Сергей Цветков

Русское тысячелетие

Рождение русской идеи

В 1034 или, по другим данным, в 1036 году умер князь Мстислав — один из двух соправителей Русской земли. Наследников у него не было. Поэтому по смерти Мстислава «перея власть [волость] его всю Ярослав и бысть самовластец Русьстей земли».

Наметившаяся трещина на государственном фасаде Руси снова была благополучно замазана. После длительной эпохи смуты и династических передряг все ресурсы страны, наконец, оказались в руках единственного носителя верховной власти. Политический, военный и нравственный авторитет Ярослава к тому времени был чрезвычайно высок. Вступившего в пору зрелости «самовластца» знали как опытного полководца и дипломата, и не менее того — как ревнителя христианского благочестия и страстного книгочея: «И любил Ярослав церковные уставы, попов любил по велику, излиха же [сверх обычного, особенно] черноризцев, и книгам прилежал, читая их часто днём и по ночам» («Повесть временных лет», под 1037 годом).

Правда, в этом превосходном наборе личных и деловых качеств отсутствовала такая важная черта идеального образа средневекового государя, как телесное совершенство, но русские люди охотно закрывали глаза на небольшой физический недостаток своего князя: «Бяше же хромоног, но умом совершен и храбр на рати, и христиан любя, и чтяше сам книгы» (Воскресенская летопись, под 1036 годом).

Современный историк вполне может присоединиться к этой оценке, добавив, что в лице Ярослава христианский мир, западный и восточный, обрёл лучшего государя своего времени — образованного, целеустремлённого, деятельного, открытого к восприятию новых идей и осознанно стремившегося к тому, чтобы его государственная деятельность опиралась на идейную основу.

Интеллектуализм был, пожалуй, самой замечательной чертой двора Ярослава. В то время ни одна европейская столица, включая Константинополь, не жила такой напряжённой умственной жизнью, как Киев второй половины 30-х — начала 50-х годов XI века. Будучи человеком высокой культуры и широкого кругозора, Ярослав окружил себя людьми просвещёнными. Это были, преимущественно, лица духовного звания — священники и монахи, находившиеся при князе на положении «княжих попов». По сообщению «Повести временных лет», Ярослав содержал их в своей любимой загородной резиденции на Берестове. В этих духовных наставниках и учёных собеседниках великого князя нетрудно узнать повзрослевших детей «нарочитой чади», некогда отданных по велению князя Владимира на «ученье книжное».

Особенным доверием Ярослава пользовался инок Иларион, «русин» по происхождению, в то время — пресвитер берестовской церкви Святых Апостолов, «муж благ, книжен и постник», по словам летописи. С его именем также связано зарождение Печерской обители, где он был первым насельником. Питая склонность к уединению, Иларион облюбовал на берегу Днепра, немного южнее Берестова, безлюдный холм, поросший густым лесом, «и ископа печерку малу, дву сажен, и приходя з Берестового отпеваше часы, и моляше Богу там втайне». Позже, когда Иларион возглавил Русскую Церковь, в его опустевшей «пещерке» поселился преподобный Антоний, вслед за которым на днепровскую «гору» пришла и первая братия Печерского монастыря, числом 12 человек.

Начитанный и образованный княжий любимец и сам прекрасно владел пером. Вероятно, при его участии на Берестове составился целый кружок переводчиков с греческого. За несколько лет была проделана огромная культурная работа: «И собра [Ярослав] писцы многы, и прекладаше от грек на словеньское письмо, и списаша книгы многы».

У греков искали то, чего не находили у болгар и моравов, чьи литературные богатства, пускай уже и переложенные на «словенское письмо», почти исчерпывались книгами, связанными с богослужебным обиходом (Священное Писание, творения святых отцов для чтения в храмах и т. д.). Переводили «от грек» больше книги исторические, трактовавшие всемирную историю, под которой понималась преимущественно история еврейская и византийская, с позиций церковно-религиозного мировоззрения. Но корпели над древними пергаменами и свитками отнюдь не из-за отвлечённого интереса к прошлому. В исторических штудиях Ярославова двора рождался ответ на главный вопрос, поставленный перед образованным слоем древнерусского общества всем ходом исторического развития Русской земли, — о сопряжении её национальной истории с мировым историческим процессом[1]. Обращение в этой связи к историографическому наследию Византии было, конечно, не случайным, ибо стройная концепция всемирной истории (естественно, в христианском её понимании) была тогда разработана только в рамках византийской историко-философской традиции.

В начале византийской историософии лежал акт божественного творения и драматическое происшествие, предопределившее дальнейшее течение событий — грехопадение человека. С этого момента человеческая история становилась как бы двуплановой, или двустворчатой, разделяясь на Священную историю и историю мирскую. Каждая из них развивала свою главную тему. Священная история вершилась всецело по воле Бога и под знаком предвозвестия. Ветхий Завет возвещал Новый, перекликаясь с ним на различных смысловых уровнях по принципу аналогии, причём этот параллелизм был настолько всеобъемлющим, что для средневековых книжников воистину не существовало такого деяния ветхозаветных персонажей, которое бы не имело своего эха на евангельских страницах.

В развёртывании мирской истории допускалась некоторая толика человеческой свободы воли, хотя и тут, в конце концов, всё совершалось по божественному предначертанию. Исторический путь человечества был озарён сумрачным светом грядущей катастрофы. Мир неудержимо стремился к своему концу. Рано или поздно светопреставление должно было остановить бег времени и завершить историю. А до тех пор, пока не исполнились сроки, светоч истинной веры был помещён в государственную ограду богохранимой империи ромеев.

Краеугольным камнем византийской «имперской эсхатологии» было представление о переходе власти, светской и сакральной, — от народа к народу, от царства к царству. Основание для подобной интерпретации хода мирской истории находили в знаменитом пророчестве Даниила[2]. Передача светской власти (translatio imperii) происходила в процессе последовательной смены великих держав: Вавилонской, Мидийско-Персидской, Македонской, Римской. Теперь их историческим преемником выступало непобедимое христианское царство — Византия. Наследование сакральной власти шло по другой линии — от благочестивых царей израильских. Подобно им, византийские василевсы считались помазанниками Божиими, и в этом качестве они превосходили всех земных владык. В конце времён последний властелин православного царства должен был передать свою царственную власть непосредственно самому Христу, прервав течение земной истории.

Историософская доктрина греков ничего не говорила о причастности других народов к истории спасения: политическая пропаганда и страстное чувство национального превосходства почти заглушили в ней христианский универсализм. Но она содержала общие принципы христианской философии истории и готовые формулы для встраивания частной истории в глобальный исторический процесс. Вот этот методологический каркас и был бесценной находкой берестовских книжников. И потому их переводы сыграли поистине выдающуюся роль в истории древнерусской мысли. Это была настоящая школа самостоятельной умственной деятельности. Протоиерей Георгий Флоровский очень верно заметил, что «для перевода требуется большое творческое напряжение, великая изобретательность и находчивость, и не только на слова. Переводить, это значит бдить и испытывать. Это совсем не только простое упражнение или формальная гимнастика мысли. Подлинный перевод всегда соозначает и становление самого переводчика, его вхождение в предмет… не только словесный процесс, но именно сложение мысли»[3].

Не удивительно, что именно отсюда, из Берестова, в первые же годы «самовластного» княжения Ярослава раздалось самородное русское слово, прервавшее затяжное «русское молчание». После почти двухвекового периода безгласия и немоты русский дух, наконец, выразил себя в словесном и мысленном творчестве.

В конце 1037 или в начале 1038 года (единого мнения о дате у историков нет) Иларион преподнёс князю своё сочинение «Слово о законе и благодати». Непосредственным поводом к его написанию послужило завершение строительства «города Ярослава». Киев праздновал своё «обновление» во образе Божьего Града, и при дворе Ярослава это событие осмыслили самым ответственным образом, выработав оригинальное историософское воззрение на судьбы Русской земли.

«Слово о законе и благодати» насыщено библейским материалом и цитатами из Священного Писания. Но это совсем не богословский трактат. Илариона занимает, по преимуществу, философско-историческая проблематика, хотя и в религиозном её преломлении. Есть ли в историческом развитии человечества какая-то закономерность? Является ли вселенская история, по сути, историей только одного, «избранного» народа, через который вершится Божий замысел о мире, или же благодать Господня изливается на разные народы и страны? Кто такие русские люди: свободные и полноправные творцы христианской истории, или вся их историческая роль сводится лишь к тому, чтобы пассивно воспринимать миссионерскую проповедь со стороны более «старых» христианских народов? В каком отношении стоит христианское настоящее Русской земли к её языческому прошлому? В самой постановке этих вопросов сказывается ум, воспитанный в кирилло-мефодиевской традиции. Но никогда раньше в славянской, а, может быть, и во всей христианской письменности идея равенства народов не звучала с такой ясностью и такой силой.

О своём credo Иларион заявил в первых же строках «Слова»: «Благословен Господь Бог Израилев, Бог христианский, что посетил народ Свой и сотворил избавление ему, что не попустил до конца твари Своей идольским мраком одержимой быть и в бесовском служении погибнуть». Для того чтобы мысль Илариона раскрылась во всей своей полноте, необходимо иметь в виду её первоисточник. Это — первая глава Евангелия от Луки, где между прочим говорится: «Благословен Господь Бог Израилев, что посетил народ свой, и сотворил избавление ему» (Лк., 1:68). Интереснее всего тут именно несовпадения. Иларион кардинально переиначивает евангельский текст, тщательно устраняя всякий намёк на узкоплеменные черты ветхозаветного божества[4]. «Бог Израилев» для него тождествен христианскому Богу, то есть новозаветной Троице и Ее богочеловеческой ипостаси — Иисусу Христу, который «приде» не к избранным, а ко всем «живущим на земле человекам».

Конечно, рассуждает дальше Иларион, Бог сперва указал путь закона одному «племени Авраамову», но затем «Сыном Своим вся языкы (народы) спас». Да и сам закон, собственно, был дан через иудеев всем людям для того, чтобы «человеческое естество» обыкло «в единого Бога веровати, от многобожества идольского уклоняяся», чтобы все человечество, «яко сосуд скверный», омытый чистой водою закона, могло воспринять «млеко благодати и крещения». Ибо «закон есть предтеча и слуга благодати и истине, истина же и благодать — слуги будущему веку, жизни нетленной… Прежде закон, потом благодать, прежде тень, потом истина».

Пришествие истины и благодати в мир, уверен Иларион, открыло новую эру в истории человечества. Закон, пишет он, отошёл, как свет луны, померкший в лучах воссиявшего солнца. И кончилась ночная стужа от солнечной теплоты, согревшей землю. «И уже не теснится в законе человечество, но в благодати свободно ходит»[5]. Закон был несовершенен, в частности, потому, что «оправдание иудейско скупо было, зависти ради», не распространялось на другие народы, «но только в Иудее одной было»; христианская же вера «благо и щедро простирается во все края земные».

Эту мысль о всемирно-исторической роли христианства Иларион подкрепляет множеством цитат из ветхозаветных книг и Евангелия, всячески подчёркивая, что победа христианства над иудейством, благодати над законом не простая историческая случайность, но закономерность, вложенная Промыслом в течение вселенской истории. Сам Господь через пророков и Сына Своего осудил слепоту и гордыню иудейского народа, который, не приняв Спасителя, лишил себя исторического будущего. Такова расплата за национально-религиозное обособление. А потому подобает «благодати и истине над новыми народами воссиять», ибо «не вливают, по словам Господним, вина нового — учения благодатного — в мехи ветхие, обветшавшие в иудействе: прорвутся мехи, и вино прольётся… Но новое учение — в новые мехи, новые народы».

Итак, по Илариону, историческое содержание эпохи благодати заключается в приобщении все новых и новых «языков» к христианскому вероучению. Христова благодать наполняет всю землю, покрывая её, «яко вода морская». Каждый народ призван стать в конце концов «народом Божиим»: «во всех языцех спасение Твое». Исключение составляют одни иудеи, в которых обладание законом, — этой тенью благодати и истины в эпоху языческой «лести», — породило губительное чувство национальной исключительности и замкнутости. Притязание на превосходство отсекло их от истины и сделало даже хуже язычников, закона не знавших, но зато и более открытых для восприятия Христовой веры (предрасположенность языческих народов к грядущему обновлению во Христе для Илариона символизируют волхвы, принёсшие дары младенцу Иисусу).

Таким образом, народы земли проходят в своём развитии через два состояния: «идольского мрака» и богопознания. Первое состояние — это рабство, блуждание во тьме, «непроявленность» исторического бытия, второе — свобода, полнота исторических сил, разумное и уверенное созидание будущего. Переход из одного состояния в другое знаменует вступление народа в пору исторической зрелости. С этого момента национальная история вливается в мировой исторический поток.

Распространение благодати, как оно рисуется в «Слове», — пространственно-временной процесс. Одни народы вовлекаются в него раньше, другие позже. Взор Илариона обращается к Русской земле, которая вслед за другими странами, в положенное ей время, познала истинного Бога: «Вера благодатная по всей земли простёрлась и до нашего языка (народа) русского дошла… И вот уже и мы со всеми христианами славим Святую Троицу…». Величие и значимость происшедшей на Руси перемены Иларион даёт почувствовать рядом сильных противопоставлений прошлого и настоящего: «Уже не идолослужителями зовёмся, но христианами… И уже не капище сатанинское сооружаем, но Христовы церкви зиждем. Уже не закалаем бесам друг друга, но Христос за нас закалаем бывает и дробим в жертву Богу и Отцу. И уже не жертвенную кровь вкушающе погибаем, но Христову пречистую кровь, вкушая, спасаемся…».

Знаменательно, однако, что в тоне Илариона преобладает восхищение дарами благодати. Заблуждения и ужасы эпохи «идолослужения» лишь оттеняют радость преображения. Так бабочка смотрит на покинутый ею кокон. Произошла метаморфоза — чудесная и вместе с тем неизбежная. Иларион снова подчёркивает, что принятие Русской землёй христианства было предусмотрено в божественном плане мировой истории: «Сбылось у нас реченое [пророками] о языцех». Из этого следует, что и дохристианская история Руси имеет непреходящее значение. Языческое прошлое — это не то, что должно быть осуждено, отвергнуто и забыто, а то, что подлежит спасительному исцелению. Крещение не разрывает, а скрепляет связь времён. Освещая лучами благодати настоящее и будущее, оно бросает провиденциальный свет и на пройдённый путь, который теперь получает своё историческое оправдание.

Нерасторжимое единство двух эпох русской истории — языческой и христианской — в «Слове» олицетворяет князь Владимир. Воздавая хвалу крестителю Русской земли, Иларион славит вместе с ним свою страну, сумевшую за недолгий исторический срок встать вровень с великими державами мира: «Хвалит же хвалебным гласом римская страна Петра и Павла, от них уверовавшая в Иисуса Христа, Сына Божия, Асия и Эфес, и Патмос — Иоанна Богослова. Индия — Фому, Египет — Марка. Все страны, и города, и народы чтут и славят каждый своего учителя, научившего их православной вере. Похвалим же и мы, по силе нашей, малыми похвалами, великое и дивное сотворившего, нашего учителя и наставника, великого князя земли нашей Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава, которые во времена своего владычества мужеством и храбростью прослыли в странах многих и ныне победами и силою поминаются и прославляются. Ибо не в худой и неведомой земле владычество ваше, но в Русской, о которой знают и слышат во всех четырёх концах земли».

Перо Илариона прочерчивает историю Руси одной сплошной линией, языческая старина лучшими своими сторонами крепко врастает в приближающийся век благодати[6]. Время Владимира — не перелом эпох, а их средостение. «Великий каган» представлен наследником своих предков-язычников, за которыми, оказывается, числятся не только мерзости идолослужения, но и немалые исторические заслуги. Не превозносясь, подобно иудеям, над остальными народами («четыре конца земли» не умалены перед Русской землёй, наоборот они достойные свидетели её торжества), предшественники Владимира своими ратными трудами доставили славу отечеству, отстояли честь родной земли. В могуществе Руси, в благородстве русского княжеского рода, в величии деяний предков Иларион видит как бы залог благодатного преображения Русской земли в будущем, её историческую способность стать «новыми мехами» для «нового вина».

Христианский выбор Владимира, в свою очередь, открыл Русской земле дорогу к новым историческим достижениям. Благоверный посев «не иссушен зноем неверия, но с дождём Божия поспешения принёс обильные плоды». По тому, с какой нескрываемой гордостью Иларион говорит о своём времени, видно, что русские люди переживали тогда редкий и счастливый исторический момент, когда современность кажется венцом всего предыдущего развития. Наследство Владимира находится в надёжных руках: «Добрый и верный свидетель — сын твой Георгий (Ярослав Мудрый. — С. Ц,), которого Господь создал преемником твоему владычеству». Ярослав не просто преемник и хранитель благоверия («не нарушает твои уставы, но утверждает»), он — исторический завершитель дела Владимира, «не на словах, но (на деле) доводящий до конца, что тобою неокончено, как Соломон (дела) Давида».

Упоминанием библейских царей Иларион вводит в «Слово» центральную тему своего времени — тему Храма и Града, которая звучит апофеозом всего произведения. Обращаясь к Владимиру, Иларион славит его сына Ярослава-Георгия, который «создал Дом Божий, великий, святой Премудрости (Его) на святость и освящение града твоего и украсил его всякой красотой: златом и серебром, и каменьями дорогими, и сосудами священными — такую церковь дивную и славную среди всех соседних народов, что другой (такой) же не отыщется во всей полунощи земной, от востока до запада. И славный град твой Киев величием, как венцом, окружил, вручил людей твоих и град скорой на помощь христианам Всеславной Святой Богородице. Ей же и церковь на Великих вратах создал во имя первого Господнего праздника, святого Благовещения. И если посылает архангел приветствие Деве, (то) и граду сему будет. Как Ей: Радуйся, обрадованная. Господь с Тобою! — так и ему: Радуйся, благоверный град. Господь с тобою!»

Страницы «Слова», посвящённые истории и современности русского христианства, мощно утверждают идею независимости Русской Церкви, её право на самостоятельное бытие. Иларион умалчивает о какой бы то ни было миссионерском участии Византии в крещении Руси. Владимир только слышал «о благоверной земле Греческой, христолюбивой и крепкой верою», но обращение князя в христианство произошло по его собственному почину и по внушению свыше. О единстве восточно-христианского мира под властью Константинопольской патриархии Иларион словно бы и не знает. Русская Церковь предстоит у него перед Богом без всяких посредников и совершенно не нуждается в них.

«Слово о законе и благодати», по собственному замечанию его автора, было адресовано не к «неведущим», но к «преизлиха насытившимся сладости книжной». Другими словами, Иларион удовлетворял интеллектуальные запросы немногих лиц — даже не всего княжьего двора, а только самого Ярослава и состоявшего при нём избранного кружка образованных книжников. Тем не менее, Иларионово «Слово» нельзя ограничить ни рамками «элитарной литературы», ни вообще «литературы». В известном смысле оно было явлением государственного порядка.

Историософские воззрения Илариона, по справедливости, можно считать первой в истории отечественной мысли «русской идеей», содержавшей в себе доктрину национальной независимости и исторического оптимизма. Обращаясь к прошлому, «Слово» имело в виду живую современность, провозглашало неотъемлемое право Руси и Русской Церкви на самостоятельное историческое бытие. И в этом голос Илариона был настолько созвучен общей тональности Ярославова княжения, что сегодня «Слово» кажется чуть ли не программой деятельности «самовластца», который, продолжая дело своего великого отца, положил жизнь на укрепление государственного, церковного и духовного суверенитета Русской земли.

Русская княжна на имперском троне, или Замужем за сатанистом

Княжна Евпраксия Всеволодовна — наверное, самая трагическая женская фигура древнерусской истории. Однако наших летописцев её судьба совершенно не заинтересовала.

Дочь от второго брака князя Всеволода Ярославича, с полоцкой княжной Анной, Евпраксия росла в Киеве, пока в 1083 году из Германии на Русь не явилось свадебное посольство от саксонского дома Штаденов. Отец Евпраксии, заинтересованный в родстве со знатным германским семейством, дал согласие. По тогдашнему обычаю, её рано выдали замуж: в 12 лет. Девочка была отправлена в Саксонию в жёны к немолодому Генриху Штаденскому вместе с «несметным богатством, нагруженным на верблюжий караван».

Прибывшие повозки с приданым передали жениху, Генриху Штадену, а саму Евпраксию отдали на воспитание и обучение в Кведлинбургский женский монастырь, где она должна была научиться говорить по-немецки, читать на латыни (который был официальным языком Европы того времени). Её греческое имя — Евпраксис («добродеяние») заменили католическим аналогом — Пракседис. За три года, проведённых в монастыре под надзором сестры императора, двадцатипятилетней Адельгейды, Евпраксия овладела не только языками, но и «книжными премудростями». В 15 лет она приняла католичество и получила при крещении новое имя Адельгейда — имя своей главной воспитательницы.

Вскоре состоялось и её обручение с Генрихом Штаденом, но брак оказался недолгим: менее, чем через год Генрих при невыясненных обстоятельствах умер (1087). Маркграфство перешло по наследству к брату умершего, Людигеру. А бездетная юная вдова, Евпраксия-Адельгейда, вновь вернулась в Кведлинбургский монастырь к аббатисе и воспитательнице.

Здесь на близком знакомстве с пятнадцатилетней русской вдовой настоял брат аббатисы — германский император Генрих IV, по странной случайности сам 27 декабря 1087 года потерявший жену Берту и ставший вдовцом.

Русской княжне он показался весьма привлекательным, особенно после четырёх лет однообразной, монотонно-скучной жизни в монастыре. Прельщённый юностью и воспитанностью Евпраксии, сильно отличавшейся умом и красотой от его придворных дам, как утверждал один из немецких хронистов, Генрих IV возложил надежды на установление через неё родства с могущественным киевским княжеским домом. Император хотел привлечь Русь в союзники в борьбе с римским папой, Урбаном II, и могущественной маркграфиней тосканской Матильдой.

В 1088 году Генрих IV сделал Евпраксии предложение стать германской королевой. Киевский князь послал дочери своё благословение. 14 августа 1089 года было официально объявлено о коронации. В Киев было послано извещение о браке и выражена надежда на взаимопонимание. Однако цель не была достигнута: Византия прервала взаимоотношения с Германией, а византийский император Иоанн II Продром, стремившийся удержать Русь в сфере своей политики, дал понять, что новый брак Евпраксии не поддерживает. Киев отказался вступать в союз с Генрихом IV.

Юная королева оказалась в непростом положении. Став в 19 лет соправительницей громадной Священной Римской империи, она не имела возможности не только решать что-либо самостоятельно, но даже узнать о родных, о сёстрах, оставшихся в Киеве. Да и новый муж, как выяснилось, имел «необузданный характер»: с ним не ужились ни мать Агнесса, ушедшая от сына, едва он стал совершеннолетним, в монастырь, ни выросшие сыновья от первого брака. Хронисты сообщают (возможно, преувеличивая), что Генрих IV принадлежал к секте сатанистов-николаитов, тайные мессы которой сопровождались развратными действиями.

О безнравственности германского императора многим было известно задолго до его брака с Евпраксией. Жестокие издевательства Генриха IV над первой женой и сестрой («которую он своими руками держал в то время, когда другой её насиловал») дважды обсуждались на княжеских съездах 1073 года в Корбее и в Герстунгене. Немецкие хронисты Бруно и Ламберт оставили описания кровосмесительных отношений Генриха IV с его сестрой Адельгейдой (той самой, что воспитывала Евпраксию).

Охлаждение между супругами наступило быстро. После того как в 1089 стало ясно, что планам Генриха IV по вовлечению Киева в продолжавшуюся борьбу с папским престолом не суждено сбыться, император начал вымещать свою злобу на жене. Их отношения стремительно принимали скандальные формы. Вот что сообщают под 1093 годом «Анналы пастыря св. Дисибода» (источник 40-х годов XII века, отразивший не дошедший в самостоятельном виде источник, описывающий историю разрыва между Генрихом и Евпраксией):

«Конрад, сын императора Генриха (от первого брака. — С. Ц.) восстал против своего отца по следующей причине. Король Генрих возненавидел королеву Адельхайду, свою жену, да так, что ненависть была ещё сильнее, чем страсть, с какой он её прежде любил. Он подверг её заключению и с его позволения многие совершали над ней насилия. Как говорят, он впал в такое безумие, что даже упомянутого своего сына убеждал войти к ней. Так как тот отказался осквернить ложе отца, король, уговаривая его, принялся утверждать, будто он не его сын, а одного чужака, швабского герцога, на которого названный Конрад был чрезвычайно похож лицом. Королева же, после множества неслыханных оскорблений, нанесённых ей без вины, каким-то образом по милости Божией освободившись бегством из заключения, в котором находилась, прибыла к могущественнейшей в то время госпоже по имени Матильда (герцогине Тосканской, одной из наиболее решительных сторонниц папы. — С. Ц.). Приняв королеву, она сопроводила её к досточтимому мужу Урбану, занимавшему [тогда] апостольский престол (папе Урбану II, 1088–1099. — С. Ц.). Припав к его ногам, обливаясь слезами, в сердечном сокрушении она жаловалась о всех бедах и несчастиях, которые перенесла. Господин же папа, узнав о бедствиях королевы, движимый милосердием и состраданием, собрал всеобщий собор, который снова (Генрих уже подвергался однажды отлучению при Григории VII. — С. Ц.) отлучил короля Генриха от церкви за недопустимые, безбожные и вовеки неслыханные дела, совершённые над собственной законной супругой. Королева же, как утверждают некоторые, вернулась в свою страну и, уйдя в монастырь, стала аббатисой».

Более детальные сведения о судьбе Евпраксии Всеволодовны в Италии обнаруживаем в современной «Хронике» Бернольда (ум. в 1100), монаха в швабских монастырях св. Власия в Шварцвальде, а затем в Шафхаузене, последовательного сторонника папы:

«Супруга императора, уже в течение долгого времени жертва множества беззаконий, много лет содержавшаяся под стражей, дабы не скрылась, в конце концов бежала к итальянскому герцогу Вельфу (мужу Матильды Тосканской. — С. Ц.). Она поведала, что претерпела… столь великие и столь неслыханные злодейства, что не сомневалась — даже у недругов она найдёт сострадание… Эта надежда её не обманула, ибо герцог и его супруга Матильда приняли её милостиво и относились к ней с почтением».

В начале апреля в швабском городе Констанце по инициативе местного епископа собрался церковный собор.

«До Констанцского собора дошла жалоба королевы Пракседы, которая давно скрылась от своего мужа у Вельфа, герцога Италии, и сетовала на столь многочисленные и столь неслыханные и грязные блудодеяния, перенесённые ею от столь многих, что даже враги её легко простили бы ей её бегство, и все собравшиеся на синод были подвигнуты состраданием к ней».

В марте следующего, 1095 года в городе Пьяченца (в Ломбардии на реке По) папа Урбан II собрал уже общий синод епископов Италии, Бургундии, Франции и юга Германии (на котором он впервые обратился к Европе с призывом к Первому крестовому ходу). На нём присутствовало 4 тысячи духовных лиц и около 30 тысяч мирян.

«На этом синоде королева Пракседа, уже давно разлучившаяся с Генрихом, выступила перед господином папой и священным синодом с жалобами против своего мужа, от которого подверглась неслыханным грязным блудодеяниям. Её жалобу господин папа и священный синод приняли весьма милостиво, ибо доподлинно узнали, что эти блудодеяния она не столько совершила, сколько претерпела поневоле. Поэтому она была милосердно освобождена от епитимьи, налагаемой за подобные непотребства, тем более что она нашла в себе смелость по собственной воле и публично исповедать свои грехи».

Снисходительность судей понятна: процесс вокруг Евпраксии Bсеволодовны, по образному выражению автора «Жития Матильды», стал тем «колом», которым израильтянка Иаиль насмерть поразила спящего Сисару (Генриха IV).

Политический авторитет императора был сильно подорван. И хотя он сумел продержаться на престоле ещё почти 10 лет, конец его был предрешён. В 1105 году его второй сын Генрих V изменой заманил отца в крепость Бекельхайм и 31 декабря принудил его к отречению. После вынужденного отречения Генрих бежал в Льеж, где вскоре умер в возрасте 55 лет, всеми забытый.

Что же касается Евпраксии, то, получив полное отпущение своих невольных грехов, она уехала обратно на Русь, где постриглась в монахини.

Эхо всеевропейского скандала, спровоцированного выступлениями Евпраксии, в конце концов достигло и Руси. Поступок Евпраксии, решившейся вынести подробности семейной жизни на всеобщее обсуждение, вызвал, как ни странно, осуждение у русского духовенства. В русских былинах и легендах, где к имени Евпраксии (простонародное Апракса) прочно прикрепился эпитет «волочайка» (потаскуха). Историческая справедливость не вяжется с «очернением» Евпраксии. Она требует охарактеризовать её как независимую личность, отстаивавшую собственную линию поведения.

Евпраксия Всеволодовна скончалась 9 или 10 июля 1109 года. Она была погребена в киевском Печерском монастыре, причём над местом её захоронения была поставлена «божонка» — надо полагать, часовня.

Первый атеист на Святой Руси

Галицкий князь Владимирко Володаревич был известен на Руси своей беспринципностью и «многоглаголивостью» — умением прикрыть красивыми словами самую постыдную политическую комбинацию или интригу.

В 1152 году, во время очередной русской междоусобицы, Владимирко выступил на стороне ростово-суздальского князя Юрия Долгорукого против его противника — киевского князя Изяслава Мстиславича. Последний, дабы обезопасить свой тыл, заключил договор с венгерским королём Гезой II. Венгерские войска вторглись в Галицию, победили Владимирка и принудили его к миру. Геза обязал галицкого князя отдать Изяславу некоторые пограничные города и не «отлучатися» от него «доколе же еси жив», но всегда «на всих местех с ним быти», то есть сопутствовать Мстиславичу во всех его походах (конечно, прежде всего имелось в виду: против Юрия). Сам Изяслав ни в грош не ставил обещания Владимирка и согласился на примирение с ним только после длительных препирательств с Гезой и его воеводами. Король особенно уповал на то, что Владимирку предстояло клясться на кресте святого Стефана, крестителя Венгрии, — эта бесценная реликвия, с которой Геза никогда не разлучался, должна была служить, по его мнению, залогом верности галицкого князя своему слову.

Владимирко поцеловал крест на предложенных ему условиях. Но как только венгерские войска удалились, он тут же напал на владения Изяслава и забрал себе ряд волостей.

Однако не клятвонарушение само по себе примечательно в свете заголовка этого поста. Мало ли князей поступало таким же образом?! Слушайте дальше.

Зимой 1152/1153 года Изяслав послал в Галич своего боярина Петра Бориславича, который был одним из свидетелей клятвы Владимирка на кресте святого Стефана. Мстиславич предлагал Владимирку добром отдать удерживаемые им города, обещая за это «не поминать» прошлого. В противном же случае он угрожал войной.

Ответ галицкого князя не оставлял ни малейшей надежды на примирение: «Скажи брату моему, Изяславу, что он улучил время воевать со мной и короля на меня возвёл. Доколе буду жив, то либо свою голову сложу, либо отомщу за себя!».

Пётр напомнил ему: «Княже, крест к брату своему к Изяславу и к королю целовал, чтобы вместе с ними быти, а теперь преступаешь крестное целование!»

И тут «многоглаголивый» Владимирко не удержался от кощунства. «Что мне сей крестец малый?!», — с усмешкой сказал он, обнаружив своё неверие. (Некогда христиане приводили язычникам тот же довод: «Что ваши боги — древо», т. е. бессильные истуканы.)

Возмущённый боярин возразил: «Княже, пускай крест и мал, но сила его велика есть на небе и на земле… А нарушишь крестное целование, то не будешь жив!».

Владимирко вспылил и выпроводил Изяславова посла без чести, да ещё и посмеялся над ним вослед.

Вечером того же дня случилась назидательная история. Отстояв службу в церкви, князь возвращался в свои палаты, как вдруг на том самом месте, где он насмехался над Петром, ноги его подкосились. «Как будто некто меня ударил за плечом», — только и охнул Владимирко. Это был острый сердечный приступ, после которого князь прожил всего несколько часов и умер ещё до наступления ночи.

P. S.

Владимирку ещё приписывают слова; «В наше время чудес не бывает». Я встречал упоминание о них в литературе, но не припомню, есть ли они в летописях.

Берестяная библиотека древней Руси

Археология ХХ века привела к открытию уникального исторического источника — берестяных грамот.

Правда, следует оговориться, что первую коллекцию берестяных грамот собрал ещё в конце XIX века новгородский коллекционер Василий Степанович Передольский (1833–1907). Именно он, проведя самостоятельные раскопки, выяснил, что в Новгороде есть прекрасно сохранившийся культурный слой. Найденные или выкупленные у крестьян берестяные грамоты Передольский выставил в первом в городе частном музее, построенном на собственные деньги, Берестяные грамоты, по его словам, были «письменами предков наших». Однако разобрать что-либо на старых обрывках бересты было невозможно, поэтому историки говорили о мистификации или считали «письмена предков» каракулями безграмотных крестьян. Словом, разыскания «русского Шлимана» относили к разряду чудачеств.

В 1920-х годах музей Передольского был национализирован, а потом закрыт. Директор государственного Новгородского музея Николай Григорьевич Порфиридов выдал заключение о том, что «большинство вещей не представляло особой музейной ценности». В результате первая коллекция берестяных грамот была безвозвратно утеряна. Чисто русская история.

Сенсация пришла с полувековым опозданием. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло… При восстановлении города в 1950-х годах проводились масштабные археологические раскопки, открывшие в толще многометрового культурного слоя средневековые улицы и площади, терема знати и дома простых горожан. Первая берестяная грамота (конец XIV в.) в Новгороде была обнаружена 26 июля 1951 года на Неревском раскопе: она содержала перечень феодальных повинностей в пользу некоего Фомы.

Академик Валентин Янин в книге «Берестяная почта столетий» описывал обстоятельства находки так: «Случилось это 26 июля 1951 года, когда молодая работница Нина Фёдоровна Акулова нашла во время раскопок на древней Холопьей улице Новгорода, прямо на настиле её мостовой XIV века, плотный и грязный свиток бересты, на поверхности которого сквозь грязь просвечивали чёткие буквы. Если бы не эти буквы, можно было бы думать, что обнаружен обрывок ещё одного рыболовного поплавка, каких в новгородской коллекции к тому времени насчитывалось уже несколько десятков. Акулова передала свою находку начальнику раскопа Гайде Андреевне Авдусиной, а та окликнула Артемия Владимировича Арциховского, на долю которого достался главный драматический эффект. Оклик застал его стоящим на расчищаемой древней вымостке, которая вела с мостовой Холопьей улицы во двор усадьбы. И стоя на этой вымостке, как на пьедестале, с поднятым пальцем, он в течение минуты на виду у всего раскопа не мог, задохнувшись, произнести ни одного слова, издавая лишь нечленораздельные звуки, потом хриплым от волнения голосом выкрикнул: „Я этой находки ждал двадцать лет!“»

В честь этой находки 26 июля в Новгороде отмечается ежегодный праздник — «День берестяной грамоты».

Этот же археологический сезон принёс ещё 9 документов на бересте. А сегодня их насчитывается уже больше тысячи. Самая древняя берестяная грамота относится к X веку (Троицкий раскоп), самая «молодая» — к середине XV столетия.

Буквы на грамотах процарапывали заострённым писалом.

Писала находили в археологических раскопах регулярно, но было непонятно, зачем их обратная сторона сделана в виде лопатки. Ответ был вскоре найден: археологи стали находить в раскопах хорошо сохранившиеся доски с углублением, залитым воском — церы, служившие также для обучения грамоте.

Воск разравнивали лопаткой и писали по нему буквы. Самая древняя русская книга — Псалтирь XI века (ок. 1010 г., более чем на полвека древнее Остромирова Евангелия), найденная в июле 2000 года, была именно такой. Книга из трёх табличек 20х16 см, залитых воском, несла на себе тексты трёх Псалмов Давида.

Берестяные грамоты уникальны тем, что, в отличие от летописей и официальных документов, дали нам возможность «услышать» голоса простых новгородцев. Основная масса грамот — это деловая переписка. Но среди грамот есть и любовные послания, и угроза вызвать на божий суд — испытание водой…

Широкую известность получили обнаруженные в 1956 году учебные записи и рисунки семилетнего мальчика Онфима. Процарапав буквы азбуки, он напоследок изобразил себя в виде вооружённого воина, верхом на коне сокрушающего врагов. С тех пор мечты мальчишек не сильно изменились.

Подлинной сенсацией стала берестяная грамота № 9. Это — первое на Руси женское письмо: «Что мне дал отец и родичи дали в придачу, то за ним (имеется в виду — за бывшим мужем. — С. Ц.). А теперь, женясь на новой жене, он мне не даёт ничего. Ударив по рукам в знак новой помолвки, он меня прогнал, а другую взял в жены».

Вот уж, действительно, долюшка русская, долюшка женская…

А вот любовное письмо, написанное в начале XII века (№ 752): «Я посылала к тебе трижды. Что за зло ты против меня имеешь, что в эту неделю ты ко мне не приходил? А я к тебе относилась как к брату! Неужели я тебя задела тем, что посылала к тебе? А тебе, я вижу, не любо. Если бы тебе было любо, то ты бы вырвался из-под людских глаз и примчался… хочешь ли, чтобы я тебя оставила? Даже если я тебя по своему неразумению задела, если ты начнёшь надо мною насмехаться, то пусть судит тебя Бог и я».

Интересно, что письмо это было разрезано ножом, обрывки завязаны в узел и выброшены в кучу навоза. У адресата, видно, завелась уже другая зазнобушка…

Есть среди берестяных грамот и первое на Руси предложение руки и сердца (конец XIII в.): «От Микиты к Анне. Пойди за мене. Я тебя хочу, а ты меня. А на то послух (свидетель) Игнат…» (№ 377). Вот так буднично, зато без обиняков.

Ещё один сюрприз преподнёс 2005 год, когда было найдено несколько посланий XII–XIII веков с нецензурной лексикой — е… (№ 35, XII в.), б… (№ 531, начало XIII в.), п… (№ 955, XII в.) и т. д. Так был окончательно похоронен устоявшийся миф о том, что своеобразием нашего «русского устного» мы якобы обязаны монголо-татарам.

Берестяные грамоты открыли нам поразительный факт почти поголовной грамотности городского населения древней Руси. Причём, русские люди в те времена писали практически без ошибок — по оценкам Зализняка, 90 % грамот написаны грамотно (простите за тавтологию).

Бродя по Новгородскому музею, я натолкнулся на грамоту «Я послал тебе ведёрко осетрины», которая может служить хорошей альтернативой заглавию известной книги Янина «Я послал тебе бересту» — ей-Богу, звучит заманчивее…

По оценкам археологов, Новгородская земля хранит ещё не менее 20–30 тысяч берестяных грамот. Но поскольку их обнаруживают в среднем по 18 в год, потребуется больше тысячи лет, чтобы извлечь на свет божий всю эту бесценную библиотеку.

Полный свод берестяных грамот выложен в 2006 г. на сайте «Древнерусские берестяные грамоты» http://gramoty.ru/birchbark/.

Русь и Великая степь

Русь и Хазарский каганат

Этническая принадлежность этого народа, как и его самоназвание, остаются загадкой. По одной версии, этноним «хазары» происходит от тюркской основы kaz, обозначающей кочевание; по другой — от персидского слова «хазар» — тысяча. Современники относили хазар к племенам «бреющим голову и носящим косы». Бритоголовыми обитателями южнорусских степей были булгарские и угорские племена. «Именник булгарских ханов» называет этих владык «князьями с остриженными головами». Булгары оставляли на голове пучок волос, который иногда заплетали в косу, но не в косы. Несколько иначе носили волосы угорские племена: мужчины выстригали их спереди, а сзади заплетали в несколько кос. Какую из этих причёсок предпочитали хазары, остаётся неясным. Правда, арабские писатели Х в. аль-Истахри и вслед за ним Ибн Хаукаль определенно заявляют, что «язык булгар подобен языку хазар». Значит, тюрки? Однако другие авторы роднят хазар с грузинами и армянами, а третьи делят их на два разряда: смуглых («красных»), черноволосых — и «белых, красивых, совершенных по внешнему виду». Сами хазары считали себя по происхождению родственниками угров, аваров, гузов, булгар (тюрок), савиров и барсельтов — всё это племена различной этнической принадлежности, пришедшие на Северный Кавказ и в Европу вместе с гуннами.

Причину этой неразберихи надо искать в истории хазар. Собственно хазары, скорее всего, были тюрками. Однако среди них могли находиться союзные угро-финские племена и европеоиды северокавказского типа. Последние, будучи преимущественно оседлыми скотоводами, с большим трудолюбием предавались и земледельческим занятиям, особенно разведению дагестанских сортов винограда. В те времена любая более или менее крупная орда кочевников состояла из нескольких подвластных или союзных племён и орд; но своё название она получала по имени главенствующей орды или рода.

В источниках хазары известны с III в. по нападениям на Армению, Грузию и Албанию.

В 560-х гг. хазары попали под власть Тюркского каганата, а после его распада в начале VII в. вошли в состав Западно-Тюркского каганата. Они приняли участие в войнах тюрок с Византией и Сасанидским Ираном и в 629 г. подвергли страшному разгрому Тбилиси. Но в середине VII в. Западно-Тюркский каганат, охваченный междоусобицей, в свою очередь, развалился под ударами китайской империи Тан. Хазары обрели самостоятельность. Однако они приютили у себя тюркского кагана из династии Ашина («Волков»), оставив за ним функции верховного правителя. Политический и религиозный авторитет тюркских каганов был настолько велик, что иметь представителя их династии у себя на престоле считалось среди хазар за необыкновенную удачу, поскольку ни один хазарский князёк не мог претендовать на то, чтобы олицетворять своей персоной благословение Неба. Так возник независимый Хазарский каганат с правящей тюркской династией во главе, опиравшейся на многочисленную тюркскую дружину.

Вместе с династией Ашина хазары унаследовали политические традиции Тюркского каганата с его претензиями господства над всем кочевым миром.

Главным противником хазар в Северном Причерноморье была Великая Булгария хана Кубрата. Она рухнула от первого же удара. Преследуя булгар, хазары устремились на запад. В письме хазарского царя Иосифа (X в.) говорится, что хазары преследовали булгар до самого Дуная.

К концу VII в. власть хазарского кагана распространилась на всё Северное Причерноморье, включая большую часть Крыма. «Хазары, великий народ… овладели всей землёй вплоть до Понтийского моря», — пишет византиец Феофан. Империи удалось отстоять один Херсонес, который, впрочем, на время потерял всякое экономическое значение. Папа Мартин I (ум. в 656 г.), сосланный в Херсонес, в письмах жаловался на недостаток и дороговизну продуктов в этом городе, некогда снабжавшем хлебом Византию. Теперь, по его словам, «в этих краях… голод и нужда такие, что хлеб здесь известен разве по названию, а его и видом не видать». К VIII в. хазары подчинили также волжских булгар и многие народы Северного Кавказа. За каких-нибудь полсотни лет Хазарский каганат превратился в крупнейшую державу Восточной Европы.

В основу государственного устройства Хазарии было положено федеративное начало — в том смысле, что входившие в неё племена и народы сохраняли в неприкосновенности свою внутреннюю организацию и даже часть внешнеполитической самостоятельности. Государственное единство обеспечивалось посредством династических союзов. В гареме кагана было 25 жён — по числу подвластных хазарам народов.

Верховную власть олицетворяли две фигуры — тюркский каган и хазарский бек (царь). Первый был окружён священным ореолом и пользовался величайшим почётом, однако не обладал политической властью — он был сакральной фигурой. Причисление к небожителям обрекало его на постоянное затворничество во дворце, ибо считалось, что сакральная сила кагана может причинить несчастье простым смертным. Жизнь его протекала в обществе 25 жён и 60 наложниц, состоящих под присмотром некоторого числа евнухов. Посетителей каган принимал, восседая на золотом троне под балдахином. Сам бек падал перед ним ниц и приближался к трону не иначе как босой, предварительно очистив себя ароматическими курениями. Кроме него во дворец допускали ещё привратника и двух сановников, равных, по словам одного арабского писателя, достоинством беку. Для народа каган оставался невидимым, как и полагалось божеству. Раз в четыре месяца он выезжал из дворца в сопровождении всего войска, которое двигалось сзади на значительном расстоянии, — и народ на его пути падал ниц, дабы не быть ослеплённым величием кагана.

Однако с этим сверхчеловеческим существом и поступали бесчеловечно. Арабский писатель Масуди рассказывает, что, если хазар постигала засуха, военное поражение или другое бедствие, чернь и знать спешили к беку, крича: «Мы приписываем своё несчастье этому кагану, его существование приносит нам вред. Убей его или отдай его нам — мы его убьём». Бек поступал по своему усмотрению — иногда выполнял народное требование, иногда принимал кагана под своё покровительство. Даже обычное человеческое долголетие не было уделом хазарского земного бога. Согласно арабскому путешественнику Ибн Фадлану, побывавшему в Хазарии в начале Х в., хазары опасались истощения его божественной силы, поэтому каган не мог царствовать больше 40 лет — по истечении этого срока его убивали. Описание погребения кагана во многом напоминает похороны Аттилы и Алариха — его хоронили под водой вместе с убитыми слугами и рабами. По словам аль-Истахри, многие соседние народы не решались воевать с хазарами из-за великого почтения к кагану. Случалось, что одно его появление на поле боя вызывало паническое бегство врагов.

Реальная верховная власть находилась в руках бека (именно его в источниках именуют царём). Он объявлял войну и заключал мир, предводительствовал войсками, повелевал зависимыми князьями, собирал дани и пошлины, судил и наказывал, словом, был полновластным владыкой в государстве. Полное повиновение ему было делом обычая и чести. Вельможа, навлёкший на себя его недовольство, обязан был добровольно покончить с собой, если, конечно, в намерения бека не входила публичная казнь.

Средоточием Хазарского каганата были прикаспийские земли. При устье Волги находилась хазарская столица и резиденция кагана — Итиль.

На юге славился своими виноградниками и садами Семендер (чаще всего Семендер отождествляют с более поздним городом Тарки, на севере приморского Дагестана. Согласно другой точки зрения, он находился в низовьях Терека у современного Кизляра). Здесь же, по свидетельству Ибн Хаукаля, в плетёных из хвороста хижинах, обмазанных глиной, жила основная масса хазарского населения.

Религиозная история хазар выглядит весьма необычной. Сначала хазары пребывали в язычестве (исповедуя религию верховного бога тюрков — Тенгри, то есть Неба), потом ненадолго приняли ислам, отказались от него и вернулись к язычеству и, наконец, хазарская верхушка и какая-то часть простого народа перешли в иудаизм (об этом ещё скажем подробнее). Кроме того, на хазарской земле звучала христианская проповедь. Правда, апостолу славян Константину (Кириллу) Философу, побывавшему в Хазарии около 862 г. с христианской миссией, удалось крестить всего две сотни человек. Но в хазарских городах существовали целые колонии купцов-христиан, и крещёное население Хазарии, судя по всему, не уступало в численности иудеям и мусульманам. По сообщению Масуди, в Итиле власти назначили семь судей для разбора дел: двое судили хазар-иудеев, двое — магометан, двое — христиан и один — язычников (русов и др.).

Вообще арабские писатели очень хвалят благоустройство и порядок в стране, справедливость и веротерпимость хазарских правителей.

Все восточнославянские племена лесостепного юга в течение VII–VIII вв. оказались под властью хазарского кагана. По летописным сведениям, дань хазарам платили поляне, радимичи, вятичи и северяне.

Судя по всему, подчинение было добровольным, а дань необременительной. Вятичи, например, настолько свыклись с властью каганата, что князю Святославу во второй половине Х века удалось заставить их сменить хазарское подданство на киевское только при помощи военной силы. Хазары отнюдь не были жестокими степными хищниками, они не тревожили военными набегами окрестных оседлых земледельцев, а наоборот, позволяли им колонизовать пустующие земли. Характерно, что в большинстве поселений волынцевской культуры этого времени (на левобережье Днепра) отсутствуют укрепления — в них не было необходимости. Хазарский каганат на добрых двести лет перекрыл заволжским кочевым ордам дорогу на запад.

Обретя защиту и покровительство кагана, славяне приступили к массовому заселению Подонья и собственно хазарских областей. Притоки Дона и Донца пестрят славянскими названиями — Сальница, Красная, Ольховата, Лугань, Красивая Меча, Тихая Сосна, Медведица и т. д.: все они упоминаются источниками до XV в., то есть гораздо раньше вторичной славянской колонизации этих земель[7]. В Итиле славян знали очень хорошо, поскольку, по словам Масуди, из них состояло войско хазарского бека (вероятно, личная гвардия) и его дворцовая прислуга. Согласно Константину Багрянородному, хазары употребляли в своём языке славянское слово «закон».

Славяне, колонизовавшие Подонье, были видными участниками, а также одними из главных жертв арабо-хазарских войн.

В первые десятилетия VIII в. арабы, преодолев внутреннюю смуту, возобновили великий джихад — священную войну против неверных. Их лёгкая конница устремилась по всем направлениям — в Индию, Испанию, Африку, Переднюю Азию и на Кавказ. Почти всюду арабам сопутствовал громкий и быстрый успех. Ничего подобного мир не знал со времён Александра Македонского, который не случайно сделался любимым персонажем арабской литературы.

И только на северном фронте война приобрела затяжной характер. В 717–718 гг. арабы осадили Константинополь, но оказались бессильны против пламени и льда: «греческий огонь» и чрезвычайно суровая зима спасли город. Хазары приняли сторону империи, которая расплатилась с ними тем, что император Лев Исавр в 732 г. женил своего сына Константина на дочери (или сестре) кагана. Новобрачных нельзя было назвать идеальной парой: прозвище Константина было Копроним (Смердящий), а прекрасная степная царевна носила имя Чичак (Цветок). Этим благодеянием Византия и ограничила свою помощь хазарам.

Хазарии пришлось вести борьбу собственными силами. В распоряжении халифата были неисчерпаемые людские и материальные ресурсы Ирана, Закавказья и Согдианы, и тем не менее хазары некоторое время с успехом отражали натиск арабов.

Славяне сражались в войсках обоих противников. В составе гвардии хазарского бека они врывались в Армению и северную часть Азербайджана; на стороне арабов бились славянские перебежчики из византийской армии, поселившиеся в Сирии (об этом прямо свидетельствуют арабские и византийские авторы). Последние упомянуты как участники кровопролитной битвы в долине Ардебиля в Азербайджане. Полководец Джаррах, щедрый, превосходный человек, по отзывам арабских писателей, неосмотрительно вступил в бой с превосходящими силами хазар. Арабы продержались два дня; лучшие их воины погибли, трусы дезертировали. Третий рассвет вместе с Джаррахом в арабском лагере встретили только раненые и павшие духом. Хазары без труда обратили их в бегство. Но тут один из спутников Джарраха воскликнул: «В рай, мусульмане, а не в ад! Идите по пути Бога, а не дьявола!» Этот возглас напомнил арабам, что павшим в бою уготовано райское блаженство; они воспрянули духом и обратились лицом к врагу. В страшной резне погибли почти все, в том числе и Джаррах. Из 25-тысячного арабского войска спаслось немногим больше сотни человек — и среди них один, который в источниках назван «сакалиба», то есть «славянин»; именно он принёс халифу Хишаму известие о гибели его полководца. Это был последний боец из славянского отряда в войске Джарраха.

В 737 г. арабские войска на Кавказе возглавил брат халифа Марван ибн Мухаммед. Он двинул против хазар огромную армию из арабов и дружин союзных кавказских князей — арабские писатели, вероятно сильно преувеличивая, оценивают его силы в 120–150 тысяч человек.

Семендер пал; каган с 40-тысячной армией бежал на север. Преследуя его, Марван двинулся дальше, в земли «сакалиба» («славян») и других «неверных». Согласно арабскому историку аль-Куфи (ум. в 926 г.), войска Марвана дошли до «Славянской реки». По всей видимости, это был Дон, который Масуди, следуя античной традиции, называет Танаисом; по его берегам, говорит он, «обитает многочисленный народ славянский и другие народы, углублённые в северных краях». Надо полагать, славяне встретили арабов неприветливо, поскольку Марвану пришлось прибегнуть к тактике «выжженной земли». Чтобы подавить сопротивление, он учинил настоящий погром славянских поселений: разрушил 20 000 домов и увёл в рабство 20 000 семейств «сакалиба» (не исключено, что в данном случае в число «сакалиба» включены и неславянские племена Подонья или Поволжья).

Хазарское войско лишилось последнего резерва. Каган был вынужден признать своё поражение и заключить мир на условиях принятия ислама. Пленных «сакалиба» Марван увёл на поселение в Кахетию. Но очень скоро славяне восстали, убили поставленного над ними эмира и бежали на родину. Увидеть вновь донскую землю им не довелось. Войско Марвана настигло беглецов; в жарком бою почти все они были перебиты. Этим трагическим событием закончился «быстрый рейд» Марвана, как назвали поход 737 г. арабские писатели.

Победа далась арабам нелегко, их силы были обескровлены, и в дальнейшем походы такого масштаба больше не повторялись.

Кавказ надолго стал северной границей исламского мира на европейском востоке, подобно Пиренеям на западе. Немалая заслуга в этом принадлежала хазарам, которые вместе со славянами приняли на себя основной удар и погасили наступательный пыл арабов. Не будь этого, как знать, на чью сторону склонился бы князь Владимир в знаменитом диспуте о вере. Но благодаря тому, что в VIII в. арабская экспансия была остановлена на самом пороге Восточной Европы, древняя Русь, особенно её южная окраина, смогла наладить прочные, нерушимые связи с христианской цивилизацией.

Освобождение славян Среднего Поднепровья от хазарской дани, по всей видимости, было тесно связано с событиями, происшедшими в конце VIII — начале IX в. в Хазарии.

В это время перед правящей верхушкой Хазарского каганата с особой остротой встал вопрос о государственной религии. Каждый из двух могущественных соседей Хазарии пытался навязать ей свою веру: Византия действовала через крымские епископии, халифат посылал на Северный Кавказ свои армии. Стремясь обеспечить себе культурную, а вместе с тем и политическую независимость, хазары выбрали третью религию — иудаизм.

Евреи издавна составляли заметную прослойку населения в южных областях Хазарского каганата. В Крыму и на Таманском полуострове еврейские памятники известны с I в. н. э. Со второй трети VI в. на Кавказе появились еврейские беженцы из Сасанидского Ирана — участники подавленного восстания маздакидов. А преследование евреев, начатое в Византии Ираклием ещё в 20-х гг. VII в. и затем возобновлённое Львом II Исавром (717–741 гг.), сделало еврейскую общину в Хазарии ещё более многочисленной.

В Крыму, на Кавказе и в Поволжье евреи занялись тем же, чем занимались всюду, — торговлей и финансовыми спекуляциями. Их вклад в экономический рост Хазарии был весьма велик. Кроме того, раввины и отдельные представители еврейского купечества, как люди грамотные и бывалые, часто привлекались ко двору кагана для исполнения различных государственных, в том числе и международных, поручений. Но всё же их влияние на дела в каганате никогда не было решающим, а националистический оттенок религии «избранного народа» исключал активный прозелитизм: для последовательных талмудистов исповедующие иудейство иноплеменники все равно оставались «проказой Израиля». Укоренение иудаизма со статусом государственной религии в стране с преобладающим нееврейским населением было уникальным явлением в мировой истории, которое стало возможным лишь благодаря совершенно исключительному стечению обстоятельств, внешних и внутренних.

К обстоятельствам внешним относилось настойчивое желание византийского императора и багдадского халифа видеть хазар в числе своих единоверцев. К обстоятельствам внутренним — кризис политической системы каганата. «Быстрый рейд» Марвана, закончившийся военным разгромом Хазарии и принятием каганом мусульманства, вызвал рост патриотических настроений среди хазарской знати. Поборники независимости сплотились вокруг бека. В поисках религиозно-идеологического символа возрождения Хазарии они остановились на звезде Давида. Иудаизм стал для них религией, которая обеспечивала хазарам вхождение в круг средневековых цивилизаций и вместе с тем самостоятельное положение между борющимися сторонами — Византией и халифатом. Согласно традиции, основатель иудейской династии хазарских беков носил имя Обадия.

Хазары в большинстве своём обратились по примеру знати в иудаизм. Но кроме хазар, в каганате проживало ещё 25 народов, многие из которых исповедовали ислам; в городах значительным влиянием пользовались христианские общины. Религиозная реформа Обадии вызвала среди них открытое недовольство. В начале IX в. в Хазарии вспыхнула гражданская война. Противники иудаизма, которых, возможно, поддерживал каган, призвали на помощь мадьяр; бек противопоставил им печенежские сабли. Доселе несокрушимая хазарская плотина, воздвигнутая между Уралом и Каспием, дала трещину, и в неё хлынули заволжские кочевые орды.

Хазарская смута длилась почти два десятка лет. Византийский император Константин Багрянородный с лаконичностью государственного человека записал её последствия: «первая власть» (правительство) одержала победу; побеждённые бежали к мадьярам; все, кто не убежал, перебиты. Мятеж был подавлен дорогой ценой. Значительная часть собственно хазарского населения была истреблена, и власть бека, фактически полностью отстранившего кагана от дел, могла теперь опереться только на наёмников — печенегов и гузов.

Западные окраины каганата в период междоусобицы были брошены на произвол судьбы. Византия, например, почти без усилий вернула себе Крым. Вероятно, днепровские славяне также воспользовались случаем, чтобы заявить о своей независимости от кагана. Случилось это, по всей видимости, в первой четверти IX в.

У Хазарии не было сил привести своих бывших данников к покорности. Напротив, в Итиле принимались срочные меры для охраны своей территории, дабы удержать западную границу каганата хотя бы на линии Дона. С этой целью на донском левобережье, ближе к низовью реки, во второй половине 830-х гг. была сооружена крепость Саркел.

Какое важное значение имела эта твердыня в глазах хазарского правительства, видно по тому, что возглавить её строительство были приглашены лучшие византийские инженеры во главе с братом жены императора Петроном Каматиром. Но объединённые хазаро-византийские усилия уже не могли отдалить неумолимое превращение Дона в «Русскую реку», а Понта Эвксинского — в «Русское море» (как называются эти водоёмы в арабских источниках).

Переходим к рассмотрению отношений Хазарии с Древнерусским государством.

Хазария занимала важное место в системе международной торговли.

Торговля сделалась необыкновенно привлекательным занятием со второй половины VIII в., когда в Европу хлынул звонкий поток аббасидского серебра (ежегодный оборот Балтийско-Волжского пути исследователи оценивают чрезвычайно высоко — в миллион и более дирхемов). Чтобы понять будоражащее воздействие этого события на умы балтийских мореходов, следует помнить, что раннесредневековая Европа была, по существу, безденежным обществом, даже Меровинги и Каролинги чеканили собственную монету больше из соображений престижа, нежели ради экономических нужд.

Русы (под которыми следует понимать ветвь поморских славян, укрепившуюся в конце IX века на территории современного Киева) были активными участниками этой торговли.

Не случайно арабы знали только одних европейских купцов, плававших по Дону и Волге, Черному и Каспийскому морям, а также посещавших Багдадский халифат, — русов. Эти выходцы из «отдалённейших пределов страны славян» (то есть из славянского Поморья) везли на восточные рынки рабов и пушнину. Русы, говорит один арабский автор, «производят набеги на славян, причём садятся на корабли, отправляются к славянам, захватывают их в плен, увозят их к хазарам и (волжским) болгарам и продают…».

