Лори Френкель

В доме на холме

Храните тайны у всех на виду

Laurie Frankel

This is How It Always Is

Главный редактор Р. Фасхутдинов

Руководитель направления Л. Ошеверова

Ответственный редактор К. Мазеина

Младший редактор А. Данилова

Художественный редактор П. Петров

Технический редактор О. Куликова

Компьютерная верстка А. Москаленко

Корректоры И. Федорова, О. Ковальчук

Text Copyright © 2017 by Laurie Frankel

Published by arrangement with Flatiron Books

All rights reserved

© Мельник Э. И., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

Это всегда «или»?

И никогда — «и»?

Стивен Сондхайм, мюзикл «Чем дальше в лес»

Я противоречу себе?

Ну что ж, значит, противоречу себе.

(Я широк, я вмещаю толпы разных людей.)

Уолт Уитмен, «Песнь о себе»

Часть I

Когда-то давным-давно родился Клод

Но еще раньше родился Ру — Рузвельт Уолш-Адамс. Писать было решено через дефис — из всех обычных соображений (и вопреки им). Но главным образом ради того, чтобы дедушкино имя, полученное первенцем, не звучало так по-президентски: это казалось родителям слишком большой ответственностью для весившего ровно 2 килограмма 700 граммов новехонького крохотного человечка. Итак, вначале родился Ру, весь розовый, липкий, громкий и чудесный. Потом родился Бен. Потом они обсуждали, и рассуждали, и спорили, и решили «ну еще только один разок», и таким образом получили близнецов — Ригеля и Ориона, — которые, несомненно, должны были взбунтоваться против своих имен, когда доросли до четырех годков. Особенно после того, как Ригель узнал, что его назвали в честь левой ноги созвездия братика, но в тот момент они были слишком малы и крикливы, чтобы это их заботило. Такой скачок — было два, а стало четыре — ощущался поистине астрономическим, потому-то родители и обратили взоры к небесам.

Вот почему Рози Уолш, несмотря на то что была дамой весьма ученой, адептом логики и здравого смысла, личностью, прочно утвердившейся в правой половине правого полушария собственного мозга, посвятила пятнадцать минут, непосредственно предшествовавших зарождению Клода, перетаскиванию супружеской кровати с ее законного места у стены на середину комнаты, дабы она была ориентирована с востока на запад, а не с севера на юг. Талмуд, как сообщила ей матушка, совершенно недвусмысленно указывал, что много сынов родится у мужа, чье ложе смотрит на север, и, хотя Рози искренне в этом сомневалась, равно как и в большинстве рекомендаций Талмуда, не могла не воспользоваться шансом. Также молча подала мужу на обед лосося и (пусть они и были взрослыми людьми) печенье с шоколадными кусочками, ибо немецкий фольклор предписывал красное мясо и соленые закуски мужчинам, нуждающимся в наследниках, и занятия сексом днем тем, кому желанны дочери. Тот же фольклорный веб-сайт рекомендовал класть деревянную ложку под кровать, чтобы зачать девочку, и она послушалась. Однако почувствовала себя идиоткой и швырнула ее на трюмо, подумав, что Пенн станет насмешничать — и по праву, — если увидит, и поэтому сунула ложку в единственное место, оказавшееся под рукой, — под кровать. Не повредит.

Источники, сомнительные и еще более сомнительные, также рекомендовали миссионерскую позу, и вот этой рекомендации она последовала с радостью. Данная поза, насколько она могла судить, была как ванильное мороженое: вроде бы полагалось быть скучной и выбираемой лишь бесстрастными, лишенными воображения и физических сил людьми, но на самом деле была лучшей. Ей нравилось смотреть в лицо Пенну, когда оно было так близко, что рассыпалось на фрагменты, точно картина художника-модерниста. Нравилось, когда вся длина передней части его тела прижималась ко всей ее длине. Рози казалось, что люди, которым необходимо делать это вверх тормашками и задом наперед — как и те, кто добавляет в свое мороженое карамелизированный бекон, или копченую морскую соль, или кусочки сырого печенья, — наверное, компенсируют изначально посредственное качество продукта.

Сомнительные источники также рекомендовали женщине воздерживаться от оргазма. Но во всем надо знать меру.

Когда-то давным-давно доктор Розалинд Уолш и ее муж занимались сексом, который начинался спонтанно и неконтролируемо, сексом, который сам напрашивался, сексом, которым они занимались по любой из широкого ряда причин, но еще и потому, что у них на самом деле не было выбора. Теперь, с четырьмя сыновьями и двумя работами, секс стал лучше, но перестал быть таким неотвратимым. Или более предотвратимым? Во всяком случае, предшествовало ему некоторое планирование и разговор, а не срывание одежды и впечатывание в стены. Рози на этой неделе выходила на работу в больнице в ночную смену. Пенн работал дома. Они пообедали, а потом он искал информацию для своей книги, пока она была на тренировке, а потом Рози добыла ложку, перетащила кровать в центр комнаты и сняла с себя всю одежду.

Пенн сел на край кровати, все еще в очках для чтения, все еще держа в одной руке маркер, а в другой — статью о дефиците продовольствия во время Второй мировой войны.

— Последнее, чего я хочу, — это отговаривать тебя от того, что вот-вот случится, — он отложил статью, снял сперва очки, потом одежду и забрался в постель, к ней. — Но ты же понимаешь, что именно так мы изначально вляпались в это безобразие.

— Пытаясь сделать девочку?

Да-да. «На этот раз наверняка будет девочка», — именно так они и уговорили себя попробовать снова после Бена.

— Обнажаясь среди бела дня, — сказал Пенн.

— А что за безобразие? — улыбнулась она.

— Ты на этой неделе заглядывала в игровую комнату?

— Я вообще туда не заглядываю.

— Безобразие — это слишком мягко сказано. «Безобразие» передает уровень катастрофы, но не степень опасности. Будь игровая аэропортом, уровень опасности в ней был бы красным.

— Всегда, — отозвалась она, целуя сперва его рот, потом шею, потом снова рот.

— Всегда, — согласился он, невнятно из-за ее языка.

Вскоре после этого, хоть и не слишком скоро, случился Клод — так, как случаются подобные вещи, правда никто из троих в то время не был в курсе. Рози всегда думала, что для эволюции человека было бы полезным приобретением, если бы женщина научилась чувствовать, как сперматозоид проникает в яйцеклетку. Тогда была бы возможность перестать пить вино и есть суши и вкусный сыр примерно на месяц раньше, чем сообразила сделать это в действительности. Ведь такая важная часть жизни — зачатие, а проходит мимо! Кроме того, когда-то давным-давно за сексом следовала сладкая дрема в общей кучке с переплетением все еще подрагивающих ног, или глубокое, осмысленное философствование далеко за полночь, или — иногда — еще секс. Теперь же Пенн подхватил с тумбочки статью о дефиците продовольствия и дал себе семь минут на ее прочтение голышом, привалившись к изголовью, прежде чем спуститься вниз и следующие тридцать пять минут готовить ужин, а потом ехать в детский сад, чтобы забрать Ригеля и Ориона. Рози оделась, приготовилась к работе и направилась к автобусной остановке, встречать Ру и Бена. И все это время Клод тихонько трудился над своим становлением, вначале собравшись воедино, а потом еще много грядущих дней, недель и месяцев делясь, и делясь, и снова делясь.

Вот что всегда говорили Рози: «Вы, верно, католичка?» — хоть и без повышения тона в конце, как люди делают, когда на самом деле задают вопрос. Или еще, вроде как в шутку: «Ты знаешь, есть способы предотвращать такого рода вещи». И еще: «Лучше ты, чем я», — хотя этого говорить-то не стоило, и так все было очевидно. Или: «Это что, все ваши?» Все были ее. Одна мамаша после родительского собрания годом раньше отвела Рози в сторону, чтобы шепотом посоветовать не прикреплять презервативы кнопками к фанерной доске рядом с кроватью, каким бы удобным решением для хранения это ни казалось, — урок, как призналась она, кивая в сторону первоклассника в углу, слизывавшего с пальцев пасту, ей пришлось усвоить на собственном горьком опыте. Создание семьи виделось Рози процессом настолько же интимным, насколько и обычный старт самого процесса, и настолько же неуместным для обсуждения — не говоря об открытом осуждении — в случайных разговорах с шапочными знакомыми. Но именно это с ней и случалось, как правило, по нескольку раз в неделю. Именно это происходило на автобусной остановке, пока она дожидалась Ру и Бена, а половинка почти-Клода лихорадочно спешила к другой половинке.

— Не понимаю, как вы это делаете!

Хизер. Соседка. Еще один вариант того, что всегда говорили люди, маскируя критику под комплимент.

Рози рассмеялась. Фальшивым смехом.

— Ну-ну. Все ты понимаешь.

— Нет, я серьезно, — хотя ничего серьезного на самом деле не было. — Я имею в виду, как я понимаю, у Пенна нет работы. А у тебя есть.

— Пенн работает дома, — сказала Рози. Опять. Уже не в первый раз между ними происходил этот конкретный разговор. Точнее — каждый раз, когда автобус задерживался. То есть каждый раз, когда шел снег. То есть каждый день — в определенные месяцы. Она подумала, что общественным школам города Мэдисон, штат Висконсин, следовало бы специально натаскивать водителей своих автобусов на вождение в условиях снегопада — разве не это диктует здравый смысл? — но, очевидно, такая идея пришла в голову ей одной. Теперь же был сентябрь, жара, и пахло вечерней грозой, так что кто знает, почему он опаздывал.

— Я имею в виду, я знаю, что он работает. — Хизер начинала словами «я имею в виду» чуть ли не каждое предложение. — Но это же не работа.

— Писательство — работа.

Текущий труд Пенна — он называл его ЧР, сокращение от «чертова романа», — пока еще не кормил их, но он трудолюбиво писал — каждый день.

— Просто это не та работа, которая «с девяти до пяти».

— Да разве же это считается?

— У меня тоже не «с девяти до пяти». — Рози посмотрела на наручные часы. На самом деле уже через час, чуточку больше, ей нужно быть в больнице. Ночные смены — это жесть, но с ними легче составлять расписание. Иногда было проще не спать по ночам, чем пытаться найти, с кем оставить детей во время всех этих «отпустили пораньше», каникул, праздников, повышения квалификации и родительских собраний. К тому же, если по правде, ночи в отделении неотложной помощи часто бывали более спокойными, чем ночи дома с семейством. Иногда даже менее кровавыми.

— Это да, но я имею в виду, ты же врач, — гнула свое Хизер.

— И что?

— И то, что врач — это настоящая работа.

— Как и писатель.

— Не понимаю, как вы это делаете, — повторила Хизер, качая головой. А потом, хихикнув, добавила: — И зачем.

На самом деле, вопрос «как» был легче, чем «зачем». На «как» можно было дать тот же ответ, что и на все невозможные вещи, которые берешь и делаешь. Один день за другим. Один шаг за другим. Все за одного, и один за всех. В любом случае — некое клише со словом «один», как ни забавно, поскольку она уже лет сто как не была просто одна. Рози поторопила сыновей — часть из них — к машине. Если и впредь придется каждый день вести с Хизер подобные беседы на автобусной остановке, пожалуй, стоит забирать детей прямо из школы. Ездить в машине до автобусной остановки и от нее до дома казалось полным абсурдом. Разве смысл не в том, чтобы школьный автобус довозил детей от дома до школы? Она обожала свой громадный старый фермерский дом, все пятнадцать просторных акров заросшей, приходившей во все большее запустение земли. На ней стоял амбар, от которого осталось одно воспоминание, тек ручей, таинственный и достаточно мокрый, чтобы в нем баловаться, но недостаточно глубокий и быстрый, чтобы беспокоиться. Дом был рассчитан на фермерское семейство — семейство со множеством детей, которые поднимались до рассвета, чтобы помогать доить коров, или выгонять скот, или чем там еще занимались фермерские ребятишки. Рози и Пенну доить было некого, не было у них и никакого скота, если не считать щенка (его звали Юпитером — подарок близнецам на четыре года), зато их дети действительно часто (чаще да, чем нет) поднимались до рассвета. Им нужно было много спален, и в фермерском доме их было полно, плюс идеальная детская рядом с хозяйской комнатой, которая насквозь пропахла присыпкой и была выкрашена в желтый цвет — просто на всякий случай, вдруг все же когда-нибудь родится девочка. Полы там были неровные. Стены — без звукоизоляции. Вода грелась долго. Но Рози обожала суматоху и неразбериху этого дома, которая полностью соответствовала суматохе и неразберихе ее семейства. В числе прочего, когда осыпалась лепнина — а она таки осыпалась, — всем было до лампочки. Однако случались дни, когда старый добрый уклад предместий и тупик, в конце которого останавливался автобус, давались как-то легче. А в иные дни у нее просто не хватало энергии. Сегодня женщина чувствовала себя утомленной. И не знала почему. Но ей в любом случае нужно было как-то встряхнуться. Рабочий день еще даже не начался.

Дома она продолжила свое вечное «один шаг, один день, один за всех». Пенн поприветствовал поцелуями мальчиков, попрощался поцелуем с ней и отправился забирать Ригеля и Ориона. Она перехватила эстафетную палочку приготовления ужина — стала тушить овощи, нарубленные Пенном, приправлять рис, сваренный Пенном, запекать на гриле креветки, замаринованные Пенном. (Она еще не знала, что мчащиеся половинки Клода уже воспрепятствовали всякой возможности зачать девочку посредством отказа от красного мяса.) Пока на медленном огне варилась фасоль, она выпотрошила ланч-боксы, проверила папки, рассортировала бланки. Пока выпаривался соус, домыла посуду, оставшуюся со вчерашнего вечера. Вытирая ее, она трижды прерывала устроенные Ру и Беном соревнования по бегу на роликах в гостиной. (Не то чтобы ей наконец удалось заставить их прекратить. Просто наконец удалось махнуть на это рукой.)

Потом Ру накрыл на стол, Бен разлил воду по бокалам для воды, вернулись Пенн, Ригель и Орион, все трое мокрые и взбудораженные, Пенн — после дорожных пробок, которые, по его словам, были из-за грозы просто ужасные, Ригель и Орион — после чего-то, связанного с каким-то ящиком с песком; Рози так и не разобрала, в чем было дело, но все равно издавала сочувственные угуканья. Если пробки серьезные, нужно пораньше выехать на работу. А это означало выезжать «прям щас». Пенн вынул креветки из гриля и рис из кастрюли, пересыпал то и другое вместе с овощами в сковороду-вок, соединил соус с фасолью и плюхнул часть всего этого в гигантский контейнер, приложил к нему ложку, сунул Рози в руки, пока она пыталась понять, насколько многие из многочисленных вещей, которые ни в коем случае нельзя было забыть, действительно добрались до недр сумки. Ну… какая-то часть. Она быстро раздала пяток поцелуев и направилась к машине. Если пробки действительно так ужасны, как говорил Пенн, удастся поужинать прямо по дороге в больницу.

Как, как — а вот так! Один день за другим. Один шаг за другим. Все за одного. И ведь не то чтобы они с Пенном решили практиковать дзенское равенство в браке и идеально сбалансированное воспитание детей. Просто дел было куда как больше, чем могли осилить двое, но, поскольку каждый заполнял делами каждую свободную секунду, кое-что из необходимого все же делалось.

Муж и жена — одна сатана. Одна голова хорошо, а две лучше.

Зачем — это был вопрос потруднее. Рози обдумывала его всю дорогу до больницы, не прямо в тот день, а через 257 дней, в день, когда родился Клод. Схватки начались всерьез во время ужина, хотя она знала, что этот момент приближается, еще утром и днем. Прямо перед тем, как начались сокращения, у нее особенным образом начинали зудеть стопы ног. Она знала это ощущение благодаря неоднократному опыту и посчитала, что малыш родится на следующий день или даже через день, поэтому, хотя сокращения становились чаще и сильнее, все же приготовила ужин. Но между раскладыванием салата по тарелкам и доеданием пасты схватки участились — сперва были каждые семь минут, а стали каждые три. Пенн предложил:

— Ну что, может быть, по десерту?

На что Рози ответила:

— Пожалуй, лучше в больницу.

Как они будут потом добираться до дома — открытый вопрос, но пока все по-прежнему помещались в одну машину. Рози взобралась на переднее сиденье, спокойно, но с немалыми усилиями. Пенн подхватил сумки. Они предназначались не Рози, которой надо не так много. Она изначально была не из тех, кто заранее готовит себе саундтрек, или коллажик, или специальную подушечку для родильной палаты, но к этому моменту успела понять, что даже в той горстке вещей, которые брала с собой в первые несколько раз, не было необходимости. Нет, сумки были собраны для ее матери. Они содержали все необходимое, чтобы провести несколько часов, а может быть, и дней подряд в комнате ожидания с четырьмя маленькими непоседливыми мальчишками — книжки, поезда, конструкторы LEGO, клеящие карандаши, упаковки сока, батончики гранолы, мягкие игрушки, одеяльца и особенные подушечки. Рози не нужна была специальная подушка для больницы. В этом заключалась разница между ней и ее сыновьями.

Что для одного мусор, то для другого сокровище. Все одно к одному.

По дороге в больницу, пока дети распевали песенки из «Питера Пэна» на заднем сиденье и в автокреслицах (их бебиситтер играла главную роль в школьном мюзикле), пока Пенн пожимал ее руку и притворялся — без особого успеха — беззаботным, соблюдая все предписанные скоростные ограничения, а она сопротивлялась искушению сказать ему, чтобы поторопился уже, черт побери, у Рози в мыслях снова и снова вертелось одно и то же слово: Поппи. Если малышка будет девочкой — а ведь наверняка, наверняка так и должно быть: она ела рыбу и печенье; занималась сексом днем, лицом на восток; проделала эту штуку с ложкой, и, кроме того, сейчас ее очередь, — она назовет ее Поппи.

Это имя было выбрано еще во время первой беременности. С Рози же оно было еще дольше, с того самого темного дня, когда она сидела у больничной койки младшей сестры, а родители отлучились в буфет, чтобы чуточку передохнуть. Рози заплетала в косички парик Поппи, а та заплетала в косички волосы куклы и ни с того ни с сего сказала: «У меня никогда не будет маленькой дочки, которой я буду заплетать косички». Голос был скрежещущий. Взрослая Рози узнала, что это из-за химиотерапии, но в тот момент казалось, будто что-то, сидящее внутри маленькой сестренки, с боем прорывается наружу — и успешно: то ли гоблин, то ли ведьма, то ли демон, словом, что-то, что уже пробивалось урывками то там, то сям — каркающим голосом, красными закатывающимися глазами, синяками, которые медленно поднимались, а потом, казалось, разрастались и множились, словно отшелушиваясь от моря лиловой кожи, перекатывавшегося прямо под еще более тонкой поверхностью. Вместо того чтобы напугать, эта мысль почему-то успокоила Рози. Она обрадовалась демону, выбиравшемуся из сестры, потому что становилось все яснее, что Поппи не удастся пережить эту ужасную, невыразимую, немыслимую болезнь. Но, может быть, сможет демон. Демон-Поппи казался намного сильнее. Демон-Поппи был лучшим бойцом.

— Будешь заботиться о Клевер вместо меня? — проскрежетала девочка. Как и все дети в семействе Уолшей, кукла Поппи[1] носила цветочное имя.

Рози кивнула. Больше ее ни на что не хватило. Но вдруг вернулся обычный голос сестры:

— А куда мы поедем на каникулы?

— Когда?

— Когда я отсюда выйду.

— Не знаю, — единственное место, где они до сих пор бывали на каникулах, — это дом бабушки и дедушки, где пахло погребом. — А куда ты хочешь?

— В Сиам, — незамедлительно отозвалась Поппи.

— В Сиам?

— Как в фильме «Король и я».

В больнице имелась бедноватая видеотека, в которой этот мюзикл был главной достопримечательностью. А у Поппи было полно времени, чтобы лежать и смотреть.

— Мы поедем куда угодно, — пообещала Рози. — Как только ты выйдешь. Ну, наверное, придется подождать года четыре, пока я не получу водительскую лицензию. До Сиама можно доехать на машине?

— Не знаю. Наверно. — Сестренка радостно улыбнулась. — Ты так хорошо косички плетешь! — Как оказалось, это было лучшее из всего, что принес рак. Волосы парика Поппи были намного длиннее и не такие спутанные, как настоящие. — Как же повезет твоей дочке!

В этот самый момент Розалинд Уолш, двенадцати лет, приняла два решения: у ее дочери будут длинные волосы, в смысле по-настоящему длинные, настолько, чтобы на них можно было сесть, и звать ее будут Поппи. Впоследствии Рози выяснила, что Сиам ныне зовется Таиландом, но прошло, кажется, несколько жизней, прежде чем она туда попала, да и то не на каникулы.

Это был последний раз, когда она осталась наедине с сестрой.

Всю дорогу до больницы, пока Пенн бормотал: «Дыши, дыши», — а Ру пел: «Я буду каркать», — а Бен, Ригель и Орион вторили ему, что было силенок в их тонких детских голосишках: «Каррр-каррр-каррр», — Рози шептала:

— Поппи. Поппи. Поппи. Поппи.

Через двадцать минут после того, как они подъехали к входной двери, малыш был готов.

— Тужься, — говорил врач.

— Дыши, — повторял Пенн.

— Поппи, — твердила Рози. — Поппи. Поппи. Поппи.

Может быть, поэтому? Может быть такое, что она просто бесконечное число раз пыталась сделать дочку, чтобы исполнить давнюю мечту сестры, мечту десятилетней девочки, если уж на то пошло? Верила, что эта дочка подрастет и будет — в десять лет — той маленькой девочкой, которую она потеряла, самой Поппи, подбирающей то, что бросила Поппи, исполняющей все обетования этой оборванной, обрубленной, обкорнанной маленькой жизни? При условии, что она, Рози, будет раз за разом наполнять свою утробу, может быть, Поппи, какой-то ее вариант — какой-то (ждущий, бдительный, блуждающий Поппи-демон) — подберет все ее разрозненные атомы и снова вернется домой? Разве не жуть — воображать, как твоя умершая сестра поселяется в твоей матке? Разве не это считается признаком безумия — делать одно и то же снова и снова, рассчитывая на иные результаты?

Без одной карты колода. Без одной вафли пачка. Без одной лошади… табун[2].

Или то было давно вынашиваемое, глубоко посеянное убеждение, что чем больше детей, тем лучше, ведь никогда не знаешь, когда можешь одного потерять? Все были безутешны, когда умерла Поппи, — Рози, мама, папа. Одной недостаточно. Одна — это всегда перекос. Это уже не двое на двое. Больше не с кем было играть, не к кому бежать, некого обнимать. У матери, Рози знала, зрение двоилось, она всегда видела Поппи где-то с краю, в тени старшей дочери, рядом с ней во время школьных спектаклей, и танцев, и церемоний вручения; Поппи прямо за спинами Рози и Пенна во время бракосочетания; Поппи, беззвучно дышавшую бок о бок с Рози, когда рождались все ее малыши. Даже когда отец Рози покинул этот мир, прямо перед тем, как в него пришел Ру, ее мать видела призрачный силуэт Поппи рядом с раздутым животом сестры у могилы, тихо оплакивая все, что было утрачено, и этим всем был не только отец. Что ж, тогда, по крайней мере, они снова стали один на один. Равновесие восстановилось.

Один — самое одинокое число. Никогда не клади все яйца в одну корзину.

Так что, может быть, поэтому. Или Рози и Пенн просто нравились младенцы, и перспективы, и хаос, и беспорядок, то, как все младенцы начинались одинаково и почти сразу же становились совершенно разными. Рози любила звонкий пандемониум своего большого расползающегося семейства, сумбурную любовь, заполнявшую их фермерский дом-клуб, какофонию, разобраться в которой могла только она, эту вихрящуюся бурю с ней и Пенном, улыбавшимися вместе, кружившимися в ее центре.

— Тужься, — велел доктор.

— Дыши, — вторил Пенн.

— Поппи, — твердила Рози.

А потом:

— Это мальчик! Здоровенький, прекрасный, совершенный, нетерпеливый маленький мальчик, — воскликнул врач. — Прыткий молодой человек. Как хорошо, что вы не застряли в пробке!

Одним махом, подумала Рози. Однажды когда-нибудь.

Одним миром мазаны. Маленький братик. По крайней мере, мальчишки будут знать, что делать.

Одно свидание

Пенн был единственным ребенком. На их первом свидании, когда Рози спросила: «А скажи, у тебя есть братья или сестры?» — и Пенн ответил: «Не-а. Я единственный ребенок». Рози отозвалась: «Ой, я так тебе сочувствую!» — словно тот сказал, что ему осталось жить всего три месяца или что рос в семействе веганов в квартирке над магазином колбас.

«О, спасибо. Ничего страшного», — автоматически ответил тот, и только пару ударов сердца спустя до него дошло, что это был совершенно неправильный ответ. Ему было трудно сосредоточиться. Ему вообще было трудно делать что бы то ни было, потому что кровь бежала по телу вдвое быстрее и сильнее обычного. Никак не получалось замедлить стук сердца, которое пребывало в шоке еще за несколько часов до того, как он приехал, чтобы забрать ее. До того как он это сделал, Пенн и вообразить не мог зачем. Рози была знакомой подруги другой знакомой — знакомство, которое организовали незнакомые люди во время одной вечеринки, хмельной и дурашливой. Он в то время учился в магистратуре, писал дипломную работу и каждое утро просыпался в недоумении, не понимая, зачем ему вообще понадобился этот магистерский диплом. Однокурсница по классу средневековой литературы (какое отношение этот курс имел к написанию романа, ему тоже было невдомек) притащила и поставила перед ним другую женщину, вроде незнакомую. Та некоторое время оценивающе рассматривала его, а потом наконец проговорила:

— Так, значит… Хочешь встречаться с врачом?

— Прошу прощения?..

— Я знакома с незамужней докторшей, которая без ума от поэтов.

— Я не поэт.

— Ну, ты же смекаешь, о чем я.

— Не смекаю.

— Она лапочка. Мне кажется, вы поладите.

— Да вы даже имени моего не знаете!

— Так она и не от имен без ума.

— Да я не об этом.

— Все равно!

И как спорить с такой логикой? Все равно. В ответ на «все равно» сказать было нечего. Он пожал плечами, в то время придерживаясь принципа — никогда не говорить «нет» новым и потенциально любопытным приключениям — на случай, если впоследствии для работы понадобится «натура». Встречаться с докторшей, которая любила поэтов, потому что совершенно незнакомая женщина решила, будто они могут поладить, — похоже, приключение было как раз из этого разряда.

Собственно, больше ничего и не было. Пища для творчества. «Натура» для работы, и смена ритма, и новая жизненная философия, которая состояла в том, чтобы не говорить «нет». Он не страшился, но и не ждал с нетерпением. Он отнесся к этому свиданию совершенно нейтрально, даже в магазин за молоком сбегал. Но потом, примерно за час до того, как вознамерился принять душ и одеться, а пока сидел в своей квартирке-студии на диване и читал «Ад» Данте, сердце сорвалось в галоп. Он ощутил, как вспыхнули щеки, пересохли губы, а ладони, наоборот, повлажнели. Ощутил эту абсурдную потребность перемерить несколько рубашек, гадая, какая из них будет смотреться лучше, и почувствовал — ни с того ни с сего — нервозность, и ради всех благ на свете не смог бы представить, с чего бы вдруг. Может, это грипп, подумал он. Подумал даже, что стоит позвонить и отменить встречу, вдруг он заразный? Но ведь та женщина работает в больнице, так что, наверное, у нее есть какая-то профилактическая противомикробная стратегия.

Он остановил машину перед ее домом и сидел, пытаясь успокоить дыхание, дожидаясь, пока перестанут дрожать колени, но, когда стало ясно, что этого не случится, сдался и позвонил в звонок. Она открыла дверь, а Пенн только и смог выговорить:

— О…

Дело было не в том, что Рози оказалась такой красавицей, хотя она ею была… в смысле он подумал, что она красавица… в смысле она показалась ему красавицей. Пришлось положиться на это смутное ощущение внешности, потому что видеть он ее не видел. Она словно была освещена со спины, и яркое солнце прямо за нею не давало глазам привыкнуть к свету, и не получалось рассмотреть ее как следует. Или словно обморок подкрадывался, и черные мушки, мельтешившие по бокам, складывали поле его зрения во все более и более миниатюрные коробочки-оригами. На самом деле не было ни того ни другого. Было так, как бывает, когда машину заносит на обледенелой дороге, и чувства обостряются настолько, что время, кажется, замедляется, потому что замечаешь все и просто сидишь в своей крутящей пируэты машине и ждешь, гадая, умрешь сейчас или нет. Он не мог смотреть на нее, потому что каждый орган чувств, каждая доля секунды, каждый атом его тела были влюблены. Это было странно.

Пенн готовился получить магистерский диплом, да, но он был беллетристом, не поэтом, и не верил в любовь с первого взгляда. А также в прошлом мог поздравить себя с тем, что любил женщин за ум, вовсе не за тело. Эта еще не сказала ему ни слова (хотя можно допустить, что, раз она врач, то, верно, довольно умна), и он никак не мог заставить себя сосредоточиться и понять, как она выглядит, но, похоже, все равно любил ее. На ней — уже — были шапка, шарф и пуховик толщиной в четыре дюйма, длинный, до самых сапог. В январском Висконсине не было никакой возможности влюбиться в женщину просто из-за фигуры. Однако Пенн напомнил себе, все еще онемело стоя на ее пороге, что это любовь не с первого взгляда. Казалось, она началась задолго до этого первого взгляда. Казалось, он влюбился полутора часами раньше, сидя у себя на диване, посреди «Песни V», не успев увидеть Рози и краем глаза. Каким образом тело узнало это, заранее предвидело, он так и не выяснил, но оно было право — совершенно право, — и ему очень скоро стал безразличен ответ.

Так что в ресторане Пенн был не в своей тарелке. С одной стороны, никак не мог сосредоточиться. С другой — уже все знал. Он уже решил. Он участвует — можно было бы и не вести светскую беседу. Так что, когда Рози, светящаяся, сияющая, очищенная от всей верхней шелухи, такая чудесная под ней, стеснительно улыбавшаяся, сказала, что ей жаль, что он был единственным ребенком, именно это он и сказал первым: «Ничего страшного». А потом, пару секунд спустя, когда мозг догнал происходящее, добавил:

— Погоди-ка. Нет! Что? Почему тебе жаль, что я единственный ребенок?

Она вспыхнула. Он бы тоже вспыхнул, да только его кровеносная система, наверное, и так работала на полную мощность.

— Прости, — пробормотала она. — Я всегда думала… Моя сестра, эм-м… Разве тебе не было одиноко?

— Да нет, в общем-то.

— Потому что ты был по-настоящему близок с родителями?

— И тоже, в общем-то, нет.

— Потому что ты писатель? Тебе нравится сидеть в одиночку в темноте, глубоко уйдя в свои одинокие размышления?

— Нет же! — рассмеялся он. — Хотя, может быть… Не знаю. Мне кажется, я не сидел один в темноте, предаваясь глубоким размышлениям. Но и одиноко мне не было, я так думаю. А ты? Как я понимаю, у тебя были братья и сестры?

Сияние Рози померкло, и Пенн тут же пожалел об этом всем своим существом.

— Сестра. Она умерла, когда мне было двенадцать, а ей десять.

— О, Рози, мне так жаль! — на сей раз Пенн понял, что ему удалось найти правильные слова.

Она кивнула, глядя на свою булочку.

— Рак. Это такая дрянь.

Он пытался придумать, что еще добавить, ничего не придумал и вместо этого потянулся к ее руке. Рози ухватилась за него, как человек, падающий с большой высоты. Пенн задохнулся от внезапной резкой боли этого пожатия, но, когда она попыталась разжать пальцы, сжал их в ответ еще сильнее.

— Как ее звали? — мягко спросил он.

— Поппи, — и тут рассмеялась, чуть смущенно. — Рози. Поппи. Дошло? Мои родители были заядлыми садоводами. Еще повезло, что ее не назвали Гладиолой. Это, кстати, обсуждали на полном серьезе.

— Ты поэтому думаешь, что так печально быть единственным ребенком в семье? — Он обрадовался, что она снова смеется, но ни один из знакомых ему людей никогда не трактовал факт отсутствия братьев или сестер как трагедию. — Потому что с тобой было так?

— Наверное, — Рози пожала плечами. — Может, поэтому ты мне уже нравишься. Мы оба — единственные дети.

Он старался продолжать ее слушать, но слышал только то, что уже нравится ей.

Позже, много позже она говорила то же самое — это была любовь до первого взгляда, ведь она все утро и день провела, зная, что это будет последнее первое свидание в ее жизни. В то время как его это осознание заставило нервничать до чертиков, она успокоилась. В то время как его раздражала вынужденная светская беседа, она знала, что у них впереди все время этого мира. В той мере, в какой время в этом мире может быть гарантировано. То есть без всякой гарантии.

Позже, намного позже Пенн лежал в собственной постели, улыбаясь в темноту. Он пытался перестать, улыбался снова, потешался над собой за это, но ничего не мог поделать. Не мог заглушить, задержать, замедлить то, что казалось ему крохотным зернышком тайного, бесспорного знания, устойчивого, как благородный газ, сияющего, как золото: Поппи. Мою дочь будут звать Поппи. Не решение. Осознание. Что-то, что было истиной давным-давно — с тех пор как Рози было двенадцать, половину его жизни назад, — разве что он тогда этого еще не знал.

Ординатура

Пенн так и не вспомнил имя знакомой той подруги, которая была знакома с докторшей, которая хотела встречаться с поэтом. Может быть, даже и не знал его. Он не вспомнил и саму подругу, хоть и явно был перед ней в долгу. Рози, как оказалось, стала докторшей только-только. Она первый год работала ординатором в отделении неотложной помощи. У нее не было времени на бойфренда. У нее не было места в голове на бойфренда. Пенн и не представлял, что для того, чтобы завести бойфренда, нужно какое-то там место в голове, зато видел в ней очень много фактов, терминов, лекарств, планов лечения, протоколов и историй пациентов, которые надо было запоминать наизусть, — и все они даже близко не знакомые, и все важные, как вопрос жизни и смерти, и было ясно, что легко не будет.

— Тогда почему ты хочешь встречаться с поэтом? — спросил он, когда Рози объяснила, что ничего личного, просто у нее нет времени ни на какого бойфренда. Если бы она собралась завести бойфренда, это был бы он. Но она не собиралась.

— Я не говорила, что хочу встречаться с поэтом. Я сказала, что мне следовало бы встречаться с поэтом. Теоретически. С теоретическим поэтом. Все мои однокурсники спят с другими моими однокурсниками, а это значит встречаться с перевозбужденным кофеином, перегруженным, изнуренным эгоцентриком, у которого наконец выдается выходной — и он тратит его на учебу. Я имела в виду, что хотела бы встречаться с человеком, который вместо этого спит по ночам, с человеком, который мыслит неторопливо и глубоко и выражается словами, которые не надо зазубривать с помощью карточек. С поэтом. Но это не серьезно. У меня нет на это ни сил, ни времени. Вот почему ординаторы всегда спят друг с другом. Ординатор — единственный, кто способен вписаться в расписание другого ординатора.

— Тогда почему ты сказала «да»? — недоумевал Пенн.

— Ты был такой милый, когда позвонил, — пожала плечами Рози. — А мне наскучило заполнять журналы пациентов.

Пенн обиделся бы на эти слова, если бы не вспомнил, что сам пошел на свидание только ради «натуры». Кроме того, это означало, что за ней все-таки придется ухаживать. Он был рад. Пенн усердно изучал нарратив и знал, что за возлюбленными следует ухаживать, а за отношения — бороться; все, завоеванное слишком легко, вскоре будет потеряно или вовсе не стоит того, чтобы быть завоеванным. Он подозревал, что ее завоевывать стоит. И был готов к этому испытанию. Она изучает человеческое сердце — пусть так. Но и он тоже.

Казалось, для диплома по литературному творчеству потребуется в основном собственно литературное творчество, но вышло не так. В основном требовалось чтение, и чтение не того, что он хотел читать, и чтение не того, что он хотел писать. Читать надо было теорию литературы — невнятную, нафаршированную специальными терминами, нерелевантную для его собственных замыслов. Она была не так трудна, как химия, и анатомия, и психология человека, но отнимала больше времени, потраченного в итоге впустую. И его было много. К счастью, заниматься ею можно было где угодно, и Пенн делал это в комнате ожидания отделения неотложной помощи, где работала Рози.

Летом после девятого класса школы, когда все остальные приятели брали подработку, или проходили практику, или посещали те или иные программы дополнительных занятий, замаскированные под летний лагерь, Пенн каждое утро просыпался и садился в электричку, направлявшуюся в международный аэропорт Ньюарк. Это было в те дни, когда кто угодно мог пройти сквозь металлодетекторы и околачиваться у гейтов, не имея посадочного талона. Тот факт, что ты бывал там каждый день, один, без багажа, без билета и без намерения куда-либо лететь, одетый в черную толстовку с капюшоном и беспрерывно строчащий что-то в блокноте, никого не беспокоил. Он выбирал гейт в зоне вылета, садился и некоторое время наблюдал, и слушал, и придумывал истории о пассажирах — о бизнесменах с их портфелями, круглыми брюшками и переносицами, которые надо было постоянно зажимать, о стариках с их чудовищными ботинками и горами подарков и особенно о людях, путешествующих в одиночку, которые в его историях всегда спешили на некие тайные, беззаконные романтические рандеву. Когда зона вылета надоедала, он направлялся в зал выдачи багажа и наблюдал встречи со слезами на глазах, объятия, которые выглядели так, будто люди пытаются втиснуться друг в друга. Или садился на скамейку у входных дверей внутри терминала и наблюдал слезы иного рода: прощания и расставания, влюбленных, с трудом отрывавшихся друг от друга, а потом хлюпавших носами в длинной очереди на получение посадочных талонов и проверку багажа. Пятнадцатилетнему Пенну казалось многозначительным это преображение — когда женщина, минуту назад рыдавшая на груди бойфренда, отчаянно жаждавшая выжать все возможное из каждой проведенной вместе секунды, в следующее мгновение уже стоит в очереди, нетерпеливо поглядывая на часы и переминаясь с ноги на ногу, сердито хмурясь на пожилую пару впереди, которая канителится и всех задерживает.

«Этюды в аэропорту» — это была первая рукопись Пенна. Он отнес рассказы в копировальную мастерскую и отдал распечатать их и переплести в черную папку со спиралью, но консультант по профориентации все равно отказался засчитать блуждание по аэропорту и придумывание небылиц за практику. И все же Пенн научился тогда гораздо большему, чем вычитывая рекламные объявления для «Рокавей Газетт» — этим он занимался следующим летом. И написал куда больше текста.

Так что читать и писать в комнате ожидания больницы, где работала Рози, было для него тем делом, к которому он готовился давно: множество плачущих людей, много пафоса, высоты трагедии, высоты облегчения, которые очень сильно смахивали на высоты трагедии, и много тех странных парадоксов, которые он наблюдал в международном аэропорту Ньюарка, составляющих самую суть литературы: даже когда то, чего ждут люди, может стать худшими (или лучшими) известиями в их жизни, даже когда ожидание отягощено смыслами и последствиями, ждущие люди все равно превращаются в капризных детишек, нетерпеливых, насупленных и до багровых пятен на лице ярящихся на торговые автоматы, выдавшие не тот товар, детишек, не умеющих разговаривать вполголоса. Казалось бы, люди в больничной комнате ожидания должны быть друг другу соратниками, братьями по духу, как вместе тянущие лямку солдаты, согражданами опустошенного, истерзанного мира. Но нет, большинство старалось не смотреть друг другу в глаза и всякий раз испускали громкие пассивно-агрессивные вздохи в сторону тех, кто имел наглость первым привлечь внимание медсестер.

Пенн ухаживал и занимался, наблюдал и слушал, делал заметки для рассказов. Читал. Писал. Рози выходила каждые пару часов, иногда заляпанная кровью, иногда — рвотой, всегда растрепанная, обессиленная и с покрасневшими глазами. Всегда порозовевшая. И всегда радующаяся при виде его вопреки всем своим возражениям. А их было много. Разве тебе здесь удобно? Стулья жесткие, еда ужасная. А ты знаешь, сколько микробов в приемных покоях больниц? А ты понимаешь, как странно в этом месте читать литературную теорию? А разве я не говорила, что у меня нет времени на бойфренда? Может, поедешь домой и поспишь? Хоть одному из нас следовало бы высыпаться. Разве твоя гостиная не предпочтительнее? Ведь очень невелика вероятность, что сюда привезут кого-то с пулевым ранением.

Поначалу Пенн не желал писать о больных детях и их больных родителях, о детях, пострадавших от рака, и сердечных болезней, и аварий, и бытового насилия, и о родителях, страдающих из-за больных детей. Больные дети попирали всю известную ему теорию нарратива. В умирающем ребенке не было ничего искупительного. О ребенке, поступившем с пулевым ранением или побоями, нельзя было узнать ничего такого, что оправдало бы убийство или избиение этого самого ребенка. Вот что всегда бесило его в «Ромео и Джульетте» — та финальная пошлость, мол, по крайней мере, кровной вражде положен конец, и враждующие семьи сошлись вместе, словно это каким-то образом оправдывало потерю детей-подростков. Словно Ромео и Джульетта были готовы умереть, только бы родители помирились.

Когда однажды ночью Рози выползла в приемный покой, едва пробило час, и рухнула на стул рядом с ним, слишком измотанная, чтобы ощущать хотя бы удивление, не то что благодарность за то, что он все еще сидит там, Пенн мягко взял ее за руку.

— Ромео и Джульетте было насрать с высокой колокольни, помирятся ли их родители.

— Конечно.

Глаза закрыты. Возможно, она даже не слушает.

— Более того, Ромео и Джульетта думали, что это даже как-то сексуально, что их предки ненавидят друг друга.

— А кто бы не думал?

— Они не были готовы погибнуть, чтобы положить конец кровной вражде. Они были готовы сделать что угодно, чтобы жить. Джульетта умерла, чтобы они могли жить. Ромео убил, чтобы они могли жить.

Рози кивала.

— Это ты к чему?

— Ничего хорошего не может выйти из того, что ребенок болен.

— Нет.

— Нет ничего такого, что сделало бы недуг делом справедливым или хотя бы стоящим.

— Нет.

— Это неоправданно с точки зрения нарратива, — пояснил Пенн.

— Вот прямо удивляюсь, как мало здесь, в больницах, теории нарратива, — отозвалась Рози. — Должно быть, твоя — это вся, какая есть.

— Тогда хорошо, что я здесь, — сказал Пенн.

Однако истории из приемного покоя были не единственными. Спустя несколько ночей Рози приехала на смену и обнаружила, что Пенн уже расположился в комнате ожидания. Он лихорадочно набирал текст на ноутбуке и даже не поднял глаз, когда она прошла рядом, собираясь на обход.

— Придумал новую теорию нарратива? — поинтересовалась она, пробираясь мимо.

— Новый жанр, — он едва поднял голову. — Сказки.

— Конечно, — кивнула Рози. — Потому что в сказках с детьми не случается ничего плохого.

Смена длилась двадцать восемь часов. Пенн сидел и писал все это время, час за часом. Ближе к рассвету они сделали перерыв на кофе и завтрак. Пенн перепробовал кукурузные чипсы всех вкусов, что имелись в торговом автомате. Когда на следующую ночь она вышла, переодевшись в уличную одежду, но с чем-то устрашающе липким в волосах, он уже закрыл ноутбук и писал заметки о путешествии, совершаемом в «Путешествии Пилигрима», на полях книги.

— Пойдем, — сказала Рози.

Пенн поднял голову. Глаза у него тоже припухли. Должно быть, он задремывал между словами.

— Куда?

— Ужин, — ответила Рози. — Потом постель.

И сразу проснулся.

Они поехали в закусочную «Еда и Бурда». Несмотря на то что кофе там более чем соответствовал названию, в нем подавали лучшие вафли, какие можно было найти ночью в городе. Рози рассказывала о пациентах. Она говорила об учебе, о коллегах-ординаторах, о лечащих врачах, о медсестрах. Говорила о различиях между медицинской школой и медицинской практикой, между тем, как представляла себе профессию врача, и тем, какой она была на самом деле, между учебниками анатомии и реальной анатомией.

— А чем ты занимался? — спросила она.

— Тем же самым.

Пенн старался говорить как можно меньше, ему нравилось слушать, как говорит она. И он слишком устал, чтобы вести в разговоре.

— Тем же самым? — Рози старалась говорить как можно больше. Это не давало ей уснуть прямо за столом. — Верно, в последние дни ты проводишь в больнице много времени, но я не уверена, что это дает тебе квалификацию для лечения пациентов.

— Не лечить пациентов. Думать о разнице между учебой и практикой, учебниками и жизнью. О том, какими ты представляешь себе разные вещи и каковы они на самом деле.

— Ты все в жизни превращаешь в метафору?

— Как можно больше, — признал Пенн. — Так что теперь?

— Постель.

Важно было удержать совершенно нейтральное выражение на лице. Он заморозил глаза, и брови, и губы, и рот, и щеки. Изо всех сил постарался впасть в кому.

— Ты так-то уж не возбуждайся, — посоветовала она. — Я слишком устала, чтобы заниматься чем-то кроме сна. Как и ты.

— Что заставляет тебя так думать?

— Ты не спал тридцать семь часов. Глаза у тебя стеклянные и налитые кровью. Пока мы разговариваем, ты теряешь мозговую ткань. Я знаю признаки. Я врач.

— Только-только.

— Ты задремал, пока тебе готовили яичницу. Это первый признак упадка сил. Его проходят на первом курсе медицинской школы.

— Я могу собраться, — запротестовал Пенн. — У меня может открыться второе дыхание.

— Тебе нужно поспать, — настаивала Рози. — Вначале спим. А потом посмотрим.

Пенну подумалось, что «потом посмотрим» похоже на хорошее начало. И согласился на эти условия. Ему не удалось припомнить, когда его первый набег на постель женщины, за которой он ухаживал, совершался ради сна, но был готов попробовать. Ее постельное белье пестрело картинками бассет-хаундов и отличалось той мягкостью, которая получается не от определенного числа нитей на миллиметр, а оттого, что стираешь его, и снова стираешь, и снова. Это было самое любимое белье. В окружении этих собак, как раз когда его глаза закрывались, она попросила:

— Расскажи свою историю.

— Какую?

— Историю про комнату ожидания.

— Ты только что прожила ее в реальности.

— Так я же не ждала, — пояснила она. — Я была по другую сторону.

Держать глаза открытыми было невозможно, но он подумал, что это и не нужно.

— Как насчет сказки на ночь?

— Сказка на ночь — это было бы прекрасно, — отозвалась она.

— Когда-то давным-давно…

— Не самый оригинальный зачин.

— Жил-был принц…

— Разве начинать полагается не с принцессы?

— По имени Грюмвальд…

— Грюмвальд?

— Который жил в дальней-предальней стране, где быть принцем было, ну, скажем, не самым благодарным занятием. И не самым впечатляющим. Его не избирали. Он не заслужил эту должность благими деяниями или сообразительностью, умелым решением проблем или упорным трудом. Он был принцем по той самой причине, по которой принцы чаще всего бывают принцами. Потому что их отцы — короли, а матери — королевы. И да, у него было собственное крыло в замке с такой забавной линией крыши, которая напоминала больные зубы…

— Зубчатой.

— И да, у него были мантии, и короны, и эти палки с шарами на конце…

— Скипетры. Боже, Пенн, я-то думала, ты мастер слова!

— Я устал.

— А для чего они вообще, эти штуки?

— Вот и Грюмвальд задавался этим вопросом. Какой во всем этом смысл? Правда, в коридоре прямо возле спальни стоял полный рыцарский доспех. Но в остальном он был вполне обычным парнем. Сам мыл свой туалет и ванную. Не видел никакого практического смысла в шарах на палках. А от короны у него болела голова.

— Краниальная невралгия из-за постоянной стимуляции кожных нервов.

— И ему казалось, что его друзья с их обыкновенными жизнями, у которых была летняя подработка, чьи крыши были плоскими или хотя бы похожими на крыши, были намного счастливее.

— Как он познакомился с этими друзьями с обыкновенными жизнями и крышами?

— В школе, — ответил Пенн.

— Он что, ходил в обычную школу?

— Его родители…

— Король и королева.

— …были прогрессистами, которые считали, что ни деньги, ни классовая принадлежность, ни королевский статус не означают, что один ребенок заслуживает хорошего образования, а другой нет. Они сознавали, что мир был бы лучше, если бы все дети обладали знаниями, интеллектом, навыками решения задач и критического мышления и имели справедливый шанс найти хорошую профессию, которая поддерживала бы их как финансово, так и духовно.

— Просвещенные.

— Да. Но Грюмвальду, не предвидевшему впереди карьеру, чтобы к ней готовиться, которому не предстоял отъезд в колледж, который думал, что вряд ли его родители, сколь угодно либеральные, сойдут с ума от счастья, узнав, что он встречается с крестьянкой, какой бы сверхталантливой она ни была, приходилось нелегко. Ему было позволено заниматься спортом, но он не мог, ведь никто не желал играть против принца инсайд-питчингом, пытаться обойти его или блокировать удары. Школьные балы, которые приводили в такой восторг его друзей возможностью покрасоваться в нарядах, нанять лимузин и полакомиться шикарными блюдами, были для бедняги Грюма просто обычными вторничными вечерами. Вручение аттестатов он вообще пропустил, потому что его мутило при мысли еще об одном моменте «помпы и размаха» в жизни, где, собственно, мало чего было, кроме таких моментов. Его мир, пусть и прекрасный, окутанный слоями пурпурной дымки, согретый солнцем, сиявшим, казалось, только для него, пахнувший лесом, обещанием приключений, возможностью волшебства, однако, оказался совсем-совсем маленьким. Образование должно было лишь показать ему, что есть на этом свете, а не дать реальные возможности.

— Но птички же были его друзьями? — сонно, с надеждой в голосе спросила Рози. — Он вел долгие серьезные полуночные беседы с мышами, которые были его наперсниками?

— Это сказка, Рози. Настоящая, а не диснеевская. Мыши не умеют говорить. Птицы же, казалось, насмехались над ним, поскольку были намного свободнее, чем он. Конечно, принц подружился с ребятами в школе — он, разумеется, был президентом ученического самоуправления и таким образом познакомился со многими. Плюс команда «Матлетов»… но не было никого, кто по-настоящему понимал бы его. Пока он не заглянул внутрь рыцарского доспеха.

— Какого такого доспеха?

— Того, что стоял в коридоре у его спальни.

— А ты разве мне о нем уже говорил?

— Говорил. Будь внимательнее.

— Я была внимательна. Я засыпала, потому что ты сказал, что это сказка на ночь. Знай я, что она волшебная и со скрытой информацией, я бы усерднее старалась держать глаза открытыми.

— Это не была скрытая информация. Я говорил: кровля, похожая на зубы, палки с шарами на конце, доспех в коридоре, уборка в собственном санузле. Вся история тут как тут. Это все, что тебе нужно знать.

— А что было в доспехе? — Она подложила сложенные ладони под щеку, как маленькая девочка, засыпающая на поздравительной открытке, сонно ему улыбаясь и пытаясь — безуспешно — держать глаза открытыми.

Пенн протянул руку и погладил ее по волосам, по лбу.

— Остальную часть сказки расскажу утром.

— Это просто уловка, чтобы удержать меня здесь?

— Ты здесь живешь.

— Как Шахерезада?

— А Шахерезада живет здесь?

— Не забудь, на чем остановился, — пробормотала Рози прямо перед тем, как провалиться в сон. — Когда проснемся, хочу продолжения прямо с того места, где закончили.

Однако проснувшись, они начали совсем с другого.

— Когда мы в прошлый раз обсуждали этот вопрос, — услужливо напомнил Пенн, — ты сказала «потом посмотрим».

— Ну, так давай смотреть, — ответила она.

Одним из непреходящих проявлений иронии в их отношениях было то, насколько хорошо ординаторское расписание подходило Пенну. Даже после того, как удалось ее уломать, он продолжал окапываться в комнате ожидания, читал, писал, рассказывал по частям истории во время передышек между пациентами. С радостью спал, когда спала она, и бодрствовал, когда она должна была бодрствовать. Ближе к концу этих тридцатичасовых смен она отдала бы что угодно — скажем, место в учебной программе, карьерные перспективы, глазные яблоки и даже Пенна — за восемь часов сна. И знала в глубине души, что, если бы они поменялись ролями, она уютно лежала бы в своей кроватке дома, в то время как он нечеловечески много работал бы — дни, и ночи, и снова дни напролет.

Это была хорошая подготовка к воспитанию детей, хотя, конечно, это пришло ей в голову годы спустя. В какой-то момент посреди бессонного, прерывистого первого месяца жизни Ру она задумалась, каким эффективным оказался этот метод отбора — вид на жительство в больничной комнате ожидания. Вот был муж, который, она знала, будет вставать каждые два часа к ребенку посреди темной ночи. Вот был партнер, который проснется ни свет ни заря ради завтрака с первым и вторым детьми, пусть накануне и не спал до первых петухов с третьим и четвертым. Она выбрала его не поэтому. Но и эта причина не была такой уж ужасной.

Теперь, по прошествии стольких лет, в послеполуночные больничные часы она оказывалась совершенно одна, и никто не рассказывал сказок. Со времен ординатуры миновали годы — чудовищный ковер и неудобная мебель с тех пор менялись снова и снова, — но она до сих пор выходила из вращающихся дверей в комнату ожидания и в течение одного удара сердца искала взглядом лицо Пенна. Это была одна из маленьких странностей места: она осталась работать там же, где стажировалась. Люди, трудившиеся там десятилетиями, по-прежнему думали о ней как об ординаторе, каковы бы ни были ее должность и достижения. То, что оставалось прежним, всегда перевешивало то, что чередовалось, и назначалось, и менялось. Отсутствие Пенна на стуле в углу комнаты ожидания, несмотря на его постоянное присутствие в доме, семье, постели, жизни, никогда не мешало ей на секунду замереть.

Остаться — это было еще одно, на что ее уговорили. Уроженка Аризоны, она и близко не была готова к февральскому Висконсину. Ее машина, замерзавшая во втором семестре, казалась четким знамением, что ей, человеческому существу, наверное, не стоило никуда ездить. Она едва не завалила эндокринологию, пропустив слишком много лекций, и не потому что хотела прогуливать занятия, а потому что не могла заставить себя выйти из дома. Она была «визуалом»: закрывала глаза, чтобы представить схемы нервов, и раскладки скелета, и рисунки мышц. Однажды утром, идя от парковки к экзаменационной аудитории, она слишком долго держала глаза закрытыми, и ресницы намертво смерзлись. Рози поклялась убраться из Висконсина в ту же секунду, как получит диплом.

Но уж больно хороша была программа. Учителя хотели, чтобы она осталась, хотели работать с ней, и это было чересчур лестно, чтобы сказать «нет». Пенну нравилась комната ожидания. Ее уговаривали остаться, и она осталась. Только на годичную стажировку, твердила Рози. Просто годик отработать лечащим врачом. После этого она станет неуговариваемой. После этого все равно придется ехать в какое-нибудь другое место ради расширения опыта, в другую часть света, где она будет нарабатывать профессионализм не только на обморожениях, ампутированных пальцах ног и идиотах, примерзших к своим удочкам.

Но Ру, за которым последовал Бен, за которым последовали Ригель и Орион, положили конец и этому плану, ибо дети — враги всяких планов, а также всего нового, кроме самих себя. В Висконсинском университете знали ее отношение к работе и послужной список — и подумаешь, ну, берет она очередной отпуск по беременности и родам, подумаешь, ну, не может она в последние месяцы даже протиснуться между койками, а все предшествующие месяцы не может поднимать пациентов, да и вообще почти ничего поднимать, подумаешь, что случаются такие утра, когда ее слишком тошнит, чтобы работать, и такие ночи, когда она берет выходной по болезни, потому что единственное место, в котором больше микробов, чем в больнице, — это начальная школа! Она же стóит того. Но никто за пределами больницы Висконсинского университета этого не знал. И поэтому она осталась.

И да, она того стоила. В ту ночь, когда происходило становление Клода, она поймала легочную эмболию, маскировавшуюся под боль в спине, подростковую беременность — или, если хотите, тяжелый случай отрицания и крайнего самообмана, — маскировавшуюся под синдром раздраженного кишечника, инсульт, маскировавшийся под «наверное, ничего страшного, но язык как-то странно ворочается», и ординатора-первогодка, маскировавшегося под знающего хирурга-консультанта. Это было еще одно, к чему ее подготовило воспитание сыновей: разгадывание загадок. Еще она в ту ночь ждала родителей вместе с маленькой девочкой, которая упала с лестницы во время вечеринки с ночевкой у подруги. У нее болели нога и рука, но Рози знала, что плачет она не поэтому. А потому, что ей было одиноко и страшно. Родители воспользовались возможностью на один день уехать из города, так что до их возвращения оставалась пара часов, а у хозяев вечеринки был полон дом шестилетних девочек, к которым нужно было вернуться. Плачущие маленькие девочки, даже те, которые точно выздоровеют и чьи родители уже в пути, надрывали Рози сердце так, как никакие другие случаи. Смертельно больные, мучимые болью, которую она не могла унять, те, для кого она ничего не могла сделать, те, кого она вынуждена была отпустить, — никто из них не поражал ее душу так, как маленькие девочки. Так что, когда через час после звонка в отделение транспортировки больных никто оттуда так и не явился, она сама повезла девочку на рентген. Рентгенолог позволил ей остаться с пациенткой, чтобы ребенку было кого держать за руку, хотя в кисти обнаружилось всего лишь растяжение, берцовая кость оказалась с надломом по типу зеленой ветки. Узнав это, Рози поняла, что еще нужно сделать для девочки, и дала ей обезболивающее, три овсяных печеньица и развеселила. Вот кем была Рози в ночь становления Клода: мамой, женой, врачом неотложной помощи, разгадывательницей загадок. И еще утешительницей маленьких девочек. И помощницей рентгенолога.

Она знала, что причина не в этом. Но все равно гадала: а может, таки в этом?

Сказка на ночь

В ту ночь, когда происходило становление Клода, пока его и Рози обрабатывали рентгеновскими лучами, Пенн был дома: укладывал детей спать. Этот процесс был упражнением из области теории хаоса. Ру любил понежиться в ванне, а Ориона, который полагал, что всем мягким игрушкам Бена понравится нырять с маской в ванне, купание только раздражало. Бена удалось умиротворить теплым молоком, зато Ригель захлебнулся, и оно пошло через нос, когда Ру пробежал через кухню в одном полотенчике (причем только на плечах), горланя песню: «Пенисме-е-е-ен! Умеет скакать по высотным зданиям… в основном благодаря сильной мотивации не нанизаться на громоотвод!»

Пенн закрыл глаза, глубоко подышал, снял с Ригеля заляпанную соплями и молоком пижамку, спустил воду из ванны с Орионом вместе с сидящим в ней Орионом, выловил прищепки из ящика со всякой всячиной и подвесил на них зверюшек Бена, чтобы стекла вода, на Испытательном Полигоне (в прачечной — Рози считала, что этому помещению необходимо имя, более соответствующее обычному состоянию). Трое из четверых детей на этот момент бегали голыми — что, хоть и на один шаг ближе к пижамам, все равно было очень далеко от укладывания в постель. Допустим, на Бене пижама была, но еще и резиновые сапоги, непромокаемая шапка и плащ-дождевик, а в руках зонт, и он распевал на манер Джин Келли под дождиком, капавшим с плюшевых зверюшек.

Для разнообразия Пенн выстроил их по росту и создал пижамный конвейер: кофточки, штанишки, одеяльца и поильники передавались от одного сына к другому, пока для каждого предмета не находился собственный «домик». Да, Орион в итоге оказался в кофточке от пижамы Ру, которая спадала до самого пола, как викторианская ночная сорочка, и поэтому сам Ру щеголял топлес, и поэтому Ригель отказался надевать пижамные штаны, и поэтому ему понадобились носки, чтобы трусам было не так одиноко. И да, Ру стянул одеяльце Бена, чтобы сделать из него супергеройский плащ, и трижды пробежал вверх и вниз по лестнице, распевая: «Пенисме-е-е-ен! Способен съезжать по перилам… но вряд ли станет это делать, учитывая все обстоятельства». Однако Пенн решил, что цель почти достигнута, и объявил викторию.

— В какой комнате сегодня?

— В Акульей Пещере! — хором ответили сыновья. Ру, которому было восемь лет в ту ночь, когда произошло становление Клода, сам дал название своей комнате. Ригель и Орион, в возрасте четырех с половиной, жили в соседней, которую все называли кратко — АБ, но только Пенн и Рози знали, что это означает Адскую Бездну. Опять же, так ее нарекла мама. Семилетний Бен жил в Комнате Бена. Он был тот еще буквоед.

Невозможно даже представить — даже когда Рози не работала и они оба вечером были дома, даже когда с ними жила, помогая, мама Рози, а она приезжала на пару месяцев всякий раз после рождения очередного ребенка, — чтение на ночь каждому сыну в отдельности. Сказки стали коллективным мероприятием. И поскольку в процессе показа картинок по кругу всем и каждому приходилось извиваться, и пихаться, и щипаться, и толкаться, и «убирайся-с-дороги», и «он-на-меня-пукнул», и «ты смотришь дольше, чем я смотрел», Пенн часто рассказывал сказки, вместо того чтобы читать их. У него была волшебная книга — чистый блокнот на спиральной пружинке. Пенн показывал мальчикам, что на страницах ничего нет, поэтому им не надо шуметь и ссориться, чтобы посмотреть картинки. А потом читал из него сказки. Типа как по волшебству.

Когда он рассказывал сказку Рози, рыцарский доспех у спальни принца оказался полон роз. Принц остолбенел, обнаружив, что тот доверху набит розовыми соцветиями, но Пенн понимал, что это нарративно неизбежно, когда просыпаешься в постели рядом с ординатором неотложки по имени Рози, которая утверждает, что у нее нет времени на бойфренда. Не только первый раз, но и каждый последующий, когда принц заглядывал под забрало, пламенно-красные, и розовые, и желтые лепестки вырывались оттуда навстречу, и коридоры замка наполнялись их ароматом. Зато для мальчиков рыцарский доспех наполнялся тем, что было еще лучше.

— «И вот принц поднял забрало и заглянул внутрь, и там он увидел… абсолютное ничто».

— Ничто? — пронзительно выкрикнул Ру.

— Ничто, — серьезно подтвердил Пенн.

— Несправедливо! — заявил Ригель.

— «Несправедливо, — сказал Грюмвальд. — Я только что понял, что эта дурацкая груда металла простояла у моей спальни всю мою жизнь, и я ждал, что внутри окажется зачарованный рыцарь, или мумия, или хотя бы какой-нибудь волшебный грызун».

— Или говорящий паук, — Бен как раз читал «Паутинку Шарлотты».

— «Или говорящий паук, — думал Грюмвальд. — Или розы».

— Розы? — удивился Ру. — Откуда взяться розам в рыцарских доспехах?

— Ага, — подхватил Ригель.

— Угу, — поддержал Орион.

— Через пару лет поймете. В любом случае там не было ничего, и Грюмвальд собирался захлопнуть забрало и слезть с табурета, на который пришлось взобраться, чтобы дотянуться до него, как вдруг кое-что услышал.

— Привидение? — с надеждой спросил Бен.

— Зомби? — предложил свой вариант Ру.

— Голос, — продолжал Пенн. — И этот голос сказал…

— Бу-у! — завопил Ригель.

— Ву-у! — завопил Ру.

— «Когда-то давным-давно…» — нараспев сказал Пенн.

— «Когда-то давным-давно»? — переспросил Бен.

— Доспех не был пуст. Он был полон. Внутри оказалась история — история, которая хотела выбраться.

— Зачем она хотела выбраться?

— Этого хотят все истории. Они хотят выбраться, быть рассказанными, услышанными. Иначе какой смысл в историях? Они хотят помогать маленьким мальчикам засыпать. Они хотят помогать упрямым мамам влюбляться в пап. Они хотят учить людей разным вещам и заставлять их смеяться и плакать.

— А зачем истории заставлять кого-то плакать? — Бен был куда серьезнее, чем его братья.

— По той же причине, по которой ты плачешь и без историй, — сказал Пенн. — Ты плачешь, и потом тебе становится легче. Перестают саднить царапинки. Чувства становятся не такими болезненными. Иногда бывает печально или страшно, и ты слушаешь печальную или страшную историю, и тогда тебе становится не так печально и не так страшно.

— Как-то это бессмысленно, — усомнился Бен.

— И тем не менее, — пояснил Пенн.

— А это все, что сказала та история? — Орион вернулся к теме. — «Когда-то давным-давно»?

— Не-ет, та история была волшебной. Она была бесконечной. У нее не было концовки. Она была безграничной. Каждый раз, когда казалось, что вот-вот придет конец, будет мораль или развязка, она сворачивала в другую сторону и начиналась заново.

— А что было написано на последней странице… — иногда буквоедство Бена стреноживало творческие таланты отца, — где полагается быть слову «конец»?

— В ней не было последней страницы. Она была волшебной. — И Пенн снова продемонстрировал чистый блокнот на пружинке, и показал, как можно листать и листать страницы, и всегда будет следующая страница, чтобы ее перевернуть.

— Как круг? — уточнил Бен.

— Именно.

— Истории — это не круги, — возразил Ру.

— Все истории — сплошь круги, — не согласился Пенн.

— Я не понимаю, папа, — в один голос сказали Ригель и Орион.

— Никто не понимает, — успокоил их Пенн. — Истории — штуки очень таинственные. Это их вторая цель. Рассказывать себя. И быть таинственными.

— А что случилось дальше? — спросил Ру. — В этой истории?

— В какой?

— Что — «в какой»?

— В какой истории? В истории о Грюмвальде? Или в истории, выходящей из этого рыцарского доспеха?

— В обеих.

— Много. Много всего случилось дальше. В обеих.

— Расскажи! Расскажи!

Пенн подумал про себя, что с его стороны было мудро нарожать себе целый греческий хор для слушания сказок.

— Завтра. Дальше будет завтра. А сегодня пора спать.

Окончательное укладывание заняло еще сорок пять минут, а потом Пенн соскреб зубную пасту с потолка ванной на первом этаже, собрал целую корзину разбросанных одежек с пола в коридоре и нечаянно наступил на замок динозавров в джунглях из набора LEGO, за что, как он знал, утром придется дорого заплатить. В целом успешное укладывание достижение не хуже других — завершения особенно трудной главы или составления налоговой декларации. Пусть это не диагностика легочной эмболии, но не так уж бледно выглядит на ее фоне — и к тому же делает возможным диагностику легочной эмболии. К сожалению, за этим достижением не могли следовать работа, уборка, мытье посуды, упаковывание ланч-боксов на завтра, физические упражнения или любое другое дело, которое надо было сделать. После укладывания можно было только смотреть телевизор. Или чего-нибудь выпивать. В ночь становления Клода — результатам которого, разумеется, предстояло еще больше затруднить укладывание, — Пенн подумал, что сочетание одного с другим выглядит наиболее заманчиво, и решил попробовать, но уснул на диване раньше, чем успел сколько-нибудь далеко продвинуться и в том, и в другом.

Что они говорили врачам

Первым словом Клода, когда ему было всего девять месяцев, одна неделя и три дня, стала «колбаса». Ошибиться было невозможно. Может, воркующие «ма», «па» и «ба» тоже были словами, а может, и нет; может, когда он сидел в ванночке, плюхая ладошками по воде и бубня «ва-ва-ва», он разговаривал, а может, это было просто совпадение; но «колбаса» мальчик произнес четко, как диктор «Пан-Америкэн». «Когда Клод начал говорить?» — это был один из множества вопросов во множестве анкет, один из тех разрозненных фактов, которые профессиональные медики засчитывали как признаки. Врачи всегда смотрели на Рози со снисходительной усмешкой, когда она добиралась до момента «заговорил-в-девять-месяцев». И тогда она была вынуждена снова вести этот разговор.

— Малыши действительно начинают лепетать месяцев в шесть или даже раньше, мамочка, — говорили врачи. Лишь немногие называли Пенна папочкой, но она всегда была мамочкой. Должно быть, этому учат в ординатуре, если идешь в педиатры, но никто за все годы ее учебы ни разу не говорил, что она должна называть мать пациента мамочкой. Если бы кто-то это сделал, она объяснила бы, что подтекст данного обращения следующий: «ты знаешь о своем ребенке меньше, чем я, ибо я дипломированный специалист, а еще потому что ты, как любая женщина, немного истеричка», — и он оскорбителен, неверен и попросту позорен для врача.

Они всегда продолжали так:

— Лепет — важный первый шаг, безусловно, но это не то, что мы имеем в виду под понятием «речь». «Ма» и «па» не считаются.

— Колбаса, — отвечала Рози.

— Нет же, боюсь, это все же не так, — качали головами доктора.

В лингвистически формирующие недели жизни Клода мясо было источником великого раздора в семействе. Ригель отказывался есть что бы то ни было, кроме колбасных изделий. Он требовал колбасу на завтрак и обед, ростбиф на ужин и десерт, салями на перекус. Он приходил домой из детского сада с рисунками, на которых сияли радуги из солонины. Все его грузовички и космические корабли доставляли ветчину. Чтобы сбалансировать перекос, Орион не ел ничего, кроме моркови и продуктов в форме моркови, и хотя родители радовались наличию доступных вариантов продуктов в виде вегетарианских хот-догов и батончиков гранолы с заостренными кончиками, новый порядок был нежизнеспособен. Его плюс, объяснял Пенн врачам, заключался в том, что девятимесячный малыш говорит слово «колбаса», и это замечательно, но иногда даже замечательное терялось в пылу сражений. Позиция Рози состояла в основном в следующем: нормальное состояние детей и близко не похоже на нормальность. Из-за чего труднее распознать отклонения, когда они случаются.

Клод произнес слово «колбаса» в девять месяцев, заговорил полными предложениями еще до первого дня рождения.

— У него есть старший брат? — спрашивали врачи.

— О да! — кивал Пенн.

И этим ответом те, похоже, удовлетворялись.

Однако Клод был вундеркиндом и в других вещах. Он пополз в шесть месяцев. В девять пошел. В тот год, когда ему исполнилось три, сочинил и проиллюстрировал детективную историю, в которой щенок и панда, став напарниками, раскрывали преступления. Приготовил именинный торт — трехъярусный, а не какой-нибудь — для Ригеля и Ориона — без посторонней помощи, не считая момента включения духовки. Говорил, что, когда вырастет, хочет быть поваром. Еще говорил, что, когда вырастет, хочет быть кошкой. Поваром, кошкой, ветеринаром, динозавром, поездом, фермером, магнитофоном, ученым, рожком мороженого, бейсболистом или, может быть, изобретателем нового продукта, который будет иметь вкус шоколадного мороженого, но останется питательным настолько, чтобы мама одобрила это блюдо для завтрака. Когда вырастет, говорил он, хочет быть девочкой.

— Ладно, — ответил на это Пенн в первый раз, как приходилось отвечать на все остальное, включая рожок мороженого. — Отличная идея.

Рози сказала:

— Когда вырастешь, сможешь стать кем захочешь, малыш. Кем угодно.

Она, разумеется, намеревалась его подбодрить. Эти слова задумывались как заверение, что она верит в своего маленького сына, что его будущее безгранично, потому что он умный, талантливый, вдумчивый и трудолюбивый; что он, короче говоря, сможет заниматься всем, чем только захочет. По ее прикидкам, к тому времени, как он к этому будущему придет, ему перехочется быть кошкой, или поездом, или рожком мороженого, так что неспособность достичь этих целей уже не будет его расстраивать. Вот что она имела в виду.

Каким бы замечательным Клод ни был, ему, однако, было всего три года.

— Мама?

— Да, золотко?

— Когда я вырасту и стану девочкой, я начну все с начала?

— Начнешь с начала — что?

— Начну с того, что стану младенцем.

— Что ты имеешь в виду, золотко?

— Мне придется начинать быть девочкой с самого начала и снова расти? Или я буду девочкой того же возраста, какого буду я, когда вырасту и смогу стать девочкой?

— Что-то я не поняла, — призналась Рози.

— Я хочу быть маленькой девочкой, когда вырасту, но, когда я вырасту, я больше не буду маленьким.

— А-а-а, понимаю, — но она не понимала. — Я думаю, ты вряд ли захочешь быть маленькой девочкой, когда вырастешь. И не думаю, что захочешь быть поездом, или кошкой, или рожком мороженого.

— Потому что это глупо, — заявил Клод.

— Вместо этого ты, наверное, захочешь получить работу. Может, это будет работа фермера или ученого. Или что-то такое, о чем ты пока не думал. Это нормально. У тебя еще много времени, чтобы решить.

— А есть девочки-фермеры и девочки-ученые? — спросил Клод.

— Конечно, — заверила его Рози. — Я, например, девочка-ученый.

— Ну, тогда я тоже хочу, — решительно заявил Клод. — Быть девочкой-ученым. Можно мне фруктовый лед?

— Конечно, — кивнула Рози.

Потом… тем же вечером, или на той же неделе, или в том же месяце? — ни Пенн, ни Рози не могли вспомнить, когда их спрашивали, снова и снова в течение многих лет, насколько упорным он был, насколько последовательным, насколько уверенным, — Рози посреди ночи распахнула глаза и обнаружила, что сын стоит рядом с ее кроватью.

— Привет, мама.

— Золотко! Ты меня напугал.

— Когда я буду девочкой-ученым, я смогу ходить на работу в платье?

Она заставила глаза сфокусироваться на часах — и пожалела об этом.

— Сейчас три часа четыре минуты, Клод.

— Да.

— Ночи.

— Конечно.

— Думаю, ты будешь ходить на работу в лабораторном халате.

— Это как мой плащик?

— Да, но обычно он белый. И без водоотталкивающей пропитки. И без капюшона.

— Ладно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

И Рози уснула. Когда она спустилась к завтраку, Пенн сообщил:

— Клод желает знать, сможет ли надевать платье под лабораторный халат, когда будет девочкой-ученым.

— Я не против. — Рози, еще не принявшая дозу кофе, со слипающимися глазами, силилась не задремать.

— Я спросил, почему он хочет быть девочкой-ученым, а не просто ученым.

— И что он сказал?

— Чтобы можно было надевать платье под лабораторный халат.

В ноябре был день рождения Бена. Впоследствии, когда оказалось, что Пенну и Рози придется вести для врачей сфокусированную, наполненную подробностями хронику жизни, которую они вели скорее с подходом «на-грани-фола/на-автопилоте/на-честном-слове», они были благодарны за формирующие моменты, которые совпадали с днями рождения или праздниками, поскольку так можно было вспомнить, когда что случилось. Клод хотел испечь еще один торт, но Бену хотелось пирогов с тыквой и пеканом, которые он видел на всех оформленных к Благодарению витринах продуктовых магазинов, а кулинарные навыки брата пока не развились до пирогов. Тогда Клод сочинил для брата мюзикл, назначив на главные роли остальных братьев. Если сюжет и получился несколько туманным — в нем участвовали принцесса, крестьянин и (по какой причине, Пенн с Рози так и не сумели разобраться) две тучки с туалетными ершиками — то общее настроение было милым, а магнитофонная музыка — очень трогательной.

— Клод сам изготовил платье для принцессы, — говорила Рози. — Это было одно из моих старых — у нас есть мешок нарядов, с которыми играют дети, — но он нашил на него ленты, блестки и накидку, спадающую с плеч.

— У нас только сыновья, — всегда добавлял Пенн. — Кто-то должен был играть девочку в сценках и играх. Подумаешь, большое дело!

— Пока не наступило следующее утро, — подхватывала Рози. — Он все выходные проходил в платье, готовясь к выступлению. Говорил, что у него костюмные репетиции. После представления он его не снял, но и Орион не соглашался расстаться со своим костюмом тучки. Наряжаться — это весело. Клод даже в постель отправился в платье. На следующее утро я просила его снять платье перед тем, как идти в садик, и он ни в какую не хотел этого делать.

Рози приуменьшала. Он не просто не хотел этого делать. Это было единственной предсказуемой особенностью того утра: оно должно было точно вписаться в отведенный для него промежуток времени, а этого даже близко не случилось. Когда в шесть утра Рози проснулась, Клод был уже на ногах, сам сделал себе хлопья с молоком и смотрел «Улицу Сезам» в своем весьма помятом платьице.

— Переоденься в одежду для садика, — сказала она, на ходу целуя его в макушку. Пенн готовил завтраки. Она готовила обеды. — Клод, — крикнула она в сторону дивана, заклеивая пятый пакет с мини-крендельками, — переоденься в одежду для садика, пожалуйста!

Пенн сварил кофе, слава богу, а Рози разгрузила посудомоечную машину.

— Клод, золотко, — окликнула она, раскладывая складной табурет, чтобы дотянуться до полки, на которой обитали банки с вареньем, — одежда для садика!

Она поднялась на второй этаж, чтобы разбудить остальных. Ру принял душ. Бен принял душ. Ригель и Орион скандалили, не желая принимать душ, пока Рози не решила, что лучше горячая вода, чем чистые дети, и не разрешила близнецам отправляться в школу немытыми.

— Клод! Сейчас же! — настаивала она.

Пенн вынул чистую одежду из сушилки. Рози собрала принадлежности для внешкольных занятий, потом снова поднялась наверх, чтобы самой принять душ и одеться.

— Клод, — крикнула она вниз, — мы выходим из дома, как только я спущусь!

В 7:59 она была внизу, одетая, собранная и совершенно довольная собой, готовая подбросить детей, от Ру до Ориона, на автобусную остановку, а Клода в детский сад и вовремя успеть на работу — ни минутой позже 8:29.

Клод сидел на диване в платье.

— Клод! — завопила она. — Почему ты не одет для садика?!

— Я одет для садика.

— Ты до сих пор в платье!

— Я пойду в нем в садик.

— Клод, милый, сегодня утром у нас нет времени препираться. Мальчики опоздают на автобус. Иди переоденься.

— Нет.

— Я сказала, иди переоденься!

— Нет.

— Клод, — вмешался Пенн, — мама велела тебе приготовиться к садику.

— Несколько раз, — подчеркнула Рози.

— Ты не можешь говорить ей «нет».

— Нет, — сказал Клод.

— Клод. Я больше не буду тебя просить. Иди сними платье. И. Оденься. Для. Садика.

Тот залез на диван, встал, вытянул за спиной сжатые кулачки, точно разгонные двигатели, и завопил во весь свой тоненький голосок:

— Я одет для садика! — а потом бросился на ковер и зарыдал.

Рози и Пенн коротко переговорили одними взглядами. Пенн пошел сменить халат на джинсы, чтобы отвезти детей в школу. Рози села на пол рядом с рыдающим Клодом и погладила его по спине.

— Клод. Золотко. Пора ехать в садик. Ты хорошо себя чувствуешь? Разве ты не хочешь увидеть миз Даниэль и миз Терезу? Разве не хочешь увидеться с Джози, Тайей, Пиа и Эннли?

— Я должен быть в платье.

— Радость моя, в этом платье нельзя идти в школу.

— Почему? Джози ходит в садик в платье. Тая, и Пиа, и Эннли ходят в школу в платьях.

— Ты поэтому хочешь носить платье? Потому что все твои подружки ходят в платьях?

— Наверное, — предположил Клод. — И в колготках.

— Ну… Обычно мальчики не ходят в школу в платьях, — осторожно признала Рози. — И в колготках тоже.

— Я — не обычно, — заявил Клод. Это, вспоминала потом Рози, было так уже тогда.

— Мне кажется, это платье длинновато для садика, — она попробовала ступить на другой путь. — «Чайная длина» чуточку слишком официальна для такого случая.

— Что такое «чайная длина»?

— Это означает, что платье доходит тебе до щиколоток. Из-за этого трудно бегать по площадке. Разве подружки не носят коротенькие платья, чтобы можно было играть?

— Но оно у меня единственное, — прошептал Клод. — Я не знал, что оно слишком официальное.

— И ты проходил в этом платье все выходные. Оно грязное.

— Нет, не грязное. — Клод все еще хлюпал носом, продолжая буравить взглядом пол.

— Леди не носят мятые грязные платья.

— Правда?

— Да, они носят чистые и выглаженные.

— Все леди?

— Ну, настоящие, — уточнила Рози. Она, конечно, говорила не совсем искренне — и была заранее обессилена предстоящим долгим днем, — но эти слова навязчиво преследовали ее до самого вечера.

— О, — вздохнул Клод. — Ладно, — и посеменил в комнату, чтобы переодеться в толстовку и джинсы.

Но в машине с заднего сиденья раздался тонкий голосок:

— Мама!

— Да, малыш?

— Мне нужно другое платье. Короткое, неофициальное, для садика.

— Хорошо, милый. Мы можем поговорить об этом, когда вернешься домой.

— Спасибо, мама!

— Пожалуйста, золотко.

— И — мама?

— Да, малыш?

— Ты научишь меня пользоваться стиралкой, сушилкой и гладить?

— Это папина работа, — сказала Рози.

— Нет, моя, — возразил Клод. — Для нового платья. Ведь настоящие леди носят чистые выглаженные платья.

— Разве вы тогда не поняли? — спрашивали потом врачи. Разве вы не слушали?

Потеряшки

В тот вечер, когда пришла пора укладываться спать, Клод забеспокоился:

— Папа, это не слишком официально для постели?

Пенн, уламывавший Ориона почистить и дальние зубы тоже, поднял глаза. На Клоде была ночная сорочка Рози, лавандовая с кружевом по воротнику и подолу. Рози она доходила как раз до нижней границы трусиков, а это означало, что каждый раз, когда она тянулась за чем-нибудь, или двигалась слишком быстро, или перекатывалась в постели, сорочка выдавала все прелести — как минимум позволяла заметить их. На сыне она заканчивалась как раз над щиколотками.

— Это «чайная длина», — добавил Клод с обеспокоенным видом.

— Не думаю, что есть какой-то дресс-код для сна, — ответил Пенн. — Я не стал бы по этому поводу беспокоиться. Орион, друг мой, моляры — тоже зубы.

На Орионе была пижама на размер меньше, чем надо, зеленая со штрипками, которые были срезаны, чтобы как можно больше напоминать Невероятного Халка. Ригель пронесся мимо ванной в чем мать родила.

— Мальчики, — позвал Пенн. — Сегодня понедельник. Комната Ру, — и из всех уголков дома — а казалось, что со всех уголков света, — голые, полуголые и странно одетые мальчишки в прыжке посыпались на кровать Ру и сели спинами к стене, плечами прижавшись друг к другу, примащивая коленки и локти там, где не положено быть коленкам и локтям, слоями, точно лазанья.

— Убери свою голую задницу с моей подушки! — крикнул Ру Ригелю.

— Не говори «задница», Ру, — сказал Пенн.

— Но она же на моей подушке, — возмутился тот. — А я туда голову кладу.

— Убери свою голую задницу с его подушки, Ригель, — сказал Пенн. Тот проволокся всей задницей по кровати, как Юпитер по ковру, отчего стало только хуже, зато Ру успокоился.

— У тебя волосы воняют бананами, — пожаловался Бен Клоду.

— Это шампунь «Без слез», — объяснил младший.

— Да ты просто глаза закрывай, — посоветовал Бен. — Тогда сможешь мыться шампунем для больших мальчиков и не вонять бананами.

— Я не хочу быть большим мальчиком, — заявил Клод.

— А я не хочу во время сказки нюхать бананы, — парировал Бен.

— Банановый Халк наносит удар! — Орион выпрыгнул со своего места в середине и принялся, не разбирая, лупить братьев подушкой Ру.

— Фу, она воняет Ригелевой задницей! — поморщился Ру.

— Моя задница великолепна, — похвастался тот.

— Не говори «задница», — сказал Пенн.

— Банановый Халк наносит удар! — завопил Орион.

— Хватит! — заорал Пенн, что было сигналом заткнуть рты большими пальцами, вытянуть одеяла из-под братьев и успокоиться. Пенн не уставал удивляться — вечер за вечером, год за годом, — что все они оставались охочи до сказок на ночь, даже теперь, когда Бену было одиннадцать, а Ру двенадцать, уже почти подростки — даже теперь, когда все до единого умели читать сами. Тем не менее все как один с радостью откладывали в сторону книжки, чтобы послушать продолжение — настоящее продолжение — приключений Грюмвальда и его собственного неутомимого рассказчика в сияющих доспехах. И не просто с радостью. С надеждой. Что, как думал Пенн, в конце концов и составляет смысл рассказывания историй.

— На чем я остановился?

— Грюмвальд воспользовался листьями папоротника, чтобы изловить ночных фей, которые каждую ночь прилетали к его окну…

— И светились зелеными, и голубыми, и розовыми огоньками, как та неоновая вывеска в пиццерии, где в тот раз стошнило Ориона…

— Потому что ему нужны были неоновые волоски ночных фей, чтобы приготовить зелье для ведьмы…

— Которая вся из себя такая: «Грюмвальд! Мне нужны эти волоски! Если ты не добудешь их для меня, я наложу на тебя заклятье!»

— Но листья папоротника все время рвались, и ночные феи все время ускользали, несмотря на то что он обещал не навредить им и что ему просто нужно слегка их подстричь…

— Что им не повредило бы в любом случае, потому что они были типа как волосатые феи, но те не желали слушать…

— И Грюм все думал, как бы заставить их остаться…

— Задержаться…

— Не разбежаться…

— И все остальное в рифму.

— Да, и все остальное.

Греческий хор сыновей. Неудивительно, что это был лучший момент его дня. Если не считать…

— А можно сегодня про девочку? — перебил Клод.

— Вместо ночных фей? — спросил Пенн.

— Вместо Грюмвальда, — объяснил Клод. — Мне надоел принц. Я хочу принцессу.

— Грюмвальдию? — уточнил Пенн.

— Да! Грюмвальдию! — обрадовался Клод.

— Грюмвальдия — это как озеро в Вермонте. — Ру там никогда не был, но все равно был совершенно прав.

— Принцессы скучные, — заныл Ригель.

— Все девчонки в сказках — потеряшки, — заявил Ру.

— Неправда, — возразил Клод.

— Нет, правда! Они вечно сами теряются и всё теряют. Девчонки в волшебных сказках вечно что-нибудь да посеют.

— Не-а! — замотал головой Клод.

— Да-а! Они теряют то тропинку в лесу, то туфельку на лестнице, то собственные волосы, хоть и сидят в башне без дверей, а волосы буквально растут у них из головы.

— Или голос, — ввернул Бен. — Или свободу, или родителей, или собственное имя. Или свою идентичность. Типа она больше не может быть русалкой.

— Или теряют способность бодрствовать, — добил Ру. — А потом просто спят, и спят, и спят. Ску-у-ука!

Клод начал всхлипывать:

— Принцессы способны на великие дела! Принцесса может быть лучше Грюмвальда. Ей не обязательно спать или терять туфли.

Эмоции мальчиков, похоже, поровну разделились на предчувствие неприятностей из-за того, что они расстроили младшего братишку, и тревогу из-за того, что столько времени, отведенного на сказку, уже прошло, и осталось-то всего ничего, а до сих пор никакой истории так и не рассказано. Тревога из-за возможных неприятностей и нетерпение были, вообще говоря, их преобладающими эмоциями всегда. Ну, может быть, и не тревога. Скорее огорчение из-за того, что они уже впутались в одни неприятности, и нетерпеливое стремление впутаться в следующие.

— Это несправедливо, — ныл Клод. — У нас никогда не бывает принцессы.

— Это несправедливо, — ныли Ригель с Орионом. — Мы так и не узнаем, что случилось с ночными феями.

— Это несправедливо, — добавил Клод. — Они всегда настаивают на своем, потому что их двое.

— Хватит! — снова рявкнул Пенн. — Мы можем сделать и то, и другое одновременно.

— Разве? — Бен явно сомневался.

— Да, потому что… вы знаете, чтó было у этих ночных фей, поймать которых Грюмвальда заставляла ведьма? У них была предводительница, которую звали Принцесса Грюмвальдия.

— Стефани, — поправил его Клод.

— Принцесса Грюмвальдия Стефани, — послушно исправился Пенн.

— А во что она была одета? — спросил Клод.

— Она была одета в лавандовую ночную сорочку, но коротенькую, не «чайной длины», чтобы ноги оставались открыты и было легче и быстрее летать. И она считала Грюмвальда большим младенцем, потому что он так ныл из-за того, что ему приходится править своим маленьким королевством и в то же время учить алгебру, а это казалось ужасно трудным делом. У него было полно работы в ученическом самоуправлении, потому что секретарь ушел со своего поста после того, как казначей пригласил общественного координатора на школьный бал. Принцесса Стефани, которая была ночной феей, естественно, не училась в средней школе, но ее королевство было намного, намного обширнее, чем у Грюмвальда. Его королевство тянулось от северной лесной развилки до горизонта восточного моря. А ее королевство… ну, Стефани правила ночным небом.

— Все-ем?! — Клод был впечатлен.

— Не совсем…

— Вот видишь! — Ригель и Орион: капитаны команды Грюмвальда.

— Только звездами.

— Ого! — Клод прижался к Пенну: своего рода «спасибо».

— Это было работой принцессы Стефани — начальствовать над ночными феями, а работой ночных фей было управлять звездами.

— Что-то начинает напоминать реалити-шоу, — заметил Ру.

