вас извращение такое?

— Во-первых, его невеста не собирается «жить с другим мужчиной» — она всего лишь пытается помочь попавшему в беду человеку не спиться и не сдохнуть с голоду. Во-вторых, я никогда не давала Руслану повода во мне сомневаться. Ну и, в-третьих, он прекрасно знает, что если бы я захотела от него уйти, я бы ушла и врать не стала б. Это называется «доверие», Власов. И ничего противозаконного я здесь не делаю. Еще вопросы есть? Если нет, давай уже, наконец, завтракать.

Глава 13

Никогда не верьте женщинам — они умеют пробираться под кожу. Никогда не верьте мужчинам — прикормятся и отпускать не захотят.

Лика осталась у Власова. Сначала на день, потом еще на один… Через неделю два врага уже спокойно могли ужиться на одном диване. Оказалось, Макс умеет улыбаться — в эти редкие минуты уголки его губ чуть-чуть приподнимаются, обнажая зубы, хмурость отступает, а падающие на глаза пряди темных волос даже придают его лицу некую игривость. Замечая в эти редкие минуты проблески «доброго Власова», Лика откровенно любовалась парнем… Жаль, что недолго — замечая встречную улыбку, Макс быстро брал себя в руки и возвращал дочери опального семейства привычную родную злюку.

И все же прогонять свою внезапную квартирантку Власов уже не спешил. Вот уйдет она — что будет? Ни тебе вкусной еды, ни тебе ворчливой перепалки, ни тебе доброго взгляда — опять звенящая тишина, пустые неприветливые стены и бесконечная злость. А рядом с ней он даже злиться перестал, и жажда мести как-то незаметно приутихла… Раздражали только постоянные звонки ее жениха — ну вот зачем надо названивать по пять раз на день? Что вообще за мода сюсюкаться в трубку? Взрослые ведь люди… Но зато после этих разговоров Лика всегда приходила к нему. Частенько растерянная, подавленная… Макс не лез с расспросами — догадывался, что жених ее недоволен и ждет дня, когда невеста к нему вернется. Макс молчал. Это личное их дело — ему-то зачем лезть? Хотя на месте этого Руслана он бы столь благородных позывов невесты не потерпел. Ну да ладно, ему-то что? Это же «доверие»! Не его ж невеста с посторонним парнем живет — вот пусть сами и разбираются. А он пока, пользуясь ее добротой, залечит притихшие свои раны. Авось, и сможет как-нибудь смириться с несправедливо обошедшейся судьбой. Авось, отогреется и найдет в себе силы жить дальше.

***

Кофе Олега Сажинского казался особенно горьким. Обычно в этом кафе его делают сносно, но сегодня то ли бариста перестарался, то ли просто настрой такой, что хочется съездить кому-нибудь по физиономии, и неважно кому и за что — да хотя бы за этот отвратительный, уже остывший кофе. Олег сидел за столиком у панорамного окна и гладил ободок керамической чашки, вглядываясь в серое здание через дорогу — городской драмтеатр.

Десять часов вечера. Как ни крути, Артист должен был уже освободиться. «Небось, опять кого-нибудь зажимает в своей гримерке!» — с раздражением подумал Олег, уже в который раз поглядывая на время. Ну вот почему, когда человек нужен, его никогда нет? Окончательно разозлившись, Сажинский набрал знакомый номер.

— Да бегу уже, бегу! — вместо ответа раздался в трубку запыхавшийся голос.

И правда, не успел Олег отключиться, как из-за угла, со стороны служебного входа, показался худощавый растрепанный парень, едва ли не бегом спешащий к светофору.

С Антоном Стрелковым они друзья уже давно, еще со школы. В институтские годы жизнь их раскидала: Олег ломал зубы о камни великой экономики в гостиничном деле, а Антон с утра до вечера пропадал на репетициях, греясь надеждой стать когда-нибудь настоящей звездой, обрасти толпой фанаток, раздавать автографы и бегать от вездесущих журналистов. Звездой ему пока стать не удалось, фанатками не обзавелся, а автограф требовала лишь строгая вахтерша на проходных театра, отлавливая прогульщиков, но Олег упорно звал его Артистом — так и прижилось это прозвище. Впрочем, Антону оно нравилось — звучит многообещающе. После долгих лет учебы дорожки школьных друзей опять пересеклись. Дружба оказалась крепче разошедшихся путей, и теперь стабильно, раз-два в месяц, они заваливались в какой-нибудь кабак и весело проводили время, вместе пьянея, вместе дурачась и вместе страдая на утро от похмелья. Но сегодня Сажинскому не до гулянок. Стоило Артисту вернуться с гастролей по Европе, как Олег его вызвонил и назначил встречу.

— Ну прости, прости! — театрально заламывая руки, взмолился взлохмаченный парень, усаживаясь напротив.

— Я не твой зритель, для меня можешь не играть, — пресек Олег друга.

— Ты не в духе? Что случилось?

Случилось. Чуть меньше месяца назад исчез Власов, прихватив с собой Лику Горскую. Не совсем, конечно, исчез — Олег прекрасно знает, что Макс вернулся домой. Но разве это что-то меняет? Власов сам не звонит и на звонки не отвечает, не приходит больше, не делится душевными терзаниями… Горская после происшествия в сауне уволилась. Олегу доложили, что той ночью Макс не тронул Лику, и, что особенно неприятно, Горская даже стала защищать его. А потом они сбежали. Вместе. И вот неделю назад Ликина подружка-напарница обмолвилась, что Горская не живет дома. Подробности выяснить так и не удалось — Лика никогда не славилась желанием пооткровенничать, но сам факт Сажинскому ох как не понравился! Может, конечно, съехалась с женихом — но почему тогда не раньше, а именно после появления Макса? Совпадение? И что за секретность такая, почему бы подружке не похвастаться? А ведь самому Олегу теперь не сунуться к Власову — кто знает, что тому известно? До чего они с Горской договорились? А если он уже все знает? И его подозревает? Нет, оставаться в неведении нельзя. Но и самому во вражье логово нельзя соваться…

— Ничего не случилось, — буркнул Олег. — Но помощь твоя нужна.

— Окей, только сначала кофе!

— Лучше чай закажи — кофе здесь отвратительный сегодня.

Пока Артист делал заказ, Сажинский собирался мыслями — вот как сделать так, чтоб и желаемое получить, и в трепетную душу звезды этой недоделанной подозрений не посеять?

— Давай, рассказывай! Слушаю тебя внимательно и чутко! — сгорая от любопытства, протараторил Антон, едва официант отошел от их столика.

— Хочу предложить тебе работу. Плачу хорошо.

— Звучит заманчиво, но предупреждаю сразу — на мокруху не подписываюсь.

— А на шикарную роль?

— Киллера?

— Дурак, — усмехнулся Олег. — Я серьезно. Всемирной славы не обещаю, но денег подзаработаешь и талант во всей красе проявишь. Ну или не проявишь, и тогда до конца дней своих ты будешь не Артистом, а Неудачником обыкновенным. Идет?

— Ладно, не юли, выкладывай, что задумал.

— Да ничего особенного. Тебе нужно подружиться с одним человечком. Мне нужна информация — как живет, с кем живет, чем дышит, о чем страдает… Какие планы, какое настроение… Я не знаю, все, что нароешь. Сделаешь — твой счет пополнится единичкой и пятью нулями.

— Сколько?!

— Сто тысяч. Только не говори, что мало. Не наглей, ладно?

Наглеть никто не собирался. В глазах Антона зажегся азарт: капелька любопытства сменилась каплей алчности, а та, растекаясь по радужке, и вовсе захлестнула волной предвкушения. Впрочем, через пару мгновений огонек в его глазах потух — парень напрягся и с подозрением посмотрел на Олега:

— В чем подвох?

— Да нет подвоха. Правда, человечек этот довольно скрытный, недоверчивый — может на контакт не пойти. Тебе придется постараться. Импровизируй. Что хочешь делай, но ты должен втереться к нему в доверие.

— И кто же он?

— Власов.

— Власов, Власов… — протараторил Антон, припоминая знакомую фамилию. — Что?! Этот педофил? Олег, знаешь что…

— Власов никого не насиловал, — оборвал Сажинский.

— Ну конечно! А сидел он, потому что…

— А сидел он, потому что не повезло ему. Есть такие люди — «неудачники» называются. Слушай, тебя эта история вообще не касается! — разозлился Олег.

— Олег, я не понимаю, что ты задумал? Зачем тебе это? В какое дерьмо ты меня пытаешься втянуть?!

— Я тебя никуда не втягиваю. Мне нужна только информация.

— Окей, зачем тебе для этого я? Почему сам не пойдешь и не разузнаешь все, что тебя интересует?

— Я не могу. Мы… повздорили немного. И он не должен знать, что мы с тобой знакомы. Ты мне поможешь?

— Ты темнишь.

— Слушай, не будь занудой, а? Я прошу не так уж много, а плачу не так уж мало. И за эти деньги давай ты не будешь кушать мне мозг и задавать лишние вопросы, не имеющие никакого отношения к делу!

Антон насупился, уткнувшись в чашку. Проблемы ему не нужны, а вот деньги — не лишние. Но стоят ли эти деньги подмоченной репутации, проблем с Олегом, с Власовым? История явно нечистая, с каким-то дурным душком; Антон хоть натура и творческая, но ума хватает, чтоб понять: было б все чисто — Олег не предлагал бы таких денег. Но он не хочет посвящать в свои задумки… Вот что делать? Согласиться — черт его знает, чем все это закончится! Власов уголовник, и даже если отсидел незаслуженно, как утверждает Олег, то восемь лет на зоне наверняка даром не прошли… А если заподозрит что-нибудь? Вот только с уголовниками проблем не хватает! Но и отказ чреват не только лишением хороших денег, но и, возможно, проблемами с самим Сажинским. А такого друга Антон терять не хочет.

— Антох, никакого криминала, — вздохнул Олег, угадывая сомнения друга. — Ты поможешь?

— Я могу хотя бы рассчитывать на подробности о самом Власове? Что за тип? На какой козе к нему подъехать можно?

***

Лика не ушла из чужой квартиры ни через неделю, ни через две. Руслан злился, хоть и старался не подавать виду: он не скандалил, не требовал, в чем зря не обвинял. Но по голосу, по сдержанным интонациям Лика понимала, что жених ждет не дождется, когда игра его невесты в добрую самаритянку закончится. Каждый день ждет. Каждый час. Ждет, отгоняя подозрения, веря каждому ее слову, каждому заверению, что «ничего личного, просто хочу помочь!» Потому что любит и греется надеждой, что раз не дали ему до сих пор отставку, то значит, тоже любят. Молча, не бросаясь громкими словами и не задабривая лживыми поцелуями. А Ликина совесть неприятно скребла коготками: «А чем ты лучше Каринки? Живешь с чужим мужиком и бесстыже испытываешь терпение парня, который тебя любит. Который верит тебе! Который ждет…»

Но Лика не играла в добрую самаритянку — она действительно хотела помочь Максу. Только почему-то теперь, спустя почти месяц, она все чаще ловила себя на мысли, что возвращаться к прежней жизни она не очень-то и хочет. И свадьбы не хочет, и… И к Руслану не хочет. Подруга ее не понимала: Маринка то шумела, ругалась, то, напротив, пыталась мягко, осторожно намекнуть, что Власов не тот, на кого стоит менять Руслана. А разве дело в Максе? Лика не скучает по своему жениху, не ждет с ним встречи, не тоскует — разве так должно быть, когда любишь? Макс просто дал ей передышку, возможность все обдумать без постороннего давления. Подумать и осознать: она не готова выйти замуж, она не любит Руслана. Но понять Лику сумела только мама.

Когда Власов зашел на кухню, Лика нарезала овощи для супа. И что за манера готовить на ночь глядя?

— Лук закончился, — вздохнула девушка, почувствовав присутствие Макса. — В магазин сходишь?

Ее задумчивость стала входить в привычку. Он не раз слышал ее разговоры с женихом и видел, как после этих разговоров она зависает, глядя в одну точку. Макс понимал, что ей надо уходить, что пользоваться ее добротой эгоистично. Это неправильно, что она здесь. Убирается, готовит, улыбается ему, а сама в глазах грустинку прячет… Ей пора уходить. Он не инвалид, в сиделке не нуждается; он никогда никому не сознается, но он благодарен ей за это время, что терпеливо прожила она вместе с ним, не давая сдохнуть от тоски. Но пора с этой благотворительностью заканчивать.

— Лик, — Макс подошел сзади и забрал нож. — Уходи.

— Что? — растерялась Лика, не понимая, что он имеет в виду.

— Поезжай домой.

— Ты опять меня гонишь?

Помнится, она была наглее и решительней, когда здесь оказалась впервые. Сейчас же перед Максом стояла тихая расстроенная девушка, которая, казалось, и сама ждала, когда ее не выгонят — отпустят.

— Я не гоню, Лик. Но, правда, хватит. Тебя жених ждет — это неправильно, что ты здесь. Возвращайся к нему, пока совсем не разругались.

— При чем здесь он? — вздохнула Лика. — Максим… Ты осуждаешь меня, да?

Власов промолчал. Уж точно не одобряет.

— Хочешь, я прямо сейчас позвоню ему и скажу, что все кончено? — выпалила Лика.

«Хочешь»?! А почему, собственно, он должен хотеть или не хотеть? Да плевать ему. Не надо его вмешивать! Но не успел он толком-то и возмутиться, как Лика уже вытащила телефон и стала искать контакт Руслана.

— Не будь дурой, — рявкнул Макс, едва успев выхватить у нее мобильник. — Лик, да что с тобой, а?

— Я не знаю, — выдохнула она и вдруг всхлипнула, не удержавшись. — Максим, правда, не знаю. Не осуждай меня… Я не люблю Руслана. Я все скажу ему как есть, я не стану врать — не думай, что я такая, как Каринка…

— Да ничего я не думаю. Лик, правда, тебе лучше вернуться домой. Не делай того, о чем жалеть потом будешь.

— Я не хочу… Я здесь хочу остаться.

— Тебе здесь медом, что ли, намазано?

— Наверно, — пожала плечами Лика и добавила: — Не гони меня, а? Я же тебе не мешаю?

Мешать-то она не мешает, но… Но странно это все и неправильно. И гнать ее ему совсем не хочется.

— Лик, ты ненормальная, — покачал головой Макс. — Я не гоню тебя, и твои проблемы с женихом меня не касаются, но все-таки подумай хорошенько, прежде чем делать глупости. Я в магазин. Кроме лука еще что-то надо?

Когда Макс вышел из дома, на улице уже совсем стемнело. До супермаркета всего каких-то два квартала, но сейчас Власов был готов идти куда угодно, только чтоб не возвращаться домой. Надо остановиться и все обдумать. Надо понять, почему Горская так настойчиво хочет остаться. Все еще боится за семью? Не поняла до сих пор, что ни черта он им не сделает? Ну а жених-то ей чем помешал? Или все-таки играет? Интересно, если б не отобрал телефон, она и, правда, послала б своего Руслана лесом? Макс достал сигарету, щелкнул зажигалкой и свернул на тропинку через детскую площадку.

В ближайшей подворотне его ждала неприятность. На группу подростков с пивом он и внимания не обратил бы, если б не:

— Дядь, а дядь, дай сигаретку!

Не очень трезвый юноша, долговязый, нескладный, оторвался от стайки и преградил дорогу. Глазенки хмельные, наглые… Куда только родители смотрят?

— Курилка еще не отросла сигареты стрелять, — огрызнулся Макс и попытался обойти подростка.

— А ты че, борзой, да? Ну ладно, сами возьмем. Пацаны!

Первая мысль, глядя на окруживших мальцов: «Дебилы! Поубиваю ж!» Вторая: «Посадят!» Третья мысль прийти не успела, потому что кто-то запрыгнул на него со спины и повалил на землю.

Все как в плохом боевике о лихих девяностых — только вместо бандитов стайка полупьяных обезьян, которым стало скучно. Они повалили его на землю, не подозревая, что ему достаточно всего одного удара, чтобы кто-то из них, этих глупых, нескладных, превратился в инвалида, а то и вовсе, закончил свою жизнь в этой подворотне. Всего один удар… Но за этот удар, случись что с ними, посадят его, а не их. Они же «дети»! А он — уголовник. И не станет никто разбираться, кто там первый начал, кто на кого напал — все будут кудахтать, мол, с детьми дерется! Восемь долгих лет он день за днем кулаками, зубами отвоевывал свою жизнь, свою неприкосновенность. Там, за решеткой, он не на жизнь — на смерть дрался, защищаясь, с матерыми уголовниками, с крепкими, взрослыми мужиками… Здесь, на свободе, Макс не смог ответить каким-то гопникам — только голову от ударов прикрыть попытался.

— А ну разбежались! — раздался вдруг чей-то голос, а потом последовал довольно громкий хлопок.

Выстрел? Хлопушка? Но, как ни странно, юные бойцы подворотного фронта как по мановению волшебной палочки исчезли. Свидетелей, что ли, испугались? Даже обобрать не успели…

— Эй, парень, жив? — голос спасения был так близко, что Макс слышал даже его дыхание.

— Жив.

Макс отполз к стене. Чертовы дети успели несколько раз его ударить. Голова очень кружится… Скажи кому — засмеют. А вот подошедший к нему парень, довольно приличный, с иголочки одетый, совсем не смеялся — настороженно, внимательно разглядывал Макса, сжимая в руке… пистолет?

— Игрушечный, — вдруг растянулись в улыбке губы незнакомца, когда Макс покосился на его руку. — Племянник выклянчил — вот шел дарить, а тут такое… Зато проверил — как настоящий! Пацанье вон как перепугалось! Ты как вообще? Может, скорую вызвать?

— Не надо, все нормально. Спасибо за помощь.

— Да уж, детки эти нынче хуже зверья… Хоть с ружьем ходи. Ты идти-то можешь? Может, проводить тебя?

Да Макс вроде не девушка, чтоб в провожатых нуждаться… И все же, собрав всю вежливость, на которую только способен, ответил:

— Не надо, правда, все нормально.

— Ну смотри. Ты не подумай чего зря, просто если они тебе сломали что-то, одному тебе тяжело придется…

— Все нормально, — с нажимом повторил Макс.

— Ну бывай тогда…

— Власов, что случилось?!

Под ошарашенный Ликин взгляд Макс, придерживаясь за стенку, переступил порог квартиры. Ну что за паника? Ну подумаешь, пара синяков… Ну губа разбита… Голова, правда, еще сильнее кружится — сотрясение, наверно — но верещать-то зачем? У самой-то вид пострашнее был после первой их встречи.

— Так, давай без паники.

— Власов, тебя что, избили? Это Сажинский? Я сейчас скорую вызову…

— И ментов обязательно, — недовольно пробурчал Макс. — Лик, угомонись, а?

Он не злился и даже показался Лике уставшим. Глубоко уставшим от чертовой жизни человеком. Не разуваясь, Макс прошел на кухню в поисках аптечки, а ей очень хотелось позвонить и в скорую, и, да, в полицию! Потому что если это Сажинский, то в следующий раз Макс избиением не обойдется; потому что если это Сажинский, то значит, объявлена война. Ох как рано они с мамой отказались от наблюдения за квартирой Власова! Ох как зря понадеялись на охрану отца, которая должна следить за Сажинским!

— Сажинский ни при чем, успокойся, — не оборачиваясь на Лику, заверил Макс, выуживая из глубины кухонного шкафа облезлый чемоданчик первой помощи.

— А кто тогда?

— Да какая разница? Лик, давай без глупостей. Мне только ментов сейчас не хватает, правда, — на секунду задержавшись возле девушки, устало бросил Макс и отправился в ванную. Вот не хватало еще только признаться ей, что спасовал перед детьми. — Не Сажинский, не бойся.

Ответ, вернее, его отсутствие, Лику не удовлетворил. Макс поплелся в ванную — девушка юркнула следом.

— Дай сюда, — потребовала она, забирая аптечку. — Раздевайся.

— Еще что сделать?

— Не рычи. Футболку снимай, живо! Найду сломанное ребро — как миленький в больницу поедешь!

— Горская, ты угомонишься сегодня?

— Нет. Мне самой тебя раздеть?

И ведь не угомонится. Чертыхнувшись, Макс стащил с себя футболку — ну нет у него переломов! Убедилась? Свободна! Но Лика уходить не торопилась.

— Сядь, — кивнула она край ванны.

— Лик…

— Сядь!

Когда Лика, вконец осмелев, рявкнула на него, Власов понял, что проще подчиниться — и силы сэкономит, и время. Пришлось послушно сесть и терпеливо ждать, когда ей надоест изображать из себя Айболита.

— Шшш… Ты садистка? — сморщился Макс, когда проспиртованная ватка обожгла разбитую губу.

— Терпи, неженка.

Неодобрительный взгляд, метнувшийся к Лике, вышел Максу боком — совсем не нежно ватка в нежных женских ручках прошлась по ссадине.

— Лик, ты издеваешься?

— Терпи, не ной!

— И откуда ты только взялась такая на мою несчастную голову?

— Не ворчи. Сам виноват. Не надо было нападать в темных подворотнях на бедных девушек.

— Это ты, что ли, бедная? Да ты любого маньяка до белого каления доведешь! Шшш…

— Власов, хватит ворчать, пока я тебя живым спиртом не залила! Мне, между прочим, тоже больно было! И я до сих пор не услышала от тебя извинений.

— Мстишь?

— Напоминаю.

— Скажи спасибо, что живая оттуда ушла.

— Ясно, извинений не будет.

И все-таки Лика не удержалась от маленькой пакости — налила побольше спирта на ватку и приложила к ранке. Зашипел Макс хорошо… Так шипел, так морщился, что Лика даже устыдилась и, спеша загладить вину, на ранку подула — прям как мама ей в детстве.

— Ну все, не шипи… Больше не буду.

Вот не зря говорят, мужики — те еще неженки. Лика смотрела в полные мук глаза страдальца и не верила, тот ли это Власов, что чуть не убил ее хладнокровно среди ночи? Тот ли это Власов, что наставлял на нее пистолет, грозя расправой всей ее семье? Сейчас этого фыркающего, шипящего парня хотелось обнять покрепче, пока не расплакался, не выдержав «пытки». Обнимать его, правда, Лика не стала, но, не переставая дуть на ранку, щеки коснулась, будто извиняясь ласковым движением за доставленную боль. Она хотела только успокоить, но что-то в эту минуту пошло не так.

Теплый, чуть колючий… От прикосновения ее нахмурился, изрезав лоб глубокой складкой, насторожился… Мог бы выпускать иголки — однозначно, выпустил бы!

— Лик, что ты делаешь? — напрягся Макс, почувствовав, как Ликин палец осторожно прошелся по его скуле.

И все же он не отстранился и даже руку ее не убрал. Черные глазища недоверчиво смотрели на Лику; Лика же продолжала задумчиво исследовать хмурое лицо парня, ловя себя на мысли, что никогда не хотела вот так прикоснуться к Руслану.

Что с ним не так? Что с ней не так? Почему еще недавно ей было стыдно перед Русланом за непринятые звонки, а сейчас она в одном тоненьком халате стоит перед посторонним парнем, гладит его по щеке и не испытывает ни малейших угрызений совести? Почему рядом с Власовым так хочется ходить по краю: пререкаться с ним, спорить, язвить? Касаться… Ему ничего не стоит выставить ее за дверь этой ванной, этой квартиры и собственной жизни, но почему-то он не прогоняет, и даже, глядя сейчас на нее снизу вверх израненным зверьком, позволяет прикасаться. Почему ей самой его касаться хочется? Почему ладони сами тянутся к теплой смуглой коже, а в темных глазищах его хочется утонуть? В какой момент все пошло наперекосяк? Той ночью, в подворотне? В гостинице? Дома? Или уже здесь, когда мертвецки пьяный смотрел на нее и не видел, утонув в своей боли? Лика не знала. Но точно знала: ей нравится быть рядом, ей нравится это ощущение теплой кожи под пальцами, и ей очень хочется сейчас… Взгляд то и дело возвращался к розоватой полоске плотно сжатых губ парня; только на сей раз интересовала ее не ранка — хоть до сегодняшнего дня Лика и была уверена, что целоваться не любит, что все эти нежности фальшивы, излишни, но сейчас, в этой маленькой ванной, ей до мурашек в копчике захотелось его поцеловать.

— Лик? — только и успел еще больше нахмуриться Макс, прежде чем она чуть склонилась к его лицу, и теплое, замирающее ее дыхание оказалось совсем непозволительно близко.

Уже через минуту она об этом пожалеет. Но сейчас, поддаваясь внутреннему зову, Лика осторожно коснулась разбитой губы, едва сдерживая порыв поморщиться от горечи спирта. Он, конечно, взаимностью не ответил. Ей казалось, что она целует стену, холодную и непробиваемую. А еще она не к месту вспомнила, что совсем не умеет целоваться, и Макс наверняка сейчас вспоминает раскованную, смелую Каринку, которая уже в свои неполные шестнадцать умела куда больше, чем Лика в двадцать три… Так неуверенно, так паршиво Лика давно себя не чувствовала.

— Власов, прости, — еле слышно пролепетала она, отстранившись от парня. — Я не хотела… то есть… Власов, я знаю, что ты…

Ее голос дрожал, выдавая в равнодушную тишину бессвязную нелепицу; коленки подкашивались, а щеки вовсю пылали от жгучего стыда — Лика понимала всю нелепость своего положения, но не понимала, почему до сих пор находится в этой ванной. Надо уйти. Лучше — уйти насовсем. К себе домой, к Руслану — куда угодно, только подальше от Власова.

— Прости, Макс, — лепетала она, отступая от парня. — Прости, сама не знаю, что делаю…

Отступая, она не понимала, почему уйти не может, почему ноги ее не слушаются… Отступая, она не понимала, что чья-то рука довольно крепко держит ее за бедра, не давая уйти.

— Лик…

Может, ей и показалось, что прозвучало ее имя, но мужская ладонь, скользнувшая к ее руке, была вполне реальна. Лика умолкла, а Макс вдруг потянул ее на себя, заставляя опуститься на колени.

— Это неправильно, — тихо сказал он ей, хмуря брови и качая головой.

— Да, — согласилась Лика, и так захотелось расплакаться… — Я помню, мы должны друг друга ненавидеть.

Он должен ее ненавидеть, а она должна его бояться. Но ладони, что вдруг скользнула к ее волосам, этого не объяснишь, и губам, отвыкшим от ласки, этого не докажешь. Теперь уже сам Макс тянулся за продолжением: притянул к себе Лику и осторожно, неуверенно коснулся ее губ.

Оказалось, равнодушная стена умеет целоваться. В полной тишине, робко пробуя на вкус друг друга, они заново познавали самих себя. Рецепторами губ, кончиками пальцев… Осторожными касаниями и затаенным дыханием.

Оказалось, Лика не так уж категорично отрицает поцелуи: в них есть своя прелесть, они даже приятны; Лика неплохо переносит чужие прикосновения, и даже мужская рука, вдруг опустившаяся ей гораздо ниже талии, не вызывает никакого дискомфорта. Лика даже не против, чтоб ее обняли чуть покрепче, посмелее — сжали, прижали и от себя не отпускали.

Оказалось, и Макс еще вполне живой: ничто человеческое ему не чуждо, и женская ласка, пусть не очень умелая, но искренняя, весьма приятна и душе его, и телу — как и положено мужскому организму, оно отреагировало на тепло и нежность, проснулось и потянулось к Лике. Впервые за долгие годы ему захотелось женщину, хоть он и не сознается в этом. Он даже не стал сравнивать ее с Каринкой — Лика совсем не похожа на ту, что предала его, на ту, что убила. Может, и правда, потому что она не Каринка? На эту девушку, по злой иронии судьбы имеющей Каринкино лицо, совсем нет злости… И обнимать ее, целовать чуть дрожащие ее губы ему отчего-то приятно.

Власов вспоминал позабытые ощущения женщины в его руках; Лика же открывала для себя совсем новый мир — мир в руках мужчины. И робость уходила, запретная тяга нарастала; поцелуи стали смелее, напористей, а руки все уверенней, все крепче обнимали, сближая их тела, все раскованней скользили по тонкому шелку ее халата и по горячей, чуть вспотевшей его спине…

— Лик, что мы делаем, а?

Не хотелось останавливаться, но еще пара таких мгновений, и проблем в жизни обоих станет гораздо больше. Зачем же усложнять? Макс первым взял себя в руки и отстранился.

— Лик, не надо, — покачал он головой, заглядывая в глаза девушки, — будет только хуже.

— Почему? Тебе опять мерещится Каринка? Ну что мне, пластическую операцию сделать, чтоб ты перестал меня сравнивать с ней?

Макс видел: она готова расплакаться. Ну неужели, глупая, совсем не понимает, что творит? Он ведь поверит ей, он приластится, привыкнет к ней, а она рано или поздно наиграется и уйдет, оставив его с новыми рваными ранами.

— Дело не в ней.

— А в чем тогда?

Пряча слезы, Лика отступила. Прошлась по ванной, теребя поясок халата…

Он молчал, не зная, что ответить, как объяснить ей… Не хотелось ее обижать — она ведь сейчас не играет, и наверняка, сама не осознает, как сильно заблуждается в своей тяге к нему. Запретное, незнакомое всегда манит. Но он-то точно знает, настанет день и час, когда флер ее романтичности спадет, и она увидит перед собой обыкновенного уголовника, неприятного, с кучей тараканов в голове — зачем он ей нужен такой? Он чужой в ее лощенном, вылизанном мире. Вот Руслан ее — совсем другое дело.

Нарезав пару кругов по ванной, Лика вернулась к Максу:

— Ты мне не веришь, да? Думаешь, что я преследую какие-то свои цели… Ты боишься, что я предам тебя как она… Власов, у меня нет шансов?

— Я уголовник, Лик. Тебе нужен другой человек. Не я.

— Ты не уголовник, и не нужно решать за меня.

— Я не такой, как твой Руслан. Мне нечего предложить тебе, я псих с кучей тараканов в голове — оно тебе надо?

— Надо. Надо, Макс. Очень надо. И если б мне нужен был Руслан, я бы сейчас была с ним, а не с тобой.

— Ты глупый мотылек, ты не понимаешь, куда тянешься! Ты оранжерейный цветок, не знающий жизни. Ты живешь в каком-то своем мире, вычищенном, вылизанном до блеска. И сейчас я для тебя забавное приключение — обогреть, отогреть, приручить и посмотреть, что из этого получится. Так я тебе заранее говорю: ничего хорошего не получится, Лик, результат тебе не понравится. Я никогда не стану таким, как твой Руслан. Я не стану богатым, добрым, готовым обнять весь этот чертов мир человеком — я останусь злым и недовольным отшельником, мечтающим спиться и не думать ни о чем, не вспоминать.

— Власов, замолчи!

— Лик, я восемь лет отсидел, восемь лет не жил — выживал. Пусть я никого не убивал и не насиловал, но восемь лет я провел рядом с теми, кто убивал и насиловал. День за днем я только и делал, что пытался выжить. День за днем во мне копилась ненависть к тем, кто меня туда засунул. Да, ты не виновата ни в чем. Но такое не проходит и не забывается, это отпечаток на всю жизнь, его не стереть. Лик, услышь меня! Я уголовник, я воспитан тюрьмой. Я ненавижу людей только за то, что они улыбаются, а я теперь не могу. Я ненавижу тех, у кого есть деньги — не потому что завидую, а потому что боюсь, как побитая собака, таких людей, боюсь этот мир, где все продается и покупается. Я ненавижу женщин, потому что любая из вас для меня — источник зла. И от тебя я всегда буду ждать подвоха, и не дай Бог, ты дашь мне повод усомниться в тебе — все дерьмо, взлелеянное на зоне, обрушится на тебя, Лика!

— Я не дам тебе повода думать обо мне плохо.

— Ты можешь быть святой, но что решат черти в моей голове, я не знаю. Я не верю людям. И не верю в сопливые чувства. И уж тем более, не верю в радужные перспективы, что ты от всего этого дерьма меня избавишь. Я знаю, я ненормальный. Нравственный инвалид, калека, и другим уже не буду.

Она не верила ему. Она свято верила, что все плохое должно заканчиваться хорошим, как в добрых сказках, где злодеи сполна получают по заслугам, колдовские чары спадают, а чудовища оказываются заколдованными принцами. Ни чудовищем, ни принцем Лика Макса не считала, но в том, что этот парень заслуживает куда больше, нежели поставить на своей жизни крест, она не сомневалась.

— Прекрати! — Лика подошла к Максу и крепко обняла, зарываясь пальцами в густых, жестких его волосах. — Ты сам загоняешь себя в угол. Ты не уголовник, не калека — ты будешь счастливым, ты сможешь. Надо жить, Макс! Жить!

— Как?

— Я не знаю, но мы что-нибудь придумаем, мы сможем, обещаю…

— Лик, уходи. Возвращайся к себе, оставь меня в покое. Я не причиню зла твоей семье, я забуду про вас — будем считать это благодарностью за то, что не бросила меня, но сейчас уходи, Лик. Уходи, не трави душу…

— Иди ты к черту, Власов! Я никуда от тебя не уйду — когда же ты это поймешь…

— Лик…

— Замолчи. Я до сегодняшнего дня была уверена, что ненавижу целоваться, и только здесь, с тобой, я поняла, что дело не в поцелуях, а в том, кого целуешь. Мне впервые в жизни хочется кого-то целовать. И не надо врать мне, что тебе было неприятно, что женщины тебя не интересуют — ты сам тоже этого хотел, ты тоже тянешься ко мне… У тебя штаны топорщатся — это избыток равнодушия выпирает? Ты же хочешь, чтобы я осталась… А я влюбилась, Макс, впервые в жизни. Власов, я прошу тебя, дай мне шанс. Я вытащу тебя, я не предам… Поверь мне, Макс.

Макс молча слушал Ликины откровения. Как бы он хотел ей верить… Но слишком много предательства за спиной, слишком много боли пережито. Глупый мотылек не понимает, что при всем желании не хватит ей сил вынести эту ношу, да и надо ли? Но не докажешь ведь.

— Лик, хорошие девочки не должны влюбляться в уголовников.

— Хорошие девочки не всегда делают то, что должны.

— Заноза ты в моей несчастной заднице, — тихо вздохнул он, легонько обнимая Лику за бедра.

— Большая?

— Терпеть можно, — усмехнулся Макс и уже уверенней прижал к себе девушку.

Что ж, пусть все идет своим чередом.

Глава 14

Прохладный ветерок залетал на открытую террасу летнего кафе, теребил лепестки подвядших цветов в мутных стеклянных сосудах и рвался к листовкам-меню, норовя утащить их и разбросать потом по тротуарам. Чашка остывшего кофе сиротливо стояла перед Максом — и зачем только заказывал? Откинувшись на спинку стула, парень докуривал пятую сигарету, задумчиво разглядывая прохожих сквозь темные, почти черные, стекла очков.

Прошло три дня с того вечера в ванной. Лика расцвела, повеселела, и рядом с ней Макс даже начинал верить, что сможет стать прежним. А почему нет-то? Разве сделал он кому-то что-то плохое? Разве не заслуживает нормальной человеческой жизни? Как ни странно, рядом с Ликой Горской желание жить только крепло. Но почему она? Злая ирония судьбы: одна убила — другая, с лицом первой, дает силы жить. И, казалось бы, радоваться надо — жизнь-то вот-вот наладится! Почему же гложет что-то, не дает покоя? Как-то слишком просто все и подозрительно гладко: Каринка, главная виновница всех бед, мертва, Сажинским Горский занимается, а Ликина мать даже не возмущается, что любимая дочь у него живет, рискуя потерять хорошего жениха.

Еще недавно ему хотелось убивать, крушить все вокруг, а сегодня вдруг захотелось жить, да еще и рядом с женщиной. Но можно ли верить самой Лике? Вот что ее, дочь не самых бедных в городе людей, так держит рядом с ним? Правда, влюбилась? Абсурд. И он не настолько наивен, чтоб в это поверить. Иллюзия. И хорошо, если для нее самой это иллюзия, а не расчет… Он никогда не считал себя последней сволочью на земле, но прекрасно понимал, что далек от идеала женщин, и тем более, таких, как Лика. Работы нет, образования нет, деньги матери тоже не бесконечны, а по меркам Горских и эти деньги — крохи, пыль, карманные расходы. Зато статья есть за спиной, злость и обида. Он никогда не сможет делать Лике дорогие подарки, никогда не увезет ее куда-нибудь на острова, звезду с неба не снимет и весь мир к ее ногам не положит — она же должна это понимать? Как еще его не стыдится только — чудо! Она же должна понимать, что ничего между ними быть не может. Тогда зачем все это? Зачем приручает, зачем настырно под кожу лезет? Ответ напрашивался один: семья. Она за семью боится. Она собой вину Каринкину искупить хочет. Надеется, что если приручит, то у него рука не поднимется зло им причинить. Так сказал же, не тронет — не поверила? Ну да, на ее месте он тоже не поверил бы.

— Опа! Привет! — сквозь терзающий поток мыслей прорвался незнакомый мужской голос.

Макс обернулся: в сторону его столика уверенным шагом, словно к старому знакомому, направлялся паренек с букетом нежно-розовых цветов. Грабитель цветочного магазина показался Максу смутно знакомым, и пришлось знатно напрячься, чтоб опознать непрошенного гостя, норовящего нарушить хрупкую минуту покоя. Впрочем, опознать не получилось.

— Можно? — кивнув на свободное место за столиком, спросил незнакомец, и, не дожидаясь разрешения, плюхнулся на стул. — Как голова? Обошлось?

Макс на секунду напрягся от неожиданного вопроса, а потом вспомнил и недавний вечер в компании отморозков, и своего случайного спасителя, материализовавшегося сейчас в этом улыбчивом лице напротив. Радость эта, правда, напрягала еще больше, особенно, вкупе с обтягивающими штанишками. Уж не из этих ли, «с голубым отливом»?

— Жить буду, — процедил Макс.

— А чего тогда кислый такой? Выпьем?

— Есть повод?

Похоже, желание или нежелание Макса выпивать и делить покой с посторонними никого здесь не волнует — шустрый паренек уже звал официантку.

— А меня сегодня, похоже, девушка бросила, — скривился незнакомец, кивая на букет. — Ну и черт с ней. Знаешь, я даже рад, как говорится, что ни делается — все к лучшему. Но выпить надо… Составишь компанию?

«Не голубой», — успокоился Макс и, смягчившись, вежливо отказался.

— Антон, — потянулась к нему рука неугомонного незнакомца, спеша исправить статус хозяина.

— Макс, — нехотя Власов все-таки протянул руку в ответ.

— Ждешь кого-то? Я не помешал?

— Да нет, зашел кофе выпить.

Новоиспеченный знакомый недоверчиво покосился на уже холодную чашку нетронутого кофе.

— Он здесь и, правда, отвратительный, — кивнул Антон, по-своему расценив равнодушие Макса к напитку. — Зато готовят здесь вкусно! Хотел девушку накормить, но, видно, не судьба…

Нежно-розовый букет все с той же миловидной улыбкой был торжественно вручен подошедшей официантке.

— Да бери! Хоть тебя пусть порадует, — приговаривал Антон смутившейся девушке. — И принеси коньячку.

— Все бабы — зло! — уверял новый знакомый.

Макс заказал себе еще кофе и теперь цедил, выслушивая душещипательную историю о коварных девах. Оказалось, зазнобушку, не явившуюся сегодня на свидание, Антошка нашел себе неделю назад, пожелав с ее помощью исцелить истерзанное жестокой женушкой горячее сердце. Женушка-то той еще заразой оказалась! Пока он, бедный, работал день и ночь, на моря ей зарабатывая, коварная дева, заскучав, хвостом вильнула да нашла ему замену — вот же ж тварь какая! И теперь он одинокий, молодой да красивый, не знает, где веру в людей взять, где лаской отогреться и приют горячему сердцу, жаждущему любви, отыскать. А тут еще зазноба эта новая не явилась на свидание, бросила бедолагу…

Макс слушал россказни вполуха, но и этого хватило с головой, чтоб лишний раз усомниться в Лике. Уж если этого пижона улыбчивого бабы бросают, то что говорить о нем, Максе? Кому он-то нужен? Горской? Ха-ха-ха… Она даже Руслана своего холеного бросить готова, а от него, Власова, и подавно сбежит, как наиграется. Только вот пока уйти она надумает, он к ней прикипеть успеет.

Как-то совсем некстати зазвонил телефон. Звонила Лика… Макс не ответил, сбросил вызов — потом перезвонит.

— Твоя? — успев заметить женское имя на дисплее, поинтересовался Антон.

«Моя ли?» И все же, не желая вдаваться в подробности собственных злоключений, Макс неохотно согласился:

— Моя.

— А что не ответил? Тоже дрянь?

— Да нет. Пока ни в чем плохом замечена не была.

— Ну да, было б на них заранее написано, было б здорово…

Макс только усмехнулся в ответ: да, было б здорово. Но таблички с предупреждением они с собой, увы, не носят, а даром видеть людей насквозь Власов не обладает. А идея-то неплоха: знал бы наверняка, что Лику рядом держит — куда б проще было жить… Даже если это что-то принесло б разочарование — все равно легче было б. Прогнал бы — и все дела. Не стал бы дожидаться, пока в очередной раз раздерут ему в клочья душу, на которой и места-то живого уже не осталось. А заранее выгнать рука не поднимается — видать, где-то есть еще в душе живой кусочек, и лелеет он надежду, что на свете этом и для него местечко тепленькое есть. Как разобраться только, кто она, Лика? Очередное разочарование или шанс стать прежним?

Новый знакомый оказался на редкость говорливым — без передышки рассказывал что-то, то ухмылялся собственным словам, и смазливое лицо его тогда делалось несколько комично-трагическим, то вдруг смеялся непонятно чему, являя миру веселого шута. Макс не вникал в суть речей парнишки — задумчиво смотрел на холеную Антошкину мордашку, наверняка не одну девушку охмурившую… Вспомнил такое же лощенное, смазливое лицо Ликиного жениха на фотографии, вспомнил и Сажинского, с которым когда-то крутила Каринка… Все они одного поля ягодки — холеные, лощеные, как из телевизора… С деньгами и особым шармом, порожденным безусловной уверенностью в себе. Даже не пришедшая на свидание девушка, судя по всему, не сильно огорчила этого Антона. А зачем ему страдать? Он по улице пройдется — десяток новых соберет. И что только девчонки находят в таких? Мордашки? Деньги? Обещание красивой жизни? Впрочем, какие девушки, такие и парни — ни те, ни другие жалости не вызывают. И снова мысли вернулись к Лике — Макс смотрел на Антошку и вдруг подумал, а что если…

— Можешь за моей девушкой поухаживать? — спросил Власов, перебивая очередную байку.

— В смысле? — вмиг посерьезнел парень, нахмурился и, кажется, даже чуточку обиделся. — За кого ты меня принимаешь?

— За парня, который должен нравиться девушкам. Проверить ее хочу. За эту маленькую услугу заплачу, сколько скажешь.

Внимательный вопрошающий взгляд устремился в спрятанные за темными стеклами глаза Макса.

— Слушай, Макс, — поморщился Антон, — ты не по адресу. Говорю ж, от меня девушки быстро сбегают…

— Мне неважно, как быстро она сбежит от тебя — мне важно знать, побежит ли она к тебе.

Антон потянулся за коньяком.

— Ты хочешь, чтобы я затащил ее в постель?

— Нет. Тронешь ее — ноги переломаю. Просто недельку походишь за ней, если уломаешь зайти к тебе в гости на чашку кофе — будет достаточно.

Антон Стрелков залпом осушил бокал. «Ну Олег, ну удружил… Куда ты втянул меня? Этот же ноги и, правда, перебьет», — возмущался про себя Антон, играя перед Власовым все того же добродушного, ничего не знающего и не понимающего простачка.

Впрочем, Макс его внимательный взгляд расценил по-своему: разумеется, парню есть над чем подумать; Власов понимал, что предложение его довольно своеобразно, особенно учитывая, что они едва знакомы. Но где он еще найдет столь подходящую кандидатуру для проверки Ликиной искренности? Молодой, смазливый, наверняка, не бедный… Улыбается вон как! Макс так не умеет. На Руслана ее надежды мало — черт их знает, что у них за отношения… С чего он, Макс, решил, что Лика из-за него жениха своего бросить хочет? А Антошка симпатичный, приятный — улыбнется, лапши на уши навесит и готово! Если Макс ей в тягость, если только холодный расчет, страх за семью держит рядом с ним, то Лика должна купиться… Хотя бы, чтобы просто отдохнуть от непосильной ноши, взваленной на плечи, в более приятной и куда более подходящей ей компании. Не самый, конечно, красивый поступок вот так подсовывать девушку постороннему человеку, но, в конце-то концов, на маньяка Антошка не похож, и от Лики не убудет, если выпьет чашечку кофе с ним — зато для Власова все станет на свои места, как только уйдут в небытие ненужные иллюзии.

— Запиши мой номер, — кивнул Макс. — Надумаешь — позвони, обсудим детали.

***

— Твой Власов псих! — заявил взбудораженный Антон, подсаживаясь за столик Сажинского.

С Олегом Сажинским они встретились только под вечер все в том же кафе напротив театра. С момента встречи с Власовым прошло уже несколько часов, но Антона до сих пор трясло от его предложения. Вроде бы ничего криминального ему не предложили, но несчастную девушку уже заранее жаль — вот угораздило ее связаться с уголовником! Артист спешил на встречу с Олегом, жаждя одного: оповестить друга, что все, их игры в шпионов закончены, и ни за какие коврижки добропорядочная будущая звезда подмостков не будет участвовать в подобных сомнительных мероприятиях. Пусть Олежка сам, если хочет, разбирается со своим дружком-уголовником — Антон же в этом участвовать отказывается!

— Ты чего взбеленился? — спокойно спросил Олег, глядя на мечущегося друга.

— Вот что, Олег, ты меня не втягивай ни во что, мне скандалы и сомнительная репутация даром не нужны.

— Скандалы, между прочим, скорее сделают тебя знаменитостью, чем «принеси-подай» в твоем театре, — резонно заметил Сажинский, не сдержав усмешки. — Рассказывай, что случилось? С Власовым, я смотрю, знакомство успешно состоялось?

— Да пошел твой Власов знаешь куда? Еще один «работодатель» хренов…

— А конкретней можно?

— Можно. Он предложил мне за девушкой его поухаживать! Проверить он ее хочет! Олег, вот скажи, я что, похож на человека…

Возмущения Антона интересовали Олега в последнюю очередь — он больше не слушал. Откинувшись на спинку кожаного дивана, он думал только об одном: «Значит, Власов обзавелся девушкой… Неужели Горская?»

— Как зовут девушку, знаешь? — перебил Олег возмущения друга.

— Олег, да плевать мне, как ее зовут!

— Как зовут девушку, знаешь? — повысив тон, повторил вопрос Сажинский.

— Да откуда мне знать? Он имя не называл. Хотя, — Антон притих, нахмурился, пытаясь что-то вспомнить… — У него телефон звонил — я так понял, что она как раз была. На дисплее высветилось: «Лика».

— Черт!

Спокойный, равнодушный к возмущениям друга Сажинский вдруг громко выругался и со всей дури ударил ладонью по столу. Антон тут же притих, с любопытством глядя на Олега — возмущался тот явно не из-за поступка Власова. Сажинский зол.

— Ты чего? — осторожно спросил Антон.

«Ничего. Вот как так, а? Ну что он этим Горским, медом намазан? Или они ему? Неужели Власов до сих пор не усвоил простейший урок: Горские не для него! А они спелись, значит, голуби… Лика ему уже девушкой стать успела… Черт, ну ей-то что нужно от этого уголовника? У нее же жених был! Они ж с Власовым ненавидеть друг друга должны! Или она знает, что он не виноват был? Пожалела? А он, значит, не доверяет ей, проверить хочет… Ну хоть что-то ты, Максик, правильно делаешь! Ничего, будет тебе проверочка! Такая проверочка — закачаешься! Ищите, как говорится, и обрящете…»

— До чего вы договорились? — вместо ответа спросил Сажинский. — Когда ты должен с Ликой встретиться?

— Олег, ты меня вообще слушал? — нахмурился Антон. — Я тебе вроде русским языком объяснил, я с Власовым больше дел ни имею, и договариваться с ним, никого проверять не буду. Надо тебе — сам проверяй.

— Ты мне тут хвостом не виляй. Взялся за дело — доводи до конца и не ной, как маленький. От тебя ничего сверхъестественного не требуется, а то, что Власов девчонку проверить хочет, вполне логично — из-за прошлой он уже отсидел.

— Олег, я не буду в этом участвовать. Мне Власов твой поперек горла стоит — не хватает только девки еще этой. Ты ее, кстати, что, знаешь? Чего глазьями сверкаешь?

— Ты ее тоже знаешь. Помнишь официанточку, с которой все просил тебя познакомить? Ну вот радуйся, сама к тебе в руки плывет.

— Так это она с Власовым?!

— Она. Так что истерики свои для зрителей оставь — они расчувствуются, а мне твои вопли не нужны. Рассказывай, что ты должен делать? В постель ее затащить, чтоб поверил?

— Да нет, на кофе домой пригласить… Но я Власову не обещал ничего, он номер оставил, если надумаю…

— Всего-то на кофе? И из-за этого все сопли?

— Это не сопли, — насупился Антон. — Олег, ты понимаешь, что это нехорошо? Неправильно…

— Когда ты на Макса шпану в подворотне натравливал, тебя такие мелочи не волновали.

— Ну целы ж все…

— Ну вот и здесь все целы останутся. Он тебе еще спасибо скажет, когда девчонку обличишь.

— Может, и не обличу. Вдруг она верная, — усмехнулся Антон.

— Это уже не твоя забота, не надо никого обличать. Давай, звони Максу и договаривайся.

Глава 15

Срок «эксперимента» подходил к концу. У Антона всего неделя, за которую он должен Горскую заманить к себе в квартиру, в доказательство сделать снимок Лики на своей кухне и прислать Максу. Если что-то пойдет не так — не удастся завязать с Ликой знакомство или что-то помешает планам — Антон должен был отзвониться. Во всех других случаях решено действовать молча — не хотелось Максу, чтоб из-за случайного звонка или подслушанного разговора Лика что-то заподозрила.

Результат этого эксперимента Макс ждал с любопытством. Не было страха — была готовность увидеть Горскую на чужой кухне. И все-таки, Антон не звонил и доказательств Ликиной легкомысленности Макс до сих пор не получил — не хватило пяти дней парню, чтобы заманить Горскую к себе в квартиру. Осталось выждать еще два дня, и если Лика устоит перед напором, значит… Значит, есть надежда. Значит, можно рискнуть и поверить в ее искренность. И чем ближе становился конец недельного срока, чем дольше молчал телефон, тем больше Максу хотелось верить, что Лика не врет ему и не притворяется.

В том, что Антон каждый день «окучивает» ее, Власов не сомневался. Шансов встретиться с ней — море! Лика дома не сидит: то к матери ездила, то по магазинам ей надо, даже с подругой один раз встретилась — шансов пересечься с ней у Антона предостаточно, да и отзвонился бы уже сто раз, предупредил бы, если б что-то не складывалось. Они уже знакомы — Макс уверен. А вот молчание самой Лики немного напрягает. Пусть она и стойко выдерживает проверку, но почему о том, что к ней клеится какой-то непонятный тип, она до сих пор не обмолвилась ему, Максу? Самонадеянно считает, что это только ее проблема? Боится признаться? Или вообще не придала значения назойливому ухажеру?

***

Выходной день, суббота. Шестой день недели и шестой день эксперимента. Лика собралась пройтись по магазинам; на предложение составить ей компанию Макс лишь отмахнулся.

— Ладно. Я быстренько, туда и обратно.

Перед уходом Лика подошла и крепко обняла парня за шею. Макс подпускал к себе — не целовал, не обнимал в ответ, но уже не отталкивал, и Лика верила, что с каждым таким объятием капелька тепла от нее передается ему — как знать, может, однажды тепла этого хватит, чтоб растопить сердце ледяного ее принца…

Лика ушла. Захлопнулась за ней дверь, оставляя Макса одного в опустевшей квартире. Так подмывало позвонить теперь Антону и узнать подробности их с Ликой встреч… Но он, быть может, сейчас где-то рядом ждет девушку, и звонок помешает. Поэтому надо ждать. Надо просто ждать.

***

Антон Стрелков наслаждался чаем и румяными тостами с толстым слоем сливочного масла, когда в его квартире раздался звонок.

— Да иду! — дожевывая бутерброд, крикнул парень в сторону входной двери.

И хорошо, что дожевал, потому что такой подлянки от своего друга он не ожидал.

— Олег, это что?!

Та самая официанточка, с которой он так хотел еще недавно познакомиться, та девушка, чье фото скинул ему Власов, в эту минуту лежала на руках Сажинского безвольным телом в чуть задравшемся коротеньком платьице. Вблизи она еще красивей, и радоваться бы — теперь она здесь, у него дома! Только вот сейчас этот факт скорей пугал. Что задумал Сажинский? Что он сделал с ней? И, черт возьми, его, кажется, все-таки втягивают в неприятности.

— Дверь закрой и не кудахтай.

Не дожидаясь приглашения, Сажинский с Ликой на руках оттолкнул хозяина квартиры и направился прямиком к нему в спальню.

— Олег, что с ней?

— Ничего, спит она. Снотворное — не паникуй, цела останется. Тащи телефон, будем Власову кино снимать.

В том, что девушка останется цела, Антон уже сомневался, глядя, с какой маниакальной решительностью Олег принялся снимать с нее платье.

— Эээ, ты что делаешь? Ты меня решил перед Власовым подставить? Он просил только на кофе ее заманить, — опешил парень. — Власов сказал, ноги оторвет, если трону ее…

— Не оторвет — свобода ему дороже. Тащи телефон и раздевайся.

— Олег, да ты спятил? Оставь ее в покое!

— Хватить истерить. Раздевайся, я сказал!

Сажинский всего на мгновенье обернулся, но Антону хватило, чтобы понять, что друга своего он совсем не знает. Он не знает этого Олега — с холодным блеском в глазах, с какой-то дикой, злой одержимостью. Это не тот человек, с которым всегда легко можно было проводить время, напиваться, пускаться во все тяжкие, а потом страдать от мучительной головной боли, из одной кружки запивая таблетки. Это не тот человек, которому можно было звонить среди ночи, ныть и не бояться, что тебя пошлют. Это даже не тот человек, который чуть больше недели назад пришел к нему со странной просьбой втереться в доверие к Власову. Это даже не тот человек, который несколько дней назад заставил его звонить Власову и соглашаться на гнусное предложение. Человек, в эту минуту склонившийся над беззащитной девушкой, походил на маньяка куда больше, чем сам Власов; вот только непонятно, кому он сейчас мстить собирается: дорогому своему дружку Максу, Лике или же вовсе ему, Антону.

— Олег, не трогай ее, — все еще пытался заступиться Антон за спящую девушку. — Она-то тебе что сделала?

— Ты раздеваться будешь? Или тебя тоже мне раздеть? Антох, не зли, а?

И лучше действительно его сейчас не злить — как минимум, можно схлопотать по физиономии, что крайне нежелательно для человека, которого лицо кормит во всех смыслах этого слова. Нехотя, Антон потянулся к джинсам.

— Ты всегда в трусах девок трахаешь? — недовольно спросил Олег, оглядывая худощавую жмущуюся фигуру рядом с кроватью.

— Я не собираюсь никого «трахать», — процедил Антон.

— Успокойся, никто тебя не заставляет, — усмехнулся Сажинский, стягивая с девушки остатки белья. — Ты ж актер у нас? Ну вот побудешь сегодня порноактером. Снимай свои труселя и ложись — вон какую красоту я тебе сегодня притащил!

Щелк, щелк, щелк…

— Руку выше, лицо ей не закрывай, — командовал Сажинский, ища ракурсы поинтересней.

***

Шлеп, шлеп, шлеп… Падали оповещения в телефоне Власова. Несколько снимков и сообщение: «Твоя девушка такая же дрянь. Прости». Макс пролистал фото: Лика сверху — она похожа на распластанного лягушонка… Лика под ним — волосы рассыпаны по подушке, запястья зажаты в мужских руках, глаза закрыты… А здесь он ее целует, и она, кажется, отвечает. А здесь…

Власов был готов к тому, что у Антона все получится. Но рука все же дрогнула, перелистывая снимки, о которых они не договаривались. Он, кажется, обещал переломать ему ноги, если тронет ее… Только какая теперь разница? Факт остается фактом: Лика такая же дрянь. Мелкая, расчетливая дрянь, змеей хотевшая пролезть под кожу — хорошо, что не успела. Только все равно хреново теперь, будто дали оплеуху и не дали ответить. Будто опять предали, обманули. Будто опять в дерьме искупали и обтекать оставили.

Макс отложил телефон, плюхнулся в кресло и прикрыл глаза. Сейчас его волновал только один вопрос: выставить ее из своей квартиры уже сегодня или, пока не прояснится ситуация с Сажинским, сделать вид, что ничего не знает?

***

— Что, понравилось? — усмехнулся Олег, отправляя с телефона Артиста последний снимок. — Все, слезай с нее.

В любой другой ситуации Антону бы понравилось — сейчас же, глядя на лишенную возможности сопротивляться девушку, ему казалось, что поглумился Сажинский не столько над ней с Власовым, сколько над ним самим. Антон перекатился на другую сторону кровати и уселся на край, не желая больше видеть ни эту девушку, ни своего друга, теперь уже бывшего.

— Ну ты обидься еще, — недовольно пробубнил Сажинский за спиной. — Святой нашелся?

— Подонком себя никогда не считал. Ты хоть понимаешь, что подставил меня?

— Чем это?

— Издеваешься? Твой Власов меня теперь убьет.

— Во-первых, он не мой. Во-вторых, из-за чего? Из-за нее, что ли? — кивая на Лику, спросил Олег. — Успокойся, он даже не перезванивает. Не суйся к нему — и по морде не схлопочешь. А остынет, так вообще благодарность тебе выпишет, что красавицу его разоблачил.

— Она не виновата ни в чем. С ней-то ты за что так?

— С ней ни за что. Не с тем связалась. Бывает.

— Присмотрел для себя, а Власов увел? — усмехнулся Антон. — Тебе стоит поучиться достойно проигрывать.