Этническая принадлежность русов была засвидетельствована арабскими писателями со всей определённостью: «Если говорить о купцах ар-рус, то это одна из разновидностей славян» (Ибн Хордадбех, вторая половина IX в.).

Кроме того, русы охотно нанимались на службу к хазарскому кагану и были там на хорошем счету.

Вообще, в исторической литературе отношения Руси и Хазарии довольно часто бывали представлены неверно — Хазария будто бы только и делала, что совершала набеги на мирных киевских пахарей. Но археология и письменные источники не дают повода говорить о вредоносности хазарского соседства для восточнославянских племён. Напротив, можно считать провидческим взгляд В. О. Ключевского на «хазарское иго», как на отношения, «способствовавшие развитию экономики славян», благодаря притоку из каганата в восточнославянские земли арабского серебра.

По мере усиления Древнерусского государства русские дружины всё чаще стали тревожить своими набегами Каспийское побережье Закавказья.

Так, в 909 г. русы на 16 судах пристали к острову Абескун в Астрабадском заливе и основательно пограбили его. Но правитель города Сари в Мазендеране (северная провинция Саманидского Ирана на берегу Каспийского моря) по имени Ахмад бен аль-Касим напал ночью на стоянку русов и разбил их. По-видимому, набег носил разведывательный характер или же нападавшими были русские купцы, пожелавшие обзавестись рабами для торговли в Хазарии и Багдадском халифате.

На следующий год русы появились в ещё большем количестве. Внезапно напав на город Сари, они сожгли его, захватили жителей в рабство и поспешно удалились. Но во время одной из ночёвок русы забыли о мерах предосторожности, и та часть их, которая сошла на берег, была истреблена местными жителями. Уцелевшие были добиты уже на море флотилией ширваншаха (правитель северной части современного Азербайджана).

Новая экспедиция русов на Каспий была хорошо подготовлена. По сообщению Масуди, в походе 912/913 г. приняли участие 500 кораблей, на каждом из которых находилось до 100 человек.

«Русские» суда скопились перед входом в Керченский пролив, где у хазар имелась сильная крепость, охранявшая как летний путь по воде, так и переправу через пролив по льду в зимнее время. Военные цели экспедиции были слишком очевидны, и русы не решились плыть дальше без согласия хазарских властей, осложнять отношения с которыми им в данном случае было совершенно ни к чему. Хазарскому беку было направлено письмо с просьбой пропустить флот русов через его владения. В начале Х в. государство ширваншахов было опорой арабов на Северном Кавказе, а Дербент являлся одним из главных торговых соперников Хазарии на кавказских рынках. Незадолго перед тем, в 909 или 912 г. хазары в союзе с дагестанскими князьями воевали с Дербентом и Ширваном. Поход русов на Каспий отвечал интересам и хазарской политики, и хазарской торговли. Поэтому бек разрешил русам продолжить их путь на условиях раздела захваченной добычи пополам.

Русы поднялись по Дону примерно до места впадения в него реки Иловли и перетащили волоком свои ладьи в Волгу. Спустившись затем к Итилю, они вышли в Каспийское море и рассеялись по всему побережью Кавказа и Закавказья. Гилян, Дейлем, Табаристан, Абескун, Азербайджан почти одновременно огласились воплями мирных жителей, не упомнивших такой напасти. Русы, пишет Масуди, «проливали кровь, захватывали женщин и детей, грабили имущество, снаряжали отряды для набегов, уничтожали и жгли дома». Отряды местных князьков не смогли отразить нападение. Одерживая победу за победой, русы «дошли до берегов возле нефтяных колодцев ширванского царства, известных под названием „Баку“». Здесь они обосновались на островах, расположенных неподалёку от берега. Ширваншах Али ибн аль-Хейсам попытался прогнать их оттуда при помощи большого войска, посаженного на барки и торговые суда. Но русы разметали неприятельский флот; тысячи мусульман были убиты или утонули в море.

Русы оставались хозяевами Каспия несколько месяцев, «и никто ничего не мог с ними сделать, — пишет Масуди, — хотя люди вооружились против них и принимали меры предосторожности». Наконец, обременённые добычей, они возвратились в устье Волги. Здесь они вступили в переговоры с беком и передали ему, как было обещано, половину награбленного добра и сокровищ. Казалось, было близко счастливое окончание похода. Но тут возмутилась хазарская гвардия, состоявшая большей частью из мусульман. Предводители гвардейцев потребовали от бека: «Предоставь нам расправиться с этими врагами, потому что они совершили нападение на области наших братьев мусульман, пролили их кровь и увели в плен их жён и детей».

В то время Хазария с трудом отбивалась от нападений печенегов, гузов и аланов, и в этих обстоятельствах бек не решился перечить гвардии. Этому отборному войску была предоставлена свобода действий; но бек, как честный компаньон, предупредил русов о готовящейся против них карательной акции.

Встревоженные русы немедленно поплыли вверх по Волге, надеясь уйти от преследования. Однако преследователи оказались более расторопны. Когда русы увидели, что сражения не избежать, они сошли на берег и выстроились в боевой порядок. Под знамёнами хазарской гвардии собралось около 15 000 человек, в основном конных. Масуди передаёт, что к мусульманам примкнуло множество хазарских христиан, видимо тоже без особой симпатии относившихся к морским разбоям русов. Чрезвычайно упорное сражение продолжалось три дня, пока хазары не взяли верх. Почти все русы пали в бою. Те немногие, кому удалось спастись, переправились на другой берег, где через некоторое время были перебиты буртасами и волжскими булгарами.

Волжская катастрофа произвела большое впечатление на русов. В течение последующих тридцати лет жители каспийского побережья видели в голубой дали одни торговые суда и рыбацкие лодки.

Наконец, историческая неизбежность привела Древнюю Русь к прямому конфликту с Хазарией.

Однажды к киевской пристани в устье реки Почайны причалила богато украшенная ладья. На её борту находились послы василевса ромеев Романа I Лакапина. С собой они привезли много золотых монет и ещё больше обещаний. Взамен империя хотела, чтобы острые русские мечи обратились против хазар.

Эти события можно условно датировать второй половиной 30-х годов Х века (более точной даты история не сохранила).

В это время между Византийской империей и Хазарией разгорелся жестокий конфликт. Интересы Византии и Хазарии в Северном Причерноморье были прямо противоположны. Власти империи всегда рассматривали безопасность крымских владений в качестве первоочередной задачи внешней политики. Ведь на Таманском полуострове и в Адыгее находились многочисленные источники нефти — важнейшего компонента секретного оружия Византии, так называемого «греческого огня». А принятие Хазарией иудаизма вносило в политические распри заметный оттенок религиозного противоборства.

Дошло до того, что василевс Роман I повелел всем живущим в империи евреям принять христианство. Византийские евреи толпами хлынули в сопредельные страны, в том числе в Хазарию, где царь Иосиф, разъярённый преследованием единоверцев, обрушил гонения на христиан.

Военные силы империи были заняты сразу на многих фронтах. На востоке Византия вела войну с арабами, на западе — с итальянскими герцогами и сарацинскими пиратами, на Балканах пыталась сдержать амбиции болгарских царей. Поэтому бороться с каганатом приходилось чужими руками. Так послы императора очутились на берегах Днепра.

Киевским князем в то время был наследник вещего Олега — Олег II (этот правитель «выпал» из русских летописей и известен по сообщениям средневековых моравских и еврейских источников). Он свято соблюдал договор дружбы с империей ромеев, заключённый его отцом. Ещё в 924 году, когда болгарский царь Симеон с огромным войском осадил Константинополь, «светлый князь» готов был прийти на помощь ромейской столице. Вероятно, в это же время, стремясь к более тесным союзным отношениям с Ромейской державой, он принял крещение с именем Александр. Сделано это было в расчёте на повышение политического престижа. Император Константин Багрянородный свидетельствует, что вожди «северных народов», в том числе и русов, неоднократно просили василевсов послать им «что-нибудь из царских одеяний или венцов, или из мантий ради какой-либо их службы и услуги…». Судя по тому, что в арабских и еврейских источниках Олег II носит титул «царя русов», некий «царский венец» действительно был им получен.

В русско-византийском договоре 944 года упоминается киевская церковь пророка Ильи. Вероятно, это первый христианский храм в Киеве. И возведён он был, по всей видимости, новокрещёным князем Олегом/Александром.

Выполняя просьбу Романа I, Олег наносит удар по владениям Хазарии в Восточном Крыму. В 936 году русские ладьи врываются в Керченский пролив и захватывают портовый город, названный в Кембриджской рукописи С-м-к-рай. По всей видимости, под этим названием скрывается Фанагория или Таматарха-Тмуторокань. Нападение было хорошо подготовлено. Олег совершил нападение в то время, когда в С-м-к-рае не было градоначальника. Организовать оборону было некому. В темноте русы подплыли к С-м-к-раю, и той же ночью город оказался в руках Олега.

Городская казна ограблена, жители обложены данью. Богатую добычу Олег отослал в Киев, сам же с дружиной засел в С-м-к-рае. Используя город как военную базу, он принимается грабить хазарские поселения в Крыму и хазарских купцов.

Хазарская торговля терпит огромный ущерб. Но собственных сил для войны с Русью у Хазарии тоже нет. Восстановить порядок в регионе хазарские власти поручают чёрным булгарам. Эта приазовская орда подчинялась хазарам с VII века, но сохраняла автономию. Арабы называли земли чёрных булгар Внутренней Булгарией, в отличие от Булгарии Внешней — на Волге. По словам анонимного автора географического трактата «Худуд аль-Алам» («Границы мира»), чёрные булгары — «народ храбрый, воинственный, внушающий ужас». Их отношения с русами носили неприкрыто враждебный характер: «Внутренняя Булгария находится в состоянии войны со всей Русью».

Хан чёрных булгар, по всей видимости, принял иудаизм. Один еврейский источник («Кембриджский документ») называет его «досточтимый Песах». Этот человек оказался талантливым военачальником. Глубокий Керченский пролив, в котором господствовал русский флот, был непреодолимой преградой для булгарской конницы. Войско Песаха вторглось в Крым с севера, через Перекопский перешеек. Прежде всего Песах ударил по византийским владениям на южном побережье Крыма, протянувшимся от Херсонеса до Керчи. Эта линия приморских укреплений империи состояла более чем из 30 городов, крепостей, замков и монастырей. Песаху удалось овладеть тремя городами, в которых были истреблены все жители, от мала до велика. Херсонесу повезло больше — его крепкие стены спасли город от разгрома.

Покончив с местью Византии, войско Песаха устремляется к С-м-краю. Олег с дружиной запирается в городе, но не выдерживает осады и, потеряв многих людей, уплывает восвояси.

Напомню, что обо всех этих событиях мы знаем благодаря Кембриджской рукописи. Далее в ней говорится, что Песах не удовлетворился восстановлением власти Хазарии над Восточным Крымом и совершил поход в глубь Русской земли. Война Песаха с Олегом будто бы продолжалась четыре месяца — почти весь «военный сезон» того времени. В конце концов русы были снова побеждены: Олег подчинился Песаху и вернул всю захваченную в С-м-к-рае добычу.

На основании этих данных некоторые историки находят возможным говорить о покорении Русской земли Хазарским каганатом. Однако это чересчур смелый вывод. Нет ни малейших сомнений, что в этой части Кембриджской рукописи история перерастает в ура-патриотический роман. Исторические реалии исчезают, события происходят в безвоздушной среде авторского вымысла. Куда, например, девались печенеги? Ведь совершить переход от Азовского моря к Киеву, минуя их кочевья, было невозможно. Но их в рассказе Кембриджского документа будто не существует. Нечего и говорить о том, что покорение Русской земли силами одной булгарской орды в первой половине Х века было уже совершенно немыслимым делом. Недаром современник событий — византийский император Константин Багрянородный — ничего не знает о подчинении «Росии» хазарам.

В договоре князя Игоря с греками 944 г. соотношение сил русов и чёрных булгар предстаёт совершенно в ином (и, безусловно, истинном) свете: киевский князь берет на себя обязательство не допускать набегов булгарской орды на херсонские земли, принадлежавшие Византии. А его современник хазарский царь (бек) Иосиф, был озабочен не тем, как собрать дань с русов, а тем, чтобы не допустить ограбления ими прикаспийских областей. Одну из главных своих заслуг он видел в том, что не позволяет русам, «приходящим на кораблях», входить в Каспийское море и нападать на мусульман. «Если бы я оставил их в покое на один час, — писал Иосиф, — они уничтожили бы всю страну измаильтян до Багдада». То есть Хазарии приходилось постоянно отбиваться от нападений русских дружин, пока ещё разрозненных.

Во время княжения Святослава Русь перешла в решительное наступление на Хазарию.

В 965 году Святослава прибыл в Тмуторокань, откуда задумал совершить набег на Адыгею. Поход начался успешно, но для того, чтобы закрепиться в Адыгее, у Святослава не хватило сил. Тогда он предложил горцам союз против хазар. Враги, как это часто бывало в то время, в одночасье сделались боевыми товарищами.

Саркел, запиравший донской водный путь, был бельмом на глазу не у одних русов, а у всех народов Приазовского региона. Как показывают археологические исследования, крепость была разрушена до основания (при раскопках Саркела в пластах приблизительно середины Х в. обнаружен мощный слой со следами пожарища). Падение Саркела стало провозвестником скорого конца Хазарского каганата. Вернувшись в восточную Таврику, Святослав при помощи касожской дружины утвердился в Тмуторокани, которая, по единодушному мнению историков, именно с этого времени становится крымской колонией киевских князей.

969 год был отмечен грандиозным походом русов уже в самое сердце Хазарии. Руководил русской ратью, вероятно, кто-то из Ольгиных воевод (Святослав в это время воевал в Болгарии). Война началась на Средней Волге и закончилась на Каспии. Все немногие сведения об этом победоносном прорыве русских дружин на восток исходят от стороннего наблюдателя — арабского путешественника и писателя Ибн Хаукаля, который в 969 г. проезжал по южным областям Прикаспия, где повстречал многочисленных беженцев из Хазарии. По их словам, все Поволжье и значительная часть западного побережья Каспийского моря подверглись страшному разгрому.

Немного позже, в конце 70-х — начале 80-х гг. Х в., работая над своей «Книгой путей и стран», Ибн Хаукаль несколько раз вспомянул о тех событиях. «Булгар, — пишет он в одном месте, — город небольшой… и опустошили его русы, а затем пошли на Хазаран, Самандар и Итиль, и случилось это в 358 году [хиджры; по европейскому летоисчислению ноябрь 968 — ноябрь 969 г.]».

Говоря о посещении им хазарского города Семендера (на Тереке), Ибн Хаукаль приводит следующие подробности: «В хазарской стороне есть город, называемый Самандар… Были в нём многочисленные сады: говорят, что содержали они около 40 тысяч виноградников, а я спрашивал об этом городе в Джурджане [на южном побережье Каспия] в 358 году [хиджры], вследствие близкого знакомства с этим городом, и сказал тот, кого я спрашивал: „Там виноградники или сад такой, что был милостыней для бедных, а если осталось там что-нибудь, то только лист на стебле“. Пришли на него русийи, и не осталось в городе ни винограда, ни изюма. А населяли этот город мусульмане, группы приверженцев других религий и идолопоклонники, и ушли они, а вследствие достоинства их земли и хорошего их дохода не пройдёт и трёх лет, и станет, как было [в тех местах виноградная лоза даёт первые плоды через три года]. И были в Самандаре мечети, церкви и синагоги, и свершили свой набег эти русы на всех, кто был на берегу Итиля из числа хазар, булгар и буртасов, и захватили их, и искал убежища народ Итиля на острове Баб-ал-Абваб [видимо, один из островов в дельте Волги] и укрепился на нём, а часть их в страхе поселились на острове Сийах-Куих [Мангышлак]».

И, подводя итог, Ибн Хаукаль пишет: «Не оставил в наше время ничего этого [имущества и т. д.] ни у буртасов, ни у хазар народ рус…»

Поход 969 г. в Хазарию преследовал, по-видимому, чисто политические цели. Мы видели, что с конца 30-х гг. Х в. Русь неустанно старалась расширить своё влияние в Северном Причерноморье, для того чтобы: 1) навязать Византии военно-стратегическое партнёрство в этом регионе и 2) повысить международный статус Русской земли и киевских князей. Первая задача была решена князем Игорем. По договору 944 г. Русская земля сделалась официальным союзником Византии на северных берегах Черного моря. Но притязания киевских правителей на высокие титулы («царские венцы», о которых писал Константин Багрянородный) наталкивались на консерватизм византийской политики. Несмотря на то, что в первой половине X в. могущество Руси постоянно росло, а Хазария столь же неуклонно слабела, Византия по традиции ставила хазарского кагана выше великого русского князя. К дипломатическому документу, адресованному главе Хазарии, в императорской канцелярии привешивалась печать стоимостью в три золотых солида, тогда как «архонт» и «архонтисса Росии» (как называли князя Игоря и княгиню Ольгу) получали от василевсов грамоты с печатью стоимостью в два золотых солида. Ольга собралась исправить эту историческую и политическую нелепость. Вероятно, замысел волжско-каспийского похода созрел у неё после падения Саркела, когда военная немощь каганата вдруг обнаружилась воочию. Разорение Итиля и Семендера явилось завершением длительного военного давления Русской земли на Хазарскую державу.

Правда, русы не закрепились в Поволжье и в том же 969 г. вернулись в Киев. Но бассейны Дона и Северского Донца во второй половине X в. стали активно заселяться славянами. Остатки прежнего населения Саркела были поглощены многочисленными славянскими переселенцами, и к началу XI в. Саркел превратился в русский город — Белую Вежу.

Народы Поволжья, лишь краем задетые походом 969 г., как то буртасы и волжские булгары, довольно скоро оправились от причинённых им разрушений. Но для Хазарского каганата русский удар оказался смертельным, и спустя три-четыре десятилетия это государственное образование окончательно исчезло с лица земли.

Случилось это уже в годы правления князя Владимира.

В 70–80-х гг. Х в. хазарские беженцы, пережившие русский погром Итиля 968/969 г., вновь заселили опустевшие низовья Волги. Вместе со своим народом в родные места вернулся и царь Хазарии. Формально каганат был восстановлен, но это было государство-призрак, нежизнеспособное и едва контролирующее узкую степную полосу между Итилем и Таманью, а также небольшой участок земли на северо-западном побережье Каспийского моря; хазарская столица Итиль, бывшая некогда крупнейшим городом Поволжья и Северного Кавказа, так никогда и не возродилась в былом виде.

Набеги гузов — северных соседей Хазарии — грозили ей полным исчезновением. В поисках защиты хазарский царь обратился к шаху Хорезма, который укротил степняков, но в качестве платы за помощь потребовал, чтобы хазары отказались от иудейства и приняли ислам. Отчаявшись собственными силами отстоять свою государственность, хазары в очередной раз поменяли веру. Однако Аллах остался так же глух к их надеждам, как и Яхве. Приблизительно в середине 980-х гг., как пишет современник, арабский учёный аль-Мукаддаси, «войско, пришедшее из ар-Рума и называемое ар-Рус, напало на них [хазар] и овладело их страной». Поскольку арабское «ар-Рум» буквально означает Византию, в данном случае это, очевидно, соседнее с византийскими владениями в Крыму «русское» побережье Таврики. Стало быть, Владимир напал на Хазарию из Тмуторокани.

Потерпев поражение в первой же стычке, хазары прекратили сопротивление — всем ещё слишком памятен был 968/969 г., когда разъярённые русы не оставили в опустошённой стране «ни винограда, ни изюма».

Захват Владимиром Итиля грозил перерасти в вооружённый конфликт с Хорезмом. Однако, согласно несколько тёмному показанию Ибн Хаукаля, хазары сами умоляли шаха Хорезма, их нового покровителя, не затевать войну и позволить им заключить с русами договор, чтобы «они [хазары] были бы покорны им [русам]». По всей видимости, как следует из слов древнерусского писателя середины XI века Иакова Мниха, хазарское население было обложено данью в пользу русского князя. Повесть временных лет (в легенде о «хазарской дани») также замечает: «…володеють бо козары русьскии князи и до днешнего дне».

Правда, вряд ли сбор дани осуществлялся со всей территории каганата. В ряде восточных источников говорится об оккупации в 90-х гг. Х в. приволжских городов Хазарии войсками хорезмийского шаха. С другой стороны, сомнительно, чтобы русские князья владели поволжскими хазарами «до днешнего дне», когда писалась Повесть временных лет, то есть в конце XI — начале XII в., поскольку тогда в Дикой степи безраздельно господствовали половцы. Поэтому наиболее вероятно, что русы и хорезмийцы разделили сферы влияния в Хазарии, и Владимир (а также последующие русские князья) собирал дань только с западных хазар, живших в Крыму и по соседству с «русской» Таврикой, между Доном и Кубанью.

Зажатый между Русью и Хорезмом Хазарский каганат был низведён на последнюю степень ничтожества. С конца Х в. его сильно поредевшее население ютилось в полуразрушенных городах, где ещё сохранялось какое-то подобие стабильности. Характерно, что византийские и западноевропейские писатели ХI–XII вв., говоря о Хазарии, подразумевают под ней уже только Крым, в котором ещё долгое время существовала довольно многочисленная община хазарских иудеев (караимов).

Поставив в данническую зависимость западную часть Хазарии, Владимир присвоил себе титул кагана («великим каганом земли нашей» величает его митрополит Иларион в своём «Слове о законе и благодати»). То был обдуманный политический шаг. Русские князья издавна стремились к международному признанию своего титула «великий князь русский», который, однако, в иерархии правителей Восточной и Западной Европы котировался довольно низко, в одном ряду с племенной титулатурой вождей печенегов и венгров. Поэтому начиная с Игоря, как о том свидетельствует Константин Багрянородный, киевские князья стремились повысить международный престиж своего «княжения», домогаясь «царских венцов» от византийских императоров. Византия со своей стороны проявляла крайнюю неуступчивость в этом вопросе.

И вот Владимиру представился удобный случай решить проблему титулования другим способом — за счёт присвоения себе титула кагана, который обладал неоспоримым авторитетом не только среди народов Восточной Европы, но и при константинопольском дворе, где хазарского кагана в официальных документах именовали «наиблагороднейшим и наиславнейшим». Тяга «робичича» (сына «рабыни») к пышным титулам вполне понятна и с психологической стороны. Вместе с тем принятие Владимиром титула хазарского владыки не сопровождалось заимствованием каких-либо элементов государственно-административной системы Хазарии. Более того, реальный статус хазарского кагана, который, согласно тюркским обычаям, мог стать объектом жертвоприношения, вряд ли воспринимался первыми правителями русов как привлекательная модель организации верховной власти. О претензиях русских князей на «хазарское наследство» можно говорить только в смысле территориальном — как об этом сказано в Повести временных лет: «Владеют русские князья хазарами и по нынешний день».

Принимая титул кагана, Владимир заявлял о себе как о могущественнейшем и, по сути, единственном законном правителе Восточной Европы — от Дона и Волги до Карпат и от Балтийского до Черного моря. Это был вызов, обращённый ко всем окрестным государям, но прежде всего — к императору Византии. «И единодержцем будучи земли своей, покорил под себя окрестные страны — те миром, а непокорные мечом…» — подводит итог дохристианского правления Владимира митрополит Иларион.

Государственное величие Русской земли, опиравшееся на материально-идеологические ресурсы языческого общества, достигло своего предела. Дальнейшее развитие её государственного суверенитета было невозможно без коренного преображения религиозно-политических основ княжеской власти.

Тем не менее даже после принятия христианства русские князья ещё долго не расставались с престижным титулом кагана. Каганом Русской земли называли не только самого Владимира, но и его сына Ярослава Мудрого, и внука Святослава Ярославича (на фреске в Киевском соборе Святой Софии с изображением киевского князя Святослава Ярославича (1073–1076) сохранилось граффити с молитвой о спасении души «Сьпаси Г[оспод]и каг[а]на нашего», то есть «Спаси Господи кагана нашего»). Последний раз в источниках («Слово о полку Игореве») каганом назван был тмутороканский князь-изгой Олег, сын Святослава Ярославича — он умер в 1115 году новгород-северским князем.

Таким образом Русская земля является историческим наследником не только православной Византии, но также и иудейской Хазарии.

Русь и печенеги

По-тюркски имя этого народа звучало как беченек; византийцы называли их пацинаки/пачинакиты, арабы — баджнак. Некоторые историки полагают, что этноним беченек/печенеги происходит от имени исторического или легендарного вождя Бече. Однако вероятнее другое. Печенежская орда состояла из разных племен и этносов. По свидетельству Константина Багрянородного, самоназвание трёх её «колен» или «округов» (малых орд) было кангар — «как более мужественных и благородных, чем прочие, ибо это и означает прозвище кангар». Кангарами, по всей видимости, были тюркские выходцы из распавшегося политического союза, носившего их имя (в государственное объединение Кангюй/Кангар (II в. до н. э. — IV в. н. э.) входили кочевые и оседлые племена на землях Хорезма, в районе среднего и нижнего течения Сырдарьи). В своём движении на запад они влились в угорские племенные группировки Южного Приуралья, которые, собственно, и назывались печенегами (ср. финноугорский гидроним «Печенга»), заняв среди них привилегированное положение.

До начала IX в. печенеги обитали между Нижней Волгой и Аральским морем. Затем, в период хазарской смуты, они прорвались в Среднее Подонье. Но здесь они пробыли недолго. Хазары натравили на них огузов (торков), чей удар расколол печенежскую орду. Анонимный персидский автор географического трактата «Границы мира» (конец Х в.) говорит уже о двух ветвях печенегов: тюркской и хазарской. Последняя кочевала в степном междуречье Нижнего Дона и Нижней Волги. Константин Багрянородный писал о ней: «Да будет известно, что в то время, когда пачинакиты были изгнаны из своей страны, некоторые из них по собственному желанию и решению остались на месте, живут вместе с так называемыми узами и поныне находятся среди них, имея следующие признаки для того, чтобы отличаться от тех и чтобы показать, кем они были и как случилось, что они отторгнуты от своих: одеяние своё они укоротили до колен, а рукава обрезали от самых плеч, стремясь этим как бы показывать, что они отрезаны от своих родичей и соплеменников».

Хазарская ветвь печенегов быстро захирела и утратила этническую самостоятельность.

Другая, тюркская ветвь (названная так по причине присутствия среди них тюрков-кангар), откатилась на запад. Бежав от огузов, говорит Константин Багрянородный, печенеги «стали бродить по разным странам, нащупывая себе место для поселения». Археологи прослеживают их путь по дотла спаленным поселениям Среднего и Нижнего Подонья (салтовской культуры), развалинам замков и городов на Таманском полуострове. С конца 80-х — начала 90-х гг. IX в. византийские и западноевропейские источники отмечают присутствие печенегов в Нижнем Поднепровье и Северном Причерноморье.

Причерноморская орда состояла из 40 родов, которые объединялись в 8 колен. Колена возглавляли ханы, роды — старейшины, «архонты более низкого разряда», по определению Константина Багрянородного, или «лучшие мужи в родах», как называет их наша летопись. Ханы пользовались неограниченной властью только на войне. Византийский император отметил древний обычай престолонаследия в коленах, по которому власть над ордой наследовал не сын или брат умершего хана, а двоюродный брат покойного или один из его сыновей, «чтобы достоинство не оставалось постоянно в одной ветви рода, но чтобы честь наследовали и получали также и родичи по боковой линии». Днепр делил печенежскую орду надвое. Кочевья четырёх колен находились к западу от Днепра (до бассейна Прута), четырёх других — к востоку (до донских степей). По подсчётам арабских писателей, путь из конца в конец печенежских земель занимал месяц конной езды. Летом, в поисках пастбищ, печенеги устремлялись в днестровские степи, к берегам Черного моря и на равнины Подунавья, а с наступлением осени возвращались в Приднепровье. Постоянных зимовищ, как и кладбищ, у печенегов не было.

Ибн Фадлан, видевший печенегов своими глазами, описал их внешность так: «Они — тёмные брюнеты с совершенно бритыми бородами». Десятилетия кочевой жизни в днепровско-днестровских степях и регулярные набеги на соседей обогатили печенегов, сделали их, по свидетельству персидского географа XI в. Гардизи, владельцами больших стад лошадей и баранов, золотых и серебряных сосудов, серебряных поясов и хорошего оружия. Среди характерных печенежских изделий упоминаются между прочим трубы в виде бычьих голов, при помощи которых ханы подавали сигналы своим воинам во время боя. Часть этих предметов присутствует в печенежских могильных курганах — наборные серебряные пояса, серединные костяные накладки на тяжёлые луки, прямолезвийные сабли, колчаны со стрелами, глиняные сосуды с «роскошным» орнаментом и т. д. Рядом со всадником хоронили его коня, положенного на брюхо, взнузданного и осёдланного. В X в. такой погребальный обряд распространился по всей Великой степи.

Боеспособность печенежской орды современники оценивали весьма высоко. Архиепископ Феофилакт Болгарский (X в.) писал, что набег печенегов — это «удар молнии, их отступление тяжело и легко в одно и то же время: тяжело от множества добычи, легко — от быстроты бегства. Нападая, они предупреждают молву, а отступая, не дают преследующим возможности о них услышать. А главное — они опустошают чужую страну, а своей не имеют… Жизнь мирная — для них несчастье, верх благополучия — когда они имеют удобный случай для войны или когда насмехаются над мирным договором. Самое худшее то, что они своим множеством превосходят весенних пчёл, и никто ещё не знал, сколькими тысячами или десятками тысяч они считаются: число их бесчисленно».

Византийский историк второй половины XII — начала XIII в. Никита Хониат считал, что в сражениях с ромеями печенеги имели значительное преимущество, благодаря стремительным конным атакам, меткому обстрелу из луков и устрашающему действию оглушительного крика, с которым они производили свои налёты.

Однако ни людские ресурсы, ни военная организация не позволяли печенегам покончить с противником одним ударом, раз и навсегда подорвать его могущество, как это удавалось, например, монголам; военное давление с их стороны выражалось в непрерывных набегах. Поэтому цивилизованные соседи печенегов довольно часто с успехом противостояли им. Так, в одном из сражений с византийцами печенеги огородились повозками, создав подобие степной крепости. Это было действенное средство против конницы, с которой преимущественно и привыкли иметь дело печенеги. Но пешие варанги-«секироносцы» (выходцы из Британии) быстро разрушили укрепление и ворвались внутрь, обеспечив ромеям победу. По сведениям Ибн Русте и Гардизи, хазары ежегодно совершали походы в страну печенегов (восточноднепровских) и приводили оттуда множество пленных. Впрочем, для того чтобы изгнать печенегов из Северного Причерноморья, у Хазарского каганата не хватало сил.

Византия и подавно стремилась поддерживать с печенегами мирные отношения. Печенежский козырь был очень значим в той политической игре, которую вела империя на своих северных границах. Подытоживая внешнеполитический опыт своих предшественников, Константин Багрянородный наставлял своего сына: «[Знай], что, пока василевс ромеев находится в мире с пачинакитами, ни росы, ни турки [венгры] не могут нападать на державу ромеев по закону войны, а также не могут требовать у ромеев за мир великих и чрезмерных денег и вещей, опасаясь, что василевс употребит силу этого народа против них, когда они выступят против ромеев. Пачинакиты, связанные дружбой с василевсом и побуждаемые его грамотами и дарами, могут легко нападать на землю росов и турок, уводить в рабство их жён и детей и разорять их землю».

Между северной линией печенежских кочевий и южнорусской границей пролегала узкая нейтральная полоса в «один день пути» (30–35 километров). Какое-то время она достаточно надёжно обеспечивала спокойствие Русской земли. На Днепре даже завязалась довольно оживлённая русско-печенежская торговля. Русские купцы покупали у степняков коров, коней и овец. Константин Багрянородный полагал, что это позволяло русам «жить легче и сытнее». Как показывают археологические исследования, собственное животноводство и в самом деле удовлетворяло лишь немногим больше половины потребности жителей Киевской земли в мясе.

Сообщение о первой стычке помечено в Никоновской летописи 875 г.: «Того же лета избиша множество печенег Осколд и Дир». Однако эта дата плохо согласуется с археологическими сведениями о местонахождении печенегов во второй половине IX в. Более правдоподобно выглядит сообщение Повести временных лет под 915 г.: «Приидоша печенези первое на Руськую землю, и сотворивше мир с Игорем…». В 920 г. в поход выступает уже сам Игорь: «Игорь воеваша на печенеги»; впрочем, как направление похода, так и его исход остаются загадкой.

Всё же есть основания полагать, что первые набеги печенегов на Русь, как правило, были удачны. Особенно страдали от них славяне, жившие в лесостепной зоне к востоку от Днепра. Археологические раскопки здешних поселений показывают, что с началом Х в. начинается их запустение и значительное падение уровня жизни населения. Исчезают крупные ремесленные центры, реже встречаются украшения из драгоценных металлов, прекращается торговля с мусульманским Востоком. Константин Багрянородный пишет, что печенеги способны воевать с венграми, болгарами и русами «и, многократно нападая на них, стали ныне [им] страшными».

Очевидно, что киевскому княжескому роду и всем «кыянам» было очень важно замирить печенегов и заручиться их дружбой. Ведь, по словам Константина Багрянородного, «против удалённых от их пределов врагов росы вообще отправляться не могут, если не находятся в мире с пачинакитами, так как пачинакиты имеют возможность — в то время, когда росы удалятся от своих семей, — напав, всё у них уничтожить и разорить. Поэтому росы всегда питают особую заботу, чтобы не понести от них вреда, ибо силён этот народ, привлекать их к союзу и получать от них помощь, так чтобы от их вражды избавляться и помощью пользоваться».

Судя по всему, в 30-х гг. Х в. печенежский натиск на Русскую землю значительно ослаб. Следующее летописное известие о печенегах под 944 г. говорит о них как о союзниках Игоря в походе на греков. О мирном соглашении (или ряде мирных соглашений) между Киевом и степью свидетельствует и тот факт, что печенеги не препятствовали русам обосноваться в Нижнем Поднепровье и Северном Причерноморье. Однако периоды дружбы длились недолго, заканчиваясь вместе с завершением совместного похода или тогда, когда подарки киевского князя переставали удовлетворять алчность печенежских ханов. И тогда, говорит Константин, «частенько, когда у них нет мира друг с другом, они [печенеги] грабят Росию, наносят ей значительный вред и причиняют ущерб».

Возможно, именно тогда, при Игоре, Русская земля начала опоясываться первыми «Змиевыми валами» — земляными укреплениями, затруднявшими подступы к Киеву со стороны степи.

В 968 году, в то время, когда князь Святослав воевал в Болгарии, Киев обступила печенежская орда. Княгиня Ольга затворилась в городе со своими внуками, сыновьями Святослава — Ярополком, Олегом и Владимиром.

На помощь киевлянам пришли какие-то ратники с другой стороны Днепра (то есть с днепровского левобережья, возможно, черниговцы), приплывшие к городу в ладьях. Возглавлял их воевода Претич. Но эта флотилия робко толклась у противоположного берега, не решаясь переправиться на другую сторону. А снестись с осаждёнными, чтобы они поддержали высадку на берег одновременной вылазкой из города, у Претича не было возможности — так плотно печенеги обложили Киев.

Между тем киевляне стали изнемогать от голода и жажды. Наконец, когда терпеть тугу доле стало невозможно, осаждённые собрались на вече и решили: если не найдётся среди них смельчака, который взялся бы нынче же перебраться на ту сторону Днепра и оповестить Претича, чтобы он не медлил с переправой, то завтра утром горожане откроют ворота печенегам. Один отрок вызвался идти. Он вышел из города с уздечкой в руке и побежал через печенежский табор, спрашивая у попадавшихся ему на пути степняков, не видел ли кто из них его коня. И так как он говорил по-печенежски, то враги принимали его за своего. Добежав до Днепра, отрок скинул с себя одежду и бросился в волны. Тут только печенеги сообразили, что это киевский гонец, и стали стрелять по нему из луков, но не попали. Люди Претича, наблюдавшие за переполохом в печенежском стане, поплыли навстречу пловцу и взяли его в ладью. Приведённый к воеводе, отрок передал ему решение киевлян. Претич и не помышлял биться со всей ордой, чтобы спасти Киев. Но дабы избежать гнева Святослава, он решил заутра пробиться в город, захватить Ольгу и княжичей и умчать их на левый берег.

Незадолго до рассвета дружина Претича села в ладьи и громко затрубила; киевляне отозвались дружным криком. И вдруг печенеги бросились врассыпную — им показалось, что это подоспело войско Святослава. Княжескую семью без помех переправили на другой берег. Тем временем печенежский хан, опомнившись, подъехал один к воеводе Претичу и спросил, кто он, не князь ли. Претич отвечал, что он княжий «муж» и пришёл со сторожевым отрядом, а Святослав идёт следом с бесчисленным войском — это он добавил, чтобы припугнуть вражину. Хан запросил мира; Претич великодушно протянул ему руку. Они обменялись оружием в знак дружбы, и хан отъехал.

Однако печенеги не ушли в степь — встали неподалёку от Киева, на реке Лыбедь. Спустя какое-то время подоспевший Святослав, до которого дошли вести об угрозе Киеву и его семье, окончательно прогнал печенегов в степь.

Игорь и Святослав использовали печенегов для своих военных операций против Византии, но эти союзы, очевидно, зиждились лишь на разделе военной добычи. Судьба князя Святослава — хороший пример того, как мало значили для печенегов договоры с утратившим силу союзником.

Первый удар по печенежскому могуществу был нанесён во время недолгого правления князя Ярополка Святославича. Подробности его похода против печенегов неизвестны. Короткая летописная строка говорит только, что степные орды были рассеяны русской ратью: «победи Ярополк печенеги, и възложи на них дань». Сокрушительное поражение произвело такое впечатление на печенежских ханов, что один из них, по сообщению того же источника, поспешил отдаться под Ярополкову руку: «Прииде Печенежский князь Илдея, и бил челом Ярополку в службу; Ярополк же приат его, и даде ему грады и власти, и имяше его в чести велице».

Укротить печенежскую опасность выпало на долю князя Владимира. Многолетняя война Руси с печенегами в его княжение охарактеризована «Повестью временных лет» как одно нескончаемое сражение: «рать велика бес перестани». Однако мы можем выделить в этой растянувшейся почти на четверть века борьбе два этапа.

Первый, сугубо оборонительный, продолжался примерно до конца 90-х гг. Х в. Он был отмечен как блестящими победами русского войска, вроде той, которая получила легендарное отражение в сказании о переяславском отроке, так и тяжёлыми поражениями, когда жизнь самого князя Владимира оказывалась под угрозой: «…приидоша печенези к Василеву, и Володимер с малыми людьми изыде противу им, и не мог Володимер стати противу им, подбег ста под мостом, едва укрыся от противных» (летописная статья под 995 г.).

К археологическим свидетельствам яростного печенежского натиска на Русь относятся разорённые пограничные городки, расчленённые тела людей в древнерусских погребениях этого времени, скелеты мужчин, хранящие следы сабельных ударов (могильники в Воине и Жовнине). В постоянной опасности находился и Киев, о чём говорят остатки внушительного вала, которым Владимир опоясал Старокиевский холм.

Но политика князя по укреплению южной границы принесла свои плоды. Хотя печенеги и доходили до белгородской оборонительной линии, им, по-видимому, всё же не довелось разбить свои шатры под стенами «матери городов русских». В 1018 г. немецкий хронист Титмар Мерзебургский, хорошо информированный о русских делах, записал, что Киев — город «чрезвычайно укреплённый», и «до сих пор ему, как и всему тому краю… удавалось противостоять весьма разорительным набегам печенегов».

С началом XI в. война вступила во второй этап. Русь перешла к наступлению на степь. Наибольшие успехи были достигнуты на правом берегу Днепра. Применительно к этому времени археология фиксирует расширение зоны славянской колонизации в Среднем Поднепровье до бассейна реки Рось, неуклонный рост количества пограничных поселений (в том числе торговых) и увеличение занимаемых ими площадей. Правобережная печенежская орда вынуждена была откочевать далеко вглубь степи. Если в середине Х в. Константин Багрянородный писал, что печенежские кочевья отделяет от «Росии» всего «один день пути», то епископ Бруно Кверфуртский в 1008 г. засвидетельствовал, что его путь от Киева до русско-печенежской границы продолжался уже два дня (что соответствует расстоянию от Киева до берегов Роси), а месторасположение самого табора печенегов было обнаружено им лишь на пятый день путешествия по степи. Он же отметил глубокую усталость кочевников от войны и, главное, их убеждение, что длительный мир с Русью возможен только при условии, если «государь Руси не изменит уговору». Другими словами, Владимир к тому времени настолько сильно прижал правобережных печенегов, что судьбы войны и мира всецело находились в его руках. Стараниями Бруно мир тогда был заключён, но продлился он, по-видимому, недолго, и в последние годы жизни Владимиру вновь пришлось вести брань с вероломными степняками.

И всё же, именно в княжение Владимира были заложены предпосылки для окончательной победы над печенегами и изгнания этой орды из «русского» ареала Великой степи.

Во время династической смуты 1015–1019 гг. печенеги поддержали князя Святополка, но были разбиты Ярославом Мудрым.

Последнее и, по всей видимости, решающе столкновение с печенегами датируется летописью 1036 г. В то время, когда Ярослав был в Новгороде, к нему пришла весть, что печенеги осадили Киев. Собрав многочисленное войско из варягов и словен, Ярослав поспешил к Киеву. Печенегов было без числа, но Ярослав дал им бой в открытом поле. Противники схватились на месте, где позднее был построен собор святой Софии. После жестокой сечи, к вечеру одолел Ярослав. Печенеги бросились врассыпную, множество их утонуло в Сетомли и других реках, а остаток их, добавляет летописец, бегает где-то «и до сего дня».

Из византийских источников следует, что печенеги отхлынули в Подунавье, откуда стали тревожить набегами Болгарию и Византию. «Это событие, оставляемое без внимания во всех новых исторических сочинениях, — пишет В. Г. Васильевский по поводу перехода печенегами Дуная, — имеет громадное значение в истории человечества. По своим последствиям оно почти так же важно, как переход за Дунай западных готов, которым начинается так называемое переселение народов… Непосредственной причиной великого движения с запада на восток, то есть Первого крестового похода, насколько эта причина заключалась в положении Восточной империи, были не столько завоевания сельджуков в Азии, сколько грозные и страшные массы орды печенежской, угрожавшей самому Константинополю»[8].

В 1091 г. половецкие ханы Боняк и Тугоркан, явившиеся на Балканы по приглашению византийского императора Алексея I Комнина, разгромили придунайских печенегов в долине реки Марицы. С печенежским господством на Балканах и в Подунавье было покончено в один день. Масштабы постигшей печенегов военной катастрофы изумили современников. «В тот день произошло нечто необычайное: погиб целый народ вместе с женщинами и детьми, народ, численность которого составляла не десять тысяч человек, а выражалась в огромных цифрах, — писала дочь Алексея Комнина, Анна. — Это было 29 апреля, в третий день недели».

Конечно, известие Анны Комнин о гибели всего печенежского «народа» не следует понимать буквально. Источники первой половины XII в. все ещё упоминают об остатках придунайских печенегов. Но как субъект исторического процесса печенеги навсегда сошли с политической сцены.

Половцы: история не сложившегося этноса

Происхождение

Происхождение этой группы кочевых племен изучено слабо и здесь до сих пор много неясного. Многочисленные попытки обобщить имеющийся исторический, археологический и лингвистический материал пока что не привели к формированию единого взгляда на эту проблему. И поныне остаётся в силе замечание тридцатилетней давности одного из специалистов в этой области, что «создание (фундаментального) исследования по этнической и политической истории кипчаков с эпохи древности до позднего средневековья — одна из нерешённых задач исторической науки»[9].

Очевидно, впрочем, что к ней неприложимы понятия народа, народности или этноса, ибо самые разнообразные источники свидетельствуют о том, что за этническими терминами «кыпчаки», «куманы», «половцы» скрывается пёстрый конгломерат степных племен и родов, в котором изначально присутствовали как тюркские, так и монгольские этнокультурные компоненты.

Несмотря на определённую этнографическую и языковую близость, эти племена и кланы вряд ли могли иметь единую родословную, поскольку различия в быту, религиозных обрядах и, судя по всему, в антропологическом облике были всё же весьма существенны, чем и объясняется разнобой в этнографических описаниях куманов-кыпчаков. Например, Гильом де Рубрук (XIII в.) поверстал под единый «куманский» похоронный обряд погребальные обычаи разных этнических групп: «Команы насыпают большой холм над усопшим и воздвигают ему статую, обращённую лицом к востоку и держащую у себя в руке перед пупком чашу. Они строят также для богачей пирамиды, то есть остроконечные домики, и кое-где я видел большие башни из кирпичей, кое-где каменные дома… Я видел одного недавно умершего, около которого они повесили на высоких жердях 16 шкур лошадей, по четыре с каждой стороны мира; и они поставили перед ним для питья кумыс, для еды мясо, хотя и говорили про него, что он был окрещён. Я видел другие погребения в направлении к востоку, именно большие площади, вымощенные камнями, одни круглые, другие четырёхугольные, и затем четыре длинных камня, воздвигнутых с четырёх сторон мира по сю сторону площади». Он же замечает, что мужчины у «команов» заняты разнообразными хозяйственными работами: «делают луки и стрелы, приготовляют стремена и уздечки, делают седла, строят дома и повозки, караулят лошадей и доят кобылиц, трясут самый кумыс… делают мешки, в которых его сохраняют, охраняют также верблюдов и вьючат их».

Между тем другой западноевропейский путешественник XIII в. Плано Карпини из наблюдений за «команами» вынес впечатление, что, по сравнению с женщинами, мужчины «ничего вовсе не делают», разве что имеют «отчасти попечение о стадах… охотятся и упражняются в стрельбе» и т. д.

Наиболее крупные племенные разветвления кыпчаков отмечены в сочинениях восточных авторов XIII–XIV вв. Так, энциклопедия Ан-Нувайри выделяет в их составе племена: токсоба, иета, бурджоглы, бурлы, кангуоглы, анджоглы, дурут, карабароглы, джузнан, карабиркли, котян (Ибн-Халдун добавляет, что «все перечисленные племена не от одного рода»). По сообщению Ад-Димашки, кыпчаки, переселившиеся в Хорезм, назывались тау, бузанки, башкырд. Родоплеменные объединения половцев знает и «Повесть временных лет»: турпеи, елктуковичи и др.

Фиксируемая археологией монгольская примесь среди кумано-кыпчакских племен была достаточно заметна и для современников. Относительно племени токсоба («токсобичи» русских летописей) имеется показание Ибн-Халдуна о его происхождении «из татар» (в данном контексте — монголов). Показательно также свидетельство Ибн аль-Асира о том, что монголы, желая расколоть кыпчако-аланский союз, напоминали кыпчакам: «Мы и вы — один народ и из одного племени…»

Более того, нет ни одного надёжного свидетельства, что у них когда-либо существовало общее самоназвание. «Куманы», «кыпчаки», «половцы» — все эти этнонимы (точнее, псевдоэтнонимы, как увидим ниже) сохранились исключительно в письменных памятниках соседних народов, причём без малейшего указания на то, что они взяты из словарного обихода самих степняков. К определению этого степного сообщества не подходит даже термин «племенной союз», так как в нем отсутствовал какой бы то ни было объединяющий центр — господствующее племя, надплеменной орган управления или «царский» род. Были отдельные кипчакские ханы, но хана всех кипчаков никогда не было[10].

Поэтому речь должна идти о довольно рыхлом и аморфном родоплеменном образовании, чьё оформление в особую этническую группу, наметившееся во второй половине XII — начале XIII вв., было прервано монголами, после чего кумано-кыпчакские племена послужили этническим субстратом для формирования ряда народов Восточной Европы, Северного Кавказа, Средней Азии и Западной Сибири — татар, башкир, ногайцев, карачаевцев, казахов, киргизов, туркмен, узбеков, алтайцев и др.

Первые сведения о «кыпчаках» восходят к 40-м гг. VIII в., когда в среднеазиатском регионе окончательно распался Тюркский каганат (так называемый Второй Тюркский каганат, восстановленный в 687–691 гг. на месте Восточнотюркского каганата, разгромленного китайцами в 630 г.), не устоявший перед восстанием подвластных племён. Победители, среди которых первенствующую роль играли уйгуры, дали побеждённым тюркам презрительное прозвище «кыпчаки», означавшее по-тюркски что-то вроде «беглецы», «изгои», «неудачники», «злосчастные», «злополучные», «никчёмные».

Самое ранее упоминание слова «кыпчак» (и притом в связи с тюрками) встречается именно в древнеуйгурской письменности — на «Селенгинском камне», каменной стеле с руническими (орхонскими) письменами, установленной в верховьях р. Селенги правителем Уйгурского каганата Элетмиш Бильге-каганом (747–759 гг.). В 1909 г. памятник обнаружил и исследовал финский учёный Г. Й. Рамстедт. Выбитый на его северной стороне текст серьёзно повреждён, в том числе четвёртая строка, которая имеет лакуну в начальной части. Рамстедт предложил для неё конъектуру: «когда тюрки-кыпчаки властвовали над нами пятьдесят лет…» В настоящее время эта реконструкция общепризнана, причём слову «кыпчак» обыкновенно придаётся этнический смысл («народ тюрков-кыпчаков»), какового на самом деле предполагать не приходится, поскольку древнетюркские надписи не знают случаев слияния или отождествления парных этнонимов. С учётом вышеупомянутого нарицательного значения слова «кыпчак» начало строки следует читать: «когда презренные тюрки…».

Но политически окрашенный термин, малопригодный для этнического самосознания, едва ли оказался бы столь живучим, если бы не претерпел дальнейших метаморфоз, — и прежде всего в восприятии самих побеждённых, утративших вместе с родоплеменной политической структурой (в виде Тюркского каганата) также и возможность надёжной этнической самоидентификации в окружении родственных тюркоязычных племен. Весьма вероятно, что по крайней мере в некоторых племенных группах разбитых тюрков (оттеснённых к предгорьям Алтая), под влиянием катастрофического поражения, круто изменившего их социально-политический статус, произошла коренная ломка племенного и политического самосознания, результатом чего стало принятие ими названия «кыпчак» в качестве нового автоэтнонима.

Такому замещению могло способствовать характерное для религиозно-магического мышления представление о неразрывной связи между предметом (существом) и его названием (именем). Исследователи отмечают, что «у тюркских и монгольских народов и поныне существует некогда очень обширный класс имён-оберегов. Так, детям или взрослым обычно после смерти предыдущего ребёнка или члена семьи (рода), а также после тяжёлой болезни или пережитой смертельной опасности дают имя-оберег с уничижительным значением или новое охранительное имя, долженствующее ввести в заблуждение преследующие человека (семью, род) сверхъестественные силы, вызвавшие несчастье». В силу подобных представлений и для тюрков, испытавших на себе злобу враждебных духов, средством спасения точно так же могло стать «принятие прозвища-оберега с уничижительным значением („злосчастные“, „никчёмные“), возникшего, скорее всего, как подмена этнонима в ритуальной практике»[11].

Так, в преданиях племени сеяньто, в своё время также потерпевшего тяжёлое поражение от уйгуров, победа последних прямо объясняется вмешательством сверхъестественных сил: «Прежде, перед тем как сеяньто были уничтожены, некто просил еды в их племени. Отвели гостя в юрту. Жена посмотрела на гостя — оказывается, у него волчья голова (волк — мифический предок уйгуров. — С. Ц.). Хозяин не заметил. После того как гость поел, жена сказала людям племени. Вместе погнались за ним, дошли до горы Юйдугюнь. Увидели там двух людей. Они сказали: „Мы — духи. Сеяньто будут уничтожены“. (…) И вот теперь сеяньто действительно разбиты под этой горой».

Впоследствии слово «кыпчак» подверглось дальнейшему переосмыслению. Этот процесс был связан с новым ростом политического значения тюрков-«кыпчаков». Отступив на юг Западной Сибири, они оказались в соседстве с кимаками[12], вместе с которыми, после гибели Уйгурского каганата (павшего около 840 г. под ударами енисейских киргизов), создали Кимакский каганат — государственное образование, основанное на господстве кочевников над местным оседлым населением.

Приблизительно в то же время, когда «кыпчаки» снова входят в состав господствующей верхушки, меняется и семантика их племенного прозвища. Теперь его стали сближать с тюркским словом «кабук»/«кавук» — «пустое, дуплистое дерево»[13]. Для объяснения новой этимологии псевдоэтнонима (совершенно безосновательной с научной точки зрения) была придумана соответствующая генеалогическая легенда. Любопытно, что позднее она проникла даже в эпос уйгуров, забывших первоначальное значение прозвища «кыпчак». Согласно огузскому преданию, в подробностях переданному Рашид ад-Дином (1247–1318 гг.) и Абу-ль-Гази (1603–1663 гг.), Огуз-хан — легендарный прародитель огузов, в том числе и уйгуров, — «потерпел поражение от племени ит-барак, с которыми он воевал… В это время некая беременная женщина, муж которой был убит на войне, влезла в дупло большого дерева и родила ребёнка… Он стал на положении ребёнка Огуза; последний назвал его Кыпчак. Это слово производное от слова Кобук, что по-тюркски означает — „дерево со сгнившей сердцевиной“». Абу-ль-Гази также замечает: «На древнем тюркском языке дуплистое дерево называют „кыпчак“. Все кыпчаки происходят от этого мальчика».

Другой вариант легенды приводит Мухаммад Хайдар (ок. 1499–1551 гг.) в своём «Огуз-намэ»: «И вот пришёл Огуз-каган с войском к реке, называемой Итилем (Волга). Итиль — большая река. Огуз-каган увидел её и говорил: „Как переправимся через поток Итиля?“ В войске был один дородный бек. Имя его было Улуг Орду бек… Этот бек срубил деревья… На деревьях тех расположился и переправился. Обрадовался Огуз-каган и сказал: О, будь ты здесь беком, Кыпчак-беком ты будь!»

Не позднее второй половины IX в. этот псевдоэтноним заимствовали арабские писатели, прочно укоренив его в своей литературной традиции («кыпчаки» как одно из подразделений тюркских племён упоминаются уже в «Книге путей и стран» Ибн Хордадбеха (ок. 820 — ок. 912).

В начале XI в. нашествие киданей (или кара-кытаев, выходцев из Монголии) вынудило кимако-«кыпчакские» племена покинуть насиженные места. Их переселение шло по двум направлениям: южном — на Сырдарью, к северным границам Хорезма, и западном — в Поволжье. В первом миграционном потоке преобладал «кыпчакский» элемент, во втором — кимакский. Вследствие этого термин «кыпчак», общеупотребительный в арабском мире, не получил распространения в Византии, Западной Европе и на Руси, где пришельцев преимущественно стали называть «куманы» и «половцы».

Происхождение названия «куман» достаточно убедительно раскрывается через его фонетическую параллель в виде слова «кубан» (для тюркских языков характерно чередование «м» и «б»), которое, в свою очередь, восходит к прилагательному «куба», обозначающему бледно-жёлтый цвет. У древних тюрков цветовая семантика названия племени часто соотносилась с его географическим положением. Жёлтый цвет в этой традиции мог символизировать западное направление. Таким образом, усвоенный византийцами и западноевропейцами псевдоэтноним «куманы»/«кубаны», видимо, имел хождение среди кимако-«кыпчакских» племен для обозначения их западной группировки, которая во второй половине XI — начале XII в. заняла степи между Днепром и Волгой. Это, конечно, не исключает вероятности существования особого племени, называвшегося «кубан»/«куман» — предков кумандинцев Северного Алтая[14].

Для характеристики соотношения этнических терминов «куман» и «кыпчак» стоит отметить также, что в самой «кумано-кыпчакской» среде они отнюдь не являлись синонимами. Не смешивает их и эпос тюркоязычных народов. Только в поздней ногайской эпической поэме «Сорок ногайских богатырей» встречаются такие строки: «Страна куманов, мои кыпчаки, / Пусть садятся на коней добры молодцы!»[15]. Однако здесь скорее всего воспроизводятся достаточно отдалённые и уже не вполне адекватные представления об исторических реалиях XIII в.

Несмотря на то, что название «куманы» было хорошо известно в древней Руси, здесь за ними закрепилось другое наименование — «половцы». На идентичность половцев и куманов указывает летописное выражение: «кумане рекше половци», то есть «куманы, называемые половцами» (см. статью «Повести временных лет» под 1096 г., Лаврентьевскую летопись под 1185 г., Ипатьевскую под 1292 г.). В. В. Бартольд считал, что «куманская» этнонимика проникла в древнерусское летописание из Византии. Однако этому противоречит, например, наличие «князя Кумана» в летописном списке половецкий ханов, убитых во время похода 1103 г. русского войска в степь.

Со словом «половцы» связана любопытная этимологическая путаница, сыгравшая в историографии такую важную роль, что даже исказила представления учёных об этногенезе «куманов»/«кыпчаков». Истинное его значение оказалось непонятно уже славянским соседям Руси — полякам и чехам, которые, усмотрев в нем производное от старославянского «плава» — солома, перевели его термином «плавцы» (Plawci/Plauci), образованным от прилагательного «плавый» (plavi, plowy) — западнославянского аналога древнерусскому «половый», то есть изжелта-белый, белесовато-соломенный.

В исторической литературе объяснение слова «половец» от «половый» первым предложил в 1875 г. А. Куник[16]. С тех пор в науке прочно укоренилось мнение, что «такие названия как половцы-плавцы… не являются этническими, а служат лишь для объяснения внешнего вида народа. Этнонимы „половцы“, „плавцы“ и др. обозначают бледновато-жёлтый, соломенно-жёлтый, — названия, служившие для обозначения цвета волос этого народа»[17].

Хорошо известно, что среди тюрков действительно встречаются светловолосые люди. В результате на страницах многих исторических трудов ХХ в. половцы предстали в образе «голубоглазых блондинов» — потомков европеоидов Центральной Азии и Западной Сибири, подвергшихся в VIII–IX вв. тюркизации. Вот лишь одно характерное высказывание: «Как известно, пигментация волос неразрывно связана с определённым цветом глаз. В отличие от остальных тюрок, черноволосых и кареглазых, белокожие половцы представали в золотистом нимбе волос над яркими голубыми глазами… Столь характерная цветовая гамма половцев, вызывавшая восхищение современников, для историка оказывается своего рода „генеалогическим свидетельством“, помогая связать их происхождение с загадочными динлинами китайских хроник („белокурым народом“, обитавшем в I–II вв. у северных границ Китая. — С. Ц.)… а через них — с людьми так называемой „афанасьевской культуры“, чьи погребения III тысячелетия до н. э. были открыты археологами в Прибайкалье. Таким образом, в океане времён половцы предстают перед нами в качестве потомков древнейших европейцев, вытесненных из Восточной и Центральной Азии начавшейся когда-то широкой экспансией монголоидных народов. „Отуреченные“ некогда „динлины“, они потеряли свою древнюю родину, сменили язык и общетюркский поток вынес на простор причерноморских степей… уже последние остатки некогда сильного и многочисленного, а теперь вымирающего и теряющего среди других свой облик золотоволосого народа, отмеченного уже признаками своего азиатского прошлого»[18].

Многолетняя приверженность исследователей этому взгляду на происхождение половцев вызывает только недоумение. Не знаешь, чему удивляться больше — разыгравшейся фантазии историков, пустившихся во все тяжкие, не только не имея на руках даже косвенного свидетельства о европеоидной внешности половцев — соседей Руси, но и вопреки всем антропологическим и этнографическим данным, недвусмысленно подтверждающим их принадлежность к монголоидной расе, или неразборчивости языковедов, которые, казалось бы, могли знать, что в случае происхождения слов «половец», «половцы» от «половый» ударение в них непременно приходилось бы на последний слог (как в словах «соловец», «соловцы» — производных от «соловый»).