— Ну, ты же не думал, что небеса просто сами собой управляют, верно? Ты не думал, что все ночные феи всю жизнь только тем и занимаются, что дразнят беднягу Грюмвальда? Они должны были контролировать, чтобы звезды выходили на небо вовремя, сверкали подобающим образом, умеряли свой блеск во время полнолуния, чтобы луна не злилась и не обижалась, и падали как раз тогда, когда на небо смотрят люди, загадывающие желания. Это была нервная работенка — намного более нервная, чем у президента школьного совета или даже принца, — ведь на свете много-много звезд, и Стефани отвечала не только за то, чтобы они вели себя подобающим образом, но и за то, чтобы они были счастливы.

— А как сделать так, чтобы звезды были счастливы? — прошептал Клод.

— Ну, именно так, — ответил Пенн. — Это была большая работа. Большая, очень большая. Стефани и другие ночные феи начинали ее каждый вечер в сумерках, и часто у них уходило все время почти до самого рассвета, чтобы все привести в порядок. «Ну-ка, гляди веселей, Сириус! Пожалуйста, чуть больше света, Центавр. Как ты себя чувствуешь, Росс-428? Мы можем что-нибудь сделать, чтобы тебе было удобнее?» В общем, к рассвету Принцесса Грюмвальдия была обессилена и готова ложиться спать. Так же, как и все вы.

Бен и Ру ушли доделывать уроки, а младшие уже клевали носом, Клод и вовсе почти спал. Он пошевелился, когда Пенн переносил его в его собственную постель, и спросил:

— А можно мне тоже не спать до рассвета, папа? Помогать со звездами?

— Конечно, золотко.

За те пару секунд, что Пенн налаживал ночник, Клод уже крепко уснул, и лавандовая ночная сорочка скаталась в валик у него на поясе — в общем, не такой уж она была и чайной длины.

В отсутствие обычной ночной сорочки Рози в ту ночь легла спать в Пенновой рубашке на пуговицах, которая, как и сорочка Принцессы Стефани, была достаточно коротка, чтобы ноги были свободны для стремительного полета. И так же, как у двух пятых ее сыновей, под этой рубашкой на ней ничего не было.

Всю ту зиму и весну Клод каждый день приходил домой из садика, снимал садовскую одежду и надевал принцессино платье. И тогда, вначале, после нескольких первых таких вечеров, никто — ни Клод, ни братья, ни родители — не придавали этому особого значения, потому что он все еще был просто Клодом. И разве это была бóльшая странность, чем то, что Ру устраивал спиритические сеансы в ванной на первом этаже или что Ригель облизал корешки каждой книги в доме, чтобы доказать, что способен отличить беллетристику от нон-фикшн по вкусу? Вовсе нет.

Потом прибыло лето, а с ним и бабушка мальчиков, и все стало еще лучше. Как ни невероятно, мать Рози звали Кармело.

— Как шоколадный батончик? — спросил Пенн, когда услышал ее имя впервые.

— Не «Карамелло». Кармело, — проговорила Рози наставительно, словно первый вариант был абсурдным, зато второй — не менее законным, чем какая-нибудь Энни или Барбара.

Ру, поскольку был старшим, имел возможность вмешаться и заново окрестить ее нормальным именем. Взамен прежнего он придумал имя Карми — некий гибрид Кармело и Грэмми, — которое действительно звучало как нечто в шоколадной глазури. Но она была не из глазурованных шоколадом бабушек. Она не пекла и не раздавала бесконечные сладости. Она любила детей с другой позиции, более благоприятной для их зубов. Она грозилась переехать поближе к Рози и внукам, но Висконсин был — явно, необсуждаемо, самоочевидно — слишком холоден. Поэтому она оставалась в Финиксе и хранила его климат на сердце, точно талисман, прижатый к груди, вопреки всем встречным предложениям.

Но летом приезжала. Климат Финикса не надо было прижимать к груди с июня по сентябрь. Каждый год она снимала один и тот же домик-развалюху на озере, принадлежавший коллеге Рози, который не желал заморачиваться с приведением недвижимости в достаточно приличное состояние, чтобы сдавать туристам. Она каждое утро стояла на переднем крыльце, смотрела, как над озером поднимается солнце, и курила «Кэмел». Она была единственной бабушкой из всех знакомых бабушек друзей мальчиков, готовой — не говоря о том, что способной, — посадить одновременно шесть-семь ребятишек в древнюю зеленую весельную лодку, сдававшуюся вместе с домом и, вероятно, появившуюся на свет еще раньше его. Она каждый день доплывала до ледникового валуна посередине озера, такого холодного, будто оно само еще недавно было тем ледником, подтягивалась, влезала на эту огроменную глыбину, выгоняла солнцем холод из костей, а потом плыла обратно. Она была самой гламурной штучкой из всех знакомых мальчиков.

Это был один из тех жарких, душных, глючных висконсинских летних сезонов, где за полторы недели погода переходит от снегопада к сауне, да в сауне и остается. Мальчики провели лето постоянно мокрыми — от озерной воды, поливальной установки, оказавшейся на диво долговечнее водяной горки, которую Ру выстроил из мусорных мешков на передней лужайке бабушкиного дома. Кармело учила Ригеля вязать. Поначалу она думала, что его привлекло сходство вязальных спиц с чем-то из арсенала ниндзя, и вполне возможно, так и было, но он залип на это дело, как песок на крем для загара, и все лето таскал за собой тренировочные шарфы, спущенные петли которых раскручивались, точно нити сюжета. Бен закладывал пробные вязаные кисточки в книги вместо закладок. Юпитер стаскивал начатые и брошенные образцы к себе в подстилку. Орион использовал их как банданы, головные повязки, платки, топы без лямок, кушаки и тоги, спускаясь к ленивому летнему завтраку в разных образах — Брюса Спрингстина и Юлия Цезаря (по его мнению, одинаково древних), Фифти Сента и Фреда Астера. Но Клод носил их как длинные струящиеся волосы — локоны, которые ниспадали на спину или прикреплялись к голове повязкой, а потом перевязывались резинкой, как настоящий «конский хвост». Ру же положил начало практике, которую за грядущие годы отточил до степени искусства: притворялся, что все они ему не родственники.

Карми позволяла Клоду мерить ее платья, украшения и туфли. Когда Клод в своем платье «чайной длины» заваривал к нему чай, она выставляла на стол печенье или сыр с крекерами и переодевалась в платье, сменив футболку и шорты, чтобы внуку не приходилось модничать в одиночку.

Только раз, в самом начале, Клод поинтересовался:

— Карми!

— Да, дорогой?

— Ты будешь любить меня, даже если я буду ходить в платье?

— Я буду любить тебя, даже если ты будешь ходить в платье, сшитом из щеночков. — Кармело потрепала его по загривку, и он хихикнул. — Я буду любить тебя, даже если ты станешь носить шапку из войлока от носков, что собирается между пальцами.

Клод сморщил нос.

— Правда?

— Конечно.

— А почему?

— Потому что я твоя бабушка. Для этого и существуют бабушки.

— Чтобы любить, несмотря ни на какую одежду?

— Чтобы любить, несмотря ни на что.

Клод задумался над этим отличием.

— Ты поэтому все еще любишь Ориона?

Орион в этот момент бродил по кухне, приспособив вместо набедренной повязки растрепанную кухонную прихватку.

Кармело крепко зажмурилась.

— Несмотря ни на что.

А еще именно она повезла Клода покупать купальник в качестве подарка на окончание младшей группы детского сада. И позволила ему выбрать самостоятельно. Так получилось, что Рози однажды пришла домой с работы и обнаружила, что ее младший сын носится под садовым дождевателем в розовом бикини с белыми и желтыми ромашками.

— Откуда это у тебя? — Она согнулась в поясе, чтобы поцеловать его, не прижимая к себе, поскольку не хотела намокнуть.

— Правда, замечательный? — Клод прямо светился. Поначалу ей показалось, что он обгорел на солнце, но на самом деле он просто сиял. — Карми подарила на выпускной.

— Выпускной?

— Потому что в следующем году я буду ходить в старшую группу.

— Понимаю…

— Я сам выбрал.

— Я догадалась.

— Правда, он прекрасен?

По крайней мере, он сам был в нем прекрасен — его тело, худое и плоское, как пианино, которое не настраивали с тех пор, как Ру перешел на флейту, и пестрящее маленькими ссадинами и синяками, которые более чем доходчиво доказывали, что ему действительно пять лет.

— Ну, извини, — пожала плечами Кармело, после того как Клод снова отбежал. — Когда я сказала, что он достаточно взрослый, чтобы выбирать себе купальный костюм, обратного пути не было.

— Приучение детей к самостоятельности, — вздохнула Рози. — Вечная ошибка.

— Тебя это беспокоит?

Почему Кармело задала этот вопрос? Потому что ее дочь казалась встревоженной? Или потому что думала, что тревожиться следует?

— Нет?

Вместо ответа получился вопрос. Был душный почти-вечер, ни облаков, ни ветерка. Рози прищурилась против послеполуденного солнца, искрившего в каплях воды, разбрызгиваемой дождевателем. Пора ли начать беспокоиться? Платье — это одно, а бикини — это почему-то другое? Мошки отплясывали народные танцы прямо перед ее глазами, но она вдруг почувствовала себя слишком усталой, чтобы отгонять их.

— Может, и беспокоит — чуть-чуть, — призналась она матери.

— Чепухистика. — Кармело глубоко затянулась сигаретным дымом. Рози понадеялась, что это побудит мошек танцевать где-нибудь в другом месте.

— Чепу… хистика?

— Вздребездень.

— Наверное, слово, которое ты подбираешь, — это «ерунда»?

— Тогда уж чушь собачья. — Кармело была не из тех, кого можно смутить семантикой. — Он в полном порядке. Глянь! Он в экстазе. В эйфории.

— Это пока.

Кармело глянула на дочь.

— «Пока» — это все, что у нас есть, дорогая.

— Ты говоришь как бабушка, балующая внуков, — фыркнула Рози. Но в глубине души знала, что это не так. Она говорила как мать, чей ребенок так и не смог вырасти.

— Он счастлив, — сказала Кармело так, словно это был вопрос решенный, словно все было так просто. — Счастлив, здоров и великолепен. Чего ты еще хочешь?

— Другие дети будут над ним смеяться.

— Какие? — спросила Кармело.

— Не знаю. Просто дети.

— Детям теперь на такие вещи плевать.

— Правда?

— Правда. А тебе почему не плевать?

— Ты же понимаешь, — Рози повернулась к матери, — что это мне полагается успокаивать тебя в подобных случаях, а не наоборот? Это мне полагается отговаривать тебя от нервного срыва. Это тебе полагается паниковать и тащить его в синагогу или еще куда-нибудь.

— В наши дни евреев в синагоге раз и обчелся, — заявила Кармело.

— Ты слишком стара, чтобы быть свободомыслящей и толерантной, — настаивала Рози.

— Я слишком стара, чтобы такой не быть. — Она невозмутимо продолжала дымить сигаретой, потом махнула ею в сторону Рози, словно ставя точку. И не в первый раз та позавидовала курильщикам, у которых есть такой удобный риторический прием.

— Я жизнь прожила. Знаю, что важно. Все это я уже проходила. Думаешь, он первый мальчик, которого я видела в бикини? Нет, не первый. Думаешь, это твое поколение изобрело детей, которые не такие, как все?

— «Не такие» бывают разной степени. — Рози прикусила ноготь на больном пальце.

— Чепухистика, — заявила мать.

Как бы там ни было, не Клод больше всего беспокоил их в то лето — которое было для него в некотором смысле последним, — а Бен, который всегда был тихим, но теперь стал еще тише, который всегда был книгочеем, но это лето, когда ему было одиннадцать, провел за чтением Шекспира, пока его братья плавали в озере. Рози с Пенном решили, что ему не нужен шестой класс и следует перейти сразу в седьмой, где он будет на год отставать от одноклассников по возрасту, зато всего на год-два опережать их в развитии, в то время как, оставшись в шестом, обгонит сверстников настолько далеко, что смысла учиться там не будет вообще никакого. Пенн полагал, что чем меньше лет проведено в аду, коим является средняя школа, тем лучше. Рози полагала, что учеба в одном классе с Ру компенсирует любой возможный дефицит общения. Они мягко донесли эту идею до мальчиков, опасаясь, что Ру сочтет это вторжением и захватом его мира; опасаясь, что Бен, возможно, умнее всех окружающих в четыре-пять раз, а не в два-три, как они наивно полагали. Ру только обрадовался и тут же начал составлять секретный замысел, как они будут меняться местами, чтобы Бен мог решать за него контрольные, словно перевод Бена в седьмой класс заодно сделал бы их двойняшками. Зато Бен закрылся, встревоженный чем-то, о чем не знали ни Рози, ни Пенн, встревоженный той тревогой, которую не могли поколебать ни солнце, ни лето, ни даже Шекспир.

Воскресный день перед началом занятий; пикник у бассейна: вареные сосиски, сыр ломтиками, вялые соленые огурцы, арбузы, изрубленные на куски кем-то явно ведущим с этими фруктами кровную вражду, передающуюся из поколения в поколение. Поскольку все лето они провели на озере, это был их первый в сезоне — и последний — набег на общественный бассейн. Орион щеголял в оранжевых шлепанцах, с радужной маской для ныряния и игрушечным плавником на спине. Бен натянул шорты цвета хаки и рубаху на пуговицах, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, что он не собирается плавать. Клод надел бикини, поскольку Пенн обнаружил, что никак не может сказать сыну: «Тот купальник, который ты обожаешь, хорош дома, но не годится для выхода в люди», — потому что Рози не стала бы говорить: «Мы гордимся тобой наедине, но стыдимся тебя в бассейне».

Они заняли стулья, стол, уголок газона, чтобы разложить полотенца, очки и ласты. Все плоские поверхности казались липкими от подтаявшего мороженого. Поздние летние пчелы, которых нелегко было сбить с толку, обнюхивали бутылочки с лосьоном от загара. Темные части дорожки слишком раскалились, чтобы можно было сделать по ним больше пары шагов босиком. Весь мир пропах хлоркой и сахаром. Кое-кто из детей приставлял ко лбу ладонь козырьком — разглядывали Клода. Кто-то стал тыкать пальцами, кто-то засмеялся. Парочка — а может, и больше — взрослых поднесли ладони ко рту и под этим прикрытием шептались за их спинами, словно, подумалось Пенну, это могло как-то скрыть, о чем они говорили, если учесть, как они пялились на его семейство. Подбежал одноклассник Ригеля и Ориона.

— Крутой плавник! — сказал он Ориону.

— Спасибо.

— А почему твой брат в бикини?

— Не знаю, — пожал плечами Ригель, потому что действительно не знал. Да и что еще на это можно было ответить?

— Странный он.

— Ага.

— Спорим, я прыгну с трамплина и подниму больше брызг, чем вы двое?

— Не сможешь.

— А вот и смогу!

И все помчались доказывать каждый свою точку зрения.

Взрослых отвлечь от темы было труднее, но добавить было особо нечего по той же причине: а что тут на самом деле скажешь? Злой гений Рози с автобусной остановки, соседка Хизер, подскочила и без предисловий требовательно спросила:

— Где вообще Клод взял этот купальник? Я имею в виду, у вас же только парни в семье.

— Получил в подарок от бабушки, — правдиво ответила Рози, а потом так же правдиво добавила: — Она женщина.

Несколько отцов подошли к Пенну с разными вариациями на тему «какой красивый розовый бикини!», словно в него был одет не сын, а он сам, так что Пенн раскланялся и поблагодарил, и те, похоже, замешкались с продолжением.

Дежурный спасатель начал выступление со слов:

— Ого, ну и наряд у вашего сынка!

— Верно, — согласился Пенн. — Я говорил Ориону, что искусственные плавники хороши только в океане, но ведь мы живем в Висконсине, что тут поделаешь!

Кто-то вывалил в бассейн упаковку пластиковых стаканчиков и мешок золотых рыбок, и дети стали массово нырять, поднимая волну, стараясь поймать одних другими и унести домой. Казалось, все дети на тридцать километров в округе собрались в одном бассейне и плавали за золотыми рыбками, сами как золотые рыбки. Даже Клод, который еще не научился плавать под водой, по-собачьи плюхая, гонялся за одной из них. Зато Бен соорудил себе типи[3] из шезлонга, сложив головную и ножную части над головой, точно крылья, и заполз внутрь собственного частного треугольника из пластиковых ремней. Пенн залез к нему и умостился рядом, как мог, свернувшись, точно мокрица, а вот гигантские волосатые ступни пришлось оставить снаружи.

— Ты в порядке, золотко?

— Нормально.

— Почему не плаваешь?

— Не хочется.

— Ты беспокоишься из-за школы?

Бен пожал плечами. И не ответил.

— Ты беспокоишься из-за перехода в среднюю школу? Из-за того, что пропустишь один класс? Что никого там не знаешь? Что будешь младше остальных? Что пойдешь в один класс с Ру?

Молчание.

— Я приставучий?

— Да.

— Да — я приставучий?

— Да, я из-за этого беспокоюсь.

— Из-за чего именно?

— Из-за всего. И из-за всего остального тоже.

— Из-за всего остального тоже?

— Я беспокоюсь из-за средней школы, из-за того, что пропущу один класс, никого не знаю, слишком маленький и потому что я настолько умнее Ру, что учителя не хотят ему верить, когда он говорит, что я его брат. Беспокоюсь, что друзья будут думать, что я думаю, будто слишком умный, чтобы общаться с ними, хоть я так и не думаю, хотя это так. Я беспокоюсь о том, что после физкультуры придется принимать душ вместе с целой толпой других ребят. Я беспокоюсь из-за ИЗО, потому что оно обязательный предмет, а я в нем полный ноль. Я беспокоюсь о Клоде, потому что другие дети будут смеяться над ним, и обращаться с ним плохо, и, может быть, попытаются навредить ему, а ему до того и дела нет. И тебе с мамой тоже.

— Нам есть дело, — мягко возразил Пенн.

— Почему вы позволяете ему носить этот купальник?

— Он его обожает.

— Он может обожать его у Карми, где есть только мы, но здесь… все шепчут у него за спиной гадости. Все пялятся. Это так странно!

— Мне кажется, он не обращает на это особого внимания. — Пенн наблюдал за Клодом на другой стороне бассейна, который пел колыбельную своей спасенной золотой рыбке и укачивал стаканчик с ней на согнутой в локте руке, как младенца. — Разве уметь не обращать внимания не вежливее, чем не давать поводов о себе шептаться? И не лучше в качестве подготовки к детскому саду?

— Не знаю, — вздохнул Бен.

— Вот и я не знаю, — признался отец. А потом: — Это всё?

— Всё — что?

— Это всё, что тебя беспокоит?

— Меня еще беспокоят эти рыбки. — Бен сощурился на заходящее солнце, глядя в сторону бассейна, в котором золотые рыбки метались, точно лисы, уходящие от детей-гончих. — Не думаю, что они в состоянии справиться с таким количеством хлорки и стресса.

— Как и ты, — кивнул Пенн.

— С хлоркой или со стрессом?

— Ну, первое можно с себя смыть в душе, но, думаю, последнего у тебя в последнее время слишком много.

— Я ничего не могу с этим поделать, — сказал Бен.

— Выбери что-то одно.

— Одно — что?

— Одну вещь из списка поводов для беспокойства. Вложи всю тревогу в нее. Беспокойся вволю, столько, сколько нужно. Но только о ней одной. Всякий раз, когда какой-то из других поводов влетит в твои мысли, бери это беспокойство и направляй все на ту же одну вещь.

— Но это то же самое количество беспокойства, только не такое размазанное, — возразил Бен.

— Объединение — это хорошо, — заверил отец. — Если отдашь всю тревогу какой-то одной вещи, вскоре осознаешь, что тревоги слишком много для нее одной, и начнешь беспокоиться меньше, будешь ощущать бóльшую власть, держа ее на переднем плане сознания, и это поможет меньше беспокоиться. Что ты выберешь? Список получился длинный. Что в нем беспокоит тебя больше всего?

Пенн ожидал, что это будет общий душ, или Ру, странно ведущий себя в школе, или вся эта тема «самый умный/самый маленький/самый младший».

Но Бен даже не задумался.

— Клод. На данный момент. Больше всего меня беспокоит то, что случится с Клодом, когда он в этом году пойдет в старшую группу сада.

Пенна это тоже беспокоило, и беспокойство нарастало постепенно и незаметно, но он последовал собственному совету. Дети, которые пялились на Клода, родители, которые сплетничали, одноклассники, которые смеялись, соседи, которые язвили исподтишка, знакомые, которые отпускали бестактные комментарии насчет того, что и близко их не касалось, незнакомцы, которые хмурились, брат, который переживал, — Пенн выпарил все эти тревоги до сухого остатка, который мог пересыпать в банку от варенья, задвинуть ее как можно дальше на полку холодильника и забыть о ней, по крайней мере на время. Было легко поверить, что, когда кончится лето и снова начнется учебный год, все будет по-новому, прежние тревоги скукожатся, иссохнут и улетят прочь, как осенние листья. Поверить было легко, только гарантии не было.

Следующим утром Клод спустился вниз, чтобы в первый раз идти в старшую группу сада. На нем было платье «чайной длины» — выстиранное, отглаженное и, даже мама не могла этого отрицать, соответствующее такому выдающемуся случаю, — и он заливался слезами, сжимая в руке пластиковый стаканчик с водой и совершенно неподвижной, перевернувшейся кверху брюшком золотой рыбкой.

Воздушные течения и другие ветры

В то время как Рози ломала голову над вопросом, как отговорить его от платья, Клод нечаянно, пребывая в печали, выплеснул на подол дохлую рыбку. Искупавшись в купели слез, соплей и разочарования, ему пришлось снять платье и удовлетвориться старой красной сумочкой из лакированной кожи, принадлежавшей Кармело, которую Рози согласилась дать в качестве компромисса, понадеявшись, что сын сможет успешно выдать ее за не самый удачный на свете ланч-бокс. Она положила сэндвич с арахисовым маслом и джемом, банан, брецели и — как особое лакомство в честь первого учебного дня — печенье с шоколадными кусочками (присовокупив записку) в эту сумочку, чтобы придать ей сходство с ланч-боксом. Детский сад у Клода был с полным днем — шесть часов сидеть тихо, следовать правилам, быть вдали от дома, где его любили — все — больше всего на свете. Бен и Ру отбыли на первый день занятий в средней школе. Орион спустился к завтраку с наклейкой с изображением глазного яблока между бровей, и, когда Рози начала расспрашивать, зачем это ему понадобилось, подмигнул одним из двух других глаз. Так что сумочка Клода была всего лишь седьмой или восьмой по счету из числа забот мамы тем утром.

Но когда она в конце дня приехала в школу[4], младшего сына нигде не было видно, а Орион с Ригелем вылетели наружу со звонком, крича: «У Клода неприятности, у Клода неприятности». Потом распахнулась дверь детского сада, высыпая в подставленные с готовностью объятия родителей крохотных детишек, всех, за исключением Клода, которого новая учительница удерживала рядом, положив ему на макушку руку — как казалось со стороны — весьма твердую.

— Миссис Адамс?

Воспитательницу детского сада звали Бекки Эпплтон. Во время родительского собрания она просила родителей называть ее Бекки, но Рози просто не смогла себя заставить. Прежде всего Бекки — это имя для ребенка, а не человека, на которого она оставляла заботу о благополучии и воспитании маленького сына. И хотя на вид воспитательнице и впрямь было лет четырнадцать, Рози все равно считала, что ей должно хватать достоинства представляться Ребеккой. Но в основном дело было в том, что учебные классы детского сада всегда заставляли ее саму чувствовать себя скорее ребенком, чем матерью пятерых детей. Она помнила первый день в детском саду с отчетливостью, которая, право, должна была за эти годы потускнеть. Она уже проходила через все это четырежды, но ощущение по-прежнему оставалось таким же странным. Крохотные столы и стулья, ведерки с пока еще остро заточенными карандашами и мелками, запах нового ластика — все это вызывало у Рози желание сесть и учить алфавит, а не звать учительницу на «ты» и по-простецки, одним уменьшительным именем.

— Вы миссис Адамс? Мать Клода?

— На самом деле, Уолш, — Рози решила на какое-то время не заострять внимание на том факте, что ее следует называть «миз»[5], а не «миссис», и даже «доктор», а не «миз».

— У Клода был отличный первый день, миссис Уолш, — сладкий тон Бекки противоречил мрачному выражению лица Клода. — Но за обедом возникла проблема. В школе не разрешено арахисовое масло, поэтому ему пришлось сидеть и обедать за своим столом в классе в одиночестве.

— Я прочитала буклет с правилами детского сада от корки до корки, — сказала на это Рози. — Там нет ни слова о том, что нельзя приносить в школу арахис.

— Ой, да мы просто уверены, что люди и так в курсе. Наверное, забываем, что не все проявляют осознанность в связи с тем, что сейчас у детей массово растет аллергия на арахис. В общем, никаких орехов.

— Клод — мой пятый ребенок в этой школе. Тот сэндвич, который я сделала ему сегодня, был, наверное, восьмисотым или девятисотым сэндвичем с арахисовым маслом и джемом, который мои дети взяли с собой в эту школу. Это что, новое правило?

— Мы не проверяем их сэндвичи, — объяснила мисс Эпплтон. — Это вопрос доброжелательности и уважения. Внимания к другим. Золотое правило.

— Система доверия под девизом «никакого арахиса»?

— Именно. Мы бы и не узнали, что у Клода запрещенный сэндвич, если бы он не хвастался новым друзьям рассказами о леди, у которых на обед фингер-сэндвичи[6] обычно с огурцом, но в его случае это арахисовое масло, потому что от огурцов хлеб становится мокрым, если не съесть сразу.

— Верно.

И Рози задумалась — в то время смутно, потом более предметно, — что именно было здесь проблемой: арахисовое масло или сумочка из лакированной кожи, в которой оно было принесено. Или рассказ о леди, которые обедают.

— У кого-нибудь в группе Клода есть аллергия на арахис?

— Это профилактическое правило.

— А то, что он ест свой сэндвич в классе, защищает предположительно страдающих аллергией на арахис лучше, чем когда он ест его в столовой?

— Ну… — мисс Эпплтон сделала вид, что не решается донести до нее следующую мысль, — я пропустила собственный перерыв, чтобы присмотреть за ним, пока он ел. Я смогла позаботиться, чтобы он ни к чему не прикасался.

— Идем домой, малыш, — сказала Рози.

— Пока-пока, Клод, — пропела мисс Эпплтон. — Рада была с тобой познакомиться. Мы весело проведем этот год.

Он так и не поднял глаз.

— Ах да, еще одно, миссис Адамс-я-имела-в-виду-Уолш. Мы обычно не приветствуем в школе аксессуары, особенно в этом возрасте.

— Аксессуары?

— Бижутерию, украшения для волос, блестящие блузы. Сумочки.

— Блестящие блузы?

— Все, что отвлекает. Мы хотим, чтобы учащиеся могли сосредоточиться во время занятий.

— Конечно, но…

— Если они ерзают и вертятся, им трудно учиться.

— А что, Клод вертелся?

— Нет. Он — нет. Но других детей его сумка отвлекала.

— Он делал с ней что-то отвлекающее?

— Уже само присутствие сумки было отвлекающим.

— Как арахис?

— Что вы имеете в виду?

— Вы профилактически исключаете сумочки и арахис, — пояснила Рози.

Мисс Эпплтон вспыхнула с головы до пят.

— Профилактически? Это как… — следующее слово она произнесла шепотом, — презервативы?

— Профилактически — это как предварительные и защитные меры. Принятые заранее, если угодно.

— Э-э, конечно.

— Это означает, что вы запрещаете арахис и сумочки просто на тот случай, если они вдруг создадут проблемы, хотя пока никаких проблем не создавали, и вопреки тому факту, что делать это — значит нарушать права и мешать благополучию ваших учеников, таких же граждан.

— Та-ак, полагаю, мы можем надеяться, что вы просто будете готовить на обед что-то другое? И мы на самом деле думаем, что мальчикам… э-э, детям не так уж нужны дамские сумочки. В школе.

— Это не дамская сумочка, — перебил Клод. Рози с облегчением услышала его голос. — Это сумка для ланча.

— Идем, золотко, — сказала она. — День был долгим. Пора домой.

Ригель и Орион ждали на детской площадке. Орион висел вверх тормашками на «лазалках» для малышей, подметая волосами землю, а лицо его напоминало цветом клубнику, Ригель забирался на горку по гладкой стороне, а потом съезжал на заднице по ступенькам. Они направились к машине, потом домой, чтобы узнать, удачнее ли прошел день Ру и Бена в средней школе. Десятилетний Орион приобнял за плечи младшего брата.

— В детском саду нелегко, парень. Но мы все равно тебя любим.

— Ага, мы любим тебя, — повторил Ригель, — и твою дамскую сумочку.

— Это сумка для ланча.

— И твою сумку для ланча.

На следующий день Рози приготовила всем сэндвичи с сыром. Когда Пенн упаковывал их в разнообразные пакеты, ланч-боксы и лакированную сумку, Клод спустился со второго этажа и проскользнул на свое место за столом без единого слова. Его и без того короткие волосы были тем не менее зачесаны назад и заколоты четырьмя радужными заколками, и на нем было платье, которое он сымпровизировал, натянув собственную футболку — светло-голубую с шелковой аппликацией (единорог, жующий хот-дог, на велосипеде) — поверх длинной футболки Пенна, так что ее подол чуть ниже его талии превращался в юбку.

— Отличное платьишко, чувак. — Рот Ру был набит печеньем, поэтому его тон трудно было понять.

— Благодарю. — Клод мельком улыбнулся собственной миске с хлопьями.

Ригель поднял глаза от гусиной лапы, которую в этот момент вязал.

— Ты же не собираешься идти в этом в школу, верно?

Рози затаила дыхание, дожидаясь ответа.

— Кое в чем собираюсь, — ответил Клод.

— Тебе ж задницу напинают, — удивился Ригель.

— Задницу, задницу, задницу, — захихикал Орион, впихивая пальцы ног в уже связанную вторую перепончатую лапу, — Не то чтобы это был некрасивый наряд, — примирительно проговорил Бен. — Просто он не слишком мужественный, верно?

— А он и не мужчина, — возразил Пенн. — Ему пять лет. Он маленький мальчик.

— А может, даже и не мальчик, — заметил Ру.

— Ру! — в голосе Рози слышалось предупреждение, но разве его слова были несправедливы? Неверны? Недобры? Она не представляла. Конечно же, Клод был маленьким мальчиком, потому что если был не им, то кем? Этот вопрос казался таким простым, но прежде она как мать никогда с подобными темами не сталкивалась, а это кое-что да значило. Данный вопрос казался таким простым, но почему-то пугающим. «Кто ты, если не маленький мальчик?» — он занимал, пожалуй, четвертое месте среди забот Рози в это утро. Она подвела итог: — Никто никуда не будет пинать Клода. Если кто-то попытается куда-то пнуть моего сына, я сама напинаю этого человека кое-куда.

В глубине души Пенн знал, что Клоду следует быть тем, кто он есть. И знал, что ему же будет лучше, если ни одежда, ни сэндвич, ни сумка, из которой он будет этот сэндвич доставать, не привлекут ничьего внимания, потому что еще он в глубине души знал следующее: все на самом деле сложнее. Пять лет, в течение которых Орион ходил в школу во всевозможных странных вещах, в худшем случае заставляли кого-то недоуменно вздернуть бровь. «Какое живое у Ориона воображение, — восторгались учителя. — Его бодрый дух прямо всем настроение поднимает». Если считать наклейку с глазным яблоком творческим самовыражением, то, разумеется, Клоду следовало бы позволить ходить в школу в том, в чем он хочет. Как можно говорить «да» ногам в вязаных гусиных лапах, а платью — «нет», «да» — желанию Клода быть тем, кто он есть, но «нет» — стремлению одеваться так, как он одевается? Как дать понять маленькому человечку, что засчитывается только то, что внутри, когда на самом деле все вокруг донельзя озабочены и тем, что ты надеваешь на себя снаружи?

Таковы были заботы Пенна со второй по двадцать девятую. Ему казалось, он чувствовал, как в грудной клетке зажужжали пчелы. Но не успел переключиться в воспитательный режим, как Клод слез со стула, поскакал наверх и без единого слова вышел оттуда без платьица и заколок, футболка-юбка Пенна исчезла, осталась только его собственная футболка поверх темно-синих шортов. Клод повесил на плечо кожаную сумку, не оскверненную на сей раз арахисовым маслом, и все отправились в школу. Вернувшись домой под конец этого, гораздо более спокойного дня, он прошел прямо к себе в спальню, снова натянул футболку Пенна под собственную, заколол волосы заколками, добавил к ним пару серег-клипс, принадлежавших Кармело, и уселся за стол в столовой вместе со всеми делать домашнее задание. Пенн прикусил нижнюю губу. Сам наряд не сильно его обеспокоил — где-то на уровне конца третьего десятка забот, — но постоянство начинало прокрадываться в первую десятку. Вместо беспокойства он занялся домашним заданием.

Пенн был ответственным за него, и у него были свои правила. Выполнение домашки — и даже перечисление жалоб на него — никогда не начиналось раньше, чем все перекусят. И это должен быть хороший перекус. Пенн считал «арахисовое масло на черешке сельдерея» полным дерьмом и был прав. Оладьи с голубикой. Шоколадно-банановые кексы. Мини-пиццы с цукини. Вот это был перекус так перекус. Затем со стола в столовой убирали, протирали его и реквизировали для работы. Все мальчики — включая самого Пенна — усаживались и брались за работу, молча трудясь, при необходимости задавая вопросы и прося дополнительной помощи, успокаиваясь, чтобы остальные могли сосредоточиться. То, что домашнее задание выполняли все вместе, делало его более приятным. Пенн вспоминал, как сам в детстве просиживал часами в комнате, нехотя решая математические задачи, записывая опыты по естествознанию или зубря названия разных предметов на французском. Родители на первом этаже смотрели телевизор или со смехом обсуждали свой день, в то время как он наверху страдал от одиночества, скуки и навязчивой неуверенности в passé composé[7]. Однако сейчас, в столовой, вместе с когортой сыновей, он мог подходить к процессу как к ужину: все было общим, и трудности, и победы, и каждый вызывался помочь другим сообразно способностям. Ру мог спросить: «Кто-нибудь знает синоним слова „общество“?», а Бен воскликнуть: «А разве есть перевод слова „суфле“ на испанский?», а Ригель с Орионом могли вместе строить ракету, в то время как отец надеялся, что это задание по естествознанию, а не просто желание все взорвать.

За минувшие годы домашнее задание в детском саду стало более… Рози говорила «трудным»; Пенн же говорил «взрослым с ударением на ослы́». Когда в детский сад ходил Ру, дети играли в кубики и возились в песочнице. Их учили тихо сидеть на ковре и слушать сказку. Теперь же у Клода было собственное домашнее задание. В этот второй вечер после начала занятий оно состояло в том, чтобы нарисовать автопортрет и написать одно предложение о том, чему он надеется научиться в этом году. Клод составил предложение «Я надеюсь узнать о науке, в том числе о звездах, какой вид лягушек обитает в Висконсине, почему океаны соленые, о воздушных течениях и других ветрах, и почему в школе не разрешено арахисовое масло». Пенн только дивился самому младшему сыну. Казалось, из-за того, что детей такое множество, младшие взрослели быстрее, словно под действием некоего тайного физического закона Эйнштейна. Рисунок изображал всю семью, и Пенн никак не мог решить, то ли ему восхищаться, то ли тревожиться из-за того, что, получив задание нарисовать себя, Клод нарисовал всех. Пенн, Рози и Кармело на рисунке стояли, положив худые руки друг другу на худые плечи, задевая головами облака, голубизна неба местами залезала в очертания их лиц, так что щеки сливались с небесною твердью. Перед ними, сидя по-турецки в рядок на траве, были изображены пятеро братьев: шевелюра Ру кудрявилась шире тела; очки Бена по-совиному вытаращивали темные глаза со страницы; уши Ригеля и Ориона несправедливо к реальности торчали под прямым углом к угловатым прямоугольным головам. И в уголке листа — потому ли, что места не хватило? потому ли, что потерялся в своей непомерно большой семье? потому ли, что чувствовал себя незначительным перед лицом огромности Вселенной? — Клод нарисовал себя в своем платье «чайной длины», в рубиново-красных туфлях и с волнистыми каштановыми волосами длиною до земли, со скрепленными надо лбом десятком заколок, с которых во все стороны вились разноцветные ленты, ниспадая на плечи, обвивая родителей, и облака, и деревья, и траву, и небо: маленького, вот-вот ветром унесет, ребенка в своей собственной личной буре, озадаченного вопросом воздушных течений и других ветров и своего места в этом мире, которое, как вдруг осенило Пенна, было примерно там, прямо там, где Клод его и воображал. Озабоченность отца из-за этого рисунка уменьшилась, заняв одно из последних мест в первой десятке.

Рисунок не удостоился комментариев мисс Эпплтон, если не считать торопливо накаляканного и не слишком убедительного «хорошая работа!» и наклейки с ухмыляющейся галочкой (не потому ли, подумал Пенн, что для рисования настоящей требовалось слишком много усилий?). Как и сумочка для ланча — при условии, что она не содержала ничего с арахисовым маслом. А Клод, со своей стороны, просто переодевался по четыре раза в день: менял пижаму на платье, когда просыпался, потом платье на детсадовскую одежду после завтрака, потом снова переодевался в платье, туфли на каблуках и украшения, когда приходил домой, потом снова в пижаму перед сном.

Однажды вечером, желая Клоду спокойной ночи, убирая волосы с его лба, слушая, как он мило и сонно рассказывает о своем дне, Рози сжала ладонь Пенна в поисках поддержки и поглубже вдохнула.

— Разве ты не устаешь от этих переодеваний? — мягко спросила она.

Клод наморщил лоб. Пожал плечиками.

— Да все нормально.

— Знаешь, — осторожно, очень осторожно проговорил Пенн, — ты мог бы ходить в школу в платье или юбке, если тебе хочется. В этом не было бы ничего страшного.

— Нет, было бы, — возразил Клод.

Рози почувствовала, что на глаза навернулись слезы естественного облегчения от того, что Клод не ухватился за эту возможность немедленно. Но она все же настаивала:

— Да нет же, не было бы!

— Другие дети стали бы надо мной смеяться. — Глаза Клода тоже были полны влаги.

— Верно, — признал Пенн. — Стали бы. Но и в этом нет ничего страшного. Они же не со зла. Посмеялись бы день-другой, а потом позабыли бы о тебе и стали смеяться над чем-то другим.

— Они никогда не позабыли бы. Они смеялись бы надо мной каждый день, вечно.

— Мы бы тебе помогли, — сказала Рози. — Мы могли бы придумать, как отвечать на насмешки. Мы могли бы придумать способы их игнорировать.

— Не могли бы.

— Мы могли бы поговорить с мисс Эпплтон.

— Мисс Эпплтон меня не любит.

— Конечно же, любит!

— Нет, она считает, что я странный. И если я буду ходить в школу в платье, она будет думать, что я очень странный.

— Ты не будешь странным. Ты будешь в платье. Умный, милый, добрый, забавный ты — в платье. Это было бы нормально.

— Нет, — мотнул головой Клод, — нормально другое. Настоящая одежда дома, садовская одежда в садике. Я могу просто переодеваться.

Это «настоящая» звенело в голове у Пенна, пока не стало оглушительным.

— Ну, конечно, это тоже нормально. Но ты должен иметь возможность быть тем, кто ты есть, носить то, что тебе нравится. Другие дети, воспитательница, друзья, — словом, все нормально к этому отнесутся. Все любят тебя таким, каков ты есть.

— Никто, кроме вас, — не согласился Клод. — Никто, кроме нас. Мы — единственные.

Мы — единственные. Эти слова преследовали Рози, донимали ее. Они вытеснили немало других забот, чтобы скачком переместиться на третью или четвертую позицию. Рози была благодарна за то, что Клод ощущает поддержку дома. И была в ужасе, что Клод чувствует себя таким незащищенным вне дома. Но Рози привыкла к противоречивым эмоциям, поскольку была матерью и знала каждый миг каждого дня, что никто в целом мире не мог бы любить, или ценить, или поддерживать ее детей так же хорошо, как это делала она, — и все же необходимо, тем не менее, отправлять их в этот мир.

Первостепенная забота Рози: что сделает Клода счастливым?

Первостепенная забота Пенна: что сделает Клода счастливым?

Но счастье — это не так просто, как кажется.

Хеллоуин

В общем, Клод переодевался, родители тревожились и чаще стирали, и пара месяцев детского сада прошла без инцидентов. Теперь, когда все пятеро детей ходили в школу, Рози брала больше дневных смен в больнице, меньше работала по ночам. Пенн выливал новые слова ЧР на страницы. Они не всегда были хороши, но появлялись, и это было уже кое-что. Холодало. Уличный воздух пах снегом, дом — огнем в камине и супами на плите. Временное затишье, пока все замерзало, пристывало к месту.

На Хеллоуин Ру хотел быть пиратом, что было достаточно просто осуществить, а Бен хотел быть Ру, что было еще проще, а Ригель с Орионом хотели быть сиамскими близнецами, которыми они и так были практически постоянно. Все ждали, что Клод скажет, что хочет быть принцессой, или русалочкой, или Мисс Пигги. Но он не мог решить, кем хочет быть. И этой темы хватило на беседы за завтраком на много холодных недель подряд.

— Все остальные в садике были тыковками, — заметила Рози. У них уже пару лет как кончились переходившие по наследству к следующему по старшинству брату костюмы — или, по крайней мере, идеи: сами костюмы частенько не доживали даже до конца праздника. — Из тебя получилась бы прехорошенькая тыковка.

— Я мог бы связать стебель, — предложил Ригель, — или лист, но для оранжевой части потребовалась бы целая вечность.

— Я мог бы сделать тебя полисменом, — сказал Орион. — Или пожарменом. Или мореманом. У меня есть все необходимое для этих костюмов.

— Сотрудницей полиции, — поправила Рози. — Пожарной. Рыба… той, кто ловит рыбу? Удильщицей? Как это вообще называется?

— Девчонки не ловят рыбу, — сказал Ру.

— Ловят, да еще как, — не согласился отец.

— Не для заработка, — возразил Ру. — А Клод — мужчина. Так что, если бы он был сотрудником полиции, он был бы полисменом.

— Клод — мальчик, а не мужчина.

— Полисмальчик, — сказал Орион. — Пожармальчик. РЫБОМАЛЬЧИК!

— Почему бы ему просто не одеться девочкой? — выговорил Ру с таким видом, будто брата с ним рядом нет. — Это было бы легко. Он все равно каждый день это делает.

— Хочешь быть девочкой на Хеллоуин, Клод? — Рози изо всех сил старалась говорить абсолютно нейтральным тоном. Если он когда-нибудь и наденет платье в садик, то Хеллоуин — самое подходящее время. Может быть, это и неплохая идея.

— Девочка — это не костюм, — здраво заметил Клод. А потом: — Я хочу быть Грюмвальдом.

— Грюмвальдом? — переспросил Пенн.

— Да. Грюмвальдом.

— Ты не можешь быть Грюмвальдом.

— Почему?

— Грюмвальд никак не выглядит. Грюмвальд — это просто история, которую мы придумали. Во плоти Грюмвальд не существует.

— В чем не существует? — Клод по-прежнему был весьма развит для своих лет, но этих лет было всего пять.

— Грюмвальд не существует нигде, только у нас в голове, — перефразировал Пенн.

— Вот и хорошо, — одобрил Орион. — Тем легче сделать костюм.

— Мне не нужна помощь, — заявил Клод. — Я сам его сделаю. Как он выглядит, папочка? У тебя в голове?

— Он похож на тебя, — ответил Пенн.

— Почему это на него? — возмутился Ру.

— Ну, когда-то он был похож на тебя, — пояснил Пенн. — На каждого из вас. На самом деле он похож на вас всех.

Утро Хеллоуина было первым за несколько месяцев, когда Клод спустился со второго этажа не в платье. Он был в джинсах, серой футболке и короне, которую вырезал из красного поделочного картона. В первую секунду Рози его не узнала. Так давно он не спускался к завтраку, выглядя, как ее маленький сын.

— Ар-р-р, это не костюм! — Ру приподнял повязку на глаз, которую связал для него Ригель в технике «рис», чтобы пристальнее посмотреть на младшенького братца.

— Нет, костюм.

— Ты просто одет как ты.

— Только без девчачьего наряда, — дополнил Бен.

— Клод как Клод вместо Клодетты — это не костюм, — гнул свое Ру.

— Папа сказал, Грюмвальд похож на меня, — возразил тот.

— Никто не даст тебе конфет, если не будет костюма, — заявил Ригель. Пенн подозревал, что это не совсем правда, но все же его заботило (примерно под семнадцатым номером) то, что Клод будет чувствовать себя ущемленным в школе, когда все остальные будут разряжены в пух и прах.

— Это еще не всё, — сказал Клод.

— А где остальное? — спросил Орион.

— Это сюрприз.

— Ну, давай уже! — хором воскликнули все.

Клод ухмыльнулся. Громко топая, унесся на второй этаж, громко топая, вернулся вниз. В руках он держал вырезанную из картона фигуру — она была на фут, а то и больше, выше его самого — грубо сделанную, но узнаваемо человеческую: круглая голова на округлых плечах без шеи, переходящая в слишком длинные, неровные руки с крохотными ладошками — похоже, Клод обвел на бумаге собственные руки, а потом вырезал их, — и туловище, которое крепилось к толстым ногам с торчащими в разные стороны ступнями, все пальцы которых были уложены стопкой друг на друга, как если смотреть сверху вниз, и вся фигура с ног до головы была оклеена алюминиевой фольгой. В качестве рта была прорезана дырка с подклеенным под ней воздушным шариком. Тот был облеплен словами, которые Клод, должно быть, вырезал из магазинных каталогов, поскольку в число надписей входили «есть в размерах S, M, L и XL», и «закажите до 21 декабря, чтобы получить гарантированную доставку до Рождества!», и «варианты на выбор — медовая лаванда, луговой шалфей, тыква-апельсин или вересковый деним», и «теперь с технологией защиты от протечек!».

— Это что за хрень такая? — вопросил Ру.

— Ру! — воскликнули Рози и Пенн вместе, хотя вопрос нельзя было назвать необоснованным.

Клод прислонил вырезанную фигуру к кухонной стене и встал на цыпочки, чтобы заглянуть в ее рот минуя шарик, и тут Пенна озарило, точно внезапно вышедшим из-за туч солнцем: принц Грюмвальд заглядывает в рыцарский доспех рядом со своей спальней, чтобы выпустить из него бесконечную историю, безостановочные слова, неуемный нарратив шопинга по каталогам. Его глаза тут же защипало от слез. Это был самый прекрасный хеллоуинский костюм в его жизни.

— Гейская хрень, — заявил Ру.

— Ру!

— Жуть какая! — хором сказали Ригель с Орионом.

— Так ведь Хеллоуин, — пожал плечами Клод.

— Верно, — согласились они.

— Как ты будешь держать и эту штуку, и конфеты? — спросил Ру.

Клод широко улыбнулся, предъявил полую пластиковую тыкву, тоже покрытую алюминиевой фольгой, и подвесил ее на крючок, приклеенный скотчем к оборотной стороне правой руки рыцаря.

— Никто не поймет, кем ты собираешься быть, — предостерег Бен.

— А никто и так не понимает, — парировал Клод.

Утром в школе был праздник; потом торжественный парад по улицам, чтобы все родители, бабушки и дедушки могли стоять на тротуарах, дрожать от холода и делать снимки; потом танцы, версия которых для начальной школы заключалась в том, что все переминались с ноги на ногу на асфальте, попивая горячий сидр, поедая брауни в форме летучих мышей и тыквенные батончики под «Пляску Монстров» Бобби Пикетта. Каким образом она дожила до сегодняшнего дня, у Пенна в голове не укладывалось. У Ру и Бена были собственные хеллоуинские танцы, пугающе взрослого толка, в средней школе, которая внезапно показалась ему невозможно далекой. Пенн задумался, какого рода отеческий совет мог бы быть наиболее приемлемым и полезным для почти-подростковых танцев, и, наконец, решил, что лучшая помощь — не придавать этому особого значения. И все же был рад, что ему не обязательно это видеть. Вместо этого он стоял, болтал с другими родителями ребятишек из начальной школы и смотрел на младших. Ригель и Орион, втиснувшись в одну футболку размера XXL, прижатые буквально ухо к уху широченной самовязаной головной повязкой, препирались по поводу, хотят они еще сидра или не хотят. Клод был в стороне, сам по себе, под баскетбольными кольцами, топчась в медленном танце со своим фольгированным рыцарем, и облепленный надписями из каталога шарик легонько подскакивал на его макушке.

— Место встречи изменить нельзя? — промолвил голос над плечом Пенна. Дуайт Хармон. Директор.

— Боюсь, что так.

— Рози на работе?

— Хеллоуин. Серьезный день для неотложки.

— Могу представить, — фыркнул директор. — Как ваши мальчишки?

— Которые?

— Ру и Бен. Как им в средней школе?

— Пока что… — Пенн замялся. Он собирался добавить «неплохо», но не был уверен. Они с Дуайтом прошли долгий путь — в конце концов, Клод был их пятым «совместным» ребенком, и Пенн понимал, что не стоит морочить голову директору.

— Сегодня у них большие танцы?

Пенн кивнул.

— Отмазался от должности дуэньи?

— Я должен быть здесь, не так ли? — ответил Пенн.

Дуайт ухмыльнулся:

— Так вот почему ты делаешь всё новых и новых детей! Чтобы не приходилось ходить на танцы в среднюю школу? Ах ты, везучий сукин сын!

— Сам такой, — улыбнулся Пенн. Руководство округа хотело повысить Дуайта и сделать его директором средней школы, но ему нравилось на своем месте.

— Кстати, о танцах — правда, он милаха? — Директор кивнул в сторону Клода и его партнера-рыцаря. — Твой младшенький воркует со своим роботом.

— Первая любовь, — промолвил Пенн. — Разбивает сердце. Каждый раз.

— В кого он нарядился? Инженер? Изобретатель?

— Честно? — уточнил Пенн. — Ни в кого.

Тот яркий осенний день — не слишком холодный, все еще солнечный, с воздухом, благоухавшим печеньем, сидром и умирающей листвой — был чуть ли не последним случаем, когда это было правдой.

— Как у него дела в садике? — спросил директор. — Он счастлив?

Первая забота Пенна. Он оторвал взгляд от Клода и искоса глянул на директора.

— Кажется, да. А что?

— Я в этом не уверен, — мягко возразил директор.

— Он что… выделывается? Отстает от программы?

— Нет-нет. Ничего подобного. Он умненький. Сообразительный. Хорошо себя ведет. Отличный маленький ученик.

— Но?..

— Но для пятилетнего ребенка ужасно молчаливый.

— Чувствительный?

— Ну, может быть. У него, похоже, не так много друзей.

— Стеснительный?

— Да, может быть. Но его рисунки заставляют нас задуматься. Он рисует себя не так, как можно ожидать от столь яркого ребенка.

— Не хватает художественного таланта?

— Да, может быть, но он только что смастерил робота больше себя размером из картона, фольги и воздушного шарика.

— Это рыцарь, — рассеял заблуждение директора Пенн. — И я от него в восторге, но не думаю, что это говорит о художественных способностях. Может, парень просто не умеет рисовать.

— Может быть, — согласился директор, — но я готов спорить, что дело не в этом.

— А в чем тогда?

— Это ты мне скажи, Пенн. В любой момент, когда ты и Рози это поймете. В любой момент, когда это поймет Клод. Что бы ни понадобилось твоим мальчикам, ты знаешь, что просто должен дать мне знать. И, может быть, все на самом деле в порядке. Правда. Но… ну, есть кое-какие тревожные признаки. Полезно начать думать о таких вещах заранее.

Из всех ночных монстров это был самый страшный, с каким только встречался Пенн на Хеллоуин.

Домашнее задание отложили на выходные. Перекус — сочтен ненужным, учитывая количество поглощенных брауни в форме летучих мышей и тыквенных батончиков. Был ужин вполсилы. Была игра «гадость или сладость» — в полную силу. Было еще-более-растянутое-чем-обычно-из-за-количества-потребленного-сахара укладывание спать. Рози наконец вернулась с работы, обессиленная. Пенн стер с губ остатки арахисового масла и вручил ей папку.

— Что это?

— Рисунки Клода за последний год — примерно.

— Тебе отдали их в школе?

— Не все. Какие-то я нашел в его комнате. Какие-то просто валялись в разных местах по дому. Я раньше никогда не рассматривал больше одного за раз.

Она держала в руках папку, удерживала его взгляд, и никто из них ничего не говорил. Она искала в его глазах что-то определенное — или все очень плохо, или у нас большие неприятности, или все будет хорошо — и, не найдя ничего из вышеперечисленного, решила, что, может быть, все обойдется, и на этом остановилась.

— Можно мне сначала поужинать?

Он протянул завернутую в фольгу тыкву и пошел разогревать остатки. Она распотрошила раздражающе маленький пакетик с шоколадным драже и открыла папку.

И улыбнулась тому, что обнаружилось внутри. Десятки рисунков. Простым карандашом, стирающейся ручкой, пара штук — зеленым цветным карандашом. Люди без носов, но с большими глазами и широкими улыбками. Собаки с гигантскими зубастыми ухмылками. Темно-синие небеса, занимавшие не больше дюйма пространства в верхней части листа. Вошел Пенн с разогретой пастой, политой растопленным сливочным маслом и посыпанной нарезанными ломтиками сосисками. Лучше ничего не придумаешь.

Она улыбнулась Пенну.

— Я от них в восторге.

— От рисунков?

— Это такое облегчение! Когда ты вручил их мне, я уж подумала… Может, он и не великий художник, но у него есть другие таланты. И ему всего пять лет. Обожаю его причуды. Обожаю то, как он видит мир.

— А что скажешь насчет того, как он видит себя?

— Что ты имеешь в виду?

Пенн кивнул на стопку рисунков.

— Взгляни.

Она просмотрела их и на каждом нашла Клода. Он был одет в платья. Он был в бальном платье и на четырехдюймовых каблуках. Он был с длинными каштановыми, или с длинными светлыми, или с длинными фиолетовыми, или с длинными радужными волосами. Иногда у него был хвост, как у русалки. Иногда — серебряное ожерелье, как у мамы. Однако не это тревожило Пенна, который разложил их в таком порядке, чтобы Рози уловила последовательность. На каждом рисунке Клод, казалось, все сильнее съеживался. Да, у него была большая семья, поэтому было трудно уместить на странице всех, и он был самым маленьким, но Клод становился все меньше и меньше. Он был меньше, чем ухмыляющаяся собака. Меньше, чем цветы без стеблей. На одном рисунке у него были крылья, и он летел по небу, и был меньше облаков. На другом лежал в саду, а над ним горой нависала улитка. На некоторых рисунках Рози даже не могла его найти. Приходилось играть в игру «Где Волли?»[8], пока не обнаруживался крохотный, в полсантиметра ростом, Клод за трубой дома или в углу клетки с шимпанзе в зоопарке. Или все в его гигантской семье — включая Юпитера, бабочек, сам дом — щеголяли гигантскими улыбками, но хмурая гримаса Клода стекала вниз по краям его подбородка, точно запорожские усы. Или все остальные были изображены в ярких красках, а себя Клод рисовал серым, а один раз еще хуже — белым на белом. Или все были в одежде — шапках, шарфах, свитерах, костюмах, купальниках и плавках, вечерних нарядах, — а Клод не был одет ни во что: нет, не голый, просто фигурка из палочек, лишь силуэт, набросок. А потом, вскоре, Клода уже нигде не было. Рози искала его пятнадцать минут и так и не смогла найти.

Может быть

— Итак, гендерная дисфория, — начал мистер Тонго. — Поздравляю вас обоих! Мазаль тов![9] Как это волнующе!

Он был в больнице тем «мастером на все руки», которому Рози звонила в конце смены, когда больше не к кому было отправить пациента. Разумеется, на самом деле он не был мастером на все руки, хотя не был и врачом. Технически мистер Тонго являлся своего рода социальным-работником-терапевтом-волшебником с множеством разных дипломов. Не то чтобы как по волшебству определял диагнозы или магически исцелял. Не то чтобы умел тянуть за тайные ниточки или пресекать бумажную волокиту. Просто у него был совершенно своеобразный взгляд на вещи.

А это было как раз то, что было нужно им. Рози не считала, что с Клодом что-то не так в физическом плане. Она не думала, что с Клодом что-то не так в эмоциональном или психологическом плане. Сын уже был встревожен тем, что воспитательница и одногруппники считали его странным. И третьей с конца вещью, которой хотела Рози, — это заставить его думать, что и родители так считают. Второй — заставить его стесняться того, что он хотел носить и кем быть. Но самое последнее, чего она хотела, — проигнорировать то, что ее малыш ускользал и исчезал.

В кабинете мистера Тонго они втроем уселись на гигантские разноцветные мячи, словно пришли в кабинет физиотерапии. Тот подпрыгивал и подскакивал на собственном мяче, потирая ладони, как ребенок, которому обещали мороженое после картошки фри на ужин. Пенн был готов защищать Клода от людей, которые считали мальчиков в платьях больными. Он был готов защищаться от людей, которые считали его сына отвратительным или ненормальным. Он был готов защищать право Клода быть Клодом в любом из его многочисленных замечательных проявлений. Но не был готов к поздравлениям.

— Э-э… спасибо?..

— Да! Да! Вам обоим следовало бы гордиться.

— Следовало бы? Нам? — Пенн бросил вопросительный взгляд на Рози, но обнаружил, что она без тени сомнения улыбается мистеру Тонго.

— Конечно! Какого интересного ребенка вы воспитываете — и я вовсе не говорю, что гендерная дисфория, если выяснится, что это она, вызывается воспитанием, плохим или хорошим. Но вы наверняка прекрасно справляетесь с воспитанием, если он приходит к вам и говорит: «Мама, папа, я должен носить платье», а не прячется от стыда, — вы же понимаете, тут стыдиться нечего. И вы, так сказать, сказали «да» платью, и туфлям на каблуке, и розовому бикини. Как здорово! Я так рад за вас всех!

Рози положила руку на локоть Пенна, но не отрывала взгляда от подскакивавшего социального работника.

— Благодарю вас, мистер Тонго.

Пенн не мог представить, почему она до сих пор не зовет этого человека по имени.

— Мы тоже рады, — продолжала она. — Но эти рисунки, отсутствие друзей, тревожность, то, что он постоянно переодевается, его неспособность просто быть самим собой… Наша главная забота — его счастье, разумеется. Но не только сегодняшнее.

Потому что все было не так просто, правда? Воспитание детей — самая долгая из долгих игр. Ее детей охватило бы экстатическое счастье, если бы она заменила все ужины в следующем месяце хеллоуинскими сладостями, поглощаемыми перед телевизором, а потом позволила бы им не мыться в душе до Благодарения, но в долгосрочной перспективе можно было представить, что в таком случае они лишились бы образования, зубов и пахли бы грязными носками.

— Мы хотим, — говорила Рози, — чтобы он был счастлив и на следующей неделе, и в следующем году, и все грядущие годы тоже. Трудно разглядеть этот путь, но еще труднее увидеть, куда он ведет. Мы, разумеется, хотим, чтобы он был счастлив, чтобы ему было комфортно, но не понимаем, как лучше сделать, чтобы это случилось.

Пока Рози говорила, Пенн пытался разобраться в мистере Тонго и не нашел, за что зацепиться. Он представил, как делает его персонажем ЧР, и не смог придумать, как его описать. Мистера Тонго можно было назвать и шестидесятипятилетним с хорошо сохранившейся кожей — и тридцатипятилетним с преждевременной сединой; его дымчатая шевелюра была местами приглаженной, местами торчавшей в разные стороны. Кажется, в речи слышался то ли акцент, который Пенн не мог распознать, то ли остаточные явления какого-то старого, преодоленного дефекта; а может, он просто так разговаривал — со странной загадочной неторопливостью, одновременно приятной и тревожащей. Назовите расу или национальность, какую хотите, — Пенн вполне мог поверить, что мистер Тонго принадлежал к ней хотя бы отчасти. Он был одет в медицинскую форму — на случай, если попадется кто-то из пациентов с рвотой или кровотечением, как полагал Пенн, хотя на стене за его спиной висел рисунок, изображавший медведя, тоже в медицинской форме, который держал в лапах табличку с надписью «ПОМНИТЕ: Я ВАШ ДРУГ, НО Я НЕ ВРАЧ».

Мистер Тонго вертел в руках лупу, прихваченную со стола.

— Как вы, возможно, знаете, гендерная дисфория представляет собой состояние, при котором врожденный пол пациента — анатомия, гениталии — не соответствует его… некоторые называют «предпочитаемой», другие «подтвержденной», третьи «истинной»… гендерной идентичности. — Он закрыл один глаз и посмотрел на них сквозь лупу. — Это «случай перепутанных гениталий».

И как раз тогда, когда Пенн был готов сбросить мистера Тонго со счетов как персонажа слишком эксцентричного, чтобы проникнуться всей серьезностью их ситуации, тот перестал подскакивать, изображать великого сыщика и сыпать поздравлениями.

— Кстати, кто знает? Может, он перерастет, а может быть, это навсегда. Может, он будет трансом, а может, будет она, или кем-то таким, о ком мы еще не думали. Нет необходимости останавливаться на каком-то ярлыке в данный момент. Важно вот что: предпубертатные дети страдают от гендерной дисфории прямо пропорционально подходам и ожиданиям, с которыми сталкиваются в семье, в школе и в обществе. Если родители транслируют негативные сообщения — даже безмолвные — о том, что поступки ребенка и его суть ненормальны, эти сообщения очень сильно действуют на маленького человека. Несмотря на то что вы можете намереваться всего лишь защитить его от сурового, часто нетолерантного общества, помогая ему вписаться в предписанные гендерные шаблоны, вы можете ненамеренно говорить ему: «Действуй так-то, веди себя сяк-то, отрицай себя — иначе лишишься моей любви».

— Но мы не придавали особого значения платьям, заколкам или еще чему-то, — возразил Пенн. — Мы вообще не придаем особого значения ничему из тех странных вещей, которые напяливают на себя наши сыновья. Да мы едва упоминаем об этом!

— И это подход весьма просвещенный и великодушный, безусловно. — Руки мистера Тонго замахали во все стороны. — Замечательно! Блестяще! Но, боюсь, остальной мир с этим не согласен. Возможно, вы не против того, чтобы он носил платье, но дети в школе отнесутся к этому не так спокойно. Или их родители. Для вас может быть нормально, если он носит серьги и туфли на каблуке, но это не всегда будет нормально в лагере или на футбольном матче в парке. Вы растите ребенка не в изоляции. Наверное, вы его одобряете, но в садике ему трудно?

— В садике он так себя не ведет, — сказала Рози.

— Он не наряжается в садик, — поправил мистер Тонго. — Может быть, однако, во время перемен он играет с куклами, в то время как другие мальчики играют с машинками. Может, во время обеда он садится с девочками, а не с мальчиками. Может, когда учительница говорит «мальчики строятся справа, девочки слева», он стоит посередине с растерянным видом. Может, его стремление исчезнуть или ощущение, что он исчезает, связано не с вами, а со всеми остальными людьми в его мире, которые требуют, чтобы он перестал вести себя как девочка.

Пенн сидел, опустив подбородок в ладони и зажав локти коленями. Он не поднял головы.

— Что это значит — вести себя как девочка?

— О-о-о, хороший вопрос! Ну, это означает что угодно, верно? Культурные ожидания и предписания касаются почти каждого аспекта нашей жизни, но при этом варьируются для каждого отдельного человека, не говоря об обычных социальных детерминантах, таких как…

— Это я понимаю, — перебил его Пенн, — но если это такая культурная предопределенность и индивидуальный опыт, что вы имеете в виду, когда говорите «дисфория»? Мы никогда не говорили, что он не может играть с куклами, печь торты или носить платье, потому что этим занимаются только девочки. В отсутствие других влияний для меня очевидно, что любой пятилетний ребенок, столкнувшись с выбором — ненакрашенные ногти на ногах или раскрашенные во все цвета радуги ногти на ногах, — выберет последние. Это нормально. Это не дисфория. Это не делает его девочкой. Это делает его ребенком.

— Верно, верно! — Человек напротив него снова начал подпрыгивать. — Браво!

— И разве, — добавила Рози, — не к этому мы все стремимся? Или должны стремиться? К более широкому спектру нормального и приемлемого? Чтобы дети могли носить то, в чем им удобно, и играть, как им хочется?

— Да, о да! — подбодрил мистер Тонго.

— Тогда что происходит? — Пчелы вернулись в грудную клетку Пенна. — Из-за чего этот ребенок чувствует себя таким… потерянным?

— Он носил розовое бикини все лето, — добавила Рози, — с большим энтузиазмом. Но теперь вдруг…

— На людях? — перебил ее мистер Тонго. — Или только дома со своей семьей?

— В основном дома, — признала Рози, — но он пришел в нем на праздник конца лета у бассейна. Там были все соседи. Люди указывали пальцем, смеялись и шептались, а он, кажется, не обращал на это внимания. Он был так горд собой. Что изменилось?

— И что же изменилось? — тихо спросил мистер Тонго.

— Детский сад, — поняли одновременно Рози и Пенн.

Мистер Тонго кивнул.

— Дети в детском саду узнают много замечательных вещей. Как строиться к обеду. Как разговаривать вполголоса. Как не толкаться. Безусловно, это все — важные жизненные навыки. Я и сам ежедневно ими пользуюсь. Но они узнают и другие вещи. Ты должен быть конформным[10], иначе не будешь нравиться людям; ты должен быть таким, как все, потому что, если ты другой, это им неприятно. Дома Клода любили несмотря ни на что. В детском саду иногда кажется, что все наоборот: тебя не любят несмотря ни на что.

— Значит, нужно обучать его дома. — Рози мысленно переделывала рабочее расписание. Пенн мог бы учить его чтению и письму. Она — биологии и анатомии. Это ведь наверняка главные предметы в учебном плане детского сада? Может быть, ее мать смогла бы…

— Разумеется, нет! — рассмеялся мистер Тонго. — Клоду не вредно понять такие вещи. Такие вещи, с которыми имеем дело мы все. Пятилетнему ребенку надо многому научиться. Когда люди нас раздражают, толкать их приятно, но мы не должны этого делать. Даже если нам часто бывает приятно вопить, другие люди в этот момент пытаются сосредоточиться. Хотя мы всегда хотели бы быть первыми, иногда им становится кто-то другой. И когда стиль нашего поведения оказывается неожиданным для других людей, это влечет за собой последствия.

— Как нам это ему объяснить? — спросили пчелы Пенна.

— Никак! — довольно хлопнул в ладоши мистер Тонго. — Это он уже выучил. Вы должны помочь ему от этого отучиться. Вы должны помочь ему понять, что, если он исчезнет из мира, это будет слишком высокая цена за то, чтобы в мир вписаться. Он должен понять, что «ты не должен толкаться, даже если тебе хочется» — не то же самое, что «ты не должен носить платье, даже если тебе хочется». И в этом отношении положение Клода ничем не отличается от положения любого другого человека. Все это — часть взросления.

Рози кивнула, постаралась поверить в сказанное и отважилась спросить, коль скоро мистер Тонго сам об этом заговорил:

— Кем он будет? Когда вырастет?

— Кто знает, — улыбнулся мистер Тонго. И хотя Рози пришлось признать, что, конечно же, это был правильный ответ, единственный на свете честный ответ, единственный ответ, который вообще мог быть, сам вопрос начинал доминировать в ее бессонных полуночных мыслях. — Придется подождать и посмотреть. — Он пожал плечами, но скорее радостно. — Великолепно! Но что бы ни было дальше, лучшее в гендерной дисфории — вот что… Готовы? Клод не болен! Разве это не замечательно?

— Да, но…

— Нам пока не нужно беспокоиться о том, кем он будет, когда вырастет. Ему всего пять! Но, поскольку ему всего пять, он не может бороться со всей массой родной культуры в одиночку. Знаете, чья это задача?

— Чья? — спросил Пенн, хоть и сам знал ответ.

— Вы должны мостить для него путь в его мир. И это, боюсь, очень трудно.

— Это нетрудно, — поправил Пенн. — Это и есть воспитание.

— Или да, это трудно, — уточнила Рози. — Как и любое воспитание.

— В котором у вас опыта поболее, чем у большинства, — уныния в Пенне и Рози стало больше, чем когда они сюда пришли, зато мистер Тонго, казалось, только что не взлетал от радости, — так что вы идеально подходите для этой работы. Давайте начнем с ведения дневника. О, это будет так весело!

Пенн ничего веселого не предвидел. Но из всех рекомендаций, с которыми обычно выходишь из кабинета педиатра, ведение дневника было наиболее сносной — и наиболее соответствующей его личному набору навыков — из всех возможных. Каждый день они должны были записывать «мальчиковые» и «девочковые» поступки Клода. На данном этапе это все, что придется делать, пообещал мистер Тонго. Первым этапом был сбор информации. Первым этапом было «ждать и смотреть», но с акцентом на смотрение. Поскольку в данном случае «смотрение» было очень похоже на писание, а «ожидание» было очень похоже на воспитание, ведение гендерного дневника было тем, к чему Пенн был готов.

Но он оказался не прав. Когда в субботу Клод спустился к завтраку в платье, сделанном из ночной рубашки Рози, подпоясанной ремнем, Пенн понял, что это пойдет в «девочковую» колонку. Когда Клод после завтрака целый час гонял вагончики по железной дороге в направлении, противоположном тому, в каком их гоняли Ригель с Орионом, чтобы оба поезда сталкивались, взрывались и слетали с путей, и вся троица покатывалась с хохоту, а потом повторяла заново, Пенн понял, что это должно отправиться в «мальчиковую» колонку. Потом они перешли к конструкторам LEGO. Потом в футболке и джинсах пришла подружка Ригеля и Ориона, Фрида и еще час помогала поездам сталкиваться. Пенн не был готов сказать, к какому поведению относится игра с другом/подругой — к мужскому или к женскому. Ему хватало и того, что он видел маленькую девочку в штанах, взрывающую поезда, которую ни один человек, насколько ему было известно, не обвинял в гендерной дисфории. Пенн начертил третью колонку…

Другое

И то, и другое

Не знаю

Неясно

Несправедливо

Не ваше собачье дело

Почему это упражнение — ослиная тупость

…и, наконец, остановился на таком:

Может быть

Что именно может быть, он и сам не знал. Но в том-то и была вся прелесть.

Накормив детей ужином, рассказав сказку на ночь и уложив их спать, Рози с Пенном откупорили бутылку вина и сравнили списки. Пенн вел свой вполсилы. Список в колонке «может быть» оказался длинным. Туда входило чуть ли не всё. Список Рози содержал больше информации, был разбит на две колонки, а не на три, и она видела многое из того, что упустил Пенн. Почти все попало в «девочковую» колонку. В то время как Ригель и Орион строили LEGO-машинки, и LEGO-грузовики, и с помощью LEGO-Бэтмена громили LEGO-полицейские участки, Клод строил LEGO-летние домики, и ранчо для пони, и населял их LEGO-мамами и LEGO-малышами. В то время как Ригель и Орион ставили поезда обратно на рельсы, чтобы вновь направить их к неумолимому року, Клод ухаживал за пострадавшими.

— Мне непонятен твой список, — сказал Пенн.

— А мне понятен твой, — сказала Рози.

— Что это значит?

— Все то же. Ты не понимаешь мой список потому, что не представляешь, как человек, подобный мне, его составил.

— Это правда.

— Я знаю.

— Ты — ученый, Рози. Женщины — не ученые. Так что это отправляется в мальчиковую колонку. Ты врач — врач неотложной помощи, а не какой-нибудь там девчачьей педиатрии или гинекологии. Так что это тоже идет в мальчиковую колонку. Твой так называемый муж — писатель, художник, а не тот, кто зарабатывает деньги. Другой тип. Он готовит ужины…

— Я тоже иногда готовлю ужины.

— Не так умело. Он стирает и складывает выстиранное белье…

— И убирает его в шкаф.

— И убирает его в шкаф. Он делает с детьми домашнее задание. Он укладывает их спать.

— Он очень женственный, — согласилась Рози, целуя его в шею.

— Это очень мужской поступок — быть замужем за таким женственным парнем.

— Это очень по-женски — использовать слово «парень».

— Это очень по-мужски — просто испытывать влечение к такому женственному парню.

— А кто сказал, что меня к нему влечет? — спросила Рози, посасывая мочку его уха.

— Ты инициируешь секс, — Пенн расстегивал рубашку, — что вряд ли можно назвать женственным.

— Кто сказал что-то про секс?

— Хотя вот это, — признал Пенн, расстегивая ее лифчик, — весьма убедительное доказательство в пользу твоей женской природы.

— О да, убедительное, — согласилась Рози.

— Ты готова — нет, ты жаждешь заниматься сексом на диване, в то время как твои сыновья спят на втором этаже. Более каноничная женственная мать ни за что не стала бы рисковать, боясь разбудить их и таким образом подвергнуть опасности эмоциональное равновесие детей.

— Как мило, что ты думаешь, будто они спят. — Она выскользнула из юбки, потом из белья, краем уха прислушиваясь, как Ригель и Орион (по ее предположению) вколачивают пластилин (по ее предположению) в ковер на втором этаже (по ее предположению). — К тому же настоящая женщина всегда доступна для мужа, дабы удовлетворять его сексуальные аппетиты.

— Но не имеет собственных. — Пенн стянул с себя штаны. — И занимается этим только в постели. В темноте.

— Лежа на спине, — добавила Рози, оседлывая его.

— Так что ты понимаешь, почему я считаю эти списки дерьмом собачьим.

Хотя Пенну было довольно сложно сосредоточиться на собственных доводах, он все же был совершенно уверен, что прав.

— Даже если бы мы были готовы выделить узнаваемо мужское поведение и узнаваемо женское поведение…

— Ну, может быть, в некоторых случаях…

— …мы все равно не являемся его воплощением.

— Расскажи мне о том, что мы воплощаем.

— Ты — не традиционная женственная женщина…

— Я сейчас тебе покажу, насколько ты не прав!

— А я — не традиционно мужественный мужчина…

— Ну-ка, проверим…

— Он не заучил традиционные гендерные роли дома. Он не то что не способен подчиниться, просто подчиняться нечему. Он не переворачивает с ног на голову гендерные ожидания, потому что у нас нет никаких гендерных ожиданий.

— Почему же, у меня парочка есть.

— Возможно, мы негодные примеры для подражания, — выдохнул Пенн.

— Мы очень хорошие примеры для подражания, — возразила Рози.

— Возможно, мы неподходящие люди для этого упражнения.

— Мы как раз самые подходящие люди для этого упражнения.

— Наверное, мы думаем о разных упражнениях, — предположил Пенн.

— Возможно, мы говорим о разных упражнениях, — промурлыкала Рози, — но я готова спорить, что думаем об одном и том же.

И в этот момент Пенн обнаружил, что не может не согласиться.

«Ждать и смотреть» в части ожидания выглядело, как и всегда: заниматься чем-то другим, беспокоиться, продолжать жить своей жизнью, воспитывать маленьких сыновей, и сыновей побольше, и сыновей, которые могут оказаться чем-то иным или чем-то бóльшим. Рози и Пенн не могли вообразить ребенка, понимающего что-то настолько сложное, как то, что им нужно было объяснить младшему сыну. Наличие платья не делало его девочкой, но и наличие пениса не делало его безраздельно мальчиком, если это не то, чем он хотел быть. Хотя если то, чем он был и хотел быть, пожалуйста, он может быть мальчиком и все равно носить платье, если ему нравится. Иными словами: носи все, что тебе хочется, и какая разница, что думают остальные! Правда, у всех остальных будут собственные мысли. И вряд ли они будут держать их при себе, вряд ли все эти мысли без исключения будут добрыми. Однако это не значит, что не следует делать то, что ты хочешь, а значит только, что мы должны предупредить: если станешь это делать, будут последствия. Не то чтобы данный случай был исключением — у любых поступков есть последствия. Не то чтобы последствия в данном случае указывали, будто Клод не должен делать желаемое и быть тем, кем хочет. И ничто из этого не означало, что решения, какими бы они ни были, можно принимать без оглядки на последствия. Если бы Ру подбивал Клода засунуть остатки хеллоуинских сладостей в индейку на День благодарения, как подбил годом раньше Ориона, Клод поступил бы мудро, оценив последствия своих действий. Если бы учительница сказала ему, что неприемлемо разговаривать с соседом во время урока математики, это было бы совсем иное дело, чем если бы учительница сказала, что неприемлемо приносить в садик обед в дамской сумке. Если его друзьям не понравилась одежда, в которой он ходит в садик, может, они вели себя неправильно, или просто были недостаточно образованными, или, может быть…

— У меня в садике нет друзей, — перебил Клод.

— Но они должны быть, — настаивали родители. Клод был веселым и умненьким, любящим и симпатичным. Умел делиться. Не задирал нос. Был приучен пользоваться туалетом. Что еще нужно детсадовцу от друга?

— Но их нет, — сказал Клод.

— Как такое возможно?

Они поразились так, словно сыну вздумалось утверждать, что земного притяжения в детском саду не существует. Словно ему вздумалось утверждать, что в школьной столовой работают дрессированные пингвины. Ровно настолько же невозможным казалось, что кому-то может не нравиться милаха Клод.

— Они думают, что я странный.

— Потому что ты одеваешься, как девочка? — спросил Пенн, и Рози метнула в него взгляд. Разумеется, нет. Он не одевался в школу, как девочка. — Потому что ты носишь обед в сумочке? — поправился он.

— Не знаю. Они думают, я странно говорю.

— В смысле?

— Загадочно, — пожал плечами Клод. — Или что я загадочный.

Рози предположила, что лексикон младшенького наверняка вгоняет в растерянность большинство детсадовцев. Немало пятиклашек. И многих старшеклассников.

— Что можно сделать, чтобы стало легче? — Пенн опустился на колени, чтобы смотреть сыну прямо в глаза.

— Что можно сделать, чтобы стало легче? — Рози опустилась на колени, и выглядело это почти как молитва.

— Может, следует поговорить с мисс Эпплтон?

— Ты мог бы проводить переменки с Орионом и Ригелем?

— Нам следует купить тебе другую сумочку для ланча?

— Или планировать для тебя побольше игр со сверстниками?

— Может, хочешь вступить в клуб, спортивную секцию или музыкальную группу?

— Все нормально. — Слезы полились из глаз и носа Клода, и ладно бы только потому, что ему было всего пять лет. Нет, он пытался утешить родителей. — Мне просто чуточку грустно. Грусть — это не открытое кровотечение. Грусть — это нормально.

Однако в этом он был не прав, потому что его счастье было главной заботой родителей. Рози сделала бездонный вдох и прошептала:

— Ты хочешь быть девочкой, малыш?

К чему Пенн, с подачи Тонго, присовокупил:

— Ты думаешь, что ты — девочка?

Они ждали, затаив безразмерное дыхание, затаив безмерный страх, едва удерживая то и другое под контролем.

Клод только расплакался:

— Я не знаю!

И родителям пришлось признать, что это был трудный вопрос. И родителям пришлось признать, что они испытали облегчение, когда ответ оказался не положительным, по крайней мере пока. И родителям пришлось признать собственный страх, потому что если уж Клод не знает, то кто знает, и если проблема не в этом, то в чем?

— Ты хочешь быть мальчиком, который носит платья? — рискнул Пенн.

— Ты хочешь быть мальчиком, который носит платья только по некоторым дням? — добавила Рози.

— Хочешь ходить в садик голышом? — предположил Пенн, чтобы рассмешить его.

Но Клод не рассмеялся, так что Рози притянула сына к себе на колени, и устроила голову на сгибе одного локтя, а коленки — на сгибе другого, и стала качать его, как делала в младенчестве. Он тогда лучше помещался в руках, но и теперь было очень даже ничего.

— Что сделало бы тебя счастливым? — Она улыбалась ему и лила сияние любви в глубину его глаз из глубины собственных. — Ты можешь быть всем, чем захочешь.

Клод с любовью посмотрел на родителей и прошептал:

— Я хочу быть ночной феей.

Помешательство

Их встреча в школе проходила посреди сутолоки и неразберихи конца осеннего семестра. Потолок в вестибюле наискось перекрещивали полосы гирлянд из цветной бумаги и украшений из палочек от мороженого. Афишки, напоминавшие родителям о зимнем хоровом концерте, и зимнем оркестровом концерте, и зимнем спектакле театральной студии «Зимняя страна чудес — Висконсин», застили окна, как солнечное затмение. Казалось, на всех до единой плоских поверхностях были сложены сладости: где банка мятно-зеленой помадки, где кружка с Сантой, набитая карамельными тросточками, где брауни, увенчанные (предположительно запрещенными) красными и зелеными драже M&M’s с арахисом.

— Да уж, нелегко работать в таких условиях, — восхитилась Рози, пока они ждали.

— Ты вообще работаешь в неотложке, — напомнил Пенн.

— Это лучше, чем пытаться дать образование перевозбужденным, переевшим сахара шестилеткам, одновременно заставляя их готовить украшения и репетировать спектакль.

— Почему ты думаешь, что в этом месяце здесь происходит какой-то образовательный процесс?

Накануне вечером они планировали свою речь, приблизительное (поскольку иного не было) объяснение того, чем Клод был и чем он не был. Слов в этом объяснении было порядком, но сводились они к следующему: счастье Клода — наша главная забота; что мы можем сделать, чтобы помочь вам помочь Клоду? Они обсуждали и составляли черновики на столе для домашнего задания, когда Ру и Бен спустились сверху в одних боксерах и с обеспокоенными лицами — через пару часов после того, как родители решили, что они уже спят.

— Мы тут планируем помешательство… — начал Ру.

— Вмешательство, дурачина, — проворчал Бен. — Мы планируем вмешательство.

— Вы не можете позволить Клоду ходить в сад в виде девочки, — заявил Ру.

— Он, собственно, и не ходит так, — заметил Пенн.

— И вы совершенно точно не можете позволить ему идти в школу в виде ночной феи.

— Вы вообще знаете, что означает сочетание «ночная фея»? — очень серьезно спросил Бен. — Знаете, что это значит на сленге?

Рози знала, ибо была человеком и жила на планете Земля.

— Ему пять лет.

— Не важно, — хором рубанули оба старших сына. И Ру добавил более чем серьезно: — Пятилетние дети — злые. Их старшие братья и сестры — злые. Дети из других классов — злые.

— Они будут над ним издеваться, — добавил Бен. — Пусть носит дома что хочет, но вы не можете посылать его в мир в таком виде. Вы не понимаете.

— Вы его родители! — взмолился Ру. — Ваша работа — защищать его. Если бы мы по-прежнему были с ним, это было бы одно, но теперь, когда мы в средней школе, он совсем один. Ригель и Орион для этой работы не годятся.

— Его будут бить. Никто не выберет его в спортивную команду. Никто не будет садиться с ним рядом за обедом или разговаривать на переменках, — предостерег Бен. — Почему он просто не может играть в переодевания дома? Ради собственной безопасности.

— К тому же это так…

— Как? — спросила Рози, когда Ру запнулся.

— По-гейски.

— Ну, ему всего пять лет, — повторил Пенн, — но если он гей, в чем тут проблема?

— Нет проблем, если он будет геем, когда подрастет, — сказал Бен. — Он просто не может быть геем прямо сейчас. Когда он станет старше, то поймет, что делать, если кто-то начнет его дразнить.

— Может, он сможет научиться кунг-фу или еще чему-нибудь, — добавил Ру. — Но прямо сейчас он просто не подготовлен к тому, чтобы быть геем. Вот почему дети не бывают геями, когда ходят в детский сад.

— Не уверена, что именно поэтому, — возразила Рози.

— Это просто странно, — сказал Ру. — Странно, что он хочет носить девчачью одежду, туфли на каблуке и украшения, мазать губы блеском. Это ненормально. Это чуднó.

— Как и вы, — на Пенна недоверчиво воззрились все стороны переговоров, включая ту, на которой он был женат. — Вы все чудны́е. Вы все странные. Вы — странная семейка. Ру, сколько детей в твоем классе, не считая тебя, играют в футбол и на флейте? Бен, сколько детей в твоем классе прыгнули через класс, потому что начали сами делать школьные домашние задания в четыре года? Клод странный, но он не просто странный, он еще и замечательный. Это просто поразительно, что он знает, чтó ему положено носить, и все равно хочет носить что-то другое, что он знает, кем ему полагается быть, но признаёт, что он вместо этого кто-то другой.

— Но он такой маленький. — Вид у Бена был беспомощный.

— Такие малыши, как он, не умеют давать сдачи, — сказал Ру.

— Такому малышу, как он, вы могли бы просто сказать, что делать, и он будет это делать, — сказал Бен. — Скажите ему, что надевать в школу, и он будет это надевать. Скажите ему, что он мальчик, а не ночная фея.

— Боюсь, нельзя говорить людям, кем они должны быть, — возразила Рози. — Можно только любить и поддерживать их такими, какие они есть. Но спасибо за то, что пришли поговорить с нами. И спасибо, что стараетесь его защитить. Это очень славно и по-братски с вашей стороны.

— Кто же я еще, кроме как брат, — хмыкнул Бен.

— Неправда, — тут же заметил Ру. — Ты еще и вонючка.

— Это тебе приходится на ночь выставлять обувь за дверь, чтобы во сне не впасть в кому!

— Это ты пахнешь так, что даже Юпитер по утрам отворачивается. А ведь ему нравится запах собачьих задниц!

— Не говори «задница», Ру, — сказала Рози.

— Всё, спать, — сказал Пенн. — Давно пора спать. Спасибо за вашу заботу. Мы примем ее во внимание.

И вот теперь Рози и Пенн сидели в кабинете директора, ощущая себя намного менее уверенными, чем притворялись перед сыновьями накануне вечером. Они договаривались о встрече только с Дуайтом Хармоном, но неутомимо бойкая мисс Эпплтон тоже явилась, заодно с окружным представителем (что или кого эта женщина представляла, было неясно) Викторией Ревелс. По ее голосу могло показаться, что с ней будет весело, но это было лишь первое из множества ошибочных допущений, которые Рози и Пенн сделали в тот день.

— Клод будет менять имя? — спросила Виктория Ревелс, когда они подошли к концу тщательно подготовленной речи. Рози и Пенн переглянулись.

— Не думаю, — сказал Пенн. — А что?

— Тогда мы можем какое-то время не вносить никакие поправки в имя и местоимение. — Она смотрела в список вопросов, который, похоже, составлял несколько страниц. — Если их надо будет изменить, пожалуйста, сразу дайте нам знать.

Дуайт Хармон перевел взгляд с документов, каждый из которых был распечатан в четырех экземплярах, на два непонимающих ошарашенных лица.

— Расслабьтесь, ребята. Клод — не первый ребенок с особыми потребностями. И не первый ребенок-трансгендер в округе. У нас все под контролем.

Пенну показалось, что пчелы в его груди превращаются во что-то прыгучее. В сверчков, к примеру. Или в лягушек.

— В данный момент он просто хочет ходить в школу в платье, — пробормотал он. — Это еще не делает его…

Он умолк, и эстафету перехватила Рози:

— Он не… мы не выбрали ярлык «трансгендер» как таковой.

— Вы, может быть, и нет, — сказала миз Ревелс, — но с точки зрения документации именно им и является мальчик, который приходит в школу, одетый как девочка. Трансгендером. При всем при этом нет необходимости официально менять имя. Многие школьные округа в этой стране требуют официального судебного приказа или изменений в свидетельстве о рождении. Мы не входим в число этих округов, так что преподаватели и сотрудники смогут называть вашего ребенка так, как решите вы, но вы должны дать нам знать о своем решении, и я должна вас предупредить, что эта перемена не бывает мгновенной.

Нет. По мнению лягушек в груди Пенна, она не была мгновенной — она была намного быстрее.

— И еще, Клоду придется пользоваться туалетом в кабинете медсестры, — продолжала она. — Он не может пользоваться уборной для сотрудников из правовых соображений. Он не может пользоваться туалетом для девочек из соображений безопасности. Мы не можем заставить его пользоваться туалетом для мальчиков, если ему некомфортно это делать.

— Кабинет медсестры в любом случае рядом с классами детского сада, — заверил Дуайт. — Я давно понял, что медсестра должна иметь возможность добраться до детского сада как можно скорее. Поэтому решение не будет восприниматься как слишком изолирующее или неудобное. Если в будущем это создаст проблему — скажем, Клод полностью превратится в девочку и почувствует себя выключенным из той социальной роли, которую уборная играет в жизни других девочек, — вы дадите нам об этом знать, и мы организуем все как-то иначе.

Снова непонимающие взгляды, лица, побледневшие до самого белого оттенка зимнего висконсинского неба.

— Ах да, верно! — ухмыльнулся Дуайт. — Вы, ребята, ничего не знаете о социальных мемах девочек. Ну-ну, какой же приятный сюрприз вас ожидает!

Они понятия не имели, какой, но начинали в этом сомневаться.

— Итак, теперь мисс Эпплтон, — даже окружной представитель не могла заставить себя назвать Бекки Эпплтон по имени, — расскажет, как это будет выглядеть на уровне класса.

Та улыбнулась ласково, как пятилетним детям:

— Мы так рады, так рады работать с Клодом! Он такой особенный ма… э-э, ребенок. Но я все же думаю, что нам следовало бы рассчитывать на то, что поначалу будут возникать кое-какие вопросы.

— Думаете? — Пенн начал замечать, что любимым типом предложения у мисс Эпплтон было условное. А теперь, дети, давайте решим, хорошее ли это решение — кормить хомячка цветными мелками. Мальчики и девочки, следует ли нам устроить сегодня праздник печенья, или мы предпочли бы, предположим, продолжать разговаривать с соседями, в то время как я четко подняла два пальца, прося тишины, и уже спела песенку слушателей?