— А тебе стоит поучиться не лезть с советами, когда не просят.

— Что дальше делать собираешься?

— Ничего. Деньги тебе переведут в течение дня.

— Иди ты со своими деньгами знаешь куда?

— Не знаю. А ты валерьяночки попил бы — нервный сильно стал…

Кровать за спиной Антона прогнулась — Сажинский натягивал на Лику платье.

— Девчонку оставь в покое, — чуть обернувшись, проговорил Антон. — Проснется — отправлю домой.

— На нары захотел?

— За что? Я ее не насиловал.

— Ага… Власову будешь это доказывать и Горскому. С последним точно будет сложно договориться.

— При чем здесь Горский? — напрягся Антон.

— При том, что ты только что лапал его бесценную дочь.

— Что?!

— Что слышал.

— Олег, ты шутишь?

— Не до шуток, извини.

— Ты уложил в мою постель дочку Горского и даже не сказал? Да ты совсем спятил?!

— Не истери, — одернул тут же Олег. — Ты же Власову адрес не оставлял?

— Нет.

— Ну вот и хорошо. Сиди теперь и не высовывайся. Если Власов позвонит, не отвечай. Надеюсь, ты понимаешь, что молчать в твоих же интересах. Твою моську я не фотографировал, а по заднице тебя никто не опознает. Лика о тебе не знает, так что от нее претензий не будет. Фотографии с телефона советую удалить как налюбуешься — Власов ничего не докажет, даже если захочет, так что кроме его кулаков тебе бояться нечего. Да и он через пару дней остынет.

— Олег, какая же ты сволочь… Я от тебя такого не ожидал.

— Ну прости, я не в ответе за чужие ожидания. Все, мы ушли, — подхватив Лику на руки, заявил Сажинский.

— Куда ты ее потащил?

— Тебя это уже не касается. Забудь о ней, если не хочешь проблем с куда более серьезными людьми, чем Власов. Да, и еще… Если вздумаешь обо мне что-нибудь ляпнуть, имей в виду, что у меня есть железное алиби, а у тебя — нет.

Хлопнула дверь, и тишина воцарилась в квартире. Только не та тишина, которая баюкает покоем.

Так мерзко, так гадко Антону не было давно — и угораздило ж так вляпаться! И зачем только согласился? Сейчас, оборачиваясь назад, Антон не мог понять, на какую такую волшебную кнопочку нажал Сажинский, чтобы заставить его плясать под свою дудку. Не иначе как Олежка приемам гипноза обучился — другого объяснения своей слепоте Антон просто не видит.

Парень забрался с ногами на смятую постель и потянулся к тумбочке за сигаретами. Что дальше ему делать, он не представлял. А под ладонь угодил клочок черной кружевной ткани — одевая Лику, Олег не заморочился вернуть девушке белье, и теперь этот маленький интимный предмет женского гардероба каленым железом обжигал ладонь, вновь и вновь возвращая в те минуты, когда беззащитная девушка лежала под ним, ничего не зная, ни о чем не подозревая. Просто спала… Вот просто интересно, а сейчас-то куда Олег ее потащил? Домой вернет? Власову? «Не с тем связалась», — обмолвился Сажинский. Уж не для себя ли девчонку присмотрел?

«Черт!» — обожгла мимолетная догадка. — «А если он…» Антон нервно теребил сигарету, не замечая, как пепел сыплется на простыню. А ведь для девушки, приключения, похоже, не закончились. И будет Олежка, как всегда, в мармеладе, потому что случись с ней что, ноги ломать будут ему, Антону; он даже оправдаться не сможет — он договаривался с Власовым, он тискал девушку, и это с его телефона улетели Максу фотографии…

Глупо звонить Сажинскому и просить не трогать девушку — в советчиках Олег никогда не нуждался. Сидеть и ждать, надеяться на благородство этого комбинатора — так можно и Власова дождаться, и, чего доброго, самого Горского. Антон затушил сигарету и потянулся к телефону.

— Я обещал тебе ноги переломать? — раздался в трубке спокойный голос после первого же вызова. Власов не кричал, не возмущался и не рвался исполнять обещанные угрозы — только в голосе его чуть больше льда стало.

— Успеешь, — проговорил Антон, не узнавая собственный голос. — Власов, просто выслушай меня. Она ни в чем не виновата, фото — постановка, Лика была под снотворным и вообще не в курсе, что произошло. Тебе она не изменяла, ко мне домой не приходила, и здесь у нас с ней тоже ничего не было, если тебе это важно. Это все… Сажинский. Сейчас она у него, — выпалил Антон.

На том конце связи молчали. Антону показалось, что связь оборвалась, или, что еще хуже, Власов просто бросил трубку, не желая ничего больше слушать — парень посмотрел на дисплей, но таймер послушно отсчитывал время разговора. Власов был на связи, но молчал.

— Власов? — выкрикнул, не выдержав, Антон. — Черт тебя подери, ты меня слышишь?

Молчание продолжалось. Очередная сигарета в руках парня оказалась распотрошена в клочья.

— Откуда ты знаешь Сажинского? — после долгой паузы, наконец, раздался все такой же холодный, спокойный голос Макса.

— Ты уверен, что хочешь сейчас об этом говорить? Он мой друг. Был до сегодняшнего дня. Черт, Власов, это была его идея — я должен был втереться к тебе в доверие. Зачем — не знаю. Зачем ему девушка — тоже не знаю. Идея с фото — его. А теперь он забрал ее… Он что-то задумал. Можешь переломать мне ноги — я знаю, заслужил…

— Где он? — перебил Макс.

— Без понятия.

Но если задумал что-то нехорошее, то домой к себе он вряд ли ее потащит — там Лерка, да и опасно все-таки через весь город везти дочь Горского… Может, в гостиницу к себе поехал? И близко, и слова никто поперек ему не скажет…

— Может, в гостинице, — добавил Антон. — Они только что уехали…

— Понял. Ты мне на глаза не попадайся, ладно? А то ноги я тебе все-таки переломаю, — выплюнул Макс.

***

Лика пришла в себя на кожаном диване в знакомом просторном помещении — как всегда, здесь пахло деревом и дорогими сигаретами. Запах она помнила, помещение знала, но вот что она здесь делает, оставалось загадкой. Лика зашевелилась, желая стряхнуть с разомлевшего тела тягучий ватный морок, приковавший ее к чужому кожаному дивану — в ответ на ее шевеление где-то рядом крутанулось со скрипом кресло, а еще через мгновенье послышались шаги. Некто шел в ее сторону. Спустя пару секунд перед диваном показались светлые брюки — ее бывший шеф любил носить такие. Лика подняла глаза на подошедшего и тут же наткнулась на обнаженный мужской торс.

— Проснулась? — с легкой ухмылкой на губах спросил Сажинский, уловив затуманенный взгляд еще не до конца пришедшей в себя девушки.

— Какого черта я здесь делаю? — спросила Лика, приподнимаясь.

Память не очень щедра с ней: помнит, как утром вышла от Макса, пошла к машине… А потом пустота. Дыра беспамятства. И как бы Лика ни силилась вспомнить хоть что-то, что могло привести ее сюда, к возможному убийце сестры, ничего не получилось — ее похитили? До своей машины, судя по всему, она так и не дошла.

Лика уселась — Сажинский присел перед ней на корточки, давая возможность получше себя разглядеть. Конечно, ему было бы проще избавиться от Лики до того, как она проснулась — она бы и не поняла, что случилось, а он лишний раз не рисковал бы. Но мог ли он отпустить ее, так и не выяснив, какие у нее отношения с Власовым и что им всем известно про Каринку?

Ее вопрос остался без ответа, и тишина, воцарившаяся в кабинете, откровенно напрягала и даже пугала. Сажинский нетрезв, и наглость в глазах, которую раньше она не замечала, прятать от нее сегодня не спешил. Мутный взгляд бессовестно заскользил по телу девушки — Лика заметно поежилась и оттянула платье к прижатым коленкам. Сажинского жест, кажется, позабавил.

— Зачем ты притащил меня сюда? — прерывая бесстыжее разглядывание, спросила Лика. — Имей в виду, за тобой следят. Хоть пальцем меня тронешь — окажешься за решеткой.

Угроза, кажется, не подействовала. Сажинский внимательно выслушал Лику и гаденько улыбнулся, чуть щуря полупьяные глазенки:

— Это ты про тех идиотов твоего папочки, что трутся у меня на парковке? Сочувствую. Они не знают, что ты здесь. Я тебе больше скажу, они уверены, что я с утра отсюда не выходил — так что у меня железное алиби, могу делать с тобой что угодно.

— Ты сядешь, я обещаю тебе. Как минимум, за похищение статью ты себе уже заработал. И за Каринку сядешь.

— Ну а при чем здесь Каринка?

— При том. Это ты заделал ей ребенка, это из-за тебя Макс сел в тюрьму. И знаешь, мой отец уже в курсе.

— Ммм, — протянул Сажинский, ничуть не смутившись обвинениям. — Раскопали, значит? Ну молодцы. И что дальше? Ты что, думаешь, меня посадят за то, что я спал с Каринкой? Лик, не смеши.

— Тебя посадят за то, что ты убил ее, — выпалила Лика и… тут же пожалела.

Улыбка с губ Сажинского исчезла. Исчезла наглость в глазах… И пусть доказательств его вины у Горских до сих пор не появилось, сейчас, глядя в ледяные, вмиг потемневшие глаза напротив, Лика понимала, что попала в самое, что называется, яблочко. Это был не несчастный случай, не совпадение — ее завравшуюся сестру хладнокровно убили, испугавшись, что правда выплывет наружу. Олег внимательно смотрел на Лику, и она почувствовала, как именно сейчас, в эту минуту, в голове его рождается, нет, не страх разоблачения, а план, как навсегда закрыть ей рот.

— Что, меня тоже убьешь теперь? — глухо спросила Лика, стараясь не выдать страха. — Это ничего не изменит. Сядешь и за нее, и за меня.

— Ошибаешься. Вы ничего не докажете.

— За что ты с ней так? Она же ребенка твоего носила…

— Вы ничего не докажете, — повторил Сажинский. — Не знаю я никакую Каринку и не знал никогда. А вот ты, девочка, приговор себе подписала. И не надо меня пугать — сидеть за тебя будет Власов. У меня алиби есть, а у Власова — мотив. Он, кстати, сейчас очень зол на тебя, ты его разочаровала.

— У Власова нет мотива, и все знают, что он меня не тронет.

— Посмотрим. Он сегодня получил очень занятные фотографии — теперь он точно знает, дочерям Горского верить нельзя. Хочешь, тебе тоже покажу? Ты фотогенична…

Не успела Лика и осознать сказанные Сажинским слова, а перед глазами появился дисплей телефона…

— Красиво, правда? — глядя на нее, побелевшую от увиденного, он улыбался и перелистывал пикантные фотографии. — Вот здесь ты особенно хороша! Думаю, Максу тоже понравилось. А потом он не справился с эмоциями и тебя прибил — как тебе такая версия? Между прочим, за идею можешь ему спасибо сказать. Он хотел тебя проверить и предложил помочь в этом постороннему парню. Жаль, не знал, что этот парень — мой друг. Ну да ладно, зато наш Максик впредь будет осмотрительней. Хотя, девушки ему теперь понадобятся не скоро… А может, вообще не понадобятся, если твой папочка не сможет удержать себя в руках — ты ведь у него теперь единственная дочь… Была. Жаль мужика. Вы хоть помириться с ним успели?

— Какая же ты тварь…

— Раздевайся.

— Что?

— Платье снимай, — повторил Сажинский, встал и потянулся к ремню на брюках. — У нас с тобой прям день воспоминаний случился — аж захотелось вернуться на восемь лет назад. Каринка была штучка заводная… Красивая, горячая… Маленькая ведьма. Уже тогда умела куда больше моих ровесниц. А ты? Ты такая же, Лик? Знаешь, как тяжело было смотреть на тебя все эти годы? Вспоминать Каринку… Хотеть… И не сметь прикоснуться, боясь, что сбежишь. Ну теперь-то бояться нечего. Жаль будет тебя убивать. Но ты сама виновата, не нужно было лезть куда не надо. Давай, снимай платье.

— Да пошел ты!

То, куда следовало ему пойти, тут же материализовалось перед взглядом Лики, покачиваясь в полной боевой готовности — без малейшего смущения Сажинский спустил штаны вместе с боксерами, отбросил ногой ставшую лишней одежду и шагнул к Лике, заставляя вжаться в спинку дивана.

— Не прикасайся ко мне! — завопила Лика.

— Как-то странно ты просишь о последнем в твоей жизни сексе. Расслабься, малышка, обещаю, я буду лучше Власова…

— Помогите! — закричала она, что есть силы, с трудом уворачиваясь от рук, пытающихся стянуть с нее платье.

— Кричи, кричи… Ты же знаешь, на моем этаже никого нет, даже охраны.

К сожалению, на третьем этаже этой чертовой гостиницы действительно никого нет — Сажинский частенько тащил девушек или сюда, в кабинет, или в свой личный номер, и потому даже секретаршу держал этажом ниже, чтоб никто не мешал. Зато здесь есть отдельная лестница к черному входу — Лику, видимо, сюда как раз именно по ней и притащили, а значит, ни одна душа в гостинице вообще не знает, что она здесь. Впрочем, даже если б кто-то знал, едва ли этот кто-то бросился бы ее спасать — однажды в этом она уже убедилась.

Без малейшего труда Сажинский стащил с Лики платье. Она больше не кричала, не плакала и даже не обратила внимания на отсутствие белья под своим платьем — только судорожно оглядывалась по сторонам в поисках спасения и корила себя за то, что, поддавшись обидам на отца, упустила важную деталь планировки гостиницы, недосказала… Вот что теперь ей делать? Окно выходит на парковку… Интересно, если разбить его — люди отца ее услышат? Или так и будут штаны протирать в своей машине, пока ее здесь насилуют и грозятся убить? Если только выберется отсюда, обязательно передаст папочке, что с такой охраной ему нужно по собственному дому с опаской передвигаться. Впрочем, шансы проверить компетентность отцовских бойцов таяли с каждой секундой — чтоб не вздумала упираться или разодрать напоследок физиономию, Сажинский уже стягивал ремнем ей руки за спиной, больно держа коленками ее бедра. Куда теперь сбежишь?

Запах недавно выпитого виски ударил в нос, заставляя Лику отвернуться. Желание испробовать эту девушку к Олегу пришло еще в квартире Антона: молодое красивое тело на чужих простынях, горячая фотоссесия, безропотная, податливая девушка с лицом бывшей пассии на его руках — как тут устоять? Только если до этого он побаивался трогать дочь Горского, то после разговора с ней на все стало наплевать. Ее обвинения застали его врасплох, он выдал себя, и оставлять ее в живых теперь нельзя — она поняла, что он виновен в Каринкиной смерти, а это уже серьезно. Гораздо серьезней того вскрывшегося факта, что ребенок у Карины был от него. Доказательств у них, конечно, нет и быть не может — слишком много времени прошло, все улики давно уничтожены, но Лика-то теперь точно знает, а, значит, уже завтра все станет известно и Горскому, а тому, как показал опыт, доказательства не нужны. «Жаль, Лика, жаль. Не зря говорят, молчание — золото, а в твоем случае — жизнь». Теперь же опечаленному смертью дочери Горскому будет не до него — это радует. Разъяренный папаша переключится на Макса — тоже хорошо, последний слишком много стал путаться под ногами. Надо только как-то Горскому дать верное направление, где искать «убийцу» его драгоценной дочери… Но об этом Олег подумает потом, когда закончит с приятным, а приятное вот оно, здесь — тепленькое, голенькое, в его руках испуганно озирается по сторонам и все еще на что-то надеется.

— Не надейся, сюда никто не придет, — шепнул Сажинский, разворачивая Лику к себе спиной.

Лика успела почувствовать, как ее нагнули, физически больно и морально неприятно, но вдруг раздался какой-то шум — через мгновенье тяжесть за спиной исчезла, и руки, державшие ее, отцепились. Лика тут же перевернулась, сжалась вся в комочек, безумным взглядом выхватив в двух шагах от себя знакомую фигуру во всем черном, что молча, не проронив ни слова, скинула Сажинского на пол.

Осознав, что ее спасут, Лика задрожала всем телом, едва сдерживая порыв расплакаться — Макс пришел за ней, Макс успел. Лика сползла с дивана на пол, не сводя глаз с Власова, еще не осознавая, не понимая, что путевку на тот свет ей выписал именно он. Своим недоверием, своим стремлением утвердиться в мысли, что все женщины — зло, исчадия ада… Это осознание придет чуть позже — сейчас же она смотрела на своего спасителя и почти не замечала отчаянных, перепуганных воплей Сажинского.

Конечно, Власов — не беззащитная девушка. С молчаливым хладнокровием Макс бил бывшего друга, а перед глазами в кровавой пелене пронеслись и Каринка, и мать, и зона, и раздетая Лика… Он бил, не щадя. Не думая, что зарабатывает себе новый срок. Не думая даже о том, что не для женских глаз то кровавое месиво, в которое превращался еще пять минут назад крепкий молодой парень. Первой в себя пришла Лика.

— Макс, остановись! — закричала она, когда Сажинский вдруг замолк и перестал реагировать на удары. — Максим, ты убьешь его! Пожалуйста, я прошу тебя, остановись!

Не судьба бывшего шефа и убийцы сестры волновала Лику — сейчас ее волновал только Власов: он убьет гада, и его опять посадят. Она, конечно, сделает все, чтобы дело замяли: она даст показания, будет до последнего защищать Макса… Но у него уже есть статья, а у Сажинского есть за спиной влиятельные люди.

— Максим! — надрываясь, звала Лика, пытаясь докричаться до парня.

Только докричишься ли? Казалось, Власов всю накопленную ненависть решил спустить на это уже покрывшееся кровоподтеками тело.

Наконец, он ее услышал. Тяжело дыша, он обернулся на Лику, потом посмотрел на Сажинского; подошел к последнему, склонился на телом, проверяя пульс — дышит, гнида. Жаль… И все же Макс вернулся к Лике, все так же молча развязал ей руки и плюхнулся рядом.

— Он успел тебя… — спросил он, боясь получить положительный ответ.

— Нет, — глухо ответила Лика, прижимая коленки к телу, и Макс едва заметно выдохнул.

Наступила тишина. Макс молчал, молчала Лика. Мелкой дрожью отдавалось ее тело, и Макс осторожно, будто боясь, что его оттолкнут, попытался ее приобнять. «Прости меня», — молил он про себя, сжимая Ликину ладошку.

— Это правда, что ты хотел меня проверить и подослал того человека? — вдруг тихо спросила Лика.

Ладонь Макса, чуть дрогнув от нежданного вопроса, еще крепче сжала ее пальцы. Она ждала, что он скажет, что это неправда, но он молчал, не собирался ничего отрицать. Вот теперь осознание случившегося пришло в полной мере: это из-за него она здесь оказалась, это из-за него ее весь день лапают посторонние люди и это из-за него ее сегодня чуть не убили.

— Я не знал, что так все будет, — наконец, ответил Макс. — О Сажинском, естественно, не было и речи. Тебя должны были только на кофе пригласить…

Как же больно… Лика прикусила кулачок, с трудом сдерживая слезы. Она могла понять, почему он так поступил, но смириться, принять это оказалось слишком сложно. И угораздило ж ее влюбиться именно в него… Хорошо еще, что их отношения не зашли так далеко, чтоб сейчас наделать глупостей и всю жизнь потом мучиться, боясь сделать что-нибудь не так и посеять сомнения в эту трепетную, пугливую душу. Впрочем, сама виновата — он предупреждал, что никому не верит. Это она почему-то решила, что рядом с ней все будет иначе.

— Подай мне платье, — тихо попросила Лика, и слеза, не удержавшись, покатилась по ее щеке.

— Лик…

— Платье дай, пожалуйста.

Она не хотела больше ничего слушать — ей хотелось одеться, поскорей уехать отсюда и забыть все как страшный сон. Власова тоже. Со своими чувствами как-нибудь справится. Смахнув слезу, Лика оделась и потянулась к босоножкам.

— Телефон дай, — попросила она, чуть обернувшись.

Получив мобильник, Лика набрала по памяти несколько цифр:

— Привет. Ты свободен сейчас?.. Хорошо. Можешь забрать меня? Я рядом, на бывшей работе… Руслан, давай потом поговорим. Приезжай, пожалуйста.

Лика дала отбой и молча вернула телефон.

— Ты, кажется, собиралась с ним расходиться…

— Тебя это больше не касается, — застегивая вторую босоножку, все так же тихо ответила Лика. — Если нужно будет дать показания о том, что здесь произошло, дай знать — я все расскажу. Если нужен будет адвокат — вытрясу из отца лучшего, можешь на меня рассчитывать. За моими вещами кто-нибудь приедет сегодня-завтра — отдашь. Надеюсь, когда-нибудь ты найдешь себе ту, в которой будешь уверен, а меня оставь, пожалуйста, в покое, если передумал убивать.

— Лик, что ты задумала? — спохватился Макс, когда Лика встала и направилась к выходу. В мгновение ока он обогнал ее и преградил дорогу. — Ты бросаешь меня?

— Нельзя бросить того, кто никогда не был твоим. Уйди с дороги.

— Лик, ну подожди…

Столько отчаяния в глазах напротив Лика еще не видела. Ему, наверно, страшно опять остаться одному… Но что поделать, он же сам так жаждал избавиться от нее… Пусть радуется: она уходит. А с одиночеством справится как-нибудь — он не маленький ребенок, а она не нанималась в няньки тридцатилетним мужикам.

— Лик, не бросай меня, — просил Макс, ища в Ликиных глазах хоть каплю того тепла, той нежности, которыми согревался столько времени.

— Твои игры мне не по зубам, Максим, — покачала Лика головой ему в ответ. — Считай, что ты победил. Ты хотел удостовериться, что я такая же, как Каринка? Хорошо. Я такая же. Даже хуже. Живи спокойно.

— Лик…

— Отойди.

— Лика, выслушай меня, я не этого хотел… Ну прости дурака! Лик…

— Да мне плевать, чего ты хотел, Власов! Я оказалась здесь. Меня лапали чужие люди, и я даже не знаю кто. Меня чуть не изнасиловали и чуть не убили — все это в один день и все только потому, что ты мне не веришь.

— Лик…

— Что? Да иди ты к черту. Живи, как знаешь, а меня оставь в покое.

Глава 16

— Ничего не хочешь мне сказать? — спросил Руслан, разрывая неуютную тишину в салоне уютного Гелендвагена.

Лика покачала головой: нет. Трудно сейчас о чем-то говорить. Тем более, с Русланом. Казалось, одно слово — и не сдержится, расплачется прямо в машине. Лика отвернулась к окну и попыталась отвлечься на спешащих по своим делам людей, машины, светофоры — на что угодно, только б не встречаться взглядом с молчаливым парнем за рулем и не думать о случившемся. Ничего не хочется. Пустота на душе. И стоит она теперь на перепутье одна-одинешенька и не знает, как жить дальше.

— Куда тебя везти?

— Домой, — едва слышно ответила Лика.

Домой? Руслан обернулся и внимательно посмотрел на девушку. Забрал-то он ее с бывшей работы, и что она там делала — отдельный разговор; сейчас же, глядя на Лику, приходило понимание, что дело вовсе не в работе. И ведь приехать за ней попросила она его, а не того, другого.

— Все так плохо? Вы поругались?

В его тихом голосе нет злости — есть боль. Он прекрасно понимает, что не только жалость к Власову держала ее в чужой квартире, и только вопрос времени, когда б она решилась на откровенный, неприятный разговор. В том, что разговор этот состоится, Руслан уже не сомневался. Мы не выбираем, в кого влюбляться — Лика предпочла другого. Так бывает. Надо смириться и отпустить. И он почти смирился, отпустил, но вот сейчас она сидит в его машине и едва не плачет; у нее что-то случилось, но позвонила она ему, а не своему Власову.

Лика промолчала, но и без слов все понятно. Руслан молча следил за дорогой. Давить на Лику нет смысла, да и не жаждет он этой правды, которую и так знает. Домой так домой.

— Ты еще хочешь видеть меня своей женой? — вдруг спросила она, с безразличием разглядывая пылинки на стекле.

Лика почувствовала, как пальцы его крепче сжали руль. Теперь уже промолчал он. Логично, в общем-то… Глупый вопрос. Она виновата перед ним. Еще сегодня утром она обнимала другого мужчину. Еще недавно была готова отказать Руслану и даже рвалась сказать ему об этом. И ведь сказала б, если б Власов не остановил. А сейчас… А сейчас она сдохнет, если Руслан откажется от нее, а он ведь откажется, и это будет закономерно и правильно; она и сама понимает, что выглядит в его глазах последней дрянью, нагулявшейся и теперь пытающейся вернуться назад.

— Прости, я не должна была спрашивать. Спасибо, что согласился подвезти, — и без того тихий голос ее сорвался, и слеза, не удержавшись, покатилась по щеке.

— Лик, — не выдержал Руслан, протянул руку и крепко сжал ладонь девушки. — Мне плевать, что у вас было с Власовым, если сейчас ты готова вернуться ко мне. Но ты должна сама себе ответить: чего ты хочешь?

— Я хочу…

— Не торопись, — остановил Руслан. — Подумай хорошенько. Не надо мне отвечать — ты себе ответь. Мое предложение в силе, я все еще хочу видеть тебя своей женой. Но я не хочу, чтоб ты выходила за меня только назло ему — это должно быть твое добровольное решение.

Остаток пути они молчали. Руслан не торопил с ответом, а Лика послушно делала вид, что обдумывает его слова.

Наконец, сбавляя скорость, Гелендваген свернул на стоянку возле Ликиного дома и вскоре остановился. Руслан заглушил мотор и откинулся на спинку кресла.

— Я выйду за тебя, — в полной уверенности ответила Лика. — И еще, у нас с Власовым…

— Не говори мне ничего о нем, ладно? Не хочу ничего знать. Давай просто сделаем вид, что не было его. И этих недель тоже не было.

Боится он ее признаний, не хочет исповеди. Лучше ничего не знать, чем, зная точно, потом представлять, как кто-то другой трогал ее, целовал, раздевал… Как кому-то другому улыбалась она, отдаваясь.

— Я не спала с ним, — все же проговорила Лика наперекор его просьбе. — Хочу, чтоб ты об этом знал.

Легче от ее признания Руслану не стало. «Лучше б переспала…» Ну вот какая разница, спала она с Власовым или нет, если сейчас она из-за него льет слезы? Если столько времени нашлось для «помощи» постороннему человеку, но не отыскалось для своего жениха? И все-таки она вернулась. Что-то не срослось, не получилось у них — так сможет ли прогнать ее, все такую же любимую, желанную, готовую вернуться? Может, и надо бы. Руслан с тоской посмотрел на Лику. Не может он прогнать ее — хочет видеть ее и женой, и матерью своих детей. Хочет, чтобы именно она ходила по его дому, ждала вечерами, встречала… Целовала, пусть даже скупо, но его, а не другого.

— Завтра в десять я приеду за тобой, — после нескольких минут тишины раздался голос Руслана. — Буду ждать тебя с паспортом до половины одиннадцатого. Если передумаешь, то просто не выходи ко мне. Я пойму. Если же не передумаешь, то подадим заявление, а вечером соберем родителей в каком-нибудь ресторане. Договорились?

— Я приду, — боясь посмотреть парню в глаза, выпалила Лика и выскочила из машины.

Ну вот и все, захлопнулась за спиной дверь родной квартиры. Она дома. Нет больше сил держаться; в бессилии облокотившись на стенку, Лика всхлипнула и закусила кулачки. Еще пара секунд — и сдавленный хрип вырвался наружу; Лику затрясло, слезы ручьем потекли по щекам.

Она же помнит, с каким настроем уходила отсюда. Как маму убеждала, что Власов не причинит ей вреда, как защищала его, как делилась с ней: «Я, кажется, влюбилась…» Она была уверена, что поступает правильно — по совести, по сердцу. Тогда она верила, что сумеет переломить его злость, что хватит ей сил отогреть его, залечить его раны. Она была уверена, а сейчас… А сейчас не терпится смыть с себя чужие руки, что против воли трогали ее сегодня. Против ее воли — по воле Макса.

С каким же остервенением сдирала она с себя платье! Кожу можно было б содрать — тоже содрала бы. Под горячими струями стояла она до красноты, почти ожогов; до боли терла несчастную кожу, только не на коже чужие пальцы — в душу грязными руками залезли. И вот сидит она под струями воды и плачет, не зная как успокоить, зализать теперь уже свои собственные раны.

Сама виновата. Он предупреждал, не лгал ей. «Я ненавижу женщин, потому что любая из вас для меня — источник зла… И от тебя я всегда буду ждать подвоха… Ты можешь быть святой, но что решат черти в моей голове, я не знаю. Я не верю людям…» А она не поверила ему. Так его ли в этом винить?

Арина вернулась поздно. Дочь она не ждала, но, заметив разбросанные босоножки, осторожно, запуская в приоткрытую дверь свет из прихожей, зашла в комнату Лики. Так есть — ее дочь укуталась в пижаму, свернулась калачиком и спит. Арина подошла к кровати и уселась на краешек. Она рада видеть Лику дома, а вот глаза ее припухшие, до сих пор мокрые Арину не радуют…

— Лик, — тихо позвала она, касаясь спины дочери.

Лика не откликнулась. Не шелохнулась, не отозвалась. Арина поправила одеяло и тихонько вышла из комнаты, а по Ликиной щеке скатилась еще одна слезинка.

Первую ночь за несколько последних недель Лика провела дома. Спалось плохо. Мысли то и дело возвращались в маленькую небогатую квартирку и хмурому ее хозяину. Вот и сейчас, проснувшись, Лика первым делом подумала о Максе — надо бы омлет сделать, как он любит… Но вспомнился вчерашний день. И нет рядом Макса, а в родной квартире уже раздаются ароматы приготовленного для нее завтрака. Лика с тоской посмотрела в окно — там солнце вовсю светит, а на душе бушует непогода. И все та же пустота. Где-то там, далеко, кусочек ее сердца остался греть обозленного на весь мир человека.

Лика выбралась из одеяльного кокона и тихонько прошла на кухню. Арина, увидев ее, почему-то улыбнулась. Так просто, обыденно, будто ничего не случилось.

— Доброе утро.

А Лике расплакаться хотелось.

— Я вернулась, мам, — с трудом выдавила она, виновато глядя на мать.

Арина вмиг посерьезнела и подошла к дочери.

— Вижу. Он обидел тебя?

— Нет, — спешно ответила Лика, и глаза ее тут же заблестели. Пряча слезы, Лика отошла к окну.

— Лик, я не хочу давить на тебя. Но ты же знаешь, я никогда не стану ругать тебя или упрекать…

— Знаю, мам. Но я не готова сейчас об этом говорить. Не хочу. Просто… обними меня.

«Просто обними меня, как в детстве. Приласкай, пригрей, чтоб слезы ручьем по щекам…» И Арина обняла, приласкала блудную непослушную дочь, к груди своей прижала и по головке склонившейся погладила. И чуть легче стало, будто на сердечко поцарапанное подули, чтоб не болело.

Тем временем во двор неторопливо въехал черный Гелендваген.

— Руслан приехал, — заметила Арина знакомую машину.

Лика вдруг напряглась, в окно выглянула… Они ж сегодня должны заявление подавать — она уже забыла.

— Сколько времени?

— Без пятнадцати десять.

Руслан приехал даже раньше, и у нее есть еще сорок пять минут, чтобы решить свою дальнейшую судьбу. Лика растерянно смотрела в окно и не знала, что делать. Вчера она была готова выйти замуж за Руслана, сегодня же… А что, собственно, изменилось? Ничего. Не оказался дурным сном вчерашний день, и сорок пять минут для принятия решения не нужно — Руслан любит ее, так пусть хоть он будет счастлив.

— Мам, ты на вечер не планируй ничего, ладно? — попросила Лика, вытирая слезы. — У нас вечером ужин в ресторане. Твое присутствие обязательно. И отца позови, только пусть один придет, без Ланы своей.

— Лик, что ты задумала? — насторожилась Арина.

— Ничего, мамуль. Потерпи до вечера.

— Лика!

Но Лика уже убежала — у нее осталось сорок минут, чтобы привести себя в порядок, найти паспорт и выйти к человеку, которому она нужна.

***

Макс слонялся по опустевшей квартире и пытался разгадать собственное настроение. Ну казалось бы, что случилось? Ну ушла она — и хорошо, и правильно! Разве не этого он хотел еще недавно? Нет ей места рядом с ним — сам ведь понимает. Вчера из-за глупости чуть беда не случилась, а ведь если б Лика осталась, рано или поздно что-то такое повторилось бы. Обязательно повторилось бы! Потому что никому нет веры, и уж тем более, Горским. Потому что не нужен ему никто больше. И все-таки странно: она ушла — и холодно, пусто стало. Никто не улыбнется ему с утра, чаю не предложит… Пусто. Один среди сотен тысяч людей, и никому из этих сотен тысяч нет дела до хмурого парня у окна.

Чуть ближе к полудню приходил какой-то мальчишка за Ликиными вещами. Макс только плечами пожал и кивнул в сторону комнаты: «Там». А потом дверь захлопнулась, и Макс понял, что последняя ниточка с миром оборвалась. Понимание пришло, что она, Горская, была единственной, кто тянул ему руку, кто кричал: «Живи! Мы справимся!» Она доверчиво тянула к нему руку, наивно полагая, что справится, спасет его, а он… Он руку эту, единственную, сломал своим недоверием.

***

Вечер. Услышав, что Лика позвала его вместе с матерью, Горский воспрял духом. И не хотелось думать и гадать, почему вдруг дочь пошла на этот неожиданный шаг — хотелось лелеять надежду, что грядет потепление в их отношениях.

Узнав, что Лики дома нет, Горский рискнул заехать за Ариной.

— Мне не нравится ее затея, — с порога огорошила Арина, впуская бывшего мужа в квартиру.

Горский застыл в дверях.

— Тебе не нравится, что она пожелала меня видеть?

— Да нет, я не об этом, — отмахнулась она, и Горский выдохнул. — Я не понимаю, что она задумала. Уехала утром с Русланом, ничего не сказала…

Арина носилась по квартире, нервно собирая в сумочку ключи, телефон… Ей хотелось поделиться с Горским своими опасениями, но что она ему скажет? Что Лика влюбилась в Власова? Что несколько недель жила в его квартире? Что вчера вернулась вся в слезах? Да если он узнает про Максима, беды не оберешься. А если еще окажется, что Власов ее обидел… Нет, лучше Горскому ничего не знать.

Горский же ее тревог не замечал — он вдруг поймал себя на мысли, что разглядывает бывшую жену; вдруг отметил про себя, что ей идет это темно-синее платье.

В ресторан «Агат» к назначенному часу они приехали вместе. Каково же было удивление, когда за забронированным столиком их уже ждали родители Руслана — давний знакомый Горского Арсен и его красавица-жена Полина. Удивление было недолгим — пары переглянулись и, кажется, все поняли. Осталось только дождаться детей и убедиться в догадках.

И вот они вошли. Худенькая девочка в коротком черном платьице, с ней рядом — счастливый паренек в костюме. Лика улыбалась. Пыталась улыбаться. И даже присутствие отца ее сегодня не смущает — она позвала его только ради мамы. Подойдя к столику, Руслан по-хозяйски обнял свою невесту, широко улыбнулся застывшим в ожидании гостям и радостно заявил:

— А у нас для вас новость. Мы с Ликой сегодня подали заявление.

Отец Руслана довольно улыбнулся, одобряя долгожданную весть, и сжал ладонь жены. Горский одними уголками губ с будущими сватами согласился. Арина пыталась поймать взгляд дочери, зная прекрасно, что за улыбкой Лики прячутся слезы — те самые, с которыми заснула, вернувшись вчера домой; те самые, что не сдержала сегодня утром. «Лика, что ты творишь?» — одним взглядом вопрошала Арина, но упрямая дочь лишь шире улыбнулась: «Все хорошо, мамочка. Все хорошо!»

Сегодня они оставят свои машины и поедут домой на такси, но прежде хорошенько выпьют — кто-то, радуясь за скорую свадьбу, кто-то, радуясь, что видит дочь, а кто-то, плача вместе с невестой. Они поднимают бокалы, желают молодым счастья и здоровых малышей и не видят, как на их глазах обрекается на смерть еще не родившаяся семья. Видит это только Арина, и сердце матери кричит: «Остановись!», но Лика не слышит этот молчаливый крик — она уже все решила. Еще вчера.

И к черту любовь, которая приносит только слезы! Пусть не любит она Руслана — ну и что? Зато он ее любит. Зато он не обидит ее, как обидел Власов, не упрекнет и не станет искать доказательства несуществующих измен — он верит ей, он любит. Рядом с ним она познает женское счастье — она верит, свято верит в это! С ним не надо бороться. Ему не нужно ничего доказывать. С ним можно расслабиться и быть собой. А с Власовым… Да черт с ним, с Власовым! Лика потянулась к бутылке и сама себе плеснула вина. Не обращая внимания на любопытные взгляды, выпила залпом и улыбнулась своему жениху:

— Хочу танцевать.

***

Ближе к вечеру Макс вышел из дома, надеясь, что прогулка развеет глупые стенания о женщине, которая ему не нужна. Да, не нужна! Не нужна! Не нужна! Ушла, и слава Богу! И пусть тысячу раз он виноват перед ней, и пусть искренне не хотел такого исхода — она ушла, и он даже рад, что все закончилось. Он целый день пытался себя в этом убедить.

Зажглись фонари, соперничая с проблесками уходящего солнца. До «Агата» от дома Власова всего несколько кварталов, и вскоре Макс вышел на небольшую площадь перед ним. Черный немецкий внедорожник стоял недалеко от ресторана — а Макс вспомнил, что вчера точно такой же увез Лику. Он даже номера запомнил…

***

Танцуй! Что бы ни случилось, танцуй! Счастлив ты, иль умираешь от боли — танцуй, как будто танец твой последний! Выплескивая радость, выплескивая боль. Выплескивая разбитые мечты и хрупкие надежды. Танцуй…

И они танцевали. Испанские мотивы рвали душу; малочисленный народ расступился, оставляя пространство молодым, что с задором, азартом двигались в такт музыке, то сближаясь, то удаляясь друг от друга… Смелые касания, перестрелка глаз; страсть, крик и боль в безмолвии движений… Он будто бы случайно обнимает ее чуть крепче положенного — она будто бы специально дразнит его, закидывая стройную оголенную ножку на его бедро… Они танцевали, пряча в грациозных па сомнения и тревоги. Пряча боль, обоюдную, пряча страхи.

У входа, из темноты, за ними наблюдали. У нее прекрасная пластика… Высокий парень, похожий на цыгана, тот самый, с фотографии в розовом альбоме, словно охотник, кружил над добычей, а, поймав, прижал так сильно, так крепко, что невольно сжались кулаки у невидимого свидетеля. И был бы чуть внимательнее Макс, то понял бы, что не танец это — агония. Но он видит только ее улыбку. Видит, что не жаждет избавиться от рук, бесстыже скользящих по тонкой ткани ее платья, не отталкивает… А уверяла ведь, что не любит своего Руслана. Но, черт возьми, этот парень ей подходит! Куда больше подходит, чем он. Красивая пара. И глядя на то, как нежно, и в то же время алчно, жадно обнимает парень Лику, Макс понимал, что никогда не сможет дать ей ничего подобного. Ловить здесь больше нечего. Макс тихо отступал к выходу, прощаясь взглядом с хрупкой фигуркой в коротеньком черном платье, пригревшейся в объятиях красивого, любящего парня.

Пока они танцевали, Арина не находила себе места. Все оглядывалась то на Лику, то на Горского, то на родителей Руслана. Она искала поддержку, надеялась, что хоть кто-нибудь увидит то же, что и она, но, увы, одни радуются за сына, другой — за дочь.

— Саш, Лика не в себе, — шепнула, не выдержав царящего равнодушия, Арина.

— О чем ты?

— А ты не видишь, что с ней происходит? Она сама не своя.

— Арин, я вижу, что ты сама не своя, — кивнул Горский. — А Лика прекрасно танцует. Где она, кстати, так научилась?

— Горский, ты слышишь меня?

— Арин, ну что за истерика? Лика — взрослая девочка, пора уже и замуж… Не будет же она всю жизнь сидеть возле твоей юбки. Они с Русланом прекрасная пара — чем ты недовольна?

— Она его не любит.

— Арин, по-моему, не любишь его ты, — отмахнулся Горский.

У него сегодня праздник — Лика в столь важный для нее день сочла нужным позвать его. На остальное ему плевать. Не он ее растил, не он ночами не спал, когда она болела, и не на его груди плакала она сегодня утром — ему не понять свою дочь, не увидеть боль за ее улыбкой. А сердце матери, как пташка в силках, трепыхается и ноет.

— Ты прекрасна, — тяжело дыша, проговорил Руслан, обнимая Лику, когда музыка стихла.

Музыка стихла, а отпускать Лику не спешили. Напротив, перехватили за запястья и еще ближе к себе прижали, так, что слышно ей и дыхание его, и стук под его грудной клеткой — глухой и торопливый. Видит Лика глаза его — странные, незнакомые, слишком темные. Это от вина, наверное.

А он смотрит на свою невесту и насмотреться никак не может. Очень близко она, и дрожь ее ему передается. Не удержался, опустил глаза: на ней платье тонкое, открытое, и ложбинка, уходящая под черный шелк так манит, так зовет… Никогда не позволял себе смотреть на нее так, а сегодня не сдержался и одним взглядом, потемневшим, потяжелевшим, выдал все свои желания.

— Лик, я нам на ночь номер в отеле снял.

— Что? — растерялась Лика, глядя в глаза-маслины напротив.

А что тут неясного? Слишком отчетливо, слишком многообещающе блестит ответ в его глазах и шелестит в чуть охрипшем голосе, пугает и совсем не манит. Она не хочет никуда с ним ехать, она не хочет оставаться с ним наедине. «Не сегодня, не сейчас», — робкая мольба сквозит в ее взгляде. Но Руслан не видит, не слышит ее.

— Я хочу тебя, — раздался ей в ответ обреченный голос жениха.

Слишком откровенное признание на грани пошлости не оставляет ни малейших сомнений в его намерениях. Сердечко ухнуло: все случится сегодня. И ведь не может она отказаться — права не имеет. Этот парень слишком терпелив и добр к ней, чтобы сейчас, согласившись выйти за него замуж, пойти на попятную и отказать в близости. Она скоро станет ему женой, и естественно, ей придется делить с ним постель — так какая разница, сегодня это случится или через месяц? Лика молча кивнула в знак согласия.

Поздним вечером они вышли из ресторана. Тяжелая дверца Гелендвагена распахнулась, приглашая Лику в пахнущий кожей салон.

Пустые дороги, неработающие светофоры… За ними увязалась красная «девятка», но ни Руслан, ни Лика ее не замечают — черный внедорожник летит к заветной цели. Лика попыталась расслабиться — откинулась на спинку, прикрыла глаза… Пожалела о выбранном платье. Может, выбрала б другое, поскромнее — ехала б сейчас домой, чтоб в обнимку с большим плюшевым медведем забыться сном в своей постели. Горячая ладонь вдруг осторожно накрыла ее сжатые в кулачки руки:

— Ты боишься меня?

Лика головой покачала, не открывая глаз — нет.

— Лик, если ты не хочешь, я настаивать не буду, — нахмурился Руслан.

Он бы предпочел не видеть то, что видит. Малодушно предпочел бы услышать оправдания, пусть даже самые нелепые, но только не отказ. Лика не подвела — обернувшись, она тихо сказала:

— Все хорошо, не придумывай. Просто устала за день, не обращай внимания.

Глава 17

Отель, выбранный Русланом, Лика знала хорошо. Он открылся в прошлом году и уже успел наделать шороху в отельном бизнесе, переманив к себе добрую часть гостей города — кто погостил здесь хоть раз, тот возвращался, не жадничая заплатить двойную, а то и тройную цену проживания в любом другом отеле. Владельцы не скупились ни на лучшие стройматериалы, ни на последние новинки техники, ни на лучших специалистов своего дела. Ни, конечно же, на рекламу. Лика недовольно поморщилась — она никогда не требовала от Руслана «самого лучшего», и на одну ночь можно было найти заведение попроще, а лучше было и вовсе попроситься к маме. Там, кстати, и тише, и уютней, чем в этой каменно-стеклянной глыбе в центре города с приторно услужливым швейцаром у входа. Лику сейчас раздражало здесь все: улыбки персонала, глянцевый блеск камня на полу, в котором при желании можно увидеть свое отражение, бесшумный, слишком быстрый лифт и даже… На своего спутника Лика старалась не смотреть.

На последнем этаже лифт дзынькнул и выпустил гостей из зеркального плена. Их номер в самом конце коридора — администратор уверяла, что номер самый лучший… Тихий щелчок ключа, и дверь отворилась. Руслан в предвкушении улыбнулся, зная, что к их приходу уже все готово.

Теплые, золотисто-шоколадные тона интерьера, много шелка и огромные диффенбахии в кадушках по углам небольшой, но очень уютной комнаты. Запах шоколада и теплота свечей — единственного источника света в номере. Усыпан лепестками пол. В глубине комнаты накрыт небольшой столик — в свечном сиянии чуть сверкают бокалы и пузатая бутылка наверняка дорогущего марочного вина… Руслан надеялся, что романтику его девочка, любящая плюшевых мишек, оценит.

Лика прошла вглубь комнаты, а на хрупких лепестках за ее спиной остались безжалостные дыры от каблучков. Девушка молчала, растерянно осматриваясь в их обители на ближайшую ночь. Нет, в том, что Руслан будет с ней нежен и аккуратен, она не сомневалась, но… как же хочется сбежать отсюда!

— Вина? — заметив растерянность невесты, предложил Руслан.

Да, без вина сегодня не обойтись. Лика кивнула, и тут же почувствовала, как тяжелая рука парня легла ей непривычно ниже поясницы и легонько подтолкнула в сторону столика.

***

— Еще, — потребовал Власов, сидя за барной стойкой первого попавшегося клуба.

Бармен кивнул, и через пару мгновений перед Максом материализовался очередной стакан с неразбавленным виски.

«Ну и черт с тобой!»

Макс опустошил стакан быстрее, чем ему наливали.

«Влюбилась в меня, говоришь? Не уйдешь от меня никуда, да?»

— Еще.

Остатки в бутылке мгновенно перекочевали в стакан. Горит все внутри — то ли от виски, то ли… «Да черт с тобой, Лика! Ты все сделала правильно! Каждый за себя…»

Он уже собрался уходить, когда рядом уселась девушка. Она чем-то напоминала Лику: такая же молоденькая, такие же стройные у нее ноги, и волосы у нее такие же темные, длинные, струятся по спине и манят прикоснуться. И кожа у нее такая же бледная. И платье у нее такое же короткое — ни черта не прикрывает! И сука она, наверняка, такая же. Макс чуть не рассмеялся своей догадке: да все они такие.

Заметив внимание к своей персоне, незнакомка обернулась.

— Две тысячи, котик, — с порочной улыбкой промяукала она.

И пошло все это, грязно; и подобный тип женщин ничего кроме брезгливости у Макса никогда не вызывал, но сегодня… «Две тысячи, котик…» Да эта шлюха куда честнее той, что укатила сегодня в отель со своим хмырем! С этой все проще: ты ей — деньги, она тебе — любовь ровно на эту сумму. Ни дешевых обещаний, ни ненужных заверений. Каждый получает ровно то, что хочет, и не мучается потом безнадегой. Макс полез в карман и протянул две тысячные купюры.

***

Из Ликиных рук забрали бокал. Началось. Началось то, что надо выдержать. Если выдержит — значит, не все еще потеряно, если нет — тоска и одиночество станут ее вечными спутниками. Лика должна выдержать. Она хочет выдержать.

Неторопливо, осторожно ее привлекли к мускулистому телу. Руслан очень старался быть аккуратным, но, прижимая к себе, вдруг нечаянно больно защемил ей руку — Лика промолчала, стерпела. Он щеки ее коснулся пальцем — а Лике захотелось напомнить ему, что он только что вел машину, и грязными руками ее лицо трогать не нужно! Но промолчала, сдержалась. Ей неудобно так стоять: полубоком к нему, с запрокинутой назад головой; его пальцы слишком больно, неприятно впиваются в кожу — но Лика молчит, терпит. Потому что видит напротив глаза-маслины, которые чуточку блестят, смотрят на нее так, как никто никогда не смотрел и, наверно, уже не посмотрит: с любовью, с щенячьей преданностью и молчаливым страхом ее потерять.

— Я люблю тебя, Лик.

Не радостью — болью отзываются тихие его слова. Надо что-то сказать на это, наверно, заверить, что тоже любит… Но Лика не может выдавить из себя встречное признание.

А он старается. Он помнит, что его девочка не любит целоваться, и потому только едва касается губами ее щеки. Он ждет, пока она расслабится, глаза прикроет и доверится ему…

И она глаза прикрыла. Чтоб не выдать свою холодность и скованность. Быть может, так будет легче. Она ощущает дыхание его теплое на своей шее, ощущает, как мягкие влажные губы настойчиво спускаются к ее плечу… Как мужские ладони с нажимом скользят по ее платью, будто бы невзначай задирают тонкую ткань и касаются открытой кожи бедра… Ей неудобно, неуютно. Шея затекает, спина побаливает и очень хочется почесать зажатую занемевшую руку.

А потом ее развернули лицом к себе. Перехватили, переобняли… Не успела Лика порадоваться высвобождению руки, как ее крепко прижали к себе и начали куда-то толкать, видимо, решив, что прелюдий достаточно. А знаете, как неудобно идти задом? Дороги не видишь, боишься споткнуться, а на тебя давят килограмм восемьдесят настойчивых крепких мышц! В довершение «романтики» Лика нехило приложилась пяткой к подножию кровати — девушка не сдержалась, взвизгнула, а в ответ лишь тихое:

— Прости.

Ее подхватили и уложили на кровать, мягкую, накрытую приятным коже холодным шелковым покрывалом — пожалуй, это первое, что порадовало Лику за сегодняшний вечер. Немного покоя — и кровать продавилась под мужским весом.

Руслан не сдерживался. Он слишком долго ждал этого момента, слишком долго терпел и прощал Лике отказы. Он спешил любимую женщину сделать своей, искренне надеясь, что после этой ночи они станут ближе, роднее, что призрак постороннего мужчины, заставившего вчера Лику плакать, исчезнет, растворится…

А Лика про себя отметила, что он очень тяжелый, еще немного — и раздавит ее. Руслан поддел бретель платья и оголил Ликину грудь, аккуратную, небольшую, с темной затвердевшей вершинкой — ему невдомек, что виной всему не возбуждение, а прохлада, коснувшаяся кожи, и банальное смущение.

И вообще, когда тебя кусают — это больно. Когда слюнявят кожу и «эротично» облизывают, видимо, вдохновившись порнороликами — не всем приятно. И засосы нравятся далеко не всем. И когда об тебя трутся каменным бугром в штанах, показывая, как сильно тебя «хотят», а ты мечтаешь, чтоб скорее все закончилось…

Он целовал ей грудь и наслаждался тонким ароматом духов на ее коже, когда Лика вдруг попыталась его оттолкнуть. Она не обняла его в ответ, не попыталась хотя бы пиджак с него снять — она оттолкнула, робко и неуверенно. Руслан тут же отстранился:

— Что-то не так?

Да все не так! Она не хочет его. Но и отказать ему, сказать правду она не в силах, глядя, как жалобно, разочарованно смотрит на нее влюбленный, искренний в своих чувствах парень. Он не виноват, что она не может простить ему собственную нелюбовь. Он не виноват, что ему досталась холодная, равнодушная женщина.

— Ты колючий, — еле слышно выдавила из себя Лика.

Руслан отстранился и провел ладонью по подбородку — утром же брился! Но так хочется верить, что все дело в чертовой щетине — она едва ощутима, но он же не знает, насколько чувствительна нежная девичья кожа…

— Прости, малыш, — сконфузился Руслан, слезая с Лики. — Прости, я сейчас…

Лика выдохнула, когда ее распластанную, полураздетую оставили, наконец, в покое. Он ушел бриться, поверив, что все дело в колючей щетине. Лика прикрыла глаза — она ненавидела себя. Макс прав, она ничем не лучше Каринки. И честнее, правильнее было б сейчас уйти отсюда, а завтра съездить в загс и забрать заявление — Руслан не заслуживает такого отношения! Надо уйти. Лика резко вскочила, поправила платье… Но что будет с ним, если она уйдет сейчас? Он же любит ее. Он еще вчера просил ее не торопиться и все обдумать, а она уверяла, что хочет быть с ним. Он же поверил. Он простил ей Макса. Вот как сейчас уйти? Да и куда? В одиночество, боль, слезы?

Не зная, что теперь делать, Лика подошла к столику. Она долго смотрела на откупоренное вино… Всего одну ночь надо потерпеть — потом будет легче. Лика взяла бутылку и приложилась к горлышку.

Руслан вернулся через несколько минут. Его невеста свернулась калачиком в кресле. Подложив подушку под голову, она… спала. Спала, черт возьми! А рядом, на столике, стоит почти пустая бутылка — когда она успела-то вылакать ее?! Руслан присел на корточки напротив Лики, не зная, что теперь с ней делать. Самое бесчеловечное, что она могла сделать — так это заснуть, оставив его с каменным стояком в штанах. И ведь оставила… Напилась. Ускользнула.

Разбудить ее? А зачем? Он должен был все понять еще в тот день, когда сделал ей предложение. Он должен был понять, что любящая девушка не будет смотреть растерянно на колечко и просить время! Что любящая девушка не пойдет жить с другим мужчиной! Что любящую девушку не напугать миллиметровой щетиной! Но так хотелось верить, что опасения надуманы, что Лике действительно «просто нужно время», что ей «просто жалко» Власова и что помешала им сегодня только его «щетина»! Он предпочел не видеть очевидного — и вот закономерный итог.

***

Где-то в другой части города, в прокуренном мужском туалете клуба, Власов стоял со спущенными штанами и глушил водку из горла, не обращая ни малейшего внимания на проститутку, старательно покрывающую слюнями самую равнодушную сейчас часть его тела. Он ничего не чувствует. Совсем.

— Ты что, импотент? — послышалось снизу.

— Да пошла ты…

Власов оттолкнул девчонку и с трудом натянул штаны. Руки не слушаются, ноги еле двигаются, зато в голове ни одной мысли — красота! Держась за стенку, поплелся на выход…

Глава 18

Утром Лика очень удивилась, когда обнаружила себя в незнакомой кровати в незнакомой комнате. Ах да, у них же с Русланом романтическое ночное свидание… Лежит без одежды, накрыта простыней — значит, все было? И как оно? Ничего не помнит… Может, и к лучшему.

Лика осмотрелась: свечи больше не горят, лепестки на полу подвяли, а на столике в углу так и стоит пустая бутылка из-под вина. Она вчера напилась. Так напилась, что даже не помнит, как оказалась в постели. Лика привстала, пытаясь отыскать в комнате Руслана — он, вероятно, зол на нее…

Девушка откинула простыню и с удивлением обнаружила на себе белье. С нее сняли только платье, и теперь оно аккуратненько висит на стуле. Лика недоверчиво коснулась низа живота — если ночью у них с Русланом что-то было, должна остаться боль… Но нет же, она не чувствует ни малейшего дискомфорта. А ведь постель рядом с ней даже не примята, и на диване среди подушек лежит плед… Руслан спал там, не стал ее тревожить. Покой и радость от неслучившегося вмиг улетела, оставив горечь душащего стыда перед парнем. Лика натянула платье и вышла на балкон — он там, в одних штанах стоит спиной к ней и наблюдает, как просыпается город.

Лика тихонько подошла сзади и крепко обняла парня за торс. Прильнула, как никогда раньше, прижалась к горячей смуглой спине… Носиком в плечо ему уткнулась. Прогонит? Что ж, имеет право.

— Выспалась?

Он даже не обернулся. В словах его обида, яд, и холодно ей от неприветливого, непривычного его тона. Привыкла, что его нельзя обидеть, что за улыбку одну простить ей все готов — и вдруг холод. Обида.

— Прости меня, — еле слышно проговорила Лика, еще крепче обнимая парня. — Руслан, пожалуйста, прости…

— Зачем тебе мое прощение, Лик? Тебе же плевать на меня…

— Это не так.

— А как?

Руслан резко развернулся и уставился на Лику. Контакт разорван. Ей холодно, страшно… Руслан не спешит ей помочь — сегодня он не обнимет, не приласкает и выплакаться на своей груди не даст. Скрестив руки, будто отгораживаясь от нее, он смотрел и ждал ответа. А что ему сказать?

— Лик, что у вас с Власовым было? Ты все-таки спала с ним?

— Нет, — замотала головой Лика, — я же говорила уже.

Говорила, только он не верит ей больше. Если мужчина становится противен женщине, должна быть причина. Все наперекосяк идет — Руслан уверен, причина в том парне. А Лика врет. Либо сама не понимает, как увязла, либо врет сознательно, преследуя непонятно какие цели — но итог один: его, Руслана, она не любит.

— Я клянусь тебе, я не спала с Максом, — настаивала Лика. — Руслан, не надумывай лишнего. Власов ненавидит меня, я для него враг, сестра и дочь засадивших его людей.

— Лик, я не верю тебе.

— Почему?

— Потому что я не слепой. Из-за «ненавидящего» тебя Власова ты ревела, когда я забирал тебя. Из-за «ненавидящего» тебя Власова я стал тебе противен. Лик, ну скажи как есть: Руслан, я не люблю тебя! Я влюбилась в другого! Неужели это так сложно? Ну хватит из меня дурака делать, Лик!

Сегодня Руслан впервые на нее накричал. Лика сжалась вся, на глаза слезы навернулись…

— Лик, я одного не понимаю, зачем ты замуж за меня согласилась выйти? Я же не тянул тебя силой, я просил тебя не торопиться!

— Я и сейчас хочу за тебя замуж.

— Зачем? Зачем я тебе, Лика? Ну объясни мне, что с тобой происходит?

— Руслан, я не знаю! — выкрикнула Лика, чуть не плача. — Слишком много всего случилось за последний месяц! Меня пытались убить, меня пытались изнасиловать… Руслан, мне нужно время, я не могу сейчас дать тебе того, что ты хочешь!