Между тем после обстоятельных исследований Е. Ч. Скржинской[19] вопрос о возникновении и первоначальном значении древнерусского названия «половцы» может считаться окончательно решённым. Исследовательница обратила внимание на характерную особенность географических представлений киевских летописцев XI–XII вв., а именно устойчивое деление ими территории Среднего Поднепровья на две стороны: «сю», «сию» (то есть «эту», или «Русскую», лежавшую, как и Киев, на западном берегу Днепра) и «ону» («ту», или «Половецкую», простиравшуюся к востоку от днепровского правобережья до самой Волги; ср. с летописным: «вся Половецкая земля, что же (есть. — С. Ц.) их межи Волгою и Днепром»). Последняя обозначалась также как «он пол», «оный пол» («оная сторона», «та сторона»). В Киевской летописи под 1172 г. говорится, что князь Глеб Юрьевич «ехал на ону сторону [Днепра] к онем половцем». Словарь М. Фасмера также фиксирует понятие «онополец, онополовец» — живущий по ту сторону реки, производное от церковнославянского «об он пол»[20].

Отсюда стало понятно, что «слово „половец“ образовано по месту обитания кочевников — подобно другому слову — „тоземец“ (житель „той земли“)», ибо «для русских людей половцы были обитателями той („оной“), чужой стороны Днепра (об он пол=половцы) и в этом качестве отличались от „своих поганых“, чёрных клобуков, обитавших на этой („сей“), своей стороне реки. В этом противопоставлении и родился специфический русский этникон „они половици“, или просто „половици“, трансформировавшийся в процессе развития древнерусского языка в „половци“»[21].

Вполне естественно, что за рамками данной географической традиции своеобразный южнорусский термин оказался недоступен для понимания, вследствие чего был неверно истолкован не только западными славянами, но даже образованными людьми Московской Руси. О позднейших этимологиях слова «половцы», распространённых среди московских книжников конца XV — начала XVI в., можно судить по сохранившимся известиям иностранных писателей. Так, польский учёный и историк Матвей Меховский слыхал, что «половцы в переводе на русский язык значит „охотники“ или „грабители“, так как они часто, делая набеги, грабили русских, расхищали их имущество, как в наше время делают татары» («Tractatus diabus Sarmatiis, Asiana et Europiana», 1517 г.). Следовательно, его информатор отталкивался от древнерусского «ловы» — охота. А по свидетельству Сигизмунда Герберштейна, посла австрийского императора при дворе великого князя Василия III, москвичи того времени производили слово «половцы» от «поле». Следует добавить, что ни тогда, ни раньше, в домонгольскую эпоху, русские люди не примешивали сюда прилагательное «половый».

Полное незнание древнерусской литературой «кыпчаков» свидетельствует о том, что на Руси изначально и в течение всего «половецкого» периода сношений со степью имели дело исключительно с кимакской (куманской) группировкой половцев. В этой связи показательны упоминаемые в летописи «половцы Емякове». Йемеки были одним из главенствующих племён в кимакском племенном союзе.

Первые контакты с Русью

1. Общественное устройство половцев. Повседневный быт. Военное дело

Полное незнание древнерусской литературой «кыпчаков» свидетельствует о том, что на Руси изначально и в течение всего «половецкого» периода сношений со степью имели дело исключительно с кимакской (куманской) группировкой половцев. В этой связи показательны упоминаемые в летописи «половцы Емякове». Йемеки были одним из главенствующих племён в кимакском племенном союзе.

Согласно библейской классификации народов, русские летописцы причисляли их к потомкам Измаила, «пущенных на казнь християном»: «Измаил роди сынов 12, от нихже суть 4 колена: Торкмене, Печенези, Торци, Кумани, рекше Половци, иже исходять из пустыни» (статья под 1096 г.).

В остальном половцы так мало интересовали наших древних писателей, или вернее будет сказать, были ими так люто ненавидимы, что во всей древнерусской литературе не осталось никаких этнографических описаний половцев, кроме краткой, но до крайности неприязненной заметки в составе сравнительного обзора о «законах» (обычаях и нравах) народов, помещённой во вступительной части «Повести временных лет» («…половци закон держать отець своих: кровь проливати, а хвалящеся о сем, и ядуще мерьтвечину и всю нечистоту, хомяки и сусолы [суслики], и поимають мачехи своя и ятрови [свояченицы]…»), да беглого наблюдения в статье под 1097 г. о «волчьем» культе, характерном для многих тюркских народов: накануне сражения с венграми половецкий хан Боняк в полночь «отъехал» в поле «и поча выти волчьски, и волк отвыся ему, и начаша мнози волци выти» (ср. с тем, что в былине об Алёше Поповиче и Тугарине последний персонаж приезжает в Киев в сопровождении двух серых волков; историческим прототипом былинного Тугарина, возможно, является летописный Тугоркан — половецкий хан, ставший в 1094 г. тестем Святополка Изяславича и убитый в сражении на реке Трубеже в 1096 г.). Вследствие этого основные сведения о половцах приходится черпать из других источников.

По некоторым подсчётам, во второй половине XI в. южнорусские степи заселило около дюжины больших половецких орд, насчитывавших от 30 000 до 50 000 человек каждая[22]. По мере укрепления своего могущества и влияния половцы поглощали и ассимилировали других обитателей степи — торков и печенегов. В области социально-экономических отношений половцы находились тогда на начальной, так называемой таборной стадии кочевания, для которой характерна чрезвычайная подвижность степняков в связи с отсутствием у них постоянных мест кочевий. «Это племя, — замечает византийский церковный писатель XII в. Евстафий Солунский, — не способно пребывать устойчиво на одном месте, ни оставаться [вообще] без передвижений; у него нет понятия об оседлости, и потому оно не имеет государственного устройства».

Действительно, каждая половецкая орда представляла собой обособленный родоплеменной коллектив, возглавляемый старейшинами — беками и ханами. По словам рабби Петахьи Регенсбургского (XII в.), «куманы не имеют общих владетелей, а только князей и благородные фамилии». В случае нужды они могли создавать временные военные союзы, но без единого руководства.

Быт половцев был скуден и неприхотлив. Жилищем им служили войлочные юрты и крытые повозки; обыкновенный их рацион состоял из сыра, молока и сырого мяса, размягчённого и согретого под седлом лошади. Хлеба они не знали вовсе, а из зерновых культур употребляли в пищу только рис и просо, добываемые посредством торговли.

Недостаток съестных припасов, изделий ремесленного производства и предметов роскоши половцы восполняли путём набегов на окрестные земли. Одной из важнейших статей добычи были рабы, которых сбывали на невольничьих рынках Крыма и Средней Азии.

Тактика грабительских налётов («облав») была доведена половцами до совершенства. Основной упор делался на стремительность и внезапность нападения. Участник Четвёртого крестового похода, французский хронист Робер де Клари, поражался тому, что половцы «передвигаются столь быстро, что за одну ночь и за один день покрывают путь в шесть или семь, или восемь дней [обычного] перехода… Когда они поворачивают обратно, вот тогда и захватывают добычу, угоняют людей в плен и вообще берут всё, что могут добыть». Евстафий Солунский даёт половцам сходную характеристику: «Это летучие люди, и поэтому их нельзя поймать»; народ этот «в одно и то же время… близок и уже далеко отступил. Его ещё не успели увидеть, а он уже скрылся из глаз».

Даже такие полноводные реки, как Днепр, Днестр и Дунай, не являлись для половцев непреодолимой преградой. Для переправы кибиток они использовали своеобразные плоты, изготовленные из десятка растянутых лошадиных шкур, крепко связанных одна с другой и обшитых по краям одним ремнём. Воины переправлялись сидя верхом на кожаных мешках, набитых соломой и так плотно зашитых, что ни капли воды не могло просочиться внутрь. Те и другие «плавсредства» привязывали к хвостам лошадей, которые доставляли их на тот берег.

Основной тактической единицей половецкого войска было родовое ополчение численностью от нескольких десятков до 300–400 всадников, со своим предводителем — беком и знаменем (бунчуком). В целом каждая половецкая орда могла выставить примерно от четырёх до семи тысяч взрослых мужчин-воинов. Из-за слабости своего вооружения (главными видами их оружия были луки[23] и копья, доспехами — плотные кожаные и войлочные куртки) половцы старались не вступать в лобовое столкновение с противником, предпочитая засады, притворные отступления и обходные манёвры.

Города и крепости, даже плохо укреплённые, почти всегда оставались для них неприступными. Не имея никаких осадных устройств, половцы крайне редко решались брать город «на копьё», если только не рассчитывали застать его защитников врасплох. Обычно они стремились измором вынудить осаждённых к сдаче, однако не были способны на ведение длительных осад, поскольку необходимость строго соблюдать режим сезонных перекочёвок не позволяла им слишком долго задерживаться под городскими стенами.

На войне половцы придерживались степного кодекса чести: свято соблюдали законы гостеприимства по отношению к вражеским послам, в бою стремились не убивать знатных противников, а захватывать их в плен с тем, чтобы затем получить за них выкуп. В качестве союзников или наёмников они, как правило, проявляли исключительную верность.

Но соседи из них были плохие. Договоры, ручательства, клятвы не значили в их глазах ничего, а вероломство рассматривалось как похвальная хитрость. Византийская писательница Анна Комнин (ум. около 1153 г.), дочь императора Алексея I Комнина, жаловалась на «податливость», «изменчивость» образа мыслей и «непостоянство» половцев. Такими же ненадёжными и беспокойными соседями они стали и для Русской земли.

2. Начало русско-половецких войн

Печенеги, откочевавшие в 30–40-х гг. XI в. в нижнее Подунавье, освободили степное пространство Северного Приазовья и Причерноморья для своих восточных соседей — огузов. На страницах наших летописей они остались под именем торков. Это была северная ветвь большого союза тюркских племен, сложившегося в IX–X вв. на территории Средней Азии, между северо-восточным побережьем Каспийского моря и Восточным Туркестаном (южная группировка огузов, ушедшая во второй половине XI в. в Переднюю Азию, получила известность под именем турок-сельджуков; в Северной Монголии существовал обособленный союз девяти огузских племён («токуз-огузы», букв. «девять огузов»), возглавляемый уйгурами).

Тесня отступавших печенегов и в то же время теснимые сами наседавшими с тыла половцами, торки в середине XI в. массами хлынули из-за Дона на днепровское левобережье. Зимой 1054/1055 г. они попробовали на прочность границы Переяславского княжества, но получили достойный отпор: «Иде Всеволод на торкы зимой… и победи торкы».

Следом явились те, кто толкал торков в спину — передовая половецкая орда во главе с ханом Блушем. Переяславский князь Всеволод Ярославич (как, впрочем, и его старшие братья — Изяслав и Святослав) принадлежал к тому поколению русских людей, которое выросло в четвертьвековой период затишья борьбы со степью и потому весьма слабо представляло себе обычаи кочевников и тонкости степной политики. Только этим и можно объяснить совершённый им промах. Из двух дерущихся на пороге своего дома грабителей Всеволод поддержал сильнейшего, положившись на миролюбивые заверения Блуша.

В 1060 г. объединённое войско трёх Ярославичей («вои бещислены»), к которому присоединилась дружина полоцкого князя Всеслава Брячиславича, двинулось «на конях и в лодьях» в самую глубь степи. У торков не хватило ни сил, ни духа противостоять русской мощи. Их орда, не приняв сражения, устремилась на юг с намерением осесть на дунайской равнине.

В 1064 г. они переправились через Дунай, разбили греков и болгар и ринулись в глубь страны. Опустошив Македонию и Фракию, торки дошли до стен Константинополя. Византийский император смог избавиться от них только посредством богатых подарков. Обременённые добычей, торки ушли обратно за Дунай, где в тот же год были истреблены суровой зимой, голодом и эпидемией. Оставшиеся в живых большей частью поступили на службу к императору, получив для поселения казённые земли в Македонии. Другая часть торков (менее многочисленная) предпочла перейти на русскую службу, составив костяк «чёрных клобуков»[24] — разношёрстного объединения лояльных к Руси степняков, которых русские князья с конца Х в. расселяли в бассейнах Роси и Сулы для охраны самых уязвимых участков южнорусского пограничья. Остатки независимых торческих племён вперемежку с осколками печенежских орд ещё несколько десятков лет кочевали в районе Дона и Донца, постепенно дробимые между половецким молотом и русской наковальней.

Как самостоятельная военно-политическая сила торки лишь мелькнули на русском горизонте, «Божьим гневом гонимы», по выражению летописца. Но радость русских людей от того, что «Бог избави хрестьяны от поганых», была преждевременной. По стопам торков двигались половцы — новые хозяева западного ареала Великой степи на ближайшие полтораста лет.

Пока торки были главными противниками половцев, последние придерживались заключённого со Всеволодом Ярославичем мирного договора. Но после ухода в 1060 г. основной части торческой орды в Подунавье половцы сразу забыли о дружеских обещаниях, данных ханом Блушем князю Всеволоду. Уже зимой 1061 г. орда хана Искала вторглась во владения переяславского князя. Всеволод, только что разгромивший торков, вероятно, недооценил грозившую ему новую опасность или просто не успел как следует «исполчиться». Во всяком случае, он выступил против половцев с небольшой дружиной без привлечения «воев», то есть городского ополчения. В сражении, состоявшемся 2 февраля, русское войско было разбито. Повоевав Переяславскую землю, половцы ушли назад в степь. «Се бысть первое зло от поганых и безбожных враг», — отметил летописец.

В начале сентября 1068 г., после семилетнего перерыва, Переяславское княжество вновь подверглось нашествию степняков. Вторжение было предпринято силами нескольких половецких орд, общим числом не менее 15 000 всадников. На этот раз Всеволод не отважился биться с ними один и запросил помощи у братьев. Через несколько дней Изяслав и Святослав были в Переяславле со своими дружинами; киевский князь привёл с собой также городское ополчение. Половцы уже стояли рядом, на реке Альте. Летописец говорит, что битва произошла ночью, не поясняя, впрочем, по чьей инициативе. Но, судя по его замечанию, что «грех же ради наших пусти Бог на ны поганыя, и побегоша Русьскыи князи», половцы, должно быть, внезапно атаковали русский лагерь. После поражения русское войско распалось: Святослав ушёл к себе в Чернигов, а Всеволод укрылся вместе с Изяславом в Киеве.

Это половецкое вторжение имело столь далеко идущие последствия, что даже привела к смене власти на киевском столе. В результате народного восстания великий князь Изяслав был изгнан из Киева.

Тем временем половцы продолжали «воевать» днепровское левобережье. Не встречая организованного сопротивления, они широкой облавой опустошили Переяславское княжество и в конце октября уже орудовали возле Чернигова. Святослав не смог оставаться безучастным наблюдателем того, как разоряются его владения. Во главе трёхтысячной рати он выступил из города навстречу врагу. 1 ноября, под Сновском (несколько севернее Чернигова), черниговцы обнаружили половецкое становище. Половцев было вчетверо больше; несмотря на это, Святослав стремительной конной атакой опрокинул их. Степняки были совершенно разбиты, множество их потонуло в реке Снови, а какой-то половецкий хан, имени которого летопись не сообщает, попал в плен. Эта блестящая победа русской рати — первая в истории русско-половецких войн — положила конец нашествию.

Первые общерусские походы в степь

В 1070–80-х гг. XI в. половцы установили безраздельное господство над степными пространствами от Яика до Днепра, надолго ставшими для русских людей «половецким полем». В 1091 г. ханы Боняк и Тугоркан, явившиеся на Балканы по приглашению византийского императора Алексея I Комнина, разгромили придунайских печенегов в долине реки Марицы. С печенежским господством на Балканах и в Подунавье было покончено в один день. Масштабы постигшей печенегов военной катастрофы изумили современников. «В тот день произошло нечто необычайное: погиб целый народ вместе с женщинами и детьми, народ, численность которого составляла не десять тысяч человек, а выражалась в огромных цифрах, — писала дочь Алексея Комнина, Анна. — Это было 29 апреля, в третий день недели (то есть во вторник, т. к. в Византии неделя начиналась с воскресенья. — С. Ц.). По этому поводу византийцы стали распевать насмешливую песенку: „Из-за одного дня не пришлось скифам увидеть мая“. Конечно, известие Анны Комнин о гибели всего печенежского „народа“ не следует понимать буквально. Источники первой половины XII в. всё ещё упоминают об остатках придунайских печенегов.

После гибели придунайской печенежской орды западноднепровские степи до самого Дуная также вошли в зону половецких кочевий.

Разделавшись со своими степными конкурентами, половцы утратили единственную причину, которая побуждала их худо-бедно поддерживать мирные отношения с русскими князьями. Со второй половины 80-х гг. XI в. половецкие набеги на Русь учащаются и становятся почти ежегодными.

Причиняемые ими опустошения были велики.

В 90-х гг. XI в. опасность „погубленья“ Русской земли „от поганых“ была вполне реальной. Особенно 1092 год, по свидетельству летописи, был отмечен общей тревогой и бедствиями. Лето стояло засушливое, горели леса и болота, люди тысячами умирали от разных болезней, „и рать велика бяше от половець и отвсюду; взяша три грады: Песочен, Переволоку, Прилук, и многа села воеваша по обема странома“ (то есть по обоим берегам Днепра).

Не случайно соответствующие статьи „Повести временных лет“ окрашены в сумрачные тона напряженного эсхатологического ожидания. Набеги половцев, достигшие в это время наибольшей силы, угрожали превратить Среднее Поднепровье в безлюдную пустыню. Летописец, — современник этих событий, — с отчаянием и ужасом рисует картину запустения некогда цветущих и густонаселённых городов и целых областей: „Створи бо ся плач велик в земле нашей, опустеша села наша, и городе наша“. Половецкие облавы частым гребнем вычёсывали из городов и весей обильный полон, и один летописный отрывок повествует, как тысячи людей, „страждущие, печальные, измученные“, „с осунувшимися лицами, почерневшие телом“, брели, обдирая босые ноги о колючие травы, в „незнаемую страну“, гонимые в степь к половецким вежам (древнерусское название кочевнических шатров, юрт), со слезами говоря друг другу: „Я был из этого города“, а другой: „А я — из того села“; и „так вопрошали они друг друга со слезами, род свой называя и вздыхая, взоры возводя на небо к Всевышнему…“.

Внешняя линия Змиевых валов, проходившая по рекам Рось и Сула, перестала служить надёжной защитой от вторжений степняков, в ней одна за другой появлялись широкие прорехи. В 1093 г. половцы сожгли Торческ — крупнейший оплот „чёрных клобуков“ в Поросье, а в 1095 г. вынудили жителей Юрьева бросить свой город и уйти на север, за Стугну. Археологические материалы с левобережья Днепра также свидетельствуют о страшном разгроме здешних поселений — пограничных городов Воинь, Снепород и других, сожжённых или заброшенных на рубеже XI–XII вв. и отстроенных заново лишь в первой половине XII в.[25] Отдельные победы русских дружин не могли в корне переломить ситуацию.

Взломав в ключевых пунктах древнерусский оборонительный вал, половцы получили возможность беспрепятственно совершать быстрые рейды вглубь Русской земли. В 1096 г. их добычей едва не стал сам Киев. Характерно, что орда хана Боняка, „безбожного, шелудивого хищника“, как рекомендует его летописец, прокралась к Киеву „отай“, то есть никем не замеченная, и ранним утром 20 июля буквально выросла из-под земли у городских стен. Нападение было столь внезапным и стремительным, что городская стража едва успела захлопнуть Золотые ворота перед самыми мордами половецких лошадей („и мало в град не въехаша половци“; в 1151 г. сын Боняка по имени Севенч похвалялся: „Хощу сещи Златая врата, якоже и отец мой“). Половцы сожгли посады и ограбили окрестные монастыри, в том числе Печерский.

Многочисленные попытки завязать с половцами мирные отношения ни к чему не приводили. Владимир Мономах говорит о себе, что в конце XI — начале XII вв. „миров есмь створил с половечьскыми князи без единого 20… а дая [им] скота [денег] много и много порты [богатых одежд] своих“. Но половцы брали подарки и на следующий год снова приходили за военной добычей. Даже династические браки с половецкими ханами не гарантировали спокойствия их русским родственникам. В 1094 г. князь Святополк „поял“ за себя дочь хана Тугоркана. А спустя два года ему пришлось хоронить своего тестя, явившегося пограбить волость своего зятя и павшего в бою с объединёнными дружинами Святополка и Мономаха на реке Трубеж под Переяславлем.

Вероломство половцев порой вызывало ответное коварство со стороны русских князей. Так, в 1095 г. в Переяславле были убиты два половецких хана Итларь и Кытан, приехавшие к Владимиру „на мир“. На умерщвлении гостей настояли прибывшие из Киева послы Святополка, к которым присоединилась дружина самого Мономаха. Владимир пробовал было возразить: „Како се могу створити, роте с ними ходив [связав себя клятвой]?“. Но советники князя успокоили его совесть, сказав: „Княже! Нету ти [тебе] в том греха; да они, всегда к тобе ходячи роте, губять землю Русьскую и кровь хрестьяньску проливають бесперестани“. Стоит отметить, что эти слова обезоруживающим образом подействовали и на летописца, который, против обыкновения, не только не стал заострять внимание на нарушении христианским князем крестного целования, но даже заметил, что Итларь и Кытан „испроверже живот свой во зле“, то есть получили поделом. В отношениях с „погаными“ действовала своя мерка морали, общепринятая как в светской, так и в духовной среде русского общества.

По случайности, именно этот неприглядный инцидент подсказал правильную тактику борьбы со степняками. До сих пор русские князья находились в положении обороняющихся, отражая половецкие налёты на укреплённых степных рубежах Руси[26]. Теперь же, не дожидаясь мести со стороны родственников убитых ханов, Святополк и Мономах сами нашли в степи обезглавленные орды Итларя и Кытана, „взяша“ их вежи, „полониша скоты и коне, вельблуды и челядь и приведоста я [всё это] в землю свою“.

Во время этой успешной вылазки киевский и переяславский князья могли своими глазами убедиться, что в жизни половцев произошли значительные перемены. Расселившись в южнорусских степях, половецкие орды утратили прежнюю подвижность. Таборная стадия кочевания завершилась разделом степного пространства между племенами и родами. За каждой ордой закрепились постоянные места зимовий и летних кочёвок, устоялись маршруты передвижений. Половцы перестали быть неуловимыми и потому неуязвимыми противниками. Рассчитывать на безнаказанность им больше не приходилось.

С этого времени идея организации большого (общерусского) похода в степь постоянно стояла в повестке дня, служа главным аргументом для прекращения междоусобных раздоров.

В начале XII в. прекращение междоусобицы позволило русским князьям приступить совместными силами к решению самой насущной внешнеполитической задачи, провозглашённой ещё на съезде в Любече (1097 г.): „Почто губим Русьскую землю, сами на ся котору деюще (раздоры сея)? А половцы землю нашу несуть розно, и ради суть, ожю межю нами рати (рады, что мы в раздоре). Да ноне отселе имемся во едино сердце, и блюдем Рускые земли“.

На съезде 1100 г. в Уветичах внутренние препятствия к совместному выступлению князей были, наконец, устранены, и уже в следующем году „вся братья“ — Святополк, Мономах и трое Святославичей, Давыд, Олег и Ярослав, собрались с дружинами на реке Золотче (правом притоке Днепра). Действия русских князей были направлены против правобережных половцев и, судя по всему, преследовали единственную цель — обеспечить их нейтралитет. Демонстрация силы удалась как нельзя лучше. Устрашённые половцы прислали послов с просьбой о мире. Князья велели ханам прибыть в Саков — один из пограничных городков русского Поросья, где обе стороны обменялись заложниками и мирно разошлись.

Теперь у русских князей появилась возможность нанести упреждающий удар по левобережным половцам, от чьих набегов главным образом и страдала Русская земля. И в первую очередь решено было разгромить большую половецкую орду в Нижнем Поднепровье, „залёгшую“ днепровский торговый путь.

В начале 1103 г. Святополк и Мономах съехались у Долобского озера „думати“ о будущем походе. Совещание проходило в шатре, с участием „дружин“ (ближних советников) обоих князей. Святополк предложил настигнуть половцев ранней весной, когда половецкие кони, ослабленные и малоподвижные после тягостей зимовки, только начинают выгуливаться на молодой траве. Владимир поддержал смелый замысел великого князя: „То ти, брате, велико добро створиши земле Русской“.

На призыв „покласть головы по Русстей земле“ откликнулись Давыд Святославич и четверо младших князей; Олег остался дома, сказавшись нездоровым. В начале марта тронулись в путь — дружинники шли берегом Днепра на конях, пешее ополчение спускалось вниз по реке в ладьях. У острова Хортица пешие высадились на берег и вместе с конницей углубились в степь на четыре дневных перехода, вплотную приблизившись к половецким становищам.

Тем временем разрозненные орды степняков, которые, по-видимому, пережидали весеннюю путину, кочуя вдоль берега Азовского моря, стеклись в стан старейшего хана Урусобы. На общем совете половецких вождей Урусоба старался охладить пыл молодёжи, рвавшейся в бой. „Просим мира у Руси, — увещевал он горячие головы, — яко крепко имуть [будут] битися с нами, сотворихом бо мы много зла земли их“. Но „унейшие“ (молодые ханы) не послушали его и даже подняли на смех: „Аще ты боишися Руси, но мы не боимся; избивше бо их, поидем в землю их и примем грады их, и кто избавит я [их] от нас?“ Их мнение победило, и половцы изготовились к битве.

4 апреля степняки выслали вперёд сторожевой отряд хана Алтунопы, славившегося своим мужеством. Вероятно, он должен был притворным отступлением заманить русские дружины под удар главных сил половцев. Но на этот раз тактический приём степняков не сработал: русские сами окружили отряд Алтунопы и истребили его до последнего человека.

Затем конная и пешая русская рать всей мощью обрушилась на врага. Половцы поскакали навстречу, но их отощавшие за зиму лошади двигались вяло. „И конем их не бе спеха в ногах“, — замечает летописец, тогда как „наши же с весельем на конех и пеши поидоша к ним“. Не выдержав натиска, степняки обратились в бегство. Разгром был полный. По словам летописи, русские „скруши главы змиевыя“, уничтожив целый выводок половецких ханов — самого Урусобу и с ним ещё 19 человек. Одного хана по имени Бельдюз дружинники Мономаха захватили в плен. Приведённый в русский лагерь, он предлагал за себя богатый выкуп — золото, серебро, коней и скот. Но Владимир Мономах отказался вступать с ним в торг и велел разрубить Бельдюза на куски за то зло, которое он причинял Русской земле, „преступая роту“ (нарушая клятвы) и „проливая кровь християньску яко воду“.

Добычей победителей стали „скоты и овце, и коне, и вельблуды, и веже с добытком и с челядью“. На обратном пути русские также пограбили половецких данников — печенегов и торков с вежами, и „придоша в Русь с полоном великим, и с славою, и с победою великою“.

В том же году Святополк залатал брешь в оборонительной линии Поросья, заново отстроив сожжённый половцами Юрьев.

Разметав днепровскую орду, русские князья взялись за донских половцев, возглавляемых двумя ханами, злейшими врагами Руси — „старым“ Шаруканом и Боняком, в адрес которого летопись не жалеет бранных эпитетов: он и „окаянный“, и „безбожный“, и „треклятый“, и „шелудивый“. Донская группировка половцев, кочевавшая в бассейнах Северского Донца и Нижнего Подонья, была самой многочисленной и агрессивной, поэтому борьба с ней приобрела затяжной характер.

После поражения своих днепровских соплеменников донские половцы попытались перехватить инициативу. Однако их набеги на Русскую землю уже не были такими опустошительными, как в конце XI в., а русские отвечали ударом на удар. Зимой 1105 г. Боняк напал на Заруб (город в Поросье) и сильно потрепал торков и берендеев. В следующем году половцы воевали у Заречска. Святополк послал на них своих воевод, которые отогнали степняков и отбили полон.

Весной 1107 г. Боняк объявился в окрестностях Переяславля, но только и смог что угнать конские табуны. Летом он вернулся, ведя с собой орды Шарукана и многих других ханов, и стал у города Лубны на Суле. Подошедшие 12 августа дружины Святополка, Владимира и Олега с ходу переправились через реку и с кличем ударили на врага. Половцы пришли в такое смятение, что, по свидетельству летописца, не могли и „стяга поставить“, то есть построиться в боевой порядок. Не оказав никакого сопротивления, они обратились в повальное бегство. Русские преследовали их до реки Хорол, убили Таза, Бонякова брата, захватили хана Сугра и его брата, а Шарукан едва „утече“, оставив в руках победителей свой обоз.

Военные успехи закрепила дипломатия. Чтобы ещё больше ослабить Боняка и Шарукана, Владимир и Олег заключили мир с двумя половецкими ханами (обоих звали Аепами), скреплённый брачными союзами. Мономах женил своего сына Юрия на дочери одного Аепы, „Осеневой внуке“ (внучке хана Осеня), а дочь другого Аепы, „Гиргенева внука“, была выдана за сына Олега, не названного по имени.

Затем Русь перешла в наступление. В декабре 1109 г. воевода Мономаха Дмитр Иворович ходил на Донец, где взял тысячу половецких веж. Очевидно, это была разведка боем, ибо весной 1110 г. на половцев выступила объединённая рать Святополка, Владимира и Давыда (вероятно, Святославича). Однако у города Воиня поход пришлось прервать по причине великой стужи и конского падежа.

Сокращение поголовья лошадей подорвало боеспособность княжеских дружин, и Святополк начал подумывать о том, чтобы отложить поход на неопределённое время. Но Мономах торопил с выступлением. На новой встрече со Святополком зимой 1111 г., состоявшейся, как и восемь лет назад, у Долобского озера, он предложил восполнить потери в кавалерии за счёт мобилизации лошадей у смердов — зависимого населения княжеских сел. „Дружина Святополча“ не одобрила это начинание: „не веремя ныне погубити [отрывать] смерды от рольи [пашни]“. Выдвинутое возражение казалось вполне резонным: набор коней в смердьих хозяйствах мог обернуться срывом весенней пахоты и, как следствие, неминуемым разорением смердов, а значит, и самого князя. Тогда слово взял Владимир Мономах. „Дивно ми, дружино, — сказал он, — оже [когда] лошадий жалуете [жалеете], ею же то орет [на которых смерд пашет]! А сего чему [почему] не промыслите [сообразите], оже то начнёт орати [пахать] смерд, и, приехав, половчин ударит и [его, т. е. смерда] стрелою, и лошадь его поиметь, а в село его ехав, иметь жену его, и дети его, и все его именье? То лошади жаль, а самого [смерда] не жаль ли?“ На это у осторожных скептиков не нашлось, что ответить: „И не могоша отвещати дружина Святополча“.

Так, „думою и похотением“ Мономаха в 1111 г. был объявлен новый, третий по счёту общерусский поход в степь. Навестить половцев на Дону собралась многочисленная княжеская „братья“: Святополк с сыном Ярославом, Владимир с сыновьями Мстиславом и Ярополком, Давыд Святославич с сыном Ростиславом, два Ольговича — Всеволод и Святослав и Давыд Игоревич. Княжеские дружины и пешее ополчение „воев“ выступили в последних числах февраля, ещё по санному пути, и, совершив 20-дневный переход через „многи реки“ — Супой, Сулу, Хорол, Псёл, Голтву, Ворсклу, во вторник на пятой (по Воскресенской летописи) или шестой (по Ипатьевской летописи) неделе Великого поста вышли к Северскому Донцу. Русские князья, очевидно, намеревались застать половцев на местах их зимних кочевий, до того, как они успеют перейти с Донца на южные летовища в широких приазовских степях.

В верховьях Северского Донца существовала тогда россыпь городков, возникших на базе поселений аланских (ясских) племён — хозяев здешних мест в VII–VIII вв. В них проживало смешанное, славяно-тюрко-аланское население (с преобладанием аланского элемента), в значительной степени подвергшегося христианизации. Половцы, по всей видимости, превратили эти городки в свои военно-административные центры, один из которых даже носил имя вождя местной орды — Шарукань.

Подойдя к Шаруканю, Владимир Мономах велел священникам, идущим пред полками, петь тропари, кондаки и канон „Кресту и Богородице“. Очевидно, русские знали, что Шарукань был населён христианами, на которых торжественное богослужение должно было произвести, и действительно произвело, сильное впечатление. Горожане вышли с поклоном навстречу русским князьям, неся дары и угощенье — рыбу и медовуху, — характерная черта, показывающая, что жители Шаруканя отлично разбирались в диетических тонкостях христианского поста. Не исключено, что в Шарукане проживало достаточно многочисленное славянское население, так как по сообщению французского путешественника Вильгельма де Рубрука (середина XIII в.), крещёные аланы, с которыми он встречался, не имели точных сведений о времени постов и приносили ему мясо в постные дни. Он же сообщает о встреченных им на Дону „русских сёлах“.

Переночевав в Шарукане, русская рать наутро двинулась к другому городу — Сугрову. Здесь русских уже не ждали с распростёртыми объятьями. Город был взят приступом и сожжён.

24 марта, в пятницу, у речки Дегея русское войско встретилось с передовыми частями половцев. В жестокой сече степняки были разбиты, а русские на следующий день отпраздновали воскресение Лазаря и Благовещение и тронулись дальше.

В страстной понедельник (27 марта) показалась вся половецкая орда. Половцы пришли в невиданном множестве („тьмы тьмами“, по выражению летописи) и обступили русские полки на реке Сальнице (правый приток Северского Донца). Русским пришлось тяжко, и не случайно летописец рассказывает об ангеле, который во главе небесных сил пришёл на помощь христианскому воинству. Впрочем, судя по тому, что ангел сражался впереди полков Владимира Мономаха и Давыда Святославича, именно их усилиями половцы в конце концов и были опрокинуты. Князья прославили Бога, давшего им такую великую победу, и повернули домой, прихватив уже привычную степную добычу: „полона много, и скоты, и кони, и овце“.

Разгром донской орды был довершён в 1116 г., причём уже силами одного Переяславского княжества. Сын Мономаха Ярополк отправился на Северский Донец по следам своего отца, снова взял города Шарукань, Сугров, да ещё какой-то Балин и вернулся с большим полоном.

Половецкое господство в бассейне Верхнего Дона было сломлено навсегда. Местные аланские князьки перешли на русскую службу; дочь одного из них стала женой Ярополка Владимировича. Под тем же 1116 г. летопись сообщает, что торки и печенеги бились два дня и две ночи с половцами, после чего пришли на Русь к Мономаху. Правда, здесь они по каким-то причинам тоже не ужились, и спустя пять лет Владимир „прогна берендичи из Руси, а торци и печенези сами бежаша“.

По византийским источникам известно, что в 1122 г. печенеги в большом количестве перешли Дунай и стали опустошать Фракию и Македонию. В битве у города Верой император Иоанн II Комнин (1118–1143) нанёс им жестокое поражение и в память этой победы установил специальный „печенежский праздник“. В этой связи Д. А. Расовский высказывал правдоподобную догадку, что на Византию напали изгнанные Мономахом кочевники, ибо „трудно себе представить, чтобы осколки печенегов всё ещё могли свободно кочевать на левой стороне Дуная, где в это время уже владычествовали половцы“[27].

Впрочем, русское Поросье и после этого не оскудело печенегами. Арабский путешественник и дипломат Абу Хамид аль-Гарнати засвидетельствовал, что, направляясь в 1150 г. из Волжской Болгарии в Венгрию через земли „чёрных клобуков“, посетил некий „город страны славян“ (вероятно, Торческ) и видел там тысячи кочевников, „по виду тюрков, говорящих на тюркском языке и стрелы мечущих, как тюрки. И известны они в этой стране под именем беджнак [печенеги]“.

В 1117 г. к границам Русской земли переселились жители Белой Вежи (Саркела), среди которых было много славян.

Для самих половцев русские походы в степь обернулись полувековым периодом политического упадка. Военное могущество их было подорвано, родоплеменная знать большей частью истреблена. Владимир Мономах в „Поучении“ насчитал до сотни „князей“ (ханов) и „лепших“ (лучших) мужей половецких, побывавших в разное время у него „в оковах“, и ещё около 220 „избьеных“ только его дружиною. Боняк с Шаруканом погибли позднее. Первый нашёл свою смерть в один из набегов на Русь, на что указывают слова хана Кончака, который в 1185 г. говорил хану Гзаку: „Поидем на Киевьскую сторону, где суть избита братия наша и великий князь наш Боняк“. Вероятно, это случилось около 1030 г., когда „Боняк шелудивый“ упоминается летописью в последний раз. Гибель Шарукана от русского оружия засвидетельствована „Словом о полку Игореве“.

Днепровское и донское объединения половцев распались, большинство входивших в них орд откочевали далеко от прежних мест обитания. Когда сын Мономаха Ярополк Владимирович в 1120 г. повторно „ходи на половци за Дон [Донец]“, то уже „не обрете их“ и без боя вернулся домой. Правда, в 1125 г., прослышав о смерти Мономаха, какая-то половецкая орда вторглась в Переяславское княжество, „хотяще полонити торкы и с ними хотяще повоевати Русскую землю“, но была рассеяна решительным ударом переяславских дружин Ярополка. А в 1129 г. другой Мономашич, Мстислав Владимирович, отбросил степняков ещё дальше на восток — „загна половци за Дон и за Волгу, за Яик“.

Происшедшие в степи перемены почувствовали не только на Руси, но и в соседних странах. Волны половецкой миграции разошлись во все стороны. Венгерские хроники сообщают, что в 1124 г. король Стефан II принял к себе половецкую орду хана Татара. Поселившись на отведённой им земле, половцы несколько столетий играли заметную роль в жизни Венгрии, окончательно омадьярившись только в XVIII в.[28]

По данным грузинской летописи, сын Шарукана, хан Атерак („Повесть временных лет“ знает его под именем Отрок), чья дочь, красавица Гурандухт, в начале 10-х гг. XII в. стала женой грузинского царя Давида IV Строителя, получил от своего тестя приглашение переселиться в Грузию и в 1118 г. увёл туда свою орду, насчитывавшую будто бы до 40 000 человек. Давид обеспечил половцам свободный проход через страну осетин и предоставил им в Грузии плодородные земли для поселения. Орда Атерака сделалась ядром армии Давида, а отборный пятитысячный отряд половецких всадников составил гвардию грузинского царя. Половцы сопутствовали Давиду в его походах в Персию, Ширван, Великую Армению; в 1121 г. воевали против турок-сельджуков и вернули царю его столицу — Тбилиси. Лишь после смерти Владимира Мономаха в 1125 г. Атерак осмелился вернуться в родные степи.

Меньше повезло орде хана Аепы (неизвестно, которого из двух), ушедшей к границам Волжской Булгарии. „Повесть временных лет“ передаёт, что в 1117 г. „приидоша половци к болгаром, и высла им князь болгарьский питие с отравою; и пив Аепа и прочии князи вси помроша“.

В киевской летописи сохранилась поэтическая легенда о возвращении Атерака, очевидно взятая из половецкого эпоса. По смерти Владимира Мономаха брат Атерака, Сырчан отправил в Грузию гонца, велев передать Атераку такие слова: „Володимер умер, воротися, брате, поиди в землю свою“. „Молви же ему моя словеса, пой же ему песни половецкия, — напутствовал Сырчан своего посланника, — если же не восхочет [вернуться], дай ему понюхать зелья [траву], именем емшан [полынь]“. Выслушав братнего посланника, Атерак поначалу заупрямился, но, поднеся к лицу пучок полыни, заплакал и сказал: „Да лучше в своей земли костью лечи, нежли в чужой славну быти“. И приде во свою землю».

Остатки же половецких орд, прижатые к побережью Азовского моря, влачили жалкое существование, подобно брату Атерака, хану Сырчану, который вместе со своими соплеменниками бедствовал в низовьях Дона, добывая скудное пропитание рыбной ловлей.

Вокруг южных и юго-восточных границ Русской земли на несколько десятилетий возник безлюдный «санитарный пояс», шириной от 100 до 200 и более километров. Только во второй половине 30-х гг. XII в. в этих местах стали вновь разбивать свои вежи кочевники, называемые в летописи «дикими половцами». По-видимому, это были разрозненные племенные группировки, оторвавшиеся от старых, хорошо известных на Руси орд. Они крайне редко отваживались тревожить своими набегами древнерусское пограничье, зато охотно нанимались на службу к русским князьям, роднились с ними и перенимали христианскую веру.

Такое положение в южнорусских степях сохранялось вплоть до 50-х гг. XII столетия.

Закат этноса

С середины 1130-х гг., когда Русская земля начала погружаться в пучину междоусобиц, половцы появляются на Руси исключительно как наёмники или союзники того или иного князя. Особенно часто их услугами пользовались черниговские Ольговичи и Юрий Долгорукий. В количественном отношении половецкая подмога оценивается по-разному. В летописях встречаются цифры от 300 до 7000 половецких всадников, принимавших участие в княжеских междоусобицах. Но случалось, что половцы приходили в гораздо более значительных силах. Например, в 1152 г., по свидетельству летописца, половцы явились к Юрию Долгорукому «всею Половецкою землёю, что же их [есть] межи Волгою и Днепром».

В XII веке «дикие половцы» были прочно встроены в систему междукняжеских отношений при помощи династических браков. Древнерусские летописи сохранили свидетельства примерно о полутора десятке браков, заключённых между южнорусскими князьями и дочерями половецких ханов. Первый такой брак датируется 1094 г., когда внук Ярослава Мудрого киевский князь Святополк Изяславич женился на дочери хана Тугоркана. Из известных исторических деятелей на половчанках были женаты Владимир Мономах и его сыновья Андрей Волынский и Юрий Долгорукий, а также Владимир Галицкий, Мстислав Удалой, Рюрик Киевский, Ярослав Всеволодович (сын Всеволода Большое Гнездо). Главный герой «Слова о полку Игореве» Игорь Святославович и его брат Всеволод были на три четверти половцами по крови, поскольку половчанками были их мать и бабка по отцу.

Что касается случаев женитьбы половецких ханов на русских княжнах, — то летописи сообщают только об одном таком случае. По сообщению Ипатьевской летописи, в 1151 г. не названная по имени вдова черниговского князя Владимира Давидовича (дочь городненского князя Всеволодка Давидовича) вышла замуж за половецкого хана Башкорда.

Несомненно, что половецкие княжны, выданные замуж за русских князей, приводили с собой какое-то количество своих родственников и прислуги. На русских землях селился также многочисленный половецкий полон, взятый во время походов в степь. Характерны слова черниговского князя Святослава Ольговича, который в 1158 г. сетовал, что у него в семи городах жили лишь «псари да половцы». Археологические данные свидетельствуют о компактном проживании половцев на территории Поросья[29]. Половцы Поросья, по всей видимости, входили в состав чёрных клобуков.

Ипатьевская летопись с 1055 г. по 1236 г. сообщает о 30 походах половцев на Русь и Поросье, 27 походах Руси и чёрных клобуков против половцев и 38 совместных действий русских и половцев в русских междоусобицах и против внешних врагов. В большинстве случаев русские князья расплачивались со степняками разрешением грабить волости князей-противников.

Например, в 1155 г. в битве на реке Белоусе Юрий Долгорукий вместе с союзными половцами разбил войско своих противников во главе со смоленским князем Ростиславом Мстиславичем. Среди доставшихся половцам рядовых и знатных пленников находился Святослав Всеволодович — первый русский князь, позволивший врагу захватить себя живым.

Тогда Южная Русь впервые за свою историю очутилась в полной власти «поганых». И половцы постарались сделать так, чтобы этот их приход был не скоро забыт. Особенно пострадала Переяславская волость, где, по сведениям Воскресенской летописи, степняки «села все пожгоша и жита вся потравиша». Страшному разгрому подверглись местные святыни — основанная Владимиром Мономахом церковь святых Бориса и Глеба на Альте, монастыри Рождества Пресвятой Богородицы и Святого Саввы: всех их «разграбиша, и пожгоша, а люди в плен поведоша».

Несколько лет спустя Андрей Боголюбский, объясняя своё нежелание жить на русском юге, говорил, что здешние княжества запустели от постоянных междоусобиц, «а от поля (со стороны степи) половцы выплениша и пусто сотвориша».

Во второй половине XII в. в низовьях Днепра и Дона вновь окрепли половецкие группировки, возглавляемые молодыми ханами, которые уже не помнили трепета своих отцов и дедов перед русским мечом. Регулярное участие половцев в междоусобицах 50–70-х гг. XII в. на стороне того или иного князя воочию убедило их в разобщённости русских сил и общем упадке военной мощи киевско-переяславских земель. Осмелев, половецкие вожди возобновили самостоятельные набеги на южнорусские земли.

Усмирять их пришлось уже Юрию Долгорукому (в качестве киевского князя), который прежде (в качестве князя суздальского) охотно пользовался их услугами. Весной 1154 г., вскоре после вокняжения Юрия в Киеве, многочисленная половецкая орда вторглась в Поросье. Но сидевший здесь князь Василько Юрьевич не растерялся и сумел дать степнякам достойный отпор. Встав во главе сильной рати из берендеев, он настиг половцев в степи, когда они, уже ничего не опасаясь, возвращались в свои становища. По сообщению Никоновской летописи, Василько «приидоша» на половцев «на ранней заре, спящим им, и нападше на них на сонных, многих избиша, а иных руками яша». Берендеи не только вернули своё добро, но и сами нахватали половецкого полона.

Спустя некоторое время половецкие ханы, явившись к Юрию, попросили отпустить их сородичей. Но этому решительно воспротивились берендеи, считавшие живую добычу законной наградой за свою верную службу великому князю. «Мы умираем за Русскую землю с твоим сыном и головы своя сокладаем за твою честь», — приводит киевский летописец их слова. Юрий не мог позволить себе ссориться со своими новыми подданными, однако он не хотел обижать и половцев, своих бывших союзников. Поэтому вместо пленников великий князь дал половцам богатые дары, надеясь, что они удовлетворятся этим. Но те, приняв подарки, на обратном пути пограбили окрестности Переяславля и «много пакости створиша», по выражению летописца.

Конец этой истории наступил на исходе лета того же года, когда половцы вновь появились у русской границы, объявив великому князю, что пришли за миром. Юрий поехал навстречу им в Канев, как обыкновенно ходили на добрую войну, в сопровождении дружин почти всех подручных князей. Его предосторожность оказалась не напрасной, так как половецкие послы, по свидетельству летописца, приехали, собственно, для того чтобы разведать силу княжеского войска. Будь Юрий в меньшей силе, неизвестно, чем обернулось бы дело. Но, увидев многочисленную русскую рать, половцы сами пришли в трепет. Пообещав Юрию прийти наутро в его стан всей ордой для заключения мира, степняки в ту же ночь скрытно ушли назад в степь и больше не тревожили киевско-переяславские земли до самой смерти Юрия.

Сменивший его на киевском столе смоленский князь Ростислав Мстиславич старался по возможности поддерживать с половцами мирные отношения. В 1163 г. он женил своего сына Рюрика на дочери половецкого хана Белука. Однако добиться общего мира на границе со Степью ему не удалось, нападения других половецких орд на южнорусские земли происходили с удручающей регулярностью.

Зато Ростислав впервые после долгого перерыва сумел объединить силы южнорусских князей в борьбе с половецкой опасностью. В 1166 г. половцы «залегли» в порогах и начали грабить «гречников» — русских и византийских купцов, ведущих торговлю в низовьях Днепра. Ростислав, рассказывает летописец, послал к «братье» своей и сыновьям своим, повелев собраться в Киеве со всеми своими полками. На зов великого князя откликнулись: Мстислав Изяславич с братьями Ярославом и Ярополком, Владимир Андреевич, Владимир Мстиславич, Глеб Юрьевич, сыновья Ростислава — Рюрик, Давыд и Мстислав, галицкий князь Ярослав Владимирович, приславший значительную помощь, и ряд других князей. Огромное русское войско спустилось к Каневу и простояло там до окончания речной навигации, охраняя торговые суда.

Следующий владелец киевского стола Мстислав Изяславич для того, чтобы сплотить вокруг себя подвластных князей, организовал два больших похода на половцев. В первый из них отправились почти все правители южнорусских княжеств, — «поискати отец своих и дед своих путей и своей чести» (одиннадцать князей киевский летописец называет по именам, добавляя, что вместе с ними были и «инии мнози»). В начальных числах марта 1168 г. объединённые русские полки спустились вниз по Днепру до его притоков — Угла и Снепорода и одним своим появлением нагнали такого страху на половцев, что те бежали, побросав свои вежи и семьи; их настигли у Чёрного леса, многих порубили, ещё больше взяли в плен. Когда же посчитали свои потери, оказалось, что из всего русского войска убито только два человека. Но даже и тут возник повод для злоб и обид на великого князя, который вырвался вперёд с дружиной и захватил львиную долю добычи. «И сердце их не бе право с ним», — говорит о князьях киевский летописец. Поэтому на призыв Мстислава Изяславича той же осенью посторожить у порогов купцов-«гречников» не откликнулась добрая половина участников весеннего похода, в том числе одни из главных политических игроков на юге Руси — черниговские Ольговичи, с тех пор отказавшие великому князю в своей поддержке.

Между тем набеги половцев становились от раза к разу все более дерзкими и опустошительными, а поведение все более коварным. Так, в 1169 г., после вокняжения в Киеве Глеба Юрьевича, днепровские и донские половцы во множестве явились к границам Киевской и Переяславской волостей, уведомив Глеба, что они хотят урядиться с ним о мире. Но когда Глеб с дружиной поехал в Переяславль мириться с донскими половцами, их днепровские соплеменники вторглись в Киевскую землю и наделали много бед. Правда, это вероломство не осталось безнаказанным — на обратном пути в степь половцы были настигнуты русскими полками и берендеями, которые рассеяли их орду, освободили захваченный полон и сами пленили полторы тысячи степняков.

С особым размахом действовал хан донской орды Кончак, «злу начальник», по выражению летописи (отцом его был хан Атерак, а дедом — Шарукан). Его вторжение в пределы Переяславской волости в 1178 г. запомнилось русским людям неслыханной жестокостью. Половцы огнём и мечом прошлись по русским селеньям, не щадя никого, даже младенцев.

В годы соправления князей Святослава Всеволодовича и Рюрика Ростиславича прекращение княжеских усобиц в Среднем Поднепровье повысило обороноспособность южнорусских земель. В 1183 г. князья-соправители с младшей «братьей» (князьями переяславским, волынскими, смоленскими и туровскими) предприняли поход в низовья Днепра, нанеся поражение тамошней орде на реке Ерели (по-русски она звалась Угол). Разгром степняков был полным. Русские взяли в плен хана Кобяка с двумя его сыновьями, девять князьков помельче, а простых воинов «бещисла». По свидетельству «Слова о полку Игореве», Святослав позднее распорядился убить Кобяка у себя на глазах, прямо в княжеской гриднице. Судя по аналогичным расправам над половецкими ханами во времена Владимира Мономаха, эта мера применялась к тем половецким вождям, которые были признаны «недоговороспособными» из-за частых нарушений клятвенных обязательств.

В отместку за казнь Кобяка «оканьный и безбожный и треклятый» Кончак в следующем году пошел на Русь с многочисленной ордой, «пленити хотя грады русские и пожещи огнём». Разрушить стены русских городов ему взялся помочь некий «басурманин», который знал секрет греческого огня и умел строить осадные самострелы с такими тугими тетивами, что полсотни человек едва могли их натянуть. Извещённые об этом Святослав и Рюрик упредили нашествие, встретив орду Кончака на реке Хорол, в восточных пределах Переяславской волости. Русские полки внезапно ударили на половцев из-за холмов и погнали их назад в степь. «Басурманин» вместе с его осадными механизмами достался победителям в качестве трофея.

Череда успехов русского оружия в борьбе со степняками была прервана тяжёлым поражением новгород-северского князя Игоря Святославича. На исходе зимы 1185 г. Святослав Всеволодович собрался в новый поход на половцев, о чём оповестил черниговских князей. Но через несколько дней после выступления русских дружин началась такая сильная оттепель, что киевский князь повернул свои полки назад, отложив поход на лето. Не так поступил Игорь Святославич. Ревнуя к славе князей с той стороны Днепра, он вознамерился присвоить себе всю честь победы над «погаными» и в конце апреля, как только в степи просохло, продолжил путь с силами одной только Новгород-Северской земли. Его не остановило ни солнечное затмение (1 мая), которое все кругом сочли за неблагоприятное предзнаменование, ни сообщение высланных вперёд сторожей, что половцы осведомлены о приближении русского войска и изготовились к бою.

Расплатой за самонадеянность князя стал страшный разгром северских полков в жарком сражении на берегу реки Сюурлий (мнения по поводу локализации этого летописного гидронима расходятся; в разное время исследователи искали его среди притоков Дона, Северского Донца, Самары или Оскола). Такой беды Русская земля ещё не знала. Из шести русских полков спаслось всего полтора десятка человек; сам Игорь с сыном Владимиром и братом Всеволодом попал в плен к Кончаку.

Позже Игорь совершил побег из половецкой неволи и в 1187 г. помирился с Кончаком, женив своего сына Владимира на дочери хана. Любопытно, что помолвка молодых людей состоялась до похода 1185 г. Таким образом, получается, что Игорь воевал против своего свата. Вероятно, эта странность объясняется тем, что Игорь преследовал цель разгромить другого хана нижнедонской орды половцев-«бурчевичей» («волков») Гзака, который, однако, побудил Кончака присоединиться к нему. В «Слове о полку Игореве» эти ханы фигурируют, как правило, в паре друг с другом: «Гзак бежит серым волком, Кончак ему след правит к Дону Великому» и т. д.

Оборонительная система Русской земли дала трещину. В том же 1185 году донские половцы незамедлительно ринулись в образовавшуюся брешь. Обескровленная Черниговщина не смогла сопротивляться нашествию, князья и их дружины, сидевшие по городам, были перебиты, со скорбью повествует киевский летописец. Нападению подверглась и Переяславская земля. Переяславский князь Владимир Глебович мужественно отразил половцев у стен своего стольного града, но остальная его волость была пограблена степняками.

Святослав Всеволодович и Рюрик Ростиславич не сразу смогли скоординировать действия растерявшихся южнорусских князей. Тяжкие последствия поражения Игоря удалось поправить только к 1190 г., когда, по сообщению Киевской летописи, князья-соправители «утишили землю Русскую и половцы примирили в волю свою».

Окончательный перевес Руси над Степью закрепил владимирский князь Всеволод Юрьевич Большое Гнездо, который в 1198 г. совершил поход на Дон и навёл такого страха на тамошних половцев, что они, не приняв сражения, вместе со своими вежами бежали к морю. На рубеже XII–XIII вв. половецкий напор на южнорусское пограничье иссяк. К этому времени предводители донских орд — ханы Кончак и Гзак один за другим сошли в могилу, а их преемники практически прекратили самостоятельные набеги на Русь, довольствуясь той добычей, которую можно было получить за участие в возобновившихся русских усобицах.

Интересные сведения касательно союза русских и кипчаков в преддверии монгольского нашествия мы находим у персидского автора Ибн-ал-Биби, который описывает захват малоазийскими сельджуками крымского города Судак в 1220-х годах. Когда власти Судака узнали о предстоящем нападении, они отправили гонца в степь к половецкому хану. Дальше автор сообщает следующее: «когда флот с войсками турок-сельджуков приблизился к берегу, тотчас же хан кипчацкий отправил посла с уведомлением к князю русскому. В результате из русских и кипчаков составили войско в 10 000 всадников и поджидали, какой ответ принесёт посол сугдиан [жителей Сугдака], отправленный к Хусам-ад-дин Чупану»[30].

Через несколько дней поблизости от города произошло первое сражение, «которое не дало, однако, победы ни той, ни другой стороне. В рядах кипчацкого войска сражались и русские. Прерванное ночью сражение возобновилось с новой силой на следующий день. На этот раз победа окончательно склонилась на сторону сельджукского войска. Кипчаки были наголову разбиты и бежали».

В 1223 году в Киев приехал половецкий хан Котян. Он искал помощи против грозного врага, который вторгся в половецкие кочевья. То был новый, дотоле никому неизвестный народ, о котором толком никто ничего не мог сказать. Теперь мы знаем, что половцев потревожил разведывательный рейд передового отряда монголов под командованием Субудай-богатура. Сами монголы называли его «свирепым псом Чингиз-хана».

На совете русских князей было решено встретить пришельцев за пределами Русской земли. Объединённые русские полки переправились на левый берег Днепра и углубились в степь, где к ним присоединилась половецкая орда. Вскоре в короткой кровопролитной схватке русско-половецкая рать разбила монгольский авангард. Восемь дней продолжалось преследование. Наконец, 31 мая 1223 года на берегах реки Калки союзники встретились с главными силами Субудая.

И тут дала себя знать разобщённость русских князей. Бешеный натиск храброй дружины князя Мстислава Удалого, который едва не опрокинул монгольское войско, не был поддержан остальными князьями. В результате атака Мстислава захлебнулась. А затем дрогнули половцы и, отступая, смяли боевые порядки русских полков. Монголам оставалось только добивать русских по частям, что и было с успехом проделано. Потери русских были огромны. Шесть русских князей погибли в бою, а из каждых десяти простых воинов домой вернулся лишь один.

Монголы после победы ушли назад, в степь. Но сражение на реке Калке возвестило о том, что ожидает Русь в самом скором времени. Недаром впоследствии русский народ сложил предание о гибели всех знаменитых русских богатырей в битве на берегах реки Каялы, то есть Калки.

Монгольское завоевание вызвало массовое переселение половцев в Закавказье, Венгрию, на Балканский полуостров. Захваченные в плен кипчаки заполонили рабовладельческие рынки мусульманских стран. Правители Египта, оценив высокие боевые качества рабов-кипчаков, комплектовали из них свою личную гвардию — мамлюков. В 1250 г. мамлюки захватили власть в Египте, свергнув султана, после чего всячески способствовали переселению в Египет значительного числа своих сородичей и соплеменников из причерноморских степей. В результате этого в Египте образовалось правящее этно-социальное сословие мамлюков, которые имели преимущественно кипчакское происхождение и сохраняли свой язык и обычаи вплоть до начала XVI века.

Часть половцев переселилась в русские княжества. Так, Рашид-ад-Дин сообщает о том, что после западного похода монголов в 1222 г. часть кипчаков бежала в страну русских[31].

О русских половцах свидетельствует и Плано Карпини, который в 1246 г. посетил ставку монгольского хана, где встретился с великим князем Ярославом Всеволодовичем и его сыном. Среди их приближённых, упомянутых у Карпини, русские были в меньшинстве. Вот, что пишет Карпини: «У Бату мы нашли сына князя Ярослава, который имел при себе одного воина из Руссии, по имени Сангора; он родом Коман, но теперь христианин, как и другой Русский, бывший нашим толмачом у Бату, из земли Суздальской. У императора Татар мы нашли князя Ярослава, там умершего, и его воина, по имени Темера, бывшего нашим толмачом у Куйюк-кана… там был также Дубарлай, клирик вышеупомянутого князя, и служители его Яков, Михаил и другой Яков. При возвращении в землю Бесерминов, в городе Лемфинк, мы нашли Угнея, который, по приказу жены Ярослава и Бату, ехал к вышеупомянутому Ярославу, а также Коктелеба и всех его товарищей. Все они вернулись в землю Суздальскую в Руссии».