— Мы не хотим мешать другим маленьким мальчикам и девочкам задавать вопросы, — терпеливо, ах как терпеливо объясняла Бекки Эпплтон. — Мы должны подготовить Клода к тому, как он будет отвечать. Любопытство естественно. Оно происходит из желания детей помочь другу. Я знаю, что Клод не захочет задеть их чувства, отказавшись отвечать или решив интерпретировать невинные вопросы как враждебные.

— Вам следовало бы потратить зимние каникулы на занятия, прорабатывая с ним ответы. — Виктория Ревелс была намного нетерпеливее мисс Эпплтон.

— Ответы на что? — уточнила Рози.

— Вы можете рассчитывать, что учащиеся начальной школы будут задавать вопросы типа… — и миз Ревелс стала читать по своим бумажкам: — «Почему ты носишь платье? Мальчики не могут ходить в юбках. Ты девочка? Что случилось с твоим пенисом? Почему ты носишь сережки, или другие украшения, или косметику? Почему у тебя длинные волосы и/или ты носишь заколки или другие женские украшения для волос? Что случилось с твоим пенисом?» Хмм, это они почему-то напечатали дважды.

— Скажите, это действительно приемлемо для детсадовцев, — Рози адресовала этот вопрос Дуайту Хармону, — обсуждать пенисы так…

— Непринужденно? — Пенн нервничал.

Директор едва сумел сдержать улыбку перед окружным представителем, но от ответа уклонился.

— У вас есть рекомендованные ответы? — спросила Рози Викторию Ревелс.

— Ему следует говорить правду. — Она напоминала телевизионного адвоката, дающего совет несправедливо обвиненному.

— К сожалению, он не знает, в чем правда, — сказал Пенн. — Он понятия не имеет, почему хочет носить платья и украшения. А вы знаете?

Мисс Эпплтон притронулась пальцем к золотым птичкам, украшавшим ее уши, но не сказала ничего.

— Как и все мы, он понятия не имеет, почему он тот, кто он есть, или почему хочет того, чего хочет, — добавил Пенн.

— Как мне представляется, не так важны конкретные ответы, — предположил Дуайт, — как тон. При условии, что он сможет держаться спокойно и открыто…

— И не забывать пользоваться туалетом в кабинете медсестры, — вставила Виктория Ревелс.

— …и не забывать пользоваться туалетом в кабинете медсестры, с ним все должно быть в порядке.

— При условии, что он не будет приносить на обед арахисовое масло, — добавила Рози.

— Или джем, в который вы обмакнули нож, на котором было арахисовое масло, — добавила мисс Эпплтон. — Типа, если вы ели арахисовое масло на выходных.

Кармело приехала на праздники, как и подобает бабушке, вооруженная подарками. Она привезла Ру и Бену оборудование для превращения обеденного/рабочего стола в обеденный/рабочий/теннисный. Ригелю — трафареты, чтобы связать набор для боулинга — шары, кегли, тапочки для боулинга и футляры для стаканов. Тот обрадовался, но одновременно был разочарован, что не сможет связать еще и дорожку. Ориону — костюм Шерлока Холмса, и все каникулы тот расследовал преступления. Поскольку преступлений как таковых не случилось, приходилось самому оставлять улики. Вскоре все зеркала были испещрены отпечатками пальцев, огрызки бумаги с нацарапанными надписями случайно заваливались за столы, а коврики махрились по краям подозрительно и преступно, пока Рози не положила решительный конец этой конкретной линии расследования. Кармело привезла Клоду новое платье «чайной длины», потому что из старого он вырос. Привезла ему гигантский мешок новой одежды для садика на новый учебный год — юбки, повседневные платья, хорошенькие кардиганы, кружевные топики под них, колготки, чтобы не мерзли ноги. Привезла пару крылышек, которые можно надевать, просто просовывая руки в лямки, как рюкзак, и ничуть не менее и не более монументальных, чем рюкзак. К Новому году привезла все необходимое, чтобы печь брауни, готовить банана-сплит и изготавливать трещотки — и не важно, что кто угодно, празднуя что угодно где угодно, не смог бы трещать громче, чем сами дети.

Рози и Пенн пошли в ресторан — первый новогодний выход после того Нового года, что предшествовал рождению Ру, и он отличался практически во всем, включая и тот факт, что им не хватило организованности заранее заказать столик, и энергии, чтобы чувствовать себя бодрыми после 21:45. В итоге они оказались в кофейне, где пили чай с аспирантами, которые остались на каникулы в городе, и поужинали двумя маффинами и печеньем с шоколадными кусочками.

Рози в любом случае была не голодна — и вообще не была уверена, что когда-нибудь снова ощутит голод. Она сжимала пальцами стакан с виски и пыталась определить, врежется ее лицо в стол, если выпустить его из рук, или голова взлетит, пробив потолок, в небо, точно воздушный шарик, все уменьшаясь и уменьшаясь, пока не пропадет там на веки вечные.

— Напомни еще раз, зачем мы это делаем.

Пенну не надо было спрашивать, что она имела в виду под словом «это».

— Мы спросили его. Он сказал, что хочет именно этого…

— Он сам не знает, чего хочет. Ему всего пять.

— …чтобы быть счастливым, — добавил Пенн.

— Он не в состоянии даже понять, не то что просчитать, что случится, когда он придет в школу, одетый как девочка.

— Фея.

— Девочка-фея.

— Верно.

— На следующей неделе, — добавила Рози, просто на случай, если грандиозность ситуации ускользнула от его внимания.

— Тоже верно.

— Зачем нам вообще понадобилось спрашивать, чего он хочет? Он хочет спать в будке с Юпитером. Он думает, что высокие каблуки — это удобно. Он явно не тот человек, на чье суждение следовало бы полагаться, принимая серьезные жизненные решения.

— Ты не так уж неправа. — Лицо Пенна казалось ему самому застывшим в гримасе, которая, как он надеялся, демонстрировала сдержанный оптимизм, а не маниакальную панику. Он вспомнил их первое свидание — все эти маленькие жизни назад; другой вечер, когда никак не мог успокоить свое несущееся вскачь сердце или сделать такое выражение лица, какое хотелось. Если бы сейчас получилось хоть на йоту так же хорошо, как тогда, все было бы нормально. Пенн также хотел верить, что, поскольку тот вечер привел к настолько славному итогу, возможно, они в безопасности, возможно, ничто не пойдет настолько наперекосяк. Но, может быть, совсем наоборот.

Рози ощущала лишь страх. Она глохла от голосов, завывавших в ее голове, что она сумасшедшая, раз согласилась на такое, что ее суждению никак нельзя доверять. И среди какофонии едва разбирала голос рассказчика, который довольно миролюбиво указывал на дорожную развилку перед ними. Путь справа был мощеным и тенистым, безмятежно катившимся вдоль детства, отмеченного принятием, к взрослой жизни, отмеченной взаимной любовью, внуками и радостью, в то время как левая тропинка была усыпана булыжниками, на ней свистел ветер; в обоих направлениях она карабкалась в гору и шла бог знает куда. И вот Рози на перекрестке, позволяет своему малышу слепо бежать по левой тропе (в юбочке и на каблуках) под укоряющим взглядом рассказчика.

— Просто эта дорога кажется такой трудной… — она делала глубокие вдохи, пока не почувствовала себя надутой до грани взрыва, — такая трудная жизнь! Это нелегкий путь.

— Нелегкий, — согласился Пенн, — но я не уверен, что хочу для своих детей именно легкости.

Она подняла на него взгляд.

— Это почему?

— В смысле если бы мы могли получить всё, то конечно. Если бы мы могли иметь всё, то да, я желал бы им легкой, успешной, полной веселья жизни, с хорошими друзьями, внимательными возлюбленными, кучей денег, интеллектуальной стимуляцией и красивыми видами из окон. Я желал бы им вечной красоты, заграничных путешествий и умных телепрограмм. Но если я могу получить не все, а лишь малую часть, то не уверен, что легкость входит в список пожеланий.

— Серьезно?

— Легкость — это мило, но не так хорошо, как возможность быть тем, кто ты есть, или умение постоять за то, во что ты веришь, — пояснил Пенн. — Легкость — это славно, но мне интересно, насколько часто она ведет к творческой работе, партнерству или бытию.

— Легкость, возможно, вычеркивает наличие детей, — признала Рози.

— Наличие детей, помощь людям, художественное творчество, изобретение чего угодно, лидерство, решение мировых проблем, преодоление собственных. Не знаю. Мало что из того, что я ценю в нашей жизни, отличается легкостью. И мало что из нее я обменял бы на легкость, мне так кажется.

— Но это страшно, — прошептала она. — Если бы это было правильно, разве мы бы этого не знали?

— Вспомни последний раз, когда что-то беспокоило одного из детей, или он вел себя странно, или не спал, или не справлялся с математикой, или не делился по-доброму во время игр, — и мы знали почему.

— Знали почему? — переспросила Рози.

— Знали почему. Абсолютно точно знали, что именно не так, и что следует сделать, чтобы это исправить, и как это сделать.

— Как родители?

— Как родители.

— Никогда?

— Никогда, — согласился Пенн. — Ни одного раза. Ни разочка. Этого никогда не знаешь. Только догадываешься. Вот так всегда и бывает. Приходится принимать огромные решения за ребенка, этого крохотного человечка, чьи судьба и будущее целиком в твоих руках. Который верит: ты знаешь, что хорошо и правильно, а потом ищешь способы заставить это случиться. Информации никогда не бывает достаточно. Невозможно прозревать будущее. Если ты напортачил, если со своей неполной, противоречивой информацией попал впросак, на кону стоит не меньшее, чем все будущее и счастье твоего ребенка. Это невыносимо. От этого сердце разрывается. Это сводит с ума. Но альтернативы нет.

— Наверняка есть, — не согласилась она.

— Какая?

— Контроль рождаемости.

— Кажется, поезд уже ушел.

— Значит, в связи с тем, что на следующей неделе мы собираемся отправить нашего сына в школу в образе девочки-феи, ты собираешься утешать меня тем, что это метод тыка в действии?

Пенн пожал плечами:

— Стоит попробовать.

— Хорошо бы чуточку больше уверенности.

— Тогда следовало завести собаку.

— Мы и завели собаку.

— Вместо детей.

— С Новым годом! — Она потянулась через стол поцеловать его.

— Сейчас только четверть десятого, — возразил он, но ответил на поцелуй.

Три дня спустя, вечером перед началом занятий в школе, у Пенна был полный комплект слушателей для сказки на ночь. В последнее время все чаще и чаще это были только Клод, Ригель и Орион, но в этот вечер волновались все — тревожность так же заразна, как любая болячка из тех, что Рози встречала в отделении неотложной помощи, — и когда Пенн открыл дверь в комнату Клода, то обнаружил пятерых мальчиков, от пяти до тринадцати лет, скучившихся на маленькой односпальной кровати.

С тех пор как к Грюмвальду присоединилась принцесса ночных фей по имени Стефани, Клод и близнецы убедительно возражали против концепции укладывания как спокойного, мирного расслабления перед сном. Теперь оно скорее напоминало заседание палаты общин. Ригель и Орион хотели слушать только про Грюмвальда; Клод — только про принцессу Стефани. К счастью, они решили работать вместе и помогать друг другу. Не Клод и близнецы. Грюмвальд и Стефани.

— Она не могла на самом деле помочь ему быть принцем, — объяснял Пенн притихшему выводку. — Она ничего не могла сделать, чтобы уменьшить количество всех этих разрезаний ленточек, целований младенцев и посредничеств в крестьянских спорах, без чего не обходится такая работа. Она не могла упростить любовный треугольник студенческого самоуправления — секретарь просто не понял бы причины. Но алгебра второй ступени? Вот с этим она могла кое-что сделать. Стефани сама не очень-то ладила с цифрами, поскольку была волшебным существом, а волшебный народец не нуждается в математике. Однако она подумала, что эта хитрость — волшебство — может сработать и для Грюмвальда. Инструментарий у нее был обширный, хотя, увы, единственным способом понять, что подходит для любой конкретной задачи, был метод проб и ошибок. Он получил три с минусом за тест, перед которым целовал лягушку, — Стефани ему дала. Получил четверку с минусом за тест, во время которого держал в кармане глаз тритона, и это было лучше, но четверка с минусом, на взгляд отца-короля, все еще была недостойна принца. Он не смог решить даже половину задач в домашнем задании, которое выполнял, потирая лампу, волшебную, по мнению помощницы. Плача на могилке якобы феи-крестной, она указала ему на слова «пожалуйста, увидь меня» на листе с рабочей таблицей мнимых чисел (у Стефани появился вопрос: если они мнимые, то кому они нужны, но ответ на него, к сожалению, был — Грюмвальдовскому учителю алгебры). В итоге сработало то, о чем ей следовало догадаться с самого начала: волшебные палочки хороши практически для любой надобности. Грюмвальд обрадовался. Теперь он мог вернуться в команду «Матлетов».

А вот ему оказалось труднее выручать ее. Когда Стефани занималась звездами, он спал. Не имея крыльев, не мог никуда лететь. Однако в итоге то, что он смог дать ей, оказалось лучше волшебных палочек, заколдованных лягушек и чудесных ламп. Лучше и волшебнее. Тем, что он дал ей, были моральная поддержка и безусловная любовь. Он пообещал всегда заботиться о ней, даже в те моменты, когда небо оказывалось слишком широким и ночь оставалась темной, потому что Стефани не могла зажечь все-все звезды. Он будет освещать ей путь, обещал Грюмвальд. И когда бы она ни вернулась на землю, обещал Грюмвальд, он будет там ждать ее.

Ру посмотрел в глаза отцу:

— Как это банально, папа!

— Ага, вот почему лучше, когда в сказке есть только принц. — Орион скатился на пол. — Принцессы такие банальные!

— Это же не Стефани расчувствовалась! — Клод встал на постели, уперев кулачки в обтянутые ночной рубашкой бедра. — А Грюмвальд. Стефани со своими гаджетами была крута, как Джеймс Бонд!

— У Джеймса Бонда нет ничего общего с принцессой Стефани, — возразил Ригель. — Джеймс Бонд ни за что не стал бы использовать волшебную палочку для решения алгебры.

— Алгебры второй ступени, — уточнил Пенн.

Но после того, как остальные разошлись, Клод снова уселся, потом перебрался по кровати к Пенну и крепко обнял его.

— Я понял, папочка.

— Понял что?

— Ты всегда будешь любить и поддерживать меня, что бы ни случилось. Даже если завтра все будет плохо, ты будешь ждать меня дома.

— Ошибаешься, — ответил Пенн. — Я буду ждать тебя на детской площадке у школы.

Ночью все спали скверно, поэтому к завтраку выползли сонные. Рози раздумывала: если налить всем кофе, это будет педагогично или нет? Клод спустился на первый этаж, может быть, чуточку бледный, в коричневой джинсовой юбочке, коричневых колготках, розовом свитере и мягких туфлях. На его все еще очень коротких волосах были розовые заколки. Крылышки топорщились на спине, как слюдяные, выгнутые и дерзкие, и он не желал снимать их, даже если это означало, что завтракать придется стоя. Он поклевал только корочки от пары тостов, а серединки отдал Ригелю. Рози не могла убедить его поесть, не съев что-то сама, а об этом она и думать не могла.

Ей хотелось пойти в школу вместе с ним. Хотелось надеть мафиозную куртку и сесть в конце класса с битой в руках, давая окружающим понять, что с ними случится, если они будут цепляться к ее ребенку. Хотелось войти в класс и произнести речь, которая снова и снова прокручивалась в мыслях. Пусть остальные из вас — гендерно-конформные дети, сказала бы она, но вы и близко не такие умные, веселые или интересные, как Клод. Так скажите-ка мне, кто лучше: великолепный, динамичный мальчик в юбке — или утомительный нытик с сопливым носом, которому нечем похвастаться, кроме послушания? Вместо этого (и, возможно, к счастью) пришлось ехать на работу.

А вот Пенн пошел с младшим. Это было еще одно желание, высказанное Клодом, когда ему задали вопрос, чего он хочет. Да, он хотел, чтобы отец пришел в детский сад в этот день — при условии, что он сядет сзади, ничего не будет говорить и уйдет во время обеда. Это Пенн и сделал. Он сидел на невероятно миниатюрном стульчике, с коленями выше ушей, с сердцем в глотке, и потел. На улице было минус шестнадцать.

— Добро пожаловать, мальчики и девочки! Как прошли каникулы? — с энтузиазмом возгласила мисс Эпплтон, не дожидаясь ничьего ответа. — Я так рада видеть ваши улыбающиеся лица! Надеюсь, все хорошо повеселились, и надеюсь, вы вернулись в школу, готовые учиться. Нас ждет столько замечательных заданий и лакомств! Кстати, я знаю, что многое случилось с некоторыми, пока нас здесь не было. Сюзан потеряла первый зуб. Дэвис ездил с бабушкой и дедушкой в Нью-Йорк. Кэрри подстриглась. А Клод будет девочкой-феей! Нам столько предстоит узнать друг о друге, мальчики и девочки!

Все принялись оглядываться на Сюзан, Кэрри и Клода. (Неделя на Манхэттене, даже по мнению детсадовцев, вряд ли могла как-то особенно интересно сказаться на внешности.) Сюзан оттянула нижнюю губу и выставила вперед челюсть, как обезьянка, потом для доходчивости просунула язык в дырку, на месте которой прежде был выпавший зуб. Кэрри прикоснулась к затылку, где раньше был хвостик. Клод слабо улыбнулся, упершись взглядом в ноги. Дети заерзали.

— У кого-нибудь есть вопросы? Я бы с удовольствием услышала их от мальчиков и девочек с вежливо поднятыми руками, которые тихонько сидят на своих задних кармашках.

Руки подняли все, кроме Клода.

— Ну-ка, ну-ка, — проговорила мисс Эпплтон. — Вот Мэрибет вежливо поднимает руку.

— А фея приходила? — выпалила девочка, и Пенну потребовалась пара секунд, чтобы сообразить, что вопрос относился к зубу Сюзан, а не к Клодовым крылышкам.

— Ага! — расплылась в щербатой улыбке Сюзан. — Оставила два доллара и книжку комиксов!

— О-о-о! — одобрительно прогудели детсадовцы.

— Следующий вопрос, — подбодрила мисс Эпплтон. — Джейсон?

Тот повернулся к Клоду:

— А колготки щекочутся? Выглядят так, будто щекочутся.

Клод вспыхнул и помотал головой.

— Очень хорошо, — сказала мисс Эпплтон. — Кто следующий? Элисон?

— А у Клода будут длинные волосы?

— Не знаю, золотко. Давай спросим его самого. Клод, ты планируешь отрастить волосы такие же длинные, как у Элисон? Или будешь отращивать средней длины, как у Кэрри и Джош? Или оставишь их короткими, как сейчас?

— Не знаю, — ответил Клод своим туфлям почти шепотом.

— Что ж, нам просто придется подождать и посмотреть, — сказала мисс Эпплтон. — У нас есть время для еще одного вопроса. Элина?

— А ты видел статую Свободы? — спросила та Дэвиса.

— Нет, — ответил тот.

Мисс Эпплтон хлопнула в ладоши.

— Мальчики и девочки, вы задали хорошие вопросы, и вы задавали их мило и спокойно, поэтому я кладу жетончик-печенье в нашу банку, чтобы помочь нам заработать собственную вечеринку с печеньем. А теперь найдем своих математических партнеров для математических занятий. Голубой столик, можете встать и взять свои математические наборы…

На этом все кончилось. Никто не смотрел косо на Клода. Никто не шептал гадости. Коричневая джинсовая юбка и крылышки были не более и не менее интересны, чем поездка в Нью-Йорк, или новая стрижка, или, конечно же, самый обычный потерянный зуб (в обстановке детского сада они вообще теряются с той же частотой, что и туристы). Малыши были, благослови их Боже, слишком заняты собой, чтобы принимать участие в кризисе идентичности Клода. И были слишком пятилетними, чтобы придавать значение кому-то, кроме самих себя.

Когда все строились, чтобы идти на обед, Клод прошел мимо мини-стульчика Пенна и шепнул:

— Теперь можешь идти домой, папа.

— Ты в порядке, малыш?

— Ага.

— Ты уверен?

— Ага.

— Я горжусь тобой, Клод.

— Я тоже тобой горжусь, папа.

На следующее утро малыш спросил за завтраком:

— Сколько времени потребуется, чтобы отрастить волосы до попы?

А Ригель уточнил:

— Сколько времени уйдет, чтобы отрастить волосы на попе?

А Орион зачастил:

— Волосатая попа, волосатая попа!

На Клоде был фиолетовый вельветовый джемпер поверх колготок в радужную полоску. И он снял крылышки.

Права на именование

Детсадовцев так просто не смутить. С точки зрения пятилетних детей, на свете мало что постоянно. Мало такого, что не меняется. Однажды странные загогулины в книжках преобразуются в слова. Однажды из твоего рта начинают выпадать его куски — на самом деле. Однажды самое любимое существо превращается в жалкую мягкую игрушку, и впервые в жизни ты не прочь оставить его дома. Однажды, как по волшебству, ты — р-раз! — и научился держать равновесие на двух колесах. То, что вчера ты мог быть мальчиком, а завтра стал девочкой, не выбивалось из сферы возможного.

Но у детей постарше возникали вопросы, и они не всегда задавали их по-доброму. На переменке на детской площадке третьеклассники требовательно спрашивали: «Почему ты носишь платье?» Восьмилетки тыкали в сторону Клода пальцами в столовой и завывали «ма-а-альчик-де-е-евочка, ма-а-альчик-де-е-евочка!», как полицейские сирены. Одноклассники Ориона и Ригеля из пятого класса говорили близнецам: «Ваш гейский младший братец такой гей!» И когда Клод пытался прыгать через скакалку, забраться на «лазалки» или горку, на него обрушивалась постоянная лавина вопросов: «Ты мальчик или девочка? Ты мальчик или девочка? Ты мальчик или девочка?» — от детей, которые были старше, и больше, и сильнее. Поскольку ответа он не знал, то ничего и не говорил. А поскольку он ничего не говорил, те продолжали спрашивать.

Клод решил, что все равно слишком холодно, чтобы на переменках выходить на улицу, и проводил их в одиночестве в библиотеке. А обедал, поставив сумку на колени, в туалете. Но, несколько раз застав его за этим занятием, медсестра сказала, что ее туалет только для пользования им как туалетом, а не столовой. Поэтому Клод вернулся в туалет для мальчиков.

Мисс Эпплтон однажды задержала его в классе на перемене, чтобы спросить:

— В какой ты идешь туалет?

— Я не иду в туалет, — ответил Клод. — Я иду в библиотеку.

Она глубоко вдохнула:

— Когда ты ходишь в туалет, то куда?

— Туда, куда я всегда хожу в туалет.

— В туалет для мальчиков?

Клод кивнул. Он догадывался, что сделал что-то не то; просто не знал, что именно.

— Почему ты пользуешься туалетом для мальчиков?

— Потому что я мальчик.

Она еще раз глубоко вдохнула:

— Тогда почему ты ходишь в платье?

Клод растерялся. Они ведь это уже проходили.

— Мне нравится носить платье.

— Маленькие мальчики не носят платьев. — Мисс Эпплтон пыталась сохранить обычное терпение. — Платья носят маленькие девочки. Если ты маленький мальчик, ты не можешь носить платье. Если ты маленькая девочка, ты должен пользоваться туалетом медсестры.

— Но маленькие девочки пользуются туалетом для девочек, — возразил Клод.

— Но ты не маленькая девочка, — процедила сквозь зубы мисс Эпплтон.

В конце дня позвонила Виктория Ревелс.

— Мы рады обращаться с вашим ребенком как с девочкой, если он себя таковой полагает… — начала она.

— Не рады, — поправил Пенн. — Обязаны по закону.

— И то, и другое, — не согласилась миз Ревелс. — Но это не должно быть просто капризом.

— В смысле?

— В смысле если он считает себя девочкой, у него гендерная дисфория и мы примем надлежащие меры. Если Клод просто хочет носить платье, он подрывает дисциплину и должен начать носить нормальную одежду.

— Не уверен, что Клод, я или даже вы понимаем различие, которое вы проводите сейчас, — сказал Пенн.

— Это создает путаницу, — сказала окружной представитель, — для мисс Эпплтон, и для детей, и также, что очевидно, для самого Клода. Никто не знает, что делать с ребенком. Как говорить — он или она? Вставать ему в строй с мальчиками или с девочками? Почему у него до сих пор короткие волосы? Почему он не сменил имя?

— А что, в классе нет девочек с короткими волосами? — осведомился Пенн. — В классе нет девочек, которые ходят в брюках?

— Это я к тому, — продолжила миз Ревелс, — что мы можем обращаться с вашим ребенком как с мальчиком. Или как с девочкой. Но мы не можем обращаться с ним… ну… я даже не знаю, кто это еще может быть.

— Возможно, в том-то и проблема. — Пенн выходил в интернет. Он читал и искал информацию, постепенно становясь экспертом в этом вопросе. — Он может быть и тем, и другим. Он может не быть ни тем ни другим. Он может быть мальчиком в платье или девочкой с пенисом. Он может какое-то время быть одним, а потом другой. Он может быть гендерно-вариативным. Он может быть гендеквиром…

— Нет, в детском саду не может, — перебила она. — Он не может быть всем вышеперечисленным в детском саду и не может не быть ничем из вышеперечисленного в детском саду. Там ребенок может быть либо «он», либо «она», либо мальчиком, либо девочкой. Детские сады не рассчитаны на неопределенность.

— А, возможно, следовало бы, — возразил Пенн. — Мир — такое неопределенное место.

— Не для пятилетнего ребенка. Для пятилетнего ребенка мир очень черно-белый. Справедливый или несправедливый. Веселье или пытка. Не существует отвратительного печенья. Не существует вкусных овощей.

— Но они существуют, — не согласился Пенн, — даже для пятилетних. Клод ненавидит печенье с кокосом. И обожает брокколи. У него действительно есть пенис, и ему действительно нужно носить платье. Пожалуй, было бы проще, если бы это была неправда, но это правда. Для всех детей. Наверняка некоторые маленькие девочки из его класса играют после школы в футбол, и наверняка некоторые мальчики играют в классики. Это хорошо, а не плохо.

— Может, это и хорошо, — сказала миз Ревелс, — но, хорошо это или плохо, мы не можем под это подстраиваться. Ему нужно принять решение, так или иначе. Ему нужно… простите меня, но пусть либо опорожняется, либо слезет с унитаза.

— В кабинете медсестры, — подсказал Пенн.

— В кабинете медсестры, — подтвердила Виктория Ревелс.

Пенн хотел позвонить Дуайту Хармону и закатить скандал. Это на них лежала обязанность позаботиться, чтобы его ребенка не травили и не придирались к нему. И пусть не смеют давить на Клода, чтобы тот заявил свою гендерную-или-какую-там-еще идентичность, только потому что тогда чиновникам округа будет легче упоминать о нем в третьем лице. Рози же хотела подать Клоду пример другого подхода — стряхивать оскорбления, как собачью шерсть, и посмеиваться с саркастическим, но мудрым юмором над незадачливыми чиновниками. Рози, как и большинство родителей, усвоила этот подход после рождения второго ребенка. Когда Ру падал на детской площадке, она подлетала и квохтала над ним: «Ты в порядке? Покажи маме, где болит! О, мой бедненький малыш!» И он плакал так, словно у него разрывалось сердце. К появлению Бена она научилась оставаться на месте и говорить: «С тобой все хорошо». И с ним все было хорошо.

— Если не будем раздувать из этого большое событие, он и не подумает, что это большое событие, — говорила Рози.

— Но это большое событие, — возражал Пенн.

Однако, как обычно, пока они пытались проложить приемлемый курс, Клод прокладывал собственный. За ужином он объявил, что меняет имя и теперь будет называться Какао Шинель.

— Какао Шинель? — не понял Бен.

— Это как одежда цвета шоколада, — пояснил Клод.

— Ты имеешь в виду Коко Шанель.

— Что такое Шанель?

— Ее фамилия. Она создавала духи.

— Шоколадные? — уточнил Клод.

— Может быть. — Бен пожал плечами. Он не так уж много знал о духах. Зато знал, что его младшему брату никак нельзя называться Какао Шинель. Или Коко Шанель.

— Ты можешь быть просто Клодом, — сказал Пенн. — Тебе трудно живется с мисс Эпплтон?

— Нет.

— Они не могут заставить тебя сменить имя. Ты можешь оставить собственное и все равно ходить в том, в чем хочешь.

— Я хочу его поменять. Мне не нравится Клод.

— Мне тоже! Я хочу сменить имя. Орион — это название звезды, а не имя для мальчика.

— Орион — это название созвездия, а не звезды, — поправил Бен.

— Хорошо тебе, — вздохнул Ру. — У тебя нормальное имя.

— Ру — нормальное имя, — не согласился Бен.

— Ага, для кенгуру! — вставил Ригель.

— Давайте купим кенгуру! — предложил Орион.

— Мы не будем покупать кенгуру, — ответила Рози.

— Я сменю имя на Кенгуру, — заявил Орион. — Вот так я хочу называться отныне и впредь. Кенгуру Уолш-Адамс.

— У тебя-то, по крайней мере, целое созвездие, — пожаловался Ригель. — А у меня только нога.

— Моя нога, — с гордостью уточнил Орион.

— Твоя нога, — мрачно согласился брат.

— Никто не будет менять имя, — сказала Рози. — Имена — не то, что вы даете сами себе. Имена — это то, что вы получаете от родителей. Клод, если хочешь девчачье имя, можешь быть Клодией. У всех остальных остаются те имена, которые я им дала.

— Почему? — Ру снимал языком с ножа последние крошки индейки.

— Потому что дети не умеют принимать решения, — сказал Пенн.

— Вы позволяете Клоду быть девочкой, — не согласился Ру, — что намного хуже, чем позволить Ориону называться Кенгуру.

— Ру! — воскликнули вместе Рози и Пенн.

— Я не хочу быть Клодией. Клодия слишком похожа на Клода.

— Ты можешь быть Не-Клодом, — предложил Бен. — Отсутствием Клода. Корнем квадратным из минус Клода. Клодом-Черной-Дырой.

— Клод-Черная-Дыра, Клод-Черная-Дыра, Клод-Черная-Дыра! — подхватил Орион.

— Все вон отсюда, — сказала Рози. Ей легче было в одиночку мыть посуду следующие полтора часа — именно столько времени отнимало это занятие, — чем слушать семейство еще хотя бы минуту. И тут же осознала, что тем самым дает им понять: если они будут достаточно сильно ее доставать, она возьмет на себя все скучные домашние обязанности. Когда-нибудь об этом придется пожалеть, но в данный момент она не могла вообразить большей роскоши, чем перемыть посуду после ужина всемером — в одиночестве.

Пенн остался помогать и не произносил ни слова. Она была благодарна за помощь. И еще более за молчание. Рози была по локоть в мыльной пене, весь передник промок от мыльной воды, и тут Ру спустился вниз и продолжил дуться за уже убранным обеденным столом.

— Он хочет, чтобы его звали Коко Шанель, — угрюмо проговорил он. — Неужели это вас не беспокоит?

Рози только сделала напор воды сильнее, зато Пенн повесил полотенце и подсел к старшему сыну.

— Ему нравится шоколад. Подумаешь — большое дело!

— Это и есть большое дело, — возразил Ру. — Вы все время притворяетесь, что это не так, но это так. А как же его… ну, ты понимаешь.

— Пенис?

— Ага.

— Об этом мы пока не будем беспокоиться. Может, это просто период такой. Может, он пройдет.

— Но, если он пройдет, зачем вы его поощряете?

— Как это мы его поощряем?

— Вы позволяете ему носить девчачью одежду, играться с девчачьими игрушками и отращивать волосы.

— Верно, мы позволяем ему, а не поощряем его.

— Так скажите «нет».

— Возможно, ты уже заметил, — сказал Пенн, — что в нашей семье не так заведено. Когда можем, мы говорим «да». Всем вам. Но если мы говорим «нет», лучше бы вам поверить, что это серьезное «нет». Мы говорим «нет», когда вы хотите сделать что-то такое, что может вам навредить. В противном случае мы в основном говорим «да».

— Это может навредить ему.

— Может. Но в данный момент это, похоже, лучше альтернативы. В данный момент это кажется тем, что, как он думает, ему нужно.

— Но ты сам сказал, что дети не умеют принимать решения.

— Когда я такое сказал?

— За ужином. Ты сказал, что дети не могут переименовывать себя, потому что они не умеют принимать решения. Но если дети так плохо умеют принимать решения, почему вы позволяете Клоду решить быть тем, кем он не является?

— Потому что — а вдруг он как раз этим и является? — ответил вопросом Пенн.

В тот вечер после чистки зубов, сказки и выключения света, после того как мальчики уснули, а посуда была домыта, вытерта и убрана, домашние задания проверены, рюкзаки уложены и обеды собраны, после того как Рози и Пенн легли в собственную постель и выключили свет, дверь спальни скрипнула, открываясь, и голос в темноте прошептал:

— Я выбрал новое имя.

Рози откинула одеяло и перекатилась ближе к Пенну, чтобы Клод мог залезть на кровать рядом. Он положил голову ей на плечо и, казалось, тут же уснул.

— Клод?

— М-м-м?

— Твое новое имя.

— Ага…

— Какое?

— Поппи, — проговорил он. — Я хочу, чтобы оно было моим новым именем.

— Поппи? — прошептала Рози.

— Карми говорит, что евреи дают своим детям имена в честь умерших людей, которых любили. Я никогда не встречался с Поппи, но все равно ее люблю.

— Правда? — удивилась Рози.

— Ага. Потому что ей нравились куклы. И потому что она была твоей любимицей. Мне нравятся куклы. И я хочу быть твоей любимицей.

— Ты и так мой любимец, — она потерлась носом о его шею.

— Как думаешь, Поппи — хорошее имя?

— Я думаю, Поппи — превосходное имя.

Толчок

Как и многим вещам на этом свете, этой требовалось лишь название, чтобы стать реальной. Имя и отросшие волосы. Мистер Тонго говорил, что многие родители детей, подобных Клоду, шли в суд, чтобы изменить свидетельства о рождении и заверить документы; что многие дети, подобные Поппи, меняли школы, чтобы иметь возможность начать все заново там, где никто не знал, кем они были, и вместо этого быть теми, кем они на самом деле являлись. Все это казалось Рози излишне радикальным, потому что в этом возрасте, насколько она понимала, решающим фактором были волосы. Дети с короткими волосами были мальчиками; дети с длинными — девочками. Ребенок, снабженный пенисом, но желающий быть девочкой, должен был всего лишь назвать себя в честь покойной тетки и отрастить волосы, чтобы трансформация совершилась. По ее расчетам, оставалось три, может быть, четыре сантиметра — и волосы Клода отрастут настолько, чтобы закрыть уши, после чего она потеряет его, возможно, навсегда. Наконец-то у нее будет Поппи, о которой она всегда мечтала. Рози просто не была к этому готова — пока.

На них пялились в ресторанах, однако на их столик, накрытый на семерых, пялились всегда. Но на нее и Клода, когда они шли по делам только вдвоем, смотрели во все глаза и в торговом центре, и в продуктовом магазине, и в библиотеке, и это было ново. В те первые дни, с еще не отросшими волосами Клод по-прежнему смотрелся мальчиком в платье. Некоторые покупатели улыбались Рози с восхищением, а может, с жалостью, а может, просто с сочувствием. (Ну и что, что у них самих не было маленького сына, который хотел быть девочкой; они тоже были родителями, а это всегда что-то да значит.) Однако многие хмурились с неприкрытым неодобрением. Некоторые говорили Поппи: «Как-то ты странно выглядишь, нет?» или «Какое красивенькое платьице!» Или — с чувством — Рози: «Какой чудесный ребенок!» А другие, проходя мимо, громко переговаривались между собой: «Это кто был, мальчик или девочка?», или «И как можно позволять подобное ребенку?», или «Таких мамаш стрелять надо».

Однако к апрелю Клода больше не было, и Поппи, отрастив наконец волосы ниже ушей, так что получилась короткая, но несомненная стрижка «пикси», взяла верх. Его автопортреты стали сольными: только Поппи, а не вся семья, Поппи в золотом бальном платье, Поппи в фиолетовой короне с фиолетовым супергеройским плащом в тон, Поппи в шлепанцах, штанах для йоги и спортивном лифчике, сидящая в позе лотоса, просветленно улыбающаяся со страницы. Каждое утро он спускался к завтраку, весь кипя энергией, начиная улыбаться еще до того, как ноги добегали до кухни, смеясь с братьями, просто летая, — и только тогда родители осознали, насколько угрюмыми были те утра, когда необходимость переодеться из платья для завтрака в садовскую одежду нависала дамокловым мечом над тарелкой младшего сына. Он пользовался медсестринским туалетом; готовил себе — и братьям — сэндвичи с урбечем из подсолнечника, и этого оказалось достаточно, чтобы завоевать безмерную любовь мисс Эпплтон.

Рози и Пенн приспосабливались медленнее. Говорят, труднее всего жить без того, что, казалось, невозможно потерять. Рози всегда думала, что это высказывание относится к постапокалиптическим сценариям, где то, без чего приходится жить, — электричество, вода или вай-фай, но на самом деле проблема была глубже. Пенну вспоминались малыши-французы, чья семья арендовала дом по соседству в то лето, когда ему было шестнадцать. Его ужасно раздражало, что они говорили по-французски не в пример лучше, чем он сам. А еще то, что они без малейших усилий вспоминали, какие существительные были мужского рода, а какие женского, в то время как он сам этого не помнил, хоть и потратил тысячу часов на занятия, а они пока не умели даже сами ходить на горшок. Теперь такой стала вся его жизнь. Иногда он называл Поппи «он», а иногда «она». Иногда называл Ру, Бена, Ригеля или Ориона «он», а иногда «она». Иногда называл Ру Беном (путая детей) или Руфусом (путая имена) или гРу-бияном (это было вообще никакое не имя, хотя все чаще соответствовало реальности). Иногда называл Рози «он». Однажды в рассеянности представил ее на вечеринке как своего мужа. Почтальона называл «она». Парня, который чинил тормоза семейной машины, называл «она». Журнал «она», а газету — «он». Кажется, ни Клод, ни Поппи не возражали против того или другого, но Пенну казалось, что из его мозга изъяли нечто важное. Та функция, которую получаешь бесплатно, выбиравшая подходящее местоимение, когда нужно кого-то назвать или позвать, была необратимо отключена, и внезапно родной язык стал казаться иностранным.

На весенние каникулы они все вместе поехали в Финикс. Поппи с бабушкой направились в торговый центр, вместе ели крендели с корицей в фудкорте и бросали монетки в фонтан, загадывая желания. Он пожелал, чтобы все всегда оставалось точно таким, как сейчас, потому что внезапно впервые в жизни — его самого и его семейства — все дети возжелали быть его друзьями. Стеснительный, совершенно одинокий Клод был вытеснен смешливой, общительной Поппи, которая на скопленные карманные деньги купила календарь с феями и записывала в него все предложения «вместе поиграть».

Рози этот календарь ненавидела. Пенн — обожал. Для Пенна он символизировал триумф, трудности, преодоленные и воплощенные. Пусть переход к Поппи от Клода и был трудным и чреватым последствиями, но вот же Поппи — любимый, окруженный друзьями, больше не исчезающий со страницы. Пенн считал этот календарь честно заработанным трофеем. С точки же зрения Рози, он отражал людскую приторность, угодливость, в общем, совершеннейшее дерьмо и клеймо «странного Поппи». Иметь статус, предупреждала она Пенна, — не то же самое, что иметь настоящих друзей. Может, родители просто подбивали детей приглашать Поппи к себе, чтобы был повод посплетничать с друзьями или устроить большое шоу из своего свободомыслия и толерантности. Может, дети хотели играть с Поппи, потому что им было любопытно, а не потому что он им нравился. А что делать с приглашениями на игры с ночевкой? Что они будут делать, когда дети перестанут быть милыми маленькими детсадовцами и начнут превращаться во взвинченных гормонами, зловредных, жестокосердных, нетерпимых, закидывающихся «колесами», размахивающих пистолетами тинейджеров?

— Размахивающих пистолетами? — переспросил Пенн.

— Или еще чем-нибудь, — отмахнулась Рози.

— Думаю, ты преждевременно беспокоишься.

— Если беспокоишься о чем-то до того, как это стало проблемой, — ответила Рози, — это не беспокойство. Это осмотрительность.

У маленьких девочек, которые приглашали к себе Поппи, были розовые комнатки, и розовые конструкторы LEGO, и розовые одеяла поверх розовых простыней на розовых кроватках. У них были сундуки — настоящие! — полные балетных пачек, и туфелек на каблуках, и вечерних нарядов. И мягкие игрушки, которые тоже были разодеты в пачки, туфельки на каблуках и вечерние наряды. И куклы Барби, и одежки для кукол Барби, и украшения, и лак для ногтей, и феечки, и куклы-младенцы. Они любили рисовать и обмениваться наклейками. Им нравилось сажать плюшевых зверюшек в колясочки, поить их из бутылочек и гулять с ними по кварталу. Нравилось устраивать распродажи лимонада. Нравилось гоняться друг за другом по дому, но в пачках и в туфельках, и, под конец поймав друг друга, они только обнимались, и хихикали, и смеялись, вместо того чтобы устраивать разборки насчет того, кто кому проиграл и кто кому должен пукнуть в нос. Поппи просто не представлял, почему все на свете до сих пор не захотели быть девочками.

У Рози начал появляться тот же вопрос. Она привыкла забирать детей из гостей с синяками на локтях и ссадинами на щиколотках, в рваных штанах, с отчетами о разбитых вещах и пограничном поведении. Но не привыкла, что младшенького зовут в гости, не говоря о том, чтобы он возвращался, светясь улыбкой, пропитанной тихой, почти интимной радостью. Другие мамочки прямо-таки расцветали навстречу Рози.

— Она такая хорошая девочка!

— Кто? — не поняла Рози, когда это случилось впервые.

— Пусть приходит к нам в любое время. Она так хорошо воспитана.

Или мамочки брали ее за локоток и говорили: «Вы такая храбрая!» или «Вы такая хорошая мать! Вы так хорошо со всем справляетесь». Рози ценила поддержку, но не была уверена, что воспитание детей следует классифицировать как храбрость (а может, наоборот, именно ею оно всегда и было), потому что выбора-то, по сути, не существует. Но даже если бы был, она все равно получила желаемое. Волосы у Поппи все еще оставались короткими, но не настолько, чтобы Рози не могла заплетать каждое утро две маленькие косички, по одной с каждой стороны, которые Поппи с удовольствием заправлял за уши.

Иногда совместные игры проходили не так хорошо. Рози и Пенн вели «черный список» детей, с которыми Поппи больше не мог играть. В одном случае они с другой маленькой девочкой играли в принцесс, и папа девочки отпустил грязную шутку о трансвеститах. То семейство было внесено в список. Одна мама каждый раз во время встреч на детской площадке после уроков засыпала Рози вопросами о процессе физического превращения Клода в Поппи, которые Пенн пытался оправдать тем, что она, мол, так демонстрирует интерес, но Рози видела в них то, чем они были: бесстыдную пронырливость. Еще одна семья отправилась в тот же список, когда Пенн пришел забрать Поппи, и хозяева дома, объединив усилия, принялись вежливо объяснять ему, что Бог не совершает ошибок, и, поскольку сам Бог даровал Поппи пенис, они с Рози препятствуют плану Божьему. «И это… плохо?» — догадался Пенн. И также догадался, что, если это семейство ведет собственный «черный список», то его фамилия только что была в него внесена.

Рози старалась не давать всему этому вывести ее из себя. У нее было слишком много дел, чтобы беспокоиться еще и о невежестве родителей друзей ее ребенка. Заниматься их просвещением не было ее задачей — она заключалась в воспитании собственного ребенка, всех своих детей. И работать, чтобы всех кормить. Как они с Пенном не уставали повторять Поппи, не обязательно любить всех. Найди тех, кто весел, умен и неопасен, — и держись их.

Этот подход отлично работал — до истории с Никки Калькутти. Никки оставался единственным другом Клода «с той поры» и, казалось, был несколько озадачен, чуть-чуть даже расстроен переменой. Никки был тихим ребенком; вероятно, это-то в нем Клоду и нравилось. Бесхитростный. Не дрался и не гонялся за другими. Не старался «брать горлом». В основном мальчики играли бок о бок, как малыши, и это устраивало обоих. «С той поры» Никки пришел к ним домой один раз, чтобы поиграть с Поппи, и шепнул Ригелю:

— Я никогда раньше не приходил играть к девочке.

На что Ригель ответил:

— О, это здорово! У них в комнатах пахнет гораздо лучше.

Но, похоже, Никки это не успокоило.

— Может, он воспринимает это на свой счет, — предположил Пенн.

— Типа, Клод, становясь Поппи, подрывает мужественность Никки? — уточнила Рози.

— Что-то вроде того.

— Да ему пять лет!

Пусть ему и было пять, но оказалось, это не слишком мало, чтобы чувствовать себя оскорбленным или напуганным. Это вообще оказалось не слишком мало для каких угодно грехов. Рози и Пенн знали маму Никки. После того как Клод объявил себя Поппи, она написала Рози с надеждой, что мальчики останутся друзьями. Спрашивала, может ли чем-нибудь помочь. Обещала мороженое с перечной мятой — его любили как Клод, так и Поппи, — если та придет поиграть. Рози привезла сына к ним, постояла в дверях пару минут, поболтала с Синди Калькутти и направилась в художественный салон. Она была там, покупая все необходимое для какого-то проекта Ориона, связанного с летучими мышами, когда зазвонил телефон. Поппи рыдал слишком сильно и не смог рассказать, что случилось. Рози была уже в машине, на полпути к дому Никки, прежде чем тот сумел выдавить дрожащее:

— Мама! Ты приедешь забрать меня?

Синди Калькутти и Ник Калькутти-старший жили раздельно. Насколько понимала Рози, это было раздельное проживание типа «ни-за-что-на-свете-мы-не-будем-больше-жить-вместе», а не «давай-дадим-друг-другу-возможность-подумать-и-во-всем-разобраться». Но поскольку Рози гораздо лучше других представляла, что такое «не твое дело», то не считала нужным вмешиваться. Она знала, что Синди ходатайствует о передаче полной опеки, безупречно выполняя обязанности во время испытательного срока. Если это действительно был «день Ника-старшего», то Синди не предупредила его, кто придет поиграть к Никки-младшему. Она отправилась делать маникюр и оставила детей на бывшего мужа.

Рози была довольно близко, но Пенн еще ближе, поэтому она позвонила из машины и послала на выручку. Он оставался дома с мальчиками, и, хотя Ру и Бен были достаточно взрослыми в свои двенадцать и тринадцать лет, чтобы присматривать за чужими братьями, присмотр за собственными создавал массу проблем совершенно иного порядка. Пенн загрузил всех отпрысков в машину и остановился у дома Калькутти за считаные секунды до того, как туда же подъехала Рози. Она явно не соблюдала скоростные ограничения. И не останавливалась на светофорах.

Поппи открыл дверь раньше, чем они успели дойти до дома, и побежал, всхлипывая, навстречу. Он исчез в кружке братьев до того, как Ник-старший дошел до входной двери. Он был куда массивнее и крупнее Пенна, и ни о чем Пенн так не жалел, как о невозможности смотреть этому мужчине прямо в глаза, не задирая голову.

— Что здесь, черт возьми, произошло? — спросила Рози, поскольку Никки-младшего не было видно, а толпа ее мальчиков полностью поглотила второго ребенка, который мог ответить на вопрос.

— Ваш сынок — педрила, вот что! — отбрил Ник Калькутти-старший.

Рози развернулась на месте и пошла обратно к машине. Просто не было необходимости продолжать этот разговор. Мужчина умудрился одним коротким предложением сказать все, что ей нужно было знать. Но, когда она подошла к Поппи и взяла его на руки, тот прошептал:

— У него пистолет, — и после этого совесть никак не могла позволить оставить там Никки.

— Все в машину, — велела она и повернулась вместе с мужем лицом к Нику Калькутти-старшему.

Никки выглянул из-за ног отца:

— Папа говорит, что мне нельзя играть с педрилами, миссис Уолш. Да я и сам не хочу.

Старший сплюнул сквозь зубы.

— Что вы там делаете со своим ребенком — это ваше гребаное дело, но это мерзость, и лучше держите ее подальше от моего сына. На мой взгляд, то, что вы делаете, является насилием над детьми, и вам самое место в тюрьме, но мне-то что до этого? Мне без разницы — при условии, что будете держаться подальше. Вот это я не устаю повторять Синди. Ей нужен мужчина в доме, чтобы предотвращать такое вот дерьмо.

— Почему Поппи думает, что у вас есть пистолет? — спросил Пенн.

— Потому что он у меня есть.

— Откуда он это знает?

— Потому что я его не прячу. Две вещи, которые должны быть у настоящего мужчины: вот… — на этом слове он накрыл ладонью ширинку и двинул тазом примерно в сторону Рози, — и вот, — тут он задрал фланелевую рубашку, показав пистолет в кобуре за правым бедром.

— Вы ему угрожали? — спросил Пенн.

— Кому?

— Поппи.

— Нет тут никакого «его», приятель!

— Вы угрожали нашему ребенку? — Рози не желала отвлекаться на семантику и споры из-за местоимений. На кону стояли более важные вещи.

— Я сказал ему, что мы не играем с педрилами, не играем с девочками, не играем с мальчиками, одетыми как девочки, и он отныне не будет желанным гостем в нашем доме и вообще где угодно рядом с моим сынишкой — ни в парке, ни в школе, ни на детской площадке, нигде.

Пенна затопило одно-единственное желание: выбить из этого мужика дерьмо. То, что Пенн был создан для любви, а не для драки, похоже, не имело никакого значения. Как и то, что он в жизни ни разу не участвовал в кулачных боях. Как и то, что, вероятно, было бы не самой удачной идеей пытаться ударить кулаком по лицу, до которого он едва дотягивался, поскольку то возвышалось в нескольких сантиметрах над его собственной головой. По лицу, поддерживаемому дополнительными двадцатью килограммами веса, которых не было у Пенна. По лицу, которому обеспечивал поддержку — как он нарочито продемонстрировал — настоящий пистолет. Пенн мысленно заменил видéние залитого кровью лица Ника собственным, на которое сверху смотрит Рози. Заставил себя вообразить, как она будет выглядеть, глядя на него, истекающего кровью из огнестрельной раны в животе перед домом этого мерзавца.

Рози в отличие от него и прежде видела мужчин с пистолетами. Она подтирала за ними кровищу в отделении неотложной помощи. Лечила их, кое-как обходя наручники, которыми те были прикованы к своим каталкам. Спасала им жизнь, чтобы их можно было перевезти из больницы в тюрьму, превратить из пациентов в заключенных. Она побаивалась мужчин с пистолетами. Но не до зашуганности.

Рози опустилась на одно колено и заглянула за спину Нику Калькутти, встретившись взглядом с сыном.

— Никки, золотко, с тобой все хорошо?

— Да, а что?

— Когда вернется мама?

— Она сказала в полдвенадцатого, но ей не нравится садиться за руль, когда лак еще не высох.

— Иисусе Христе! — Теперь у Ника-старшего появился другой повод для жалоб. Если не считать трансгендера в товарищах у сына, привычка жены ездить на маникюр раздражала его больше всего на свете. Потом он снова повернулся к Пенну, которого отделяло от его широченной груди некомфортно маленькое расстояние. — Буду благодарен, если вы уберетесь ко всем чертям с моей земли.

Пенн открыл было рот, чтобы ответить, но Рози его опередила:

— Мы бы с превеликим удовольствием. Но останемся с Никки, пока Синди не вернется домой.

— Думаете, я не в состоянии позаботиться о собственном сыне? — Ник сократил расстояние между своей грудью и Пенном наполовину. — Да из ваших уст это прямо комплимент!

— Как угодно, — ответила Рози.

— Если не уберетесь к дьяволу с моей лужайки, — отозвался Ник, — я вызову копов.

— Будьте любезны, — кивнул Пенн. — Будьте так любезны, вызовите.

Ник вскинул руки и толкнул Пенна достаточно сильно, чтобы тот упал на землю. Хотя, может быть, недостаточно. Может, толчок просто застал Пенна врасплох. Может, просто не верилось, что он вдруг попал на съемки малобюджетного боевичка. Ник сократил расстояние, образовавшееся между ними, шагнув вперед. Встал между ногами Пенна и навис над ним. Рози тут же выхватила телефон, и в ту крохотулечную долю секунды, пока она набирала «девять» и «один», к дому подъехала Синди, выскочила из машины и, похоже, мгновенно смекнула, что произошло. К сожалению, ей это было не впервой.

— Синди, у него пистолет, — предупредила Рози.

— Я знаю.

Ее глаза были сосредоточены на муже, во взгляде мелькнуло что-то похожее на печаль, но страха не было и близко. И вот тогда Рози охватил гнев. Синди знала, что у ее мужа есть пистолет, и все равно оставила с ним ребенка Рози. Синди знала, что ее муж — сексист, зашоренный сукин сын, и все же уехала красить ноготки. Стремление Синди «играть красиво», чтобы убедить судью разрешить ей проводить больше времени с собственным ребенком, подвергло ребенка Рози большой опасности. Рози на миг задумалась, что сильнее — лояльность Ника-старшего к матери его сына или гнев Ника-старшего на мать его сына, и какие чувства он испытает, если Рози позаимствует у него пистолет и отстрелит Синди один из свежеокрашенных в лавандовый цвет ноготков.

Пенн поднялся с земли и отряхнулся. У Рози не осталось слов. Она развернулась, одновременно взяв Пенна за руку, и направилась обратно к машине. Потом придется вернуться за своей. Но сейчас она не могла даже представить, как сядет в машину одна, да еще за руль, учитывая, как ее трясет. Или как ее семья поедет домой отдельно, без нее. Синди тем временем повела собственное семейство в дом.

— Почему ты позволяешь нашему сыну играть с пидорами и говнюками? — услышала Рози слова Ника прямо перед тем, как дверь за ними закрылась.

В машине почти сразу же прожужжало пришедшее на телефон сообщение от Синди. В теме было одно слово: Извини:(

Рози удалила его, не читая.

Пинок

По дороге домой от Калькутти они заехали поесть мороженого. Несмотря на то что Рози с Пенном не испытывали никакого голода, по крайней мере в отношении еды, предложение отца насчет мягкого мороженого было воспринято с заднего сиденья с облегчением спасшихся беженцев. Если папа хочет мороженого, должно быть, все не так страшно, как выглядело из окошек машины. Если мама готова заехать за лакомствами по дороге домой, значит, случившееся с Поппи не так ужасно. Если они голодны — и хотят сладкого, — дети зря переживают.

Погода наконец сменилась. Зима упорно держалась вплоть до середины мая, но теперь весеннее солнышко, точно блудный любимый дядюшка, которого прощаешь в тот же момент, как он объявляется на пороге, обещало барбекю, и стрекоз, и долгие дни на озере, и все уже ощущали близость лета, до которого рукой подать. Теплый ветер предвещал очереди за ледяным лакомством. Как кафе-мороженое ухитрялись протянуть до весны и пережить долгую зиму, Пенн никогда не понимал. Мальчишки тут же обежали соседние столики с вопросом «Простите, вам не нужен этот стул?», чтобы всем хватило сидячих мест на веранде. Лепестки цветущих вишен слетали на их рожки и прилипали к вязкой подтаивающей массе. Весь мир пах солнечным светом, землей и сладостью. Насколько Рози было известно, мягкое мороженое действует так же эффективно, как и медицинская «заморозка».

Она обратила взор на мужа:

— Ты повел себя очень храбро.

— Тем, что съежился от страха?

— Нет. Тем, что выбрал меня. Выбрал нас.

— Мне хотелось крови.

— Я понимаю.

— Его крови. Но пришлось удовлетвориться своей.

— Я понимаю.

— Вместо этого я ничего не сделал.

— Ты сделал все, что было нужно. — Рози слизнула белые щупальца, которыми оброс ее рожок. — Спасибо.

— Обращайся, — кивнул Пенн.

Незнакомец за соседним столиком, у которого они умыкнули стул, подмигнул:

— Прекрасная семья.

— Спасибо.

— Много сыновей.

— О да.

— Должно быть, она чувствует себя окруженной превосходящим противником, — лицо Пенна, должно быть, сделалось озадаченным, и незнакомец кивнул в сторону Поппи.

— И она, и я, — согласился Пенн.

В последний день школьных занятий Рози была на работе, а Пенн укладывал детей спать. Друзья Грюмвальда тоже завершили учебу и помогали тому паковать вещи. Принц покидал родительский дом, чтобы продолжить собственный путь в этом мире. Королю и королеве это желание казалось ребячеством. Грюмвальду не надо было зарабатывать деньги, ибо он мог жить в замке, сколько заблагорассудится. Ему не нужна была работа, поскольку быть принцем — и так работа. Не нужно было искать свой путь в мире. Ему нужен был способ обособиться от мира, остаться дома, остепениться. Но у Грюмвальда были секреты, которые означали необходимость отъезда. И время настало.

«Как ты научишься быть королем, если уедешь?» — умоляюще спрашивали отец и мать.

«А как я научусь быть королем, если останусь? Я должен ехать».

«Куда?» — стенали родители.

«Туда».

«Но если тебе не нужно быть ни в каком конкретном месте, почему ты не можешь просто остаться здесь?»

«Здесь — это единственное место, которое не Там, — объяснил Грюмвальд. — Там — это любое место, которое не здесь. Именно Там я и должен быть».

Несмотря на статус короля и королевы, родители были сбиты с толку, как и полагается родителям молодых людей — но не слишком маленьких, подчеркнул Пенн. Их беспокоило то, что он будет где угодно, только не здесь, — Там, как он это называл. Найти эту страну не удалось ни на одной карте, хотя специально вызвали картографа и заставили его провести тщательные исследования. Грюмвальд тоже немного волновался, по правде говоря, но не мог не уехать. А еще знал кое-что, чего не знали родители, и это знание придавало ему сил. Он знал, что у него есть бесконечные истории, которые будут его поддерживать; слова, которым нет конца, будут освещать путь, вызволят его из любой опасности, исцелят все раны и загладят все обиды, возьмут любую неприятную концовку и превратят ее не в финал, а лишь в перевалочную станцию на пути Туда. И если понадобится принцесса, как иногда бывает, у него на этот случай была Стефани. У них на двоих были принц и принцесса, рассказчик историй и фея-математик, зажигательница звезд и хранитель секретов, так что Грюмвальду казалось, что путь если не надежно вымощен, то хотя бы плотно засыпан гравием, а лучшего начала и пожелать нельзя.

Когда в больнице раздался звонок, Рози ела сэндвич с арахисовым маслом и джемом в комнате отдыха (арахисовое масло было разрешено в больнице, где, помимо всего прочего, было сколько угодно способов эффективно купировать анафилактический шок). Анна Гравиц, медсестра, ответившая на звонок, сунула в дверь только голову. Это всегда было дурным признаком, потому что, если речь не шла об абсолютно дерьмовой ситуации, она просовывалась в дверь целиком, как в финале детской песенки-танца «Хоки-Поки», и вываливала на Рози все сведения о французе, чемпионе в весе пера, который в пятом классе был ее другом по переписке, а в январе этого года приехал в гости, да так и остался. Вместо этого она сказала:

— Держись. Везут студентку из кампуса. Ее нашла охрана, а не полиция Мэдисона. Лежала во дворе корпуса, где проходила вечеринка какого-то студенческого братства. Пролежала, по их оценкам, больше часа. Уилсон говорит, ты ее возьмешь.

Рози вздохнула и заглотнула остаток сэндвича. Полуночный «обеденный» перерыв был приятным, правда, длился всего четыре минуты. Те, кого привозили из кампуса, всегда были особыми случаями. К примеру, у них часто присутствовали осложняющие факторы — наркотики или алкоголь в системе или отсутствие сна неделю во время спешной подготовки только что начатого реферата, на который вообще-то отводился целый семестр. Или неделя без еды, чтобы втиснуться в какое-то особое платьишко и пойти в нем на какое-то особое студенческое мероприятие. С другой стороны, расспросы не всегда помогали понять, что происходит. Они лгали, как дышали. Лгали на случай, если врач будет звонить родителям, или разговаривать с завхозом общежития, или посоветует куратору назначить испытательный срок. Лгали по привычке, потому что привыкли приукрашивать скучные истории и приуменьшать клеветнические. Но в основном их отличие состояло в том, что их сопровождал выездной цирк. Травма хоккеиста была поводом, чтобы все остальные игроки обеих команд и тренеры — тоже оба — встали лагерем в отделении неотложки. Уж о рыдающих соседках по комнате и лихорадочных телефонных звонках родителей пострадавших и говорить не стоит. Соперничающие любовники, часто узнававшие о существовании друг друга прямо в отделении, порой тоже являлись ухаживать за болящими. Как и Пенна когда-то, ничто не могло убедить их уехать и ждать дома, убедить, что здесь они ничего не могут сделать и только путаются под ногами. Остаться — значит проявить себя надежным и преданным, истинным другом и верным возлюбленным. Уйти — значит расписаться в вероломстве и сомнениях, колебаниях и страхе, которым в представлении студентов не было места в больнице. Если бы они спросили присутствующих там же взрослых, бывалых вояк десятью годами старше, которые ждали новостей о здоровье состарившихся родителей или детей с переломами, то получили бы совет: если есть возможность уехать, уезжайте. Но университетские студенты никогда не спрашивали советов.

Обычно летние сезоны проходили спокойнее, но в последние пару лет и они поддавали жару. Пожалуй, мелких травм стало меньше, но то, что привозили в неотложку теперь, часто представляло собой катастрофу. Рози была готова к цирку. Но отнюдь не к такому, какой получила.

Студентка поступила без сознания, бледная, интубированная, сплошь в крови и заплывшая. Лежа на каталке, на которой ее ввезли внутрь, как показалось Рози, пострадавшая ничуть не напоминала жертву огнестрела. Она была похожа на человека, которого сбил автобус. Рози торопливо прослушала грудь, посветила фонариком в каждый глаз, провела быстрый осмотр, чтобы понять, откуда взялась кровь. Она сочилась отовсюду. Одежда была пропитана насквозь, но, когда ее срезали с пациентки, Рози поначалу облегченно выдохнула, обнаружив, что ранение маленькое. Пуля вошла в левое плечо и вышла чисто. Но откуда столько крови? Потом постепенно разглядела ушибы, колотые раны, открытые переломы… И пенис.

В один миг всё замерло, все отступили от стола на шаг, с поднятыми руками, словно обнаружили бомбу. Первой мыслью каждого было, что, должно быть, фельдшер-новичок напутал или какой-то придурок из охраны кампуса вломился на какую-то тематическую вечеринку и не сумел понять, что это не девчонка, а переодетый парень. Но Рози увидела все сразу — не только почему пациентку-с-пенисом приняли за женщину, но и что с ней случилось, почему она здесь. Кто-то открыл дверь и крикнул в коридор: «Джейн Доу оказалась Джоном Доу!» В это мгновение, пока все присутствующие в смотровой перетряхивали полученную информацию, чтобы снова вернуться к работе, Рози увидела происшествие целиком.

Она увидела Джейн Доу дома, готовящуюся к вечеринке студенческого братства, возможно, первой в ее жизни, надевающую топик с пайетками, примеряющую разные юбки, пока не найдется подходящая, достаточно обтягивающая, чтобы быть женственной, но достаточно свободная, чтобы скрыть ее тайну. Джейн Доу, тренирующуюся ходить на шпильках (туфли на шпильках она любила больше, чем принято любить обувь; туфли на шпильках, которые, несмотря на сорок четвертый размер и непомерную полноту, все же выглядели как настоящие женские), укладывающую волосы и накладывающую макияж ровно так, как надо (не вульгарно, естественно, только чуть больше обычного, чтобы скрыть щетину). Джейн Доу, глядящую на свое перепуганное отражение в зеркале, напоминающую себе, что большинство студентов на вечеринке будут слишком пьяны, чтобы внимательно ее разглядывать, и к тому же там будет темно, никто ее не знает, она может начать все заново, может быть кем захочет.

Рози увидела, как Джейн, покачиваясь на каблуках, приходит на вечеринку, которая проходила на лужайке за корпусом братства и была в полном разгаре к тому времени, как Джейн добралась. Она стояла в дверях, ведущих на задний двор, и глубоко вдыхала запахи: пива, картофельных чипсов, арбуза, пота, собственных духов и страха. Еще, кажется, рвоты — или ей просто почудилось. Она ступила на лужайку и тут же подвернула ногу. Дерьмо! И пятнадцати минут не пробыла студенткой колледжа, а ее маскировка уже раскрыта — придется провести семестр, шкандыбая на костылях. Вот ведь дура, решила, что умеет ходить на каблуках!

И вдруг — чудо. Чья-то рука, прикосновение к нежной коже на внутренней стороне предплечья, чей-то большой палец принимается вырисовывать мягкие круги.

— С тобой все в порядке? — Он — ну конечно же! — оказался блондином, не того грязноватого светлого оттенка, как у парней на родине, в Пенсильвании, а ясным, как сияние, как ангел. Или, может, просто как висконсинец — много ли она в этом понимала. И, как сияющий висконсинский ангел, он был прекрасен.

— Э-э… да-а?..

— Я говорил парням, что надо прибраться на лужайке, прежде чем приглашать гостей. — Ангел наклонился, чтобы подобрать предмет, о который она споткнулась. Джейн была так рада, что дело не в ее умении ходить на шпильках, что ей ничуть не показалось странным лежавшая в траве упаковка некогда замороженных вафель. — Завтрак, — ангел смущенно улыбнулся и сострил: — Подкармливаю газон!

Она рассмеялась — спонтанно и совсем как девчонка, и ей показалось, что она смеется впервые, словно ей три месяца и это ее первый в жизни смех. Его лицо осветилось, когда она рассмеялась, словно он прекрасно понял, какое это чудо. Парень оставил одну руку там, где она уже была, а другую протянул ей — Джейн Доу торопливо напомнила себе: ухватиться, а не пожать.

— Чед, — представился ангел.

— Джейн.

— Давай угадаю, — предложил Чед. — Ты — одна из этих чересчур энергичных и умных первокурсниц, которые полагают, что смогут получить фору в колледже, пойдя на летние курсы примерно в ту же минуту, как им вручат аттестат.

— Наверное…

— Хорошо. Мне нравятся такие девушки.

— Правда?

— Ага. Люблю, когда мои девушки умны.

— Правда?

— И — эй, я все понимаю. Ты не могла дождаться минуты, когда вырвешься из жалкого родительского дома, подальше от жалких школьных друзей, из своего жалкого городка?

Она кивнула. Он действительно все понимал.

— Что ж, добро пожаловать в колледж. Давай-ка возьмем тебе пивка.

И взял. И еще ломоть арбуза и пиво. Потом еще одно. И еще одно после этого. Она думала, что он здесь в роли встречающего, что он вернется ко входу или отойдет поговорить с парнями, которых знает, или будет флиртовать с другими девушками, которых не знает. Но тот весь вечер держался рядом.

— Это моя подруга Джейн, — говорил он каждому встречному-поперечному, и она задумалась: неужели такой будет жизнь, которую она станет вести отныне и впредь? Может, это всегда было так просто: надеть платье, представиться как Джейн — и вдруг ты уже своя, вписываешься в компанию, веселишься, чувствуешь себя естественно, а не скованно, ты — правда, а не ложь. Настоящая жизнь наконец наступила, и вот сейчас она была в самом начале, заглядывая через порог. Возможно, это стоило всей боли, которая была раньше, до того, как жизнь привела ее в это чудесное место.

Джейн была счастлива стоять рядом с Чедом, рука которого покровительственно лежала на ее пояснице, пока он представлял ее как «свою подругу Джейн» весь вечер — или пусть так будет всегда, если он захочет. Но в какой-то момент заметила, что двор почти опустел. Задержались несколько человек, кто-то пронзительно хохотал, какая-то парочка целовалась на садовых стульях, но в остальном они были одни. Она села на крыльцо — ее любовь к шпилькам ничуть не охладела, но на них все же было неудобно, — и он опустился рядом.

— Хочешь радостную новость? — спросил Чед.

Неужели это еще не все?

— Судьбе было угодно… — он мотнул головой через плечо в сторону корпуса за спиной, не отрывая от нее взгляда, — …устроить так, что у меня здесь спальня…

Она не могла этого сделать. Она это понимала. Не ходи с ним, жестко сказала себе Джейн. Все будет нормально, если не заходить внутрь.

— Здесь так хорошо. Свежий воздух. Звезды…

Это была правда. Звезд было немного, но горстка высыпала, и ночной воздух был прохладен и пах летом и озером.

— Тогда давай останемся здесь. — Чед улыбнулся своей идеальной, сияющей улыбкой, обнял ее за плечи и притянул ближе. Поцеловал в губы, легонько — первый поцелуй — и теперь в ее голове крутилось только одно слово: счастливица. — Ты мне нравишься, Джейн Доу, — сказал он.

— Ты мне тоже, — сумела выговорить она. Он дотронулся ладонью до ее щеки, и она отшатнулась. Не почувствовал ли щетину?

— Что такое? — Парень казался искренне обеспокоенным.

— А, ничего. Комарик, — соврала она. Он рассмеялся и снова поцеловал ее, уже не так трепетно, но лучше, увереннее, и она ощутила его язык, нежный и сладкий. Оказалось, что правду говорят: Джейн увидела фейерверки; услышала симфонии; сознавала только себя, его и больше ничего в мире. И позволила себе насладиться этим. Рассталась с тревогой, сомнением, ложью, напряжением, которого требовало постоянное притворство. Отпустила все и просто блаженствовала в этом идеальном моменте, идеальном вечере, к которому наконец пришла ее жизнь.

А потом ощутила ладонь на своей ноге, выше, выше, под юбкой. Вот только что это было наибольшее удовольствие, какое она ощущала в жизни. И в следующий миг оно превратилось в чистую панику. А еще в следующий появилось знание, точное — за миг до того, как все случилось, — что она позволила этому длиться слишком долго, уже слишком поздно. Она была Золушкой после того, как часы пробили полночь, стоящей в своей грязной будничной одежде между одной жизнью и другой, и думала: будь оно все проклято, как могла я забыть единственную важную вещь, которую надо было вспомнить и выбраться отсюда пять минут назад? Но ведь когда принц узнал, кто такая Золушка, ему было все равно, кем она была раньше, важно лишь то, кем она стала, так что, может быть, Чед…

Через миг рука отдернулась, а потом отпрянул и весь парень. Пошатываясь, встал, шагнул назад, прочь. В его взгляде в тот миг не было гнева. Только боль. Он был ранен. Тем, что она солгала? Тем, что обманула? Тем, что ему понравился кто-то… что-то настолько отвратительное, как она? Может, расстроен тем, что потерял ее. Может, ему не обязательно ее терять. Она потянулась к нему, чтобы объяснить. Словами, готовыми слететь с ее губ, были… какие? Я прошу прощения? Я — Джейн? Я — не то, что ты думаешь?

Но она их так и не сказала. Хотя каждый миг, который вел к этому моменту вечера, оставался кристально ясным и совершенным, то, что случилось дальше, слилось в мутное марево. Он ударил ее по губам. Ударил в лицо. Позвал, и в доме вспыхнули огни, выбежали парни, подбегали, один за другим. Смеялись. Вопили. Плевали. Столкнули ее на землю. Пинали. Она боролась. Давала сдачи. Она была сильна. Был единственный момент — только один — когда она подумала: «Я так же сильна, как и вы». Как один из них — может быть, но как все вместе — нет. И все же они, должно быть, боялись ее, потому что ноги сменились кулаками, а потом кто-то вытащил из съеденного арбуза нож.

Когда с ней было покончено — она перестала давать сдачи, бороться, даже шевелиться, — они просто бросили ее. Думали, может быть, что ей просто больно, и скоро она встанет и похромает домой. Думали, может быть, что ей уже хватило и что делают доброе дело, наконец оставляя ее одну. Они ничего вообще не думали — они были пьяные, усталые и готовые теперь, после всех волнений вечера, лечь и уснуть. Они вошли в дом, выключили свет и заснули сном невинных. Они не слышали сирены. Не слышали, как полицейские молотили по входной двери. Не слышали и того, как навсегда менялась их жизнь.

Где-то между полуночью и рассветом у дежурного по кампусу полицейского случилась худшая ночь в его карьере, когда он услышал слабые стоны, тихие рыдания позади переполненных мусорных баков в переулке за корпусами и решил выяснить, в чем дело.

Рози все это увидела. Все целиком. Увидела это в тот момент, когда срезала одежду. Единственное, что оставалось непонятным — крохотная огнестрельная ранка. Если они собирались застрелить ее, почему стреляли не в голову, не в сердце? Если собирались убить ее, почему не убили?

Потом, когда вся история выплыла на свет, или скорее та часть, которую удалось восстановить, оказалось, пистолет принес Чед, заварив ту кашу, которая быстро вышла из-под контроля. Он не смог оттащить братьев из студенческого братства от Джейн Доу. Он кричал, и дергал их за футболки, и пытался оттолкнуть, но те не желали его слушать, больше не могли слушать, и поэтому он побежал в дом, в комнату студента, у которого, как он знал, был в тумбочке пистолет. Он намеревался выстрелить в воздух или куда там еще, чтобы привлечь общее внимание, но промахнулся. Чед впервые взял в руки оружие. Миллиметр влево — и все было бы кончено, мгновенно. Он едва не убил Джейн Доу. Он в любом случае едва не убил ее. А также почти спас ей жизнь. Но не совсем.

Картография

У Рози была карта и головная боль. От последней она приняла аспирин и ни чуточки не надеялась, что поможет. Для первой были три маркера разных цветов и надежда противоположного толка — невероятно высокого полета, надежда типа «это решит все проблемы», надежда, что греет сердце, когда решаешь проблему, которую можешь решить, а не такую, которую решить не можешь. Было больше трех ночи, ближе к четырем. Она знала, что скоро встанут дети. Она знала, что и самой давно пора в постель. Но не спалось. Вот вообще — настолько, что лучше встать и сделать что-нибудь — все равно что, — чем лежать и думать, почему не спится.

Поэтому она раз за разом вставала и проводила полночь и следующие часы с картой. На ней были Соединенные Штаты целиком, вместе со всеми дорогами и топографией. Полностью развернутая, она занимала всю поверхность обеденного стола, но Рози не нужен был полный разворот. Некоторое время средние пять складок так и оставались сложенными, но из-за этого возникал выпуклый бугор в центре, затруднявший процесс цветного кодирования. В конце концов она взяла ножницы и отрезала их, тщательно скрепив остатки клейкой лентой только с оборотной стороны, чтобы при необходимости без помех пользоваться ручками и маркерами. На самом деле, это уже вторая по счету карта, поскольку первая была изрисована заметками, стрелочками и большими и малыми крестиками.

Пенн говорил: «Ложись спать». Пенн говорил: «Заканчивай это безумство», — думая, что эксцентричная формулировка, может быть, рассмешит ее и смягчит намек на то, что она ведет себя ненормально, тем не менее продолжая намекать. Пенн говорил: «Мэдисон — идеальный город. Либеральный и красивый. Свободно мыслящий, с умными, образованными горожанами и медициной мирового класса». Пенн говорил: «Невозможно держать под контролем все. Где бы ты ни жила, плохие люди будут везде. Где бы ты ни жила, дерьмо периодически случается». Но Рози знала, что Пенн говорит это, потому что он — поэт, и рассказчик, и последователь культа нарративной теории, взрослый мужчина, который до сих пор верит в сказки и счастливые концовки. Для нее диагноз и лечение были намного более клиническими концепциями. Она подходила к немощи так, как всегда: первичный осмотр, физическое обследование, анализ симптомов. Принимала в расчет историю пациента и средовые факторы. Разрабатывала план лечения.

Ясно было то, что они не могут растить ребенка здесь. Не могут растить здесь всех детей. Им нужно уехать «Туда». Да, Мэдисон был открытым, приемлющим и толерантным, но толерантность — это дерьмо собачье. К дьяволу толерантность! Мэдисон был толерантным… вот только это не так. Мэдисон был толерантным только в случае, если ты не забрел от дома на расстояние мили в любом направлении и не пригласил к себе людей из внешнего мира. Чед Перри, как выяснилось, был из Кеноши, а в этом случае толерантность не работает, верно? Поппи не был чем-то таким, что следовало перетерпеть — типа у тебя простуда, и да, это раздражает, и нет, ты не умрешь, так что купи салфеток и книжку про зомби и на два дня залезь под одеяло. Это с простудой следовало мириться. А детям следовало радоваться.

Вот тогда Рози и прошлась ножницами по середине страны и большей части юга. Теперь ее карта Соединенных Штатов выглядела как укороченное нахмуренное лицо с оплавившейся, сросшейся серединой, с отрезанным, за исключением самых краев, подбородком. Мать страстно ратовала за Финикс. Присылала статьи и письма о фестивале гей-прайда в Финиксе, о мальчике-трансе в средней школе Финикса, которого сверстники выбрали королем школьного бала, о важности семьи и особенно бабушек в жизни детей, о погоде в феврале (солнце каждый день, температуры выше плюс двадцати), о том, что дочь мыслит предвзято, когда говорит, что любой, кто живет дальше сотни миль от океана, — шовинист. Рози удаляла их, не читая.

Задевающие небоскребами тучи, славящие различия прибрежные мегагорода соблазняли оборудованными по последнему слову техники медицинскими учреждениями, прайд-парадами и разнообразием. Но Рози не настолько сошла с ума, по крайней мере пока, чтобы уверовать, что многочисленные отпрыски смогут обойтись столь тесным пространством. Им нужно было больше травы и меньше бетона, больше простора и меньше карабканья вверх, и даже если бы они были готовы переехать в один из этих городов, все равно не смогли бы позволить себе квартиру на семерых на Верхнем Вест-Сайде Манхэттена. Оказалось, скачок от толерантности к прославлению стоил недешево. И она продолжала искать.

Когда стало ясно, что задабривание и оптимизм не работают, Пенн переключился на подстрекательские лозунги.

— Мы не можем сдаться и смыться, — говорил он. — Это значит отдать победу ублюдкам. Мы сильнее.

— Они забьют его до смерти, — отвечала Рози.

— У тебя здесь есть работа, которую ты любишь.

— Он угрожал нашему ребенку пистолетом, — отзывалась жена.

— Детям здесь нравится.

— На глазах у всей семьи.

— Нельзя уезжать из-за одной чудовищной пьяной студенческой вечеринки, — говорил Пенн. — Нельзя уезжать из-за одного ужасного похода в гости.

— Нельзя оставаться, — возражала Рози, — зная, что здесь происходит.

— Нельзя сдернуть с места целую семью из семи человек из-за потребностей одного, — говорил Пенн, и не было ясно, относится ли это «один из них» к Поппи с его потребностью быть где-то в таком месте, где он мог быть тем, кем являлся, или к Рози с ее потребностью быть «Там». Но именно так Пенн проигрывал спор в любом случае, потому что, разумеется, можно сорвать с места целую семью из семи человек ради потребностей одного из них, потому что для этого и существует семья.

И поэтому одним ранним утром, еще до рассвета, она нашла его — идеальный курс лечения, сыворотку от всех Ников Калькутти на свете, и всех Чедов Перри, и всех кошмарных студенческих вечеринок заодно: Сиэтл. Он оставил толерантность настолько далеко позади, что гетеросексуальные обозреватели жаловались, что чувствуют себя неловко, держась за руки в некоторых кафе и ресторанах, и им грубят официанты. В Сиэтле были не только терапевты и врачи с опытом работы с трансгендерами, но и мастера акупунктуры, нутриционисты и студии йоги с таким же опытом. Поможет ли Поппи быть человеком, которому рады, поедание большего количества грейпфрутов и меньшее потребление глютена? Рози понятия не имела. И поэтому внезапно почувствовала, что ей нужен нутриционист, специализирующийся на трансгендерах, который это самое понятие имеет. В Сиэтле был простор — горы, и озера, и океан, и пляжи, и парки с тропинками, бегущими сквозь вековые леса, и горные лыжи, и акваланги, и паромы к близлежащим островам. И там была работа. Это не была работа в неотложке, но для разнообразия, возможно, неплохим вариантом будет частная практика — теперь, когда все дети в школе и не нужно работать по ночам. Вместо этого она смогла бы по ночам спать. И действительно смогла бы, потому что Сиэтл избавил бы ее от этой карты, и маркеров, и всех полуночных изысканий.

А еще в Сиэтле был дом, почти такой же большой, как их нынешний, и они могли почти позволить себе его — если будут осторожны, если она получит работу, если удастся продать их фермерский дом за достойную цену, учитывая, какое это идеальное место для жизни, если вы не против угрожающих папаш и убийственных студенческих братств практически у себя на заднем дворе. Рози смотрела этот дом в интернете ночь за ночью. Школьный округ мог похвастаться высокими оценками. Поблизости были парки и пляжи. Ру и Бен могли бы делить на двоих цокольный этаж. Ригель и Орион могли бы для разнообразия получить каждый по комнате. Можно было переоборудовать гараж, чтобы мать приезжала на лето.

В этом доме была башенка с выкрашенной розовой краской мансардной спальней, а при школе был клуб скейтбордистов, так что Поппи уговаривать не пришлось. Ригеля и Ориона Рози подкупила гидрокостюмами, и близнецы часами сидели в сети, разглядывая фотографии подводной живности, обитающей под Паджет-Саунд: гигантских осьминогов, менявших окраску, как разноцветные драже, и пятнистых акул-химер с щенячьими глазами, и угревидных зубаток, похожих на стариков, забывших вставить искусственные челюсти. Бена вообще не надо было убеждать, поскольку он знал, что Сиэтл — это город, где с любым человеком, достаточно смышленым и владеющим компьютерными навыками, пропустившим шестой класс, будут обращаться не как с заучкой-слабаком, а как с заучкой-полубогом, героем среди школьников.

Пенна в итоге тоже не понадобилось убеждать, поскольку он все знал о переезде. Он знал это от Грюмвальда, который уехал Туда, несмотря на наличие замка и королевских обязанностей. Он знал это от Ника Калькутти, который буквально молил каждую фибру Пенновой души остаться и принять бой, но каждая фибра собралась со всеми силами и настаивала на отъезде. Он знал это от Клода, который точно знал, что отъезд просто освободит место для кого-то другого. Он знал, наконец, что, когда врач неотложки выходит в комнату ожидания и говорит, что ты можешь уехать, следует уехать, ты должен уехать. Отъезд — это не слабость и не капитуляция. Это отважная и трудная битва, переход не хуже любого другого, трудный, и страшный, и, вероятно, в конечном счете необходимый. Борьба против него лишь оттягивает неизбежное. А что до переходов, случавшихся в его семье, так от Висконсина до Вашингтона не так уж далеко, в конце-то концов.

Кто не хотел ехать, так это Ру. Он в том году играл первую флейту. Он был квотербеком школьной футбольной команды и президентом любого рода деятельности, которая предусматривала наличие президента: ученического самоуправления, совета класса, оркестра, клуба «Крикуньям входа нет (тихони приветствуются)», который организовал с тремя друзьями в четвертом классе, когда они проходили антонимы. У Ру были друзья, много: друзья, с которыми он был знаком с детского сада, друзья, которые только пожимали плечами, а потом смеялись над чем-нибудь другим, когда он рассказывал, что его младшенький братец ходит в садик в платьях. Ру не хотел делить с братом комнату, отказываться от веревочных качелей или ехать куда-то, где нельзя было кататься на санках, потому что никогда не шел снег. Ру казалось, что Поппи может носить юбку, или брюки, или кольчугу, или смокинг, сшитый из бекона, или плащ, связанный из шерсти Юпитера. Но это не означает, что он сам должен выбросить половину вещей, а потом запихать оставшиеся в коробки, а потом переться за две тысячи километров в какое-то место, где придется начинать все заново во всех важных областях. И Рози была согласна. Он был прав. Он не должен этого делать. Очень печально, и несправедливо, и тяжело, что придется. Но он должен это сделать. Это, объясняла она, и означает семья.

— Ненавижу семью, — отвечал Ру.

— И это тоже, увы, — вздыхала мама.

Ее новый работодатель оплачивал перевозку всего, включая мебель, коробки, машины и даже собаку, поэтому они получили возможность лететь в Сиэтл самолетом, а не тащиться на машинах. Автомобильное путешествие было бы романтикой, может быть, даже катарсисом — чувствовать каждый километр, оставшийся за спиной, наблюдать, как ландшафт меняется, и вновь меняется, и есть гамбургеры в липких придорожных закусочных, и устраивать пикники, закупаясь в унылых продуктовых лавках, и ночевать в мотелях, настолько убогих, что они могли бы себе позволить снимать по комнате на двоих, и у каждого была бы собственная кровать. Вот каким, думалось Рози, должен быть переезд настолько эпических масштабов, вот как он должен быть отмечен.

Но в итоге к тому времени, как они подписали договор покупки дома с розовой башенкой, наступили выходные перед возобновлением школьных занятий. Когда самолет заходил на посадку в Сиэтле, они так низко пролетели над заснеженной, скалистой горой Маунт-Рейнир, что, казалось, можно было спрыгнуть из самолета прямо на ее макушку и просто спуститься вниз. Как раз таким в итоге и оказался весь переезд — эпическим, длившимся целую вечность, монументальным, обледенелым, коварным, прекрасным настолько, что захватывало дух.

Часть II

Одна вещь

Занятия в школе начинались во вторник, поэтому Поппи разрешили устроить в воскресенье вечеринку с ночевкой. Без четверти двенадцать Поппи, Агги, Натали и Ким сели в кружок на полу в спальне, держась за руки, с закрытыми глазами, с зажженной свечой с ароматом яблока и страстоцвета, которую Поппи подарил Тайный Санта (Ким) в прошлом году, в попытке связаться с дедушкой Агги, умершим от инсульта в июне. Их мамы старательно и многократно внушали дочерям, что нет необходимости улучшать внешность, поскольку они и так хороши… Но этим вечером девочки все равно перепробовали миллион вариантов причесок и нарядов, потому что нельзя же оставлять вопрос, в чем пойти и как причесаться, на самый канун начала занятий в пятом классе. В этот момент у тебя не будут ночевать три подружки, потому что рано вставать, а в одиночку такие решения не принимаются. У Агги и Натали были старшие сестры, способные помочь девочкам, если были в настроении, чего почти никогда не случалось. Но Ким была единственным ребенком, а у Поппи лишь орда братьев, что на самом деле еще хуже. Так что бóльшую часть вечера они провели, оценивая варианты нарядов, причесывая, укладывая и расплетая волосы, лакируя ногти и пробуя разные оттенки блеска для губ. Ведь его куда легче наносить, чем помаду или — об этом и речи не шло — тушь или тени для глаз, на которые, Поппи знала, ее мама ни за что не дала бы согласия. Потом посмотрели фильм и съели почти столько же пиццы, попкорна и мороженого с вафлями, сколько весили сами. После Поппи взяла медвежонка (Элис) и овечку (Мисс Марпл), которые всегда спали в ее постели, и собиралась было отправиться ко сну, но Агги сказала, что скучает по дедушке. Ким предложила устроить «сеанс», а у Поппи очень кстати оставалась та свеча, так что все складывалось просто идеально.

Они какое-то время пытались связаться с потусторонним миром, после чего Поппи пошла переодеваться в пижаму. Однако, когда вернулась, Агги уже спрашивала спиритическую доску, нравится ли кто-нибудь Оскару О’Малли, и та ответила «да». Когда спросили, кто именно, не сказала. Потом Натали уточнила, нравится ли кто-нибудь Мэтти Андерпентсу[11] — на самом деле его фамилия была Андермен, что сказалось на его будущем еще хуже, но они называли его Андерпентсом. Семья Мэтти, как и Поппи, переехала в Сиэтл, когда тот пошел в первый класс. Доска указала на число семь. Кто бы знал, что это означало… Дальше Натали спросила, нравится ли кто-нибудь Ким, и та бросила в подругу свернутыми в шарик носками, после чего они устроили носочный бой.

Поппи думала, что Агги повезло, ведь ей одной нравился Оскар, и кому какая разница, нравится ли она ему, потому что не в этом смысл. Зато и Натали, и Ким нравился Мэтти, хотя ни одна не желала в этом признаваться, и поэтому вопрос, кто нравится ему, значил очень много. Самой Поппи никто особенно не нравился, — возможно, это означало, что она еще маленькая. Странно, потому что она знала Оскара и Мэтти лет с шести, то есть фактически вечность, и помнила всякие постыдные вещи, которые случались с ними. Например, как во втором классе Мэтти вырвало на пол, а Оскар был одет в костюм ковбоя и поскользнулся на шоколадном батончике во время хеллоуинского парада, разревелся и рыдал всю дорогу до школы, обеими руками держась за ягодицы. Так что в целом они были ей симпатичны, но понравиться как мальчишки никак не могли. Новенький в классе, Честер, переехал в город в середине прошлого года, но так звали морскую свинку Ориона, поэтому мальчик ей тоже не подходил. Ричард пришел в начале третьего класса, но от него всегда пахло хот-догами, поэтому и он ей не нравился. Был еще Джейк Ирвинг, который когда-то был очень милым, но в последнее время стал неразлейвода с Марни Элисон и заразился от нее подлостью.