Лику затрясло, но от сказанного стало чуточку легче. Руслан, даже не подозревавший о злоключениях своей невесты, вдруг нахмурился.

— Что? Почему я об этом ничего не знаю? Это Власов? Лика, успокойся! Расскажи мне все.

— Не Власов, — буркнула Лика. — Сажинский грозился меня убить, потому что я знаю, что смерть Каринки на нем. Перед этим он пытался меня изнасиловать, и если б не Макс, я б не стояла сейчас здесь с тобой.

Разревевшись, Лика и не заметила, как оказалась прижатой к груди жениха. Он пытался ее успокоить, баюкал на своей груди и гладил ее волосы — ее ночная выходка уже не казалась такой бессовестной, и он даже укорил себя за эгоизм и спешку.

— Я поэтому позавчера забирал тебя из гостиницы? — тихо спросил Руслан, когда девушка чуть успокоилась.

— Да. Не спрашивай только, как я там оказалась — я сама не знаю, я была под снотворным.

— Отец твой знает?

— Пока нет. Но я скажу.

— Почему ты мне ничего не сказала? Лик, я чужой тебе? Ты считаешь, что я не способен понять, что тебе не до меня?

— Я думала, что справлюсь, что смогу…

— Про Сажинского ты почему мне ничего не сказала? Ты считаешь, я не могу разобраться с этим уродом?

— С ним уже разобрался Власов.

— Он тоже был там?

Лика почувствовала, как Руслан напрягся при упоминании Макса. Но смысл врать? Из-за вранья она уже и так только что чуть не потеряла хорошего человека.

— Был. Он узнал откуда-то, что я там. Ничего личного, Руслан, просто, если со мной что-нибудь случится, могут обвинить его — вот и прибежал.

— Почему ты ушла от него?

— Потому что рядом с ним мне больше делать нечего. Руслан, я понимаю, как это выглядит со стороны… Но с Максом у нас ничего быть не может. Ты спрашивал, что у нас с ним было — один раз мы целовались. Это был один-единственный поцелуй. Если сможешь, прости мне его. Руслан, ты можешь бросить меня и ты будешь абсолютно прав, но тогда я сдохну от боли…

— Я не собираюсь тебя бросать, но вчера ты сама дала мне ясно понять, что я тебе не нужен.

— Нужен. И я не соврала, что хочу за тебя замуж. Руслан не торопи меня с остальным… Дай мне время. Хотя бы до свадьбы. Руслан, мне очень плохо сейчас…

С Русланом как-то удалось договориться. Он больше не злился, напротив, воодушевившись, с еще большей заботой отнесся к бедовой своей невесте — если она действительно хочет быть с ним, он сделает все для ее покоя. И принуждать к интиму он не будет. Два года уже ждет — что ему какой-то месяц? Он отвез ее домой, уезжал с легким сердцем. Только Лике все так же паршиво — не нашла она в себе сил отпустить хорошего человека на все четыре стороны и не мучить его. Но она уверена: после свадьбы все наладится. Она сполна воздаст терпеливому парню — она станет хорошей женой Руслану. Женой, любовницей и матерью его детей.

***

— Ну и как прошло свидание?

Навстречу Лике вышла Арина. Настороженно, внимательно смотрела она на дочь…

— Все хорошо, мамуль, — вздохнула Лика, пряча от матери глаза. — Руслан хороший парень. Мам, я к себе пойду, ладно?

Тихий усталый голос выдал упрямую ложь. Вот только кому она лжет — матери или все-таки себе, выдавая желаемое за действительное?

— Все хорошо, мам, правда, — заверила Лика, спеша спрятаться за дверью своей спальни.

Все хорошо… Осталось только себя в этом убедить.

Уютный плюшевый мишка, родная мягкая постель, не знавшая посторонних… Лика, не раздеваясь, свернулась калачиком на кровати и обняла любимую игрушку. Опять хочется плакать. Хочется выплакать всю боль, вину перед Русланом, хочется выплакать Власова и больше никогда о нем не вспоминать, и она плачет, содрогаясь, почти в голос — только легче не становится.

Сегодня ночью она не смогла вытерпеть прикосновения Руслана. Думала ли она в тот момент о Сажинском? О том неизвестном, что лапал ее на снимках? Нет. Не в них дело, не в чужих руках на ее теле. И когда она целовалась с Максом, она не думала о чужих слюнях, как этой ночью, и хватка у Макса куда сильнее, больнее — но замечала ли она боль? Ей нравилась его сила, ей даже злость его нравилась. А доброго, ласкового Руслана она вытерпеть не смогла. Но она сможет — она свято верит в это. Ей просто нужно время. Ей просто нужно забыть человека, которому она не нужна.

Дверь приоткрылась. Лика едва успела вытереть слезы — мама, не церемонясь, подошла к ней и уселась на кровать.

— Лик, что у вас с Власовым случилось?

— Ничего.

Лика отвела от матери заплаканный взгляд, но разве Арину обманешь? Разве можно обмануть мать, кожей, сердцем чувствующей своего ребенка?

— Что. У вас. Случилось. С Власовым? — повторила Арина.

— Да при чем здесь Власов? Руслан сделал мне предложение — я согласилась. Хороший, достойный парень…

— Как же Максим?

— Что Максим? Меня с ним ничего не связывает.

— Мне показалось иначе.

— Тебе показалось. Мам, пожалуйста, не говори мне о нем. Тебе не нравится Руслан? Или ты предпочла бы, чтоб я вышла замуж за уголовника?

— Ну, как выяснилось, не такой уж он и уголовник.

— Это неважно.

— Зато для меня важно, что моя дочь сейчас льет слезы. Лик, расскажи мне все. Я же вижу, что-то случилось. Он обидел тебя?

— Мама, нет! — выкрикнула Лика и вдруг снова расплакалась. — Мам, ну не мучай меня, ну пожалуйста!

— Ну вот, опять ревешь…

Арина залезла с ногами на кровать, отобрала у дочери мишку, а саму Лику крепко-крепко обняла, баюкая в терпеливом ожидании, когда же та наплачется и, наконец, все расскажет.

Лика ревела долго и громко, но стало действительно легче. Через несколько минут она успокоилась и замерла на груди матери, лишь изредка всхлипывая.

— Нет ничего глупее, чем выходить замуж за нелюбимого человека, — тихо проговорила Арина, обнимая дочь.

— По-твоему, лучше страдать всю жизнь, любя того, кому не нужна?

Арина промолчала. Именно это она делала всю свою жизнь. За двадцать лет она так и не смогла подпустить к себе ни одного мужчину. Ради кого? Ради человека, выгнавшего ее из своей жизни. Может, Лика и права — не жизнь это.

— У вас с отцом хоть что-то было хорошее, — тихо проговорила Лика, разгадав мысли матери. — У тебя есть я. А у нас с Власовым что? Мы чужие. Я не смогла до него достучаться. Я же пыталась, я все делала… — Лика запнулась, а по щекам опять покатились горячие слезы. — Мам, он непробиваем. Все, что ему нужно было, это убедиться, что я такая же, как Каринка, что я продажная золотая девочка… Он подложил меня чужому человеку, чтоб только убедиться в своих подозрениях… Из-за него меня чуть не убили.

— Что значит «чуть не убили»? В каком смысле «подложил»? Лик, что случилось?!

— Мам, ты не волнуйся только, все обошлось, никто мне ничего не сделал, — понимая, что наговорила лишнего, Лика поспешила успокоить мать. — Власов проверить меня хотел — подослал человека, чтоб он затащил меня на кофе… И он затащил. Только не на кофе. Мне снотворное подсыпали, а Власов фотографии получил… Где я голая. С этим парнем. Только оказалось, что парень этот — друг Сажинского… Это Сажинский убил Карину. А когда понял, что я все знаю, стал угрожать, что убьет и меня. И знаешь, он убил бы. А перед этим изнасиловал бы. И все это с легкой руки Власова. И все только потому, что он мне не верит.

— Лика, почему я узнаю об этом только сейчас?! — возмутилась Арина. — Почему ты сразу мне не сказала?

— Вот, говорю. Ты не волнуйся, Сажинский сейчас должен быть в больнице — он не опасен. А вот охрана у отца так себе — они даже не знают, что я была в гостинице. Мам, черт с ним, с Сажинским! Но я не хочу больше ничего слышать о Власове. Я выйду замуж за Руслана.

— Тебя Руслан забрал оттуда? Ты поэтому замуж за него согласилась выйти?

— Власов успел — Сажинский в его планы не входил. Руслан потом приехал, я сама ему позвонила.

— Значит, Максим про Сажинского не знал и просто хотел тебя проверить?

— Какая разница, мам? Знал, не знал — какое это имеет значение? Ты что, защищаешь его?

— Да не защищаю. Пытаюсь его понять.

— А я не хочу ничего понимать, я устала. Разве можно такое прощать?

— Если любишь, то можно многое простить. Власов пережил слишком много горя, чтобы верить людям, а тем более, нашей семье.

— Нет, мам, всему есть предел. Видит Бог, я пыталась ему помочь, я делала все, что в моих силах. Я ради него была готова отказаться от Руслана… Но я не могу так больше, он непробиваем. А мои попытки достучаться до него стали слишком опасны — завтра меня насиловать будут, а он только вздохнет с облегчением, мол, я же говорил, все вокруг продажные шлюхи. Я не могу так больше. И не хочу.

Глава 19

Ее девочка все же дочь своего отца. Такая же упрямая, такая же уверенная в своей правоте. То, что правота ее разрушительна, и первой пострадает она сама, Лика не думает, точно так же, как и отец ее в свое время не ведал, что творит, отказываясь и от Арины, и от второй дочери.

Арина стояла у окна и не знала, как поступить. Лике она никогда ни в чем не отказывала, даже в ошибках. Ну какой смысл говорить человеку, что не нужно на морозе языком к железу прикасаться? Сказать-то можно, но все равно же пойдет, лизнет, и только потом, ощутив на себе все прелести ситуации, поверит: да, правду люди говорили, не стоит. Вот и Лика… Если сейчас уже льет слезы, то что дальше будет? Она уверена, что свадьба с Русланом что-то изменит — а изменит ли? Глупая девочка! Но не убедишь же сейчас.

Надо что-то делать.

Арина не видела иного выхода, кроме как за помощью обратиться к мужу. В конце концов, он отец и тоже желает Лике добра — он должен понять Арину, должен ее услышать.

Горский на встречу согласился. Велел ехать к нему домой — он уже как раз на полпути туда. Не самый лучший вариант — там Ланка, там чужая жизнь; но сейчас Арину не волновала ни возможная встреча с сожительницей мужа, ни сам Горский — только Лика, а ради дочери она куда угодно поедет.

Красный внедорожник немецкого происхождения неуверенно скользил, будто крался, мимо череды огороженных высокими заборами особняков. А вот и тот самый… Арина надеялась, что Горский уже дома, но стоило подъехать ближе, как навстречу ей вышел охранник:

— Добрый день, Арина Сергеевна, заезжайте, — парень опередил все ее вопросы и махнул в сторону уже открытого гаража, просторного и абсолютно пустого.

Горского еще нет, но Арину здесь уже ждали. Это было приятно. И двухэтажный огромный особняк, пугающий своими размерами, укутанный, запрятанный за высоким каменным забором, вдруг показался вполне доброжелательным, радушным хозяином.

— Александр Владимирович скоро будет, Вам придется подождать его, — пояснил парень, помогая Арине выйти из машины.

Ее встретили, проводили на террасу, сославшись на распоряжение хозяина, и даже пообещали напоить кофе. Давно Арина не чувствовала себя столь важным гостем. Особенно странным это было ощутить в доме бывшего мужа.

На какое-то время Арина осталась одна на небольшой террасе. Птички поют, солнце припекает — красота! Она прошла к стеклянному ограждению, за которым разлился самый настоящий пруд, с кувшинками и маленькими рыбками — то и дело они выпрыгивали из воды, сверкая мокрыми гладкими спинками, с брызгами плюхались обратно и тут же исчезали в темной глубине… Когда-то о таком пруде они с Горским мечтали вместе. Память больно кольнула в груди, но Арина тут же прогнала глупую мысль — что было, то прошло. Она здесь не за этим.

Охранник Горского тем временем принес ей кофе.

— Если что понадобится, зовите, я рядом, — кивнул парень, оставляя на столике ароматный напиток с молочной пеночкой — она в юности такой любила, и сейчас, с удивлением глядя на привет из прошлого, Арина невольно насторожилась.

— Распоряжение Александра Владимировича, — пояснил парень и вдруг улыбнулся: — Не такой?

— Такой, — растерялась Арина и с теплотой добавила: — Спасибо.

Улыбка невольно коснулась губ женщины. День обещал быть хорошим, а предстоящий разговор — продуктивным.

Но идиллия была недолгой. Через несколько минут тишину и покой разорвал мелодичный голосок за спиной:

— Какие люди! А Саши дома нет.

Арина обернулась: в дверях стояла девушка. Пшеничные локоны аккуратными прядками струились по оголенным ее плечам, черный обтягивающий комбинезон подчеркивал безупречные формы — не вульгарно пышные, как у матерых светских львиц, но и скальпель пластического хирурга девушке явно не нужен; уверенность, кошачья грация, негромкий голос, цепкий взгляд — с такой точно не стыдно показаться на людях. На вид она чуть старше Лики, но по глазам — не младше самой Арины. Рядом с Горским взрослеют быстро.

Девушка улыбнулась, но взгляд ее выдал настороженность — гостье на своей территории она совсем не рада.

— И тебе здравствуй, Лана. Знаю. Он сейчас приедет. Мне нужно с ним поговорить.

— Ну да, ну да… Опять о Лике? Удобно, когда есть дочь, правда?

— О чем ты?

— Да ладно тебе, за дуру меня не держи. В последнее время тебя стало слишком много.

Теперь Арина понимала, почему Горский так старательно ограждал ее от Ланки во время предыдущих встреч — не только ради комфорта бывшей жены, но и ради своего собственного; этой девочке нужно учиться держать себя в руках. Арина спокойно разглядывала хозяйку дома, но страх ее, в общем-то, понимала.

— Во-первых, не дерзи мне, девочка. Во-вторых, успокойся, я не собираюсь забирать у тебя Горского. И да, у нас дочь.

— А я спокойна, — усмехнулась Лана, всем видом демонстрируя свое превосходство.

И ведь демонстрировать есть что: молодая, красивая, ухоженная… Она хозяйка здесь — это ее дом, это ее «Саша». И когда Арина уедет, именно ее, молодую и красивую, он обнимет и приласкает, как когда-то ласкал жену.

И все же Лана ревновала со всей дикостью, горячностью, присущей ее возрасту — Арина видела это. Смешная, глупенькая девочка… А может, и не такая уж глупая. Мало привязать мужчину к себе — ты попробуй его удержи. Молодость и красота не вечны, одна и та же женщина порой надоедает — уж Арина-то знает! Горского даже дети не удержали, а с Ланой у них что общего? Постель?

— Прекращай, Лан, — отмахнулась Арина, как открытую книгу читая все опасения нынешней пассии мужа, — я здесь действительно только из-за дочери.

— Вот-вот, всем от меня что-то нужно, и никому я сам, бедный, старенький, не нужен!

В ту же минуту за Ланой распахнулась дверь и Горский, чуть взъерошенный, уставший, но улыбающийся, вышел на террасу.

— Лан, ты что здесь делаешь? Я ж просил тебя…

Вместо ответа Лана юркнула к мужчине, обняла, словно молодая жена в медовый месяц, и, не стесняясь гостьи, прильнула в откровенном поцелуе.

— Я так ждала тебя…

Арина отвернулась. Фальшью за километр несет, но все равно смотреть неприятно. И вот «такую» он хотел видеть рядом с собой? «Такой» он хотел ее видеть? Ради «такой» он выгнал жену с ребенком на улицу?

— Лан, иди к себе, — послышался за спиной приглушенный мужской голос. — Хватит цирка.

Перечить Горскому Лана благоразумно не стала — почти сразу же хлопнула дверь, и через пару секунд облачко мужского парфюма окутало Арину.

— Извини за Ланку, — чуть смутился Горский, обходя Арину.

— Ты женился б на ней, что ли… Совсем девчонку не жалко?

— Ты пришла поговорить о Лане?

— Нет, конечно.

— Тогда давай о наших делах. Что случилось?

Что случилось… Арина смотрела на мужа и не знала, с чего начать. Вроде бы все уже обдумала, отрепетировала, а вот стоит сейчас перед некогда близким человеком, смотрит на него и теряется. Еще и эта перепалка с Ланой так некстати…

— Арин?

— Мне нужна твоя помощь. Ты же хорошо знаешь отца Руслана — поговори с ним, чтоб Руслан не торопился со свадьбой.

— Это еще зачем?

«Ну вот почему нельзя просто взять и сделать то, о чем тебя просят?» Арина нервничала — Горский, почувствовав подвох, напрягся.

— Саш, не нужна эта свадьба. Не спрашивай меня ни о чем — просто помоги. Не мне — дочери.

— Что значит «не спрашивай»? Арин, поясни. Во-первых, ты сама просила не вмешиваться в дела Лики. Во-вторых, она сама приняла решение выйти за него замуж. Что опять не так? Что тебя не устраивает?

— Ты же видел Лику… Саш, она плачет постоянно. Запирается у себя в комнате и плачет! Да не любит она Руслана! Она и себе, и парню жизнь сломает!

— Опять ты за свое? Да что за муха тебя укусила, а?

— Ты меня слышишь?

— Я слышу, а ты? Что за ахинею ты несешь? Чем тебе Руслан не угодил, не понимаю?!

Разговор глухого со слепым. Арина не может сказать ему всей правды, не может сказать про Власова, а Горский не слышит ее и радуется хорошей партии для дочери. А он ведь радуется! Конечно, они же с Арсеном уже все распланировали: дети поженятся — отцы породнятся, сольют свои строительные компании в одну и будут радостно пожинать плоды «семейного бизнеса». Руслану выделят кусок — Лика будет «обеспечена», и хватит с нее. На остальное плевать. Подумаешь, «плачет»! Это же «ахинея»! Главное, что Горский с Арсеном останутся довольны. Арина замолчала, начиная понимать, что приехала сюда зря.

— Ариш, успокойся, — вдруг теплая ладонь перехватила ее руку. — Ну что с тобой, а? Я слышал, что у невест перед свадьбой сносит крышу от волнения, но чтоб у их матерей… Ну не накручивай ты себя! Ну переволновалась девочка — ты себя вспомни! Поговори с ней, успокой, вместо того, чтоб раздувать трагедию на пустом месте… Ты же мать! А Руслан хороший парень, и, уверен, будет Лике прекрасным мужем. Я ее выбор полностью одобряю.

— Да услышь ты меня! Она не любит его!

— Ну с чего ты это взяла? Они два года вместе уже, и, зная характер своей дочери, уверяю тебя: Лика никогда не стала бы делать то, что ей не нравится.

— Горский, она любит другого человека.

Арина слишком поздно поняла, что проболталась. Горский тут же примолк и внимательный его взгляд устремился прямо на нее — Арина, чувствуя, как запылали щеки, невольно отвернулась.

— Саш, я хотела сказать…

— Ну и кого же она так любит, что замуж за нелюбимого собралась?

— Это неважно. Они поругались, и сейчас Лика совершает глупейшую ошибку…

— Арина, если ты пришла просить меня о помощи, то будь добра, не юли и объясни по-человечески, что случилось. Я все-таки отец и имею право знать. Кто он?

— Это неважно.

Горский молча требовал ответа. А что ему сказать? Он знает, что Власов нашел Лику, знает даже, что Максим был в их квартире, и еще совсем недавно Арина уверяла мужа, что Власов не причинит им зла, что ушел он сразу же, как только выяснился истинный виновник и его беды, и Карининой. Арина клялась и божилась, что больше Власов не объявлялся. Да Горский убьет ее, если узнает, что она позволила Лике общаться с этим парнем! Что ему теперь соврать?

— Арина?

Но Горский внимателен. Не кричит, не возмущается — он хочет участия в жизни дочери и искренне пытается понять суть происходящего. Может, даже пытается услышать ее.

— Арин, расскажи мне все. Я дочери не враг.

Они долго смотрели друг на друга. Арина не решалась сознаться — Горский терпеливо ждал. Наконец, Арина все же рискнула:

— Максим, — выдохнула она после долгой паузы и опустила глаза.

А в ответ тишина. Ветерок шелестит в кронах деревьев. Исподлобья глянув на мужа, Арина увидела, как недобрая морщинка пролегла на его переносице. Огонек, нехороший, злой, блеснул в его глазах — такой в последний раз видела она, когда умоляла отдать ей детей.

— Кто? — вкрадчиво переспросил он.

— Горский, держи себя в руках. Он нормальный парень.

— Ты мне клялась, что Власова рядом с вами нет!

— Саш, я тоже не в восторге, но Лика любит его…

— Ты дура?! — рявкнул Горский так, что Арина невольно вздрогнула, будто бы ее сейчас ударят; слова его били наотмашь, больно и обидно. — Кого она любит? Уголовника?! Арин, да ты…

— Уголовником его сделал ты, парень ни в чем виноват не был! — прошипела Арина, с трудом сдерживая обидные слезы.

— Какое это сейчас имеет значение?!

— Большое! Он хороший парень, и, да, так получилось, что Лика влюбилась!

— Арина, какое «влюбилась»?! Ты себя слышишь? Арина! Что ты несешь?! Ты вообще понимаешь, что сделала Карина?! Ты понимаешь, что Власов ненавидит всех нас: меня, тебя, Каринку?! Какая любовь?? К кому ты дочь толкаешь?!

— Не ори на меня! Речь не о нем сейчас. Свадьбу нужно отменить!

— Нет! Нет, Арина! Вот чего я точно делать не буду, так мешать этой свадьбе! И я очень рад, что моя дочь оказалась умнее своей матери!

— И тебе плевать, что она будет несчастна?

— А счастливой ты предлагаешь ей стать рядом с Власовым? Арин, что у тебя в голове творится?!

— Видимо, что-то не то творится, раз хватило глупости идти за помощью к тебе! — прошипела Арина. — Извини, что побеспокоила.

Резко развернувшись, Арина поспешила покинуть пространство, в одну минуту ставшее невыносимым. Его слова, злые, беспощадные, его крик будто вернули ее на двадцать лет назад, напомнив, что стоит перед ней все тот же человек, что выгонял ее на улицу и отнимал детей. Она — дура, а он — редкий умник, непримиримый, уверенный в своей правоте.

— Куда ты пошла? Мы не договорили!

— Да пошел ты! — обернулась Арина. — И еще… Только попробуй сунуться к Лике или Максу — я обещаю тебе, я сделаю все, чтобы Лика никогда тебя не простила!

Останавливать ее не стали. Без лишних вопросов открыли гараж. Вжимая газ до упора, Арина неслась по незнакомым улочкам, с трудом сдерживая слезы.

Дура! Прав он: дура! Только очень неумная женщина могла поехать к нему с подобной просьбой! Поверить, что другим он стал! Что осознал, как был неправ когда-то! Он все такой же — непробиваемый, упрямый, уверенный в своей исключительной правоте!

Арина не сдержалась, и слезы, которых, казалось, уже никогда больше не будет, побежали по щекам. Она же обещала себе, что Горский больше не заставит ее плакать. Она обещала себе, что никогда больше не позволит ему даже голос на нее поднять! И вот теперь летит, нарываясь на штрафы, и плачет, за пеленой обидных слез с трудом различая дорогу.

— Ну и черт с тобой! — выкрикнула Арина в пустоту салона. — Без тебя разберемся! Только попробуй теперь заикнуться про Лику! Папочка любящий нашелся… И правильно, что Лика тебя знать не желает!

Минут через сорок внедорожник остановился на стоянке у дома. Арина заглушила двигатель и долго еще сидела в машине, утирая слезы. Ликина машина стоит неподалеку — дочь дома, небось, опять свернулась калачиком и плачет, пока мать не видит… Нет, видеть Лику Арина сейчас не в силах — расплачется сама, как будто мало в их квартире одной страдающей. Да и проблема осталась нерешенной. И черт с ним, с Горским, но ломать Лике жизнь она не даст. Надо взять себя в руки и найти другой способ ее остановить. Может, с Русланом поговорить? Объяснить, попросить хотя бы не торопиться с этой чертовой свадьбой? Но Арина помнит тот вечер в ресторане — в отличие от ее дочери, глаза у парня светились счастьем. Нет. Не услышит он ее. И родители его не услышат — помнит Арина, как радовались они новости, как счастья им желали, не желая в упор видеть Ликины слезы…

Посидев еще минут пятнадцать в машине, успокоившись, все взвесив, Арина вдруг завела двигатель, и машина уже неторопливо, осторожно выехала со стоянки. Остался один человек, который мог бы ей помочь. Не факт, конечно, что он согласится, но попытаться стоит — хуже, чем есть, вряд ли уже будет.

Глава 20

Найти логово Власова труда не составило. Собравшись духом, Арина вошла в обшарпанный подъезд, ища нужную квартиру. Вот она… Старенькая, хлипкая дверь, обитая дерматином — такая же, как была в ее детстве. И пусть давно отвыкла она от нищеты, что-то настоящее, честное, не испорченное достатком было в этом угрюмом обшарпанном антураже. Здесь, наверно, соседи еще знают друг друга. Здесь дети играют во дворах, до дыр протирая дешевые штанишки. Здесь детством ее пахнет, простотой…

В нерешительности замерев на секунду, Арина потянулась к замызганной, подпаленной какими-то негодяями кнопке — за дверью послышалась мелодичная трель, но открывать ей не спешили. Неужели его дома нет? Арина вздохнула, понимая, что прождать хозяина квартиры можно час, а можно день. С досады стукнула кулачком в дверь — а дверь вдруг поддалась на несильный удар и приоткрылась.

Заходить в чужие незапертые квартиры — так себе идея. Сразу же вспомнилась криминальная хроника и предупреждения не входить даже в свою квартиру, если дверь подозрительно гостеприимно открыта. Но Арина уходить и вызывать полицию почему-то не спешила. Женщина прислушалась — внутри тихо. Не удержалась, вошла… Стойкий запах перегара тут же заставил поморщиться.

— Власов? — неуверенно окликнула Арина, оказавшись в небольшой темной прихожей. — Максим!

Тишина в ответ. Никаких бандитов здесь нет — просто Власов, судя по ароматам, ушел в запой. Арина захлопнула дверь и уже увереннее прошла вглубь квартиры. Заглянула на кухню, полюбовалась на стройный ряд пустых бутылок на столе и корку высохшего хлеба; открыла окно, впуская свежий воздух в пропитанное смрадом помещение, прошла дальше, в просторную светлую комнату рядом.

Островок развалин некогда терпимой жизни — на комоде лежит раскрытая книга. «Надо же, Достоевский…» Арина провела рукой по толстому томику, не раз читанному — страницы давно пожелтели и замусолились, где-то видны следы карандаша, а где-то и вовсе синей пастой кощунственно почерканы строки классика. Арина прошла дальше, украдкой заглядывая в жизнь человека, которого столько лет считала подонком. За стеклом старенького шкафа видны грамоты, датированные еще той, не разрушенной жизнью — парень спортом занимался, даже участвовал где-то, места призовые брал… Наверняка, мать гордилась своим сыном.

Герой алкогольного фронта нашелся в соседней спальне — мирно спит в окружении полчища пустых бутылок.

Арина подошла к кровати, «любуясь» распластанным на ней заросшим, опухшим мужиком бомжеватого вида со смачным амбре. А ведь ему нет даже тридцати, он не намного старше Лики.

— Дурачина, — тихо проговорила Арина, присаживаясь рядом с пьяным сопящим телом.

Среди бутылок лежит на две части разорванная фотография. Арина приложила половинки — там дочь ее. Лика? Нет, Карина. Девчонка совсем, ей там лет пятнадцать… И парень рядом, совсем не похожий на то пьяное тело, что бесстыдно раскорячилось сейчас на кровати. Там солнце светит, там речка, лето… Счастливые, улыбающиеся, не знающие бед дети. Ее дочь, хоть и родная, да чужая — по-прежнему тоскует материнское сердечко по своей кровинке, даже такой, чужой и чуждой, научившейся у отца ходить по головам, не оглядываясь на растоптанные стройными ножками жизни… Арина смотрит на дочь: глаза у Карины светятся. И у парня тоже. Власов, наверно, влюблен в нее был… А теперь вот смотрит на Лику и видит предательство, вновь и вновь переживает те восемь лет, что выпали мальчишке благодаря ее, Арининой, дочери. Неубереженной от отцовского «воспитания», потерянной для Арины.

— Максим, просыпайся, — похлопала Арина по щекам пьяное тело. — Власов!

Невнятное недовольное мычание стало ей ответом. Ну вот, пришла поговорить… Как разговаривать-то с ним?

— Максим?

Пьяная туша перевернулась на другой бок, еще и трехэтажным матом обложила, неразборчивым, но вполне понятным по смыслу. И что теперь делать? Уйти? Оставить его дальше гнобить и себя, и Лику?

— Максим, да приходи уже в себя! — попыталась растормошить Арина парня.

Не придет. А если и придет, то все равно не поймет, что ей, Арине, от асоциального элемента общества, уголовника, нужно.

— Нет, мой хороший, так не пойдет, — покачала головой Арина, просовывая руку под голову парня. — Давай-ка, держись за меня!

Макс пришел в себя от струй холодной воды, безжалостно хлестающей неподатливое, неконтролируемое тело. Сидит раздетый на дне ванны и смотрит, будто со стороны, как бегут по его коже почти ледяные струи… Холодно. Зубы стучат. Зафыркался, матюкнулся, потянулся к невидимому источнику сырости: не дотянулся — не видит. Но пытка внезапно прекратилась, чья-то тень прошмыгнула мимо, а спустя пару мгновений на плечи легло мягкое пушистое полотенце. Сквозь шум в туманной голове пробился чей-то голос — неразборчивый, но вроде бы женский. Откуда здесь женщина? Лика? Лика не могла. Несмотря на состояние, он помнит, что ее обидел. Нет, это мягко сказано! Подставил. Растоптал. Убил ту единственную, что доверчиво тянула руку, несмотря ни на что: ни на тюремный срок за плечами, ни на ненависть его, ни на обещание отомстить ее дорогой семейке. Потерял ее. Позволил кренделю какому-то холеному забрать ее.

Макс открыл глаза и попытался найти источник человеческого тепла, но перед глазами все плывет — лишь только тень, прошелестев, выскользнула из ванной, видимо, решив, что теперь он сам способен себя обслужить. Ха! Какое заблуждение! И все же попытался встать. Тяжко… Отбросил полотенце на пол и потянулся к душу — очередная порция ледяной воды обрушилась на него, на сей раз действительно бодря и отрезвляя.

Спустя полчаса беспощадных процедур более-менее ожил. Голова засоображала. И даже сообразила, что где-то рядом была женщина — довольно смелая, раз решилась проникнуть в его логово, да еще и разбудить спящего в нем недочеловека. Закончив с душем, Макс вышел из ванной, а нос учуял манящий аромат еды… Картошка?! Не получивший за последние несколько дней ни крошки хлеба, зато щедро залитый дешевой водкой организм жалобно заурчал и поплелся на запах. «Это еще что за новости? Арина?!» Ликина мать стояла возле плиты и жарила картошку — единственное, что удалось найти в его берлоге.

— Очнулся? — обернулась женщина, с грустной улыбкой глядя на Макса. — Садись, еще пять минут, и будет готово.

Макс молча оглядел прибранную кухню: бутылок не видно, тараканы не ползают, а мать Лики жарит ему картошку. Забавно… Мир успел сойти с ума, пока он был в отключке?

— Арин, Вы, кажется, что-то перепутали. Я не Ваша дочь — я тот подонок, который ее обидел.

— Самокритика — это хорошо. Но я не к дочери пришла, а к тебе.

Арина налила воду в стакан, накапала туда нашатыря и протянула Власову:

— Выпей. Сколько ты уже пьянствуешь?

— Не помню, — огрызнулся Макс, опустошил стакан и плюхнулся на стул. — Вам какая разница? И вообще, как Вы сюда попали?

— Двери закрывать надо.

— Даже так?

— Даже так.

Арина еще раз перевернула картошку, довольно кивнула, удовлетворенная результатом, наложила большущую тарелку и поставила перед Власовым.

— Ешь.

— Не хочу.

— Не хочет он, — фыркнула Арина. — Ты когда последний раз ел, Максим?

Если б он знал… Макс с подозрением покосился на тарелку, не в силах разгадать сей акт почти материнской заботы той, что проклинать его должна, а не кормить. Неужели Лика ей ничего не сказала? Или в картошке яд? Если второе, то, пожалуй, он охотно съест все до последнего золотистого кусочка!

— Не помню, — честно признался Макс, колупнув ароматный кусочек.

— Ешь. Ты мне живой нужен. И желательно здоровый, — и отходя от стола, добавила совсем тихо, для себя: — Не хватало мне еще потом с внуками по больницам таскаться…

— Лика что, тоже беременна? — усмехнулся Макс, услышав.

— А ты для этого что-то сделал?

— Я не спал с Вашей дочерью, ищите папашу в другом месте.

— Власов, ты и правда, непробиваем, — вздохнула Арина. — Лучше б спал — авось, на глупости б не потянуло.

— Арин, выражайтесь яснее, Лика беременна?

Макс откинулся на спинку стула, ожидая внятного, четкого ответа. Опасение смешалось с презрением — боялся услышать, что так и есть, и уже заранее презирал Лику.

— Да нет же, успокойся, — нахмурилась Арина.

— Я спокоен вообще-то.

Что-то едва уловимое в его взгляде поменялось. Ему стало легче, и презрение, еще секунду назад читаемое на его лице, вдруг исчезло.

— Максим, тебе ведь не плевать на нее, я права?

— В каком смысле?

— В прямом. Ты из-за Лики пьешь?

— Вам какое дело, из-за чего и кого я пью? Или вы мне мало поводов оставили?

— Скажи мне честно, тебе нужна Лика?

Власов рассмеялся, надрывно и зло. А потом злой смех резко прекратился, и темный взгляд устремился на Арину.

— Зачем Вы здесь, Арин?

Под пристальный взгляд парня Арина прошла к окну. Действительно, зачем? У Власова нет ни малейшего повода помогать ей. Власов ненавидит их.

— Арин, что Вам нужно? — прилетело ей в спину и обдало холодом. Хоть и пьян он еще, да не нужно быть сверхпроницательным, чтоб понять, что она здесь неспроста.

— Мне помощь твоя нужна, — тихо проговорила Арина, обернувшись.

— Моя?!

— Лика замуж собралась.

Арина внимательно следила за Максом — он встал и из недр шкафа достал непочатую бутылку водки.

— Максим, да хватит тебе уже!

— Я сам решу, когда мне хватит, — отглотнув из горла, огрызнулся Макс. — Поздравляю со свадьбой дочери. От меня Вы что хотите? Радости, сочувствия? Водки?

— Тебе все равно?

— А должно быть как-то иначе?

Да нет, все правильно. Зря она сюда приехала. И на что только надеялась?

— Ясно. Ты прости, что побеспокоила, Максим… И дверь все-таки запирай — вынесут все, а ты и не заметишь. Прости за все. Прощай.

Изо всех сил стараясь не расплакаться сейчас, Арина попыталась прошмыгнуть мимо Макса к выходу, но мускулистая рука парня вдруг преградила ей дорогу.

— Да стойте же! Арин, я, правда, не понимаю, чего Вы от меня хотите. Какой помощи Вы от меня ждете? Лика меня ненавидит, я виноват перед ней. Очень виноват…

— Я знаю.

— Что Вы знаете? Из-за меня ее чуть не убили!

— Максим, я знаю. Лика мне все рассказала.

— Знаете, и все равно пришли? — усмехнулся Макс, вглядываясь в полные слез глаза женщины.

— Я рада, что ты понимаешь, что наделал — это дает надежду, что больше так не сделаешь.

— А если сделаю?

— Тогда я сама тебя придушу. Лика для меня — все. И если б из всех мужчин планеты она б выбрала кого-нибудь другого, можешь быть уверен, меня б здесь не было.

И это логично. Ни одна здравомыслящая мать не станет толкать горячо любимую дочь в столь сомнительные объятия. А Арина не сумасшедшая. И тем не менее, она здесь.

— Она любит тебя, Максим, — продолжила Арина, с трудом глядя Максу в глаза. — И ненавидит тоже, да. Но счастье моего ребенка для меня дороже амбиций и гордости — а из-за твоей выходки она ломает сейчас себе жизнь. Поэтому я пришла к тебе. Максим, я знаю, что наша семья очень виновата перед тобой…

— Ни Вас, ни Лику я ни в чем не виню.

— Не перебивай меня. Я знаю, что ты хочешь отомстить…

— Не Вам и не Лике.

— Не перебивай меня. Просто скажи мне, тебе нужна Лика? Могу я доверить тебе свою дочь?

— Какая разница, она меня уже не простит…

— Ты не за нее — ты за себя ответь.

— Арин… Вы же должны понимать, я не могу что-то чувствовать к копии Карины.

— Я не спрашиваю, что ты можешь, а что нет — просто ответь. Она нужна тебе? Или тебе плевать?

Макс замолк. Арина ждала, надеясь. В конце концов, если б Лика была ему совсем безразлична, позволил бы он ей, копии обманувшей его Карины, остаться в своей квартире? И сейчас, пусть Макс и не признается, но Арина чувствовала, что пьет он из-за ее дочери.

— Нужна, не нужна… Потом Вы напомните, что я ей не пара, так ведь? — глядя куда-то мимо Арины, тихо спросил Макс.

— Это решать только вам, я мешать не буду.

Макс усмехнулся, внимательно разглядывая женщину. Конечно, не поверил. Сейчас она что хочешь наобещает, лишь бы своего добиться, дочь от ошибки уберечь, а потом… Нет ей никакого дела ни до него, ни до чувств его, и не будет.

— Что я должен сделать?

Глава 21

Двадцатые числа жаркого июля. Непростой день, призванный узаконить молодую ячейку общества, начался с переполоха: на платье невесты вдруг нашлась зацепка, в свадебном букете подзавял лепесточек, а на туфлях откуда ни возьмись царапинка появилась. И это только утро! А впереди еще пышная церемония в сквере Арининого отеля, забег в загс, чтоб уладить последнюю формальность, и только потом долгожданный покой в мягком кресле белоснежного салона самолета.

— Невеста, успокойся! — улыбалась Марина, разглядывая Лику. — Никто с лупой твою зацепку разглядывать не будет!

— Легко тебе говорить, а у меня все через… Ну вот откуда она взялась?

— Лик, правда, успокойся, а?

Лика крутилась возле зеркала, выискивая неприятности. И зацепка не такая уж невидная — ну и что, что в складках и волосы прикроют? И вообще, свет как-то неправильно ложится на ткань, создавая иллюзию пятен! И бантик этот… Вот почему он все время норовит перекоситься, а? А жемчуг? На черта она связалась с жемчугом, да еще и в прическе! Одно неосторожное движение — и все! Тю-тю жемчужной нити!

— Девчонки, вы готовы? — в суматоху последних приготовлений вклинилась Ликина мама.

Красный шелк ее платья струится, будто бы стекает по плечам на грудь, чуть собирается, удерживаемый золотым кружевом пояса, и льется на пол, чуть шелестя, когда Арина подходит к дочери, чтобы проверить ее готовность к знаменательному событию. Женщина нарядная, красивая и немножко взволнованная, будто сегодня действительно праздник, а не плач по сгинувшим в мутных водах первой любви дочкиным надеждам. Она так и не смогла отговорить дочь от опрометчивого шага. А теперь Лика нервничает, злится… Но Арине сейчас не до Ликиных терзаний — ей нужно спешить в отель; выездная церемония пройдет именно там, нужно все проконтролировать, подготовить — обязательно ж что-нибудь да забудут.

— Мам, я в нем толстая, да? — заканючила Лика, разглядывая платье.

— Мы готовы! — тут же довольно ответила Марина, перебивая стенания подруги. — Фату осталось прицепить. Арина Сергеевна, может, напоить ее, а? Ну совсем спасу нет, все ей не так!

— Я тебе дам «напоить»! — улыбнулась Арина, задумчиво разглядывая дочь. — Так, без меня тут справитесь, ждите Руслана, а я в отель.

Арина ушла, а девушки опять остались одни в спальне. Настроение невесты стремительно портилось — казалось, еще немного, и она расплачется, сядет на кровать и заявит, что никуда не поедет.

— Лик, ты что, сомневаешься в своем решении? — тихо спросила Марина, с опаской глядя на подругу. — Ты уже не хочешь замуж за Руслана?

— Что за глупости? Фату давай.

Тончайшая белоснежная ткань в ту же минуту коснулась Ликиных плеч.

— Марин, перекос!

— Сама ты «перекос»! Стой спокойненько и не дергайся! Лик, да что с тобой сегодня?

— Ничего.

Ничего. И обе понимали в эту минуту, что дело не в Руслане и не в грядущем торжестве. И обе промолчали, не желая говорить о посторонних и трогать ставшую запретной тему. Лика послушно замерла, позволяя подруге расправить фату… Не надо ничего вспоминать, не надо ни о чем думать. Надо всего несколько часов продержаться, а потом самолет унесет ее с Русланом в Испанию, где их уже ждет роскошный люкс для новобрачных. Руслан показывал фотографии, и Лика видела, как светились его глаза в ту минуту… Влюбленные, восторженные, предвкушающие. У них обязательно будет сегодня самая лучшая ночь! Назло всем, вопреки всему! А потом они полетят в Италию, Грецию, Францию, Португалию… Новые места, новые впечатления; карнавалы, плантации, вино и бесконечное звездное небо вдали от родного города — вернутся они домой настоящей семейной парой.

— Руслан приехал, — отвлек от радужных планов Маринин голос.

***

В сквере отеля уже давно все готово. На площадке у пруда установили арку, вынесли столы, понатыкали цветы и шарики… Неплохо получилось. И не было б решение Лики столь спонтанным, Арина б радовалась за дочь и не смотрела бы сейчас с тоской на эти шарики, рвущиеся в бесконечное небо, не стояла бы в сторонке, наблюдая, как сквер наполняется прибывающими гостями, и куда с более искренней улыбкой принимала б поздравления.

Задумавшись, Арина не заметила, как подошел к ней Горский с двумя бокалами шампанского.

— Опять себя накручиваешь? — вздохнул он и протянул один бокал. — Выпей. Не хандри.

Арина молча взяла бокал и посмотрела на мужа. Похоже, недавняя ссора совсем изгладилась из его памяти — как ни в чем ни бывало, он улыбается ей, чуть щурясь. Ах да, у него ж сегодня праздник… Есть прекрасный повод породниться с другом и компаньоном — авось, и дела его теперь пойдут куда лучше! Действительно, зачем же вспоминать тот неприятный разговор? Какое ему дело до Ликиных слез? Только Арина ничего не забыла — молча смотрела она на мужа и горько про себя усмехалась.

— Ариш, ну ты что, все еще обижаешься за тот разговор? Ну прости, не сдержался, был груб…

— Все нормально, Саш, — отрезала Арина, не желая больше ничего обсуждать с ним. Это теперь только их с Ликой проблемы — не его. И со своими проблемами они с дочерью справятся сами.

— Правда?

— Правда.

В серых глазах напротив всколыхнулось недоверчивое беспокойство, но всего лишь на мгновенье — верить, что все по-прежнему хорошо, гораздо удобней. И Горский успокоился. Как примерный отец и даже муж, он стоял рядом с бывшей супругой и ждал появления молодоженов. Но Лики с Русланом еще нет, а регистратор стоит в пробке…

В ожидании Горский разглядывал красивую женщину рядом с собой, в который раз про себя отмечая, что Арина расцвела за эти годы вдали от него, помолодела, похорошела. В какой-то мере это злило. Злило, потому что не ожидал такой ее увидеть: женщина, уходившая из его дома, была старухой; молодой, двадцатипятилетней, но старухой — с потухшим взглядом, измотанной и вечно уставшей. Как курица-наседка каждую свободную минуту она рвалась к детям — на него же времени не хватало. Да и на себя тоже. Сколько раз он предлагал ей завести няню, домработницу — финансы уже позволяли! Сколько раз гнал ее в салоны, покупал абонементы на фитнес, бассейны, всевозможные процедуры! Отдыхай, жена, занимайся собой, радуй мужа! Но нет же, предпочла быть кухаркой, уборщицей и нянькой — чужих в доме она, видите ли, не любит. А на мужа ей плевать было. Плевать, что с ней на люди выйти стыдно стало. Она сама виновата, что у него появились другие женщины — она выбора ему не оставила. Она сама виновата, что он выгнал ее — ему жена нужна была, красивая спутница и ласковая любовница, а не служанка! И детей он отнял, потому что не хотел, чтобы они видели свою мать такой! Чтобы такими же выросли! Сама виновата…

А сейчас он смотрит на нее и радуется в глубине души, что рядом с ней нет мужчины, а его дочь не называет папой чужого человека. И красный цвет Аришке идет. И платье это идет — длинное, струящимся каскадом тонкой ткани уходящее в пол… Вырез этот, глубокий, откровенный, прям зовущий прикоснуться, провести по краю пальцем… Отодвинуть тонкую ткань, под которой нет ничего, кроме… Как ни странно, он прекрасно помнит ее грудь — небольшую, аккуратную, с вечно торчащими темными горошинками. Вот и сейчас, сквозь красный шелк они чуть выступают, бесстыже дразнят… Постеснялась бы! Мужики вокруг…

— Лану свою будешь так разглядывать, — резко одернула его Арина, допивая шампанское.

— Горько! Горько! — разнес ветер по округе, возвещая о прибытии молодоженов.

Лика только вышла из машины, а захотелось уже забраться обратно. Ей не нравились эти восторженные крики, ей не нравилось это шумное внимание, вынужденные поцелуи на глазах у всех, должные улыбки… Почему они просто не расписались в загсе?

— Котенок, потерпи, мы скоро уедем отсюда, — раздался рядом тихий, подбадривающий голос Руслана.

А целоваться все-таки придется. Не отстанут же со своим проклятым «горько»! Лика поддалась рукам почти что мужа и под радостные возгласы дала себя обнять и поцеловать.

— Только платье не мни, пожалуйста, — еле слышно проговорила она Руслану на его уж слишком крепкое объятие. Да и вообще, платье не стоит трогать руками — пятна же останутся!

— Недотрога, — фыркнул Руслан, улыбнулся и, ослабив хватку, повел невесту в шумную толпу.

Поздравления, добрые пожелания, искренние слезы на глазах самых сентиментальных — все это нормально. Но у Лики под ногами задрожала земля. Каждый шаг — как по болоту, каждый выкрик — как выстрел сквозь туман, сквозь вату… Ей стало дурно.

— Лик! — долетел до нее встревоженный голос Руслана, а еще через мгновенье ее подхватили чьи-то руки.

Шум вдруг исчез, лишь где-то далеко все еще играла музыка — кажется, это Шопен… А еще через пару мгновений она отчетливо услышала встревоженные голоса Руслана и мамы…

— Лик! — где-то совсем близко еще один встревоженный чужой мужской голос позвал ее, и руки, тоже чужие, незнакомые, вдруг коснулись ее лица.

Лика пришла в себя на руках отца. Это его ладонь, теплая, осторожная, касалась ее щеки — и от этого прикосновения захотелось избавиться.

— Я в порядке, — отстранилась Лика, в упор не желая замечать ни искренний испуг отца, ни боль в его глазах от холода вечно ускользающей дочери.

Переволновалась, перенервничала… Зашелестевшая толпа уже принялась выдвигать догадки случившегося. Кто-то, особенно мудрый, предположил, что невеста беременна. Да черт с ними, они сюда для этого и пришли: поглазеть, посплетничать, обсудить стоимость платья невесты, погадать о подарках родителей и от души поесть и выпить! А теперь еще и обсудить, на каком сроке предполагаемой беременности находится невеста. Ну и ладно, пусть обсуждают, раз больше поговорить не о чем — вернувшись под крыло жениха, Лика спешила покинуть толпу. Ей нужен воздух и немного тишины — гораздо легче стало, когда Руслан увел ее к пруду.

— Иди к гостям, я уже в порядке, — проговорила Лика, улыбкой подбадривая парня.

Она хочет побыть одна, хочет надышаться воздухом. Регистратор задерживается, до церемонии есть время…

— Руслан, иди. Я подойду сейчас.

Руслан ушел. С площадки за Ликой внимательно наблюдали мама и отец, готовые в любую минуту прийти к ней на помощь — Лика отмахнулась, не надо. Отмахнулась и от подруги — никого ей сейчас не надо. Глубоко вдыхая свежий воздух, Лика спустилась к воде, не замечая, как намокает подол платья. Черт с ним, с платьем. Сейчас приедет регистратор и жизнь повернется вспять… И не знает Лика, хорошо это или плохо. Издалека наблюдает за Русланом: он принимает поздравления за них двоих, то и дело оборачивается на нее, волнуясь, переживая и не понимая причин случившегося обморока. Он хороший. Он будет заботливым мужем.

Но снился ей сегодня другой. Хмурый, вечно злой и недоверчивый. Не дает ей покоя тот, кто ее не любит. Кто ненавидит только лишь за то, что у нее Каринкино лицо и фамилия ненавистного семейства. Тот, чей поцелуй помнит она до сих пор, как и руки его, и глаза черные… Тот, кого забыть так хочет. Тот, кого забыть не получилось.

Как же хочется плакать… Как хочется сесть вот прямо здесь, на траву, на землю, и разреветься от обиды, от отчаяния, от боли. И не хочет она эту свадьбу. Не хочет! Не хочет! И сбежать бы отсюда… Бежать бы, продавливая каблучками нагревшийся асфальт, подбирая юбки платья, уворачиваясь от фаты, туда, в ту маленькую квартирку, в которой пусть недолго, но ей было хорошо. В которой ее не ждут и не любят. Да черт с тобой, Власов! Просто сбежать бы… Пусть в никуда, пусть ни к кому — только подальше отсюда!

Словно почувствовав что-то, Руслан обернулся. Поздно бежать. С ним, с хорошим человеком в белоснежном костюме жениха, она так поступить не может. Гости уже здесь. Уже готово их свидетельство о браке. Уже едет сюда регистратор. Им останется только перед самолетом заехать в загс и поставить подписи, забрать свидетельство… А если не ставить? Надо поговорить с Русланом… «Хороший мой, ты же поймешь меня, правда? Для всех любопытных вот она, свадьба, здесь! И кольца, и красивые возвышенные фразы… Белое платье, фата, шампанское и слезы родителей — все останутся довольны! А ты ведь поймешь меня? Ты же отпустишь?»

Лика подобрала юбки платья и направилась к гостям. Решено. В загсе она ничего подписывать не будет, а церемония здесь все равно не имеет юридической силы — они отпразднуют как положено, порадуют гостей, родителей, а потом… Потом Руслану будет больно, но не больнее, чем жить во лжи рядом с равнодушной женой. Руслан поймет, он простит.

Воодушевленная, Лика поднималась на площадку. Гости оборачивались, кивали, спрашивали о самочувствии — получив формальные ответы, спешили вернуться к светским беседам. Арина стояла чуть поодаль и что-то обсуждала с Горским, внимательно наблюдая за дочерью — Лика улыбнулась матери и прошла дальше, ища в толпе Руслана.

Среди гостей туда-сюда снуют официанты, предлагая шампанское и закуски. Огромный длинный стол в «обеденной зоне» обрастает сверкающими на солнце серебряными подносами с дымящимися вкусностями — их будут подогревать прямо здесь, на маленьких свечках, а потом отправят на столы гостям… К столам в белоснежной форме официанта спешит парень с очередным блюдом.

«Влад?!» — удивилась Лика, без труда узнав в пареньке своего друга и маминого помощника. Влад улыбнулся ей и задорно подмигнул. Он шел как раз ей навстречу, их разделяли всего несколько метров; он шел к ней, одной рукой удерживая большой блестящий поднос с креветками под соусом…

Что дальше случилось, Лика понять не успела: поравнявшись с ней, то ли оступился он, то ли его толкнули… Но сверкающее блюдо с грохотом упало, забрызгивая платье невесты соусом, сдабривая креветками.

— Ай!

Влад с неподдельным ужасом в глазах бросился собирать разлетевшихся розовобрюхих зверюг.

— Лика, прости меня! — промямлил парень, и казалось, сейчас он расплачется…

А Лика растерянно смотрела, как расползаются на ее белоснежном платье жирные пятна под кроваво-алым пряным соусом, как толстенькие креветки, вообразив себя на горке, скользят по атласной ткани и падают на каменные плиты; как от торопливых, неловких движений Влада пятна не исчезают, не уменьшаются — напротив, только больше становятся. Лика растерянно смотрела на безнадежно испорченное платье и молчала — ни сожаления, ни злости, ни даже досады. НА-ПЛЕ-ВАТЬ.

— Ты что наделал?!

Горский Ликиного спокойствия не разделял. Он прорвался сквозь толпу любопытных гостей и схватил Влада за ворот — казалось, он прибьет сейчас мальчишку!

— Оставь его в покое, — прошипела Лика, заступаясь за парня. — Это всего лишь платье!

Это всего лишь платье, и от криков и возмущений оно не вернет прежнюю белизну, а мрачное лицо невесты не озарится вдруг счастьем и любовью к жениху.

— Отпусти его!

— Отпусти парня! — подоспела Арина и одернула за локоть разбушевавшегося мужа.

— Арина, ты где таких безруких работников находишь только, а?

— Где нахожу, там больше нет. И нечего орать на МОИХ людей, со своими работниками я разберусь сама! Отпусти парня, Горский, и не раздувай трагедию, все поправимо! А если заботливый такой, то отправь кого-нибудь за новым платьем.

Горский отступил, со злостью отшвырнул мальчишку. Взбешенный, он смотрел на Арину, на Влада, будто что-то подозревая…

— Саша, нужно платье, — повторила Арина, невозмутимо глядя мужу в глаза, и тут же кивнула притихшему пареньку: — Влад, отведи Лику в мой кабинет. Я сейчас подойду.

Чертыхнувшись, Горский подозвал своего водителя и протянул карточку, веля как можно быстрее привезти новое платье; Влад, воспользовавшись моментом, тронул Лику за плечо:

— Пойдем.

— Да я сама дорогу найду, — отмахнулась Лика.

— Не найдешь, — шепнул Влад еле слышно, уводя девушку. — Пошли!

В глубине души маленькому досадному происшествию Лика даже обрадовалась. В глубине души тоненький жалобный голосок проскулил, что это знак: бежать надо, пока есть возможность! Эта мысль не давала покоя всю дорогу до отеля. Эта мысль казалась самой верной… «Прости, Руслан!» — обернулась Лика у входа на смотрящего ей вслед жениха, а стоило ей оказаться в холле, как она вдруг резко развернулась к другу:

— Влад, помоги мне.

Получилось очень жалобно! Но в эту минуту она готова на колени встать перед парнем, лишь бы свадьба не состоялась…

— Владик, мне нужна одежда. Обычная. До того, как привезут новое платье…

— Ты что, сбежать хочешь?

Она могла бы поклясться, что видела в глазах парня каждого его чертика. Он будто и не чувствовал себя виноватым в случившемся недоразумении — плечи расправил, заулыбался… От недавнего испуга и сожаления даже следа не осталось.

— Ты поможешь мне? — с надеждой спросила Лика.

— У меня есть идея получше, — подмигнул парень.

— Влад, какие идеи? Я не хочу выходить замуж! Я все равно сбегу!

— Лик, не будь торопыжкой такой, пойдем со мной! — рассмеялся Влад, подталкивая девушку вперед. Вот только вел он ее совсем не в кабинет матери.

— Ты куда меня привел? — спросила Лика, оказавшись перед дверью подсобки.

Но вместо ответа Влад отворил тяжелую дверь и толкнул Лику внутрь; громадину тут же захлопнул, а для верности еще и на ключ закрыл. Довольный содеянным, парень весело подкинул ключ в воздух, ловко поймал другой рукой, и, напевая нехитрую песенку, удалился восвояси — полдела сделано, теперь только бы Горскому на глаза не попасться.

Глава 22

Лика влетела в просторное светлое помещение и… замерла. Даже испугаться не успела. Даже возмутиться.

— Ты?!

Она постаралась вместить в одно-единственное слово всю свою обиду, а вместо ожидаемой злости на душе вдруг так спокойно стало… Ей даже показалось, что облегченный вздох не удержался и покатился по тихому помещению. Перед ней в белых тонких штанах и белой футболке стоял Власов. Так непривычно видеть его в светлом…

Лика молчала, молчал и Макс, недовольно разглядывая испорченное платье. Оно ему не нравилось. Ни в каком виде. Особенно — на ней. Из припасенного к торжеству алкоголя Макс выудил пузатую бутылку и направился к Лике. Девушка напряглась, но даже не попыталась отступить — настороженно, с опаской следила за ним. А он подошел ближе и откупорил бутылку. Бесшумно. Мастерски. Ледяное шампанское пенной струей хлынуло на несчастное платье…

— Ай-яй-яй, — покачал головой Макс. — Какая досада…

Лика зажмурилась, но не отступила. Покорно стояла она перед Власовым и вдыхала сладкий аромат вина, ощущая, как обжигающе холодная жидкость сладкими липкими струйками стекает по ее лицу, по волосам на плечи, под корсет, заливая отяжелевшее платье.

Лика молчала. Макс молчал, наблюдая за ее реакцией. Он не понимал ее. Не понимал, почему она не предпринимает ни одной попытки остановить его, почему не кричит, не убегает, не зовет на помощь, испугавшись психа, почему терпит и на сколько ее терпения хватит. Слезы, вопли, обвинения были бы сейчас уместнее. Но она молчала. Молчала, когда обливал ее шампанским, вконец портя дорогущее свадебное платье, прическу и макияж. Молчала, когда, не выдержав его злости, разорвалась жемчужная нить, пока сдирал с нее фату, и белоснежные бусины звонко посыпались на пол. Молчала, когда жалобно, будто зовя на помощь, треснул под его ладонями некогда белоснежный атлас, опадая на залитые вином каменные плиты, обнажая покрытое мурашками тело. Даже когда Макс схватил ее, до боли впившись пальцами в липкую сладкую кожу, и потащил куда-то вглубь подсобки, она молчала — только вдруг вцепилась как кошка в его плечи, прильнула доверчиво, обняла за шею крепко-крепко и уткнулась носом в темные густые его волосы…

Он притащил ее в душевую для работников отеля. Сработали датчики, и струи теплой воды обрушились на них обоих. Макс поставил Лику на пол и стал терпеливо разбирать ее прическу, тут же промывая каждую высвободившуюся прядку. Молча.