Таким образом, Карпини упоминает девять человек из свиты князей, однако русскими (судя по именам) среди них являются только трое, поскольку двоих он называет половцами, а четверо других носят тюркские имена.

Тем не менее, пускай между русскими и половцами уже не было былой вражды (общая беда, как известно, сближает), но ни одна прежняя обида от «безбожных сынов Измаиловых» не была забыта русскими людьми. Летописец высказался по поводу крушения половецкого господства в Диком поле в следующем смысле: «окаянные половцы» сотворили много зла Русской земле, поэтому всемилостивый Бог захотел погубить их, чтобы отомстить за кровь христианскую, что и случилось с ними.

Однако, на самом деле половцы не погибли в прямом смысле слова. В XIV в. их по-прежнему многочисленные орды стали составной частью Золотой Орды и дали жизнь многочисленным этносам, которые в той или иной степени возводят свою родословную к кыпчакам-куманам: казахам, башкирам, ногайцам, киргизам, туркменам, узбекам, алтайцам и т. д. У каждого из этих народов сложилась уже своя история взаимоотношений с Россией и русскими.

Москва — Третий Рим: эволюция смысла

В 1453 году произошло событие, имевшее всемирно-историческое значение: турки захватили Константинополь — столицу вселенского православия.

Падение Константинополя показалось русским людям страшным знамением приближения конца света. «Грядёт ночь, жития нашего окончание», — скажет вскоре преподобный Иосиф Волоцкий. Позднее князь Курбский оценит это событие так: «яко разрешён бысть Сотона от темницы своей…». Замечу в скобках, что в конце 1999 года мы были свидетелями подобных настроений, когда мир готовился встретить миллениум.

Вот в таких перспективах эсхатологического беспокойства и стали вырисовываться первые очертания теории «третьего Рима».

В эпоху средневековья был чрезвычайно популярен образ странствующего Царства, или Града. Подразумевалось, что мировой центр христианства как бы кочует из страны в страну по мере того, как рушатся столицы и исчезают империи: Иерусалим передаёт своё священное значение Риму, Рим — Константинополю. Ну, а дальше? Где же должен обосноваться Священный Град после падения Константинополя?

На Руси, конечно, не прошло незамеченным, что вслед за «пленением» Царьграда удельные русские княжества окончательно объединились под властью московского государя в единое православное государство, которое стало широко благотворительствовать угнетённым православным народам, особенно грекам. Русская мысль не замедлила соединить оба эти события причинно-следственной связью. Так родилась идея «Москвы — Третьего Рима».

О её авторе — монахе псковского Елеазарова монастыря Филофее, жившем на рубеже XV–XVI вв., — известно немногое. Сам о себе он пишет в традиционном для русских книжников самоуничижительном стиле: «человек сельский, учился буквам благодатного закона (т. е. Священному Писанию), а еллинских борзостей не текох (т. е. античной философии не обучен), с мудрыми философами в беседе не бывал».

Однако сохранившаяся заметка его современника сообщает, что Филофей был образованным человеком («премудрости словес знаем»). Свою политическую теорию он сформулировал в письмах псковскому наместнику дьяку Михаилу Григорьевичу Мунехину и великому князю Василию III.

В этих посланиях Филофей пишет, что Греческое царство разорилось и не воскреснет более, а стены древнего Рима хотя ещё не пленены неверными, но души католиков уже пленены дьяволом. Поэтому ныне во всей вселенной в одном только богоспасаемом граде Москве Православная Церковь паче солнца светится, и московский государь во всей поднебесной единый христианам царь. И дальше Филофей чеканит свою знаменитую формулу: «Два Рима падоша, третий (Москва) стоит, а четвёртому не быти». Значит, Москва — не только третий Рим, но и последний. Другими словами, Филофей предостерегает: наступила последняя эпоха, конец приближается. Следовательно, силой самой истории московский государь становится единственным защитником вселенского православия. С тем большим смирением и с «великим опасением» подобает блюсти и хранить чистоту веры.

Впоследствии теория Филофея включалась в состав других литературных произведений, а также воспроизводилась средствами живописи. Отдельные её формулы нашли отражение в чине венчания Ивана IV на царство.

Обещанного конца света русские люди терпеливо ждали лет пятьдесят. А потом, когда страхи улеглись, эсхатологическая формула Филофея была перетолкована в оптимистическом смысле: что Москва в качестве столицы христианского мира будет стоять долго-долго, до скончания века.

Вот с этим-то значением «Москвы — третьего Рима» мы с вами, друзья, и живём по сей день. И видим, что на роль четвёртого Рима и в самом деле претендентов пока что нет. А вот на роль Содома и Гоморры очередь выстроилась длинная…

Единожды предав

Князь Курбский

Сколь жалок, рок кому судил

Искать в стране чужой покрова.

К. Ф. Рылеев. Курбский

На царской службе

Положение Курбского в нашей истории совершенно исключительно. Его неувядаемая на протяжении столетий слава целиком покоится на бегстве в Литву и том высоком значении при дворе Грозного, которое он приписал сам себе, то есть на предательстве и лжи (или, говоря мягче, вымысле). Два предосудительных поступка, моральный и интеллектуальный, обеспечили ему репутацию видного исторического деятеля XVI века, борца с тиранией, защитника святой свободы. Между тем можно смело утверждать, что, не вступи Грозный в переписку с Курбским, последний сегодня привлекал бы наше внимание не больше, чем любой другой воевода, принимавший участие в покорении Казани и Ливонской войне.

Андрей Михайлович Курбский происходил из ярославских князей, возводящих своё происхождение к Владимиру Мономаху. Ярославское княжеское гнездо делилось на сорок родов. Первый известный Курбский — князь Семён Иванович, числившийся в боярах у Ивана III, — получил свою фамилию от родовой вотчины Курба (под Ярославлем).

На московской службе Курбские занимали видные места: начальствовали в ратях или сидели воеводами в крупных городах. Их наследственными чертами были храбрость и несколько суровое благочестие. Грозный добавляет к этому ещё неприязнь к московским государям и наклонность к измене, обвиняя отца князя Андрея в намерении отравить Василия III, а деда по матери, Михаила Тучкова, в том, что он по смерти Елены Глинской «многие надменные слова изрече». Курбский обошёл эти обвинения молчанием, но, судя по тому, что он называет династию Калиты «кровопивственным родом», приписывать самому князю Андрею избыток верноподданнических чувств было бы, вероятно, неблагоразумно.

О всей первой половине жизни Курбского, относящейся к его пребыванию в России, мы располагаем крайне скудными, отрывочными сведениями. Год его рождения (1528) известен только по собственному указанию Курбского, что в последнем казанском походе ему было 24 года. Где и как он провёл молодость, остаётся загадкой. Впервые его имя упоминается в разрядных книгах под 1549 годом, когда он в звании стольника сопутствует Ивану под стены Казани.

Вместе с тем мы вряд ли ошибёмся, утверждая, что Курбский смолоду был чрезвычайно восприимчив к гуманистическим веяниям эпохи. В его походном шатре книга занимала почётное место рядом с саблей. Без сомнения, с самых ранних лет он обнаружил особое дарование и склонность к книжному учению. Но отечественные учителя не могли удовлетворить его тяги к образованию. Сам Курбский передаёт следующий случай: однажды ему понадобилось отыскать человека, знающего церковнославянский язык, но монахи, представители тогдашней учёности, «отрекошася… от того достохвального дела». Русский монах того времени и мог выучить только монаха, но не человека образованного в широком смысле этого слова. Духовная литература при всей её значимости всё же давала одностороннее направление образованию. Между тем, если Курбский чем-то и выделяется среди своих современников, так это именно своим интересом к светскому, научному знанию; точнее, этот его интерес был следствием влечения к западной культуре вообще.

Ему повезло: он встретился с единственным подлинным представителем тогдашней образованности в Москве — Максимом Греком. Учёный монах оказал на него огромное влияние — нравственное и умственное. Называя его «превозлюбленным учителем», Курбский дорожил каждым его словом, каждым наставлением — это видно, например, из постоянной симпатии князя к идеалам нестяжательства (которые, впрочем, и усвоены им были идеально, без всякого применения к практической жизни). Умственное влияние было гораздо значительнее — вероятно, именно Максим Грек внушил ему мысль об исключительной важности переводов. Курбский отдался переводческому делу всей душой. Остро чувствуя, что его современники «гладом духовным тают», не дотягивают до истинной образованности, он считал главной культурной задачей переводить на славянский язык тех «великих восточных учителей», которые ещё не были известны русскому книжнику. Заниматься этим в России Курбский не имел времени, «понеже беспрестанно обращахся и лета изнурях за повелением царевым»; но в Литве, на досуге, изучил латынь и принялся за перевод античных писателей.

Благодаря усвоенной в общении с Максимом Греком широте взглядов, он отнюдь не считал, подобно большинству своих современников, языческую мудрость бесовским мудрствованием. «Естественная философия» Аристотеля была для него образцовым произведением мысли, «роду человеческому наипаче зело потребнейшим». К западной культуре он относился без присущего москвичу недоверия, более того — с почтением, ибо в Европе «человецы обретаются не токмо в грамматических и риторских, но и в диалектических и философических учениях искусные». Впрочем, преувеличивать образованность и литературные таланты Курбского не стоит: в науке он был последователем Аристотеля, а не Коперника, а в литературе остался полемистом, причём далеко не блестящим.

Возможно, обоюдная страсть к книжной учёности в какой-то мере способствовала сближению Грозного и Курбского.

Основные моменты первой половины жизни князя Андрея таковы. В 1550 году он получил поместья под Москвой в числе тысячи «лучших дворян», то есть был облечён доверием Ивана. Под Казанью он доказал своё мужество, хотя летописцы не называют его в числе воевод, взявших город: он не участвовал в самом штурме, а отличился при разгроме выбежавших из города татар, возглавляемых ханом Едигером. В пылу сечи их отступление поначалу заметили только двое братьев Курбских, Андрей и Роман. С небольшой дружиной, человек в триста, они обскакали многотысячный отряд татар, отрезали ему дорогу к лесу и вступили в бой, на виду всего русского войска, смотревшего со стен города на битву.

«Цель наша была разрезать этот отряд надвое, — вспоминал князь Андрей. — Прошу, да не сочтёт меня кто-нибудь безумным и самохвалом! Я говорю чистую правду и не таю духа храбрости, данного мне от Бога; притом же я и коня имел весьма быстрого и бодрого. Всех прежде ворвался я в этот бусурманский полк, и помню то, что во время сечи трижды оперся на них конь мой (то есть Курбский трижды атаковал врага. — С. Ц.); а в четвёртый раз, сильно раненный, повалился вместе со мною в средине отряда их, и больше, по причине тяжких ран, ни чего не помню».

Брат его, Роман, также показал чудеса храбрости: он дважды проезжал на коне насквозь толпу татар, поражая их направо и налево; когда же конь его пал, он, забыв тяжкие раны (в ногах у него застряло пять стрел), вскочил на другого, догнал татар и снова рубил их в исступлении… Позже выяснилось, что братья сражались одни против всей несметной татарской силы: их дружина в страхе вначале подалась назад, а потом обогнула татарский отряд и билась с врагами с другой стороны; таким образом, рядом с братьями никого не было. Князя Андрея спас от смерти крепкий доспех, «броня прародительская», а князя Романа полученные раны свели в могилу на следующее лето.

Задержанные братьями Курбскими татары не успели достичь заветного леса и были истреблены подоспевшим московским войском.

Во время болезни царя в 1553 году[32] Курбского, скорее всего, не было в Москве: его имени нет ни в числе присягнувших бояр, ни в числе мятежников, хотя, возможно, это объясняется тогдашним незначительным положением Курбского (боярский чин он получил лишь три года спустя). Во всяком случае, сам он своё участие в заговоре отрицал, правда, не по причине преданности Ивану, а потому, что считал Владимира Андреевича никудышным государем.

К царю Курбский, кажется, никогда не был особенно близок и не удостаивался его личной дружбы. Во всех его писаниях чувствуется неприязнь к Ивану, даже когда он говорит о раннем, «беспорочном» периоде его правления; в политическом отношении царь для него — необходимое зло, с которым можно мириться, пока он говорит с голоса «избранной рады» (Алексея Адашева, попа Сильвестра и их приверженцев); в человеческом — это опасный зверь, терпимый в людском обществе только в наморднике и подлежащий ежедневной строжайшей дрессировке. Недаром Пушкин называл его сочинение о царствовании Грозного («История о царе Московском») — «озлобленной летописью».

Первое серьёзное столкновение с царём произошло у Курбского, по всей видимости, на почве вопроса о родовых вотчинах. Курбский поддерживал решение Стоглавого собора об отчуждении монастырских земель, и надо полагать, не последнюю роль здесь сыграло то, что имения Курбских ещё при отце Грозного, Василии III, были отданы монастырям. Но направленность царского закона 1562 года о княжеском землевладении вызвала его негодование. Приговором 1562 года запрещалось всем служилым князьям продавать, менять и давать «в приданые» их вотчины под угрозой конфискации отчуждаемой земли. В случае отсутствия прямых наследников мужского пола княжеские вотчины отписывались на государя.

Впоследствии Грозный писал польскому королю Сигизмунду II Августу, что Курбский «начал зваться вотчичем ярославским, да изменным обычаем, со своими советниками, хотел в Ярославле государити». Видимо, Курбский добивался возвращения себе каких-то родовых вотчин под Ярославлем. Данное обвинение Грозного отнюдь не беспочвенно: в Литве Курбский именовал себя князем Ярославским, хотя в России никогда официально не носил этого титула. Понятие отечества для него, как видно, было бессмысленно, коль скоро не включало в себя родовой земельки.

В 1560 году Курбский был послан в Ливонию против войск магистра Кетлера. По уверению князя, царь при этом сказал: «После бегства моих воевод я вынужден сам идти на Ливонию или тебя, любимого своего, послать, чтоб моё войско охрабрилось при помощи Божией». Грозный, в свою очередь, пишет, что Курбский соглашался выступить в поход не иначе как на правах «гетмана» (то есть главнокомандующего), и что князь вместе с Адашевым просил передать Ливонию под их руку. Царь увидел в этих притязаниях удельные замашки, и это сильно не понравилось ему.

Рать Курбского одержала блестящую победу над ливонскими рыцарями. Магистр Кетлер с девятью полками встал верстах в пятидесяти от города Вейсенштейна, среди болот. Курбский пошёл прямо на врага, полагаясь на неожиданность удара. Целый день русское войско пробиралось сквозь болота, увязая в топкой грязи. Курбский сам пишет, что если бы немцы в этот момент напали на него, то побили бы в пух и прах, хотя бы имели войска втрое меньше; а русская рать уступала в численности войску Кетлера — под началом Курбского было всего 5000 ратников. Но, к счастью, рыцари ждали врага в широком поле, за болотами.

Наступила ясная ночь, непривычная для москвичей (восхищённый Курбский пишет, что в приморских странах ночи бывают особенно ярки). Дав роздых коням, русские в полночь ударили на рыцарский лагерь. Около двух часов продолжалась перестрелка. Наконец к Курбскому подоспели подкрепления, и князь бросил в бой все силы. Рыцари не выдержали натиска и побежали. Их гнали до глубокой реки, где и произошёл окончательный разгром: под тяжестью людей и лошадей единственный мост через реку обрушился, и рыцарям пришлось выбирать между смертью и пленом. Большинство выбрало смерть — «до конца погибли», пишет Курбский. Когда блеснула заря, орденского войска уже не существовало: вместе с магистром спаслись немногие. А у русских было убито всего 15 боярских детей и несколько десятков простых воинов.

Это сражение стало предвестником конца Ливонского ордена.

Между тем победитель оказался в рядах открытых противников царя. Начавшиеся опалы своей братии бояр Курбский встретил в штыки. «Почто, — пенял ему Грозный, — имея в синклите (боярской думе. — С. Ц.) пламень палящий, не погасил еси, но паче разжёг еси? Где тебе подобало советом разума своего злодейственный совет исторгнути, ты же только больше плевелами наполнил еси!» Судя по всему, Курбский выступал против наказания бояр, пытавшихся убежать в Литву, ибо для него отъезд был законным правом независим ого вотчинника, этаким боярским Юрьевым днём. Иван очень скоро дал почувствовать ему своё неудовольствие. В 1563 году Курбский вместе с другими воеводами возвратился из полоцкого похода. Но вместо отдыха и наград царь отправил его на воеводство в Юрьев (Дерпт), дав на сборы всего месяц.

После нескольких успешных стычек с войсками Сигизмунда осенью 1564 года Курбский потерпел серьёзное поражение под Невелем. Подробности сражения известны в основном по литовским источникам. Русские вроде бы имели подавляющее численное превосходство: 40 000 против 1500 человек (Иван обвиняет Курбского, что он не устоял с 15 000 против 4000 неприятелей, и эти цифры, кажется, вернее, так как царь не упустил бы случай попрекнуть неудачливого воеводу большей разницей в силах). Узнав о силах неприятеля, литовцы ночью развели множество огней, чтобы скрыть свою малочисленность. Наутро они построились, прикрыв фланги речушками и ручьями, и стали ждать нападения. Вскоре показались московиты — «их было так много, что наши не могли окинуть их взором». Курбский вроде бы подивился смелости литовцев и пообещал одними нагайками загнать их в Москву, в плен. Сражение продолжалось до самого вечера. Литовцы устояли, перебив 7000 русских. Курбский был ранен и поостерегся возобновлять бой; на следующий день он отступил.

Бегство

В апреле 1564 года истекал годовой срок службы Курбского в Ливонии. Но царь почему-то не спешил отозвать юрьевского воеводу в Москву, или тот сам не торопился ехать. Однажды ночью Курбский вошёл в покои жены и спросил, чего она желает: видеть его мёртвого перед собой или расстаться с ним живым навеки? Застигнутая врасплох женщина, тем не менее, собрав душевные силы, отвечала, что жизнь мужа для неё дороже счастья. Курбский простился с ней и девятилетним сыном и вышел из дома. Верные слуги помогли ему «на своей вые» перебраться через городскую стену и достичь условленного места, где беглеца ожидали осёдланные лошади. Уйдя от погони, Курбский благополучно пересёк литовскую границу и остановился в городе Вольмаре.

Все мосты были сожжены. Обратная дорога была закрыта для него навеки.

Позднее князь писал, что спешка вынудила его бросить семью, оставить в Юрьеве все имущество, даже доспехи и книги, которыми он весьма дорожил: «всего лишён бых, и от земли Божия тобою (царём. — С. Ц.) туне отогнан бых». Однако гонимый страдалец лжёт. Сегодня мы знаем, что его сопровождали двенадцать всадников, на три вьючные лошади была погружена дюжина сумок с добром и мешок золота, в котором лежало 300 злотых, 30 дукатов, 500 немецких талеров и 44 московских рубля — огромная сумма по тем временам. Для слуг и злата лошади нашлись, для жены и ребёнка — нет. Курбский брал с собой только то, что могло ему понадобиться; семья для него была не более чем ненужной обузой. Зная это, оценим по достоинству патетическую сцену прощания!

Иван оценил поступок князя по-своему, кратко и выразительно: «Собацким изменным обычаем преступил крестное целование и ко врагам христианства соединился еси». Курбский категорически отрицал наличие в своих действиях измены: по его словам, он не бежал, а отъехал, то есть просто реализовал своё святое боярское право на выбор господина. Царь, пишет он, «затворил еси царство Русское, сиречь свободное естество человеческое, яко во адовой твердыне; и кто бы из земли твоей поехал… до чужих земель… ты называешь того изменником; а если изымают на пределе (границе), и ты казнишь различными смертями».

Не лучше обстоит дело и с исторической апологией боярского права на отъезд. Действительно, в удельное время князья в договорных грамотах признавали отъезд законным правом боярина и обязались не держать нелюбья на отъездчиков. Но ведь последние переезжали из одного русского удельного княжества в другое, отъезды были внутренним процессом перераспределения служилых людей между русскими князьями. Ни о какой измене здесь не могло идти и речи. Однако с объединением Руси ситуация изменилась. Теперь отъехать можно было только в Литву или Орду, и московские государи с полным основанием стали вменять отъезды в измену. Да и сами бояре уже начали смутно прозревать истину, если безропотно соглашались нести наказание в случае поимки и давать «проклятые записи» о своей вине перед государем.

Но дело даже не в этом. До Курбского не было случая, чтобы боярин, тем более главный воевода, оставлял действующую армию и переходил на иностранную службу во время военных действий. Как ни извивайся Курбский, это уже не отъезд, а государственная измена, предательство отечества. Оценим теперь по достоинству патриотизм певца «свободного естества человеческого»!

Разумеется, и сам Курбский не мог ограничиться одной ссылкой на право отъезда, он чувствовал необходимость оправдать свой шаг более вескими причинами. Для того чтобы сохранить своё достоинство, он, понятно, должен был предстать перед всем светом гонимым изгнанником, вынужденно спасающим за границей свою честь и саму жизнь от покушений тирана. И он поспешил объяснить своё бегство царскими преследованиями: «Коего зла и гонения от тебя не претерпех! И коих бед и напастей на меня не подвиг еси! И коих лжей и измен на мя не возвёл по ряду, за множество их, не могу изрещи…».

Однако все это слова, слова, слова … Курбскому не мешало бы «изрещи» хоть одно доказательство в подтверждение намерений Ивана погубить его. И в самом деле, назначение главным воеводой — весьма странный вид гонения, особенно если учесть, что только благодаря ему Курбский и смог оказаться в Литве. Тем не менее многие, начиная с Карамзина, поверили ему. Один Иван с самого начала не переставал обличать беглеца в корыстных намерениях: «Ты же тела ради душу по губил еси, и славы ради мимотекущия нелепотную славу приобрёл еси»; «ради привременныя славы и сребролюбия, и сладости мира ceгo, все своё благочестие душевное с христианскою верою и законом попрал еси».

Время показало, что истина была на стороне Грозного.

Побег Курбского был глубоко обдуманным поступком. Собственно говоря, он ехал на воеводство в Юрьев, уже обдумывая планы бегства. Остановившись по пути в Псково-Печерском монастыре, он оставил братии обширное послание, в котором обвинял царя во всех бедствиях, постигших Московскую державу. В конце послания князь замечает: «Таковых ради нестерпимых мук овым (иным. — С. Ц.) без вести бегуном от отечества быти; овым любезныя дети своя, исчадия чрева своего, в вечные работы продаваеми; и овым своими руками смерти себе умышляти» (отметим здесь так же оправдание тех, кто бросает своих детей — семья была принесена Курбским в жертву с самого начала).

Позже Курбский сам разоблачил себя. Десятилетие спустя, отстаивая свои права на пожалованные ему в Литве имения, князь показывал королевскому суду два «закрытых листа» (секретные грамоты): один от литовского гетмана Радзивилла, другой от короля Сигизмунда. В этих письмах, или охранных грамотах, король и гетман приглашали Курбского оставить царскую службу и выехать в Литву. У Курбского имелись и другие письма Радзивилла и Сигизмунда, с обещанием выдать ему приличное содержание и не оставить королевской милостью.

Итак, Курбский торговался и требовал гарантий! Разумеется, неоднократные ссылки с королём и гетманом требовали немалого времени, так что можно с полным правом утверждать, что переговоры начались в первые же месяцы по приезде Kypбского в Юрьев. И более того, инициатива в них принадлежала Курбскому. В письме Сигизмунда к Раде великого княжества Литовского от 13 января 1564 года король благодарит Радзивилла за его старание в том, что касается воеводы московского князя Курбского. «Иное дело, — пишет король, — что из всего этого ещё выйдет, и дай Бог, чтобы из этого могло что-то доброе начаться, хотя ранее от украинных воевод подобные известия не доходи ли, в частности, о таком начинании Курбского».

Всё это заставляет подозревать, что поражение Курбского под Невелем не было простой случайностью, переменой военного счастья. Курбский был не новичок в военном деле, до поражения под Невелем он умело громил войска ордена. Доселе ему постоянно сопутствовал военный успех, а тут поражение при почти четырёхкратном превосходстве в силах! Но ведь oceнью 1563 года Курбский, скорее всего, уже завязал переговоры с Радзивиллом (это явствует из письма Сигизмунда литовской раде, помеченного началом января). В таком случае мы имеем все основания смотреть на поражение под Невелем как на сознательную измену, имевшую целью подтвердить лояльность Курбского по отношению к королю.

Вопреки заявлениям Курбского об угрожавшей ему погибели, с полной очевидностью вырисовывается совсем другая картина. Он не ехал в Москву не потому, что опасался гонений от царя, а потому, что тянул время в ожидании более выгодных и определённых условий своего предательства: требовал, чтобы король вновь подтвердил своё обещание пожаловать ему имения, а польские сенаторы поклялись в нерушимости королевского слова; чтобы ему была выдана охранная грамота, в которой было бы прописано, что он едет в Литву не как беглец, а по королевскому вызову. И только «будучи обнадёжен его королевской милостью, — как пишет Курбский в своём завещании, — получив королевскую охранную грамоту и положившись на присягу их милостей, панов сенаторов», он осуществил свой давний замысел. Это же подтверждают и жалованные грамоты Сигизмунда, в которых король пишет: «Князь Андрей Михайлович Курбский Ярославский, наслышавшись и достаточно осведомившись о милости нашей господарской, щедро оказываемой всем нашим подданным, приехал к нам на службу и в наше подданство, будучи вызван от нашего королевского имени».

Действиями Курбского руководила не мгновенная решимость человека, над которым занесён топор, а хорошо продуманный план. Если бы его жизни грозила действительная опасность, он согласился бы на первые предложения короля или, скорее, уехал бы без всяких приглашений; но по всему видно, что он обделал это дело не торопясь, даже слишком не торопясь. Курбский бежал не в неизвестность, а на твёрдо гарантированные ему королевские хлеба. Этот образованный человек, поклонник философии, так и не сумел уяснить для себя разницу между отечеством и вотчиной.

Переписка с царём

Земля обетованная встретила Курбского неласково. Он сразу же познакомился со знаменитым (и желанным!) польским безнарядьем. Когда князь со своей свитой при был в пограничный замок Гельмет, чтобы взять проводников до Вольмара, тамошние «немцы» ограбили беглеца, отобрав у него заветный мешок с золотом, содрав с головы воеводы лисью шапку и уведя лошадей. Это происшествие стало провозвестником судьбы, которая ждала Курбского на чужбине.

На другой день после ограбления, находясь в самом мрачном расположении духа, Курбский сел за первое письмо царю.

Хорошо известна драматическая история о верном слуге Курбского Василии Шибанове, превращённая графом А. К. Толстым в замечательную стихотворную балладу, — о том, как Шибанов доставил послание своего господина царю и как Грозный, опершись на свой острый посох, которым пронзил ступню Шибанова, велел читать письмо… История эта — не более чем романтический вымысел. Достоверно известно только о казни Шибанова, которую подтвердил лично Грозный, назидательно укоривший господина мужеством его холопа. Документы свидетельствуют о том, что Шибанов был арестован в Юрьеве после бегства Курбского. Возможно, он указал тайник, где находилось послание князя. Курбский, кажется, предпочитал именно такой способ передачи своих писем: послание к псково-печерским монахам, например, было положено им «под печью, страха ради смертного».

Послания Курбского и Грозного друг другу представляют, по существу, не что иное, как пророческие укоры и плачи, исповедь во взаимных обидах. И всё это выдержано в эсхатологическом ключе, политические события, как и история личных отношений, толкуются посредством библейских образов и символов. Этот возвышенный тон переписке задал Курбский, который начал своё послание словами: «Царю, от Бога препрославленному, паче же во православии пресветлу явившуся, ныне же грехов ради наших, сопротивным обретеся». Речь шла таким образом об искажении царём идеала Святой Руси. Отсюда понятна терминология Курбского: все, кто поддерживает царя-отступника, царя-еретика, — это «сатанинский полк»; все, кто противится ему, — «мученики», пролившие «святую кровь» за истинную веру. В конце послания князь прямо пишет о том, что в настоящее время советником царя является Антихрист.

Политическое обвинение, предъявляемое Курбским царю, сводится, собственно, к одному: «Почто, царь, сильных во Израиле (то есть истинных предводителей народа Божьего. — С. Ц.) побил еси и воевод, данных тебе от Бога, различным смертям предал еси?» — и, как легко заметить, оно имеет сильный религиозный оттенок. Бояре у Курбского — это какая-то избранная братия, на которой почиет благодать Божия. Князь пророчит царю возмездие, которое опять же является Божьей карой: «Не мни, царю, не помышляй нас суемудренными мыслями, аки уже погибших, избиенных от тебя неповинно, и заточённых и прогнанных без правды… прогнанные от тебя без правды от земли к Богу вопием день и нощь на тя!»

Библейские сравнения Курбского отнюдь не были литературными метафорами, они представляли страшную угрозу для Ивана. Чтобы вполне оценить радикализм обвинений, брошенных Курбским царю, следует помнить, что в то время признание государя нечестивцем и слугой Антихриста автоматически освобождало подданных от присяги на верность, а борьба с такой властью вменялась в священную обязанность каждому христианину. И действительно, Грозный, получив это послание, переполошился. Он ответил обвинителю письмом, которое занимает две трети (!) общего объёма переписки.

Царь призвал на помощь всю свою учёность. Кого и чего только нет на этих нескончаемых страницах! Выписки из Святого Писания и Отцов Церкви приводятся строками и целыми главами; имена Моисея, Давида, Исайи, Василия Великого, Григория Назианзина, Иоанна Златоуста, Иисуса Навина, Гедеона, Авимелеха, соседствуют с именами Зевса, Аполлона, Энея; бессвязные эпизоды из еврейской, римской, византийской истории перемежаются с событиями из истории западноевропейских народов — вандалов, готов, французов, и в эту историческую мешанину порой вкрапляется известие, почерпнутое из русских летописей… Калейдоскопическая смена картин, хаотическое нагромождение цитат и примеров выдаёт крайнее возбуждение автора. Курбский имел полное право назвать это письмо «широковещательным и многошумящим посланием».

Но этот, по выражению Ключевского, пенистый поток текстов, размышлений, воспоминаний, лирических отступлений, этот набор всякой всячины, эта учёная каша, сдобренная богословскими и политическими афоризмами, а порой и подсоленная тонкой иронией и жёстким сарказмом, являются таковыми лишь на первый взгляд. Свою основную мысль Грозный проводит неуклонно и последовательно. Она проста и вместе с тем всеобъемлюща: самодержавие и православие едины; кто нападает на первое, тот враг второго.

«Письмо твоё принято и прочитано внимательно, — пишет царь. — Яд аспида у тебя под языком, и письмо твоё наполнено мёдом слов, но в нем горечь полыни. Так ли привык ты, христианин, служить христианскому государю? Ты пишешь вначале, чтобы разумевал тот, кто обретается противным православию и совесть прокажённую имеет. Подобно бесам, от юности моей вы поколебали благочестие и Богом данную мне державную власть себе похитили».

Это похищение власти, по мысли Ивана, и есть грехопадение боярства, покушение на Божественный порядок вселенского устройства. «Ведь ты, — продолжает царь, — в своей бесосоставной грамоте твердишь все одно и то же, переворачивая разными словесы, и так, и этак, любезную тебе мысль, чтобы рабам помимо господ обладать властью … Это ли совесть прокажённая, чтобы царство своё в своей руке держать, а рабам своим не давать властвовать? Это ли противно разуму — не хотеть быть обладаему своими рабами? Это ли православие пресветлое — быть под властью рабов?»

Политическая и жизненная философия Грозного выражена почти с обезоруживающей прямотой и простотой. Сильные во Израиле, мудрые советники — всё это от беса. Вселенная Грозного знает одного владыку — его самого, все остальные — это рабы, и никто больше, кроме рабов. Рабы, как и положено, строптивы и лукавы, почему самодержавие и немыслимо без религиозно-нравственного содержания, только оно является подлинным и единственным столпом православия. В конце концов усилия царской власти направлены на спасение подвластных ей душ: «Тщусь со усердием людей на истину и на свет направить, да познают единого истинного Бога, в Троице славимого, и от Бога данного им государя, а от междоусобных браней и строптивого жития да отстанут, коими царство разрушается; ибо если царю не повинуются подвластные, то никогда междоусобные брани не прекратятся».

Царь выше священника, ибо священство — это дух, а царство — дух и плоть, сама жизнь в её полноте. Судить царя — значит осуждать жизнь, чьи законы и порядок предустановлены свыше. Упрёк царю в пролитии крови равнозначен покушению на его обязанность хранить Божественный закон, высшую правду. Усомниться в справедливости царя уже означает впасть в ересь, «подобно псу лая и яд ехидны отрыгаю», ибо «царь — гроза не для добрых, а для злых дел; хочешь не бояться власти — делай добро, а делаешь зло — бойся, ибо царь не зря носит меч, а для кары злых и ободрения добрых».

Такое понимание задач царской власти не чуждо величия, но внутренне противоречиво, так как предполагает служебные обязанности государя перед обществом. Иван же хочет быть господином, и только господином: «Жаловать своих холопей мы вольны и казнить их вольны же». Заявленная цель абсолютной справедливости вступает в борьбу с желанием абсолютной свободы, и в результате абсолютная власть оборачивается абсолютным произволом. Человек в Иване все же торжествует над государем, воля над разумом, страсть над мыслью.

Политическая философия Ивана имеет в своей основе глубокое историческое чувство. История для него — всегда Священная история, ход исторического развития обнаруживает предвечный Промысел, разворачивающийся во времени и пространстве. Самодержавие для Ивана не только Божественное предустановление, но и исконный факт мировой и русской истории: «Самодержавства нашего начало от святого Владимира; мы родились и выросли на царстве, своим обладаем, а не чужое похитили; русские самодержцы изначала сами владеют своими царствами, а не бояре и вельможи». Шляхетская республика, столь любезная сердцу Курбского, есть не только безумие, но и ересь, иноземцы являются как религиозными, так и политическими еретика ми, покушающимися на установленный свыше государственный порядок: «Безбожные языцы (западноевропейские государи. — С. Ц.)… те все царствами своими не владеют: как им повелят работные их, так и владеют».

Вселенский царь православия свят не столько потому, что благочестив, но главным образом потому, что он царь.

Открыв свою душу, исповедавшись и выплакавшись друг перед другом, Грозный и Курбский, тем не менее, едва ли поняли друг друга. Князь спросил: «За что ты бьёшь верных слуг своих?» Царь ответил: «Самодержавие своё получил я от Бога и от родителей». Но нельзя не признать, что в отстаивании своих убеждений Грозный проявил гораздо больше и полемического блеска, и политической дальновидности: его державная длань лежала на пульсе времени.

Они расстались каждый при своих убеждениях. На прощание Курбский пообещал Ивану, что явит ему своё лицо только на Страшном Суде. Царь насмешливо откликнулся: «Кто и желает такового ефиопского лица видети?» Тема для разговора, в общем, была исчерпана.

Выявить свою правоту оба предоставили Истории, то есть зримому и бесспорному проявлению Промысла. Следующее послание к Курбскому царь отправил в 1577 году из Вольмара — города, из которого речистый изменник некогда бросил ему полемическую перчатку. Кампания 1577 года была одна из самых успешных в ходе Ливонской войны, и Грозный сравнил себя с многострадальным Иовом, которого Бог, наконец, простил. Пребывание в Вольмаре стало одним из знаков Божественной благодати, пролившейся на голову грешника. Курбский, видимо, потрясённый столь очевидно проявившимся Божиим благоволением к тирану, нашёлся что ответить лишь после поражения русской армии под Кесью осенью 1578 года: в своём письме князь заимствовал тезис Ивана, что Бог помогает праведным. В этом благочестивом убеждении он и скончался.

На чужбине

О человеке нельзя судить ни по тому, что он говорит, ни по тому, что он пишет. Однако мы высказываемся ещё и своей жизнью, криптограмма нашей судьбы сложна, но правдива. К Курбскому это относится в полной мере. Его жизнь в Литве — исчерпывающий комментарий к его писаниям.

Ограбленный беглец скоро стал одним из богатейших польских магнатов. Сигизмунд сдержал слово и пожаловал ему на вечные времена Ковельское имение (на Волыни), которое одно могло навсегда обеспечить благосостояние Курбского: имение состояло из Ковеля, двух местечек и 28 сел, оно вело торговлю с вольными городами Данцигом и Эльбингом и имело собственные железные рудники; во время войны ковельцы были способны снарядить более трёх тысяч всадников и пехотинцев, с десятком орудий. А кроме Ковельского имения, было ещё и староство Кревское в Виленском воеводстве.

К этим прибыльным поместьям Курбский прибавил богатую жену (его русская супруга, кажется, была казнена: смертные приговоры родственникам были в обычае). Новой избранницей Курбского стала сорокалетняя княгиня Мария Юрьевна, урождённая Голшанская. Она уже побывала замужем за двумя мужьями, от которых имела детей, и пережила обоих. После смерти второго мужа, пана Козинского, Мария Юрьевна сделалась владелицей обширных имений. Вместе с богатством она при несла Курбскому родство и знакомство с могущественными литовскими родами — Сангушками, Збаражскими, Mонтолтами, Сапегами, — что было чрезвычайно важно для него как для иностранца.

Приобретение Курбским поместий в Литве было оплачено разорением русских земель. В частности, Кревское староство он получил в обход литовских законов, согласно которым король не мог раздавать имений в Литовском княжестве — оно отошло к нему «по весьма важным государственным причинам»: Курбский давал Сигизмунду советы, как воевать московского царя, и в качестве одного из способов предлагал подкупить хана для нападения на Московское государство.

Зимой 1565 года он и сам с двумястами всадниками принял участие в походе на Полоцк и Великие Луки. Курбский обагрял свой меч в русской крови не хуже поляков. Королевская грамота засвидетельствовала, что, «находясь на службе нашей господарской, князь Курбский был посылаем вместе с рыцарством нашим воевать земли неприятеля нашего московского, где служил нам, господарю, и республике доблестно, верно и мужественно». Надо заметить, что подвиги польского войска в этом неудачном для него 17-дневном походе состояли главным образом в опустошении сёл и разграблении церквей.

Нельзя сказать, чтобы Курбский не чувствовал своего позора. Напротив, он пытался доказать свою непричастность к грабежам и кощунствам: «Принуждён был от короля Сигизмунда Августа Луцкие волости воевать, — пишет он, — и там зело стерегли есмы с Корецким князем, чтобы неверные церквей Божиих не жгли и не разоряли; и воистину не возмогох, множества ради воинства, устеречь, понеже пятнадцать тысяч тогда было войска, между ними не мало было варваров измаильтянских (татар на русской службе. — С. Ц.), и других еретиков, обновителей древних ересей (видимо, социниан, придерживавшихся арианства. — С. Ц.), врагов креста Христова, — и без нашего ведома, по исхождению нашему, закрадешеся нечестивые, сожгли едину церковь и с монастырём». Чтобы оправдать себя, Курбский привёл в пример царя Давида, который, будучи принуждён оставить отечество Саулу, воевал землю израильскую, да ещё в союзе с царём поганским (язычником), а он, Курбский, воюет Россию всё-таки в союзе с царём христианским. Скандальность этого пассажа ускользнула от взгляда его автора.

Несколько месяцев спустя Курбский с отрядом литовцев загнал в болото и разгромил русский отряд. Победа так вскружила ему голову, что он просил у Сигизмунда дать под его начало 30-тысячную армию, с которой обещал взять Москву. Если у короля остаются подозрения на его счёт, заявлял Курбский, то пускай в этом походе его прикуют к телеге и пристрелят, коли заметят с его стороны малейшие признаки сочувствия к московитам.

Между тем над новоиспечённым вотчинником стали сгущаться тучи. По настоянию сената король объявил, что Ковельское имение пожаловано Курбскому не как вотчина, а как ленное владение, и, следовательно, он не имеет права распоряжаться им по своему усмотрению и завещать его своим потомкам. Фактически Курбскому предлагали удовольствоваться ролью государственного старосты. Князя Ярославского, потомка Владимира Мономаха, опять ставили вровень с другими подданными!

Но тут Сигизмунд, надеявшийся приобрести в Курбском деятельного и ревностного помощника в борьбе с Москвой, смог убедиться, что приобрёл себе подданного в высшей степени строптивого, непокорного и, в общем, неблагодарного. Решение сената было вполне правомерным, ибо по литовским законам король и в самом деле не имел права дарить Ковельское имение, на которое распространялось магдебургское право (то есть Ковель жил по законам городского самоуправления), в вотчинное владение. Но Курбский не подчинялся и Грозному — что для него был Сигизмунд! Он самовольно присвоил себе титул князя Ковельского и начал пользоваться Ковелем как своей собственностью, раздавая села и земли своим людям без королевского разрешения.

Курбский был беспокойным соседом. Мстя за обиду, часто мелочную, он с толпой слуг врывался во владения недруга, жёг, грабил и убивал. Если кто-нибудь требовал удовлетворения за обиду, он отвечал угрозами. Магдебургское право предусматривало существование в Ковеле собственного городского суда, но князь Ковельский знал один суд — личный, княжеский. По его распоряжению несколько ковельских евреев, которых Курбский посчитал виновными в неуплате долга истцу, были посажены в помойную яму, кишевшую пиявками. Королевские посланники, осведомившиеся, по какому праву Курбский сделал это, услышали в ответ: «Разве пану не вольно наказывать своих подданных не только тюрьмой, но даже и смертью? А королю и никому другому нет до того никакого дела».

Вот какой свободы Курбский искал и не нашёл в России — свободы местного царька, чья прихоть закон. Будет ли кто-нибудь после этого сомневаться в причинах, по которым он не мог ужиться с Грозным? И долго ли ещё отъявленный феодал, ущемлённый царём в его вотчинных похотях, будет ходить в защитниках свободы и обличителях тирании?

Но вскоре Курбский и сам стал жертвой польского безнарядья. Припекла его не бессильная королевская власть, а собственная жена. Причиной семейных ссор была, надо полагать, разница во взглядах Курбского и Марии Юрьевны на семейную жизнь. Курбский, воспитанный на традициях «Домостроя», признавал себя единственным распорядителем в доме; в соответствии с этим компендиумом домашней этики воспитание, занятия, радости, печали и удовольствия других членов семьи всецело обуславливались нравом отца и мужа: семья трепетала от каждого его взгляда и безмолвно покорялась любому его желанию.

Не то было в Литве, где женщины обладали большей свободой. Закон охранял их гражданские и экономические права — на свободный выбор мужа, на развод, на получение трети недвижимого имущества после смерти мужа и так далее, а общество терпимо относилось к адюльтеру.

Княгиня Мария Юрьевна привыкла пользоваться своим независимым положением в меру своей нравственной испорченности. Её семья вообще не отличалась родственной привязанностью: мужчины грабили владения друг друга, а двоюродная сестра княгини, обокрав мужа, убежала от него с любовником; впоследствии она поднесла супругу отраву… Что касается самой Марии Юрьевны, то в её натуре религиозное ханжество сочеталось с потребностью в самом отчаянном разгуле. Совершив какое-нибудь — моральное или уголовное — преступление, она со спокойной совестью шла в церковь благодарить Бога за помощь. Как набожная женщина, она постоянно имела при себе Евангелие в позолоченной оправе и кипарисовый ковчежец с образами в золотых и серебряных окладах и мощами, приобретёнными не то что в Киеве, а в самом Иерусалиме, у тамошнего патриарха, за «большую цену». Преклоняясь внешне перед святынями, она нагло ругалась над святостью брака, открыто развратничала с любовниками, верила в колдовство и чародейство, приближала к себе священников, чтобы иметь в них домашних шпионов…

И такая вот женщина досталась в жёны суровому москвитянину… Мария Юрьевна очень скоро раскаялась в своём замужестве. Чтобы освободиться от материальной зависимости от Курбского, она попыталась выкрасть из кладовой документы на право владения некоторыми имениями. Kypбский подверг её за это домашнему аресту. Во время обыска в её покоях он обнаружил мешок с волосами и снадобьями, предназначенными для колдовства, и, кроме того, отравное зелье… Сыновья Марии Юрьевны от первого брака разъезжали с толпой своих слуг по владениям Курбского, подстерегая его, чтобы убить. Они же подали в королевский суд иск на отчима, обвинив его в том, что он уморил их мать. Следователи, однако, обнаружили Марию Юрьевну в Ковельском замке в полном здравии.

После множества мытарств, взаимных оскорблений и унижений супруги в 1578 году развелись. Но когда слуги Курбского привезли Марию Юрьевну в дом её родственника князя Збаражского, последний вместе с минским воеводой Николаем Сапегой, выступавшим посредником при разводе, приказал переломать кучеру руки и ноги, а экипаж и лошадей отвести в свою конюшню. Сама Мария Юрьевна тотчас затеяла процесс против Курбского, предъявив ему имущественные претензии.

Семейные несчастья и хозяйственные неурядицы навели Курбского на следующие невесёлые размышления о своих новых соотечественниках: «Воистину смеха достойно, что королевская высота и величество (Сигизмунд II Август. — С. Ц.) не к тому обращалось умом (чтобы следить за военными действиями русских. — С. Ц.), но паче в различные плясания и в преиспещрённые машкары (маскарады)… Княжата так боязливы и раздрочены (утомлены. — С. Ц.) от жён своих, что, услышав о нахождении варваров… вооружившись в сбруи, сядут за столом, за кубками, да бают фабулы с пьяными бабами своими… все целые ночи истребляют над картами сидяще и над прочими бесовскими бреднями… Егда же возлягут на одрах своих между толстыми перинами, тогда едва по полудню проспавшись, со связанными головами с похмелья, едва живы встанут, на прочие дни паки гнусны и ленивы многолетнего ради обыкновения».

Всё это, в совокупности с безотрадными вестями с родины о гибели жены, сына и «единоколенных княжат ярославских», отравляло жизнь и портило характер. Но к чести Курбского, он искал забвения не в вине, а в «книжных делах и разумах высочайших мужей». Чтобы «не потребиться вконец грустию меж людьми тяжкими и зело негостеприимными», он занялся науками — изучил латынь, переводил Цицерона, Аристотеля, силился привнести в славянский язык латинские знаки препинания.

Вскоре его научная деятельность стала более целенаправленной.

Середина XVI века для всей Европы была временем напряжённой религиозной борьбы и богословских споров. Это возбуждение и беспокойство остро чувствовалось и в православной среде, особенно в Литве. Речь Посполитую наводнили тогда кальвинистские и лютеранские проповедники и миссионеры, сектанты и религиозные вольнодумцы. Католическая церковь бросила на борьбу с ними свою мобильную гвардию — орден иезуитов. От обороны отцы-иезуиты быстро перешли к наступлению, и к концу века Польша вновь стала вполне католической страной. Но, подавив протестантство и ереси, иезуиты принялись за православную Литву, где преобладало русское население. Православная церковь не была готова к воинственной встрече с Западом. Современники с горечью говорили о «великом грубиянстве и недбалости», то есть необразованности местного клира, и XVI век закончился почти повсеместным отступничеством иерархов, отпадением в Унию…

Основная тяжесть борьбы с католической пропагандой легла на плечи отдельных священников и мирян, среди которых был и князь Курбский.

Он зарекомендовал себя ярым противником Унии, писал послания к православным общинам, убеждая крепко держаться веры отцов своих, не вступать в споры с более учёными иезуитами, не ходить на их беседы и по мере сил разоблачать их хитрости и заблуждения. Прямой полемики с иезуитами Курбский не вёл, ревнуя прежде всего об общем укреплении православного сознания. Здесь и пригодилось его влечение к переводческой деятельности. Чтобы помочь православным братьям вернуться к первоистокам христианского вероучения, он начал переводить святоотеческие творения, напоминая, что «древние учителя наши в обоих научены и искусны, сиречь, во внешних учениях философских и в священных писаниях». У него были большие переводческие планы: он собирался перевести великих отцов IV века. В помощь себе он собрал целый кружок переводчиков, но сделать успел сравнительно немного — перевёл некоторые сочинения Златоуста, Дамаскина, Евсевия. Важнее была сама его попытка противопоставить православный идеал «польской барбарии».

В государственных делах в это время он почти не принимал участия. Зато не оставлял феодальных привычек: завладев Туличовом, имением шляхтича Красенского, всячески скрывался от королевского коморника Вольского, который с королевским указом о возвращении захваченного хозяину пропутешествовал по всем владениям Курбского, но так и не нашёл князя. Более того, один из урядников Курбского пригрозил ему палкой, если он и впредь будет ездить по ковельским землям. Вольскому удалось встретиться с Курбским уже после того, как Сигизмунд умер. Князь почтил королевский указ следующими словами: «Ты, пан Вольский, ездишь ко мне с мёртвыми листами, потому что когда помер король, то и все листы его померли. Когда приедешь ко мне с листами от живого короля, то такие листы я приму от тебя с честью». И, помолчав, прибавил: «Да хотя бы ты и от живого короля приехал ко мне с листами, то я тебе и никому другому Туличова не уступлю». То есть Сигизмунд, как-никак его благодетель, имел в глазах Курбского цену лишь до тех пор, пока от него можно было чего-нибудь ожидать. Умерший король превращался для него в мёртвого льва или, вернее, в дохлую собаку.

В 1579 году Кур6ский женился в третий раз, показав на деле, как он относится к столь горячо защищаемому им на словах православию: по церковному учению брак при живой жене, хотя бы и разведённой, был недопустим. Его новой избранницей стала Александра, дочь покойного пана Семашка, старосты каменецкого. Она была не так богата и родовита, как Мария Юрьевна, но с ней престарелый Курбский наконец обрёл семейный покой. В духовном завещании он называет её «женою милой» и говорит, что она оказывала ему доброхотные услуги, когда он был здоров, а в болезни усердно и искренне ухаживала за ним, прилагая большие старания о поправлении его здоровья с немалыми для себя издержками. Александра родила ему двоих детей — Марину и Дмитрия.

На закате дней Курбскому пришлось ещё раз обнажить меч против отечества под знамёнами Стефана Батория. С отрядом из ста человек он храбро бился под стенами Полоцка. Летописец свидетельствует, что на призывы Курбского к защитникам города перейти на сторону короля со стен раздавалась ругань. Бесчестя себя, Курбский в последних посланиях к царю выражал радость от унижения России. У него начали проявляться признаки мании величия: в письме к императору Максимилиану I он призывал поддержать его (!) и Батория в походе против Москвы.

Вместе с тем его вотчинному самоуправству в Литве пришёл конец так же, как и в России. Курбский скоро почувствовал, что новый король не чета старому. Баторий распорядился набирать во владениях ковельского князя людей для нового похода против царя, как в землях обыкновенного ленного владельца. Курбский попробовал было сопротивляться, но был быстро усмирён вызовом в королевский суд и угрозой крупного штрафа с конфискацией всего имущества.

В 1581 году он отправился с Баторием под стены Пскова. Но разбить лоб о древнюю русскую твердыню вместе с поляками ему не довелось. По пути Курбский заболел и вернулся в свои имения. На недужного князя посыпались судебные иски — самые разные люди обвиняли его во всевозможных обидах — грабежах, насилиях, убийствах. Курбскому ещё кое-как удавалось отвертеться или откупиться…

Жизнь быстро угасала в нём. С горечью Курбский видел, что, сменив отечество и господина, он поменял шило на мыло — потомок Владимира Мономаха вынужден был вступать в тяжбы с ковельскими жидами, безземельной шляхтой и хлопами! Болезнь вкупе с этими невесёлыми мыслями вызвала в душе Курбского преждевременное одряхление, в нем уже не было прежней решимости и горячности: тяжёлая рука Стефана Батория согнула его непокорную княжескую выю не хуже руки Грозного. Предвидя, что детям его не видать Ковельского и других пожалованных ему имений, он падал духом и в завещании пору чал своё осиротелое семейство королю, умоляя его защитить жену и детей от обид и несправедливых притязаний и этим вознаградить верную, доблестную и правдивую службу своего «наименьшего и подножнейшего слуги». Таковы были последние титулы князя Ярославского и Ковельского!

Курбский умер между 6 и 24 мая 1583 года.

Как он и предвидел, Ковельское имение у его потомков было отнято, хотя литовские поместья оставлены. Его сын Дмитрий перешёл в католичество, внуки отличились в войнах Речи Посполитой с казаками и шведами.

Род Курбских угас около 1777 года. В официальных грамотах эта фамилия в последний раз упоминается в 1693 году, «когда князю Александру, сыну Борисову Курбскому учинено наказание: бить кнутом за то, что жену убил». Буйная кровь князя Андрея так и не успокоилась в его потомках.

Мемуары опричника

Опричники — «тьма кромешная» — так и остались в истории неразличимой, темной, почти безымянной массой. Даже о наиболее приближенных к царю опричниках — Афанасии Вяземском, Алексее и Фёдоре Басмановых, Малюте Скуратове и Василии Грязном — мы располагаем всего лишь отрывочными сведениями. Сохранилось одно более или менее полное жизнеописание опричника — немца Генриха Штадена, который сам с удивительным простодушием (за которое, впрочем, мы должны быть ему благодарны) поведал миру о своих опричных «подвигах».

Штаден принадлежал к многочисленному племени ландскнехтов, искателей приключений и наживы, которыми тогда кишела Европа. В Германии, по словам современника, их расплодилось «что груш на деревьях». В этом смысле Штаден являет собой великолепный образец среднего европейца того времени, от которого русский человек ХVI века будто бы так далеко отстал.

Он родился в 1542 году в вестфальском городке Ален, в бюргерской семье. Его отец Вальтер Штаден был, по отзыву сына, «хорошим, благочестивым, честным человеком», который скончался «тихо в мире с бодрой уверенной улыбкой и радостным взором, обращённым ко всемогущему Богу». Мать, Катерина Оссенбах, умерла во время чумы.

Родители готовили Генриха к духовной карьере. Но в последнем классе школы случилось несчастье, предопределившее превращение несостоявшегося пастора в опричника: Штаден в драке ранил шилом в руку одноклассника. Рана, видимо, оказалась серьёзной, потому что на семейном совете было решено, что Генриху лучше скрыться из города, чтобы избежать судебного преследования.

Heсовepшеннолетний преступник нашёл убежище в Любеке, у своего двоюродного брата, который устроил его на строительные работы. Затем Генрих перебрался в Ригу, где в ожидании русского вторжения в Ливонию спешно подновлялись городские укрепления, и он устроился возить землю в тачке на городской вал. Здесь, однако, ему «пришлось совсем горько», и Штаден перебрался в Вольмар, но скоро сбежал и оттуда, так как там его «часто секли». Он перепробовал много разных профессий — был и слугой, и приказчиком, и солдатом, совершавшим набеги на русские земли; одно время он даже разбогател и занялся торговлей, но быстро разорился. На востоке шла Ливонская война. И вот, Штаден, «насмотревшись вдоволь на лифляндские порядки, которыми Лифляндия и была погублена, и видя, как хитро и коварно великий князь (Иван Грозный. — С. Ц.) забирал эту страну», собрал свои немудрёные пожитки и перешёл русскую границу. Это было в 1564 году, когда грозный царь подкрепил блестящие успехи в Ливонии взятием Полоцка. Счастье бежало по пятам за «московитом», а у Штадена в жизни была одна цель — деньги.

Благополучно добравшись до Дерпта (Юрьева), который уже находился в руках у русских, Штаден запросил у местного воеводы боярина Михаила Яковлевича Морозова (занявшего место сбежавшего недавно Курбского), угодно ли царю принять его на службу, — «и если великий князь даст мне содержание, то я готов ему служить, а коли нет, то я иду в Швецию». Он был принят.

Штаден оставил подробное описание процедуры принятия иноземцев на московскую службу. Нарисованная им картина свидетельствует, что иностранцы встречали добрый приём в Москве ещё задолго до Петра I. На границе с пришельца снимали письменный допрос, давали деньги на корм и везли в Москву. Там его вновь подвергали допросу, и если ответы сходились с показаниями, данными на границе, то проверка считалась законченной. Дьяки в Иноземном приказе, пишет Штаден, «не смотрят ни на лицо, ни на одежду, ни на знатность, но ко всем его (иностранца. — С. Ц.) речам относятся с большим вниманием». Сразу и безоговорочно отказывали в приёме на службу только евреям.

Принятому в государеву службу жаловали поместье, назначали годовое жалованье и давали подъёмные; озимое он получал в земле, а на покупку семян на яровое получал деньги. Кроме того, ему полагалось готовое платье, несколько кафтанов, подбитых беличьим мехом или соболями, и шёлк в свёртках. До сожжения Москвы татарами в 1571 году иностранец получал также и двор в столице; затем их стали селить за Яузой на Болвановке и за Москвой-рекой в Наливках. Жители Немецкой слободы, как называлось место их поселения, имели право держать на своих дворах кабак (русским промышлять винокурением было запрещено и считалось большим позором).

Помимо этих преимуществ и пожалований иностранцы пользовались и другими льготами. Самыми существенными были освобождение от пошлин и право являться в суд по искам русских людей в определенные дни — всего дважды в год; немец же мог таскать русского в суд хоть каждый день. Если поместье, пожалованное иноземцу, приходило в запустение, ему давали новое — и так до трёх раз. Фактически иноземные служилые люди подлежали ответственности только за один проступок — самовольную попытку оставить московскую службу: пойманный беглец наказывался смертью. Получить московские льготы было легко, отказаться от них — почти невозможно.

В Москве Штаден был представлен Грозному и получил приглашение к царскому столу. «Итак, — хвастается он, — я делал большую карьеру: великий князь знал меня, а я его». Впрочем, скоро он понял, что близость ко двору делает положение человека весьма двусмысленным: «кто был близок к великому князю, тот легко обжигался, а кто оставался вдали, тот замерзал». Его зачислили в опричнину и испоместили 150 четвертями земли в Старицком уезде, в селе Тесмино. Служебные обязанности Штадена состояли в том, чтобы быть толмачом в Посольском приказе. Помимо службы он содержал на своём московском дворе кабак и вёл рискованные торговые операции, которые всегда удавались ему, ибо Штаден заручился поддержкой как земского градоначальника Москвы боярина Ивана Челяднина, так и верхушки опричнины — боярина Алексея Басманова и объезжего головы Григория Грязного.

Записки Штадена, относящиеся к этому времени, полны описаний различных судебных дрязг, в которых ему довелось участвовать, благодаря чему он основательно познакомился с московским судом. Штаден отмечает повальное лихоимство стряпчих и приказных. Об угрызениях совести не было и речи. Всякий, «собравший неправдой добро, говорил, ухмыляясь: „Бог дал!“ У кого не было денег на взятку, тот стучался в приказ со словами: „Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных“. Безденежному челобитчику неохотно открывали, и он входил, многократно кланяясь князьям, боярам или дьякам. Если он бывал недостаточно смел, то приказной боярин отталкивал его посохом: „Недосуг, подожди!“» Многие, пишет Штаден, «так и ждали до самой смерти». Однако природная русская ловкость брала своё. В Mocковии, по словам Штадена, «и самый последний крестьянин так сведущ во всяких шельмовских штуках, что превзойдёт и наших докторов — учёных юристов — во всяческих казусах и вывертах. Если кто-нибудь из наших высокоученейших докторов попадёт в Москву — придётся ему учиться заново!»

Кстати, сам Штаден, будучи опричником, часто подвергался различным обидам, но всегда выходил победителем в суде благодаря своим высоким покровителям.

«Звёздный час» опричника Штадена пробил в 1570 году, когда он принял участие в походе царя на Новгород. Все добро, добытое опричниками в ограбленном городе, Грозный забрал себе и распорядился свезти в один монастырь, который окружил крепкой стражей. Такой исход событий пришёлся не по вкусу Штадену: «И когда я это увидел, я решил больше за великим князем не ездить». Отдельные опричные отряды отправлялись тогда на свой страх и риск далеко на север и доходили даже до берегов Студёного моря, оставляя по себе кровавые следы. Штаден решил последовать их примеру.