Никто не нравится — это еще хуже, чем если нравится тот же, что и одной из трех лучших подруг, потому что у Натали и Ким всегда находилась хоть одна тема для разговора, но когда речь шла о мальчиках, Поппи говорить было нечего. А потом стало еще хуже, потому что Ким спросила доску, когда у Поппи вырастут сиськи, и все захихикали. Она покраснела даже сквозь румяна, которые были нанесены во время пробного макияжа, однако Агги закатила глаза и сказала:

— Тебе повезло, что их еще нет! Надейся, что и не будет. Они так… — подружка бросила взгляд вниз, на переполненный верх пижамы, словно хотела найти подходящее определение, — болтаются!

— А разве им не положено болтаться? — удивилась Натали. Иногда она надевала лифчик одной из старших сестер, набивая его трусами, которые были нежнее и мягче, чем носки.

— Положено, — вздохнула Агги. — Но в спортзале это будет выглядеть очень странно. Все начнут пялиться.

— Ага, с завистью, — хихикнула Ким и добавила: — Или с вожделением.

У нее был крохотный лифчик, больше похожий на маечку на бретелях, и почти ничего не было, чтобы его наполнить, но это все равно было больше, чем у Поппи.

— Наверное, ко мне первой и месячные придут, — предположила Агги. — Это несправедливо.

— Может, и не к тебе, — заметила Натали. — К моей сестре они пришли в пятом классе, так что, возможно, первой буду я.

— Надеюсь, — ответила Агги. — Это так «фу» и стыдно!

— Может, нам разрешат не ходить в спортзал, — рассуждала вслух Натали.

— По крайней мере, хотя бы в общий душ, — добавила Ким.

— К кому они придут раньше всех? — спросила Агги спиритическую доску, и девочки стали ждать ответа, искренне обеспокоенные, пока доска не показала на луну. Это, вынужденно признала Поппи, было ответом уместным, но не особенно полезным, так что подруги наконец задули свечу и продолжали беспокоиться в темноте, каждая в своем отдельном спальном мешке.

Сексуальное просвещение в четвертом классе на самом деле было совершенно не про секс. Оно было про волосы, грудь и кровь. Про то, как тело начнет становиться «фу» и нуждаться в модификации — удалении волос, поддержке грудей, предотвращении или маскировке запахов, — а потом из него будут течь всевозможные жидкости. Это был ужас-ужас. Прямо после обеда мальчики шли на урок здоровья в один класс, а девочки — в другой. Потом все сходились в обычном классе до конца дня — на математику и естествознание, — встревоженные, бледные как мел и стесняющиеся друг друга. Они знали от детей постарше, от старших братьев и сестер, что в этом году, в пятом классе, секспросвет действительно будет про секс, и это ужасало их еще сильнее. А ведь впереди танцы в честь Дня святого Валентина, что казалось просто жестоким совпадением. Еще знали от тех же старших, что это последний год, когда они не будут принимать душ после физкультуры, ведь начиная со средних классов придется полностью раздеваться и мыться всем скопом после занятий спортом. И всем хотелось умереть.

Был почти час ночи, когда они наконец улеглись, но проснулись все равно рано. Папа Поппи приготовил те же самые блинчики, которые готовил с первого класса: приблизительно (но не совсем) напоминавшие формой Микки-Мауса, с глазками и носиками из шоколадных кусочков и ртом из банана, несмотря на то что они были слишком взрослые для Микки-Мауса и блинчиков с шоколадными кусочками. Девочки совместными усилиями почти прикончили бутылку сиропа, так что, когда Орион с Ригелем наконец лениво спустились в кухню, пованивающие, растрепанные и сонные, хотя время было почти обеденное, им пришлось макать свои отдаленно напоминавшие Микки-Мауса блинчики в остатки сиропа на тарелках девочек. Орион, на голове у которого красовалась зеленая фетровая шляпа с мягкими полями, держа блин в правой руке, а тарелку Поппи в левой, оттяпал кусок микки-маусового уха, а потом возил языком по тарелке, как Юпитер — откуси-лизни, откуси-лизни, — пока не прикончил весь сироп.

— Фу-у-у! — дружно скривились девочки.

— Знаете, за что меня обожали, когда я был в вашем возрасте?

— Ни за что? — предположила Агги.

— За умение вести себя за столом, — тут Орион раззявил рот, демонстрируя Агги пережеванный блин. Та рассмеялась, а Поппи показалось, что она сейчас умрет со стыда. Пенн задумался о том, где мальчики научились этому трюку — привлекать девочек, вызывая у них отвращение, — который срабатывает всего пару лет, как тренировочный велосипед для флирта. Может, мальчишкам он присущ всегда, этот бритвенно-тонкий баланс отвратительного и очаровательного, и многие годы они его не замечают или им все равно, а девочки пару лет находят его восхитительным, и все остальное время мужчины борются с этими привычками, стараясь держать их в узде, выпуская порезвиться на воле, только когда остаются одни.

Поппи, Агги, Натали и Ким стали лучшими подругами в первом классе, когда Поппи была новенькой, и Агги оказалась ее новой соседкой. Они сколотили клуб ПАНК (по первым буквам имен), чья провозглашенная цель менялась с годами: от игры в классики к наблюдению за птицами, а потом к детективному агентству. Но название не менялось никогда, потому что никогда не менялись члены клуба. Поначалу Рози и Пенн были истово благодарны девочкам — не только за то, что они всей душой любили Поппи, но и за то, как обыденно это делали. Однако со временем девочки перестали быть чудом и превратились в родственниц: подруг дочери, которые просто сидели за столом, когда Рози приходила с работы, готовые к предложению остаться на ужин; подруг, которые вместе с ними ехали после школы за мороженым или в боулинг в дождливый день; подруг, которые приходили смотреть по вечерам кино и говорили: «Привет, мама Поппи!» — когда встречались с ней в вестибюле школы; подруг, которые на несколько часов исчезали в комнате Поппи и никогда не разбивали вдребезги поднос с фигурками из глины, и не приходили попросить «что-нибудь перекусить», схомячивая после целую банку арахисового масла и два батона хлеба, что регулярно случалось с друзьями сыновей. И в то время, как друзья мальчиков появлялись, исчезали и даже иногда совпадали друг с другом, Поппи и ПАНК-клуб ни разу не поколебались. Они рассказывали друг другу обо всем.

За исключением одной вещи.

Соседствующие принцессы-соперницы

Они не планировали держать Клода в секрете. Это получилось случайно. Случайность, плюс возможность, плюс особые обстоятельства. Так можно сказать о многом — Ригель и Орион, к примеру, говорили то же самое, когда лишились своего скейтборда на озере, пытаясь использовать Юпитера как ездовую собаку во время ледяной бури, — но это был особый случай, потому что последствия были огромны. Этот случай был особым, потому что секрет держался долго (близнецам удалось хранить тайну не более десяти минут) и потому что трансформировал столько жизней. Обычно секреты, которые на это способны, хранят с помощью предвидения, замыслов и стратегий, тщательного планирования и маниакального заметания следов. Огромный труд! Однако в этом случае они сохранились благодаря случайности, а потом в основном оказались забыты. Но мощь их от этого ничуть не уменьшилась.

Тогда, за четыре года до вечеринки с ночевкой у Поппи, переезд из Мэдисона в Сиэтл был равен переезду из Мэдисона на Луну. Они променяли отпавшую бурую середину страны на ее летящий голубой край; душные, как одеяло, летние дни на длинные, ясные, обцелованные солнцем; обещанных дождей и близко не было. Дом с розовой башней построили в одном году с фермерским — в 1906-м, — но на этом сходство заканчивалось. Фермерский был просторным, белым и открытым; дом с розовой башней — высоким, чопорным, с темными, недавно отполированными полами и темными, недавно установленными столешницами, с гранитом и полированным металлом вместо видавшего виды дерева и деревянных панелей. От фермерского дома даже до остановки автобуса надо было добираться на машине, а дом с розовой башней от тротуара отделяла только подъездная дорожка: рукой подать до улицы. Из переднего окна были видны центральные небоскребы города. Столовая едва вместила стол для домашнего задания, который сам был потертым и побеленным пережитком их другого дома, другой жизни. Полы были идеально гладкими, но все же, как с разочарованием обнаружили мальчики, не подходящими для катания на роликах, поскольку на каждом шагу попадались стены. Этот дом годами перестраивали владельцы, менявшиеся на протяжении столетия, владельцы с явно разными представлениями, финансовыми возможностями и приоритетами. Результат вышел несколько хаотичный. Комната Ориона была втиснута под кровлю второго этажа, и потолок в ней был таким низким, что стоять во весь рост можно было только посередине. В комнату Ригеля можно было попасть не только обычным способом, но и через люк в задней части бельевого шкафа. Лестница к башенке Поппи вела из хозяйской спальни. Ру и Бен делили цокольный этаж, одно безразмерное помещение, которое Бен разделил на шесть частей, использовав для этой цели коробки, оставшиеся от переезда, чтобы создать целый лабиринт спален, кабинетов, уголков и укрытий. Дом был отполированным и функциональным, только чуточку странным внутри, если как следует приглядеться.

— Прямо как я, — говорила Поппи.

Обширная янтарная равнина Мэдисона сменилась растительной вертикальностью Сиэтла, зеленью, намекавшей на дожди, о которых пока не было ни слуху ни духу, но последнее оказалось полной неожиданностью. Дом с розовой башенкой стоял на холме, довольно крутом, так что у Пенна мелькнула мысль: «Может, придется нанять шерпов?»[12] Окно гостиной на первом этаже выходило прямо на крышу дома ближайших соседей. Именно это стало самой главной переменой: близкие соседи. Впервые в жизни у детей появились настоящие соседи.

Живя на отшибе в своем фермерском доме, Рози и Пенн как-то совершенно забыли, что соседи имеют желание жить рядом с ухоженным газоном и избавленной от сорняков парковкой, почему-то противоречащее твоему желанию субботним утром забить на все и поехать заниматься йогой, а не садоводством; о том, как их дети валяются на полотенцах на заднем дворе и включают плохую музыку настолько громко, что нет никакого способа помешать ей влетать в открытые окна и незащищенные уши; о том, что, когда орда собственных детей проводят научный эксперимент, пытаясь определить, насколько громко надо вопить, чтобы колебаниями расколоть винный бокал, беспокоиться приходится не только о бокале. И еще о том, что соседи стучатся во входную дверь через считаные часы после переезда, и не важно, что дома бардак, на голове бардак, дети устраивают катастрофический бардак, а у тебя нет никакого желания социализироваться. Не говоря о том, что после того как вы долго прикидывали и решали, что перевозить, а что купить заново, что оставить, а что отдать, что у вас есть, но не понадобится (санки) и чего нет, но понадобится (что-то такое, чтобы развлечь и занять ораву детей в зимние каникулы, но не санки), выясняется, что о самом категорически необходимом даже мысли не было, пока не стало слишком поздно.

В первый раз услышав дверной звонок, Рози его проигнорировала. У детей никогда не было дверного звонка, и бóльшую часть утра они развлекались с этим нововведением, пока она не приобрела полный иммунитет к этому звуку. Когда часом позже звонок звякнул снова, она была в башенке, распаковывая вещи для комнаты Поппи, и подумала, что к двери подойдет кто-то другой. Никто не подошел. Когда Рози наконец спустилась на первый этаж, чтобы узнать, кто названивает в третий раз, то обнаружила, что в доме нет никого, кроме нее, — явление достаточно редкое, чтобы сразу разозлиться из-за нарушенного одиночества.

Она распахнула дверь и увидела на диво приятную пару примерно своего возраста.

— Мы ничего не покупаем!

Так шутил отец, когда в гости приходили друзья, хотя эти двое были незнакомыми людьми, а она на самом деле не шутила.

— О! Э-э… — женщина замялась и посмотрела на мужчину, который игриво улыбнулся, вначале жене, потом Рози, потом снова жене, — мы хотели поздороваться с новыми соседями и сказать «добро пожаловать».

— А… — Рози прищурилась. Вот тайна и раскрылась. — Спасибо.

— Мы принесли печенье, — мужчина приподнял и покрутил в руках блюдо, накрытое пластиковой пленкой, в доказательство своих слов. — Но не станем скрывать: оно с арахисовым маслом. Ах да, и еще с изюмом.

Рози подумала, что это странное сочетание. Подумала о несправедливости: даже переезда через всю страну недостаточно, чтобы сбежать от людской одержимости арахисовой аллергией. Потом мужчина добавил:

— И вино…

Она уж было подумала, что печенье еще и с вином, но тот выхватил из-за спины бутылку, точно фокусник, и за ту секунду, которая потребовалась Рози, чтобы протянуть к ней руку, снова убрал.

— Хотя, если у вас аллергия на изюм, наверное, аллергия и на вино, верно? Не то чтобы изюм — это вино, конечно. А кстати, такое вообще есть? Вино из изюма? Или, может, вы не пьете? Мы не хотим навязываться. Может, вы трезвенники. Или не едите печенье. Не то чтобы мы много пили, но хорошо ведь налить бокальчик к ужину. Если пьете. И если хорошее вино. Не то чтобы это уж очень хорошее. Намедни коллега принес его к ужину, а мы так до него и не добрались. Но и не совсем дрянное тоже. Просто, понимаете, осталось вот… — тут он умолк, что, наверное, было и к лучшему. Оба воззрились на Рози. Очевидно, была ее очередь.

— У меня нет аллергии на изюм, — сказала она.

— Какое облегчение! — одобрительно кивнул мужчина.

— Я — Рози, — добавила она, и лица пока незнакомцев засияли облегчением и радостью, потому что им и в голову не пришло представиться первыми.

— Ой, а мы — Марджинни и Фрэнк Грандерсоны! — затараторила женщина, словно тот факт, что у всех троих, оказывается, есть имена, был слишком удачным совпадением, чтобы в него было легко поверить.

— Марджори? — переспросила Рози, думая, что, должно быть, ослышалась.

— Марджинни. — Она самодовольно пожала плечами, словно это было нормальное имя и даже такое, которым можно гордиться, будто это как-то от нее зависело. (Хотя, кто знает, может, и так.) — Мой папа очень любил джин. И мою маму.

— Мы не такие уж выпивохи, — напомнил Фрэнк.

— Мы так рады наконец с вами познакомиться!

Им что, пришлось ждать?

— Взаимно, — отозвалась Рози и, когда ни у кого не нашлось, что добавить, облегченно вздохнула: — Спасибо за приветствие и угощение, — и начала было закрывать дверь.

Марджинни и Фрэнк разом подались вперед, заглядывая за спину.

— Вы одна? — спросил он. — Ужасно большая машина для одного человека.

Рози уже почувствовала себя объектом шпионажа.

— Не знаю, куда все подевались, — она не глядя махнула куда-то назад, — но у них тоже нет аллергии на изюм.

— Все? — живо переспросила Марджинни.

— Пенн, мой муж. И пятеро детей.

Они одновременно прижали руки к груди.

— Пятеро? — Фрэнк расплылся в улыбке. — Ого! Спорим, вы со Среднего Запада?

Рози ужасно не хотелось признавать, что это правда, но перенести Висконсин в другое место было не в ее силах.

— У нас самих двое, — доверительно сказала Марджинни. — Девочки. Кайенн вот-вот пойдет в восьмой класс. А Агги — в первый.

Кайенн, Агги и Марджинни? Они имена сами придумывают? Как их вообще можно запомнить?!

— А у вас? — подбодрил ее Фрэнк.

— Пятеро сыновей, — автоматически ответила Рози, потом поправила себя: — Ну, четыре с половиной.

— Вы беременны? — радостно предположила Марджинни.

— Боже упаси! — Рози попыталась затолкать часть мокрых от пота волос обратно в мокрый от пота хвост. — Ру и Бен тоже идут в восьмой класс. Орион и Ригель — в шестой. Поппи — наш младший. Идет в первый.

— Но вы сказали… — Вид у женщины был растерянный.

Рози вспыхнула и понадеялась, что это будет выглядеть так, будто ей просто жарко от возни с коробками.

— Поппи, э-э… — именно в это мгновение и ни мгновением раньше Рози осознала, что им был необходим план для подобных моментов. В Мэдисоне, к добру или к худу, все обо всем знали, так что необходимости объясняться не было. Эти люди, стоявшие сейчас на крыльце, присутствовали в ее жизни всего шесть неловких минут, и пока она не прониклась к ним особой симпатией. Рассказывать о Поппи и Клоде, обо всей сердечной боли, и растерянности, и разборках, и решениях, обо всех надеждах и метаниях было бы откровенностью вдвое большей, чем необходимо. Она предполагала, что не может представить им свою нарождающуюся на свет дочь словами: «Это Поппи. У нее есть пенис». Однако соседей явно надо было как-то ввести в курс дела. Наконец, Рози остановилась на следующем:

— Поппи раньше была мальчиком.

— Раньше была… — голос Марджинни затих.

— Поппи родилась Клодом. Ну не то чтобы прям родилась… Вы понимаете. Мы дали ей это имя в больнице. Ему. — Она нервно рассмеялась. И чего она так мямлит? — Так что пару лет она была Клодом. Он был Клодом. Мы думали, что она — Клод. Когда он захотел носить платья, ну, поначалу, наверное, мы думали, что это просто такой период. (Зачем она это все рассказывает?!) В смысле наряды, ролевые игры, понарошку… как говорится, мальчишки останутся мальчишками, понимаете? — Они не были похожи на тех, кто понимает. — Но оказалось, что это не период. Глубоко в душе он чувствует себя девочкой. Она чувствует себя девочкой. Она девочка. Так что вот что мы сделали.

— Сделали?.. — словно какое-то крохотное существо внутри их лиц выключило свет.

— Это долгая история, — признала Рози.

— Вы, э-э… превратили сына в девочку? — наконец, сумел выдавить Фрэнк.

— Не превратили, — как бывает со многими катастрофами, казалось, что единственный путь вперед — это вглубь. — Скорее приняли его — ее — такой, какой она была.

Соседи пару мгновений молчали, переваривая сказанное, что, по мнению Рози, было вполне справедливо. Она лишь подумала: не могли бы они делать это где-нибудь в другом месте?

— Мы как-то раз видели шоу трансвеститов в баре на Капитолийском холме, — с надеждой сказал Фрэнк. — Что-то типа этого?

— И близко нет, — ответила Рози.

Тут, разумеется, распахнулась задняя дверь.

— Хорошие новости, мам! — окликнул ее Орион. — Сэндвичная у подножия горы завозит сыр из Висконсина!

— И она у подножия горы, — добавил Ригель, — так что туда легко добираться.

— Только если хотите там поселиться, — вторил Бен. И когда это ни для кого ничего не прояснило, добавил: — В противном случае до дому придется карабкаться вверх.

Ру закатил глаза. Пенн сгрузил пакет, который выглядел как обед на сорок человек, на руки Поппи, чтобы освободить собственные и поздороваться с Грандерсонами.

— Мы живем по соседству. — Марджинни решила вернуться к началу. — Пришли поздороваться с вами. И пригласить на барбекю по случаю конца лета к нам домой. Завтра. Будут другие соседи. Сможете познакомиться со всеми сразу.

Рози обессилела при одной мысли об этом и начала судорожно придумывать способы вежливого отказа.

— С удовольствием, — опередил ее Пенн.

Было десять вечера, когда звонок прозвенел в четвертый раз. Поздновато для гостей. Пенн и Рози поставили на паузу фильм, который начали смотреть, рухнув на диван после напряженного дня, и пошли открывать дверь. За ней увидели Марджинни, которая стояла на пороге со смущенным видом. Рози знала эту женщину от силы четверть часа, но уже понимала, что ее не так-то легко смутить. А значит, данное посещение не предвещало ничего хорошего.

— Ну как, обустраиваетесь? — Соседка, казалось, затаила дыхание.

— Помаленьку, — ответил Пенн.

Рози поморщилась, услышав несколько гулких, тяжелых ударов об пол, донесшихся откуда-то сверху.

— Рабочих рук много, но вопрос, легче от этого распаковываться или труднее.

— Я думала, вы скажете — просто труднее или намного труднее, — улыбка Марджинни, типа «между нами, мамочками», оказалась неожиданно искренней. И Рози впервые подумала: может, ей на самом деле понравится эта женщина. — Послушайте, я хотела… не то чтобы извиниться за поведение Фрэнка этим утром, но вы понимаете, надеюсь, он не хотел вас оскорбить. Когда говорил о шоу трансвеститов и все такое. Он просто… не ожидал. Мы оба не ожидали.

— Извините, что вышло так неловко, — ответила Рози. — Наверное, мне нужна практика. Вы — первые из наших знакомых, кто не… знал.

— Ага. Так вот, об этом… — И Рози напряглась на случай, если придется перестать испытывать едва зародившуюся симпатию к Марджинни. — Я просто хотела сказать, что мы решили не говорить детям.

— Не говорить что? — уточнил Пенн.

— Про Поппи, — ответила Рози, не глядя на мужа. И почувствовала его руку на своей талии.

— Нам просто кажется, для них это создаст лишнюю путаницу. — Женщина заламывала пальцы, словно плела из них косички. — Зачем говорить им, а потом сразу требовать, чтобы забыли? Пришлось бы долго объяснять, просто чтобы заставить их понять, а потом снова долго объяснять, что они больше не должны об этом упоминать. Так что мы подумали, разве не лучше просто позволить природе делать свое дело?

— Природе? — переспросили хором Рози и Пенн.

— При условии, что мы ничего не скажем, наши девочки будут смотреть на вашу и естественно считать ее одной из них. Ведь этого все и хотят, верно?

— Полагаю, да. — Рози не очень понимала, в чем именно состоит возражение, но казалось, что оно должно быть.

— В общем, я просто подумала, что следует дать вам знать об этом. — Марджинни снова улыбнулась той искренней улыбкой. — Пусть это останется самым неловким разговором из всех, что впредь будут между нами.

И как могла Рози не согласиться?

— Ты рассказала? — Пенн убрал руку с ее талии, как только закрылась дверь.

— Да? А что, нельзя было?

— Не знаю. Пожалуй, я этот момент не продумал.

— Как и я.

— Почему ты сказала?

— Потому что это правда? — предположила Рози. Получилось, как вопрос.

— На самом деле нет.

— Неправда?

— Что она на самом деле мальчик? — поднял бровь Пенн. — Нет, она на самом деле не мальчик.

— Я не говорила, что она на самом деле мальчик. Я сказала, что когда-то она была мальчиком.

— И это тоже не совсем правда.

— А ты бы что сказал? — спросила Рози.

— Ничего.

— Ничего?

— Ничего. Я просто сказал бы: «Это моя дочь, Поппи».

Рози подумала о Джейн Доу, истекшей кровью у нее на руках. Подумала о пальцах Чеда Перри, отдергивающихся от того, что нашли под юбкой, словно он укололся ведьминым веретеном. Если изначально ничего не сказать людям, неизвестно, когда они могут узнать сами.

— До них бы дошло. Со временем.

— Как?

— Вот это-то меня и беспокоит.

— У нас давненько не было соседей, — признал Пенн. — Но не думаю, что соседи видят друг друга голыми. Как правило.

— Так, значит, мы просто никому ничего не говорим?

— Не знаю. Как прошел разговор?

— Ужасно, — созналась она. — Странно. Неловко. «Смутительно» для всех.

— Хочешь провести такой же еще сорок или пятьдесят раз на этой неделе? Со всеми, с кем познакомимся на барбекю, на детской площадке в школе, со всеми новыми друзьями детей и их родителями?

— Не хочу.

— Кроме того, — продолжал Пенн, — как на вид определить разницу между Синди Калькутти и Ником Калькутти?

— Что ты имеешь в виду?

— Как ты узнаешь, кто в ответ на твой рассказ скажет «о, круто», а кто полыхнет ненавистью и насилием? Или кто скажет «о, круто», а втайне будет полыхать ненавистью и насилием?

Пенн представлял свое воображаемое огнестрельное ранение. Представлял, как его кулак снова и снова врезается в лицо Ника Калькутти.

— Никак, — согласилась Рози.

— Я понимаю, что мы не по данной причине переехали, — добавил Пенн, — но это отличный бонус. Не каждый должен знать. Она может какое-то время побыть просто Поппи. Мы ведь можем рассказать людям позже.

— Когда?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Позже. Когда хорошо узнаем их. Когда будем уверены, что в безопасности. Когда придет подходящий момент.

Может, в теории и существовал такой подходящий момент, но за эти годы Рози и Пенн осознали, что найти его невозможно. В первые пару тысяч моментов после того, как они сводили с кем-то знакомство, было слишком рано; история Поппи была слишком неловкой и сложной, слишком интимной, и слишком рискованно было делиться ею с новыми знакомыми. Но к тому времени, как те становились близкими друзьями, было слишком поздно. Вероятно, где-то в промежутке между одним и другим и возникал тот подходящий момент, когда вы достаточно близки, чтобы рассказать, но еще не настолько, чтобы стало проблемой предыдущее молчание. Однако этот момент был бесконечно малым, слишком поверхностным и быстролетным, чтобы уловить его даже задним числом.

— Ты можешь рассказать в любое время, — сказал Пенн, — но, когда люди узнают, они уже не смогут это разузнать.

И просто поразительно, сколь многое из такого короткого утверждения оказалось неправдой!

Во время барбекю Пенн вспомнил, кем еще могут быть соседи: теми, кто развлекает твоих детей. У Эллиотов — через два дома напротив через улицу — были близнецы месяцем старше Ригеля и Ориона, Гарри и Ларри. И хотя Пенн и Рози втайне подумали, что рифмовать детей — ненужная путаница, а Эллиоты втайне подумали, что давать имена в честь созвездий — ненужная заумь, когда Рози позже пошла их проверить, то обнаружила всех четверых в старых, связанных Ригелем пиратских повязках на глаз, сгрудившихся вокруг карты окрестностей (с кладами) и едва не пританцовывающих от восторга. У Кайенн Грандерсон было открытое лицо, копия маминого, и широкая улыбка, но в дополнение отцовская склонность к неуправляемой болтливости. Если Фрэнк поначалу произвел впечатление человека неловкого и отталкивающего, то его дочь казалась непредсказуемой и опасной. Интригующе опасной. Она познакомила Ру и Бена с детьми постарше, и когда Пенн пошел на разведку, то обнаружил семерых или восьмерых, сидящих кучей на одеяле в углу двора. Один парнишка бесцельно бренчал на гитаре, Кайенн положила голову Бену на колени. Тот застыл, явно не веря в свою удачу, боясь, что, если шевельнет хотя бы пальцем, она может осознать собственные действия, и тогда встанет и уйдет. (Пенн, у которого было больше опыта в таких вещах, отметил, что, судя по виду Кайенн, у нее не было ни малейшего желания куда-то уходить.) Ру метал мрачные взгляды в гитариста, впервые осознав, что игра на флейте на барбекю у соседей перед стайкой новых знакомых вряд ли заработает ему такие же лавры. (Пенн, который был опытнее в таких вещах, был готов поспорить, что, хотя Ру ни разу в жизни не прикасался к гитаре, он все равно смог бы сыграть лучше.)

Поппи стеснительно пряталась за ногами родителей, когда они пришли на вечеринку, да и сами родители чуточку струхнули от величия жизни в настоящем соседстве. С настоящими соседями.

— Мы так рады, что вы пришли! — сразу заворковала Марджинни.

— Ну что, Поппи, проголодалась? — Фрэнк нагнулся, выглядывая ее за коленями Пенна. Рози затаила дыхание. — Иди, познакомься с Агги. — Он протянул руку, но Поппи молча помотала головой. — Агги! — позвал он, и девочка возраста Поппи вышла из-за угла дома: косички прихвачены стяжками для проводов, на плечах плащ из пластиковой скатерти, которая недавно покрывала столик с десертами. На одной ноге желтый резиновый сапожок, другая нога — босая. С нее текло ручьями.

— Ты почему мокрая? — спросил Фрэнк. Девочка загадочно улыбнулась, словно ее спросили об одной из непознанных тайн Вселенной. Отец, похоже, сразу решил, что не хочет знать ответ. — Это Поппи. Она только что переехала в дом по соседству. И тоже пойдет в первый класс.

Агги поглядела на новую соседку.

— Хочешь посмотреть мою комнату? — и, ковыляя, побежала прочь, не дожидаясь ответа, поскольку он, по всей видимости, был очевиден, по крайней мере для шестилеток. Поппи побежала следом, уже хохоча. Это была любовь с первого взгляда.

Рози и Пенн познакомились с двумя Мелиссами, двумя Дженни, одной Сюзи и одной Сюзан, Мэри, Энни и Марианной, Кики и Мими. Познакомились с Дугом, Эриком, Джейсоном, Алексом, Бейлором, Эйденом, Айзеком, Гордоном, Джошем и Кэлом. Имена влетали в ухо Пенну и вылетали из уха Рози. Их было слишком много, чтобы задержаться в голове. «Приятно познакомиться», — говорили они снова и снова. И «пятеро» — отвечали весь вечер, и еще «Мэдисон, Висконсин», и «да, нам пока здесь все нравится». И указывали: «Вон тот соседний дом с башенкой». Рози отвечала: «в местную школу», что было встречено с восторгом, и «для работы», что было отчасти правдой, и «врач, семейная практика, на самой вершине горы». Пенн отвечал: «начинающий писатель», и «нет, наверное, вы не читали ничего из того, что я написал». Вместе отвечали: «Четырнадцать, тринадцать, одиннадцать, одиннадцать и шесть» и «Четверо мальчиков и девочка».

За двумя пластиковыми стаканчиками очень хорошей сангрии одна из Мелисс сказала Рози:

— Вы, должно быть, так рады, что у вас наконец появилась дочь.

Она прихлебывала напиток и покачивалась на месте, чтобы ее собственная одетая в розовое малышка продолжала спать в слинге на груди.

Рози сделала глоток и кивнула:

— Мы были в восторге. Просто в восторге.

И это тоже было в основном правдой.

Старшие дети остались на вечеринке допоздна, но Рози и Пенн распрощались пораньше, чтобы забрать младших и уложить спать.

— А сказки? — с надеждой спросила Поппи.

— Завтра, — пообещал Пенн. — Сегодня очень-очень поздно.

— Тебе было весело? — Рози подоткнула простыни на всех углах постели. Для одеяла было слишком жарко.

— Очень! — ответила Поппи, и родители внимательно уставились на младшую, настолько пламенным был ответ. — Здесь никто не знает. Они говорят «она», «ей», и знаете, будто даже не притворяются, да?

— Не притворяются, — согласился Пенн.

— И я будто тоже даже не притворяюсь. — Глаза Поппи закрывались, сонно-счастливые.

— Ну, здесь никто не знает, кто мы на самом деле, — заметила Рози.

— Нет, совсем наоборот. — Дочь счастливо помотала головой. — Они типа точно знают.

Минуту спустя Поппи уснула бы, если бы не тук-тук-тук за шторами. Она отдернула их и увидела Агги, которая высунулась из собственного окна, чтобы потыкать в соседское окно линейкой, примотанной изолентой к «вершине» зонтика. Гора была настолько крута, что окно Агги на втором этаже располагалось выше крыши большей части дома Поппи, но благодаря башенке спальни оказались в считаных сантиметрах друг от друга.

— Привет, — заулыбалась Агги.

— Привет, — Поппи протерла глаза: может, просто прогоняла сон, а может, потому что не могла поверить в такую волшебную удачу.

— Я так рада, что ты переехала! Мы сможем быть принцессами-соперницами в соседних замках. — Агги давно ждала, пока кто-нибудь достаточно царственный заселится в дом по соседству. Предыдущие жильцы были пожилой парой и устроили в башенке кладовку. — Сможем подниматься и спускаться по волосам друг друга.

— Сможем обмениваться записками и письмами, — благоговейно прошептала Поппи, — и заклинаниями.

— Или кексиками, — добавила Агги. — Типа ты заслужила десерт, а я нет.

— И сможем меняться книжками, и куклами, и крутыми камешками, которые найдем, и картинками, которые будем рисовать по очереди.

— Мы сможем рассказывать секретики, — продолжила Агги. — Сможем рассказывать друг другу то, что не можем рассказать больше никому на свете. Здесь, наверху, об этом никто не узнает.

Поппи вернулась в постель, вся звеня от счастья, в экстазе от нетерпения. И подумала: как долго придется ждать, пока у нее появится какой-нибудь секрет, который можно рассказать.

Все — это кто?

Замечание мистера Тонго било не в бровь, а… в нос:

— Я считаю, посторонними здесь и пахнуть не должно.

Рози было жаль бросать коллег в неотложке. Жаль бросать наставников и ординаторов, медсестер и уборщиц, то место, которое сделало ее врачом, ее дом в течение многих лет. Но именно с мистером Тонго, с его своеобразной мудростью и эксцентричными утешениями, было распрощаться труднее всего. Потом, на прощальной вечеринке, он напомнил, что был не ее официальным психотерапевтом или социальным работником, но настоящим другом, а это означало, что он сможет оказаться в Сиэтле, как только у нее возникнет нужда.

— Телепортация? — От мистера Тонго Рози ожидала чего угодно.

— Телефон, — подмигнул мужчина. — Эта технология появилась только в девятнадцатом веке, но она эффективнее, потому что настоящая.

Три недели спустя, еще даже не полностью распаковавшись, она позвонила. Жизнь казалась разваленной — картонная коробка, которую разломали, расплющили в простой квадрат, а потом сложили заново в нечто неузнаваемое. Рози нужен был глас здравого рассудка, пусть сколь угодно безрассудный. И именно это он и сказал: «Посторонними здесь и пахнуть не должно».

— Пахнуть?..

— Ну, это дело явно никого постороннего не касается, верно? Не думайте о Поппи как о Клоде под личиной. Думайте о Поппи как о девочке с пенисом, девочке с необычной медицинской историей. Вы обычно обсуждаете с другими мамами на детской площадке, что в штанах у детей?

— Обычно — нет.

— И вам кажется, что это никого не касается, верно? Такова ваша точка зрения. Что рассказывать об этом — странно и неловко.

— Верно, но…

— Так что я тут принюхиваюсь и не ощущаю ни малейшего запаха «того, чем нужно делиться с другими». — Мистер Тонго на другом конце линии шумно принюхался, демонстрируя, что напал на след. — Мы обсуждаем с друзьями многие интимные вещи, но наши гениталии и гениталии наших детей — частное дело. Многие из моих пациентов и клиентов — дети, так же как их родители, люди, имеющие дело с целым спектром сложностей, не только с этой, — считают, что им не надо объясняться каждый раз, знакомясь с новым человеком. Они не хотят взваливать на себя ответственность за просвещение каждого встречного-поперечного. Они считают, что содержимое их штанов никого не касается.

— Догадываюсь, что так, но…

— У вас есть масса возможностей, которых никогда не было в Висконсине. Вы можете всю зиму не чистить от снега дорожку. Можете выпить чашку кофе и прослезиться от счастья. Если прольете эти слезы на улице в феврале, они не примерзнут к щекам. Как здорово! И Поппи не обязана быть Поппи, Которая Раньше Была Клодом. Она может быть Просто Поппи.

— Но людям нужно знать.

— Кому нужно?

— Всем.

— О да, я понимаю, — сказал мистер Тонго. — Всем — это кому?

— Учителям. Школьной медсестре. Родителям детей, с которыми она играет. Тренеру по футболу. Учителю танцев. Нашим друзьям. Их детям. Друзьям мальчиков. Родителям друзей мальчиков…

— Зачем? — поинтересовался мистер Тонго.

— Зачем?

— Да, зачем всем этим людям нужно это знать? Что такого может случиться в школе, чтобы пенис Поппи повлиял на ее учительницу в первом классе или школьную медсестру? На какие такие совместные игры вы водите своего шестилетнего ребенка, что родителям ее подружек нужно знать всю ее медицинскую историю? Вы требуете медицинские истории ее подруг, когда они приходят поиграть?

— Нет.

— Нет. Так зачем им нужна ее история?

— Может, и не нужна, но они имеют право знать.

— «Право знать» подразумевает, что вы двуличничаете, лжете людям насчет чего-то, маскируете определенную правду. Вы двуличничаете или лжете?

— А разве нет?

— Нет. Вы не маскируете правду. Это и есть правда. Если бы вы говорили людям, что на самом деле она мальчик, это было бы неправдой. Здесь нет ничего такого, что кому-то нужно знать или кто-то имеет право знать. Вы не храните секретов. Вы уважаете право своего ребенка на тайну личной жизни, в чем она нуждается и на что имеет право, как и все мы.

Честно говоря, дело было не только в Поппи. Семьи, которые скрывают тайны, редко обходятся одной. Все они, точно военные гарнизоны, стояли на страже историй о том, кем были и кем стали.

За завтраком в один из первых дней учебы Ригель и Орион составляли план.

— Давай всем говорить, что мы на самом деле пираты, — предложил Ригель. — Я буду говорить, что меня зовут Черная Борода, а ты будешь капитаном Крюком.

— У тебя нет черной бороды. — Бен был явно разочарован тем, что они проделали путь через всю страну, а младшие братцы так и остались придурками. — А у него нет крюка.

— У меня есть крюк, — возразил Орион.

— А разве его поэтому звали Черной Бородой? — Черная Борода обдумал проблему. — Тогда я буду пиратом Щетиной.

— Мечтай! — фыркнул Бен.

— Пиратом Намек на Усы? Папа отдал мне старую электробритву.

— А ты разве ею пользовался?

— Я понял, о чем ты! — Безволосое лицо одиннадцатилетнего Ригеля озарилось идеей. — Я буду Безбородым пиратом! В Сиэтле это будет здорово!

Бен мог заново стать умником. Переезд подарил ему еще год откровений. К тому времени как ему исполнилось семь, дома, в Мэдисоне, все знали, что он умник, из-за чего умничанье никого не впечатляло. Учителя обычно возвращали его контрольные и тесты со вздохом: «пять с плюсом, как обычно» или «отличная работа, как всегда». Теперь же его работы снова держали в руках, затаив дыхание, сопровождая возгласами «ого!» и «великолепно!» и приглашениями записаться в классы углубленной программы и клуб дебатов.

А Поппи стала Просто Поппи. Не Поппи с пенисом. Не Поппи, которая была Клодом. Не Поппи, которая на самом деле мальчик. Просто Поппи.

И на этом фоне наиболее разительной оказалась трансформация Ру. После переезда от маленького мальчика в нем оставалось не больше, чем в Поппи. Он пока еще не казался вполне мужчиной, но Рози и Пенн уже видели его, ждущего своего часа, в лице Ру, внезапно приобретшем острые углы и первые волоски там, где всего пару недель назад все было округлым и гладким. Он бросил футбол, ибо, по его словам, тренироваться было скучно, но Рози представлялось, что это по причине наличия у новой команды квотербека и запасного квотербека. Ру опасался, что не настолько хорош. Он бросил флейту, ибо, по его словам, ему не нравился руководитель оркестра, но Пенну представлялось, что это из-за отсутствия уравновешивающего футбола, ведь в оркестре в основном играли девочки и слишком многого требовалось от новичка. В новом классе уже был парень, которого всегда выбирали президентом. Ру отказался от футбола и вместо тренировок сидел в комнате и дулся. Он отказался от всех клубов, за исключением клуба «Ру В Ярости» и «Не Хочу Говорить Об Этом». Из флейтиста превратился в пофигиста. Он не был мужчиной даже близко, но не был и маленьким мальчиком или даже большим. Как и Поппи, Ру внезапно оказался где-то между.

Рози и Пенну тоже пришлось упаковать прежнюю жизнь и убрать на полку. Учитывая, сколько времени заняла ее распаковка, казалось несправедливым то, что приходится снова заворачивать рамки в пузырьковую пленку, шпаклевать дыры, располосовывать кожу под ногтем большого пальца в попытке выдернуть крючки для фотографий из стен, но именно этим Пенн и занимался. После приезда Рози первым делом развесила фотографии. По ее словам, это создавало домашнюю атмосферу. Как она говорила, подумаешь, вся посуда, и книги, и зимняя одежда, и старые телефонные зарядки какое-то время постоят в коробках; нужно лишь постелить постели и повесить фотографии — и это уже твой дом.

Три недели после переезда семейство Пенна покрывало стены, улыбаясь дому сквозь время. Малютка Ру с крохотным в сравнении с ним новорожденным Беном в тот день, когда его привезли домой из больницы. Кармело держала на коленях близнецов, наряженных в шапки-индейки, в их третье Благодарение — по одному ребенку на колено. Рози обнимала за плечи обоих родителей в день вручения дипломов в медицинской школе. Она улыбалась в глаза Пенну из-под белой вуали, маняще закусив верхними зубами губу, которая с тех пор не знала губной помады, а он смотрел на нее с благоговением и восхищением. Подобными фото, безусловно, были благословлены стены многих домов, однако ему оно по-прежнему казалось не только чудесным, но и уникальным, таким, какое есть только у него, словно ни у кого не было подобной любви. В одной из лоскутных рамок стояли хеллоуинские фото — пираты, бейсболисты и маги, четыре тыковки и один принц Грюмвальд. Были ужасные школьные фотографии, и Пенн боролся против их помещения на стену (и проиграл), по одной на каждого ребенка в каждый школьный год: хулиганистые мальчишки, улыбающиеся щербатыми улыбками, с вихрами, торчащими во все стороны, как иглы у рыбы-ежа. И, разумеется, фотографии Клода: младенец, окруженный братьями в первый день рождения, малыш Клод, слегка пожеванный яком в контактном зоопарке (пожеван не он сам, только куртка, и встревоженное выражение крохотного личика, слишком драгоценное, чтобы его не запечатлеть, прежде чем вернуться к родительским обязанностям и отобрать ребенка у быка), Клод в шапочке с кисточкой в день окончания детского сада, двухлетний Клод в образе одного из восьми Сант (включая Юпитера) на одной новогодней открытке.

Эти фотографии покрывали коллажем одну высокую стену нового дома: семейная сказка, история, спрессованные любовь и время. Пенн глядел на них, чувствуя себя беспомощным. Пока все на новом месте не узнали правду о Поппи, фотографии следовало убрать обратно в коробки, потому что иначе — кто этот пятый маленький мальчик с серьезными глазами и робкой улыбкой? Ведь что это за родители, которые с любовью архивируют детство первых четырех детей и игнорируют последнего? Потому что, даже если Поппи поймет причины, Пенну была нестерпима мысль, что она — или Клод — будет потеряна, изгнана из их веселой банды, лишенная не только дома, но и прошлого. Детство Поппи имело значение, как и детство Клода, но Пенн все равно завернул фотографии обратно в пузырьковую пленку — пока не найдет способ рассказать эту историю.

Рози вернулась с работы и уткнулась взглядом в пустую стену. Это происходило с ней в полном одиночестве. В фермерском доме не было тайных мест, особенно на основном этаже, где кухня, гостиная и столовая расползались и сливались в одно целое. В этом же доме можно было прийти и начать распаковывать семейные фотографии в гостиной — в то время как Пенн готовил ужин в кухне, в то время как дети забились в собственные комнаты, — и ощущать настоящее одиночество.

Пенн вышел, вытирая руки полотенцем.

— Я не слышал, как ты пришла.

— Ты снял фотографии.

Не обвинение. Наблюдение.

— Пришлось. — Он печально улыбнулся и добавил: — Их нельзя вешать обратно.

Она кивнула.

— Я скучаю.

— По фотографиям?

— Я скучаю… по нему, — поправилась Рози.

— По кому?

— По Клоду.

— Она в своей комнате, играет с Агги.

— Я не это имела в виду.

— Я знаю. А следовало бы. Клод никуда не делся.

— Он изменился.

— Как и все, — заметил Пенн. — Все они меняются. Клод в любом случае больше не будет тем же ребенком, которым был на младенческих фотографиях. И в чем разница?

— Мы не можем повесить семейные фото на стену.

— Пока не можем, — поправил Пенн.

— А когда сможем? — спросила Рози.

Он пожал плечами и вернулся в кухню. Ру поднялся с цокольного этажа, нахохлился в углу дивана и просто наблюдал за ней. Он делал это все чаще и чаще — приходил, наблюдал и ничего не говорил. Она была благодарна за то, что он по-прежнему хочет быть рядом с ними, но жалела, что ничего не говорил. А потом что-нибудь говорил, и Рози жалела, что сын открыл рот.

— Смотри, каким ты был хорошеньким малышом, — и протянула ему позолоченное доказательство его тринадцатимесячного детства в качестве единственного ребенка.

— Все малыши хорошенькие.

— Ты был симпатичнее большинства, — заверила Рози. — Я в этом знаток.

Он долго смотрел на фотографию, держа ее в руке. И не поднял голову, когда сказал:

— Я думал, что весь смысл переезда в том, что здесь рай для геев.

— Геев?

— Ты понимаешь. Толерантность. Свободомыслие. Радужные флаги. И вообще.

— Ну… Отчасти так, да.

— Вы разгромили всю нашу жизнь ради этого места.

Рози сосредоточилась на фотографиях, ждала, что будет дальше.

— Тогда почему мы держим Клода в таком большом секрете?

— Мы не держим его в секрете.

— Вы прячете семейные фотографии.

— Мы пока никому не говорили, — возразила Рози. — Но скажем. Просто пока этого не сделали.

— Если нам не нужно было гейское место, мы могли бы просто остаться там, где были…

— Там было небезопасно.

— Где мы были счастливы, — договорил Ру.

— Мы будем счастливы здесь.

— Нет. Так — не будем. — И убрел обратно в свой полуподвал.

Рози и Пенн по-прежнему бóльшую часть времени бродили потерянные, не понимая, где их дом или как туда попасть. Половина жизни на данный момент оставалась в коробках. К тому же Ру ходил мрачнее тучи все лето, с тех пор как они объявили о переезде, и оставался понурым даже теперь, когда семья уже была здесь. И поэтому Рози упустила его предостережение, нарождающееся подростковое предчувствие, что тайны есть штука ненадежная; секреты, будь они намеренными или случайными, вылезут наружу, и тогда не будет иметь значения, где ты живешь, ибо никакое место не в состоянии защитить тебя от мощи и потрясения взорвавшегося секрета.

Рози снова повесила на стену свадебное фото и по одной фотографии каждого ребенка. Для Поппи выбрала Клода в день окончания детского сада. В шапочке и мантии что там разберешь…

Стратегическая нагота

Казалось маловероятным, что человеком в жизни Рози и Пенна, которому они будут больше всего благодарны, окажется шестилетний ребенок, но тем не менее так случилось. Каждый день они возносили безмолвную, экстатическую благодарность за Агги Грандерсон. Начать с того, что она ставила всех на уши. Мало кем из детей так дорожат, как хулиганистыми отпрысками, которые еще и не твои. У них было пятеро, но Агги оказалась громогласнее. Однажды все проснулись еще до рассвета, оттого что Агги — в доме, причем в соседнем, — бренчала на цимбалах и распевала-вопила: «Янки-Дудль поехал в город на осле с котомкой. / В шляпу он воткнул перо и назвал ее „макаронкой“!» — во всю мощь своих шестилетних легких. Пенн сонно улыбнулся жене.

— И чему ты так радуешься? — простонала Рози.

— Двум словам, — сказал Пенн. — Не. Наша.

У них было пятеро, но Агги была еще более дикой. Каким-то образом, когда она приходила в гости, миски попкорна вылетали в окна, целые коробки хлопьев оказывались нечаянно скормленными собаке, а потом извергнуты ею, из горшков комнатных растений внезапно вырастали ламповые шнуры, нарезанные полосками овощи, а один раз — рабочий конец ректального термометра.

У них было четверо с половиной мальчишек плюс Пенн, но в некоторых отношениях Агги была больше мужчиной, чем они. Девочка, которая рыла ямы, быстро бегала, любила насекомых и прочую сорванцовую дрянь, но и этого мало — или, может быть, много. Она разбирала игрушечные грузовики и строила из них космические корабли, чтобы отправить кукол на спа-курорт, встроенный в убийственный вулкан. Этого ребенка просто невозможно было утихомирить.

И помимо перечисленных чудес она еще и жила по соседству. Поппи и Агги перебегали из дома в дом все выходные. Пенн привык воспринимать Агги за своим обеденным столом с не большим и не меньшим удивлением, чем любого из собственных детей. Рози начала привычно покупать в шести экземплярах все, что планировала приобретать в пяти. В любой загрузке стиральной машины можно было обнаружить столько же одежек Агги, сколько и Поппи. И поскольку девочка жила не просто близко, а очень близко, прошло одиннадцать месяцев, прежде чем Поппи выступила с предложением вечеринки с ночевкой, от которого родители не могли отвертеться.

«Можно нам с ночевкой?» — хором ныли девочки, и Пенн отвечал: «Ты не сможешь принести к Агги все свои мягкие игрушки, а если будешь выбирать, некоторые обидятся. Разве не лучше просто поспать сегодня дома и поддержать мир в Игрушечном Королевстве?»

Или Рози отвечала: «Запасное постельное белье в стирке. Может, Агги просто придет к нам утром, как только проснется?»

Или Марджинни заявлялась в домашних тапочках после наступления темноты с сонной Поппи и объяснением: «Мы просто подумали, что девочки получат больше удовольствия от завтрашней прогулки, если обе как следует выспятся в собственных постелях».

Но вечеринка с ночевкой — и с новыми подругами Натали и Ким, а не только с Агги — была единственным подарком, который Поппи хотела на седьмой день рождения. Она желала вечеринку с ночевкой и запеченный бри, сэндвичи с сыром пименто, острые роллы с тунцом, чипсы «Доритос», имбирный эль и, разумеется, торт и мороженое, плюс разрешение на любые фрукты и овощи на тридцатишестичасовой период, который должен был включать весь день рождения плюс половину следующего дня. Рози и Пенн не нашли резонных возражений ни по одному пункту. В конце концов, девочке один раз в жизни бывает семь лет.

Они не хотели пугать ее, но хотели, чтобы она была готова. Хотели, чтобы дочь чувствовала себя в безопасности, хотели защитить ее. Они не собирались указывать, что ее тело необходимо прятать. Но, увы, это было необходимо.

— Где вы будете переодеваться в пижамы? — спросила Рози как бы между делом, развешивая серпантин, словно этот вопрос был не более и не менее важным, чем «какую глазурь ты хочешь на свой торт?».

— Не знаю, — сказала Поппи. — А мы можем позаниматься рукоделием?

— Конечно, — ответила Рози. — Может быть, в ванной?

— Рукоделием заниматься?

— Может, будете переодеваться в ванной?

— Заниматься рукоделием в ванной было бы потрясающе. Например, те мелки, которыми рисуют в ванне. Или украсить туалет.

— Я тут просто думала… Знаешь, девочки во время ночевок часто… Я думаю, Ким, Натали и Агги, возможно, захотят сменить одежду и переодеться в пижамы прямо в твоей башне, и меня немного беспокоит, что…

Что? Что ее немного беспокоило? Вероятно, девочки натянут пижамы или ночные рубашки прямо на нижнее белье, верно? Они могут даже уснуть прямо в одежде, если повезет. И все же Рози видела, что случается, когда нет плана, и хотела подготовиться.

— Ты можешь просто сказать, что стесняешься.

— Я не стесняюсь.

— Но я хочу объяснить, почему ты должна переодеваться одна в ванной.

Поппи впервые оторвалась от бантиков из гофрированной бумаги.

— Я должна быть одна?

— Ну, поскольку твои подруги не знают… ты понимаешь… не совсем знают, кто ты.

— Кто я?

— Я имею в виду, они, конечно же, знают тебя, но не знают. Понимаешь?

Вид у Поппи был растерянный.

— Ты что, дурачишься, мама? — Она сделала вывод, что мать просто поддразнивает ее, и расплылась в широченной почти-что-семилетней улыбке. — Не волнуйся. Это будет лучшая ночевка на свете.

Но Рози все равно волновалась.

— Что будем делать? — Она взбивала зеленую глазурь из сливочного сыра, согласно полученной инструкции.

— Посмотрим, как пойдет? — предположил Пенн.

Она ткнула в его сторону венчиком.

— Это ты хочешь держать все в секрете!

— Я не хочу. Мы честно договорились об этом подходе на данный момент. И по веским причинам.

— Но она словно не понимала, о чем я говорю. Словно забыла, что она на самом деле мальчик.

— Она на самом деле не мальчик.

— Да, верно, я знаю, знаю. Но ты понимаешь, о чем я. Она словно забыла, что у нее есть пенис.

— Если у тебя есть пенис… — Пенн авторитетно бросил взгляд вниз, на собственный, — ты об этом никогда не забываешь.

— Она забыла, что пенис — это то, что ей не положено иметь, — уперлась Рози. Может, ей не удавалось выразить это словами, но она знала, что сама идея обоснованна. — Поппи забыла, что у ее подруг есть нечто другое — и они рассчитывают видеть нечто другое.

Рози начала пытаться больше ходить нагишом, но это давалось тяжело. С одной стороны, в доме была толпа мальчишек-подростков. Проблема заключалась в том, что дети постоянно видели друг друга голыми, то и дело переодеваясь в плавки, спортивную экипировку, школьную одежду и пижамы, и поэтому у Поппи складывалось впечатление, что она абсолютно нормальна. У всех есть пальцы на ногах. Локти. Пенис. Может, Рози недоставало тонкости, но она решила, что лучший способ избавить Поппи от заблуждения на этот счет — «показать, а не рассказать». Она сидела в ванне так долго, что кожа на пальцах складывалась в оригами, чтобы выйти из воды как раз тогда, когда Поппи зайдет в ванную комнату в поисках клея-карандаша. Забрасывала тренировочную одежду вместе с полотенцами в стиральную машину, потому переодевалась в одежду для йоги как раз тогда, когда Поппи собирала все необходимое для пляжа. Это было довольно странно — не говоря о том, что холодно. Но как еще показать в доме, где доминировали пенисы, что, хотя в ее теле нет ничего дурного, для девочки оно весьма необычно? Правда, все усилия не производили должного впечатления. Тело почти-семилетней Поппи не больше походило на тело взрослого Пенна, чем на тело взрослой Рози, если хорошенько присмотреться. Право, Рози была благодарна за то, что Поппи не понимала. Но в той же мере паниковала из-за непонимания.

Это был мучительный вечер. На самом деле мучительнее того, в честь которого состоялся — вечера рождения Поппи, — и чем дольше тянулся, тем больше росла напряженность пыточного ожидания, которая оказалась болезненнее, чем быстрые последние потуги в родах. Девочки начали с запеченного бри и «Доритос», проигнорировав аккуратные ломтики багета, испеченного Пенном, вместо него уминая дорогой французский сыр с неоново-оранжевыми треугольниками апельсина. Рози, которой не терпелось поскорее со всем управиться, попыталась было подать основное блюдо (уж какое было), но Пенн указал, что только половина пятого, а Поппи заныла: «Мама, у нас еще столько дел!» Девочки вихрем унеслись в башенку, а Рози в это время проклинала лестницу: не получалось услышать, прижавшись ухом к двери, чем они занимаются. Много смеха. Много писклявой радости. Подружки спустились вниз и посмотрели «Звуки музыки». Им захотелось делать наряды из занавесок, но Пенн вместо этого перенаправил энергию на создание монстров из маршмеллоу — вид рукоделия, избранный Поппи. Больше маршмеллоу оказалось в желудках, чем в монстрячьих телах. Потом Поппи раскрывала подарки, а после снизошла до ужина: сэндвичи и суши. Ригель и Орион давали иллюзион-шоу в декорациях, которые добыли несколько дней рождений назад, дополнив их настоящей ножовкой и шоколадным зайцем. Его по-настоящему распилили пополам и сумели собрать заново, облизывая края распила, пока они не стали достаточно липкими. Девочки хихикали. Ру и Бен сидели в цокольном этаже и делали вид, что остальных не существует. Пенн надул несколько шариков для беззаконной анархической игры в перетягивание воздушного шарика. А Рози психовала.

Они позвали старших мальчиков на поздравительную песенку, торт и мороженое. Это был первый для Поппи день рождения с одними девочками, и Рози приятно удивилась, видя, что они действительно сидят и едят — тихо, пусть и не слишком аккуратно, — что было, конечно, очень мило, если не считать необходимости все равно бороться с собственными отпрысками. Ригель пристроил кусок торта на шляпу-цилиндр, которую нахлобучил на голову Орион, тот соскользнул и шлепнулся в тарелку Ру, мороженое из которой забрызгало подарок Ригеля — оранжевые вязаные колпачки для праздников, которые, на взгляд Рози, были больше похожи на ермолки. Близнецы тут же взяли в локтевой захват шеи друг друга и некоторое время катались по кухонному полу, ровным слоем распределяя упавший торт и мороженое по всем углам и спровоцировав припадок лая и тревоги у Юпитера. Рози позавидовала псу, для которого считалось социально допустимым бегать и безостановочно скулить во время переживаний.

Когда девочки начали позевывать, Пенн ненавязчиво предположил, что, возможно, самое время начать задумываться о подготовке ко сну. Рози же не была готова. Внезапно ей показалось, что она дышит слишком быстро. Она пыталась выглядеть беззаботной, когда девочки колобками покатились наверх. Потом помчалась к лестнице в башню, как тот шоколадный заяц, которого вот-вот распилят пополам. Поднялась по ступенькам, стараясь ступать как можно тише, и остановилась на полпути, как Кристофер Робин, стараясь не сопеть и не выдать себя. Напрягла слух, но так и не смогла определить, снимает кто-нибудь белье или нет. Почему это нельзя делать громче?! Она слышала, как ящики комода Поппи выдвигаются и захлопываются, выдвигаются и снова захлопываются. И вдруг поняла, что дочь возвращается на лестницу.

Рози беззвучно выругалась и со всех ног рванула в свою комнату, где бросилась на постель. Пенн был уже там, лежал, положив ногу на ногу, закинув одну руку за голову, а другой держа книгу, которую читал. Он выглядел вполне довольным.

— Одна тысяча в непомеченных купюрах, ты в течение недели надеваешь в постель ту протертую до дыр футболку с «Брюерс» — и я храню твою тайну, — предложил он краем рта, когда Поппи входила в комнату.

— Не могу найти ни одной ночной рубашки, — пожаловалась она.

— Кажется, они все в сушилке, золотко, — улыбнулся Пенн самой невинной улыбкой.

Та побрела в прачечную и две минуты спустя вышла в рубашке с фламинго.

— Спасибо, папочка!

— Пожалуйста, малышка. Что вы сделали с одеждой?

— Бросили кучкой на полу, — призналась она, потом просветлела: — Но у меня же день рождения!

— Тогда можно, — он поцеловал ее, желая спокойной ночи. — Повеселитесь там. Только ложитесь не очень поздно, а то будете слишком усталые, чтобы есть с утра блинчики «микки-маусы».

Поппи побежала наверх, чтобы начать свой год под номером семь.

— Спасибо, — выдохнула Рози. Закрыла глаза. — Спасибо, спасибо, спасибо!

— Не за что, — отозвался Пенн. — Тебе сегодня тоже можно.

И она подумала: все так просто, проблема решена. Но проблема только начиналась.

Рози воображала, что у нее есть год — пока Поппи не исполнится восемь — прийти в себя, но девочки обнаружили, что вечеринки с ночевкой еще круче, чем можно было предположить по детским книжкам. После взлома этой воспитательной печати заставить их свернуть с пути было невозможно. Передышка для Рози длилась всего неделю, и на сей раз все было еще хуже, ведь ночевка намечалась дома у Агги. Там Пенн не мог умыкнуть всю ночную одежду Поппи в прачечную, да и в собственном доме это вряд ли бы сработало во второй раз. Там Рози не могла бы при необходимости вмешаться в ситуацию с какой-нибудь абсурдной, но (увы) правдоподобной материнской ересью, типа «в нашем доме все переодеваются в одиночку».

Рози задумалась, не слишком ли поздно ввести правило, что пятница — это Шаббат, и всем следует идти в синагогу вместо посещения вечеринок с ночевкой. Пенн считал, что скорее всего поздно. На самом деле он предлагал совершенно другую идею, а именно — чтобы Ригель с Орионом пошли в кино с Ларри и Гарри, Бен поиграл в мини-гольф с остальной командой клуба дебатов, а Ру… ну, было крайне маловероятно, чтобы он вышел из подвала при любых обстоятельствах. Если бы Поппи ночевала у соседей, в сущности, на этот вечер дом оставался бы в их полном распоряжении, а поскольку Рози то и дело стратегически разгуливала нагишом, у него были кое-какие мысли, как этим воспользоваться.

Пока Пенн излагал данный аргумент, а Рози паниковала, Поппи собирала сумку. Тот факт, что она шла к соседям, не означал, что сборы следовало исключить из ритуала. Она взяла с собой Элис и Мисс Марпл. Собрала две настольные игры, бутылочку эмали для ногтей с зелеными блестками и пакет с костюмами Ориона на случай, если захочется поиграть в переодевания. К этой скромной коллекции Рози добавила пару трусов, юбку, футболку, ночную рубашку и зубную щетку, охваченная слезливыми предчувствиями матери, посылающей солдата на войну.

Она усадила Поппи на кровать и опустилась на колени у ее ног. На сей раз мать подготовилась лучше.

— Сегодня, когда будешь переодеваться в ночную рубашку, тебе нужно сделать это в таком месте, где ты будешь одна. Понимаешь?

— Да? — уверенности в голосе не было.

— Золотко, Агги не знает, что у тебя есть пенис, и, вероятно, сильно смутится, если увидит его, так что либо придется рассказать ей, либо просто извиниться, уйти в ванную комнату и переодеться.

— Ладно, — сказала Поппи.

— Ладно — что?

— В смысле — что?

— Что ты предпочитаешь? Следует ли нам рассказать Агги? Она такая хорошая подруга, малышка. Ты можешь ей рассказать, и тогда она будет знать и все будет в порядке. Можешь решить рассказать и другим подругам, или попросить Агги больше никому не говорить: ты же знаешь, она не скажет.

— А как же Никки? — едва слышный шепот.

— Никки?

— Помнишь, как Никки был моим лучшим другом, а потом узнал, и ему стало так противно, что он попытался застрелить папу?

Рози откачнулась на пятки и подождала, пока воздух вернется в легкие. Каким образом память Поппи так исказила эту историю?! И когда? Как давно она живет с этой версией?

— О, золотко, нет! Никки был твоим другом. Он был маленьким, но по-своему любил тебя. Это его отец ничего не понимал. Никки не пытался застрелить папу. Даже папа Никки не пытался застрелить папу.

— Но после того, как узнал, он не захотел больше быть моим другом.

Рози кивнула и ничего не сказала. Это не было совсем уж неправдой. А то, что было правдой, вероятно, понять еще труднее.

— Что, если Агги не захочет быть моей подругой, когда узнает, что я на самом деле мальчик?

— А ты на самом деле мальчик? — мягко спросила Рози.

— Нет, — первое уверенное слово из уст Поппи. — Я не мальчик, мама.

— Нет, не мальчик. Так что Агги не станет так думать. Мы можем объяснить ей в любой момент. Можем пойти прямо сейчас и вместе рассказать, какая ты замечательная, храбрая, изумительная маленькая девочка.

— Я не хочу, чтобы она думала, будто во мне есть что-то странное.

— Почему? — удивилась Рози. — У нее тоже полно странностей.

— Именно, — кивнула Поппи. — Это она странная. А я нормальная. И нам так нравится.

Тем вечером после кино, игр, педикюра, возни с LEGO и тридцати шести раундов «виселицы» Агги сняла с себя все одежки до последней нитки и нагишом пошла искать, что бы такое надеть на ночь, и в итоге облачилась — вот диверсантка — в тунику от купальника Кайенн, которая была велика ей на четыре размера. Поппи вынула из сумки ночную рубашку, скомкала в шар и направилась в ванную.

— Можешь переодеваться прямо здесь, — заверила Агги. — Я не стесняюсь.

— О, — пробормотала Поппи. — Спасибо.

— А ты?

— Что — я?

— Стесняешься?

— Нет. Но… Роверелла на меня смотрит.

Это была принадлежавшая семье Агги чихуахуа — меньше полутора килограммов живого веса. Пенн называл ее хомяком. Она ходила за девочкой хвостиком повсюду.

Агги хихикнула.

— Роверелла — сторожевая собака. Она сторожит все подряд. Обожает видеть людей голышом, так что, думаю, тебе и правда лучше переодеться в ванной.

Поппи удалилась — с облегчением и довольная собой. Прошли годы, прежде чем до Агги дошло, как это странно, когда кто-то стесняется переодеваться на глазах у собаки.

Кабинки

На самом-то деле много лет аккомодация Поппи сводилась в основном к тем двум процентам ее жизни, когда она была без трусов. Даже Клод всегда мочился сидя. Но все остальное в этой области заключалось в теоретическом познании. Пенн присоединился к почтовой рассылке. Вступил в онлайн-группу поддержки. Был подписан на блоги и аккаунты в Instagram, каналы YouTube и подкасты. Там он узнавал секреты защиты секретов. Выяснил, где можно купить трусы, маскирующие пенис (черт, для начала узнал, что трусы, маскирующие пенис, существуют!), и расхаживать в них во время вечеринок с ночевкой вместе с остальными, чтобы не приходилось валить стеснительность на собаку. Узнал, в каких балетных школах требуют заниматься в одном трико, а какие разрешают надевать поверх него свободные юбки. Узнал, в программе каких дневных лагерей нет плавания. Узнал, что может рассказать о Поппи ее директору, мистеру Менендесу, просто на всякий случай, но при этом настоять, чтобы Поппи разрешили пользоваться туалетом для девочек. Узнал, что может рассказать мистеру Менендесу, но имеет право сказать «нет», когда тот порекомендовал открыть секрет постоянным учителям, кадровикам, заменяющим учителям, помощникам, школьной медсестре и работникам столовой. Узнал, что Поппи имеет право вступить в девичьи спортивные команды — по тиболу[13], футболу, теннису, плаванию. Узнал, что, если она вступит в команду по плаванию, то имеет право пользоваться женской раздевалкой. Лучшее в туалете для девочек, насколько мог судить Пенн, заключалось в том, что там всегда были кабинки. Может быть, многие девочки переодевались прямо посреди раздевалки, но писали все в кабинках, а если уж тебе все равно надо пописать, вполне разумно заодно там же снимать и надевать купальник. Пенн узнал, что герл-скауты приняли бы ее, даже если бы знали, но все равно им не сказал.

Пенн никак не мог вычерпать до донышка то, что можно было прочесть в интернете о таких детях, как его дочь, — ибо этого самого донышка не было, — но, к сожалению, все равно пытался. Это съедало время, которое должно было уходить на творчество. Поначалу казалось, что Сиэтл — отличное место для работы над ЧР. Там были замечательные книжные магазины и книготорговцы, библиотеки и библиотекари, писательские курсы и объединения критиков, исчислявшиеся десятками. Поскольку Рози теперь работала днем, а не ночью, он мог трудиться в это время, вместо того чтобы отсыпаться. И погода способствовала созданию романа: меланхолическая, с низкими серыми тучами, лежавшими слоем толстым и пухлым, как пуховое одеяло. Он писал чудесно темную, влажную прозу под стать погоде.

Но, к сожалению, иногда еще и таскал с собой это темное, влажное настроение по дому, ибо в сутках не хватало часов. Занятия в начальной школе начинались только в половине десятого. Старшие классы заканчивали учиться в два. А в промежутке на Пенне были стирка, хлопоты по дому, посещения врачей, закупка продуктов, писательский кружок. А еще отвезти в школу бутсы Поппи, которая забывала, что сегодня день футбольной тренировки, или разрешительную записку для Ригеля, когда он забывал, что сегодня день экскурсии, или обед Ориона, когда он забывал, что сегодня день обеда.

Ведь среди всего остального, что изменилось после переезда, была гарантированность работы Рози. В больнице Висконсинского университета хорошо знали ее, очень любили и были многим обязаны. Здесь же она, как и остальные, снова стала новенькой. Ей нужно было произвести впечатление. Она не могла брать выходные по болезни или отгулы. Она должна была задерживаться допоздна, потому что не могла уйти пораньше. В будни не бывала дома и не могла ничем помочь. Пенн с радостью тянул родительскую лямку, которая при всех остальных плюсах оставляла ему мало времени, чтобы писать. Особенно когда он не мог остановиться и все читал и читал о маскирующем пенисы нижнем белье и его причудливых особенностях.

На работе Рози могла бы рассказать об их секрете, но не стала. На самом-то деле причин не рассказывать не было. Обычная небольшая клиника, а люди, которые работают в медицинском учреждении, как никто приучены держать личные данные, как и детали анатомии, «под оберткой». Да, эти одеяния-обертки были сделаны из унизительной вощеной бумаги со шнурками, которые никто не умел завязывать, и да, они зияли отверстиями именно на тех местах, которые хотели бы прикрыть пациенты. В неотложке с людей срезают одежду или лечат прямо поверх нее, в зависимости от ситуации, так что, может, дело просто в том, что Рози не привыкла разворачивать пациентов, точно свертки из кулинарии. Но эти бумажные одеяния оказались не единственным в семейном медицинском центре «Вест-Хилл», к чему требовалось привыкнуть.

В понедельник после благополучно пережитого седьмого дня рождения Поппи первым пациентом Рози стал трехлетний Бристоль Вонкс. Скорее даже миссис Вонкс. Несмотря на переход в семейную практику, Рози продолжала упорно держаться за свой отказ называть матерей пациентов «мамочками», но взамен потребовали обращения «миссис». Она не представляла, что это должна быть за мать, которую оскорбит то, что педиатр, лечащий ее ребенка, назовет ее по имени — ситуация прямо из романа XIX века, — но удовлетворилась тем, с чем могла ужиться. На самом деле вся новая работа была такой. Появилось много того, что казалось бессмысленным, но с чем легче согласиться, чем бороться; проще приспособиться, чем помирать с голоду из-за отсутствия работы. Вонкс тоже подпадал под категорию людей, в случае которых Рози не могла понять, почему бы не называть их по фамилии. Традиции традициями, но кому понадобилось посылать ребенка в жизнь с имечком вроде Бристоль Вонкс? На детей валится множество «подарков» судьбы, над которыми у родителей нет никакой власти. Почему бы не сделать что-то с тем, с чем можно?

— Меня беспокоит слух Бристоля, — миссис Вонкс говорила настолько тихо, что Рози начала беспокоиться за собственный.

— У него болят уши? — спросила Рози.

— Не знаю, — признала женщина.

— Он жалуется на неприятные ощущения или боль?

— Нет, но он такой маленький. Может, не знает, как сказать. Детям с потерей слуха часто бывает трудно овладеть речью, вы же знаете.

Рози действительно это знала.

— Вы замечали, что он теребит уши?

— Кажется, нет.

— Почему вы сейчас закрываете его уши ладонями, миссис Вонкс? Это успокаивает Бристоля?

— Не хочу, чтобы он слышал, что мы разговариваем о нем, — и миссис Вонкс покрепче прижала импровизированные наушники. — Не хочу ранить его чувства.

— Но вы привели его сегодня сюда потому, что вас беспокоит слух сына.

— Верно.

— Тогда зачем закрывать ему уши?

— Просто на всякий случай.

Рози сделала глубокий вдох.

— Что заставляет вас думать, что у него проблемы со слухом?

— Когда я прошу его убрать конструктор, допить молоко за ужином, доесть еду, надеть ботинки, он этого не делает.

— А-а… — Неотложная помощь не подготовила Рози к тому, чтобы задать следующий вопрос мягко. — Что заставляет вас думать, миссис Вонкс, что причина, по которой он этого не делает, заключается в том, что он вас не слышит?

— Он даже головы не поднимает. — Миссис Вонкс развела ладони в стороны, показывая вескость доказательства. — Он не говорит «нет» и не закатывает истерику. Даже не смотрит на меня.

— Он слышит вас, когда вы спрашиваете, хочет ли он часок посмотреть телевизор?

— Думаю, догадывается, что я сказала, потому что в это время у меня в руках пульт.

— Он слышит вас, когда вы спрашиваете его, хочет ли он пойти в кафе-мороженое?

— Слышит, но…

— Бристолю три года, миссис Вонкс. К сожалению, для него совершенно нормально отказываться делать то, к чему у него не лежит душа.

— Он не отказывается.

— На самом деле, возможно, именно отказывается.

— Притворяться, что он меня не слышит, значило бы лгать. — Миссис Вонкс убрала руки с ушей сына. — А Бристоль не лжет своим папочке и мамочке.

— Что? — вопросил Бристоль. — А?

Рози провела исследование слуха. К большому удивлению (одной лишь миссис Вонкс), уши Бристоля оказались в идеальном рабочем состоянии.

Они прожили в Сиэтле девять месяцев, а Рози все еще не была уверена, что эта работа сойдет за занятия медициной. Семя ее ошибки было посеяно в наполненные паникой висконсинские ночи, паникой, которая требовала любой работы вместо подходящей ей. Более того, она удивилась, что получила ее. Набор «неотложных» навыков (первичный осмотр, диагностика, мягкое милосердие в крайне жестких условиях), казалось, не будет иметь особенного применения в компании трех очень милых семейных врачей — Хоуи, Джеймса и Элизабет, — которые тепло приняли ее и требовали в основном крайнего милосердия в весьма мягких условиях. Заправляла клиникой Ивонна — администратор/организатор/кудесница, женщина, у которой было больше детей, чем у Рози (шестеро), и больше внуков, чем казалось возможным (пятнадцать). Как она сказала Рози: «Считайте сами. Придете в ужас».

Эти четверо врачей были равными партнерами, поровну работали, брали на себя равные части бумажной работы, которой было изрядно, вместе посещали конференции, вели семинары и по-товарищески делили остальные задачи, которые делали возможным функционирование маленькой клиники. Элизабет была спокойной и приятной, доброй без слащавости, умела вежливо расспрашивать, как прошли выходные, не суя нос в чужие дела. Она приходила, принимала пациентов, болтала с коллегами в комнате отдыха и возвращалась домой, в жизнь, о которой ее партнеры ничего не знали. Рози ее обожала. А Джеймса обожала еще больше. Он-то как раз молчуном не был и нырял в ее жизнь с аквалангом. Зато в обмен позволял опосредованно жить своей: Джеймс и его муж после работы обычно шли выпить по стаканчику или поужинать в хорошем ресторане. На выходных они отсыпались и лениво завтрако-обедали, читая газеты и обмениваясь философскими идеями. Вообще говоря, жили жизнью новобрачных без детей, которая казалась Рози фантазией на уровне той, какие видишь в кино. Если когда-нибудь ходишь в кино. Чего она не делала.

Проблема была в Хоуи. Тот настаивал на утренних совещаниях каждый понедельник, просто на случай, если за выходные возникнут какие-нибудь проблемы. Он объявил вне закона бумагу, изгнав даже клейкие листочки для заметок, чтобы они могли говорить об экологичности клиники. Однажды в выходные заставил каждого забрать домой по две тысячи упаковок пластырей и пометить их URL, чтобы он мог раздать их на Хеллоуин. Хоуи, давя на чувство вины, заставлял их постить короткие, глубокие афоризмы в ленте Twitter, чтобы показать клиникам-соперницам, как они сильны интеллектом. Именно Хоуи хотел, чтобы они называли матерей пациентов «мамочками». Хотел, чтобы Рози была ответственной за благодарственный завтрак для сотрудников и нашла кого-нибудь для обновления веб-сайта. Хотел, чтобы Рози купила для Ивонны подарок от сотрудников вдобавок к отпускным. Хотел, чтобы Рози на три месяца поехала в Таиланд работать в клинике для беженцев, и тогда смог бы указать на веб-сайте клиники, что их врачи востребованы в волонтерской работе и международных гуманитарных организациях.

Хоуи хотел управлять медицинский учреждением, которое могло утверждать, будто делает удобной жизнь семей своих сотрудников, поэтому согласился, принимая на работу Рози, на гибкое расписание, которое было для нее единственным способом каждое утро выпихнуть из дома пятерых детей. Хотя клиника открывалась в девять, Рози начинала принимать пациентов только в десять. Правда, другие врачи оставались до последнего пациента в половине пятого, она же принимала своего в половине шестого, что в качестве добавочного бонуса означало: работающие клиенты тоже получали медицинскую помощь. Хоуи согласился на эту договоренность, якобы проявляя заботу о работающих родителях, но все равно назначал утреннюю понедельничную летучку на восемь тридцать и каждый раз очень удивлялся, что Рози опаздывала.

Хоуи не был ее начальником, но был тем, кто основал клинику и пригласил на работу остальных. Она не хотела злить его и старалась быть терпеливой с пациентами, выглядеть достаточно обеспокоенной, когда те говорили, что у них комариный укус чешется сильнее обычного, или вкусовые пупырышки реагируют как-то странно, или были убеждены, что вши — проблема, которую, конечно же, может решить семейный врач, а кто же еще! Рози старалась не попадаться на глаза Хоуи и положительно отвечать на сколь возможно большее число предъявляемых к ней требований быть тем врачом, которого он принял на работу в ее лице, несмотря на собственные опасения, что она — врач совершенно другой. Может, это не идеальная работа, но расписание было предсказуемым, не требовало полуночничанья, включало время и для бумажной работы, и для обеденного перерыва, и для звонка домой между пациентами, и очень немногие приходили с воплями, или истекая кровью, или щеголяя чужеродными предметами, торчащими из разнообразных штатных, а порой и недавно проделанных отверстий в телах. Пусть это не идеальная работа, но за нее хорошо платили, и в страховку были вписаны все. Могли ли ее уволить за то, что она откажется устраивать завтрак или нанимать разработчика, который обновит веб-сайт? Могли ли уволить за то, что у нее есть семья, которая требует гибкого расписания, и дочь, которая не вполне является таковой? Рози в этом сомневалась. Но выяснять не хотела.

Пятьдесят на пятьдесят

Со временем Рози осознала то, что шестилетняя Агги смекнула меньше чем за час. Главной прелестью житья по соседству с Грандерсонами было обстоятельство, что их дома располагались по-настоящему близко. Так что взрослые могли ужинать в одном доме, а детей сплавлять в другой. Это был эталон «детских столов», высшая платоновская реализация мечты, которая заставляла всех младше одиннадцати лет ужинать на Благодарение в кухне. Взрослые могли устроить настоящую взрослую вечеринку, не беспокоясь о том, что сырную тарелку собьет с кофейного столика кто-то, пробующий, скажем, прыгать со скакалкой в гостиной. Могли вести беседу, которую не прерывали вопли из кухни, пугающий грохот со второго этажа, игра в футбол вблизи стеклянного буфета, просьбы выдать молотки, спички и мячики для пинг-понга или требования дополнительной еды, или другой еды, или убрать еду из волос/ковров/белья. В иные вечера они отсылали к Грандерсонам даже Юпитера: хоть тот и был благонравнее детей, все же не один бокал красного вина оказался сметен с кофейного столика энтузиазмом его хвоста.

Семьи собирались в последний субботний вечер каждого месяца. Они делали это даже тогда, когда дел было полно, и на работе дурдом, и жизнь создавала препятствия. Даже тогда, когда Ру, Бен и Кайенн стали достаточно взрослыми, чтобы присматривать за детьми, и отпускали их всех в кино. Рози ждала этого дня весь месяц. Когда была их очередь готовить, они с Пенном создавали затейливые, тонкие блюда, слишком сытные, слишком сложные, слишком дорогие, чтобы поспешно заглатывать их в будни и зря расточать на детей. На стол выставлялся парадный фарфор, в качестве напитка выступало дорогое вино. Кто-нибудь каждый час на пять минут уходил в соседний дом — проверить детей и убедиться, что те не превратились в Повелителей Мух.

— Нам следовало назвать это Дуалистическим Ужином, — предложил Бен.

— Да! — хором отозвались Ригель с Орионом. — Дайте нам шпаги!

— Не дуэлистическим! — Бен закатил глаза. — Дуалистическим.

— Именно!

Так родились Дуалистические Ужины. И еще они были единственным вечером за месяц, когда взрослые могли разговаривать и не беспокоиться, что дети случайно услышат, или нарочно услышат, или подслушают. Так что это был, по правде говоря, единственный более или менее подходящий вечер — после тыквенного супа, блинчиков, начиненных морским языком и крабовым мясом, шоколадного суфле, нескольких бутылок шардонне и даже стаканчика настоящего портвейна на каждого, хотя никто не питал к нему особенной любви, — чтобы Фрэнк, пьяно хихикнув, спросил:

— Итак. Что будет, когда Поппи достигнет пубертата?

Пенн разлил свой портвейн на скатерть, вышитую бабушкой Рози. Она сочла это дурным знаком, не столько для скатерти, которая была чуть слишком вычурно псевдовикторианской на ее вкус, сколько потому, что непонятно: как им без вина быть достаточно пьяными, чтобы вести подобный разговор? Над поднявшимся хаосом полотенец, газированной воды и поисков средства, способного вытравить портвейн из кружев, Фрэнк во все стороны расточал извинения:

— Мне очень совестно, правда, ребята. Я не знал, что не следует задавать этот вопрос. Я думал, может, это невежливо с нашей стороны, что мы его не задаем. Мы не хотели, чтобы вы думали, что нам все равно. И мы вроде как беспокоимся… ну, мы вроде как беспокоились, ведь вы, ребята, хотели, чтобы все узнали, а мы поставили на этом крест, прежде чем у вас появился шанс принять решение.

Пенн подумал, но не сказал: «Вы можете спрашивать нас о чем угодно». Это должно было быть правдой, но не был уверен, что было.

Рози подумала, но не сказала: «Это была ваша вина». Это не должно было быть правдой, но она не была уверена, что не было. Она встретилась взглядом с мужем. Ему показалось, что он дышит ее легкими. Ей показалось, что он лег прямо на стол в столовой, и она вскрыла ему грудь, чтобы провести операцию — настолько это было обнаженно, так похоже на то, чему полагается быть внутренним и незримым. Но операция для нее — дело привычное, так что, едва начав объяснять, сразу удивилась, почему это всегда казалось таким трудным. Все так клинически, так медицински, так фармакологически, а она ведь врач. Вот и все.

— Блокаторы гормонов, — просто сказала она, и Пенн улыбнулся так, словно жена пошутила.

— Блокаторы гормонов? — голоса Фрэнка и Марджинни прозвучали, словно они прослушивались на роли в плохом ситкоме.

— Мы пользуемся ими много лет, — объяснила Рози-клиницист, — чтобы останавливать так называемое преждевременное половое созревание. Иногда встречаются маленькие девочки, у которых растет грудь в шесть лет, или мальчики-первоклассники, у которых уже увеличены яички или растут волосы на лобке. Таким детям назначают блокаторы гормонов. Эти средства ставят созревание на паузу. Они выигрывают время, чтобы остальные успели их нагнать. Потом, когда им исполняется девять-десять лет, мы убираем блокаторы, и дети нормально проходят пубертатный период вместе с остальными.

Пенн выглядел так, словно у него закружилась голова. Фрэнк и Марджинни выглядели так, словно ждали главной фразы анекдота, и Рози не обманула ожиданий:

— Поппи, вероятно, будет принимать те же…

— Вероятно? — перебил Пенн.

— …когда ей будет лет одиннадцать-двенадцать. Они предотвратят ее созревание как мужчины. Перекроют всю систему, чтобы она оставалась маленькой девочкой.

Фрэнк притворился, что ему не хватает воздуха.

— Неужели можно сменить пол несовершеннолетним?!

— Блокаторы гормонов только ставят систему на паузу. — Рози не нравилось, что приходится черпать из своего запаса терпения, приберегаемого для пациентов, в выходной вечер. — Эффекты этих средств обратимы. А пубертат — нет. Вот почему часики тикают. Мы должны остановить пубертат Поппи… ну, на самом деле Клода… до того, как он начнется. Если ждать момента, когда Поппи перестанет быть несовершеннолетней, она будет ростом почти в два метра, с усами, широкой волосатой грудью, большими руками и мужскими ногами сорок четвертого размера, и это никуда не денется. В этот момент мы можем скормить ей сколько угодно эстрогена, и у нее вырастет грудь, она округлится, голос станет мягче, но Поппи все равно будет выше любой подружки. Ей все равно придется заказывать обувь на каблуке через интернет. Придется ходить на электроэпиляцию, чтобы удалить остатки волос с груди, усы, бороду. Придется перенести операцию, чтобы удалить адамово яблоко. Блокаторы преграждают путь тому, что нельзя исправить впоследствии. Потом, когда она станет старше и будет готова к эстрогену, он подействует лучше, потому что ему понадобится преодолевать меньшее сопротивление. Или, если передумает, мы не сделаем ничего необратимого…

— Передумает? — перебил Пенн.

— …потому что как только снимаешь пациента с блокаторов гормонов, тело продолжает половое созревание, предусмотренное природой.

— Но! — Марджинни нахмурила лоб. Это было предложение, а не преамбула к предложению. Оно было полным. Впоследствии Рози поразило, как соседка инстинктивно поняла ее тревоги, которые сама не могла объяснить Пенну, какими бы способами ни пыталась.

— Да, — сказала Рози. — Но. Но Агги превратится в молодую женщину, а Поппи будет оставаться девочкой. Но все остальные в классе станут подростками, а Поппи — не совсем. Но дети с преждевременным половым созреванием в итоге созревают физически и эмоционально вместе со всеми остальными в обычном возрасте, а Поппи по-прежнему будет жить в предпубертате, в то время как все вокруг продолжат развиваться и превращаться в молодых взрослых.

— Тогда… зачем? — спросила Марджинни.

— Затем что альтернатива — отстой, — ответил Пенн. Даже овладев секретами хранения секретов, он не стал уходить из рассылок, блогов, аккаунтов Instagram и ленты Твиттера, с каналов YouTube с их многочисленными страницами комментариев. Детей, которые не принимали блокаторы, пубертат убивал. Груди у тех, кто объявлял себя мальчиком, воспринимались как опухоли, отравлявшие их тела, так же злокачественно растущие, как рак. Те, кто объявлял себя девочкой, пристально изучали свои тела, точно географические карты, ища признаки волос, костей, выпиравших шире плоти. Они ощущали, как предательские гормоны расцветают внутри, рассыпая нерастворимые токсины, точно пыльцу по злым ветрам. Они питали — и подпитывали — такую ненависть, такое отвращение к переменам, неизбежным, как море, словно жизнь была бы кончена, если бы пришла приливная волна, а она приходила всегда. Интернет был полон историй о сломленных детях и детях, ломающих других, которые всю жизнь прятались под множеством слоев бесформенной мешковатой одежды, под бинтами, и клейкой лентой, и подушечками, и лямками. И это еще везунчики, ибо были и такие, кто просто пытался отсечь оскорблявшие их части тела. Были такие, у которых отсечение на этом не останавливалось. Их была не горстка. Их были сотни. Тысячи.

— Значит, эти дети просто получают возможность выбирать, кем им быть? — Фрэнк силился подыскать подходящее сравнение и, наконец, нашел: — Прямо как в видеоигре.

— Нет, как в сказке, — не согласился Пенн. Рози только закатила глаза. — Может, ты выглядишь как чумазая горничная-чернавка, но внутри на самом деле принцесса, и если ты добросердечна, то найдешь нужную могилку, чтобы на ней поплакать, или подходящую лампу, чтобы ее потереть, и станешь принцессой и снаружи тоже. Ты выглядишь как лягушка, но поцелуй подходящие губы — и мигом превратишься в принца, которым являешься внутри. Если ты хорош и достоин, всегда получаешь внешность, соответствующую нутру. Добродетель ведет к трансформации; трансформация ведет к «жили долго и счастливо».

— До этого еще далеко, — добавила Рози. — Очень, очень далеко.

— И нет на свете никого, — продолжал Пенн, словно Рози вообще ничего не говорила, — более доброго, достойного и добродетельного, чем Поппи.

В соседнем доме Поппи мучила собак. Орион, сам одетый как яхтсмен-зомби, вытащил костюм, припрятанный как раз для такого случая, а Поппи и Агги пытались заставить животных играть пьесу. Поппи натянула на Юпитера жилет, который Ригель связал давным-давно для своего «дня восьмидесятых» в школе (чтобы быть похожим на персонажа Даки «Утенка» Дейла из фильма под названием «Милашка в розовом», хотя жилет, на взгляд Поппи, не был розовым и никаким боком не напоминал утку), а на Ровереллу нацепили сразу шесть вязаных головных повязок, исполосовавших ее туловище, так что она стала похожа на зебру. Девочки писали пьесу не об утках, не о собаках и не о зебрах, а о том, как Винус и Серена Уильямс объединились, чтобы победить пришельцев в форме маленьких зелененьких мячиков. Собаки отлично справлялись с теннисными мячиками, но в остальном филонили.

Бен жарил попкорн в третий раз за три часа. В «детском доме» это лакомство улетало только так. Ригель с Орионом выбирали фильм, который могли бы посмотреть все — это был процесс «взвешивания и отмеривания» сродни попыткам разрулить долговой кризис в небольшом государстве. Ру и Кайенн расположились на цокольном этаже дома Грандерсонов, ожидая возвращения остальных.

— Я слышала, ты на прошлой неделе после уроков подрался с Дереком Макгиннессом. — Кайенн критически осматривала складки между пальцами ног, но Ру предположил, что она все-таки разговаривает с ним, поскольку, кроме них, в комнате больше никого не было. И поскольку он действительно подрался на прошлой неделе с Дереком Макгиннессом.

— Правда.

— Правда — в смысле подрался?

— А тебе какое дело?

— Парни, которые дерутся, сексуальны, — пожала плечами Кайенн. — Не те, которые дерутся на ножах, или занимаются рестлингом, или те, кто просто молотит всех направо и налево. А парни, которые дерутся только иногда. — Она помолчала, задумавшись. — Готова спорить, Бен никогда в жизни ни с кем не дрался.

— Со мной постоянно, — заверил Ру.

— И кто побеждает?

Он фыркнул.

— Я слышала, Дерек назвал тебя геем, и поэтому ты надрал ему задницу.

Ру не смотрел на нее.

— Я не надирал ему задницу.

— Он действительно назвал тебя геем?

— Помимо всего прочего.