— Что ты делаешь? — тихо спросила Лика.

Она пыталась на непроницаемом его лице найти хоть что-то, что разъяснило бы ей, зачем он здесь и что собирается делать — Макс, будто вспомнив, что перед ним живой человек, удостоил Лику взглядом.

— Пытаюсь избавиться от чужого запаха на тебе.

— Дурачок…

Лика поддалась вперед и сама, первая, прильнула к губам парня. Макс опешил, замер на мгновенье, но потом Лика почувствовала, как ладони его по волосам спустились ей на плечи; еще мгновенье — и вдруг, перехватив инициативу, он прижал ее к себе крепко-крепко, как самое дорогое на свете сокровище, как самую любимую женщину после долгой разлуки…

Все, что копилось целый месяц, вылилось сейчас в этот болезненный, но такой необходимый им обоим поцелуй. Он целовал ее грубо, жадно, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть; кусал, злился, утолял свой собственный голод и не замечал, как под напором жестких его губ улыбается Лика, цепляется за промокшую его футболку и плачет, пряча слезы под струями воды.

Она ему никто, она ему — враг. Но он все сильнее, крепче прижимал ее к себе; ладони с ревностью прошлись по ее позвоночнику, спустились ниже, на полоску промокшего кружева… Лика дрожит в его руках. Не кричит, не вырывается — цепляется за его футболку, подставляет личико губам его и дрожит, будто холодно ей. Обнял еще крепче — вдруг, правда, замерзла? Но Лике не холодно — ей просто не верится, что он здесь, пришел за ней.

Мир ее сузился до одного-единственного человека, желанного, любимого, до рук его сильных, крепких, до губ его жадных, требовательных, до шума воды, из-за которого не слышно ей, как там, снаружи, ее уже ищут, зовут… Нет дела до них — есть дело только до него, мокрого, горячего и голодного. И руки сами тянутся стянуть с него чертову футболку — она хочет чувствовать тепло его тела, проводить ладонью по смуглой его коже, царапать, целовать, обнимать и верить, что минута, когда так искренне, так жадно целует ее, наконец настала и больше никогда не закончится. Лика стянула с него мокрую ткань; робко, с опаской провела она ладошкой по его груди, по животу, чувствуя, как напрягается Макс, но не отталкивает — терпит, позволяет, себя самого слушает и ее обнимает.

А ведь им надо уходить. Сейчас. Немедленно. Пока еще никто не понял, что никакой свадьбы уже не будет. Им надо уходить, но как остановиться, оторваться друг от друга, когда от близости молодых разгоряченных тел основательно сносит крышу? Когда поцелуи давно лишились целомудрия, а ласки стали смелее, откровенней? Когда его ладонь опускается ниже, проходится по мокрому кружеву ее белья, проникает под ткань и касается там, где еще ни разу никто ее не касался? Когда от этого смелого, неожиданного прикосновения сжимает Лика ноги, дрожит, цепляется за Макса и чуть прикусывает его плечо, пряча сорвавшийся с губ стон? Когда от близости красивой, желанной девушки, чуть не доставшейся другому, становится тесно в штанах молодого парня, и хочется большего… Немедленно. Сейчас.

Макс резко приподнял Лику и прижал к прохладной стене; он попытался стянуть с нее трусики, поверив, что его не оттолкнут уже, а она… А она вдруг оттолкнула. Тихо, но решительно остановила:

— Макс, нет.

Дурман исчез в то же мгновенье. Как выдрессированная псина, заслышав команду хозяина, Макс опустил Лику на пол и даже чуть отошел, словно очнувшись от безумия и увидев, осознав, что только что позволил себе переступить запретную черту. Да что он себе возомнил? Уголовник… Он же ей не пара. Он здесь, чтоб сорвать проклятую свадьбу. Не для себя, а потому что Арина попросила. А Арине на него плевать — она просто не хочет, чтобы любимая дочь выходила замуж за нелюбимого человека, за того зализанного кренделя в костюме жениха! А на него, Макса, всем наплевать. Все преследуют свои какие-то цели… Вот и Лика. Да, не хочет она эту свадьбу, он видит. Было б иначе, расцарапала б ему уже морду, а не целоваться бы полезла. Но и с ним, Власовым, она быть не собирается. «Нет». Как ушат ледяной воды на разгоряченную его голову. И плевать ей, как жил он этот месяц, как выл, спивался, жалея, что потерял ее. И плевать ей, что только что, когда прижималась к нему, когда целовала, он, может быть, впервые за последние несколько лет осмелился поверить, что кому-то нужен. И плевать ей, что, может быть, она единственная, кто сумел разбудить в нем мужчину, желание, а не прежнюю ненависть к женскому телу. И плевать ей, что сейчас топорщатся его промокшие тонкие штаны, что возбужден до предела, что подобно голодному, годами не жравшему зверю, он смотрит сейчас на нее, растерянную, раздетую, хочет… Но не смеет взять — чужая она, запретная. Не для такого урода как он. Плевать ей.

— Макс…

Тихий голосок так метко, точно проходится по едва ожившему сердцу. Макс примирительно поднял руки и начал отступать.

— Не бойся, Лик, не трону.

— Макс!

Ему не понять, как жутко ей от осознания, что он опять уходит. Ей не понять, какие мысли крутятся в его голове и что он успел себе надумать, но одно она понимает очень хорошо: он уходит, и пропасть между ними опять стремительно растет, оставляя ее одну на холодном, пустынном берегу. Очень медленно в суетливом поиске причины, разрушившей недавнее мгновенье, которое она смело могла бы назвать счастливым, до нее доходит, что ее слова восприняты как отказ. Вот теперь понятно, почему так смотрит на нее: с болью и чем-то еще в потемневших глазах — то ли с сожалением, то ли с презрением. Вот теперь понятно, почему уходит.

— Макс!

Она рванула к нему, уходящему — и вот, в ладони ее дрожит его ладонь.

— Лика, не надо, — осипшим голосом возразил Макс и попытался избавиться от цепких пальцев, что отчаянно желают обхватить его ладонь покрепче.

— Какой же ты дурак, Власов! Власов, какой же ты… — Лика тянула его на себя, желая больше всего на свете вновь оказаться в его объятиях, вернуть то мгновенье, когда так искренне, так жадно целовал ее, позабыв, как и она, об обидах. — Не здесь же, не сейчас… Здесь Руслан, здесь родители, здесь куча людей. Здесь все-таки моя свадьба… Забери меня, Макс… Увези меня отсюда и делай со мной что хочешь, только не здесь…

— Лик, сама-то ты чего хочешь?

— А ты не видишь? Я с тобой хочу быть, Власов. Я люблю тебя, чудовище ты черствое…

— Любишь… — вздохнул Макс и горько усмехнулся. — Так сильно любишь, что выходишь замуж за другого…

— Ты опять мне не веришь… Власов, какого хрена тогда ты здесь? Зачем ты пришел сюда?!

— А зачем здесь ты? Зачем эта свадьба, Лика? — не сдержался Макс и повысил голос.

— Я не знаю, Макс, — замотала головой Лика и вдруг заплакала. — Я уже ничего не знаю… Ты предал меня, ты подставил меня… Власов, ты мне сделал очень больно. А он любит меня. Любит, понимаешь? Я думала, что смогу быть с ним, надеялась, что забуду тебя и стану ему если не любящей, то хотя бы просто хорошей женой… Максим, я запуталась… Я не знаю, что мне теперь делать. Но я не хочу эту свадьбу, не хочу… Я прошу тебя, забери меня отсюда, Макс.

Как за спасительную соломинку цеплялась Лика за его тепло. Прильнула к нему, моля, чтоб не оттолкнул, а он и не отталкивал — вздохнул только и обнял в ответ, к груди своей прижал как прежде крепко и по мордашке ее зареванной ласково ладонью провел. Пусть иллюзия все это, но сейчас она действительно выбрала его, а не своего Руслана — не радовать это не могло. А она смотрит на него с неподдельным страхом. Боится его потерять. Этого хмурого человека с затаенной болью в глазах, такого чужого, непонятного… Такого родного.

— Заберу, Лик, — кивнул Макс. — Даже не надейся, что оставлю ему. Твоя одежда в раздевалке, беги, одевайся.

Им пора уходить, но как же тяжело хоть на мгновенье оторваться… Так холодно, так страшно Лике от одной только мысли, что его тепло исчезнет. И все же отстранилась — надо уходить.

Прежде чем уйти в раздевалку, Лика еще раз посмотрела на Макса. Взгляд ее чуть задержался на его губах, что еще недавно так жадно целовали ее, прошелся по его груди, спустился к животу, ниже… Насквозь промокшие тонкие штаны облепили его тело, вероломно выдавая возбуждение. А ведь это она виновата… Возбудила бедолагу и тут же отвергла. Она не знает, что чувствует неудовлетворенный мужчина, но говорят, это довольно дискомфортно и даже больно. Ни душевную, ни физическую боль Максу она причинять не хотела. За его состояние, разбуженное, но неутоленное, за его первые шаги навстречу к ней и свой отказ Лика чувствовала себя виноватой. Макс, заметив, куда устремился бесцеремонный взгляд, поспешил уйти от греха подальше — ему тоже еще нужно раздобыть сухую одежду, но Лика вдруг схватила его за руку:

— Подожди.

Взволнованно глядя на Макса, Лика робко коснулась ладошкой выпирающей части мокрых его штанов.

— Лика! — зарычал он вдруг и перехватил ее руку.

— Отпусти. Максим, отпусти.

Она всего лишь хочет чуточку облегчить его состояние. Пусть времени у них нет на нормальную полноценную близость, да и обстановка не самая подходящая, но отпускать его в таком состоянии попросту жестоко. А от ладони ее дрожь по всему телу проходит…

— Предпочитаю другой способ удовлетворения, — недовольно отметил Макс, разгадав ее план; напрягся, но, поддавшись ее взгляду, руку все же убрал, позволяя продолжить знакомство с его телом.

Дрожь его Лика заметила. И как взгляд его потемнел, потяжелел в ту же секунду — тоже увидела.

— Я знаю, мой хороший. Все будет, обещаю. Чуть позже. А сейчас я просто хочу тебе немножечко помочь…

Лика осторожно провела ладонью по бугру, ощущая, как там, под тонкой тканью, дрожит закаменевшее тело, чувствуя ласку. Глаза его шальные, почти черные… Ноздри раздуваются, шум дыхания слышен даже через льющуюся воду — а она всего-то чуть крепче сжала скрытую под тканью живую, вожделеющую плоть. Твердую, налитую… Как же хочется большего… Как хочется коснуться… Почувствовать, прочувствовать… Лика к пуговичке штанов потянулась и, глядя Максу в глаза, робко провела рукой по убегающей дорожке черных жестких волос ниже, туда, где гладкая, горячая плоть куда более сговорчива, чем ее хозяин.

Макс не остановил. Только еще больше напрягся, ощутив чужие робкие пальчики на своем теле. Только чуть дернулся, когда Лика опустилась еще ниже…

С затаенным любопытством Лика изучала мужское тело, чуть задерживаясь на выпирающих венках. Ей в новинку подобное — она мужчин не знает. Она действует на инстинктах, и единственный ее ориентир — его потемневший взгляд. Власов, кажется, доволен. По крайней мере, он вроде бы совсем не против, что она залезла к нему в штаны и теперь бесстыже хозяйничает там, заставляя взгляд его пьянеть, а плоть в ее руке — напрягаться еще сильнее.

Власов следит за ней; ему даже интересно, как далеко зайдет она в своем бесстыдстве. А пальцы ее скользят по отзывчивому телу, изучают, пока не замирают, нащупав нечто непонятное, неожиданное на гладкой коже.

Макс знает, что она нащупала, и клянет себя, что забылся, поддался этой ласке. Он знает, что это, а вот Лика — нет. Но, даже не зная мужчин, она понимает, что под ее пальцами сейчас что-то инородное, неправильное, не должное быть там. Оно небольшое, имеет края, чуть шершавое и вмято в кожу. А ведь он сидел в тюрьме. А ведь он сидел за изнасилование. Она никогда не задумывалась, что пришлось пережить ему там, но вот сейчас, ощущая под пальцами непонятное нечто, она вспоминает все страшилки, ходящие в народе, и понимает, что там, под ее рукой, может быть что угодно вплоть до венерических заболеваний. И ей бы руку убрать, испугаться… Да только чувствует она, что если сейчас выдаст свой страх, то Макса потеряет.

— Не бойся, это не заразно, — ответил Макс на немой ее вопрос. Он видит ее растерянность, но не понимает, почему до сих пор ее рука покоится на злополучной метке. — Это просто шрам. От сигареты…

— От чего?! — еле слышно переспросила Лика, и он почувствовал, как палец ее прошелся по искореженной вмятинке, проверяя услышанное.

И в жилах стынет кровь от предположений. Откуда ТАМ шрам от сигареты?! Его пытали? Его… Все вопросы так красноречиво поочередно отражаются на ее лице…

— Тебя…

Она побоялась произнести это слово. А услышать положительный ответ еще страшнее.

— Нет, меня не насиловали. Я боксом раньше занимался — оказалось очень кстати. А за шрам спасибо твоему отцу.

— Что?!

— Ничего, Лик, закрыли тему. И раз уж ты залезла ко мне в штаны, просто закончи начатое — обхвати его покрепче, не бойся…

Глядя на растерявшуюся, опешившую от неприятного открытия Лику, Макс понимал, что сейчас так и останется он до края доведенным и неудовлетворенным. И тогда он сам накрыл ее руку своей ладонью, направляя. Понадобилось совсем немного — всего лишь несколько раз этой робкой, явно неопытной ладошкой провести туда-сюда, и все, он уже готов; Макс дернулся, и через пару секунд горячая, вязкая субстанцию выплеснулась Лике на руку.

Отборная брань Влада обрушилась на их бедные головы. А как тут не заматериться? Вместо того, чтоб бежать отсюда, сверкая пятками, один стоит с приспущенными штанами, другая жмется к нему — им что, больше негде понежиться? Потерпеть никак нельзя? Там невесту вовсю уже ищут — вот-вот сюда нагрянут! А уж если Горский сюда доберется, да Макса увидит, да дочь свою голую в его объятьях… Нет, эти двое — самоубийцы, не иначе!

— Не, ребят, я, конечно, все понимаю, но вам не кажется, что вы выбрали не то место и не то время?!

— А тебя стучаться не учили? — Макс едва успел прикрыть собой Лику от взгляда мальчишки.

— Вот сейчас Горский сюда придет и постучится! Ох как постучится! — возмутился Влад, вручную вырубая подачу воды. — Ребят, я серьезно, вы чего ждете? Он там с ума сходит, ищет тебя, Лик! Давайте уж как-то определяйтесь…

Определяться, конечно, пора, и валить отсюда надо, пока не поздно. Поправляя штаны, Макс внимательно посмотрел на Лику:

— Лик, я не буду на тебя давить, решать только тебе…

— Я уже все решила, — встряхнула Лика головой, гоня от себя навязчивые мысли о шраме. — Давай не будем больше к этому возвращаться. Мне только надо маму как-то предупредить…

— Тогда одевайся. Мама твоя в курсе уже. Беги, Лик, нам, правда, пора уходить. Владик, ты бы отвернулся хоть…

Влад отвернулся, и Лика тут же убежала в раздевалку. Осталась, правда, еще одна маленькая такая, деликатная проблемка… Как-то все очень спонтанно получилось с этим душем, как-то не по плану все пошло… Но разве виноват Макс, что на свадебные платья у него, оказывается, аллергия — так и хочется стянуть их, разорвать в клочья и развеять по ветру! А когда стянешь, да увидишь тельце под ним, да представишь вдруг, как какие-то крендели зализанные это тело лапали… В общем, повезло Лике, что рядом оказалась душевая, а не речка — утопил бы еще чего доброго сгоряча! Но вот теперь Макс насквозь мокрый — и что делать?

Ох не понравился Владу этот задумчивый, скользнувший по нему взгляд!

— Макс, а ты чего так смотришь на меня? — насторожился парень.

— Раздевайся.

— Чего?!

— Говорю, штанишки снимай.

— А больше ничего тебе не снять? Так, вот вам ключи от дома, вот — от машины, — Влад выудил из карманов ключи и протянул Максу. — А это доверенность на машину. Штаны не дам, и не надо так на меня смотреть. Жди, я тебе принесу сейчас что-нибудь.

Вот только Макс ждать и рисковать не собирался — забрал ключи, бумажку и обошел парня, отрезая путь к двери.

— Нет времени, Владик. Ты же не хочешь, чтоб Горский нашел нас с Ликой здесь? Нет? А чтоб я твою машину замочил? Давай-давай, снимай, — требовал Макс, кивая на такие же беленькие, какие и у него были еще недавно, штаны.

— Власов, да иди ты…

— Пойду, — кивнул Макс. — Только штанишки дай мне. Ты все равно провинился сегодня — вот Горский придет сюда, а ты, вон, душевую драишь, наказание отбываешь… Зачем тебе штанишки? Давай, Владик, не тяни время!

— Власов, ты… Ты знаешь кто?

— Знаю. Влад, не заставляй меня самому снимать, а? А я ведь сниму… Или ты еще не понял? Вот умница! И футболку давай. Мы ж не хотим привлечь ко мне внимание, да?

Лика выскочила из раздевалки и невольно заулыбалась, глядя на возмущенного друга, оставшегося в одних трусах, и довольного Макса, «раздобывшего» сухую одежду.

— Лик, ну ты с кем связалась, а? — заныл Влад. — Бандит! Грабитель! Дикий человек!

— Еще маньяк и похититель невест, — подсказал Макс, раскладывая по карманам своего приобретения ключи от Владиковой машины, ключи от Владикова дома…

— Владик, ты прелесть! — подлетела Лика к парню и чмокнула в щеку. — Настоящий друг! Спасибо тебе за все. Скажу маме, чтоб повысила тебе зарплату!

— Да бегите уж, — отмахнулся Влад, глядя на улыбающуюся Лику, прильнувшую к Максу — главное, что дело сделано, и эти двое, что еще сегодня утром были мрачнее тучи, наконец, заулыбались.

***

— Ой-ё-ё-ё, что щас бу-у-удет! — протянула Арина, сидя за столом в своем кабинете.

Она уже знает, что Лика с Максом уехали — Влад успел отзвониться и порадовать долгожданной новостью. Надо бы парнишку сегодня отпустить пораньше — заслужил, да и за Ликой с Максом присмотреть не мешало бы.

Сейчас, слушая приближающийся к дверям шум, Арина готовилась внимательно выслушивать долгую, очень пламенную речь о том, какая она… ммм… нехорошая женщина, в общем. Коварная, глупая и эгоистичная. Ну и еще какая-нибудь — у Горского фантазии на эпитеты хватит! Правда, может, ей и не скажут ничего — просто молча убьют здесь, а потом где-нибудь под ивой у пруда закопают по-тихому. Не исключено, да… Так, если что, кнопка вызова охраны под рукой — успеть бы нажать!

И тем не менее, ситуация ее радовала. Оттого, что Лика, наконец, сделала правильный выбор, сердце матери ликовало. Да, Руслана жалко, очень. Но дочь жальче. И уверена Арина, если б свадьба состоялась, так просто развестись потом эти чертовы бизнесмены Лике не дали б. Нет, это правильно, что Лика сбежала! Ни о чем Арина не жалеет. От Горского ей, конечно, сейчас влетит… Но что ей Горский? Она у него помощи просила? Просила. Объясняла? Объясняла. Он помочь и решить конфликт до свадьбы отказался? Отказался. Ну вот теперь пусть не вопит — как смогла она, так проблему и решила. Лика ей важнее и Руслана, который, к слову, мог бы и сам заметить, что нелюбим, что лишний, и не торопиться с этой свадьбой, и этого «папаши», который все никак не угомонится со своими представлениями о женском счастье.

— Если ты попытаешься разнести мне кабинет, я вызову охрану, и тебя вышвырнут на улицу, — лениво проговорила Арина сразу же, как только стеклянная дверь кабинета, чудом не разбившись от удара, с шумом распахнулась. — Лучше не нарывайся.

— То есть, ты даже отрицать не будешь, что это твоих рук дело?

— А есть смысл? Да, я дала Лике выбор. И очень рада, что моя дочь им воспользовалась.

— Да что же ты творишь, Арина? — развопился Горский. — Какой выбор?! Ты ненормальная! Где Лика?!

— Здесь ее уже нет. Где она, разумеется, тебе не скажу. Остынь, Сашенька, не дымись. Прими как данность — свадьбы не будет.

— Арина, ты… ты…

— Ну давай, не стесняйся, говори уже! Оскорбляй! Мне не привыкать…

— Арина! — рявкнул Горский, со всей дури шлепнув ладонью по столу.

— Стол ломать не надо, — спокойно ответила Арина. — Охрану вызвать?

— Арин, тебе пацана совсем не жалко?

— А тебе собственную дочь?

— Арина!

— Все, хватит! Когда мне нужен был совет и твоя помощь, я к тебе приходила. Как помнишь, помочь ты мне отказался. Да, кстати, если б ты не был таким упрямым, Руслан бы не оказался сейчас в этой неприятной ситуации. А мне дочь дороже, и портить ей жизнь я не дам никому. Извини.

***

В то, что Лика сбежала, Руслану не верилось до последнего. За что она с ним так? Он сидел на ступеньках отеля и все еще ждал, что хоть кто-нибудь придет и скажет ему, что она где-то здесь, ждет чертово платье, которое привезли еще полчаса назад. Но Лике платье не нужно. И уже никто, кроме него, невесту в этом сквере не ждет — все знают, что сбежала.

Рядом тихонько подсела Марина. Ей очень хотелось чем-нибудь помочь парню, но что делать, что сказать ему сейчас, она не представляла.

— Ты знала, что так будет? — тихо спросил Руслан, даже не обернувшись.

— Нет, — покачала головой девушка. — Еще утром она была твердо настроена выйти за тебя. Про самолет говорила, про Испанию… Черт, прости. Рус, ты держись, ладно… Ты хороший парень, ты еще встретишь…

— Видимо, не настолько хороший, — остановил Руслан. — Власов, видимо, лучше.

— При чем здесь Власов?

— Марин, ну сейчас-то врать не надо. Она же с ним? К нему сбежала?

— Я не знаю… Правда, не знаю.

— Я зато знаю, — выдохнул Руслан.

Марина промолчала, не стала спорить. Еще тогда, когда ночью изодранную после встречи с Власовым подругу она привезла к себе домой, когда Лика пожалела Власова и наотрез отказалась идти в полицию, надо было начинать бить тревогу — уже тогда что-то зарождалось в мятежной Ликиной душе. И вот итог. Руслана жалко…

— Поехали отсюда, — легонько тронув руку парня, тихо проговорила Марина.

— Куда?

Марина пожала плечами… Да куда угодно! Одно она знала точно: здесь ему больше нечего делать, и от сочувственных взглядов, охов и вздохов ему точно легче не будет. Оставлять его одного сейчас нельзя. Он раздавлен, подавлен — не дай Бог, какая дурь ему в голову придет. Нет уж, пусть лучше она рядом побудет. Девушка она одинокая, никто не заревнует, да и он теперь… да, свободный парень. Так что пусть пока под ее присмотром побудет. Поговорить захочет — она его выслушает. Напиться вздумает — она сама ему нальет. Домой захочет — она и отвезет. Но зато завтра она не получит новостей, что он сдуру залез в петлю или сел за руль пьяным и разбился.

— Куда-нибудь, только подальше отсюда, — вздохнула Марина. — Рус, правда, поехали. Я тебе в душу лезть не буду, но если тебе понадобится плечо, я буду рядом. Тебе нельзя сейчас одному.

А ему и вовсе все равно теперь, куда ехать, с кем и зачем. Полный отчаяния взгляд парня скользнул по рядом сидящей девушке: «А поехали…»

Глава 23

Синий Форд мягко шелестел по асфальтовому покрытию загородной трассы, увозя сбежавшую невесту в неизвестном направлении. Макс негромко указывал, куда сворачивать, а Лика послушно указания его выполняла — и неважно ей, куда ехать, когда рядом сидит он. Какое-то безумие! Еще утром она была уверена, что никогда, ни за что на свете не простит сидящего рядом человека, а сейчас… А сейчас она сбегает с ним с собственной свадьбы.

Вцепившись в руль, девушка пыталась сосредоточиться на дороге. Получалось так себе. Мысли путались, сменяли друг друга с неимоверной скоростью, сводя с ума… Побег и опасная близость желанного человека будоражили кровь, порочная тяга порождала неимоверное желание сейчас же остановить машину, перебраться к нему на коленки и продолжить все то, что так многообещающе горело в глазах обоих каких-то полчаса назад… Обнаруженный на теле Макса шрам и слова, что оставлен он ее отцом, не давали покоя — Горский пытал его? Уж не потому ли Макс чистосердечно признался в преступлении, которого не было? Горький стыд перед Русланом убивал… Когда-то Каринка предала Макса, а теперь Лика предает своего жениха — чем же она лучше своей сестренки? А ведь еще недавно она уверяла Власова, что не такая и никогда не позволит себе предать… Жизнь оказалась куда сложнее.

— Куда мы все-таки едем? — спросила Лика, пытаясь угомонить рой противоречивых чувств и мыслей.

— К Владу. Там переждешь, пока отец твой успокоится.

— Значит, все-таки заговор? Ну и кто во главе? Мама? Шансов выйти замуж у меня сегодня не было? — улыбнулась Лика, обгоняя впереди плетущийся грузовичок.

— Никаких, — согласился Макс и обернулся. — Злишься?

— Нет. Зря платье испортили — я б и так сбежала. Руслана только жалко… Он этого не заслужил.

— Хочешь вернуться?

Лика почувствовала, как Макс напрягся в ожидании ответа, но нет, возвращаться она не хочет. И как бы стыдно ни было перед брошенным женихом, о побеге она не жалеет.

— Нет, — покачала Лика головой и тихо добавила: — Ты осуждаешь меня?

Макс отвечать не спешил. На месте Руслана он оказаться, конечно, не хотел бы, а если б и оказался — не простил бы. Но знает Макс, что и его вина в случившемся есть — не пришлось бы Лике идти на столь некрасивый шаг, если б сам он дел не натворил.

— Он должен был все понять еще в тот день, когда ты осталась в моей квартире.

— Он любил меня…

— Это не повод пользоваться ситуацией и красть, — Макс вдруг примолк и лишь через некоторую паузу тихо продолжил, — чужую женщину.

Лика моментально обернулась: это Руслан, значит, крадет «чужую женщину»? Власов, отвернувшись к боковому окошку, старательно разглядывал пейзаж за стеклом… Какие красивые, однако, деревья!

— Еще недавно эту «чужую женщину» ты сам подложил под другого, — тихо отметила Лика. — Ты ее ненавидел и всячески пытался от нее избавиться. Макс, ответь мне честно, ты ведь здесь только потому, что мама попросила?

Власов внимательно посмотрел на Лику. А он уж грешным делом подумал, что все обиды она позабыла. Не позабыла она ничего. Макс усмехнулся как-то грустно и все же ответил:

— Да, твоя мама просила меня помочь. Но я здесь не только поэтому. Ты нужна мне, Лик. Очень нужна, — повторил Макс, глядя ей в глаза. — Было бы иначе — меня здесь сегодня не было б.

Ей показалось, что она ослышалась — так тихо и так желанно прозвучали слова, которых она, казалось, никогда уже не дождется. Эйфория вмиг стерла все плохое. Пусть мир их слишком хрупок и в любой момент может разлететься на осколки, сделан всего лишь первый шаг, но от слов Макса так тепло на сердце стало… С Русланом так не было.

Теплая мужская ладонь перехватила женскую ладошку. В сплетении пальцев заискрился их маленький мирок разрядами молний. Оба вспомнили недавнее безумие и оба предвкушали продолжение, которое просто обязано поставить точку во всех обидах. Лика то и дело оборачивалась на сидящего рядом парня, смущенно улыбалась и старалась не думать о том, какое крепкое, сильное у него под футболкой тело, какой в штанах горячий гладкий… Воспоминания о шраме омрачили радужные мечтания. Но все позади уже, а сейчас он признался, что она ему нужна, и нет в эту минуту ничего важнее и желаннее этих слов. А раны его она залечит. Как же хочется коснуться, опять почувствовать его руки, губы на себе… «Так, Лика, следи за дорогой! Лика, следи за дорогой!» — твердила она про себя как мантру и опускала боковое стекло, нагоняя в салон свежий воздух — быть может, хоть он вернет ей самообладание…

Шалун-ветер залетел в салон и потрепал еще влажные волосы девушки за рулем. Парень рядом протянул руку и осторожно убрал с ее лица непослушную прядку. Всего одно невинное прикосновение — а Лике не хватило воздуха. Она старательно следила за дорогой, слушала указания Макса куда ехать, но мысли то и дело возвращались к тому, как хочется остановиться где-нибудь, переползти на коленки к нему и за все свои слезы, и за эту треклятую дрожь в своем теле ему отомстить. Мучительно долго и до безумия сладко. Никогда еще она не чувствовала себя такой блудливой кошкой, как сегодня: ни одной трезвой мысли в голове — хочется только остановить машину и забраться к нему на коленки. Хочется стянуть с него футболку, дразнить его и изнывать самой, испепеляясь в огне жесткой его хватки и злых поцелуев… И щетина его ее не пугает, и синяки, что непременно завтра останутся на коже, ее не страшат, и целоваться с ним ей нравится до сумасшествия… Черт, она сейчас непременно в кого-нибудь врежется!

— Лик, — насторожился Макс, с опаской поглядывая на девушку. — Ты в порядке?

Лика молча кивнула. Но видит Макс, как едва заметно поглаживает она кожаную обшивку руля, будто бы не руль это вовсе — и от жеста этого самому в одежде становится тесно. Видит Макс, как она губы кусает, невесть о чем грезя; как дышит рвано, тяжело, и от дыхания ее натягивается на груди тоненькая рубашка, сквозь которую уже проступают бесстыже выпирающие сосочки…

— Съезжай на обочину, — тихо сказал вдруг Макс, накрывая ладонью Ликину руку.

Лика возражать не стала — послушно съехала, аварийку включила… На спинку кресла откинулась и задрожала, уже даже не пытаясь дрожь свою спрятать.

— Да что с тобой? Ну-ка иди сюда, — Макс отстегнул ремень безопасности и потянулся к Лике — а она прильнула к нему сразу же, вцепилась как кошка…

— Не могу больше, Власов, — тихо проговорила она, заливаясь краской стыда. — Звучит пошло, но… хочу тебя. Не представляешь, как хочу…

Если б только знала она, как он тоже этого хочет! Только не как в отеле, а по-настоящему. Так, как десять лет уже не было. Макс резко склонился к Лике и впился в уже раскрытые для него губы. Больно? Очень. Грубо? Как дикарь.

Но мало ей этого дикого, болезненного напора. Обнимала его, целовала, а руки так и норовят футболку стянуть — лишняя она на нем. И штаны лишние. Так хочется опять почувствовать тепло живого тела, а еще лучше — его тяжесть, первобытную мощь, такую, как там, в отеле, когда прижал ее к стене, спеша сделать своей; может, хоть тогда угомонится ее собственное тело, которому уже и рубашка жмет, болезненно касаясь кожи, и джинсы явно лишние…

Но стянуть с себя футболку Власов не дал — убрал Ликины руки, легонько укусил за разочарованный всхлип и, целуя, сам к ней под рубашку залез; он груди ее коснулся — а она выгнулась в его руках, затрепетала и к нему всем тельцем своим потянулась, пряча опьяневший взгляд под длинными пушистыми ресницами.

Макс чуть отстранился, разглядывая еще недавно чужую, а теперь, возможно, свою женщину. Сказал бы ему еще кто-нибудь вчера, что будет он сидеть в машине и доводить женщину до оргазма — не поверил бы. Мечтать не смел. Арина, конечно, надеялась, что их встреча расстроит свадьбу, но сам Макс был уверен, что Лика пошлет его на все четыре стороны и даже в испорченном платье побежит под венец. Возможно, надежды Арины оправдались бы, и Лику удалось бы оттуда увезти — на время, пока Горский будет лютовать, в доме Влада уже все готово для гостьи. Но что будет так, Макс не ожидал.

Лика ему нужна. И не согласился бы он никогда на Аринино предложение, будь иначе. Но он же понимает, что Лика ему не пара, и тот, другой в костюме жениха, ей подходит куда больше! Не ожидал Макс, что лютовать захочется самому, едва в окошко подсобки увидит вышедшую из машины Лику в белом платье. Не ожидал, что сам так воспротивится этой свадьбе, что захочет силой, не оставляя никакого выбора, утащить невесту на край света… Себе забрать. Только силой увозить никого не пришлось — чужая невеста вдруг сама утащила его в свой омут, и из омута этого выныривать совсем не хочется. Не хотелось там, в отеле, когда целовала его как самого любимого на свете человека и ручонками своими робкими в штаны к нему лезла; не хочется и сейчас, когда безотчетно тянется к нему, ласку грубую принимает и позволяет делать с собой все, что ему заблагорассудится. От одной только мысли, что вот такой она могла быть со своим Русланом, что вот так же стонала под ним, целовала, плавилась, хочется убить обоих. Но Руслана рядом нет, а Лика… А на Лику у него сейчас совсем другие планы.

Мешает руль. Мешает зеркало. Мешает перегородка между сиденьями и низкая крыша. Макс нагнулся чуть сильнее, почти навалился на Лику, целуя — рядом тут же что-то громко хрустнуло.

— Лик, — тихо засмеялся Макс, обнимая девушку. — Мы сейчас разнесем к чертям собачьим Владикову машину! Давай, соберись, нам ехать чуть-чуть осталось. Дотерпи до дома.

Дотерпели. Доехали и даже умудрились ни в кого не врезаться.

А ждал их деревянный дом на берегу речушки. Пышные розы, приманивая насекомых, огибали просторное крылечко, заползали на стены и норовили по деревянным подпоркам добраться до самой крыши, а может быть, еще выше, к самому солнцу, что в нескольких метрах от дома заигрывает с зеркальной гладью речки. Райский уголок обещал защиту, покой и несколько дней счастья. Макс вышел первым, обошел машину, открыл дверцу со стороны водителя и вытащил Лику. Свою законную добычу. Свою награду за покалеченную жизнь. Свою женщину.

Крепко держась за руки, вошли они в дом. Им уготована комната на чердаке — там ждет их просторная кровать и столик с фруктами и шампанским. Там есть балкон с прекрасным видом на речку. Там есть все, что нужно для примирения; Влад даже убедил Макса украсить комнату цветами — мол, женщины такое любят, и раз уж пытать счастья, то пытать по полной. Одно плохо: лестница на чердак больно неудобная — слишком узкая и крутая.

Сени, крохотный коридор, небольшая светлая кухонька… А черт с ней, с лестницей! Все равно не до романтики сейчас — успеют они еще и шампанское выпить, и цветочки понюхать, и видами полюбоваться! Макс втолкнул Лику в первую попавшуюся маленькую комнатку.

— Попала ты, Лика, — заявил он, разворачивая девушку лицом к себе. — Теперь мы одни, и здесь явно больше места, чем у Владика в машине.

— Значит, теперь ты мой? — лукаво улыбнулась девушка, поддаваясь загребущим лапам.

— Ну это мы еще посмотрим, кто тут чей. Не страшно оставаться наедине с голодным уголовником?

— А тебе с голодной женщиной?

— Предлагаю больше не голодать, — толкая девушку к кровати, шепнул Макс.

Мечта, еще недавно казавшаяся несбыточной, осуществлялась. Лика счастлива. Она смотрит в глаза любимого мужчины, и за этот взгляд тяжелый, давящий, пьянящий она от всего мира готова отказаться, а не только от жениха. Ради тепла желанного человека, ради рук, что подхватили и уложили ее на кровать, ради тяжести, которая навалилась сверху, ради ладоней, что, дрожа, прошлись по ее лицу… Ради губ, научивших любить поцелуи. Кто-то скажет «молодость», кто-то фыркнет «похоть». Но Лика знала: это ее счастье. Может быть, недолгое, но зато настоящее.

Его поцелуи агрессивны, хватка жесткая, неумолимая — он нежничать сегодня не намерен. Хотел бы, да не может. Он давно позабыл, что такое женщина в его постели, и сдержаться сейчас ох как непросто! Казалось, всю жизнь свою терпел и воздерживался только ради этой минуты.

В мгновенье ока расстегнута ее рубашка, распахнута; белоснежная ткань больше не скрывает налившуюся грудь с темными торчащими сосочками — ждущими, жаждущими прикосновений… Короткий его взгляд — и вдруг укус.

— Кусака, только будь со мной сегодня аккуратным, ладно? — улыбнулась Лика, уже понимая, что он не сдержится — залюбит ее так, что ни ходить, ни сидеть, ни стоять потом не сможет.

— Нет, — покачал головой Макс, оставляя на Ликиных губах короткий извиняющийся поцелуй. — Не сегодня, прости. Не могу… Оставим нежности на потом, ладно?

Промелькнувший испуг в ее глазах остался незамеченным. Всего одно мгновенье — и пуговица на ее джинсах расстегнута, а следом вжикнула молния… Еще мгновение — и холодок коснулся оголенной кожи. А ведь сейчас ей будет очень больно…

— Макс, пожалуйста, — попросила Лика, потянулась к губам его и, целуя, тихонько добавила: — Просто у меня еще никого не было. Не делай мне больно.

Во взгляде напротив вдруг померк огонек. Макс замер, а потом и вовсе отстранился.

— Макс? — насторожилась Лика, не понимая, что случилось, но уже чувствуя, как ниточка между ними, еще минуту назад казавшаяся довольно прочной, с треском оборвалась.

Там, где еще минуту назад полыхал огонек голодной страсти, вмиг поселилась непроглядная тьма — ледяная, безжизненная — словно кто-то злой пришел и вырвал душу, убил, испепелил все живое, оставив Лике от прежнего Макса лишь горстку мертвых угольков.

Он не уходил — он ждал чего-то. А Лика не знала, что сказать ему, не понимала, как вернуть прежнего Макса, живого, улыбающегося ей; она не понимала, чего он ждет от нее — ей дурно от его холода, она готова разреветься от леденящего чувства враждебности и непонимания происходящего, от ненависти, презрения и сожаления в глазах любимого, до одури желанного человека.

— Максим, что случилось? — стиснула зубы Лика, не понимая его реакции. — Ты по-человечески объяснить можешь?

В ответ он привстал, аккуратно вернул на место ее джинсы, застегнул и даже рубашку поправил. Слез и направился к выходу.

— Макс, подожди!

Лика рванула за ускользающим парнем, но дверь перед ее носом просто захлопнули.

И что это было? Этот человек однажды сведет ее с ума. Уже сводит. Тяжелые шаги за дверью стихли, громко хлопнула входная дверь. Лика опустилась на кровать, тщетно пытаясь понять, что же случилось. Почему он ушел? Почему возненавидел ее? Да что не так она сказала?! Все ведь было хорошо, пока она не попросила быть с ней аккуратней — неужели все дело только в ее девственности? Вот сейчас, после всего, что произошло между ними?! Вот сейчас он с такой легкостью отказался от нее только потому, что она девственница?!

Лика не знала, что делать с этим бредовым, но единственным приходящим на ум объяснением. Хотелось побежать за ним, развернуть, прижать к стенке и выпытать: да что с ним происходит?! Почему он так с ней поступает? Почему молчит? Зачем привез ее сюда, если опять бросает? Неужели только одна ее девственность способна так его разочаровать? Что ему нужно?

Лика сходила с ума, не замечая, как текут по щекам обидные слезы. Надо что-то делать — сидеть на месте невыносимо. Нет, не может быть, что дело только в ее неопытности! Это глупо! Это бред! Здесь что-то другое… Надо все-таки догнать и поговорить с ним. Лика подскочила к двери, открыла… Остановилась. Захлопнула и облокотилась на дверь, трясясь в слезах — куда бежать? Зачем? А может, ему просто ничего не надо? Может, действительно, от нее ему понадобился только качественный секс? Она же враг ему — на что еще годится? И вот такая, неопытная, неумелая, она ему не нужна. Так зачем же заставлять человека делать то, что ему совсем не надо? Зачем унижаться и выпрашивать чувства и, уж тем более, доступ к телу? Надо смириться. Не хочет — не надо, она навязываться ему не будет.

Нужно уезжать отсюда. Жаль, телефон остался у мамы и такси сейчас не вызвать. Можно, конечно, позаимствовать машину Влада… Только разобьет она ее, вспоминая, как еще недавно там ласкал ее Макс. И черт возьми, как бы ни было ей сейчас обидно и больно, внутренний голосок почему-то ликует, что хорошо, что она сейчас черт знает где, что телефона рядом нет и такси не приедет, чтобы забрать ее от Власова. Пока они здесь, в глуши, в этом доме — они рядом, и есть слабенькая надежда, что Макс вернется, улыбнется, обнимет ее как прежде и скажет, что это розыгрыш, проверка очередная…

Только Макс возвращаться не спешит. Она одна осталась в чужом доме, плачет и дрожит от холода ненужности.

Глава 24

В Марининой квартире за столиком сидели двое. Они оба уже изрядно пьяны, но пока еще помнят, какой недобрый случай свел их здесь. Руслану плохо, а Лике наплевать. Всегда наплевать на него было. Он то и дело пытался представить, чем они сейчас с Власовым занимаются, и фантазии эти приводили в отчаяние. Хотя зачем злиться? Сам же виноват. Видел же, что нелюбим. Сам закрыл глаза на очевидное — вот теперь и расхлебывает.

— Ты видела его? Какой он? — тоскливо спросил Руслан, разливая по опустевшим бокалам вино.

Марина покачала головой — она не знает Власова, и у нее в голове не укладывается, как могла Лика променять Руслана на какого-то уголовника, пусть даже и без вины отсидевшего.

— Она с ним целовалась… А со мной целоваться не любила. Я дурак, да? Я должен был сразу все понять?

— Любовь не подается логике, — потягивая вино, задумчиво ответила Марина. — Ты любил ее вопреки, она влюбилась — тоже вопреки. Просто не судьба, Рус. Отпусти ее.

— Разве я держу ее? Твою подругу сложно удержать… Но я ей верил. Верил, что она не будет врать и просто уйдет, если что-то будет не так… А она соврала… Она уверяла, что я ей нужен. Что свадьбу эту хочет… Она растоптала меня. За что? Чем я так провинился перед ней?

— Она не тебе — она себе врала. И искренне в свое вранье верила. Так у нас, у девушек, бывает…

— Защищаешь ее? — усмехнулся Руслан.

— Нет. Пытаюсь понять. Она все-таки моя подруга, хоть я ее поступок и не одобряю.

Марина цедила вино, не замечая взгляда парня. А ведь она хорошая — она спасла его сегодня. Добрая, чуткая… Еще и красивая. Руслан не заметил, в какой момент начал разглядывать молодую девчонку напротив — в белом обтягивающем платье она и сама как невеста. И волосы у нее красивые — длинные, шелковистые. Глаза большие, внимательные — от выпитого вина они блестят сейчас… А главное, что они не равнодушные, как у Лики. И коленки у нее ничуть не хуже Ликиных — так трогательно прижаты друг к дружке, не прикрытые платьем…

— А у тебя мужик есть? — вдруг спросил Руслан.

Таких бесцеремонных вопросов Марина не ожидала. Но он же просто так спросил, правда?

— Нет, я одна.

— Почему?

Девушка пожала плечами — если б она знала… Судьба такая, наверно. Но обсуждать с Русланом проблемы собственной личной жизни она не собиралась.

— Пойду персики принесу, — улыбнулась она, вставая с кресла.

С трудом держась на ногах, Марина проковыляла к холодильнику и даже попыталась его открыть, но не успела — ее вдруг сзади подхватили крепкие руки, развернули и усадили на столешницу рядом.

— Нет, Рус, вот этого не надо — ты пьян сейчас, — улыбнулась девушка, глядя в глаза-маслины на непривычно, неприлично близком расстоянии.

— Кто б говорил… Сама, вон, еле на ногах стоишь…

Устроившись между стройных женских ножек, Руслан с интересом разглядывал девчонку. Раньше он ее не замечал. Вообще никого не замечал, кроме Лики. И теперь так странно видеть перед собой другую… И наверно, права она — не надо. Но как же плохо сейчас! Как же хочется элементарного тепла, внимания, ласки… А она одна. И он теперь один.

— Я не в твоем вкусе? — тихо спросил он.

Да разве в этом дело? Пусть и пьяна она сейчас, но пока еще понимает, что можно делать, а что нет. Вот парня этого трогать — нельзя. Он пьян, ему плохо — он сам сейчас не понимает, что мелет!

— Рууус, — протянула Марина, склонившись к лицу несчастного парня. — Не дури. Лика — моя подруга, и я не могу смотреть на тебя как на мужчину. Отпусти, Рус, не надо.

— А при чем здесь Лика? Я теперь мужчина свободный. Забыла? Или мы ей что-то задолжали?

Он что, серьезно сейчас? Нет, парень, пить тебе нельзя категорически! Но полные горечи глаза с решимостью смотрели на нее и просили о ласке.

— Твоей подруги для меня больше не существует. Не говори мне о ней. Это не я ее бросил.

— Рус, не делай то, о чем завтра будем жалеть оба…

— А вдруг не пожалеем?

Руслан поддался чуть вперед, и теплые его губы со вкусом выпитого вина коснулись губ девушки. А потом она почувствовала, как ее обняли и притянули к себе еще ближе.

— Рус, миленький, не надо, — едва успела прошептать Марина, но… Как же он целуется! Сколько нерастраченной нежности, ласки, тепла в его поцелуе! Он будто бы боится, что сделает что-то не так, будто опасается, что будет отвергнут — все еще видит он перед собой любимую невесту и ждет, когда от него увернутся и напомнят: «Руслан, ты же знаешь, не люблю я всего этого…» Но сегодня перед ним не Лика. Марина вдруг обняла парня в ответ и со всей своей нерастраченной, не нашедшей применения нежностью ответила на поцелуй.

Черт! Как это все неправильно! Марину не покидало чувство вины перед подругой. Да, Лика сама сделала выбор. Но еще утром этот парень был ее женихом; сейчас они должны были лететь в Испанию, где все еще ждут молодоженов в шикарном отеле. В эту минуту пить вино он должен с Ликой, и целовать, обнимать он должен свою молодую жену, а не ее подругу! И ладони эти осмелевшие должны не к ней, Марине, лезть под платье, а к Лике! Ее он должен раздевать, ее нести, счастливый, на широкую кровать и с ней провести эту ночь — щемящую от нежности, долгожданную, вымоленную…

— Рус…

— Мне остановиться? Скажи, и я уйду.

Да, так будет правильно. Вот сейчас ему лучше уйти, чтобы завтра ни ему, ни ей не стало слишком горько и стыдно за эту пьяную ночь. И уж если начинать все с чистого листа, то не по пьяни и не в день своей несостоявшейся свадьбы. Но Марина оттолкнуть его так и не решилась.

— Я не знаю, Рус…

— Марин, мне уйти?

Глаза-маслины терпеливо ждали ответа. Марина посмотрела на парня и вдруг качнула головой… Нет.

***

Влад вернулся рано. Мрачный Власов сидел на лавочке возле дома и курил.

— Макс, а ты чего один? Где Лика?

— У тебя в комнате, — буркнул Макс.

«Хорошенькое дело! А что она там делает?» И что-то не видно счастья на лице Власова… До чердака, похоже, они так и не добрались. Ну неужели опять поругались? Закат, покой, никто им не мешает — вот чего этим двум не хватает? Им что, наедине заняться больше нечем, кроме ругани? В отеле, помнится, они нашли себе более интересное развлечение. Вот что им надо? А ведь помнит Влад, как сияли эти двое, когда из отеля убегали! Как жались друг к дружке, как смотрели друг на друга с нежностью, какой еще ни разу не видел он ни у Лики, ни у Власова. Парень плюхнулся на соседнюю лавочку и с укором посмотрел на Макса:

— Ну, рассказывай.

— Что тебе рассказывать?

— Что вы опять не поделили?

— Влад, а можно, ты не будешь лезть не в свое дело? — разозлился Макс, обдавая парня злым холодом в глазах.

— Вообще-то, это мое дело. Я обещал Арине Сергеевне…

— Передай своей Арине Сергеевне, что задача выполнена — ее завравшаяся дочь замуж не вышла. А меня забери завтра с собой в город — в моем присутствии здесь больше нет никакой необходимости.

— Макс, да подожди ты, что случилось-то?..

Но Макс, давая понять, что не намерен ничего обсуждать, просто выкинул окурок, встал и ушел.

Понимая, что от Власова ничего не добиться, Влад отправился к Лике. А там не лучше: сбежавшая невеста сидит в его комнате, забравшись с ногами на диван, и хлюпает носом.

— Эй, ну а ты чего плачешь, а?

— Отвезешь меня завтра к маме? — всхлипнула Лика, спешно вытирая слезы.

Ну вот, и эта туда же… А у самой в глазах заплаканных столько боли, обиды и немой мольбы: «Помоги! Сделай что-нибудь!» Влад уселся рядом и притянул к себе девушку.

— Так, мне кто-нибудь здесь объяснит, что произошло? Лик, давай рассказывай, хватит носом хлюпать!

— Я не знаю, — опять заплакала Лика. — Я ничего не понимаю…

— Так, перестань реветь!

И вот как им помогать? Один в молчанку вздумал поиграть, а другая, похоже, и сама не поняла, что случилось. Но несколько минут назад в порыве злости Макс назвал Лику «завравшейся»… Значит, Лика ему в чем-то соврала? Зачем? Ей ли не знать, что ложь для Макса подобна красной тряпке для быка?

— Лик, давай вспоминай, в чем провинилась? Что ты соврала ему?

— В чем я ему соврала?!

— Вот и я спрашиваю: в чем и, главное, зачем?

— Влад, с чего ты взял?

— Макс сказал, что ты завралась.

— Я ему не врала… Я ему не врала! — выкрикнула Лика. — Влад, что за ребусы? Вы меня с ума свести хотите?!

Влад смотрел на нее и терпеливо ждал, пока она возьмет себя в руки и воспользуется подсказкой. Но Лика, правда, не врала. А как вспомнить то, чего не было? Все ведь хорошо было, Макс начал ее раздевать, а она всего лишь попросила…

— Он привел меня сюда, мы целовались, потом…

Лика примолкла, понимая, что постороннему парню, пусть даже другу и в каком-то смысле соучастнику сегодняшнего приключения, не нужно знать все эти интимные подробности.

— Да говори уже, — улыбнулся, подбадривая, Влад. — Я мальчик взрослый и догадываюсь, чем вы тут занимались.

— Ничем мы не занимались. Я попросила его быть аккуратней, потому что у меня еще не было мужчин. Все. Потом он ушел. Как-то резко, будто все перегорело у него в один момент.

— Ну и зачем соврала?

— Влад, в чем?!

— Ну ты сказала, что у тебя мужчин еще не было.

— Почему соврала-то?! У меня не было еще никого!

— В смысле? А Руслан?

— Что «Руслан»? — нахмурилась Лика. — У нас с ним не было ничего такого.

— Ты что, серьезно?!

Вот теперь, глядя на искреннее удивление в глазах Влада, Лика начинала понимать, что могло спугнуть Макса.

— Ты мне не веришь? Влад, вы все такие или через одного?!

— Лик, ну… Ну посуди сама: ты девушка видная, взрослая, жених есть… Да и сколько вы уже с Русланом? Неужели ни разу?

— Влад! — закатила глаза Лика. — С тобой мы знакомы гораздо дольше — и что, по твоей логике, мы уже должны были переспать?!

— Ну в отличие от Руслана, я в твоих женихах никогда не числился.

— И что?! Влад, у нас с Русланом ничего не было! Так бывает, представляешь! — разозлилась Лика.

— Ликушонок, ты не мне — ты Максу теперь это объясни, — улыбнулся Влад. — Вот я б на его месте тоже не поверил бы. Все, Лик, хватит тут сырость разводить! Если причина только в этом, то вытирай слезы и звони маме, — Влад достал Ликин телефон и протянул девушке, — она ждет твоего звонка. А потом иди мириться с Максом.

— Я с ним не ссорилась, — насупилась Лика. — А он даже разговаривать со мной не стал! Влад, это нормально?

— Это ненормально, — согласился Влад. — Но это же Макс… Впервые иголки выпускает, что ли? Даже мы с ним, пока к твоей свадьбе готовились, уже пару раз поцапаться успели! Ему просто надо заново учиться верить людям.

— Боюсь, своим недоверием он убьет меня раньше, чем научится…

— Не убьет. А ты реши, справедливости хочешь или счастья? Судя по тому, что вы оба до сих пор здесь, мириться вы все-таки хотите. Потерпи немножко, Ликушонок. Он неплохой парень, хоть и с тараканами. А знаешь, как он переживал, что ты его не простишь и Руслана выберешь? А я видел, знаю. И сейчас он злой очень, потому что хоть и считает тебя врушкой, но нужна ты ему. Влюбился он, Лик. Только опять обжечься боится. Иди к нему — будь мудрее. А если сегодня не договоритесь, ей-Богу, я вас завтра не в город увезу, а запру в подвале и не выпущу, пока не помиритесь! Ты же знаешь, я могу.

Глава 25

Арина сегодня одна. Одиноко так, грустно… А вот выйдет Лика замуж, улетит из родного гнездышка и так тихо здесь будет всегда. Нет, хорошо все-таки, что свадьба сегодня не состоялась! Вот улетела б Лика сегодня с Русланом в Испанию — а Арине каково? Сидеть и думать, что потом вернется дочь уже не сюда, домой, а к мужу… Все-таки делить свою кровинку с посторонним человеком Арина, судя по всему, пока еще не готова. Правда, сегодня она самолично вручила дочь Власову… Но его Лика хотя бы любит. Да и о свадьбе с ним ведь речи нет, а уж если и зайдет, то не в его ж конуре им с Ликой жить! Здесь пусть живут. А чтоб теща им не мешала, пусть внуками ее обложат! И Арине тогда будет не так одиноко, и им подспорье. Что-то размечталась… Это все хандра. Конечно, будет все, как хочет Лика. И хотела б она замуж за Руслана — Арина мешать не стала бы.

Сидя на кровати, Арина смотрела, как исчезает солнце за крышами новостроек, и думала о дочери. Лика уже отзвонилась — уверяла, что все у них в порядке. Соврала, конечно — слышала Арина в родном голосе и спрятанные слезы, и тихую боль… О ее ссоре с Максом Арина узнала чуть позже уже от Влада, но тот заверил, что виной всему сущая ерунда, и пообещал, что сегодня же они помирятся. И Арина успокоилась. Потому что Лика, несмотря на ссору, не попросила забрать ее домой. Потому что Макс не сбежал — он все еще там, рядом с ее дочерью. Потому что им действительно многое еще предстоит обсудить, и мелкие ссоры неизбежны, но не так страшны эти ссоры — гораздо страшнее равнодушие. Страшно, когда тебя не слышат и слышать не желают. Страшно, когда мириться не хотят. С остальным можно справиться, и Арина верит: Лика с Максом справятся. Им просто нужно время, и сейчас, когда они далеко, вдвоем, момент для примирения идеальный.

Арина даже немного завидовала им — вот у них с Горским все куда сложнее. Вернее, у нее с Горским: никаких «их» нет и в помине — есть она, одинокая женщина, и есть он. С Ланой своей, молодой и длинноногой… И если бы не дочь, наверняка он бы уже и не вспомнил, с кем делил беззаботную юность и молодость, кому впервые шептал пылкие признания, кого первой привел в свою постель и кого, единственную пока, называл своей женой. Вот что страшно. Ты впускаешь человека в свою жизнь, делишь с ним кров, еду, постель… А потом наступает момент, и вы становитесь чужими. Не общаетесь, не ссоритесь, не миритесь, не интересуетесь. Как будто и не было ничего, как будто ничего не осталось. И незаметны со временем становятся зарубки на душе, только что-то ноет там иногда, зудит и заставляет вспоминать и даже плакать — это как суставы с возрастом, наверно… К непогоде. Или к гостям — черт их знает, эти приметы! Вот припомнилось — а уже в дверь звонят. Арина накинула халат и поплелась в прихожую, искренне надеясь, что это не Лика вернулась.

— Горский?! Ты?! — кутаясь в халат, нахмурилась Арина при виде драгоценного муженька на пороге своей квартиры. Ну точно, примета! Помяни черта, как говорится. — Если ты пришел ругаться, то лучше уходи.

— Нет. Арька, не гони, а?

Он попытался войти, но пошатнулся и невидимой силой был тут же вероломно оттащен назад.

— Ты что, пьян?

— Неважно, — притулившись к дверному косяку, вздохнул Горский. — Я отдаю себе отчет. Аришка, я с миром… Пустишь?

Горский? С миром? Что-то новенькое. Надо запомнить: Горский мирный не только, когда ему что-то надо, но еще и когда пьяный.

— Ну заползай…

Не без помощи Арины добрался бедолага до мягкого, а главное, такого устойчивого, надежного дивана. И, правда, мирный. Кроткий, тихий, молчаливый. И зачем только пришел, если не ругаться? Неужели так выбила его из колеи несостоявшаяся Ликина свадьба? Арина присела перед Горским на корточки, чтоб получше разглядеть такого редкого в своей тихости мужчину.

— Горы-ыны-ыч, — нараспев позвала Арина, — а ты чего так напился, а?

«Горыныч» поднял на нее глаза, а от серых льдинок в них стало не по себе. Ему вот плохо, а она веселится…

— А ты все радуешься? — с тоской спросил Горский.

— Не вижу повода горевать. Или мне нужно оплакивать ваш с Арсеном сорвавшийся семейный бизнес? Ну извини, дорогой…

— Да при чем тут Арсен? Арь, ну что ты мелешь, а? Лика звонила?

Все-таки из-за Лики напился. Переживает он за дочь — искренне, всем сердцем. Да вот только скажи ему сейчас, где она и с кем — где гарантия, что он опять все не испортит?