Царь направился во Псков, а Штаден набрал отряд изо всякого отребья и «начал свои собственные походы и повёл своих людей назад в глубь страны». Его люди занимались преимущественно разбоем: «Всякий раз, когда они забирали кого-нибудь в полон, то расспрашивали честью, где по монастырям, церквям или подворьям можно было бы забрать денег и добра, и особенно добрых коней. Если же взятый в плен не хотел добром отвечать, то они пытали его, пока он не признавался. Так добывали они мне денег и добро».

Как-то раз отряд Штадена подъехал к сельской церкви. «Люди мои устремились вовнутрь и начали грабить, забирали иконы и тому подобные глупости» (Штаден был честный лютеранин). Но оказалось, что люди Штадена здесь не одни: неподалёку находился двор земского боярина, на который уже вломилось шестеро опричников, однако многочисленная дворня оказала грабителям сопротивление и выгнала их. Опричники попросили помощи у Штадена. Его громилы ворвались во двор и бросились на земских. «Одного из них, — пишет Штаден, — я тотчас уложил выстрелом наповал, потом прорвался через их толпу и проскочил в ворота». Из окон терема в него полете ли камни. Кликнув своего слугу Тешату, Штаден с топором в руке стал подниматься по лестнице. Наверху его встретила боярыня: она, вероятно, поначалу хотела броситься ему в ноги, но, испугавшись его грозного вида, побежала назад в палаты. «Я же, — ничуть не смущаясь повествует погромщик, — всадил ей топор в спину, и она упала на порог. А я перешагнул через труп и познакомился с их девичьей». Взрослым людям не надо пояснять, чем он там занялся.

Затем отряд Штадена подступил к «большому защищённому посаду»: «Здесь я не обижал никого. Я отдыхал». Умаялся, в общем, бедный.

Через два дня Штаден узнал, что где-то рядом земские побили такой же грабительский отряд из 500 человек. Он поспешил повернуть назад. Испытывать судьбу больше было незачем: «Когда я выехал с великим князем, у меня была одна лошадь, вернулся же я с 49-ю, из них 22 были запряжены в сани, полные всякого добра».

По возвращении в Москву Штаден был пожалован «вичем», то есть правом именоваться по отчеству. Его русское имя стало Андрей Владимирович. На своём московском дворе он поставил новые хоромы, умножил имения и дворню, прибрал к рукам опустевшие московские дворы. Но все его богатство сгорело в пламени страшного московского пожара 1571 года. А вскоре оборвалась и его карьера. Он ещё успел принять участие в разгроме крымского хана на берегах Оки, но в 1573 году при пересмотре поместных и вотчинных дач он лишился всех имений и был низвергнут в земщину. Штаден ещё попытался было заняться мукомольным делом в Поволжье и торговым посредничеством в Поморье; но удача оставила его, и в 1576 году он почёл за лучшее сесть на голландский корабль и вернуться в европейские пенаты — таким же нищим, каким некогда покинул их.

Чтобы поправить дела, он изложил на бумаге свои приключения — повесть душегубства, разбоя и татьбы с поличным — и, присоединив к ней план завоевания России с севера, отослал это сочинение императору Рудольфу II. Ответа он, кажется, не получил. На Западе в услугах бывшего опричника Андрея Владимировича не нуждались. О дальнейшей его жизни ничего неизвестно. Любого читателя его мемуаров не оставляет надежда, что он околел где-нибудь под забором, как собака.

Изменник Кудеяр

Уроженец города Белёва, боярский сын Кудеяр Тимофеевич Тишенков был одним из 65 тысяч московских ратных людей, которых по царёву указу ежегодно выдвигали к Засечной черте посторожить южные украйны Московского государства. Это была длинная линия земляных укреплений и лесных засек, протянувшаяся по границе лесостепи.

Страна напрягала все силы для защиты своих южных границ. И всё-таки эти меры зачастую не спасали. Во время правления Ивана Грозного один из крымских набегов окончился для Москвы страшной катастрофой.

В 1570 году, в разгар тяжёлой Ливонской войны и опричнины, крымский хан Девлет-Гирей потребовал от царя восстановить независимость Казани и Астрахани и возобновить выплату дани Крыму, грозя в противном случае разорить все Московское государство. Ханское послание осталось без ответа, и весной следующего года Крымская орда появилась у засечной черты. Девлет Гирей действовал осторожно: он намеревался дойти до Козельска и, широкой облавой опустошив русское пограничье, уйти в степь. Но в дело вмешалось предательство.

Едва орда достигла Молочных Вод, как к Девлет Гирею стали во множестве приходить московские перебежчики — боярские дети из земщины и татары-новокрещенцы. На измену их толкнули опричные погромы и бедствия последних лет, из-за которых военные силы Московского государства показались многим непоправимо подорванными. Перебежчики призывали хана не ограничиваться простым пограничным набегом, а идти в глубь России — на Москву. Кудеяр Тишенков тоже был среди тех, кто решил поменять господина. Документы сохранили его показания, что главные силы русского войска задействованы далеко отсюда — в Ливонии, а у царя в Москве «людей мало и стать ему против хана не с кем».

Дружный хор изменнических голосов придал Девлет-Гирею смелости. Крымская орда устремилась прямо на столицу Московского государства. Изменники показали хану удобные броды для переправы через реки и места, где лучше миновать русские сторожевые посты. 23 мая татарское войско раскинуло стан под Москвой. Царь ещё накануне покинул город, поручив оборону столицы опричным воеводам.

24 мая был праздник Вознесения, погода стояла тихая и ясная. Татары не отваживались идти на приступ и только пытались поджечь московские посады. Вероятно, русским ратникам при помощи москвичей удалось бы справиться с пожарами. Но вдруг в считанные минуты поднялась буря, да с таким шумом, говорит летописец, «как будто обрушилось небо». Пламя с ужасающей быстротой стало распространяться по посадам. Первое время, под звуки набата, раздававшиеся из всех церквей и монастырей, люди ещё пытались бороться с огненной стихией. Но когда колокола один за другим стали падать с объятых пламенем звонниц, а в Кремле начали рваться пороховые погреба, в городе воцарилась неописуемая паника. Москвичи толпами бросились к северным воротам, где ещё не было ни огня, ни татар. Люди, по словам летописи, «в три ряда шли по головам один другого, и верхние давили тех, которые были под ними». Тех же, кто пытался отсидеться в погребах и подвалах, ждала неминуемая смерть от страшного жара. Позже, в одном таком подвале, за железной дверью нашли десятки обуглившихся тел — и это при том, что помещение было по колено затоплено водой!

Огонь бушевал почти шесть часов и утих сам собой, истребив всё, что могло гореть. «После пожара, — свидетельствует один современник, — ничего не осталось в городе — ни кошки, ни собаки». Посреди дымящихся руин, заваленных грудами обгоревших трупов, возвышался один полуразрушенный Кремль. Поживиться в Москве было нечем. На другой день Девлет-Гирей, наблюдавший пожар из села Коломенского, так и не вступив в Москву, повёл орду назад в степь.

Окрылённый неожиданным успехом, Девлет-Гирей, говоря прямо, обнаглел. Он разговаривал с Иваном Грозным уже как со своим данником. «Жгу и пустошу все за Казань и Астрахань, — писал он царю. — Будешь помнить… Отдай мне Казань и Астрахань, а не дашь, так я в государстве твоём дороги видел и узнал: опять меня у себя увидишь». Вместе с этим письмом крымские послы передали Ивану вместо обычных подарков — нож.

Грозный, однако, тянул время, а потом заявил ханским послам, что ещё неизвестно, в чью пользу закончится новый поход хана на Русь. И как в воду смотрел!

Весной 1572 года, крымская орда вновь ринулась к московским рубежам. К 50-тысячному татарскому войску присоединились тысяч 30 ногаев и черкесов, а турецкий султан прислал семь тысяч своих янычар. Вместе с численностью войска возросли и аппетиты хана. Девлет-Гирей не скрывал, что едет «в Москву на царство». По свидетельству одного наёмника-немца (Генриха Штадена), служившего в московском войске, хан «похвалялся перед турецким султаном, что возьмёт всю Русскую землю в течение года, а великого князя пленником уведёт в Крым». Девлет-Гирей был настолько уверен в успехе похода, что уже заранее разделил Москву между своими мурзами и выдал крымским купцам грамоту на беспошлинную торговлю по Волге. Спустя 92 года после свержения золотоордынского ига над Русской землёй нависла угроза нового татарского порабощения!

Орда вторглась на Русь 23 июля. Крымцам удалось обмануть русское войско, сторожившее броды на Оке. Переправившись через реку, Девлет-Гирей, как и в прошлом году, устремился прямиком на Москву. Однако теперь необычность ситуации заключалась в том, что по пятам орды шёл Передовой полк князя Дмитрия Хворостинина, а следом — остальное русское войско под командованием воеводы князя Михаила Воротынского.

28 июля в 45 верстах от Москвы, на берегу реки Лопасни, что под Серпуховом, Хворостинин настиг орду и вынудил её остановиться. Обе армии разбили лагерь и несколько дней провели в пробных стычках. Наконец, 4 августа разыгралось решающе сражение. Стрельцы Хворостинина, укрывшись за стенами «гуляй-города» (поставленных в круг повозок), стойко отражали натиск врага. Между тем князь Воротынский с Большим полком, совершив скрытный манёвр по дну глубокой лощины, вышел в тыл ханскому войску. Зажатая в клещи, орда была разбита наголову. Девлет-Гирей едва ушёл назад в Крым с 20-ю тысячами всадников. Это было все, что осталось от 80-тысячной орды.

Кудеяр Тишенков уцелел в битве. Отступая вместе с татарами, он покинул пределы Московского государства и остался в Крыму. В отличие от других изменников, ему удалось и там сохранить доверие Девлет-Гирея. Приближённый царя Василий Грязной в 1574 году писал из крымского плена, что хан разогнал всех изменников, и только «одна собака осталась — Кудеяр».

Впрочем, через несколько лет изгнания Кудеяр обратился к царю с просьбой простить вину и разрешить вернуться на родину. Царское прощение было получено. Как сложилась дальнейшая судьба Кудеяра, не известно. Возможно, его разбойничьи подвиги легли в основу многочисленных легенд об атамане Кудеяре.

Мазепа

Иван Степанович Мазепа-Колединский родился в 1629 году. Его род был одним из самых древних в Малороссии и заслуженных в Войске Запорожском. В 1544 году его отдалённый предок получил от Сигизмунда I село Мазепинцы в Белоцерковском повете, с обязательством несения конной службы при белоцерковском старостве.

Отец Мазепы в 1638 году был осуждён на смертную казнь за убийство шляхтича. С помощью денег и влиятельных связей ему удалось замириться с семейством убитого и получить от короля охранную грамоту.

Мать Ивана Степановича происходила из шляхетского рода Мокиевских. Позже она стала игуменьей киевского Фроло-Вознесенского монастыря под именем Марии Магдалины и одновременно настоятельницей монастыря в Глухове. Обладая выдающимся умом, она до самой смерти сохранила влияние на сына: недаром её считали чаровницей.

Степан Мазепа после истории с убийством угомонился и стал вести себя благоразумно. Видимо памятуя о собственной молодости, он постарался пристроить сына ближе к королевскому двору: «Пусть лучше мой сын научится обращению с людьми вблизи королевской особы, а не где-нибудь в корчмах, предаваясь всяким безобразиям». Иван Степанович был послан получать образование куда-то за границу на казённый счёт и, судя по всему, преуспел в науках, приобретя изрядную по тем временам учёность.

В 1659 году видим его уже в Варшаве среди придворных, которые косо смотрят на «козака»: для них он «недостаточно благородный». Исполняя королевские поручения к гетманам, Мазепа проявил ум, сметливость и верность польской власти. Однако частые посещения Украины заронили в его сердце семена первой «измены». «Пан Мазепа, покоевый (нечто вроде окольничего. — С. Ц.) вашей королевской милости, — писал королю гетман Тетеря, — может довольно рассказать о злодействах [поляков] и до того наслушался плача и стенаний жителей Украины, что был поражён ужасом…»

Но бедствия Украины сами по себе не могли толкнуть Мазепу на какие-либо решительные шаги. Иван Степанович никогда не действовал ради отвлечённой идеи, но всегда соблюдал прежде всего свои интересы. Покинуть польскую службу его заставила одна очень неприятная история.

Наиболее романтичная и потому самая распространённая версия гласит, что Мазепа завёл тайную любовную связь с одной панной, чей муж вскоре обнаружил её неверность. Разъярённый супруг приказал слугам привязать Мазепу к хвосту его коня и пустить в поле. Конь, приведённый Мазепе с Украины, потащил хозяина в родные степи, где его, полумёртвого, нашли казаки и оставили у себя. По другим рассказам, муж раздел Мазепу донага, обмазал дёгтем, обвалял в пуху и привязал к лошади задом наперёд. Правдоподобнее, что Мазепа сам после такого позора уехал из Польши «со срамом», как и свидетельствует один очевидец.

В 1669 году Иван Степанович переходит на службу казачеству. Поочерёдно состоя в ближайшем окружении гетманов Дорошенко и Самойловича, Мазепа проявил умение очаровывать и убеждать, которое, быть может, унаследовал от матери и которое сохранил до старости. Своим тонким нюхом он первый почуял, что гетманские мечты опереться на поляков при создании независимой Малороссии обречены на неудачу: казаки сами выдавали Москве изменников. Прочность гетманства на Украине теперь целиком зависела от его верности России. Мазепа не стал терять время на приобретение популярности среди казачества. Вместо этого он вошёл в доверие к князю Голицыну и в 1687 году, после аресте Самойловича, получил гетманскую булаву.

Итак, вторая «измена», на этот раз делу «Речи Посполитой Украинской». Но ошибочно видеть в Мазепе вечного изменника — Польше, Самойловичу, Петру, делать из него прирождённого вероломного негодяя. Мазепа принадлежал тому поколению украинцев, которые в силу обстоятельств и вследствие неразвитого национального самосознания, по словам современника, служили «двум или трём сторонам». Нравы эпохи и необходимость лавирования между Польшей и Россией делали ницшевский принцип «Падающего — толкни», в своё время принятый за новое откровение дьявола, очевидной и наиболее простой философией политического выживания.

Верность Москве Мазепа долгое время хранил вполне искренне. Он был тесно связан с правительством царевны Софьи и вместе с князем Голицыным ходил против турок в Крым. Падение Софьи поставило его в сложное положение. Мазепа поехал в Троице-Сергиеву лавру на встречу с Петром. Речи гетмана понравились семнадцатилетнему царю, и с тех пор Пётр видел его ежегодно и советовался с ним о государственных делах. Некоторые историки полагали даже, что именно Мазепа посоветовал царю напасть на Швецию, чтобы отвлечь внимание России от Украины.

Ни один малороссийский гетман не пользовался таким доверием московского правительства, как умный, любезный и образованный Иван Степанович Мазепа. Царские милости — похвалы, соболя, меха, кафтаны — из года в год сыпались на него. В 1696 году он выговорил себе у Петра город Янполь, чтобы в случае его смерти «было где прожить вдове». Царь охотно удовлетворил эту просьбу.

«Счастье удивительно служило Мазепе, но никто, лучше Мазепы, не умел помогать своему счастью», — пишет русский историк Ф. Уманец.

С одобрения Петра Мазепа строил крепости против татар и заодно против запорожцев. Перед казаками он не заискивал и даже опасался их, понимая, что без Москвы ему не удержать гетманскую булаву. Казаки не любили его. «Ещё такого нежелательного гетмана у нас не было, — говорил кошевой Гордеенко, — був еси нам перше [прежде] батьком, теперь стал витчимом».

Мазепа отдавал себе отчёт в том, что самостоятельная малороссийская политика была осуществима только в согласии с Москвой. Он слишком хорошо знал Украину, чтобы верить в «Речь Посполитую Украинскую», а его практический ум слишком хорошо понимал, что Пётр, вытягивая Россию из национальной ограниченности и отсталости, одновременно поднимает на уровень цивилизованного государства и Малороссию.

Начало Северной войны и особенно поражение под Нарвой, видимо, стали первым серьёзным испытанием его верности Петру. Казачество уже давно глухо волновалось. Ещё в 1698 году Иван Степанович писал в Москву: «В продолжение 12-ти лет с начала моего гетманства, я совершил 11 летних и 12 зимних походов, и не трудно всякому рассудить, какие трудности, убытки и разорения от этих беспрестанных походов терпит Войско Запорожское и вся Малая Россия». Теперь же казаков отправляли и вовсе на край света, и они должны были содержать себя там за свой счёт. К тому же им чинились постоянные обиды. «Хотя по царскому указу, — писали казаки Мазепе из Прибалтики, — нам и дано ржаной муки по три и по четыре шапки на человека в месяц, однако дано меньше, чем полагается солдатам. Можно ли прожить этим провиантом, без соли, без крупы и сала! Купить не на что. Наши лошади шестимесячным походом и скудостью кормов так истощены, что не на чем служить; а, самое главное, чуть ли не все казаки голы и босы. Взятые из дому… сапоги и шапки подрались, кожухов и не вспоминай, а новых не на что купить».

В 1704 году Мазепа командовал лишь небольшим самостоятельным корпусом, а большинство казаков были причислены к регулярным войскам и служили под началом «москалей и немцев». Армейские начальники в чужой стране не только грабили мирное население, но отнимали «законную» добычу у казаков.

— Когда так, — кричали казаки, — пойдём к польскому королю служить!

Многие из них переходили к шведам или убегали домой.

Между регулярными частями и казаками постоянно возникали стычки. «А что между нашими людьми и приезжими москалями драк бывает, того и описать невозможно», — доносили есаулы Мазепе.

Война привела к крупным потерям в казачьих частях. Казаки, превосходно воюя с татарами и поляками в южнорусских степях, не умели биться против регулярной армии шведов. Так, из 1700 человек одного казачьего отряда, посланного воевать в Польшу, вернулись домой всего 80.

Но главное ущемление интересов гетмана и казачества заключалось в том, что Пётр пытался сторговаться с Польшей за счёт Малороссии. Верность Августа II и его конфедерации, по мысли царя, следовало оплатить украинскими землями. Мазепа знал об этом торге, и нельзя поручиться, что и у него и его старшин временами не возникала мысль, как у прежних неверных гетманов, говоривших царю: «Даёшь [полякам] не то, что сам взял… не саблей нас взяли», и не являлось старое желание самим о себе позаботиться.

Правда, Мазепу могло сдерживать весьма существенное обстоятельство — во всех своих бедах казаки винили именно его. «Что наш гетман? — говорили они. — Он в Москву ездит да милости получает… а о нас не радит, что мы на царской службе разоряемся». Сотник Мандрыка высказывался ещё определеннее: «Не буде у нас на Украине добра, пока сей гетман живый буде, бо сей гетман — одно за царём разумеет».

Казаки в любой момент могли крикнуть: «За гетманство Мазепы биться не хотим!» — и тогда прощай и почёт, и власть, и богатство.

Это заставляло Мазепу тщательно обдумывать каждый свой шаг. Не надо забывать и о том, что он вряд ли смог бы воспользоваться плодами своей новой измены даже в случае успеха: в то время Мазепе было уже за шестьдесят, а наследников у него не было. По зрелом размышлении ему выгоднее было держать сторону Петра, чтобы сохранить за собой гетманство и спокойно дожить свой век.

По свидетельству самых близких к нему людей, долгое время он так и поступал. В 1705 году, когда Мазепа стоял с обозом под Замостьем, к нему тайком прибыл из Варшавы некто Франтишек Вольский с секретным «прелестным» письмом от Станислава Лещинского. Мазепа выслушал предложения короля и немедленно сдал гонца под караул царскому чиновнику Анненкову. Вольского подвергли пытке, а письмо Станислава Мазепа переслал царю. На следующий год последовали новые предложения, сделанные через куму Мазепы княгиню Дольскую. Получив от неё второе письмо, гетман засмеялся и сказал:

— Глупая баба! Хочет через меня царское величество обмануть, чтоб его величество, отступая от короля Августа, принял в свою протекцию Станислава и помог ему утвердиться на польском престоле, а он обещает государю помочь в войне шведской. Я об этом её дурачестве уже говорил государю, и его величество посмеялся.

А при чтении её третьего письма Мазепа уже кричал в гневе:

— Проклятая баба обезумела! Прежде меня просила, чтобы царское величество принял Станислава в свою протекцию, а теперь другое пишет, беснуется баба, хочет меня, искусную и ношеную птицу, обмануть. Погубила бы меня баба, если б я дал ей прельстить себя! Возможное ли дело, оставивши живое, искать мёртвого и, отплывая от одного берега, другого не достигнуть? Станислав и сам не надеется царствовать в Польше, республика польская раздвоена; какой же может быть фундамент безумных прельщений этой бабы? Состарился я, служа верно царскому величеству, и нынешнему, и отцу его, и брату. Не прельстили меня ни король польский Ян, ни хан крымский, ни донские казаки, а теперь, при конце века моего, баба хочет меня обмануть!

Мазепа сжёг письмо Дольской и велел своему секретарю Орлику написать ответ: «Прошу вашу княжескую милость оставить эту корреспонденцию, которая меня может погубить в житии, гоноре и субстанции; не надейся, не помышляй о том, чтоб я, при старости моей, верность мою царскому величеству повредил».

Дольская действительно приостановила переписку на целый год.

Но в 1706 году произошли два важных события, видимо несколько «повредившие» верность гетмана его царскому величеству. Историк С. М. Соловьёв рассказывает, что в июле Пётр приехал в Киев. Мазепа задал в его честь большой пир. Когда и царь, и остальные, по обыкновению, крепко выпили, Меншиков громко сказал Мазепе, кивнув на старшин:

— Гетман Иван Степаныч! Пора теперь приниматься за этих врагов.

Мазепа ответил также громко:

— Не пора!

— Не может быть лучшей поры, — настаивал Ментиков, — когда здесь сам царское величество с главною своею армией.

— Опасно будет, — отвечал Мазепа, — не кончив одной войны с неприятелем, начинать другую, внутреннюю.

— Их ли, врагов, опасаться и щадить, — шумел Меншиков, — какая в них польза царскому величеству? Ты прямо верен государю, но надобно тебе знамение этой верности явить и память по себе в вечные роды оставить, чтоб и будущие государи знали и имя твоё ублажали, что один такой был верный гетман Иван Степанович Мазепа, который такую пользу государству Российскому учинил.

После этих слов царь поднялся и пресёк разговор. Мазепа отвёл старшин и полковников в соседнюю комнату и сказал:

— Слышали все? Вот всегда мне эту песню поют, и на Москве, и на всяком месте; не допусти им только, Боже, исполнить то, что думают.

Между полковниками начался сильный ропот. Видимо, после этого разговора и проснулась измена в «славном, его царского величества, Войске Запорожском».

Однако сам гетман лично ещё не был задет, а это для него было главное. Но вот та же искусительница, княгиня Дольская, шлёт ему новое письмо, в котором приводит слова, сказанные генералом Ренном в разговоре с Шереметевым: «Князь Александр Данилович Меншиков яму под ним [Мазепой] роет и хочет, отставя его, сам быть гетманом в Украине». Дольская попала в больное место. Мазепа и сам с некоторых пор подозревал, что Меншиков метит на его место. Гетману было над чем призадуматься. Влияние Меншикова на царя было огромным, в этом с ним могли соперничать, пожалуй, только двое людей: Лефорт и Екатерина I. Пётр называл его «мой милый друг», «мой брат» и даже «дитя моего сердца». Из русских вельмож один Данилыч подписывался под письмами царю без непременного «раба». У Мазепы были веские причины полагать, что царь не откажет своему любимцу в такой «мелочи», как малороссийское гетманство.

— Свободи меня, Господи, от его господства, — сказал Иван Степанович после чтения письма Дольской и продиктовал свой ответ с благодарностью за приязнь и предостережение.

С приближением шведов к русским границам на Украину помчались царские начальные люди с приказом строить укрепления, слать в Смоленск обозы с продовольствием, набирать рекрутов. Полковники беспрестанно приходили к гетману с жалобами: приставы у крепостного строения казаков палками по головам бьют, уши шпагами отсекают; казаки, оставив свои дома, сенокосы и жнитво, терпят на службе царской зной и всякие лишения, а там москали дома их грабят, разбирают и палят, жён и дочерей насилуют, коней и скотину и всякие пожитки забирают, старшин бьют смертными побоями. Громче всех раздавались голоса двух полковников — миргородского Апостола и прилуцкого Горленко:

— Очи всех на тя уповают, не дай, Боже, над тобою смерти! Тогда мы останемся в такой неволе, что и куры нас загребут.

В это время, как нарочно, явился иезуит Заленский с прямым предложением Станислава перейти на сторону непобедимого короля шведского. Но гетман, искусная и ношеная птица, всё ещё старался усидеть на трёх стульях, угодив и Петру, и Карлу, и своим полковникам.

— Верность мою к царскому величеству буду продолжать до тех пор, пока не увижу, с какою потенцией Станислав к границам украинским придёт и какие будут прогрессы шведских войск в государстве Московском, и если не в силах будем защищать Украину и себя, то зачем же сами в погибель полезем и отчизну погубим? — делился он своими мыслями с Орликом.

Станиславу Мазепа отписал, что никаких дел начинать не может по следующим причинам: 1) Киев и другие крепости в Украине осажены великими гарнизонами, под которыми казаки, как перепела под ястребами, не могут голов поднять. 2) Все силы царя уже сосредоточены в Польше, недалеко от Украины. 3) В Украине начальные и подначальные, духовные и мирские, как разные колеса, не в единомышленном находятся согласии: одним хорошо в протекции московской, другие склонны к протекции турецкой, третьи любят побратимство татарское, по природной к полякам антипатии. 4) Он, Мазепа, имеет постоянно подле себя несколько тысяч регулярного великороссийского войска, которое бодрым оком смотрит на все его поступки. 5) Республика польская сама раздвоена ещё.

Мазепа обещал только не вредить ни в чем интересам Станислава и шведским войскам.

Своё спасение Мазепа видел в хитрости, тайне, выжидании. Суть его ответов полковникам и полякам сводилась к одному: ещё не пора. А на вопросы наседавших на него старшин: когда же пора? — он сердито отвечал:

— Зачем вам об этом прежде времени знать? Положитесь на мою совесть и на мой подлый разумишко, не бойтесь, он вас не сведёт с хорошей дороги. У меня одного, по милости Божией, больше разума, чем у вас всех.

Если его уж очень допекали, гетман грозил:

— Чёрт вас побери! Я, взявши Орлика, поеду ко двору царского величества, а вы хоть пропадайте.

Старшины хмуро умолкали, но затем всё начиналось сначала.

Мазепа рассчитывал, что, Бог даст, грозу пронесёт, всё дело решится под Смоленском или Москвой, а Украина останется в стороне, никому не досадив, и ему не нужно будет решаться на крайний, страшный шаг. Мазепа видел, что Пётр ещё не мёртвый лев, что со времени Нарвы русские научились бить шведов и что, несмотря на непобедимость Карла, предугадать исход борьбы невозможно. Вот почему, когда к гетману пришла весть, что Карл от Смоленска повернул на Украину, он воскликнул:

— Дьявол его сюда несёт! Все мои интересы перевернёт, войска великороссийские за собой внутрь Украины впровадит на последнюю её руину и на погибель нашу.

Полковники при этом известии вновь осадили его: как быть? Мазепа ответил вопросом на вопрос:

— Посылать к королю или нет?

— Как же не посылать! — отвечали все. — Нечего откладывать!

В шведский лагерь был послан гонец с письмом на имя графа Пипера. Мазепа изъявлял великую радость в связи с прибытием королевского величества в Украину, просил протекции себе, Войску Запорожскому и всему народу освобождения от тяжкого ига московского, объяснял стеснённое своё положение и просил скорой присылки войска на помощь, для переправы которого обещал приготовить паромы на Десне, у пристани Макошинской. Гонец возвратился с устным ответом, что король обещал поспешить к этой пристани и быть там в будущую пятницу, то есть 22 октября.

Мазепа оттягивал последнее решение до конца, сколько было возможно. Он прикинулся больным и даже причастился, словно уже собирался отдать Богу душу.

22 октября прошло, но о короле ничего не было слышно. А 23-го к Мазепе явился полковник Войнаровский и объявил, что тайком ушёл от Меншикова, который завтра с войском будет здесь, у гетмана, и что слышал, как один немецкий офицер говорил другому, имея в виду гетмана и его окружение: «Сжалься, Боже, над этими людьми: завтра они будут в кандалах».

Нервы Мазепы сдали. Он «порвался, как вихрь»: в тот же день поздно вечером был уже в Батурине; 24 октября ранним утром переправился через Десну, а ночью за Орловкой достиг первого шведского полка, стоявшего в деревне. Отсюда он направил к Карлу Орлика и выехал следом за ним.

Гетман был мрачен. Его не оставляла мысль, что судьба сыграла с ним, «искусной и ношеной птицей», злую шутку. Мазепа мог бы сказать вместе с героем «Призраков» Тургенева: «Я как будто попал в заколдованный круг, и неодолимая, хотя тихая сила увлекает меня подобно тому, как ещё, задолго до водопада, стремление потока увлекает лодку».

Просьба Мазепы скорее прибыть к Десне застала Карла уже на Украине. То, что король и не подумал поторопиться, лишний раз доказывает, что Мазепа в его глазах был не слишком завидным союзником, и что в планы Карла не входила долгая задержка на Украине. От гетмана королю было нужно только одно: чтобы Мазепа помешал русским разорить край.

Карл и Мазепа встретились 29 октября. Мазепа держал речь на превосходной латыни, чем потрафил королю, однако имел задумчивый вид. Было заметно, что на душе у него лежит могильный камень. Вместе с гетманом к шведам переметнулось всего 4 тысячи казаков, остальные оставались верны России (Меншикову доносили, что «черкасы», то есть казаки, шведам продавать «ничего не возят», а «собрася конпаниями, ходят и шведов зело много бьют и в лесах дороги зарубают»).

Теперь многое зависело от того, кто первый — русские или шведы — поспеет к Батурину, гетманской резиденции, где хранились значительные запасы продовольствия и боеприпасов и 70 пушек. Не пропустив Меншикова на Украину, Карл и Мазепа могли надеяться на широкое восстание казаков вроде Булавинского на Дону. Мазепа всячески торопил Карла. Меншиков и сам поспешал.

Русские и шведы наперегонки устремились к Батурину.

3 ноября Карлу донесли, что спешить некуда. Днём раньше Меншиков штурмом взял Батурин, устроил в нем резню, спалил город дотла и завладел всеми припасами. Мазепа, узнав об участи своей столицы, горько сказал:

— Злые и несчастливые наши початки! Знаю, что Бог не благословит моего намерения. Теперь все дела инако пойдут, и Украина, устрашённая Батурином, будет бояться стать с нами заодно.

Но впереди был ещё богатый, не разорённый край. Держась параллельно друг другу, шведы и русские двигались все дальше на юг. Вскоре небо над Украиной почернело от дыма: теперь жгли не только русские, но и шведы, чтобы защититься от кавалерийских набегов. Каждому полку выделялись округа, которые нужно было разграбить и сжечь. О том, насколько дерзко действовала русская кавалерия, говорит, например, такой факт: в начале русского похода у Карла было 6 генерал-адъютантов, а уже к 16 ноября пятеро из них погибли при налётах казаков и калмыков, один попал в плен.

Восполнить недостаток припасов шведы не смогли. «В эту прелестную страну, — пишет хронист шведского похода Адлерфельд, — вступила армия, полная доверия и радости, и льстя себя надеждой, что она, наконец, сможет оправиться от всяческой усталости и получит хорошие зимние квартиры. И это на самом деле произошло бы, если бы мы не оказались вынужденными так тесниться друг к другу, быть в такой близости один от другого, чтобы быть безопасными от нападения врага, который окружал нас со всех сторон. Да и то мы не могли воспрепятствовать тому, чтобы некоторые полки, слишком отдалённые по расположению своих стоянок, не пострадали бы, потому что мы были не в состоянии помочь им вовремя — не говоря уже о том, что неприятель своими непрерывными налётами мешал нам пользоваться изобилием и плодородием этой прекрасной страны в той степени, как мы желали бы. Припасы становились к концу крайне редкими и чудовищно дорогими».

Вместо 20 тысяч казаков, которые, по словам Рёншельда на совещании в Старишах, должны были так лихо преследовать и истреблять московитов, шведов встретило на Украине враждебно настроенное население. Адлерфельд то и дело вносил в летопись похода записи вроде следующей: «10 декабря полковник Функ с 500 кавалеристами был командирован, чтобы наказать и образумить крестьян, которые соединялись в отряды в различных местах. Функ перебил больше тысячи людей в маленьком городке Терее [Терейской слободе] и сжёг этот городок, сжёг также Дрыгалов [Недрыгайлово]. Он испепелил также несколько враждебных казачьих деревень и велел перебить всех, кто повстречался, чтобы внушить ужас другим». Шведы придумали такой трюк: останавливаясь в деревне, давали за провиант деньги, а уходя, отбирали их. «Таким образом, — продолжает Адлерфельд, — мы постоянно находились в драке с обитателями, что в высшей степени огорчало старого Мазепу».

Мазепе вообще уже надо было держать ухо востро: полковники, толкнувшие его к Карлу, теперь подумывали, как бы им, по доброму казацкому обычаю, выкупить свои головы за счёт гетманской головы. Пётр в ноябре получил письмо полковника Апостола с предложением захватить и выдать Мазепу за царское прощение. Ответа не последовало.

В сражении под Полтавой Мазепа со своими казаками не участвовал — Карл оставил их при обозе.

Спустя несколько дней после битвы шведская армия оказалась прижата к реке Переволочне. Король сдал командование генералу Лёвенгаупту и переправился на тот берег. Вместе с ним ушло почти три тысячи шведов, Мазепа с женой и Войнаровским, несколько сотен казаков и рота конных егерей. Высшие чины сидели в лодках, казаки и егеря держались за гривы лошадей; течение унесло многих из них. Канула на дно и часть гетманских сокровищ (впоследствии чьё-то смутное воспоминание об этом событии породило знаменитую легенду о «кладе» Мазепы).

Вскоре за тем остатки шведской армии капитулировали.

За Днепром, куда хватало глаз, расстилалась голая степь — без дорог, деревьев, воды и жилья. Днём стояла нестерпимая жара, ночью холод пронизывал до костей. Королевский отряд терпел жестокую нужду во всем, особенно сильно донимала жажда. К концу первого дня пути казаки случайно натолкнулись на мутный ручеёк — это спасло беглецов.

Карл ехал впереди в коляске, остальные следовали за ним верхом, в повозках или пешком. Последним приходилось совсем туго, так как отряд двигался на пределе возможного, опасаясь преследования. Многие из них отставали и гибли в степи; их белеющие в траве кости случайные путники видели ещё и десятилетия спустя.

В пути шведы почти полностью зависели от казаков, умевших ориентироваться по солнцу и звёздам. Казаки осмелели и с каждым днём всё громче заявляли о своих требованиях. «Они роптали, — пишет королевский летописец Нордберг, — что им платят жалованье из взятого с собой бочонка с саксонской мелкой монетой, которую по причине её легковесности называли саксонскими летучими мышами, и казаки угрожали предоставить шведов их судьбе».

Своё недовольство они попытались выместить на Мазепе. По словам Понятовского, на третий день в ночь в лагере возникла тревога: «казаки, которые возмутились против Мазепы, хотели разграбить его телеги, где у него были большие ценности, а его самого схватить и выдать царю». Шведам удалось уговорить их оставить Мазепу в покое, но несколько десятков запорожцев покинули лагерь и скрылись в высокой траве, вероятно решив вернуться домой.

На пятый день королевский отряд достиг Буга. Люди были полностью измотаны: они преодолели 230 верст и не отдыхали по-настоящему уже восемь суток, со дня Полтавского сражения.

За Бугом начинались владения Турции. Карл расположился лагерем на берегу реки и направил к очаковскому коменданту Мехмету-паше Понятовского, поручив ему вытребовать у турок съестные припасы и лодки для переправы. Две тысячи дукатов, вручённые королём посланцу, должны были ускорить переговоры.

Но «паша в Очакове был несговорчивый и жестокий человек» (Нордберг). Сначала он пообещал выделить шведам 5 небольших судов с провиантом и впустить их в город. Затем, увидев многочисленность королевского отряда, паша испугался ответственности и разрешил переправиться лишь королю со свитой; прочие должны были ожидать распоряжений султана.

Карл настаивал на немедленной переправе всего отряда; переговоры затянулись. Наконец Понятовскому удалось «подобающими средствами» (то есть, попросту говоря, подкупом) добиться от паши желаемого. Шведы и казаки начали переправу. Однако переговоры отняли слишком много времени — в степи показалась русская кавалерия. Повторилась Переволочна, только меньшего масштаба. Карл, переправившийся одним из первых, вновь не смог руководить обороной, и ему пришлось лишь наблюдать гибель остатков армии. Из 2800 человек на турецкий берег Буга перебралось всего 600, остальные нашли свою смерть от русских сабель и пик, утонули в реке или сдались в плен. Запорожцев русские убивали на месте, а 300 пленных шведов обезоружили, связали и табуном погнали в степь.

Паша просил у Карла прощения за промедление и умолял не жаловаться султану. Вольтер передаёт, что Карл обещал ему это, предварительно отчитав его, «словно имел дело с подданным». Нордберг же рассказывает, что разгневанный король сразу отправил султану жалобу и тот выслал Мехмету-паше шёлковый шнурок (это означало смертный приговор: чиновник, получивший от султана шнурок, должен был повеситься на нём).

В Стамбул король отправил Нейгебауэра, ставшего первым шведским послом в Турции. Это был уроженец Данцига, знавший многие языки, в том числе русский и турецкий. Одно время он состоял воспитателем при царевиче Алексее, но бежал к Карлу и быстро вошёл у него в милость. Он должен был заявить султану о желании шведского короля заключить «торговый договор на пользу подданных обеих стран» и «более тесный союз для безопасности от беспокойного для обоих соседа, московитов».

Султан приказал Юсуфу-паше, сераскиру Бендер, принять Карла как гостя Османской империи. Это означало, что турецкая казна брала на себя содержание шведов. Сераскир выслал навстречу королю чауша и приготовил торжественную встречу. Для шведов в «чудесном месте» под городом был разбит лагерь, куда отправили десятки повозок с провизией. Сам сераскир с толпой великолепно одетых всадников встретил Карла в пути и сопровождал его до города. Король с почётным конвоем проехал через Бендеры, салютующие ему орудийными залпами с крепостных валов, и направился в лагерь. Здесь, у роскошной шёлковой палатки, его приветствовал караул янычар под оглушающие звуки военной музыки.

Лагерь под Бендерами стал последним земным пристанищем Мазепы. 22 августа 1709 года гетман умер. Его похоронили близ Бендер, но затем гроб выкопали и отправили в Яссы. На Украине долго жила легенда, что похороны были фиктивные, а на самом деле Мазепа пробрался в Киев, принял схиму в Печерской лавре и умер в покаянии.

Крымские этюды

Крымский полон

Посольство пана Венцлава Миколаевича достигло Перекопа зимой 1542 года. Сидевший у городских ворот еврей-меняла, ведавший также местной таможней, не спеша осмотрел посольскую поклажу и вдруг осведомился: «Осталось ли ещё сколько-нибудь людей в вашей стране или их уже совсем нет?» Порыв пронизывающего северного ветра заставил пана посла спрятать нос в воротник долгополой шубы из меха московитского соболя. Ответа меняла не дождался.

Должность королевского писаря (секретаря) позволила пану Венцлаву повидать многие народы и страны. Он исправлял посольства в Литве, Московии, Крыму. Увиденное кропотливо записывал и под конец жизни поделился своими наблюдениями в трактате «О нравах литовцев, московитов и татар», изданном под псевдонимом Михалон Литвин. Крымские впечатления были одними из самых тяжёлых.

За Перекопом взорам пана посла открылась бескрайняя заснеженная равнина. То здесь, то там по ней бродили стада лошадей и домашнего скота, выгребая корм из-под снега. Но ещё заметнее были бесчисленные стада другого скота — человеческого. Города и аулы были буквально забиты христианскими невольниками. Держать по нескольку рабов в доме было обычным делом. На окрестные страны крымские татары смотрели как на неисчерпаемый резервуар невольников. Случалось, что бедняк приобретал коня и оружие под обязательство привести в условленный срок определённое количество пленников, словно они толклись у него на скотном дворе.

Слушая горькие рассказы полонённых людей, пан Венцлав вспоминал слова еврея-менялы, и ворота Перекопа теперь представлялись ему пастью чудовища, ежедневно пожиравшего тысячи его соотечественников.

С этими несчастными обращались хуже, чем с животными. Сильным мужчинам отрезали уши и ноздри, ставили клеймо на щеках и на лбу и, заковав в путы и кандалы, заставляли томиться днём на работах, а на ночь запирали в темницу. Кормили их червивой падалью, которую не ели даже собаки.

Молодые женщины становились наложницами. Некоторых из них, предварительно выучив искусно играть на арфе и плясать, заставляли развлекать гостей на пиршествах. Самых красивых пленниц, особенно принадлежащих к благородным семействам, отправляли в ханский гарем. Пану Венцлаву передавали, что и сам ныне правящий хан Сахиб-Гирей рождён от пленной христианки.

Королевский посол видел невольничьи рынки во всех городах, через которые проезжал. Но самый большой торг находился в Кафе. На его глазах целые толпы закупленных рабов гнали с рынка прямо на корабли. Кафа, позже напишет пан Венцлав, может быть названа не городом, «а, скорее, ненасытной и мерзкой пучиной, поглощающей нашу кровь».

Количество русских, захваченных в плен крымскими татарами в XV–XVII веках, исчислялось миллионами (историки говорят о 10–12 млн человек). А ведь были ещё пленники из Польши и Украины.

Из Крыма пленников развозили по всему Средиземноморью. В тысячах мусульманских домов — в Турции, Палестине, Северной Африке — славянские рабыни убаюкивали смуглых детей русской или польской колыбельной.

Для Москвы крымский хан был наиболее опасным и беспокойным соседом. По свидетельству современников, крымцы не реже одного раза в год, а иногда и дважды, наведывались на московское пограничье. Главной добычей, которую они искали, был живой полон, в особенности дети, высоко ценившиеся работорговцами. Каждый татарин имел у седла большую корзину, куда сажал захваченных детей. Ослабевших или заболевших убивали и бросали на дороге.

От зоркого взгляда пана Венцлава не укрылось, что московские пленники за своё умение бегать из неволи ценились гораздо дешевле других. Торговцы, выводя свой живой товар на продажу, выдавали русских за поляков и литовцев, громко крича, что это рабы самые свежие, простые, нехитрые, только что приведённые из народа польского, а не московского.

Эту черту русского характера неплохо бы знать тем, кто любит поговорить о вековечной рабской душе нашего народа.

«Русские своих не бросают», — эта поговорка была как нельзя более актуальна в XVI–XVII веках. В это время на Руси взимали специальный налог (полоняничные деньги) на выкуп пленников, уведённых в Крым. Сумма набиралась весьма приличная — до 150 тыс. рублей, что составляло больше 10 % тогдашнего государственного бюджета. Заведовал этим сбором Посольский приказ.

Не все крымские пленники, получив свободу, возвращались в Россию. Кое-кто оставался в Крыму, становясь тайным осведомителем русского правительства. Отправленный в Крым с посольством князь Щербатов, докладывал царю Фёдору Ивановичу в 1591 году: «У нас полоняники старые прикормлены для твоего государева дела».

Поступавшая из Крыма информация была чрезвычайна важна. Ведь во второй половине XVI в. крымский хан некоторое время буквально держал в руках судьбу Русского государства.

Приключения Ивана Мошкина

Порой в документах той эпохи можно отыскать невероятные истории. Вот одна из них — о «русском Девятаеве» XVII века.

Калужский стрелец Иван Семёнович Мошкин нёс сторожевую службу на реке Усерд (ныне река Тихая Сосна в Воронежской области). Году в 1634-м, после стычки с крымцами, он попал плен и был продан в Турцию. Там он промаялся семь лет на турецких галерах — каторгах. Участь галерного раба была символом бед и страданий: кровавые мозоли на руках, свист бича надсмотрщика, скудное пропитание, а в случае потопления корабля — страшная гибель в морской пучине…

Мошкин не смирился со своей участью. «И стал я, — рассказывал он после, — подговаривать своих товарищей, всех невольников, чтоб турок побить и в православную христианскую веру пойтить».

Летом 1641 года судьба забросила его под Азов, незадолго перед тем захваченный у турок донскими казаками. Султан прислал к крепости многочисленное войско и большую флотилию. Мошкин находился на галеасе, которым командовал некий Абты-паша. Вместе с ним на вёслах сидело больше двух сотен земляков из разных областей России, таких же бедолаг — служилых людей, крестьян, холопов. Многие из них томились в плену уже свыше десятка лет. Первенство здесь принадлежало Якиму Васильеву, проведшему в литовском, татарском и турецком плену не много ни мало три десятилетия — полжизни! За ним числилось три неудачных побега, но ради свободы он был готов рискнуть головой ещё раз…

Ещё 70 судовых рабов были выходцами из европейских стран — испанцы, итальянцы, греки и др. Турецкий экипаж насчитывал около 250 человек.

С тревожным чувством смотрели русские пленники на полуразрушенные турецкой артиллерией укрепления Азова, за которыми укрывались их братья-единоверцы, храбрые донцы. Помочь осаждённым они ничем не могли. Зато именно здесь Мошкину и его товарищам представился случай приобрести необходимое средство для побега.

Галере Абты-паши досталась роль перевозчика пороха. Команда Мошкина, работавшая на разгрузке, небольшими порциями украла больше пуда «огненного зелья» и спрятала его в трюме между мешками с сухарями.

Между тем 6 октября турецкая армия, так и не сумев выкурить из Азова несгибаемых донцов, сняла осаду и отступила. Ещё целый год Мошкин выжидал удобного случая для захвата судна. И вот однажды, темной ноябрьской ночью «на Дмитриеву субботу», когда все турки, включая капитана, уснули, Мошкин горящей головней поджёг украденный порох. Взрыв разметал по палубе около тридцати тел турецких матросов. С остальными турками восставшие невольники покончили в скоротечном рукопашном бою. Мошкин, завладевший саблей, собственноручно сразил капитана галеаса Абты-пашу.

Успех отважного восстания превзошёл всякие ожидания: погиб только один русский пленник и 20 были ранены, тогда как турки из 250 человек команды осталось в живых лишь 40 — их заковали в кандалы, снятые с гребцов. Мошкин в пылу схватки получил тяжёлые раны — «в голову и руку стрелами, в голову и живот саблей», и сильно обгорел «по пояс».

Всё это случилось недалеко от побережья Греции. Завладев кораблём, Мошкин со товарищи взяли курс на запад — во владения христианских государей. Спустя неделю они прибыли в Мессину на Сицилии, находившуюся тогда под властью испанцев. По пути они захватили ещё один небольшое турецкое судно.

Испанцы были восхищены отвагой пленных «русинов», но совершенно не представляли, что с ними делать дальше. В конце концов власти Мессины решили пригласить храбрецов на службу испанскому королю. Бывшим пленникам посулили неплохое жалованье, а получив отказ, посадили нескольких их под стражу — для устрашения остальных.

Мошкин не мог вступиться за своих товарищей, поскольку два месяца был прикован к постели — полученные раны и ожоги заживали медленно. На ноги он встал не командиром захваченного галеаса, а бесправным нищим странником — испанцы конфисковали его корабль вместе со всем имуществом и трофеями. Хорошо ещё, что обобранных до нитки русских выпустили из города на все четыре стороны.

Путь на родину занял ещё более года. «Шли мы… наги и босы и голодны», — свидетельствует Мошкин. Путь их лежал через Рим, Венецию, Вену и Варшаву. До России вместе с Мошкиным добралось всего 19 человек.

По царскому указу Иван Мошкин был снова принят на стрелецкую службу с жалованием в 2 алтына — во много раз меньше, чем ему предлагали в Мессине. Крепостные и холопы вместе с денежным вознаграждением получили вольную. О дальнейшей судьбе Мошкина и его геройского отряда ничего не известно.

Херсонес — извлечение из небытия

19 мая 1827 года подписчики петербургской газеты «Северная пчела» с любопытством читали заметку о начале археологических раскопок в древнем Херсонесе:

«Главный Командир Черноморского флота и портов вице-адмирал Грейг… предписал всем частям Морского ведомства о воспрещении частным людям разрывать древние курганы и развалины без особого дозволения, и сверх того поручил известному своим просвещением чиновнику, г. Крузе, приступить к систематическому разрытию кургана на развалинах Херсонеса».

И далее приводилось извлечение из письма самого Крузе, опытного геодезиста:

«Третий день как я приступил к разрытию кургана, находящегося на развалинах древнего Херсонеса. Начиная осторожным отваливанием верхнего слоя земли, я нашёл, что курган содержит в себе руины довольно пространного, вероятно, общественного здания или храма…».

Так началось археологическое исследование исчезнувшего города. Вместе с древней землёй Тавриды у России появилась своя античность, свои Помпеи. И главное, раскопки Херсонеса приблизили русских людей к истокам их духовной и культурной самобытности.

Ибо Крузе искал не просто храм, — а место крещения князя Владимира. Согласно церковной традиции, креститель Руси обратился в христианство в одной из херсонесских церквей.

Херсонес Таврический — крымский форпост трёх великих цивилизаций: эллинской, римской и византийской. Основанный греками в V веке до н. э., город оказал большое влияние на исторические судьбы окрестных народов — скифов, готов, алан, хазар и русов.

Здесь во II веке проповедовал ученик апостола Петра, римский папа Климент I, сосланный в Крым по приказу императора Траяна (98–117). По преданию, святого Климента утопили в море, привязав на шею корабельный якорь. Однако два верных ученика святителя, Корнилий и Фив, отметили место казни, и память о том сохранилась среди херсонесцев. Обретение мощей мученика состоялось в начале 860-х годах, когда Херсонес посетили славянские просветители Кирилл и Мефодий. Создатели славянской азбуки извлекли с морского дна мощи святого Климента и торжественно, при стечении духовенства и горожан, положили их в Кафедральном соборе в нише под алтарём. К тому времени в городе уже имелась община русских купцов, многие из которых приняли христианство. За литургией в одном из многочисленных городских храмов солунские братья обнаружили Евангелие, написанное загадочными «русскими письменами». Эта находка в дальнейшем помогла им в создании азбуки для всех славян и просвещении славянских народов.

В VI веке, при императоре Юстиниане I, который стремился укрепить имперские провинции, Херсонес был отстроен заново. Город опоясали мощные стены, за которыми появились красивые каменные дома и мощёные улицы, водопровод, большая городская площадь, множество храмов, построенных в форме базилик или ротонд. Благодаря новым укреплениям Херсонес во время Великого переселения народов ни разу не был взят варварами.

В конце VII — начале VIII веков, когда Византию сотрясали непрерывные вторжения славян, арабов, булгар, хазар и других народов, далёкий таврический город во многом был предоставлен самому себе и сумел добиться довольно широких прав самоуправления. Не удовольствовавшись этим, херсониты пытались вооружённым путём добиться полного отделения от империи. В VIII–IX веках василевсам пришлось подавлять одно за другим несколько восстаний херсонитов.

Х век принёс с собой некоторое успокоение в отношениях империи с непокорным городом. Однако в Константинополе были прекрасно осведомлены о том, что глубинное недовольство херсонитов центральной властью отнюдь не исчезло. Не случайно Константин Багрянородный в своих советах сыну («Об управлении империей», глава 53) подробнейшим образом описал политическую историю Херсона, особо остановившись на системе административно-экономических мер, при помощи которых предыдущим василевсам удавалось удерживать город в подчинении. Рекомендуя никогда не терять контроля над местными властями, он приводит совет, некогда данный императору Феофилу (829–842) одним из его чиновников: «Если ты хочешь всецело и самовластно повелевать крепостью Херсоном и прилегающими к нему местностями, чтобы он не выскользнул из твоих рук, избери собственного стратига и не доверяй их протевонам и архонтам». Если же мятеж все-таки случится, то действовать надлежит быстро и решительно: конфисковать все херсонские корабли в столице, вместе с их содержимым, и организовать блокаду города, запретив «кораблям и береговым судёнышкам Понта переплывать через море в Херсон с хлебом или вином, или с каким-либо иным продуктом, или с товаром».

Советы эти, однако, пригодились не ромейскому василевсу, а русскому князю.

С годами Владимир все отчётливее сознавал историческую обречённость язычества. На вершине могущества и славы князя постиг духовный кризис, вызванный внезапным осознанием греховности всей прежней жизни и неудовлетворённостью старыми языческими верованиями. Позолоченные и посеребрённые идолы, воздвигнутые на берегах Днепра, и приносимые им тучные жертвы — всё это, как чувствовал Владимир, не доставляло покоя душе, отягчённой братоубийством и обильным пролитием крови. Не прошли даром и уроки княгини Ольги, нянчившей будущего крестителя Руси в детстве.

Однако крещение главы государства в те времена было ещё и важным политическим актом. Поэтому Владимир сделал всё для того, чтобы его личный религиозный выбор возвысил Русскую землю и великокняжескую власть.

В 987 году в Византийской империи полыхала гражданская война. Удачливый полководец Варда Фока решил завладеть императорским престолом. Встав во главе большого войска, он осадил Константинополь, за стенами которого укрылся законные василевсы — Василий II и его соправитель Константин VIII. Не имея достаточных сил для того, чтобы подавить мятеж, Василий II обратился за помощью к князю Владимиру. Император просил поскорее прислать отряд русских воинов, которые славились как отменные бойцы.

Владимир не отказал в просьбе, но взамен потребовал отдать ему в жёны сестру императора — царевну Анну. В то время породниться с императорским домом Византии было большой честью для любого европейского государя. Делать было нечего, и Василий II дал своё согласие на брак, оговорив впрочем, что Владимир перед свадьбой примет христианство.

Соображения престижа, в равной степени важные для обеих сторон, требовали придать крещению русского князя и его предстоящему бракосочетанию с Анной торжественный характер. И поскольку в Киеве не было ни одного пригодного для этого торжества места (всего одна-две маленькие деревянные церкви), то князь Владимир остановил свой выбор на Херсонесе — большом и красивом городе, важнейшем форпосте Ромейской державы в Таврии. Русские называли его — Корсунь.

В конце лета — начале осени 988 г. Владимир с дружиной отправился встречать невесту. Сам князь с большей частью своих людей, вероятно, встал в порогах, выслав вперёд, к днепровскому устью, несколько ладей, на борту которых могли разместиться Анна и вся её свита. Посыльные, однако, вернулись ни с чем. Византийский корабль, который должен был доставить Анну в Киев, так и не появился. Неожиданное препятствие — мятеж в Херсонесе — преградило «царице росов» дорогу в её новую столицу.

Херсонес никогда не забывал, что он возник как вольное поселение выходцев из Гераклеи Понтийской, и когда-то на его площади стоял камень с клятвой не сдавать город «ни эллинам, ни варварам» и не поступаться принципами народоправия. При первой же возможности горожане стремились вернуть самостоятельность. Когда в 988 году мятежный полководец Варда Фока подчинил себе все малоазийские провинции империи, херсониты перешли на его сторону.

В 988 году Владимир выступил с войском к Херсонесу. По всей видимости, в походе приняло участие около трёх тысяч «воев» — больше и не было нужно для осады города, в котором, судя по его площади и постройкам, в конце Х века проживало пять-шесть тысяч человек — вполне рядовая цифра по меркам Средневековья.

Навигация на Чёрном море открывалась в конце апреля. Примерно через месяц, в конце мая, русские ладьи при попутном ветре, который в этих местах летом дует с моря на побережье, ворвались в большой залив, окаймлявший Херсонес с восточной стороны (ныне залив называется Карантинная бухта). Русское войско высадилась на берег, и князь Владимир расположил свой стан в тысяче шагов от города, на расстоянии полёта стрелы.

Пограничные византийские города в те времена старались хранить запас продовольствия на три-четыре месяца, что позволяло им в случае вражеского нападения спокойно держать осаду, в ожидании прибытия ромейского войска из глубины страны. Однако Владимир блокировал Херсонес в то время, когда запасы старого урожая уже подходили к концу, а новый ещё не был собран. Осаждённые не раз пытались вылазками прорвать блокаду, но безуспешно. Недостаток еды с каждым днём чувствовался все острее. «Изнемогали в городе люди», — свидетельствует летопись.

В городе, полном священнослужителей, чиновников, торговых людей, конечно, было много недовольных союзом с мятежниками. Они увидели во Владимире полководца, который вернёт город под власть законных императоров. Нам не известно, много ли было таких людей в городе, но один из них, по имени Анастас, сделал то, что привело к падению Херсонеса. Он выдал князю секрет местонахождения городского водопровода, послав в сторону русского лагеря стрелу с запиской: «Перекопай и перейми воду, идёт она по трубам из колодцев, которые за тобою с востока». У горожан не было возможности пополнить запасы еды, зато вода поступала в город по водопроводу непрерывно. Водопровод состоял из двух керамических труб и одного каменного желоба, с восточной стороны три водных потока соединялись и вливали воду в большую цистерну, находящуюся в городе. Из неё воду развозили по домам горожан. Русы нашли этот водопровод и перекрыли воду. Городская цистерна опустела в течение нескольких дней. Изнемогая от жажды, херсониты сдались без боя на милость победителя.

Войдя в Херсонес, князь Владимир приказал воинам не грабить город. Более того, он не стал требовать с жителей обычной дани. Владимир был милостив, потому что здесь ему предстояло принять крещение и встретить будущую супругу — царевну Анну. А возвращённый империи город стал свадебным подарком жениха, о чем и поспешили сообщить гонцы в Константинополь.

«Подарок» был прекрасен: омываемый ласковыми морскими волнами, под высоким южным небом, город сиял светлым мрамором, цветными витражами окон, золотом священнических одежд; возносился к небу крестами храмов и дымом кадильниц. Такое киевский князь видел впервые.

Особенно великолепен был кафедральный собор Херсонесского епископа. Его окружала галерея с рядом колонн. Войдя внутрь храма, посетитель прикрывал глаза от яркого сияния разноцветной и золотой мозаики. На него смотрел Спаситель, благословляя и призывая к Себе.

Впрочем, крещение князь, по древнерусскому преданию, принял в другом храме — базилике в честь Пресвятой Богородицы. Эта большая и богато украшенная церковь стояла на агоре — главной площади города, где располагался городской рынок. Вблизи неё находилась крещальня, а также дом Херсонесского епископа и другие церковные постройки.

Мы не знаем точно день крещения русского князя, но можем предположить, что, взяв Корсунь в конце лета, Владимир крестился после Успенского поста, в праздник Успения Пресвятой Богородицы или сразу после него. Чин совершил Херсонский епископ и дал ему новое имя — Василий, в честь двух покровителей: небесного — святителя Василия Великого и земного — императора Василия II.

Вся «добыча», которую Владимир вывез из Корсуни, состояла, согласно летописи, из некоторого количества церковной утвари и мощей святого Климента и его ученика святого Фива. Эти святыни были необходимы Владимиру для собственного храмоздательства в Киеве.