— А ты гей?

— Не твое дело.

— Ты можешь сказать мне, если ты гей. Мне все равно. У меня есть дядя, он гей. И я умею хранить секреты, — тут Ру все же посмотрел на нее. — Однако если не гей, тебе тоже следовало бы сказать.

— Зачем?

Она оторвала взгляд от собственных ног, но не подняла головы и теперь смотрела на него сквозь ресницы:

— Это открывает кое-какие варианты. Для нас обоих.

Когда все снова спустились вниз, включая разряженных собак, чтобы смотреть фильм, на котором наконец остановились Ригель и Орион, Кайенн вдруг захотела вместо кино играть в «бутылочку».

— Э-э, нет? — хором сказали Ру с Беном, и интонация в конце слова у обоих поехала вверх, словно это был вопрос. Вопрос Ру: «Она что, серьезно?» Вопрос Бена: «Почему ей хочется целоваться с кем-то, кроме меня?» Вместо разборок с этим вопросом он подбил Ру сбросить наваждение рестлингом. Ру победил.

— А почему нет? — Кайенн никак не могла поверить, что кто-то в чем-то ей отказывает.

— Целоваться — это противно, — заявила Поппи.

— Их четверо, а нас трое, — сказала Кайенн. — Мы можем сесть через одного: мальчик — девочка. Идеально.

— Если ты гетеросексистка, — мягко указал Бен.

— Или склонна к инцесту, — добавил Ру не так мягко.

— Ну, нельзя же получить все сразу, — пожала плечами она. — Может быть, вам повезет, и в вашу очередь бутылочка укажет на меня.

— Я не хочу с тобой сосаться, — сказал Ру.

— Ну уж лучше, чем делать это с кем угодно из остальных, — заметил Ригель.

— Верно, — признал Ру, — но ненамного.

Агги и Поппи на самом деле не очень понимали, в чем прелесть «бутылочки», и не были заинтересованы в том, чтобы кто-то кого-то целовал, хоть кровного родственника, хоть нет. Так что, может, эта тема оказалась близкой, а может, свалилась ниоткуда, но Агги внезапно повернулась к Поппи и спросила:

— Тебе не кажется странным, что у твоих родителей рождались только мальчики?

И сердце Поппи замерло.

— Я имею в виду до тебя, — уточнила Агги.

— У твоих рождались только девочки, — сумела выдавить Поппи.

— Ага, но нас две. А у твоих родителей полным-полно. Должно быть, они уже думали, что могут делать только мальчишек.

— Пятьдесят на пятьдесят, — сказал Бен быстро и громко, так быстро и громко, что все замолкли и смотрели на него, пока он не заставил себя хладнокровно объяснить: — При каждой беременности есть пятидесятипроцентный шанс, что ребенок будет мальчиком, сколько бы мальчиков в семье уже ни родилось. Даже при четырех старших братьях, когда должна была родиться Поппи, был пятидесятипроцентный шанс, что она будет мальчиком, и пятидесятипроцентный, что будет девочкой.

Это было верно, так что клан Уолшей-Адамсов попытался выглядеть правдоподобно.

— А что, если бы ты была мальчиком? — простонала Агги. — Это было бы хуже всего!

— Почему? — удивилась Кайенн. — Мальчики — это чудесно.

— Если бы ты была мальчиком, — сказала Агги охваченной ужасом Поппи, — мы не смогли бы быть принцессами-соперницами, не могли бы устраивать вечеринки с ночевками, не смогли бы заставлять собак играть пьесу, не смогли бы красить друг другу ногти.

— Почему? — не понял Орион, пошевелив пальцами ног, ногти которых были покрашены через один в зеленый и черный цвета.

— Да, но ты же зомби, — заметила Агги.

— Зомби-яхтсмен, — поправил Орион.

— Мальчики могут заставлять собак играть пьесу, — заявил Ригель.

— Мы не смогли бы быть лучшими подругами. — Агги порывисто закрыла глаза руками. — Если бы твои родители не перебили эти «пятьдесят на пятьдесят» и ты была бы мальчиком, это было бы хуже всего на свете.

Поппи открыла рот, и все замерли. Ру смотрел на свои ноги. Бен — на его ноги. Ригель и Орион — на ноги друг друга. Кайенн, прищурившись, смотрела на них всех. Но Поппи сглотнула и от всей души согласилась:

— Это было бы хуже всего на свете.

Annus Mirabilis

Пенн поймал себя на том, что много думает о Джоне Драйдене. Он был одним из тех поэтов, которых читают в университете, но не в жизни. Никто не подписывал свой электронный почтовый адрес цитатой из Драйдена. Любой из тех, кто так делает, не читал остального текста длинного, сухого стихотворения, из которого она была взята. Но было стихотворение Annus Mirabilis. «Чудесный год». Оно было написано об Англии 1666-го, который для страны решительно не был чудесным. Тогда были война, чума и трехдневный пожар, который уничтожил большую часть Лондона, к тому же Исаак Ньютон изобрел дифференциальное и интегральное исчисление, таким образом навсегда безвозвратно испортив жизнь математически не одаренным учащимся. Но стихотворение Драйдена было о том, какой это был прекрасный год, потому что мог оказаться еще хуже. В конце концов, люди дожили до 1667 года, по крайней мере все, кто прочел стихотворение.

Пенн пытался убедить себя, что у Ру сейчас Annus Mirabilis. Пытался ценить это время, потому что, хоть оно и было тяжелым и трудным, но могло быть еще хуже. Насколько было известно Пенну, старший сын ничего не поджигал, но в остальном семнадцатый год его жизни носил сильное сходство с 1666 годом в Англии. Он находился в состоянии войны (с родителями и братьями). Он был поражен чумой (апатией, беспокойством, давящей скукой, которую вызывали у него все и вся в этом мире). И не слишком хорошо справлялся с дифференциальным и интегральным исчислением.

А главная проблема оказалась исторической в полном смысле слова. Его учительница по истории дала ученикам задание «создать видеодоклад о текущей проблеме, в настоящее время воздействующей на Америку». Если бы Ру заявил, что не обязан выполнять такое туманное и плохо сформулированное задание, если бы пришел к отцу и стал утверждать, что текущие события по определению не являются историей (по крайней мере пока), Пенн, возможно, посочувствовал бы ему. Но Ру задание выполнил.

И получил «неуд».

А потом отказался переделывать.

А потом подделал подпись матери на записке, сообщавшей ей о неправомерных действиях сына.

Когда Пенн и Рози получили табель за четверть, они не могли не заметить, что у Ру беда с историей.

Тот клялся, что это, должно быть, опечатка. Признавал, что пропустил тест, потому что был у стоматолога, но сделал его после уроков, а миссис Биркус, наверное, пока не проверила. Говорил, что хорошо учится по всем остальным предметам, за исключением, может быть, дифференциального и интегрального исчисления, так разве он не заслуживает применения презумпции невиновности? Говорил: учитывая, что по остальным предметам у него «хорошо» и «отлично», какова вероятность «неуда» по истории?

Как оказалось, весьма высокая.

Когда Рози и Пенн приехали на встречу с учительницей, миссис Биркус объяснила, что видеодоклад Ру был посвящен проблемам с разрешением солдатам-ЛГБТ открыто служить в войсках.

— Не может быть, — уверенно сказал Пенн.

— Увы, боюсь, как раз может. — Миссис Биркус привыкла лишать родителей сияющих иллюзий в отношении детей.

— Вы не понимаете. Ру — не антигей. Он не может им быть, потому что… Ну, мы знаем, что он… Видите ли, в нашей семье… — Пенн обнаружил, что нет совершенно никакого способа закончить это предложение, но все равно испытал облегчение, потому что здесь явно возникло какое-то недопонимание. — В любом случае, поверьте, это, должно быть, какая-то ошибка.

— И не одна, — согласилась миссис Биркус, — но, очевидно, это не те ошибки, о которых вы думаете.

А потом показала видео.

Это было совместное семейное творчество. В фильме снимались многочисленные куклы и мягкие игрушки Поппи, одетые в костюмы Ориона и вязаные изделия Ригеля. Бен был кукловодом, он поочередно двигал каждым персонажем перед камерой, его рука иногда (как показалось Рози, виновато) попадала в кадр. Все началось с закадрового голоса Ру, подражавшего трейлерам к кинофильмам: «В мире, где армия Соединенных Штатов является величайшей военной силой на Земле, геям не место. „Зеленые береты“ — зеленые, а не радужные. В военной авиации нет трансов, в морской пехоте нет лесбиянок, в небе нет би». Частности сюжета были трудноуловимы, но в итоге одетые в камуфляж Элис и Мисс Марпл какое-то время катались в песочнице с огнестрельным оружием (как догадался Пенн, с хлебной соломкой), а потом вместе катались по постели, пока офицер явно более высокого ранга (рулон бумажных полотенец с нахлобученной сверху морской фуражкой Ориона, украшенной несколькими ленточками Бена из клуба дебатов) не ворвался к ним с воплем: «Вам [бип]ным [бип]кам не место в моей армии! — выражал свое мнение рулон полотенец. — Это [бип]ское правительство в своей [бип]ной мудрости может со мной не соглашаться, но оно [бип] здесь не указ [бип]. Здесь командую я! Так что могут по[бип]ать мой [бип]!» В следующей сцене три Барби сбрасывали на землю зажигательные бомбы (как догадался Пенн, изюм) с бомбардировщиков F-15, уничтожая деревни из LEGO. Однако, когда одна из Барби надела мужской парадный мундир и пришла на вечеринку, откуда ни возьмись появились пять пластиковых солдатиков, которых Пенн никогда прежде не видел (они принадлежали Агги), раздели Барби и напали на нее. Учитывая ограничения использованных средств, истинная природа происходящего осталась неясна, но, хотя Транс-Барби в итоге надрала пластиковым солдатикам «бип»-ы, сделала она это со словесными выражениями столь же брутальными, как и ее форма.

— Ну, он хотя бы запикал брань, — решился Пенн.

Миссис Биркус ничуть не смягчилась.

На школьной парковке Пенн продолжал вслух выражать неверие:

— Ру никак не может быть гомофобом! Он не может быть антигеем! Он никак не может быть антитрансом, если живет в нашем доме!

— А может, наоборот, как раз из-за этого… — тихо проговорила Рози.

— Может, ему нужна терапия? — Пенн не слушал. Он не слушал даже самого себя. — Вмешательство? Служба в армии?

— Может, это не всерьез.

— Идея была предельно четкой. — Пенн не сдерживал тон голоса.

— Правда? — Рози казалось, что она постыдно извалялась в грязи.

— Да что такое с этим мальчишкой?! — вопросил Пенн в пространство. Околачивавшиеся вокруг парковки старшеклассники пренебрежительно воззрились на него.

— Давай поедем домой и спросим его, — предложила жена.

Дома они усадили Ру за стол для домашнего задания.

— Нам показали видео. — Рози сразу взяла быка за рога. Она не хотела давать ему еще одну возможность солгать.

— И как, понравилось? — глумливо ухмыльнулся тот. И вовсе не видео побудило отца счесть Annus Mirabilis оконченным. А эта ухмылка.

— А тебе?! — Пенн старался не кричать. Ру не столько пожал, сколько дернул левым плечом. Остальная часть тела свернулась, точно запятая. — Ведь поработать, похоже, пришлось немало. Столько стараний, чтобы озвучить идиотские идеи и глупые шутки! — Ру дернулся, может быть, от слова «идиотские», может, от слова «глупые», а может, из-за того, что отец вопил, как ненормальный. — Столько усилий — просто чтобы унизить людей!

— Я никого не унижал, — едва слышно. Обращаясь к пуговице на животе.

— Даже если не говорить о самой идее. — Рози провела первичный осмотр ситуации и начала с самого очевидного, самого недвусмысленного симптома: — Как тебе в голову пришло, что допустимо использовать подобные слова?

— Так военные говорят, — скуксился Ру. — И я их запикал.

— Как тебе в голову пришло, что ты можешь симулировать секс, насилие, изнасилование, даже не знаю, что еще, — а учительница и родители так это проглотят? — продолжала Рози.

— Тебе не понять! Все не так, как в детстве. Секс и насилие — это то, что сегодня популярно.

Рози прикрыла глаза.

— Почему ты просто не переделал задание, когда миссис Биркус попросила?

— Я его выполнил! — Ру выпрямился — только чтобы сложить руки на груди. — Если ей не понравилось, это ее проблема.

— А я думаю, твоя, — сказал Пенн. И потом, поскольку не смог удержаться: — Ты вообще веришь в ту идею, которую пропагандируешь?

Ру закатил глаза:

— Неужели я стал бы это делать, если нет?

— Ты думаешь, что солдаты-ЛГБТ в армии создают проблему?

— Естественно, — кивнул Ру.

Рози покачала головой:

— Терпеть не могу умных дураков.

— Какого хрена это значит?!

— Не говори «хрен», — кротко попросил Пенн.

— Это значит, — поспешила добавить Рози, — что если хочешь пытаться — пытайся. Если хочешь усердно трудиться — делай это. Но не надо усердно трудиться, чтобы результат выглядел так, будто тебе все по фигу и ты даже не старался.

— Да это бессмыслица какая-то!..

— Тебе шестнадцать, — перебила Рози. — Ты слишком взрослый, чтобы всерьез думать, будто ругань и демонстрация голых пластиковых кукол делает тебя крутым. Это не круто — отпускать кретинские шуточки, просто чтобы все возмутились. Одно дело — просто завалить задание. И гораздо хуже — принизить всех остальных.

— О, конечно! — сарказм Ру поднялся до вершин ораторского искусства. — Я так и знал. Вас расстраивает не моя работа. Вас расстраивает то, что думают все остальные. Я поражен!

— Можешь наглеть, сколько хочешь. — Пенн немного успокоился и постарался добиться в голосе ледяного спокойствия вместо визгливой истерии. — Мы сейчас закончим этот разговор.

— Это все, что вас волнует! Что о вас думают другие люди! Что другие люди думают о ваших детях! — Лицо Ру было отражением тех, что оскорбительно насмехались над Пенном на школьной парковке. Очевидно, именно этому он учился в десятом классе. — Что ж, плевать! В отличие от всех остальных в этой семье, я не лгу о том, кто я есть или что делаю!

Лицо Пенна сделалось багровым — не слишком похоже на ледяное спокойствие, — рот открылся, но Рози его опередила:

— Тебя спрашивали, почему в твоем табеле стоит «неуд» по истории. — Она позаботилась убрать из голоса как триумф, так и ярость. — Ты сказал, что это опечатка. Это была правда?

— Нет. — Ру заметно скис.

— Ты пропустил тест, когда был у стоматолога, и сделал его после уроков, но тебе не поставили за него оценку, верно?

— Нет.

— Ты действительно заслуживал применения презумпции невиновности?

Ру пожал плечами, не расцепляя рук.

— Заслуживал?

— Нет.

— Тогда мне кажется, что ты таки лжешь о том, кто ты есть и что делаешь, — подытожила Рози.

Пенн поставил пронзительную точку:

— И это неприемлемо в нашем доме.

— Вы, ребят, такие лицемеры, — пробормотал себе под нос Ру.

— Прошу прощения? — выговорил Пенн. — Я тебя не расслышал — хотя на самом деле расслышал.

И Ру заорал:

— Как можете вы попрекать меня ложью?! Вы двое лжете все время! Вы лжете каждую секунду каждого дня! Вся ваша гребаная дурацкая жизнь — ложь! Вы все такие: «ох, да моя доченька то», да «ох, моя доченька это», да «наконец-то! Та идеальная маленькая девочка, о которой я всегда мечтала!». Вы все такие: «ой, только не говори никому о своей сестре, и это будет правдой». Так вот, это — не правда! Это ложь. Вы лжете всем, кого знаете. Вы заставляете лгать остальных. Вы принуждаете всю семью покрывать вашу дурацкую гребаную ложь каждый божий день! Так что я не знаю, как у вас духу хватает стоять тут и бранить за ложь меня!

— Мы не будем тебя бранить. — Рози заставляла себя говорить спокойно, несмотря на то что ее трясло, как заводную игрушку. — Мы тебя накажем.

— Жизнь в этом доме — уже достаточное наказание! — И Ру пулей унесся в свою комнату.

— Ты выдаешь желаемое за действительное! — крикнул вслед Пенн.

Это были отсыревшие, угрюмые выходные. В понедельник утром Рози, запыхавшись, сквозь ливень шла на работу. У дома с розовой башней было одно замечательное свойство — от него до ее работы было всего 1,7 км. К сожалению, полтора приходилось идти прямо в гору. Однако Рози, даже задыхаясь, почти каждый день упорно разговаривала по телефону, потому что, когда еще найти время поговорить с матерью?

— Ру — гомофоб, — с сожалением сообщила она.

— Как-то это неправильно звучит, — задумчиво проговорила Кармело.

— Я знаю, — вздохнула Рози. — Но, по всей видимости, это правда. Он сделал видеодоклад о сексе, ругательствах, голых Барби и о том, что солдатам-трансам не место в вооруженных силах. И завалил историю.

— Школа сильно изменилась с тех пор, как ты была ребенком, — заметила Кармело.

— Он завалил задание, поэтому завалил историю, поэтому солгал, что не завалил. Поэтому мы посадили его под домашний арест.

— Вы же не рассчитывали, что он сознается в подобных вещах, правда?

— Я в первую очередь рассчитывала, что он не будет ничего такого делать.

— О, ну, это дело другое. Тебя бесит сам грех или ложь о грехе?

— Ни то ни другое. Я бешусь, потому что, когда мы приперли его к стенке этим грехом и ложью о грехе, он сказал, что мы лицемеры, ведь сами постоянно лжем.

— О Поппи?

— Да, — признала Рози. — Он так зол из-за Поппи, что стал шовинистом.

Бабушка на это не повелась:

— Бедняжка Ру! Жаль, меня с вами нет.

Кармело по-прежнему приезжала каждое лето, но уже близилось Благодарение, и она в последний раз видела своих «малюток» несколько месяцев назад.

— Он злится не из-за того, что мы лгали… — Рози перевела дух и исправила время глагола: — Лжем. — Сквозь мокрые сосны она мельком замечала пальцы редевшего тумана, поднимавшегося с воды; звуки и редкие солнечные зайчики отражались от приморского утеса и старого леса. Прекрасное место для жизни. Хотя, может, и нет — если оно казалось домом всем членам семьи, кроме одного. — Он злится, ведь мы заставили его переехать в Сиэтл, а ему нравился Висконсин. Злится потому, что мы заставили его жить в большом городе, а ему нравилась ферма. Мы заставили его бросить футбольную команду, и оркестр, и друзей, и все президентства.

— Он думает, что вы выбрали Поппи, а не его, — сказала Кармело.

— Мы не выбирали!

— Я знаю, милая.

— Мы не выбирали!

— А он знает?

— Прошло больше двух лет. Пора успокоиться. Мы переехали потому, что там было недостаточно безопасно. Ни для кого из них. Если бы мы сказали: «Висконсин слишком опасен для Поппи, но тобой мы готовы рискнуть», — тогда у него была бы причина чувствовать себя оскорбленным. Мы думали, что здесь будет лучше всем. Думали, что он веселый, дружелюбный и общительный и с ним все будет в порядке!

— И что случилось?

— Мы оказались не правы.

— Не то чтобы не правы, — заметила Кармело. — Просто не правы пока.

— Может, но…

— Родители постоянно предпочитают одного ребенка другому.

— Да мы же не этого…

— Ты пропустила бóльшую часть седьмого класса, когда твоя сестра была больна, — мать говорила, не обращая внимания на протесты. — Ты провела бóльшую часть года, когда тебе было двенадцать, в больничной палате. В те времена, когда я переживала из-за всего на свете, это просто легло на меня еще одним слоем вины. Мне пришлось смириться. Поппи нуждалась в дополнительной заботе, и ей нужна была старшая сестра рядом. Нам с папой ты тоже была нужна, чтобы не переживать из-за школы, домашних заданий, герл-скаутов и родительских собраний. Тебе в то время ничего особенного нужно не было. Когда твои потребности выросли, впоследствии мы ими занялись. Это хорошо, что потребности у разных людей возникают не в одно и то же время; иначе мы никак не смогли бы удовлетворять их все. Когда вы уезжали из Висконсина, была очередь Поппи. Теперь подходит очередь Ру.

Так и было. И она подошла ближе, чем все думали.

Профилактическая злость

У Бена был секрет: он был влюблен в Кайенн. Это было секретом по ряду причин. Одна из них — стыд: это ведь такая банальность — влюбиться в соседку! Другая — он был влюблен с того момента, как познакомился с ней во время памятного барбекю на заднем дворе в субботу перед началом восьмого класса, и она иногда отвечала ему взаимностью, а иногда нет. Насколько он мог понять, ее чувства были непредсказуемы, как погода, и так же неуправляемы. Он не мог никому сказать, что Кайенн его девушка, потому что, если она не стояла рядом в этот момент, он не мог быть уверен, что это правда. Может, это вовсе не было секретом; может, он просто не знал. До сих пор их отношения продолжались более-менее успешно в разных качествах — то она была просто соседкой, то он просто был ее другом, то ей была нужна помощь с алгеброй, то ему все равно нужно было забежать к соседям, чтобы оттащить Поппи от Агги, пока они не превратились в сиамских близнецов, то родители устраивали совместный ужин, так что у них, в сущности, не было выбора. Еще одной причиной, по которой он никому ничего не говорил, было нежелание раскрывать карты. Но главной была другая: Бену полагалось быть умником, а любить Кайенн — глупо. Он был достаточно умен, чтобы это понимать; просто не хватало ума, чтобы что-то с этим сделать.

И еще причина: он привык хранить секреты.

На барбекю в выходные перед началом девятого класса, в годовщину их знакомства (не то чтобы он считал дни), она проигнорировала его и осталась сидеть одна в комнате, несмотря на то что это был один из тех безумных сиэтлских летних уик-эндов, когда на улице плюс тридцать пять и ни у кого нет кондиционера. Проводить летний вечер в помещении — все равно что прилечь подремать в микроволновке. На барбекю перед десятым классом она держала его за руку, кормила сморами[14], то и дело приподнимала и снова оттягивала кофточку, на мгновение обнажая пупок, позволяя ему слизывать расплавленный маршмеллоу с ее пальцев. Понятно, что ум не имел ко всему этому никакого отношения.

— Что ты в ней нашел? — спросил Ру в тот вечер, блаженствуя над шестью разными видами картофельного салата.

— Что? — Играть тупицу у Бена выходило плохо, но он все равно старался. — Что ты имеешь в виду?

— Я не спрашиваю, нравится ли она тебе. — Ру вздохнул и закатил глаза, словно не сам поднял эту тему. — Я знаю, что нравится. Мы все знаем. Весь мир знает, — очевидно, не такой уж это был и секрет. — Я спрашиваю — почему?

— Ну, она довольно милая…

— Ничего подобного.

— …но мы не… — Лицо Бена полыхало, словно он искупался в сангрии.

Ру вгляделся в него:

— Это из-за удобства?

— Что?

— Потому что живет по соседству?

— Нет, — с ненавистью сказал Бен. Любить Кайенн было… как угодно, только не удобно.

— Ты смываешься из дома, чтобы встречаться с ней посреди ночи?

— У нас с тобой общая комната, забыл?

— Я ночью сплю, — фыркнул Ру.

— Я тоже.

— Но, возможно, я бы не спал, будь у меня вариант получше.

— Типа какой?

— Типа посреди ночи потрахаться по соседству.

— Я не… мы не…

Они еще «не». Но скоро будет «да». И это положит конец не только невинности Бена.

— В таком случае… — Ру вернулся к картофельным салатам, — не понимаю, что ты в ней нашел.

— Ты не понимаешь, что кто угодно находит в ком угодно, — заметил Бен. — Тебе никто не нравится.

— И то правда, — беззлобно согласился Ру. — Люди меня раздражают.

Когда семь недель спустя Бену предстояло повести Кайенн на школьный бал, он заказал Ригелю связать для нее букетик на корсаж. Подумал, что она захочет чего-то иного, нежели сочетание «розочки-качим», которое дарили всем остальным девушкам: возможно, оценит, что эти букетики из мертвых цветов не проживут и до ночи, а вязаный будет вечным. Вязаный букетик Кайенн вечным не стал, потому что она его стыдилась и смыла в туалет в спортзале сразу по окончании последней медленной песни вечера, после чего в трубах образовался засор, началось наводнение, и последующее афтерпати отменилось.

На барбекю перед одиннадцатым классом Бен решил, что очередная годовщина требует праздника. Прошло три года с тех пор, как они познакомились, и год после того, как она держала его за руку и кормила маршмеллоу, и он не собирался позволить тому факту, что точное название этому дню дать затруднительно, нарушить его планы. Бен поискал информацию по этому вопросу и выяснил, что на первую годовщину принято дарить что-то из бумаги, поэтому готовиться начал прямо перед ночью маршмеллоу — на тот случай, если они будут вместе в этот раз и все еще не расстанутся год спустя. (Бен был из тех, кто планирует загодя.) Каждый день он складывал одно бумажное сердечко и одну бумажную бабочку. К следующему барбекю и их первой годовщине у него было 365 бумажных сердечек и 365 бабочек. Днем он рассыпал их по всей комнате Кайенн, и они ковром покрыли трюмо и тумбочку, кровать и письменный стол, стопки одежды, обуви, учебников, блокноты, электронные устройства и шнуры питания, захороненные на полу, точно вражеские мины. А потом закопался под них, ожидая ее прихода. Девушка взвизгнула, обнаружив его там, в первый раз от потрясения — из-под сердечек и бабочек выглядывало только лицо, а головы без тел никому не нравятся, — а во второй от восторга. Сердце Бена воспарило. Она оценила жест — может, не сам жест, но его щедрость, представленное им доказательство безумной одержимости, вызванной ею самой, — но все равно отказывалась прийти к определенности или позволить Бену называть ее своей девушкой. А в остальном данное предприятие оказалось сплошной катастрофой: поскольку ее постель была полностью завалена подарком, они не смогли воспользоваться ею, чтобы отпраздновать.

Тот вечер оказался катастрофой и в других отношениях, никак не связанных с юной любовью. И хотя никто в то время этого не понял, воздействие было огромным. В то время как Бен с Кайенн пытались отыскать ее постель, на заднем дворе Грандерсонов ежегодное барбекю перерастало в суаре уровня Скотта и Зельды[15]. В Сиэтле стояла идеальная летняя погода, бесконечный солнечный день медленно остывал до потребности набросить на плечи что-нибудь легкое, сумерки уступали место свежей, ясной ночи, ароматизированной дымком от гриля, душистостью спелых персиков, головокружительным обещанием сливочного масла и сахара. Поленья в костровой яме потрескивали и слеживались, испуская в сумрак свет и дым.

Для детей было нечто необыкновенное в том, чтобы видеться друг с другом вне ограничений школьных правил, вне ограничений домашних правил, но все же в пределах видимости или слышимости (если не поостеречься) для родителей. У них, разумеется, случались вечеринки, когда чьи-нибудь «предки» были в отъезде или когда все они встречались летними вечерами на пляже. И, конечно, часами общались друг с другом в интернете без присмотра. Так что вечеринка — это было другое. Ру никак не мог разобраться, была она более точной, эта версия его соплеменников — Кейти Фергюсон без сигарет, Кайла Коннера без маниакальных прыжков со всех предметов высотой больше метра, Грейси Майер без мата, — или менее.

Но если близость родителей разворачивала их чад в сторону взрослой жизни, то взрослых вечеринка каждый год неизменно превращала обратно в детей. Пить пенящееся пиво из пластикового стаканчика — это было почему-то совершенно не то же самое, что делить на компанию одну-две бутылки вина с пришедшими на ужин Фрэнком и Марджинни. Пенн не хмелел сильнее, но чувствовал себя более хмельным. Он выхватил из рук Ригеля воздушный шарик, наполненный водой, пробегая мимо, и запустил им в Поппи, которая возмущенно завизжала. Все родители покатились со смеху. Рози пришла к Марджинни до обеда, чтобы помочь фаршировать яйца, да так и осталась, снова и снова пробуя сангрию на предмет «чего добавить». Попутно она где-то посеяла туфли, и теперь ее стопы на четверть состояли из плоти, а на три четверти из грязи; кепка с изображением песика Снупи, которую она умыкнула с головы Ориона, съехала на правый глаз. Веселье с детьми делало взрослых менее трезвыми и благовоспитанными, чем они с соседями были в остальные дни года. Словно, наблюдая за детьми даже вполглаза, они наконец поняли, как это делается.

— Эта вечеринка с каждым годом становится все лучше. — Рози сидела на раскладном стульчике, начиная подозревать, что встать с него будет трудно, и пыталась соединить две половинки яйца так, чтобы оно казалось целым.

— Все дело в сморах. — Марджинни ласково подтолкнула локоть Рози пальцами ноги. — А на самом деле, может, и в сангрии.

— Эй, я тут провожу хирургическую операцию! У тебя ноги грязные!

— Твои еще грязнее.

Рози подобрала ноги, убеждаясь в истинности этого утверждения, потом хлопнула по испачканным ступням Марджинни собственными.

Дети большей частью собрались вокруг костровой ямы, поедая сладкое в самых разных обличьях и изобретая хитрые способы касаться друг друга. Пенн слышал, как Ригель и Орион спорят с Гарри и Ларри. Поначалу ему казалось, что этот дружеский квадрат долго не продержится. Гарри и Ларри дичились костюмов Ориона, вязания Ригеля, всей их слегка странной, «не такой» семейки. Гарри и Ларри были чуточку слишком нормальными для клана Уолшей-Адамсов. Но, похоже, близнецовости им было достаточно, чтобы держаться вместе: наличие близкого похожего существа сближало их сильнее, чем что угодно другое.

— Помнишь, как тот чувак превратился в насекомое? — говорил в этот момент Ларри.

— Так ведь весь фильм же об этом, — хмыкнул Орион.

— Да, но я имею в виду момент, когда он изменился. Он такой — «а-а-а-а, мои руки, мои ноги, а-а-а-а!».

— Ну?

— Это было эпично.

Пенн поморщился. Хотя он должен был признать, что «Капитан Таракан» превратил новое молодое поколение в фанатов Кафки, получившийся в результате фарс имел настолько мало сходства с оригиналом, что мог считаться совершенно с ним не связанным.

— Это случилось с нашей собакой, — сказал Ларри.

— Ваша собака превратилась в таракана? — в голосе Ригеля слышался скорее скепсис, чем благоговение, которому Пенн, слышавший это с другого конца двора, только порадовался.

— Совсем наоборот, — поправил Ларри. — В кухне был здоровенный паучище, один из этих, жутко волосатых, и, когда мы попытались изловить его, он заполз под посудомойку, а на следующий день, когда мы вернулись из школы, у нас на переднем дворе бегала собака без ошейника. Мы развесили объявления по всей округе, но никто не признал ее своей. А паука больше не видели.

— То есть вы думаете, что посудомоечная машина превратила паука в собаку? — Ригель просто хотел убедиться, что все правильно понимает.

— Вот еще! — фыркнул Ларри.

— Мы что, дураки, что ли! — поддержал его брат.

— А как еще вы это объясните?

— Это все равно что сказать, будто Марк раньше был велосипедом, — ответил Гарри. Так звали игуану Гарри, которую отец близнецов принес домой после того, когда случайно наехал на нее, катаясь на велосипеде.

И пошло веселье.

— Мой скейтборд раньше был картофелиной, — хихикая, проговорил Ларри, — потому что мы остановились купить картошки фри, когда ехали забирать его из магазина.

— Задница Ориона раньше была тубой, — сказал Ригель, — потому-то она издает такие звуки.

— Ноги Ригеля раньше были биотуалетом, — парировал Орион, — потому-то они так воняют.

— Гарри раньше был обезьяной, — Ларри хохотал так, что выступили слезы, и он размазывал их по щекам зефиркой, — вот потому-то он такой волосатый!

— Мы все раньше были обезьянами, придурок! — вторил ему Гарри.

А Орион сказал:

— Поппи раньше была мальчиком.

Рози и Пенн застыли. Марджинни и Фрэнк застыли. Ру, Бен, Ригель, Орион и Поппи — все застыли. Они были рассредоточены по всему двору — у гриля, у пивного кега, у стола с десертами, у костровой ямы, у дождевателя. Каждый участвовал в собственном разговоре, был в собственном мире. Но как собаки, которые постоянно прислушиваются, не прилагая особых усилий, к тем новым словам, которые понятны им в какофонии человеческой речи — сидеть, стоять, гулять, хороший пес, — все навострили уши, ожидая, что дальше. Пенну казалось, все гости затаили дыхание. Поппи казалось, что не только ее семья, но и весь мир застыл, кристаллизовался в этот самый последний момент, в течение которого он еще будет нормальным, а стоит сделать вдох, потом еще один, и еще — и весь мир начнет таять и разваливаться на части. Она удивлялась, что у нее так грохочет сердце, в то время как все остальное во Вселенной настолько неподвижно. Но Рози все видела. Видела, что Гарри и Ларри продолжают сравнивать одни вещи с другими, что вообще никто не обращает внимания на мальчишеский квартет, что Ригель, умница такая, запрыгнул на низенькую ограду и с огромным энтузиазмом изображает сцену трансформации капитана Таракана, что Орион, тоже умница, с лицом, бледностью сравнявшимся со своей кепкой со Снупи, запрыгнул к брату, одному из многих, играя безутешную невесту капитана Таракана, которой еще предстояло научиться любить «зверя внутри». Мир продолжил вращение. Секрет дал течь, но продолжал держаться на плаву.

Домой вернулись поздно. Поппи осталась у Агги. Она научилась защищать собственный секрет и, может быть, чувствовала себя в безопасности там, где единственный человек, который мог разоблачить ее, был ей подконтролен. Сыновья, все четверо, задержались в гостиной. Рози слишком устала, чтобы пытаться понять, что сейчас уместнее — утешать или наказывать, обнимать или стыдить. Они вместе сумели увернуться от пули? Обставить случившееся как будущую семейную легенду — с улыбками облегчения, с качанием головой и восторгами, мол, как это им удалось спастись? Или это был момент для воспитательного разноса в духе «кабы не милость Божия»?[16] Ей вспомнилось, как она однажды распекала Ру за то, что тот бросил ножницы в таком месте, где до них могли дотянуться едва начавшие ходить близнецы.

— Но, мама, — Ру повернулся к ней со слезами на глазах, — почему ты так злишься?

— Потому что Ригель и Орион могли сильно пораниться.

— Но не поранились. Почему ты этому не рада?

— Я рада, но злюсь на будущее.

— Злишься на будущее?

— Злюсь, чтобы повторения не было.

Профилактическая злость? В то время она казалась Ру настоящей злостью и ощущалась как таковая — профилактическая злость, злость постфактум, злость от облегчения… Рози захотелось просто пойти и лечь.

А Пенну — нет.

— О чем вы только думали?!

Без прелюдий и конкретики, обращаясь ко всем разом и ни к кому в частности.

Орион, который уже принялся грызть себя:

— Ничего я такого не думал. Это была случайность.

— Случайность?!

— Я не хотел, — его голос дрожал. Руки тоже. — Просто само вылетело.

— Как может вылететь что-то случайно?!

— Ну, как поговорки про неприличности.

— Поговорки про неприличности?..

— Фрейдистские оговорки, — перевел Ригель. Пенн нередко подозревал Ориона и Ригеля в телепатии, потому что близнецовость сама по себе не объясняла, каким образом они понимали бессмыслицу, вылетавшую изо рта друг друга.

— Нет, — отрезал Пенн. — Фрейдистские оговорки — это когда случайно говоришь то, что думаешь на самом деле, вместо того что вроде бы хочешь сказать. Что, так и было?

Орион выглядел запуганным, несчастным, но больше всего потерянным.

Ригель вставил, едва слышно:

— Это был хороший шанс. Понимаете?

Родители не понимали.

— Он смог сказать это вслух, — пояснил Ру, и Рози вздрогнула от неожиданности при звуке его голоса, — и от этого ничего не изменилось. На какой-то миг все стало так, словно мы больше не обязаны носиться с этим безумным секретом.

Рози и Пенн вдруг поняли, что оба смотрят на Бена, словно только он мог сказать, правда это или просто мальчишеская дурь.

— Секреты — штука тяжелая, — сказал тот, не облегчив тем самым жизнь ни братьям, ни родителям.

— Мы должны быть осторожны. — Пенн силился держать голос под контролем. — Больше, чем когда-либо прежде.

— Почему это? — Губа Ру криво дернулась, точно гусеница.

— Потому что мы уже столько продержались, — ответил отец.

— Да, но если это так, — проговорил Бен, — разве «больше, чем когда-либо прежде» не станет вечным? Разве каждый день не нужно быть еще более осторожными, чем накануне?

— Хватит оправданий! — Рози надоел этот разговор. — Орион, ты дурачился с друзьями, выпендривался и сказал то, чего не следовало. Нам еще повезло, что все это не обернулось куда хуже. Это не твое дело; это дело Поппи. Это не твоя жизнь — ее. Давай не будем превращать глупость в доблесть. Это был предупредительный выстрел, так что будь осторожнее. Все остальные как-то могут держать рот на замке. Все остальные как-то ухитрились никому ничего не рассказать. И ты тоже можешь.

Это были абсолютно разумные доводы. Но в конце концов — даже не доходя до этого конца — значительная часть оказалась неверной.

Трансформация

Воспитание детей — оно как сказка, только наяву. Это магия без волшебного флера и заклинаний. Она бросает вызов физике, не нарушая законов времени и пространства. Банальность, которую повторяют все, но в которую никто не верит, пока у него самого не появятся дети: время на самом деле ускоряется, летит настолько быстро, что возникает ощущение джетлага, удара хлыстом и гонок одновременно. Крохотный, идеальный младенчик лежит в уютном гнездышке твоих объятий в свой первый день по приезде домой, потом проходит десять месяцев — и он уже старшеклассник. Ты рожаешь близнецов, таких маленьких и одинаковых, что они кажутся отражением друг друга, и голова каждого помещается в ладонь одной твоей руки, а пальчики их ножек дотягиваются только до сгиба твоего локтя, но минует год — и вот они начинают подумывать о колледже. Это настолько невероятное, но при этом всеобщее ощущение, что единственное его объяснение — волшебство. Если не считать того, что есть еще мучительные дождливые воскресенья, когда дети ноют, страдают от скуки, проказничают, и от завтрака до отхода ко сну тянутся сотни часов; есть эти долгие выходные, когда ты гадаешь, кой черт дернул тебя запереться в доме вместе со стаей несносных детей на целые десять лет без школы.

Все они, даже Поппи, в глазах Рози по-прежнему были маленькими мальчиками, и плевать, что четыре пятых уже переросли ее на голову и разговаривали басами, глубокими и гулкими, как колодец. Вот так бы она и объяснила людям историю Поппи, если бы действительно решила что-то объяснять, вместо того чтобы держать в секрете: наши дети остаются нашими детьми навсегда. Ру и Бен вымахали выше ста восьмидесяти сантиметров, голенастые, как жирафы, и с таким размахом рук, что захоти — и взлетят. Четырнадцатилетний Ригель был не больше похож на Ригеля-малютку, а четырнадцатилетний Орион — на малыша Ориона, чем Поппи походила на маленького Клода. Но эти малюсенькие мальчики, крохотные свертки-младенцы оказывались у нее перед глазами каждое утро за завтраком, и каждый вечер за ужином, и каждый раз, когда просыпались больными посреди ночи, или приходили домой после очередного школьного подвига, или отваживались на моменты еще неуверенной зрелости. Трансформация Поппи, сказала бы Рози людям, если бы решила что-то говорить, была ничуть не более чудесной, поразительной или, если уж совсем честно, абсурдной, чем трансформация любого из остальных. Воспитание детей — это волшебство: замедленная и ускоренная съемка одновременно, ведьмино время, колдовские часы. Стоит отвернуться на секунду — и все меняется.

Поппи должна была идти в четвертый класс, близнецы — в девятый, Ру и Бен — в десятый. По пути на работу Рози думала, что осталось всего два года с ее племенем в полном составе, а потом оно сократится до троих. Осталось всего два года — после десятка — когда один из ее детей будет учиться в начальной школе[17]. Еще всего два хеллоуинских парада. Всего две индейки в форме детских ладошек[18]. Она с трудом представляла рождественские праздники без застревающих в голове детских песенок, но была не прочь испытать, как это бывает. Небо переливалось бирюзой, солнце сияло во весь размах и было теплым, как сливочное масло на свежих булочках, пестрили тени, при виде которых почему-то становилось ясно, что сейчас конец лета, а не начало, возвращение в школу, а не приближение каникул.

У них, разумеется, был «свой» педиатр. И «свой» стоматолог. У Юпитера — «свой» ветеринар, особенно теперь, когда морда поседела, слух ослаб, и ему требовалась целая минута, чтобы встать с подстилки и выйти на прогулку. У близнецов — «свой» ортодонт. У Бена — «свои» оптометрист и аллерголог. У Ру — «свой» ортопед еще с тех пор, как он сломал кисть, катаясь на лыжах в первую зиму после переезда; подвела излишняя уверенность в том, что опыт катания на висконсинском снегу даст ему фору перед одноклассниками с их вечными дождями, и он как-то забыл, что их опыт общения с горой Вашингтон даст фору его среднезападной равнине. Поппи в грядущие годы предстояло обзавестись целым сонмищем «-истов» и прочих «-ологов». Но Рози и Пенн так и держались мистера Тонго.

Они связывались с ним через интернет, а не по телефону, чтобы он видел их лица, а они — его лицо и все остальное, что он хотел показать: мистер Тонго был поклонником наглядных пособий, что никого не удивляло. Он по-прежнему предпочитал гигантский гимнастический мяч настоящим офисным креслам, и это создавало у Рози и Пенна впечатление, будто он разговаривает из поезда, слегка покачиваясь вперед-назад, а иногда из стороны в сторону. Потом внезапно переставал качаться и принимался бегать по комнате, то появляясь в кадре, то пропадая, то появляясь на экране, то пропадая, то выхватывая книги с полок, то модели из ящиков, то залезая с ногами на стол, чтобы доходчивее донести свою идею, несмотря на то что в результате они видели лишь его ботинки и нижнюю часть брюк.

В этот раз Рози и Пенн подумали было, что кликнули не тот контакт, ибо, когда произошло подключение, перед их глазами открылось помещение, напоминавшее класс для занятий в детском саду: раскрашенные в пастельные цвета кубики с буквами высились горами и небоскребами — целый город из шатких башен.

— Мистер Тонго? — позвал на пробу Пенн.

Нет ответа.

— Мистер Тонго, — позвала Рози. Прошло немало лет, но они по-прежнему не называли его по имени.

Нет ответа.

— Это что, глюк вай-фая? — вслух подумал Пенн. — Или, может, его самого проглючило?

— Разъединись и попробуй снова, — посоветовала Рози.

И вдруг послышался рев. В кадр, переваливаясь, вошел Годзилла. Он метался от одного опасно шаткого здания к другому, друг за другом превращая их в руины, а потом взгромоздился на одну из куч строительного мусора и триумфально воззрился в камеру. На шее у него висела табличка с аккуратно выведенными буковками: ПУБЕРТАТ.

Годзилла выглядел довольно внушительным, пока рядом не замаячило лицо мистера Тонго, в три раза больше размером. Судя по его виду, он готовился принимать свою номинацию на «Оскар».

— Здравствуйте, мистер Тонго, — хором сказали Пенн и Рози, и непонятно, чего в их голосах было больше — веселья или опаски.

— Я был тут все это время! — Мистер Тонго покрутил в руках пластикового Годзиллу, словно они нуждались в доказательстве. — Монструозное здрасте всем.

Они неуверенно улыбнулись:

— Как поживаете, мистер Тонго?

— Я? Я — замечательно. Рад быть с вами. Счастлив видеть вас обоих. Итак! Снова в школу! Какое волнующее время! Quelles felicitations![19] Мазаль тов!

Пенну казалось весьма любопытным то, что примерно десятка лет учебы оказывается достаточно, чтобы все запомнили академический календарь на всю жизнь — даже такой человек, как мистер Тонго, у которого детей не было, каждый сентябрь поздравлял их с началом нового учебного года. Словно школьные годы порождали ностальгию, настолько глубоко въедавшуюся в клетки, что организм ощущал ее каждую осень так же естественно, как белки в парке начинают лихорадочно запасать продовольствие на зиму — и не важно, что погода до сих пор прекрасная и всех их по-прежнему греет солнце.

— Да, очень волнующее, — согласился Пенн, а потом неловко добавил: — Спасибо.

— Всегда пожалуйста, всегда пожалуйста. Итак, друзья мои, в честь нового года, думаю, пора нам пройти особую тему сверх школьной программы: «Пубертат и блокаторы. История любви».

В миниатюрном окошке в углу экрана Рози видела, как ее брови поползли вверх.

— О, мистер Тонго! Поппи всего девять! — Может, он сбился со счета? — Нам до этого еще несколько лет.

Лет!

— Время летит, как брошенный банан, дорогая. — Его глаза сверкнули. — Когда вы двое в последний раз серьезно говорили о блокаторах гормонов?

Рози вспомнила Дуалистический ужин с Марджинни и Фрэнком. Они начали его с тыквенного супа, то есть это было осенью, то есть прошел уже год.

— Довольно давно, — признала Рози.

— Что ж, давайте поговорим! — Мистер Тонго хлопнул в ладоши. — Это будет весело!

За минувшие годы мозг Пенна взял в привычку после каждого обещания мистера Тонго — «это будет весело» — проигрывать тему из «Челюстей».

Рози покачала головой.

— У урожденных мальчиков пубертат наступает позднее, чем у урожденных девочек. Еще не время. Слишком рано думать о блокаторах гормонов.

— Слишком рано принимать их, — мягко поправил ее мистер Тонго. Он методично обкладывал Пубертатного Годзиллу кубиками-блокаторами, строя вокруг него тюрьму. — И как раз самое время думать. Вас впереди ждут непростые решения. Блокаторы — и как долго? Гормоны изменения пола — и когда? Операции — и какие? Все/что-то/ничего из перечисленного? Трудные материи. Как думаете, Поппи обо всем этом беспокоится?

— Вовсе нет, — заверила Рози.

Но мистер Тонго не проникся:

— Вот это меня и беспокоит. Знаете, когда-то детей-трансгендеров не было. Ваш сын приходил к вам в платье, и вы говорили: «Ты мне больше не сын!» или «Мальчики не носят платья!» — и точка. Этот парнишка рос, и если ему удавалось пережить детство, пубертат и юность, то, может быть, при условии, что ему везло, он со временем находил дорогу в сообщество людей, которые понимали то, чего никто никогда не понимал. И он постепенно менял одежду и прическу, имя и местоимения и понемногу пробовал, как это — быть женщиной, и за годы и десятилетия мог постепенно ею стать. Или мог покончить с собой намного раньше. Уровень самоубийств среди этих детей превышает сорок процентов, чтоб вы знали.

Пенн прикрыл глаза. Он знал.

— Теперь во многих отношениях стало лучше. Клоду повезло. Он пришел к вам и сказал, что хочет носить платье, быть девочкой, и вы сказали — ладно, сказали, что поможете, что это не имеет для вас значения, ведь вы любите его, что бы ни случилось. Так что вы позволили ему отрастить волосы, купили платье, переехали через всю страну: просто добавь воды, и мгновенно получишь девочку. Это так замечательно для всех вас! Если не считать того, что пубертат наденет на Поппи шоры. Она не думает о себе как о мальчике. Вы не думаете о ней как о мальчике. Поскольку она росла без ненависти к своему пенису, потому что он никогда не мешал ей быть тем, кем она себя чувствовала, и вы принимали ее такой, какой она была, Поппи полностью нормализовала свой пенис. У нее он не ассоциируется с мужественностью. Да и вообще ничего не значит. Просто она так писает. Но это изменится. Скоро длинных волос и платья будет недостаточно, чтобы оставаться девочкой. Вы должны подготовить ее.

— Вы сейчас говорите, что мы слишком хорошо сделали свою работу? — рассмеялась Рози, пытаясь перевести все в шутку.

Но мистер Тонго кивнул:

— Именно это. Грубо, я знаю. Раздражает, когда вам говорят: «Вы такие хорошие родители, что вредите собственному ребенку».

Пенн и Рози переглянулись, ошарашенно и виновато, но Годзилла пустился в пляс:

— Не унывайте, вы, двое! Поппи не превратится в мужчину в мгновение ока. Просто начинайте сеять семена. Думайте о том, как будете разговаривать с ней о переменах — о прекрасных, чудесных, радостных, — которые происходят со всеми мальчиками и девочками, когда они становятся чуточку старше, чем она сейчас. Придется помочь вашей маленькой девочке превратиться в женщину при любых обстоятельствах. И они просто чуточку веселее обычных!

В свои четырнадцать, четырнадцать, шестнадцать и семнадцать отпрыски Пенна не перестали расти, но с детством покончили — во всяком случае, заканчивали. Они готовились выйти в мир, но из этого не следовало, что они больше не слушали сказки на ночь. Слушали. Иногда. Особенно в походе или на каникулах. Особенно летом, когда после наступления темноты собирались вокруг костра на заднем дворе. Но Поппи укладывалась спать раньше мальчиков, рассказывавших собственные сказки, в которые их родители и сестра не были посвящены. Так что Пенн и Поппи часто оставались во время сказки на ночь наедине.

У Грюмвальда больше не было огромного числа друзей. Ему пришлось оставить тех друзей, с которыми он рос, отправившись Туда, а новых он не завел. У принцессы Стефани, напротив, было много подруг, но только Грюмвальд знал ее секреты. Например, подруги не знали, что она каждую ночь становится феей. Не знали, что умеет летать и зажигать звезды. Думали, что ее волосы неоново-зеленого цвета просто потому, что она такая прикольная. Стефани переживала из-за необходимости лгать им, но не хотела рисковать и потерять девочек, поведав правду. А скрывать было легко. Если они отправлялись поплавать, она всегда переодевалась в ванной. Подруги никогда не видели ее без одежды, и крылья оставались скрыты. Если шли вместе обедать, а не ужинать или днем проходило заседание книжного клуба, никто не считал странным, что Стефани никогда не встречается с ними по вечерам.

— Она состояла в книжном клубе? — спросила Поппи.

— Все состоят в книжном клубе.

— И вино пьют? — Поппи была заинтригована.

— Что за книжный клуб без вина!

Но потом начали происходить пугающие события. Принцесса Стефани начала превращаться в ночную фею внезапно. Однажды она была в торговом центре, выбирая шорты, и прямо среди бела дня внезапно прорезалось одно из крыльев. К счастью, в тот момент Стефани была одна в примерочной кабинке, но происшествие заставило ее понервничать. Потом, когда она почти убедила себя, что это был единичный случай, Стефани была в кофейне у стойки, заказывала завтрак и вдруг осознала, что бариста смотрит на нее с изумлением. И неудивительно: она парила над полом. Мало того, что крылья развернулись, когда еще не было половины девятого утра, так она этого даже не заметила! Стефани пролила латте, кое-как приземлилась и с плачем бросилась домой. Она была так напугана, что решила пойти к ведьме.

— К какой ведьме? — захихикала Поппи. — К той, что заставляла Грюмвальда ловить ночных фей?!

— К той самой, и поэтому Грюмвальд ее остерегался. Но Стефани понимала, хоть ведьма и не всегда дружелюбна (в конце концов, ведьма она или кто?), зато умна. Понимала, что у ведьмы полно поводов для злости — она была очень стара, ей трудно было ходить, большинство зубов прогнили, из-за чего, должно быть, и жевать было трудно — но это не означало отсутствие в ней добра. Стефани понимала: люди нечасто просят ведьм о помощи, но не могла придумать, к кому еще обратиться.

— Но ведьма же ненавидела ночных фей, — напомнила Поппи. — Потому-то и заставляла Грюмвальда их ловить.

— В таком случае, — поинтересовался Пенн, — кто мог лучше знать, как удержать ночную фею внутри?

И действительно, когда Стефани пришла, ведьма и глазом не моргнула.

— Это случается со всеми, — заверила она принцессу.

— Правда? — Та сомневалась.

— Конечно. Все иногда бывают кем-то другим, преображаются. Может, не совсем так, как ты, но в том-то и смысл, проклятие, если хочешь. Это случается со всеми, но по-разному. Ни один человек не приходит от этого в восторг, кто бы там ни сидел внутри. Так, хорошо, что у меня есть бобы…

— Я не умею готовить, — предупредила Стефани.

— Не суповые! — Ведьма явно считала, что девы в беде должны быть сообразительнее. — Волшебные. У меня есть бобы, которые помешают тебе превращаться в ночную фею.

— А кто же тогда будет зажигать звезды?

— Какая разница? — пожала плечами ведьма. — Это не наша проблема.

— И кем я буду по ночам?

— Просто принцессой Стефани. — Ведьма ухмыльнулась своей ужасной чернозубой ведьминой ухмылкой.

— Но если я не ночная фея, то чья же тогда принцесса?

— «Чейная я тогда принцесса»! — Ведьма и с грамматикой поступила совершенно по-ведьмински, но призадумалась. — Хм. Полагаю, если ты не ночная фея, то и принцессой быть не можешь. Будешь Просто Стефани.

Стефани задумалась. Она не была уверена, что хочет быть Просто Стефани. С одной стороны, так определенно проще. С другой, что будут делать без нее звезды? И, кроме того, принцессой быть приятно.

— А есть у тебя бобы, которые будут сдерживать мои крылья только днем? Я останусь ночной феей и буду заниматься звездами при условии, что смогу хранить секрет от подруг днем.

Ведьма вздохнула и закатила глаза. Принцессы такие придиры! Но да, у нее были и такие бобы. А еще сочувствовала Стефани — для нее это действительно было важно, — поэтому дала нужные бобы. Принцесса вернулась домой, замочила их на ночь, потом истолкла в хумус и съела на обед с морковными палочками.

— И все получилось? — спросила Поппи.

— Как по волшебству, — заверил Пенн.

Как только погас свет в комнате родителей-Грандерсонов, Агги взялась за зонтик с линейкой. Несмотря на все достижения технологии за время их детства, это коммуникационное устройство по-прежнему оставалось у девочек любимым.

— Твой брат влюблен в мою сестру. — Она заговорила раньше, чем Поппи успела распахнуть окно. — Фу, какая гадость!

— Который?

— А что, у меня есть другая сестра? — не расслышав, фыркнула Агги. — В Кайенн, конечно, дурочка!

— Нет, который из братьев?

— А кто знает! Один из них. Может, все. Ее телефон пиликает каждые пять секунд, и она сидит и хохочет, как сумасшедшая. Кто из твоих братьев еще не спит?

— Наверное, ни один. На вечернюю сказку никто не пришел, кроме меня.

— А что было сегодня? — Агги следила за приключениями Грюмвальда и принцессы Стефани, как за мыльной оперой.

— У Стеф постоянно выскакивали крылья, но она не хотела, чтобы кто-то об этом узнал, поэтому пошла к ведьме и взяла у нее какие-то волшебные бобы. Приготовила хумус, съела и почувствовала себя лучше.

— Странно, — покивала Агги. — Как думаешь, что это означает?

— Не знаю. — Поппи пожала плечами. — Что-то. В сказке всегда есть какой-то скрытый смысл.

Агги всерьез задумалась над этим вопросом.

— Думаю, твой папа хочет, чтобы мы знали, что пробовать наркотики — нормально. И никому об этом не говорить.

Пусть это покажется невероятным, но Агата Грандерсон выросла и стала преподавателем теории литературы в Калифорнийском университете в Беркли. У нее открылся талант к текстовой метафоре.

Восстание «красного Ру»[20]

В том январе, как и предсказывала бабушка, потребности Ру возросли. Он нуждался в понимании, в утешении. В том, чтобы родители осознали, за что он борется и почему, увидели обиду и растерянность, отсортировали законный гнев от гнева иного рода — или, если угодно, обычные подростковые муки от более конкретных. Нужно было, чтобы они поглубже вдохнули и увидели пресловутую «большую картину». Но единственное, на что Рози и Пенн могли смотреть, — на рану на его лбу, из которой лилась кровь. Больше всего Ру нуждался в швах.

Было холодное, пропитанное влагой утро понедельника, и Рози, как обычно, опаздывала на очередное совещание по инициативе Хоуи. Она предпочитала дождливые плюс четыре январского Сиэтла мэдисонским снежным минус пятнадцати, но при этом опасалась, что у нее на пальцах ног вырастет плесень из-за постоянной вынужденной ходьбы по лужам. Ивонна даже не подняла головы от компьютера, когда Рози пришла на работу промокшая и с красным носом.

— Четырнадцать минут опоздания.

— Мне пришлось остановиться на вершине горы, чтобы отдышаться.

— На четырнадцать минут?

— Из дома трудно вырваться.

— Может, тебе лучше сесть за руль.

— Забочусь об окружающей среде. Они меня ждут?

— Не-а.

— Черт!

— Угу.

Хоуи картинно остановил понедельничное утреннее совещание на середине предложения, когда она открыла дверь в комнату отдыха.

— Ах, Рози, спасибо большое, что решили присоединиться! — первые слова, обращенные к ней, не менялись из недели в неделю, словно пассивная агрессия была его личным изобретением. — Мы описать не можем, какая это честь для нас, что вы смогли это сделать!

Рози даже не взглянула на него.

— Что я пропустила? — спросила она Джеймса.

— Ровным счетом ничего.

— На самом деле довольно многое. — Хоуи гневно переводил взгляд с одного на другую. Элизабет притворно уткнулась в свой (пустой) блокнот. — Мы почти закончили. Поскольку вас не было, мы решили сделать вас ответственной за благодарственный завтрак для сотрудников и в этом году.

— Это не должна быть я, — ответила Рози.

— Отчего же?

— В этом случае завтрак начнется не раньше обеда. — Она усмехнулась Джеймсу.

— У остальных тоже есть семьи, знаете ли, — укорил Хоуи.

— Я пошутила.

— Остальные как-то умудряются уравновешивать работу и семью, — он не вопил, а выговаривал, что было еще хуже. — Это несправедливо, что мы должны страдать, потому что вы на это не способны.

Рози закатила глаза.

— И как же вы страдаете, Хоуи?

— Мне приходится начинать заново понедельничное утреннее совещание, когда я даже не добрался до его конца. И мне же приходится жрать дерьмо, если вас просят сделать одно-единственное дело помимо приема пациентов!

— Я совершенно уверена, что дерьмо здесь жру я, но снова буду ответственной за завтрак.

— Хорошая девочка!

— Я не девочка.

— Приходите вовремя.

— Вы имеете в виду — раньше времени.

После первого пациента в то утро она нашла Джеймса в комнате отдыха.

— Почему мы так настойчиво притворяемся, что работаем на Хоуи, в то время как все здесь — равные партнеры, а он по сути — травяное пятно?

— Травяное пятно?

— Раздражающее, вероятно, несводимое, по сути, безвредное. Несколько уродливое.

— Кажется, ты слишком много стираешь, Ро!

— Стиркой у нас заведует Пенн.

— Он равный, но он старший. Он тебя нанял. — Джеймс положил в свой кофе столько сахара, что казалось, будто невозможно растворить его весь и при этом сохранить жидкую форму. — Лично я после твоего собеседования был настроен скептически.

— Правда?

— Пятеро — это до фига детей. Думал, ты какая-нибудь фанатичка, сектантка или что-то в этом роде.

— Джеймс! Нельзя принимать решения о приеме на работу, основываясь на том, сколько у претендента детей!

— Все время, пока ты говорила, я напевал про себя: «Жила-была бабка в большом башмаке, / У бабки внучат — что горошин в стручке…» Это я к тому, что Хоуи за тебя боролся. Ты обязана ему своей работой.

— Может быть, но он мне не мать. Он не должен бранить меня за опоздания. Я взрослая. И не его наемная служащая.

— Да, но стоит постараться сделать так, чтобы он был доволен, или, по крайней мере, не бесить его, особенно когда это просто.

— Глотать его снисходительную чушь — просто?! Брать на себя задачи, от которых открещиваются все остальные, потому что я на пятнадцать минут опоздала на совещание, причем предупреждала, что на пятнадцать минут на него опоздаю? Это не просто!

— Конечно же, просто. Расставляй приоритеты. Разве ты не занимаешься этим дома целыми днями? — Джеймс и его муж больше не ходили в оперу. Вместо оперы у них были годовалые близнецы. — Мне кажется, это должно идти под заголовком «Родительские обязанности: расставляйте свои приоритеты».

— Вот поэтому я не должна быть обязана заниматься этим здесь.

— Считай это борьбой за власть. Выбирать приоритеты, вместо того чтобы позволять их себе навязывать. У него в одном месте свербит. Знаешь, он таким становится примерно раз в пару лет, так что на сей раз даже подзадержался. Хоуи хочет открыть блог клиники, сострогать пятнадцатилетний план, отправить гуманитарную миссию в Таиланд.

— Я не могу ехать в Таиланд. У меня есть работа и моя жизнь.

— Ты прямо капитан Очевидность, детка. Купи пончики для сотрудников и приходи по понедельникам на совещания пораньше, тогда не придется этого делать.

Дверь распахнулась. Хоуи сунул голову в комнату и испустил тяжкий вздох в сторону Рози, хотя явно искал ее и явно нашел.

— Рози. Нам нужно поговорить.

— Конечно, — легко сказала она. — Но у меня через десять минут пациент.

— Это не займет много времени, — пообещал Хоуи, — но нам надо…

У Рози зазвонил сотовый. Номер школы.

— Миссис Адамс?

— Доктор Уолш. Да, это я.

— Мать Ру?

— Да.

— Это Фрэнни Пламер из школы. Боюсь, Ру временно отстранен от занятий. Вы должны приехать и забрать его.

Иисусе!

— Срочный вызов к ребенку, — наполовину извинилась Рози перед Хоуи. — Я должна забрать Ру, но во второй половине дня вернусь. Скажите Ивонне, чтобы перенесла моих пациентов на послеобеденное время.

Если бы не рана в голове, никто бы так ничего и не понял. На самом деле Ру и Дерек Макгиннесс периодически дрались на переменах не первый год. В данный момент это больше напоминало древнюю кровную вражду, чем детские потасовки. Бен все знал и предоставил Ру возможность разбираться самому. Бен представлял, в чем заключается его сила, и она была не в кулачном бое. Если бы брат попросил помощи, он бы ее предоставил (стратегически, если не физически), но тот не просил, и Бен умел уважать желания других. Ригель и Орион все знали, но ничего не могли сделать. С одной стороны, им всего по четырнадцать. С другой, у девятого класса другое расписание. Каждый день в то время, когда Ру мерился силой, у них был английский. Даже Кайенн знала и, может быть, считала это сексуальным, что даже могло сыграть свою роль в причинах, побуждавших Ру продолжать это делать. Но, понаторев в искусстве хранения секретов, он ухитрялся хранить данный от родителей уже полтора года и намеревался продолжать в том же духе.

Рози и Пенн сердились из-за его драк. Сердились из-за того, что в школе не обращали внимания на драки, пока не появилась кровавая рана на голове. Сердились потому, что он втянул всех братьев в организацию прикрытия. Сердились потому, что, когда спрашивали о царапинах, синяках и красных отметинах, он выдумывал истории о спортзале, или о том, что вступил в клуб бега с препятствиями, или боролся с Беном (хотя последнее, возможно, и не было ложью).

Несмотря на то что Ру всеми силами скрывал ситуацию, он все равно злился, ведь родители не замечали, что их сыну надирают задницу. Злился, что они не замечали, что иногда он сам надирал задницу противнику. Но в основном злился потому, что их не интересовало, во имя чего он дерется.

Вот так, кипя от злости, они отправились прямо в семейный медицинский центр «Вест-Хилл». Ру не хотел, чтобы его лечила мать. Но Рози была больше уверена в собственной способности зашить сыну лоб, чем в аналогичных способностях его лечащего врача или любого другого в любом отделении неотложной помощи. И хотя Пенн опасался, что она расстроена и у нее будут дрожать руки, дрожали они лишь до тех пор, пока она не положила Ру на стол в процедурном кабинете. После этого руки окрепли, глаза сфокусировались, и она наложила линию швов, при виде которой даже Хоуи, когда зашел проверить, как дела, одобрительно присвистнул.

В каких-то отношениях казалось несправедливым вести этот разговор, когда в руках были игла и окровавленная голова сына. А в каких-то — единственным способом это сделать.

— Лежи смирно.

— Мам, погоди, я…

— Я сказала, лежи смирно. Я знаю, что у тебя проблемы авторитета, Ру, но даже ты должен понять, что сейчас пора прислушаться к матери.

— У меня нет проблем с авторитетом.

— Ты дрался?

Он помолчал, прикидывая, не слишком ли поздно убедительно солгать в ответ, и пришел к выводу, что, вероятно, поздно.

— Естественно!

— Я имею в виду — не сегодня. — Рози промывала зияющую рану на голове старшего сына. — Я имею в виду — сегодня был первый раз? — Она посмотрела ему в глаза. — И не лги.

— Да. Я ввязывался в драки. Иногда.

— И давно? — Она обработала голову антисептиком.

— Не знаю. Пару недель? — вопросительная интонация в конце была на тот случай, если заявленный срок «схавают».

— Пару… недель?! — воскликнул Пенн, и Ру порадовался, что солгал.

Первый эпизод случился на второй неделе учебы годом раньше. Дерек Макгиннесс был конченый засранец. Он обзывал Ру — и пару десятков других ребят — геем, и пидором, и пидовкой. Дерек обзывал его так именно потому, что думал, будто Ру не даст сдачи. Именно факт маловероятности делал его всем вышеперечисленным и позволял Макгиннессу спокойно обзывать парня. Это означало, что, надрав ему задницу, Ру убивал одним выстрелом двух зайцев. Как объяснить родителям, что есть вещи, которые стоит защищать, вещи, которые стоит отстаивать?

— Почему? — спросила Рози.

— Что почему?

— Почему ты дрался?

— Ты не понимаешь, мама. У парней это иначе.

— Не начинай! — Она закатила глаза.

— Мне нужно быть мужчиной.

— Тебе семнадцать.

— Нельзя быть, ну, слабаком.

— Ру, уж казалось бы, ты как член нашей семьи должен был иметь лучшее представление об абсурдности гендерных стереотипов. — Ее игла входила и выходила, входила и выходила в медленном, ровном ритме сердцебиения, намного более спокойного, чем у остальных двоих, присутствующих в кабинете. — Помнишь, как твой отец не стал связываться с Ником Калькутти? Это был самый храбрый, самый мужественный поступок, какой я только видела.

— Ну да. — Ру пожал плечами и тут же поморщился. — Но у Ника Калькутти был пистолет. А у Дерека Макгиннеса и прыти-то нет.

— Не шевелись. Кто начал?

Ру замер. Он никак не мог ответить на этот вопрос. Он первым вскинул кулак, это да. Но все было сложнее.

— Ру! — Мать переместила взгляд с его лба на глаза.

— Он напрашивался, мам.

— Он бьет детей, — пожаловалась она Пенну, словно тот только что пришел и не слышал этого собственными ушами, словно Ру не лежал на столе под ее сноровистыми руками. — Он теперь задирает и бьет людей.

— Он обзывал меня… плохими словами.

— Как? — спросил Пенн. — Как он мог тебя обозвать настолько ужасно, чтобы это оправдывало насилие?

— Он сказал… Он сказал, что я гей. — Ру выбрал самый спокойный эпитет. Он не хотел произносить слово «пидовка» при матери в то время, когда она втыкала иголку ему в лоб, даже если это прямая цитата.

Та побелела у него на глазах.

— И поэтому ты его избил? Это и было то ужасное, трагическое оскорбление, которое ты просто не мог вынести? «Гей»?

Голова и рот Ру остались неподвижны. Он кивнул одними глазами.

— Ру, — выдохнул отец, — это даже не…

— …правда? — договорил Ру. — Я знаю, что это неправда.

— …злое слово, — закончил Пенн. — Это даже не оскорбление. Все, что ты должен в таком случае сказать, — «не твое дело», или «нет, на самом деле нет», или «а тебе какая разница?».

И Ру вдруг расхохотался. Он пытался посмотреть на родителей, чтобы понять, говорят ли они серьезно, но мать сжала его челюсть почти так же крепко, как собственную.

— Вы думаете, я бил его потому, что я гомофоб!

Не вопрос. Обвинение.

— А разве не это ты нам говоришь?

— Нет. Я побил его, потому что он гомофоб. Это он обзывает всех, кто ему не нравится, пидорами и «петухами», словно быть геем — это худшее, что он в состоянии придумать. Некоторые ребята действительно геи. Или у них есть родители-геи. Как думаете, что они чувствуют? Я бил его, чтобы он перестал быть такой задницей!

— Не говори «задница», Ру. — Пенн пытался — безуспешно — не выдать голосом облегчения.

— Но твой доклад по истории… — Рози закончила шить и завязала нить узелком, но не завязала с допросом.

— Какой доклад по истории?

— Тот, прошлогодний. Тот, который ты завалил.

— Это было так давно, мама!

— Он был антигейский.

— Нет, не был!

— Он был о проблемах с разрешением ЛГБТ-солдатам служить открыто.

— Да! О проблемах, которые следовало бы решать армии. Об обязанностях, которые они, понимаешь ли, зашоркивают.

— Зашоркивают? — переспросил Пенн.

— Ну да. Заметают под ковер, откладывают, пока не будут готовы с ними разбираться.

— А, понял, — кивнул Пенн.

— Но этот дурацкий голос за кадром, — Рози спародировала пародию Ру на трейлер к фильму: — «„Зеленые береты“ — это „зеленые береты“. Геям в армии не место».

— Именно, — отозвался Ру. — «Беретам» следовало бы быть радужными, но это совершенно не так. Геям следовало чувствовать, что для них есть место в армии, но они этого не чувствуют. Армия не может просто взять изменить правила и думать, что дело сделано, проблема решена. Вот что демонстрировало это видео! Вот почему есть насилие и злоупотребление. Они должны изменить правила и помочь каждому сделать так, чтобы правила заработали.

Пенн испытал такое облегчение, что у него закружилась голова. Сын не был шовинистом. У Ру была умная, тонкая, важная идея. Если не считать рваной раны в голове, это были очень хорошие новости.

— Ру!

— Что?! Почему она до сих пор злится?

— Ру, этот доклад был ужасен! — пронзительно выкрикнула Рози. — Мы его смотрели. Миссис Биркус его смотрела. Мы все пришли к выводу, что ты прямо кипишь гомофобным рвением. И ладно бы тебе нечего было сказать! Но у тебя есть идея, которую стоит распространять, важная идея, такая, которую ты можешь сообщить обществу, которому жизненно важно, чтобы ты это делал, а она похоронена под всей этой глупостью — драками, ругательствами и дерьмовыми видеофильмами! Даже если бы не было других причин — а их очень-очень много, — ты должен делать это лучше!

— Вы собираетесь читать лекцию мне о том, как защищать права геев?! — заводясь, спросил Ру. Они снова вернулись к тому же. — Это вы стыдитесь из-за того, что Поппи — транс! Все мы думаем, что это нормально. Никому другому до этого и дела нет.

— Все мы? — переспросил Пенн.

— Стыдимся? — переспросила Рози.

— Все мы, — повторил Ру. — Бен, Ригель, Орион и я, все мы думаем…

— И я, — перебил Пенн.

— Стыдимся?! — снова переспросила Рози.

— Кажется, будто вы ее стыдитесь. — Ру осторожно потрогал бинт, который Рози наложила поверх швов. — Иначе вы так не боялись бы рассказывать об этом людям. Я не гомофоб. Я не антитранс. А вы?

— Мы не стыдимся. — Пенн встал так, чтобы лежащий на спине сын мог видеть его лицо. — Мы чертовски гордимся ею. И при всех прочих равных мы бы кричали об этом с крыш. Но все прочие не равны. Прежде всего мы должны защищать ее. На свете много Дереков Макгиннессов. Невозможно побить всех.

— Никого, — поправила Рози. — Нельзя бить никого из них. А как же колледж?

— А что колледж?

— Как ты поступишь в колледж с отстранением от уроков в личном деле и «неудом» по истории?

— Это не я у нас умник, — напомнил Ру. — Умник — это Бен.

— Рузвельт Уолш-Адамс! Ты умен! И тебе есть что сказать — и это важные вещи. И ясно, как Божий день, что тебе нужна помощь, чтобы научиться высказывать их четко и приемлемо. Тебе нужно кое-что узнать об ответственном принятии решений, о причинах и следствиях.

— Зачем? — поинтересовался Ру.

— У тебя лоб кровоточит, — сказал отец.

— Тебе нужно учиться в колледже, — сказала Рози. — Поэтому нужно выбить из своей башки эту дурь.

Может, дело было в напряжении всего того дня, в ощущении потери крови, возникшем от вида крови, текущей из их ребенка. Рози чувствовала себя наказанной, потому что он был наказан. Пенн ощущал облегчение, ведь сын не стал их худшим кошмаром, вместилищем ненависти, нетерпимости и предрассудков. Рози тревожилась, что ему больно и что он сам причинял боль. Пенн беспокоился, что Поппи испытывает те же чувства, что и Ру, и думает, будто они держат ее в секрете из стыда, а не ради защиты. Может, дело в том, что они все еще сердились, что им все еще было из-за чего. Может, все вышеперечисленное слоями наложилось друг на друга, но, какова бы ни была причина, они снова упустили его, это предостережение Ру, мудрость Ру, таинственную способность сына, несмотря на близорукость, видеть далеко впереди то, что надвигалось, неумолимо пыхая паром.

Костер

Был июнь перед тем, как все сломалось. Когда это произошло, оно было не так очевидно, как зияющая рана на голове, зато исправить все было не так легко.

Бен и Кайенн праздновали на пляже окончание учебы, перейдя наконец в статус будущих выпускников. Они, конечно же, поспешили. На мысу Алки, вдающемся в океан, часто бывало зябко даже в августовский день. А уж вечером в начале июня холодина еще та. Но это составляло часть плана Бена. Если будет холодно, придется развести костер, а это будет романтично. Если будет холодно, придется укрыться одеялом и прижаться друг к другу, чтобы было теплее.

Бен догадался взять только одно одеяло, поэтому пришлось лежать на песке, закрепив одеяло на куске выброшенного морем плавника, как палатку, и подоткнув со всех сторон. В качестве романтического освещения были телефоны. Бен тревожился, пристально следя, чтобы костер не поджег одеяло. Кайенн рисовала пальцами ног круги на песке и вдруг спросила:

— Насколько сильно ты меня любишь?

Бен перестал думать об одеяле.

— Очень.

— Докажи.

— Как? — Бен старался задать вопрос безмятежно, но ему показалось, что этот единственный ответ откроет все остальные ответы во Вселенной.

— Расскажи секрет.

— И что это докажет?

— Что ты мне доверяешь. Вот, я сама начну. Мой папа носит белые трусы. Это такое фу!

Ну, первое было не таким уж и откровением. Последнее было самоочевидно. Если бы секрет такого рода мог доказать его любовь, подумалось Бену, это было бы легко.

— Мой тоже, — предпринял он попытку.

— Бе-е-е! — похоже, Кайенн была довольна этим признанием. — А еще?

— Мы с Ру носим боксеры. Ригель и Орион — короткие боксеры.

— Это не то, что я имею в виду. Расскажи другой секрет.

— Сейчас твоя очередь, — напомнил Бен.

— Моя сестра надевала в постель подгузники — до прошлого года.

— Агги?

— А что, у меня есть другая сестра?

— Нет, но… Поппи никогда ничего такого не говорила.

— А с чего бы ей? — ответила Кайенн. — Вообще Агги скрытная. Когда у нее бывают ночевки, она устраивает большое шоу, рассекая голышом, дальше надевает пижаму, а потом потихоньку вылезает из постели, чтобы надеть подгузник в ванной.

Бен какое-то время размышлял об этом, пока она не поторопила:

— Твоя очередь.

— Э-э… Однажды в Висконсине, перед тем как мы переехали, моих родителей едва не застрелили.

— Серьезно?!

— Нет.

— Серьезно.

— А что случилось?

— Поппи была в гостях, тот папаша вытащил пистолет, и Поппи позвонила маме, а когда приехали родители, он угрожал им.

— Почему?

— Ой… — Бену вдруг стало трудно дышать. — Ну… Не знаю. Он просто был бешеный, наверное.

— Но что он говорил? Почему разозлился?

— Он… ничего не говорил. — Может, одеяло натянуто слишком туго? Кажется, внутрь поступает мало воздуха? — Он был бешеный не потому, что разозлился. Он был бешеный, как сумасшедший псих.

Кайенн повернулась на бок и оперлась на локоть. Посветила телефоном ему в лицо.

— Ты врешь.

— Нет, не вру.

— Врешь, — протянула она. — У тебя есть еще секрет. Хороший. Я вижу.

— Нет, — сказал Бен. — Клянусь.

— Если бы ты любил меня, — Кайенн снова улеглась на песок и потянула руку Бена себе на живот под футболку, — ты бы рассказал.

— Я не могу рассказать, — ответил Бен, — но я действительно тебя люблю.

— Ага! — воскликнула она. — Я так и знала!

Они какое-то время тискались на песке под одеялом. Ее живот был теплым, податливым и обещал еще многое выше и ниже себя. А потом она потребовала:

— Расскажи.

— Правда, не могу. — Бен пытался выровнять дыхание. — Разве это не доказывает, что я хороший парень, если у меня есть что-то такое, что я не должен рассказывать — и не рассказываю?

— Наверное, — признала Кайенн, — но, с другой стороны, мне на самом деле не важно, хороший ли ты парень.

Они еще немного потискались, и каждый раз, когда он медленно, с опаской проводил рукой под ее футболкой чуть выше, она позволяла ей продвинуться дальше. Позволила коснуться краешка лифчика, а потом положила ладонь сверху, останавливая. Потом вела его руку до застежки, пока снова не нажала кнопку «стоп». Потом позволила потрогать пальцем пояс юбки. На этот раз она положила ладонь на его руку, но двинула ее вниз, а не вверх.

— Вот так, — сказала она и улыбнулась, и Бен улыбнулся в ответ, а потом, все еще накрывая его руку своей, произнесла: — Обещаю, что бы это ни было, я никогда никому ничего не скажу, вот те крест!

Бен был умным парнем с выдающимся ай-кью и до отказа забитым книжным шкафом, но ему было всего шестнадцать. И он терпел очень-очень долго. К тому же видел кое-что, чего не видели родители, а именно — если что-то настолько значимо, настолько важно, то это не хранят в секрете от человека, которого любят, даже если этот человек — Кайенн Грандерсон.

Враги живых изгородей

Осень была хороша для ЧР. В солнечные сиэтлские дни Пенну было трудно заставить себя остаться в доме и писать, потому что дней этих просто было мало. Хотя Кармело еще не нашла для себя в аренду дом-развалюху на озере, лето в Сиэтле стоило того, чтобы спать в квартирке над гаражом дочери, поэтому продолжала приезжать каждый год. В отличие от плавящей подметки жары Финикса (однажды в мае она лишилась пары туфель без задников, застрявших в асфальте на парковке продуктового магазина, и восприняла это как знак, что надо уезжать на север месяцем раньше), здесь каждый день было приятно тепло и солнечно, так что она могла сидеть на заднем дворе с джин-тоником, курить, читать книгу, когда перевалило за десять вечера, и все равно разбирать строчки. Кармело приезжала повидаться с дочерью, с мальчиками, но в основном просто обожала быть с Поппи.

Пенн гадал, не подменяет ли она мысленно одну Поппи другой, свою десятилетнюю внучку той девочкой, которой лишилась, но гадать было особо нечего: Поппи всегда была близка с Кармело, даже когда была Клодом. В первые годы ее/его жизни они часто ходили вместе по магазинам, и на маникюр, и в салон — то самое девичье баловство, которого им не хватало (и в котором Рози отказывала обеим). Однако новая Поппи в основном сидела босиком на заднем дворе вместе с бабушкой и читала книжки, или рассказывала свои истории, или слушала Кармело. И все же, хотя в хозяйстве прибавлялась пара взрослых рук, школа, наоборот, вычиталась, да еще солнечный свет… в общем, Пенну не удавалось много наработать летом. Теперь же Кармело вернулась в Финикс, дети — в школу, солнце в основном пряталось, и Пенн пообещал себе, что это будет тот самый год: он завершит ЧР, доделает его, отполирует и сбудет с рук. Пора. Давно пора. Пора.

Он писал каждый день. Как-то раз за столом для домашнего задания Ру и Бен заполняли бланки заявлений в колледж, Ригель и Орион переживали из-за своих тезок и размечали звездные карты, а Пенн решил начать вторую часть заново от первого лица и посмотреть, сильно ли это поможет, Поппи спросила:

— А враги живых изгородей — это кто?

— Барсуки, — с ходу ответил Ригель.

— Сразу видно, что ты типичный висконсинец, — заметил Бен.

— Барсуки жрут живые изгороди! Они прям обожают изгороди.

— Не барсуки, а ежи, дурачина, — сказал Орион.

— Ежи изгороди не едят, — поправил Бен.

— Тогда почему ежа называют хеджхог — свинкой, живущей в живой изгороди?

— Они там питаются — едят насекомых, улиток и все такое — и у них есть пятачок. Как у свиньи.

Иногда всем казалось, что Бен знает практически все на свете.

— Милая, вы изучаете изгороди или ежиков? — Пенн попытался вернуться к заданному вопросу.

— Мы изучаем вопрос, кем хотим быть, когда вырастем, — ответила Поппи.

— Ты хочешь быть садовником? — спросил Ру.

— Ты хочешь быть ежиком? — спросил Орион.

— Я сказала, что хочу быть бейсбольным комментатором, но Джейк Ирвинг сказал, что не смогу, потому что я девочка. Он такой: «Девчонок не подпускают к бейсболу, потому что им требуется целая вечность, чтобы приготовиться, и у них слишком много волос». А мистер Мохан ответил, что женщины могут быть бейсбольными комментаторами, просто обычно не становятся ими. Я спросила, почему, и он сказал, что это из-за «врагов живых изгородей».

— Врагов живых изгородей?

— Ну да, «хедж энеми»[21] — так он сказал.

— А-а, ясно! — кивнул Ру. Лексикон Поппи больше не опережал ее возраст. — Гегемония! Это означает, что одна группа обладает властью, контролем или возможностью доминировать над другой.

— Типа бейсболисты доминируют над бейсбольными комментаторами? — уточнила Поппи. — Кажется, это справедливо, потому что на самом деле играют ведь они.

— Нет, это типа как мужчины имеют власть над женщинами, — сказал Ру.

— Мужчины на протяжении всей истории, — поправил Пенн, — часто имели больше власти, чем женщины, во многих отношениях, если не во всех.

— Правда?! — Поппи: пораженно, с открытым ртом, недоверчиво.

— Боюсь, что так.

— Потому что их намного больше?

— Кого?

— Мужчин.

Пенн рассмеялся:

— Только в этом доме.

— Тогда почему у мужчин больше власти?

— Ну, в данном случае мистер Мохан имел в виду, что мужчины занимают большинство рабочих мест в спорте, особенно тех, которые хорошо оплачиваются. И это несправедливо, этого нет в правилах, но ситуация такова, и она сама себя поддерживает. Ты понимаешь?

Поппи помотала головой.

— Это значит, что подобное положение вещей, существуя, означает, что такое же положение вещей сохраняется и дальше. Если маленькая девочка говорит о своем желании быть бейсбольным комментатором, когда вырастет, кто-то обязательно ответит, что она не сможет этого сделать, потому что в бейсболе нет женщин-комментаторов. То есть никто из девочек, вырастая, не становится бейсбольным комментатором. И так далее.

— Тогда кем я буду, когда вырасту? — Поппи все еще была достаточно мала (хотя это время уже истекало), чтобы думать, будто отец знает все ответы, что он настолько полностью знает все ответы, что способен даже прозревать будущее.

— Кем пожелаешь, — сказал он.

— У меня будет мужская работа или женская работа?

— Лучше бери мужскую, — посоветовал Ру. — Она лучше оплачивается.

— Почему? — спросила Поппи.

— Из-за «врагов живых изгородей». — Бен, отвечая, не поднял головы.

— Большинство профессий не являются мужскими или женскими, — ответил Пенн. — Большинство рабочих мест открыты для всех.

— Но мальчикам платят за них больше?

— В мире сейчас многое идет на слом… в общем, многое меняется. — Пенн был поражен, одновременно доволен и встревожен открытием, что гендерное неравенство оказалось для ребенка новостью. Видимо, они слишком постарались оградить ее от мира, как и всегда. — Верно, мужчинам часто платят больше, чем женщинам, даже за одинаковую работу. Верно, за работу, в которой традиционно доминируют мужчины, платят больше, чем за работу, в которой доминируют женщины. Верно и то, что ты сможешь быть, кем захочешь, если будешь упорно трудиться.

— Нет, — Поппи покачала головой. Они ее не понимали. — Когда я получу работу, какой бы она ни была, мне будут платить больше как мальчику или меньше как девочке?

— На индивидуальном уровне это на самом деле не работает, — принялся объяснять Пенн, — и это чуточку сложнее, чем ты сказала, но…

— Если ты снова начнешь носить брюки, — перебил Ру, — сможешь выйти на пенсию на десять лет раньше.

Поппи показала Ру язык и вернулась к домашнему заданию, но разговор запомнился всем.

В тот же вечер она постучала в дверь к родителям.

— Что случилось, золотко? — Рози и Пенн лежали в постели и читали. — Не можешь уснуть?

— Не могу.

— Почему?

— Переживаю из-за того, чем я буду заниматься, когда вырасту.

— Не думаю, что стоит беспокоиться об этом сегодня, — сказала Рози.

— Это нужно для школы.

— Ну, выбери какую-нибудь профессию. Тебя же никто не будет ловить на слове.

Поппи с несчастным видом покачала головой:

— И меня беспокоит, кем я буду, когда вырасту. Мальчиком или девочкой.

Рози закрыла книжку.

— Ты можешь быть, кем захочешь, — ответила она осторожно.

— Девочкой быть дорого.

— Правда?

— Из-за гегемонии. Мальчики зарабатывают больше, чем девочки.

Выражение лица Рози отразило компромисс между потрясением и озабоченностью.

— Я зарабатываю больше денег, чем папа.

— Правда?

Родители кивнули:

— Но это потому, что у тебя мужская работа.

Рози подумалось о неравенстве в политике клиники. Почему-то никто не требовал, чтобы организацией завтрака занимался Джеймс.

— И приходится тратить много денег на косметику, если ты девочка, и покупать много обуви и средств для волос, — продолжала Поппи.

— Все это совершенно не обязательно. — У самой Рози было четыре пары обуви: зимняя, летняя, спортивная и нарядная. — Помнишь, мы говорили, что ты могла бы печь торты, играть с куклами и носить розовую одежду, но это не сделало бы тебя девочкой?

Поппи помнила.

— Точно так же тебя не делают девочкой косметика и большая коллекция обуви.

— И нельзя… — Пенн не знал, как это сформулировать. — Нельзя определять свою гендерную идентичность, или профессиональную, или вообще любую исходя из того, что будет приносить тебе больше денег. Это неправильно — не быть девочкой только потому, что ты могла бы зарабатывать больше как мальчик.

— И не следует оставаться девочкой, — добавила Рози, — если думаешь, что ты мальчик, или хочешь быть мальчиком… она помедлила, — или можешь быть мальчиком.

— И если ты хочешь быть бейсбольным комментатором, — быстро добавил Пенн, — то им ты и будешь.

Поппи поковыряла пальцами ног ковер.

— Я сказала, что хочу быть бейсбольным комментатором, но на самом деле хочу быть ученым.

— Каким? — Рози постаралась придать голосу легкомысленность вместо чрезмерной радости.

— Наверное, изучать рыб, — стеснительно сказала Поппи, — но ученого, который изучает рыб, называют ихтиологом. Когда мы в библиотеке искали книги о своих профессиях, я назвала ихтиолога, а Марни Элисон сказала «икотолог», и все смеялись. Поэтому, когда пришлось рассказывать о выбранной профессии перед всем классом, я сказала, что хочу быть бейсбольным комментатором. Но тогда Джейк начал говорить гадости, и я теперь не знаю, кем быть.

Рози не могла решить, что важнее: явный интерес дочери к науке, что было очень здорово, или ее знакомство со словом «ихтиолог», что явилось для матери новостью, или ее обеспокоенность гегемонией, о которой, безусловно, предстояло еще не раз разговаривать, или тот факт, что одноклассники Поппи травят ее из-за выбора профессии и Бог знает чего еще. Она остановилась на вопросе:

— Ихтиолог? Это вроде морского биолога?

— Типа того, но лучше. Морские биологи должны изучать всех, кто живет в океане. Ихтиологи могут сосредоточиться только на рыбе. А вы знаете, — тут ее голос опустился до заговорщицкого шепота, хотя они были только втроем, — что многие рыбы меняют пол?!

Родители понятия об этом не имели.

— Они меняют пол или обоеполые. Оба пола сразу или вначале один, потом другой. Все рыбы-клоуны вначале мальчики, но некоторые потом становятся девочками. Рыбы-попугаи — все девочки, так что потом одной из них приходится стать мальчиком: она меняет окраску и все остальное — но потом, если появляется другой мальчик, может снова стать девочкой. Каракатица умеет делить окраску пополам, так что все девочки с одной ее стороны могут заигрывать с ее «мальчиковой» половиной, а все мальчики с другой ее стороны видят половинку-«девочку» и поэтому не считают угрозой.

Родители сидели, распахнув глаза, приоткрыв рты и почти улыбаясь — почти, да не совсем, — кажется, она слишком часто бывала причиной такого их вида. Но Поппи была слишком возбуждена, чтобы останавливаться.