— Арин, не молчи! — выкрикнул Горский, не дождавшись ответа. — Она и моя дочь тоже, я имею право знать! Она с Власовым?

— Да. Она с Власовым. Успокойся, она в порядке.

— В порядке… Я не понимаю, как ты можешь говорить «в порядке», когда рядом с ней Власов…

— Прекрати. Он не причинит ей вреда. К тому же они не одни — рядом с ними мой человек. Горский, смирись и перестань искать проблему там, где ее нет. Это тебе надо Власова бояться, или мне. А Лику он не обидит. Оставь их в покое.

— Аришка, когда уже ты перестанешь быть такой наивной, а?

— Будем ругаться?

— Нет, — вздохнул Горский и с положением дел, кажется, смирился.

А как не смириться, если повлиять ни на дочь, ни на ее мать все равно не может? Ругаться бесполезно, объяснять бесполезно. А может и вовсе, не он, а они обе правы? Может, и правда, он что-то делает не так в этой жизни? Чего-то не понимает? С Каринкой вон как вышло… А ведь не ошибись он, не засади невиновного — как знать, может, и жива б сейчас была его Карина. А вдруг и сейчас он ошибается? И Лике действительно хорошо с этим парнем? Лучше, чем было б с Русланом? Ведь если б любила его — не сбежала б. А вдруг действительно, любовь у них с Власовым? Что он сам-то о любви знает? Когда последний раз ради женщины глупости делал? Когда шел наперекор разуму за сердцем?

Последний раз, кажется, лет двадцать пять назад… Когда, сбежав от родных, что были против их свадьбы, они с Аринкой рванули из родного города сюда. Когда ютились в комнате общежития, деля скудные метры с клопами, но были счастливы, потому что получилось отстоять свою любовь — чувство, в юности затмевающее все. А сейчас что? Расчеты, ценники, контракты — работа стала жизнью, а философия успеха — ее девизом. У него непременно должен быть хороший костюм и дорогие туфли, громоздкий автомобиль и жена-модель. Он должен мелькать на тусовках и питаться в дорогих ресторанах. У его детей должны быть няни, охранники, репетиторы, а у жены — салоны, сборища таких же гламурных сук и минимум мозгов.

И плевать всем, что хочется ему покоя и уюта, домашнего борща и разбросанных по дому игрушек. Что надоели до колик ходящие по пятам роботы в черных костюмах, глупые длинноногие фифы и бесконечные траты на их прихоти. Что хочет позволить себе выходной, чтоб просто поваляться на диване пусть в стареньких, до дыр протертых штанах, но зато любимых, напоминающих о тех далеких временах, когда с молодой женой сидели они на крохотной кухне, ели яичницу и мечтали о маленьком домике с прудом. О домике, в котором будут бегать дети. В котором они с Ариной будут счастливы.

А теперь что? Где мечты его? Где дети, жена-красавица с борщом? Ланка даже яичницу пожарить не в силах. И в большой дом с рыбками в пруду почему-то возвращаться сегодня не хочется. А родная дочь прячется от него черт знает где и черт знает с кем.

— Ариш, что я делаю не так, а? Я же люблю ее… Я переживаю за нее… Аринка, помири нас, а?

Его слова пропитаны тоской. Его глаза блестят от пьяных слез — в них похоронены мечты, дети, счастье. Арина не выдержала, протянула руку к его щеке и легонечко коснулась.

— Горыныч, ну что ты раскис, а? — тихо спросила она. — На тебя это совсем не похоже. Не надо тебе столько пить. Иди к своей жене, а? Ланка уже с ума, наверно, сходит…

— Я уже к жене пришел — если помнишь, мы с тобой не разводились. Паспорт показать?

— Ууу, надо же, вспомнил, — улыбнулась Арина. — Да, лень и бюрократия — гарант крепких семей.

— Ты язва, Аришка… Но все-таки моя жена. Можно я сегодня у тебя останусь?

А он, кажется, настроен решительно. И даже методы выбрал верные — не кричит, не приказывает… Вежливо просит и глазами побитой собаки смотрит — будто знает, что вот так выгнать Арина его не сможет.

— Ну… Вдруг Лика позвонит, — начал оправдываться он, наконец осознав, что просьба его, мягко говоря, странна. — Вдруг ей помощь понадобится… Мне-то она точно не позвонит. Аришка, не гони, а? Мне так плохо…

Да куда ж его в таком состоянии гнать? Завтра протрезвеет — сам ошалеет, что к ней притащился, и слезы свои пьяные не вспомнит.

— Лане своей позвони хотя бы, — вздохнула Арина, вставая, и кивнула на диван: — Здесь спать будешь. Сейчас постелю тебе.

Стемнело. Она постелила ему в зале и ушла к себе.

Не спится. Горский долго пялился в потолок, прислушивался к тишине и очень хотел курить. В кармане пиджака должны были остаться сигареты, но встать и закурить он так и не решился — помнит, как раньше Аринка всегда злилась, когда он дымил дома.

Мысли то и дело возвращались к Лике. Как она там? Не обидит ли ее Власов? А если он ее использует, чтобы отомстить ему, Горскому? «Только бы ее не тронул… Она ж не виновата ни в чем! И почему Аринка его не боится? Откуда столько доверия к этому типу? Или это просто женское «пожалеть-приласкать всех обездоленных-несчастных»? Надо бы с этим Власовым встретиться да посмотреть, что за он за фрукт такой… А Аринка все-таки красивая…»

Арине тоже не спалось. Обняв подушку, лежала она и смотрела, как в окнах соседних домов потихоньку гаснет свет и город погружается в сон. Так странно: Лики дома нет, а человек, так до сих пор и не ставший чужим, сейчас лежит в соседней комнате. Интересно, а он заснул? А завтра, протрезвев, он сильно удивится, что не дома?

Уже засыпая, она услышала шорох в глубине квартиры. Арина прислушалась — Горский решил изучить окрестности? Кажется, споткнулся обо что-то: за дверью что-то лязгнуло, и тут же послышался тихий мат. «Да что ж тебе не спится!» — выругалась Арина, а дверь в ее спальню вдруг тихонько отворилась; темный силуэт проник в комнату, прикрыл за собой дверь, протопал осторожненько к кровати и… улегся рядом.

— Горский! — подскочила Арина и включила лампу, слепя светом растянувшегося рядом пьяного полуголого мужчину. — Ты что здесь делаешь, а? Ты совсем охренел, что ли?

— Аришка, не вопи, — незваный гость в ее кровати недовольно поморщился от яркого света. — У тебя неудобный диван, а у меня уже косточки не как в двадцать лет. Ну не шуми, а? Тебе жалко, что ли, для мужа краешка удобной кровати? Имей сострадание, а!

— Тебе не кажется, что ты наглеешь?

— Поговорим об этом завтра, ладно? Давай спать. И свет выключи — слепит.

Не обращая внимания на ошалевшую от такой наглости Арину, Горский перевернулся набок и, обняв подушку, прикрыл глаза, всем видом показывая, что никуда из ее удобной постельки уходить не собирается.

Арина же смотрела на мужскую спину и гадала: его продолжить выгонять или самой уйти? Да уж, такого прогонишь! Физически — не осилит, а уговорами — бесполезно. Самой уйти? А из квартиры собственной ей не уйти? Нет уж, это ее квартира, ее спальня и ее кровать! И уходить она отсюда никуда не собирается!

— Горский, на выход!

— Я не буду приставать. Честно, — пробурчали ей в ответ. — Аришка, я просто здесь посплю… Тебе жалко, что ли? Выключай свет.

И вот что с ним делать? Понимая, что ее возмущения результата не дадут, Арина все же выключила свет и легла рядышком; позабытые ощущения человеческого тепла рядом с ней напрочь разогнали сон.

Глава 26

После разговора с мамой Лика долго еще сидела в комнате Влада, не решаясь послушаться доброго совета и самой пойти к Максу. Душила обида. Вот за что он так с ней? Разве дала она этому колючке хоть один повод думать о ней плохо? И что за манера молчать? Почему сразу нельзя было озвучить свои претензии? Сколько это еще будет продолжаться? Сколько еще слез она должна пролить, сколько боли претерпеть, прежде чем он начнет ей верить?

И сейчас, невиноватая, она должна идти мириться первой только потому, что этот упрямец вбил себе в голову какую-то глупость, сам в нее поверил и сам же разозлился. «Ты хочешь справедливости или счастья?» — спрашивал Влад. А будет ли оно, счастье? Вот что Максу сейчас сказать? Как убедить? Это не Влад — Власов может и не поверить, что с Русланом у них ничего не было. Он же так свято верит в свою правоту! А если выгонит опять — она не вынесет.

***

Забравшись на широкий подоконник чердачного окна, Макс курил и злился на Лику. «…Зачем ты врешь мне, Лика? Как будто я требовал от тебя быть девственницей или не в курсе твоих отношений с Русланом… Зачем ты соврала? Хотела показаться лучше? Зачем?! Я же пришел за тобой — неужели непонятно, что приму тебя любую? Да сколько б ни было у тебя мужиков до меня — разве это важно, если сегодня ты ушла со мной? Лика, зачем ты врешь мне?…»

Выть хочется, и сигарета не спасает. Пальцы дрожат, а липкое разочарование давит на плечи непосильной тяжестью… А ведь так хорошо сегодня все начиналось! А ведь поверил ей, ведь даже счастливым почувствовал себя рядом с ней… Почему же все опять катится к чертям? За что Небо его так ненавидит, что вновь и вновь отнимает все, что становится дорогим? Зачем она соврала? Проблема ведь выеденного яйца не стоит! Он же понимает, что не девятнадцатый век на дворе, чтоб хранить себя до первой брачной ночи! Он же понимает, что до него у такой девушки наверняка не один Руслан был! Зачем же было врать? Неужели не поняла до сих пор, что простит он многое, но только не вранье? Из-за одной лживой твари он уже лишился всего, что было дорого — как верить теперь Лике? Как верить женщине, лгущей даже в пустяках? А ведь успел прикипеть к этой мелкой лгунье…

Сквозь сигаретный дым Макс с тоской смотрел на стоящий в углу накрытый на двоих столик: зря Влад настаивал — не дождавшись своего часа, нарезанные яблоки заветрелись и потемнели, апельсины скукожились, будто, как и Макс, отравившись ложью. Фрукты так и не понадобились. И цветы эти… Хоть в окно теперь выкидывай, чтоб не бесили своим видом, словно издеваясь: «Романтики захотел? Цветочки, фрукты, вино, постель? Неудачник, в зеркало посмотри!» И только пузатая бутылка шампанского с двумя бокалами сочувственно блестит гладкими бочками в тусклом свете торшера и будто бы просит: «А может, к черту все? Ты выпей, парень, и не злись по пустякам! Ну обманула она… Так не со зла ж! Ну захотела лучше показаться… Прости уж на первый раз! Ты поговори с ней, объясни, раз до сих пор сама не поняла, как это больно и страшно, когда врут и предают… Ты ж все равно ведь с ней быть хочешь! Готовился вон… Не верил, что получится, и все же не спал ночами, план похищения с Владом обсуждая… Дай шанс девчонке, парень! Себе дай шанс! Иди же к ней…»

***

Ночь. Влад отдал Лике свою комнату, увидев, что к Максу она так пойти и не решилась. Что ж, он сделал все, что мог. Ну в конце-то концов, не идти ж ему к Максу и рассказывать про Ликину девственность! Жаль, конечно, что так все глупо получилось. Но проблему решать только им двоим, и третьи лица тут не помощники. Влад постелил Лике в своей комнате и ушел спать на веранду.

Но какой тут сон ей? Зная, что Макс так близко, в одном доме с ней? Сердце рвалось на чердак, к нему, а обида и неверие в счастливый исход такого похода заставляли свернуться калачиком на чужой кровати. Холодно. Одиноко. И до слез обидно, больно… «Власов, если хоть что-то теплится в тебе ко мне, приди, поговори со мной!» — молила Лика в тишину. Но он не приходил. А она вспоминала, с каким нетерпением еще недавно тянулся к ней, как ласкал ее, как целовал, и изнывала, разрываясь между обидой и желанием его увидеть.

«Дурачок, ну что ты себе надумал? Почему? Я же не врала тебе… Никогда тебе не врала!» — проскулила она в равнодушную тишину, а потом не выдержала: вскочила с кровати, накинула рубашку и выскользнула из комнаты.

Ступенька, еще ступенька… В кромешной тьме шла Лика наугад, голыми ступнями ища ступеньки не на чердак, а к недоверчивому, пугливому сердцу своего мучителя. Ладошки потеют, сердечко стучит как сумасшедшее, а заветная дверь все ближе — уже видна в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь крохотное оконце. «Только не гони меня, Максим!» Из щели под дверью доносится запах сигарет и виден тусклый свет — Макс курит и тоже не спит этой неспокойной ночью. «Тоже переживает?» — затеплилась надежда в сердце девушки, робко тянущейся к витой бронзовой ручке двери.

Тихонько скрипнула дверь. Лика вошла, с опаской огляделась, а там полумрак, торшер почти не освещает комнату — больше слепит тусклым желтым пятном из-под бахромы.

Власов в одних штанах сидел на подоконнике; услышав шум, посмотрел на Лику и тут же отвернулся. Неторопливо затушил сигарету. Спрыгнул…

Она смотрела на приближающийся силуэт и не могла понять его настрой. Первая мысль: «Прогонит…» Вторая: «Не уйду!»

— Не смей меня прогонять! — зашипела Лика и безотчетно попятилась к открытой за спиной двери.

А он все ближе. И кажется ей, что вместе с ним надвигается на нее невидимая буря — беспощадная и злая. Он смотрит пристально и, ей кажется, что зло, и идет на нее — вот-вот схватит, вышвырнет и дверь захлопнет.

— Макс, не смей! — зажмурилась она, когда он подошел вплотную.

За спиной ее вдруг громко захлопнулась дверь. Лика открыла глаза: Макс, подобно злому демону, возвышался над ней — маленькой, испуганной; чувствовала она себя крошечной песчинкой на берегу бушующего океана — вот еще мгновенье, и смоет ее волной… И все ж ее не выгнали — напротив, они сейчас вдвоем в замкнутом пространстве. Он смотрел на нее, а по ее щеке, не удержавшись, скатилась слеза.

— Максим, не прогоняй меня, — дрогнул слабый голосок.

Стучит сердечко: раз, два, три… Он не прогонял. Но и к себе не звал. Принимал решение. Может быть, хоть чуточку колеблясь.

Лику трясло. Да так сильно, что Макс попросту не знал, что с ней делать. Внутренний голос толкал: «Подойди, обними, успокой…» А он стоял как вкопанный и смотрел, как трясется она и плачет, не смея глаз на него поднять. «Не прогоняй меня…» — тихий голосок ее молил его, будто о пощаде. Глупая девочка… Еще не понимает, что прогонять ее никто не собирается. Оба напряжены, оба на грани. Оба натерпелись сегодня, но оба, несмотря на ссору, хотят помириться. Извелись, устали за этот день и окончательно запутались. Макс отошел от Лики и налил в бокал шампанское.

— Успокойся, — протянул ей.

Лика бокал приняла. Но дрогнула ее рука, расплескивая вино.

— Лик…

Не удержала. Хрустальный бокал выскользнул из рук, со звоном разбиваясь; холодные сладкие капли брызнули на кожу ее ног и белоснежные его штаны… «К счастью», — с надеждой отметили про себя оба.

Макс молча привлек к себе Лику.

— Ну все, успокойся, — тихо проговорил он, прижимая к себе девушку, и вдруг почувствовал облегчение. Вот сейчас, когда она вернулась в его руки, вдруг стало легче, проще… Макс легонько приподнял ее и перетащил подальше от осколков. — Просто никогда не ври мне, Лика. Ты же единственный человек на этом свете, который у меня есть. У меня нет семьи, нет друзей — у меня есть только ты. Когда ты рядом, я чувствую себя живым. Как будто теплится еще что-то внутри… Никогда мне не ври. Ни в чем. Даже в пустяках. Многое прощу, но только не вранье — мне твоей сестрицы с головой хватило. Лик, еще одного предательства я попросту не выдержу.

— Я не…

По тому, как вмиг напрягся Макс, как зазвенела тишина от робкого ее голоса, Лика поняла, что если начнет оправдываться, то будет только хуже. Власов отстранился и посмотрел ей в глаза, ожидая, что скажет она дальше, а она понимала, что вот сейчас ей дали шанс пересдать «заваленный» днем экзамен. И беда в том, что она знает правильный ответ, а ее экзаменатор — нет. Он уверен в своих домыслах, и правильный ответ лишь тот, что хочет слышать он. «Ты справедливости хочешь или счастья?»

— Я не хочу тебя терять, — глядя ему в глаза, ответила Лика, переступая через собственные обиды. — Я очень боюсь тебя потерять.

И холод в его глазах отступил, когда понял, что оправданий не будет и «врать» ему больше не станут. Горечь бесконечная, словно рана, обнажилась перед Ликой. Он просто боится вранья. Он просто боится предательства. Даже самая маленькая, невинная ложь режет по живому, потому что солгавший в малом, солжет и в большем. Кому, как не ему, знать, чем это может закончиться?

— Просто не ври мне.

И долгожданное тепло вернулось к ней. Ее обняли крепко-крепко; губы, теплые, жесткие, заскользили по ее лицу, чуть-чуть царапая щетиной… Лика выдохнула с облегчением: ее желали все так же сильно, как и днем; несмотря на то, что ей категорически отказывались верить, ее здесь ждали, по ней скучали. Девушка прикрыла глаза, ловя мгновенья долгожданной ласки и понимая, что, так и не достучавшись до него, она обрекла себя на боль. Ну что ж, коль такова цена мира с ним рядом, она потерпит. Это неважно. Важно лишь то, что сейчас ее обнимают. Важно то, что пропахшие сигаретами пальцы сейчас утирают ее слезы, а горькие губы вновь и вновь касаются ее губ, с каждым разом все смелее, уверенней…

Ее рубашка бесшумно скользнула на пол.

Страшно, волнительно… У него сильные руки, чуть шершавые ладони, что сводят с ума, касаясь обнаженной кожи, и очень горячие губы. Жадные. Жесткие. Объятия его крепкие, поцелуи злые… Будто соперничая с теми, другими, якобы ласкавшими Лику, Макс старательно расставлял на ее коже свои собственные отметины.

— Колючка ты моя несносная, — прошептала Лика, с жадностью целуя в ответ.

Страх отступал. Она сходила с ума, сгорала от близости любимого мужчины; обнимала, зарывалась пальцами в жесткие его волосы и боялась поверить, что размолвка позади, он снова с ней.

Да, он с ней. Настойчиво, уверенно толкает ее куда-то в полумрак, подальше от единственного источника света, будто пытаясь спрятать от целого мира. Не успела Лика и опомниться, как уже лежала на кровати, а над ней нависал Власов…

— Макс, свет, — попросила она, осторожно касаясь щеки парня. — Пожалуйста, выключи свет.

«Свет-то чем ей помешал?» И все же он пошел навстречу, и комната погрузилась в темноту. Лика благодарна ему за это — она не хочет, чтобы он видел ее страх и, не дай Бог, гримасу боли.

Ночь. Тишина, разбитая шумным дыханьем и бешеным стуком двух сердец. Тепло и тяжесть двух обнаженных тел, соприкоснувшихся друг с другом…

Макс не спешит — он, помня ее просьбу, очень старается быть нежным. Дает привыкнуть к себе — накрыв своим телом, осторожно, едва ощутимо касается приоткрытых ее губ. Потом еще раз. Потом еще… Пока Лика сама не потянулась к нему, не обняла и не прильнула, заставляя вернуть ей прежнего Макса — кусачего, злого и голодного. Такого, каким сумела его полюбить.

Нежности его хватило ненадолго. А как тут сдержаться? Когда до одурения желанная женщина лежит под тобой и тянется к тебе, целует, обнимает? Не сдержался Макс, сорвался. Загреб под себя, затискал, оставляя на коже синяки и укусы; потом, опомнившись, замедлился… Извинялся за грубость нежными касаниями губ, а потом снова, проигрывая голодному монстру внутри себя, срывался, не понимая и не представляя, как пугает девушку своим напором. «Не сегодня, Лика, прости… Не сегодня», — до одури желая трепещущее тело под собой, Макс торопился закончить с прелюдией, такой ненужной ему и такой необходимой ей. Только ради Лики он пока еще сдерживался, только ради нее медлил и даже пытался нежничать. «Наверно, ей это нужно, раз, выпрашивая нежность, она соврала…»

Долгожданная и одновременно пугающая минута все ближе. Лика старалась не думать о предстоящей боли. Да плевать на нее! Что эта боль по сравнению с холодом пережитого отчуждения? Упиваясь близостью любимого мужчины, Лика со страхом и волнующим предвкушением ощущала, как твердая плоть его касается внутренней части ее бедер, осторожно, но настойчиво подбирается выше, туда, где уже мокро, горячо и очень томительно; скользит между складками, размазывая смазку, и наконец, упирается, чтоб без малейшего промедления войти, заполнить собой, подчинить…

Толчок. Резкий, стремительный. Лика зажмурилась от пронзительной боли, громко вдохнула, боясь закричать, и, что есть силы, вцепилась в спину Макса, прильнула к нему, безмолвно умоляя не двигаться. «Надо расслабиться, надо не думать о боли… Макс, миленький, не двигайся!»

Еще толчок, почти сразу же. Ей очень больно — до слез, до крика, но она старательно прячет боль на его плече. Он ничего не видит. Он только отметил про себя, что Лика не часто баловала своего Руслана — слишком она узкая, слишком тугая. Так тяжело идет…

Опять толчок. Был бы сам поопытней, заподозрил бы, что ни Руслана, ни кого-либо еще она к себе так близко не подпускала никогда. Но сравнивать ему почти не с чем — не помнит он ничего из прошлого опыта близости с женщиной, а о том, что у Лики не первый — он «знает».

Двигаться становится легче. Толчки становятся сильнее, быстрее, безжалостней… Он не может больше сдерживаться — эта женщина нужна ему как глоток воздуха идущему ко дну, как противоядие умирающему от змеиного укуса, как последний отблеск путеводной звезды бредущему во тьме страннику. Она нужна ему. Целиком. В сию же минуту. И он берет ее, подчиняет, клеймит… А ее ногти раздирают ему спину. Но он почти не чувствует этой боли и не видит ее слез. Он сходит с ума от собственных ощущений, от запаха желанной женщины, от ее близости, от ее коготков на своей разгоряченной коже… Он очень хочет видеть ее глаза, но она не дает — обнимает его крепко-крепко, прячется, уткнувшись носом в его плечо, изредка кусает и тут же целует — рвано, жадно, задыхаясь… Пряча слезы. Гася крик.

Толчок, еще толчок… Она терпит, не выдает своей боли. Отдается, обнимает и ждет, когда же он насытится…

Еще немного, и пытка закончится. Он слезет с нее, откинется обессиленный, опустошенный на подушку и притянет к своей груди Лику — и боль ее утихнет, особенно, если не шевелиться. Уже на грани забытья он легонько поцелует ее в макушку и заботливо укроет их обоих покрывалом. Впервые в жизни заснет она с мужчиной, впервые в жизни проснется утром в мужских объятиях.

Больно? Очень. Обидно? Немножечко. Она ни на минуту не пожалеет о своем решении — она рада, что сюда пришла. И пусть не о таком первом разе она мечтала — зато они вместе. Зато его рука так ласково гладит сейчас ее волосы. Зато его груди она сейчас легонечко касается губами. Пусть он не прав, но, уверенный в ее лжи, он все же сумел раскрыть ей объятия. Пусть правда на ее стороне, но она сумела, наступив на гордость, прийти к нему. Голодные, разозленные друг на друга, они все-таки рядом, согревают друг друга теплом своих тел. Не это ли главное? Уметь прощать, терпеть и уступать друг другу? Не тот ли это фундамент, на котором возводятся вековые замки самых крепких уз? А боль пройдет. Теперь все позади.

Лика лежала на груди Макса, прижатая его рукой, и слушала мерное дыхание. Он спал, насытившись, а она понимала, что ни за какие богатства мира не хотела бы сейчас оказаться где-то в другом месте, вдали от этого парня — недоверчивого, злого… Единственного. Желанного. Любимого.

Глава 27

Руслан проснулся рано утром почему-то в незнакомой комнате, почему-то с какой-то голой девицей у себя на груди. Лика? Нет, не Лика. Он осторожно убрал с ее лица волосы и откинулся обратно на подушку — лучше б не просыпался. Вспомнил он, и как Лика вчера его бросила, и как напился в компании ее подружки, и как… Теперь вот последствие сиюминутной слабости мирно сопит у него на груди, а он лежит и думает о том, что впервые изменил Лике. Или это теперь уже не измена? Как бы то ни было, но на душе по-прежнему паршиво. Еще и голова болит после вчерашнего. Руслан осторожно переложил девушку на соседнюю подушку и слез с кровати — надо бы найти одежду и уйти, и лучше до того, как проснется Марина.

Но Марина проснулась.

— Даже на кофе не останешься? — раздался тихий голосок за его спиной.

Руслан обернулся. Девушка сидела на кровати, прижав к груди коленки, и с тоской наблюдала за его сборами.

— Нет, идти надо, — ответил Руслан, застегивая брюки. — Дома появиться пора, да и… Раз уж так все вышло, то поеду на работу сегодня.

— Жалеешь, что остался у меня?

Руслан подошел ближе и уселся на краешек кровати. Внимательный взгляд прошелся по девушке — она заспанная, взлохмаченная и все-таки красивая, даже сейчас. Добрая и ласковая. Жалеет ли он об этой ночи? Скорее нет, чем да — предпочел бы, конечно, проснуться сегодня с Ликой, но если б не Марина, он сдох бы вчера от боли.

— Нет, Марин, не жалею. Я очень благодарен тебе, что не оставила меня вчера. Но сейчас я должен уйти, не обижайся. Проводишь?

Конечно, проводит. Марина накинула легенький халатик и вышла из комнаты следом за Русланом. В полном молчании он одевался, обувался… И Марина молчала, понимая, что продолжения в таких случаях не бывает. Да и не надо. Чужой он все-таки, еще вчера мог стать ее подруге мужем. Пусть уходит.

Но Руслан, поправив пиджак, у дверей вдруг остановился. На секунду задумался, потом резко развернулся и направился к ней.

— Марин, я… — Руслан прикусил губу, будто не решаясь продолжить.

— Не говорить ничего Лике? Не волнуйся.

— Да плевать на Лику, говори ей что хочешь. Я о другом… Я позвоню тебе… можно?

— Конечно. Звони в любое время, — затараторила Марина, а потом резко остановилась и тихо добавила, робко глядя парню в глаза: — Рус, зачем?

— Ты жалеешь о том, что случилось?

Она жалеет, что он теперь думает о ней, как о легкомысленной особе, с которой всегда можно скрасить ночь, но с которой не остаются после даже на кофе. Но она же не такая… И Руслан… он действительно хороший. И будь она на месте Лики — ни за что б его не предала.

— Рус, я ни о чем не жалею, мне было хорошо с тобой. Но я не хочу, чтоб ты думал обо мне плохо. Что я могу вот так… с любым… по пьяни. Я не такая, правда.

И тут же теплая смуглая ладонь осторожно коснулась ее лица, заставляя примолкнуть.

— Я знаю, не надумывай лишнего. Марин, я позвоню тебе, обещаю. И мы обязательно попьем с тобой кофе, — с грустью улыбнулся Руслан и вдруг коснулся губами маленького ее чуть вздернутого носика. — Дай мне только пару недель в себя прийти.

Глава 28

В спальню Арины Горской тоже постучалось утро, солнечными лучиками скользя по лицам двух уже не спящих людей.

Арина уже давно не спит — а как тут спать, когда полуголый муж, позабыв, где находится и с кем, прижимается к твоей спине и обнимает загребущими лапищами. Это неправильно, и меньше всего на свете Арине хочется, чтоб он думал сейчас, что обнимает свою Ланку, что блондинку свою длинноногую вот так прижимает к себе. А проснется, поймет, что не Ланка она, и сбежит, оставляя некогда любимой супруге лишь упреки и равнодушие. И все-таки Арина не спешила избавляться от чужих прикосновений — она лежала, затаившись в случайных объятиях, и наслаждалась каждой минуткой близости с до сих пор не разлюбленным мужем. Но все хорошее имеет свойство заканчиваться. В какой-то момент Горский за ее спиной засопел, зашевелился… На какое-то время замер, видимо, осознавая, что не ту обнимает, а потом осторожненько от не своей женщины отстранился.

Арина сделала вид, что спит. Обида кольнула до самого сердца — так и есть, он думал, что обнимает Ланку. Прикрыв глаза, слушала она, как Горский, выскользнув из ее кровати, тихонько крадется на выход… Да пусть катится ко всем чертям! Только душу разбередил!

И снова в спальне воцарилась тишина. Солнечный лучик весело скакал по лицу женщины, гладил, ласкал своим теплом, а Арина прислушивалась к звукам в квартире и ждала, когда за Горским захлопнется входная дверь. Но дверь не захлопывалась, в глубине квартиры чем-то гремели, а через несколько минут в ее спальню постучались и, не дожидаясь ответа, позвали:

— Аришка, вставай! Кофе уже стынет.

Кофе?!

Как все-таки приятно, когда кто-то с утреца пораньше варит тебе кофе!

Арина, все еще сомневаясь, что протрезвевший Горский не путает ее со своей Ланкой, тихонько вышла на кухню — а там действительно на столе уже дымится ароматный кофе! С пеночкой! И печеньки лежат — ждут ее. И все еще не одетый Горский улыбается ей, по-хозяйски приглашая на завтрак.

Не очень понимая его радость, Арина послушно села за стол и настороженно посмотрела на мужа.

— Арька, ну не смотри на меня как на врага народа, — усаживаясь напротив, попросил Горский, а потом виновато добавил: — Я ночью тебе очень мешал?

— Извиняешься, что ли? — кивнула Арина на кофе.

Извиняются, когда сожалеют. А он не жалеет. Он сидит на кухне бывшей жены и жалеет лишь о том, что это утро случайно и больше не повторится.

Неловкая тишина воцарилась на кухне. Горский задумчиво разглядывал женщину напротив, Арина же, чувствуя его взгляд, уткнулась в чашку. Даже взгляд его выдержать не может… Надо срочно менять тему.

— Про Сажинского расскажешь? — первой нарушила молчание Арина. — Удалось что-нибудь нарыть?

Горский покачал головой и отхлебнул горячий кофе — доказательств нет и уже, наверно, не будет. Слишком много времени прошло.

— И что теперь? Оставишь все как есть? — нахмурилась Арина. — Он угрожает Лике…

— Не оставлю. Ждем, пока его из больницы выпишут.

— Его до сих пор не выписали?!

— Нет. Там вообще мутная какая-то история… Сажинский, оказывается, не помнит ничего.

— В смысле?!

— В прямом. Амнезия у него. Только непонятно с чего… Я справки наводил, когда он только попал туда: у него ребра были сломаны, почки отбиты, печень… Но вот никаких черепно-мозговых травм у него не было. По крайней мере, о них никто мне не говорил. А сейчас вдруг выясняется, что у него травма серьезная была.

— Думаешь, симулирует?

— Да черт его знает… Мать плачет, отец другую клинику ищет… Лечащий врач утверждает, что у него амнезия. А к самому пока не подобраться — охраняют его очень хорошо, да и не в больнице ж ему допрос устраивать — лишнего шуму не хочется. Но ничего, рано или поздно он выйдет оттуда — вот тогда и посмотрим, что у него за «амнезия».

— Доказательств нет, у него «амнезия», и никаких гарантий, что Лика в безопасности, — вздохнула Арина.

— Арин, безнаказанным он не уйдет и Лике угрожать больше не посмеет — я решу этот вопрос. Обещаю.

— Как?

— Какая разница? Сказал, решу — значит, решу.

— Как с Максимом решал? Опять самосуд устроишь? А если он все-таки не убивал Карину?

— Ты не веришь Лике?

— Лика может ошибаться, — отмахнулась Арина. — Она была напугана… Это не доказательство.

— Арин, Сажинский, по-твоему, может оказаться безвинной овечкой? Да даже если он Карину не убивал — за ним достаточно грехов. В беде Власова он не последнюю роль сыграл, Лике сколько крови попортил… Ты считаешь, что его не за что наказывать?

— Ты только сам не сядь, Саша.

— Я пока еще никого не убил.

— Я серьезно. Твои методы меня пугают.

— А ты не пугайся, посадят — вам с Ликой проблем меньше будет. Ну и Власова своего порадуете.

— Прекрати, а?

— Прекратил, — огрызнулся Горский. — Арин, ты вообще уверена в этом Власове? Уверена, что он Лике вреда не причинит?

— Уверена. Горский, закрыли тему.

— Закрыли, закрыли… Ариш, я не понимаю, ты ему что, в мамочки записалась? Почему ты так веришь ему?

— Потому что я его видела. Нормальный, адекватный парень.

— Ага, адекватный… Дружка своего, вон, чуть на тот свет не отправил!

— Было за что.

— Арин…

— Саш, оставь их с Ликой в покое.

— Да оставил, — отмахнулся Горский. — И все-таки нам надо с ним что-то решать. Тоже мне, жених нашелся… Ни образования, ни работы… На что он вообще рассчитывает? На тебя? На Лику?

— Если б ты его не посадил, у него были б и образование, и работа. Так что не вижу ничего плохого в том, чтобы теперь помочь ему встать на ноги. И вообще, — вдруг улыбнулась Арина, — ты не намного богаче Макса был, когда женился на мне… Забыл уже? А меня, между прочим, родители вот так же отговаривали.

— Ну ты сравнила…

— Действительно. Я ж не знала, что мой любимый муж так по-свински со мной поступит…

— Арь, не начинай, а?

— Не начинаю.

— И нет, кстати, никакой гарантии, что ваш драгоценный Власов, вкусив другой жизни, не поведет себя так же.

— Ну вот когда поведет, тогда и разговор будет другим.

— Поздно уже будет, Арина!

— Лика знает, что ей всегда есть куда вернуться. Я никогда не упрекну ее, если она ошибется. Зато она познает счастье быть с любимым человеком. Любимым, понимаешь? А не выгодным.

— Арин, ну ладно Лика, влюбленная дурочка, не видит ничего вокруг и живет единорогами, но ты чего как маленькая рассуждаешь? Меня, вон, ты тоже когда-то любила, — усмехнулся Горский, с грустью глядя на Арину. — Много тебе твоя любовь счастья принесла?

— Зато ты у нас очень взрослый и практичный. Очень счастлив? Много или нет, но пока ты был беден как церковная мышь, лично я была счастлива… И знаешь, я о тех временах не жалею. Даже несмотря на то, как ты поступил со мной потом.

— Ты серьезно? — Горский нахмурился и исподлобья посмотрел на Арину.

— Серьезно. Ладно, Саш, тебе уже на работу, наверно, пора. И Ланка заждалась… Ты… иди, ладно?

Горский глянул на часы — ему действительно пора бежать. И все-таки не хочется, чтоб у Лики все так же нелепо закончилось, как у них с Ариной.

— И все-таки, раз уж ты Власову в адвокаты записалась, устрой нам встречу, — попросил он, вставая из-за стола и уже на ходу допивая кофе. — Давайте соберемся все вместе и решим, как жить дальше. Я готов ему помочь.

— Он не захочет с тобой встречаться. Забыл уже, как с ним обошелся?

— Потерпит, если хочет быть рядом с моей дочерью. Приезжайте, я буду ждать вас всех троих. Насчет Ланки не переживай — она на неделю к матери уехала. Все, Аришка, я, правда, уже опаздываю. Спасибо, что приютила блудного мужа.

Глава 29

Макс проснулся в привычном одиночестве. На мгновенье ему даже показалось, что ночь, проведенная с Ликой, была всего лишь сном, но смятая, до сих пор влажная простыня, приятная легкость в теле и отличное настроение говорили об обратном. Макс потянулся к соседней подушке, будто все еще надеясь нащупать девушку — он хотел бы увидеть, как она спит, просыпается… Как, заспанная, улыбнулась бы ему. Но Лики рядом нет — только аромат ее духов остался на подушке. Ну и куда она убежала?

— Лик! — позвал он в тишину.

Тишина не ответила. Макс огляделся, встал, утаскивая за собой покрывало… На белоснежной простыне вдруг обнажилось небольшое красное пятно.

«Это еще что такое? Кровь? Откуда?»

Первым делом подумалось, что у Лики настали те самые «особые дни». Макс смутно представлял себе, что это такое, но слышал, что период в жизни девушек это не самый приятный. Но она ничего не говорила об этом.

«Глупенькая, почему не предупредила? Постеснялась? Зато о другом, куда более нелепом, врать не постеснялась… Или не врать?»

Макс вдруг резко убрал покрывало и еще раз внимательно осмотрел пятно. Вспомнил он вчерашнюю ссору, вспомнил, как пришла к нему мириться. Как дрожала она, нервничала… Из-за ссоры или…

«Черт, она же еще днем была напугана!»

Да-да, это был страх. Страх первого раза, страх его напора… Она просила быть с ней аккуратным, говорила, что мужчин у нее еще не было, а он даже слушать ее не стал!

— Лика! — позвал Макс, в спешке натягивая штаны. — Лик!

Но тишина в ответ, липкая и неприятная. От отличного настроения и следа не осталось. Макс судорожно пытался вспомнить саму ночь — ну должен же был он почувствовать, что с ней что-то не так! Но она не кричала, не пыталась его остановить — он точно помнит. Спину только, будто кошка, разодрала. Она просила выключить свет… Зачем? Чтоб он не видел, как ей больно?

«Дуреха!»

Он вспомнил, какая узкая, тугая она была — в какой-то момент он даже подумал, что может порвать ее. Так вроде не такой уж и богатырский размер у него, проблем не должно было возникнуть. Если он, конечно, не первый у нее…

«Черт, Лика!»

Но как такое возможно? Неужели ошибся?

«Ничего не понимаю!»

Он же собственными глазами видел Лику с Русланом в ресторане. Видел их танец. Видел, как Руслан обнимал ее, как смотрел на нее пожирающим взглядом — только слепой не увидел бы, о чем думал в тот момент ее жених! А потом они уехали в гостиницу. Ошибка исключена! Макс был там — не удержался и поехал следом — он собственными глазами видел, как они туда входили! Зачем, если не для романтического уединения? Что они делали там? Разговаривали? Чай пили с тортиком? Ну бред же! Бред!

— Лик!

Макс выскочил за дверь, спеша как можно скорее найти девушку и убедиться, что опасения его напрасны — у Лики просто «особые дни», или… или… да не знает он! Ну может, поранилась ненароком — вчера ж бокал разбила! Как? Да неважно! Но Лики в доме нет. Только равнодушная тишина деревенского утра встречала незадачливого горе-любовника, носящегося по чужому дому. «Влад…» Власов просил вчера забрать его в город…

— Влад, убью тебя, если ты увез Лику! — в сердцах выпалил Макс, заглядывая на крохотную кухоньку, в ванную и даже в комнату, где вчера весь день проплакала она, отверженная, казненная его неверием. Нет его девочки. Обиделась. Не простила.

«Владик, убью тебя!»

Напоследок выскочил из дома, тая робкую надежду, что, может, она там, на лавочке, сидит, встречая утро… Но там Лики тоже нет. Уже возвращаясь в дом за телефоном, оглянулся в сторону речушки и с облегчением выдохнул: Лика в одной рубашке стояла на берегу спиной к нему. Не сбежала, не уехала. «Живи, Владик…»

Он почувствовал, как вздрогнула она, когда на плечи ей легли его руки.

— Тихо-тихо, не бойся, — прошептал Макс и крепко обнял свою пропажу, больше всего на свете боясь, что она захочет его оттолкнуть.

Но Лика не оттолкнула. Узнав его руки, она даже расслабилась, откинулась ему на грудь — доверчиво, как будто ничего и не случилось. А Макс не знал, как начать нелегкий разговор. Ну хоть бы упрекнула, накричала! Но она молчит, не выдает свою обиду, терпит, и оттого еще паршивей. Он опять виноват перед ней. Он не знает, что теперь делать. Уткнулся носом в ее висок…

— Лик… Я у тебя первый, что ли?

В ответ лишь вздох. Не корит его, не винит — смотрит куда-то вдаль и молчит.

— Сильно болит? — виновато спросил Макс.

— Пройдет.

— Почему ты не остановила меня?

Лика развернулась к нему лицом. Вот он серьезно сейчас, да? Его, оказывается, «остановить» можно было?

— Интересно, как? Если помнишь, я пыталась — ты мне не поверил.

— Я был уверен, что ты соврала. Лик, я ничего не понимаю! — разозлившись, замотал головой Макс. — У вас с Русланом ничего не было? Вы ж жениться собирались?

— И что? Это обязывает нас спать вместе?

— Да нет, но… Лика, я видел вас в ресторане. Я видел ваш танец, видел, как он смотрел на тебя. Видел, как вы потом поехали в гостиницу.

— Что ты там делал?! — удивилась Лика и вдруг заулыбалась. — Ты что, следил за мной?

— Я увидел машину твоего жениха, зашел в ресторан… Черт, Лика, это неважно!

— Власов, ты следил за мной?

Она почему-то улыбалась. Он не знал, как вымаливать у нее прощение после всего, что натворил… А она улыбается. Вот чему улыбается?

— Макс! — не унималась Лика. — Ты следил за мной? И ты решил, что мы с Русланом…

— Лик, а зачем еще на ночь едут в гостиницу?

— Да не было у нас ничего! Мы в тот день подали заявление, Руслан захотел устроить мне романтический вечер… Я напилась в ту ночь — он меня не тронул. Макс, неужели ты ревновал?

— Напилась?!

— Да, напилась! Из-за тебя, между прочим.

Лике очень нравилось сейчас выражение его лица. Власов и «ревновать» — это уже что-то из области фантастики! И все-таки, он ревновал. Даже вчера она не видела в нем столько растерянной злости, обиды и надежды, сколько сейчас при одном упоминании о той ночи. А теперь еще к его ревности, наконец, примешалась вина. Он чувствовал себя дико виноватым и оттого вдруг нахохлился, растерялся… Лика готова была любоваться выражением его лица вечно, но Макс вдруг резко привлек ее к своей груди, зарылся носом в ее волосы, пряча виноватый взгляд, громко выругался, а потом с какой-то неудержимой злостью выпалил:

— Лик, все равно ты должна была меня остановить! Ты же видела, что я тебе вчера не поверил.

Он не на нее злился — на себя. Как могла, она пыталась до него достучаться — только он не поверил ей. Как смогла, она доказала ему его неправоту. На деле. Собой пожертвовав, своим комфортом, своим первым разом. Согласилась на боль, на грубость вместо того, чтоб послать его к черту и уехать отсюда. «Черт, ей же вчера было очень больно?»

Лика, перестав улыбаться, отстранилась и осторожно обняла Макса за шею:

— Радость ты моя, а как я должна была тебя убеждать? — чуть щурясь от солнца, спросила она. — Справку от гинеколога принести?

— Лик, я не знаю… Но не таким должен быть у девушки первый раз. И не с уголовником…

— Первый раз у девушки должен быть с любимым мужчиной — так что в этом пункте у меня он был именно таким, каким должен быть.

— Лик…

Даже жалко его стало. Лика встала на цыпочки и легонько коснулась его губ, веля прекратить бессмысленное самобичевание — уже все свершилось. Какой смысл теперь терзаться? Извиняться ему теперь придется в другом месте, сладенько и нежненько. Ну насколько это вообще возможно у этого человека.

— Я не виню тебя. Я знала, на что шла. Но у тебя еще будет время исправить оплошность. Только не сегодня — у меня, правда, болит теперь все…

— Лик, прости меня…

— О, я все-таки дождалась этих слов, — с грустью улыбнулась Лика, любуясь виноватым выражением его лица. — А я ведь еще ни разу тебе не соврала. Макс, ты долго еще будешь меня мучить, а?

Макс только плечами пожал ей в ответ — если б он знал… Не со зла ж мучает. И рад бы поверить, а не может, боится все еще чего-то. Как звереныш затравленный боится каждого шороха — каждого намека на фальшь. А как не бояться? «Лика, Лика, говорил же тебе, уйди, не связывайся…»

— Ясно… Значит, будешь мучить, — вздохнула девушка и потянулась за поцелуем.

— Лик, с кем ты связалась, а? Зачем?

— С дикарем. Сама не понимаю, как угораздило, — пожала плечами Лика, на секунду оторвавшись от Макса. — Пещерный человек, ты только дубинкой по голове меня не бей — я сама за тобой куда угодно пойду. Власов, я люблю тебя. Не обижай меня больше, ладно? Я же не железная, мое терпение не безгранично.

— Я буду стараться. Обещаю. Лик, прости меня…

Речка, утро, солнце… Их маленький рай. Лика пригрелась в объятиях Макса, наслаждаясь каждым выпавшим им мгновением, каждым взглядом и поцелуем — сегодня нежным, осторожным… Так не хочется уезжать — так хочется, чтоб хоть на пару дней остановилось время. Там, в городе, ее отец, Сажинский и брошенный жених. Там разрушенная жизнь Макса и неопределенная — ее. А здесь спокойно, хорошо; все просто и понятно, есть Макс, и есть она. И все-таки, придется возвращаться — к дому Влада подъехал красный внедорожник, а через пару минут за спинами их раздался женский голос:

— Вот вы где…

Лика с Максом обернулись: им навстречу шла Арина и улыбалась, глядя на счастливое лицо дочери и умиротворенное — Макса.

— Мамуль? — заулыбалась Лика в ответ, а вот Макс ее радость разделить не смог. Все казалось ему, что Лику у него сейчас заберут. Заметив женщину, он прижал к себе ее дочь, всем видом давая понять, что отдавать добычу не собирается. Лика — его. А уж после сегодняшней ночи — и подавно.

— Давайте, мои хорошие, собирайтесь. Буря миновала, город не разрушен! Пора возвращаться домой.

— Неужели отец смирился? — недоверчиво спросила Лика.

— Да куда ж ему деваться было? — усмехнулась Арина и добавила с улыбкой: — Лик, а ты, что, стала бояться отца?

— Я не за себя боюсь.

— А за меня точно не надо, — вмешался Макс, демонстративно целуя девушку. — Пусть только попробует ко мне полезть. Так ему, Арин, и передайте.

— Не полезет, Максим. Лик, ты беги, одевайся, а нам с Максимом парой слов перекинуться надо, — поторопила Арина дочь, и тут же, заметив настороженный Ликин взгляд, добавила с улыбкой: — Да не бойся, не съем я его.

— Ну и о чем Вы хотели со мной поговорить? — нахмурился Макс, когда Лика исчезла за дверью дома. — Пришло время напомнить, что я не пара Лике?

— Ты моим словам совсем не веришь?

— А должен?

— Максим, перестань, я не враг тебе. А дочери — тем более. Я о другом поговорить хотела…

Арина примолкла, собираясь с мыслями. Наперед знает, что Власов ей ответит, и, тем не менее, Горский прав — если парень хочет быть рядом с их дочерью, то придется соответствовать. Ему нужна помощь, и если он намерен быть с Ликой, то ему придется переступить через свои обиды и гордость и помощь эту принять. Как убедить его только? Они молча прошли вдоль речушки: Арина чуть впереди, Макс — за ней. Он не торопил — терпеливо ждал, что она скажет, и задумчиво разглядывал спину впереди идущей женщины, отмечая, что Арина напряжена, взволнована…

— Максим, Горский хочет встретиться с тобой, — вдруг резко обернулась она.

— Зачем?

— Поговорить о вас с Ликой.

— Я не собираюсь ничего с ним обсуждать. Если его что-то не устраивает — это его проблемы.

— Его не устраивает то, что он виноват перед тобой. Он хочет предложить тебе помощь.

— Мне ничего от него не нужно.

— Я знаю. Но…

— Арин, нет, — оборвал Макс, не желая ничего слушать. — Если я с ним и встречусь, то только для того, чтобы набить ему морду.

— Максим…

— Это все, о чем Вы хотели со мной поговорить?

— Все, — тихо выдохнула Арина куда-то в сторону. — Ладно, не злись. Обещай хотя бы, что подумаешь над этим.

— Не о чем тут думать. Вы сами понимаете, о чем просите?

Давая понять, что разговор их окончен, Макс резко развернулся и пошел в сторону дома.

Глава 30

— Вставай, беспамятный! Свои.

В светлую одноместную палату под монотонный писк новейшей навороченной аппаратуры вошел высокий бритоголовый парень и уселся на кровать не то спящего, не то умирающего вип-пациента.

— Не ори, дурак, — еще минуту назад беспамятный пациент вмиг ожил, услышав знакомый голос, огляделся, убедился, что в палате их только двое, и довольно бодренько привстал. — Мать где? Сигареты принес?

— О матери вспомнил? — усмехнулся визитер и протянул пачку. — Не бойся, отъехала она на часок — меня вот тебя караулить оставила.

— Как она?

— Да все так же. Плачет, молится… Олег, может, сказать ей? Ну пожалей мать, она ж спать спокойно не может — переживает.

— Если меня убьют, думаешь, ей легче будет? — огрызнулся Сажинский, делая затяжку. — Открой форточку, только аккуратно. Рассказывай, что нового?

Игорь, начальник Олежкиной охраны и по совместительству единственный человек после доктора, который удостоился чести знать истинное состояние пациента, осторожно, бочком, стараясь не светить лицом, открыл форточку и запустил в палату свежий воздух.

— Да все по-старому: Горский пасет, мать твоя плачет, а отец ищет тебе другую клинику. Доктор же твой «не справляется»! — передразнил парень, с опаской посмотрел на зловеще черный внедорожник под окнами и добавил, уже серьезно: — Олег, ты здесь долго прятаться не сможешь. Я серьезно, надо что-то решать уже.

— Сам знаю.

— Отцу не хочешь все рассказать? Может, он что придумает? Ты все-таки его сын…

— Ты моего отца не знаешь? Он меня раньше Горского прибьет, если узнает.

— Ну тогда придется тебе рвать когти в какую-нибудь маленькую теплую страну… У меня, кстати, есть человечек, который смог бы помочь с новым паспортом…

— Отсюда ты меня как вытащишь? Меня пасут круглосуточно, морг, скорые — все умудряются проверять… Да Горский, боюсь, меня на Северном полюсе достанет, не то что в «маленькой теплой стране». Нет, вопрос надо решать по-другому. Я тут подумал маленько, — стряхивая пепел в стаканчик из-под кофе, задумчиво протянул Сажинский. — Убирать надо Горского.

— В смысле?

— В прямом. Не оставит он меня в покое. Тебя, кстати, тоже. Так что это единственный выход.

— Олег, может, ты, правда, головой ударился, а? Тебе Власов мозги отбил?

— Или Горский, или мы с тобой — другого варианта нет.

— Олег, ты псих! А потом ты кого мочить будешь? Жену его, дочь? Власова? Ментов? Доктора? Меня в этом списке, надеюсь, еще нет?

— Не истери, — одернул Олег. — Никто кроме Горского серьезной опасности не представляет.

— Ну конечно! А то его семья не догадается, кто его убрал!

— Они не подкопаются. Тебя они не знают, у меня алиби железное — я вообще, вон, ничего не помню! А их домыслы никому не интересны. Игорь, у нас нет другого выхода! Или ты хочешь с Горским пообщаться? Может, еще покаешься ему?

— Так, вот только меня не приплетай!

— А кого мне приплетать? Или ты забыл, кто сидел за рулем машины, которая Каринку сбила? А я не забыл. И если меня Горский достанет, я один за все отвечать не стану.

— Олег, это была твоя идея!

— А убил ты. Слушай, я не собираюсь с тобой тут сейчас бодаться. Оба влипли, оба и выйти из всего этого должны.

— Если б ты не разворошил всю эту историю, мы бы не влипли! Какого хрена ты вообще полез к этому Власову? К Лике? Никто никогда даже не подумал бы на тебя! Все идеально было! Несчастный случай, дело закрыто! Нет же, перестраховаться ему надо было! Перестраховался?

— Сейчас об этом зачем говорить? Откуда я знал, что он с Горскими споется?! Игорь, хватит спорить! Что сделано, то сделано уже. Есть проблема — ее надо решать. Горского надо убирать — другого выхода нет. У меня амнезия — кто хочешь подтвердит, а ты человечек не запятнанный, вне подозрений — на тебя никто не подумает. Да вообще никто ни на кого не подумает — несчастный случай! Ну подумаешь, проводка неисправной оказалась, ну подумаешь, закоротила…

— Да какая проводка?!

— Да неважно. Придумай что-нибудь! Охрана его здесь вся пасется… Время сейчас, пока я с «амнезией», идеальное! А вот пока они будут разбираться, мы по-тихому свалим куда-нибудь в «маленькую теплую страну», деньги у меня есть.

— Олег, ты рехнулся!

— Игорь, — заледенел голос Сажинского, — меня скоро переведут в другую больницу. Гарантий, что удастся там договориться и моя «амнезия» не вскроется, никаких. Решать что-то надо сейчас. И если ты не хочешь оказаться вместе со мной закопанным где-нибудь в лесу в ближайшее время, то придется подобрать сопли и сделать то, что решит нашу проблему. Нашу общую проблему.

Глава 31

У Лики сегодня праздник — Власов, желая загладить свою вину за ту ночь два дня назад, позвал ее на свидание. Девушка крутилась перед зеркалом, подбирая платье: это, красное, слишком вычурное, гламурное — Максу вряд ли будет приятно видеть его на ней; это, серенькое, слишком простое для столь знаменательного дня, а вот это, в цветочек, просто не нравится, как сидит. Лика как заведенная носилась от шкафа к зеркалу — свадебное так не выбирала как это платье сегодня! Глядя на дочь, Арина радовалась — давненько не видела она свою девочку такой живой и счастливой.

— Может, это? — примеряя коротенькое изумрудное с закрытой грудью, спросила Лика наблюдающую за ее сборами маму.

— Мне нравится, — улыбнулась Арина. — Тебе идет.

В дорогой ресторан Власов все равно ее не поведет — денег не хватит, а для прогулки и какой-нибудь летней кафешки это платье в самый раз. А вот если б не выпендривался — мог бы содрать с Горского неплохую моральную компенсацию за все свои беды, и Лике не пришлось бы сейчас выбирать платье, думая о том, как бы ненароком не подчеркнуть их с Максом социальную разницу.

— Лик, поговори с ним насчет отца, — уже в который раз за эти два дня Арина пыталась уговорить дочь повлиять на Власова.

— Мам, ну как ты себе это представляешь? И вообще, я б на месте Макса тоже б отказалась. Не от всего можно откупиться деньгами — Максу эти деньги прошлое не вернут.

— Зато дадут будущее. И речь же не только о деньгах. Лик, я разговаривала с отцом: он поможет Максу с нормальной работой, захочет доучиться — с институтом. Ну вот на что он жить собирается? Куда он со своей справкой пойдет? В грузчики? На стройку спину рвать? Лик, ну почему бы не принять хоть какую-то помощь? Речь же не идет об откупе! Это просто помощь, просто желание помочь и ему, и тебе.

Лика обернулась и с тоской посмотрела на маму.

— Лик… Ну поговори с ним. Меня он даже слушать не стал, а тебя, может, и послушает. Ну хватит вам уже все мерить черно-белыми красками. Горский много чего натворил, но он и сам за это уже наказан. А тебя он любит и очень переживает, что ты не хочешь с ним общаться. И перед Максимом он понимает, что виноват… Ну дайте вы ему шанс хоть что-то исправить. Лик…

— Хорошо, я поговорю с Максом, — наконец, сдалась Лика и крепко обняла маму. — Но только ради тебя. Правда, понятия не имею, как его убедить. Он не согласится!

— Хотя бы попробуй.

— Хорошо, — улыбнулась Лика и кивнула на платье: — Это оставляем?

Это не первое ее свидание, но сегодня казалось, что именно это — самое первое и самое настоящее. Лика не помнит, когда еще так готовилась, волновалась и собиралась! Не помнит, чтобы одна только мысль о грядущей встрече так заставляла ладошки потеть и сердечко биться быстро-быстро!

Лика выпорхнула из подъезда и улыбнулась солнцу. Заправив прядь распущенных волос за ухо, она не шла — летела к своему избраннику, оставляя за собой легкий стук каблучков.

Макс позвал ее в парк и теперь ждал у входа. У него сегодня тоже первое настоящее свидание — с Каринкой хоть и искренне все было, но как-то по-другому, не так, как с Ликой. Сегодня, боясь опоздать, он пришел на целый час раньше и теперь, прогуливаясь вдоль высокой кованой ограды, придирчиво разглядывал лепестки роз, опасаясь, что они завянут прежде, чем порадуют будущую хозяйку. А может, и не порадуют. Досадная мысль точила изнутри: а Руслан-то ей наверняка букеты пороскошнее дарил… И то, в дополнение к каким-нибудь цацкам дорогим. И не в парк он ее звал наверняка, а в рестораны, да не абы какие, а в те, где Максу на один десерт до старости копить. Может, зря он все это затеял? Ну вот куда лезет? Лика Горская к другой жизни привыкла. Через сколько недель такой «романтики» она сбежит?

И вот она показалась. Легкая, воздушная, она шла к нему и улыбалась, прогоняя из его жизни тучи, зажигая солнце. Лика подбежала и тут же бросилась к нему на шею, не обращая ни малейшего внимания на букет припасенных для нее цветов — словно не виделись они уже добрый месяц, обнимала его, целовала… И он обнимал ее в ответ. И он целовал, по-своему неумело, кусаясь, упиваясь проблеском тепла в опостылевшем, промерзшем его мире, и чувствовал, как ледники его жизни тают с каждым мгновением рядом с Ликой. Новый Макс, уверенный в себе, готовый идти по жизни дальше, вдруг возрождался всякий раз, когда она вот так ему улыбалась.

— Пошли? — сияла Лика.

Макс кивнул и протянул цветы, растерявшись, не сообразив, что сказать. Отвык он от всего этого. В темной наглаженной рубашке да в брюках, да с цветами он чувствовал себя каким-то пятиклассником, растерявшимся при виде красивой одноклассницы, и теперь лишь глупо улыбался, глядя, как Лика прячет смущенную улыбку в нежно-розовых бутонах. Обнявшись, они направились к воротам парка.