Мощам святого Климента предстояло сыграть важную роль в укреплении церковного и государственного суверенитета Русской земли. Князь Владимир сделал их главной святыней церкви Успения Пресвятой Богородицы (Десятинной). Титмар Мерзебургский (XI в.) даже именует киевский кафедральный храм «церковью мученика Христова папы Климента». В действительности, как думают историки, в Успенской церкви был устроен особый придел в честь Климента, где Владимир и поместил его мощи — главу святого. В 1049 году её с подобающим благоговением осматривал шалонский епископ Роже — член французского посольства, прибывшего в Киев за Анной Ярославной, невестой короля Генриха I. Ярослав Мудрый сделал для мощей святого в Десятинной церкви новую раку, а старую, мраморную, перенёс в собор Святой Софии. В ней он и упокоился в 1054 году.

Передачей княжеского соборного храма под небесное покровительство Климента Владимир чётко обозначил направление и суть своей церковной политики. В Византийской империи Климент никогда не пользовался особенным почитанием. Зато на Западе культ папы-первомученика получил широкое распространение, в том числе среди западных славян, у которых появилась обширная «климентовская» литература («Житие» Климента, «Слово» об обретении его мощей, проложные сказания) и были воздвигнуты церкви в его честь. Солунские братья были причастны к этому самым непосредственным образом. Обретение ими Климентовых мощей в Херсонесе и последующее перенесение их в Рим чрезвычайно способствовало прославлению Климента. Папский престол видел в этом величайшую заслугу Кирилла, тогда как Византия осталась совершенно равнодушной к удалению её таврической святыни в Рим.

Но кирилло-мефодиевская традиция наполнила климентовский культ и новым идейным содержанием, выдвинув на первый план верность духу соборной апостольской Церкви, изначально основавшей себя на свободном религиозном творчестве национальных Церквей. Мощи Климента, современника святых апостолов, были для Русской Церкви как бы щитом, прикрывавшим её от гегемонистских устремлений как Константинополя, так и Рима. Обладание ими превращало Киев в одну из духовных столиц мирового христианства, идеальной вселенской Церкви, в которой ни латинский Запад, ни греческий Восток не имели конфессиональной монополии на истину.

Сознанием этого проникнуты многие памятники русской литературы XI–XII веков. Например, посвящённое Клименту «Слово на обновление Десятинной церкви» представляет его небесным заступником всей Русской земли и утверждает, что Киев превосходит другие русские города именно потому, что в нём покоятся мощи святого. В «Чуде святого Климента о отрочати» иносказательно проводится мысль о спасении русского народа, покровительствуемого Климентом.

Характерный случай выдвижения русской церковной иерархией фигуры Климента — в противовес духовному империализму греков — приводит летопись. При поставлении в киевские митрополиты инока Зарубского монастыря Климента Смолятича на соборе русских епископов в 1147 году было решено обойтись без согласия и благословения Константинопольского патриарха, на том основании, что достаточно будет благословить избранника главою Климента.

После монголо-татарского погрома Киева в 1240 году мощи Климента были утрачены. Согласно церковной традиции, они до сих пор пребывают в ближних пещерах Киево-Печерской лавры.

Херсонес запустел ещё раньше, словно с крещением Владимира он выполнил свою историческую миссию. Последний удар древнему городу нанёс в 1397 году литовский князь Ольгерд, окончательно разграбив его и перебив половину жителей. И когда в XV веке в Херсонес пришли турки, им оставалось только выламывать из уцелевших от погрома зданий металл и мрамор. Город превратился в руины и был покинут жителями.

Тень былой славы Херсонеса была вызвана к жизни лишь с переходом Крыма под русский скипетр.

Эстафету от раскопок Крузе приняло образовавшееся в 1839 году Одесское общество истории и древностей, чьим попечением был составлен план городища. В 1876–1885 годах раскопки производились за счёт средств Синода и Министерства народного просвещения — монахами или случайными лицами, по поручению Одесского общества истории и древностей. Наконец, в 1888 году началось исследование Херсонеса Императорской археологической комиссией. Первым официальным заведующим раскопками и городищем стал Карл Казимирович Косцюшко-Валюжинич. Это был человек, всей душой преданный своему делу. «Для меня расстаться с Херсонесом то же самое, что расстаться с жизнью», — говорил он о себе.

К началу XXI века было раскопано около 10 гектаров — примерно треть площади древнего Херсонеса. На сегодня это самые масштабные археологические исследования в России.

В 2013 году национальный заповедник «Древний город Херсонес Таврический и его хора» был внесён в список культурного наследия ЮНЕСКО.

«Америка — вечный должник России»

В августе 1867 года пароход «Квакер-Сити» высадил на берег в Ялте группу американских туристов — сенаторов, видных общественных и политических деятелей. В их числе находился и знаменитый писатель Марк Твен, совершавший это путешествие в качестве корреспондента двух американских газет.

Вот какой он увидел тогдашнюю Ялту: «Местность живо напомнила мне Сьерра-Неваду. Высокие суровые горы стеной замыкают бухту, их склоны щетинятся соснами, прорезаны глубокими ущельями, то здесь то там вздымается к небу седой утёс, длинные прямые расселины круто спускаются от вершин к морю, отмечая путь древних лавин и обвалов, в низине раскинулись парки и сады знати в густой зелени, то тут, то там вдруг сверкнёт словно яркий цветок какой-нибудь дворец. Очень красивое место…»

Первым делом туристы осмотрели новое царское имение в Ливадии, где в это время отдыхал император Александр II.

Бывшее имение графа Льва Потоцкого (польского дипломата, состоявшего на русской службе) было выкуплено Удельным ведомством для царской семьи в 1861 году. Лейб-медики считали, что крымский воздух благотворно подействует на здоровье супруги Александра II императрицы Марии Александровны, у которой обнаружилась чахотка.

Графа Потоцкого знали как известного коллекционера, мецената, ценителя искусства. Он был хозяином Ливадии на протяжении 20 лет. За это время Ливадия превратилась из небольшого дачного домика с цветником в целый архитектурно-ландшафтный комплекс. Барский дом с зимним садом окружили больше 30 зданий — в том числе гостиница, больница, казармы, дома для виноделов, садовников, винокурня, конюшня, а также огромный парк площадью в 40 гектаров. Его петляющие тропинки были проложены с таким расчётом, чтобы при каждом повороте открывался новый вид.

По распоряжению Александра II имение Потоцкого было полностью перестроено. Вместо барского дома появились два дворца — Большой (для царской четы) и Малый (для великих князей и княжон). Впрочем, оба они были, по сути, большими домами, ибо императрица Мария Александровна желала жить на курорте «как можно проще». О Малом дворце его создатель, архитектор Монигетти, говорил, что он построен «во вкусе татарской избы». В результате строительство заняло всего 4 года и обошлось казне в каких-нибудь 260 тысяч рублей.

Александр II принял американскую делегацию благосклонно. Незадолго перед тем благополучно завершились переговоры о продаже Аляски, и русский император, уже подписавший договор, дожидался его ратификации Сенатом США. В свою очередь, американцы, бесконечно благодарные русским за помощь северным штатам в гражданской войне 1861–1865 годов, решили преподнести императору приветственный адрес. И кому же, как не Марку Твену было доверить это важное дело! Позже в книге «Простаки за границей» писатель с присущим ему юмором так рассказывает о встрече с русским царём: «Все сняли шляпы, и консул заставил царя выслушать наш адрес. Он стерпел это не поморщившись, затем взял нашу нескладную бумагу и передал её одному из высших офицеров для отправки в архив, а может быть и в печку».

В «нескладной бумаге», в частности, говорилось: «Америка многим обязана России, она состоит должником России во многих отношениях, и в особенности за неизменную дружбу в годины её великих испытаний. Только безумный может предположить, что Америка когда-либо нарушит верность этой дружбы предумышленно несправедливым словом или поступком».

Напомню, что осенью 1863 года в Сан-Франциско и Нью-Йорк были посланы российские эскадры для поддержки Северных штатов. Эта впечатляющая военная демонстрация заставила Англию отказаться от планов вмешательства в Гражданскую войну на стороне Конфедерации и тем самым позволила Северу продолжать блокаду портов Юга. В ответ на это Северные штаты поддержали Россию в польском вопросе (подавление польского восстания 1863 года).

Следующим городом на пути американских туристов был Севастополь, поразивший писателя своими руинами. «Помпея сохранилась куда лучше Севастополя, — писал Марк Твен. — В какую сторону ни глянь, всюду развалины, печальнее которых не видано под солнцем».

Один, без группы туристов, он ходил по городу, сожалея, что не знает русского языка. Писатель побывал на бывших севастопольских укреплениях, в том числе на месте Николаевской батареи, в которой жили американские врачи-добровольцы, оказывавшие помощь русским раненым во время обороны Севастополя. Оттуда Марк Твен взял на память несколько неразорвавшихся ядер, которые хранил у себя до конца дней.

Теперь уже трудно представить, что были времена, когда у России и США был общий враг — Англия.

Первый Лжедмитрий: идентификация

Труд историка порой похож на работу следователя.

20 июня 1605 года, с раннего утра, москвичи и пришлый люд толпились на улицах, ведущих из Кремля в Коломенское. Кровли домов и церквей, деревья, колокольни, башни и стены были усыпаны народом. Духовенство собралось на Красной площади. Солнце ярко играло на расшитых золотом ризах и окладах икон, горевших драгоценными камнями.

Ждали приезда того, кто десять дней назад в грамоте, зачитанной на Лобном месте его гонцами, Наумом Плещеевым и Гаврилой Пушкиным, объявил москвичам о забвении прошлых вин и подписался: «Мы, пресветлейший и непобедимейший монарх, Димитрий Иванович, Божьей милостью Император и Великий Князь всея Руси и всех Татарских царств и иных многих Московской монархии покорённых областей Государь и Царь».

Ровно в полдень показалось торжественное и пышное шествие, растянувшееся на несколько вёрст. Впереди ехали польские латники, в крылатых шлемах и блестящих панцирях, знатные паны в кунтушах и конфедератках. Примкнувшие к ним польские музыканты играли на трубах, литаврах и барабанах. За ними шли полки стрельцов, медленно катились царские кареты, заложенные шестернями, и праздничные кареты бояр. Следом, окружённый толпой бояр и окольничих, на белом коне, в великолепном платье и дорогом оплечье ехал сам царь. Замыкали шествие казаки, рейтары и литовская дружина.

Под звон всех московских колоколов толпа падала ниц и кричала:

— Здравствуй, отец наш, государь и великий князь Дмитрий Иванович! Сияй и красуйся, солнце России!

Новый царь отвечал:

— Дай Бог вам тоже здоровья и благополучия. Встаньте и молитесь за меня!

Доехав до Красной площади, царь слез с коня и направился в Архангельский собор, чтобы помолиться у гроба своих предков. Небольшого роста, коренастый, с круглым, смуглым безбородым лицом и проницательным взглядом маленьких глаз, он приветливо кланялся расступавшемуся перед ним народу.

Отовсюду слышались крики: «То истинный Дмитрий!»

А спустя одиннадцать месяцев, в ночь на 18 мая 1606 года, покалеченный и окровавленный, он лежал на полу в своём дворце и на настойчивый вопрос склонившихся над ним бояр: «Кто ты таков, злодей?» — отвечал: «Вы знаете: я Дмитрий, несите меня к моему народу». Мушкетный выстрел прекратил его мучения.

Толпа три дня ругалась над его телом — плевала, колола ножами… Чья-то рука положила на грудь убитого маску — символ его удивительной судьбы.

Запретная тема

Личность названого Дмитрия (как его называли в дореволюционной исторической литературе) всегда притягивала к себе внимание историков. Однако открыто высказать своё мнение учёным долгое время мешала цензура. Характерна позиция, занятая в этом вопросе официальным историографом XVIII века Герардом Фридрихом Миллером. В своих печатных трудах он придерживался официальной версии о личности Самозванца, но это не было его истинным убеждением.

Автор «Путевых записок» англичанин Уильям Кокс, посетивший Миллера в Москве, передаёт следующие его слова:

— Я не могу высказать печатно моё настоящее мнение в России, так как тут замешана религия. Если вы прочтёте внимательно мою статью, то вероятно заметите, что приведённые мною доводы в пользу обмана слабы и неубедительны.

Сказав это, он добавил, улыбаясь:

— Когда вы будете писать об этом, то опровергайте меня смело, но не упоминайте о моей исповеди, пока я жив.

В пояснение сказанного Миллер передал Коксу свой разговор с Екатериной II, состоявшийся в один из её приездов в Москву.

Государыня, видимо уставшая от новоявленных Петров III и княжон Таракановых, интересовалась феноменом самозванства и, в частности, спросила Миллера:

— Я слышала, вы сомневаетесь в том, что Гришка был обманщик. Скажите мне смело ваше мнение.

Миллер поначалу почтительно уклонился от прямого ответа, но, уступив настоятельным просьбам, сказал:

— Вашему Величеству хорошо известно, что тело истинного Дмитрия покоится в Михайловском соборе. Ему поклоняются и его мощи творят чудеса. Что станется с мощами, если будет доказано, что Гришка — настоящий Дмитрий?

— Вы правы, — улыбнулась Екатерина, — но я желаю знать, каково было бы ваше мнение, если бы вовсе не существовало мощей.

Однако большего добиться от Миллера ей не удалось.

В XIX веке историки выказали больше смелости. Большинство наиболее видных представителей русской исторической науки (Н. И. Костомаров, С. Ф. Платонов, Н. М. Павлов, С. М. Соловьёв, К. Н. Бестужев-Рюмин, С. Д. Шереметев, В. О. Ключевский) — так или иначе отвергли легенду о царствовании Гришки.

Что случилось в Угличе?

Полуторагодовалый царевич Дмитрием был сослан в Углич сразу же после смерти Ивана Грозного в 1584 году, вместе со своей матерью Марией Нагой и тремя дядями.

Сразу после смерти Ивана Грозного один живущий в Москве иностранец написал, что его преемник должен будет управлять страной при помощи топора. К счастью, он ошибся.

Смерть Ивана Грозного подарила России полтора десятилетия мира и покоя. Это были годы правления сына грозного царя, Федора Иоанновича.

15 мая 1585 года над Фёдором Иоанновичем совершился обряд коронации.

Пиры, принятие присяги, целование царской руки, раздача должностей, привилегий и милостыни — всё это продолжалось целую неделю. Торжества закончились на восьмой день за городом — на просторном лугу, где сто семьдесят медных пушек палили в честь государя несколько часов подряд.

Сразу после торжеств царский дворец погрузился в благостную, ничем не нарушаемую тишину.

Природа словно погасила в Фёдоре все страсти, бушевавшие в неистовой натуре его отца. Даже внешне он выглядел малорослым и хилым человеком, едва передвигавшемся самостоятельно на своих больных ногах. Несмотря на унаследованный ястребиный нос Рюриковичей, лицо его казалось простодушным, а на губах всё время играла какая-то растерянная и немного жалкая улыбка. Голос его был тихий и даже как будто подобострастный. Да и весь образ жизни нового царя был бесконечно далёк от каких бы то ни было крайностей и неудержимых порывов. По выражению одного современника, царь всю жизнь избывал мирской суеты и докуки, помышляя только о небесном. Обыкновенный его день начинался с молитвы, молитвой продолжался и молитвой же заканчивался. Если царь и садился на трон, чтобы принять иностранную делегацию или председательствовать в боярской думе, то по прошествии некоторого времени начинал беспокойно ёрзать, с нетерпением ожидая, когда можно будет пойти звонить к обедне. Это было любимейшее занятие Фёдора, и грозный отец под конец жизни бывало с горечью упрекал его, что он больше похож на сына церковного пономаря, нежели на царевича.

Иностранцы, видевшие нового московского государя, не стесняясь говорили, что он весьма скуден умом или даже вовсе лишён рассудка. Однако это было не совсем так. Фёдор страдал скорее отсутствием воли и практической смётки, но зато он умел приближать к себе способных и талантливых людей. Ведение важнейшими государственными делами он передал в руки брата своей жены, боярина Бориса Годунова, который руководил страной с отменной осторожностью и распорядительностью. Те же иностранцы, противореча сами себе, дивились, что после кровавого правления Грозного Московия как будто стала другим государством. Каждый человек, писали они, живёт мирно, уверенный в своём месте и в том, что ему принадлежит, везде торжествует справедливость. Но, позвольте спросить, разве это сказано о стране, которой правит недоумок?

Русский народ гораздо лучше разобрался в характере Фёдора Иоанновича, дав ему прозвание благоюродивого самодержца, блаженного и освятованного царя, то есть свыше предназначенного к святости, к небесному венцу. Наши предки увидели в тихом и богобоязненном отпрыске грозного царя нравственный образец государя, в котором, по словам современника, монашество с царствием соплетено без раздвоения и одно служит украшением другому. «Умилосердился Господь на людей своих, — читаем в одном сочинении того времени, — и даровал им благополучное время, позволил царю державствовать тихо и безмятежно, и всё православное христианство начало утешаться и жить тихо и безмятежно».

Не про всякого умника можно сказать такие слова!

При нём все нити управления государством сосредоточились в руках Бориса Годунова, царского шурина. Фёдор был бездетен, и Бориса подозревали в намерении захватить трон после смерти царя. Единственным препятствием на пути Бориса к престолу был царевич Дмитрий, и очень многие на Руси спрашивали себя: решится ли Борис на последний, страшный шаг?

В России сбываются только худшие ожидания. 15 мая 1591 года по Москве молнией разнеслась весть: царевича Дмитрия не стало!

В Углич была срочно направлена следственная комиссия во главе с боярином Василием Ивановичем Шуйским. Результатом её работы стало так называемое «Угличское следственное дело» — документ, сохранившийся до наших дней, хотя и в испорченном виде: у него отсутствуют начало и конец.

Угличское дело было зачитано перед государем и Земским собором. Из него вырисовывалась следующая картина. Царевич, страдавший «падучей» (так называли тогда эпилепсию), играл во дворе в тычку вместе с четырьмя мальчиками, его сверстниками. Игра эта заключалась в том, чтобы попасть ножиком в лежащее на земле кольцо. Вдруг Дмитрий забился в припадке и, падая, глубоко ранил себя ножом в шею. Такое объяснение случившегося несчастья удовлетворило тогда всех присутствующих на соборе.

Но можно ли доверять выводам угличской следственной комиссии?

Пожалуй, самым любопытным моментом в угличском деле является поведение одного из главных его фигурантов — Василия Шуйского, который поочерёдно заявил следующее:

— что царевич погиб в результате несчастного случая, наткнувшись на нож в припадке эпилепсии (версия 1591 года, оглашённая на Земском соборе);

— что Борис Годунов приказал убить царевича, но мать Дмитрия спасла ему жизнь, подменив сына другим ребёнком, а тот, кто въехал в Москву 20 июня 1605 года, есть самый настоящий, истинный царевич Дмитрий (версия 1605 года, при вступлении названого Дмитрия на престол);

— что не было ни несчастного случая, ни чудесного спасения, а на самом деле царевич Дмитрий был зарезан в 1591 году подосланными убийцами, по приказу Бориса Годунова (версия 1606 года, когда Шуйский примерил шапку Мономаха и обнародовал своё последнее слово в этом деле).

Поспешная канонизация царственного младенца официально закрепила это ручательство бесстыжего лжеца, и версия об убийстве Дмитрия получила статус исторического факта, за достоверность которого ручались Церковь, государство и официальная наука.

Очевидно, что в двух случаях из трёх Шуйский нагло солгал. Но когда именно?

Сильная сторона версии о несчастном случае состоит в том, что в 1591 году следствие велось по горячим следам, а его итоги были оглашены перед царём и Земским собором. Однако внимательное изучение материалов угличского дела показывает, что в нём нет ни одного подлинного свидетеля случившегося, а в отношении многих важных деталей господствует полная путаница и неразбериха. 94 человека из 152 опрошенных выступают в деле как очевидцы, между тем только один из них — стряпчий Семейка Юдин — говорит, что сам видел издалека, как царевич «накололся» на нож. Остальные свидетельствуют о его смерти с чужих слов. Отсутствуют какие-либо указания на осмотр следователями тела Дмитрия.

У версии об убийстве царевича сильных сторон нет вообще. Эта история шита белыми нитками, и ни один серьёзный историк ей никогда не верил. Уже Карамзин в своей «Истории государства Российского» хотел снять с Бориса «несправедливую охулку», как он выражался, и не сделал этого только потому, что побоялся выступить публично против официального мнения государства и Церкви.

Что касается версии о спасении царевича, то она совсем не так неправдоподобна, как может показаться на первый взгляд. У историков накоплено множество доказательств в её пользу.

Если не Гришка, то кто?

Почему Григорий Отрепьев не годится на роль названого Дмитрия?

Биография Григория Отрепьева известна по двум основным источникам. Первый — это окружная грамота патриарха Иова, изданная 14 января 1605 года, то есть ещё во время правления Бориса Годунова. Вторым является так называемый «Извет Варлаама», опубликованный в 1606 году правительством Василия Шуйского. Сразу заметим, что они далеко не во всём совпадают друг с другом. Но в целом рисуют следующую картину.

Григорий принадлежал к роду незнатных дворян Нелидовых, один из представителей которого в 1497 году получил прозвище Отрепьев, закрепившееся за его потомками. С детства Григорий отличался тяжёлым характером, буянил, ссорился с отцом, пьянствовал и даже вроде бы был замешан в каком-то преступлении. Чтобы уйти от наказания, постригся в монахи. Спустя некоторое время мы видим его уже на патриаршем дворе, где он служит переписчиком. Однако в 1593 году он внезапно бежит из Москвы в Литву, где объявляет себя спасшимся царевичем Дмитрием.

Таково вкратце содержание этого романа, за достоверность которого и сегодня готовы поручиться многие учёные.

А теперь приглядимся к человеку, который под именем Дмитрия сидел на московском престоле с июня 1605 по май 1606 года.

Согласно официальной Гришкиной биографии, ко времени воцарения ему должно было бы исполниться около тридцати лет. Но все очевидцы, видевшие Дмитрия, единодушно свидетельствуют, что это был юноша не старше 25 лет (кстати, царевич Дмитрий и родился в 1583 году). При этом во внешнем облике, умственных и нравственных качествах Дмитрия не было ничего от истаскавшегося пьяницы с монастырским образованием. Иностранцы в один голос говорят о его аристократической внешности, благородной манере поведения, начитанности и прочих качествах тогдашнего хорошего воспитания.

Например, папский нунций Рангони, видевший Дмитрия своими глазами, пишет следующее: «Хорошо сложённый молодой человек… Его белые длинные кисти рук обнаруживают благородство его происхождения. Говорит он очень смело. Его походка и манеры действительно носят какой-то величественный характер». Капитан Маржерет, возглавлявший в Кремле полк иноземных наёмников, считал, что манера Дмитрия держать себя доказывала, что он мог быть только сыном венценосца: «В нём блистало какое-то неизъяснимое величие», — пишет он. А уж Маржерет, лично знакомый с Генрихом IV Бурбоном, разбирался в манерах королей.

Ещё один очевидец, Буссов, говорит, что руки и ноги Дмитрия выдавали его аристократическое происхождение, то есть были изящными и не ширококостными.

Между тем Отрепьевы никогда не принадлежали к аристократическим фамилиям и непонятно, в каких монастырях и кабаках Григорий мог набраться благородства. Конечно, он некоторое время посещал вместе с патриархом царский дворец, но если Отрепьев и подучился там учтивости, то вряд ли можно допустить, что патриаршему переписчику позволили выработать величественные манеры. Помимо того известно, что Дмитрий был чрезвычайно воинственен, не раз доказал в бою своё умение владеть саблей и укрощать самых горячих лошадей. Он говорил по-польски, знал (впрочем, нетвёрдо) латынь и производил впечатление европейски образованного человека. Объяснить, откуда взялись эти качества у Гришки Отрепьева, невозможно.

Интересно, что Пушкин, следуя в «Борисе Годунове» официальной версии о Самозванце, чутьём поэта гениально уловил его несхожесть с Отрепьевым. Фактически в трагедии Самозванец состоит как бы из двух человек: Гришки и Дмитрия. Достаточно сравнить сцену в корчме на литовской границе со сценами в Самборе: другой язык, другой характер!

По всей видимости, вопрос о том, был ли Дмитрий на самом деле Григорием Отрепьевым, не очень занимал Годунова. Ему важно было лишь доказать, что самозванец является русским, с тем чтобы на этом основании требовать его выдачи. Поэтому Борис объявил его Григорием Отрепьевым — первым попавшимся мерзавцем, мало-мальски подходившим на эту роль.

В 1605 году Годунов почти признался в этом. Его посол Постник-Огарёв, прибывший к Сигизмунду с письмом, в котором Дмитрий всё ещё назывался Отрепьевым, в сейме вдруг заговорил не о Гришке, а совсем о другом человеке — сыне не то какого-то крестьянина, не то сапожника. По его словам, этот человек, носивший в России имя Дмитрий Реорович (возможно, это искажённое в польском тексте отчество Григорьевич), и называет теперь себя царевичем Дмитрием. Помимо этого неожиданного заявления, Огарёв удивил сенаторов другим замечанием: мол, если самозванец и в самом деле является сыном царя Ивана, то его рождение в незаконном браке всё равно лишает его права на престол. Этот довод, повторённый тогда же в письме Бориса к императору Рудольфу, отлично показывает цену, которую имела в глазах Бориса версия о тождестве Отрепьева с Дмитрием.

Обратим внимание ещё вот на что: официальная версия представляет нам Дмитрия сознательным самозванцем. Между тем ещё Ключевский заметил, что загадка Дмитрия — прежде всего загадка психологическая. «Он (Дмитрий. — С. Ц.) держался, — пишет историк, — как законный, природный царь, вполне уверенный в своём царском происхождении; никто из близко знавших его людей не подметил на его лице ни малейшей морщины сомнения в этом. Он был убеждён, что и вся земля смотрит на него точно так же».

Другими словами, Дмитрий не играл роль законного наследника московского престола, а в самом деле ощущал себя прирождённым царём. С этим внутренним убеждением он выступил в поход на Москву, имея под началом всего две-три тысячи шляхтичей и казаков, с которыми иной авантюрист поостерёгся бы потревожить даже границы Московского государства, с ним же он и закончил свою короткую жизнь.

Итак, названый Дмитрий явно не был Григорием Отрепьевым. А вывод, который следует из этого факта, сделал уже больше ста лет назад историк Константин Бестужев-Рюмин: если Дмитрий не был Гришкой, то он мог быть только настоящим царевичем.

Другие версии происхождения названого Димитрия

Существует ещё несколько народных сказаний о происхождении и личности Дмитрия, каждое из которых в своё время имело приверженцев в русской и польской исторической науке.

Согласно одному из них, в конце XVI века, жил в Москве, на попечении у вдовы Варвары Отрепьевой, сирота Леонид, мальчик неизвестного происхождения. Вдова называла его своим сыном, сама учила грамоте, заботилась о нём, как о родном. Но ему почему-то не нравилось жить у вдовы, и однажды он исчез из её дома. Бродя по Москве, Леонид встретил игумена Трифона, основателя, а затем и архимандрита Успенского монастыря в городе Хлынове (Вятке). Монах уговорил юношу посвятить себя Богу и сам совершил над ним обряд пострижения. Леониду шёл тогда 14-й год.

Став келейником-служкою в Чудовом монастыре, он пробыл там около года, а затем был взят на двор патриарха Иова переписчиком. Переписывая летописи, он познакомился с угличским делом и обратил внимание на то, что они с царевичем Дмитрием являются сверстниками. Тут-то ему и запала в голову мысль о самозванстве. Леонид начал расспрашивать монахов о царевиче и делал это так настойчиво, что возбудил подозрения у своего духовного начальства. На него донесли самому царю, который распорядился сослать любопытного чернеца в Соловецкий монастырь. Однако Леонида кто-то предупредил о доносе, и он бежал в Киев. Здесь он скинул схиму, некоторое время жил у запорожцев, а потом поступил в услужение к князю Адаму Вишневецкому. Спустя какое-то время он «открылся» своему господину, который поверил ему и решил помочь деньгами, оружием и войском. С этих пор Леонид исчез, а вместо него появился «царевич Дмитрий».

Заимствуя некоторые факты официальной биографии Отрепьева, это предание пытается избавиться от самого Гришки, в чьём психологическом портрете нет ни одной чёрточки, роднящей его с Дмитрием.

Подобным же образом поступает другая легенда, которая делает Григория Отрепьева лишь воспитателем неизвестного юноши благородного происхождения, объявившим себя по его наущению царевичем.

Оба упомянутые сказания представляют нам Дмитрия сознательным самозванцем.

Некоторые историки выдвигали версию о царском происхождении Дмитрия. Подходящую кандидатуру искали и среди внебрачных отпрысков Ивана Грозного, и среди сыновей Симеона Бекбулатовича. Однако наибольшей популярностью в XIX веке пользовалась версия, опиравшаяся на польскую легенду о неполомицком царевиче, согласно которой Дмитрий являлся незаконным сыном Стефана Батория.

Эта легенда говорит, что король Стефан, устав от долгой и бесплодной войны с Москвой, в последние годы жизни облюбовал себе замок в Неполомицах, на берегу Вислы, куда часто приезжал охотиться. Однако короля манила не столько дичь, водившаяся в окрестных лесах, сколько красавица-дочь управляющего замка. Девушка благосклонно приняла королевские ухаживания, и вскоре у неё родился мальчик. Католическая церковь в Польше очень строго относилась к супружеским изменам и внебрачным отношениям, поэтому мать скрывала от сына, кто его отец, но часто намекала ему, что в его жилах тычет не простая холопская, а царская кровь и что в будущем ему суждено стать знатным человеком. И мальчик рос, проникаясь сознанием, что он сын какого-то могущественного государя…

В декабре 1586 умер Баторий, а спустя некоторое время болезнь унесла в могилу и его красавицу-любовницу. Оставшись сиротой, мальчик ушёл из Неполомицкого замка и стал скитаться по дворам знатных панов. Впоследствии судьба привела его в Россию, он побывал в самой Москве и долго жил в русских монастырях, так что в конце концов его стало трудно отличить от коренного русака.

Во время этих странствий он узнал об истории царевича Дмитрия. Один православный монах поведал ему, что на самом деле царевич жив и где-то скрывается, а вместо него в Угличе убит другой мальчик. Слушая эти рассказы, юноша вспомнил всё, что говорила ему мать о его царском происхождении, и его поразила внезапная мысль: «Уж не я ли царевич Дмитрий?» Постепенно он так свыкся с этой мыслью, что начал смотреть на себя, как на законного наследника московского престола. В 1601 году он возвратился в Польшу и через два года объявил себя царевичем Дмитрием.

Преимущество этой версии перед другими состоит в том, что в её пользу говорят некоторые документальные свидетельства. Так, супружеские измены Стефана Батория в последние годы его жизни подтверждаются многими современниками, в том числе и русским послам Лукой Новосильцевым, который писал в Москву в 1585 году, что «король с королевой не ласково живут: в прежние года бывал с ней дважды в год, а ныне с ней не живёт». Швед Пётр Петрей, очевидец Смуты и автор интересных записок о Московии, передаёт следующее: «Знаменитый польский вельможа Ян Сапега говорил, что мнимый Дмитрий был побочный сын Стефана Батория; что посему-то поляки словом и делом, войском и казной помогли ему завоевать Москву».

О том же сообщает и другой современник, Конрад Буссов: «Многие знатные люди сообщали, что он (названый Дмитрий — С. Ц.) будто бы был незаконным сыном покойного короля Польши Стефана Батория».

Польский историк профессор Ф. Ф. Вержбовский («Материалы к истории Московского государства в XVI и XVII столетиях». Варшава, 1900) выдвинул оригинальную систему доказательства тождества Дмитрия с внебрачным сыном Стефана Батория, опорной точкой которой служат бородавки на лице московского царя (правда, их количество на современных портретах Дмитрия колеблется от одной до трёх: на носу, около правого глаза и на лбу около левого глаза).

Вержбовский обратил внимание на то, что на портретах и медалях с изображением польского короля у Батория также ясно видна бородавка у правого глаза.

Опираясь на медицинские исследования, подтверждающие, что некоторые наследственные признаки могут передаваться в семьях на протяжении нескольких поколений, польский учёный сделал вывод о достоверности легенды о неполомицком царевиче.

Сегодня, как и сто лет назад, в исторической науке существуют сторонники легенды о неполомицком царевиче; ведутся также поиски других отцов названого Дмитрия. Я верю, что, перебрав все возможные кандидатуры и убедившись в их несостоятельности, историки в конце концов признают родителями Дмитрия Ивана Грозного и Марию Нагую.

Тогда чьи же мощи вот уже почти четыре столетия почиют в Архангельском соборе, привлекая к себе верующих?

Когда в июне 1606 года мощи новоявленного святого привезли в Москву, в толпе любопытствующих находились три человека — двое иностранцев и один русский, — которые оставили нам описание тела привезённого из Углича мальчика.

Голландец Исаак Масса пишет, что оно сохранилось «столь же свежим, как если бы его только что положили в гроб».

Немец Конрад Буссов свидетельствует, что не только тело, но и орешки, зажатые в руке мальчика, и его платье, и сам гроб, в котором он лежал, — всё это сохранилось нетленным и выглядело, как новое.

Наконец дьяк Иван Тимофеев добавляет к этому новую подробность: платье царевича и орешки в его руке были запачканы свежей кровью.

Масса и Буссов — оба протестанты — отнеслись к канонизации крайне скептически. По их сообщениям, Шуйский прекрасно знал, что тело настоящего Дмитрия давно истлело в земле, поэтому его останки были тайно выброшены из могилы, а вместо них в гроб, отправляемый в Москву, был положен другой ребёнок, некий попович, специально для этого убитый.

При всём уважении к чувствам верующих, невероятная даже для святого сохранность тела канонизированного ребёнка, — не говоря уже об орешках, платье и гробе, — заставляет меня сделать вывод о вторичной подмене тела царевича в 1606 году.

Наиболее трудноразрешимым остаётся вопрос о личности погребённого вместо Дмитрия ребёнка. До сих пор называлось только одно имя — некоего поповского сына Кориона Истомина, но это не более чем предположение, как и всё, что говорилось и ещё будет говориться по этому поводу.

Ясно одно: исчезновение двойника царевича должно было остаться незамеченным, поэтому вряд ли он мог принадлежать к какому-нибудь угличскому семейству. Мне кажется, что наиболее вероятную кандидатуру нужно искать среди путешествующих богомольцев или нищих, стекавшихся в субботний день ко дворцовой церкви в чаянии милостыни. Несчастной жертвой мог оказаться, например, мальчик-поводырь.

Если же заговор по сокрытию Дмитрия подготавливался Нагими заранее, то двойник царевича мог быть подыскан ими более тщательно. Во всяком случае, я нисколько не сомневаюсь, что подменный ребёнок не был найден уже мёртвым среди случайных жертв городской резни 1591 года, а был убит Нагими.

В 1671 году представители рода Отрепьевых подали царю Алексею Михайловичу челобитную с просьбой разрешить им переменить скандальную фамилию. По высочайшему указу им была возвращена их коренная фамилия — Нелидовы.

Плохо скроенная легенда стала историей.

Царствие Бориса

В январе 1598 года на сорок первом году жизни скончался царь Фёдор. С его смертью пресеклась династия Калиты на московском престоле (царевна Федосья, — единственный ребёнок, появившийся от брака Фёдора с Ириной, — умерла вскоре после своего рождения в 1592 году). Бояре присягнули было царице Ирине, но она через девять дней после смерти мужа постриглась в монахини. Тогда собравшийся в феврале Земский собор под председательством патриарха Иова избрал на царство Бориса Годунова.

Хорошо известно, какой политический спектакль был при этом разыгран. Борис удалился к сестре в Новодевичий монастырь, будто бы сторонясь всего мирского. Стрельцы и приставы силой согнали народ под окна царицы-инокини бить ей челом и просить её брата на царство. Народные вопли и рыдания не стихали много дней (слёзы составляли важную часть древнерусского ритуала, поэтому за неимением их некоторые челобитчики мазали луком глаза или просто мочили веки слюной). Когда царица подходила к окну, народ с волчьим воем падал ниц, устилая живым ковром монастырский двор; замешкавшихся приставы пинками в шею гнули к земле. От натужного вопля, говорит очевидец, багровели лица, расседались утробы кричавших, невозможно было находиться рядом с ними, не зажав ушей.

Царица, тронутая зрелищем народной преданности, благословила брата на царство. Патриарх от имени земских людей несколько раз приходил в келью Бориса и упрашивал его принять державу, грозя даже в случае отказа отлучить его от церкви и прекратить отправление богослужения по всей стране. Наконец добились его согласия. С видом великой скорби Борис залился слезами и, подняв глаза к небу, сказал: «Господи боже мой, я твой раб; да будет воля Твоя!»

Венчание на царство состоялось 1 сентября. В церкви Борис громко сказал патриарху поразившие всех слова: «Бог свидетель, отче, в моем царстве не будет нищих и бедных». Затем, дёрнув ворот рубашки, он добавил: «И эту последнюю разделю со всеми!»

И действительно, царствование Бориса открылось невиданными щедротами и милостями. Крестьяне были освобождены на один год от уплаты податей, а инородцы — от ясачного платежа; купцы получили право беспошлинной торговли сроком на два года, служилым людям выдали разом годовое жалованье. Закрылись кабаки, где народ пропивался до исподнего, сидевшие в тюрьмах вышли на свободу, опальные получили прощение, казни прекратились совсем, вдовы, сироты и нищие получили вспоможение. Царь строил новые города — Цивильск, Уржум, Царёво-Кокшайск, Саратов, Царицын, укреплял старые, украшал Москву, «как невесту», по выражению патриарха Иова. Даже недоброжелатели Бориса отмечали, что он «всем любезен бысть» и что в первые два года его царствования Россия цвела всеми благами.

Бескнижный, то есть неграмотный Борис испытывал истинную тягу к просвещению и науке. Своему сыну Фёдору он дал блестящее образование, которое позволило ему, между прочим, составить первую карту Российского государства. Именно Борис, а не Пётр I, направил заграницу первую дюжину русских студентов. Правда, спустя много лет на родину возвратился лишь один школяр. Остальные, вкусив пресловутых плодов свободы и просвещения, предпочли остаться там, куда их так неосмотрительно отпустили.

Кроме того, Борис серьёзно намеревался упрочить свободу и благосостояние крестьянского сословия. Незадолго до смерти он готовил указ, который бы точно определил оброки и повинности крестьян в пользу помещиков. Чтобы вполне оценить революционное значение этой меры, надо помнить, что русское правительство так и не решилось воплотить в жизнь Борисов замысел до самого освобождения крестьян от крепостной неволи в 1861 году.

И вдруг всё изменилось. В 1600 году возобновились опалы. Особое ожесточение Борис проявил по отношению к Бельскому и семье Романовых. Царицу Марфу Нагую, вдову Грозного, которой в последние годы царствования Фёдора было разрешено жить в Москве, отослали в дальний монастырь, вёрст за 600 от столицы. Впрочем, приставам, назначенным следить за ссыльными, было приказано заботиться о безопасности поднадзорных и их безбедном содержании, но в то же время строжайше предписывалось следить, чтобы они не общались ни с одной живой душой и ни с кем не переписывались, словно Борис стремился пресечь тайные сношения бояр с кем-то. Тогда же Годунов распорядился сделать перепись монахов по монастырям.

На этом царь не успокоился. Шпионство и доносы приобрели необыкновенный размах, сопровождаясь пытками, казнями и разорением домов. Стало страшно упоминать само имя Бориса — за одно это царёвы соглядатаи хватали людей и тащили в пыточную. Сам царь спрятался во дворце и почти не появлялся перед народом.

Сначала никто не мог понять причину этих погромов. Было ясно, что Борис кого-то ищет, и этот неведомый кто-то, представляет большую угрозу для царя. Потом распространился слух, что около 1600 года в Литву ушёл некий юноша, и будто бы это не кто иной, как царевич Дмитрий, чудесно спасшийся от убийц, подосланных Годуновым. Это известие, как молния, осветило умы людей, тайная причина гонений стала ясной. Француз Жак Маржерет, служивший тогда в иноземной гвардии Бориса, определённо говорит в своих записках, что пытки и доносы начались из-за «распространившихся в народе слухов о живом Дмитрии».

Напомню два важных момента. Первый из них — стопроцентный факт: этот человек не был Григорием Отрепьевым. Второй момент — вероятный: скорее всего это был подлинный сын Грозного. Поэтому в дальнейшем мы будем называть его не Самозванцем и не Лжедмитрием, а просто Дмитрием. Последуем за ним по лабиринту его необыкновенной судьбы.

Дмитрий рассказывал сам, что после того, как в 1591 году его тайно вывезли из Углича, он несколько лет скрывался в северных монастырях до тех пор, пока не умерли его покровители. Тогда в 1600 году он бежал в Литву. Там он пытался найти убежище при дворе какого-нибудь вельможи, и в конце концов поступил в «оршак» (придворную челядь) князя Адама Вишневецкого. Однажды Дмитрий открыл князю свою тайну, предъявив некие доказательства своего высокого происхождения — настолько веские, что Вишневецкий (между прочим, потомственный Рюрикович) поверил ему и окружил царским почётом.

Вскоре Дмитрий познакомился с Мариной, дочерью польского пана Юрия Мнишека, и безоглядно влюбился в неё. Писаной красавицей Марина не была. Но она принадлежала к тем редким женщинам, которые вдохновляют мужчин на великие дела. Между тем Дмитрий как раз и собирался совершить невозможное: стать московским царём.

В конце августа 1604 года Дмитрий выступил в свой фантастический поход. Польский сейм не согласился предоставить в его распоряжение войска Речи Посполитой, но с молчаливого согласия короля Сигизмунда III к Дмитрию примкнули две тысячи польских шляхтичей. Да ещё в его стан перекочевало тысяч пять запорожских и донских казаков. С такими силами не всякий решился бы напасть на пограничную крепость, не то, что идти на Москву. Однако Дмитрий не сомневался, что как только он перейдёт русскую границу, народ на руках донесёт его до Москвы. Его стратегией была отвага, союзниками — обстоятельства.

И действительно, города на его пути открывали перед ним ворота без единого выстрела. Войско Дмитрия росло как на дрожжах и одерживало над царскими воеводами одну победу за другой. Но в зимнем сражении под Добрыничами подоспевшая 70-тысячная московская рать нанесла Дмитрию полное поражение. Под ним самим была убита лошадь, он пересел на другую, которая тоже была ранена, но всё-таки вынесла своего седока из боя. Казалось, всё кончено: прощай, Москва, прощай Марина!

Но 13 апреля 1605 года скоропостижно скончался Борис Годунов.

Последние месяцы жизни Годунов был сам не свой. Он мог бы сказать о себе то же, что говорил один известный городничий: «…Не знаешь, что и делается в голове; просто, как будто стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить». Под влиянием страха и чувства собственного бессилия он потерял своё обычное политическое здравомыслие и пытался бороться против Дмитрия двумя противоречащими друг другу способами: с одной стороны, скрывая от народа пришествие страшного выходца с того света и отгораживаясь от Литвы заставами, с другой — распространяя во стране грамоту патриарха Иова и анафемствуя самозванца. И то, и другое было только на руку Дмитрию. Народ не верил ни Борису, ни патриарху.

Мучая, казня и ссылая в Сибирь недовольных, Борис одновременно обнаруживал свой страх перед подданными. Он заперся во дворце и даже не выходил на крыльцо, чтобы по царскому обычаю в определенные дни лично принимать челобитные; стража гнала просителей в шею.

Порой Годунов совсем терял голову, обуреваемый сомнениями, с кем же он воюет: с самозванцем или настоящим сыном Грозного? Однажды, терзаемый этими мыслями, он распорядился привезти в Новодевичий монастырь царицу Марфу, мать царевича. Летописец так повествует об этой драматической встрече.

Ночью Марфу тайно привели в спальню Бориса, где он находился вместе со своей женой, царицей Марьей, дочерью Малюты Скуратова.

— Говори правду, жив ли твой сын или нет? — спросил царь.

Марфа ответила, что не знает.

Жена Годунова в ярости схватила с туалетного столика зажжённую свечу.

— Ах ты, б…! — крикнула она. — Смеешь говорить: не знаю — коли верно знаешь!

С этими словами она хотела ткнуть свечой в глаза инокине, но Борис удержал её руку. Марфа испуганно отшатнулась от разъярённой женщины и сказала:

— Мне говорили, что сына моего тайно увезли из Русской земли без моего ведома, а те, кто мне так говорили, уже умерли.

Большего от неё не могли добиться. Борис велел увезти её подальше от Москвы и держать в строгости и нужде.

Начался Великий пост. Измученный страхами и подозрениями, Борис совсем потерял сон и здоровье. Но 13 апреля 1605 года, во время недели жён-мироносиц, он почувствовал себя бодрее обыкновенного. Отстояв службу, он весело сел за праздничную трапезу в Золотой палате и ел с таким аппетитом, что встал из-за стола с сильной тяжестью в желудке. После обеда царь поднялся на вышку, с которой часто любовался Москвой. Вдруг он пошатнулся, быстро сошёл вниз и закричал, чтобы позвали лекарей, так как у него страшно колотится сердце и ему дурно. Когда прибежали иноземные врачи, Борис был уже так плох, что бояре сочли нужным заговорить с ним о наследнике.

— Как угодно Богу и земству! — равнодушно отвечал царь.

Вслед за этими словами кровь рекой хлынула у него изо рта, носа и ушей, и он бессильно откинулся на руки врачей. Патриарх Иов с духовенством наскоро соборовали умирающего царя и совершили над ним обряд пострижения. Борис, наречённый Боголепом, умер около трёх часов пополудни, успев ещё благословить сына на царство; лицо его, искажённое предсмертными судорогами, почернело.

Внезапная смерть Годунова привела бояр и духовенство в полнейшую растерянность. Они не решились сразу объявить новость народу, боясь волнений. Москвичи узнали о случившемся лишь на следующий день. 15 апреля тело Бориса погребли в Архангельском соборе; 70 тысяч рублей из царской казны было роздано в течение сорокоуста за упокоение беспорочной и праведной души его, мирно отошедшей к Богу.

Немногие искренне пожалели о нём. Столь любимые им иностранцы почтили его память следующими словами: «Вошёл, как лисица, царствовал, как лев, умер, как собака» (К. Буссов). Для большинства же русских Борис уже давно стал «рабоцарём», то есть царём из рабов, холопов, искусным и коварным лицедеем, хищником на престоле законных государей. В народе шептались, что царь-злодей сам отравил себя, не вынеся мучений совести. Впрочем, немало людей считало, что его отравили бояре.

Узнав о смерти Бориса, огромное московское войско в одночасье растаяло как дым: большая часть перекинулась к Дмитрию, другие разбежались. Путь на Москву был открыт.

Царствие Димитрия

20 июня Дмитрий торжественно въехал в столицу. За несколько дней до этого толпа его сторонников разгромила дворец Бориса, зверски убив его сына Фёдора. А спустя ещё месяц патриарх венчал Дмитрия и приехавшую в Москву Марину на царство. Кстати, над супругой царя эта церемония была проделана впервые в российской истории. Началось короткое царствие Дмитрия.

Оно продолжалось с июня 1605 по май 1606 года, и вписало весьма необычную страницу в историю Московского государства. Все дела и начинания нового царя несли на себе отпечаток его яркой и своеобразной личности, которой было тесно в рамках старомосковских традиций.

Царь часто повторял, что не хочет преследовать недругов. «У меня есть два способа царствовать и укрепляться на престоле, — говорил он, — или милосердием и щедростью, или суровостью и казнями. Я избрал первый способ, так как я в сердце своём дал обет Богу не проливать крови подданных, и я исполню его».

Недурные слова для «самозванца», не правда ли? И действительно, он прощал заговорщиков и не казнил ни одного человека.

Что касается его щедрости, то она в самом деле не знала границ. Ни один проситель не уходил от него с пустыми руками, он покупал любую вещь, которую ему предлагали. Он удвоил жалованье всем служилым людям и значительно увеличил помещичьи наделы земли. За год своего царствования Дмитрий истратил пять годовых бюджетов Московского государства! Впрочем, кремлёвская казна, обогащённая конфискациями, производимыми во времена Грозного и Годунова, почти безболезненно перенесла эту расточительность.

В думе, переименованной им на польский манер в сенат, шла кипучая деятельность. Что ни день принимались новые законы и указы. Дмитрий ежедневно присутствовал на заседаниях, лично вникая во все подробности представляемых на рассмотрение дел.

Среди немногих дошедших до нас государственных распоряжений Дмитрия стоит отметить следующие. Он освободил крестьян из-под власти тех помещиков, которые не заботились о них во время голода; ограничил сыск беглых крепостных крестьян пятью годами; ввёл бесплатное судопроизводство и строго преследовал чиновных и приказных людей за взятки (вместе с тем карательные меры были уравновешены двойным повышением чиновничьего жалованья).

Дмитрий провозгласил свободу торговли в Московском государстве — для всех русских и иностранцев без исключения. Каждому было разрешено заниматься любыми видами промышленной, торговой и ремесленной деятельности. Были убраны все стеснения к въезду и выезду из России, а также к перемещениям внутри государства.

Дмитрий был первый русский царь, который считал Россию частью Европы. Он часто говорил боярам, что они ничего не знают, ничего не видали, ничему не учились и объявил, что позволяет всем путешествовать по Европе, советовал посылать туда детей для получения образования и воспитания. Вот и говорите после этого, что первым российским преобразователем был Пётр I!

Привыкшие к московской замкнутости иностранцы не могли надивиться на перемены. Один польский автор писал, что если раньше «птицам было трудно залететь в Московское государство», то теперь в него стали ездить не только купцы, но и простые шинкари. А англичанин Томас Смит свидетельствовал, что Дмитрий стал первым монархом в Европе, который сделал своё государство до такой степени свободным.

Многие бояре высказывали опасения, что эти меры приведут к разорению государства, на что царь возражал: «Напротив, я обогащу свободной торговлей мою страну, и везде разнесётся добрая слава о моем имени и моём государстве».

Экономические нововведения Дмитрия не могли принести немедленной выгоды — они были рассчитаны на долгий срок. Огромные средства, потраченные царём, должны были в конце концов вернуться в государственную казну в результате развития промышленности, ремесла и торговли. Дмитрий смотрел в будущее, мечтая когда-нибудь увидеть Россию свободной и процветающей страной. Но, увы! Ни одному реформатору не было отпущено так мало времени, как ему.

Смерть

17 мая 1606 года на Москве случилось невиданное: впервые русские люди подняли руку на своего царя. Жертвой возмущения москвичей стал Дмитрий, которому суждено было открыть длинный список убиенных русских государей.

Восторженно приняв Дмитрия в июне 1605 года, москвичи быстро охладели к новому царю. Их раздражало явное пренебрежение Дмитрия к старомосковским обычаям и традициям. Царь брил усы и бороду, любил щеголять в иноземном платье, не спал после обеда, не проявлял даже внешней набожности и с презрением относился к монахам.

Но больше всего москвичи были недовольны присутствием в Москве нескольких тысяч поляков, которые вели себя чуть ли не как в завоёванном городе.

Брожением в народе решило воспользоваться родовитое боярство во главе со старейшим Рюриковичем — Василием Шуйским. Заговорщики привлекли на свою сторону всех начальников московских полков, убедив их в том, что на престоле сидит самозванец, а не настоящий сын Ивана Грозного. В ночь с 16 на 17 мая, когда во дворце шумела очередная пирушка, Шуйский отпустил в казармы почти всю дворцовую охрану. Перед рассветом ничего не подозревавший Дмитрий отправился спать. Ему оставалось жить не больше четырёх часов.

С первым лучом солнца заговорщики ударили в набат. Скоро Красная площадь оказалась запружена встревоженными москвичами. Шуйский кричал им, что поляки собираются убить государя и бояр. Рассвирепевшая толпа повалила громить те дворы, где расположились польские паны. Теперь помощи Дмитрию ожидать было неоткуда.

Шуйский повёл своих людей в царский дворец. Заговорщики вмиг обложили все входы и выходы и кинулись внутрь — за главной добычей. Разбуженный шумом Дмитрий только и успел крикнуть Марине, высунувшись из окна своих покоев: «Сердце моё, измена!» — и сиганул вниз с десятиметровой высоты. Прыжок был неудачный: царь разбил грудь, вывихнул ногу и ударился головой о землю. Зато он очутился поблизости от отряда стрельцов из дворцовой стражи, которые тут же окружили его.

Подоспевшие мятежники попытались силой вырвать Дмитрия из кольца охраны, однако стрельцы стояли крепко. Тогда заговорщики стали кричать, что если те не отдадут им «самозванца и злого еретика», то они пойдут в Стрелецкую слободу и побьют их стрельчих и стрельчат. Это решило дело. Обеспокоенные за жизнь своих родных стрельцы выдали Дмитрия. Его отволокли во дворец и после зверских издевательств убили. Обезображенный труп выбросили на Красную площадь. Очевидцы насчитали на теле Дмитрия 21 колотую рану. Как у Цезаря.

Труп Дмитрия отвезли за Серпуховские ворота, разрубили на части, кремировали, зарядили останками пушку и выстрелили в сторону Литвы. Москвичи с облегчением вздохнули: «Ну вот, теперь он не встанет!»

Но в этом они ошибались. В самом скором времени им суждено было увидеть не менее полудюжины новых Дмитриев. На Россию надвигалась Великая Смута.

В 1960-х годах, во время реставрации Архангельского собора и вскрытия захоронений Ивана Грозного и его сыновей — царевича Ивана и царя Фёдора, — в присутствии церковной комиссии была обследована также и могила царевича Дмитрия. Результаты работы комиссии не опубликованы до сих пор (я опираюсь на устное свидетельство одного из осведомлённых священников Русской Православной Церкви).

Сегодня у историков появился отличный способ внести ясность в вопрос о личности названого Дмитрия, а именно: провести генетическую экспертизу скелета Ивана Грозного и останков угличского младенца, которые считаются мощами царевича Дмитрия. Надеюсь, что моя книга[33] подвигнет Московскую Патриархию дать согласие на это исследование.

Первая русская поэтесса

Царевна же Ксения, дщерь царя Бориса, девица сущи, отроковица чюдного домышления, зелною красотою лепа, бела вельми и лицом румяна, червлена губами, очи имея чёрны велики, светлостию блистаяся, бровми союзна, телом изобильна, млечною белостию облиянна, возрастом ни высока, ни ниска, власы имея чёрны велики, аки трубы, по плечам лежаху.

Князь И. М. Катырев-Ростовский

Царевна Ксения, единственная дочь царя Бориса Годунова, по московским понятиям, была девушкой редкой красоты: среднего роста, полнотела, румяна и кругла лицом, с чёрными глазами и длинными косами по плечам. Тело её было словно из сливок, говорит восторженный современник, а брови её сходились. Обладая приятным голосом, она прекрасно пела и, подобно брату Федору, получила отличное по тем временам образование. Как говорит летописец, Ксения «поучению книжному со усердием прилежаще» и «зело научена премудрости и всякого философского естественнословия». Терпеливо и основательно постигала Ксения смысл «семи мудростей»: грамматики, диалектики, риторики, арифметики (или числительницы), геометрии, астрономии (или звездозакония), а также музыки.

Борис подыскивал ей иноземного жениха королевской крови. Сначала его выбор остановился на шведском принце Густаве, изгнанном из своей страны.

Густав свободно разговаривал на пяти языках, в том числе на русском, и обладал недурными познаниями в химии, заслужив имя второго Парацельса. Годунов пригласил его в Россию, пообещав в приданое ливонское королевство, которое, правда, нужно было ещё завоевать. Но Густав не согласился ни принять православие, ни расстаться со своей любовницей, которую привёз с собой в Россию. Затосковав по свободе, он во всеуслышание грозился поджечь Москву, если Борис не отпустит его из России. Рассерженный Годунов отослал его в Углич, передав в распоряжение августейшего арестанта доходы с этого города.

Другим женихом Ксении был принц Иоганн Шлезвиг-Голштинский (брат датского короля Христиана IV) — умный и воспитанный юноша, который полюбился царевне. Их брак уже считался делом решённым. Но принца погубило русское гостеприимство. Как известно, что русскому хорошо, то для немца смерть. В Москве царского жениха ежедневно чествовали обедами, такими обильными, что однажды датский желудок принца не выдержал, и Иоганн приказал долго жить. Ксения была безутешна, и слёзы на её глазах, пишет летописец, делали её красоту ещё более неотразимой.

Известно и о других матримониальных переговорах Бориса Годунова, в частности с императором Священной Римской империи, а также с грузинским царём, но ни одно из них не было доведено до счастливого конца.

В 1605 году после смерти Бориса Годунова сторонники первого Дмитрия убили жену и сына царя, но Ксению пощадили. Ходили слухи, будто Дмитрий польстился на неё. Пушкин в примечаниях к своему «Борису Годунову» счёл нужным сказать: «…Это ужасное обвинение не доказано, и я лично считаю своей священной обязанностью ему не верить».

По другим известиям, в царствование Василия Шуйского Ксению постригли в одном из дальних монастырей под именем Ольги. В Смутное время Ксения, помещённая в Троице-Сергиевом монастыре[34], выдержала все тяготы осады, а после освобождения обители вместе с племянницей Ивана Грозного, Марией Владимировной Старицкой, переехала в Москву, в Новодевичий монастырь.

Но в начале августа 1611 года казаки Ивана Заруцкого взяли приступом Новодевичий монастырь и разграбили его. В одной из грамот того времени говорится: «Когда Ивашко Заруцкий с товарищами Девичий монастырь взяли, они церковь Божию разорили, и черниц, королеву, дочь князя Владимира Андреевича, и Ольгу, дочь царя Бориса, на которых прежде и зрети не смели, ограбили донага, и иных бедных черниц и девиц грабили и на блуд имали, а как пошли из монастыря, и церковь и монастырь выжгли».

Она умерла в 1622 году. Перед своей смертью Ксения Годунова завещала похоронить её рядом с родителями и братом. Последнее желание несчастной царевны исполнилось. Тело её было перевезено в Троице-Сергиевский монастырь и погребено рядом с могилами родных у входа в Успенскую церковь.

Ещё при жизни Ксении в народе пели приписываемые ей песни, в которых царевна оплакивала отца и свою несчастную судьбу.

Плач царевны

Сплачется мала птичка, белая перепёлка:

«Ох-ти мне, молодой, горевати!

Хотят сырой дуб зажигати,

Моё гнёздышко разорити,

Мои малые дети побити,

Меня, перепёлку, поймати».

Сплачется на Москве царевна:

«Ох-ти мне, молодой, горевати,

Что едет к Москве изменник,

Ино Гришка Отрепьев расстрига,

Что хочет меня полонити,

А полонив меня, хочет постричи,

Чернеческий чин наложити!

А что едет к Москве расстрига,

Да хочет теремы ломати,

Меня хочет, царевну, поимати,

А на Устюжну на Железную отослати.

Меня хочет, царевну, постричи,

А в решётчатый сад засадити.

Ино ох-ти мне горевати:

Как мне в темну келью ступити?!»[35]

Патриарх Смуты

Род Фёдора Никитича, будущего патриарха Филарета, восходил к Андрею Ивановичу Кобыле, московскому боярину, жившему в первой половине XIV при великих князьях Иване Даниловиче Калите и Симеоне Ивановиче Гордом. Многочисленные потомки его женились с большим разбором, и дочерей своих пристраивали с немалой выгодой.

Знатный боярин

Жизнь начиналась, как широкая масленица, где было всё, и всего было в избытке.

Для боярина наипервейшее — знатность происхождения. Наибольшая честь выпала деду Фёдора Никитича, Роману Захарьину-Юрьеву, чья дочь Анастасия стала первой женой Ивана Грозного и московской царицей. В память своего деда Фёдор Никитич первым в роду начал носить фамилию «Романов».