— Но лучше всех рыба-гамлет, или черный гипоплектрус. Их называют синхронными гермафродитами. Это означает, что гипоплектрус — и то, и другое одновременно. Когда две такие рыбки сходятся, чтобы… вы понимаете… первая откладывает икру, как девочка, а вторая оплодотворяет, как мальчик, но потом вторая откладывает икру, как девочка, а первая оплодотворяет, как мальчик. Они все — и то, и другое. Они меняются по очереди. Разве не удивительно?

Удивительно. Рози был знаком этот момент, поскольку она успела вырастить до такого же возраста четверых других детей; момент, когда внезапно оказывается, что твои дети знают больше тебя о чем-то таком, что выяснили совершенно самостоятельно, о чем-то настоящем и важном, а не просто о комиксах или видеоиграх. Удивительно это было — лучше и не скажешь.

— Похоже, ихтиолог — замечательная профессия, — сказала Рози. — Почему бы тебе не написать обо всем этом?

— Я не могу ни о чем таком писать. Естественно! — по всей видимости, не только об ихтиологии Поппи знала больше, чем ее мать. — Марни Андерсон уже смеется надо мной, и это она еще даже не знает о рыбах-трансгендерах.

Пенн дождался хлопка двери в башенке Поппи.

— Может быть?!

— Может быть — что?

— Она не должна оставаться девочкой, если может быть мальчиком?!

— Это не то, что я имела в виду.

— А что ты имела в виду?

— Ладно, — сдалась Рози. — Именно это я и имела в виду.

— Ты думаешь, ей следовало бы измениться в обратную сторону?

— Она и так ни в какую сторону не изменилась. Она вообще не менялась.

— Она изменилась полностью!

— Ладно. Немного изменилась. Но не полностью. Она пока не сделала ничего такого, что нельзя обратить вспять. Ей нужно знать, что она может сменить курс на обратный, если захочет.

— Обратный курс?! — Он произнес это так, словно Рози предложила закопать Поппи в песок по уши и оставить в пустыне на три дня. Он сказал это так, словно она предложила младшему ребенку героин в качестве полуночного перекуса. — Думаешь, было бы легче, если бы она просто была Клодом?

— Я так не думаю, — мягко ответила Рози. — Было бы. Это было бы легче. Пусть мы давным-давно отказались от мысли, что «легче» — это наша цель. Может, на таких уровнях проблемы «легче» даже не считается. Но безусловно, по чьему угодно определению было бы легче.

Она вспоминала их последний Новый год в Мэдисоне, когда было решено, что «легко» не входит в их список просьб для Санты. Думала о том, насколько труднее стало их «трудно» за минувшие с тех пор годы.

— Как ты можешь думать, что Клоду было бы легче?!

— Ну, для начала, она права: вероятно, она зарабатывала бы намного больше денег.

— Что, именно это тебя…

— Иисусе, Пенн, конечно, меня беспокоит не это! Меня. Беспокоит. Ее пенис. Ты что, тупой? Дело в нем!

— Но блокаторы пубертата…

— Не то совершенное чудо, которым ты их воображаешь.

— Однако они и есть чудо. — Пенн вылез из постели и опустился на колени перед ней, словно собирался делать предложение. — Они — чудо. Эти дети на блокаторах. Ты бы почитала их истории.

— Нет, это тебе следовало бы перестать читать их истории!

Он знал, что она скажет подобное, поэтому не остановился. Рози была врачом, но он был читателем и тоже кое в чем разбирался.

— Блокаторы эффективны. Они безопасны…

— Откуда ты знаешь?

— Мистер Тонго говорил…

— Мистер Тонго — не врач. Мистер Тонго не читал всех исследований. — Она закрыла глаза. — И даже если бы читал, на исследования полагаться нельзя. Они неполны. В нашей стране такие методы лечения применяются лишь пару лет, так что долгосрочных исследований просто не существует на данный момент. Они предвзяты и не соответствуют строгим требованиям…

— Как такое может быть…

— Потому что, когда маленькая девочка хочет носить джинсы и играть в футбол, ее родители приходят в восторг, но когда маленький мальчик хочет носить платье и играть в куклы, родители посылают его на психотерапию и записывают добровольцем в исследования. Мы пока просто не знаем долгосрочных результатов подавления пубертата у этих детей.

— Но ведь известно воздействие, верно? На слишком «ранних»? И они в полном порядке.

Пальцы Рози сжимались и разжимались, сжимались и разжимались под простыней.

— Сам препарат кажется безопасным, но это только часть картины. Эти дети заново начинают пубертат нормальным способом и в нормальное время. А в данном случае останавливается естественная склонность тела…

— Но тело Поппи устроено неправильно. И всегда так было.

— Все не так просто, Пенн. Это и есть проблема. Ты чрезмерно упрощаешь.

Рози понимала его точку зрения, потому что сама была логичной. Понимала, потому что, как только приняла решение об отъезде из Висконсина, никакое количество доводов мужа, или недовольств старшего сына, или доказательств матери, или больничных историй, или любви к своей жизни в том виде, какой она была, больше не имело ровно никакого значения. На пути домой из больницы после нескольких неописуемых часов с Джейн Доу она смотрела, как встает солнце, и понимала, что единственный путь вперед — это путь вглубь. Она постоянно видела это на примере пациентов. Неделями ощущая симптомы и месяцами проходя тесты, те не желали верить, что у них было то, что было. Но после принятия единственным путем вперед был путь вглубь. Люди далеко за полночь засиживались за компьютерами, разбирая продвинутые медицинские исследования, в которых совершенно не разбирались. Вступали в группы поддержки, читали книги, покупали футболки, бегали по пять километров. Посвящали свою жизнь тому, что отвергали считаные дни назад. А потом, когда история сворачивала с этого нового пути — лекарство не действовало, действовало слишком сильно, признаки указывали на что-то совсем другое, — оказывались еще более потерянными, чем прежде. Лес действительно был темным, опасным и угрожающим, но Пенн видел, как сквозь него пройти. Она не хотела преграждать ему эту дорогу. Но не была уверена, что там впереди, за поворотом, дорога не обрывается в море.

Рози сделала глубокий вдох и начала заново:

— Прекращается все, не только превращение в мальчика-подростка. Я понимаю, почему ты не хочешь, чтобы у нее росли волосы на груди, но дело не только в этом. Блокаторы замедлят рост — прямо сейчас ей полагается становиться выше, а ее костям — плотнее, длиннее, крепче, но, если остановить гормоны, этого не случится. Это может посягнуть на ее созревание — психологическое, эмоциональное, физическое. Гормоны вносят вклад в интеллект и креативность, критическое мышление, абстрактный анализ. Возможно, мы все это у нее отбираем. Агги, Натали и Ким начнут превращаться в молодых женщин, Пенн. Начнут выглядеть взрослее, станут более зрелыми, начнут вести себя как более взрослые и зрелые. Дело не только в том, что у них будет грудь, а Поппи останется плоской. Они станут влюбляться в одноклассников, злиться на взрослых, страдать перепадами настроения дома…

— Да, действительно, как ужасно было бы этого лишиться!

— Ты хочешь остановить ее пубертат, чтобы тебе не приходилось иметь дело с ее дурным настроением?

— Разумеется, нет. Я шутил.

Она знала это. Просто не сочла смешным. Или знала, что он думал, будто это смешно, но при этом понимала, что это не совсем шутка. Или что-то среднее. То, что она не могла четко опровергнуть его возражение, не означало, что она не могла с ним не согласиться. Поппи или Клоду, Поппи и Клоду нужно было пройти через тот период, когда они будут ненавидеть свою семью и никто не будет их понимать. Они должны пройти через тот период, когда будут сомневаться в том, кто они есть, и откуда взялись, и во всем, что им когда-либо говорили и что они воспринимали как данность. Они должны были влюбиться на неделю, а потом сокрушаться в выходные, а потом снова влюбиться в понедельник. Кем бы они ни были, Поппи или Клод, он или она не могли оставаться маленькой девочкой вечно.

Пенн встал с колен, сел рядом и взял ее руки в свои. Они менялись местами, Рози это видела. Словно смена караула. Просто потому, что пришло время: она какое-то время побудет сумасшедшей, а он — спокойным.

— Пубертат — это одно, — его голос был раздражающе разумным, — но нельзя допустить, чтобы ей пришлось ненавидеть свое тело.

— Она будет женщиной, — напомнила Рози. — Ей следовало бы к этому привыкнуть.

— Да, ха-ха, но если серьезно…

— Нет, если серьезно! — Рози чувствовала, что срывается на крик, но никак не могла придумать, что с этим делать. — Ты думаешь, Поппи будет единственным ребенком, чувствующим себя преданным собственным телом, проходя через пубертат?! Все подростки чувствуют себя преданными своими телами, когда проходят через пубертат. Думаешь, Поппи единственная, кому будет ненавистна собственная внешность? Все женщины ненавидят. Тело не может оставаться неизменным, но это не то же самое, что сменить картридж в фильтре для воды. Лекарства, другие лекарства, еще лекарства, вся жизнь на лекарствах, операции, то, что невозможно сделать здоровым вне зависимости от операции, — все это огромно. Страшно. Эти вещи таинственны, непредсказуемы, неопределенны. Есть необычные эффекты, побочные эффекты, случайные эффекты. Есть трудные решения, которые невозможно отменить. Есть трудные решения, для принятия которых она недостаточно взрослая. Есть решения, которые просто не следует принимать за человека его родителям. Если она девочка, если в глубине души это ее истина, если ей это нужно, если она этого хочет, если она должна, если она уверена, то — да, разумеется, да, слава богу, да, мы будем поддерживать ее, и помогать, и делать все, что в наших силах, и многое из того, что пока не в наших силах, но придется выяснить, как это сделать, как мы уже делали, как мы делаем для всех наших детей! Но легче?! Ей было бы легче быть мальчиком. Так что, если она сомневается, если она на перепутье, эту информацию ей следует знать.

Дело не в том, что Пенн не понимал всего этого. Дело в том, что ему было все равно. Блокаторы были как волшебство, как детский ответ на детскую молитву: просто заставь это прекратиться, просто выключи это. Блокированные дети не превращались в людей, которыми не были, не скрывались, не отчаивались, не стояли на песке, заклиная море, пытаясь остановить прилив. Они не отравляли и не кромсали тела. Не выбирали вместо перемен смерть. Клод был мальчиком, у него был пенис, он должен был вырасти мужчиной, но Поппи не была обязана это делать. Блокаторы означали, что время, когда Поппи была Клодом, безвозвратно миновало и больше никогда не всплывет на поверхность. Она могла оставаться ребенком-Поппи до тех пор, пока не сможет стать взрослой-Поппи, Поппи-целиком. Пенн понимал все осторожные медицинские доводы Рози. Но они были ничто в сравнении с силой волшебства.

— Она демонстрировала хоть какие-то признаки, — Пенн постарался не говорить снисходительным тоном, — что, возможно, захочет вернуться к прежнему?

— Я не представляю, как бы она это поняла. — Рози ответила на другой, непроизнесенный вопрос. — Она даже не помнит Клода. Поппи — это то, что нормально. И не просто Поппи, а Поппи с пенисом. Этот пенис значит для нее так же мало, как локоть. Тому, что составляет фокус всего предстоящего и вершину проблем, она не придает никакого значения. Он не символизирует для нее мужественность. И знаешь, что еще?

— Что?

— Вскоре он станет для нее не просто непримечательной частью тела. Ощущения будут становиться все лучше и лучше. С ним будет интересно играть. И он тоже принадлежит ей. Я не хочу, чтобы она плохо к нему относилась. И не хочу у нее его отбирать.

— Она девочка, Рози! Девочка. Посмотри на нее. Послушай ее. Она не рыба. Она не может быть тем и другим одновременно. Ей не обязательно поочередно меняться. Или, может быть, она — тот другой вид рыбы, о котором рассказывала. Поначалу она была мужчиной, но потом трансформировалась: изменились краски, узоры, биология, роли и отношения — всё. Кем бы она ни была, сейчас она женщина. Полностью.

— Предпубертатная женщина.

— Да?

— И иногда именно тестостерон заставляет людей казаться мужчинами, чувствовать себя мужчинами, быть мужчинами, — сказала Рози-врач. — А ты — ты хочешь блокировать его!

— Я не этого хочу.

— Этого, Пенн. Вот что означают твои возражения против того, чтобы я говорила ей, что она все еще может передумать.

— Я ничего не хочу! Я хочу… я только хочу поступить так, как лучше для нее.

— Я тоже. Конечно, я тоже. Если бы еще знать, как именно. Но, к сожалению, это превосходит набор моих профессиональных навыков. Это уже не прогностика. Это предсказание будущего. Нам нужен ясновидец, а не врач.

— Зато это входит в набор моих навыков, — сказал Пенн.

— Ты умеешь видеть будущее?

— Это прерогатива сказок, а не больниц.

— Сказки — более приятное местечко, — согласилась Рози, — вот только не реальное.

— Конечно, реальное, — заверил Пенн.

Но Рози повернулась на бок и уснула.

Кто знает?

Когда раздался телефонный звонок, Рози была в кабинете с шестидесятидвухлетней пациенткой, которая жаловалась на боль в колене. Она это делала с тех пор, как Рози познакомилась с ней четыре года назад. Женщина была бегуньей. Пробегала по пятьдесят, шестьдесят, семьдесят километров в неделю. Бегала каждый день. В некоторые дни по два раза. Бегайте меньше, говорила Рози. Через день вместо бега плавайте, занимайтесь йогой или силовыми тренировками. Пробегайте вдвое меньшую дистанцию и добирайте остальное ходьбой, велосипедной прогулкой или, черт побери, посидите и почитайте книжку. Но пациентка бегала еще больше. И колени болели все сильнее. Рози давно выучила этот разговор наизусть и была на середине той части, которая начиналась со слов «когда мы стареем, соединительная ткань суставов начинает разрушаться», когда Ивонна постучалась в дверь.

— Я с пациенткой, — бросила Рози.

— Это Поппи, — сказала она.

— По телефону?

— Да.

— Это срочно?

— Говорит, что нет, — многочисленные дети и внуки, не говоря уже о тридцати четырех годах работы в кабинетах врачей, настроили барометр срочности Ивонны идеально точно, — но меня-то не обманешь.

Когда Рози взяла трубку, Поппи молчала. Рози слышала ее дыхание — и только.

— Поппи?

Нет ответа.

— Поппи! Ты меня слышишь?

Нет ответа.

— Милая, с тобой все хорошо?

Ничего.

— Золотко! Ты меня пугаешь.

И тогда на другой стороне линии, едва-едва слышным шепотом на выдохе, из темноты, которая была где-то очень-очень далеко, Поппи проговорила:

— Мама. Они знают.

Рози не спрашивала, чтó, — она поняла. Она не спрашивала, как, — это пока не имело значения. Она спросила — кто. Кто знает?

— Все, — едва выговорила Поппи. — Все знают.

— Я сейчас приеду, — ответила Рози.

Воспитание в темноте

Тем утром в школе Поппи только-только повесила куртку и рюкзак, повернулась и увидела Марни Элисон и Джейка Ирвинга, которые делали вид, будто пытаются не дать ей увидеть, как смеются над ней, на самом деле позаботившись, чтобы она — и все вокруг — увидели, что именно это они и делают. Если бы Поппи их проигнорировала, то выглядела бы дурой. Если бы спросила, над чем они смеются, то выглядела бы дурой. Если бы стала колотить обоих рюкзаком, пока из носов не хлынул бы кровавый фонтан, как у китов, ее бы отстранили от занятий. Поэтому она постаралась сказать как можно меньше — всего один слог, но он вмещал всю капитуляцию Версальского договора, о котором им рассказывали на обществознании.

— Что?

— Мы слыхали, что ты парень, — хмыкнула Марни.

Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, головы, груди и ног и устремилась в сердце, точно извержение вулкана.

— Что?..

Опять этот слог — тот, что напрашивался: Пни меня.

— Мы слыхали, — театрально зашептал Джейк, — что у тебя есть гигантский член.

— На самом деле, наверное, маленький, — сказала Марни.

— Наверное, — согласился Джейк.

— Не хочешь ничего сказать? — Марни каждый день мазалась тушью и фиолетовыми тенями для глаз. Поппи гадала, разрешают ли ей родители, или она красится после того, как приходит в школу. Крохотные бусинки черноты скругляли кончики ресниц, делая их похожими на крохотные лакричные леденцы на палочках.

— У меня нет… эмм… — Поппи не смогла заставить себя закончить это предложение.

Марни с Джейком переглянулись.

— Она говорит, что у нее нет «эма»? — спросил Джейк.

— Значит, как я понимаю, «эма» у нее нет, — ответила Марни.

— Если только она не старается скрыть свой «эм». Или стыдится. Или знает, что ее «эм» омерзителен.

— Все «эмы» омерзительны. — Марни толкнула Джейка, который толкнул ее в ответ — игриво, словно то, что они сейчас делали, было игрой, а не уничтожением тщательно выстроенной, идеальной жизни Поппи. Она направилась следом за ними в класс, села за свой стол и постаралась сосредоточиться.

За обедом Агги плюхнулась на обычное место с обычным подносом с обычным меню: прямоугольник пиццы, горка картошки фри, зеленое яблоко «гренни смит», шоколадное молоко.

— Ты просто не поверишь, что они о тебе говорят, — сообщила она, словно то, что они говорили другим детям, было не тем, что говорили Поппи. — Марни Элисон и Джейк Ирвинг рассказывают всем, что ты парень!

Натали подавилась соком так, что он брызнул у нее из носа, но не из-за смеха, а просто чтобы показать как можно доходчивее, насколько абсурдным находит это предположение. Поппи восприняла это как жест доброты, которым оно и было.

— Да щаз! Ты же самая популярная девочка в классе. Марни просто завистливая.

— И подлая. — Ким разбирала свой сэндвич на составные части, чтобы съесть по одной, как делала каждый раз: мясо, потом сыр, потом хлеб. — Марни и Джейк — придурки. Всем наплевать, что они там болтают.

— Но все об этом говорят, — серьезно отчиталась Агги. — Кара Гринбург даже спросила, видела ли я когда-нибудь твою «штуку», когда ты ночевала у меня.

— Надеюсь, ты сказала: «Вот еще, конечно, нет»? — спросила Ким.

— Я сказала: «Это не твое дело», — ответила Агги.

— И то правда, — кивнула Натали, — но, может быть, если бы ты сказала, они бы оставили нас в покое, — ПАНКи осознавали, что они в одной лодке. Если Поппи пойдет ко дну, то потащит за собой всех. Так устроена жизнь в десять лет.

— Сказала им что? Я никогда не видела… «штуку» Поппи.

— Нет у нее никакой «штуки», — сказала Ким.

— Может, сказать: «Мы не пялимся друг на друга в голом виде, когда устраиваем ночевки. А у вас что, принято по-другому?» — предложила Натали. — Тогда они устыдятся и просто отстанут.

— Не отстанут, — возразила Агги.

И тут между коленками Поппи под столом вынырнул Кит Райс.

— Я ее вижу! Я вижу ее штуку!

Поппи пнула его, он пополз прочь, и девочки принялись вчетвером пинать его. Тот вылез из-под стола с прозрачными полосками салата, прилипшими к коленям, с кусочком картошки, расплющенным, как кожица какого-то фрукта, растертым по лодыжке, с поднятыми руками и громкими протестами:

— Я просто ищу информацию для статьи! Читатели имеют право знать!

Кит вел блог начальной школы, грубый эквивалент «Шестой страницы»[22], используя его как прикрытие для всевозможных каверз.

Поппи была почти уверена, что он не мог ничего увидеть. На ней были плотные колготки, а ноги скрещены. Но она не была уверена полностью.

— Грязный извращенец, — фыркнула Ким. А потом повернулась к Поппи: — Ты чего не ешь?

Та словно сложилась пополам всем своим существом, держа ланч-бокс на коленях, поверх своей… ну, скажем, штуки… но не могла заставить себя открыть его. И помотала головой.

— Пошли, — сказала Агги. — Идем на улицу.

На игровой площадке ПАНКи собрались вокруг Поппи. «Ты такая красавица», — говорили они. «Конечно же, ты девочка», — говорили они. «Марни Элисон — такая тупая дура», — говорили они. «Чего только люди не придумают», — говорили они. А не говорили вот чего: «Кому какая разница, что там у тебя в трусах?» И не говорили: «Даже если бы у тебя был пенис, это не важно. Мы все равно любили бы тебя». И не говорили: «Мы знаем тебя и знаем, кто ты на самом деле». Поппи знала, что они ничего этого не говорят, потому что не знают, что это нужно говорить. Но поскольку они этого не говорили, ей становилось все страшнее и страшнее, и поэтому одноклассники начали верить, что Марни Элисон, пусть и дура, возможно, была не так уж неправа. В противном случае разве Поппи не посмеялась бы над этим, разве не сказала бы, что это просто глупость и вообще смешно, разве не доказала бы, что действительно является той, кем они ее считали?

В спортзале кто-то крикнул:

— Поппи, а тебе не следовало бы стоять на другой стороне вместе с мальчишками? — И все расхохотались.

На уроке здоровья, когда они разбились на две группы для полового просвещения, кто-то поднял руку и сказал:

— Миз Нортон! Мне некомфортно оттого, что Поппи будет с нами! — и все расхохотались.

На математике Джош Эдисон пожаловался, что домашнее задание заняло целую вечность, и мистер Мохан сказал:

— Вот почему деление в столбик называется «длинным делением» — потому что оно длинное.

Никто не засмеялся. Потом кто-то сказал:

— Вот и у Поппи есть длинный столбик. — И все расхохотались.

И тогда-то она собрала учебники в сумку и прямо посреди урока математики вышла из класса, прошла по коридору параллели пятых классов, вышла из дверей школы и позвонила маме.

Рози ожидала слез, воплей и водопадов соплей, но вместо этого на пути домой получила молчание, а давить не стала. Когда они вошли в дом — в то время, когда Рози следовало еще быть на работе, когда Поппи следовало еще быть на математике — Пенн бросил один взгляд на жену и дочь и понял, чтó случилось; во всяком случае, форму, если не содержание. Обе выглядели больными, пепельно-бледными, но он видел, что это не грипп, поскольку Поппи не желала смотреть ему в глаза, а глаза Рози в миг их встречи подтвердили всё. Они позволили Поппи одной подняться в комнату и тихо, душераздирающе тихо закрыть за собой дверь.

— Как? — спросил Пенн.

— Не знаю, — ответила Рози.

— Как она?

— И этого не знаю.

— Что делать?

— И этого тоже.

На самом деле, «как» было не важно, но они все равно хотели знать. Может, кто-то заглянул в туалетную кабинку в школе? Директор намекнул одному из учителей, который все понял и сказал другому учителю, которого подслушали в учительской? Или десятилетние обитатели мира Поппи оказались несколько проницательнее, чем их считали?

Или кто-то рассказал?

Они созвали семейное совещание. Не было смысла притворяться перед Поппи, что это ерунда, подумаешь, большое дело. Она жила в эпицентре случившегося, и ее было не обмануть. Не было смысла вести себя так, словно это разоблачение не меняло всю их жизнь, потому что эта жизнь уже изменилась. Не было смысла бросаться обвинениями, но это не означало, что не стоит задать вопрос. Кто-нибудь хочет сознаться в признании, разоблачить свое разоблачение, переступить через свое преступление? Никто не хотел.

— Я буду домашним репетитором, — заявил Бен, — пока вы не подготовитесь к колледжу. Потом сможете начать все заново. Снова.

Ру закатил глаза. Пенн нажарил блинчиков на ужин, которые ели без большой охоты, но это как раз было нормально, поскольку он знал, что требуется пища не телесная, а душевная — сказка. Ничто так не помогает сделать собственную жизнь менее ужасной, чем какой-нибудь другой несчастный ребенок, которого варят заживо, или съедают, или превращают в дерево. Ничто не сравнится с обещанием волшебства исправить даже то, что, кажется, никогда не сможет быть исправлено.

Пенн никогда не скрывал, что приключения Грюмвальда отражают жизнь его детей. Сказки, в конце концов, тонкостью не отличаются, а подростки проигнорируют мораль, если им позволить. Грюмвальд в последнее время часто занимался безопасным сексом (сексом, который был тем более приятным, потому что он ждал и воздерживался, пока не нашел настоящую любовь). Он поступил в колледж, трижды вычитав заявление и не пойдя в кино с Кайенн вечером накануне экзаменов. Если бы Пенн знал мораль этого чудовищного школьного дня Поппи, то Грюмвальд и Стефани могли бы эффективно преподнести ее, но поскольку он не знал, то начал с конца и пошел к началу. Иногда тайны выплывают наружу; иногда кажется, что наступает конец света; каким-то образом все наладится.

— Принцесса Стефани пошла на свидание с партнером Грюмвальда по учебе, Ллойдом… — начал Пенн.

— Ллойд? — перебил Ру. — Никого давно не называют именем Ллойд, папа.

— То есть против Ллойда ты возражаешь, — проронил Бен, не отрываясь от телефона, — а с Грюмвальдом, по-твоему, все норм?

Пенн не обращал внимания. Сказка сегодня была не для них, а для Поппи.

— Принцесса Стефани и Ллойд ужинали в приятной обстановке. Но, после того как им принесли закуски, дверь ресторана распахнулась, в нее влетел порыв холодного ветра — такого холодного, какого Стефани никогда не ощущала, более холодного, чем может быть настоящий, — и стало понятно, что что-то случилось. Внутрь шагнула фигура в вуали и темном плаще. Огни погасли. Свечи мигом потухли. Воздух в зале сгустился, как вязкая слякоть, и принцесса Стефани начала задыхаться, запаниковала и даже не заметила, что никому другому в ресторане, похоже, ничуть не трудно дышать, видеть, да и свечи в порядке. Фигура в плаще все приближалась и приближалась, и оказалось, что это ведьма. Та самая, что много лет назад велела Грюмвальду добыть волосы ночных фей. Та самая, что дала Стефани волшебные бобы, когда они ей были нужны. Ведьма наклонилась и сказала: «Я знаю, кто ты», — и Стефани испугалась и ответила: «Я — принцесса Стефани». Но ведьма произнесла: «Я знаю твои секреты и расскажу их всем», — а принцесса Стефани…

— Нет! — выкрикнула Поппи.

Ригель опустил учебник истории и взглянул на сестру.

— Это всего лишь сказка.

— Мне не нужна эта сказка, — сказала Поппи. — Я хочу спать.

— У нее счастливая концовка, — в отчаянии пообещал Пенн. — Принцесса Стефани рассказала Ллойду свои секреты. Ллойд узнал о ней всё — но она ему не разонравилась. На десерт у них были взбитые сливки.

Поппи сказала:

— Ненавижу счастливые концовки.

— Никто не ненавидит счастливые концовки, — возразил отец.

— Они такие фальшивые!

— Это волшебная сказка.

— И что? — Она казалась такой усталой, какой Пенн ее никогда не видел.

— И то, что ей положено быть волшебной и удивительной. Ее положено придумывать.

— Да, но если она ненастоящая, в чем смысл? — Поппи утерла слезы с уже припухших глаз.

— О детка, — прошептал он, — она настоящая.

— Ты только что сказал, что она придуманная.

— То, что она придумана, еще не означает, что она ненастоящая, — ответил Пенн. — Придуманная реальность — самая сильная на свете.

— Это был я… Мам? Пап? Вы не спите? Это был я.

Они не спали. Не могли. Просто лежали вместе в темноте, повернувшись друг к другу, невидящие, неспящие.

— Это был я. — Бен говорил шепотом отчасти потому, что была середина ночи, а отчасти потому, что это было слишком ужасно, чтобы говорить в полный голос. — Я рассказал Кайенн. Еще летом. Я сказал, чтобы она никогда никому не говорила, что бы ни случилось. Она поклялась. Она была очень… убедительна. Я не могу поверить, что она рассказала. Мне не следовало доверять ей.

Как бы ни повернулись дела, Бен был прав насчет последнего. Он признался, что рассказал, но не признался, что сделал это ради того, чтобы она полюбила его в ответ (он так об этом не думал). Он не признался, что на самом деле не любил ее по-настоящему (он тогда этого еще не знал). Он опустил ту часть, где был секс. Но рассказал остальное.

Воспитание в темноте — оно помнилось Рози с тех пор, как дети были младенцами. Посреди ночи все было неизмеримо труднее. В темноте невозможно было четко разглядеть оттенок кожи, ясность глаз. Когда они плакали днем, то даже из другой комнаты понятно, была ли боль физической или эмоциональной, следует ли обращать внимание или игнорировать. Но после полуночи все крики были криками ужаса, все вызывали переполох. Отчего им жарко — повышенная температура или спросонья? Растерянность — кошмар или предчувствие? Может, кто-то действительно прячется в шкафу? Пациентов, разумеется, нельзя лечить в темноте, но Рози всегда представлялось, будто отделение неотложки так хорошо освещено потому, что днем страх не мог подобраться поближе, и царила точка зрения разума. В темноте правдивыми казались только страшные истории.

Рози попыталась провести первичный осмотр ситуации. Она не привыкла, чтобы в беду попадал Бен. Ей казалось, что он, наверное, заслуживает снисхождения как нарушитель, оступившийся впервые. Но, с другой стороны, Бен был достаточно умен, чтобы не оступаться, и поэтому, возможно, справедливее предъявлять к нему более высокие стандарты ответственности. Как поступить — наругать Бена, что он рассказал Кайенн (хуже не придумаешь!), хотя четко осознавал, что это глупо? Дать ему понять безмерность его прегрешения, огромный вред, который он причинил сестре, всей семье, хотя он и сам прекрасно это знал? Или наоборот — утешить, сказав, что на самом деле это не его вина, все секреты со временем раскрываются, он не разрушил жизнь Поппи безвозвратно? Что, избирая путь секретности, они с самого начала знали о его конечности?

Пенн раскрыл было рот, чтобы спросить Бена, правда ли ему было так тяжело держать свой рот на замке, неужели так трудно было не посвящать никого в эту единственную тайну, — и тут же понял ответ на свой вопрос. Это было очень тяжело. Раньше, до того, как Бен рассказал свою историю, ему не приходило в голову, что секрет Поппи невозможно хранить отдельно от остального. Не рассказывать о Поппи, понял Пенн впервые, значило не рассказывать о Нике Калькутти, о Джейн Доу, о Мэдисоне и о том, как им там нравилось и почему они уехали, не рассказывать о малыше Клоде, и о радости, которую несло его детство, и о том, как он дополнил их семью. Впервые Пенн понял, что все это не-рассказывание было твердым, как алмаз, и имело не меньше изъянов.

Но прежде, чем родители сумели рассортировать тени и решить, что делать с Беном и Кайенн, все еще больше осложнилось. Бен был не единственным. Они приходили посреди ночи, в темноте, один за другим, как сны.

— Я однажды сказал это Дереку Макгиннессу, когда надирал ему задницу. — Ру был настолько расстроен, что не заметил в темноте Бена, который уже находился в родительской спальне. — Я не думал, что он обратит внимание, но он, наверное, обратил. Я не думал, что он понимает, о чем я говорю, но, наверное, понял. Колотя его по башке, я приговаривал: «Это… О… Моей… Сестре… Говоришь… Ты… Дырка в заднице!»

— Не говори «задница», Ру. — Сколько ни было в сказанном поводов для возражений, Пенн по умолчанию выбрал тот, который был привычнее.

— «Это о моей сестре ты говоришь, Дырка!» — послушно поправился Ру, а потом добавил сокрушенно: — Это было в состоянии аффекта.

— И у меня, — кивнул Бен, тоже сокрушенно.

Какой же вариант хуже, задумался Пенн. Из ненависти или из любви? Из верности сестре или преданности любимой? В пылу сражения или в дыму романтического костра? Но не успел он определиться с выбором, как дверь приоткрылась снова.

— Это мы, — голоса Ригеля и Ориона звучали как хор близнецов в фильме ужасов. Как голоса маленьких мальчиков. Казалось, они вот-вот заплачут, и Рози попыталась вспомнить, когда они в последний раз плакали.

— Помните, мы случайно проговорились всем на барбекю у Грандерсонов? — спросил Ригель, и Пенн вспомнил. Более того, вспомнил, что проговорился не Ригель, а Орион, и его тронуло инстинктивное желание Ригеля принять на себя часть вины брата. Может, в темноте они сами не совсем понимали, кто из них кто.

— Через неделю в школе парень, которого мы вроде как знаем, подошел на перемене и спросил, почему мы сказали так про Поппи, — объяснил Орион.

— Мы начали говорить, что просто шутили, рассказали о «Капитане Таракане» и о собаке Гарри и Ларри, — продолжил Ригель.

— Но потом он перебил нас и сказал, что, возможно… тоже такой. Как Поппи. И, может, мы знаем, что ему следует делать или с кем следует поговорить, и вообще… — Рози заметила, насколько твердым стал голос Ориона.

— И мы знали, — просто договорил Ригель. — Поэтому рассказали.

— Он был очень печальным и напуганным, — добавил Орион, — так что нам показалось, это будет правильно. Мы думали, уж кто-кто, а он никому ничего не расскажет, но, может, ему пришлось, чтобы кто-то мог ему помочь, понимаете? Может, пришлось рассказать, чтобы кто-то его выслушал.

Может, все дело в том, что к этому моменту стало совсем непонятно, на ком ответственность. А может, дело в том, что к этому моменту стал намного яснее размер дыры в самой сердцевине секрета. А может, дело в том, что веские причины для рассказа, причины, которые были всегда, наконец пришли в движение. А может, дело в том, что почти утро, а никто из них глаз не сомкнул… Но, в общем, Рози и Пенн обнаружили, что в тот момент их преобладающей эмоцией был не гнев, а гордость. По крайней мере, в течение часа, остававшегося до рассвета, или около того.

Единственной, кто не пришел в ту ночь, была Поппи.

Я никто! А кто ты?

Следующим утром, то есть два часа спустя, все были пришибленные, раздраженные и до сих пор несколько контуженные. Их мир снова изменился; оставалось только выяснить, как именно. А тем временем надо идти в школу, принимать пациентов и писать роман. И все они были благодарны за эти остатки нормальности, все, кроме Поппи, которая за то время, пока остальные споласкивали миски из-под хлопьев и одевались, так и не вышла из комнаты. Пенну представлялось, что Поппи было трудно уснуть, и не хотел будить ее, если ей все же удалось поспать. Рози представлялось, что Поппи совершила ритуальное самоубийство любым из двадцати-тридцати первых пришедших в голову способов, и ее приходилось физически удерживать от попыток взломать дверь, чтобы проверить. Когда наконец ее терпение иссякло, они с Пенном стали без стука приоткрывать дверь комнаты Поппи, по одному скрипучему миллиметру на один вдох, достаточно медленно, чтобы вызвать зевоту даже у слизняка. Когда, наконец, щель стала достаточно широкой, чтобы заглянуть внутрь, обнаруженное встревожило их не так сильно, как самоубийство, но и ненамного слабее. В комнате Поппи на неразобранной постели они обнаружили Клода.

И сразу узнали его, хотя на самом-то деле он был им незнаком. Они не видели Клода с тех пор, как ему было пять, так что теперь, в десять, он был привидением самого себя. Поппи, их креативная, уверенная, сияющая дочь, бесследно пропала. Этот ребенок, точнее, призрак ребенка, был темным, мрачным, с припухшими покрасневшими глазами, которые он не пожелал оторвать от пола, и руками, которые обвили его ребра мертвой хваткой и не желали расплетаться. На нем были самые мужские из всех брюк Поппи — простая пара серых тренировочных штанов — и непомерно огромная флиска Ориона с эмблемой «Маринерс». В большую коробку рядом с кроватью были свалены все куклы и мягкие игрушки Поппи, ее ловец снов, балетные туфельки и фотографии в рамках — на одной был клуб ПАНК в последний день четвертого класса, на другой — Поппи и Агги, одетые в костюмы пони на одном Хеллоуине, на третьей — Поппи в лавандовом сарафанчике, улыбающаяся в компании братьев на празднике в честь окончания средних классов Ригелем и Орионом. И повсюду вокруг Клода — на подушке и простынях, в коробке, на столе, на полу — лежали длинные, густые волосы Поппи, разбросанные по комнате, как потеки темной крови. Электробритва Ригеля, нашедшая себе наконец применение, валялась на полу рядом с кроватью, как орудие убийства, а ниже неровного, щетинистого скальпа, вид которого надрывал родителям сердце, по щекам Клода текли слезы.

— Я не пойду в школу, — прорыдал Клод, и это были его первые слова, сказанные родителям за пять лет, — больше никогда!

Рози пошла звонить Ивонне, чтобы отменить всех пациентов на этот день. Пенн прижал рыдающего ребенка к груди и подивился этому моменту, который наконец настал, настал заново, настал опять.

Когда Пенн позвонил в школу, чтобы объяснить, почему Поппи не придет на уроки, мистер Менендес не удивился.

— Все только об этом и говорят.

— Поговорят и перестанут. — Пенн, в конце концов, однажды все это проходил.

— Откуда это узнали? — спросил директор. — Кто рассказал?

— Не знаю, — и это была правда. Очевидно, что кандидатов в рассказчики было целое полчище. Но Пенн сомневался, что ответ на этот вопрос, даже если бы он знал, как-то касается директора. Сомневался, что в этот момент другие его дети не нуждаются в защите. — Это не имеет значения, — сказал он мистеру Менендесу. А это была не совсем правда.

Директору потребовались три дня, чтобы узнать ответ на свой вопрос, и, когда он это сделал, оказалось — никто из вышеперечисленных. Ни один из полуночных кающихся грешников не совершил преступления. Во всем была виновата Марни Элисон, в чем Поппи, например, не сомневалась с самого начала.

На английском в классе Ру писали пробные сочинения для поступления в колледж. Была задана тема: «Напишите о моменте какой-нибудь большой перемены в вашей жизни». Свое сочинение Ру писал не о Клоде или Поппи, но оно рассказывало о том, как изменилась собственная жизнь Ру, когда его брат стал сестрой: о том, на что, казалось, можно было рассчитывать, что было неизменным, что уходило корнями в физический мир и избегало его. Прошлому полагается быть неизменяемым, писал Ру, но оно неизменным не было. Будущее еще не наступило, так что вряд ли стоило удивляться, что тому, что ты себе навоображал, не суждено сбыться, но оно было, это удивление. Сочинение получилось прочувствованным, хорошо написанным и проницательным, и пару месяцев спустя самую малость отредактированная его версия обеспечила Ру приглашения от нескольких учреждений высшего образования — несмотря на то что он получил неуд по истории в одном семестре десятого класса, а в его личное дело был внесен эпизод с отстранением от учебы за драку.

Учительница английского проверяла и оценивала работы за обеденным столом. Однажды утром ее муж случайно подхватил со стола ее папку вместо своей, собираясь на работу. Посреди совещания обнаружив ошибку, он вызвал помощницу, чтобы та съездила домой и поменяла папки. Помощница заглянула внутрь, увидела знакомую фамилию, прочла сочинение Ру и тем же вечером в постели пересказала мужу пикантную сплетню. Этой помощницей была мать Марни Элисон. Голос у нее был весьма зычный. Или у ее дочери был очень хороший слух.

Вот так происходит конец света.

В те три дня, которые потребовались директору, чтобы сложить два и два, Поппи-Клод — отказывался отвечать на телефонные звонки Натали и Ким. Он отказывался замечать, что Агги не звонила, не писала и не заходила в гости. Отказывался отвечать на электронное письмо учительницы, которая писала, что Поппи или любую ее версию в любое время ждут в школе, где будут любить и принимать такой, какова она есть, и любой, кому это не по вкусу, может рассчитывать на отстранение от занятий. Он, не читая, удалил сообщение от Джейка, который писал, что виноват, и что Марни сучка, и что он только дразнился, и если бы он знал, что это правда, ни за что не пошел бы у нее на поводу. Клод все же снял трубку, когда позвонила Кармело, давшая ему добрый бабушкин совет: «На х** ублюдков» — и, хотя это были самые утешительные слова за всю неделю, их было недостаточно, чтобы убедить его покинуть комнату. Он питался сухими завтраками. Не отзывался, когда родители стучались в дверь и мягко спрашивали с той стороны: «Золотко? Ты там как? Может, тебе что-нибудь купить? Хочешь поговорить?» Он, естественно, был там никак. Они ничего не могли купить, и это тоже было естественно. Машину времени? Новое тело? Другую жизнь? Вот вещи, которые были ему нужны, и это были вещи, которые родители купить не могли. Он не хотел разговаривать. Он бы скорее умер, чем стал разговаривать. В жизни, которая кончена, нечего обсуждать, кроме вопроса, где похоронить тело, а его жизнь была кончена, хоть и нечего хоронить. Как обычно, тело предало его во всех отношениях.

На третий вечер стучащим в дверь оказался Бен, а не родители.

— Уходи.

Не гневно. Безнадежно. Мольба.

— Слышь, чувак! Это я, — сказал Бен. — Впусти меня.

Клод высунул из-за двери обритую голову.

— Почему ты называешь меня чуваком?

— Так называют друг друга парни.

— Правда?

— Впусти меня.

Клод посторонился.

— Все парни?

— Ага. Ну… как оно, все путем?

— Каким… путем?

— Это такое выражение, — пояснил Бен. — Так парни спрашивают друг у друга, как дела.

— А почему просто не сказать «как дела»?

— Потому что они не хотят, чтобы их поколотили.

Клод вытаращил глаза.

— Парней колотят за вопрос «как дела»?!

— Парней колотят за всё. За вопрос «как дела». За то, что им есть дело до кого-то другого. За непонятные слова. За правильное произношение. За ношение цветной одежды.

— Серьезно?

— О да! И это только начало. Если ты слишком умный, слишком тупой, слишком крутой, слишком стараешься быть крутым, слишком красиво и дорого одет, слишком отпадно одет, недостаточно отпадно одет, слушаешь неправильную музыку, слушаешь правильную музыку на неправильном девайсе, задаешь в классе дурацкие вопросы, задаешь умные вопросы, задаешь вопросы, которые приводят к тому, что работы в классе становится больше, тормозишь на физре, не задираешь младшеклассника, не задираешься с учителем, не задираешься с мамой на школьном дворе, слишком ловко обращаешься с компьютерами, слишком часто читаешь или во время экскурсии в Вашингтон тебя ловят на том, что ты в номере отеля смотришь кино с субтитрами. Если при всем при этом ты парень, кто-нибудь обязательно тебя поколотит.

Глаза уже больше лица.

— Кто?!

— Кто-нибудь, — пожал плечами Бен. — На самом деле не важно, кто именно. А еще нужно ходить правильно, а ты ходишь не так. Слишком пружинисто. Слишком уверен в том, куда идешь, и слишком радуешься, что идешь туда. Пригибайся. Сутулься. Тебе должно быть наплевать, куда ты идешь и попадешь ли туда. Вот твои цели.

— Так я нормально хожу, — но слова прозвучали скорее как вопрос.

— Нет, для парня — ненормально. И больше не хихикай. По сути, смеяться вообще плохо, если только не смеешься над кем-то. И больше не говори по-французски, никогда, даже на уроке французского, если получится этого избежать. Никаких слов длиннее трех слогов. Я не шучу. И придется сменить имя — снова, — потому что Клод звучит слишком по-европейски и почти по-гейски.

Клод сузил глаза. Эта история, как и все, рассказываемые в его семействе, начинала подозрительно попахивать скрытой моралью.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Помогаю. Ты теперь хочешь быть парнем, тебе понадобится помощь. Наставник. Обычные парни учатся этому по ходу дела. А ты всю дорогу играл в куклы, и тебя принимали таким, каким ты был. Но не переживай — я тебя подтяну. Прикрою спину.

Цель Бена явно была другой, и Клод это понял.

— Ты ведь не к этому ведешь.

— Косвенно — к этому.

— А к чему, если не косвенно?

— Идеи две. Одна такая: никакого «вписаться в общество» и «быть нормальным» не существует. Твоя суть в том, что ты — девочка с пенисом. Моя суть в том, что я не так ходил, не так говорил, носил не ту одежду, читал книжки, много знал о компьютерах, много знал о многих вещах, но недостаточно о том, как держать рот на замке и изображать невежество или неуважение. Можно иметь подходящие гениталии и все равно не вписываться. Можно иметь подходящие гениталии, и парни все равно будут подличать и насмехаться над тобой.

— И что делать? — Клод все время пытался заправить волосы за уши. Вот только у него больше не было волос.

— Прийти домой. Поплакаться родителям. Позволить им сказать тебе, какой ты потрясающий. Взбеситься. Обрить голову. Вернуться на следующий день и попробовать снова.

— Это прекратится? Станет лучше? — Клод плакал — снова, что казалось невозможным. Разве в какой-то момент вода в его голове не должна закончиться?

— Немного, — пообещал Бен. — Однако, если бы кто-то подслушал этот разговор, меня бы все равно поколотили за то, что я его завел.

— А другая? — спросил Клод несчастным голосом.

— Другая что?

— Ты сказал, у тебя две идеи.

— Другая — то, что ты не парень.

— Я парень. — Клод развел руки в стороны, словно хотел вылететь в окно, если бы только мог. — Посмотри на меня, — он коснулся головы. — Посмотри на меня, — оттянул ворот флиски. — Посмотри на меня, — оттянул штаны на талии и глянул вниз. — Посмотри на меня! Посмотри на меня! Посмотри!

— Я и смотрю, — сказал Бен. — Ты выглядишь печальным. Ты выглядишь как человек, который вот-вот пожалеет о том, что принял слишком импульсивное решение по поводу волос. Как человек, который только что осознал, что десятилетние дети могут быть чудовищами. Но не выглядишь как парень.

— Не выгляжу, потому что все еще хуже, — голос Клода срывался, и казалось, все остальные части тела тоже срываются и ломаются. — Я не выгляжу как парень, но я все равно парень. Я не могу притвориться, что я не он. Я должен научиться им быть. Мне следовало учиться этому все это время. Теперь я отстал и никогда не нагоню. Все, что мне было нужно — это помощь. Я живу с целой толпой парней, и ни один не пожелал мне помочь!

— Мы помогали. — Бен почувствовал, что его голос зазвенел. — Ты что, смеешься?! Да мы только и делали, что помогали тебе! Мы говорили «ладно», когда ты переключился на платья. Мы говорили «ладно», когда ты сменил имя и отрастил волосы. Мы через всю страну переехали ради тебя. Мы хранили твой секрет ради тебя.

— Это не та помощь, которая была нужна! — Клод попытался вцепиться в волосы на висках, но схватил лишь воздух. — Нужно было помогать мне быть парнем. Мне не нужно было помогать быть не таким, как все, — я и есть не такой, — мне нужно было помогать быть таким же. Мне нужно было помогать быть таким, как вы, а мне никто не помог, и теперь моя жизнь — обе жизни — закончены! Я не могу быть Поппи и не могу быть Клодом. Я не могу быть никем.

— Каждый человек является кем-то, — возразил Бен.

— Я никто! — В школе Клод как раз проходил Эмили Дикинсон. В смысле тогда, когда ходил в школу. — А ты кто?

— Я тоже никто, — голос Бена дрожал. — Нас двое.

— Нет, не двое. — Клод снова плакал. По Бену было похоже, что он тоже вот-вот заплачет, что несколько улучшило Клоду настроение. Но только самую малость. — Не двое. Я такой один-единственный.

Клод игнорировал стук в окно, который начался в 11:24 вечера и продолжался до пяти минут первого ночи, после чего стал просто невыносимым. Он отдернул шторы, открыл окно и высунулся в темноту и дождь. Могла ли принцесса-соперница быть принцем? Мог бы у принцессы быть пенис, если бы он не был секретом? Или Агги была просто очередной будущей потерей Поппи? Ночной ветер холодил безволосую голову Клода. Шел дождь, достаточно сильный, чтобы промочить обоих насквозь, но недостаточно плотный, чтобы замаскировать слезы. Он что угодно отдал бы, только бы Агги их не видела, но не мог удержаться, и те струились ручейками из заплывших глаз.

— Отличная прическа! — судя по голосу, Агги была в ярости.

— Ага. Спасибо! — И Клод в ответ тоже взбесился. Бешенство лучше, чем гложущая скорбь, чем мучительное сгорание со стыда и ужас, так что оно даже казалось чем-то вроде облегчения.

— Итак. Ты — парень? — Под бешенством Агги было что-то еще, но даже Клод — даже Поппи не могли определить, что именно.

— Нет. Я никто.

— Но у тебя есть… эта штука?

Он кивнул. Единственным способом не дать плачу превратиться в рыдания было захлопнуть рот, плотно, как захлопываются двери в метро.

— Мама говорит, это не делает тебя парнем, — Агги сильно потрясла головой, — но я не понимаю.

Клод удрученно пожал плечами:

— Я тоже.

— Ты поэтому всегда переодеваешься в ванной? Не из-за Ровереллы?

— Наверное, — сказал Клод.

— Ты мне врал!

— Не совсем. Я не хотел, чтобы Роверелла меня видела тоже. Я не хотел, чтобы меня видел кто угодно. Я противен.

Агги кивнула. Она была согласна с этими словами, из-за чего Клоду стало еще хуже, а ведь он и не представлял, что такое возможно.

— Ну… — Агги округлила глаза, и покачала головой, и пожала плечами в самой взрослой манере, какой только могла выразить недоумение, — тогда, наверное, желаю тебе приятной жизни. Хоть на самом деле не представляю, как это возможно!

Она убрала голову и начала закрывать окно.

— Ты ненавидишь меня, потому что я мальчик?! — всхлипнул Клод. Он и сам собирался вернуться в комнату, но, когда случайно открыл рот, эта фраза вылетела сама собой. Представив себе жизнь без Агги, он представил, как переваливается через край башенного окна и разбивается о мостовую тремя этажами ниже.

— Ты же сказал, что ты не мальчик, — оскалилась Агги. — Ты сказал, что ты никто.

— Ты ненавидишь меня, потому что у меня есть пенис? — последнее слово Клод произнес шепотом.

— Я ненавижу тебя… — Агги говорила слишком громко; разбудит ведь родителей, — …потому что ты мне не рассказал.

— Я боялся, что ты не будешь меня любить, если расскажу, — все эти слова Клод шептал, потому что казалось: дай в голос чуть больше силы, и он вырвется воем.

— Это еще хуже, — ответила Агги.

Клод, наконец, оторвал взгляд от земли.

— Почему?

— Потому что ты мне не доверяешь. Я бы любила тебя, несмотря ни на что, вот только ты мне не доверял и врал. Ты мог рассказать мне что угодно. Но не сделал этого.

— Твоя мама сказала моей маме не говорить.

— Мы пропускаем мимо ушей почти всё, что говорит моя мама. — Агги просто смотрела на него. — Что ж ты в этот раз ее послушался?

— Не знаю, — признался Клод.

Агги опять втянула голову в комнату, а потом снова высунулась.

— Я писалась по ночам аж до самого прошлого года. Когда у нас были ночевки, я каждый раз вставала после того, как мы забирались в спальные мешки, и надевала подгузник. Это как-то меняет твое отношение ко мне?

— Нет, — сказал Клод.

— Видишь? Я тебе рассказала. Тебе следовало верить в меня.

Она убрала голову и закрыла окно прежде, чем Клод успел подумать, что она ни разу не рассказала об этом Поппи — только сейчас.

Вагина-шопинг

Рози тоже осталась дома на эти три дня, хотя никакой реальной причины для этого не было, поскольку Поппи — Клод — самоизолировался. Дождь струился по окнам, словно рыдал весь дом. Ватные тучи цвета дохлых мышей шапкой нависали над горой. Клод все плакал и плакал в своей спальне. Как могла Рози уйти на работу и лечить детей других людей, когда ее собственный ребенок заперся в комнате, отказываясь от еды и любого утешения?! Она знала статистику самоубийств, знала, чтó несчастные почти-подростки делали со своими телами, и знала, что не сможет защитить собственного ребенка, если не будет рядом. Поппи и Клод — оба выбрали изоляцию от мира. Как же могла их мать воссоединяться с ним?

Утром третьего дня позвонил Джеймс:

— Ты должна завтра прийти на работу.

— Здесь пока не все наладилось, — ощетинилась Рози.

— Поверь, — сказал Джеймс. — Ты должна прийти завтра.

— Хоуи?

— Хоуи. И вообще, какого черта у вас происходит?

— Джеймс, я должна кое-что… — теперь, когда у Поппи в школе все всё знали, остались ли причины не рассказать этому близкому другу, коллеге-врачу и наперснику? — Не важно. Завтра буду. Скажи Ивонне, что она может предложить пациентам, которых пришлось отменить, прийти ко мне в субботу.

— Хорошее начало. Ты в порядке, Ро? Что происходит?

— Ничего. Я… ничего. Увидимся завтра.

Утром четвертого дня она тащилась вверх по горе. Хоуи встретил ее у дверей.

— Давайте пройдемся.

— О, боже! Это обязательно?

— Это не тот разговор, который можно вести у стойки администратора.

— Дайте хоть дух перевести.

— А вам в любом случае не придется говорить, — отрезал Хоуи. — Послушайте, Рози, я знаю, что у вас дома происходит какое-то дерьмо. Я не хочу бить вам в спину, но работу в клинике вы просто не тянете.

— Как это я не тяну, позвольте спросить?! Я каждую неделю принимаю по тридцать пять пациентов. Беру срочных пациентов и дежурства, как и вы. Нагрузка у меня полная, как и у вас.

— Как вы можете говорить, что каждую неделю принимаете по тридцать пять пациентов? Вы отменяете всех с самого понедельника!

— Один раз, на одной неделе. На этой неделе мне пришлось отменить пациентов — и всех их я не просто отменила, а перенесла, и для каждого выкрою время. За четыре года, что я здесь работаю, это первый раз, когда мне пришлось перенести больше приемов, чем приходится на один рабочий день. Люди болеют, Хоуи, у людей болеют родственники, даже у врачей. Вот почему у нас есть отпуск по болезни, и личный отпуск, и отпуск по семейным обстоятельствам.

— Именно это случилось на этой неделе? Заболел ребенок?

Рози кивнула, но не стала уточнять.

— А Пенн не может об этом позаботиться? Он ведь не работает!

— Как мы с мужем распределяем семейные и домашние обязанности, вас совершенно не касается.

— Да, зато меня касается управление этой клиникой, а я не могу ею управлять, если врачи не чтят свои обязанности.

— Три дня за четыре года едва ли можно назвать неуважением к своим обязанностям.

— Если не считать того, что прием пациентов — лишь часть ваших трудовых обязанностей!

— Я врач, Хоуи. Прием пациентов и есть моя работа.

— Возможно, в больнице, в крупной организации этим она действительно и ограничивается. Но, как вам ясно давали понять при приеме на работу, в небольшой клинике от вас ждут большего, большего требуют. Мы, все остальные, принимаем свою долю пациентов и берем на себя дополнительные обязанности. Вы же приходите, принимаете пациентов и уходите домой. Это означает, что остальные тянут за вас лямку. Вам нужно вносить вклад во все предприятие. У остальных тоже есть семьи, личная жизнь и пациенты, о которых мы заботимся. Нам нужны командные игроки, способные разделить бремя.

— Чего же я не сделала такого, о чем меня просили?

— Ничего из того, о чем вас просили, вы не сделали! — заорал он. — Вы не помогаете с маркетингом! Вы не помогаете привлекать новых пациентов! Вы не ездите на конференции представлять нас! Вы не посещаете семинары, чтобы расширять свои навыки и, таким образом, предлагаемый нами спектр услуг! Нам нужен человек, который займется соцсетями и веб-сайтом, а вы отказались! Нам нужен человек, который рассмотрит вопрос гуманитарной работы и других волонтерских возможностей. Я даже провел работу, наладил контакты с клиникой в Таиланде, но вы не желаете туда ехать, даже ненадолго! Знаете ли вы, как это полезно для маленькой клиники? О нас мог бы опубликовать статью журнал «Сиэтл Метрополитен». Может быть, мы даже заинтересовали бы Национальное общественное радио. Нас признала бы Американская медицинская ассоциация. Вот как люди выбирают врачей, Рози! Есть тысяча больших и малых факторов, которые входят в управление подобным бизнесом, а все, что делаете вы, — это прием пациентов! За исключением тех дней, когда вы и этого не можете!

— Я не могу ехать в Таиланд — у меня есть здесь пациенты, не говоря о семье и жизни. Я не могу каждую неделю работать волонтером — у меня и так работа с полной занятостью. Кроме того, у меня уже есть все те навыки, для изучения которых вы так жаждете отправлять меня на семинары. Мы не можем привлекать новых пациентов, потому что и с теми, которые уже есть, у нас полностью забито расписание. Я не могу заниматься соцсетями, потому что мне не восемнадцать лет, и не могу заниматься маркетингом, потому что я врач, не администратор. Однако, поскольку я врач, могу лечить наших пациентов, что и делаю практически безотказно и не получаю никаких жалоб! Ключ к успешной практике — не волонтерская работа в Таиланде, не лента Твиттера и не благодарственный завтрак, который я только что взяла на себя четвертый год подряд, а довольные пациенты, а мои пациенты довольны, потому что я хороший врач!

— А я говорю, что этого недостаточно! Если хотите, чтобы этого было достаточно, идите работать врачом в другое место!

— Иисусе, Хоуи! Это были всего три дня!

— Три дня плюс четыре года! С меня хватит! Задумайтесь об этом.

В обеденный перерыв она позвонила мистеру Тонго:

— Все знают.

— От же дерьмо! — услышать ругательство из уст мистера Тонго Рози настолько не ожидала, что почти рассмеялась. Почти. — Прямо-таки все?

— Все и каждый… Ну, нет, на самом деле — почти никто. Но в школе Поппи — все.

— О-хо-хо… Как это случилось?

— Какая разница?

— Понимаю… Как она это воспринимает?

— Плохо. Очень. Обрила голову. Ходит в тренировочных штанах. Убрала с глаз долой все вещи. Не хочет с нами разговаривать. Не хочет выходить из комнаты. Всё плохо.

— О! Хорошо! — голос мистера Тонго облегченно зазвенел. — Просто прекрасно!

— Вы вот сейчас серьезно?

— Идеально! Как раз вовремя! Великолепная работа! Я так горжусь ею и всеми вами!

Рози не была уверена, что сегодня у нее хватит терпения на причуды мистера Тонго.

— О чем вы говорите?

— Каминг-аут. Это ритуал взросления квиров. Она должна была это сделать, и чем раньше, тем лучше: сидеть в чулане никому не полезно. Она пока юна, еще не начались муки отрочества. Бритая голова. Запертая дверь. Отказ разговаривать с родителями. Это великолепно! Она прекрасно справляется!

— Она не… она не квир, — пробормотала Рози.

— Нет, не квир, — согласился мистер Тонго. — В том-то и проблема. Вы полностью приняли этого ребенка с самого начала! Вы принимали Клода как Клода. Вы принимали Клода как Поппи. Вы заставили ребенка чувствовать себя так полностью, совершенно, безусловно, комфортно женщиной! Вы отказали ей в ее квирности.

— Вы сейчас снова говорите, что мы были слишком любящими и понимающими.

— Да.

— Да?

— Да. Она квир. Она — девочка с пенисом. Это замечательно, но необычно. Странно. Из ряда вон. Эксцентрично. Существует целое сообщество, целый мир, мировоззрение поддержки квиров, которое не только делает таких людей, как девочка с пенисом и любым числом других не слишком обычных особенностей, нормальными, но и радуется им. И нам нужно, чтобы она была частью этого мира.

— Но вы же сами велели никому не рассказывать! — Рози пыталась удержаться от перехода на крик, но у нее не получалось. — Вы сказали, это никого не касается!

— И некоторое время это прекрасно работало. Вы же не думали, что это навсегда? — уточнил мистер Тонго, зля ее до невозможности. Будто не его советам они следовали с самого начала! — Шестилетняя Поппи была слишком мала, чтобы взваливать на нее эти задачи — просвещать сверстников, постоянно отстаивать себя, объяснять разницу между сексом и сексуальностью или между гендерной идентичностью и гендерным выражением. Мы все еще внушаем маленьким мальчикам и маленьким девочкам в первом классе, что содержимое их трусов не является допустимой темой для разговоров в школе. Но теперь ей десять. Она почти перешла в средние классы, она почти подросток, у нее вот-вот начнется процесс взросления, так что самое время исследовать, и решать, и быть сильной, говорить о том, кто она есть, и отстаивать себя, и разбираться с тем, что делает ее особенной.

— И как?

— Так же, как это делают все, — прокаркал он. — Через страдание! Твой маленький городок не способен тебя принять — и ты уезжаешь. Твоя семья не может тебя принять — и ты находишь новую. Твоя маленькая жизнь, полная стыда и выдачи желаемого за действительное, становится слишком тесной, и ты вырываешься из нее ради чего-то большего.

— Значит, вы говорите, что она недостаточно страдала!

— Да! Браво! — возопил он. — Именно это я и говорю. Вы не позволяли ей достаточно страдать. Вы слишком старательно защищали ее. Вы трактовали как нормальное то, что таковым не является, поэтому она не научилась жить той аномальной жизнью, которая у нее на самом деле есть. Пусть вам все равно, но остальным — нет. И еще как нет! Для вас пенис Поппи — не большее и не меньшее отклонение, чем замечательные причуды других детей, и вы любите их всех, что бы ни случилось, вы просто просыпаетесь каждый день поутру и будите их. Но это не помогает Поппи жить нигде в мире, кроме вашего дома. Неудивительно, что она не желает выходить из спальни!

— Так что же мне делать? — Рози чувствовала себя, как во время разговора с Хоуи, словно то, чего от нее требуют, одновременно невозможно и абсурдно.

— Вам? Ничего. Вы уже сделали слишком много. Делать должна она. И уже делает. Первый шаг — это каминг-аут.

— Делает, да, — признала Рози. — Пусть и не по своей воле. А второй шаг?

— Второй шаг — быть отвергнутой многими людьми и из-за этого ужасно переживать.

— Тоже сделано. А третий?

— Третий шаг — получать удовольствие. Третий шаг — это жить дальше.

— И как долго он продлится? — приуныла Рози.

— Всю жизнь, — голос мистера Тонго, как всегда, был переполнен радостью, — так что это хорошо, что она начинает пораньше!

Ивонна перезаписала пациентов Рози на гораздо более позднее время, чем обычно. Когда наконец ушел последний пациент в тот день, было без четверти десять вечера. Она проголодалась, устала, жаждала вернуться домой и узнать, что ее там ждет, и боялась вернуться домой и узнать, что ее там ждет, и голова гудела от жалоб пациентов, и планов лечения, и способов применения лекарств, а еще от угроз Хоуи, и от предостережений мистера Тонго, и идти до дома было темно, мокро и чуть ли не отвесно под гору. За минувшие годы она привыкла к дождям. Привыкла к серым тучам, которые накрывали город, точно радиоактивное облако, по девять месяцев в году. Но к этому моменту темно было уже часов пять с лишним как, и к наступлению сумерек в четыре часа дня она никак не могла привыкнуть. Было ощущение, будто уже полночь, и, войдя во входную дверь дома, она чувствовала себя вымотанной и контуженой, как после дальнего перелета и смены часовых поясов.

Необычно тихо. Никто не делал домашнее задание в столовой. Все заперлись по своим комнатам. Никто не выглядывал из-за двери спальни, чтобы поздороваться, или спросить, как прошел день, или сказать, да ты, наверное, устала, давай-ка я разогрею ужин. Она постучалась в цокольную дверь Ру и Бена.

— Ребята!

— Да?

— У вас все в порядке?

— Ага.

— Как школа?

— Отлично.

— Что-нибудь новенькое?

— Нет.

— Вы поели?

— Ага.

— Ладно. Люблю вас.

— Мы тебя тоже.

Такой же разговор состоялся у двери Ригеля. Орион висел вверх тормашками на боковой спинке дивана с вампирскими зубами во рту, в плаще, и играл в какую-то видеоигру.

— Пока фы не фпрофила — неф, я не хофу нифево ефть, неф, я не хофу нифево пифь, фа, я фделал ффе уроки. Я играю вверх формашками фолько пофому, фто хофу быфь лефучей мыфью-вампиром, фак фто можешь не бефпокоиффя.

Она постучалась в дверь Поппи.

— Поппи?

Тишина.

— Клод?

Тишина.

— У тебя все в порядке?

— Нет.

— Хочешь поговорить?

— Нет.

— Я сегодня разговаривала с мистером Тонго, и у него есть кое-какие мысли. Можно поделиться ими с тобой?

— Нет, спасибо.

— Ладно, малыш. Значит, когда будешь готов. Ты что-нибудь ел?

— Да.

— Что?

— Хлопья.

— Хочешь чего-нибудь более существенного? Я не ужинала. Можно разогреть пиццу или еще что-нибудь.

— Нет, спасибо.

— Ладно, любовь моя. Я могу что-нибудь сделать, чтобы помочь тебе?

Пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста.

— Ты можешь перестать задавать мне этот вопрос и уйти.

В собственной спальне был включен весь свет, на кровати стоял работающий ноутбук Пенна, но его самого не было.

— Пенн?

— Я в ванной, — отозвался он. — Извини, не слышал, как ты пришла. Трудный день?

— Очень. Что здесь нового?

— Почти ничего. Тихий вечер. В холодильнике осталась пицца, если хочешь.

— Спасибо. Что ты тут делаешь?

Он замешкался с ответом:

— Э-э… работаю. Просто мне нужно было уединение, поэтому занимаюсь этим здесь.

Она посмотрела на его ноутбук. Влагалища. Полный спектр влагалищ. Виды изнутри и снаружи. Крупные планы, гламурные снимки, селфи. Ролики с влагалищами в действии. Боже милостивый, взмолилась Рози, пусть бы он просто смотрел порнушку!

Пенн вышел из ванной, увидел, куда она смотрит, и оробел.

— Игривое настроение? — с надеждой спросила она. — Перерывчик наедине с собой?

— Вагина-шопинг, — признался он.

— Ой, Пенн!..

— Я просто… смотрел.

— Ей десять лет! Никакой хирург на свете не отрежет ей пенис.

— Они его не отрезают. Они скорее… выворачивают его наизнанку.

— Никакой хирург на свете не будет выворачивать наизнанку пенис десятилетнего ребенка!

— Пока — нет, естественно. Я просто начинаю искать информацию. Есть поистине замечательные врачи, которые…

— Ты бежишь впереди паровоза — и очень далеко впереди.

— Я всего лишь начинаю процесс.

— Зачем?

— Зачем?

— Да, Пенн, зачем? У нее еще год, может, и больше, пока она сможет обходиться без какого бы то ни было медицинского вмешательства. У нее есть годы, и кто знает, сколько, на блокаторах гормонов, если мы остановимся именно на этом направлении. Между сегодняшним днем и вагинопластикой существует миллиард возможностей. То, чем ты занимаешься сейчас, имеет примерно такой же смысл, как поиски свадебного костюма для Ру!

— Это просто… знаешь, это просто восхитительно, Рози! Много ли ты знаешь об операциях по смене пола? Ей могут сделать функциональное влагалище. Оно способно делать все то же самое, что твое. Ее любовники не смогут заметить разницу. Даже гинеколог не заметит. В других странах их делают несовершеннолетним. Мы могли бы сделать это до того, как она поступит в колледж. Представляешь — все начать с чистого листа! Это своего рода чудо. Знаешь, ты бы посмотрела эти сайты. Они…

— Ты не ответил на мой вопрос, Пенн.

— Какой?

— Ей десять лет. Почему ты занимаешься этим сейчас?

— Не знаю, заметила ли ты, Рози, но все зашло слишком далеко. Серединка на половинку, вполпинка, втихаря, просто неофициально — все это уже не годится. Мы должны решить. Должны пройти весь путь. Иначе она так и останется парнем в платье.

— Не знаю, заметил ли ты, Пенн, но он сбрил все волосы, убрал все девчачьи одежки и игрушки и в тот момент, когда мы сейчас с тобой разговариваем, возвращается к Клоду с хлопьями.

— И она не выходила из своей комнаты неделю. Вот насколько она из-за этого подавлена…

— Или напугана. Или растеряна. Или боится разочаровать нас. Или тревожится из-за того, что передумала. А может, действительно подавлена, но мне неясно, почему. Может, подавлена из-за того, что она не совсем девочка. Или потому, что все узнали, а это не одно и то же. Или, возможно, потому, что не знает, кто она или кем хочет быть, и ей просто невыносимо продолжать об этом думать.

— Нет, я думаю, невыносимо как раз тебе. — Пенн закрыл ноутбук.

— Но вместо того, чтобы попытаться прояснить все, что сейчас, возможно, происходит, ты просто хочешь сделать операцию!

— Я не хочу просто сделать операцию. Я хочу изучить возможность. И я хочу сделать это задолго до того, как нам покажется, что это необходимо, потому что это нешуточное дело, и я воспринимаю его именно настолько серьезно!

Без свечения экрана в комнате вдруг стало очень темно.

— Я поняла, Пенн. Я правда поняла. Но даже просто думать об этом в данный момент — значит усугублять проблему.

— Каким это образом? Как изучение информации, и получение дополнительной информации, и обдумывание сложных вопросов, имея запас времени, может быть проблемой?

— А так, что у нее есть сомнения… — Рози развела руки в стороны, как делала ее дочь, когда расстраивалась. — Поэтому нам придется жить в этих сомнениях вместе с ней. Она не приняла решения, поэтому и нам придется колебаться. Если она не знает, то мы не можем ей ничего говорить, не можем даже иметь что-то на уме. Эти решения принимать ей.

— И как она может принять это решение, Рози? — голос Пенна дрожал. — Ей десять лет. Она не знает, для чего еще нужны гениталии, кроме мочеиспускания. Она не может принимать решения о сексе, о важности чувствительности, увлажнения, пластичности, репродукции. Она не может представить себе, что подумает сексуальный партнер о том, что у нее в трусах. Мы даже не знаем, будет она геем или натуралом. Она никак не может принимать эти решения. Как ты все время говоришь, ей десять лет. Так что придется сделать это за нее.

— Мы не можем! Не можем. Не нам принимать эти решения. Если она не может принять эти решения сама, придется подождать до тех пор, пока сможет.

— Да не может она ждать! — Пенн с удивлением поймал себя на том, что стиснул ладони перед грудью, не как в молитве, но очень близко к тому. — Чем раньше это будет сделано, тем меньший срок неправильного пубертата она пройдет, тем лучше это сработает, верно? Если будем ждать, пока она решит сама, мы отберем у нее выбор, выжидая слишком долго!

— Пенн, есть причины, по которым подобные операции не делают несовершеннолетним, и только часть из них связаны с физиологией. — «Докторский» тон ей самой казался нечестным приемом, но это было важно. — Она не может дать согласие прямо сейчас. Она должна давать согласие перед такими процедурами. Так что ей придется ждать. Как и тебе.

— Это наша работа как родителей, Рози. Ты не говорила, что мы не можем удалить Ру зубы мудрости, потому что он несовершеннолетний. Ты не говорила, что Бену нельзя прокалывать ухо, потому что ему всего пятнадцать. Как родители мы принимаем в год тысячу решений с изменяющими жизнь результатами, решения, чьи последствия наши дети никак не могут осмыслить. Это наша работа. Это и есть воспитание. Мы решили пересечь всю страну, опираясь на какие-то безумные вычисления, из которых следовало, что бóльшая безопасность Поппи перевешивает большее недовольство Ру, потому что Бен, возможно, будет счастливее, а Орион с Ригелем как-нибудь да переживут. Мы понятия не имели, сработает ли это. Мы понятия не имели, лучшее ли это решение. Мы искали информацию. Думали об этом. Обсуждали. И предприняли наилучшую попытку с той информацией, которая у нас была, и приняли решение за наших детей, чьи жизни таким образом навсегда изменили!

— Пенн, расскажи, чем вагинопластика отличается от прокалывания уха! Расскажи, что ты понимаешь, как удаление пениса отличается от удаления зуба мудрости. Расскажи, что ты понимаешь, что приравнивание смены пола к смене места жительства — это абсурдное сравнение.

— Разумеется! Очевидно! Я просто говорю, что мы постоянно принимаем решения за детей. И делаем это, потому что знаем, что они не так умны, или не так опытны, или не так информированы, как мы, и поэтому не могут принимать их сами за себя. Это полагается делать нам.

— Ты пугаешь меня до усрачки, Пенн!

— Чем?

— Ты слишком спешишь. Она только что решила снова стать Клодом, а твой ответ на это — превратить ее в Линду Лавлейс. Может, она несерьезно. Может, она на самом деле не передумала. Но мы должны притормозить и разобраться, позволить ей разобраться. Ты здесь ставишь галочки в квадратиках, потому что галочки — это то, что ты можешь сделать, и я понимаю тебя, поверь. Но она должна на какое-то время оказаться потерянной, а она не может быть потерянной, если мы за ручку выводим ее из леса!

— Она не потерянная, Рози. — Пенн взял ее за руки и, хотя она попыталась отстраниться, он не дал. — Мы приняли это решение давным-давно. Мы приняли его, когда Клод был в детском саду. И Поппи ни разу о нем не пожалела, не жалела ни дня, как не жалею и я.

— Тогда почему она обрила голову?!

— Не знаю.

Его лицо было постаревшим, тусклым.

— Пенн, во многих отношениях мы такие везунчики! Во многих отношениях я благодарна, что на нашего ребенка свалилось именно это — гендерная дисфория, а не рак, не диабет, не болезнь сердца и не любое другое дерьмо, которым болеют дети. И даже не всегда понятнее, как лечить эти болезни. Лекарства от них — тяжелее, прогнозы — страшнее, а варианты всегда «жизнь или смерть», но никогда не «черное или белое». И у меня каждый раз сердце разрывается за таких детей и их родителей. Но это более или менее медицинские проблемы. Наша проблема — тоже медицинская, но в большей степени культурная. Это социальная проблема, и эмоциональная, и проблема семейной динамики, и общества. Может, нам понадобится медицинское вмешательство, чтобы у Поппи не выросла борода. Или, может, миру нужно научиться любить человека с бородой, который называет себя «она» и ходит в юбке.

— Но этого не случится. — Пенн говорил так тихо, что она не услышала бы, если бы не знала заранее, чтó он скажет.

— А в этом случае, возможно, ей, как тебе и мне, нужно научиться жить в мире, который отказывается принимать человека с бородой, который называет себя «она» и ходит в юбке, — и все равно быть счастливыми. Может, нашим ответом этому миру не обязательно должны быть медицинские препараты и операция нашей дочери.

— Как? — Он посмотрел на нее. Казалось, они давно не встречались взглядами.

— Что — как?

— Как нам научиться жить в этом мире и все равно быть счастливыми?

Рози очнулась от беспокойного сна задолго до рассвета и послала Хоуи СМС: «ПОЕДУ В ТАИЛАНД. ЕСЛИ СМОГУ ВЗЯТЬ С СОБОЙ ПОППИ».

Часть III

Места у выхода

Им в любом случае понадобился бы новый гардероб. В той клинике не допускались юбки. В той клинике не было кондиционеров. В той клинике, а на самом деле — во всех джунглях, были полчища комаров. Эти немногочисленные мелкие факты, которые им удалось наскрести, в сочетании с одним общеизвестным — каждый день температуры на пике достигают тридцати двух градусов, а то и больше, — означали, что обеим понадобится совершенно новая одежда, и она по счастливому стечению обстоятельств оказалась андрогинной: длинные хлопковые брюки, дышащие рубашки с длинным рукавом, сандалии для прогулок, шляпы от солнца. Вечером накануне отъезда Рози собрала вещи за двоих, потом постучалась в дверь башенки.

— Ну, что? Ты готова? Волнуешься? — Сама Рози не ощущала ни того ни другого, но старалась вложить в тон и то, и другое, и когда не получила ответа, переключилась в деловой режим: — Я собрала твои вещи.

— Ладно.

— Ты хочешь взять с собой что-то конкретное?

— Нет.

— В смысле я собрала все жизненно необходимое, но, может быть, ты хочешь взять Элис и Мисс Марпл?

— Я не младенец.

— Или фотографию подруг.

— У меня нет подруг.

Рози морщилась, но продолжала гнуть свое:

— Кажется, у нас есть все, что нужно, кроме одного.

— Чего?

Рози присела на край кровати, взяла своего ребенка за руки и сказала мягко-мягко, как умела:

— Я не знаю, как называть тебя, любовь моя. — Ее любовь в этот момент выглядела так, будто что-то, расположенное чуть выше головы Рози, дало ей пощечину и одновременно заворожило. — Следует мне называть тебя Клодом или Поппи? Следует тебе быть дочерью или сыном? Ты можешь быть кем угодно, и ты знаешь, что все мы будем тебя поддерживать. Ты знаешь, что мы будем любить тебя каким — какой — угодно, кем угодно. Тебе нужно лишь сказать мне: кем ты хочешь быть?

— Не важно, кем я хочу быть.

— Нет ничего важнее, — настаивала Рози.

— Важно, кто я есть.

— И кто же ты?

— Клод! — Он выплюнул это имя. — Я должен быть Клодом.

— Милый, ты не…

— Должен! Клод — это мое наказание.

Этому ребенку всего десять, взмолилось Вселенной разбитое сердце Рози.

— За что же тебя наказывать, любовь моя?

— За вранье всем. За старание притвориться тем, кем я не являюсь.

— Ты не лжешь. Не притворяешься…

— Больше нет, — перебил ее Клод.

За тринадцать дней, миновавших с полуночного СМС, на покрытой неровной щетиной голове Клода отросли слабые пряди-перышки, но он все равно был похож на ракового пациента, за которого его все и принимали. Рози еще во время первого цикла химиотерапии, которую делали ее сестре Поппи, усвоила, что, когда больна одна из идентичностей человека, только она имеет значение. Она знала, что причина тех сочувственных взглядов, которые ловила на себе, была лишь в том, что все думали, будто у ее ребенка рак; но ей было все равно. Рози чувствовала, что в собственной уязвимости, потребности в капельке дополнительного пространства и помощи заслуживает доброты незнакомых людей, поэтому была благодарна за их благословения, пусть сколь угодно ошибочные. Видел ли Клод, что окружающие считали его умирающим, Рози не была уверена, но и это не имело значения. Клод и чувствовал себя умирающим, поэтому оценил бы сочувственные домыслы, если бы поднял взгляд от земли на достаточное время, чтобы их осознать. Но не поднимал.

Рози думала, что восемнадцать часов в самолете — это в любом случае идеальный повод для душевных терзаний. Каждая жизнь должна вмещать некоторое количество страданий, и если можно сделать так, чтобы часть из них совпала с восемнадцатью стесненными, тошнотворными часами, которые приходится провести в транспортном средстве, — тем лучше. Клод неотрывно смотрел в окно припухшими красными глазами, отказывался от любой предложенной еды, постоянно прихлебывал имбирный эль и копил сочувствие окружающих к своей матери.

Рози агитировала Пенна и Клода на эту поездку обоих разом. Это будет великолепная возможность, говорила она, поехать в новую страну, повидать мир, помочь тем, кому повезло меньше, чем нам.

— На свете нет никого, кого повезло меньше, чем меня, — буркнул Клод.

— Кому повезло бы меньше, чем мне, — поправил Пенн.

— Ты здоров, силен и талантлив. — Рози считала, что сейчас на кону стоит нечто большее, чем грамматика. — У тебя достаточно еды и чистой воды, ты живешь в безопасном районе, в благополучной семье, с водопроводом и медицинским обслуживанием, когда в нем есть необходимость. У тебя есть семья и друзья, которые тебя любят, образование на уровне мировых стандартов и чудесная собака. Тебе повезло больше, чем очень-очень многим.

Клод закатил покрасневшие глаза.

— Если это означает, что мне не придется возвращаться в школу, я поеду куда угодно.

— Тоже верно. — Рози старалась не показывать излишнего энтузиазма. — Поездка позволила бы нам немного переключиться и по-другому взглянуть на вещи, дать себе отдохнуть от этого города.

— От города или от меня? — тут же уточнил Пенн.

Клод встревоженно поднял голову. Родители не так часто ссорились, чтобы можно было не придавать значения разладу между ними, когда он все же случался. С одной стороны, Рози была рада, что он обратил хоть на что-то внимание — на что угодно, кроме того, что происходило у него в голове. Но это был не тот разговор, который следовало вести при детях, и оба оставили эту тему. Однако потом, позднее, Пенн сказал:

— Таиланд слишком далеко, чтобы бежать туда только ради прекращения спора.

— Я еду не для этого.

— Конечно, для этого!

— Мне нужно что-то сделать, чтобы умаслить Хоуи.

— Раньше тебя это не заботило!

— В том-то и дело. Мы не можем себе позволить, чтобы я потеряла эту работу.

— До этого никогда не дойдет, и ты это знаешь.

— Это благое дело, Пенн. Та клиника обслуживает бирманских беженцев, местных жителей без документов, людей из горных племен. Это важная работа…

— К которой ты не проявляла интереса вплоть до этого момента.

— Не потому, что она меня не интересовала! Просто раньше это было невозможно из-за проблем — детей, школы и…

— Да? И что из этого перестало быть проблемой сейчас?

— Ей… ему… полезно — немного посмотреть мир, — запинаясь, проговорила Рози. — Таиланд — страна дружелюбная, безопасная…

— Там не так безопасно, как здесь.

— Нам нужно придержать лошадей. Всем нужно притормозить. Тебе — отвлечься от изучения влагалищ. Этому ребенку — отдохнуть от школы, от секретов, от Агги, от всей ситуации. Этой семье нужна передышка от всего этого бремени и драмы…

— А тебе — передышка от меня, — добавил Пенн.

Рози закрыла глаза:

— А мне нужна передышка от тебя.

Он смотрел на нее, на ее опущенные веки и ничего не говорил несколько секунд, которые тянулись бесконечно, точно скоростные шоссе в Вайоминге. А потом ушел. В общем, ей тоже удалось совместить душевные терзания с международным авиаперелетом.

Она позвонила Кармело лишь тогда, когда они приехали в аэропорт. Не хотелось, чтобы мать ее отговаривала. И та предсказуемо включила «мамский режим».

— А как же малярия?

— Мы взяли лекарства.

— А тиф?

— И от него.

— А тропическая лихорадка?

— Денге?

— Да.

— Будем пользоваться репеллентом.

— А разве он не вреден?

— В небольших количествах — нет.

— А небольших количеств достаточно, чтобы не покусали москиты?

— Мы взяли одежду с длинным рукавом.

— А разве там не будет жарко?

— Мам, ты вообще-то в Финиксе живешь.

— А как же мальчики?

— С ними все будет в порядке.

— Надолго едешь?

— Не знаю.

— А как же Пенн?

А-а. Вот в чем загвоздка.

— Он справится без меня.

— А ты без него, милая?

Совершенно резонный вопрос.

— Он просто… сочиняет сказку, вместо того чтобы жить нашей жизнью.

— Может, он делает и то, и другое.

— Он не может делать и то, и другое, мам. И то, и другое — не вариант. Они непримиримы. Наш ребенок — настоящий человек, а следовательно, он не может быть персонажем сказки. Пенн думает, что все плохое — это просто прелюдия к волшебству, и очень скоро, в один прекрасный день, мы все непременно забудем прошлое и будем жить долго и счастливо.

— По мне, звучит неплохо.

— Фантазии всегда хороши.

— Пенн никогда не был реалистом, золотко.

— Неприятие реализма не заставляет реальность уйти прочь! — взвизгнула Рози. — Трансформация на продажу — это не волшебство! Она не мгновенна — и не безболезненна. Эту лягушку придется целовать год за годом! Эту лягушку придется целовать до конца своих дней! Эту лягушку придется целовать с жуткими побочными эффектами и непредсказуемыми результатами, которые невозможно откатить назад, если ты вдруг передумаешь, и в итоге может получиться, что ты станешь в большей мере принцессой и в меньшей — посудомойкой, чем прежде, но не так, чтобы только одной принцессой без примеси посудомойки!

— А Поппи что говорит?

— Ничего, — это имя снова казалось чуждым слуху Рози. — Поппи больше нет. Он хочет снова быть Клодом.

— Хочет? — переспросила Кармело.

— Хочет быть. Должен быть. Думает, что он Клод. Думает, что ему следовало бы. Думает, что должен. Не знаю!

— Ты ее спрашивала?

— Его, — поправила Рози.

— Ты спрашивала?

— Я пыталась, мама. Он не может мне сказать. Может, сам не знает. Он очень опечален.

— Разве тогда это не твой ответ? — поинтересовалась Кармело.

— Я тоже не знаю, — сказала Рози, а потом добавила тихо, потому что пыталась быть взрослой и не рыдать в трубку, разговаривая с матерью в аэропорту: — Я тоже опечалена.

Пару секунд Кармело ничего не говорила. Потом спросила:

— А как же нападения слонов?

— Нападения слонов?

— В Таиланде есть слоны, дорогая, их репеллентом не отпугнешь.

Рози показалось символичным, что возможность быть затоптанными пятитонным животным была последней в списке поводов для беспокойства, составленном матерью.

Но если Рози и разделяла тревоги Кармело (некоторые), она все равно наконец летела в Таиланд, исполняя обещание, данное сестре бóльшую часть жизни назад. Если она и переживала из-за того, как рассталась с Пенном, из-за своего желания — впервые с момента их знакомства — оказаться подальше от него, она все равно летела в далекую Азию с самым младшим из детей. Если ее и одолевали тревоги из-за того, что она бросила сыновей в их собственном неустойчивом состоянии, что снова предпочла им Клода, что предоставила им справляться с повседневной жизнью без своей помощи какое-то время, она все равно отправлялась в дорогу. И если это было не столько дорожное приключение, сколько трансуправляемое международное путешествие с помощью надежды, воображения, паники и самолета, это тоже было неплохо, а за эти годы она научилась брать то, что давали. Она мечтала о поездках, в которые будет брать дочь, с тех пор как умерла ее сестра, и если теперь с ней была не совсем Поппи и она вернется домой с Клодом вместо нее — что ж, это будет не в первый раз.

Там

В самолете было тесно, холодно и скучно, перелет длился дольше самого долгого деления столбиком, и почти в ту же секунду, когда они приземлились в Бангкоке, Клод уже жаждал вернуться на борт, совсем как в тот раз, когда он (ну, на самом-то деле Поппи) выпал из лодки для наблюдения за китами в Паджет-Саунд. В самолете было личное пространство, холодный лимонад, который мать вдруг разрешила пить в неограниченном количестве, и туалет с туалетной бумагой. И хотя туалет в самолете пах туалетом, остальная часть самолета им не пахла. Бангкок же пах туалетом весь целиком, нигде не было туалетной бумаги, а температура воздуха казалась приятной примерно первые секунд шестьдесят, пока с самолета не стаяли сосульки. Потом он ощутил жару, какую не ощущал никогда в жизни, не такую, как в Финиксе, когда ездил в гости к Карми, а влажный зной, как в бане, когда вот только что ты был сухой, а через минуту пот льет градом во все стороны, как из неисправного дождевателя.

Клод был и близко не готов ко встрече с реальным миром, но, к счастью, Бангкок и реальный мир не имели особых сходств. Он старался не обращать ни на что внимания, но это было трудно. Тротуары оказались невидимы, настолько запружены людьми, что можно было лишь догадываться об их существовании где-то снизу. Машины исключительно ярко-розового, сверкающего бирюзового и неоново-зеленого цветов. Автобусы многоярусные, точно трущобы на колесах. Эскадроны мопедов так и носились везде и всюду, словно полчища насекомых. На них громоздились целые семьи: отец в шлеме, мать и дети, включая младенцев, без шлемов, спрессованные, точно бутерброды, и ничуть не смущенные жарой, вонью или тем фактом, что их головы заботят отца и мужа значительно меньше, чем его собственная. Когда Клод во все глаза смотрел на эти потные семейства, пока они протискивались мимо их микроавтобуса с кондиционером, дети махали ему руками и улыбались, так же как их матери и отцы. Да что там, казалось, каждый человек в Таиланде желал заглянуть ему прямо в глаза и улыбнуться. Они так и норовили спросить, все ли у него в порядке, доволен ли он, не нужно ли ему чего-нибудь. Да, ему нужно было включить кондиционер на полную мощность, туалетная бумага и немного личного пространства. И еще, может быть, шлемы для маленьких детей на мопедах.

Повсюду ходили бродячие собаки, такие миленькие на вид, но мать категорически запретила их трогать, и поскольку категорические запреты были не в ее стиле, он послушался. Там были торговые центры, занимавшие все четыре угла перекрестков, соединенные над улицами прозрачными трубами-переходами. Были целые рестораны прямо посреди тротуара, которые выглядели точь-в-точь как ларьки с хот-догами, разве что подавали там сложные супы с лапшой, или жареные бананы, завернутые в пушистое тесто, или целых огромных прожаренных рыбин, посыпанных миллионами разноцветных топингов, словно десерты из мороженого. И еще маленькие столики и сиденья прямо там же, посреди тротуара, что было оправданно, ибо хот-дог можно жевать и на бегу, догоняя автобус, а вот суп или десерт из рыбы нельзя; но, с другой стороны, в результате приходилось лавировать между этими людьми, собаками, столиками и стульями.