По аллее, в тени вековых раскидистых деревьев, брела тихая парочка, то и дело переглядываясь друг с другом. Разговаривать не хотелось — хотелось просто идти и чувствовать рядом «своего» человека. Удивительное чувство. Ты просто знаешь, понимаешь, чувствуешь: твое, родное.

Аллея вывела их к небольшому пруду в центре парка. Здесь многочисленные кафе и рестораны пестрят вывесками и манят ароматами еды.

— Зайдем? — кивнул Макс на небольшую кафешку на берегу пруда с просторной верандой и мангалом, где жарили шашлык и запекали рыбку.

Неловкий момент. Во-первых, таким заведениям Лика не доверяет — не внушает доверия ни тот кавказец в сером застиранном фартуке у мангала, ни вон та официантка, что с видом «когда ж вы все уже нажретесь» небрежным движением грязной тряпкой смахивает на пол крошки со стола. Во-вторых, Лика прекрасно понимает, что лишних денег у Власова нет, и даже эта недорогая забегаловка заставит его завтра сэкономить на продуктах для собственного холодильника. Но ведь если откажет или сама предложит угощение в «нормальном» месте, Макс может и обидеться. Лика уткнулась носиком в цветы и посмотрела на парня:

— Макс… а может, мороженое?

— Мороженое? Лик, ты не думай, у меня есть деньги, — насупился Макс — уж накормить девушку шашлыком или рыбкой ему денег точно хватит.

— Макс, я не голодна. А вот мороженое съела б!

— Ну Лик…

— Пломбир в стаканчике! — кивнула Лика на стоящий неподалеку вагончик с мороженым.

Пломбир в стаканчике, между прочим, она уже давно не ела. А это очень вкусно! Особенно, когда чуть подтает — слизываешь нежную растаявшую пеночку, добираешься до обжигающе холодного слоя и, пока ждешь очередной порции нежной вкуснятинки, обгрызаешь вафельный стаканчик! Получив заветное лакомство, Лика так увлеклась процессом, что не заметила, как Макс, потеряв интерес к собственному стаканчику, с любопытством за ней наблюдает.

— Ты чего? — спросила она, наконец заметив его взгляд.

— А ты всегда так мороженки кушаешь?

— Так — это как?

— Ну… вот так, — с улыбкой кивнул Макс на уже появляющуюся пеночку в Ликином стаканчике — она даже не представляет, насколько неприличные мысли порождает ее манера кушать мороженое. — Ты сейчас на мышонка похожа…

— На счастливого? — расплылась в улыбке девушка.

— На дурного и не понимающего, что рядом кот, который хочет его сожрать, — рассмеялся Макс.

«Смейся, смейся… Глупый кот просто не понимает, что мышонок сам не против, чтоб его сожрали», — мысленно ответила Лика, лукаво улыбнулась и потянулась к Максу, спеша оставить на его губах поцелуй с привкусом пломбира.

Время пролетело незаметно. До позднего вечера бродили они по огромному парку: ели мороженое, любовались работами уличных художников, уворачивались от носящейся детворы и подолгу целовались, прячась от посторонних глаз на узких тропинках… Жалели об одном: день заканчивался. И как знать, вдруг никогда он больше не повторится? Вдруг завтра они снова разругаются? Она маме обещала поговорить с ним о визите к отцу — а вдруг память о непоправимом прошлом изгладит воспоминания об этом вечере и превратит их в мираж, в красивый сон? Как же не хочется касаться всех этих проблем.

А солнце неумолимо падало за горизонт; зажглись фонари, опустели аллеи. Детский смех больше не слышен — из ресторанов и кафешек орет музыка, невидимые музыканты рвут душу, подвыпившие гости, расчувствовавшись, им подпевают… Близится ночь. И пора бы по домам, а расставаться не хочется. Даже на одну ночь. Даже на час. Даже несмотря на усталость. Прильнув к Максу, Лика прижимала к себе цветы и с грустью думала о том, что домой все-таки пора.

Но Макс отпускать ее не спешил. Упорный, он все-таки привел ее в ту, еще днем присмотренную, кафешку на берегу пруда — он так уговаривал, что Лика просто не смогла ему отказать. Пусть сама она в это кафе зашла б, только умирая с голоду, но Максу оно кажется вполне приличным, и он пытается дать Лике максимум своих возможностей — вот как отказать ему? И Лика согласилась, но только на рыбку и бокал вина. Им накрыли столик на веранде, у самой воды, и зажгли свечи. Миллионы крошечных звезд отражались в ряби пруда под их ногами, завораживая своей игрой, придавая волшебство чудесному уходящему дню. Чем не романтика? Не так уж тут и плохо.

На веранде они одни. Лика разглядывала вино в своем бокале — пусть недорогое оно, кислое и разбавленное, да и рыбку запеченную встречала она повкуснее, но желанней этих минут, казалось, ничего не было. Глаза их блестят, и отнюдь не от вина.

— Спасибо тебе, Макс. Я сегодня такая счастливая…

«Разве это счастье? Руслан дал бы тебе больше. Гораздо больше», — мысленно ответил Макс, с грустью разглядывая девушку.

— Что-то не так? — насторожилась Лика, заметив эту грусть.

Где-то вдалеке заиграла медленная музыка. Макс качнул головой, вдруг встал, обошел столик и протянул руку:

— Иди сюда.

Под музыку соседнего ресторана прижал Макс девушку к себе — робкая Ликина ладошка тут же легонько коснулась его плеча. Под свою внутреннюю музыку, полную грусти, тревог и надежды, они танцевали, чуть покачиваясь в такт мелодиям… Он осмелел и притянул Лику ближе — в ответ чуть увереннее, крепче, сжала Лика его плечо. А потом и вовсе поддалась вперед и уткнулась носиком в его шею; ладони сами собой скользнули выше, чтобы обнять покрепче, обвить, опутать, зарыться в жестких его волосах. От него пахнет шампунем и стиральным порошком, ткань рубашки не такая мягкая, как была у Руслана… А Лика с ума сойти готова от близости его, от ощущения теплой стали под рубашкой…

— Я так боюсь загадывать, что будет завтра, — тихо проговорил Макс, крепко обнимая девушку. — Но я рад, что у нас есть сегодня. Я рад, что в моем сегодня есть ты.

— Ты все еще боишься, что я тебя брошу?

— Не боюсь. Просто знаю, что так оно и будет, и это будет правильно, — целуя Лику в макушку, ответил Макс. — Я тебя за это не осужу.

— Опять ты за свое? Макс, я никогда тебя не брошу. Никогда, слышишь!

Не удержавшись от соблазна, Лика коснулась губами его шеи, прошлась по кадыку, по колючему подбородку, подкралась к полоске губ, несущих нелепицу… Разве можно бросить человека, которого так хочется сожрать?

— Ты — мой, Макс, — целуя, прошептала Лика. — И другого мне не надо. А если тебя так смущает благосостояние моей семьи, то стребуй с моего отца моральную компенсацию. Он, кстати, хочет с тобой встретиться…

Макс вдруг резко напрягся — одного упоминания хватило, чтоб вернулся к ней прежний колючка. Так холодно сразу стало, зябко… Он отстранился и посмотрел на Лику так, будто бы она здесь только ради этого разговора — Лика, тысячу раз пожалев о сказанном, поспешила оправдаться:

— Макс, ты не думай…

— Я не буду с ним встречаться. Тебя мать, что ли, попросила?

— Не злись, прошу тебя…

— Лик, чего вы ждете от этой встречи, а? Чтоб я ему по морде съездил? Вы этого хотите?

— Нет, — виновато выдохнула Лика и на свой страх и риск потянулась обратно к Максу. — Максим, не злись, пожалуйста…

— Лика, мне ничего не нужно от него. Не надо от меня откупаться, ладно?

Понимая, что ни к чему хорошему этот разговор не приведет, Лика послушно кивнула.

— Не сердись, я больше не буду поднимать этот разговор. Я прекрасно понимаю твою позицию. И ты знаешь о моем отношении к отцу — я не собираюсь ни его защищать, ни тебя к нему толкать. Не сердись только, ладно?

— Вот и не толкай, — огрызнулся Макс и все же обнял прильнувшую к нему девушку.

Прижимаясь к Максу, Лика кляла себя за этот разговор, который едва не закончился ссорой. Но буря миновала. Макс успокаивался — Лика, крепко его обнимая, наслаждалась вернувшимся покоем.

***

Домой они поехали на такси. Тоска накрывала… Яркие огни ночного города проносились мимо, предвещая скорую разлуку, по радио негромко о любви пел Дассен, а седой водитель качал головой в такт музыке и расслабленно вел машину, мечтая, наверно, добраться до дома, уютной жены и заснувших внуков. Лика, прижимая к себе цветы, задремала на плече у Макса — отвыкла она от таких прогулок, устала. Ждет ее дома мать, мягкая постель и плюшевый мишка. Только Макса никто не ждет. Он вернется в пустую квартиру и всю ночь промается, вспоминая этот день и Ликину улыбку. Уже вспоминает. Уже по ней скучает… Все ближе и ближе подъезжали они к Ликиному дому — все меньше и меньше хотелось Максу возвращать девушку матери.

— Командир, разворачивайся, — вдруг тихо проговорил Власов водителю.

Он назвал адрес уже своего дома и осторожно обнял Лику, поудобнее устраивая ее голову на своей груди; достал телефон и набрал Арину:

— Я заберу сегодня Лику к себе, — тихо заявил он в трубку. — Не волнуйтесь, с ней все хорошо, она заснула…

И сразу стало легче. Предупредив Арину, Макс расслабился и прикрыл глаза.

Лика так и не проснулась до конца поездки. Пришлось просить водителя помочь открыть дверь квартиры. Макс прошел в комнату матери и уложил Лику на кровать. Снял с нее босоножки и осторожно коснулся щиколотки — там, на тонкой коже, уже проявились красные пятна, предвестники мозолей. А ведь за целый день она ни разу не пожаловалась ни на натертые ноги, ни на усталость… Надо бы платье снять, но стоило Максу чуть-чуть приподнять ее, чтоб дотянуться до застежки на спине, как Лика проснулась — осмотрелась, поняла, что не дома… Даже не попыталась возмутиться, что он привез ее к себе — только тихонько отметила:

— Надо маме позвонить.

— Я уже позвонил. Все в порядке. Устала?

— Немножко.

— Иди сюда…

Снял с нее, покорной, платье. Прошелся взглядом по кружеву белья, заглянул в глаза ее и понял: захочет он продолжения — она сопротивляться не станет. И все-таки она действительно устала за этот день, и Макс, понимая это, уложил ее и укрыл покрывалом; выключил свет, разделся сам и улегся рядышком — у них еще будет время наверстать упущенное, а сегодня они будут просто спать. Вместе. Лика подползла поближе к Максу и устроилась на его плече — он не против, он даже приобнял ее в ответ. А она всматривалась в темноту и чувствовала его взгляд.

— Ты не сердишься на меня? — вдруг среди ночной тиши раздался осторожный ее голосок.

— За что?

— За тот разговор об отце.

В ответ раздался тяжелый вздох. Не злой — уставший. Он не сердится, но не понимает, на что они рассчитывают. Чего с Ариной ждут? Мира? Ликино присутствие в его постели ничуть не умаляет вину Горского. Все так же жжет внутри обида, все так же больно вспоминать те дни, когда, плача, он клялся и божился Горскому, что Карину не трогал, не насиловал… А Горский ему не поверил. Макс никогда не забудет те глаза, холодные и равнодушные, что смотрели на него в каком-то сыром подвале… Горский не поверил ни одному его слову. Он верил своей дочери. Он даже мысли не допускал, что Карина могла соврать, оболгать невиновного. Горский заставил Макса написать чистосердечное признание, признаться в преступлении, которого, как оказалось, и вовсе не было. Горский подкупил врачей — и вуаля, готова справка, что сперма на теле Карины, оказывается, принадлежит Максиму Власову. Он подкупил ментов — и вуаля, волшебным образом несуществующих доказательств, липовых бумажек хватило, чтобы завести дело и быстренько, за какой-то месяц, довести его до суда. Горскому плевать было на все, а теперь… Он встретиться хочет? Он извиняться будет? Он денег даст? Единственное, что хотелось Максу — это засунуть эти деньги Горскому в глотку. Чтоб подавился ими. Схватить его за горло и смотреть, как задыхается, как молит о пощаде, как Макс молил когда-то.

А Арина с Ликой ждут какого-то мира… Две женщины, которые и сами настрадались от Горского, жаждут примирения. Зачем? Зачем это Лике, не желающей знать своего отца? Зачем это Арине, которую выгнали, как собаку, на улицу с ребенком? Они его простили? Он все еще им дорог, несмотря на все обиды?

— Лик, объясни мне, что происходит? — тихо спросил Макс. — Он вам столько гадостей сделал… Неужели вы смогли его простить?

— Мама простила. Она все еще любит его…

— А ты? Ты тоже простила?

Лика промолчала, но Макс почувствовал, как она пожала плечами. Она не представляет себе жизнь, где рядом есть отец. Он чужой человек, предатель. И ей прекрасно живется без него. Но речь же не о них с мамой сейчас! И мама права, без помощи Максу трудно будет устроиться в этой жизни. Да хоть с той же работой…

— Максим, я же не прошу тебя его прощать, — вздохнула Лика и потянулась к Максу, — я просто хочу, чтоб у тебя жизнь наладилась. Хочу, чтоб он помог тебе. И он все-таки мой отец — я не хочу, чтоб он стоял между нами.

— Если ты не захочешь, то он между нами не встанет.

— Я знаю. Но вражда всегда разрушительна.

— И ты действительно хочешь, чтобы я с ним встретился?

Лика, не ожидавшая подобного вопроса, чуть привстала и склонилась над лицом Макса.

— Да, Макс, я хочу. Я хочу, чтоб ты встретился с ним. Ради меня. Ради нас…

— Лика, ты должна понимать, — тихо проговорил Макс, убирая с Ликиного лица прядь волос, — я не приму от него ни копейки. Это исключено. И никакого мира с ним быть не может. Я могу встретиться с ним, но только потому, что давно хочу посмотреть в его бесстыжие глаза. Имей в виду, если он вздумает мне что-то предлагать — я за себя не отвечаю. Ты единственная сейчас, кто сдерживает мое желание растерзать его, но это не значит, что я все забыл и все ему простил. Предупреди мать.

Лика не такой ответ ждала. Как бы она сама ни относилась к отцу, вражды она не хочет. И чтобы Макс убил или покалечил Горского, она тоже не хочет. Она хочет, чтоб ее семья помогла Максу встать на ноги, помогла с работой, быть может, с учебой. Но и Власова она понимает — нет таких денег, которые могли б загладить вину отца перед ним. Долго, внимательно смотрела она на парня — в темноте видно, как блестят его глаза. Он смотрел на нее — наверно, ждал, что она отступит, признает идею с этой встречей глупой. А она чувствовала, надеялась, что хуже, чем есть, уже не будет — если она будет рядом, Макс сдержит себя и не поддастся жажде мести. Ради нее он хотя бы выслушает Горского. Ради нее он согласится на худой мир, которые, как известно, все ж лучше доброй войны. А она будет рядом. Обязательно будет! Лика склонилась к лицу Макса и прильнула к его губам, успев лишь тихо прошептать:

— Я все понимаю, Макс. Я приму любое твое решение.

Глава 32

Они договорились встретиться в двенадцать.

— Мы минут через пять будем, — проговорила Арина в трубку, лавируя в потоке машин. — Что? Саш… Алло!

Связь вдруг прервалась. Перезванивать Арина не стала — отложила телефон и переключилась на дорогу. Макс задумчиво разглядывал мелькающий за окном пригород, а Лика, пригревшись рядом с ним на заднем сиденье, легонько гладила его руку, понимая, как нелегко далось ему согласие на встречу с Горским.

Далось оно очень нелегко. Макс до сих пор не был уверен, что это хорошая затея, он не представлял, как поведет себя. Вроде бы предупредил и Лику, и Арину, чтоб ничего хорошего от этой встречи не ждали и иллюзии свои оставили; Горский — враг, и никаких компромиссов здесь быть не может. Но еще он отец девушки, которая за два с половиной месяца умудрилась стать самым близким Максу человеком, и надо бы все-таки держать себя в руках — хотя бы ради нее. Но сможет ли сдержаться, лицом к лицу встретившись с виновником своих бед? Сможет ли Лика удержать его от порыва вцепиться Горскому в глотку? Макс не знал. И все-таки ехал. Ради Лики и надежды, что будущее у них все-таки есть.

Враг все ближе. Позади остался город, маячит впереди поворот на закрытый поселок. Подъезжая, Арина притормозила, чтобы пропустить навстречу выезжающий черный джип. Странно, но водитель за рулем джипа показался Максу смутно знакомым. Он точно видел где-то этого человека — крупного, бритоголового… Впрочем, удивляться нечему — поселок явно не для простого люда, а на зоне с Власовым всякие сидели. Макс не удивился б, если кто-то, сидевший с ним, вдруг оказался б обитателем этого заповедника бизнесменов, артистов и прочего «золотого фонда города». Аринина машина тем временем продолжила свой путь.

— Михалыч, огнетушитель доставай! — закричал мужичок в форме охранника, подбегая к пропускному пункту.

— А что случилось?!

— Да потом все! Огнетушитель давай!

Здесь что-то случилось, и в суматохе охрана без лишних вопросов пропустила Аринину машину. Не задавить бы теперь никого… Впереди виднеются клубы черного дыма, и, словно мотыльки на пламя, сбегаются зеваки поглазеть на беду соседа. Арина еще не знает, что случилось, но дурное предчувствие уже тянет к ней свои когтистые лапы, заставляя, несмотря на снующих рядом людей, ускориться.

Беда пришла, откуда не ждали. Полыхала правая часть особняка Горского. Черно-рыжие языки пламени вырывались из лопнувших стекол и с жадностью, словно боясь не успеть нажраться прежде, чем их уничтожат, лизали идеальную кирпичную кладку, оставляя за собой черные следы.

— Саша… — растерянно позвала Арина, выйдя из машины.

Ступор. Холодный, каменный. Какой дурной мираж! Арина смотрела на пламя за высоким забором и отказывалась воспринимать действительность.

— Это его дом? — нахмурился Макс, взглянув на Лику.

Но Лика здесь впервые, и она, как и ее мать, лишь испуганно смотрит на пламя, еще не осознав, что там, в огне, может находиться ее отец. Пусть чужой, ненавистный, но ее. Тот, которого она так ждала когда-то.

Первой пришла в себя Арина. Она вдруг сорвалась с места и бросилась к воротам. Заперто. Чертов забор, чертовы ворота! Пожарные приедут — к дому даже подобраться не смогут! Сквозь решетку на воротах она смотрела, как кто-то, умудрившись перелезть через высокую каменную стену, бежал с огнетушителем к горящему дому… Только Арина знает точно: это не поможет. Она судорожно вглядывалась в лица людей вокруг, ища лицо мужа, но напрасно — все лица чужие, с любопытством взирают на бушующее безумие. Растерянность, бессилие… Арина отказывалась верить, что Горский сейчас в доме, и все же чувствовала: он там, с той самой минуты, когда так неожиданно вдруг оборвалась телефонная связь.

— Саша! — завопила она, дергая равнодушную к ее крикам решетку.

Вот теперь ей плевать, что будет дальше. Ей нужно к мужу, она любой ценой должна попасть в дом! Отчаявшись попасть через ворота, Арина бросилась к гаражу, до которого пока еще не добрался огонь — она помнит, там есть вход в дом! Но гараж ей снаружи не открыть. И сколько бы Арина не била кулачками по равнодушному железу, толку не будет.

Пока Арина сходила с ума, судорожно ища способ спасти мужа, а Лика стояла возле машины и, как завороженная, смотрела на пламя, Макс ловил себя на мысли, что ему ситуация… нравится. Мерзкая, злорадная тварь, жаждущая мести, внутри него возликовала: есть справедливость в этой жизни. И не жалко Горского, вот ни капельки! И пусть сдохнет, пусть сгорит — нет жалости к нему. Есть даже… радость.

Тем временем Арина бежала к машине. Села, с визгом сдала назад, объезжая зевак и разгоняясь, и рванула к воротам гаража — ну удар внедорожника-то они не должны выдержать!

— Мама! — закричала Лика и бросилась за машиной. Она еще не понимает, что значит потерять отца, но зато прекрасно понимает, что может вместе с ним потерять и обезумевшую в эту минуту мать.

Раздался дикий грохот. Но цель достигнута — ворота прогнулись от удара. Из искореженной машины, шатаясь, вылезла Арина и бросилась к образовавшейся в воротах щели.

— Мама!

И что-то в Максе щелкнуло. При виде плачущей Лики, испугавшейся за мать, при виде Арины, рвущейся в горящий дом… Как бы он ни относился к Горскому, им он зла не желал. Макс бросился следом — успел, перехватил Арину уже в гараже…

— Отпусти меня! — закричала она, захлебываясь слезами. — Власов, отпусти меня, я должна быть там!

Она плакала и вырывалась, пыталась даже ударить Макса, уносящего ее из гаража. А потом послышались проклятья. Отборные, беспощадные, наотмашь бьющие. Арина понимала, что Власов будет только рад, если врага его не станет, и ей казалось, Макс специально не пускает ее к мужу, только чтобы отомстить, насладиться чужим горем… Макс вытащил Арину на улицу, чертыхнулся и буквально впихнул Лике в руки:

— Лика, держи маму!

Он на секунду остановился и посмотрел на Лику. Растерянно глядя на него с какой-то немой мольбой, она плакала, испугавшись за мать, испугавшись за… отца. В отличие от Макса, она не желала ему смерти, не радовалась, что предателя не станет. Она просто представила, что у нее больше не будет отца, что они так и не помирятся и она никогда — никогда! — не увидит больше тоску в его глазах, извечную вину и тихое, молчаливое: «Прости меня, дочь…» И слезы сами покатились по щекам. Не такого исхода их войны она хотела. Она не могла простить отцу свои детские слезы и все-таки в глубине души надеялась, ждала, что когда-нибудь сумеет переступить через обиду, обнять мужчину, давшего ей жизнь, и назвать папой. А теперь ничего не будет. И Макс понял: она простила.

— Все будет хорошо, — пообещал он и… рванул в дом.

***

Все будет хорошо! Так Макс пообещал, и Лика цеплялась за его слова как за спасительную соломинку, моля про себя: «Вернись ко мне… Максим, вернись!»

— Он не может погибнуть! Он не может так поступить со мной! — ревела мама на ее груди, думая о Горском.

«Он не может погибнуть! Он не может так поступить со мной!» — отчаянно кричала про себя Лика, думая о Максе.

— Ну что ты, мамочка, говоришь такое? — пыталась успокоить Лика то ли маму, то ли себя. — Не плачь, не надо! Они выберутся, Макс вытащит отца.

— Власов убьет его! Он не станет его спасать!

— Не убьет. Ради меня не убьет. Они оба выберутся, вот увидишь, — шептала Лика, крепко прижимая маму к себе, и… сама в свои слова не верила.

Конечно, не станет Макс спасать ее отца. Быть может, Горский уже мертв, а если и жив пока еще, то ничего не стоит Максу просто оставить его без помощи. Пожар ведь — кто там разберет, мог Макс успеть или нет… Не станет Власов спасать человека, из-за которого погибла его собственная мать. Из-за которого сам пострадал. Который шрам оставил у него на теле. Не сможет Макс перебороть себя, и можно ли его в этом винить? Лика не винила. Она смотрела на горящий дом и молилась, чтобы хотя бы он оттуда вышел живым и невредимым…

Прошла минута, вторая, третья… Подъехали пожарные машины. К дому не подступиться, от забора до него приличное расстояние.

— …Ломать забор к чертям собачьим надо! — выкрикнул кто-то.

А как его ломать? Высокую бетонную стену!

— Да попробуем так управиться! Ворота цепляйте…

Шустрый паренек бросился вязать трос к воротам — машина сдала назад, и стальная конструкция, жалобно взвизгнув, с грохотом рухнула на землю.

— Здесь пруд есть! — крикнул пожарник своим напарникам, протягивая пожарный рукав к дому.

Уже через пару минут к горящему дому хлынула вода. «Только бы поздно не было, только бы успели…» С пронзительным воем примчалась скорая и остановилась чуть поодаль… А следом — еще одна. Минуты для двух женщин растянулись на вечность. Казалось, целую вечность ждали они пожарных. Казалось, целую вечность ждали, пока поток воды устремится к полыхающему дому. Казалось, вечность прошла с тех пор, как Макс ушел за Горским. А потом в доме что-то рвануло, и в почерневшее от дыма небо взлетел огромный клуб огня.

Пожар потушили минут через двадцать. Народ потихоньку начал расходиться, Арина с Ликой стояли у сломанных ворот и все чего-то ждали.

— Говорят, там парень еще какой-то был… И зачем полез? Тоже мне, герой нашелся, — вздохнул мимо проходящий пожарный своему напарнику. — Все равно уже сделать ничего нельзя было…

И мир двух женщин от осознания, что все закончилось вот так, рухнул.

— Ты же обещал, что все будет хорошо… — успела прошептать Лика и вдруг обмякла на руках матери.

Потерявшую сознание Лику тут же передали врачам. Арина, отказываясь принимать случившееся, на негнущихся ногах прошла на территорию дома.

— Женщина, стойте! Туда нельзя! Там опасно! — кто-то закричал ей в спину, но Арина не слышит никого — она падает в бездну, черную и глухую. Она идет на пепелище, где под завалами лежит ее муж, не дождавшийся помощи, ее самый дорогой и любимый мужчина на свете.

Арина идет к нему. Площадка перед домом вымощена белым камнем — его не видно больше, толстый слой сажи превратил все в выжженную землю. И земля эта казалась такой мягкой, ватной… Какой-то шутник раскачивает ее под ногами, словно задавшись целью уронить, сбить с ног и без того несчастную, убитую горем женщину… Но Арина держится — шатается, но идет дальше. Пропитанный гарью воздух обнимает ее, ласкает, как самый нежный любовник, то ли жалея, то ли смеясь над ее горем, треплет волосы и лезет под одежду, оставляя на коже липкий пот — дыханье смерти.

Там, где когда-то была входная дверь, теперь зияет черная дыра. Здесь, в холле, у Горского стоял аквариум — вероятно, вон тот черный каркас рядом с выгоревшей стеной и был им еще недавно. А по этому коридору месяц назад ее вели на веранду. Вот здесь, на кухне, где что-то взорвалось, ей варили кофе с пеночкой по наказу хозяина дома. А в этой гостиной они подолгу сидели с Горским и обсуждали наворотившую дел Карину… От столика остался лишь стальной каркас с расплавившейся стеклянной столешницей, а от дивана, на котором они сидели — лишь призрак из тлеющего пепла; Арина невольно коснулась спинки, и призрак рассыпался, оставив на полу лишь горку черной пыли. Арина прошла в кабинет мужа — на обугленном полу, среди золы, валяется чудом «сохранившаяся» фотография — рамка сгорела, но под оплавившимся стеклом еще различимы очертания людей: молодых Арины с Горским и двух их новорожденных дочерей.

— Нельзя здесь находиться, здесь опасно, — мужичок-пожарник лет шестидесяти, весь перепачканный сажей, коснулся плеча Арины и попытался увести из дома.

— Я жена его, — задыхаясь от горя, всхлипнула Арина и тут же угодила в объятия незнакомца.

— Соболезную, дочка. Держись.

Глава 33

Чуть ранее

Макс одного понять не мог: какого черта он здесь делает. В этом объятом пламенем доме, в этом тягучем раскаленном тумане, из-за которого не видно ничего… В этой смертельной ловушке, из которой можно уже и не выбраться. И где в чужом доме, не зная планировки, не видя ничего из-за густого дыма, искать теперь хозяина? А главное, зачем?

Макс прикрыл нос рукой и прошел чуть вперед — огня в этой части дома пока еще нет, только едкий дым. Но не видно ж ни черта! Да и задохнуться раз плюнуть! Этого еще не хватало… И ради кого? Ради твари, отнявшей самое дорогое? Нет, надо возвращаться. Обождать немного в гараже, а потом выйти и сказать, мол, простите, Арин, не нашел я там никого, не получилось… И ведь совесть его грызть не будет, если смалодушничает сейчас и уйдет — он это точно знает. И точно так же знает, что ни Лика, ни Арина не упрекнут его в смерти Горского. Никто не упрекнет, никто даже не узнает, как цинично равнодушен он сейчас к происходящему. И все же Макс шагнул вперед. Может, из-за Лики, а может, потому что человек он все-таки, и по-другому поступить не может. Он подумает об этом позже, когда выберется наружу, а сейчас он идет по узкому задымленному коридору, тщетно пытаясь хоть что-нибудь сквозь дым разглядеть.

Человеку, чтобы задохнуться, хватит минут пять, а то и меньше. Особо везучие и стойкие продержатся минут десять. Макс понятия не имеет, сколько уже бродит в этом аду, но кажется, что прошли уже часы, а не минуты. И сколько шансов найти Горского живым? Да он наверняка уже задохнулся, если еще не сгорел!

Языки пламени показались, когда Макс вышел в холл. Они лизали стены противоположного коридора и стремительно приближались, обещая сожрать все, что попадется на пути. Дышать нечем, еще немного, и Макс сам потеряет сознание. А с улицы слышны голоса. Там жизнь — тут смерть. Надо уходить, хватит геройств. Но в объятом пламенем коридоре что-то есть. Может, конечно, и показалось, но Макс, вопреки желанию поскорее покинуть смертельную ловушку, шагнул вперед и попытался присмотреться; глаза слезятся, кожу жжет, но ведь не показалось — в коридоре, на каменном полу, лежал человек.

Макс никогда не думал, что этот выбор будет настолько тяжелым. Он был уверен, что мертвый Горский его только порадует. Но вот сейчас в нескольких метрах от него лежит человек, который, может быть, все-таки еще жив, а через минуту ему, может, уже ничем помочь будет нельзя. Это не просто человек — это заклятый враг. И этот враг вдруг зашевелился…

С трудом сдерживая дыханье, Макс рванул в коридор. Горский жив еще, как ни странно. В полубессознательном состоянии он, кажется, и не заметил, как его схватили за шиворот и потащили прочь от пламени. Власов пытался вспомнить, где спасительный выход — но разве разберешь тут? Не видно ничего, и как он плутал, разве вспомнишь? На помощь пришел сам Горский — он вдруг вцепился Максу в плечо и настойчиво, уверенно толкнул куда-то в сторону. Куда? Зачем? Но выбора у Макса нет — поддался. Казалось, что уходят они вглубь дома — по крайней мере, если еще недавно слышны были голоса с улицы, то сейчас услышать можно только треск огня и грохот падающих сгоревших перекрытий.

— Вниз, — прохрипел рядом чужой голос, и Макс почувствовал, как нога, шагнув в белесый туман, провалилась — там ступеньки ведут куда-то вниз. — Здесь дверь… открой.

С трудом нащупав ручку, Макс потянул на себя тяжелую дверь, запуская в пока еще не тронутое пожаром темное помещение клуб дыма. Дышать стало легче. Значительно легче! Горский тут же захлопнул дверь, и в темноте послышалось, как жадно, полной грудью задышали они, хватая ртом спасительный воздух, не отравленный гарью. А потом Макс почувствовал, как его крепко схватили за плечо и куда-то повели.

Впереди еще одна дверь — она ведет в подвал. Там дым не страшен и пламя не доберется; если повезет, они сумеют дожить до той минуты, когда пожар потушат и их вытащат из этого ада. Дверь скрипнула, и из просторного мрачного помещения с одним лишь маленьким оконцем под потолком повеяло прохладой.

Тогда, восемь лет назад, Макса привезли в такой же подвал…

Их было четверо: Макс, Горский и два амбала. Макс тогда впервые увидел Карининого отца…

Это был высокий, статный, без преувеличения красивый мужчина в дорогом костюме и идеально начищенных туфлях. Почему-то именно туфли Макс запомнил особенно отчетливо… Мужчина стоял у противоположной стены и курил. Молча. Сминая сигарету дрожащими пальцами. Молчал он тогда долго… На приведенного к нему мальчишку даже не взглянул. А у Макса, ничего не понимающего, перепуганного, дрожали от страха коленки.

— Если хочешь жить, пиши чистосердечное признание, — процедил Горский, так и не обернувшись.

Признание? Какое еще признание?! Что происходит вообще? Кто эти люди? Чего хотят от него?

— Какое еще признание?! — проблеял Макс.

Власов помнит, как Горский тогда обернулся на его блеяние — те холодные, злые глаза Максу не забыть. Глаза не человека — зверя, загнавшего добычу в смертельную ловушку.

— А у тебя большой выбор грешков имеется? Как дочь мою насиловал, сукин ты сын.

— Какую дочь? Я никого не насиловал! Вы кто вообще?!

— Кто я? — недобро усмехнулся Горский. — Я отец Карины. Знаешь такую? А еще я твой приговор, Власов.

— Карины? Ее что… Когда?! Как?! Что с ней?

Горский молча ждал, уверенный, что парень дурака валяет. До Макса же потихоньку начало доходить, в чем его обвиняют.

— Вы думаете, я… Я никого не насиловал! Вы что такое говорите?! Я не насиловал Карину, у нас с ней ничего не было…

— Ты долго еще невинную овцу из себя строить будешь?

Резкая боль и вкус крови во рту. Сопли Макса никого не интересовали — Горскому нужно было чистосердечное признание. Не совсем, правда, ему — он бы с удовольствием разорвал бы парня голыми руками, но Карина очень просила, чтоб не убил сгоряча. Пришлось пообещать любимой дочери держать себя в руках, пообещать, что Власов просто сядет, что все по закону будет… Но признаний он так не дождался. Не в чем Максу было признаваться. И тогда Горский кивнул своим амбалам на его джинсы. И стоял Макс перед ним с приспущенными до колен штанами, кричал, плакал и клялся в невиновности, а Горский с завидным хладнокровием прижигал сигаретой «провинившуюся» часть его тела.

— Последний раз предлагаю тебе по-хорошему во всем признаться, — Горский затянулся той самой сигаретой, что только что оставила болезненный ожог на нежной чувствительной кожице. — Или ты пишешь, как насиловал мою дочь, или я сейчас возьму нож и буду медленно резать твою сардельку на маленькие кусочки. Я сделаю это, не сомневайся. Я за Карину на тебе, сукин сын, живого места не оставлю.

Макс сидел на полу, облокотившись на кирпичную прохладную стену, и, вспоминая те страшные минуты, смотрел на полуживого своего палача.

— Зачем ты сделал это, Власов? — прохрипел с трудом удерживающий сознание Горский, глядя в черноту глаз казненного им парня. — Зачем ты здесь?

Знает Горский, что кто угодно, только не этот парень должен был прийти к нему на помощь. Знает, как виноват перед ним, и то утро, когда пытал парня, тоже прекрасно помнит. А теперь Власов молчит. Смотрит с неприкрытой ненавистью, болью в глазах, вспоминает все свои беды и молчит, гипнотизируя обессилевшего, слабого врага, потому что знает: если хоть слово сейчас скажет, если хоть на долю секунды позволит обиде выйти наружу — Горского уже ничего не спасет. Макс удавит его. Придушит. Разорвет голыми руками.

Все прекрасно понимая, Горский откинулся на стену и прикрыл глаза.

— Ну врежь мне, Власов, врежь, — прохрипел он. — Убей, если легче станет. На тебя никто не подумает.

Макс молча разглядывал врага. Да, никто на него не подумает. Пожар не он устроил, Горский и так бы сдох. И ведь чешутся руки вцепиться ему в горло, очень чешутся… А перед глазами Ликины слезы и Арина, рвущаяся в пламя за мужем-предателем. Едва ли они упрекнут Макса в смерти Горского, но обе будут плакать. И каждый раз, глядя на него, выжившего, где-то внутри себя подозревать, что Горский тоже мог бы жив остаться.

— Я виноват перед тобой, Максим, — не открывая глаз, тяжело дыша, тихо проговорил Горский. — Но у меня не было тогда другого выбора — я защищал свою дочь. Карина сказала, что это ты ее изнасиловал… Если б ты тогда не сел, я б тебя убил. Потому что дороже Каринки у меня не было никого. Я не оправдываюсь, не думай. Я знаю, что прощения мне нет. Убивай, Власов, только Арину с Ликой не трогай — они не виноваты ни в чем.

— Ты жив сейчас только благодаря им, — глухо ответил Макс. — Если б твоя жена не рвалась сюда за тобой — я б радовался сейчас за стенами этого дома, что ты сдох как собака. Клянусь тебе, Горский, обидишь их — я тебя действительно убью. Не посмотрю на то, что ты отец Ликин — удавлю. Если будешь мешать нам с Ликой — тоже.

Но Горскому не до угроз — ему плохо, он отравлен дымом. Ему тяжело дышать, сознание меркнет, но он все еще внимательно изучает Макса и принимает какое-то свое, быть может, последнее в жизни решение…

— Я знаю про вас с Ликой, — наконец, прохрипел он, прежде чем потерять сознание. — И могу сказать тебе то же самое: обидишь ее — пожалеешь, что на свет родился и что сейчас меня не убил…

Через минуту Горский отключился. Макс подполз ближе и попытался нащупать пульс… Черт подери, да сдохнет же! Может, и к лучшему, конечно, но…

***

— Пойдем, дочка, слезами горю не поможешь, а здесь воздух ядовитый, надышишься… Пойдем, сейчас врач укол успокоительный тебе сделает.

Арина кивнула и отстранилась от пожарника. Мужчина, по-отечески придерживая ее за локоть, торопился покинуть сгоревший дом. И вдруг за их спинами послышался шорох. Они моментально обернулись, и сквозь слезы Арина разглядела знакомый силуэт в одном из дверных проемов…

— Максим!

Не веря глазам своим, Арина бросилась к парню. Макс покачнулся, вцепился в обгоревший дверной косяк и, уже теряя сознание, буквально падая на женщину, успел негромко проговорить:

— Там подвал… Врача…

Глава 34

По улицам города с тревожным воем друг за дружкой летели две машины реанимационной помощи.

Горский без сознания, а по щекам его жены бегут без остановки слезы — Арина держит его за руку, вглядывается в лицо под кислородной маской и молит одними губами: «Ты только живи…» И он живет. Он дышит. С трудом, с помощью, под пристальным вниманием врача, готовящего очередную инъекцию, но дышит… «Живи, Горыныч… Пожалуйста, живи…»

В машине, несущейся следом, ситуация получше. Макс пришел в себя довольно быстро — гораздо больше времени потребовалось его девочке, чтоб поверить, что он жив. Кислородная маска мешает сказать Лике, как рад он ее видеть… А еще ему очень хочется сказать ей, чтоб не плакала и не смотрела на него так испуганно — все позади уже, все живы. Даже ее отец.

Но Лика плачет и сжимает его ладонь так крепко, будто бы боится, что если отпустит, то он растворится, исчезнет, превратится в галлюцинацию ее несчастного помутившегося рассудка… Она смотрит в глаза ему — а они печальные, как у плюшевого мишки на ее кровати. И нет в них больше злости, ненависти. Он смотрит на нее с теплом. Доверчиво, не боясь больше, что она предаст: слезы ее искренни, страх за жизнь его искренен — он это чувствует. Любовь ее чувствует. Макс осторожно перехватил дрожащую ручонку и пальцем на ее ладони прочертил единственное слово: «Люблю». Жаль, что Лика, кажется, этого не заметила — подумала, что он просто гладит ее руку, и от избытка чувств ладонь его к губам своим поднесла.

— Не смей больше умирать! Еще раз я этого не вынесу, слышишь…

И вот больница. Казалось бы, самое страшное позади, здесь врачи, здесь люди, знающие что делать дальше, но Арина с Ликой места себе не находили. Начались долгие часы ожидания — мучительные, страшные, полные неизвестности.

Макса с Горским забрали в реанимацию прямо из приемного покоя, но если с Власовым все более-менее ясно, он жив и даже в сознании, то состояние Горского вызывало серьезные опасения. И ведь никто ничего не говорит! «Ждите», — сказал врач и исчез в неизвестном направлении. И Арина с Ликой ждали…

— Мамуль, не плачь, все будет хорошо, — успокаивала Лика как могла.

— За что мне все это? — плакала Арина и качала головой. — Лик, ну за что?! Ну чем я так нагрешила, а?! Если он не выкарабкается, я не переживу, — перешла она на шепот.

— Ну что ты такое говоришь? Уж если там выжил, то теперь точно выкарабкается, мам! Живучий он у нас. Ну не плачь, слышишь…

Но Арина не слышит. Стоит ей только представить, что Горского не станет — и мир рушится. Да, они давно чужие люди, и вот уже двадцать лет его нет рядом, но Арина его любит. Несмотря ни на что. Закрывая глаза на все гадости, которые делал, на предательство, на посторонних женщин рядом с ним. Даже когда детей отнимал, когда ненавидела его всем сердцем, проклинала, она чувствовала, что где-то под слоем ненависти к нему все равно жива болезненная, безоглядная любовь, подобная той, с какой матери любят заблудших своих детей — жестоких, злых, творящих бесчинства, но по-прежнему родных. И сейчас, спустя столько лет, она не разлюбила. И сейчас, в неприветливых стенах этой больницы, она готова все отдать, только бы он выжил. Но увы, никто не назначает цену.

Час, второй, третий… То ли нет уже сил плакать, то ли сказывается укол успокоительного — Арина притихла; в ужасе прикрыв лицо руками, она ждала врача. Лика, обняв ее за плечи, с опаской поглядывала в конец коридора, боясь, что, когда врач придет, все станет только хуже.

Наконец, он появился. Арина подняла глаза на седоватого мужчину в белом халате, пытаясь по лицу его понять, какую весть несет он.

— Ваши парни после пожара? — устало спросил он.

Лика с Ариной синхронно кивнули.

— А что сырость разводим? — улыбнулся доктор. — Да живы все, не волнуйтесь вы так!

«Живы!» Одно слово, а с плеч камень свалился. Врач что-то говорил им на своем, на медицинском — а у них пелена из слез на глазах; только и уловили из его слов, что состояние у обоих стабильное и оба в сознании.

— Я могу увидеть мужа? — всхлипнула Арина.

— У него серьезное отравление, высок риск осложнений — давайте пока не будем торопиться. Вы, главное, не волнуйтесь, ситуация под контролем, и мы делаем все возможное, чтоб этих осложнений не было. А сейчас, девушки, езжайте домой, отдохните. Как переведем ваших мужчин из реанимации — вам позвонят. Сейчас сидеть здесь вам нет никакого смысла.

— Я останусь, — перебила Арина, вытирая слезы.

— И я, — добавила Лика.

Доктор хотел возразить, но, глядя на женщин, видимо, понял, что гнать их бесполезно, и махнул рукой:

— Ладно. Если все будет нормально, то вечером перевезем их в палату. Сырость только не разводите, — улыбнулся он, — вашим мужчинам нужны сейчас положительные эмоции, а не слезы.

Их привезли из реанимации в одиннадцатом часу вечера. Арина позаботилась, чтобы каждому выделили отдельную палату. Лика, убедившись, что с отцом все в порядке, тут же упорхнула к Максу; Арина же, едва врач ушел, юркнула к мужу.

— Арька, — улыбнулся Горский, завидев родное лицо в дверях.

Он выглядит гораздо лучше — нет этой болезненной красноты, с которой привезли его сюда, да и вообще, видеть его в сознании куда приятней. Арина подошла ближе, уселась на краешек кровати и, почувствовав тепло руки мужа в своих ладонях, расплакалась.

— Арь! Ну ты чего?

Ему тяжело говорить, получается лишь прохрипеть. Он сжал Аринину ладонь, а она все плачет и плачет, слова вымолвить не может.

— Глупенькая, ну чего ты ревешь?

— Как ты?

— Уже хорошо. Врач сказал, что помереть не даст. Арь, ну не плачь же!

Ему пришлось собрать все силы и приподняться, прижать к себе плачущую жену. Давно же он ее не обнимал… А она все такая же худенькая, маленькая, как и двадцать лет назад… Замерла в его руках, затаилась. Так непривычно, так странно. Как, собственно, странным кажется Горскому и сам факт ее слез — вот уж не думал, что эта женщина так близко к сердцу воспримет случившееся. Сам он уверен был, что единственная причина, по которой Арина вообще разговаривает с ним — это Лика. Не будь у них дочери, Арина б и не посмотрела в его сторону — он уверен! А как иначе-то? После всего, что натворил. И вдруг, слезы… А еще Власов что-то говорил о том, что только ради Арины с Ликой он, Горский, жив. Что Арина в дом горящий рвалась… Горский нахмурился, вспоминая слова Власова. «Неужели правда? Неужели…» Еще крепче прижал к себе жену, носом зарылся в растрепавшиеся ее волосы — от нее дымом пахнет, пожаром проклятым. Горский отстранился и осторожно лица ее коснулся, заставляя в глаза ему посмотреть.

— Это правда, что ты за мной в дом рвалась?

Арина виновато глаза заплаканные опустила, будто стесняясь неразумного, но искреннего своего порыва. Промолчала. Занервничала, то ли те минуты страшные вспоминая, то ли боясь признаться обнимающему ее человеку в своей слабости перед ним.

— Дурашка, — выдохнул Горский и вернул Арину в свои объятия. — Какая же ты у меня дурашка!

Конечно, только его Аринка на такое способна! Всегда действовала по зову сердца, отбрасывая элементарную логику. А вот Ланка вряд ли б за ним побежала… «Аря, Аречка, девочка ты моя родная…» Еще крепче обнял, чувствуя, как дрожит она, трясется, робко ладошками груди его касается и тут же одергивает саму себя, пугаясь позабытой близости непутевого своего мужа.

— Горский, что это было? — тихо всхлипнула она, чуть отстранившись. — Что случилось?

Да если бы он знал… Он разговаривал с ней по телефону, когда кто-то подошел сзади и сунул ему под нос платок с какой-то гадостью — вероятно, хлороформом. Сам не понял, какой такой рефлекс сработал, но он успел дыхание задержать — это его и спасло. Он заметил нападавшего: крупный, лысый, шкафовидный человек в костюме. Разумно посчитав, что силы явно неравны и бороться с нападавшим себе дороже, Горский сделал вид, что отрубился. Лысый огляделся, подошел к рабочему столу и облил ноутбук какой-то дрянью из бутылки; уходя, разлил оставшуюся жидкость. Он покинул комнату, а через мгновенье по мокрой дорожке побежал огонь… Будь Горский без сознания в ту минуту — нашли бы сегодня на пепелище обгоревший труп. На то, вероятно, и был расчет. Несчастный случай — ноутбук загорелся. И ни одного следа насильственной смерти на хозяине дома.

— Не знаю, Аришка, кто-то подкрался сзади, когда я с тобой по телефону говорил.

— Что значит «кто-то подкрался»?! Где твоя хваленая охрана?

— Я всех послал в больницу к Сажинскому.

— Ты нормальный?!

— Аришка, ну откуда я знал, что так будет? Да у меня и врагов-то нет. А за Сажинским глаз да глаз сейчас нужен…

— Врагов нет, но охрану ты держишь! Может, хватит из меня дуру делать? Ты понимаешь, что мог сегодня погибнуть?! — расплакалась Арина. — Горский, ты понимаешь, что я сегодня чуть с ума не сошла из-за тебя?!

— Ну все, все…

В голове не укладывалось — неужели, правда, ей не все равно?! «Прости меня, прости за все», — приговаривал он про себя и гладил ее плечи, пытаясь успокоить.

В соседней палате Лика сидела у Макса на коленях и тихонечко дрожала, боясь даже думать о том, что сегодня он мог погибнуть вместе с ее отцом.

— Лик, ну успокойся, все же хорошо, — успокаивал Макс перепуганную свою девочку.

Он помнит, какая отрешенная, неживая она была, когда он пришел в себя. Она ж его похоронила уже… «Как ты мог меня оставить? Как ты мог умереть? Власов, это жестоко… Даже для тебя», — такими тихими словами встретила она его. Ничего не скажешь, «радостно»! Но ей казалось, что не Макс, а душа его пришла с ней попрощаться, и только когда протянул к ней руку, сжал ладошку ее, насколько сил хватило, поняла, что жив он. Расплакалась — тихо так… Всю дорогу руку его не выпускала, все всматривалась, вглядывалась в лицо его и плакала.

— Лик, ну хватит меня уже хоронить, а! Ну неужели ты думаешь, что могла вот так легко от меня избавиться? — улыбнулся Макс, пытаясь отвлечь девушку от грустных мыслей.

— Ты дурак?

— Не дурней глупышки, что связалась с этим дураком. Лик, ну правда, хватит плакать.

— Да не плачу, — шмыгнула носом Лика, вытирая слезы. — Я очень за тебя испугалась…

— Больше, чем за отца? — притворно нахмурился Макс, но глаза его выдали улыбку.

Стыдно признаться, но да, гораздо больше. За Макса она боялась и за маму — вот уж для кого точно смерть Горского трагедией обернулась бы.

— Больше, Максим. Гораздо больше…

— Неужели не простила его? Даже сейчас, когда он мог погибнуть?

— Простила. Но он все равно чужой мне. Знаешь, я ведь понимаю, что должна навестить его, что он все-таки отец мой… Но я не представляю даже, как подойти к нему, что сказать…

— А хочешь?

Лика задумалась на секунду, а потом кивнула:

— Да.

— Мне кажется, даже если ты просто придешь к нему, он уже будет рад. Он любит тебя. Правда, любит. Представляешь, опять угрожал мне… Сказал, что если тебя обижу, то сильно пожалею, что не дал ему сгореть.

— Вы разговаривали с ним?

В Ликином голосе послышалась надежда. Но нечем ее порадовать — Горского можно понять, но простить… Нет. Слишком много горя он причинил Максу.

— Если ты надеешься, что я его простил, то вынужден тебя огорчить. Есть вещи, которые простить невозможно.

— Знаю, Макс. И все-таки спасибо тебе… Знаешь, я была уверена, что ты не станешь его спасать. А ты… Власов, ты самый лучший — ты знаешь об этом? — опять расплакалась Лика, обнимая Макса. — Спасибо тебе… Ты не представляешь, что сделал для нас… Для меня, для мамы…

— Только ради вас он и жив, — обнимая в ответ, тихо ответил Макс. — Только ради вас. А ты все-таки сходи к нему. Или зря я его спасал?

— Завтра схожу, — улыбнулась сквозь слезы Лика. — А сегодня я хочу видеть только тебя.

Хочет видеть только его, только его хочет касаться. И он тоже хочет. Притянув Лику, Макс легонько, с несвойственной ему нежностью, коснулся соленых от слез, искусанных в кровь ее губ.

— Слушай, — тихо проговорил Макс через несколько минут, — а помнишь черный джип, который твоя мама пропускала, когда мы в поселок въезжали?

— Нет. А что с ним не так?

— Да мне водитель этого джипа знакомым показался. Я тогда еще подумал, что где-то его видел, но не мог вспомнить, где именно.

— А теперь вспомнил?

Макс кивнул.

— Да. Я видел его в отеле у Олега. Лысый такой, плотный… Я его в клубе встречал, когда к Олегу приходил — меня этот шкаф бритоголовый еще пропускать не хотел.

— Лысый? — переспросила Лика, нахмурившись. — Должно быть, это Игорь, начальник охраны… Макс, ты уверен, что видел именно его?

— Уверен, Лик.

— Думаешь, это он устроил пожар?

— Не знаю. Но странное совпадение, не находишь? Судя по тому, что я нашел Горского живым, времени прошло немного — как раз поджигатель мог от дома до поста доехать. Лик, надо об этом Горскому как-то сказать, пусть разбирается. Только скажи ты, ладно? Я с твоим отцом разговаривать не хочу.

Глава 35

— Саш, ты с ума сошел?

Арина носилась по палате и пыталась достучаться до мужа. Уже сто раз пожалела, что сказала ему про узнанного Максом лысого. Но Горского не остановить. Услышав, что напавший на него человек является начальником охраны Сажинского, Горский тут же отнял у Арины телефон и связался со своими бойцами, веля хватать «беспамятного» за шкирку и вместе с его лысым дружком тащить на какой-то заброшенный завод. А еще велел прислать за ним машину. И одежду привезти. Вот этого Арина уже стерпеть не могла.

— Саш, ты понимаешь, что ты после реанимации?! Что тебе плохо может стать в любой момент? Что у тебя отек мозга может начаться! Горский, я тебя никуда не пущу.

— А ты понимаешь, что человека, который убил нашу дочь и который сегодня чуть не убил меня, уже завтра может не оказаться в стране? Сработали топорно, видно, что подготовиться не успели. Это означает только одно — что у них времени нет. Сажинский сбежит, Арина. Ты этого хочешь?

— За ним же следят — неужели это не потерпит хотя бы до утра?

— Не потерпит. Арь, за час ничего со мной не случится. Если так переживаешь, найди врача, пусть сделают какой-нибудь укол, таблеток дадут или что у них там полагается. Аря, я все равно туда поеду, не верещи.

— Ты упертый баран!

— Я — отец. Ты врача позовешь?

И ведь деваться некуда. Как хищник, взявший след добычи, Горский ощетинился, насторожился… И сил прибавилось откуда ни возьмись… Не удержит его Арина — сейчас за ним приедут, и он сбежит из больницы, по-хорошему или по-плохому. Чертыхнувшись, Арина отправилась за врачом.

И совсем не зря. Горскому категорически нельзя сейчас покидать больницу — врач тоже с ней согласен!

— Что мне подписать, чтоб меня отпустили? — не унимался Горский, пытливо взирая на мужчину в белом халате. — Что у вас там, расписки какие…

— Александр Владимирович, вы понимаете, чем вам грозит отказ от стационара?

Ни черта он не понимает, но сейчас ему совсем не до этого. Горский подошел к врачу.

— Я понимаю. Док, послушайте, мне нужен всего лишь час. Максимум — два. Я не отказываюсь от стационара, я прошу у Вас всего пару часов. Это вопрос жизни и смерти, если хотите. Пожалуйста, отпустите. Я всю ответственность беру на себя. Я напишу расписку. Я заплачу вам — только отпустите.

— Александр Владимирович, мне ваши деньги не нужны. Вы взрослый человек, и должны понимать, что случись что, Вы останетесь инвалидом. Вы этого хотите?

— Док…

— И за руль Вам нельзя, — покачал головой врач. — Категорически!

— Я с водителем.

Арина следила за разговором двух мужчин и все еще надеялась, что хотя бы врач сумеет отговорить упрямца. Но разве Горского можно переспорить? Уже через несколько минут бесплодных уговоров и объяснений всей серьезности положения, сдавшись, доктор тяжело вздохнул:

— Ну хорошо, пишите расписку. Я дам Вам с собой лекарство, — и тут же, повернувшись к Арине, спросил: — Вы с ним поедете?

— Нет, — ответил за нее Горский.

— Да, — перебила Арина.

— Арина!

— Я еду с ним, доктор.

— Хорошо. Тогда если Вашему мужу станет плохо, сделаете ему инъекцию — я объясню, что и куда. И, пожалуйста, немедленно возвращайтесь сюда! Я не шучу. Ваш муж останется инвалидом, если будет так легкомысленно относиться к своему здоровью.

— Я все поняла. Спасибо Вам большое, — кивнула Арина, и только когда врач покинул палату, выдохнула, неодобрительно глядя на недовольного ее решением Горского: — Сумасшедший, ну что ты творишь?!

— Арина, я поеду один.

— Ты вообще никуда не поедешь, если будешь сейчас пытаться мной командовать. Вот возьму и попрошу врача тебе наркоз сделать. Общий!

И ведь решительно настроена ехать. Ее там только не хватает…

— Горыныч, я не шучу, — не унималась Арина. — Или со мной, или не едешь вообще. Я не собираюсь сходить тут с ума, гадая, где ты и что с тобой.

И он вдруг заулыбался, глядя на решительную свою Аринку. Всего каких-то полчаса она провела рядом с ним, но за это время годы разлуки будто испарились, стерлись между ними — рядом с ним все та же его Аринка, все та же курочка-наседка, которая за всех боится, за всех переживает… Как когда-то носилась с детьми и хозяйством, позабыв обо всем на свете и даже о себе самой, она и теперь как курица с цыплятами носится с Ликой, с Власовым и вот, даже с ним, с горемычным своим мужем. Плохо это или нет, он еще не решил, но сейчас это было чертовски приятно!

— Тебе смешно?! — разозлилась Арина, не понимая, чему он улыбается.

А он подошел ближе и вдруг обнял легонько, скользнув ладонями по ее талии. Почувствовал, как вздрогнула она от неожиданности и тут же напряглась. А ведь даже не попыталась отстраниться, избавиться от его рук…

— Аришка, ты совсем не изменилась, — вздохнул он, качая головой. — Ладно. Но из машины ни шагу, поняла?

— Так боишься, что увижу что-нибудь не то?

Не сказать, что Арина очень рвалась бы ходить по всяким заброшенным заводам, но от столь категоричного запрета стало не по себе. Она, конечно, догадывалась, что ничего хорошего ни Сажинского, ни его подельника сегодня не ждет — но Горский же не убьет их, правда?

— Саш, а что ты собираешься с ними делать? — насторожилась Арина, ища в глазах мужа ответ на свой вопрос.

Горский помрачнел. Исчезла теплая улыбка — вернулась злая сталь в глазах отца убитой дочери.

— Это неважно. Ты будешь сидеть в машине и ждать меня — только с этим условием я позволю тебе ехать со мной.

— Саш, я не такая дура, чтоб лезть в ваши мужские разборки. Но я прошу тебя, не делай глупостей. Ты же не собираешься после больницы отправиться в тюрьму?

— Да успокойся, не буду я никого убивать. Ну за кого ты меня принимаешь?

«За тебя», — мысленно ответила Арина на неубедительный его аргумент — он умеет быть жестоким, а тут покушение на него самого, смерть Карины, Лика, Власов… Поубивает же подонков!

— Саш, остановись, прошу тебя! Послушай, возле твоего дома осталась моя машина. Пошли туда кого-нибудь, пусть заберут видеорегистратор — там должна остаться запись с джипом и водителем. Отдадим ее в полицию, пусть разбираются…

— А потом окажется, что запись твоя потерялась, стерлась, и вообще у тебя нет регистратора. А пока твоя полиция будет разбираться, Сажинский уже свалит куда-нибудь. Нет, моя дорогая, запись мы, конечно, отдадим, но сейчас этими тварями я займусь сам. Это мой долг. Перед Кариной. Перед Ликой. Перед Власовым, в конце концов! Арин, — со всей серьезностью заявил Горский, — будешь истерить — поедешь домой. Поняла?