На втором месте для боярина — почёт. О нём позаботился отец Фёдора Никитича, Никита Романович, который был боярин свойственный, то есть состоявший в родстве (свойстве) с царём и царицей. Даже после внезапной смерти Анастасии он не потерял расположения государя и в 1584 году, согласно последней воле Ивана Грозного, возглавил опекунский совет из пяти персон, назначенный для присмотра над слабоумным наследником царевичем Фёдором. Царёв шурин Борис Годунов в этом совете скромно сидел на четвёртом месте, но опытный Никита Романович, прозревая будущее, перед своей кончиной именно ему поручил заботу своих детях.

Борис Годунов, став всемогущим распорядителем при царе Фёдоре Ивановиче, поначалу держал слово. Всем семи братьям Романовым были оказаны милости, особенно старшему Фёдору Никитичу, занявшему опустевшее место главы рода. Несмотря на свою молодость (на момент смерти отца, в 1586 году, ему было около 32 лет), он стремительно продвигался по чиновной лестнице. Разрядные книги отмечают его в 1589 году на десятом месте среди виднейших бояр, в следующем, 1590 году, — на шестом, а к концу царствования последнего Рюриковича Фёдор Никитич Романов уже имел чин главного дворового воеводы (главнокомандующего). Он исправлял, не выезжая из Москвы, должность наместника псковского и считался одним из трёх руководителей государевой Ближней Думы. Впрочем, ни особых воинских подвигов, ни великих государственных дел за ним не числилось.

В эти годы Фёдору Никитичу вполне открылась и третья статья счастливой боярской жизни — изобильное благополучие. У него было всё, что только могло поразить воображение тогдашнего москвича: богатый дом, всегда открытый для гостей, пышный выезд, толпа верных холопов, всюду его сопровождавших, лучшие охотничьи собаки и ловчие птицы. Статный красавец, он умел так ловко носить московские и польские кафтаны последнего покроя, что между портными вошло в обычай говорить заказчику, примеривая на нём платье: «Ты теперь вылитый Фёдор Никитич!» В 1593 году его «золотный» наряд (роскошное одеяние из золотой парчи) произвёл неизгладимое впечатление на посла императора Рудольфа.

Словом, на Москве Фёдор Никитич слыл добрым, ласковым и щедрым боярином. Женился он на Ксении Ивановне Шестовой — девице из небогатого, но древнего рода. У них было пятеро сыновей и дочь, из которых отца пережил лишь один Михаил Фёдорович.

И всё было бы славно и хорошо, если бы за масленицей не следовал с неизбежностью Великий пост.

Заговор против царя Бориса

В 1598 году умер бездетный царь Фёдор Иванович. В своём духовном завещании он отказал державу трём лицам — «святейшему Иову патриарху… да брату своему Фёдору Никитичу Романову, да шурину своему… Борису Фёдоровичу Годунову».

Фёдор Никитич, не имевший опыта политических интриг, не посмел коснуться шапки Мономаха, и Годунов поспешно возложил её на свою голову. Сразу же после воцарения его отношение к Романовым резко изменилось. От царского престола на Фёдора Никитича пахнуло холодным ветром. При новой разрядной росписи он не только не удостоился первого воеводства ни в одном полку, но был помещён последним в списке бояр.

Со стороны могло показаться, что старший Романов перенёс оскорбление смиренно. Он послушно занял отведённое ему место при новом дворе. Но то была всего лишь видимость кротости. Беспечный щёголь умер, родился политик.

Вокруг Романовых постепенно сплотились боярские роды, недовольные «безродным татарином» на троне. В этом кружке и была высижена мысль о самозванце как эффективном орудии борьбы против Годунова.

На эту роль была выбрана забубённая голова — Юшка (Григорий) Богданов сын Отрепьев, в прошлом холоп на дворе у Михаила Романова, брата Фёдора Никитича. Замешанный в каком-то тяжёлом преступлении, за которое ему грозило суровое наказание, он бежал из Москвы и постригся в монахи в глухом монастыре в Ярославской области. И вдруг невидимая рука извлекла его из ярославских лесов и вновь привела в столицу — и не куда-нибудь, а на патриарший двор, где его назначили переписчиком. Зачем это было сделано, догадаться нетрудно. По обязанности службы Отрепьев должен был ознакомиться в архивах с материалами угличского следственного дела 1591 года о смерти царевича Дмитрия, и должность патриаршего секретаря обеспечивала доступ к этим важным документам. Одновременно заговорщики начали распространять слухи о том, что царь Борис виновен во множестве злодеяний, — в частности, он якобы подослал убийц к царевичу Дмитрию и приказал задушить царя Фёдора.

Механизм Смуты был запущен. Но Романовы и их сообщники не успели использовать своё тайное орудие, Борис опередил их.

За неимением прямых улик весной 1601 года на Романовых было состряпано дело о том, что они хотят «достать царство», отравив Бориса. Сейчас же на дворе у Александра Никитича Романова, по навету его казначея, были обнаружены мешки с «отравным зельем», которого хватило бы на то, чтобы отравить пол-Москвы. Романовых немедленно взяли под стражу. Арестованных, а также их дворню пытали, но добиться признания ни от кого не смогли. Поэтому обошлось без казней. Фёдора Никитича постригли в монахи под именем Филарета в далёком Антониево-Сийском монастыре. Его жену вместе с детьми, среди которых находился малолетний Михаил — будущий основатель династии, сослали в Пермскую волость. Прочих братьев рассеяли по отдалённым городам. Из шести арестованных братьев Романовых выжили только двое: Филарет и Иван, остальные умерли в ссылке.

Казалось, жизнь — привычная жизнь — кончилась навсегда. В смертельной тоске новоиспечённый монах горевал о своей семье, с которой уже не чаял увидеться: «Беда моя — жена да дети: как их вспомнишь, так точно рогатиной в сердце колет».

И вдруг весной 1605 года его настроение резко переменилось, он словно ожил. Монахи Сийского монастыря, Иринарх и Леонид, приставленные следить за Филаретом, донесли Годунову о странном поведении узника, который живёт-де не по монастырскому чину, даже в Великий пост не исповедовался, в храме не бывал, а всегда смеётся неведомо чему, и говорит про мирское житье, про ловчих птиц и собак, да как он в миру жил, на старцев же лает и бить их посохом хочет, и говорит им: «Увидите, каков я впредь буду!»

Беспричинное с виду веселье Филарета на самом деле имело вескую причину: это было время, когда названый Дмитрий уже шёл на Москву, одерживая победу за победой над царскими войсками. Дело шло к свержению Годунова. И вот, слыша о появлении победоносного царевича, что должен был подумать Филарет? Он решил, что мина, заложенная им пять лет назад под Борисов трон, взорвалась!

Велико же было его изумление, когда, приехав в Москву из своей северной ссылки, он увидел, что вместо Григория Отрепьева на царский престол сел кто-то другой. Сам он называл себя сыном Грозного и утверждал, что в Угличе зарезали подставного младенца, а его — истинного царевича — скрыли от подосланных Годуновым убийц и спасли. Растерянный Филарет вновь ушёл в тень. Его страстное желание сбросить насильно навязанный монашеский клобук и вернуться в мир не исполнилось. По некоторым сведениям, в начале 1606 года он был соборным старцем в Троице-Сергиевом монастыре.

Возле трона

Недолгое правление названого Дмитрия закончилось в мае 1606 года. Новый царь Василий Шуйский, не пользовавшийся доверием народа, попытался опереться на авторитет Церкви. При нём самые видные церковные посты заняли люди, не запятнавшие себя сделками с прежней властью. Ставленник названого Дмитрия патриарх Игнатий был низложен, и на его место избран Казанский митрополит Гермоген — ярый противник «латинства». Филарет был поставлен в Ростовские митрополиты, несмотря на то что он «божественное писание разумел отчасти». Это было высокое назначение. В росписи церковных владык Ростовский архиерей занимал третью степень после митрополитов Новгородского и Казанского.

Этот новый излом его судьбы показал, что Филарет окончательно отказался от мысли вернуться к мирской жизни. Оставаясь, по сути, светским политиком, он связал свой удел с могучей силой, которой предстояло стать последней опорой разваливавшейся русской государственности — Православной Церковью. Отныне он держит себя с достоинством государственного мужа.

Между тем испытания его отнюдь не закончились. 11 октября 1608 года поляки Сапеги и казаки врываются в Ростов, грабят город, а захваченного в плен митрополита «с бесчестием» везут в Тушинский лагерь под Москвой. Здесь, однако, Филарета ждут неожиданные почести. Тушинский вор, разыгрывающий роль царевича Дмитрия, — родственника Романовых, — объявляет ростовского митрополита патриархом Московским и всея Руси.

Филарет подчинился обстоятельствам, но вёл себя осторожно, «не склоняясь ни направо, ни налево», по словам келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына. Он не столько служил Вору, сколько духовно окормлял православную паству Тушинского лагеря. При случае всегда подчёркивал условность своей патриаршей власти. Единственная его грамота, сохранившаяся от того времени, начиналась словами: «Благословение великого господина преосвященного Филарета, митрополита ростовского и ярославского, наречённого патриарха Московского и всея Руси».

Не случайно законный патриарх Гермоген, непреклонный по отношению к изменникам, никогда не ругал тушинского «антипатриарха». Так, в феврале 1609 года он пишет обличительную грамоту тушинцам, где между прочим говорится: «а которые взяты в плен, как Филарет митрополит и прочие, не своею волею, а силою, и на христианский закон не посягают, крови православных братий своих не проливают; таких мы не порицаем, но молим о них Бога».

После свержения Шуйского оба патриарха оказались рядом, в одном стане с теми, кто готов был пролить свою кровь для прекращения Смуты. Лояльность Филарета была вознаграждена. Во время споров в Боярской думе о кандидатуре нового государя из уст патриарха Гермогена впервые прозвучало имя Михаила Фёдоровича Романова: «а на Московское государство выбрать нам государя всею землёю, собравшись со всеми городами, которого нам государя Бог подаст». Вторым возможным кандидатом тогда считался князь В. В. Голицын.

С этого дня Филарет превратился в «крепкий адамант» (алмаз), по выражению летописи, призывая русских людей всем вместе «стати против… злодеев». Впереди его ждали ещё твёрдое «стояние в правде» на переговорах с Сигизмундом III под Смоленском, восьмилетний польский плен и триумфальное возвращение в Москву для того, чтобы занять пустовавший патриарший престол с титулом «Великого государя» и стать фактическим правителем государства (1619). Судьба, так долго водившая Филарета возле московского трона, наконец, позволила ему присесть на его краешек. Теперь ему предстояло избывать последствия Смуты, которую когда-то он сам и накликал на Русскую землю.

Почему Алексей Михайлович — тишайший?

Царь Алексей Михайлович остался в истории с прозвищем «тишайший». Что же оно означает?

Казалось бы, ответ лежит на поверхности. Обыкновенно считается, что второго Романова прозвали так за его мягкую доброту. Действительно, царь был добродушный человек. Однако он вовсе не был «тишайшим» в этом смысле слова — ни по своей натуре, ни по делам.

Рассмотрим вначале его характер.

Если второй Романов и обнаруживал некую «тихость», то лишь в первые годы своего правления, когда был юн. Но его природная вспыльчивость очень быстро дала себя знать. Царь легко терял самообладание и давал волю языку и рукам. Так, однажды, поссорившись с патриархом Никоном, он прилюдно обругал его мужиком и сукиным сыном. Вообще Алексей Михайлович умел браниться весьма изобретательно и изощренно, не то, что нынешние сквернословы со своим убогим лексиконом средней школы. Вот, например, какое письмо царь отправил казначею Саввино-Сторожевского монастыря отцу Никите, который, выпивши, подрался с размещёнными на постой стрельцами: «От царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси врагу Божию и богоненавистцу и христопродавцу и разорителю чудотворцева дома и единомысленнику сатанину, врагу проклятому, ненадобному шпыню и злому пронырливому злодею казначею Миките».

Таков был царь на язык. Скажем теперь насчёт рук. Раз в думе обсуждался вопрос о войне с Польшей, и царёв тесть боярин Милославский, никогда не бывавший в походах, неожиданно заявил, что если государь назначит его воеводой, то он приведёт ему пленником самого короля польского. Это наглое хвастовство так возмутило царя, что он дал старику пощёчину, надрал ему бороду и пинками вытолкал из палаты. И это тишайший царь? Вряд ли.

Протопоп Аввакум обличает: «…И царя тово враг божий омрачил, да к тому величает, льстя, на переносе: „благочестивейшаго, тишайшаго, самодержавнейшаго государя нашего, такова-сякова, великаго, — больше всех святых от века! — да помянет господь бог во царствии своем, всегда, и ныне, и присно, и во веки веков“».

Но царь-то оказался другим, не тишайшим вовсе: «А царь-ет, петь, в те поры чается и мнится бутто и впрямь таков, святее его нет! А где пуще гордости той!» и т. д.

Что касается дел, то в царствование Алексея Михайловича меньше всего было тишины и покоя. Царь требовал от своих подручных служить без устали. Вспоминая «работы свои непрестанные», боярин Артамон Матвеев замечал, что «прежде сего никогда не бывало». А по отзыву протопопа Аввакума, царь «накудесил много в жизни сей, яко козел скоча по холмам и ветер гоняя». Да и когда было Алексею Михайловичу отдыхать, если в его правление бунт следовал за бунтом, война за войной. Сами современники называли XVII век — «бунташным веком».

Но как раз это последнее обстоятельство и даёт ключ к правильному пониманию прозвища «Тишайший». Его истоки лежат в старинной формуле «тишина и покой», которая символизировала благоустроенное и благоденствующее государство. Моление о «мире и тишине», о «покое и тишине, и благоденствии» со времён Бориса Годунова в «чашу государеву» (особый словесно-музыкальный жанр). Самозванцы и мятежники по тогдашней терминологии — «развратники тишины».

Алексей Михайлович именно «утишил» Россию, раздираемую бунтами и расколами. В одном документе того времени так и сказано, что по смерти Михаила Фёдоровича Мономахову шапку надел «благородный сын его, благочестивейший, тишайший, самодержавнейший великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович. Тогда под его высокодержавною рукой во всём царстве благочестие крепко соблюдашеся, и всё православное христианство безмятежно тишиной светилось».

Вот какой смысл вкладывали наши предки в эпитет «тишайший» — это был официальный государев титул, имевший отношение к сану, а не к характеру царя. Он имеется и в надписании траурного «гласа последнего ко Господу Богу святопочившего о Господе благочестивейшего, тишайшего, пресветлейшего Государя Царя и Великого Князя Алексея Михайловича».

И таким «тишайшим» государем, кстати, официально был не один Алексей Михайлович, но и его сыновья, преемники на троне: вначале Фёдор Алексеевич, затем братья Иван и Пётр, а потом в течение 30 лет один Пётр, которого уж никак заподозришь в «тихом» поведении и излишней мягкости.

18 июня 1676 года, в день венчания на царство Фёдора Алексеевича, Симеон Полоцкий поднёс ему «Гусль доброгласную» — книжку, посвящённую «нововоцарившемуся благочестивейшему, тишайшему, пресветлейшему Великому Государю».

В 1701 году профессор Славяно-греко-латинской академии чудовский монах Иов, составивший «Букварь, рекше Сократ учения христианского», в предисловии указал, что трудился во славу «яснейшетишайшего и державнешего… Петра Алексеевича». Просто «тишайшим» Пётр назван в надписании «Риторической руки» Стефана Яворского — точнее, в русском её переводе, принадлежащем Феофану Прокоповичу. Он же в «Лексиконе треязычном» перевёл «тишайший» как serenissimus, каковой эпитет употреблялся в титуле римских императоров. А это уже окончательно развенчивает миф о том, что Алексей Михайлович заслужил у современников прозвище «тишайший» благодаря своей кротости и смирению[36].

Первая российская мумия

Потомок венгерских королей Карл Евгений герцог де Кроа служил в армиях нескольких стран и дослужился до генеральского чина. В 1700 году он подался в Россию и поспел как раз к началу Северной войны, когда русские полки стягивались к шведской Нарве. Петра I сразили отличные рекомендации, выданные де Кроа различными европейскими дворами: участвовал в 15 кампаниях, громил турок под Веной… Кроме того, царю понравилось умение старого служаки пить — в этом деле Пётр и сам был дока. Кроа был принят на службу сразу с чином фельдмаршала и назначен главнокомандующим русской армии.

К каким результатам привело его командование, хорошо известно. Утром 18 ноября в русский лагерь прибыл гонец с вестью о приближении шведской армии Карла XII. Де Кроа и ухом не повёл. Его, старого выпивоху, больше всего беспокоило истощение запасов вина и водки в его обозе. Поэтому атака шведов на русские позиции стала для него полной неожиданностью. Увидев, как русские дивизии одна за другой обращаются в бегство, избивая своих иностранных командиров, Кроа в сердцах воскликнул: «Пусть сам чёрт командует такими солдатами!» (вар.: «такой сволочью») — и протянул свою шпагу первому встреченному шведскому офицеру.

Своеобразное наказание за бездарное командование под Нарвой постигло его уже после смерти.

Оказавшись в плену, де Кроа был отправлен шведами в Ревель, где вскоре умер. После него остались неоплаченные долги, а по тогдашним лифляндским законам (Любекское право) должник не мог быть похоронен до уплаты долга. Заплатить за покойного полководца было некому. Тогда тело де Кроа положили до лучших времён в лютеранской церкви св. Николая (Нигулисте), под стеклянным колпаком, в известковом погребе, предохранявшем его от тления. Там оно пролежало почти два века, став своего рода местной «достопримечательностью» (кстати, ревельцы полагали, что Кроа сохранился благодаря крепким напиткам, которые покойный весьма ценил).

Один из путешественников в 1839 году так описывал достопримечательность церкви св. Николая: «Небольшая дверь ведёт в капеллу. Там лежит иссохший труп герцога де Кроа, сохранявшийся более 130 лет. Близ дверей стоит дубовый гроб, в котором лежит его тело; лицо почернело, волосы ещё видны надо лбом, и на голове — парик. Из-под чёрной бархатной мантии выглядывают манжеты и рубашки, так же хорошо сохранившиеся, как жилистые руки и высохшее тело».

Впоследствии, когда мундир де Кроа истлел, ему пришлось сшить новый.

Князь П. А. Вяземский, будучи проездом в Ревеле, посвятил ревельскому бедолаге несколько строф в стихотворении «Ночь в Ревеле»:

Что ж ты, море, так бушуешь?

Словно шабаш ведьм ночных!

Про кого ты там колдуешь

Ночью, в чане волн седых?

Про того ли про Кащея,

Что, не принятый землёй,

Ждёт могилы, сиротея,

Не мертвец и не живой.

Дней Петровых современник,

Взяли в плен его враги,

И по смерти всё он пленник

За грехи и за долги.

Ты поведай, скоро ль сбросит

Он курчавый свой парик

И земную цепь износит,

Успокоенный старик?

(1844)

А прозой добавил в письме: «Видел де Круа. Похож на дядю Пушкина, только поважнее…»

Несмотря на то, что показ вельможной мумии приносил церкви неплохой доход, в середине ХIХ века власти распорядились спрятать тело снова в подвал.

Официальное захоронение фельдмаршала оказалось возможным потому, что в январе 1897 года вся сумма его долга неожиданно была выплачена, но кем — до сих пор остаётся тайной. Лишь после этого русские власти предали тело де Кроа земле со всеми подобающими фельдмаршалу воинскими почестями.

Царь со скальпелем

«Лик его ужасен…»

Как часто Пётр пугает нас зловещим выражением своей физиономии, даже в самых благих своих начинаниях!

В 1697 году молодой царь посетил в Амстердаме анатомический кабинет знаменитого тогда учёного, Фредерика Рейса, достигшего удивительного совершенства в приготовлении анатомических препаратов. Вот примерный перечень того, что увидели царь и его спутники в этом музе, согласно анонимному автору «Журнала путешествия по Германии, Голландии и Италии в 1697–99 гг.»:

«Видел у доктора анатомии кости, жилы, мозг человеческий, тела младенческие и как зачинается во чреве и как родится; видел сердце человеческое, лёгкое, почки, и как в почках родится камень, и вся внутренняя разная: и жила та, на которой печень живёт, горло и кишки, и жила та, на которой лёгкое живёт, подобно, как тряпица старая; жилы те, которые в мозгу живут; видел 50 телес младенских, в спиртусах от многих лет нетленны… Видел кожу человеческую, выделана толще барабанной, которая на мозгу у человека живёт, вся в жилах…» и т. д.

Обычного человека в подобного рода заведениях охватывает приступ тошноты. Есть люди настолько любопытные, что они преодолевают в себе страх и отвращение. Есть просто индивидуумы с крепкими нервами, которых ничем не проймёшь. Но то, что сделал Пётр, превосходит любую реакцию нормального человека. Он пришёл в неописуемый восторг. При виде забальзамированной четырёхлетней девочки в роброне и золочёных туфельках, сохранённой с таким поразительным искусством, что застывшая на губах улыбка делала этот препарат как бы живым, царь настолько преисполнился чувств, что поцеловал трупик прямо в эти улыбающиеся уста.

На мой взгляд, это один из самых страшных поцелуев в истории. От него по коже невольно пробирает морозец.

Замечу в скобках, что пауки и тараканы, в отличие от человеческой мертвечины, вызывали у царя невыносимое отвращение. Одно движение тараканьих усов ввергало его в тёмный ужас. Бывало, ночью он страшно кричал, завидя паука в спальне. В таких случаях он выбегал к денщику с трясущейся головой, в припадке…

Вернёмся в Амстердам 1697 года. С тех пор Рейс стал пользоваться особым царским благоволением. Пётр часто бывал у него в доме, а также вместе с Рейсом посещал подведомственный ему госпиталь Святого Петра, где заворожённо следил за каждым движением хирургов, оттачивавших мастерство на бледном мертвеце под простынёй…

Проходя однажды по базарной площади Амстердама, царь заметил странствующего фельдшера, который при помощи самых простых инструментов ловко выдёргивал желающим гнилые зубы. Пётр залюбовался зрелищем и, когда пациенты разошлись, увёл зубодёра в ближайшую таверну, угостил его и уговорил за известную плату обучить его своему мастерству. Усвоив после нескольких уроков все нехитрые приёмы учителя, царь стал постоянно носить в кармане своего зелёного шкиперского кафтана небольшой футляр с хирургическими инструментами. Как только он узнавал, что у кого-нибудь болит зуб, — тотчас являлся с предложением своих услуг. Отказаться, разумеется, было невозможно. В Кунсткамере до сих пор хранится небольшой мешок с зубами, собственноручно выдернутыми им у разных лиц. Иногда, впрочем, Пётр из дантиста преображался в палача и рвал зубы с целью наказать виновных и укротить строптивых. По этому поводу существует один вполне достоверный и оттого особенно жуткий анекдот[37].

Камердинер государя Полубояров женился на девушке, которая не питала к нему никаких тёплых чувств. Но этого брака желал сам Пётр, поэтому она должна была подчиниться, ибо её родные считали такую партию очень выгодною. После свадьбы государь заметил, что Полубояров ходит постоянно пасмурный и озабоченный, и спросил его о причине. Тот признался, что жена упорно уклоняется от его ласк, отговариваясь зубною болью. «Добро, — сказал Пётр, — я её поучу». На другой день, когда Полубояров находился на службе во дворце, государь неожиданно зашёл к нему в дом, позвал его жену и спросил её:

— Я слышал, что у тебя болит зуб?

— Нет, государь, — отвечала молодая женщина, трепетавшая от страха, — я здорова.

— Я вижу, ты трусишь, — сказал Пётр, — ничего, садись вот на этот стул, поближе к свету.

Г-жа Полубоярова, опасаясь царского гнева, не посмела возражать и безмолвно повиновалась. Пётр выдернул ей здоровый зуб и ласково заметил: «Повинуйся впредь мужу и помни, что жена да боится своего мужа, инако будет без зубов». Вернувшись во дворец, государь позвал Полубоярова и, усмехаясь, сказал ему: «Поди к жене. Я вылечил её, теперь она ослушна тебе не будет».

Любовь Петра к хирургии была так сильна, что петербургские медики были обязаны извещать государя о каждой трудной хирургической операции. Царь приезжал в госпиталь в тележке. С ним обычно был старик-медик Термонт. Под руководством этого опытного хирурга царь приобрёл большой навык в препарировании трупов, пускании крови, вскрытии нарывов, изготовлении хирургических протезов и перевязывании ран. В дневнике голштинского камер-юнкера Берхгольца, жившего в Петербурге в последние годы царствования Петра, есть указание на две трудные операции, сделанные самим государем. Так, у богатого полотняного фабриканта Тамсена, который пользовался особенным расположением Петра, появилась большая опухоль в паху, очень его мучившая. Созванные врачи находили операцию опасной, но государь, присутствовавший на консилиуме, взял нож и смелою рукою разрезал опухоль, оказавшуюся, как он верно определил, гноевидной. Тамсен, к величайшему удовольствию венценосного хирурга, очень скоро выздоровел.

Кстати, у служанки Тамсена, долговязой голландки, Пётр самолично выдернул зуб.

А вот другая операция была не такой успешной. В этот раз Пётр едва ли не силой принудил жену купца Борете, страдавшую водянкой, согласиться на то, чтобы он выпустил из неё воду. Царь немало гордился тем, что благодаря его скальпелю из больной вышло более 20 фунтов воды, тогда как при попытке одного англичанина-хирурга показалась только кровь. Больная получила облегчение, но, к сожалению, слишком поздно: операция, хотя и весьма искусно сделанная, не спасла ей жизни. Она умерла через десять дней. Пётр присутствовал на её похоронах и шёл за гробом до кладбища.

В 1717 году, во время второго заграничного путешествия, царь упросил в Париже известного глазного врача Воолгюйза показать ему своё искусство медика. Специально для этого был отыскан 60-летний инвалид, имевший на глазах бельма, которые Воолгюйз с успехом выдавил в присутствии русского государя, жадно следившего за всеми манипуляциями доктора.

В эту вторую заграничную поездку Петру удалось, наконец, через своего лейб-медика Арескина склонить Рейса к открытию профессиональной тайны — каким образом он приготовляет свои превосходные анатомические препараты и бальзамирует трупы. 30 тысяч гульденов, которые царь выложил за музей Рейса, сделали своё дело: старик открыл Петру свою тайну. Впоследствии, по смерти Рейса, государь сообщил её лейб-медику Блюментросту.

Почти одновременно с покупкой кабинета Рейса Пётр купил в Амстердаме за 10 тысяч гульденов у аптекаря Альберта Себа не менее редкое и многочисленное собрание всех известных водяных и земных животных, птиц, змей и насекомых из Ост- и Вест-Индии. Эти два богатейшие собрания послужили основанием естественному кабинету при Академии наук. Вместе с другими экспонатами в Петербург переехала и царская любимица — четырёхлетняя мумия в поблёкшем роброне и золочёных туфельках, так восхитившая Петра двадцать лет назад.

Здесь мы переходим к светлой стороне страстного увлечения царя медициной. Пётр много содействовал развитию врачебного искусства в России. При нем с 1706 по 1717 годы в столицах и других городах были учреждены госпитали и хирургические училища, анатомические театры и ботанические сады, заведены казённые аптеки. В 1717 году велено было озаботиться приисканием в России минеральных источников. Открытые раньше Липецкие и Олонецкие железные воды получили должное устройство.

Всем памятен расхожий образ Петра, запечатлённый на многих картинах — в зелёном кафтане с развевающимися полами, в высоких ботфортах…

Но есть и другой Пётр, о котором важно помнить для полноты образа царя-преобразователя. С волосами, подвязанными ремешком, в фартуке, измазанном жиром, кровью и фармацевтическими средствами, он стоит в душной горнице. Над дубовым столом оплывают сальные свечи, в окне таинственно мерцает петербургская ночь. Жёсткие чёрные волосы царя прилипли к влажным от пота вискам. Блестят чуть выкаченные тёмные глаза, стриженые усы слегка подрагивают над тонкими губами. Под руками царя хрустит и хлюпает мёртвая человеческая плоть…

Жак де Кампредон — первый полномочный представитель Франции в России

Февраль 1721 года. По укатанной дороге из Ревеля (Таллина) на Петербург катит крытый возок с единственным пассажиром. Его зовут Жак де Кампредон. Из своих сорока девяти лет — двадцать восемь он провёл на дипломатической службе, представляя его величество христианнейшего короля Франции при дворах шведского и ганноверского государей. И вот теперь новое назначение — полномочным министром в Россию, где у Франции прежде никогда не было дипломатического представительства. Ему поручено предложить русскому царю посредничество Франции в русско-шведских переговорах о мире. В этом затяжном конфликте двух северных держав Франция поддерживала Швецию. Но силы союзника явно были истощены и теперь речь могла идти только о том, чтобы не дать московитам чрезмерно усилиться на Балтике за счёт шведских владений.

Возок сопровождают два драгуна верхом — почётный эскорт и стража одновременно. По дороге Кампредон видит русские войска, которые стягиваются в Прибалтику. Кажется, ожидается возобновление военных действий. Царь давит на Швецию, грозя новым, уже третьим по счёту вторжением на её побережье, чтобы побудить шведское правительство к скорейшему окончанию бесконечной войны.

18 февраля Кампредон прибыл в Петербург. Пётр I велит оказывать ему величайшие почести[38], лично приглашает на все ассамблеи и даже разрешает французу отказываться от устрашающих заздравных чаш, которыми обносят всех присутствующих, невзирая на пол и возраст. А в промежутках между весельем потянулись изматывающие переговоры с назначенными царём уполномоченными — Г. Головкиным, А. Остерманом, П. Шафировым и П. Толстым (беседы велись на немецком языке), ход которых Кампредон подробно описывал в пространных донесениях своему патрону — кардиналу Дюбуа, тайному советнику по внешней политике при регенте, герцоге Орлеанском.

Дюбуа хотел, чтобы Кампредон побудил царя удовлетвориться приобретением Ревеля, вернув Швеции остальные захваченные прибалтийские провинции. Но русские не шли ни на какие уступки. Когда Кампредон сказал, что регент герцог Орлеанский может убедить Швецию уступить царю вдобавок к Ревелю ещё Кексгольм (нынешний Приозёрск в Ленинградской области), Петербург и Ингрию до реки Наровы, царские уполномоченные рассмеялись ему в лицо. «Эти господа, — сообщал он Дюбуа, — принялись хохотать во всё горло, спрашивая меня, серьёзно ли я говорю, и не от имени ли шведов делаю такое предложение». А Меньшиков категорически заявил господину посланнику, что царь «не уступит ни Ливонию, ни Эстонию, а с другой стороны он не желает из собственного окна видеть земли соседа».

В конце марта Кампредон ни с чем возвращается в Швецию. В его активе — лишь прощальные царские лобызания и царский портрет, осыпанный бриллиантами. В Стокгольме он откровенно объясняет шведскому правительству всю безысходность положения: помощи больше ждать неоткуда, а царь непреклонен. «Просто смешно говорить, — убеждает он шведов, — будто это королевство может опасаться в будущем нападении со стороны царя. Отныне всякое такое предприятие было бы для него более вредным, чем полезным, потому что завоевание Швеции отнюдь не представляет для него выгод и, напротив, в его интересах поддерживать это государство, долженствующее стать соединительным звеном между Московией и Францией».

30 августа (12 сентября) 1721 года Швеция подписала Ништадтский мирный договор. По его условиям Россия получила Лифляндию, Эстляндию (то есть всю Прибалтику), побережье Финского залива и Карелию взамен на возвращение Швеции Финляндии и 2 миллиона рублей компенсации.

На полях письма главы русской делегации барона А. Остермана, к которому был приложен пакет с экземпляром мирного договора, довольный царь сделал помету: «Все ученики науки в семь лет оканчивают обыкновенно; но наша школа троекратное время была (то есть 21 год. — Авт.), однакож, слава Богу, так хорошо окончена, как лучше быть невозможно».

Следующее письмо Кампредона кардиналу Дюбуа датируется 27 октября 1721 года. Он вернулся в Россию на шведском корабле в качестве посланника с правом заключать и подписывать любые договоры, какие он найдёт выгодными для Франции.

В Кроншлоте Кампредон поздравил приехавшего сюда царя с заключением мира. «Его радость по случаю заключения мира превосходит описание. Он сам сказал мне, что ратифицировал договор в один день с королём шведским и что в будущее воскресенье последует торжественное празднование, на котором я непременно должен присутствовать».

Пользуясь случаем, Кампредон осмотрел Кроншлот и остров Ретузари, «на котором всего шесть лет тому назад были лишь лес, до несколько рыбачьих хижин. Нынче там уже выстроено до ста великолепных дворцов. Всего предположено к постройке 2300 домов. Роют большой канал в полмили шириною, который будет пересекать весь остров. Он будет весь выражен камнем. В конце этого канала, с правой стороны, выстроится 6 доков для починки кораблей… Здесь два закрытые рейда, один для военных кораблей, другой для купеческих. Царь удостоил сказать мне, что рассчитывает окончить все эти работы в два или три года, никак не более… Словом, ваше высокопреосвященство, можно сказать, что это будет один из великолепнейший портов в Европе».

В Петербурге Кампредон стал свидетелем торжеств по случаю заключения мира с Швецией, которые прошли с небывалым размахом.

Они открылись многодневным придворным маскарадом. Пётр, словно позабыв о возрасте и недугах, предавался безудержному веселью, отплясывал на столах, распевая песни. Маскарадное гуляние продолжалось целую неделю — придворные вместе с царём объедались, опивались, танцевали с утра до ночи, валились замертво от вина и усталости, а, продрав глаза, принимались веселиться сызнова.

На исходе торжеств, 21 октября, Пётр явился в Сенат, чтобы объявить об амнистии всем заключённым, сидящим по тюрьмам (за исключением убийц), и прощении недоимок, накопившихся за восемнадцать лет.

На следующий день в Троицком соборе была торжественная служба, на которой присутствовали Сенат, Синод и генералитет. Пётр сам руководил ходом богослужения, пел с духовенством и хором, отбивая такт ногой. После службы были оглашены статьи мирного договора с Швецией. Затем канцлер Г. И. Головкин от имени Сената, Синода и генералитета, сославшись на обычай древнеримского Сената преподносить в дар императорам, которые прославили себя «знатными делами», различные титулы, провозгласил троекратный виват Петру Великому, Отцу Отечества, Императору Всероссийскому. Здравицу подхватили все присутствовавшие в церкви, а следом за ними войска и народ на площади. Воздух огласился звоном колоколов, звуками труб и барабанов, пушечными залпами.

В большом зале Сената были накрыты столы на тысячу персон. Здесь Пётр принял поздравления от иностранных послов. Во время торжественного обеда вспоминали о понесённых трудах и свершениях. Пётр напоминал, что, заключив мир, не следует «ослабевать в воинском деле», дабы с Российской Империей не случилось того же, что произошло с античными монархиями. А трудиться отныне также надлежит «о пользе и прибытке общем… как внутри страны, так и вовне», чтобы дать народу долгожданное облегчение.

Банкет плавно перешёл в бал, а ночь озарилась фейерверком: из храма Януса появился сам двуликий бог с лавровым венком и масличной ветвью — знаками славы и мира. Петропавловская крепость прогремела тысячей выстрелов, словно «небо обрушилось на землю», по воспоминаниям очевидцев. Сотни судов на Неве расцветились праздничными огнями.

На Сенатской площади всё это время били фонтаны с белым и красным вином, на гигантских кострах жарились целые быки. Под утро Пётр вышел к горожанам и вновь поднял чашу за здравие российского народа.

Московское государство превратилось в Российскую Империю — главную державу на северо-востоке Европы и непременного участника европейской политики.

Всё это время Пётр не уставал оказывать французскому послу знаки своего расположения[39]. На богослужениях ему отводилось место в первом ряду или даже возле царского кресла. Во время пиров царь подходил к нему и целовал «в знак дружбы».

Кампредон не питал особой симпатии к Швеции и даже довольно зло отзывался о своём пребывании там. А вот русский государь вызывал у него неподдельный интерес и уважение. Реформаторская деятельность Петра заслуживала в его глазах полного одобрения: «Он решил в уме… изменить дух, нравы и обычаи своей нации. Делами он занимается с неутомимым рвением и знает и понимает их лучше всех своих министров».

«Он учредил сенат, предоставляющей Верховный Совет. Учредил он также другие советы: военный, морской, юстиции, торговли, мануфактур, мин и рудников, полицейский, и если он проживёт ещё 10 лет, его правление упрочится соответственно его великим познаниям».

Одним из первых европейских дипломатов Кампредон объективно оценил изменения, произошедшие в России за последние двадцать лет.

«В настоящее же время дела царя находятся в самом цветущем состоянии. Войну он ведёт очень дешёвым способом, и, несмотря на расходы по постройке зданий и кораблей, казна его полна. В его обширных владениях каждый день открывают новые прииски, новые источники богатства». Соседние государства ищут с ним дружбы: «За ним теперь все ухаживают и заискивают в нём…».

Военные силы Российской империи увеличиваются с каждым днём: «Я совершенно достоверно узнал от нескольких чрезвычайно разумных французских офицеров, что сухопутная армия этого государя состоит из 115 000 человек регулярного войска; что него лучшая пехота, какую только можно себе представить; что он не остаётся должен ни гроша ни офицерам, ни солдатам, ни кораблестроителям и платит аккуратно каждые четыре месяца… У него уже имеется 48 превосходных, отлично построенных линейных кораблей, не считая фрегатов. Две недели тому назад здесь спущен 88-пушечный корабль, несмотря на лёд в 5 футов толщиною. В течение трёх недель спустят ещё три 66- и 64-пушечных… Таким образом, в войне ли, или в мире, но, если этот государь проживёт ещё лет десять, его могущество сделается опасным даже для самых отдалённых держав».

Спустя три года он дополнит свой отзыв: «На Петра I, которого прежде большая часть европейских держав почти не хотела знать, не следует больше смотреть с прежней точки зрения. Ништадтский договор сделали его властелином двух лучших портов на Балтийском море. У него многочисленный военный флот, он каждый день увеличивает количество своих галер и внушает страх своим соседям. Перед ним три открытые пути для вторжения в Германию: Мекленбург, Рига и Польша, открытые потому, что ему нельзя поставить серьёзных препятствий, когда бы он ни вздумал ввести туда корпус тысяч в 50 и даже больше, он может сделать это в самое короткое время, так как он с почти невероятной быстротой совершает и приготовления, и передвижения войск… В деле цивилизации своих народов он делает чудеса. Счастливое изменение в них постепенно становится заметнее с каждым годом, и надо думать, что через несколько лет молодёжь обоего пола, наполняющая главные города, куда созывают её строжайшие приказания, привыкнув к непохожему на дедовские обычаи образу жизни, будет предпочитать его тому варварству, в котором коснели отцы её, и из самолюбия станет поддерживать то, чему последние стараются противодействовать в силу привычки, этой упорнейшей из страстей в русских. Я говорю о великих учреждениях, созданных царём и которые он, если останется жив, доведёт до совершенства и спокойствия, потому что прилежание и трудолюбие его, можно сказать, превосходят обычный уровень человеческих сил…».

Кампредон, наверное, первым из европейских государственных умов осознал полную бесперспективность войны с Россией: «Движение войска, хотя бы оно состояло из пятидесяти тысяч человек, было бы крайне затруднительно и ему пришлось бы выдержать несколько сражений прежде, чем достигнуть Двины; царь, если ему придётся оспаривать путь, оставит его не иначе, как приказав выжечь всю страну. Казаки же способны уничтожить самую превосходную армию, что слишком хорошо доказано опытом… Чем же стало бы жить это армия зимою и где?.. А что останется с армией, если ей придётся возвращаться на зимние квартиры домой?.. В этой стране война совершенно невозможна».

Между тем хлопоты о заключении мира России со Швецией сменились стараниями подвигнуть царя к заключению мирного договора России с Англией[40], в то время союзницей Франции (против Испании). Кампредон полагал также полезным приобрести в лице русского царя союзника в борьбе с австрийским влиянием в Европе. Не упускал он из виду и чисто экономические выгоды от прочных франко-русских отношений: «Так как он (Пётр. — С. Ц.) один из всех северных государей в состоянии заставить уважать свой флаг, то Франция всегда могла бы получать через него и товары и, в случае неурожая, хлеб в изобилии. Если теперь же вступят в торговые сношения с ним, они принесут лишь выгоды королю и его подданным… Теперь требуется восстановить флот Е. В. Это лучшее средство заставить уважать могущество короля. Царь предлагает продавать ему военные корабли, превосходные по конструкции и по добротности материала».

Он продолжает интересоваться подробностями внутренней жизни в России и составляет любопытную записку о доходах царской казны. В ней он отмечает полную неосведомлённость Петра в финансовых делах своей огромной империи, «хотя он во всём, что касается управлении государством, бесспорно самый трудолюбивый, самой внимательной и самый пунктуальный государь, какого только можно представить себе…»

Это происходит оттого, продолжает Кампредон, что государя постоянно обманывают: «Наклонность россиян к обману родится вместе с ними и развивается в них воспитанием и примером их родителей. Их плодовитость в изобретении средств обманывать бесконечна; не успеют открыть одного, как они тотчас выдумывают десять других, это главный рычаг их поведения. Можно сказать, что они любят обман больше жизни, ибо каждый день можно видеть, что пытка, претерпеваемая одними, и конфискация воровством нажитого богатства других не в состоянии никого удержать от искушения воспользоваться самой ничтожной выгодой, которую им предлагают в ущерб честности и интересам их монарха. Так что поистине можно сказать, что в казну государя не попадает и половины того, что взимается с его подданных… Вообще же Россия гораздо менее разоряется от уплачиваемых народом податей, чем от лихоимства тех лиц, на которых возложена обязанность собирать эти подати».

Действительно, под высоким покровительством Меншикова и всего Сената казнокрадство и взяточничество достигли небывалых прежде размеров. Пётр терялся в догадках, как изловить казённые деньги, «которые по зарукавьям идут». Порой он ловил себя на мысли, что знает о положении Швеции, Голландии или Англии больше, чем о состоянии той же Петербургской губернии, губернатору которой, светлейшему князю и любезному другу Данилычу (Меншикову), то и дело напоминал: «Дай знать, которые у вас товары, на сколько, куда продано, и куда те деньги идут, и тако о вашей губернии ни о чем не ведаем, будто об ином государстве».

Кампредон произвёл самостоятельные финансовые подсчёты, весьма ценные для историков. Из росписи доходов, сделанной в счётной палате в конце 1722 года, явствует, что «во всех российских владениях имеется 273 города, 49 447 мещанских домов, 761 526 крестьянских изб, и что постоянный доход, извлекаемый из всего этого царём, простирается до 3 254 637 рублей…» (или 22 миллиона 459 ливров).

Ещё 400 000 рублей царь получает из государственных имуществ, с конфискаций и т. д. «Из других государственных сумм царь никогда и ничего не берёт на содержание своего двора; он получает только своё адмиральское и генеральское жалованье…». «У него, кроме того, хранится запасная казна в звонкой монете в Москве их петербургской крепости…», которая, впрочем, оскудела вследствие больших расходов на строительство и благоустройство.

«В царских владениях насчитывается 5 миллионов мужского населения и столько же женского, что вместе составляют 10 миллионов». Подушная подать с них приносит ещё от 600 тысяч до миллиона рублей. Эта сумма относится к так называемым экстраординарным доходам, к которым причисляются также:

— таможенные пошлины (400 000 рублей);

— доход с питейных домов, который простирается до миллиона рублей в год, «из коих одна Москва даёт сто тысяч». Этот доход удвоился бы, замечает Кампредон, если бы не внутренняя контрабанда, которой занимаются главным образом бояре;

— табак приносит 300 000, торговля мехом примерно 200 000 рублей.

Всего же экстраординарная денежные доходы приносят казне 7 829 836 рублей в год.

Любопытно его замечание, что большую часть золота два российских монетных двора получают из Китая, и что из России вывозится ежегодно товаров на два миллиона, а возятся только на миллион шестьсот тысяч рублей.

Огромный вред для страны, считает Кампредон, приносит «взяточничество чиновников, на обязанности коих лежит взимание казённых податей. Эти люди настоящие хищные птицы. Они только о том и думают, как бы разорить подданных. И они так хорошо достигают этой цели, что какой-нибудь мелкий чиновник, получающий всего 12 рублей жалования и едва имевший носильное платье при поступлении на службу, в какие-нибудь четыре-пять лет успевает выстроить себе каминные палаты в Петербурге, тогда как разорённые его грабительство крестьяне вынуждены бывают покидать свои жилища. Мелкие чиновники находят при этом поддержку в людях с весом, которые делят с ними их беззаконные барыши. Одна хорошо знакомая с делом личность уверяла меня, что вместо 6 или по большей мере 7 рублей в год, которые крестьяне обязаны уплачивать казне, с них собирают до 14 и 15 рублей…».

К несчастью, «…истина очень редко доходит до царя, и редко же сообщают ему всё, что ему следовало бы знать насчёт внутреннего положения его государства. А народ в нём живёт в крайней нищете; многие, не имея на что купить хлеба, питаются травою…».

Не из этих ли строк французского посланника родился знаменитый афоризм В. О. Ключевского, подытоживающий его рассуждения о фискальной политике русского государства на протяжении многих веков: «Государство пухло, а народ хирел»[41]?

В письмах Кампредона рассыпаны драгоценные наблюдения за русской жизнью петровской эпохи. Вот, на исходе зимы 1723 года происходит «катание со всем двором и прочими знатными лицами обоего пола, наряженными в разнообразные национальные и профессиональные костюмы, но без масок. Снег уже сошёл, но тем не менее катались здесь в разного рода морских судах, поставленных на полозья и запряжённых лошадьми. Царь ехал в 30-пушечном фрегате, вполне оснащённом и с распущенными парусами… Царица (Екатерина. — С. Ц.) помещалась в закрытой и великолепно разукрашенной барже. Она одета была амазонкой… Мужчины все сидели в открытых шлюпках, между прочим и иностранные купцы, наряженные матросами… Катанье, в котором участвовало 64 судна, начиналась в 3 часа и оканчивалась в 7 часов вечера».

Он отмечает обычай Петра руководить богослужением в церквях, «дабы приучить священников к точности и в тоже время показать, что его особо представляет патриарха, тот с которого он уничтожил…»; упоминает о 30 тысячах рабочих, погибших на строительстве Ладожского канала; оставляет описание строящихся Монплезира, Марли и Петергофского канала, где «воды… так много, что 30 фонтанов, не считая маленьких водопадов, могут бить постоянно и ещё остаётся излишек, которым царь воспользовался для сооружения им водной пильной и полировальной мастерской, очень чисто обрабатывающей мрамор»; любуется юной принцессой Елизаветой, будущей российской императрицей, которую после неудачного сватовства 1717 года[42] прочат в невесты уже не самому королю, а какому-нибудь из французских принцев: «…сама по себе особа чрезвычайно милая. Её можно даже назвать красавицей, в виду её стройного стана, её цвета лица, глаз и рук… Меня уверяли, что она очень умна».

А переговоры вязнут в бесконечных конференциях с царскими министрами и обсуждении проектов договоров… Годы сменяют друг друга, Пётр занят то персидским походом, то коронацией своей супруги, то казнью её любовника Виллима Монса, то своими обычными развлечениями… Здоровье царя, изъеденное многолетним пьянством, стремительно ухудшалось. Лихорадки, простуды, приступы мочекаменной болезни терзали его беспрестанно. Доктора сажали его на лекарства, запирали в тёплой комнате под запретом выходить на воздух. Но Пётр плохо слушался их, и как только чувствовал улучшение, тотчас забывал все запреты: катался на яхте, ездил на маскарады, пока болезнь снова не укладывала его в постель.

К Рождеству 1725 года царь почувствовал себя настолько бодрым, что возглавил компанию ряженых. В январе 1725 года канцлер Остерман в очередной раз предупредил Кампредона: «Пожалуй, сейчас пока не удастся поговорить с государем о ваших делах. Он с двумястами музыкантами и шутами гуляет по знатным домам, поёт песни и куражится».

На Крещение царь отправился на водосвятие и, возвратившись во дворец, слёг окончательно. Последние дни он не знал ни минуты покоя: его наполовину парализованное тело сотрясалось в конвульсиях, мучительные приступы исторгали у него вопли, слышимые далеко за дверями царской спальни. Когда боль ненадолго отступала, царь жарко каялся в своих прегрешениях. Ради обретения душевного покоя он простил всех приговорённых к смертной казни и дворян, не явившихся на последний смотр.

28 января крики сменились глухими стенаниями. Пётр впал в забытьё и в начале шестого утра отошёл, не приходя в сознание.

С его смертью связана знаменитая легенда: якобы незадолго до кончины царь собирался назначить себе наследника. Попросив перо и бумагу, он вывел слабеющей рукой: «Отдайте всё…» И тут силы покинули его.

Эта легенда получила широкое распространение с лёгкой руки Вольтера, который, работая над своей «Историей Российской империи при Петре Великом», воспользовался записками голштинского посланника Бассевича. Между тем последний при кончине царя не присутствовал, а свои записки писал 36 лет спустя.

Донесения Кампредона о последних днях российского императора опровергает легенду о завещании. Так, в письме к новому главе внешнеполитического ведомства Франции графу де Морвилю от 10 февраля 1725 года он следующим образом описывает последние минуты жизни Петра: «…Действительно, в ночь со вторника на среду с ним опять сделались судороги, после чего наступил бред… В бреду он, несмотря на усилия окружавших его, вскочил с постели и приказал отворить окно, чтоб впустить свежего воздуха, но тотчас же упал в обморок, и его снова уложили в постель. С этой минуты и до самой кончины своей он, можно сказать, не выходил более из состояния агонии. Говорить он почти не мог, не мог сделать и никаких распоряжений. О завещании ему и не напоминали, отчасти, может быть, из боязни обескуражить его этим, как предвещанием близкой кончины, а может быть и потому, что Царица и её друзья, зная и без того желания умирающего Монарха, опасались, как бы слабость духа, подавленного бременем страшных страданий, не побудила его изменить как-нибудь свои прежние намерения».

Смерть Петра оборвала переговоры о союзном договоре. В следующем году Кампредон был отозван из России и направлен в Геную. Его дипломатическая карьера завершилась в 1739 году.

Источники и литература:

Сборник Императорского Русского Исторического Общества. СПб., 1867–1916. 148 т.:

— Т. 40: Дипломатическая переписка французских послов и посланников при русском дворе (годы с 1719 по 1723). Ч. 2 / Напечатано под наблюдением Г. Ф. Штендмана. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1884. XIII, LXXXII, 498 с.

— Т. 52: Дипломатическая переписка французских послов и посланников при русском дворе, Ч. 4 (годы с 1723 по 1725). Донесения французского посла при Русском дворе Кампредона / Том издан под наблюдением Г. Ф. Штендмана. СПб. Тип. М. М. Стасюлевича, 1886. IX, XLVI, 478 с.

— Т. 58: Дипломатическая переписка французских посланников и агентов при русском дворе / печатано под наблюдением Г. Ф. Штендмана. Ч. 5. С. Петербург: Типография М. М. Стасюлевича, 1887. XXII, 591, V с. разд. паг.

Les Françaisen Russie au siècle des Lumières Dictionnaire des Français, Suisses, Wallons et autres francophonesen Russie de Pierre le Grand à Paul I-er / Sous la direction de Anne Mézin & Vladislav Rjéoutski. T. II: Notices. Fenney — Voltaire, 2011. Р. 139.

Екатерина II и Дидро: история одного философско-политического романа

Переворот 1762 года поставил во главе Российской империи женщину умную, талантливую, на редкость образованную и деятельную. Следует отдать ей должное: преступив через труп своего «придурковатого супруга», Екатерина венчалась российской короной с самыми добрыми намерениями. «Да посрамит Небо всех тех, кто берётся управлять народами, не имея в виду истинного блага государства, — писала она ещё до воцарения. — Я желаю лишь добра стране, куда Бог меня призвал. Слава страны — моя собственная слава; вот мой принцип; была бы очень счастлива, если бы мои идеи могли этому способствовать. Я хочу, чтобы страна и подданные были богаты… Я хочу, чтобы повиновались законам, а не рабов; хочу общей цели сделать людей счастливыми, а не каприза, не жестокостей».

Таковы были мечты молодой императрицы.

Не случайно уже 6 (19) июля 1762 года, на девятый день царствования, принёсшего весть о кончине в Ропше свергнутого Петра III, она взялась за перо, чтобы предложить Дидро перенести издание его «Энциклопедии» из Франции, где этот фундаментальный труд, призванный стать «толковым словарём цивилизации», подвергался клерикальным нападкам и цензурным запрещениям, в Россию — страну, в которой, как обещала Екатерина, прославленный философ мог бы излагать свои мысли свободно и безбоязненно. Так было положено начало её отношениям с одним из самых знаменитых мыслителей века Просвещения.

Вольтер из своего фернейского далека не преминул прокомментировать предложение русской государыни: «В какое время мы живём: Франция преследует философов, а скифы им покровительствуют!»

В 1765 году Екатерине представилась возможность привязать к себе Дидро крепкими узами благодарности. Издатель «Энциклопедии», оказавшись на мели, публично известил о намерении продать свою обширную библиотеку. Екатерина не только сразу уплатила запрошенную сумму (15 тысяч франков), но и оставила книги в полном распоряжении их бывшего владельца. Указом императрицы Дидро был назначен пожизненным хранителем собственной библиотеки с ежегодным содержанием в тысячу франков; жалованье было выдано за 50 лет вперёд.

Разумеется, подобная щедрость не могла быть вознаграждена благодарственным письмом. Отныне поездка в Россию стала для Дидро делом чести: «Если я не съезжу туда, то не смогу оправдаться ни перед ней, ни перед самим собой». Однако заботы по изданию «Энциклопедии» ещё целых восемь лет удерживали его в Париже.

В 1772 году вышел последний том «Энциклопедии». Труд всей жизни был завершён, и Дидро начал готовиться к отъезду в Петербург — своему первому и единственному заграничному путешествию. Шестидесятилетний мыслитель опасался умереть на чужбине, на расстоянии «земного полудиаметра» от дома и друзей. Может быть, поэтому он добирался до Петербурга не спеша, с долгими остановками. Выехав из Парижа 10 (23) мая 1773 года, он почти на всё лето застрял в Гааге, пока, наконец, приставленный к нему камергер Нарышкин не усадил его в удобный экипаж и не повёз прямиком в Петербург.

28 сентября (11 октября) усталый путешественник проехал столичную заставу и поселился в доме братьев Алексея и Сергея Нарышкиных на Адмиралтейской стороне[43].

Наутро он был разбужен пушечным салютом и колокольным звоном, которые возвестили о начале торжеств по случаю бракосочетания наследника Павла Петровича. Не заботясь об этикете, Дидро отправился во дворец в своём обычном черном костюме, «в котором ходят в чулан», по словам дочери философа. Между тем правила запрещали чёрный цвет при дворе. По распоряжению Екатерины дорогой гость был переоблачен в костюм из цветной ткани.

Собираясь в путешествие, Дидро полагал, что задержится в Петербурге не дольше двух месяцев: «…я говорил себе: ты будешь представлен императрице, ты поблагодаришь её; месяц спустя она, может быть, пожелает тебя видеть, сделает тебе несколько вопросов; ещё месяц спустя ты пойдёшь проститься с нею, и возвратишься». Он никак не ожидал, что в действительности его пребывание при дворе северной Семирамиды растянется почти на пять месяцев, и всё это время он будет вести с императрицей ежедневные беседы с глазу на глаз. Обыкновенно их встречи продолжались с 3 до 5–6 часов пополудни.

Философу разрешено было говорить «все, что только придёт в голову», и не думать об этикете. Увлекающийся, пылкий Дидро и не стеснялся: случалось, что во время разговора он хватал императрицу руку, фамильярно хлопал по ноге, стучал кулаком по столу. Екатерина жаловалась, что после этих философских бесед у неё все бедра в синяках, и наконец нашла нужным поставить между собою и Дидро столик.

Дидро был восхищён своей собеседницей, у которой «душа Брута соединилась с обликом Клеопатры, потому что её любовь к истине не имеет пределов, а в делах своего государства она разбирается как в своём хозяйстве… Что за правительница, что за удивительная женщина!»

Екатерина, в свою очередь, была изумлена его «неутомимым воображением» и причисляла Дидро к «самым необычайным людям, когда-либо жившим на свете».

Часто их беседа перерастала в запальчивый спор. Однажды императрица внезапно встала и сказала: «Мы оба горячие люди, постоянно прерываем друг друга и не оканчиваем ни одного разговора». «С тою разницею, — ответил Дидро, — что когда я прерываю ваше величество, я совершаю глупость». «Зачем же так? — ответила Екатерина. — Это вполне естественно между людьми».

Что же было предметом их споров?

Французский посланник в Петербурге Дюран де Дистроф намеревался использовать приезд Дидро для того, чтобы преодолеть её враждебное отношение к Франции (выступившей на стороне польских конфедератов) и постараться ослабить союз России и Пруссии. «Я, — сообщал он в Версаль, — сказал Дидро, чего я ожидаю от француза. Он обещал мне уничтожить, насколько возможно, предубеждения монархини по отношению к нам…» Императрица, пишет он далее, «не осудила его (Дидро. — С. Ц.) смелость, а поощрила его жестами и словами, но в свою очередь изобразила Дидро, сказав, что в некоторых делах ему сто лет, а в других — десять».

Разумеется, Дидро понимал, что играет с огнём. Граф Н. И. Панин рассказывал английскому посланнику Р. Гуннингу историю о том, как Дидро передал Екатерине план заключения мира с Османской Портой при французском посредничестве, составленный Дюраном. Вручая этот документ императрице, философ смущённо прибавил, что за отказ от выполнения этого поручения ему по возвращении на родину грозила бы Бастилия. Императрица ответила, что простит его при условии, что он в точности передаст французскому посланнику то, как она поступила с его посланием. С этими словами она бросила меморандум Дюрана в огонь[44]. Екатерина не думала поступаться русскими интересами ради того, чтобы сделать приятное представителю «страны философов».

Беседы по вопросам внутренней политики носили более общий характер. Дидро стремился составить представление о стране, в которую его пригласили, позволяя себе сопроводить полученные сведения своими замечаниями и соображениями. Его интересовало все: земледелие, промышленность, торговля, образование, население, положение сословий, администрация и т. д. С согласия императрицы он изложил свои вопросы на бумаге и получил ответы в письменном же виде. Надо заметить, что Екатерина II много путешествовала по России: она посетила Ростов и Ярославль (1763), прибалтийские губернии (1764), Поволжье (1767), проехала по Ладожскому каналу (1765) и, казалось бы, должна была знать положение дел в России. Однако она затруднилась ответить на многие из предложенных ей вопросов[45], на другие дала уклончивые или односложные ответы — да, нет, а в ряде случаев просто отделалась шуткой.

Её искренность совершенно исчезала, как только речь заходила об отношениях помещиков и крепостных крестьян. Вот фрагмент их воображаемого диалога:

Дидро: «Каковы условия между господином и рабом относительно возделывания земли»?

Екатерина: «Не существует никаких условий между земледельцами и их крепостными, но всякий здравомыслящий хозяин, не требуя слишком многого, бережёт корову, чтобы доить её по своему желанию, не изнуряя её».