Они переночевали на девятнадцатом этаже роскошного отеля, но Клод слишком устал, чтобы порадоваться. (Словно под действием каких-то странных чар прошло двое суток с тех пор, как они уехали из дома, и за это время он ни разу не ложился в постель.) Утром они первым делом поехали с Линг, сопровождающей, на рынок, закупать припасы для клиники. Его мать была усталой, ошеломленной и слишком суетливой. Она то и дело заходилась неискренним смешком и отпускала замечания типа «милый, глянь-ка на эти садки с рыбками» (будто Поппи-ихтиолог возрадовалась бы, видя, как рыбы извиваются и тычутся друг в друга, борясь за возможность погрузиться в воду, которой было слишком мало), или «м-м-м, понюхай только эти специи» (будто Клод-маленький-пекарь возрадовался бы при виде гор карри размером с баскетбольный мяч), или «ого, ничего себе! гигантские корзины с насекомыми!» (будто кого-нибудь могли порадовать гигантские корзины с насекомыми). Словно они приехали на каникулы и вовсю наслаждаются, а не сбежали куда подальше из собственного дома. Однако он позволял матери держать себя за руку, потому что по сравнению с рынком в Бангкоке тротуары могли показаться пустынными и потому что под его новенькими сандалиями была влажная и скользкая поверхность, нечто среднее между землей и полом. Клод чуял запахи крови — запекшейся и свежей. Он чуял запахи человеческого пота, и гниющих фруктов, и нафталиновых шариков от моли. Он чуял запах солярки, потому что, как ни невероятно, на мопедах разрешалось ездить прямо по торговым рядам, узким, как соломинки. Там были копны сахарной ваты пастельных тонов, похожие на волосы ночных фей. И маленькие пластиковые пакеты, наполненные сиропом, льдом и фруктами, которые покупатели держали за ручки, потягивая ледяную смесь через соломинку. И зеленые овощи и травы всех форм, цветов и размеров, в том числе такая, с помощью которой, как объяснила Линг, лечили разбитое сердце. Клод задумался, можно ли так сказать о нем, и решил, что это как раз то, что ему нужно. Мать печально улыбнулась, сжала его ладошку, но как-то сумела ничего не сказать вслух.

Однако это оказалось только прелюдией. Насекомые, сахарная вата и странные овощи были цветочками, о чем ему следовало догадаться самому, потому что насекомые, сахарная вата и странные овощи не пахнут ни запекшейся, ни свежей кровью. В следующей части рынка Клоду хотелось только сесть и заплакать, потому что в клетках размером с конуру Юпитера были навалены друг на друга десятки и сотни блестящих черных кур: наверху и под ними, кудахчущие друг на друга за то, что другие наступали им на головы. Поначалу Клод подумал, не попросить ли разрешения подержать или хотя бы погладить одну из них, но потом с подступающей дурнотой понял свою ошибку: прямо на клетке стоял гигантский поднос с мертвыми курами, чья кожа была обнаженной, бледной и ощипанной; их желтые ноги тянулись, моля о спасении, но для них, обезглавленных, было слишком поздно. Дальше стояла клетка меньшего размера, на сей раз с гусями. То были сказочные гуси, снежно-белые тела с оранжевыми, как хеллоуинские тыквы, лапами и клювами. Их было слишком много для такого тесного пространства, и они были так же стиснуты со всех сторон, как и сам Клод, но хотя бы стояли на полу обеими ногами. Гуси явно дали обет молчания, потому что их клетка тоже была увенчана подносом с тушками в пластиковых саванах, на которых красным маркером была выведена цена. А рядом расположились утки. Они не могли видеть свое мрачное будущее, но, вероятно, чуяли его. Дальше свиные морды — не головы, лишь пустые, дряблые морды: пятачки, вислые уши и чудовищные впадины там, где раньше были глаза. В конце ряда древняя морщинистая старуха горбилась на табурете, набирая в пластиковые мешки черпаком крохотных прыгающих креветок. Она выжимала на них лаймовый сок и посыпала солью, и это чем-то напомнило Клоду крещение двоюродной сестры Агги; бизнесмен, который купил креветок, закидывал их в рот, все еще прыгающих, словно хрустел попкорном в кинотеатре. Клод внезапно понял смысл выражения «стены сомкнулись над головой». Он пытался глубоко дышать, но вонь, исходившая от охваченных ужасом птиц, жгла ему нос, горло и грудь.

Мертвые животные оказались повсюду. Повсюду была непривычная пища. Повсюду было шумно, словно кто-то слишком громко включил саундтрек продаж, покупок, торговли и пота. Но другой чертой, которую Клод видел повсюду в Бангкоке, которая была чудом Бангкока, были люди — женщины, — такие же, как он. Как Поппи.

Они были красивы. Волосы у них были длинные и черные, словно шерсть ведьминого кота, чуть вьющиеся, начиная от изгиба шеи, идеально убранные за уши и заткнутые цветами, которые просто обязаны были быть искусственными, но не были. Роскошные, идеальные, восхитительные волосы. Еще женщины умели роскошно, идеально, восхитительно обращаться с этими волосами, легонечко касаясь руками, смеясь так, что они красиво падали на лица, или встряхивая головой, так что пряди плясали по их спинам, словно в рекламе шампуня. Более того, они двигались совершенно так, как надо. Их бедра ходили из стороны в сторону при каждом шаге, но лаконично, не как у секс-бомб в кино, которые двигались как дворники у машины, — скорее как ивы на ветру. А одежда… Клод влюбился во все, что носили эти женщины. Длинные кружевные юбки. Топы, которые обнимали фигуру, скромные, но с намеком, словно подмигивание, но не нарочитое. Джинсы и футболки, которые вроде бы были обычными джинсами и футболками, но почему-то выглядели совершенно-женственными. Шарфы, которые, казалось, так и плыли вокруг их шей, точно листья по осенним прудам, и хотя Клод был уверен, что растекся бы лужицей, если бы надел шарф в такую жару, и хотя помнил, что он наказан и должен быть Клодом, эти шарфы все равно очаровывали его.

Одна из них торговала фруктами с прилавка. Другая плела гирлянды из бархатцев на пластиковом столе у магазина 7-Eleven. Третья работала официанткой в ресторане-лапшичной, куда они зашли пообедать. Клод видел их в наземном метро, едущих на работу или еще куда-то, куда нужно было являться в деловом костюме и туфлях на каблуке. Интересно, его мать хотя бы замечала? Он не мог понять. Но если присмотреться пристальнее — а Клод не просто присматривался, Клод глаз от них не мог оторвать, — было видно, что глотательная часть горла выпуклее обычного. Кисти рук и стопы тоже крупнее. Когда они заговаривали, у них оказывались низкие голоса с приятной хрипотцой, или они накладывали косметику более толстым слоем, чем другие женщины, или брови были более четкими, более прямыми, более определенными. Они были красивы, и были повсюду, и все, казалось, знали их секрет, и всем, казалось, не было до него никакого дела — что, догадался Клод, означало, что на самом деле никакого секрета не было.

Но как раз когда он, как бы невероятно это ни было, нашел родные души на другом конце земного шара, Линг с бодрой улыбкой, на которую не купились ни Клод, ни его мать, объявила, что как раз сейчас настало время проехать пятьсот километров к северу, туда, где располагалась клиника. С тем же успехом она могла бы выразить расстояние в кварках, поскольку Клод все равно не представлял, сколько это — пятьсот километров. Зато понял по дрожащим улыбкам взрослых, что дорога займет весь день и что будет она мучительной. В новом микроавтобусе по всему потолку над зеркалом заднего вида были наклеены кусочки сусального золота, наглядно дававшие понять, что данное средство передвижения получило благословение монаха. К сожалению, благословения механика явно не получило, поскольку было лишено тех пружинистых штук, которые не дают пассажирам подскакивать, биться головой о крышу и ощущать рвотные позывы на каждом ухабе.

— Потрясения, — мрачно пробормотала мать, когда они перевалили примерно миллионный ухаб.

— Что — потрясения?

— Нам на пользу.

— У меня их хоть отбавляй, — отозвался Клод.

Мать поднялась, перешла на ряд сидений за его спиной, легла поперек них и закрыла глаза, больше не сказав ни слова. Но как бы соблазнительно это ни выглядело и каким бы несчастным Клод себя ни ощущал, спать он не мог. Смотреть было особо не на что. За пределами Бангкока Таиланд выглядел как какая-нибудь ожившая выдумка его отца. Там была больница для слонов. Там были сотни школьников, подбиравших хворост под деревьями, чтобы предотвратить лесные пожары. Там были придорожные ларьки, где продавали гигантские, словно сделанные из бумаги, «осиные гнезда», которые надо было есть с сахаром и чили. Когда они останавливались на светофорах, старухи, закутанные с ног до головы, в масках, шляпах и шарфах на сорокаградусной жаре, пытались всучить им клейкий рис или соленые банановые чипсы. Даже знакомое было непривычным. Даже вроде бы известному невозможно было подобрать название.

Вдоль дороги Клод повсюду видел крохотные мини-домики, иногда стоявшие прямо на земле, иногда на жердях, похожие на затейливые почтовые ящики. Он видел их в Бангкоке, рядом с отелем, рыночными палатками, супермаркетами и лапшичными. Теперь, на дороге, ведущей на север, видел их перед каждым строением, большим или маленьким, перед храмами и хижинами, у каждого обветшалого блошиного рынка и бензозаправочной станции. Он видел их в джунглях между деревьями и на вершинах гор. Видел в углах рисовых полей, в кокосовых рощах и там, где заново высаживали тиковые плантации. Вокруг них под банановыми деревьями паслись буйволы и коровы. И ни один почему-то не удостаивался внимания собак.

— Что это за домики? — это была первая реплика с их стороны за много километров, и Линг, кажется, даже вздрогнула, услышав его голос.

— Дом духов. Мы выставлять их снаружи дом и место, где работать, храм, ресторан — везде. У нас в Таиланд много духов. Духи проказники. Понимать? Они озорничать. Мы хотеть, чтобы они не пакостить в дом или на работа, поэтому давать им место для проказ на улица. И приносить им угощение, чтобы они были там счастливы. Они получать то, что им нужно, снаружи, поэтому не идти внутрь.

— Угощение?

— Подношение. Цветы. Плоды. Благовония. Может быть, пиво. Может, сигареты. — Она пожала плечами. — Зависеть от того, что им нравится.

Когда дорога начала сильно забирать в гору, дома, люди и духи остались позади. Начались джунгли. Настоящие. В чем разница между лесом и джунглями? И там, и там куча деревьев. И там, и там много того, что слышишь (дрожа от тревоги), но не видишь. Здесь, к удивлению Клода, были даже сосны с длинными иголками, совсем как дома. Но это точно были джунгли. Во-первых, здесь стояла жарища на миллион градусов и было душно, как в крытом бассейне. Во-вторых, были лианы, словно поедавшие деревья, и между любыми двумя стволами непременно проталкивалась пальма под самым странным углом, словно на самом деле намеревалась вырасти в каком-то совершенно другом месте и оказалась здесь по чистой случайности. Все эти джунгли были сплошь покрыты ковром мха, папоротников, листьев и молодых лиан, и между деревьями висело живое полотнище, которое было зеленым, и спутанным, и пугающе подвижным. Вместо легкого дождика, тихого жужжания и птичьих песен, как дома, здесь были насекомые, и лягушки, и, вероятно, обезьяны, и, возможно, тигры, которые верещали, и вопили, и ревели, заявляя права на пространство между пальмами, завывая на ночные звезды. Но главная разница заключалась в следующем: действие сказок происходило в лесах, а не в джунглях. Микроавтобус тащился по этой дикой глуши достаточно, чтобы разум Клода сообразил почему: потому что в лесу можно заблудиться и выйти на другой стороне. Если же заблудишься в джунглях, это навсегда.

Неоднозначная помощь

Они услышали его раньше, чем увидели — свое первое впечатление о клинике, — когда подъезжали на велосипедах следующим утром сразу после рассвета (никакой ночной прохлады, которую могла бы выпить заря, и воздух уже пропитан влагой). Им стал скрежет металла по металлу, свист, напоминающий гудок поезда, горестный глухой стук и выкрики — Рози не могла понять, по-тайски или по-бирмански, зато поняла без тени сомнения, что это бранные слова. Она предположила, что кто-то кричит на дерущихся или, может быть, брачующихся кошек, хотя до сих пор они видели в Таиланде только собак, и снова собак, и опять собак, и никогда в жизни она не слышала, чтобы собаки издавали такие звуки — пронзительный скулеж, скорее визг, чем вопль. Может, какое-то насекомое? В таком случае оно должно было отличаться значительно более крупными размерами, чем Рози готова была представить себе в такую рань. Обезьяна? Армия лягушек? Нападение дикого зверья? И действительно, когда они с Клодом добрались до устья убитой подъездной дороги, ведшей к клинике, перед ними предстали изгвазданные сажей, запятнанные грязью пятки и расчесанные до красноты щиколотки, отчаянно лягавшиеся и принадлежавшие телу, полностью поглощенному хищной, рычащей утробой.

Когда картина сражения, наконец, явила себя во всей красе, его суть оказалась стара, как мир, но звери были ни при чем: то было противостояние движения стазису, старческой дряхлости — юному упорству. А утроба принадлежала не зверю и не человеку, а механизму — древнему, некогда бывшему грузовичком-пикапом. Из-под открытого капота доносились ругательства механика, и двое маленьких детей хихикали в кабине: один сидел на полу, обеими руками нажимая и отпуская (в основном одновременно) педали, другой крутил и вертел ключ зажигания (с бóльшим упорством, чем требовалось), явно выполняя распоряжение старшего.

Назвать эту конструкцию «грузовичком» было бы слишком великодушно. Скорее ржавчина, чем мотор, скорее грязь, чем транспортное средство, и явно не того рода, который можно просто смыть хорошей жесткой щеткой, поскольку у Рози было подозрение, что грязь выполняла несущую функцию. Когда-то давным-давно кузов был зеленым и, вероятно, симпатичным. То был один из пикапов пятидесятых годов, с обтекаемыми формами и скругленными колесными нишами, и на родине, в США, его наверняка принарядили бы покрышками с белой полосой и хромированными радиаторами, потратили бы на реставрацию тысячу часов с ватными палочками и мягкими тряпочками в руках, а потом вывели бы на парад в честь Четвертого июля. Этот пикап ничуть не был похож на те. Очевидно, и работал не так.

Грязный пикап исторг из себя еще более грязного механика. Женщину.

— Вы новый доктор?

— Я. Рози Уолш. Это моя до… э-э, мой сын, — запнулась она. — Клод.

Она бросила на него взгляд, пытаясь извиниться глазами, но тот смотрел в землю, не поднимая глаз.

— Вы водить?

— Нет, мы добрались на велосипедах. — Она рассеянно повернулась к механику. — Пансион, где мы остановились, сдает в аренду велосипеды.

— Извинять мой английски, — предприняла механик вторую попытку. — Вы уметь водить? Машина ручная коробка?

— О… Да! — похоже, Рози и сама чуточку разучилась понимать родной язык.

Механик выгнала детишек из кабины, завершила последние манипуляции под капотом и показала Рози пальцами международный знак, означавший «помолись своим богам и попробуй еще разок». Мотор закрутился, как хорошо дрессированный морской котик. И все возликовали. Первое вмешательство Рози в этой клинике увенчалось успехом. Пациент — каким бы невероятным это ни казалось — выжил.

Механик была вся в машинном масле от локтей и ниже, но, к счастью, приветствие по-тайски не предусматривало рукопожатий: нужно было сложить руки перед грудью и поклониться друг другу.

— Очень рад знакомиться с вами. Я — Кей. Не спрашивать, что значить Кей. Значить очень много. Мы рады вы здесь. Я показать вам все. Вначале знакомиться с Жаль-Ральф.

— Машину зовут Ральфом?

— Жаль-Ральф, — поправил Кей.

— Почему?

— Он очень жаль.

— Это я вижу.

— Жаль-Ральф — машина неотложная помощь. Еще возить лекарство и припас, если есть лекарство и припас. Еще катафалк. Обычно жаль, однако, так что надеяться, что вам не надо.

Рози кивнула. Для нее оказалось сюрпризом и то, что механик — женщина и что она же, по всей видимости, представляла комитет встречающих. Кей повернулась и двинулась вперед, даже вроде бы не очень быстро, но Рози с Клодом пришлось чуть ли не бежать, чтобы угнаться за ней. На каждом повороте почетный эскорт разбухал, прирастая желающими поприветствовать их сложенными ладонями и поклоном, а потом трусил вместе дальше, с доброй душой позволив женщине-механику возглавить шествие. Клода, словно волной, отнесло прочь, и Рози потянулась было за ним, будто обломки кораблекрушения, за которые они цеплялись, внезапно оказались разделены штормовым морем. Но он был уже слишком далеко, между ними вздымались волны людского моря. Рози казалось, что она одновременно и плывет по течению, и пытается угнаться за ним. Хор голосов на разных языках сообщал, где здесь что, и ронял полезные намеки, возможно, даже важные. Целое дерево растопыренных пальцев указывало сразу во все стороны.

Там было строение, похожее на акушерское отделение. По крайней мере, насколько можно отличить акушерское отделение по внешнему виду. Там была мастерская с верстаком, на котором висели конечности — в основном ноги и ступни на различных стадиях готовности, некоторые еще в процессе сборки, с ленточной пилой, со сверлильным станком. Там были пациенты, сидевшие в креслах-каталках, чьи ноги заканчивались выше, чем заканчивались брюки, так что можно было понять, кому данные конечности принадлежат. Там был открытый портик — на самом деле всего-навсего подметенный земляной пол под крышей из разложенных и скрепленных картонных коробок, подвязанных к изнанке брезента, — захламленный пластиковыми садовыми стульями, спальными мешками и одеялами, сваленными в кучи: в нем размещались целые семьи, и людей вроде бы ничто не смущало. То ли они ждали лечения, то ли новостей о тех, кого лечили, — Рози заметила только, что они не истекают кровью, не стонут от боли и не собираются рожать. Повсюду были полусформированные, рыхлые очереди. К цементной стене в конце отсыпанной гравием тропинки была скотчем прилеплена таблица для определения остроты зрения. Во все строения лениво забредали (и так же лениво выходили) бродячие собаки, даже в то, на котором висела табличка «хирургическое отделение», а вместо дверей и окон зияли пустые, без дерева и стекол проемы. Был широкий островок земли с садовыми шезлонгами, за изголовьем которых стояли обычные стулья, и, хотя пациенты с открытыми ртами полулежали на первых, а на вторые присаживался медик в лабораторном халате и резиновых перчатках, Рози никак не могла поверить, что это кабинет стоматолога; но это он.

Строения были сложены из шлакоблоков с зарешеченными окошками или отделаны штукатуркой, в которой проступали нацарапанные узоры, чем-то напоминавшие кружево. Крыши из гофрированного металла, засыпанные строительным мусором, на несколько дюймов не доходили до верхней границы стен. Полы из загибавшегося по краям линолеума с почти стершимся рисунком выплескивались прямо на грунт или цемент перед строениями. Пустые открытые сточные канавы тянулись вдоль всех проходов и тропинок напоминанием о грядущем сезоне дождей, который превратит все земляные полы в хлюпающую, липкую грязь, где будут кишмя кишеть насекомые. Все — некондиционированное, нестерильное, незапечатанное и недифференцированное. Но входы, дверные проемы, открытые пространства, где должны располагаться двери, были завалены кучами сланцев, пластиковых сабо и сандалий. Рядом с каждой кучей пристроился веник, и поэтому, хотя стены и потолки покрывали десятилетние наслоения грязи, полы оставались чудесно и показательно чистыми.

Почетный эскорт довел Рози до самого большого здания и сопроводил внутрь. Ничего подобного она прежде не видела — это превосходило всякое воображение, — но тут же почувствовала себя как дома. Стремительность немногочисленных врачей и дежурных медсестер, сосредоточенность фельдшера, проводящего первичный осмотр в оке бури, бушующей в помещении, острый запах крови и паники, антисептик, усиливающий остальные запахи, вместо того чтобы заглушать их, подозрительные лужи, в которые лучше не наступать, пациенты, неспособные задать вопрос, боящиеся узнать ответ: словом, неотложка.

Там не было каталок, коек, занавесок, мониторов, механизмов. Пациенты лежали на простых деревянных щитах, застланных обрывками простыней или старыми, разлезающимися в клочья скатертями с фетровой подпушкой. Лежали вплотную друг к другу в путанице капельниц. Дрожали, прислонившись к стенам, оставляя в углах кровь, рвоту или размотавшиеся бинты. Сидели на полу между деревянными щитами-койками, а медицинский персонал сновал между ними, точно ласточки. Невозможно было определить, кто ждет лечения, а кто болезного родственника; чьи искалеченные и недостающие конечности стали такими только что, а чьи были десятилетиями; чьи опустошенные и бледные лица, мокрые от пота лбы, запавшие, блестящие глаза говорили о лихорадке, чьи — о страхе, а чьи просто стали такими после слишком многих лет, отданных недугу. Сразу за входной дверью стоял маленький складной столик, на котором высилась тридцатисантиметровая стопка документов, придавленная камнем: регистрационные карты из одного листочка каждая.

И это еще не было семи утра.

Доставив ее туда, где Рози, по всей видимости, надлежало быть, эскорт рассеялся: люди вернулись на свои посты, которые временно покинули, чтобы поприветствовать ее. Кто увел Клода и куда? Даже спросить некого.

— Готовы? — Девушка-подросток за складным столиком ободряюще кивнула на стопку документов.

Рози сама не знала, чего ожидала. Урока ориентирования в джунглях? Руководства по заполнению документов по налогам и льготам? Лекции юриста о сексуальных домогательствах? Она почему-то ожидала, что ее успокоят словами, что с ее ребенком все будет хорошо, и расскажут, чем он будет заниматься, пока она на работе. Почему-то воображала, будто между починкой грузовика и приемом пациентов должно быть что-то еще. Но ничего не было.

Регистрационная карта, лежавшая в стопке первой, направила ее к «койке номер 8». На ней Рози, определившая для себя акушерское отделение через несколько строений от главного, с удивлением обнаружила пациентку в родах, причем на первый взгляд здоровых. Присмотревшись, она еще больше удивилась человеку, которого обнаружила между разведенными в стороны коленями пациентки.

— Вы же механик, — не удержавшись, пробормотала она.

Кей широко улыбнулась:

— И повитуха.

Несмотря на всю неправдоподобность происходящего, механик Кей вроде бы держала ситуацию под контролем, но все равно попросила Рози не уходить.

— Рано, — объяснила она. — Она записать на кесарево сечение в больнице следующий месяц, но недотянуть.

Плановая госпитализация для кесарева сечения в такой глуши показалась Рози почти такой же неправдоподобной сказкой, как автомеханик, принимающий преждевременные роды.

— Почему у нее запланировано кесарево?

— Она болеть денге, когда быть девочка.

Кей вытянула из сжатого кулака пациентки влажный мятый конверт, откуда Рози извлекла письмо, выцветшее, старое и, помимо всего прочего, напечатанное буквами такого алфавита, который она не могла даже назвать, не то что расшифровать. Пациентка расслабилась между схватками, и вид у нее был весьма гордый.

— Она болеть денге и потом два неделя идти город к врачу. Наверно, у ее семья мало-мало денег. Врач делать снимок, смотреть ее сердце, написать записка, если она беременная. Ей везти. Но потом рано рожать.

И кого здесь придется лечить Рози? Мать или ребенка?

— Насколько рано?

— Может, тридцать два неделя.

Рози огляделась. Дело было не только в том, что она не увидела ни инкубаторов для новорожденных, ни аппаратов ИВЛ, ни приборов для светотерапии. А в том, что сам вопрос о них казался абсурдным. Уж конечно, будь у них кардиопульмонологический монитор для новорожденных, наверняка было бы и постельное белье, и настоящие койки?

— А письмо? Что в нем написано?

Кей пожала плечами и принялась ворковать над пациенткой: как раз показалась головка.

— Не мочь читать все. И очень короткий. Но повреждение. Изменения. Вы знать?

Рози одновременно и знала, и не знала. Она никогда не сталкивалась с сердечными болезнями, вызванными ревматической лихорадкой — настолько в ее время стали осторожны со стрептококком и так легко теперь его лечить, — но пациенткам с такого рода осложнениями, как правило, не рекомендовали беременеть, поскольку нагрузка не только в родах, но и во время самой беременности слишком сильно действовала на поврежденные сердечные клапаны. Но этот поезд явно уже ушел, и единственное, что оставалось — ждать и смотреть, кому после понадобится помощь: матери со слишком слабым сердцем или младенцу со слишком слабыми легкими. Рози стояла и держала пациентку за руку, пока та тужилась, и вскрикивала, и ждала, тяжело дыша, и тужилась, и снова вскрикивала, в то время как Кей, мягко поворачивая, высвободила сперва головку, потом плечи. А потом, без промедления, и весь остальной ребенок устремился наружу, мокрый и скользкий, как выдра. И младенец плакал, и молодая мать плакала, и даже Рози капельку прослезилась. Прошло немало времени с тех пор, как она сама была на ее месте — и вообще на любом месте — в процессе схваток и родов, и от джетлага еще не отошла, и была дезориентирована. И ощущала облегчение. Ребенок был маленьким, слишком, но розовым, и вопил — пусть не так громко, пусть не так много, но хоть сколько-то. Кей запеленала его в лоскут от бывшей футболки с надписью EAST LAKE HIGH BEACH WEEK 2009: SURF THIS! и вложила в руки матери, пристроив прямо напротив ее покрытого рубцами сердца. Пациентка была вне себя от счастья и благодарна до слез, как и Кей с Рози, как и другие дожидавшиеся очереди, настороженные пациенты на своих деревянных щитах повсюду вокруг. Все это было сплошь чудо и праздник. Сквозь волшебную дымку чуда Рози обвела взглядом толпы продолжавших ждать своей очереди людей и решила предоставить остальное явно одаренным разносторонними талантами рукам автомеханика.

А потом на языке, который Рози никогда в жизни не слышала, но поняла так, словно он был ее родным, пациентка просипела, что не может дышать. Ее вдохи стали сперва короткими, потом задыхающимися за доли секунды. Лицо посерело, глаза закатились, голова откинулась, и только Кей сохранила достаточное присутствие духа, чтобы подхватить младенца, когда он выкатился из ослабших рук.

Рози прослушала легкие и услышала влажность, как когда подносишь к уху морскую раковину, хотя в данном случае слышались не вода, не прибой, а треск, как от костра, сложенного из мокрого дерева: хрипы. Отек легких. Пациентка захлебывалась. Есть здесь аппарат искусственного дыхания? Она подумала, что пока сойдет и маска.

— Кислород, — сказала она Кей.

Но Кей покачала головой.

— Маска есть, — и это было сказано с гордостью, — и один баллон кислород, но пустой. Запросить еще три месяц назад, но пока не привезти.

Рози попыталась вникнуть в эти слова. Кожа пациентки продолжала сереть. Мокрота, розовый предвестник, запузырилась у ее рта и носа. Рози предстояло заняться лечением сердца и надеяться, что это позволит и легким сделать их работу. Она уже понимала, но тем не менее спросила, надеясь, молясь, мысленно взывая к Богоматери:

— Эхокардиограмма?

Кей снова покачала головой.

— Хотя бы история болезни?

Кей помахала мятым письмом. Рози прикрыла глаза, чтобы прорепетировать дальнейшие действия — без чувств, без смысла. Нет истории болезни, никакой возможности спросить о симптомах, никакой информации о том, что когда-то было применено и сработало, применено и не сработало. Никакой возможности вернуться в те мгновения, считаные мгновения назад, когда все было сияющим и пронизанным радостью. Никакой картины этого сердца, отказа этого сердца. Что с ее поврежденными клапанами — неполное смыкание или столько рубцов, что они почти перекрыты? Напрягалось сердце от слишком большого количества крови или слишком малого? Следует ускорить сердечный ритм или замедлить? У этих дихотомий были ответы; они были однозначными. А вместе с ответами были четкие планы лечения, эффективные и действенные. Но Рози сейчас была все равно что ослеплена, с кляпом во рту, в наручниках и прикована к трубе в нескольких метрах от пациентки. В отсутствие эхокардиограммы или рентгеновского зрения — а здесь первое казалось такой же фантастикой, как и второе, — она ничего не могла.

Нет, было одно, что могла. Даже со связанными руками, бесчувственными пальцами и завязанными глазами — могла слушать. Она знала, что можно услышать, какие клапаны протекают, а какие перекрыты, какие желудочки наполняются, а какие ленятся, где кровь течет, а где разливается наводнением. Она наклонилась. Прислушалась. Сердце билось все чаще и чаще. Лучше это или хуже? Не могла определить. Снова закрыла глаза. Отключилась от всего. Разбила все на составные части. Слушала смыкание аортального клапана и легочного клапана — по отдельности. Слушала увеличение венозного возврата и отрицательное внутригрудное давление. Слушала, как пустеет правый желудочек и раздается среднесистолический щелчок. Слушала, чтобы увидеть, чтобы заглянуть внутрь ушами, принудить их служить в качестве органов воображения, предвидения и чуда. Пыталась услышать в слишком быстром, громком паническом пульсе рассказ, с сюжетом и подробностями, то, что он означал и что предвещал, его историю и предысторию. Но не могла разобраться. Она знала, что врачи делали все это до эхокардиограмм, ЭКГ и рентгена грудной клетки. Но это было задолго до нее. Она же делала это один раз, кажется, во время учебы, в качестве упражнения. При лихорадочных 130 ударах в минуту, посреди этой ветхой клиники, где ее толкали из угла в угол и от стены к стене обезумевшие и горячечные пациенты, это было за пределами ее возможностей. Она могла лишь строить догадки.

— Эсмолол? — спросила она Кей. Та покачала головой.

Рози не обрадовалась, но и не удивилась.

— Лабеталол?

Эсмолол был бы лучше. Он действовал быстро, но недолго, так что можно было проверить результат. Если бы он помог — хорошо. Если сделал бы хуже, все равно дал бы достаточно полезной информации, чтобы рискнуть, и когда спустя пять минут его действие сошло бы на нет, они знали бы, что делать дальше. Но и лабеталол сойдет. Замедлить сердечный ритм — хорошая догадка, и лабеталол — препарат не такой редкий и дорогой; ей следовало сообразить, что это лекарство точно у них есть под рукой.

Но Кей и на лабеталол покачала головой.

Рози ощутила прилив адреналина, как приход безрассудного, но любимого старого приятеля, которому вечером радуются, а утром об этом жалеют. Придется обойтись морфином. Он хотя бы успокоит пациентку. Уймет боль. Замедлит работу сердца, расширит кровеносные сосуды и купит ей — им всем — возможность глубокого дыхания.

Но Кей покачала головой даже на дешевый, простой, вездесущий морфин.

— Так жаль, — сказала Кей. — У нас есть нет.

Рози попятилась от пациентки на шаг, два и тяжело опустилась на пластиковый голубой стульчик для пикника.

— Мне очень жаль, — извинилась она перед пациенткой, перед Кей, перед большой частью мира, у которой не было того, что другая часть воспринимала как данность. В сорока минутах лета отсюда, в Бангкоке, были современные больницы. Здесь — современные больницы для слонов. Как это место могло оказаться так близко — и так далеко?!

— Мне тоже, — отозвалась Кей.

Рози мысленно вернулась назад, на три минуты, когда обменяла бы собственного сына на эхокардиограмму. Да только зря. Знание проблемы не поможет, если нет никаких доступных решений.

— Что делать? — спросила она Кей.

— Следующий пациент, — ответила та.

— Мы просто бросим ее умирать?

— Не бросить, — сказала Кей. — Мы смотреть, помогать облегчить, быть свидетели. Другой раз быть лучше.

— С другим пациентом?

Кей покачала головой.

— В другая жизнь.

— Неужели мы не можем уложить ее в ваш грузовик и отвезти в больницу? Настоящую?

— Не мочь жертвовать, — печально ответила Кей. То ли они не могли жертвовать грузовиком, то ли самой Кей, то ли ресурсами недофинансированной больницы ради пациентки, которая, судя по всему, все равно вряд ли выживет, — этого Рози не знала и не думала, что это имеет какое-то значение. Она сделала единственное, что оставалось: вернулась к стопке регистрационных карт и взяла следующую.

Пациентка койки номер 15 полулежала, прислонившись к ней, вместо того чтобы лежать. Это была женщина с младенцами-близнецами, по одному на каждом локте, и веткой дерева, застрявшей во влагалище, — в (очевидно) отчаянной и (пока) неудавшейся попытке прервать беременность. После нее был мальчик младше Поппи — Клода — со змеиным укусом, который выглядел ядовитым, обязан был быть ядовитым, нанесенным одной из восьми ядовитых змей, которых мальчик видел возле дома и небрежно, но с гордостью называл, загибая пальцы, словно перечислял персонажей комиксов. Но потом каким-то чудом припухлость спáла и оказалось, что яда не было. Был крохотный ребенок с младенческой бери-бери, и Рози даже припомнить не могла, изучала эту болезнь или нет. Был мужчина, который утверждал, что ему пятьдесят, но выглядел на все восемьдесят, с туберкулезом кишечника — диагноз, который был на диво редким для Рози и так же на диво привычным для медсестры, которая помогала переводить. И случай ангины Людвига, так далеко зашедшей в отсутствие простых антибиотиков, необходимых для остановки инфекции, что пациенту потребовалась трахеотомия.

Но в основном в тот первый день — как и каждый до, как и каждый после — были диарея, диарея и лихорадки, и пациенты обезвоженные, и истощенные, и обессиленные. Не то чтобы Рози не видела таких симптомов в семейной практике. Просто здесь они были в достаточно острой форме, чтобы казаться чем-то совершенно иным — иным и были. Здесь они служили наглядной картиной того, что происходит, когда проблемы, которых можно избежать, появлялись, а потом нагнаивались; когда излечимое оставалось без лечения; когда недорогое не могли себе позволить; когда неясное оказывалось ошибочно определенным, ошибочно названным, ошибочно диагностированным, ошибочно выстроенным. Здесь повышенную температуру вызывал не тот грипп, который «сейчас ходит», не переутомление, вызванное надвигающимися экзаменами и подготовкой документов в колледж и неразумными требованиями хоккейного тренера. Здесь ее вызывали тусклые, никогда не спящие комары. Здесь ее вызывала загрязненная вода, зараженная еда или отсутствие обуви. Здесь ее вызывало отсутствие помощи, неправильно, или бездарно оказанная, или неоднозначная помощь. Все цеплялось одно за другое. Из-за недостаточности питания организм был слишком слабым, чтобы бороться с бактериями. Диарея лишала его мышц, плоти и резервов. Охваченные лихорадкой пациенты не могли есть. Так что же делало конкретного пациента таким худым, больным и обессиленным? Кто мог знать?

В первую неделю Рози увидела разные клинические картины малярии в количестве двадцати одного случая. Видела, что делали противопехотные мины с крохотными детскими ручками, подбиравшими какую-то блестяшку в траве, и как эти ручки выглядели после трехдневного пешего пути через джунгли, чтобы добраться до клиники. Видела больше инфекций верхних дыхательных путей, чем за всю предыдущую жизнь. Видела то, что раньше; то, что видела всегда — чтó больные дети делали со своими родителями, чтó состарившиеся родители делали со своими детьми, как тревога, страх и отсутствие вариантов добивали то, что начали уничтожать москиты, противопехотные мины и бактерии. У нее не было клиники и персонала, которые она знала как свои пять пальцев. Не было кабинета неотложной помощи со всеми привычными удобствами — КТ-сканерами, и МРТ, и благословенным эхокардиографом. Но она обладала самым важным навыком: размышлять без паники, действовать без тревоги, с холодной головой и хладнокровными руками, с мягким милосердием под крайним давлением.

На койке номер 26 в первый день спала семья из семи человек, самая младшая из которых пробежала по золе потухшего с виду, но лишь притаившегося на деле костра, который каждую ночь горел перед ее домом. Зола была похожа на снег, который девочка видела в книжке с картинками, вложенной в благотворительную посылку с товарами первой необходимости для ее семьи. У ребенка были ожоги второй и третьей степени плюс инфекция, сильные боли и долгий период восстановления впереди, но Рози тревожилась не о ней.

Ее отец обладал на удивление большим запасом английских слов, самым обширным среди всех пациентов, которых она обихаживала в тот день. Рози старательно объясняла ему, как содержать ожоги в чистоте, накладывать мази, менять повязки. Спросила, есть ли у него какие-нибудь вопросы.

— Да, — сказал он. — Где я допускаю ошибку?

— Что вы имеете в виду?

— Если я не разжигаю каждую ночь костер, прилетают комары, приносят малярию. Если я не иду в поля каждое утро, я не могу кормить семью. Если я беру дочь с собой в поля, она не учится, не бегает, не играет. Если я не разрешаю ей книжку, она никогда не получает лучшую жизнь. Но книга заставляет ее видеть, что зола есть снег. Костер, чтобы отпугивать комаров, и болезнь не имеют значения, если она обжигается. Я допускаю ошибку. Где?

Рози мысленно прошлась по его рассказу, но тоже не увидела ошибки.

— Нет ошибки, — сказала она, и это на самом деле было страшнее, чем то, что в результате случилось с его дочерью.

— Должна быть, — мотнул он головой.

Под конец первого дня Рози вертелась, как могла, пытаясь рассчитать, учесть то, что приходилось сопоставлять и принимать в расчет этому отцу.

— Такова доля родителей. — Она старалась сохранять специальный «докторский» тон. — Чем труднее выбор, тем меньше вероятность, что любой из вариантов будет хорошим.

— Здесь так много плохих! От некоторых можно защитить, но не от всех.

— И здесь, и где угодно. — Это была правда. Но здесь она была еще большей правдой. — И всегда. Вы хорошо заботитесь о семье. Ее ожоги заживут, и когда-нибудь она увидит настоящий снег. Вы приберегли это для нее. И вы уберегли ее для этого. Вы большой молодец.

Когда под конец первой смены Рози вышла во двор и обнаружила, что утро кануло, и день канул, и настала ночь, она также обнаружила, что толпы — терпеливо ждущих пациентов, терпеливо ждущих родственников, терпеливо ждущих неизвестно чего людей — куда-то исчезли. Приняты другими врачами? Поглощены другими отделениями? Исцелились и отправились по домам? Просто отправились по домам? Она не знала. Трудно было представить, куда все подевались. Еще труднее представить, что обо всех них позаботились. Но Рози слишком устала, чтобы ломать голову над этой загадкой. Ей нужно было найти Клода и узнать, как прошел его первый день. Был ли он таким же чуждым и одновременно привычным, как у нее? Таким же знакомым, и неизведанным, и стремительным? Все ли у него в порядке?

Но, сделав первые шаги к дереву, под которым утром оставила свой велосипед, она поймала себя на мысли, что больше, чем аппаратов, и лаборатории, и лекарств, и стерильного постельного белья, ей не хватало Пенна. В этой клинике не было комнаты ожидания как таковой, но если бы и была, в ней не было бы его — ждущего, чтобы рассказывать свои истории и выслушивать ее; ждущего забрать ее домой под конец долгого дня, наполненного пациентами и прозой, чтобы они могли разговаривать, и быть вместе, и заниматься любовью и семьей. Вместо этого была стена душного зноя, и бесконечный звон насекомых, и дочери-сына — нигде не видно. Это оказался очень неудачный обмен.

Послушник

Первый день Клода в клинике начался с завтрака, который на самом деле — буквально — назывался джок[23], то есть шутка, и, вероятно, ею и был, потому что выглядел как детсадовское тесто для лепки, посыпанное нарезанной травой и со взбитым в самую середину сырым яйцом. От одного вида блюда Клода замутило. Или, возможно, от запаха. Или от самого факта наличия завтрака. Он не ощущал голода с тех пор, как случилось то, что случилось. Думал, что, возможно, больше никогда его не ощутит. Но все же сумел затолкать в себя некоторую часть. Он не хотел задеть ничьи чувства. А теперь, когда стало известно, что в Таиланде едят прыгающих креветок, Клоду подумалось, что самым достойным поступком будет заталкивать в себя яйца, раз уж их предлагают, пусть даже сырые и в шутку.

Там было бесконечное множество людей, которые хотели с ними познакомиться, и поблагодарить, и сказать пару теплых слов его матери, и пару теплых слов о его матери, и увести ее куда-то.

— Не волноваться, — сказала в спину матери женщина с белыми полосками, нарисованными краской на щеках и носу. — Мы хорошо заботиться о ваш ребенок.

Но его мать, очевидно, уже не беспокоилась, потому что даже не обернулась.

— Ну, — женщина прищурилась на Клода из-под хлипкой соломенной шляпы, — что мы делать с тобой весь день?

Он даже представить не мог.

Потребовалось некоторое время, чтобы понять, что здание, в которое его привели, было школой. В школах есть классы, столы, доски, компьютеры, арт-проекты, наборы для домашнего задания и оборудование для детской площадки. Здесь же оказался земляной двор с купой старых деревьев, утопавших в пыли, и одна большая открытая комната с рассыпающимся книжным стеллажом, заваленным бумагами, высыпавшимися из папок, с маленькими стопками древних на вид книг и колодой обтрепанных, в пятнах от воды карточек для запоминания с английскими словами. Школьники были в основном младше его, их было много, они рассыпались маленькими группками по тощему, невзрачному линолеуму, колокольчики и лютики на котором вылиняли до теней себя прежних, и болтали, или дремали, свернувшись у стены, или просто сидели и пялились в никуда. Если бы Клод у себя в школе сел на пол и пялился в никуда, то схлопотал бы за безделье, но ему хватало ума понять, что здесь мало продуктивных альтернатив.

— Ты учить? — спросила его раскрашенная женщина.

Что это означало? Она же никак не могла думать, что он — учитель. Даже люди, которые воображали эту обшарпанную, неблагополучную комнату школой, не вообразили бы в ней десятилетнего учителя. Или вообразили бы?..

— Нет? — предположил Клод. — Я не учу?

Но, по всей видимости, это был неверный ответ, потому что женщина широко улыбнулась и покачала головой.

— Ты сидеть здесь. Я приводить ученики. Ты учить англиски.

Она вышла и через пару минут вернулась с тремя маленькими улыбающимися девочками. У тех были хвостики и стопка книжек с картинками. Она сказала девочкам что-то о Клоде на языке, не похожем на тайский, девочки посмотрели на него и захихикали. Даже в Таиланде все над ним смеялись. Однако он понимал причину, потому что знал, что выглядит совершенно абсурдно. Его неровно обросшая голова смотрелась уродливо. Его мешковатая одежда — еще уродливее. И каждый раз, когда он ходил, или садился, или скрещивал ноги, или снова вставал, ему приходилось думать о том, как это сделать, потому что естественные движения, которыми он, казалось, уже овладел, потерялись при обратном переходе. Он бы и сам над собой посмеялся. Что ж, хоть что-то между ними есть общего.

— Хорошо? — Женщина с раскрашенными щеками улыбнулась. Это был вопрос, охвативший великое множество вещей. Есть ли у него все, что ему нужно? Понимает ли он, что от него требуется? Нужна ли ему вода? Какие-либо принадлежности? Закуски? План урока? Вообще какой-нибудь план?

«Хорошо» не было правдивым ответом ни на один из этих вопросов — как Клоду казалось, что он больше никогда не ощутит голод, так же казалось, что ему никогда не будет хорошо, — но все равно именно так и ответил.

— Ты хорошо. — Женщина подмигнула. — Начать читать. Ты знать, что делать дальше.

Но Клод «не знать», что делать дальше.

— Где твой чивон?[24] — спросила одна из маленьких девочек с хвостиками раньше, чем Клод успел разобрать книги у себя на коленях. Ее звали Мией, и у него гора свалилась с плеч, потому что ученица явно уже говорила по-английски. Хоть он и не понимал, о чем речь.

— Мой чивон?

— Ты монах, да?

— Монах?

— Нен? Ты называться, я думать, «послушник»?

— Я не монах. Я де… ребенок. — Он почувствовал, как кровь бросилась в лицо. Если бы Марни Элисон с Джейком Ирвингом, разрушившие его жизнь, не были достаточным напоминанием, кто он есть теперь, что заставило бы Клода об этом помнить? Однако девочки, казалось, не обратили на оговорку внимания.

— Но твоя голова… — Дао, чьи хвостики были перевязаны красными ленточками, поискала подходящее слово, — …голая!

Клод задумался, кто приходил сюда до него, кто научил их английскому, как и почему в их лексикон вошло слово «голая». Ведь вряд ли они вычитали его в книжках с картинками.

— Раньше у меня были длинные темные волосы, совсем как у вас, — он говорил медленно, чтобы его понимали. — Но я сбрил их перед тем, как приехал сюда.

— Чтобы стать монахом?

— Нет.

— Чтобы не было жарко?

— И не для этого.

— Ты хотеть скрывать? — спросила третья девочка, Зея.

И попала в точку.

— Да, я хотел скрываться.

— Но зачем? Ты такой красивый!

Дома мальчиков красивыми не называли. Красивой могла быть только девочка. Но, вероятно, дело тут в иностранном языке, потому что они никак не могли считать его красивым. Правда?

— Я был… сердит. — Клод дал лишь половину объяснения, но лица девочек просветлели от понимания.

— Ах, сердит! — хором согласились они с широченными улыбками и хлопая по ладошкам друг друга и Клода заодно. — Сердиться — очень хорошая причина.

Наверное, шквал вопросов был неплохим способом учить английский, да и никаких идей получше у Клода не было, но он все равно постарался ее пресечь. Очень скоро девочки добрались бы до вопросов, на которые Клод не стал бы отвечать, и до ответов, которые они не поняли бы, даже если бы учитель был готов их дать, даже если бы знал эти ответы, а это было не так. И в любом случае он не хотел думать об ответах — или даже вопросах.

Потом Клод вспомнил гадалку-оригами, по которой ПАНК сходили с ума в третьем классе. Однажды дождливым субботним вечером дядя Агги показал, как складывать бумажные гадалки, и вскоре все задания на листочках, листки из тетрадей и записки учителей складывались квадратом, потом квадратом поменьше, и так далее, пока на каждой грани не оказывался новый цвет, или буква, или тайный символ на выбор, и каждый уголок раскрывал финальный вопрос. Сложив бумагу птичьими клювиками и надев их на большие и указательные пальцы, нужно было раскрывать птичий рот, закрывать, раскрывать, закрывать и раскрывать — столько раз, сколько указывал предсказатель, а в самом конце приходилось ответить на вопрос, явленный подобным образом богами оригами.

Клод добыл драгоценный лист бумаги — похоже, лишней в этой школе не водилось — и в его сокровенной глубине написал четыре вопроса. Потом предложил Зее быть первой предсказательницей. Он сначала собирался быть первым, но все дети так подскакивали от нетерпения, одновременно стараясь сидеть неподвижно, что Клоду вспомнилось, как он сам был восьмилетней девочкой.

Первый вопрос был адресован Мии:

— Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

— В другой жизни? — уточнила та.

Клоду потребовалась целая минута, чтобы понять, о чем она.

— В этой, — заверил он, а потом попробовал снова: — Какую работу ты хочешь получить, когда станешь взрослой? Если бы ты могла выбрать любую работу на свете?

Мия, похоже, никогда прежде не задумывалась над этим вопросом.

— А что можно выбрать?

— Что угодно, — Клод широко развел руки, чтобы вместились все варианты. — Что захочешь.

У Мии оказалось туго с идеями.

— А ты кем хотеть быть, когда вырасти?

Поппи. Этот ответ ворвался в сознание Клода без приглашения. Он хотел быть Поппи, когда вырастет. Он знал: если бы Джейк Ирвинг услышал этот ответ, в сравнении с ним бейсбольный комментатор показался бы однокласснику намного более осуществимым. Если Клод не станет Поппи, когда вырастет, он не мог представить, что вырастет вообще. И это была еще одна общая черта между ним и этими маленькими девочками с хвостиками: никто не мог представить себя взрослым.

Поскольку ни учитель, ни ученицы не могли придумать ответов, второй вопрос был адресован Дао:

— Какой у тебя любимый предмет в школе?

Этот вопрос ПАНК задавали друг другу, несмотря на то, что все знали любимые предметы друг друга так же хорошо, как собственные.

— Что есть предмет?

— Ну, например, математика, или чтение, или рисование, или еще что-нибудь.

Они непонимающе уставились на него, поэтому Клод испробовал другой путь:

— Что вам больше всего нравится в школе?

Дао просветлела.

— Ой, мы любить школу! — похоже, она отвечала за всех. — Первый раз.

— Вы первый раз в школе?!

Им было по восемь лет. Как такое может быть?

— Мой отец болеть, поэтому мы долго идти в клинику. Потом он умереть, и мне печально. Но потом я жить здесь, ходить в школу, счастливая. — Она взяла гадалку у Мии и постукивала пальцами внутри ее тоненьких стенок.

Клоду показалось, что он ощутил ветер на влажном от пота загривке, но воздух был по-прежнему неподвижен, как скала. Он часто слышал, как взрослые говорили, что от чего-то «перехватывает дыхание», когда это что-то красивое, или приятно удивительное, или драгоценное, как младенец. Но от услышанного у него действительно перехватило дыхание, и оно вовсе не было приятным. Это была утрата, которая разрушила жизнь и прямым путем привела к обретению, которое ее спасло. Это была даже не «светлая сторона», которая вроде бы есть у всего на свете, а целое светлое небо. Клод окончил только пятый класс, но даже он был способен понять, что эта школа явилась настоящим чудом для Дао, если не считать того, что она не смогла бы его получить, не став перед этим сиротой. Самая несправедливая история, какую он только слышал за всю жизнь, а это, учитывая его жизненный опыт, кое-что да значило. Но Дао, Мия и Зея наперебой кивали и улыбались, словно ответ девочки был ничуть не хуже, чем ответ «естествознание» или «обществоведение» на вопрос «какой у тебя любимый предмет в школе?».

Когда дядя Агги тем давним дождливым днем сложил первую гадалку, он оплел оригами пальцами и напевно произнес кучу бессмысленных слов, которые, если верить его обещанию, должны были сделать гадалку по-настоящему волшебной, чтобы она действительно могла предсказывать судьбу, раскрывать настоящие секреты. Когда впервые подошла очередь Поппи, ее руки дрожали так сильно, что она едва была способна шевелить птичьими клювами. Она смертельно боялась, что выберет число, и цвет, и букву, и символ — и под конец откроет ту грань гадалки, на которой будет написано: «ТАЙНЫЙ ПЕНИС!!» Разумеется, дядя Агги всего лишь поддразнивал их, и, разумеется, даже в восемь лет она осознавала, что так и было. Но какой бы ужасной ни казалась подобная перспектива, она все равно расстраивала ее меньше, чем ответы, которых там не оказалось.

Деваться Клоду все равно больше было некуда, так что он остался в школе до вечера. Женщина с раскрашенными щеками пристроила его к делу — отмывать метлы, что казалось пустой тратой времени, хоть он и подозревал, что невозможно дочиста вымести полы грязными метлами. Когда он наконец вернулся в номер в пансионе, там было пусто. Ему казалось, что совсем поздно — уже завтра, — но матери нигде не было. Однако, как только он раскрыл компьютер, тот звякнул вызовом. Клод понадеялся, что отец будет не слишком разочарован, если ему ответит очередной сын, а не жена.

Пенн затаил дыхание, пока электроны в пляске неслись через пятнадцать часовых поясов, через океаны и соединяли его с окошком, открытым в Таиланде, явив глазам дочь. Неровная обритая голова, мешковатая одежда, припухшие красные глаза прожгли насквозь экран компьютера и превратили ее в маленькую, печальную, усталую версию его девочки, но все равно это была его маленькая девочка. Пусть она проехала полсвета и полностью трансформировала себя, она по-прежнему была прямо здесь, перед ним. Он вспомнил то время, когда она только-только стала Поппи, когда его сознание разучилось пользоваться местоимениями. И теперь было так же. Этот странный новый мальчик, называвший себя Клодом, был лишь маской. Пенн по-прежнему видел перед собой Поппи, и ее нельзя было ни с кем и ни с чем спутать, как нельзя ни с чем спутать Рождество.

— Как прошел первый день в клинике? — Пенн отчетливо услышал всю бессмысленность вопроса, словно спрашивал, как дела в школе или сделала ли она домашнее задание. Но не хотелось пугать ее или, того хуже, заражать пока еще бесплодными идеями, поэтому воздержался от вопросов о том, что действительно хотел знать.

— Глупо, — нахохлился Клод.

Пенн постарался сохранить оптимизм в голосе:

— Чем занимался?

— Меня заставили преподавать.

Лицо отца просветлело:

— Что преподавать?

— Английский. Маленьким детям.

— Как замечательно! — Отец послал мозговые волны экстатической благодарности в сторону Юго-Восточной Азии. — Поп… Клод, это же такой подарок тебе и этим детям! Из тебя, должно быть, получился классный учитель!

— Они думают, что я монах, — буркнул Клод.

— Правда? Почему?

— Потому что я лысый. — Он провел жалкой рукой по своим жалким волосам. По своим жалким недоволосам.

— Они же маленькие, — пояснил отец. — Просто растерялись.

— Девочки разве могут быть монахами? — Клод не отрывал взгляда от клавиатуры. — Или это означает, что они смогли понять, что я мальчик?

— Не знаю, — признался Пенн. — Я мало знаю о буддийских монахах.

— Я подумал, может быть… — Клод запнулся.

— Что?

— Ничего. Это тупость.

— Готов поспорить, что нет.

— Я подумал, может, это как когда проводишь эксперимент в науке, и проводишь так, чтобы результаты были справедливыми…

Брови Пенна сошлись вместе.

— Слепое исследование?

— Я думал, раз они — маленькие дети и никогда не встречались со мной прежде, то, если смогут понять, что я мальчик, я должен буду быть мальчиком, но если бы подумали, что я девочка, тогда, может быть…

Клод снова запнулся. Отец на другом конце света старался очень тщательно подобрать слова:

— Знаешь, для тебя это был большой вопрос всю жизнь. Мальчик или девочка. Но не только для тебя — в нашей стране это едва ли не первое, на что мы обращаем внимание в другом человеке. Когда у кого-то рождается ребенок, это первый вопрос, который мы задаем. Когда знакомимся с новыми людьми, то предпочитаем иметь возможность сразу понять, кто они. Здесь даже те люди, которые никогда не задавались этим вопросом применительно к себе, постоянно думают о гендере. Там же маленькие ученики, вероятно, в первую очередь замечают другие вещи.

— Какие вещи?

— Ну, вероятно, им непривычно встречать белого человека. Возможно, ты — первый американец, которого они встретили. Вероятно, у тебя намного больше денег, чем у большинства их знакомых, и много таких привилегий, о которых они даже не мечтают. У них, должно быть, возникло множество вопросов о том, кто ты такой; и «мальчик или девочка» среди них — не самый насущный.

Пенн представил, как идентичности Клода перестраиваются, словно механическое табло, объявляющее о прибытии и отбытии поездов. Вполне логично, что его ученики видели иностранца, белого, американца, здорового, невредимого и богатого раньше, чем успевали понять, мужчина он или женщина. Пенн видел, как буквы и цифры вращаются и вращаются вокруг оси, пока не застывают на словах «далекий», «одинокий» и «потерянный». «А что видишь ты, золотко?» Это был один из вопросов, которые Пенн на самом деле хотел задать, но боялся.

Клод задумался о своем дне — дне с детьми без будущего или, по крайней мере, с непредсказуемым будущим.

— Я ничего не вижу, — сказал он отцу. — Я непредвидимый.

Костоправы

Непредвиденности продолжали преследовать и Рози. Все сообщали, что Клод прекрасно показал себя в школе, что он терпелив и мягок, что он — дополнительная и такая нужная пара рук для недоукомплектованного учительского состава, для учеников, которым не хватало учителей и которые даже вообразить не могли такой экзотики и таланта, как ее ребенок. Но Рози работала, когда Клод был в школе, так что вся его уравновешенность и таланты проходили мимо. Она знала, что школьники при клинике, должно быть, учат Клода не меньшему, чем он их, поскольку защищенный мирок даже трансгендерного десятилетнего ребенка ужасно мал по сравнению с тем, что перевидали и предвидели эти дети. Но Клод обычно спал к тому времени, как она приходила в номер, так что как он учился, рос и как шло его становление, тоже оставались для нее незримыми. Вместо этого она получала слезы за завтраком или, того хуже, тревогу, которая препятствовала разговорам, сводившая вместе его брови, а уголки рта тянула вниз, к плечам.

Она, разумеется, ожидала душевной боли и печали. Ожидала шока: культурного шока иностранца в очень чуждой стране, и гендерного шока оттого, что он впервые за пять лет снова стал мальчиком, и общего шока оттого, что он внезапно для себя оказался лысым преподавателем английского в Таиланде. Но также ожидала, что все это начнет хотя бы чуточку сглаживаться спустя пару недель пребывания. В Таиланде было так красиво! Столько чудес. Но если Клод по-прежнему несчастен, может, пора уехать. Может, привезти его сюда было ошибкой.

— Тебе здесь совсем не нравится, любовь моя?

— И здесь, и везде, — отозвался Клод, не поднимая головы. По какой-то причине с мамой ему было хуже, чем в классе. Он знал, что она старается помочь, но, возможно, у него было больше общего с его маленькими ученицами. Он знал, что она любит его больше всего, что только найдется в радиусе семи тысяч километров во все стороны, но каким-то образом плакать от этого хотелось еще сильнее.

Она смягчила тон:

— Нам следует вернуться домой?

Он тут же поднял взгляд, и тревога резко сменилась паникой:

— Нет! Мама, нет! Мы не можем поехать домой!

Словно землю их предков захватили орды мародеров. Словно их межгалактическая космическая капсула разбилась при посадке.

Это было непредвиденно.

Но умение учитывать непредвиденности было одним из особых талантов Рози. Дома это проявлялось в том, что ей никогда не приходилось бежать в магазин за продуктами. Она бросала взгляд на кладовку, в которой имелись лишь остатки упаковок четырех разных видов пасты, полпакета бурого риса, четыре банки фасоли, три банки тунца и пакетик вяленых томатов с истекшим сроком годности — и стряпала ужин. Она опускала две трети ингредиентов в рецепте и, заменяя обезжиренным молоком сливки, оливковым маслом — сливочное, чечевицей — говядину, а замороженной брокколи — свежий шпинат, красным перцем — грибы и ничем не заменяя листья шалфея (потому что, помилуйте, ну какое блюдо будет держаться только на свежих листьях шалфея?), могла сварганить лазанью бешамель, не выходя из дома.

И оказалось, что именно этот навык — а не годы опыта в неотложке, не высшее образование, не полтора десятилетия, которые она провела в университетской больнице, — сделал ее таким ценным кадром в этой клинике. То, чего требовал рецепт, под рукой не было. Того, что предлагал в качестве жизнеспособной замены поиск в Google, не говоря о вышеназванных годах опыта и ее не такой уж слабой интуиции врача, тоже не было. Но зато Рози могла глянуть в зияющий пустотами шкафчик расходных материалов с его ничтожным ассортиментом, на замшелое оборудование и скудные запасы лекарств — и вычислить то, что будет работать.

Иногда.

Она проводила очищение ран с помощью пальмовых листьев и кокосовой скорлупы. Собирала ингалятор из пластиковой бутылки из-под лимонада. Назначала лекарства, применяя их всевозможными способами, которые Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США никогда не позволяло себе вообразить.

Началась вторая неделя работы, когда к ней впервые привезли пациентку с переломом, что было вообще-то странно, поскольку переломы — очень частая травма и в Таиланде, и где угодно, и поначалу Рози даже радовалась. Женщина оказалась на позднем сроке беременности и приехала на тачке, которую толкал муж, багровый и отдувающийся, и Рози сперва предположила, что дела совсем плохи. В то время как в ее прежнем медицинском опыте родовая деятельность и разрешение от бремени были самой триумфальной связкой, здесь большинство женщин рожали дома, приезжая в клинику только в случае осложнений, часто лишь после того, как стало слишком поздно, или слишком поздно становилось в пути. Рози подошла поздороваться с выпирающим сводом живота, ощущая, как сердце уходит в пятки. Пациентка схватилась за свой шарообразный живот, покачала головой и успокоила Кей, которая успокоила Рози:

— Малыш оставаться. Голеностоп уходить.

И только тогда Рози заметила выставленную вперед ногу, багрово-синюшную, с щиколоткой, распухшей до толщины бедра.

— Упасть с водяного буйвола, — объяснила Кей. — Трудно держать равновесие с таким большим…

Женщина заулыбалась, потом сморщилась, потом снова схватилась за живот.

Рози проверила зрачки и пульс, послушала сердцебиение женщины и плода, попросила постараться и пошевелить пальцами обеих ног.

— Давайте-ка отправим вас на рентген…

Эта фраза вылетела из ее рта прежде, чем до нее дошло, что как минимум «отправим» было совершенно лишним. И «рентген» тоже? Нет, наверняка у них есть какой-нибудь устаревший-но-лучше-чем-ничего рентгеновский аппарат. Как вообще можно без него обходиться?! Правда, она вот уже две недели работала здесь с утра до ночи и ни разу его не видела, не слышала упоминаний о нем, не представляла, в каком здании он мог бы находиться. Может, просто речь не заходила?..

— Кей! Боюсь даже спрашивать, но… рентген?

Особые таланты Кей, как выяснилось, распространялись не только на механику и акушерство. Кей была ее «медиком». Именно так директор клиники представил ее во второй день: «Это ваш медик, Кей», — будто Рози еще не успела спасти грузовик, потерять пациентку и принять младенца вместе с этой женщиной. Рози знать не знала, есть ли у нее «медик», нужен ли ей «медик» и что вообще представляет собой «медик» в такой клинике, как эта. Оказалось, «медик» была всем, за исключением того, чем была Рози. А иногда и тем, чем была Рози. Кей ставила уколы, убирала рвоту, кровь и фекалии, а это тот еще труд, учитывая, что перечисленного было много. Она обрабатывала раны, укладывала руки в лубки и была терпелива в работе с пациентами. Занималась переводом, объясняя и прогнозы, и какие лекарства принимать, и как промывать ссадины, и как останавливать кровь, и как нормализовать уровень жидкости у младенцев, и когда позволить температуре делать свое дело, а когда обращаться за медицинской помощью. Она переводила с английского на тайский, на северный тайский, на ряд тайских диалектов, на бирманский, на каренский. И еще переводила строгого и сложного Доктора-Рози в добрую и утешающую Медсестру, выдавая инструкции достаточно ясные, чтобы им можно было точно следовать, достаточно мягкие, чтобы вызвать уверенность и спокойствие. Рози думала, что Кей окончила как минимум школу медсестер, но та никак не могла поступить в школу медсестер, потому что не окончила и среднюю.

Кроме того, Кей была ее физиотерапевтом, и социальным работником, и службой безопасности. Когда в клинику поступили девочка и ее отец, а тот потом умер, Кей знала, как утешить девочку, найти для нее жилье, одежду и записать в школу. Когда пришел учитель с жалобой, что у него «неправильно сидит» нога, он может ходить, да, но не может подолгу стоять перед классом, Кей работала и с отделением протезирования, чтобы сделать для него ногу, на которой можно было и стоять, и расхаживать, и с пациентом, ища способы дисциплинировать маленьких детей из положения сидя. Когда травмы, полученные женщиной, по ее словам, в результате падения с водяной цистерны, оказались нанесенными мужем, который разъярился, узнав, что та снова беременна, Кей выгнала мужчину из клиники и нашла постели для всех его семерых детей. Но она никогда не училась в школе физиотерапевтов или социальных работников. Никогда не брала уроков боевых искусств. То, что Кей знала — а это было ошеломительное, энциклопедическое количество знаний, — она узнавала от врачей, которые приезжали до Рози, из наблюдений, из опыта и по необходимости. Рози поймала себя на том, что чаще она спрашивает у Кей совета, чем наоборот. Рози получила более официальное образование, но оно не всегда подходило для этой среды. Кей знала намного больше о глистах, змеиных укусах и о том, кто, исходя из симптомов, вероятно, отложил в пациенте яйца, чем было предусмотрено программой медицинской школы Висконсинского университета. И, разумеется, она обслуживала Жаль-Ральфа, не говоря о том факте, что ее функциональные, чувствительные, не тронутые мозолями руки были драгоценнее палладия. На это потребовалось время, возможно, больше, чем следовало бы, но Рози постепенно осознавала многочисленные вариации Кей, слоями наложенные друг поверх друга, как осадочные отложения. И так же как то, что оставалось после обработки ветром, коррозией и временем от этой полосатой земли, оставшееся в результате от Кей было твердым, как скала.

— Никакого рентгена, — жизнерадостно отозвалась Кей. Спустя две недели совместной работы она научилась посмеиваться над Рози, словно та спрашивала, не укомплектована ли случайно клиника чтецами мыслей.

Рози переложила пациентку с тачки на койку. Вспомнилась та ночь много лет назад в висконсинской неотложке, когда она нечаянно просветила рентгеном Поппи — ну, Клода, почти-Клода, Клода-в-утробе. Здесь она часто обнаруживала, что в отсутствие возможности видеть все полностью, включая внутренности, лучше не видеть вообще. До Таиланда закрывание глаз не было диагностическим методом, к которому она часто прибегала, но все же это случалось чаще, чем походы в продуктовый магазин. А здесь и вовсе не было продуктового магазина. Рози подержала ладонь над ногой пациентки, чтобы определить, насколько она горяча. Стала мягко нажимать пальцами, прощупывая перелом, ощущая, где кости сместились и искривились. Она представляла сделанные для нее рентгеновские снимки, мягко ведя пальцами; призрачные кости тянулись друг к другу, словно сквозь время. Просто удивительно на самом-то деле, насколько хорошо она видела не видя! Впоследствии она научится выявлять переломы с помощью намного более продвинутых технологий — камертона и стетоскопа, — но до этого трюка оставалась еще пара недель. Эта первая кость, к счастью и к несчастью, была надломлена достаточно, чтобы Рози смогла легко ее нащупать, достаточно смещена (может, в результате перевозки в тачке до клиники, а не в результате самого перелома), чтобы понять, что пациентке потребуется нечто большее, чем просто гипс.

Искусство вправления костей — не новость. Рози это знала. Она знала, что когда-то давным-давно сломанные кости вправляли цирюльники и кузнецы, что врачи считали это занятие ниже своего достоинства. Но понимала, почему это было так. К кузнецу обращались, потому что нужен был сильный человек, чтобы вправить кость, одолев совершеннейшую панику окружающих эту кость мышц, в которую они впадали, когда их начинали растягивать. К цирюльнику обращались, потому что жили в Средневековье и другого выхода не было.

Кей обихаживала другую пациентку, которую принесли в клинику на стремянке, так что Рози была предоставлена самой себе. Муж пациентки не говорил по-английски от слова совсем. Рози молча развернула его за плечи и поставила за головой жены, так что он руками оплел ее плечи, прижимая к собственным. Рози вернулась к другому концу деревянной паллеты, заменявшей кровать, и мягко взяла щиколотку женщины в обе руки. Пациентка ахнула. Ничего хорошего это не предвещало. Рози заставила ее сделать пять глубоких, медленных вдохов. Сама сделала пять глубоких, медленных вдохов. А потом дернула изо всех сил. Женщина заорала. Муж заорал. Но кость вправилась. И малыш остался на месте. В отсутствие гвоздя для остеосинтеза — ей хватило ума не спрашивать о нем, да и в любом случае она не смогла бы вставить его без рентгена, — Рози стабилизировала ногу тканевой повязкой, куском ветки и пластинами, сделанными из кокосовой скорлупы. При условии, что для лечения требовалось что-то растущее на пальме, у нее все было в полном ажуре.

Пациенты в Таиланде умели обходиться без того, о чем и не знали. В отсутствие мазей с антибиотиком инфицирование ожога предотвращалось медом. Сушеные семена папайи, растертые в муку, избавляли от кишечных паразитов. Чай из кукурузных рылец уменьшал отеки. Вот так здесь было заведено. И это единственный путь. Так что именно данный навык Рози начала применять через пару недель после прибытия в Таиланд, через пару недель после появления Клода, версии 2.0, ища средства лечения не столько на пальмах, сколько там, куда она никогда не смотрела прежде.

Рози была не настолько наивна, чтобы воображать, будто есть на свете нечто такое, что она могла бы стереть в порошок, намешать или извлечь из какого-нибудь растения, и это помогло бы ее ребенку жить в мире. Но если уж она смогла врачевать без лекарств, медицинского оборудования или стерилизованного постельного белья, то наверняка существуют какие-то варианты помимо тех, которые они с Пенном до сих пор рассматривали. Выбирать между операциями, побочными эффектами, чужими решениями и нарушенной жизнью, с одной стороны, и несчастьями, неспособностью вписаться в общество и недозволенной жизнью, с другой, — это было ничуть не лучше выбора между смертью от обезвоживания или смертью от клизмы, которой когда-то лечили обезвоживание. Хитрость была не в том, чтобы смириться с медицинским вмешательством, и не в том, чтобы полностью его отринуть. Хитрость в том, чтобы врачевать пальмовой ветвью и помочь Поппи и Клоду найти свой путь в этом мире. Рози пока не знала этой хитрости, но спешно училась ее искать.

Устная традиция

Через три недели работы в школе на голове Клода отросли два с половиной сантиметра жалкого каштанового пушка, а его класс разросся с трех до семи, потом до десяти, а потом до двадцати пяти детей. Та ответственная женщина с разрисованными щеками (директор? учительница? секретарь? мэр?), которая в первый день заверила его, «ты хорошо», очевидно, сама в это не очень-то верила. Постепенно Клоду стало ясно, что Мия, Дао и Зея были засланы первыми, потому что с ними было легче всего. Они были благовоспитанны, с приличным английским, и на самом деле им не очень нужны были сомнительные умения десятилетнего американского репетитора. Поэтому именно они были теми, кого Клоду больше всего хотелось учить. Это также означало, как объяснила Но Га, та самая директор/учительница/секретарь/мэр, что именно они были теми, кому его уроки были нужны меньше всех. Она прислала их первыми, чтобы не слишком травмировать нового учителя — который, помимо того что не был даже подростком, не получил никакой педагогической подготовки, — но свое мнение она изменила быстро.

— Я не знаю, как учить английскому. — Клод слегка запаниковал, когда его класс сперва удвоился в размерах, потом удвоился снова и еще раз.

— Ты говорить. — Но Га одарила его интернациональным взглядом типа «так в чем проблема?».

— Я говорю на нем, да, но я не знаю, как преподавать его кому-то другому.

— Никто не знать, — отмахнулась Но Га, поворачиваясь к другим ученикам, другим урокам. — Как ты учить?

— Преподавать?

— Учить говорить.

— Ой! Я не помню. Я был совсем маленьким.

— Так будь их мамой, — посоветовала Но Га. — Ты учиться, когда слушать, говорить, читать. Они так же.

В то время как первые трое сидели тихо, относились к нему уважительно и внимательно слушали, остальные двадцать с небольшим ерзали, хихикали и переговаривались на языке, которого Клод не знал, в то время как он пытался серьезно разговаривать с ними на языке, который им полагалось учить. Но они не учили. В то время как первые трое радовались, когда им читали старые книжки, новые двадцать с небольшим жаловались (по крайней мере, ему так казалось), что уже много раз их перечитывали. Касательно собственно изучения английского, Клод подозревал, что эти дети уже расширили свой словарь настолько, насколько можно было по рассыпавшемуся, как пересохшие листья, экземпляру «Матушки Гусыни». Да и вообще ему казалось, такие слова, как «курган», «сырки», «утлые лодчонки» и «гороховая похлебка», нечасто всплывают в разговоре на современном английском. По крайней мере, в его разговорах не встречались. И в то время как первые трое были маленькими девочками, какой был он сам (по крайней мере, раньше), как минимум половина новых детей были мальчиками. И хотя когда-то Клод был и мальчиком тоже, все равно происходящее напоминало выдумки его отца: словно это было давным-давно, в одном далеком королевстве, понарошку. Маленькие мальчики его пугали, потому что он не знал, как с ними разговаривать. И потому что… а вдруг они присмотрятся к нему и поймут, что он тоже мальчик?

— Ты рассказать нам новую историю, — потребовал один из этих страшных маленьких мальчиков.

— Историю о чем?

— О новом.

— Я не знаю никаких историй о новом, — ответил Клод.

— Расскажи историю о старом, — предложила Зея, которая на тот момент казалась Клоду давней подругой. — Новую историю о старом.

— Я не знаю новых историй о старом.

И вообще, разве рассказывать истории, вместо того чтобы читать их, будет считаться за урок? Разве так изучают английский?

— Расскажи любимую историю, — сказал кто-то, и как раз когда Клод собирался сказать, что не знает никаких историй, до него дошло, что это, конечно же, не так.

— Ну, одну я действительно знаю. Одну длинную, большую, долгую историю о принце по имени Грюмвальд и ночной фее по имени принцесса Стефани.

— О-о-о! — хором протянули дети: по-видимому, этот универсальный звук означал «давай, пожалуйста, продолжай!».

И он принялся рассказывать о приключениях Грюмвальда, с начала, которое сам вычислил лишь путем дедукции, осмоса, постепенно заполняя лакуны в сюжете, как заполняются ямы в песке, когда наступает прилив. Начало истории уходило в прошлое намного дальше его самого. Он знал, что отец придумал Грюмвальда, чтобы мать согласилась с ним встречаться. Этот факт был в такой же мере частью сказки, как и сама сказка. Грюмвальд был на десять лет старше Клода, так что ему пришлось додумывать некоторые части, заполнять пробелы, которые мог, догадываться о том, чего заполнить не мог. Придумывать оказалось утомительно. Все эти годы, когда хотелось, чтобы папа просто читал книжку, как и другие, он даже не представлял, какой тяжелой работой занимался отец.

У детей из клиники были вопросы. Что означает «Грюмвальд»? Какой была его прежняя жизнь, если в этой он родился принцем? Почему он никогда раньше не заглядывал внутрь доспеха? Почему «не хотеть быть» принцем, раз уж «заслужить быть» принцем? Клод даже не представлял, что сказать. Придется спросить об этом отца, а потом вернуться с ответами. Так он и пообещал.

— А теперь вы мне расскажите историю, — сказал он. Это было тяжко. Ему нужна была передышка. Рассказывать историю учителю — хороший способ учиться говорить по-английски, подумалось ему.

— Новую? — спросила Дао.

— Старую, — сказал Клод. — Классическую. Сказку.

Так они начали обмениваться историями. Каждый день Клод рассказывал ученикам какую-нибудь американскую сказку, и каждый день ученики рассказывали ему какую-нибудь тайскую или бирманскую. Он рассказывал им о Красавице и Чудовище, а они о двух птицах, которые в следующей жизни переродились принцессой и крестьянином. Он рассказывал о маленькой Русалочке, а они о кролике с беличьим хвостом, которому откусил хвост крокодил с длинным языком. Он рассказывал о Золушке, и — невероятно! — оказалось, у них тоже была такая сказка, только в их варианте покойная мать послала девочке рыбу, а не крестную-фею, а принц влюбился в нее из-за деревьев, а не из-за хрустальных башмачков.

— Почему он влюбиться ее башмаки? — недоумевали они.

— Он влюбился не в башмачки. Он полюбил весь ее наряд, и поэтому она на самом деле не хотела, чтобы он увидел ее в старой грязной одежде.

— Почему она забыть свой башмак?

— Она не забыла. Он свалился у нее с ноги, а у нее не было времени, чтобы вернуться и подобрать.

— Разве так долго остановиться и подобрать башмак?

Клоду это замечание показалось справедливым. Этот момент в сказке был не более логичным, насколько он мог судить, чем их объяснение насчет говорящей рыбы, которая была съедена, а потом переродилась в баклажан, а потом в дерево-сваху.

Отец всегда звонил ранним утром, но иногда мать все равно успевала уйти на работу в клинику. Дело было не в том, что в Сиэтле была ночь, когда в Таиланде был день: дело в том, что в Сиэтле было еще вчера, когда в Таиланде наступало сегодня. Иногда сотовая связь была, а иногда нет, так что в основном они поддерживали контакт через вай-фай. С братьями Клод мог связаться легко, потому что они-то по ночам не спали, но родителям совпасть во времени было трудно. Однако он радовался, что иногда отец принадлежал ему безраздельно: такое достаточно редко случалось в его жизни, так что неудивительно, что пришлось пересечь полсвета, чтобы это понять.

Пенну было жаль, что по утрам он упускал Рози, но радовала возможность провести некоторое время наедине с младшим ребенком.

— Как ты, малыш?

— Хорошо, пап.

— Правда?

— Правда.

Правдой это было только иногда. Порой Клод задумывался, что они, наверное, не останутся в Таиланде навсегда; и, наверное, родители вряд ли сочтут, что четырех классов образования вполне достаточно; и, наверное, придется вернуться в прежнюю жизнь — если не считать того, что прежней жизни больше не было. У Поппи друзья были, а у Клода никого. У Поппи были таланты, а Клод во всем был неудачником. Поппи была нормальной, а Клод никогда, никогда, никогда не перестанет быть фриком. Он был в состоянии вообразить, как будет жить Поппи в следующем году, перейдя в средние классы, а потом в старшие, и как Поппи и Агги вместе поступят в колледж, и как Поппи когда-нибудь получит работу, и будет мамой, а когда-нибудь и пожилой дамой, как Карми, курящей, плавающей в озерах, пьющей джин с тоником и смешащей внуков. У Поппи было будущее, да не одно, а у Клода не было ничего. Он не мог представить его жизнь даже сейчас, даже когда смотрел на него в крохотной картинке в углу компьютерного экрана.

Но иногда действительно было все в порядке, потому что ничто из этого не было возможно, и это казалось каким-никаким утешением. Клод был невозможен, но невозможна была и Поппи, как и Агги, как и пятый класс, как и Сиэтл, как и прошлый месяц, когда самым большим огорчением были те дурацкие, постыдные фильмы, которые показывали в классе на уроках здоровья. Иногда всем, что есть в мире, оставались джунгли и школа, которую едва ли можно назвать школой, и маленькие дети, чьи родители были убиты насекомыми, и маленькая, ускользающая, отчаянная возможность каким-то образом суметь хоть капельку помочь им, а в этом случае не имеет значения, кто он, даже для него самого.

— Правда, — повторил он. — Я в порядке.

— Я скучаю по тебе, малыш, — сказал Пенн. — Как бы я хотел быть там!

— Ага, — согласился Клод, — потому что… ты даже не поверишь, папа! В Таиланде есть Золушка! Это совершенно та же самая сказка, только совсем другая!

— Еще бы, — с наигранной небрежностью сказал Пенн, но даже на зернистом экране, даже с неустойчивым вай-фаем он увидел, как вдруг загорелся его ребенок. Как загорелась его дочь. Впервые с тех пор, как случилось то, что случилось, забрезжил какой-то свет. И зрелище было истинной благодатью. Зрелище это было как рваная рана. Между ними слишком много километров, чтобы протянуть руку и обнять ладонями это драгоценное пламя, обвить руками своего драгоценного ребенка. Эту драгоценную девочку.

И он удовлетворился небольшой лекцией:

— Так всегда работают волшебные сказки.

— Правда?

— Они обновляются, и пересказываются, и заново сочиняются повсюду и всегда. Устная традиция. Это и делает их бесконечными.

— Я думал, бесконечными их делает волшебство. Я думал, это делает волшебный доспех.

— Да, конечно, и он тоже.

— Я рассказывал им о Грюмвальде…

— Правда?!

— Да, а что?

— О! Поппи… Клод… Золотко… Мне так… — но тут голос Пенна повело, и он так и не договорил то, что пытался.

— Я очень многого не знаю, потому что никогда не слышал начало этой сказки или не помню его.

— Это твоя сказка, золотко. Теперь это только твоя сказка, которую ты передашь дальше. И тебе ее сочинять. Со временем истории меняются, они перерождаются, становятся чем-то новым, но с элементами того, что было изначально, и элементами того, что еще будет.

— О… — Клод внезапно снова скуксился. — Как я.

— Именно! — Пенн заволновался за драгоценное пламя. — Именно как ты! И это замечательно! Почему перемены тебя печалят?

— Потому что они не означают «стать другим», — сказал Клод. — Они означают «стать разрушенным». Почему что-то не может просто оставаться прежним?

— Некоторые вещи действительно остаются прежними. Например, то, что мы любим тебя, что бы ни случилось.

Пенн подумал: насколько легче иногда говорить такие вещи с другой стороны земного шара! И не потому, что тогда ты говоришь через компьютер, а не в глаза. А потому что далекая любовь причиняет боль, но дарует ясность. Стоило отправить ребенка в джунгли за тысячи километров: это странным образом многое разъяснило.

— И некоторые вещи меняются потому, что это хорошо и естественно. Потому что пришла пора. И тебе не захотелось бы их останавливать, — закончил он.

— Захотелось бы! — Клод заплакал было, а потом ему стало стыдно, потому что, раз уж теперь он мальчик, больше не может плакать.

— А некоторые вещи меняются именно потому, что мы пытаемся помешать им это сделать. — Пенн сказал это тише, а потом опустил глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— О, малыш, я думаю, что в случившемся, возможно, была моя вина. — Пенн думал об этом с момента их отъезда. Перебирал эти мысли снова и снова. Возможно, приятнее было бы сделать Марни Элисон козлом отпущения, и, возможно, она больше этого заслуживала, но Пенн понимал, насколько высоки ставки. — Я думаю, может, мы слишком долго дожидались подходящего момента, чтобы рассказать всем, какая ты особенная. Мы пытались держать тебя в секрете, но зачем было держать в секрете нечто столь замечательное и удивительное, как ты?

— Чтобы все в школе не думали о том, что у меня в трусах.

Пенну пришлось признать, что это веская причина. Ему вспомнилось, как он сам однажды сел на невысохшую краску, когда учился в пятом классе, и до конца дня был уверен, что умрет со стыда. А ведь тогда школьники думали лишь о том, что было у него на штанах. И, очень может быть, даже и об этом-то не думали. Но Пенн осознал кое-что новое. Кое-что новое о кое-чем старом. Кое-что важное.

— Какое интересное совпадение, что ты и твои ученики рассказываете сказки! Я последнее время тоже подумываю об этом. Знаешь, что мне нравится в сказках?

— Все?

— Нет. Ну, то есть да! Но одна вещь, которая мне нравятся больше всего, — то, что волшебство делается настолько просто. Оно безболезненно. Оно не делает больно Золушке, когда она превращается в принцессу. Это легко. Это быстро. Взмах палочки, горстка фейской пыльцы, и вот — идеальная принцесса. Трансформация мгновенная и полная, никто не оглядывается назад. Волшебство стирает всю боль прошлого и гарантирует, что отныне и впредь она будет жить долго и счастливо.

— Звучит здорово. — Клод вытер глаза.

— Так и есть. — Пенн старался не дать голосу дрогнуть, когда его собственные глаза налились слезами, потому что это было важно. — Из этого получаются прекрасные сказки. Но это не по-настоящему. Это невозможно. Думаю даже, нежелательно.

— Я этого желаю.

— А я нет. — Пенн покачал головой. — Я не хочу стирать твое прошлое. Ты был идеальным малышом. Ты был самым умным трехлетним мальчиком, какого я когда-либо знал. Я не хочу стирать и твою трансформацию. Ты такая особенная и такая храбрая! Ты смело объявляешь, кто ты есть, а умение быть тем, кем ты хочешь быть, в мире, где это так трудно, вызывает благоговение. Я так горжусь тобой, Поппи! Я не хочу делать вид, что ты обычная. Я хочу подняться в твою башенку и прокричать о том, какая ты необыкновенная, всему городу!

Клод представил, как отец карабкается, подобно Годзилле, на крышу башенки, ревом сообщая небесам о медленной, но вдохновляющей трансформации Поппи. И порадовался, что находится в Таиланде.

На следующий день в школе Клод вернулся к сказке. Но не к той, что была сочинена отцом. Познакомив слушателей с другими персонажами, ему жаль было не использовать их.

— У принцессы Стефани было полным-полно подруг. Они все знали, что она принцесса, но никто не знал, что она была и ночной феей, а Стефани не хотела, чтобы они узнали.

— Почему? — Ученики не могли представить, чтобы такое крутое существо, как ночная фея, не желало, чтобы о нем кто-то знал.

— Ей было стыдно, — объяснил Клод.

— Почему?

— Потому что никто из подруг не был ночной феей. Она была единственной.

— И почему это не заставлять ее чувствовать себя особенной?

— Потому что это было странно, — сказал Клод. — И отвратительно. Подругам стало бы противно, если бы они узнали, что Стефани на самом деле ночная фея, поэтому она скрывала это. Но однажды девочки разговаривали после уроков, и вдруг, ни с того ни с сего, у нее выскочили крылья, прямо у всех на глазах. Принцесса была так расстроена, что с плачем убежала прочь. Однако подруги бросились за ней. Они все поняли.

«Подумаешь, большое дело, Стеф, — утешала Золушка. — Со мной постоянно такое случается. Если я опаздываю, мои туфельки, одежда, машина — ПУФФ! — внезапно становятся словно чужие. Я сама себя не узнаю».

«И я, — говорила Ариэль. — Клянусь, да я вообще была рыбой!»

«Правда?» — Стефани была так благодарна подругам, что снова заплакала.

«Ну, наполовину».

«Ох, это вы меня не видели до того, как меня съел волк, — вздохнула маленькая Красная Шапочка. — Вы бы меня возненавидели. Я была такой слабачкой, что вляпалась в неприятности, просто собирая цветы. Размазня!»

«А что с тобой случилось?» — хлюпнула носом Стефани.

«Да съели меня, вот что случилось! Но я выросла. И поняла, что мне нужно быть умной и сильной, и взяла в свои руки контроль».

«Как?»

«Тренировалась. — Красная Шапочка улыбнулась и поиграла бицепсами — Клод продемонстрировал, как именно. Ученики захихикали. — У меня был персональный тренер. Я дам тебе телефон».

Ученики Клода кивали: пока им все нравилось.

— Так что все подруги принцессы Стефани наконец узнали, кто она на самом деле, и все равно продолжали любить ее — все, кроме одной. Ее соседствующая принцесса-соперница была в гневе.

— Но Стефани не виновата! — хором запротестовали ученики.

— Она была не виновата в том, что превращалась в ночную фею, — признал Клод, — но была виновата в том, что лгала.

— Она должна быть хранить секрет! — не сдавались ученики.

Клод покачал головой:

— Принцесса-соперница рассказывала Стефани обо всем, так что не думала, что между ними есть какие-то секреты.

— У каждой принцессы и у каждого человека быть секрет, — возразила Дао.

— Верно. — Клод порылся в памяти, пытаясь понять, видел ли он когда-нибудь учителя, который плакал перед всем классом. — Но одни секреты — это просто секреты, а другие секреты — это ложь.

— У каждый человек есть внутри другой человек, — не согласилась Мия. — То есть соседствующей принцессе-сопернице не обязан рассказывать. То есть это не считаться, потому что секрет Стефани есть на самом деле человеческий ситуация.

— Принцесса Стефани не смогла убедить ее не злиться, — продолжал Клод. — Она пыталась объяснить, извиниться, но соседка-принцесса не поддавалась. Поэтому Стефани пришлось использовать против нее волшебство.

— Превратить ее в лягушка? — предположил один из мальчиков.

— Превратить ее в большой громадный противный чудовищ, который вонять? — подсказал другой.

— Превратить в ночную фею? — предложила Зея.

— Нет-нет-нет! — хотя Клоду подумалось, что эти идеи не так уж плохи. — Стефани взмахнула волшебной палочкой и превратила разгневанную принцессу-соседку в понимающую принцессу-соседку, в такую, которая не была против, не злилась, по-прежнему любила Стефани и будет любить всегда.

Клод глубоко вздохнул. Этот момент показался удачным, чтобы остановиться, и он остановился. Но учеников такой поворот событий явно не убедил.

— Не волшебство, — пожаловалась Зея. То есть заклинания предназначены для колдовского преображения, а не для изменения чьего-то хода мыслей.

— Недостаточно, — пожаловалась Дао. То есть сволочная принцесса-соседка заслуживает другого, настоящего наказания.

— Нет возможно, — пожаловался мальчик, который предлагал превратить ее в лягушку. То есть пусть превращение человека в амфибию и ненастоящее, но все равно более правдоподобное, чем Агги, переставшая злиться на секрет Поппи.

А Клод приободрился. Он осознал, что все эти годы отец стремился не развлекать детей, а совершенствовать их мир. Если создаешь собственных персонажей, они не разочаровывают тебя так, как настоящие люди. Если рассказываешь собственную историю, сам выбираешь концовку. Просто быть собой — это у него никогда не получалось; но если ты себя придумываешь, то получаешь возможность быть именно тем, кем себя знаешь.

Под штанами

В конце долгих рабочих дней Рози и Кей шли в столовую, в тихий уголок, где стоял пластиковый стол и такие же стулья — садовая мебель, закупленная студентами колледжей в каком-то магазине в другом мире, — ели и разговаривали. Рози снедало желание поймать сотовый сигнал или сесть за компьютер и попробовать связаться с Пенном. Ее всегда снедало желание вернуться к ребенку, которого она притащила с собой в джунгли, к ребенку, который, судя по всему, творил чудеса в школе — чудеса, подробностей которых она жаждала так же, как дождевые капли жаждут добраться до моря. У Кей были дочери, и сыновья, и муж, которые ждали ее дома, не говоря о том, что домашняя еда была наверняка лучше, чем в столовой клиники, которой приходилось каждый день кормить по пять сотен пациентов вместе с их семьями. Но Рози и Кей все равно тихонько сидели вместе каждый вечер, иногда разговаривая, иногда сдувая пряный парок с горячего чая и вообще ничего не говоря.