То, что Горскому становится плохо, Арина поняла почти сразу же, как только они отъехали от больницы. Если пять минут назад он еще хорохорился, казался бодрым и здоровым, видимо, опасаясь, что его остановят и не отпустят, то сейчас, когда ворота больницы остались позади, он откинулся на спинку заднего сиденья и прикрыл глаза. Бледный и совсем слабый.

— Саш, — насторожилась Арина. — Тебе плохо? Давай вернемся!

— Все в порядке, я выдержу.

И все-таки через пару минут он уже лежал на Арининых коленях — так легче, так голова меньше кружится. А когда Арина коснулась неуверенно его волос, погладила как ребенка, и вовсе полегчало. Впрочем, плохо ему не только из-за состояния — куда паршивей ему от предстоящей встречи.

В машине тихо, чуть слышно шелестят колеса по ночной дороге… Мысли то и дело возвращались к Сажинскому. Сегодняшнее покушение — прекрасный повод прижучить, наконец, подонка. На записи с видеорегистратора Аринкиной машины, возможно, есть поджигатель. Если, конечно, Власов не обознался. Если же это действительно человек Сажинского, то доказать его причастность к поджогу будет несложно: хорошенько его прижать, обыскать — доказательства найдутся. Может, даже камеры, что были установлены на доме, уцелели и что-то покажут. Но и ребенку ясно, что лысый только исполнитель — Горский его знать не знает, делить им нечего. А вот заказчик — Сажинский. Понял, подлец, что уже известно все и про Карину, и про Лику — вот и решил избавиться от источника неизбежных неприятностей самым радикальным способом. А это уже реальное основание засадить гаденыша за решетку. Но ведь за Сажинским есть грешки и посерьезней… И чтоб он сел за покушение, но избежал наказания, к примеру, за убийство Карины, Горский не хочет. Не хочет и не допустит. Надо только как-то выяснить, действительно ли причастен Сажинский к Карининой смерти. Лика уверяет, что причастен. Но Карина когда-то тоже очень убедительно оклеветала Власова. Нет, он не думает, что Лика соврала сознательно, оговорила подлеца, пытавшегося ее изнасиловать, но она ведь действительно была напугана, и вина Сажинского в смерти Карины — лишь ее догадки, предположения… Однажды Горский уже засадил невиновного — повторять ошибку не хочется. Как же узнать правду? Сам вряд ли сознается. С другой стороны, не был бы он виноват — не понадобилось бы ему и пожар сегодня устраивать.

Джип остановился на пустыре, метрах в тридцати от мрачной тени бывшего цементного завода, освещенного лишь фарами стоящих рядом с ним машин. Все уже здесь, ждут только Горского. Один из джипов заехал практически в здание, подсвечивая «место казни». Горский моментально подсобрался: он уже не казался ни больным, ни разбитым, ни уставшим — Арина видела палача, спешащего привести вынесенный им самим же приговор в исполнение.

— Саш, пожалуйста, держи себя в руках, — просила Арина, понимая, что слова ее уходят в пустоту. Ей плевать на участь Сажинского и его дружка — она боится за мужа, боится, что цена справедливости окажется слишком высокой. Но Горскому на все плевать — он все равно сделает так, как посчитает нужным.

— Сиди здесь, — тихо бросил он и тут же, выходя из машины, добавил парню за рулем: — Остаешься с Ариной.

Горский вышел. Щелкнула блокировка на дверях, предупреждая даже попытку Арины ослушаться приказа. Но Арина не рвется за мужем — ей совсем не хочется видеть, что будет делать он с этими подонками. Лишь бы сам потом не сел.

Ночь. Густая темень слилась с начинающимся за пустырем лесом, и только сонная луна, даря свой тусклый свет, серебрит макушки деревьев, разграничивая небо и грешную землю. Где-то там, вдали, ухает филин, пугая лесную дичь… Горский шел к подсвеченному машинами заводу, и каждый шаг его отдавался вырвавшейся на волю болью. Казалось бы, справедливость восторжествует — должно ж быть легче, разве нет? А нет, совсем не легче. Напротив, тяжелее с каждой минутой, все острее ощущается та боль, которая, казалось, уже давно притихла.

Ночь. Филин все кричит, надрываясь, заливается то плачем, то зловещим хохотом… Странная птица. И ночь эта странная. Почему-то вспомнился Борис — завтра день у него тяжелым будет. Уже, небось, полгорода на уши поднял — ищет своего пропавшего сыночка… Хороший Борька мужик, правильный — Горский хорошо Олежкиного отца знает. А вот сына хороший мужик воспитать не смог. Небось, и не знает о делах своего Олежки. Жалко его — сын-то единственный. Только вот сам Олег никого не пожалел. «Извини, Борис. Надо было лучше сына воспитывать».

— Александр Владимирович, вам плохо? Может, мы сами? Вы только скажите, что делать с ними.

Горский не заметил, как к нему, остановившемуся у ворот, подошел один из его бойцов.

— Все нормально. Оба там?

— Да. Ждем только Вас.

— Хвоста не было?

— Обижаете, Александр Владимирович. В лучшем виде все сделали.

Ну вот и прекрасно. Значит, никто не помешает, Борис не заявится спасать сыночка, а Горскому не придется тратить силы на объяснения. Следователь ему потом пусть рассказывает.

— Звони ментам, — приказал Горский. — Встретишь их. Если приедут раньше, пусть ждут, когда закончим.

Парень кивнул, и Горский, глотнув побольше воздуха, собрался силами и вошел внутрь.

Снова собранный, холодный, жесткий. Такой, каким привыкли его видеть. Горский остановился в темноте за джипом — оба подонка там, в окружении его бойцов, стоят на коленях и испуганно озираются по сторонам. «Где же вся крутость ваша, гниды?» Сопли распустили, просят отпустить, клянутся, что ничего плохого никогда не делали и вообще не понимают, почему «ни с того, ни с сего» их схватили и притащили сюда!

— Пацаны, ну чего вы хотите? Денег? Будут вам деньги! — косил под дурачка Сажинский. — Ребят, отпустите! Ну или хоть скажите, чего хотите! Я не помню ничего! Я не знаю вас!

«Клоун», — процедил про себя Горский, обошел джип и вышел на пятачок, освещенный фарами. Сажинский моментально примолк, а лысый, увидев того, кто сегодня под завалами сгоревшего дома должен был остаться, матюкнулся в сторону и сразу же поник.

Да, Власов с Ликой не ошиблись — Горский узнал поджигателя. Сейчас, правда, этот крепкий мощный парень, стоящий на коленях посреди цементной пыли, совсем не внушающе выглядел — поникший, бледный, с кровоподтеками на морде. А ведь еще недавно, когда дом поджигал с живым человеком, очень смелым был… Да черт с ним. Сейчас другое важно. Игнорируя Сажинского, Горский подошел к лысому.

— У тебя одна минута на исповедь, — негромко проговорил он, и ото льда в охрипшем голосе передернуло даже его собственных бойцов, выстроившихся в кольцо вокруг пленников.

Лысый глаза поднял. Затравленный взгляд его схлестнулся с холодом в глазах недобитого Горского. Выбор невелик: героически молчать или же спасать свою шкуру. Только, наслышанный о Горском, сомневался он, что у шкуры его есть хоть малюсенький, но шанс остаться целой.

— Полминуты, — напомнил Горский.

И все-таки, не подыхать же теперь как собаке из-за Олежки!

— Это все Олег, — наконец, выдавил из себя лысый. — У меня к В-вам ничего л-личного, Ал-лександр Влад-димирович…

— Ах ты ж сука! — прилетело сбоку от «амнезийника». — Да ни при чем я! Это он вс…

— Пасть закрой, — не оборачиваясь, рявкнул Горский.

— Я п-пытался отговорить Ол-лега, я не х-хотел В-вас убивать…

— Кто Карину убил? Он?

— Нет! Не убивал я никого! — не унимался Сажинский.

Лысый заметно побледнел, капелька пота сбежала по его виску, но все же выдавил:

— Д-да…

— Да врет он все! Он за рулем той машины был! — Олег кричал, пытался перекричать своего подельника, не замечая, что кроме него самого никто и не кричит. — Я не убивал никого!

— Это б-была Ол-лега затея. Он б-боялся, что К-карина все р-раскажет В-вам… Про реб-ребенка, про Власова…

— Это неправда! Я любил Карину! Я б никогда…

— Ал-лександр Вл-ладимирович, не верьте ему!

— Он врет! Он убил ее!

— Зачем мне б-было убивать ее? Ну подумайте с-сами! Мы с н-ней не были даже з-знакомы…

Горский прикрыл глаза. От их воплей раскалывалась голова… Ему виделась Карина. Его юная, веселая девочка… Его искорка заводная, его лучик счастья в потерявшемся без Арины и Лики мире. Его маленькая девочка, которая никогда больше его не обнимет, не поцелует, не назовет ласково папулей… Которой никогда уже не вернет он ни мать, ни сестру. У которой никогда не попросит прощения, что не уберег, не оградил, допустил всю ту ситуацию с Власовым. Вспоминал он и тот страшный день, когда ему позвонили с незнакомого номера: «…Приезжайте на опознание». Он умер тогда вместе с дочерью. Он до сих пор не знает, как смог пережить то страшное время. И он до сих пор не знает, что делать с этими подонками. Да убить их мало! Ноги поотрывать и вот этим самым джипом, что освещает их сейчас, переехать, как Карину переехали! А эти две твари, убившие ее, теперь валят все друг на друга. Одно зато ясно: нет тут ошибки, и отвечать за чужие преступления, как Власову, им точно не придется. Уж если и останутся какие-то вопросы, то только в деталях, но в этом уже пусть следователи разбираются.

— Заткнулись оба, — прошипел Горский, обрывая их визги.

Оставив лысого, он подошел к Сажинскому. Олежка трясется весь, глазенки бегают, сопли текут…

— Это не я! Я ни в чем не виноват! У меня амнезия, да оставьте вы меня все в покое!

А сам даже глаза поднять боится. Горский невольно вспомнил, как когда-то стоял перед ним Власов — невиноватый, оговоренный… Даже под пыткой парень держался достойнее. И в глаза смотрел, Горский это хорошо помнит — теперь он понимает, что мальчишка до чертиков боялся нависшей над ним несправедливости, но совсем не боялся взгляда отца своей девушки… Уже тогда надо было заподозрить, что не того наказывает. Но что уж теперь…

— Подними его, — приказал Горский своему бойцу.

Руки чешутся удавить подонка, не то что ударить. Но только замахнулся, а Сажинский сжался весь, и на пыльных светлых штанах вдруг расползлось мокрое пятно… Горский руку брезгливо убрал, сплюнув в сторону. Трус Олежка. Трус, каких еще поискать. Всегда трусом был, потому и Карину убил. Потому и Власова с Ликой подставить пытался, когда Макс копать начал. Потому и самого Горского убрать решил, что испугался до чертиков, что ускользнувшая от него Лика расскажет все отцу. Трус… Подлый и гнусный. Убить его мало…

— Не убивайте меня, — вдруг забился в истерике Сажинский, по-своему расценив воцарившееся молчание, и бросился к ногам своего палача. — Я не хотел никого убивать! Я никого не убивал! Это Власов! Это не я! Это Игорь был за рулем!..

Горский отпихнул Сажинского и заметно пошатнулся. Голова кружится, силы иссякают… Надо было укол сделать еще в машине, не дожидаясь, пока совсем лихо станет… А теперь хоть бы сознание не потерять раньше времени. Заметив, что шефу становится плохо, один из бойцов предусмотрительно подошел ближе, готовый подстраховать и не дать упасть. Но Горский отмахнулся.

— Принеси им бумагу, — велел он. — А вы, твари, если хотите живыми отсюда уйти, напишете сейчас чистосердечное признание. Во всех деталях. И про Карину, и про Лику, и про поджог.

— А про Л-лику что? Я Л-лику не трогал! — возмутился лысый. — Клянусь Вам, я не трогал Л-лику!

— Зато друг твой трогал. Ты понял меня, Олежек? — проревел Горский и, не выдержав, схватил Сажинского за шиворот с такой яростью, что даже сил откуда-то прибавилось. — Во всех деталях! Про Карину, про Лику, про сегодняшний пожар! Ты у меня, мразь, лет на двадцать сядешь! И запомни, тварь ты амнезийная, если я только узнаю, что ты нос свой поганый раньше времени на свободу показал, если я узнаю, что тебя отмазывают, или мне не понравится тот срок, который тебе назначат, Олежа, я тебе клянусь, ты пополнишь списки пропавших без вести, и поверь мне, без вести ты пропадешь самым неприятным из всех возможных способов — ты меня о смерти на коленях умолять будешь, и отец твой тебе ничем не поможет. Подумай об этом, когда будешь адвоката искать.

***

Прошло довольно много времени, как показалось Арине. Горского все нет. Нервы на пределе, хотелось хотя бы просто выйти из машины, просто пройтись, просто размяться.

— Откройте дверь, — попросила Арина водителя.

— Извините, Арина Сергеевна, велено из машины Вас не выпускать.

— Да не пойду я никуда! Просто постою…

Но у водителя приказ. Не выпустит.

— Ну окно хотя бы открыть можно?

Стекло возле Арины тихонько опустилось, и свежий ночной воздух ворвался в салон. И то полегче стало. Где-то все ухает, пугает, нагоняя недобрые мысли, неугомонный филин… Арина неотрывно смотрела на мрачный завод, ожидая мужа.

— Да не волнуйтесь так, — видя ее волнение, проговорил водитель, — живы эти гаденыши останутся.

— Что-то сомневаюсь.

— Не сомневайтесь. Посадит их шеф, зуб даю. И вообще, Арина Сергеевна, Вы не думайте о них. Они же ни о ком не думали, когда шли убивать.

— Да плевать мне на них, — отмахнулась Арина. — Я за Горского боюсь. Не хватало еще, чтоб у него из-за этих подонков проблемы были.

— Не будет у него проблем, — заверил парень, а на пустырь тем временем подъехали две полицейские машины. — Свои это, не бойтесь, — улыбнулся он, глядя, как Арина заволновалась при виде людей в форме, неспешно направляющихся к зданию. — Сказал же, посадит их шеф. Это за ними ребятки приехали.

И, правда, через пару минут из здания вывели двух парней. Их провели мимо джипа, в котором находилась Арина, и она видела, как бледны, растерянны были эти двое… Но живые, и это главное.

Горский вышел в числе последних, держа в руках какие-то бумаги. Он отдал их полицейским и сразу же направился к ожидающему его джипу.

— Они во всем признались? — спросила, успокоившись, Арина, когда машина тронулась, а Горский, мрачный, злой и молчаливый, улегся ей на колени, как будто имеет уже на них полное право.

— Да.

— Их не отмажут?

— Это не в их интересах. Арин, давай не будем сейчас об этом. Где лекарство, что врач давал? Что-то мне совсем хреново…

Глава 36

Лика долго не решалась пойти к отцу. Совесть зудела: «Сходи, проведай, он все-таки отец твой», но что сказать ему, как вести себя с ним? «Рядом с ним мама, а я нужнее сейчас Максу», — успокаивала она себя вчера вечером, когда их только-только привезли из реанимации. «К нему все равно сейчас врач придет», — глушила позывы совести утром.

— Иди, — подбодрил Макс и сжал ее ладошку. — Не смотри на меня — моя война с ним тебя не касается. Он — твоя семья. А семья — это все. Я знаю, о чем говорю. Иди, Лик…

И она пошла.

Горский с Ариной ждали врача, но никак не ожидали увидеть в дверях палаты Лику. Горский и вовсе надежду уже потерял, что непримиримая дочь когда-нибудь смилостивится и простит его, и сейчас, глядя на растерянную, робкую Лику, он подумал, что дело в Максе — что-то с ним случилось, и она пришла просить о помощи.

— Что-то с Максимом? — опередила его Арина, но Лика растерянно покачала головой:

— Да нет, с ним все хорошо. Я к вам… Можно?

Арина едва заметно улыбнулась: «Нужно!» Еще не верила, но уже одобряла. «Вдруг» вспомнив о важном звонке, работе и куче других неотложных дел, она поспешила покинуть палату и дать возможность отцу и дочери обрести, наконец, друг друга.

— Лик, ты проходи, — проводив взглядом Арину, еще неокрепший после ночной вылазки Горский засуетился, встать захотел, не желая показаться слабым перед дорогой гостьей.

— Лежи, — остановила его Лика, видя прекрасно, как тяжело пока еще дается ему это.

Надо бы действительно подойти ближе — родной все-таки человек, и ей, кажется, рад… Но Лика не может. Ни шагу сделать не может. Надо бы сказать что-то, спросить, как чувствует себя, хотя бы из вежливости, но слова застряли комком в горле. И хочется, и не можется. И дело не в обидах, не в гордости — просто ступор какой-то. Она смотрит на отца, а на глазах слезы наворачиваются…

— Лик, ты чего? — долетел до нее встревоженный голос.

Лика нервно плечами передернула — сама не знает, что с ней происходит.

И тогда Горский встал. Несмотря на слабость, неуверенность, что Ликин визит правильно истолковал, сам сделал шаг навстречу. Опасаясь привычного холода, боясь колких слов, он шел к дочери, моля об одном — чтоб не оттолкнула. Но сегодня она не оттолкнула. Всхлипнула только, когда подошел к ней, робко глаза на него подняла — мокрые, растерянные.

— Лик… Можно я обниму тебя? — тихо спросил он.

Кивнула неуверенно. А уже через мгновение, прижатая к крепкой отцовской груди, она вдыхала незнакомый запах и слушала, как быстро, гулко бьется от волнения его сердце.

— Лика, прости меня, — шепнул он, и Лика почувствовала, как его ладонь прошлась по ее волосам и чуть сжала в отчаянии ее затылок. — Прости меня, доченька…

Лика зажмурилась. Обида и мечта всего ее детства все еще боролись в ней. Обида никуда не делась — она до сих пор грызла, разъедала изнутри и толкала наговорить гадостей, сделать как можно больнее человеку, что сейчас ее обнимает — такому же слабому, беззащитному перед ней, какой когда-то перед ним была она сама. Мечта же об отце возвращала ее в детство, к той девочке, что задавала маме неудобные вопросы, искала среди мужских лиц папино лицо и верила — свято верила! — что однажды он придет к ней, улыбнется и скажет: «Здравствуй, дочка! Я твой папа. Я пришел к тебе…» Только зря она ждала — он не пришел, не позвал и даже ни разу с днем рожденья ее не поздравил. А ведь не мог забыть — у них с Каринкой один день на двоих. Но ему хватало Карины, Лика была не нужна, а теперь вот…

— Лика, что мне сделать, чтоб ты меня простила? — в отчаянии шепчет этот чужой ей человек и сам едва не плачет. — Девочка моя родная, только скажи, я все для тебя сделаю! Лик, ну хватит меня мучить! Ну хочешь, я на колени перед тобой встану…

Лика зажмурилась еще сильнее, слезы потекли по ее щекам. Ничего она уже от него не хочет. И рада бы зацепиться хоть за осколочек дочерних чувств, да нет их. Пустота вместо них — вытравленная, выжженная обидой.

— Как ты мог так с нами поступить? — Лика отстранилась, сквозь слезы сорвалась на крик: — Где ты был раньше? Я же ждала тебя! Каждый день ждала! Почему же тебя не было, когда ты был так нужен мне? Ты предал нас! Ты отказался от меня, от мамы! Ты понимаешь, что я ненавижу тебя сейчас? Я не знаю тебя! Ты чужой мне человек — ты это понимаешь?! Ты же сам все разрушил! Почему? Ну ответь мне, почему так, папа?!

— Ты меня не поймешь.

— А ты постарайся! Объясни так, чтоб поняла! Чтоб поняла, как можно с такой легкостью забыть, что у тебя есть ребенок!

— Я никогда не забывал о тебе. Никогда, Лика! — яростно прижимая к себе дочь, едва сам не плакал Горский. — Я очень обидел твою маму, я знал, что она никогда не простит меня, и очень боялся, что она заберет еще и Карину, если начну искать встреч с тобой.

— Зачем ты врешь? Я никогда не поверю, что мама запрещала тебе общаться со мной! Это ты у нас царек жизни, который решает, кому общаться, а кому нет! Мама бы никогда так не поступила.

— Я не вру, Лика. Она никогда не запрещала, это правда. Твоя мама мудрее меня и лучше… Но я ей запретил. Я виноват был перед ней, а совесть… она гадкая штука. Ты пытаешься договориться с ней, а она жрет тебя, грызет… Я очень быстро понял, какую ошибку совершил. Но исправить уже не смог. Мне было стыдно. Я не смог подойти к ней после всего, что наговорил ей тогда, после того, как…

Горский примолк, подыскивая подходящее слово, но Лика, кипя болью, со злостью выпалила:

— Выгнал ее. Называй вещи своими именами.

— Да… Выгнал. Но хотел все вернуть, Лика, поверь мне! Я хотел, но… Но не смог. Все время оттягивал этот момент, а потом оказалось, что прошли уже месяцы… Годы. В конце концов, я смирился с тем, что потерял вас навсегда. Я струсил, да. Смалодушничал. Испугался. Предпочел вычеркнуть вас из своей жизни… Боялся, что если покажусь слабым, то твоя мать захочет отомстить. Боялся, что если Карина начнет с вами общаться, то я ей уже не нужен буду, она захочет быть с вами, а я останусь один… Я мог отказать твоей матери, но Карине отказать бы не смог. Если б она захотела уйти к вам, я бы ее не удержал. Ты себе представить не можешь, как это страшно. Я до сих пор помню, как к матери просилась ты… С тобой никто не мог справиться, ни я, ни няня — ты успокоилась, только когда увидела мать. Как я мог тебя не отдать? Но если б все это повторилось еще и с Кариной… Да, Лика, я отказался от вас. Я жил Кариной. Но я клянусь тебе, я никогда ни тебя, ни твою маму не забывал. Лика, я очень виноват перед вами, и ты вправе меня презирать и ненавидеть, но дай мне хоть малюсенькую надежду, что все еще можно исправить. Лика, я другой сейчас. И я хочу все исправить.

— Исправить?! Я ненавижу тебя, — замотала головой Лика, задыхаясь от обидных слез. — Что ты наделал, папа? — добавила она отчаянно тихо и вдруг прижалась к отцу, как та маленькая девочка из ее детства, что ждала, надеялась и верила в чудо, которому так и не суждено было случиться.

— Прости меня, девочка…

Горский прижимал к себе плачущую дочь и сам не верил, что она все еще находится в его объятиях. Что все еще трясется от слез на его груди, кулачками отчаянно бьет его, царапает, но не вырывается, не сбегает, как будто все же нужен ей зачем-то…

— Прости меня, — повторял он вновь и вновь, целуя ее в макушку. — Прости меня, доченька…

И Лика, устав плакать, устав ненавидеть, вдруг притихла в его объятиях — только всхлипывала изредка и терла раскрасневшийся носик.

— Я ненавижу тебя, — тихо проговорила она, немного успокоившись. — Но вчера я поняла, что не готова тебя потерять. Я не желала тебе смерти. Я хотела, чтоб ты выжил… Я не знаю, смогу ли простить когда-нибудь тебя, но я попытаюсь. Но имей в виду, если станешь мешать нам с Максом…

Горский улыбнулся и прижался губами к Ликиному лбу.

— Как вы решите, так и будет. Обещаю. И… спасибо за надежду. Я плохой отец, знаю, но я очень люблю тебя, Лика.

Глава 37

На следующий день Макса выписали. Арина провожала его с Ликой в вестибюле больницы.

— Я заберу Лику к себе, — оповестил Макс.

— Могу поспорить на что угодно, что у тебя даже есть нечего, — улыбнулась Арина. — Живите пока у нас.

— Это лишнее, я не бездомный. А у Вас погорелец.

— Ближайшую неделю погорельца не выпишут — я останусь с ним здесь. А потом заберу его к себе в отель, пока не решит вопрос с жильем.

— Ты не хочешь забрать его домой? — удивилась Лика.

— Я не хочу потом собирать себя по кусочкам, когда он упорхнет к своей Лане, — с грустью улыбнулась Арина. — Так что квартира в вашем распоряжении. И не упрямься, Максим. Я видела, в каких условиях ты живешь — пожалей Лику.

— В нормальных условиях я живу, — огрызнулся Макс. — Не поверите, но в таких условиях у нас живет почти вся страна.

— Не ершись, я и сама в таких условиях выросла, и у меня даже в мыслях нет желания тебя обидеть. Я твоя должница по гроб жизни. Могу я предложить тебе хотя бы нормальные условия после больницы? Ты не расслабляйся, тот факт, что тебя выписали, еще не означает, что ты абсолютно здоров. Я разговаривала с врачом — он сказал, что тебе еще несколько дней надо соблюдать постельный режим. Вот и соблюдай. В нормальных, — подчеркнула Арина, — условиях. Вернусь домой — обсудим, как быть дальше.

— Нечего тут обсуждать.

— Есть, Максим. Пожалуйста, не упрямься. Я знаю, что ты никогда не примешь помощь от Горского, но я-то могу тебе помочь? Ты ведь не Горского спас — ты меня с того света вытащил. И я сделаю для тебя все, что в моих силах.

— Все, что мне нужно от Вас, я уже и сам взял, — демонстративно прижимая к себе Лику, пробурчал Макс.

— Да ты не волнуйся, мамуль, — улыбнулась Лика и многозначительно посмотрела на Власова. — У него будут самые лучшие условия, обещаю. Мы поедем, ладно?

Как бы Власов ни ворчал всю дорогу, Лика все же привезла его к себе домой. Если понадобится, она за ним куда угодно пойдет и согласится жить даже в палатке, но если сейчас есть возможность привести его в просторную, теплую, чистую квартиру, то почему бы этого не сделать? У него дома все напоминает о нелегком прошлом, о восьмилетней давности трагедии — там стены давят болью, там спиться можно, а стены ее дома окутают его теплом и заботой. Любовью, нежностью и надеждой.

Прежде чем выйти из машины, Лика потянулась к своему ворчуну и, не оставляя ни единого шанса на побег, прильнула к его губам.

— У меня есть один железный аргумент, почему ты должен перестать упрямиться, — с улыбкой прошептала она, запуская пальчики в густые прядки смоляных его волос. — Ты не устоишь.

— Это какой же?

Приластился в ответ, глаза прикрыл, подставляя лицо то губам ее, то теплым пальцам, что гладят его щеку, проходятся по щетине…

— У меня очень удобная кровать, — выдохнула Лика еле слышно.

— Очень-очень?

— Очень-очень.

— Удобная еще не значит прочная, — фыркнул Макс. — Разнесем твою кровать, и я утащу тебя в свою берлогу. А если тебя в ней что-то не устраивает, так и быть, можешь в ней похозяйничать.

— Ну вот и договорились, — улыбнулась Лика.

Он хоть и ершился еще, ворчал, упрямился, но от Лики не ускользнуло, как от недвусмысленного ее намека потемнел его взгляд, как крапинки голодного безумия по ней царапнули кожу, когда прошелся взглядом по ее платью, чуть задержался на груди, опустился к слегка задравшемуся подолу в предвкушении обещанного… Как и она, он ждал этого момента — когда они останутся одни, когда сможет исправить недавнюю свою оплошность. Как и она, скучал по тому теплу, которое могли дать друг другу только они, и пережитый страх потерь лишь распалил желание — слишком много накопилось за эти дни, слишком многое хотелось высказать, но не для всего найдутся на этом свете слова — куда больше можно сказать молча. Поцелуем. Взглядом. Прикосновением.

— Ты уже в порядке? — тихо спросил Макс с самым серьезным выражением лица. — Не болит?

— Не болит, но если ты сейчас же не… — Лика закусила губу, примолкла, так и не найдя подходящего слова для того безумия, что сейчас творилось в ее мыслях. — Власов, я умру.

— Тогда веди в свой пряничный домик, пока от нелепой смерти я не начал спасать тебя прямо здесь.

И вот захлопнулась входная дверь ее квартиры. В щемящей тишине Макс резко развернулся — на расстоянии вытянутой руки от него стоит та, что так желанна. Коротенькое платье облегает ее точеную фигурку и, несмотря на видимую скромность, будит желание как можно скорее снять его. Лика, чуть замешкавшись у дверей, бросила ключи на столик и шагнула навстречу…

Теперь никто не помешает, они вдвоем на всем белом свете. Пьянит, дурманит их близость и тишина в квартире… Чуть дрожа, коснулись ее волос ладони — большие, горячие. От нетерпения они уже дрожат, но прошлый неудачный опыт останавливает Макса от спешки. Он гладит Ликины волосы, касается ее лица, в глаза заглядывает… А недавняя ее смелость вдруг улетучилась, растворилась — перед Максом стоит робкая, неопытная девушка, что еще умеет краснеть от слишком горячих рук, касающихся кожи, и слишком откровенных взглядов.

— Я буду очень осторожным сегодня, — пообещал Макс и склонился к ее губам.

— Верю, — улыбнулась Лика ему в ответ и доверчиво потянулась навстречу.

Едва коснулся. Отстранился. Заглянул в ее глаза и вновь коснулся. Ликины ладошки легли ему на грудь — ей хочется что-то сказать, но разве время? Потянулась к нему, целуя…

С каждым мгновением все смелее и смелее становились их поцелуи, все отчаянней и отчаянней — объятия. Он что-то шепчет ей, целуя — спешно, неразборчиво… Она улыбается: ласкает ее слух горячий страстный шепот — в ответ стучит в висках: «Люблю, люблю, люблю…» Пуговичка за пуговичкой под осмелевшими ее пальчиками сдается без боя его рубашка. Пара мгновений — и молния на ее платье расстегнута до поясницы; с легким шорохом тонкая ткань спадает к ногам, обнажая дорогущее черное белье из нежнейшего шелка — красивое, специально для него надетое, но такое лишнее сейчас. Глубокий вздох, то ли его, то ли ее — не разобрать теперь. Его руки скользят по ее спине, ищут застежку — находят и отчаянно сдирают черный шелк, чтобы найти покой на упругом теплом холмике с затвердевшей вершинкой… И находят. Нет сомнений, грудь этой девочки создана только для него — уж слишком идеально лежит в его ладони. Так нравится сжимать ее, гладить… Целовать, лизать, кусать легонько и снова целовать, извиняясь за несдержанность — тепло и нежность ее кожи сводит с ума… Что он может сделать с этим?

— Прости, Лика…

Но извинения ей не нужны. Лика сама льнет к нему, подставляется, целует, обнимает, а он не верит самому себе, что так просто и естественно может быть рядом с женщиной. Еще совсем недавно он ненавидел весь белый свет, был уверен, что женщины его не интересуют — они есть воплощение зла и лицемерия; не допускал даже мысли, что позволит кому-нибудь из них, а уж тем более Горской, вот так касаться его, целовать… Что сам захочет целовать, обнимать… любить кого-то. А сейчас Лика тянется своими дрожащими пальчиками к ремню на его джинсах, а ему до чертиков хочется прижать ее к стене и отлюбить так, чтоб на ногах потом не стояла. Жаль, что нельзя. Он обещал ей быть сегодня нежным.

— Где ванная, помнишь? — долетел до него тихий Ликин голосок, чуть-чуть отрезвляя.

Помнит. Только штаны — уже расстегнутые, мешающие — сбросил, и Лику, подхватив одной рукой, потащил в ванную. Чтоб под шум воды ласкать друг друга — невинно. Чтоб под струями воды изучать друг друга — неторопливо. Упиваясь нежностью, смакуя каждое прикосновенье. Наслаждаясь прелюдией сладкой, как мед, от счастья, и горькой, как полынь, от пережитой боли. Любовь на кончиках пальцев… Они не спешат… Они подушечками пальцев рисуют признания на коже, касаньем губ стирают горечь бед…

В какой-то момент прикосновения перестают быть невинными. Ему становится мало этих нежностей — кровь бурлит, дикая, голодная сущность внутри него требует женщину, а первобытные инстинкты рвутся на волю… И руки его бесстыже скользят по ее спине к ягодицам — до боли сжимают, сминают; пальцы настойчиво пробираются к заветной цели, уже готовой, ноющей, жаждущей куда более откровенных ласк… Лика его не останавливает. Она поддается, раскрывается и задыхается от нехватки воздуха, выгибаясь навстречу его пальцам; ее ладонь сама собой скользит по его животу к налитой плоти, болезненной, напряженной — помнит Лика, как больно пронзала ее эта сталь еще недавно. Помнит, но уже не боится. Гладит и легонечко сжимает, срывая с губ мужских невольный вздох, почти что рык…

— Я больше не могу так, Власов, — прошептала Лика ему прямо в губы и по взгляду его черному, тяжелому, туманному поняла: и он не может тоже.

Взял бы ее прямо здесь, в ванной, будь она чуть поопытней, а их безумие — менее травмоопасным. Но сегодня ему хотелось, чтоб его девочке было максимально комфортно и удобно. Макс выключил воду, подхватил Лику на руки и, не тратя время на вытирания, понес в спальню. Не навернуться бы теперь…

Этот день будет длинным, будет бесконечной их нежность. Среди цветочков на обоях, на розовых шелковых простынях, смеясь про себя: «Ну пряничный домик!», любил Макс свою девочку и удивлялся сам себе, что столько трепета и нежности, оказывается, хранилось в глубине его покрытой мерзлотой души. И самому ему нравится вот так дразнить, касаться легонько губами обнаженной девичьей кожи и входить в податливое тело не жесткими толчками, не в эгоистичной жажде утолить свой собственный голод — а медленно и тягуче долго. Мучительно сладко терзать и ее, и себя, давая обоим прочувствовать все то, что только может быть между любящим мужчиной и любимой его женщиной. И лишь потом, когда уже не в силах сдерживаться она сама к нему льнет, моля остановить сладкую муку, когда царапает как кошка его спину в кровь, когда, раскрытая, готовая на все, бунтует против этой пытки, он ускоряется, выпускает на волю свою дикую сущность — голодную, алчущую… И нравится ему награда: любуется он и налюбоваться не может, как выгибается его раскрасневшаяся девочка под ним, дрожит, за простыни цепляется и губы кусает, стыдливо пряча от него неудержимый стон блаженства.

— Кричи, не сдерживайся, — наполз и как змей-искуситель прошептал он ей на ушко, — кричи, Лика…

И губы ее раскрылись, выпуская не крик, но стон — до того приятный слуху, что хочется вновь и вновь доводить ее до исступления, до дрожи, до мольбы все так же медленно, тягуче долго, до безумия сладко.

— Люблю тебя, — сорвалось с губ Макса отчаянное признание. — Люблю тебя, моя девочка, не представляешь, как люблю тебя…

Опустошенные, счастливые, в обнимку засыпали они на мокрых простынях. Просыпались и будили друг друга лаской поцелуя. Сливались вновь и вновь в безумном танце тел и снова засыпали обессиленные и голодные — не могли насытиться, не могли утолить свою жажду.

В один такой раз проснулась Лика раньше Макса. За окном уже была глубокая ночь, в комнате горел светильник и обволакивал мягким светом растянувшееся в ее постели тело спящего мужчины. Лика чуть привстала, чтоб получше рассмотреть Макса, и невольно улыбнулась, глядя на умиротворенное, довольное его лицо. Совсем не хмурое, не злое. Счастливый как кот, обожравшийся сметаны. А ведь Лика помнит, как еще недавно, каких-то два месяца назад, вот этот самый человек угрожал ей и ее семье расправой. Как весь пропитанный болью, злобой, отпустил ее, дочь вражьего семейства, не смог причинить вреда невиновной, а потом и вовсе пришел сюда, в эту квартиру, поверив, что здесь ему помогут… Как гнал ее от себя, неверием мучил… А сегодня он сказал, что любит. Впервые сказал. Лика осторожно пальчиком провела по его щеке, подбородку, губам — он улыбнулся сквозь сон, так доверчиво… Не вздрагивает больше, рефлексы, грозящие сломать ей руку, больше не срабатывают — не открывая глаз, расслабленный, Макс попытался губами поймать ее палец.

— Как же я люблю тебя, Власов, — прошептала в отчаянии Лика, склонилась и потерлась щекой о его щеку, едва не плача от распирающего чувства нежности.

Ластясь, целуя, Лика гладила его грудь и умирала от ощущения спящей силы стальных мышц под своей ладонью. Хотелось обласкать каждый сантиметр его кожи, каждый миллиметр этого сильного тела, закаленного самой жизнью, каждую волосинку на нем, каждую венку, каждый… шрам. Лика прошлась взглядом по животу парня; хотелось рассмотреть его всего — при свете дня она бы не решилась, постеснялась бы, а сейчас, пока он спит…

Словно почувствовав ее намерения, Макс зашевелился, потянулся спросонья, на радость любопытной своей девочке демонстрируя слаженную работу мышц; сонным взглядом окинул разглядывающую его Лику и поправил чуть сползшую с бедер простыню. Лика, недовольная таким поворотом событий, капризно насупилась и обернулась.

— Я хочу увидеть шрам, — заявила она и окончательно разогнала сон Макса.

— Зачем он тебе?

Вместо ответа Лика переползла поближе к его бедрам и осторожно стянула простыню.

— Лик…

А там, на гладкой коже уже налитой, готовой к продолжению сладострастных утех плоти, вмятинка размером чуть больше диаметра сигареты — прижигали не раз, старались… Макс напрягся, когда Ликин пальчик осторожно прошелся по шраму, будто надеясь разгладить его, стереть… А потом на месте пальца вдруг оказались ее губы — едва ощутимо они коснулись пораженной кожи, целуя… В застывшей тишине раздался отяжелевший вздох; Макс напрягся, тяжелая его рука коснулась Ликиных волос, останавливая смелую ласку.

— Лик, не надо.

Вопреки словам так громко, так отчетливо в этой тишине стучит его сердце от ее прикосновения. Он смущен, она неопытна, но ему приятно — Лика это видит. Легонько целуя, прошлась она по венкам выше, к густой поросли волос, к твердому животу, груди, шее, подбородку… Добралась до губ его и уже смелее к ним припала, мгновенно оказавшись в крепких объятиях взбудораженного своего мужчины.

— Власов, я замуж за тебя хочу, — чуть отстранившись, вдруг заявила она, с мольбой заглядывая Максу в глаза. — Позови… Я буду тебе хорошей женой, обещаю.

Макс на мгновенье замер — вот много чего в жизни повидать пришлось, но чтоб девушки его жениться звали… Он долго разглядывал ее взволнованное личико, внимательно — кажется, Лика и сама перепугалась своих слов, сорвавшихся в порыве бесконечной нежности к нему; а потом нахально прошелся взглядом по ее телу, словно оценивая возможное приобретение; заметил, как густо покраснела она от этого взгляда и даже попыталась отползти.

— Куда? — остановил Макс одним движением руки, потом нахмурился и, с трудом сдерживая улыбку, почти серьезно проговорил: — Какое заманчивое предложение… Надо подумать. А ты не сбежишь из-под венца, недобросовестная невеста? Я слышал, ты бросаешь несчастных воздыхателей прям у алтаря…

— Максим, ты же знаешь, почему я тогда сбежала, — всерьез восприняв его слова, принялась оправдываться Лика. — Ты осуждаешь меня? Ты думаешь…

— Да ничего я не думаю, Лик, — улыбнулся Макс и с заметной грустью в голосе добавил: — Я был бы счастлив, если б ты стала мне женой, но зачем тебе такой муж? Что я могу дать тебе?

— Ты опять?

— Ты, правда, вышла б за меня замуж?

— Выбежала б, Власов. Максим, я серьезно… Женись на мне. Я знаю, что вряд ли дождусь этого предложения от тебя, поэтому делаю его сама…

— Лик, ты серьезно сейчас?

— Очень серьезно. На колено встать?

А ведь она и, правда, вполне серьезна. Посерьезнел и Макс. Когда-то он мечтал жениться на Каринке, но тогда он понятия не имел, из какой она семьи. О том, чтоб жениться на Лике, Макс и вовсе никогда не думал. Он — уголовник нищий, она — ангел, цветочек нежный из обеспеченной семьи… Не для него эта девочка. А для кого тогда?

— Лика, Лика, Ликушонок… — вздохнул Макс, перебирая прядки ее волос, — Лягушонок ты мой неразумный, — и все же, после недолгой паузы, решительно, будто все уже решили и осталось обсудить лишь детали, спросил: — Тебе будет очень обидно, если мы просто распишемся в загсе? Без всей этой свадебной шумихи?

Глава 38

В окно палаты стучал дождь. Тяжелые капли бились в стекло, шлепали по карнизам и навсегда исчезали, разлетаясь на крошечные брызги.

На смену старой воде придет новая. Так же будет стучать по карнизам, разбиваться и исчезать в небытие. Так жизнь проходит. Так стираются из памяти события под гнетом новых, ярких… И в редкую минуту нахлынувшей тоски вдруг вспомнишь, как когда-то такой же дождь уже ломился в окна, как солнце играло в капельках на стекле, как радуга на стенах отражалась… И заноет душа от этих воспоминаний, когда вдруг осознаешь, что возврата туда нет.

— Как в тот день… — задумчиво отметил Горский, сидя на кровати и слушая унылую мелодию природы.

— Ты о чем? — Арина сидела рядом и копошилась в телефоне, пытаясь совмещать дежурство у постели мужа и работу.

— Отвлекаю тебя?

— Да нет. Секретарша спрашивает, когда смогу приехать — у них документы на подпись накопились.

— Давай скажу орлам — тебя отвезут.

— Не надо, я уже договорилась, чтоб документы сюда подвезли — через час Влад приедет, — отмахнулась Арина и отложила телефон на тумбочку.

— Это тот поганец, который Лике побег со свадьбы устроил?

— Не поганец, а мой помощник. Хороший, кстати, мальчик — надежный и ответственный.

— Я заметил, — усмехнулся Горский.

— Так о чем ты говорил?

— Да ни о чем. Вспомнил просто, как мы приехали с тобой в проклятый этот город… Тогда тоже лил дождь. Помнишь?

И что за манера душу теребить? Все она помнит, конечно. Как забыть? Столько же надежд, ожиданий тогда было. Молодые, влюбленные, бесшабашные… Приехали в чужой город всего лишь с одной дорожной сумкой на двоих. Даже зонта не было. Сошли с поезда, сели на первый подъехавший автобус, вышли на случайной остановке и поселились в первой попавшейся общаге, отдаваясь на произвол судьбы… А счастливый билет в будущее вытащить так и не удалось.

— Жалеешь? — погрустнела Арина.

— Я все здесь потерял. Тебя, дочерей, себя…

— В этом виноват не город, Саша. Ты получил ровно то, к чему стремился.

— Я не к этому стремился.

— А к чему? К чему ты стремился, когда менял семью на любовниц и прочие атрибуты «успешных бизнесменов»?

— Арь…

— Да молчу, молчу, — вздохнула Арина, с тоской глядя на мужа.

— Мне, правда, очень жаль, что так все вышло.

— И что мне с твоей «жалостью» делать?

— Не знаю, — пожал плечами Горский.

— Тогда к чему сейчас эти воспоминания? Нас прежних уже нет.

— Нас нет… А я до сих пор помню то голубенькое платье на тебе… Как ты тогда промокла. Как заболела на следующий день. Как лечил тебя всем, что попадется под руку…

— Горский, замолчи.

— Мне очень стыдно перед тобой, Арь… Я все испортил.

— Да, ты все испортил. Мне Лика рассказала о вашем разговоре — неужели ты думал, что я начну с тобой воевать?

— А что мне оставалось думать? Ты была обижена…

— Тебя это удивляет? Ты выставил меня на улицу. Ты забрал у меня детей.

— Я об этом очень жалею.

— Мне от этого ни холодно, ни жарко, Саш. Ты поступил со мной как последняя скотина.

— Арь… Ты меня еще любишь?

Арина обернулась и внимательно посмотрела на Горского. Несчастный, как побитая собака; серые льдинки взирают на нее с болью и какой-то надеждой… А у нее в глазах уже блестят обидные слезы. Любит она. Очень. Но что это меняет? Не вернуть уже ничего из того, что было, да и не надо — она давно привыкла жить без него, любя без ожиданий и лишних иллюзий. А он ждет ответа. Наверное, хочет услышать, что та юная промокшая девочка, влюбленная в него, еще жива… А в коридоре уже слышен стук приближающихся каблучков. Через пару мгновений дверь в палату открылась, и на пороге появилась… Лана. Арине захотелось громко рассмеяться от нахлынувшей боли, от растерянного взгляда мужа, скользнувшего по любовнице…

— У тебя гости, Горский, — усмехнулась Арина, с трудом сдерживая слезы.

— Арин…

Вставая, она почувствовала, как Горский коснулся ее ладони, будто останавливая. «Серьезно? — обернулась на него. — Избавь, Горыныч! Мне для полного счастья только любовниц твоих не хватает!»

— Пойду Лике позвоню, — выдавила она из себя еле слышно, забрала телефон и вышла из палаты.

Арина вышла в коридор. «Ну вот засранец! Опять душу разбередил…» Прислонившись к окну, она смотрела, как зеленая густая листва содрогается от ударов капель, и вспоминала двадцатипятилетней давности день. Да, тогда тоже шел дождь. Но им было не до него — они шлепали по теплым лужам и смеялись как дети, до нитки промокшие целовались посреди улиц, пока другие, кляня непогоду, прятались под зонтами и ютились под железными навесами остановок. Счастливые они тогда были… А сегодня она, законная жена, сбегает от собственного мужа при виде любовницы. Дожилась! Арина всхлипнула и тут же, будто испугавшись, что кто-нибудь увидит ее плачущей, вытерла слезы. Только не остановить их уже, все текут и текут, словно все эти годы только и ждали подходящего момента.

Больно. От воспоминаний этих, от сожалений его, от прихода Ланки… Даже сейчас судьба смеется над ней, бестолковой! «Сидишь у его постели? Забыла о себе, о работе? Возомнила себя верной боевой подругой? По душам говорите, вспоминаете, жалеете? Так вот тебе правда! Длинноногая, в неприлично короткой юбке, да еще почти в два раза тебя моложе — вот она правда!» А ведь Арина всегда гнала от себя ревность. Запрещала себе плакать и мечтать, что Горский одумается когда-нибудь и к ней вернется. Другие борются, воюют с соперницами, а она бестолковая — воевать не умеет. Да и какой смысл? Насильно мил не будешь. Арина же смирилась. Расстались и расстались, у него давно своя жизнь, а у них с Ликой — своя. «Ты меня еще любишь?» Спросил так, будто это имеет какое-то значение. «Какой ответ ты ждешь, Саша? Какая разница, если завтра тебя выпишут, и ты убежишь к своей Лане…»Арина слышала, как Горский звонил недавно кому-то из своих — просил найти ему квартиру на пару месяцев. Это она, наивная, надеялась после больницы забрать его к себе в отель, а ему уже нашли, наверное, жилье, и будет жить он там со своей Ланой. А про жену и слезы ее, пролитые над ним, умирающим, забудет очень быстро. Ее удел делить с ним горе — для радостей у него найдутся другие. Ну хоть бы душу не бередил напоследок — больно же. И слезы не остановить.

***

— Что она здесь делает? — раздалось сразу же, как только за Ариной закрылась дверь.

Милая улыбка на лице вошедшей девушки сменилась злостью. И сейчас ни «здравствуй» тебе, ни «как ты тут, любимый» — стоит как фурия, ручки сложила и требует… Чего, кстати, требует? Объяснений? Оправданий? Может, надо еще извиниться перед ней за то, что жена рядом оказалась? Ох, Лана, не лезла б ты со своей ревностью! И сам сейчас злой до чертиков, и единственное, чего хочется — это пойти догнать жену, заглянуть в глаза ее и убедиться, что вспышка боли в них ему только показалась.

— Ты мне еще сцену ревности тут устрой. Тон смени, Лана.

— Горский, что она здесь делает?

Не унимается девочка. Не понимает, что подобное поведение на пользу ей не пойдет.

Горский спешно искал выход из сложившейся ситуации… Так не вовремя Ланка появилась, а там, за дверью, плачет сейчас его Аришка. А может, только показалось, и она не плачет, а действительно вышла Лике позвонить? Ну да, Лике… Самое время.

— То, что обычно делают нормальные женщины, — выдавил Горский, — находятся рядом в трудную минуту.

— А я ненормальная, значит? Ты даже не соизволил сообщить мне о пожаре!

— А ты за неделю могла б уже и сама поинтересоваться, куда исчез твой мужик. Если, конечно, тебе это интересно было.

— Я звонила тебе, ты не отвечал!

— И ты успокоилась.

— Нет, я не успокоилась! Я приехала! И что я вижу? Опять ее машина возле нашего дома! Я приезжаю сюда — и она здесь! Саша?

— А больше ты ничего не увидела? — не выдержал Горский и прикрикнул на Ланку. — Того, что дом сгорел, например? Того, что я в больнице? Я вообще-то чуть не сдох — не хочешь поинтересоваться, как я себя чувствую, к примеру?

— Не слепая, вижу, что неплохо чувствуешь. Очень неплохо!

Красивая бестия, даже когда злится. Но чужая, не родная и не уютная, как его Аринка. Горский к себе прислушался — а ведь как ни странно, но ни обиды, ни претензий, что раньше не пришла, к Ланке нет. Могла б она и вовсе не приходить — пожалуй, даже лучше было б. Он-то за неделю о ней даже не вспомнил.

— Знаешь, Лан… Ты уходи, ладно? Совсем уходи.

— В смысле?

— Мы расстаемся.

— Что?!

Злость как-то сразу приутихла в ней, на красивом личике мелькнуло непонимание. А Горский понял, что выпалил это случайно, не задумываясь. Но вот сейчас почему-то стало легче. Будто бы нашел единственное верное решение большой головоломки, в которую много лет тому назад превратилась его жизнь.

— Ты бросаешь меня? — растерялась Лана. — Из-за нее? Саш… Но она же старая…

— Дура ты, Ланка.

— Так тебе сейчас просто повод нужен был прикопаться ко мне, да? И давно вы с ней вместе?

— Мы не вместе.

— Тогда почему?

Горский промолчал. Он просто понял, что хочет расстаться, а вот как объяснить это стоящей перед ним девушке — не знал. Да, впрочем, должен ли? Она ему не жена, не мать его детей… Лана же спешно перебирала в голове возможные причины для столь резкого заявления. А ведь она сейчас почти истерику ему устроила. Стоило Арину рядом с ним увидеть — и понеслось… Сама от себя не ожидала. А он действительно чуть не погиб, и как примерная жена это она, Лана, должна была сидеть у его постели всю эту неделю. Да, нехорошо как-то получилось. Решив, что наверняка именно это ему и не понравилось, Лана подошла ближе и попыталась обнять:

— Саш… Сашенька, ну прости меня, — заканючила она, заглядывая в серые льдинки напротив. — Я, правда, не знала, что ты здесь! Ты же знаешь, у мамы связь плохая — не смогла дозвониться, ну и подумала, что просто со связью проблемы… Ждала, пока ты сам объявишься. А когда узнала, что случилось, чуть с ума не сошла… Горский, ну прости меня.

— Лан, не в этом дело, — убирая ее руки со своей шеи, устало проговорил Горский. — Я не виню тебя, что раньше не пришла.

— А в чем тогда? Ты обиделся, что приревновала? Горский, но я же женщина! Мне больно смотреть на твою бывшую жену, которая постоянно крутится рядом! Я не выдержала… Потому что люблю тебя.

— Она не бывшая. Я женатый человек, и ты об этом прекрасно знаешь. Лан… Уходи. Ничего у нас с тобой все равно не получится, я никогда не женюсь на тебе. Не трать время зря. Я не умею красиво расставаться, я не знаю, что говорить в таких случаях, но давай расстанемся как-то по-человечески. Мы неплохо проводили время, ты красивая девушка, ты прекрасная любовница… Я очень тебе за это благодарен. Но сейчас мне нужно другое. Лан, я тебя на улице не оставлю, не бойся, и к матери тебе возвращаться не придется — в ближайшее время тебе переведут деньги. Много дать не смогу, извини — сама понимаешь, мне и самому сейчас жить негде, но тебе хватит, чтоб купить не очень большую приличную квартиру. Дальше давай сама. Только без истерик, ревностей и всего прочего — мне не до этого сейчас.

— Горский…

— Я был на волоске от смерти. В такие минуты начинаешь понимать, что важно, а что второстепенно. Я хочу вернуть свою семью. Тебе тоже пора подумать о своей — не всю же жизнь в любовницах ходить.

— То есть я была для тебя всего лишь любовницей?

Обиделась она. Слезы на глазах выступили. Не первый же год вместе — и всего лишь «любовница»? Любовница, которую можно выставить за дверь, когда надоест. Не знает Лана, то ли плакать ей, то ли кричать, то ли пытаться спасти несуществующую семью, где еще совсем недавно были только он и она. Где она считала его своим гражданским мужем, а он ее, оказывается, всего лишь «любовницей».

— Горский, ты… — поджала она губы, с трудом сдерживая все те эпитеты, которыми хотелось наградить «гражданского мужа».

— Ты себя считала женой? Лан, я вроде ничего такого тебе не обещал.

— Скотина ты, Горский, — покачала головой Лана. — Какая же ты скотина!

***

Ланка так быстро убежала, что Арина и понять не успела, что произошло. Просто очень громко хлопнула дверь палаты, и застучали каблучки; когда Арина обернулась, Лана была уже почти в конце коридора, а через мгновение и вовсе скрылась из вида. Зато следом вышел Горский, но направился почему-то не следом за любовницей, а прямиком к окну. Арина в спешке слезы вытирать бросилась…

— Аришка?

А слезы, как назло, не утираются. Она их размазывает по щекам, а они все текут и текут ручьем, и от вида приближающегося человека плакать хочется еще больше.

— Арь, ну ты чего?

— Ничего, — буркнула Арина.

Хотела отвернуться к окну, чтоб он не видел ее лица, ее слез, ее слабости — а оказалась вдруг прижатой к теплому телу. Мужские руки словно путы заскользили по ее плечам, спине, все ближе притягивая, все крепче прижимая, обнимая, успокаивая…

— Ланку свою так обнимать будешь, — всхлипнула Арина и даже попыталась вырваться.

— Глупышка, ты ревнуешь, что ли?

— Еще чего! Перетопчешься!

И все же замерла Арина, притихла в мужниных объятиях. Тепло в них, хорошо и даже как-то спокойно стало. Носиком уткнулась ему в грудь и притаилась, где-то в глубине души даже благодаря тех гадов, что отправили Горского на больничную койку и дали ей возможность вот так стоять в объятиях любимого мужчины. Ну и что, что есть Ланка? Не ее ж он сейчас обнимает! Не ее плечи и спину так ласково гладит…

— Ланы больше не будет. Мы расстались, — тихо заявил Горский.

Он в глубине души надеялся, что Арину эта новость обрадует. Но что-то пошло не так.

Арина подняла голову. Измученные, полные слез глаза смотрели на него отнюдь не радостно — недоверчиво и настороженно.

— Почему?

И голос ее почему-то не радостный — тоже настороженный. И не нравится ей, как вместо ответа Горский плечами жмет. Потому что помнит Арина, как точно так же, без особых причин, с легкостью выгнал он когда-то и ее — просто надоела, просто другого ему захотелось. И сейчас, похоже, с Ланой так же поступает. Ничего не изменилось. Арина попыталась выбраться из вмиг ставших ядовитыми объятий.

— Арин, ну что не так?! — возмутился Горский, с трудом удерживая ее в своих объятиях.

— Ты даже не понимаешь, что опять поступаешь как последняя скотина?

— Арина, перестань! Я ничего не обещал ей, она прекрасно знала, что связывается с женатым человеком.

— Ты жестокий, Саш. Для тебя люди как игрушки. Хочу — беру, хочу — выбрасываю.

— Да что за глупости!

— Это для тебя глупости. А я очень хорошо знаю, как больно, когда тебя выгоняют просто за то, что ты надоела.

— Арин, ну что ты сравниваешь! Ланке я никогда ничего не обещал, и жениться на ней никогда не собирался. Ее все устраивало — какие сейчас могут быть претензии? К тому ж я ей пообещал неплохие отступные — можешь быть уверена, уже через час она забудет о моем «скотском» отношении, будет ждать уведомление из банка и присматривать себе квартиру!

— Ты чудовище, Горский. Циничное, жестокое чудовище.

— Я не понимаю, чего ты хочешь? Я теперь жениться на ней, что ли, должен, чтоб не быть в твоих глазах чудовищем?! А если я не хочу? В конце концов, у меня уже есть жена, и тебе логичней было б ненавидеть меня за других женщин, а не за то, что я пытаюсь как-то исправить свои ошибки! Я твой муж, и, может… вернуться к тебе хочу.

— Вернуться ты хочешь?! Муж?! Скажи мне, муж, а где ты был двадцать лет? А ты знаешь, что с такими мужьями делают?

— Развод не дам, даже не проси, — замотал головой Горский. — Арь, ну прости меня… Да, я подлец. Свинья. Скотина. Гад. Арь… Но я, правда, вернуться хочу. Я хочу тебя вернуть. Дочь. Семью… Дай мне шанс все исправить.

— Горский, я не дам тебе опять нагадить мне в душу! Я не хочу потом заново собирать себя по кусочкам. Я живая, понимаешь? Саш, я, может, и дура бестолковая, но инстинкт самосохранения у меня пока еще есть.

— Это я заметил… Особенно, когда ты за мной в горящий дом рвалась, — кивнул Горский.

— Никуда я не рвалась!

— А Власов мне другое говорил.

— Не знаю, что тебе наговорил Власов, а я тебя… боюсь.

— И все-таки ты меня любишь.

Обхватив ладонями ее лицо, Горский заставил Арину посмотреть на него. Любит она, еще как любит — по ее несчастным, заплаканным глазам видит. И он ее, кажется, тоже все еще любит. И эту неделю, что рядом с ним провела она, на годы с другими менять он не стал бы. Арина да Лика — вот его семья. Его потерянная драгоценная семья.

— Арь, ну правда, давай начнем все сначала, а? — утирая слезы с лица своей жены, тихо попросил Горский. — Клянусь, я буду тебе самым лучшим мужем. Аришка, ну дай нам шанс. Мы же были когда-то счастливы.