Рози рассказывала Кей о Сиэтле и своем «горном племени», о частной клинике семейной медицины, потом о Висконсине и неотложке в университетской больнице, о фермерском доме, двигаясь в обратную сторону через все, что было важно. Кей тоже рассказывала Рози свою историю задом наперед. Медик в пограничной клинике, чудесная работа в тяжелых условиях с ненормированным днем; дома два сына и две дочери, слишком маленькие, чтобы уезжать от них так надолго; бирманец-муж, солдат, который потерял на войне слишком многое, чтобы исцелиться; трехнедельный переход через джунгли в клинику, о которой шептались, что там, возможно, сумеют помочь, и которая в итоге действительно помогла — не исцелить мужа, но дать работу и самостоятельность жене, и это было кое-что; и дальше, дальше назад — через месяцы войны в Бирме, которые предшествовали его ранениям и их бегству; еще дальше назад — к ее детству в Северном Таиланде, до того, как она по неясным причинам перешла границу вместе с дядей, к детству, по описанию показавшемуся Рози бедным и обделенным; но Кей описывала его полным красок, и обещаний, и возможностей.

Поначалу, пока они узнавали друг друга, это были сплошь поверхностные детали — грубые наброски, а не точные портреты, автобиографии вместо мемуаров. Они еще не провели вместе столько времени, чтобы стать близкими подругами (хотя потом, после отъезда Рози из Таиланда, поддерживали контакт до конца жизни), но обе были матерями, поэтому между ними мгновенно возникла связь, знакомая Рози по многим годам собственного материнства. Можно было сесть рядышком с другой мамой — пусть даже на другом конце света, — чья жизнь разительно отличалась от ее собственной, и легко завязать разговор. Найти общий дух, человека, который понимал, зачем ей понадобилось тащить десятилетнего ребенка в малярийные джунгли, вместо того чтобы оставить его дома; человека, который понимал, какие невыразимые невзгоды иногда выпадают на долю детей и на какие меры может пойти мать, чтобы отразить их; человека, который видел ужасы, угрозы, разделение, резню. А еще на собственном опыте знал, как трудно выстроить расписание, и как детям наплевать на твою работу, и как сильно они хотят просто прикасаться к тебе, и как выглядят по утрам спросонья, и как учились говорить, и ходить, и читать, и как быстро вырастали из своих одежек; и каково это, жить в мире каждое мгновение каждого дня — даже тогда, когда из чьего-то чужого ребенка в ведро вываливаются тысячи крохотных личинок; даже тогда, когда чей-то чужой ребенок трясется от лихорадки, причину которой ты не можешь определить; даже тогда, когда у чьей-то чужой дочери собственный ребенок уперся в тазовую кость, истощая силы матери в попытках родиться.

Так что вопрос Рози, хотя казался и бестактным, и внезапным, не был из ряда вон выходящим и даже не уводил разговор в сторону.

— Могу я спросить о твоих детях? — Она втянула в рот непритязательную лапшу из простого бульона, который из-за бог знает какого короткого замыкания в мозгах напомнил вкусом суп с клецками из мацы, который варила мать.

Усталое лицо Кей посветлело.

— Как? — спросила Рози.

— Как? — ухмыльнулась Кей. — Ты иметь в виду, как я их получить?

Рози вспыхнула и кивнула, сосредоточив взгляд на лапше, заново переосмысливая те осадочные слои, которые она обнаружила в Кей много дней назад.

— Потому что ты заметить… я как Клод.

Очки Рози затуманились от пара, поднимавшегося над супом, поэтому, резко вскинув голову она не смогла сразу четко увидеть лицо Кей.

— Нет… В смысле — да. В смысле я заметила, что ты… как Клод. Но я не заметила, что ты заметила, что Клод… как Клод. Как ты поняла?!

— Не знать, как я поняла, — хитро улыбнулась Кей. — Кажется, он не комфортно в свое тело. Он кажется больше, чем кажется.

— Так и есть, — кивнула Рози. — Так и есть.

— Как звать дома?

— Поппи.

— Поппи, — повторила Кей. — Красивый имя.

— А твои? — напомнила Рози.

— Мы их усыновить. Мы не собираться. Чучаи и я жениться, но не официально, понимаешь? Мы думать, что быть бездетные, и ничего страшного. Идти битва. Идти война, которой мы не хотеть и от которой нигде не деться. Мы очень бедные, страна разрушенная. Так что мы не против быть только двое. А потом в первый месяц здесь мужчина привозить жена в родах три сутки, потерять очень много крови. Мама умереть. Отец уехать. Малыш жить и приехать домой со мной и Чучаи. Каждый наш ребенок был ребенок здесь, который нужен дом. Но мы не можем дом все дети здесь, которые нужен.

Рози отложила ложку, чтобы отдышаться, чтобы просчитать всю невероятность рассказа, не говоря о том, чтобы сидеть за столом с его героиней.

— Ты чудо!

— Я?

— Ты.

— Почему ты говорить?

— Ты ушла из дома, от своей семьи. Ты работаешь здесь, в этих условиях, год за годом, без сколько-нибудь существенного образования, оборудования и расходных материалов. Ты взяла к себе детей, которым была нужна семья, и сделала их своими. И все это — страдая от клейма… — Она запнулась.

— Катои, — подсказала нужное слово Кей. Рози послышалось в этом слове что-то кошачье. — Одна из вещей, которые обозначать мое имя, Кей. Переводить как ледибой, женщина-мужчина. Как вы говорить?

— Трансгендер, — голос Рози звучал сокрушенно, она даже сама это услышала и задумалась: почему?

— Но на самом деле не страдать клеймо, — добавила Кей.

— Ой, нет, я не имела в виду… — начала было Рози, но Кей тут же продолжила:

— Не так для Поппиклод, я думать. В Таиланд много катои. Нет большой значение. Мы все буддист. Есть карма. Есть жизнь. Есть просто еще один способ быть.

— Правда?

Это было самое потрясающее из всего, с чем сталкивалась Рози до сих пор в своем путешествии, даже если считать ту женщину, которая приехала в клинику в уже начавшихся родах и буквально скатилась наземь со слона.

— Буддистский путь, — пожала плечами Кей. — Прошлая жизнь одно, эта жизнь другое, следующая третье. Что ни случиться в прошлая жизнь, что сделать меня такой, это не моя вина. Все это знать. Я, моя душа, будем много тел, пока не закончить, некоторые мужские, некоторые женские, некоторые оба. Так что нормально. Никто нет дела до того, что у меня под штанами.

— А что… — Рози-клиницист боролась с Рози-благовоспитанной и победила, потому что слишком многое перевернулось с ног на голову. — А что у тебя под штанами, если ты не против моего вопроса?

— Как у Жаль-Ральф, у меня есть все оригинальные части, — улыбнулась Кей. На Рози произвело впечатление ее владение языком, допускавшее игру словами. — Многие клиники в Бангкок делать операцию, но в основном для иностранцев. Многие катои здесь оставлять. Какие части — не важно. Важно — это душа, как двигаться, как одеваться, как любить, как быть. Совсем как Поппи, я женская душа, так что для меня, или Чучаи, или сыновей, или дочерей, или для кого угодно не важно, что под штанами.

Логично?

Рози, лишившись дара речи, только кивнула. Говорить об этих вещах было трудно даже на родном языке, не то что на чужом.

— Так что ты просто…

Просто — что? Она и сама не совсем понимала, о чем спрашивает.

Но Кей кивнула.

— Я расти на север от Чианг Май. Даже не маленький городок. Деревня. Ферма. Но мой кузен катои, так что я знать, что это нормально. Потом в школе другие ученики катои. Показать мне как. Волосы. Одежда. Гормоны легко достать, если хотеть, но многие не хотеть. Просто меня достаточно. Для Поппи не так, я думать?

— Не так. — Рози покачала головой и жестко сказала себе, что было бы недопустимо разреветься перед этой женщиной, вместе с которой она всю вторую половину дня удаляла дробь из бока шестилетнего ребенка. — Совсем не так. Всем есть дело до того, что под штанами у Клода. Под штанами у Поппи. И многие из тех, кому есть дело, против. Вначале все знали, и это было небезопасно. Потом никто не знал, а потом они узнали, и это было еще хуже.

— Зачем хранить секрет?

— Потому что я ничему не научилась. Я же видела! Я видела, какие ужасы бывают от того, что это держат в секрете. Я видела, какие бури разражаются, когда этот секрет раскрывается. Но каким-то образом почему-то совершила ту же ошибку!

— Ошибка хорошо, потому что ты учиться, исправлять.

— Я не знаю, как, — призналась Рози.

— Срединный путь.

— У меня на родине никакого срединного пути нет. Ты мужчина — или ты женщина. Посередине ничего нет. Ты либо подчиняешься, либо скрываешься. Ты либо подчиняешься, либо не прав. Если одеваешься как женщина, ты должен быть женщиной, а если любая твоя часть не является женской, это ненормально.

— Не только срединный путь между мужской и женский. Срединный способ быть. Срединный способ жить с тем, что тяжело, и с теми, кто тебя не принимать.

— Как это сделать?

— Ты все время помнить: все есть перемена.

— Все — что?

— Вся жизнь. Ты никогда не заканчивать, никогда не завершать. Никогда не уже стать, всегда только становиться. Понимать? Жизнь есть перемена, так что всегда нормально, что ты еще не там. Есть так для тебя, и Поппи, и всех. Те люди, которые не понимать, меняться. Те люди, которые бояться, меняться. Нет никакого до и никакого после, потому что перемена есть то, что есть жизнь. Ты жить в перемена, в между.

— А это как сделать?

— Жить жизни — одна, другая, третья — и учиться. Продолжать пытаться. Находить срединный путь быть. Эта жизнь. Следующая жизнь. Находить свой путь.

Рози не была уверена, что сможет ждать так долго.

Кей улыбнулась:

— Знать историю Будды?

Рози покачала головой:

— Совсем как ты и Клод. Поппи. Совсем как все. История перемен, от незнание к знание, от невежество к просветление. Но просветление долго, брать много времени, трудное время. Если не долго, не приходить к просветлению. У Будды быть много жизней перед последней. В последней жизни Будда быть принцем. Понимать?

Рози понимала. Рози все понимала в историях о принцах.

— Очень безопасная жизнь во дворце, поэтому не знать о нищете, болезни, старости, смерти. Потом он выйти в мир и учиться. Потом он помогать. Это важная часть. Когда он учиться, он слушать и рассказывать, он помогать. Он оставить семья, оставить дворец, оставить быть принцем. — Рози согласно кивала. Эта часть истории звучала знакомо. — Он узнавать о мире и людях. Он медитировать, чтобы научиться быть. Он отказаться от вся еда и вода и дом, но тогда его тело слишком громкий, чтобы достичь покой, поэтому он снова учиться: слишком мало так же плохо, как слишком много. Он учить, рассказывать свою историю, помогать людям видеть истину. Он говорить: будь добрый и прощай, честный и делись. Он говорить: все меняться, так что нормально. Он говорить: срединный путь. Он просвещать. Вот такая история. Учиться ошибки, и исправлять, и рассказывать. От незнания к знанию. Даже Будда. Понимать?

— Но у меня-то как раз незнание, — сказала Рози.

— Это пока, — ответила Кей.

Цвет понедельника

Будда был везде. Его вездесущесть пугала, потому что на него не полагалось указывать пальцем, но невозможно было предугадать, где он окажется: одна статуя была в столовой, две в школе, три в центре приема больных, одна в зоне ожидания. В пансионе, где они жили, Клод пока насчитал пять. По пути в клинику они проезжали мимо семи. Будда мог прятаться за поворотом, или на вершине холма, или среди деревьев. Маленькие ученики пытались объяснить своему юному учителю все о Будде, который был Господом, но не Богом, принцем, учителем, напоминанием и путем, но Клоду в нем нравилось то, что он выглядел как девушка.

Он не сознавал этого до поездки в Чианг Май, куда они отправились закупать необходимые припасы для клиники, а потом задержались еще на пару дней, ибо мать решила, что они заслужили выходные. Кей рассказала, что Чианг Май — второй по величине город Таиланда, и Клод заранее напрягся, готовясь ко второму Бангкоку, но Чианг Май был совершенно не похож на Бангкок. Там были сады, парки и горы. Тихий ресторанчик на дереве и отель с гигантскими пухлыми постелями, которых так не хватало в пансионате, и рынок, где можно было купить все необходимое, и на тебя при этом не смотрели трагическими взглядами живые животные из корзин и клеток. Повсюду были цветочные и фруктовые лавки, велосипедные дорожки. Фиш-спа, где надо было сидеть на скамьях над аквариумом, и сотни рыбок гарра руфа подплывали и общипывали твои голени и стопы.

Но главное — в Чианг Мае повсюду были ваты, это слово означало храмы. В городе было больше трехсот ватов, и Клод был практически уверен, что они видели все до единого. Ваты были где угодно: высились рядом с рестораном, банком или продуктовым магазином, оказывались прямо там, где был ты сам, и везде, куда бы ты ни шел, служа, как объяснил их гид Нок, напоминанием. И напоминать храмы желали о Будде. Может, он и не был Богом, но тогда зачем так много статуй? В каждом храме были легионы Будд. Истории Будды. Статуи Будды с пламенем, вырывавшимся из голов к небу. Будды идущие, Будды медитирующие, Будды, восседающие на змее или разговаривающие с животными. Будды, которые, казалось, дремали. Будды с опущенными глазами (потому что важно понять себя прежде остальных, объяснил Нок) и с длинными вытянутыми ушами (чтобы слушать, наблюдать, а также потому что длинные уши означают долгую жизнь; Клод потрогал пальцами собственные, но не мог сделать вывод об их сравнительной длине).

Но первым, что привлекло Клода в Будде, были не глаза и не уши, а пальцы. А если точнее, ногти. Они были длинными и изящными. Они были элегантно подпилены. Часто — окрашены золотом. Его руки спокойно лежали на коленях, легкие, аккуратные, и были слегка развернуты к зрителю, словно он спрашивал — и с искренним интересом, — как у тебя дела, словно готовился предложить закуски или чашку чаю. Эти Будды носили украшения и умащали волосы. У них были полные губы, и заговорщицкие улыбки, и стеснительные глаза, высокие скулы и тонкие носы, брови, что разлетались, как ласточки. У некоторых были небольшие мягкие животики. У некоторых между ногами расположились две загогулины, образовывавшие треугольник, и, может быть, это был узорчатый низ одеяния, а может, и что-то получше. Иногда Будды лежали на боку, подперев голову рукой, и если бы они могли говорить, наверняка сказали бы: «Ну же! Расскажи мне все!» — как говорили подружки Поппи во время ночевок. На одном было золотое платье длиной в пол, расшитое бусинами, сверкающее бриллиантовое переплетение которых обнимало мягкие изгибы тела Будды, и подведенные черным глаза скромно смотрели вниз на это платье и словно говорили: «Хо, а я неплохо выгляжу!» У этого Будды были длинные, округлые ноги, покатые плечи, широкие бедра и тонкая талия. У него были изящные стопы, ладони покоились на боках, как терпеливые птицы. Иногда в верхней части тела он был плоским, как камень, из которого его вытесали. Иногда казалось, что одеяния, платья или кушаки скрывали под собой нечто большее, потому что вне зависимости от материала, позы, выражения или наряда Будда был похож на девушку.

Клод не знал, не будет ли его вопрос невежливым — пусть Будда и не был Богом, но во всех историях он определенно был «он», — и все равно спросил. Для него это было нехарактерно, но он должен был знать.

— Почему Будда похож на девушку?

И Нок сказал:

— Будда мирный, благородный, неагрессивный. Поэтому похож на женщину.

Он сказал:

— Будда быть много жизней и тел до просветления.

Он сказал:

— Тебе ничто не принадлежать. Даже твое тело.

Ничто из этого не было ответом на вопрос. Однако ясно, что Будда родился мужчиной, потом однажды состриг все волосы и стал просветленным, а потом в результате этого стал похож на девушку. И, словно этого было мало, Будда, похоже, тоже считал, что даже такие неизменные вещи, как тела, лишь временны, и важно быть добрым и честным, а прощение решает все проблемы. Вот так они, Клод и Поппи, кем бы ни были помимо этого, стали буддистами на всю жизнь.

На их последний день в Чианг Мае пришелся день рождения короля, и весь город, вся страна праздновали. Люди раздавали бесплатно еду на рынках, совали Клоду в руки то апельсины, то рыбные фрикадельки на палочках, то миску сладкого, нежного тыквенного супа. И куда бы он ни посмотрел, все были одеты в желтое: желтые рубашки и платья, желтые головные уборы и шали, желтая обувь и желтые шарфы.

— Почему все одеты в желтое?! — Клоду пришлось кричать, чтобы Нок услышал его сквозь громкие песнопения.

Тот улыбнулся особенной улыбкой, которая означала, что он, должно быть, неверно что-то понял из-за плохого знания английского, потому что никак нельзя быть таким невежественным, как Клод.

— Это цвет понедельника!

— Что?!

— Желтый!

— Что такое желтый?!

— Цвет понедельника!

— У понедельника есть свой цвет?!

— У каждого дня быть цвет.

— Правда?

— Конечно.

— Но сегодня среда.

— Сегодня среда, но король родиться в понедельник, поэтому его цвет желтый. В какой день родиться ты?

— Седьмого июня.

— Какой день недели?

— Ой, — сказал Клод. — Даже не знаю.

Эта новость была встречена с недоверием.

— Тогда как ты знать свой цвет?

Клод не знал свой цвет.

— В какой день он родиться? — спросил Нок у Рози.

— Седьмого июня.

— Какой день недели? — терпеливо повторил Нок.

— Понятия не имею.

— Узнать, — посоветовал Нок. — Это важно. Твой день говорить, какой твой цвет, а также какое твое положение Будды.

— Положение Будды? — вместе переспросили Клод и его мать.

— У короля положение Будды — понедельник — Рассеивающий Страх. Стоять с одна рука вверх или две руки вверх.

Клод для себя называл эту позу Буддой-Поговори-С-Моей-Рукой[25]. Казалось, этот Будда сейчас трижды щелкнет пальцами и добавит: «Что бы это ни было, девочка, я не желаю об этом слышать!» Но, очевидно (и, подумалось Клоду, неудивительно), смысл жеста был более любящим и великодушным. Он рассеивал страх. Иногда эта поза должна была символизировать сдерживание бурь и разгневанного моря. Иногда призывала к миру, к прекращению борьбы и страха, напоминая людям, чтобы они выбирали покой, выбирали любовь. Позволяли быть.

Тем вечером после ужина они пошли в фиш-спа. Вооружившись телефоном, Клод выяснил, что, как и король Таиланда, родился в понедельник.

— Что ж, логично. — Его мать пошевелила пальцами ног, разгоняя рыбок.

— Что именно?

— Что твой цвет — желтый.

— Почему?

— В желтый цвет красят детскую, когда не знают, будет ребенок мальчиком или девочкой. — Клод не отрывал взгляда от рыбок, так что Рози не могла понять, легче ему от этого или больнее, но все равно продолжила. Вряд ли она сумела бы найти лучшее начало для этого разговора. — Ты прожил в желтой детской дольше всех остальных.

— В желтой детской?

— В детской в Мэдисоне. Ты был такой маленький, что, наверное, не помнишь. Мы так и оставили ту комнату желтой, на тот случай, если ты будешь девочкой.

— Когда? — поинтересовался Клод, но мать, похоже, не расслышала.

— Мне тоже нравится идея рассеивания страха.

Рози шуганула рыбок и попыталась выдать последнюю фразу за рассеянные мысли вслух. Из всех чудес и суеты этого дня, золотых ватов и дымящихся Будд, радостных гуляк, хищных рыбок, которых она кормила собственной плотью, именно это отпечаталось в ней стоп-кадром, неподвижным, гладким и прозрачным, как стекло. Рассеять страх. Приручить то, что страшит, не пряча его, не блокируя и не хороня, не держа в тайне, а напоминая себе и всем остальным — выбирать любовь, открытость, думать и быть спокойным. Напоминать, что путей не два, а больше, что возможности шире, чем скрываться или быть разоблаченным, зайти в тупик или оказаться с разбитым сердцем, быть мужчиной или женщиной, правым или виноватым. Срединные пути. Пути за пределами.

Как она наконец-то поняла, их выбор был продиктован страхом. Торопливое лихорадочное стремление Пенна к волшебной трансформации было страхом, но страхом были и старания Рози настоять на том, чтобы они «ждали и смотрели» и заставляли выбирать своего ребенка. Им нужно было, чтобы страх оказался рассеян — ей, и Пенну, и Клоду, и Поппи, потому что они больше не могли жить в страхе. Но всем остальным тоже было нужно, чтобы их страх рассеяли, потому что с него-то и начинались все беды. Вредные пятиклашки, агрессивные студенты колледжа, невежественные сверстники, люди, которые одаривали их бестактными взглядами в продуктовом магазине, непонимающие школьные администраторы, пропагандисты «врагов живых изгородей», она же гегемония, весь огромный мир пока-еще-не-просветленных людей был испуган, ни больше ни меньше. Им нужно, чтобы их страх рассеяли, моря успокоили, штормы уняли. И человеком, который должен рассеять этот страх, была Рози. Она больше не могла трусить, не могла ждать, она должна была прыгнуть. В конце концов, не так-то и страшны десятилетние дети, а уж этот, сидящий перед ней, становился все понятнее и яснее. Не дело это — заставлять заблудившихся детей искать выход из леса самостоятельно. Этот ребенок, этот нежный ребенок был еще мал и не так давно пришел в этот мир. Его путь был труден, и ему требовалась помощь. Пенн не мог выбрать для него маршрут и замостить дорогу. Но и Рози не могла расслабиться и ждать, что будет дальше. Существовали другие пути. Их нелегко было разглядеть, и применить нелегко, но «легкость» была вычеркнута из их списка пожеланий давным-давно.

— Это срединный путь, любовь моя, — сказала она.

— У меня нет срединного пути. — Клод выписывал ногами восьмерки в теплой воде и старался подладиться под уверенный тон матери.

— Как так?

— Потому что никакого срединного пути нет! — эти слова вырвались как нечто среднее между стоном и скулежем. — Есть только два варианта выбора, и они даже не варианты выбора — по крайней мере, выбирать их не дают. Если говорить только часть правды, это ложь! Если только одна дурацкая часть тебя — мужская, ты никак не можешь быть девочкой!

— Все это кажется правдой. Кажется. — Мать наклонилась и зачерпнула воду рукой. — Но не является. Я думаю, срединный путь труден по той же причине, по какой срединный путь верен.

— Почему же?

— Потому что он невидим.

— Как в сказке?

— Нет, — сказала мать рыбкам, потом перевела взгляд на него. — На самом деле — да, вроде как в сказке. У дороги есть перепутье. Кажется, что вариантов только два. Кажется, что твоя задача — вычислить, каким путем идти, левым или правым, вперед или назад, вглубь или в безопасность. Но на самом деле любой из этих вариантов легок по сравнению с настоящей трудностью. А она заключается в том, что ты должен прокладывать свой путь прямо вперед сквозь деревья, между которыми нет тропинки.

— Как-то это немирно звучит! Почему? — фыркнул Клод, начинающий буддист.

Рози не знала.

— Может, потому что это происходит не сразу? Может, это требует времени. Может, «мирно» и «легко» в итоге оказываются противоположностями. — Она думала о целой жизни, которая требуется, чтобы вырасти и стать целым человеком. Думала о том дне, когда они с Пенном — тогда еще семья из двух человек — красили детскую в желтый цвет, цвет на любой случай, цвет рассеивания страха, цвет не-знания. Цвет понедельника. — Можно, я раскрою тебе секрет?

Клод оторвал взгляд от рыбок.

— Я скучаю по Поппи, — улыбнулась Рози.

Он сперва ничего не сказал. Потом спросил:

— Но разве ты не скучала по Клоду, когда у тебя была Поппи?

— Это не совсем то, что я имею в виду, — осторожно проговорила Рози. — Ты знаешь, я называю тебя здесь Клодом, потому что ты меня попросил. Но для меня на самом деле не имеет значения, как тебя зовут, или как выглядят твои волосы, или кто ты — дочь или сын. Потому что, что бы ни случилось, я вижу — всегда — только тебя. Ты для меня всегда тот же ребенок, мой бриллиантовый прекрасный сияющий ребенок, мой малыш. Ты стал Поппи, но никогда не переставал быть Клодом. Ты снова стал Клодом, но никогда не переставал быть Поппи. Мальчик или девочка, Поппи или Клод — они кажутся такими разными! Тебе, миру. Не мне. Когда-то я даже не могла их различить.

— Когда-то?

— Теперь я вижу, какие они разные, Поппи и Клод, но не так, как ты думаешь. Я скучаю по Поппи не потому, что скучаю по своей счастливой, сильной, смеющейся маленькой девочке, а потому что скучаю по своему счастливому, сильному, смеющемуся ребенку. Клод — потерянный, печальный ребенок, у которого все разладилось. Вот что я поняла с тех пор, как мы здесь. Не то, что Поппи — это девочка, а Клод — мальчик. В них обоих есть и мальчик, и девочка. У них обоих есть то, что они выставляют напоказ, и то, что прячут. Просто Поппи — счастливый ребенок, а Клод — печальный. Поппи — та, кто вписывается в компанию и чувствует себя комфортно, а Клод — тот самый круглый колышек в квадратном отверстии. Из-за этого между ними так легко сделать выбор.

— Но ты сказала, что это трудно и что нужно все равно продираться сквозь деревья! Ты сказала — невидимый срединный путь.

— Потому что Поппи — тот счастливый ребенок, но одновременно Поппи — это и путь сквозь деревья. Ты должен быть — можешь быть — Поппи, даже если это трудно. Дома было неправильным не то, что ты был Поппи. Неправильно было пытаться сделать так, чтобы быть Поппи было легко. Быть Поппи нелегко. И мы должны помочь тебе быть Поппи даже несмотря на то, что это трудно.

— Я никогда не говорил, что быть Поппи слишком трудно. — Клод скрестил руки на груди, то ли бросая вызов, то ли обнимая себя. — Этого я не боюсь.

— Может, трудно не столько быть Поппи, — признала Рози, — сколько оставаться Поппи. Оставаться Поппи какое-то время будет сложнее. Тебе предстоит принимать трудные решения, но мы поможем. Тебе предстоит провести трудную переоценку, но это будет не так плохо, как ты думаешь. Быть Поппи никогда не будет легче легкого, но я думаю, это легче, чем быть Клодом. И к счастью, Поппи сильна, как океан.

Клод-Поппи — стряхнул гарра руфа с мокрых ног и пошел искать туалет. Прямо там, в коридоре, прямо там, где обычно и ожидаешь увидеть уборные, их оказалось три. На одной табличке был голубой человечек в брюках. На другом был красный человечек с завитыми волосами и в юбке. А на третьем было по половинке от каждого: человечек, чья левая, голубая нога была в брючине, а правая, красная, выглядывала из-под юбки. Клод-Поппи — долго стояли и смотрели на него, убеждаясь, что это не уловка, убеждаясь, что они всё правильно поняли. Эта табличка казалась невероятной, но она была. Впервые за всю их жизнь перед ними оказалась подходящая дверь.

Внутри был туалет. Раковины, унитазы, даже туалетная бумага. Все обычно. Ничего особенного. Чудо.

Концовка

Первый день в клинике после возвращения из Чианг Мая выдался для Рози долгим. Она и Поппи — они предприняли попытку вернуть это имя, заявление о надежде, декларацию намерений — приехали накануне поздним вечером, а на следующий день Рози освободилась еще позже обычного. Женщина, беременная близнецами, первого родила быстро, а второго рожала долго и трудно. Только после часу ночи Рози села на велосипед и проверила телефон. Пятнадцать пропущенных звонков от Пенна. Пятнадцать! И семь СМС, по два слова каждое, все одинаковые: позвони домой. Она сделала это сразу же. Звонок не прошел. Она подняла руку и стала тыкать телефоном во все стороны. Нет сотовой связи. Хотя Рози сомневалась, что ярко-голубой пластиковый стол, который использовался в клинике в приемном отделении, ее выдержит, она все же попыталась на него влезть. Столик скрипел, шатался, держался, но квадратиков на телефоне не прибавилось. И вообще, правда ли, что можно поймать связь, если подняться повыше, или это какая-то отчаянная урбанистическая легенда? Она успела забраться на первую ветку дерева (акации, кажется?) рядом с центром амбулаторной помощи, прежде чем страх перед возможными его обитателями и понимание, насколько безумными кажутся со стороны ее действия, перевесили сомнительную возможность улучшения сигнала таким высотно-древесным способом.

Она подумала: в пансионе наверняка есть вай-фай.

Она подумала: он наверняка позвонит Клоду — Поппи — и та узнает, что происходит.

Но когда через семь минут Рози, едва дыша, с коленями, ободранными в результате неудачного спуска с дерева, с гудящими мышцами ног, оттого что давила на педали вдвое сильнее, чем обычно, подъехала к пансиону, вай-фая не было, а Поппи крепко спала.

Поначалу Рози испытала облегчение. Если бы новости были плохими, Поппи дождалась бы ее, чтобы рассказать. Если бы все было плохо, Поппи не смогла бы уснуть. А потом облегчение исчезло, как не бывало, потому что, если все было не просто плохо, а очень плохо, Пенн не стал бы звонить ребенку. Он дождался бы разговора с Рози.

Это была долгая ночь.

Первая мысль Рози после того, как она промыла и обработала колени, пару сотен раз проверила вай-фай и наконец, сдавшись, забралась в постель, была о Кармело, которая после шестидесяти с гаком лет, в течение которых смолила по пачке в день, вероятно, все же доигралась. Но Рози просто пока не была к этому готова. Пожалуйста, взмолилась она Будде, темноте, джунглям, любым силам мира сего, я не готова. Я не могу потерять мать. Она — единственная из кровной семьи, кто у меня остался.

А потом подумала о той семье, которую оставила сама. У нее не было причин полагать, что с сыновьями точно все в порядке. Юность защищает не от всего, даже в Соединенных Штатах Америки. Угрожающий кашель, который начинался так быстро и звучал так зловеще, что мог предвещать лишь нечто роковое. Смертельный бугорок, открывавший под собой нечто ужасное. Катастрофическая аллергия, которой никто не предвидел, возмездие за все сэндвичи с арахисовым маслом, которые она давала детям в школу в Висконсине. Или несчастный случай — автомобильный, велосипедный, на скейтборде, на лестнице, от чужого кулака — вариациям не было числа, и ни одна из них не была исключительно плодом воображения. Или они могли вляпаться во что-то, во что не следовало. Она виновата, что уехала за полмира от них. Наркотики, алкоголь, оружие, азартные игры. Они были подростками, а следовательно, безголовыми дураками. Она знала это всей душой.

Или еще один мужчина в ее жизни. Она не сможет жить без Пенна. Да, вот так вот просто и ужасно.

Рози провела бессонную ночь со своей умершей матерью, своими больными / истекающими кровью / слабоумно-отважными / аллергичными сыновьями, с любовью всей своей жизни, отданной на откуп злокачественным монстрам. Она думала, не могла не думать о Джейн Доу, которая была еще совсем ребенком, когда умерла у нее на руках, окровавленная, избитая и сломленная, застреленная, опозоренная и безвременно погибшая. Невозможно не быть тем, кто ты есть, верно? Невозможно не быть тем, кто ты есть, и иногда это тебя убивает. Она думала, не могла не думать о Нике Калькутти и о том неопровержимом факте, что, как бы быстро, далеко и стремительно ты ни бежал, невозможно уклоняться от насилия вечно. Иногда удается, а иногда — нет. Она пыталась думать о Нике как о доказательстве того, что часто — обычно — ты проходишь через испытания и одерживаешь победу, но это был случай «опасного сближения», и всей своей бессонной, оцепенелой душой она это знала. Рози пыталась думать о Джейн Доу как об остаточном явлении давно миновавших времени, места и страха, но на деле Джейн была примером пресловутого «кабы не милость Божия», и это она тоже знала. Когда наконец встало солнце, Рози покинула спящую Поппи в блаженном неведении и заставила Кей отвезти ее в город к работающему телефону. Она уже едва дышала — могла делать вдохи объемом не больше наперстка, поверхностные, как пыль, призрачные, как шепот.

В Сиэтле перевалило за полдень. Пенн, который пытался выжать из себя еще пару параграфов, пока дети не вернулись из школы, ответил на звонок чуть более томно и рассеянно, чем, по мнению Рози, требовала ситуация.

— Пенн! — надорванно, разбито, отчаянно.

— Рози! — с радостью оттого, что слышит ее голос.

— Что случилось?!

— Случилось?

— Все в порядке?

— Все прекрасно. Лучше, чем прекрасно! У меня есть новости.

— Иисусе, Пенн! Ты напугал меня до усрачки!

— Как?

— Ты звонил пятнадцать раз! Прислал семь сообщений! Семь СМС и никакой информации. Я думала, с тобой что-то случилось. Я думала, что-то случилось с мамой или мальчиками. Я думала об ужасных, чудовищных вещах!

— Я послал только одно СМС.

— Я получила семь.

— Иногда, когда связь прерывается, сообщения пересылают снова и снова, пока…

— Я дышать не могу!

— Делай глубокие вдохи.

— Как я могу делать глубокие вдохи, если я не могу дышать?!

— Вызови врача.

— Я сама врач.

— Вызови другого врача.

— Я не в клинике. Мне пришлось приехать в город. Сейчас шесть утра. Я в платном таксофоне у магазина. Возможно, там есть кто-то с опытом торговли жевательной резинкой, но это максимум того, что я смогу найти.

— Рози! У меня есть новости.

Она помолчала, делая глубокие вдохи, как и было сказано, чтобы прочувствовать этот момент до того, как узнает, о чем речь. Ведь что бы это ни было, все хорошо. С матерью, с сыновьями, с Пенном, Клод — Поппи — спит в пансионе, у нее тоже все хорошо, так что ничего такого страшного случиться не может. Поппи потребуются восстановление, починка и вычисления. Жизнь всегда требует починки и вычислений. Но это было тем, что Рози могла делать — тогда как запретить рак, наложить вето на автомобильные аварии, убедить мальчиков-подростков в том, что они не бессмертны, или вернуться назад во времени, чтобы предотвратить глупости и гадости, не могла. Они должны были увидеть невидимые тропинки и проложить себе путь сквозь джунгли. Должны находить, потребовать, создавать другие туалеты, другие коробки, срединные пути, срединные способы быть. Это нелегко. Но «легко» и «мирно» оказались противоположностями. И выбор между ними был простым.

— Я продал книгу. — Пенну показалось, что слова вылетели из его рта, точно пузырь в комиксе.

И как раз в тот момент, когда Рози наконец восстановила дыхание, его снова перехватило.

— О! Пенн! Любовь моя!

— Ты можешь в это поверить?

— Нет! В смысле да! В смысле — как?!

— Ты еще сомневаешься — как?! — Она буквально видела его. Пенна в джинсах, футболке, босоногого, с блокнотом в одной руке, с карандашом в другой, от радости парящего в космосе, где-то выше луны. Ей было так жаль — больше, чем Жаль-Ральфа, — что она не там, так хотелось видеть ее, разделить ее, эту радость. — Я гениальный писатель, вот как! Я рок-звезда в прозе. Я — романист, которого скоро опубликуют.

— Мне следовало почаще уезжать, — хихикнула она. — Такие достижения! Я и не представляла, что ЧР так близок к завершению.

— Не ЧР. Сказка! «Приключения Грюмвальда и принцессы Стефани». Следующей осенью, Рози. Спрашивайте в ближайшем книжном магазине!

— «Приключения Грюмвальда и принцессы Стефани»? Это детская книжка?

— Нет. В смысле да. В смысле типа того. Для нее планируется кросс-маркетинг. Издатели думают, что родители будут читать ее детям. Они думают, что родители сами будут читать. Им нравятся нюансы и метафоры. Они думают, что книга применима к каждому и затрагивает каждого.

— Но у нее нет концовки.

— Теперь есть.

— Есть?.. — Рози с удивлением поняла, что мгновенно расстроилась. Она присутствовала при зачатии Грюмвальда. Следовала за ним через годы приключений и неудач, испытаний и триумфов, во дворцах и на морском берегу, дома и Там. Видела его в трансформациях, больших и малых. Видела все его «я» и любила его больше всех. — Я пропустила концовку?

— Как могла ты пропустить концовку? — изумился Пенн. — Грюм никак не смог бы закончиться без тебя. У него есть одна из концовок, не конец, а точка остановки, не более чем пауза на самом-то деле. Ты знаешь, какая часть истории о Грюмвальде вошла в книжку? Один процент! Один процент одного процента! Бóльшая часть Грюмвальда — только твоя. Только крохотная, крохотулечная — для всех остальных. Грюмвальд и Стефани получили концовку на данный момент, концовку для остальных. Вот и всё.

— И что там?

— Что где?

— Как она заканчивается на данный момент?

— Тебе придется купить книгу!

— Я живу с ее автором.

— Нет, в данный момент не живешь. Приезжай. Я расскажу тебе всю историю.

Пару часов спустя пятилетняя девочка, которую привезли с диареей, потерей веса и ужасными судорогами в животе, выблевывала в ведро червя длиной в тридцать сантиметров и выглядела весьма довольной собой. Она ни слова не говорила по-английски, но то и дело тыкала пальцем то в себя, то в червя, то опять в себя, и широко улыбалась. Ее мать, которая тоже ни слова не говорила по-английски, делала то же самое, бешено жестикулируя и тыкая пальцем то в дочь, то в червя, но выражение ее лица было прямо противоположным. Рози не знала языка, на котором та кричала, зато понимала так же ясно, как ясна вода в лагуне, ужас матери при виде червя, который только что вышел из ее маленькой дочки. Если бы они говорили на одном языке, Рози сочувственно положила бы женщине на плечо руку: ох уж эти штуки, которые тайно прячутся в наших детях, сидят в засаде, причиняют несказанный вред, жаждут освободиться. Тревожат нас без меры.

Рози слушала, как Кей выступает посредницей в споре между матерью, которая жаждала оставить этот инцидент в прошлом, и девочкой, которая явно хотела забрать червя домой в качестве питомца, а потом смотрела, как Кей с величайшим достоинством изображала пантомимой, как важно быть в обуви, когда опорожняешь кишечник в кустах, для этого предназначенных, и мыть руки и продукты, которые прикасались к тому же участку земли. Глаза Рози налились слезами. Как она могла от всего этого отказаться?!

Та женщина, что накануне вечером родила близнецов, беседовала с монахом. По всей видимости, монахи в здешних горах были чем-то вроде пабов в небольших городках английской провинции: здесь он был только один, и служил всем и во всех качествах. Поскольку рождение второго младенца потребовало так много времени, у близнецов на самом деле получились разные дни рождения: один родился поздним вечером в пятницу, а другой — в самом начале субботы. Мать была слезлива и слаба, и Рози стояла рядом, утешая ее — и монаха заодно — уверяя, что оба младенца здоровы и что их мать, хоть и потеряла много крови, снова встанет на ноги после пары дней диеты из шпината и красного мяса. Однако, насколько она сумела понять со слов Кей, которая вела синхронный перевод в стиле ООН, женщину заботило не это.

— Я оставлю себе ребенка, рожденного в пятницу, — рыдая, говорила женщина монаху, — но субботнего отдаю вам. Субботние дети упрямы. Они не слушаются. У меня дома еще трое. Я могу взять только одного. У меня могут быть только дети, которые хорошо себя ведут.

— Я понимаю, — ласково кивал монах, а потом, к потрясению Рози, добавил: — Этот младенец теперь мой.

— Спасибо! — еще пуще зарыдала мать, прижимая его руку к своему лбу. — Спасибо, спасибо!

Монах окунул пучок прутиков в кастрюлю с водой и окропил обоих младенцев и их мать. Он произнес много слов, которые Рози не поняла, из-за которых женщина зарыдала в три ручья и в ответ на которые Кей только кивала. Затем монах сказал матери:

— Я благословил этого младенца и побеседовал с ним. Он будет хорошим мальчиком и всегда будет хорошо себя вести. Я хочу спросить, не позаботишься ли ты о нем вместо меня? Я обещаю, что он будет хорошим мальчиком.

— Да, о да, — всхлипывала мать. — Спасибо, спасибо! Для меня большая честь позаботиться о нем вместо тебя! Мы примем его в семью как собственного.

Рассеивание страха, подумала Рози. Выбор мира и спокойствия вместо битвы.

— Я должна ехать домой, — сказала она Кей после того, как монах ушел.

— Плохие новости это утро? — забеспокоилась Кей.

— Нет, хорошие.

— А-а-а, причина лучше!

— Я должна ехать домой, но скоро вернусь.

— Ты переехать в джунгли? — ухмыльнулась Кей: вопрос был настолько абсурдным, что можно было представить его как шутку.

Однако Рози обдумывала его отнюдь не праздно. Она знала, что причины, по которым ее по ночам мучила бессонница, не всегда можно было разрешить методом «сняться с места и бежать»; что переезд из Мэдисона в Сиэтл стал титаническим предприятием, но при этом он был ничто по сравнению с переездом из Сиэтла в далекий Северный Таиланд; что джунгли, возможно, отличное место для врача и, вероятно даже, отличное, чтобы писать книги, но здесь трудно воспитывать детей, или готовить их к поступлению в колледж, или защищать их как от подножек, так и от объятий мира. Она знала, что выходящее из детей часто бывает ужасающим, но, именно выходя наружу, а не оставаясь внутри, оно превращалось в счастливую концовку. Дома было много незавершенных дел, и скрываться от них, зарываться поглубже было негодным решением.

Рози знала и другое: она была здесь нужна. И еще: эти люди тоже были ей нужны.

Здесь нужно было больше врачей, учителей, умелых рук, творческих идей, интуиции, которая заменяла КТ-сканеры и эхокардиографы. Им было нужно больше учителей и другого рода, и Клод-Поппи не иначе как родился педагогом. Рози не могла сказать, кто учился большему, ее ребенок или его ученики, но она возносила благодарность за очевидный ответ: и тот, и другие — вместе. Она представляла, что сыновья смогли бы делать здесь: как Бен мог бы привнести технологию и идеи, Ру — составлять компанию и дарить утешение пациентам своим скромным обаянием, представляла те туннели и траншеи, крыши и бочки для дождевой воды, горшки и портики, которые могли помогать копать, строить, переносить и чинить Ригель с Орионом, не говоря о больных детях, которые были бы в восторге от шоу «Ригель и Орион».

И ей были нужны здешние люди, прежде всего потому, что, зная об их присутствии здесь, она никогда не смогла бы уехать навсегда, а во вторую очередь потому, что они напомнили ей с абсолютной ясностью, которая, кажется, пронизывала всё, творившееся здесь, что ее место — в отделении неотложной помощи. Она не могла переехать сюда, Рози это знала, и не могла остаться, зато могла вернуться. Она не могла работать здесь круглый год, но и ближе к дому были клиники и пациенты, которые в ней нуждались.

И Поппи нельзя быть Клодом, нельзя ее прятать, и если они не сумеют полностью спланировать, кем она сможет быть через два года, десять или двадцать лет, этого и не нужно. Они могут принимать трудные решения вместе, когда настанет время решать, а пока можно принимать то, что есть сейчас и что в этом есть хорошего. Могут со вниманием относиться к трудностям каждого, не только к трудностям Поппи, и к той, с которой сталкивались все люди во всем мире, пытаясь понять, кто они есть, и что им нужно, и что помогло бы этим таинственным, непознаваемым, чудесным существам в их заботах. Их жизнь, жизнь семьи Рози, была бы сказкой иного рода, где меньше магии и больше неопределенности, меньше «когда-то давным-давно» и «долго и счастливо», зато больше того, что между ними. Срединного пути. А тем временем они должны жить с незнанием, имели возможность жить с незнанием, возможность помогать другим жить с тем, с чем сами должны жить. Рассказывать истории, рассеивать страх, позволять быть. При необходимости — вносить поправки.

Рози пошла проведать девочку с червем, завершая рабочую смену, чтобы потом отправиться домой и начать собираться к отъезду на родину.

Часть IV

Долго…

Грюмвальд стоял перед зеркалом в одежде принцессы Стефани и гадал, как это будет — когда кто-нибудь узнает, а потом, вскоре после этого, уже все узнают секрет, который он хранил столько лет. Он вспоминал тот случай, когда ведьма дала ему волшебные бобы. Вспоминал тот случай в ресторане, когда ужинал с Ллойдом. Вспоминал задом наперед весь свой путь, вплоть до того момента, когда впервые встретил ведьму, до тех времен, когда он еще был только Грюмвальдом, одним лишь Грюмвальдом. Те времена представлялись ему туманно — так, как бывает, когда пытаешься представить то, что считал истиной, но просто больше не можешь в это верить.

Он вспоминал ту ночь с феями, ту ночь, когда в некотором роде началась его жизнь, день рождения принцессы Стефани. Ведьма, которой не терпелось получить ингредиенты для одного заклятия, наложила на него другое: он будет Грюмвальдом днем, принцессой Стефани по ночам. Поначалу это заклятие было ему ненавистно. Путь между его раздвоившимися «я» надо было прокладывать сквозь заросли деревьев, спутавшихся корнями, грязных и неухоженных, и каждый день ходить по нему туда-сюда было невероятно утомительно.

Тогда он проторил тропинку. Осознал, что умеет быть принцессой, потому что не умел быть принцем. Принц и принцесса расходились в частностях, но были скорее похожими, чем разными. Помогать подданным ощущать любовь и уважение, чувствовать, что их таланты чтят, что их бремя облегчают, — такой была его работа в любом обличье, и он на диво умело справлялся благодаря долгой практике, которая, конечно же, ничуть не менялась в зависимости от того, что на нем было надето или каким именем он звался.

В общем, все было хорошо, если не считать того, что день за днем и ночь за ночью ему становилось все труднее и труднее отыскивать эту тропинку. Грюмвальд уж думал, будто придется прокладывать ее заново: заново корчевать корни и рубить сучья, заново засыпать ямы, чтобы восстановить свой путь. Но нет: оказалось, два мира сдвинулись и стали ближе друг к другу, почти слились. Как по волшебству. Он по-прежнему не считал, что на свете есть кто-то, кому он смог бы все рассказать, зато они с принцессой Стефани чувствовали себя как дома.

Однако мысленно возвращаясь к ужину с Ллойдом, он решил, что настало время поговорить с ведьмой. Худой мир лучше доброй ссоры — и всяко лучше житья в страхе. Так что однажды он отрезал прядь зеленых волос принцессы Стефани (что в них такого особенного? Он никак не мог вспомнить!) и на следующее утро понес к ведьме.

— Благодарю тебя, Грюмвальд! — Она испытала такое облегчение, что даже расплакалась. — Волосы ночных фей так хорошо помогают при артрите! Я не могу ловить ночных фей, потому что руки совсем не гнутся, а это происходит потому, что я не могу ловить ночных фей. Некоторые противоречия бывают слишком дурацкими даже для магии!

— Пожалуйста. — Грюмвальду и в голову не приходило, что она страдает от боли. — Обращайся. У меня имеется неограниченный запас.

— Ночные феи невозможны! — сетовала ведьма. — Они никогда меня не слушают. Поначалу я думала, что они туговаты на ухо, но нет, они просто… ну, пустоголовые. Ты когда-нибудь пробовал разумно поговорить с ночной феей?

Грюмвальд усмехнулся. Уж кому это знать, как не ему.

— А-а-а, точно! — Она явно устыдилась. — Извини за эти слова. Иногда мне так больно, что я теряю способность здраво рассуждать.

— Ничего страшного, — успокоил ее Грюмвальд.

— Дай-ка возьму свою палочку. — Ведьме потребовалось целых полторы минуты, чтобы подняться с кресла. Ее кости скрипели, как голые ветки на ветру. — Мне следовало снять с тебя заклятие много лет назад. Это непростительно, что я его оставила. Корявое колдовство, вот что это такое! Сдавать я стала к старости-то.

Она медленно-медленно-медленно пошаркала по своим обшарпанным полам, прочь от тепла и мигающего света камина, в кухню, где на полке для сковородок висело множество волшебных палочек таких форм и размеров, каких Грюмвальд никогда прежде не видел. Одни были традиционно увенчаны белыми наконечниками или звездами, другие свивались наподобие раковины улитки, или сворачивались, как змеи, или расщеплялись на конце, как спутанные волосы.

— Вот ведь, где же та, которую я тогда использовала? И вспомнить-то не могу. Ладно, вот эта подойдет… — Ведьма пару раз на пробу взмахнула ярко-желтой палочкой, размером не больше среднего пальца Грюмвальда. — А теперь напомни-ка еще разок, каким путем мы пойдем.

— Каким путем? — переспросил Грюмвальд.

— Кого мы теряем — Грюмвальда или принцессу Стефани? Я забыла, кем ты изначально был.

Грюмвальд никогда не думал об этом с такой стороны. Потерять кого-то одного. Оставить того, кем он был с самого начала, значило бы согласиться, что когда-то давным-давно он был не обоими сразу, а лишь кем-то одним, а этого он представить уже не мог. Грюмвальд знал ответ — наверное, ведьма тоже, — но поймал себя на том, что больше не верит в него. Но самое главное, ему ненавистна была мысль, что придется отказаться от этого, отказаться от них. Думать о жизни без Грюмвальда было убийственно. Думать о жизни без принцессы Стефани было убийственно. Но думать о жизни, в которой он будет либо одним, либо другой, было просто невообразимо.

— Мне нужны и тот, и другая, — с удивлением услышал он собственный запинающийся голос. — И тот, и другая. И Грюмвальд, и принцесса Стефани.

— А-а! — Ведьма явно удивилась меньше. — Порой такое случается. Невозможно отказаться от преимуществ любого из двух. У каждого воплощения есть свои плюсы. Что ж, это легко. Я просто оставлю заклятие в силе, и ты сможешь переключаться туда-сюда.

— Не у каждого, — покачал головой Грюмвальд. — У обоих. Я хочу быть обоими сразу.

— Обоими сразу? — Тут даже ведьма оторопела.

— Быть каждым — это хорошо, но переключаться туда-сюда утомительно!

— Могу представить, — пробормотала ведьма. — Но я не… Я не знаю, как сделать тебя обоими одновременно. Я даже не уверена, что понимаю, чтó это означает.

Они весь вечер просидели в домике ведьмы, обсуждая этот вопрос, просматривая книги заклинаний и зелий, пробуя в деле то одну палочку странной формы, то другую. Наконец, дряблое, серое лицо ведьмы вспыхнуло светом озарения.

— А что, если нам поискать промежду?

— Промежду? — скептически переспросил Грюмвальд. — А разве «промежду» — это не ведьминский синоним слова «между»?

— Промежду — это вариант более сложный, в нем больше переплетенных прядей, больше слоев, чем в «между». — Она улыбнулась слезящимися глазами. — Промежду принцем и ночной феей — это настолько же «ни то ни другое», насколько «и то и другое». Понимаешь? Нечто новое. Нечто большее. Нечто лучшее.

— Нечто промежду.

— Именно, — подтвердила она. — Промежду — это я могу. Ну, могу сделать то, что зависит от меня.

— А что еще надо?

— То, что зависит от тебя.

Кто бы сомневался!

— Это трудно?

— Очень.

Он прикрыл глаза и собрался с силами.

— Расскажи.

— Вот-вот, именно! — кивнула она. — Ты должен рассказать. Это не может быть секретом. Секреты делают людей одинокими. Приводят к панике, как тем вечером в ресторане. Когда ты хранишь секрет, ты становишься истериком. Начинаешь думать, что ты — единственный такой на свете, единственный, кто и то и другое, и ни то ни другое, и промежду, единственный, кто каждый день торит тропинку между своими «я». Но это не так. Когда ты в одиночку хранишь секреты, ты обретаешь страх. А когда рассказываешь, обретаешь волшебство. Дважды.

— Дважды?

— Обнаруживаешь, что не одинок. И то же самое обнаруживают все остальные. Вот так все становится лучше. Ты делишься секретом, а я делаю остальное. Ты делишься секретом — и меняешь мир.

— Это не так-то и легко. — Грюмвальду показалось, что легкие в его груди скребутся, пытаясь стать одним целым. — Я просто не могу поделиться своим секретом. Его трудно объяснить. Трудно понять. Это сложно.

— Конечно. Это же жизнь!

— И как мне это сделать? Как поделиться секретом? Что рассказать?

— Свою историю. — Ведьма не задумалась ни на миг. — Ты будешь рассказывать свою историю. Это то, что должны делать мы все.

— Но это не волшебство, — возразил Грюмвальд.

— Конечно же, волшебство! — не согласилась ведьма. — Истории — самое лучшее волшебство на свете.

…И счастливо

Поппи не могла поверить, что спортивный зал может настолько иначе выглядеть и при этом точно так же пахнуть. И дело было не в том, что гирлянды, кружевные сердечки, блестки и конфетти его не украшали. Просто какой смысл напрягаться, если все равно пахнет потными носками?

Поначалу она наотрез отказывалась объявить о своем возвращении на танцах по случаю Дня св. Валентина. Устраивать танцы в пятом классе вообще глупо. Они даже не окончили начальную школу. К тому же никто не видел Поппи уже несколько месяцев. Может, ее и на танцы-то не пустят. Волосы постепенно отрастали, но все еще были короткими и смотрелись странно. Если она придет в платье с бантом на слишком коротко обкорнанных волосах, это будет выглядеть так, будто она из кожи вон лезет, пытаясь казаться девочкой, причем безуспешно.

Но полумрак был слишком соблазнителен, чтобы не воспользоваться возможностью. Полумрак плюс замечание Бена, что нет ничего более неловкого, чем танцы в честь Дня св. Валентина в пятом классе — с ними не сравнятся ни парень в платье, ни девочка с пенисом, ни чудаковатый стриженый скиталец и обитатель джунглей. Особенно такие танцы, куда всех (не только парня в платье, не только девочку с пенисом, не только чудаковатого стриженого скитальца и обитателя джунглей) заставляют приходить нарядными. Поначалу аргумент, что весь вечер наверняка будет некомфортным, смутительным, унизительным и напряженным для всех, Поппи ничуть не убедил. А кого бы убедил, спрашивается? Но потом она поняла мысль брата: ее возвращение будет некомфортным, смутительным, унизительным и напряженным в любом случае; вопрос лишь в том, хочет ли она быть единственной, кто испытает эти чувства.

Агги подчеркнуто с ней не разговаривала. Поппи постучала в ее окно в первый же вечер по возвращении домой, а потом снова стучала каждый следующий, но занавески в окне соседки ни разу не пошевелились. Однако теперь, когда Натали и Ким прониклись пониманием, они говорили ей все те вещи, которых не сказали в школьной столовой в тот ужасный день все эти ужасные месяцы назад. Они знали, кто она на самом деле. Они видели ее и все равно любили, любили даже еще больше. У них тоже были свои странности. Они тоже иногда не понимали, кем являются. Им было все равно, что у нее под штанами или юбкой, что бы там ни было. Они рассказывали друг другу обо всем. Даже о той самой «одной вещи».

И теперь, стоя с ними тесным кружком, Поппи жалась к стене. Все повсюду тесными кружками жались к стенам — трудно было представить, что кто-то начнет танцевать, — но, по крайней мере, у нее был собственный кружок. Освещение в спортивном зале не просто было тусклым — оно было выключено. Поппи полагала, что в зале есть только один источник света — лампы над баскетбольной площадкой. Но теперь к потолку подвесили какой-то судорожно мигавший аппарат из лампочек и зеркалец, так что неяркие вспышки загорались то там, то сям, непредсказуемо, как летучие мыши, то освещая какую-нибудь группку школьников, точно молнией, то снова погружая ее в благословенную тьму. Временами ей удавалось разглядеть знакомые лица, и когда вспышка озаряла их, иногда оказывалось, что они тоже смотрят на нее; но гораздо чаще вспыхивало смутное узнавание, а не воспоминания. Я знаю эту девочку… откуда-то знаю. Словно ее не было годы, а не месяцы; словно она за это время превратилась в старуху, а все остальные застыли на месте, как люди на фотографиях; словно она стала взрослой или, по крайней мере, перестала быть таким ребенком, а все остальные так и остались просто пятиклашками, которым позволили ради этого вечера подвести глаза тенями.

Иногда кто-нибудь откалывался от своего кружка и проходил мимо. «Привет, Поппи!» Ни злобно, ни извиняясь, ни жестоко, ни доброжелательно. Даже без любопытства и возмущения. «Привет», — говорила она в ответ, осторожничая — на тот случай, если это какая-то уловка, если «привет, Поппи» было прелюдией к дразнилкам или чему похуже.

А потом увидела Джейка Ирвинга. Она увидела его, потому что он шел прямо к ней. Он снялся с места, где стоял, привалившись к стене, и шел прямо через весь зал, к ней. Все видели. Все до единого взгляды в спортзале, все до единого взгляды в школе, может даже, все до единого взгляды в мире были прикованы к нему, но он то ли не замечал, то ли ему было все равно, то ли он очень хорошо притворялся, что ему все равно.

— Привет, Поппи!

— Привет.

— Ты вернулась?

На этот вопрос надо отвечать? Ясно же, что вернулась. Если бы не вернулась, как бы он мог спросить ее, вернулась ли она?

— Ага.

— Я слышал, ты ездила на Тайвань.

— В Таиланд.

— А… Получила мое сообщение?

То, которое он прислал миллион лет назад? То, которое он прислал до того, как время остановилось для него и ускорилось для нее. То, которое она удалила практически не читая?

— Да.

— О… Хорошо.

Вопросы были странными, но хотя бы давали возможность что-то сказать в ответ…

— Извини еще раз, — добавил Джейк.

…а вот теперь она не представляла, что ответить. Все нормально? Все ненормально. Я понимаю, что ты считаешь меня отвратительным фриком, и ты, вероятно, прав, но родители все равно заставляют меня ходить в школу, так что, пожалуйста, будь со мной вежлив? Это была правда, но она не собиралась ее говорить. Вот бы он вернулся к дурацким бессмысленным вопросам! Тогда она по крайней мере знала бы, что говорить.

— В общем… Хочешь потанцевать?

Она не представляла, что сказать.

Поппи посмотрела на совершенно пустую середину зала, где никто — никто! — не танцевал. Музыка играла так громко, что она чувствовала ее пятками сквозь подошвы туфель, но ни один человек даже не переминался в ритме. Джейк впервые за весь вечер (месяц, год, целую жизнь, геологическую эпоху) поднял глаза от собственных ботинок и вслед за ней взглянул на необитаемую, маскирующуюся под танцпол баскетбольную площадку. Он улыбнулся — совсем как тот Джейк Ирвинг, который сидел рядом с ней в третьем классе, который на конкурс «покажи и расскажи» привел свою бабушку — и сказал:

— Мы будем здесь лучшей парой.

Как она могла сказать «нет»?

Песня, которая играла, пока она шла за Джейком Ирвингом на танцпол, начала затихать, и Поппи зажмурилась и всей душой пожелала, чтобы мистер Менендес не поставил следующей медленную. Она уже успела набраться жизненного опыта и понимала, что именно таких пакостей следует ждать от взрослых. Вот перед нами две одинокие души, вместе отважившиеся вступить в неведомое, и что может быть умилительнее, чем поставить какой-нибудь сентиментальный медлячок и провести маленький эксперимент из области социологических пыток? Не! Смейте! — передавал ее мозг мозгу мистера Менендеса с телепатической громкостью вопящей обезьяны. И ей повезло — не потому что мистеру Менендесу не пришло в голову, что чудесно было бы поставить медленную песню для этой прекрасной юной пары, а потому что плей-лист заранее запрограммировал его сын, и директор не смог бы этого сделать при всем желании, ибо умел со своего телефона только разговаривать.

Поэтому она танцевала с Джейком Ирвингом обычный танец. Это было трудно, потому что все люди во всем мире смотрели на них, но, с другой стороны, не так уж и трудно. Нога в одну сторону, а бедра в другую, руки в основном по бокам, а взгляд в основном в пол.

Джейк неуверенно начал:

— Ну…

— Что?

— Как там, в Таиланде?

— Удивительно, типа того, — ответила Поппи. — Мне пришлось учить маленьких детей.

— Серьезно? Чему?

— Английскому.

Джек явно был впечатлен.

— Знаешь, я вот говорю по-английски, но как его преподавать, сообразить бы не смог.

— Надо будет — разберешься.

— Могу представить. Ты наверняка была хорошей учительницей.

— Наверное. Почему ты так считаешь?

Джейк пожал плечами и снова уперся взглядом в ботинки:

— Ты добрая. Умная. Я помню, как ты мне помогала с тем докладом о дельфинах во втором классе.

— Ты тоже добрый и умный. — Поппи сказала это в основном потому, что не знала, что еще сказать, а ведь когда кто-то говорит тебе что-то приятное, полагается сказать что-то приятное в ответ.

— Я умный, — Джейк нахмурился, глядя на ботинки, — но не очень добрый.

И Поппи вспомнила, как в четвертом классе он поддался Оуэну Греггу и позволил тому победить в забеге на пятьдесят ярдов, потому что родители Оуэна тогда разводились. Вспомнила, как в третьем классе, когда Агги уронила брауни на празднике Хеллоуина, Джейк просто отдал ей свой, даже не посмотрев, остались ли еще.

— Ты добрый, — буркнула Поппи собственным туфлям.

— Не к тебе.

Она пожала плечами:

— Один раз — нет. Но в другие разы — да.

— Мне правда очень жаль, Поппи. Очень-очень жаль!

— Я знаю.

— Правда?

— Ага.

— А как ты поняла?

Она заставила себя взглянуть на него:

— Ты пригласил меня танцевать.

А потом заиграла медленная песня. Он тоже поднял на нее взгляд:

— Хочешь сока?

На электронное письмо с просьбой поработать дуэньями на танцах у пятых классов Рози и Пенн отправили ответ со скоростью звука. А потому следующие сорок восемь часов клялись младшему ребенку, что не станут разговаривать с ней, смотреть на нее, фотографировать, собирать информацию о ней, стоять рядом, предлагать еду или напитки и вообще как-либо ее замечать. Даже если бы вспыхнул пожар, они не должны были бросаться к ней, а должны позволить ей самой найти собственный пожарный выход, а потом сами искать другой — собственный.

Однако не танцевать не обещали. По правде говоря, только потому, что Поппи даже в самом страшном ночном кошмаре не могла вообразить, что будет танцевать сама, и уж точно не рассматривала ужасающую возможность того, что могут пойти танцевать родители. Но только потому, что она все еще не вполне отошла от джетлага. Услышав сентиментальную медленную песню в спортзале начальной школы, украшенном к Валентинову дню, родители, естественно, не могли не пойти танцевать.

Заключая мужа в объятия, Рози улучила момент, чтобы насладиться его запахом, ощущением своей руки в его руке, тем, что он был ее собственным, совершенно точно и навсегда. Она вспоминала старшие классы, когда у нее не было бойфренда, и колледж, когда бойфренд был, но вел себя по-свински, и первые годы медицинской школы, когда она была уверена, что больше никогда не влюбится, и вспоминала ощущение стены за спиной на танцах в средних классах, когда подруг приглашали, а ее нет, и мальчик, который ей нравился, выбрал другую девочку, — и понимала, что все это было пройдено не зря, если в результате заработало, принесло, кармически, нарративно, чудесно привело в итоге к Пенну, Пенну наконец-то, Пенну навсегда, Пенну, который был всегда, и только, и опять всегда ее собственным, и это было так же ясно, как небо.

Заключая в объятия жену, Пенн улучил момент, чтобы напомнить себе, что он находится среди десятилетних детей. Не трогай ее задницу, не трогай ее задницу, не трогай ее задницу.

— Спасибо, что вернулась домой, — прошептал он в ее волосы.

— Я так горжусь тобой, Пенн! — Она подняла голову с его плеча, чтобы встретиться с ним взглядом. — Муж-Писатель! Я никогда не сомневалась, что наступит этот день, с тех самых пор, когда ты уложил меня в постель.

— В постели я убедителен.

— Но я вернулась домой не потому, что тебя будут публиковать.

— Я знаю.

— В твоем разуме мелькали какие-то сомнения?

— Никогда. Но это не означает, что я не благодарен.

— После всех этих лет, — проговорила она, — что заставило тебя, наконец, ее записать?

— Это было не наконец, — он притянул ее ближе. — Но вовремя.

— Почему?

— Мы всегда жили в сказке, Рози. С момента, как встретились. С тех моментов до того, как мы встретились. У нас есть эта идеальная любовная история, которая кажется сказкой, и по праву, иначе как объяснить нечто столь волшебное? Но проблема со сказками в том, что они заканчиваются — и быстро. Все решает зачин. Затем идут трансформация, любовь и «долго и счастливо» — все единым духом. Такая история красива, но недостаточно велика, чтобы вместить нас. В ней нет места для трудных составляющих. Нет места для трансформаций и любви, которая будет дальше, и дальше, и дальше. В такой истории нет ничего неизменного, но нет и ничего изменяемого. После волшебства перемен больше нет.

— Так жить нельзя, но я все равно пытался, — продолжал он. — Позаботиться о том, чтобы Поппи оставалась маленькой девочкой. О том, чтобы Поппи оставалась секретом. Изменить ее, чтобы она никогда не менялась. Метаморфоз, чтобы предотвратить трансмутацию. Это бессмысленно; вот что я понял, когда ты уехала. Тогда я попытался сделать противоположное: записать это, высечь в камне. Если хочешь знать, бумага так же вечна, когда посылаешь ее в мир. Кажется, будто запись завершает историю, останавливает на одной концовке, исключая бесконечные возможности, фиксирует на одном месте. Но нет, она делает как раз противоположное. Ты записываешь ее, чтобы другие могли прочесть, и тогда она может расти. Ты пригвождаешь ее к одному моменту, чтобы она могла проходить сквозь время. Книга — это только фундамент. Как мы. Ее пишут, чтобы на ней строить. Наша любовь, наше волшебство, сказочная любовь — вот что поддерживает остальное. Это не означает, что дети не смогут расти — разумеется, нет, — но эта любовь обустраивает для них площадку, с которой они будут это делать. Вот для чего нужна история.

— Это очень красиво, Писатель-Муж.

— Благодарю вас… э-э… Доктор-Жена.

— Но это не ответ на вопрос.

— Какой?

— Ни на какой, — сказала Рози. — Чулан или крыша? Блокаторы или пубертат? Операция или гормоны? Все перечисленное или ничего из этого? Девочка, мальчик или нечто промежуточное? Сегодня или завтра? В следующем месяце или в следующем году? Пакости в пятом классе или домашнее образование в башне у моря? ЧР или сказка?

— Верно.

— Что верно?

— Что это не отвечает на вопрос. Зато открывает возможности, и это даже лучше. Возможности, каких мы никогда прежде не видели, возможности, которых никто никогда не видел. И это обещает, что, когда настанет время решать, мы успеем построить для себя место, прочное, как крепость, площадку, с которой будем это делать.

Рози немного помолчала, потом снова уткнулась лицом в плечо Пенна, чтобы Поппи не видела ее ликования.

— Ты можешь поверить, что она танцевала?!

— Конечно, могу. — Пенн привлек жену еще ближе. — Потому что — знаешь, что лучше даже счастливых концовок?

— Что?

— Счастливые серединки.

— Думаешь?

— Такие же счастливые, только без окончательности концовок. Такие же счастливые, только с достаточным пространством для роста. Что может быть лучше?

— На какое-то время, — сказала Рози.

— Какое-то время — это очень долго, — ответил Пенн.

Поппи никак не могла стоять там и смотреть, как танцуют родители, поэтому допила сок и сказала Джейку, что сейчас вернется. Она вспомнила «собственный» туалет в фиш-спа в Чианг Мае, туалет медсестры, которым ее заставляли пользоваться в Висконсине, многочисленные кабинки, в которых она побывала за те годы, когда брала уроки плавания, или ходила на пляж вместе с ПАНК, или когда в летнем лагере был день бассейна. Иногда быть Поппи было трудно и сложно. Иногда сложность заключалась только в туалете.

Когда она вышла из кабинки, там, наклонившись над раковинами, стояла Агги, сунув ладони в подмышки и сжав их в кулаки. И желудок Поппи тоже сжался, точно кулак. Она была так рада видеть Агги, что казалось, будто из глаз вот-вот брызнут слезы. И так нервничала при виде Агги, что казалось, будто из глаз вот-вот брызнут слезы. Была некоторая вероятность, что она еще и злилась, но Агги все же была лучшей подругой во всей Вселенной, так что, наверное, нет, не злилась. Была некоторая вероятность, что поездка на другой конец света и работа с нищими, часто больными, иногда осиротевшими детьми подарили ей зрелый взгляд на человеческую природу, который поможет справиться с этой ситуацией. Но Агги была лучшей подругой во всей Вселенной. Так что, наверное, нет, не поможет.

— Привет, — сказала Агги.

— Привет.

Поппи вспомнила, как подруга впервые постучала в ее окно в тот вечер, когда они познакомились, в тот вечер, когда они стали соседствующими принцессами-соперницами. Тот разговор начинался так же — «привет-привет» — стеснительно, но многообещающе, суля миллион хороших вещей в будущем. Поппи пришлось признать, что «привет-привет» было не таким уж необычным способом начать разговор, а потому, наверное, не раскрывало некоей судьбоносной общности, но на один полный благодати момент ей все равно так показалось.

А потом заклятие развеялось, потому что рот Агги произнес:

— Как там, в Таиланде? — но тон при этом говорил: Мне совершенно наплевать на все, что ты еще когда-либо скажешь. Однако Агги пришла сюда за ней, так что, может, она имела в виду нечто иное.

— Жарко. Безумно. И удивительно типа как. А как здесь?

— Отстойно. Тупо. Скучно до ужаса, — а потом с насмешкой: — Ну что, новую лучшую подругу-то завела?

— Нет, — Поппи подумала о друзьях, которые появились у нее в Таиланде — о маленьких учениках, которые показали ей все о Будде, и о том, как школа меняет жизнь, и как надо рассказывать истории, и как любить семью; и о Кей, которая показала, как быть между и жить посреди. — А ты?

Агги фыркнула в ответ:

— А тебе вообще дозволено быть здесь?

— В школе?

— В девчачьем туалете.

О…

— Наверное, — сказала Поппи туфлям. — Мои родители рассказали мистеру Менендесу еще в начале первого класса. Он сказал, что дозволено.

— Ты рассказала мистеру Менендесу, но не мне?!

— Не я, — жалко выговорила Поппи. — Родители.

— Может, теперь не дозволено.

— Ничего не изменилось.

— Все изменилось, — возразила Агги. Но не злобно. Печально.

— Почему?! — не просто печально. Душераздирающе.

— Мы больше не можем быть подругами.

Поэтому все изменилось? Или как?

— Почему?

— А как?! — Агги почти кричала. — Чем мы сможем заниматься вместе? Мы больше не можем устраивать ночевки! Мы больше не можем разговаривать о тех вещах, о которых разговаривали! Мы не можем быть принцессами-соперницами! Мы не можем ставить пьесы!

— Потому что я тебе больше не нравлюсь?

— Потому что я больше тебя не знаю!

— Я прежняя! — крикнула Поппи. — Я точно такая же, как всегда! Мы по-прежнему можем ставить пьесы и быть принцессами! Мы по-прежнему можем устраивать ночевки!

— Я даже не… — по выражению лица Агги казалось, что она пытается выполнить в уме деление столбиком. — Поппи, если я задам тебе вопрос, ты ответишь мне правду?

— Да.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Ты мальчик или девочка? — спросила Агги.

— Нет! — Поппи заставила себя посмотреть на лучшую подругу во всей Вселенной. Она подумала о сказке, которую рассказывала ученикам в Таиланде, о том, насколько было бы легче, если бы у нее были магия и волшебная палочка. — Не то и не то.

— Я не это имею в виду. — Агги скорчила гримасу. Потом смягчила ее. Потом спросила: — Тогда кто ты?

— Не знаю. Кто-то еще.

— А кто еще есть? — и впервые за весь вечер голос Агги прозвучал так, будто вопрос, который она задавала, на самом деле был вопросом, который она задавала.

— Я — всё вышеперечисленное. — Поппи не могла не улыбнуться, и это тоже было какое-то волшебство, потому что Агги не смогла не улыбнуться в ответ. — И стану еще бóльшим.

— Что это значит?

— Это сложно. — Теперь, когда Агги улыбалась, у нее едва не закружилась голова. Она осознала, что до смерти хочется обо всем этом поговорить. — Наверное, я сложная. Меня трудно объяснить. Я своего рода чудачка.

— Эй, это не ты чудачка! — сказала Агги. — А я.

— Правильно, — признала Поппи. — Очень правильно. Тогда, наверное, мы обе чудачки. Может, потому мы так нравимся друг другу.

— В любом случае для принцесс мы слишком большие. — Теперь Агги улыбалась во весь рот. — Отныне и впредь можем быть чудачками-соперницами.

Когда они вернулись домой, никто не спал.

— Папа с мамой танцевали? — Лицо Бена выражало чистое сострадание.

— Угу.

— Фуу-у! — хором.

— Медленный танец? — спросил Ригель.

— Угу.

— Фуу-у!

— Он трогал ее за задницу? — поинтересовался Ру.

— Не говори «задница», Ру, — рассеянно обронил Пенн, ища в морозилке мороженое.

— Фу-у, Ру, гадость какая! — воскликнул Орион.

— Но трогал ведь, правда?

Поппи крепко зажмурилась и попыталась думать о чем-нибудь другом.

— У вашей матери великолепная задница, — снизошел отозваться Пенн изнутри холодильника.

«Фу-у» усилилось до какофонии. Вот такими он их любил. Он нашел и мороженое, и фадж, который надо было разогреть, и вишенки, ярко-розовые от какого-то ядреного рассола — вероятно, в случае Апокалипсиса его будут использовать как топливо.

— Ну, и чем вы, ребята, занимались весь вечер? — Рози начала нарезать бананы. Почему бы не закинуться витаминчиками?

— Держали свои ручонки при себе. — Бен добыл тарелки и ложки.

— Тем хуже для вас, — поддел его отец.

— Если папа, трогающий за задницу маму, — это худшее, что случилось с тобой на первых школьных танцах, значит, дела у тебя очень даже хорошо, — поздравил Ру сестру. — Бен в восьмом классе пошел на хеллоуинские танцы в костюме робота с фальшивыми руками спереди роботского тела, и, когда он пригласил Кайенн танцевать, они всю ее облапали. Его впервые допустили «к телу», а он все упустил, потому что это были не настоящие руки!

— А помнишь, как Алекси Гаверски попросила тебя заново завязать ей поясок на ежегодном «весеннем обострении»? — Бен мог играть в эту игру всю ночь, и у него не кончились бы порочащие Ру сюжеты. — Ты привязал его к радуге из воздушных шариков, и она потянула за собой всю эту штуку вместе со звуковой аппаратурой, когда Энди Кеннеди пригласил ее танцевать.

— На отчетный концерт в восьмом классе, — Орион даже не соизволил отвлечься от топингов, которыми посыпал мороженое, — все должны были надеть белый верх и черные брюки, но Ригель явился в своей желтой майке.

— И какое отношение эта история имеет к школьным танцам? — Ригель стащил с себя носки и запустил их в мороженое Ориона.

— Такое, что ты опозорился.

— Та футболка была почти белая!

— Она была цвета банана.

— Она была бежевая!

— В общем, Ригелю пришлось просить рубашку у кого-то взаймы, но единственной, у кого нашлась запасная, была Мэнди О’Лэки, и эта рубашка была вся в оборочках, с подушечками, такая женственная спереди, что у Ригеля будто выросли сиськи.

— Откуда бы он их взял? — пробормотала Поппи.

— А в «Двенадцати днях Рождества»[26] он должен был петь соло строчку «двух горлиц», и ему пришлось спеть ее двенадцать раз, и каждый раз, когда он пел, все покатывались от хохота.

— Одиннадцать, — педантично поправил Бен.

— Дурачина! В Рождестве двенадцать дней! — фыркнул Орион.

— Дурачина! В первый день она получает куропатку на грушевом дереве и больше ничего.

— А откуда вы знаете, что это она, а не он? — спросила Поппи.

— Потому что парням на фиг не сдалась куропатка на грушевом дереве на Рождество, — заявил Ру.

— Никому не на фиг не сдалась куропатка на грушевом дереве на Рождество, — не согласилась Поппи.

— И что, подарки кажутся странными только в этом пункте? — спросил Бен. — Думаешь, этот человек — каким бы ни был его гендер — серьезно внес в свой список пожеланий десять скачущих лордов?

Рози улыбнулась Пенну. Она чувствовала, что может сидеть за своим кухонным столом, есть мороженое вместе с семьей и слушать этот разговор до скончания веков. Эти дети, ее множества, — они могли вырасти. Могли уехать Туда. Могли стать — и станут — новыми, изменившимися, настоящими взрослыми в процессе становления людьми, которых она не будет узнавать, людьми, которых не может вообразить. Заново переделанными. С ними будут происходить чудеса. Они будут трансформироваться. Творить волшебство. Но они были ее историей, ее и Пенна, так что, как бы широко они ни разбрелись, они всегда будут здесь, с ней.

— Поверить не могу, — сказала она мужу, пока отпрыски обсуждали сравнительные преимущества доящих доярок перед плавающими лебедями.

— Во что?

— Это же твоя счастливая концовка!

— А я говорил.

— Говорил, это да.

— Но это не она.

— Нет? — Рози улыбнулась. Она никак не могла перестать ему улыбаться.

— Даже не близко. — Пенн никак не мог перестать улыбаться в ответ.

Авторское примечание

Как ни забавно, чаще всего писателям-беллетристам задают вопрос: «То, что вы пишете, — это правда?»

Мне не хочется заставлять вас ждать, так что давайте разберемся сразу. Да. Правда. А также — нет, я все выдумала.

Простите, неужели это не ответило на ваш вопрос?

Действительно, мой ребенок когда-то был маленьким мальчиком, а теперь он — маленькая девочка. Но это не ее история. Ее историю я рассказать не могу; я могу рассказать только собственную и истории людей, которых придумала. Своего ребенка я не придумывала. Она — реальный человек, так что она — единственная, кто может рассказать свою историю. А эта история — вымысел, выдумка. Она не о моем ребенке. Она не о ее переживаниях. Она даже не о моих переживаниях.

Писать роман — все равно что варить суп. Берем за основу бульон, который готовим в товарных количествах: например, у меня только один ребенок, а не пятеро, и я не только не врач, но даже порезы от бумажного листа вызывают у меня предобморочное состояние. Потом в этот от начала и до конца придуманный бульон кидаем щепотку собранной информации, кусочки детских воспоминаний, горстку томленых разговоров, подслушанных на детской площадке, пару кубиков того, чего не планировали, но что понадобилось для глубины вкуса, и немного мелко нарубленных кусков собственной жизни. Варим на самом слабом огне, пока все разрозненные составляющие не станут мягкими; они смешаются, но будут по-прежнему усиливать и оттенять друг друга. Вот так стряпаются романы. Немного вымысла, немного реальной жизни, и все — правда.

Иногда люди задают тот же вопрос в иной формулировке: «Что вдохновило на эту книгу?» — под которой подразумевают: «Это действительно ваша жизнь с измененными именами, или что, черт возьми, натолкнуло вас на эту идею?» Вопрос, на который в данном случае было бы проще ответить.

Мой внутренний романист вдохновлялся в первую очередь дебатами по вопросу применения блокаторов пубертата к детям-трансам, тем, как любящие, свободомыслящие, благонамеренные люди могут оказываться на вроде бы противоположных полюсах в восприятии данной проблемы. Подавители гормонов — это чудо для детей, которые просто не могут жить в том теле, в котором родились. Я не стала бы советовать иного. Уровень самоубийств среди транс- и гендер-нонконформистов, детей и взрослых, составляет более 40 процентов. Медицинские препараты, которые это предотвращают, иначе как чудом не назовешь. Но это не делает их единственным доступным чудом. Более широкие границы нормы делают мир лучше для каждого. Мне обе позиции кажутся самоочевидно верными. Другие люди позиционируют их как противоположные. Вот такого рода вещи и вызывают желание написать книгу.

Моего внутреннего романиста также вдохновляла известная метафора: о чем бы ни шла речь, воспитание — это всегда поиски баланса между тем, что знаешь, о чем догадываешься, чего боишься и что воображаешь. Уверенности нет никогда, даже (а может быть, и особенно) в делах и вопросах больших, огромных, важных, со всеми их последствиями и отголосками. Но, увы, никто не может принять эти решения — или разбираться с последствиями, — кроме тебя. Высокие ставки плюс непознаваемость — отличная питательная среда для писателя.

Мой внутренний романист вдохновляется тем, насколько воспитание детей похоже на создание книг: никак не догадаешься, куда они идут, пока они туда не придут. Может казаться, что знаешь, но скорее всего ошибешься. Загонять и вынуждать их идти туда, куда они должны были идти в твоем представлении, бесполезно для всех заинтересованных сторон. Да, это вы написали и воспитали их — ну и что? — они идут в собственную сторону, независимо от вас. И хотя это страшно, так оно и должно быть.

Поэтому в начале нашего проекта мой внутренний романист был в отличном расположении духа. Зато внутренняя мама металась в панике. Эта внутренняя мама смотрела, как ее маленький мальчик преображается в маленькую девочку прямо у нее на глазах. В некоторых отношениях это было не страннее, не страшнее и не невероятнее, чем наблюдать, как растут дети, — всегда. В других отношениях это было немного страннее, страшнее и невероятнее. Я написала много, очень много слов, прежде чем поняла, что сильнее пугает именно в этой трансформации, чем во всех остальных трансформациях моего ребенка. Ответ оказался никак не связан с ним — с ней. Он оказался связан с остальными.

Я горжусь своим ребенком, но меня тревожит, как будут реагировать на нее другие — сегодня, и в следующем году, и потом, дальше на очень извилистой дороге, лежащей впереди. Я каждый день восхищаюсь тем, какая она яркая, и мудрая, и сильная, и уверенная, но меня заставляют каменеть страх и невежество, с которыми она наверняка столкнется на этом пути. Я переживаю из-за нее каждую секунду, когда она не у меня на глазах (и многие из тех секунд, когда рядом), так что в каких-то отношениях это удлиняет и без того длинный список забот. Одно из различий между романом и жизнью, по крайней мере применительно к воспитанию, заключается в том, что первый ты хочешь сделать опасным, непредсказуемым, полным опасных сближений, разбитых сердец и счастливо избегнутых катастроф. А последнюю? Последнюю хочешь видеть настолько бессюжетной, насколько возможно.

Итак, вот она, правда: эта книга — вымысел. Мой ребенок — не Поппи и не Клод. Я — не Рози. Есть ли у нас что-то общее с ними? Да. Но эта книга — акт воображения, упражнение в исполнении желаний, потому что исполнение желаний — еще один род занятий романистов. Мы воображаем мир, на который надеемся, и стараемся изо всех своих сил воплотить его в реальность. Я желаю своему ребенку и всем нашим детям мира, где они смогут быть теми, кто они есть, и стать своими самыми любимыми, благословенными, оцененными «я». Я переписывала это предложение дюжину раз, и оно никак не становилось менее сентиментальным, наверное, потому что оно и есть ответ на этот вопрос. Вот это — правда. Для своего ребенка, для всех наших детей я хочу больше вариантов выбора, больше тропинок сквозь леса, более широкого спектра нормы и безусловной любви. А кто не хочет?

Я знаю, что эта книга будет противоречивой, но… хотите честно? Все время забываю почему.

Благодарности

Для меня благословение, радость и честь называть Молли Фридрих и Эми Айнхорн — своими. Благодарю вас, благодарю обеих всем своим сердцем снизу доверху и до самой его глубины.

Спасибо также Люси Карсон, Аликс Кэй, Кенту Вульфу и Николь Лефебвр; Бобу Миллеру, Кэролайн Блик, Марлине Биттнер, Амелии Поссанзе, Лиз Кинан, Бену Томеку, Молли Фонсеке, Карен Хортон, Эмили Магон, Стивену Сайману, Керри Нордлинг, Марте Флеминг, Дэвиду Лотту, Лизе Дэвис, Рейчел Мэндик, Стейси Шерк, Мартину Квинну и всем изумительным людям из Flatiron Books, с которыми я только начинаю близко знакомиться и рада работать; Мэрион Дональдсон, Вики Палмер, Кейтлин Рейнор, Ханне Уонн и всем сотрудникам Headline Books, и всем замечательным коллективам, работающим над изданиями в разных странах мира; Дженни Шортридж, Кэтрин Малмо, Джулианне Бэгготт, Карен Хог, Приче «Пинг» Джокди, Сонгшри «Линг» Дживараттанавонг, Барбаре Кэтлин, Клэр Микер, Кевину О’Брайену, Андреа Данлоп, Джеффу Амбро, Гарту Стайну, Марии Семпл, Элизабет Джордж, Рут Озеки, Мэрион Дональдсон, сообществу Hedgebrook; и дополнительная куча благодарностей Кэрол Касселле, выдающейся романистке и врачу, единственной причине того, что я вообще способна писать о врачах.

Спасибо моим родителям, Сью и Дейву Френкелям, которые всегда абсолютно поддерживали книгу, меня и всех моих. Спасибо Дани, которая во многих отношениях и есть мое вдохновение: я так горжусь тобой! Спасибо (и это очень-очень слабо сказано) Полу (величайшему из людей) за столь многое, что у меня просто не хватает слов (а для кое-чего не знаю и названий).

~ ~ ~

Примечания

1

Поппи (англ. poppy) — мак (прим. пер.).

2

Подобные выражения в английском означают сумасшедшинку, «не все дома» (прим. пер.)

3

Типи — название традиционного переносного жилища кочевых индейцев.

4

Kindergarten, о котором здесь идет речь и который у нас переводится как «детский сад», представляет собой первую ступень образовательной системы К-12, действующей в США и некоторых других странах, «нулевым» классом, в который дети идут с пяти лет. Обучение длится год (прим. пер.).

5

Нейтральное обращение к женщине в англоязычных странах. Ставится перед фамилией женщины, как замужней, так и незамужней — в том случае, если ее семейное положение неизвестно или она сознательно подчеркивает свое равноправие с мужчиной.

6

Фингер-сэндвичи — сэндвичи в форме узких полосок.

7

Прошедшее завершенное время во французском языке (прим. ред.).

8

«Где Волли?» — серия детских книг, созданная. В них нужно найти определенного человека — Волли — на картинке, где изображено много людей.

9

Мазаль тов — фраза на иврите, используемая для поздравления в честь события в жизни человека.

10

Конфóрмность — изменение в поведении или мнении человека под влиянием давления со стороны другого человека или группы людей. В качестве синонима используется слово «конформи́зм».

11

Underpants (англ.) — подштанники, underman (англ.) — недочеловек (прим. пер.).

12

В туристическом обиходе шерпами называют проводников или носильщиков в горных районах. В действительности это народность в Восточном Непале.

13

Тибол — детская игра, напоминающая бейсбол.

14

Смор — традиционный американский десерт из крекеров, шоколада и маршмеллоу, который готовится на костре.

15

Фрэнсис Скотт Фицджеральд и Зельда Сэйр славились своими эксцентричными выходками.

16

Аллюзия на знаменитую фразу Джона Брэдфорда (участник английской Реформации и мученик) «кабы не милость Божия, шел бы так и я», произнесенную при виде идущего на казнь преступника.

17

В США начальная школа — с первого класса по пятый включительно (прим. пер.).

18

Поделка, которая складывается из обведенных по контуру и вырезанных из бумаги растопыренных ладоней (прим. пер.).

19

Как я вас поздравляю! (фр.)

20

Проводится аналогия с президентом, в честь которого Ру получил свое имя. Рузвельта за глаза называли «красным» за его революционные нововведения (прим. пер.).

21

Данный диалог, как и название главы, построены на созвучии и сходстве английских слов hedge enemy (враг живой изгороди) — hegemony (гегемония) — hedgehog (еж).

22

«Шестая страница» — видеоблог на платформе YouTube, преемник рубрики селебрити-новостей в газете The New York Post.

23

Джок — блюдо тайской кухни: разваренная рисовая каша на мясном бульоне с зеленью и другими добавками. Joke (англ.) — шутка, анекдот (прим. пер.).

24

Чивон — основная часть одеяния тайского монаха (прим. пер.).

25

«Поговори с моей рукой» (talk to the hand) — сленговая фраза 1990-х гг., которая означает нежелание слушать собеседника (прим. пер.).

26

«Двенадцать дней Рождества» — старинная английская народная песня, в которой перечислены дары, преподнесенные на каждый из двенадцати дней Рождества; в каждом новом куплете прибавляется по одной строке с повторением всех предыдущих. Финальный куплет выглядит так: «На двенадцатый день Рождества / Мой любимый прислал мне / Двенадцать барабанящих барабанов, / Одиннадцать дудящих дудочников, / Десять скачущих лордов, /Девять танцующих леди, / Восемь доящих доярок, / Семь плавающих лебедей, / Шесть несущихся гусынь, / Пять золотых колец, / Четыре щебечущие птички, / Три французские курицы, / Двух горлиц / И куропатку на грушевом дереве».

Content

Лори Френкель
В доме на холме
Храните тайны у всех на виду

Часть I

Когда-то давным-давно родился Клод

Одно свидание

Ординатура

Сказка на ночь

Что они говорили врачам

Потеряшки

Воздушные течения и другие ветры

Хеллоуин

Может быть

Помешательство

Права на именование

Толчок

Пинок

Картография

Часть II

Одна вещь

Соседствующие принцессы-соперницы

Все — это кто?

Стратегическая нагота

Кабинки

Пятьдесят на пятьдесят

Annus Mirabilis

Профилактическая злость

Трансформация

Восстание «красного Ру»

Костер

Враги живых изгородей

Кто знает?

Воспитание в темноте

Я никто! А кто ты?

Вагина-шопинг

Часть III

Места у выхода

Там

Неоднозначная помощь

Послушник

Костоправы

Устная традиция

Под штанами

Цвет понедельника

Концовка

Часть IV

Долго…

…И счастливо

Авторское примечание

Благодарности

~ ~ ~

Примечания