Арина плакала, окончательно запутавшись в своем отношении к обнимающему ее человеку: и было бы логичным порадоваться, что Ланки нет больше, что он вернуться хочет — разве не хотела этого, пусть даже себе в этом не признаваясь? Разве еще несколько минут назад не злилась на его любовницу? Не ревновала? Не плакала? А сейчас, всего в шаге от сбывающейся затаенной мечты, она вдруг отчетливо понимает, что поверить ему, довериться опять уже не может.

— Мне больно, Горский… — плакала Арина на груди мужа.

— Я знаю.

Ей больно, и не знает она, чего больше хочет: чтоб в семью он вернулся или чтоб ушел завтра, и все осталось как прежде — созвоны, редкие встречи и понимание, что кроме дочери их давно уже ничего не связывает. Чтоб иллюзий не было. Чтоб новой боли не причинил. Но ведь сама же не сможет жить как прежде после всего, что случилось, после этой недели, проведенной здесь! Жить, делая вид, что связывает их только дочь, когда будет вспоминать долгими одинокими ночами, как он обнимал ее ласково, как успокаивал, как лежал на ее коленях слабый после реанимации, как умирал на ее глазах в машине скорой помощи… Арина не знает, что ей делать. Жизнь за него отдать потребуется — отдаст без раздумий, а довериться, поверить его словам не может.

— Аришка, ну не плачь, — Горский прижал ее к себе, приласкал и в макушку легонько поцеловал, — ну же, успокойся… Сейчас поганец твой приедет, а ты зареванная — вот что он подумает?

И улыбается ж, подлец, чувствует ее слабость. Обнимает и упивается властью над несчастной женщиной, беззащитной перед ним.

— Не называй так Владика, — всхлипнула Арина и отстранилась.

— Не буду. Если плакать перестанешь.

— С тобой смеяться не получается. Горский, ты же завтра исчезнешь… Зачем ты мне сейчас душу выворачиваешь, а?

— А ты не хочешь, чтобы исчезал? — самодовольно улыбнулся он.

— Какая разница? — буркнула Арина, из последних сил сопротивляясь нежному напору. — Тебе же нашли уже квартиру…

— Нашли. Ты хочешь предложить что-то другое?

— Нет. Домой не позову — даже не надейся.

— Я понимаю.

— Еще недавно хотела предложить тебе свой отель, но это…

— Я согласен.

— Уже не предлагаю, — усмехнулась Арина.

— Так предложи.

— Зачем? Квартира удобней…

— Зато в твоем отеле я буду каждый день видеть тебя.

— Не наглей.

— Ну а что мне остается? — вздохнул Горский и с видом нарочито несчастным добавил: — Женщины любят нахалов. Придется, правда, теперь очаровывать твою секретаршу…

— Может, тебя кастрировать?

— Ну вот, чуть что — сразу «кастрировать»… А мне же надо как-то договариваться с ней, чтоб не прогоняла, когда буду терпеливо сидеть на коврике под дверью твоего кабинета и ждать, пока ты простишь!

— Да давно уже простила.

— Простила, но все еще боишься и мне не веришь. Что-то тут не стыкуется, Арь.

— Одно другому не мешает.

— Но я не хочу, чтоб ты меня боялась.

— Не моя вина, что так случилось.

— Знаю. Но я все исправлю.

— Горский, ни один человек на свете не сможет причинить мне боли столько, сколько сможешь ты. Ты понимаешь, что если ты меня обидишь…

— Не обижу, Арь, обещаю.

— Я тебе не верю.

— Я докажу. Только не гони меня, ладно?

— Пробуй, — пожала Арина плечами. — Только имей в виду, если хоть одну бабу увижу рядом с тобой…

— Не увидишь. Значит, берешь постояльца?

— Беру. Но не думай, что это знак согласия на твое вторжение в мою жизнь и тот хаос, который ты обязательно в нее привнесешь. Я к этому не готова, — упрямо заявила Арина, и Горский, обнимая, уткнулся носом в ее висок и с болью прошептал в ответ:

— Я все понял, родная. Буду тихо ждать и надеяться на оправдательный приговор.

Глава 39

Около полудня следующего дня черный джип покинул ворота больницы. Во время пожара пламя не успело добраться до гаража, машина не пострадала, и Горский с заметным наслаждением вернулся в водительское кресло. А вот Арине пришлось на время пересесть в пассажирское. Она с нетерпением ждала, пока отремонтируют ее верную железную подружку — Горский вызвался помочь с ремонтом и уверял, что вот-вот ее вернут, но уже неделя прошла, а машины все нет. Конечно, Арину это расстраивало. Привыкла она к своей красненькой красавице за пять лет… И почему так долго? Что там ремонтировать? Ну фары, бампер, капот… Но машина-то хорошая, крепкая, пресловутого немецкого качества, и никаких серьезных повреждений вроде не было, насколько она помнит. Не до машины, правда, ей было тогда — может, и правда, все серьезней, чем она думает. Горский уверял, что от удара повредилась какая-то хитрая запчасть, теперь требуется замена, но здесь ее не найти — надо ждать, пока привезут из Германии. Все бы ничего, но почему-то, объясняя все это Арине, он как-то странно себя вел: то ему вдруг срочно требовалось позвонить куда-то, то вдруг резко начинало интересовать, что за таблетки ему подсовывает медсестра, то вдруг стены становились такими интересными, что Арина не могла уловить его взгляд. Неужели так все плохо, что он не решается сказать правду? Впрочем, вытащить из него эту «правду» Арине так и не удалось. «Арь, не волнуйся, цела твоя машина», — вот и весь ответ.

— Сразу в отель или домой заедешь? — спросил Горский, подъезжая к перекрестку.

— В отель.

Работы за неделю отсутствия накопилось много, и Арине не терпелось проведать свое детище, расспросить помощников, как справлялись без нее, и провести, наконец, пару отложенных из-за случившегося форс-мажора встреч с поставщиками мебели. Да и постояльца надо разместить, а то тоже рвется к себе в офис — ну не из больницы ж прямиком ему туда ехать!

И вот уже показалось вдалеке знакомое здание. После вчерашнего ливня ее маленький замок весь сверкает среди изумрудной зелени деревьев, играет в лучах проглянувшего солнца… Пока Арина предвкушала, как окажется в прохладных стенах своего маленького царства, как усядется в любимое кресло и первым делом, оставшись одна, попросит секретаршу Леночку принести ей чашечку любимого кофе, Горский свернул на стоянку, проехал в самый дальний угол (что было довольно странным, учитывая, что он не собирался сейчас задерживаться в отеле) и остановился рядом с красненьким внедорожником. Красненьким! Точь-в-точь как у нее! И смешная игрушка-лохматик сидит на передней панели, ожидая хозяйку…

— Горыныч!

Арина обернулась и с детским восторгом посмотрела на мужа — он улыбался. Глаза уже не прятал. Сюрприз готовил ей? Сюрприз удался.

— Ну иди-иди, принимай своего немца, — рассмеялся он ее восторженной радости. — Только на радостях сильно не гоняй, ладно?

Арина выпорхнула из машины. Красненькая ее красавица! Блестит вся после дождя, сверкает как новенькая! И ни одного следа от повреждений, даже царапинка на двери исчезла! Арина тут же достала из сумочки ключи и попыталась открыть машину, но… Машина не поддалась. Ей что, и замки, и сигнализацию переустановили? Зачем? Что-то тут все-таки не так. Арина подошла поближе, присмотрелась — а ведь не только царапинки на двери нет, но и руль за стеклом как новенький, и чехлы на креслах не потертые, и лохматик сидит на идеально чистой, без единой царапинки и пылинки панели.

— Горыныч, но это не моя машина, — нахмурилась Арина и обернулась к приближающемуся к ней мужу.

— Твоя.

Он подошел, взял ее руку, и Арина почувствовала, как в ладонь ее лег новенький брелок.

— Твоя, Аришка.

— Мы так не договаривались, — растерянно глядя на ключи, покачала она головой. — Саш, я не приму ее. Ты обещал, что починят мою, а не то, что купишь мне новую.

— На битой машине ты ездить не будешь.

— Там всего лишь был помят капот.

— На битой машине ты ездить не будешь, — повторил с нажимом Горский. — Арь, прекращай. Это абсолютная копия твоей. Даже чехлы на креслах как у тебя были.

— Горский! Я что, по-твоему, сама себе машину купить не могу? Верни мне мою!

— Гордая самостоятельная женщина, конечно, ты можешь купить себе машину и даже не одну — я в этом ни на минуту не сомневаюсь. Но если б ты не разбила свою машину, неизвестно где я сейчас был бы. Могу я тебя отблагодарить? Ну не возмущайся, пожалуйста, и не ругайся. А ездить на битых я тебе не позволю — плохая, знаешь ли, примета. Не бойся, это не попытка подкупа. Честно!

— Горыныч!

— Все, разговор окончен, — Горский обнял Арину за плечи и, не спрашивая разрешения, спешно поцеловал в щечку. — Ты заселять меня будешь? А то мне уезжать уже надо.

К их приезду для Горского уже подготовили один из люксов — небольшой номер в его любимых черно-белых тонах.

— Не твой дом, конечно, и не квартира… — смутилась Арина, будто бы стесняясь тех трех десятков квадратных метров, которые явно не могут посоперничать ни с его сгоревшим домом, ни с той снятой для него квартирой, от которой он отказался.

— Меня все устраивает, — кивнул Горский, бегло оглядывая свое временное жилище.

— Внизу ресторан, бассейн, тренажерный зал…

— Арь, — остановил он. — Мне всего лишь где-то ночевать надо. Не суетись.

— Ладно. Тогда располагайся, а я пойду… Если что понадобится, я на связи.

— Спасибо тебе.

Арина кивнула в ответ и направилась к выходу.

— Арь…

Ее остановили уже у двери. Арина робко обернулась: Горский стоял возле широкой кровати и смотрел то ли с тоской, то ли с нерешительностью — она так и не поняла, что значил этот внимательный, непривычный какой-то взгляд, но внутри все сжалось, заныло от надежды в его голосе, когда спросил вдогонку:

— Я тебя сегодня еще увижу?

Арина смотрела на него и не знала, что ответить. Не уверена она, что это хорошая затея. Он резко, напролом идет к своей цели — Ланку выгнал, сюда напросился, машину купил, видеться хочет… Дальше что? Цветы, свидания, постель? Она, видимо, от счастья растаять должна. И ведь растает. Давно уже растаяла, потеряв и гордость свою, и обиды… И знает Арина, что вот подойди он сейчас к ней ближе, приласкай, обними — не найдет она уже в себе силы оттолкнуть его, даже зная наверняка, что через неделю или месяц, или год он все равно успокоится, своего добившись, привыкнет, устанет и на очередную малолетку ее променяет. Нет, плохая это затея, и не стоит даже начинать. Арина пожала плечами в ответ и молча покинула номер.

***

День пролетел как дуновенье ветерка в жаркую погоду — не успел начаться, а уже закончился. Потянулись в отель командировочные и отдыхающие, романтики и гулены…

— Арина Сергеевна, я Вам еще нужна сегодня? — засобиралась секретарша Леночка, спеша в сад за ребенком.

Арина ее не заметила. Воспользовавшись минуткой тишины среди рабочей суеты, она стояла у окна и смотрела, как все подъезжают и подъезжают к отелю новые машины. Не осознавая, она встречала их взглядом и отмечала про себя с досадой, что не те это машины. Интересно, Горский когда обычно возвращается? Раньше мог и к ночи — то ли на работе пропадая, то ли у бесконечных баб своих. «Не жди его», — одернула себя Арина и отошла от окна.

— Арина Сергеевна…

Леночка все еще стояла в дверях в ожидании ответа.

— Ты что-то хотела?

— Я говорю, я Вам нужна еще сегодня?

— Нет, — покачала головой Арина. — Иди, Лен. Только предложения по текстилю оставь мне.

— Еще работать будете? Арина Сергеевна, Вы целый день на одном кофе — нельзя так.

— Предложения по текстилю, — повторила Арина.

Через пять минут на столе появилась толстая папка, еще одна чашка кофе и вазочка с печеньем из Леночкиных запасов. С благодарной улыбкой проводив секретаршу, Арина уселась в кресло — на текстиль для нового люкса ее сегодня еще хватит.

Горский приехал уже затемно. «Аринка, конечно же, уже дома», — с тоской подумал он, представив вдруг, как мог бы, если б дел не наворотил по собственной дурости, возвращаться на правах отца семейства и вчера, и сегодня, и завтра к жене и дочерям — к своей семье. Ужинать за большим столом, ворчать из-за усталости и обнимать девчонок. А по ночам он мог бы прижимать к себе свою Аринку, родную, любящую и ждущую, и не бояться, что его оттолкнут или прогонят.

Он заехал на стоянку, проехал в самый конец, а взгляд наткнулся на красное пятно в свете фонарей — подаренная им машина стояла на том же самом месте, что и днем. «Еще здесь?» Горский оглянулся на окна Арининого кабинета — но свет в них не горит.

— Вот упертая! — разозлился Горский.

Значит, просто не приняла его подарок. Скорее завтра еще одну купит, точно такую же, только чтобы доказать ему свою независимость. И как в ней только уживаются эти две крайности? Машину она, значит, принять не может, ему довериться боится, но, случись что, и в огонь, и в воду за ним бросится… Вот как эту женщину понять и что с этой женщиной делать?

Горский заглушил мотор, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Идти в номер не хотелось. Знал бы, что так получится — в офисе у себя на диванчике переночевал бы.

Где-то в глубине души он надеялся, что она ждать его сегодня будет, а она даже такую малость, как всего лишь машина, от него принять не смогла. Целую неделю просидела у его постели — он поверил, что броня этой женщины пробита, что можно еще что-то исправить. А стоило ему из больницы выйти — и все, снова отгородилась, стены неприступные выстроила… Еще вчера ведь плакала у него на груди, замирала в его руках, ревновала даже — а сегодня «я не приму ее», «я сама себе машину купить могу!» А сегодня на его желание увидеться она всего лишь пожала плечами. Как будто чужие… Как будто не муж он ей, а пацан с нелепым подкатом. «Как тебя понять, женщина?» `К`н`и`г`о`е`д`.`н`е`т`

А может, не надо пытаться понимать? А может, надо вот прямо сейчас рвануть к ней домой? Вломиться в ее квартиру, в ее мирок, огороженный от него высоким забором, в котором для него, похоже, не то что ворот — калитки не найдется… Сломать к чертям все ее выстроенные баррикады, к стене прижать и зацеловать как в лучшие времена их юности так, чтоб крышу снесло напрочь, чтоб ни сил, ни времени не осталось у нее на думы о том, какой он подлец и как страшно ему теперь верить. Двадцать лет потеряли! Ну что, теперь еще лет двадцать потратить надо, чтоб вернуть ее? А жить когда? И все же напором тоже ничего хорошего не добиться — взбунтуется его недоверчивая женщина, и Горский это понимает.

«Завтра же займусь поиском дома», — мысленно пообещал он себе, вышел из машины и направился в отель.

— Добрый вечер, Александр Владимирович, — улыбнулась девушка-администратор дорогому гостю.

— Добрый, — кивнул Горский, а про себя тут же пробурчал: «Добрее не бывает!». — Давно Арина Сергеевна уехала?

Сам не знает, зачем спросил и что ему даст ответ на этот вопрос. Может, хочет услышать, что задержалась сегодня, все-таки ждала его…

— Так… Не уезжала она еще, — вдруг огорошила его новостью девушка.

— В смысле? Она здесь, что ли?

— Ну да. Вроде…

Горский смотрел на девушку, девушка — на него. Кажется, она и сама удивилась собственному открытию — уж слишком позднее время для начальства, но она ведь не помнит, чтоб Арина уходила.

— И где ж она?

— Может, в кабинете…

— Вроде, может… — передразнил Горский.

Он же видел, что свет в ее кабинете не горел. Может, окна перепутал? Как бы то ни было, он тут же воспрял духом и направился к ажурной винтовой лестнице, ведущей в административную часть здания.

Тяжелая поступь позднего гостя, нарушая тишину, эхом отзывалась в каменной пустоте коридоров. Ни души вокруг, никаких признаков человеческого присутствия — это и понятно, рабочий день давно окончен, все разбежались по домам. Но дежурный свет горел, обещая надежду, что хозяйка это полусонного царства еще отыщется. Горский до приемной дошел — там и вовсе темно. Он включил свет и направился к двери кабинета — хоть и тоже темно за ней, но все ж не заперта.

— Арь, — осторожно позвал он в темноту.

Темнота ответила молчанием. Горский щелкнул выключателем и вошел в кабинет. На рабочем столе его жены кавардак — вперемешку валяются прайсы, буклеты, каталоги и образцы тканей. Беспорядка за Ариной Горский еще ни разу не замечал. Пару раз он уже был здесь — всегда все было аккуратно сложено: бумажки — по папочкам, папочки — по шкафчикам… Нет, если б она уехала, она бы прежде все со стола убрала б. Горский обернулся, огляделся…

Его пропажа нашлась в дальнем углу — Арина мирно спала на диване, не замечая ни яркого света, ни гостя в своем кабинете. Устала. И так всю неделю не высыпалась рядом с ним, а тут еще работы навалилось — вот и не выдержала, прилегла на полчасика да, видимо, так бы до утра и проспала, если б не некоторые, решившие сон ее потревожить. Горского так и подмывало перенести ее на кровать в своем номере — там и удобнее, и случайные посторонние не застанут свою начальницу в столь беззащитном виде. Но стоило ему только сделать шаг к Арине, как она вдруг зашевелилась и открыла глаза, тут же зажмурившись от яркого света. Перевернулась на спину и посмотрела, щурясь, на него.

— Горыныч?

Растерянная, заспанная, в чуть помятой белоснежной рубашке с так удачно расстегнувшейся на груди пуговичкой, в чуть задравшейся юбке… Красивая у него жена и настоящая, без осточертевших женских уловок и жеманства. Другие из кожи вон лезут, чтоб понравиться, привлечь к себе внимание — то позу повыгоднее примут, то наряд пооткровенней напялят, а эта ж даже не догадывается, как вопиюще естественна и красива сейчас в своей беззащитной полусонной растерянности.

— Ты чего улыбаешься как чеширский кот? — вздохнула Арина.

А как ему не улыбаться? Видела б она себя сейчас! А еще он рад до чертиков, что она не уехала, и неважно, что удержало ее здесь — работа или все-таки желание его дождаться — он просто рад, что она еще здесь, опять с ним рядом.

— Женщина, а тебя что, из дома выгнали?

И улыбается хитро-хитро… Гад!

— Ну и шуточки у тебя, Горский…

В голосе ее усталость, на лице одно желание — поспать. И все-таки надо вставать. Арина села, юбку поправила, огляделась… За окном темно уже совсем. Ночь?

— Сколько сейчас времени?

— Да одиннадцать уже.

Она вздохнула в ответ. Домой надо ехать — поработать все равно не удастся.

— Хочу в душ и спать. А доехать до дома нет никаких сил…

Не ему сказала — себе, еле слышно вздохнув при этом.

Горский посерьезнел, когда по глазам ее уставшим понял, что действительно ей нужно отдохнуть, да и вообще, не мешало бы взять пару выходных. Первой мыслью было предложить отвезти ее домой. Но подумал, поразмыслил… Взглянул на чашку с недопитым кофе на столике…

— Ты ела сегодня что-нибудь? — спросил он.

Арина ответила лишь растерянным взглядом, но и без слов, кажется, все ясно. Горский встал и протянул руку:

— Пойдем.

— Куда?

— Ко мне в номер. Душ примешь, а я пока еду закажу.

— Нет, Горыныч, — замотала она в ответ головой, — никуда я с тобой не пойду — я домой поеду.

— Успокойся, я не буду приставать. Я отвезу тебя домой, — кивнул Горский. — Но сначала ты поешь.

— Да не хочу я есть — спать хочу.

— Поспишь. Но сначала поешь. Арин, кофе — это не еда. Или ты голодом решила себя заморить?

— Тебе-то что? Вживаешься в роль заботливого мужа? Горыныч, я тебя как облупленного знаю — оставь эти уловки для кого-нибудь другого.

— Арь, какие уловки, а? Я могу тебя просто накормить?

Честно говоря, она слукавила — есть тоже хотелось, очень! За весь день Арина даже до ресторана в собственном отеле не добралась, но все-таки сейчас она колебалась, недоверчиво глядя на протянутую руку — уж больно подозрительно заботливым стал ее Горыныч.

— Ладно, — сдалась она, наконец. — Только…

— Примешь душ, поешь, и отвезу тебя домой, — заверил Горский, и тогда в протянутую ладонь его легла Аринина ладошка.

Глава 40

Горский привел ее в номер и тут же, как и обещал, отправил в душ. Самое время позвонить в ближайший ресторан и заказать что-нибудь к позднему ужину, но вместо этого он вдруг поймал себя на том, что как мальчишка в пубертате стоит сейчас под дверью и… прислушивается.

Арина даже дверь на защелку не закрыла. Неужели совсем перестала видеть в нем мужчину? Или же настолько устала, что попросту забыла запереться, отвыкнув от мужского соседства? А, может, она вовсе не против, если он зайдет?

Он вдруг отчетливо представил, как сейчас за дверью его жена неспешно расстегивает пуговички, снимает с себя рубашку, стягивает юбку… За дверью послышался шум воды, а разгулявшееся воображение в красках нарисовало, как струйки бегут по ее телу, обволакивая, обнимая… Вместо него. Горский смотрел на дверь в ванную, помня, что она не заперта, и так хотелось войти… Он почти на сто процентов уверен, что случись это — Аринка посмотрела бы на него испуганно, прикрыться попыталась бы… Тогда бы он подошел, прямо в одежде шагнул бы к ней под воду и просто начал бы целовать, пока стыд ее не отступил бы, пока руки ее не обняли б его за шею, пока губы упрямые, гордые, не начали бы с жадностью отвечать на его поцелуи. Горский замотал головой, гоня совсем уж неприличные мысли о том, что было бы потом — он все-таки обещал накормить свою жену, а не совратить. Неохотно отойдя от двери, он достал телефон.

Из душа Арина вернулась заметно взбодрившейся. С интересом посмотрела она на Горского — он сидел на диване у окна перед маленьким столиком, на котором уже лежало что-то очень ароматное и наверняка очень вкусное. На полу, не уместившись на столе, стояли ваза фруктами, какие-то десерты, вино… Кутаясь в гостиничный халат, Арина подошла и уселась рядом с мужем.

— Прости, но из готового была только пицца, — чуть ли не извиняясь, проговорил Горский, — остальное пришлось бы долго ждать. Но если хочешь, поехали в ресторан.

Арина покачала головой и покосилась на тонкие кусочки итальянского лакомства.

— Не хочу. Сто лет уже пиццу не ела… С креветками, что ли?

— Как ты любишь, — улыбнулся Горский, заметив ее искренний интерес вкупе с голоднющими глазами. — Надеюсь, твои предпочтения не сильно изменились?

— Креветкам и кофе с пеночкой останусь верна до конца своей жизни. Горский, я не верю, что ты помнишь, что я любила двадцать лет назад.

— Не верь. А я все помню.

— Не верю. Я скорее поверю, что ты завел шпиона в моем окружении, — упрямо заявила Арина и потянулась за кусочком. — Ммм…

С превеликим удовольствием съела она кусочек, а следом — еще один. Невероятная вкуснятинка! Нежная, хрустящая, с креветочками! И плевать Арине, что выглядит она сейчас как сбежавший с голодного края хомяк — уминала лакомство и даже не замечала, как с улыбкой разглядывает ее Горский. Не до него. Подождет!

А он, даже не притронувшись к еде, подсовывал кусочек за кусочком своей голодной женщине, смотрел на нее и грустно улыбался, отмечая, что, кажется, нашел один безотказный способ ее ублажить. Скормив Арине добрую половину пиццы, Горский потянулся к бутылке шампанского.

— Пить не буду, — запротестовала она.

— Будешь, — кивнул ей в ответ.

— Горыныч!

— Давай-давай, — и протянул бокал. — За тебя, Аришка…

Арина только пригубила вино и тут же отставила бокал. Все-таки зря она поддалась на уговоры и не уехала домой — теперь так хорошо, что и уходить не хочется. А может, и не зря. Пора себе признаться: она сегодня ждала с ним встречи. Она, конечно, прекрасно понимает, что сейчас Горский старается, из кожи вон лезет, чтобы своего добиться, а когда добьется, вовсе не факт, что останется таким же внимательным, заботливым и добрым. Ну и пусть. В конце концов, разве не имеет она права на внимание собственного мужа? Просто надо голову не терять, помнить, что это за человек, и не ждать от него слишком многого. Арина украдкой взглянула на мужа — он сидит, задумчиво разглядывает вино в бокале, но пить не спешит. Думает о чем-то. Серьезный такой стал, не улыбается ей больше…

Почувствовав на себе взгляд, Горский обернулся, и серые льдинки полоснули по сердцу затаенной тоской. Пристально смотрел, долго… Как блудный кобель, что осчастливил всех собачьих дам в округе и теперь вернулся к родному дому в ожидании, что там его по-прежнему ждут и любят даже такого: потрепанного, с рваными ушами и грязной свалявшейся шерстью. Внешне у Горского этого, конечно, не заметно — нет сомнений, и в свои сорок пять он с легкостью даст фору двадцатипятилетним красавчикам, полным сил и энергии. Но в глазах его Арина видела все того же нагулявшегося ободранного пса, что стоит на пороге и ждет, когда его пустят в дом. А впустишь — он пройдется грязными лапами по пушистому белоснежному ковру, на радостях сгрызет ножку у дивана, перебьет все вазы в доме и в завершение завалит горшок с любимым твоим фикусом. А потом увидит очередную виляющую хвостом суку и опять исчезнет… Потому что природа у него кобелиная, потому что не может он иначе. Только все равно ведь впустишь. Простишь весь тот армагедон, что вернется вместе с ним, откормишь, вымоешь, блох выведешь и уши рваные залечишь. Потому что любишь эту скотину. Потому что не можешь без него и ждешь, что он вернется. И вот вернулся. Смотрит виновато.

— Горыныч, не смотри на меня так, — не выдержала Арина тоскливого его взгляда.

Она отвернулась, а через мгновенье почувствовала теплую ладонь на своей щеке. Сердце удар пропустило. «Горыныч, мы так не договаривались!» — завопило все внутри. В ответ осторожно, но настойчиво ее заставили обернуться, вновь и вновь смотреть в серые льдинки, полные раскаяния и осознания утрат.

— Горыныч…

Ей хотелось возмутиться, а получилось только просипеть. Жарко стало — это от вина, наверно. Она не уловила момент, когда он подкрался к ней так близко, что тепло его кожи, дыханье, запах стали ощутимы, невыносимы… Он слишком близко. Непозволительно близко. Касается ее, парализует тело, душу, волю…

— Горыныч, не надо. Ты же обещал… Саш, я все-таки домой поеду. Спасибо за ужин…

Арина захотела встать, сбежать от него, пока не сдалась глупым своим мечтаниям, но…

— Аришка, останься. Я прошу тебя, останься.

Внутри все замерло от голоса, полного мольбы, не смея ни поддаться, ни увернуться от желанного мужчины. И ничего Арина не может с собой поделать. Он склонился к ней, лбом к ее лбу прижался… По ее щеке провел ладонью, большим пальцем с нажимом прошелся по губам ее, будто желая проверить, все такие же ли они мягкие, податливые, как были когда-то, и замер. Да, они такие же, какими он их помнит: мягкие, теплые и отзывчивые — от одного его прикосновения чуть приоткрылись… Глаза у Горского потемнели. Арина, позабыв дышать, всматривалась в поглощающую разум темную бездну и понимала, что сдается и ждет лишь одного — когда вместо пальца на ее губах окажутся его губы. Он же поцелует? Он же не оставит ей возможности засомневаться, поумнеть и сбежать отсюда?

Но он не торопился. Все еще боялся прикоснуться. Все еще боялся, что упрямая гордая женщина оттолкнет, посчитав его напор возмутительным. Он же обещал не приставать… Но ждать уже не может — до обидных слез жалко потерянных лет, и терять еще хотя б минуту он не намерен. И до чертиков хочется припасть к этим мягким, податливым губам. Обнять ее, как женщину любимую. Раздеть и уложить в постель. С собою рядом, а лучше — под себя. И до самого утра просить прощение за все причиненные обиды, за все ее слезы и несбывшиеся, украденные, растоптанные им мечты. Обещать, что теперь-то все будет по-другому. Снова, как и много лет назад, вместе с ней строить надежды и мечтать о будущем. «Аришка, не гони меня», — прикрыв глаза, молил он молчаливо и терся носом об ее щеку.

Наконец, решившись, коснулся ее губ — осторожно, неспешно. Не встретив сопротивления, скользнул рукой к ее затылку и, придерживая, коснулся еще раз — уже уверенней, напористей… Никогда не думал, что сможет так волноваться, целуя женщину — а вот волнуется. Гладит волосы ее, а руки трясутся. Целует отрывисто, нервно… Другая б уже давно лежала под ним, а эту целовать страшно — вдруг сбежит, вдруг прогонит. И чувства ее ему не союзники — и любя, и прощая все, она оттолкнуть может. Но не спешит она его отталкивать. Только вдруг глаза прикрыла и заплакала — тихо так, беззвучно…

— Аришка, ты чего? — чуть отстранился Горский, испугавшись ее слез. — Я опять тебя обидел? Родная, не плачь, я не трону…

В ответ коснулись его лица ее пальцы. Чуть дрожа, прошлись они по щетине его, по скулам, из закоулков памяти выуживая воспоминания, как уже когда-то вот так его касались… Плача, Арина сама к губам его жадно прильнула.

Глубокая ночь, спят давно постояльцы, но в окне одного из номеров Арининого отеля все еще горит свет. Два человека на диване отчаянно вспоминали друг друга. Ругая себя, кляня за предательство, обнимал муж свою жену, целовал и не знал, кому молиться, чтобы навсегда стерлись из ее памяти обиды, чтоб не плакала больше, глядя на него, чтоб поверила, доверилась и к нему вернулась.

Арина сдалась, не сопротивлялась больше. Может, и не совсем пока, только на одну сегодняшнюю ночь, но сдалась. Резко отстранившись, с грохотом отодвинул Горский от дивана маленький столик. Растерянную жену свою подхватил как былинку и потащил на кровать — усадил Арину на краешек и на колени перед ней опустился. Подполз вплотную, ноги ее раздвигая, за бедра обнял и в глаза заглянул.

— Прости меня, Аришка! Родная моя женщина, прости! — с отчаянием, с мольбой зазвучали его слова.

— Обними меня, — еле слышно ответила Арина.

И он обнял. К животу ее щекой припал, в кулаках сжимая пушистую ткань халата. А под ним дрожит ее тело — чувствует Горский и дрожь, и жар ее кожи, и стук разбитого сердечка.

— Прости меня, Аришка…

Чуть отстранился, опустился и к Арининой коленке губами осторожно прикоснулся, целуя выше, выше, выше… Полы халата отодвигая, бедра ее напряженные ласково гладя. К черту халат! К пояску потянулся, халат стянул и вперед подался — гладя спину ее, целовал живот, ложбинку, груди и с упоением ощущал, как Арина склонилась, обняла его и ему в макушку носиком уткнулась; дождалась, пока приподнимется, и, отчаянно целуя, к пуговичкам на рубашке его потянулась…

Полетела к чертям собачьим его рубашка. А следом — все остальное. Арина прошлась взглядом по телу своего мужа — ее ведь мужчина, законный! Такой красивый, возмужавший, взрослый… Таких кастрировать с рождения нужно, не дожидаясь ливней женских слез. Злость на его любовниц захлестнула Арину — по какому праву столько лет они трогали то, что только ей принадлежит по закону?

— Кобель ты проклятый! — прошептала она в сердцах. — Ненавижу тебя, Горский! И баб твоих ненавижу…

— Ненавидь, родная, только любить не прекращай, ладно? — наползая, укрывая ее своим телом, прошептал Горский.

Двадцать лет она никого к себе не подпускала, храня верность неверному мужу, отвыкла она от мужской ласки — ей страшно немножко, и терзают мысли, что теперь разочарует его, искушенного, пресытившегося, своей неумелостью. Но он целует так жадно, что сомнения отступают — этому кобелю проклятому сегодня она одна нужна. И вот лежит она среди подушек, ощущая жар и тяжесть мужского тела, и чувствует, как под шквалом его поцелуев восстает из пепла ее женская сущность — возрождается в ласковых объятиях и тянется к своему мужчине.

Совсем ведь голову потеряла… А Горскому только это и надо. Не останавливаясь, целует приоткрытые губы ее, шею, грудь, живот… Обнимает, гладит, подчиняет, и наконец берет ее нежно, мягко, осторожно, не оставляя ни секунды ей на сомнения. И нежность, и мягкость его иллюзорны: захочет она остановить, уйти, оставить его — не даст. Нагло пользуется ее слабостью перед ним, понимая, что другого шанса может и не быть. И если Арина решит вдруг завтра от него отказаться, если вспомнит в очередной раз о гордости и всех своих обидах и решит, что порознь им все-таки будет лучше, то хочет он, чтобы вспомнила она в ту минуту его и эту ночь. Как он целовал, как сама целовала… Как пальцы их сплетались, тела в одно сливались… Как дышала тяжело, как губы кусала, отдаваясь… Как глаза у обоих блестели, моля не останавливаться, не возвращаться в горькую реальность. Пусть помнит! Не может он допустить, чтоб она неверное решение приняла. Он даст ей время, все сделает, как она хочет — пусть думает, что решение за ней! Но он-то все уже решил. А раз решил — любой ценой он своего добьется.

***

Арина лежала на груди мужа, слушала, как громко бьется его сердце, и наслаждалась ласковым объятием — обнимая, Горский легонько поглаживал ее плечо, а ей мурчать хотелось от удовольствия. Она сдалась сегодня. Отравленная сладким ядом искушения, лежит она в одной постели с любимым мужчиной и перебирает в памяти крупицы случившегося безумия. Жалеет? Конечно, жалеет. Потому что понимает, что память об этой ночи заставит теперь изнывать от тоски каждый раз, когда одна окажется в своей постели. И все-таки, если б можно было все открутить назад, Арина поступила б так же. Как мушка увязла она в паутине своего мужа, и что делать с этим — не знает.

— Горский, оставь меня в покое, а… — тихо вздохнула Арина, прижимаясь к горячему телу мужа. — Хотя б на время. Я не могу так, я себя теряю, когда ты рядом.

— Жалеешь об этой ночи?

— Я хочу, чтоб эта ночь осталась просто ночью. Хорошей, волшебной ночью. Саш, если ты действительно хочешь вернуться, то перестань меня атаковать запрещенными приемами, — гладя торс мужа, попросила Арина. — Дай мне время в себе разобраться, понять, хочу ли я, чтоб ты вернулся. Саш, пойми, я слишком слаба перед тобой, я люблю тебя. И я очень боюсь ошибиться — еще один удар от тебя я не выдержу. Если я хоть что-то для тебя значу, то, пожалуйста, не надо всего этого: ни подарков, ни ухаживаний, ни… вот такого. Я и так прекрасно знаю, каким хорошим ты умеешь быть. Но и каким ты можешь быть жестоким, тоже знаю. Давай пока держаться на расстоянии. Не дави на меня, не совращай больше. Ну пожалей ты меня хоть немножко, Горыныч…

В ответ ее ласково погладили по волосам и поцеловали в лобик.

— Хорошо, не буду, — пообещал Горский и прикрыл глаза. Он подождет. Прижимая к себе сомневающуюся, мечущуюся свою женщину, он засыпал довольный, думая о том, что завтра надо будет все-таки заняться поиском дома. В который приведет свою жену. Свою Аришку.

Глава 41

Спустя месяц

Тихо в квартире Власова: Макс на работе — устроился две недели назад на стройку, Лика осталась дома одна. Она сидела на диване и сжимала в руке мобильник — вот уже второй день она не может дозвониться до матери. Вчера она думала, что виной всему разряженный телефон; сегодня же, опять не дозвонившись, Лика позвонила в отель, но секретарша ответила, что Арина Сергеевна уже второй день на работе отсутствует. Это уже не шутки. Не хотелось думать, что что-то случилось, но ладошки от неприятного известия тут же вспотели. Они с мамой практически каждый день созванивались, и если она по какой-то причине не могла ответить на Ликины звонки, то всегда перезванивала.

Что же делать? Может, отцу позвонить?

Три недели назад Арина стала откровенно избегать его, и он все-таки съехал из отеля на съемную квартиру. Лика знает, что виной тому не ссора — просто ее маме нужно было побыть одной какое-то время, без его давления. В отношения родителей она не лезла, но сейчас, обдумывая, что могло случиться, Лика вдруг поняла, что, уйдя с головой в Макса и мысли о грядущем замужестве, она совсем не придала значения тому, что последнюю неделю ее мама была какой-то обеспокоенной, растерянной. Она ничего не говорила, не жаловалась, но, тем не менее, что-то давило на нее, что-то ее мучило. Лика думала, что дело в ее переезде к Максу, обыкновенная тоска — мама не препятствовала им, но все же вряд ли была рада, что дочь ушла из дома. Но в них ли с Максом дело? А если в отце? Лика не стала звонить ему, но еще раз набрала мамин номер — равнодушный женский голос привычно сообщил, что абонент недоступен.

И тогда Лика поехала домой.

Аринин внедорожник стоял на привычном месте, а дверь квартиры закрыта всего на один замок. Лика вошла, огляделась: мамина сумочка лежит возле зеркала, туфли тоже на месте.

— Мам! — позвала Лика, прислушиваясь к тишине.

Но тихо в квартире. Никто не спешит ей навстречу, не отвечает. Лика заглянула на кухню, в зал, дошла до маминой спальни… Арина там — лежит на кровати, свернувшись калачиком.

— Мам, — позвала Лика, глядя на неподвижную мамину спину.

Но Арина даже не пошевелилась. Жутко вдруг стало. Тишина давила на плечи безжизненной, мертвой пустотой, воздух в одно мгновенье стал тягучим, густым. Лика стояла на пороге спальни и боялась подойти ближе, боялась, что… Головой тут же замотала, гоня мрачные мысли, отказываясь даже думать, что с ее мамой могло что-то случиться.

— Мам, — жалобно позвала Лика еще раз, с трудом заставив себя подойти ближе.

Она опустилась на колени перед кроватью и едва заметно выдохнула: ее мама в сознании. Это, конечно, радует, но вот бледность ее, отрешенность, заплаканные глаза…

— Мамуль, что с тобой?! — всполошилась Лика, убирая спутанные волосы с мокрого от слез маминого лица. — Тебе плохо? Вызвать скорую?

— Не надо, я в порядке, — еле слышно ответила Арина. Взгляд ее, полный нечеловеческой тоски, устремился на Лику. — Ты здесь откуда?

— Я не могла до тебя дозвониться, в отеле сказали, что ты не появлялась… Мам, да что с тобой? Почему ты плачешь? Тебя отец обидел?!

Стоило упомянуть Горского, как Арина прикрыла глаза и тут же плечи ее затряслись в глухих рыданиях.

— Мам, да что случилось?! С ним что-то?!

Арина замотала головой, но разревелась еще сильнее. И тогда Лика уселась на кровать, приподняла маму и крепко-крепко обняла.

— Да не молчи же, — гладила она мамину спину, пытаясь успокоить, а взгляд упал на тумбочку, на небольшой пластиковый предмет, похожий на ручку; Лика потянулась к странной находке, но рука застыла в воздухе, когда пришла догадка: — Мам, а это что?

Арина отстранилась и, заметив, куда смотрит дочь, потянулась к вещице, явно намереваясь убрать ее подальше от Ликиных глаз. Но ее опередили, уже через секунду Лика, нахмурившись, изучала маленькое окошечко на пластиковом корпусе находки — там, под тоненьким стеклом, зияли две полоски.

— Мам, — растерялась Лика, — ты что… беременна?!

— Лик, дай сюда.

— С ума сойти… От отца?

— От кого ж еще…

Понимая, что тест ей уже не отдадут, да и скрывать новость, в общем-то, поздно, Арина откинулась на подушку и заплакала.

— А чего ревешь-то? — не поняла Лика и вдруг улыбнулась. — Мам! Радоваться ж надо!

— Чему?!

— Ну как чему? А отец знает?

Арина отвернулась, промолчала.

— Ты думаешь, он против будет?

— Мне плевать, против он или нет. Его это не касается. Никакой беременности не будет, — тихо проговорила Арина, избегая взгляда дочери.

Лике показалось, что она ослышалась. Беременность — конечно, стресс. Беременные частенько ведут себя странно. Но вот таких заявлений от собственной матери Лика услышать не ожидала.

— В смысле? Мам!

— Лик, пожалуйста, оставь меня сейчас в покое.

— Нет, не оставлю. Ты что удумала? Ты хочешь сделать аборт? Никогда не поверю, что моя мама способна убить собственного ребенка!

— Срок очень маленький — никакого ребенка еще нет.

— Есть, мама! Есть!

— Лика, это не твое дело. Пожалуйста, оставь меня в покое!

— Да что ж ты творишь?!

Хотелось взять маму за плечи и хорошенечко встряхнуть. Но Лика не успела — Арина резко обернулась, в глазах мелькнула… злость? Нет, это не злость — скорее, затравленность, боль и растерянность человека, оказавшегося на развилке. Только если в сказках был намек, чего ожидать от каждой дорожки, то у Арины указателей не было — куда ни пойди, все казалось заведомо гиблым.

— Лик, ты в курсе, сколько мне лет? — выкрикнула Арина. — Ты понимаешь, что за человек твой отец? Ну какой ребенок?!

— Сколько тебе лет? Неужели девяносто? Ну надо же, а я и не заметила! Мам, ты еще молодая здоровая женщина, и позже рожают! А отец Каринку потерял, меня потерял — да он тебя на руках носить будет, когда узнает! А если обидеть вздумает, то у тебя есть мы с Максом, и мы ни тебя, ни этого ребенка в обиду не дадим. Мам, ты понимаешь, что это ваш с отцом шанс? Ты зачем все портишь? Ты же любишь его! И он тебя, похоже, тоже любит.

— Твой отец любит только себя. Ему верить — себя не уважать.

— И эта женщина еще недавно уговаривала меня простить Макса… — вздохнула Лика. — Мам, люди меняются, им надо давать шанс! А у отца было достаточно поводов осознать свою неправоту. Ну посуди сама, если ему плевать на тебя — почему ж не развелся тогда? Не женился на другой за столько-то лет? Мам, ну хватит уже страдать! Дай себе шанс на счастье! Ты же без него не сможешь уже.

— Лик, заканчивай свои проповеди, а? Я все уже решила и к врачу записалась.

— Решила? Ну… если решила… — недовольно пожала плечами Лика, — решать тебе, конечно. Только не понимаю тогда, зачем плакать? Ты сейчас, кстати, плачешь из-за беременности или из-за своего «решения»?

— Лик!

Лика насупилась, Арина, отвернувшись, тихонько выла, оплакивая не то себя, не то свое несчастное дитя, что так нежданно-негаданно зародилось под ее сердцем. Она кляла себя за то, что допустила беременность, кляла Горского — будто бы специально, решив своего добиться, заделал он ей этого ребенка. Кляла Лику, которая теперь лезет не в свое дело и даже не замечает, какой болью отзывается каждое ее слово.

И ведь действительно, радоваться бы надо. Ребенок от любимого мужчины — разве не счастье? Но Арине казалось, что она стоит на краю пропасти. Шаг влево, шаг вправо — и все, стремительный полет, и вдребезги об камни… За короткое время Горский сумел перевернуть вверх дном всю ее жизнь. Еще два месяца назад они толком даже не разговаривали, еще пару недель назад она видела в нем все того же циничного сукиного сына, который ради бизнеса готов был собственную дочь затолкать в объятия нелюбимого человека, а сегодня, не успев толком и осознать, как опять попала в расставленные им сети, она ждет ребенка. Опять уязвима перед ним. Он исправился? Он осознал все? Может быть. Но когда-то она уже свято верила, что уж кто-кто, а он ее не обидит. Любовь их казалась вечной, штамп в паспорте — нерушимым… А вышло что? Могла она себе тогда представить, что ее предадут, растопчут? Что человек, клявшийся ей в любви, пойдет на измены? Прогонит? Будет угрожать? Детей отнимет… А если все повторится? А если приступ его любви сегодня — это всего лишь приступ? Жил же он прекрасно без нее все эти годы! Спал с другими. Другим улыбался, и вряд ли думал о том, что где-то тоскует по нему она. Как верить ему теперь? А ведь о ребенке узнает — уже не отпустит. Быть уязвимой перед ним Арина не готова.

Лика хоть и злилась, но не уходила, сидела рядышком и смотрела на маму, все еще надеясь отговорить ее от неверного шага. Она понимала, это все стресс, для ее мамы такой поворот слишком неожидан — она напугана, растеряна и абсолютно не готова принять новую жизнь, где у нее будет не только взрослая дочь, но и любимый муж, и маленький ребенок. Ей надо успокоиться, обдумать все хорошенько. Не спешить с «решением». Ведь если она сделает аборт, то потом сама же всю жизнь казнить себя за это будет — не тот она человек, что с легкостью от своего ребенка избавится. Уже казнит. И плачет она не из-за беременности — зачем же плакать, раз «проблему» так легко решить можно? — плачет она, потому что боится поверить, что может еще стать счастливой.

— Когда тебе к врачу? — тихо спросила Лика.

— В два.

— Уже на аборт?

— На консультацию.

«Значит, аборт не сегодня», — с облегчением выдохнула Лика, надеясь, что мама еще передумает.

— Тебе нельзя в таком состоянии за руль… Я отвезу, — тихо проговорила она и вышла из комнаты.

Знать, что способствуешь тому, что поперек сердца тебе лежит, отвратительно. Лика везла маму планировать аборт…

Сжимая руль, девушка судорожно искала выход из сложившейся ситуации, пока Арина, отвернувшись, прятала слезы под стеклами темных очков. Лика понятия не имеет, как делаются аборты и сколько времени на то, чтоб одуматься, есть у ее мамы. Она слышала где-то, что с горе-мамашами сначала проводятся беседы. Но сможет ли кто-то посторонний отговорить Арину, если она даже родную дочь слушать не хочет? Срок маленький. Наверняка, вопрос решится быстро, без всяких операций — дадут каких-нибудь таблеток и отпустят с миром. А если эти таблетки дадут ей уже сегодня? И ведь даже посоветоваться Лике не с кем, да и времени выяснять, что да как в таких случаях делается, у нее попросту нет.

Своими силами тут не справиться. Похоже, если кто и сможет тут помочь, то только один человек. От мамы ей влетит, конечно, но ничего, зато потом еще спасибо скажет. Лика вдруг свернула на стоянку возле одного из супермаркетов.

— Я только воды купить, — бросила она маме, потянувшись за сумочкой, и вышла из машины.

Скрывшись за дверью магазина, Лика достала телефон. Она долго не решалась набрать номер отца, не зная, как он отреагирует на новость и нужны ли ему вообще дети. А вдруг она этим звонком только хуже маме сделает? И все-таки внутренний голос подсказывал, что рассказать все ему — вариант не самый худший. Собравшись духом, Лика впервые набрала номер отца.

***

Стены медицинского центра давили равнодушием. Никому ни до кого нет дела. Хочешь рожать? Хорошо, поможем. Не хочешь рожать? Тоже поможем. Миллионы женщин бьются, сражаются каждый день за жизнь своих детей — миллионы не оставляют своим зародившимся детям даже шанса увидеть этот свет. Почему так? Почему одни детей хотят, а завести не могут, а другие готовы с легкостью от них избавиться? Почему врачи, чья прямая обязанность спасать жизни, вдруг помогают женщинам убивать своих детей? Почему жизнь зародившегося маленького человечка ничего не стоит? Лика этого не понимала. Не хотела понимать.

Пока Арина была у врача, Лика сидела на диване в светлом коридоре и ждала отца. Вся надежда теперь на него. Оказалось, своим звонком она сдернула его с совещания — ну что ж, пусть теперь решает, что ему важней.

И все-таки Арина и будущий ребенок оказались важнее. Через несколько минут Горский показался в коридоре — огляделся, заметил дочь и быстрым шагом направился к ней.

— Где она? Куда ее увели?

Уже по голосу его стало ясно: он не только растерян, но и зол, и напуган планами Арины. Лика даже засомневалась в какой-то момент в правильности своего решения — вот чтобы он маме скандал закатил, она совсем не хотела!

— Успокойся, пока никуда, она у врача. На консультации, — кивнула она на дверь кабинета, и Горский выдохнул.

— Я не понимаю, как ей в голову только такое пришло!

— Если ты собираешься кричать на нее и задавать подобные вопросы, то лучше уходи. Я тебя не за этим позвала. Ей не нравоучения сейчас нужны, а поддержка, любовь и забота. Твоя.

— Я понял, Лик, — кивнул Горский. — Извини. Не волнуйся.

— Сложно не волноваться, — вздохнула Лика, недоверчиво глядя на отца.

— Перестань видеть во мне врага. Просто… Просто у меня в голове не укладывается, что она может…

— Просто скажи мне, могу ли я доверить тебе свою маму, и не придется ли мне жалеть, что позвонила тебе?

— Лик, ну разумеется. Ты все правильно сделала.

— Надеюсь…

Лика смотрела в отцовы глаза, ища правду. Но не похоже, что он врет — просто волнуется. И от мысли, что ребенок будет, и от мысли, что ребенка этого уже сейчас может потерять.

— Ладно, — кивнула она, — я пойду тогда, не буду вам мешать. Ты ей все-таки сейчас нужнее…

Поверив, что оставляет маму в надежных руках, девушка обошла отца и направилась к выходу.

— Лик…

Лика обернулась — Горский, немного растерянный, смотрел ей вслед с виноватой улыбкой.

— Спасибо тебе.

Арины долго не было. Ожидая ее, несносную свою женщину, Горский метался по коридору и ломал голову: чем же он так снова провинился, что ни слова ему не сказав, она решилась на столь радикальный шаг? После пожара. После больницы. После той ночи, что нужна была обоим. По какому праву Арина единолично решает их судьбу? Судьбу их ребенка. Он помнил про свое обещание дочери, но как же хочется отругать Арину — сдержаться будет очень сложно! «Додумалась же! Аборт…» Он помнил, как счастливы они с Аринкой были, когда узнали о первой беременности — несмотря на тяжелое протекание, радовались каждому мгновенью, и ни ему, ни ей даже в голову не могло прийти мысли не то что прервать ее, а даже просто сделать что-то, что могло бы облегчить страдания будущей мамы, но навредить малышкам. А сейчас…

— Тьфу, дура! — выругался Горский, нервно потирая затылок.

Наконец, открылась дверь кабинета и, сжимая в дрожащей руке какие-то бумажки, вышла Арина — бледная, заплаканная… Взгляд ее потух, стал затравленным, когда вместо дочери увидела она перед собой человека, которого меньше всего ожидала здесь встретить. Горский держался — не кричал, не возмущался, но по глазам его недобрым поняла Арина, что он уже все знает.

— Где Лика? — тихо спросила она и отвела глаза, не выдержав взгляд мужа.

— Уехала.

Арина поежилась, будто от холода — впрочем, именно холодом и повеяло от его голоса. Он ждал объяснений, а ей… Ей нечего сказать ему. Она не готова рожать — и возраст уже серьезный, не для деторождения, и все так неопределенно в ее жизни… Вот даже он — вроде бы здесь, рядом, весь хороший такой, вернуть ее хочет, а в глазах его злость сверкает, и нет у Арины никакой уверенности в том, что завтра, через месяц или через год история не повторится, и в очередную ссору он не заберет у нее этого ребенка. Что она тогда делать будет? Безумно зла на Лику — какое право она имела что-то ему говорить? По какому праву вмешивается в дела, касающиеся только ее, Арины? Ладно, справедливости ради, не только ее. И все-таки Арина зла на дочь. И так тошно, а теперь еще с ним объясняться придется…

Горский, так и не дождавшись ни слова, подошел ближе и забрал из ее рук бумажки. Просмотрел. Направления на анализы, на предабортное психологическое консультирование…

— Предабортное…

Чертыхнувшись, Горский разорвал бумажки и выбросил в ближайшую корзину.

— Саш…

— Нет, — отрезал Горский, полоснув Арину не терпящим возражений взглядом.

И тут же, глядя, как заблестели в глазах жены слезы, смягчился — тяжело вздохнув, подошел и прижал ее к своей груди. А у нее и сил нет сопротивляться — уткнувшись в его рубашку, Арина тихо расплакалась, чувствуя, как тяжелая рука мужа ласково гладит ее волосы.

— Аря, не смей. Даже думать об этом не смей, — тихо проговорил он, до боли сжимая худенькое тельце. — Ты будешь рожать.

И как же захотелось рявкнуть на нее хорошенько, когда где-то в районе его груди раздался приглушенный писк:

— Горыныч, я не могу… Я не готова…

— Я тебе дам «не готова», — процедил сквозь зубы Горский, чуть отстранился и, придерживая за поясницу, подтолкнул Арину в сторону выхода. — Поехали отсюда.

Завтра она вернется сюда с совсем другой целью, а сейчас… Еще утром он не планировал так быстро посвящать в свои планы жену — но раз уж так все вышло…

Черный внедорожник лавировал в потоке машин, устремившись за город. В салоне молчали. Ни он, ни она не решались заговорить — повисли в воздухе молчаливые вопросы, упреки, объяснения.

«А если б Лика мне не позвонила? — то и дело задавался вопросом Горский, со злостью сжимая руль. — Неужели она решилась бы? Неужели действительно смогла б избавиться от моего ребенка? Аря, почему?!»

«Не злись, Горыныч, — тайком поглядывая на хмурого мужа, молила про себя Арина, — я не знаю, что мне делать… Мне страшно… Я боюсь…» С колючим взглядом его встретилась, и тут же новый страх пришел: а если не простит ее теперь? А если презирать теперь ее будет? И еще холоднее в ее мире простывшем стало, еще больше расплакаться захотелось.

Вдруг накрыла Аринину ладонь его рука, когда увидел, как слеза скатилась по ее щеке.

— Не плачь, все хорошо, — тихо проговорил Горский и перехватил ладонь жены, переплетая ее пальцы со своими.

Не оттолкнула, не убрала она руку. Сжимая ладонь мужа, давилась слезами, но почувствовала, что не одна она теперь.

— Прости меня, — еле слышно проговорила Арина.

Горский обернулся, прошелся по ее лицу внимательным взглядом и лишь крепче сжал ее ладонь.

Так, в полном молчании держась за руки, через полчаса они въехали в какой-то поселок — названия Арина не рассмотрела, но поведение охранников, пропустивших их без единого вопроса, натолкнуло на мысль, что Горского здесь хорошо знают. Возможно даже, что этот поселок один из его проектов — уж больно по-хозяйски он себя ведет. Арина осмотрелась: как на подбор, по обеим сторонам росли новенькие шоколадно-бежевые коттеджи — и совсем крохотные, одноэтажные, и огромные, с просторными террасами, бассейнами и роскошными садами за высокими коваными оградами. Миленько.

— Твоя работа? — не удержалась Арина.

— Нравится? — обернулся Горский, ускользнув от ответа, но по гордому взгляду его и так все понятно.

— Красиво…

Тем временем машина остановилась напротив одного из двухэтажных особняков. Молоденькие липы зашелестели, приветствуя хозяев, в зеркальных окнах залучилось солнце… Горский помог Арине выйти из машины и, не выпуская ее руки, повел по извилистой каменной дорожке к дому. Лужайка, пруд, веранда — просторная, с камином…

— Здесь диваны поставим и стол, — кивнул Горский в небольшой, укрытый от посторонних глаз закуток. — Шашлыки будем жарить…

В дом привел — светлый, добротный.

— К концу недели обещают с отделкой закончить, через две — привезут мебель, — пояснил, словно извиняясь за голые оштукатуренные стены.

Провел в столовую, гостиную, спортзал. Рассказал, где будет библиотека, показал два кабинета. Под конец экскурсии привел в просторную комнату, уже отделанную в ее любимых тонах — беж и шоколад.

— Здесь кровать поставим. Я заказал уже — тебе понравится, обещаю.

Арина посмотрела на пустую стену в указанном направлении, а вспомнила ту ночь, что провели они недавно вместе, и табун мурашек пробежал по спине, стоило только подумать, что та ночь не останется единственной. Горский, заметив дрожь ее, улыбнулся.

— Сюда иди…

Он вывел ее из спальни и привел в маленькую, залитую солнцем соседнюю комнатку.

— А здесь сделаем детскую, — тихо проговорил он, развернул лицом к себе Арину и внимательно на нее посмотрел. — Через две недели переезжаем.

— Саш…

— Отказы и отговорки не принимаются.

— Опять все решил за меня? — тихо спросила она. — Распланировал…

— Да. Ты уже нарешалась сегодня. Хватит. Завтра встанешь на учет по беременности.

Горский подошел вплотную и обнял Арину.

— Я старая уже, чтоб рожать… — неуверенно пискнула она, замерев в его объятиях.

— Дурочка?

— У меня отель… На кого я его оставлю?

— У тебя есть Лика — пусть приобщается.

— Лика сама скоро с пузом ходить будет…

— Ну значит, Власова привлекай. Или он всерьез собирается на стройке своей спину рвать? Ко мне он не пойдет, а тебе беременной отказать не сможет. Он вроде с Сажинским вместе учился — азы гостиничного дела, значит, знает, ну а практику подтянет на месте. Время у тебя еще есть, учи.

— Горыныч, как у тебя все просто…

— А может, хватит уже усложнять? Давай просто жить. Просто радоваться. Просто любить…

Теплые пальцы коснулись ее лица, дыхание обожгло соленую от слез кожу… Осторожно целуя свою жену, Горский верил: все у них получится. Сотрутся былые обиды и сбудутся давнишние мечты. И маленькие ножки их дочери или сына уже совсем скоро будут бегать по этому дому, радостным смехом наполняя жизнь.

А пока, пригретая в объятиях любимого мужчины и теплых лучах заглянувшего к ним солнца, Арина, сдавшись, отвечала на поцелуи, сжимала в кулачках плотную ткань пиджака и заново училась верить своему мужу.

Content

Konstanta Jana Верь мне (СИ)