Екатерина писала это, зная, что в минувшем 1773 году дворянка Марина убила свою крепостную, капитан Турбан — свою дворовую девушку, помещики Савины — крестьянина, капитанша Кашинцева нанесла «несносное телесное наказание» своей служанке, от которой та повесилась, над генерал-майоршей Храповицкой была учреждена опека за дурное обращение со своими крепостными и т. п.[46] Перед Дидро была уже не мечтательница образца 1762 года, а опытная правительница, пережившая много разочарований, и постигшая сущность российской власти, опиравшейся на дворянство. Она ничего не сказала Дидро о том, что дворянские депутаты, съехавшиеся в Москву для выработки нового «Уложения», и думать не желали ни о каких «послаблениях» крестьянству, а наоборот, требовали новых гарантий своих помещичьих прав. И Екатерина волей-неволей шла им навстречу. Ученица Вольтера и Монтескье никогда не забывала, чем она обязана дворянству. Проповедуя в «Наказе» принципы «освободительной философии», она расширяла права помещиков в наказании крестьян, разрешив ссылать их в Сибирь и разлучать с семьями. Российская жизнь сделала из Екатерины вольтерьянствующую ханжу, просвещённого рабовладельца.

Философские беседы о состоянии русских крестьян происходили на фоне разгоравшегося восстания Пугачёва. Дидро имел лишь самое отдалённое представление об этих волнениях. Вероятно, императрица сообщила ему то же, что и Вольтеру, которому она писала в январе 1774 года, что некий «разбойник с большой дороги» разоряет Оренбургскую губернию, — край татар и ссыльных преступников, согласно её описанию. Однако, заверяла императрица фернейского отшельника, «этот урод рода человеческого (Пугачёв. — С. Ц.) нисколько не мешает мне наслаждаться беседами с Дидро».

Лучшие умы XVIII века разделяли воззрения политической философии своего времени, которая придавала преувеличенное значение формам правления. Государственные теоретики того времени были уверены, что стоит только начертить план государственного устройства, создать разумную систему правительственных учреждений, как тут же изменятся общественные отношения, злоупотребления прекратятся и водворятся новые нравы человеческого общежития.

Дидро, действуя в духе этого исторического заблуждения, составил для Екатерины всеобъемлющий план переустройства империи — классическую утопию эпохи Просвещения. Дабы искоренить деспотизм русского самодержавия, императрица должна была отказаться от единоличной власти и править вместе с народными избранниками. Дидро пытался внушить Екатерине мысль о необходимости всеобщего народного образования, предлагал упразднить сословные привилегии, дать свободу развития промышленности и торговли, что должно было привести к появлению третьего сословия — этой «смягчающей рессоры» между обитателями дворцов и хижин, ратовал за отмену крепостного права, отстранение от управления государством духовенства, и т. п.

Заметим, что это говорил человек, который сам же признавался, что «едва ли видел (в России. — С. Ц.) что-либо, кроме самой государыни». И тем не менее он смело предлагал ей ворочать горами или, лучше сказать, наломать дров.

Итог своих «политических» разговоров с Дидро Екатерина подвела в следующих словах: «Я часто и долго беседовала с Дидро; он меня занимал, но пользы я выносила мало. Если бы я руководствовалась его соображениями, то мне пришлось бы поставить все вверх дном в моей стране: законы, администрацию, политику, финансы, — и заменить все неосуществимыми теориями. Я больше слушала, чем говорила, и поэтому свидетель наших бесед мог бы принять его за сурового педагога, меня — за послушную ученицу. Может быть, и он сам был такого мнения, потому что по прошествии некоторого времени, видя, что ни один из его обширных планов не исполняется, он с некоторым разочарованием указал мне на это. Тогда я объяснилась с ним откровенно: „Господин Дидро, я с большим удовольствием выслушала все, что подсказывал вам ваш блестящий ум. Но с вашими великими принципами, которые я очень хорошо себе уясняю, можно составить прекрасные книги, однако не управлять страной. Вы забываете в ваших планах различие нашего положения: вы ведь работаете на бумаге, которая все терпит, которая гибка, гладка и не ставит никаких препятствий ни вашему воображению, ни вашему перу. Между тем я, бедная императрица, работаю на человеческой коже, а она очень щекотлива и раздражительна“. После этого объяснения он, как я убеждена, стал относиться ко мне с некоторым соболезнованием, как к уму ординарному и узкому. С этих пор он говорил со мной только о литературе, а политических вопросов уже никогда не касался».

Дидро и сам впоследствии согласился, что «идеи, будучи перенесены из Парижа в Петербург, принимают иной цвет».

21 февраля (5 марта) 1774 года он выехал из Петербурга. На прощание Екатерина предложила ему богатейшие подарки, но Дидро отказался от всего и увёз с собой только перстень с её пальца и меховую муфту. Дюран вручил ему «пакет, содержащий несколько меморандумов о состоянии российской торговли и карту Чёрного моря, интересную в особенности тем, что на ней обозначены крепости, что должны быть построены в устье Дона, вовсе отсутствующие или плохо нарисованные на гравированных картах».

Несмотря на политические разногласия, Екатерина и Дидро расстались друзьями и сохраняли добрые отношения вплоть до смерти философа в 1784 году.

P. S.

В заключение нельзя не отметить ещё одно бросающееся в глаза обстоятельство: Дидро не заметил Петербурга, а Петербург не заметил его. Французскую знаменитость, правда, сделали по желанию Екатерины членом Академии наук, но и только. Дидро не нашёл в Петербурге никого, кроме императрицы, с кем можно было бы поговорить, а в русском обществе не нашлось никого, кто захотел бы с ним разговаривать. «Дидро, — писал Гримм, — не одержал здесь ни одной победы, кроме как над императрицею…»

Русское общество делало первые шаги в своём умственном развитии, и даже такой образованный и интеллектуально развитый человек как Фонвизин писал в 1778 году из Парижа: «Даламберты, Дидероты в своём роде такие же шарлатаны, каких видал я всякий день на бульваре; все они народ обманывают за деньги и разница между шарлатаном и философом только та, что последний к сребролюбию присовокупляет беспримерное тщеславие…»

— Строжайше б запретил я этим господам

На выстрел подъезжать к столицам.

А. С. Грибоедов. «Горе от ума»

С таким настроением русское общество вступало в XIX век.

Плодоносящее русское чрево

Сейчас буду русофильствовать.

Порою кажется, что Господь имел особый замысел о русском народе. Именно русским суждено было показать наивысшие личные достижения на войне (70 побед Суворова), в силовых видах спорта (Иван Поддубный), в интеллектуальных играх (Алехин), стать первыми в осуществлении заветных стремлений человечества (справедливое устройство общества, освоение космоса).

Именно мы, судя по всему, могли бы стать и самым многочисленным народом на Земле. Ибо абсолютный рекорд плодоносящей силы материнского чрева принадлежит не китаянке, не арабке, не африканке, а русской женщине.

Жила эта женщина во времена Екатерины II, за время царствования которой (с 1762 по 1796 год), кстати, население России возросло с 30 до 44 миллионов человек.

27 февраля 1782 года игумен Никольского монастыря, расположенного в окрестностях уездного города Шуя, сообщил императрице в одном любопытном факте. Речь шла о местном крестьянине Фёдоре Васильеве. Фёдор Васильев родился в 1707 году в семье монастырского крепостного крестьянина, приписанного к Николо-Шартомскому монастырю. Жил он в селе Введенском (ныне Введенье), а в период церковных реформ Екатерины II был переведён в разряд «казённых» крестьян и переехал на хутор Куфрино, который располагался всего в нескольких саженях от деревни Желтоносово, в начале XVIII века территориально входящей в состав Шуйского уезда (сейчас — это Ивановский район).

Васильев женился в 17-летнем возрасте. За последующие 40 лет — с 1725 по 1765 год — у него в семье появилось 69 детей: 16 двоен, 7 троен и 4 четверни. Причём только трое из них умерли в детстве, остальные были крепкими и здоровыми.

Кстати, Васильев — это не фамилия. Фамилий у крестьян на Руси не было. Это лишь означало сокращённую форму его отчества, т. е. имени его отца. Сын Фёдора Алексей именовался уже Фёдоровым, внук Фёдора Егор — Алексеевым и так далее.

Екатерина пожелала лично увидеть рекордсменов. Крестьяне Васильевы удостоились высочайшей аудиенции и были щедро одарены.

Императрица описала сей примечательный феномен в письмах к своим заграничным корреспондентом. А историк Иван Болтин использовал факт о семье Васильевых в споре с хулителями российской истории, в частности, с французским учёным Леклерком, утверждавшим, что русский народ неплодороден.

Но самое интересное, что Фёдор Васильев был женат дважды. И в браке со второй женой он прожил ещё 17 детей! Таким образом, его общий вклад в русскую демографию — 86 детей.

Родовая ветвь рекордсмена:

«Прокормить такую большую ораву детей было очень трудно. Детей отдавали на воспитание в бездетные и малодетные семьи. Так, один из сыновей Фёдора Васильева — Алексей Фёдоров — был передан в деревню Теплинцево крепостному крестьянину помещицы А. Г. Плаутиной. В этой деревне Алексей вырос, женился, обзавёлся домом, родил детей Егора, Степана, Василия. Здесь же родились, выросли, обзавелись семьями внуки Алексея: Фёдор, Иван, Василий, Флор. Внук Василий женился на захарьинской крестьянке Марье Антоновой и переехал жить в дом тестя. В Захарьине родились, выросли и обзавелись семьями сыновья Василия — Фотий и Никифор. Их двоюродный брат Яков, живший в Теплинцеве, взял фамилию Флоров в честь своего отца. Иван и Василий получили фамилию Егоровы в честь их отца Егора. А Фёдор вообще взял непонятную (по крайней мере, нам) фамилию Парухиных. Из деревни Теплинцево потомки Фёдора Васильева — вольные крестьяне — разбежались. Захар Парухин, зачисленный в ряды мещан, занялся торговлей в городе Кохме. Старики умерли, молодые уехали, след их затерялся. Из деревни Захарьино дети Фотия и Никифора Васильева тоже уехали. Однако на рубеже XIX‒XX веков Егор Фотиевич, Пётр Фотиевич, Фёдор Никифоров и его братья Михаил, Пётр, Димитрий, Максим вернулись в родные края.

Вот и живут на белом свете многочисленные отпрыски тех Флоровых, Васильевых, Егоровых, Парухиных, не догадываясь, что их предок — легендарный Фёдор Васильев»[47].

По сведениям Шуйского краеведа Евгения Ставровского, многие из прямых потомков Васильева оказались долгожителями, но многодетность в их семьях встречается не часто.

Обидно то, что имя первой жены Фёдора Васильева, родившей 69 детей, история умалчивает. А вот вторая жена, подарившая ему 17 детей, звалась Анна и была она родом из села Мельничное.

P. S.

До Фёдора Васильева самым многодетным отцом в истории России считался крестьянин села Введенского Яков Кириллов, который в 1755 году в связи с этим был представлен ко двору (ему было тогда от роду 60 лет). Первая жена крестьянина родила 57 детей: 4 раза по четыре, 7 раз по три, 9 раз по два и 2 раза по одному. Вторая жена родила 15 детей. Таким образом, от двух жён Яков Кириллов имел 72 ребёнка.

Магический реализм по-русски

«Сто лет одиночества» (исп. Cien años de soledad) Габриэля Гарсиа Маркеса считается одним из наиболее характерных и популярных произведений в духе «магического реализма». Напомню, что данный художественный метод был использован латиноамериканскими писателями для «отыскания в реальности того, что есть в ней странного, лирического и даже фантастического — тех элементов, благодаря которым повседневная жизнь становится доступной поэтическим, сюрреалистическим и даже символическим преображениям» (Э. Жалу, 1931).

Одним из центральных образов книги и ярчайших символов магического реализма стал испанский галеон, найденный Хосе Аркадио Буэндия в сельве, в 12-ти километрах от побережья. Первый тираж романа вышел 30 мая 1967 года с обложкой, где был изображён галеон в зарослях сельвы.

«Целую неделю шли они вперёд, почти молча, как лунатики, сквозь вселенную мрака и скорби, где лишь слабо мерцали светляки, а грудь распирало удушливым духом гнили. Обратно не было хода, потому что прорубленная тропа почти на глазах опять зарастала зеленью. „Не страшно, — говорил Хосе Аркадио Буэндия. — Главное — не сбиться с намеченного пути“. Строго следуя компасу, он упрямо вёл своих людей к невидимому северу, пока наконец они не выбрались из заколдованных мест. Стояла тёмная беззвёздная ночь, но темь была пропитана новым, свежим воздухом. Изнурённые долгим переходом люди повесили гамаки и впервые за две недели забылись глубоким сном. Когда они проснулись, солнце стояло уже высоко и открывало им совершенно невероятное зрелище. Прямо перед ними в окружении пальм и папоротников, поблёскивая дымчатой белизной в тихом утреннем свете, возвышался громадный испанский галеон. Корабль слегка накренился на правый борт, и с уцелевших высоких мачт свисали тощие обрывки парусов и увитые роскошными орхидеями снасти. Корпус в панцире из окаменевших моллюсков, расцвеченный бархатным мхом, навеки врос в твердь земную. Казалось, это сооружение стоит в собственном пространстве, в зоне забвения и одиночества, запретной и для капризов времени, и для птичьих гнездовий. Внутри галеона, жадно и тщательно обысканного людьми, не оказалось ничего, кроме непролазного витья цветов».

Русская литература пока что не создала столь же запоминающегося сюрреалистического образа. А вот для русской жизни корабль в лесу — если не обыденность, то во всяком случае, и не магический реализм, а самая что ни на есть очевидная реальность.

Именно такую картину наблюдали петербуржцы вечером 10 сентября 1777 года, спустя несколько часов после начала страшного наводнения, в результате которого весь Петербург, кроме Литейной и Выборгской сторон, скрылся под водой, поднявшейся почти на четыре метра.

Из книги «Описание столичного города Санкт-Петербурга» И. Г. Георги (1729–1802), этнографа и путешественника: «…Перед наводнением 10 сентября 1777 г. продолжалась буря два дня сряду при западном и юго-западном ветре. Возвышение воды продолжалось до 9 часов утра, доколе ветр начал утихать. Вода потом стекла столь скоро, что в самый полдень берега не были более объемлемы водою. От сего наводнения освобождены были токмо Литейная и Выборгская части города. В частях же понятых водою, оно и в маловременном своём продолжении причинило весьма великий вред. Суда были занесены на берег. Небольшой купеческий корабль переплыл мимо Зимнего дворца чрез каменную набережную. Любской (из немецкого Любека. — С. Ц.), яблоками нагруженный корабль занесён был ветром на 10 сажен (21,34 м) от берега в лес на Васильевском острове…».

В России историк — поневоле магический реалист.

Убитый и оболганный

Что бы мы сказали о судье, который выносит оправдательный приговор, основываясь на показаниях убийцы и его сообщников, какой нехороший человек был убитый? Между тем в истории такое происходит сплошь и рядом. В случае с императором Павлом I мы продолжаем судить о нём на основании мемуаров его убийц — нескольких десятков гвардейских офицеров, и их сообщника — русского дворянства.

Павел родился только на десятом году супружества Екатерины и Петра III.

Екатерине Алексеевне пришлось рожать в присутствии Елизаветы Петровны, Петра Фёдоровича и фаворитов императрицы братьев Шуваловых. Павел Петрович появился на свет 20 сентября (3 октября) 1754 года в Летнем дворце.

Несмотря на внешнее сходство с отцом, злые языки при дворе называли настоящим его отцом красавца Сергея Салтыкова.

Другие настаивали, что такой уродливый, низкорослый, курносый мальчик не мог родиться от красавца графа, что Екатерина родила мёртвого младенца, которого заменили новорождённым чухонцем из деревни Котлы возле Ораниенбаума, после чего для сохранения тайны жители деревни были выселены на Камчатку, а сама деревня снесена.

Но это были пустые сплетни. Свет на 10-летнюю бездетность брака Екатерина проливает в своих мемуарах, в которых намекает, что её муж страдал от фимоза, от которого, наконец, избавился при помощи хирургической операции.

Сам Павел тоже считал своим отцом Петра III.

Сразу после рождения мальчика забрала в свои покои императрица Елизавета Петровна. В своих записках Екатерина Великая писала: «Только что спеленали его, как явился по приказанию императрицы духовник её и нарёк ребёнку имя Павла, после чего императрица тотчас велела повивальной бабке взять его и нести за собою, а я осталась на родильной постели». Вся империя радовалась рождению наследника, но о матери его забыли: «Лёжа в постели, я беспрерывно плакала и стонала, в комнате была одна».

Крещение Павла состоялось 25 сентября. Своё благоволение к матери новорождённого императрица Елизавета Петровна выразила тем, что после крестин сама принесла ей на золотом блюде указ о выдаче ей 100 тысяч рублей. После крестин при дворе начались торжественные праздники — балы, маскарады, фейерверки по случаю рождения Павла длились около года. Ломоносов в оде, написанной в честь Павла Петровича, желал ему сравниться с его великим прадедом.

Младенца окружил штат нянек, воспитателей и учителей, которому дан приказ не подпускать к нему ни Екатерину Алексеевну, ни Петра Фёдоровича.

Увидеть сына в первый раз после родов Екатерине пришлось лишь через 6 недель, а затем только весной 1755 года. Забота о здоровье наследника была чрезмерной и привела к обратному эффекту. Екатерина с ужасом вспоминала: «Он лежал в чрезвычайно жаркой комнате, во фланелевых пелёнках, в кроватке, обитой мехом черных лисиц, покрывали его стёганым на вате атласным одеялом, а сверх того ещё одеялом из розового бархата… пот выступал у него на лице и по всему телу. Когда Павел несколько подрос, то малейшее дуновение ветра причиняло ему простуду и делало его больным. Кроме того, к нему приставили множество бестолковых старух и мамушек, которые своим излишним и неуместным усердием причинили ему несравненно больше физического и нравственного зла, чем добра».

В уходе за ним не было никакой системы. Он ложился спать или очень рано, часов в 8 вечера, или же в первом часу ночи. Случалось, что ему давали кушать, когда «просить изволит», бывали и случаи простой небрежности: «Один раз он из колыбели выпал, так что никто того не слыхал. Пробудились поутру — Павла нет в колыбели, посмотрели — он лежит на полу и очень крепко почивает».

Неправильный уход привёл к тому, что ребёнок отличался повышенной нервозностью и впечатлительностью. Ещё в раннем детстве нервы Павла расстроены были до того, что он прятался под стол при сколько-нибудь сильном хлопанье дверями. Дошло до того, что Павел трясся даже тогда, когда приходила его навещать бабушка, императрица: несомненно, что нянюшки передали ему страх свой пред государыней, и страх этот был так силен, что Елизавета вынуждена была навещать внука лишь изредка.

Пётр Фёдорович почти не интересовался своим сыном ни до, ни после вступления на престол. Свергнутый собственной женой Екатериной II в результате дворцового переворота 1762 года Пётр III скончался 6 (19) июля 1762 года в Ропше под Петербургом при невыясненных обстоятельствах. Существует несколько версий его смерти. Официально он умер от болезни по естественным причинам: «от геморроидальных колик».

По другой версии убийцей называли Алексея Орлова. Известны три письма Алексея к Екатерине из Ропши, из них два первых существуют в подлинниках.

«<1.> Урод наш очень занемог и охватила его нечаенная колика, и я опасен, штоб он сегоднишную ночь не умер, а больше опасаюсь, штоб не ожил <…>

<2.> Боюсь гнева вашего величества, штоб вы чего на нас неистоваго подумать не изволили и штоб мы не были притчиною смерти злодея вашего <…> он сам теперь так болен, што не думаю, штоб он дожил до вечера и почти совсем уже в беспамятстве, о чём и вся команда здешняя знает и молит бога, штоб он скорей с наших рук убрался».

Третье письмо — с признанием Алексея Орлова в совершённом убийстве (нечаянном, во время пьяной драки) — существует в копии, снятой графом Ростопчиным после смерти Екатерины II. Оригинал уничтожен самим Павлом. Оно стилистически сильно отличается от других писем Алексея Орлова к Екатерине. Возможно, подделка.

Переворот 1762 года, проведённый Екатериной, буйство гвардейцев, крики очень испугали мальчика, и это отложилось в его памяти навсегда. А смерть отца очень сильно повлияла на его последующую жизнь. Очень долго он подозревал, что Петра III убили по приказу матери, Екатерины Алексеевны.

До шести лет воспитанием Павла занимались только женщины — фрейлины и няньки. В результате он рос довольно пугливым. В 6-летнем возрасте Елизавета Петровна назначила ему нового наставника — камергера графа Никиту Ивановича Панина.

В первое время он назначил воспитателем великого князя Фёдора Дмитриевича Бехтеева. Он развил в нём любовь к военному делу, даже сделал для него азбуку, в которой буквы были в виде солдатиков. Воспламенил большое чувство гордости. Специально для мальчика печатали газету, в которой, отображались все поступки и действия великого князя.

После свержения Петра III воспитанием сына решила заняться мать. Немедленно по воцарении Екатерина обратилась было к французскому просветителю Даламберу, предлагая ему место воспитателя Павла, но после отказа Даламбера ехать в страну снегов и медведей поиски воспитателя заграницей были оставлены, и Павел остался в руках Панина.

Современники характеризовали его как одного из первых светских вертопрахов, но вместе с тем, как умного и европейски образованного человека. Он был в числе тех, кто поддерживал переворот 1762 года, так как надеялся, что императором будет провозглашён его воспитанник, а сам он будет играть в этом случае первенствующую роль в управлении государством. Но в Манифесте Екатерины о вступлении на престол Павел был объявлен не императором, а лишь наследником престола. Тогда Панин стал одним из самых суровых критиков Екатерины II. По отзыву одного из современников, «свободное время… он употребляет на то, чтобы ссорить мать с сыном и сына с матерью».

Панин настраивает молодого князя против матери, постоянно внушая ему, что на ней лежит вина за смерть его отца, а также то, что она намеренно не хочет и не допустит его к управлению государством.

Тем не менее, он старательно занимался образованием мальчика. В план обучения был включён солидный перечень наук. Павел изучал историю, географию, математику, русский, немецкий и французский языки. Он много читал — в частности Ломоносова, Державина, Расина, Мольера, Вольтера, Руссо.

Один из воспитателей Павла — Семён Андреевич Порошин, отмечал в своём дневнике: «Если бы Его Величество человек был партикулярный (частный) и мог совсем предаться одному только математическому учению, то бы по остроте своей весьма удобно быть мог нашим российским Паскалем».

Другой современник, в ту пору гвардейский офицер, Николай Александрович Саблуков: «Павел знал в совершенстве языки: славянский, русский, французский, немецкий, имел некоторые сведения в латинском, был хорошо знаком с историей и математикой; говорил и писал весьма свободно и правильно на упомянутых языках».

По мнению Панина, воспитание Павла Петровича должно было соответствовать воспитанию как французского дофина, в духе рыцарства, галантности. В натуру Павла навсегда вкоренились эстетическая впечатлительность, слабонервность, с одной стороны, и поклонение рыцарским добродетелям: великодушию, мужеству, стремлению к правде, защите слабых и уважению в женщине — с другой. На нём сказались впоследствии все достоинства и недостатки французского воспитания: живой, любезный, остроумный, он полюбил внешность, декорации, любил щеголять своими костюмами и десяти-одиннадцати лет уже был занят «нежными мыслями», выступал на торжествах, танцевал на балах с фрейлинами императрицы. Томная атмосфера екатерининского двора способствовала пробуждению в Павле чувственности.

Уже в возрасте десяти лет от многих дам он получает любовные записки с надеждой на его расположение. Например, одна старая дева София Гельвиг присылает ему рубашку из батистовой ткани, сотканную собственноручно, а в дополнение к ней шлёт пылкое любовное послание.

Позднее он обзавёлся и юными любовницами. Но эти многочисленные «романы» носили часто лишь платонический характер, а также имели «налёт» рыцарства, который молодой князь вычитал в иностранных романах. Хотя случались и исключения. Первая его настоящая возлюбленная — фрейлина Вера Чоглокова.

20 сентября 1772 года был день вступления Павла в возраст совершеннолетия. Увы, мечты о престоле не сбылись. Мать даже ничем не ознаменовала совершеннолетие сына. Отныне Павел для неё — лишь нежелательный претендент на престол, имеющий на него гораздо большие права, чем она. Произошла фактически вторая (после переворота 1762 года) узурпация престола Екатериной.

Зато его женили. Выбор Екатерины остановился на Гессен-Дармштадтской принцессе Вильгельмине, которая приняла имя Натальи Алексеевны.

Павел по-настоящему влюбился в свою невесту. 29 сентября 1773 г. состоялось бракосочетание. Но через 3 года, когда Наталья умерла после неблагополучных родов, выяснилось, что у неё был любовник — князь Андрей Разумовский.

Сильное душевное потрясение, которое испытал великий князь Павел Петрович после смерти первой супруги, вновь сблизило его с матерью. Екатерина поспешила прописать сыну лучшее средство от меланхолии — женитьбу.

«Я начала с того, — рассказывает она в своих „Записках“, — что предложила путешествия, перемену мест, а потом сказала: мёртвых не воскресить, надо думать о живых. Разве оттого, что воображали себя счастливым, но потеряли эту уверенность, следует отчаиваться в возможности снова возвратить её? Итак, станем искать эту другую…».

— Кто она, какова она? — стал расспрашивать заинтересованный Павел. — Брюнетка, блондинка, маленькая, большая?

— Кроткая, хорошенькая, прелестная, — отвечала императрица, — она именно такая, какую можно было желать: стройна, как нимфа, цвет лица — смесь лилии и розы, прелестнейшая кожа в свете, высокий рост, с соразмерной полнотой, и лёгкость поступи, одним словом, сокровище: сокровище приносит с собою радость…

Сокровищем, о котором говорила Екатерина, была вюртембергская принцесса София-Доротея. Павел отправился на встречу с ней в Берлин. Поездка не разочаровала его. Вскоре императрица получила от него письмо: «Я нашёл невесту свою такову, какову только желать мысленно себе мог: недурна собою, велика, стройна, не застенчива, отвечает умно и расторопно, и уже известен я, что если она сделала действо в сердце моём, то не без чувства и она с своей стороны осталась… Вы желали мне жену, которая бы доставила нам и утвердила домашнее спокойствие и жить благополучно. Мой выбор сделан…».

14 августа 1776 года Павел вернулся в Царское Село, а спустя две недели туда же приехала и София-Доротея, которая, приняв православие, получила имя Марии Фёдоровны.

26 сентября состоялось её бракосочетание с великим князем, и в марте следующего года она почувствовала себя беременной. Это был будущий император Александр I.

Мария Фёдоровна считается одной из самых «многодетных» императорских жён. Она родила 10 детей (в том числе двух императоров — Александра I и Николая I), а в младенчестве умерла лишь один ребёнок — Ольга.

Но охлаждение между Павлом и Екатериной II вновь увеличилось после того, как императрица взяла к себе на воспитание двух его сыновей: Александра и Константина. Поступила так же, как когда-то с нею самою. Окончательный же разрыв произошёл на почве различных взглядов матери и сына на многие вопросы государственного управления. Екатерина вела войны и приобретала новые земли, наследник выступал против этого; она не скупилась на милости к фаворитам, он считал, что «доходы государственные принадлежат государству, а не государю». Ей, считавшей себя продолжательницей дела Петра Великого и состоявшей в переписке с Вольтером и Дидро, осмеливались напоминать, что свобода «не иным приобретается, как воспитанием, но оное не может быть иным управляемо, как фундаментальными законами, а сего последнего нет»; ей прозрачно намекали, что дело поданных (имелись в виду временщики) не управлять государством, а точно выполнять монаршие инструкции.

У Екатерины II не оставалось другого выбора, как отстранить Павла от власти, чтобы не увидеть разрушения всего ею созданного. Павел негодовал, впал в подозрительность, жаловался на несправедливость матери к нему.

С этого времени усиливаются его внезапные вспышки гнева. Возможно, это следствие его неудачного отравления. «Когда Павел был ещё великим князем, — утверждает лучший знаток той эпохи историк Шильдер, — он однажды внезапно заболел; по некоторым признакам доктор, который состоял при нём (лейб-медик Фрейган), угадал, что великому князю дали какого-то яда, и, не теряя времени, тотчас принялся лечить его против отравы. Больной выздоровел, но с этого времени на всю жизнь нервная его система осталась крайне расстроенною: его неукротимые порывы гнева были не что иное, как болезненные припадки».

В 1780 году произошли изменения во внешней политике России: охладели отношения с Пруссией, началось сближение с Австрией. В связи с этим императрица отправила сына с женой за границу — Австрия, Италия, Франция. Они путешествовали под именами «граф и графиня Северные».

В Европе его встречали с таким почётом, какого он не знал на родине. Император Иосиф был от него в восторге, в Риме произошло несколько свиданий с папой Пием VI, в результате чего у Павла стала крепнуть мысль о необходимости объединения сперва всех христианских церквей, а затем и остальных религий мира. Париж встречал его торжествами и празднествами, но в разгар их Екатерина внезапно отозвала сына домой.

За границей были осведомлены о сложных отношениях Павла с матерью, а потому старались как можно тактичнее обходить острые углы. Иосиф II даже отказался от идеи пригласить гостя в театр на постановку «Гамлета». Об этом попросил хозяев сам гость. Никаких аргументов он не привёл, но причина и так для всех была ясна: два Гамлета — один на сцене, а другой в зале — это перебор.

Самые добрые отзывы и в зарубежной прессе. Газета «Меркур де Франс» пишет: «Русский князь говорит мало, но всегда кстати, без притворства и смущения и не стремясь льстить кому бы то ни было». Самое приятное впечатление Павел произвёл и на литераторов. Кстати, его приездом в Париж удачно воспользовался Бомарше. Благодаря его протекции французский король, наконец-то, согласился прослушать чтение пьесы «Женитьба Фигаро». Оба знатных слушателя остались довольны. Так что крёстным отцом знаменитого Фигаро является наш Павел Петрович.

В ноябре 1782 года Павел вернулся в Петербург, а в мае следующего года после серьёзной беседы по вопросам внешней политики и в связи с рождением дочери мать оказала сыну последнюю свою милость — подарила ему Гатчину, где он провёл последующие 13 лет. Только раз, во время войны со Швецией (1788–1790), цесаревичу позволили выехать в армию, но он тут же поссорился с главнокомандующим Мусиным-Пушкиным и был отозван.

Гатчина находилась в сорока верстах от Петербурга. В 1770 году гатчинское имение было подарено Екатериной II графу Григорию Григорьевичу Орлову. В то время оно состояло из небольшого господского дома и нескольких чухонских деревушек. Кругом расстилалась болотистая местность, по которой вилась столбовая Порховская дорога с постоялыми дворами и кабаками.

С переходом Гатчины в руки Орлова все изменилось — Гатчина приобрела известность. Близ Белого (или Большого) озера, по плану архитектора Ринальди, Орлов возвёл великолепный барский дом с башнями и разбил правильный парк, упиравшийся в столбовую дорогу.

В 1783 году, после смерти любимца, императрица купила Гатчину для Павла Петровича. С этих пор бывшее орловское имение сделалось любимым местопребыванием цесаревича. За те тринадцать лет, которые наследнику пришлось провести здесь, имение стало образцовым и напоминало уже небольшой городок или, вернее, это был свой, особый мирок, созданный Павлом в противовес матери, как идеал новой, уже не екатерининской, а павловской России.

В Гатчине Павел выстроил школу, больницу и четыре церкви для разных вероисповеданий, приняв содержание духовенства на свой счёт. Чтобы дать населению заработок, завёл стеклянный и фарфоровый заводы, суконную фабрику и шляпную мастерскую, часто помогал крестьянам деньгами и землёй. Но самым любимым его делом было устройство своей маленькой армии по прусскому образцу. Гатчина стала для него моделью идеального государства, в которое он собирался превратить Россию после вступления на престол.

А тем, так сказать, первоэлементом, из которого гатчинский демиург намеревался сотворить свою вселенную, была гатчинская гвардия.

Павловское войско создавалось постепенно. Его ядро составили две команды по 30 человек, набранные из флотских батальонов (цесаревич имел чин генерал-адмирала) для несения караульной службы — одна на Каменном острове, другая в Павловске. Затем эти две команды были пополнены солдатами из других полков, а также вербовкой; офицеры в этих частях были в основном из отставных. В 1796 году в гатчинской гвардии числилось уже 6 батальонов пехоты, егерская рота, 4 кавалерийских полка (жандармский, драгунский, гусарский и казачий), пешие и конные артиллеристы при 12 орудиях — всего 2399 человек; в их число входили 19 штаб — и 109 обер-офицеров. Кроме того, на гатчинских прудах плавала небольшая флотилия.

Главнокомандующим и главным инструктором этих войск был барон Штейнвер, пруссак из военной школы Фридриха II. Цесаревич говорил о нем: «Этот будет у меня таков, каков был Лефорт у Петра Первого».

Впрочем, сам Павел изображал из себя вовсе не полтавского героя, а покойного прусского короля. Гатчинские войска, вплоть до мелочей, были организованы на прусский манер. Из подражания отцу, цесаревич возрождал те самые уставы и мундиры «неудоб носимые», которые, будучи введены при Петре III, по словам екатерининского манифеста 1762 года, «не токмо храбрости воинской не умножали, но паче растравляли сердца болезненные всех верноподданных его войск». Форму гатчинских офицеров составлял тесный мундир, просаленный парик, огромная шляпа, сапоги выше колен, перчатки, закрывавшие локти и короткая трость.

Вообще современники единодушно сходились на том, что при въезде в Гатчину нельзя было отделаться от чувства, что попадаешь в какой‑то прусский городок.

Путешественника встречали трёхцветные, черно-красно-белые, шлагбаумы и окрики часовых, в которых, кроме языка, ничто не выдавало русских солдат. На разводах господствовал тот же мелочный порядок, что и в Потсдаме. Малейшая неисправность вызывала безудержный гнев наследника. Кое в чём Павел Петрович перещеголял даже самодурства Фридриха II, которые вошли в пословицу. Так, во время Семилетней войны, король распорядился содрать тесьму со шляп у солдат и офицеров одного полка, проявившего трусость на поле боя. Его гатчинский подражатель однажды велел, за неточное исполнение команды, сорвать петлицы с рукавов солдат одного из батальонов и в назидание другим провести их в казармы через кухню. Офицеров за ничто сажали под стражу, лишали чинов, разжаловали в рядовые, откуда потом лишь малая часть снова возвращалась в офицерский корпус. Каждый день приносил известие о новых самодурствах цесаревича, над которыми потешалась столичная гвардия.

Екатерина не препятствовала созданию гатчинских войск. Ей, привыкшей к подвигам румянцевских и суворовских чудо-богатырей, маниакальное увлечение сына прусской шагистикой казалось смешным. Она презирала гатчинцев. Во время последней турецкой войны Павел Петрович хотел продемонстрировать боевые качества своих войск и неоднократно просил мать позволить им, под его руководством, принять участие в боевых действиях. Императрица неизменно отказывала ему в этих просьбах. Однажды, выведенный из себя, цесаревич вскричал:

— Что же скажет обо мне Европа?

— Европа скажет, — спокойно отвечала Екатерина, — что вы послушный сын.

Презрение императрицы к гатчинцам разделяла вся русская армия. Иначе и быть не могло, так как гатчинские офицеры были сплошь грубые, почти необразованные люди, выгнанные из армейских и гвардейских полков за дурное поведение, пьянство или трусость, «сор нашей армии», по словам современника. Под воздействием гатчинской дисциплины эти люди легко превращались в бездушные машины и не моргнув глазом сносили от цесаревича брань, а иногда и побои, с завистью взирая из своих гатчинских болот на блестящую екатерининскую гвардию. Даже любимец Павла Ф. В. Ростопчин говорил, что наследник окружён людьми, наиболее честный из которых заслуживает колесования без суда!

За гатчинцами замечалась ещё одна характерная черта — они не были любителями порохового дыма. Впоследствии только один из них, генерал Капцевич, заслужил известность храброго офицера.

У Екатерины II созрел план устранить Павла от престола и передать верховную власть любимому внуку Александру.

Из письма Екатерины от 14 (25) августа 1792 года своему корреспонденту барону Гримму:

«Сперва мой Александр женится, а там со временем и будет коронован со всевозможными церемониями, торжествами и народными празднествами».

Когда Павел узнал об этом намерении матери, его душевное состояние стало ещё тяжелее. Торжества по случаю брака своего сына Павел демонстративно проигнорировал.

Он стал подозревать в покушении на свои права всех окружающих, и особенно Александра, хотя тот ясно дал понять отцу своё несочувствие планам бабки. Тремя годами раньше он горячо вопрошал французского посла Сегюра: «Объясните мне, наконец, отчего это в других европейских монархиях государи спокойно вступают на престол один за другим, а у нас иначе?» — Сегюр сказал, что причина этого — недостаток закона о престолонаследии, право царствующего государя назначать себе преемника по своей воле, что служит источником замыслов честолюбия, интриг и заговоров. «Да, надобно об этом подумать!» — отвечал Павел. Следствием этих раздумий стало составление им закона о престолонаследии, опубликованного в день коронации Павла. Этот закон положил конец столетней неразберихе на российском престоле.

Екатерина умерла, не успев осуществить своих намерений передать власть Александру.

Кончина императрицы и воцарение Павла произвели потрясающее впечатление в Петербурге. На пути из Гатчины в Петербург Павел поминутно встречал курьеров, посланные разными лицами оповестить его о смерти матери. Казалось, в столице не осталось ни одной души, кто бы ни послал нарочного к наследнику, стараясь заслужить этим его милость. Даже придворный повар с рыбным подрядчиком, скинувшись, наняли курьера и послали его к Павлу.

Под утро, по распоряжению государя, великий князь Александр в сопровождении Аракчеева и двух офицеров, расставил у дворца новые полосатые будки и часовых в гатчинских мундирах. Преобразование России в Гатчину началось.

По единодушному свидетельству очевидцев, никогда ещё не было столь быстрой перемены во всем. Всё изменилось «быстрее, чем в один день»: костюмы, причёски, манеры, занятия. Первой пала французская, то есть, по мнению Павла, «революционная», мода. Ненависть к революционным идеям он усвоил ещё во время заграничного путешествия — опять же во многом в пику матери, которая до казни Людовика XVI весьма благосклонно относилась к свободолюбивой фразеологии и революционным событиям во Франции.

Выйдя наутро на прогулку, петербуржцы не узнали сами себя. Воротники и галстуки, прежде такие пышные, что закрывали подбородок, уменьшились и укоротились, обнажив тонкие шеи и выдающиеся вперёд челюсти, которых раньше не было видно. Волосы вместо модной причёски на французский лад (их завивали и закалывали сзади) стали зачёсывать прямо и гладко, с двумя туго завитыми локонами над ушами, на прусский манер, связывая сзади, у самого корня, в пучок; обильно напомаженные и напудренные, они напоминали «наштукатуренную стену». Щёголи в изящных расстёгнутых камзолах преобразились в скучных добропорядочных юношей в наглухо застёгнутых костюмах прусского покроя времён Фридриха II.

Немногие смельчаки, продолжавшие гулять в крамольных круглых шляпах и широких двубортных кафтанах, возвратились домой оборванными: полиция беспощадно раздирала запрещённые платья и срывала с голов шляпы. Даже английский посланник лорд Уитворт предусмотрительно перекроил свою круглую шляпу, опасаясь служебного рвения полицейских.

Император, выехавший с Александром в девятом часу из дворца для осмотра города, с удовлетворением взирал на онемечившихся подданных. При встрече с государем каждый экипаж должен был остановиться: кучер, форейтор и лакей обязаны были снять шапки, а владелец — выйти и сделать глубокий поклон царю, внимательно наблюдавшему, достаточно ли почтительно он выполнен (Павлу казалось, что им пренебрегают, как и в бытность его наследником). Поэтому встреч с ним старались всеми средствами избегать — сворачивали в прилегающие улицы, прятались в подворотни.

В одиннадцатом часу Павел принял первый вахтпарад, который с тех пор приобрёл значение государственного дела и на несколько десятилетий сделался ежедневным занятием русских государей. Отныне на вахтпараде происходили самые важные события, здесь раздавались чины и награды, здесь подвергались опалам. В зависимости от хода вахтпарада Павел на весь остаток дня становился довольным или раздражительным, снисходительным и расточавшим милости, или строгим и даже ужасным.

Гатчинские казарменные порядки проникали повсюду. Пышный двор Екатерины в одни сутки превратился в огромную кордегардию. Казалось, писал А. С. Шишков, настал «иной век, иная жизнь, иное бытие». Гатчинцы заполонили Зимний, словно завоеватели; повсюду загремели шпоры, ботфорты, тесаки; люди, которых прежде никто не знал, теперь разгуливали хозяевами, распоряжались, угрожали. Придворные в спешном порядке разучивали новый церемониал — сколько раз и каким образом каждый чин должны кланяться их величествам. Например, при целовании руки нужно было, сделав глубокий поклон, стать на одно колено и в этом положении приложиться долгим и, главное, отчётливым поцелуем к руке императора, который при этом целовал подошедшего в щеку; затем надлежало подойти с таким же коленопреклонением к императрице и потом удалиться, пятясь задом и стараясь не наступить на ноги тем, кто толпились за спиной в ожидании своей очереди. Обер-церемониймейстер обращался с вельможами, как с рекрутами, которые ещё не научились, с какой ноги следует начинать маршировать. Нововведения вызвали общий переполох, пока все не разучили хорошенько эти сложные манёвры.

В дворцовой приёмной царила невероятная суета. Те, кого вызывали к императору, большей частью выходили от него с сияющими лицами, с красной или голубой лентой через плечо. В одну минуту делались неслыханные карьеры. Почти все прежние министры получили отставку.

19 ноября тело Петра III было вынуто из гробницы в Александро-Невской лавре и положено в великолепный катафалк.

Затем Павел посмертно короновал останки своего беспечного родителя (Пётр III не спешил с коронацией, что облегчило Екатерине низложение мужа). 2 декабря останки покойного императора были поставлены в Зимнем рядом с телом покойной императрицы для прощания; 18‑го они обрели вечный мир друг возле друга.

Павел и сам спешил с коронацией, чтобы не повторить ошибки отца. Против всех русских обычаев она была назначена на Пасху 5 апреля — царя не остановила даже весенняя распутица.

28 марта, в Вербное воскресенье, состоялся торжественный въезд государя в Москву. Улицы были ещё покрыты снегом и мороз был такой, что многих офицеров из свиты Павла, снимали с лошадей совершенно окоченевшими. Несмотря на это, верховые, скакавшие впереди, приказывали толпившимся людям снимать шапки и перчатки.

Павел ехал верхом один, чуть поодаль следовали Александр и Константин. Весь путь царь держал шляпу в руке и приветствовал ею толпу, которой чрезвычайно нравилось это.

Коронация состоялась в день Светлого Христова Воскресения. В Успенском соборе священнодействовали митрополиты Платон и Гавриил. И здесь не обошлось без новшеств. Вместе с Павлом была коронована и императрица Мария Фёдоровна, чего никогда не бывало прежде, а после обряда Павел зачитал акт, в котором впервые именовал себя «главою церкви».

Коронационные торжества продолжались несколько дней и сопровождались раздачей чинов, орденов, казённых земель и крестьян. 82 тысячи свободных душ разом перешли в крепостное состояние.

Из Москвы царь в сопровождении великих князей отправился в путешествие по России, посетив Смоленск, Оршу, Могилёв, Минск, Вильно, Митаву, Ригу и Нарву. Во время поездки он был большей частью доволен и весел. Лишь один случай разгневал его. В одном месте Смоленской губернии Павел заметил крестьян, чинивших по приказу помещика Храповицкого дорогу для проезда государя. Отправляясь в путешествие, царь отдал приказ, запрещающий восстанавливать специально ради него дороги, и теперь, прибыв на ближайшую станцию, стал громко возмущаться вопиющим ослушанием его распоряжения.

— Как вы думаете, Храповицкого надо наказать в пример другим? — спросил Павел свиту.

Все подавленно молчали. Тогда царь обратился к Александру:

— Ваше высочество, напишите указ, чтобы Храповицкого расстрелять, — пусть народ знает, что вы дышите одним со мной воздухом.

Наследник, как громом поражённый, удалился в соседнюю комнату. Он совершенно растерялся и не знал, что делать — приказание было неслыханное. В это время он увидел, как к крыльцу подъехала карета отставшего князя Безбородко. Александр выбежал к нему и взволнованно стал упрашивать пойти успокоить отца. Выслушав наследника, князь кивнул: «Будьте благонадёжны», — и вместе с ним направился к Павлу.

Царь, смутно сознавая, что сделал что‑то не то, радостно обратился к Безбородко:

— Ну вот, Александр Андреевич, как вы думаете, хорошо ли я сделал, что приказал Храповицкого расстрелять?

— Достодолжно и достохвально, государь, — как ни в чём не бывало ответил князь.

Александр и все остальные в изумлении уставились на него. Павел, облегчённо вздохнув, сказал им:

— Вот видите, что говорит умный человек. А вы чего все испугались?

Но Безбородко, крякнув, продолжил:

— Только, государь, Храповицкого надо казнить по суду, чтобы все знали, что ослушника повеления государя карает закон. Следовательно, нужно послать указ Смоленской уголовной палате, чтобы она немедленно приехала в полном составе на место и вынесла своё определение.

Павел, подумав, согласился с этим и послал в Смоленск фельдъегеря. Члены уголовной палаты, предупреждённые Безбородко, что им следует быть чрезвычайно осторожными в своём решении, оправдали Храповицкого тем, что дороги были подмочены дождями и потому затеянные им дорожные работы не нарушали государева указа.

Эта история стоит в ряду многих других, на которые ссылались заговорщики, убившие Павла, а также те, кто так или иначе поддержал цареубийство. Все они много писали об «исступлённом безумии» и «кровожадности» царя. Согласно этой точке зрения никакого заговора в сущности и не было, просто горстка патриотов приняла необходимые меры, чтобы обезопасить общество от больного человека.

Между тем нет никаких данных, позволяющих считать Павла душевнобольным. Достоверно известно лишь то, что он страдал гастритом, сопровождавшимся сильными болями; эта болезнь была следствием чрезвычайной торопливости Павла в приёме пищи: за столом он спешил так же, как в своей государственной деятельности, и глотал куски пищи, почти не жуя.

Допустимо говорить о горячей, вспыльчивой натуре Павла, его взвинченных нервах и дурном характере, окончательно испорченном окружавшей его с детства обстановкой. Даже близко знавшие его люди единогласно свидетельствовали о его несдержанности, раздражительности, внезапных припадках гнева, подозрительности, нетерпеливой требовательности, чрезмерной поспешности в принятии решений, страстных и подчас жестоких порывах. Но в то же время они отмечали, что в спокойном, ровном расположении духа Павел был «неспособен действовать бесчувственно или неблагородно». В обычной обстановке он вовсе не был мрачным, суровым человеком, мизантропом и сумасбродом. Гвардейский офицер Саблуков утверждал, что в основе его характера «лежало истинное великодушие и благородство, и, несмотря на то, что он был очень ревнив к власти, он презирал тех, кто раболепно подчинялся его воле, в ущерб правде и справедливости, и, наоборот, уважал людей, которые бесстрашно противились вспышкам его гнева, чтобы защитить невинного… Он был совершенным джентльменом, который знал, как надо обращаться с истинно-порядочными людьми, хотя бы они и не принадлежали к родовой или служебной аристократии».

Андрей Разумовский, один из друзей Павла в пору его молодости, вспоминал, как однажды тот грустно признался: «Повелевать собою — величайшая власть. Я буду счастлив, если достигну её».

Павел обладал прекрасными манерами и был очень вежлив с женщинами, проявлял изрядную литературную начитанность, был склонен к шутке и веселью, тщательно оберегал достоинство своего сана, был строг в соблюдении государственной экономии и щедр при выдаче пенсий и наград, неутомимо преследовал лихоимство и неправосудие, ценил правду и ненавидел ложь и обман. К этому можно прибавить, что он был силен, ловок и великолепно держался в седле.

Павел принялся за подвиг «исцеления» России чересчур поспешно, всецело полагаясь на единственное средство — свою неограниченную власть. «Одно понятие: самодержавие, одно желание: самодержавие неограниченное — были двигателями всех действий Павла, — писал барон Корф. — В его царствование Россия обратилась почти в Турцию». Уже давно самодержавие в России не проявлялось в такой грубой и вместе с тем простой и даже наивной форме. Как‑то при Павле упомянули о законе. Царь ударил себя в грудь:

— Здесь ваш закон!

Первым естественным побуждением Павла было установить лучший порядок в государственных делах, чем тот, который существовал при Екатерине II. Он развил кипучую деятельность. Впоследствии очевидец описывал начало царствования Павла так: «Царь сам за работой с ранней зари, с 6 часов утра. Генерал-прокурор… каждый день отправлялся с докладом во дворец в 5 1/2 часов утра. Мир живёт примером государя. В канцеляриях, в департаментах, в коллегиях, везде в столице свечи горели с пяти часов утра. С той же поры в вице-канцлерском доме, что было против Зимнего дворца, все люстры и комнаты пылали. Сенаторы с 8 часов сидели за красным столом».

При вступлении на престол император дал торжественное обещание сохранять и поддерживать мирные отношения с другими государствами. Вождям польского восстания была объявлена амнистия. Не были забыты и русские политзаключённые — Радищев и Новиков, получившие свободу.

Много иронии и негодования было потрачено историками и писателями на указы Павла о запрете носить французские костюмы. Но регламентация одежды была в то время обычным правом государя и не только в России. Выколачиванием французского духа из подданных занимался не один он — такого было общее состояние политической мысли того времени: думали, что революции можно запретить.

К числу исторических анекдотов обычно относят и посылку казаков на завоевание Индии. Но в то время планы военной экспедиции в английскую Индию посещали головы многих государственных деятелей и кондотьеров. Достаточно сказать, что египетский поход Наполеона был лишь подготовительным этапом для проникновения в Индию; первый консул готов был поддержать и это начинание царя, но Павел твёрдо решил пожать лавры единолично. Примерно тогда же французскому правительству было представлено на рассмотрение два проекта изгнания англичан из Индии. Автор одного из них для успешного исхода дела считал достаточным восьми судов с трёхтысячным десантом. Конечно, этот проект выглядел авантюрой, но авантюрой не безнадёжной. Военные силы англичан в Бенгалии состояли всего-навсего из двух тысяч солдат и тридцати тысяч сипаев — туземцев, обученных европейским приёмам ведения войны, — чья верность британской короне была весьма сомнительна. Поэтому, посылая в Индию 40 донских полков (22,507 человек при 24 орудиях), Павел отнюдь не рисковал стать посмешищем всего света. Другое дело, что организация похода заставляла вспомнить о временах Александра Македонского.

Вообще политику Павла, внешнюю и внутреннюю, часто называли непредсказуемой и произвольной. Действительно, на первый взгляд может показаться, что она целиком зависела от его минутной прихоти. Но прихоти Павла имели в своей основе старомодное чувство рыцарской чести, чуть ли не в средневековом его значении. Он желал быть монархом, чьи действия определяют не «интересы», не «польза», тем более не «воля народа», а исключительно высшие понятия чести и справедливости. Именно исходя из этих соображения, он стал гроссмейстером ордена св. Иоанна Иерусалимского, или так называемого Мальтийского ордена.

Многие его государственные распоряжения говорят о том, что Павел безошибочно видел зло и всеми мерами старался его искоренить. Наиболее ярко эта его черта проявилась в военных реформах.

В екатерининской армии процветали произвол командиров, казнокрадство, жестокое обращение с нижними чинами, притеснения обывателей, несоблюдение строевых уставов (при Потёмкине высшие офицеры растащили для личных, неармейских нужд целый рекрутский набор — 50 тысяч человек, то есть восьмую часть армии!).

Борясь с этими злоупотреблениями, Павел учредил в армии институт инспекторов, урегулировал уставом телесные наказания, восстановил пошатнувшуюся дисциплину. Конечно, новая прусская форма была неудобна и даже вредила здоровью солдат (вспомним суворовское «штиблеты: гной ногам»), но её введение пресекло мотовство офицеров. При Екатерине офицер считал себя обязанным иметь шестёрку или на худой конец четвёрку лошадей, новомодную карету, несколько мундиров, каждый стоимостью в 120 рублей, множество жилетов, шёлковых чулок, шляп и проч., толпу слуг, егеря и гусара, облитого золотом или серебром. Новый павловский мундир стоил 22 рубля; шубы и дорогие муфты были запрещены, вместо этого зимние мундиры подбивались мехом, а под них надевались тёплые фуфайки. Кое-что из армейских нововведений Павла дожило до наших дней, например, одиночное обучение солдат. Вспомним и то, что Суворов совершил свой величайший подвиг — швейцарский поход — с солдатами, одетыми в гатчинские мундиры. Форма не помешала побеждать.

Павел «выкинул» из гвардии всех недорослей, записанных в малолетстве в полки, и мещан, купивших гвардейский патент. По России раздался стон, потому что десятки тысяч бездельников от Риги до Камчатки привыкли пользоваться гвардейскими привилегиями.

Чтобы представить масштаб потрясения, приведу такой пример. Из 132 офицеров привилегированного екатерининского конногвардейского полка к концу царствования Павла, осталось всего двое. Зато подпоручики 1796 года, сделав стремительную карьеру, в 1799 году были уже полковниками. В отставку было отправлено 7 фельдмаршалов, свыше 300 генералов и более двух тысяч штабных офицеров. Однозначно оценить потери и приобретения в ходе столь масштабной чистки трудно. Армию покидали как опытные офицеры, так и многочисленная накипь, гвардейские щёголи и бездельники, которых к концу екатерининской эпохи накопилась масса.

В гражданской сфере деятельность Павла имела свои положительные результаты. Под воздействием царя Сенат разобрал 11 тысяч нерешённых дел, скопившихся за предыдущее царствование, чиновники подтянулись, секретари стали подписывать бумаги без взятки, все почувствовали, что они находятся не у себя в вотчине, а на службе. Для укрепления финансов на площади перед Зимним дворцом было сожжено ассигнаций на сумму 5 миллионов рублей, а пуды золотой и серебряной посуды переплавлены в звонкую монету; чтобы понизить цены на хлеб, была организована торговля из государственных запасов зерна. При Павле была налажена торговля с США, учреждено первое высшее медицинское училище; этот «кровожадный» государь не казнил ни одного человека и сделал многое для облегчения положения крестьян.

Именно он первым вторгся в запретную даже для государей область взаимоотношений помещика и крепостного. В день венчания на царство Павел обнародовал Манифест о помещичьих крестьянах, который положил начало ограничению крепостного права. Кроме того, были расширены права крестьян: был введён запрет на раздел семей крепостных при продаже, также крестьянам предоставлялось право на апелляцию в суде.

Указ 1797 года зафиксировал норму крестьянского труда в пользу помещика — не более трёх дней в неделю.

Самую справедливую оценку Павлу дал Василий Ключевский, кстати, обычно весьма строгий к русским государям. Как заметил историк: «Инстинкт порядка, дисциплины и равенства был руководящим побуждением деятельности этого императора, борьба с сословными привилегиями — его главной задачей».

Всё это, конечно, мало походит на поступки повредившегося в уме человека. К несчастью, Павел не знал другого способа проведения своих решений в жизнь, кроме неограниченного самовластия. Желая сам быть своим первым и единственным министром, Павел вмешивался в мельчайшие подробности управления, привнося в работу и без того расшатанного государственного механизма свою вспыльчивость и своё нетерпение. Чиновники, привыкшие получать от царя личные распоряжения обо всем, боялись шагу ступить самостоятельно, а получив какой-нибудь приказ, со всем российским канцелярским рвением бросались бездумно исполнять его и из опасения не угодить требовательности государя проявляли такую строгость, что вызывали насмешки или ропот общества.

Да и сам Павел, преследуемый мыслью о том, что он вступил на престол слишком поздно, что ему не успеть исправить все злоупотребления, проявлял ненужную торопливость. Давая больному лекарство, он не дожидался, когда оно окажет своё действие, а грозными окриками и пинками побуждал его скорее подняться с постели. В результате воздействие дисциплины на государственный механизм, которое при других условиях могло бы стать благотворным, было только внешним, внутри во всех государственных учреждениях господствовал хаос. А там, где хаос, у людей возникает вполне понятное стремление вернуться к прежнему, пускай дурному, но привычному строю жизни.

Единоличное вмешательство Павла во все дела и желание привести их в соответствие с личными пристрастиями и вкусами приводили к появлению скандальных указов царя, вроде следующих. 8 февраля 1800 года умершему генералу Врангелю, в пример другим покойникам, был объявлен строжайший выговор. 18 апреля того же года последовал указ сенату: «Так как чрез вывозимые из-за границы разные книги наносится разврат веры, гражданского закона и благонравия, то отныне впредь до указа повелеваем запретить впуск из-за границы всякого рода книг, на каком бы языке оные не были, без изъятия, в государство наше, равномерно и музыку».

12 мая было отдано, наверное, самое жестокое распоряжение царя: за упущения по службе штабс-капитана Кирпичникова лишить чинов и дворянства и записать навечно в рядовые с «прогнанием шпицрутенами тысячу раз».

Справедливости ради следует сказать, что панический страх перед Павлом испытывали только дворяне; простолюдины же глядели на строгость царя с одобрением, видя в ней некое возмездие благородному сословию. Дипломат и мемуарист Пётр Иванович Полетика вспоминал, что как‑то раз, увидев показавшегося на Невском Павла спрятался за оградой Исаакиевского собора. Когда царь ехал мимо, церковный сторож, не стесняясь присутствием «барина», довольно громко произнёс:

— Вот наш Пугач едет!

— Как ты смеешь так отзываться о своём государе? — прикрикнул на него Полетика.

— А что, барин, — равнодушно и без всякого смущения отозвался мужик, — ты видно и сам так думаешь, раз прячешься от него.

«Отвечать было нечего», — пишет Полетика. Дождавшись, когда Павел скрылся из глаз, он покинул своё укрытие и отправился дальше, радуясь избавлению от «опасной встречи».

Если подобным образом вели себя частные лица, то что же сказать о государственных служащих, особенно об офицерах, ежедневно рисковавших попасть под арест или заслужить ещё более строгое наказание?

В 1800 году общество уже было настроено против Павла. Однажды караульный офицер в Зимнем дворце допустил оплошность. Царь приказал Константину Чарторийскому передать виновному свой обычный в таких случаях комплимент, сказав, что он скотина. Выслушав князя, офицер презрительно ответил, что эта брань ему совершенно безразлична, так как исходит от человека, лишённого здравого смысла.

Если верить сообщению некоторых мемуаристов, жизнь Павла постоянно подвергалась опасности. Один из них (Коцебу) пишет, что всюду, где бы ни появлялся царь, за ним следили десятки глаз, жаждущих его смерти. Он же передаёт историю о каком‑то юноше, задумавшем заколоть Павла, но при встрече с царём оробевшем и опрометью бросившемся домой, как будто за ним гнались фурии. Кажется, были попытки отравить царя. Таким образом подозрительность Павла имела серьёзные основания, а общество было недовольно именно его подозрительностью. Получался замкнутый круг, выйти из которого можно было только разорвав его.

Заговор против Павла созрел среди его ближайшего окружения. Первоначально заговорщиков было двое: вице-канцлер граф Никита Петрович Панин и адмирал Осип Михайлович де Рибас.

Панин приходился племянником графу Н. И. Панину, наставнику Павла Петровича, и в детстве был товарищем игр великого князя. От дяди он усвоил свободный образ мыслей и ненависть к деспотизму, а близость к императорской семье рано развила в нем самоуверенность и апломб. Павел при вступлении на престол сделал друга детства вице-канцлером и членом коллегии иностранных дел. Вице-канцлер не питал к царю личной вражды. Составляя против него заговор, он действовал из соображений идеалистических, желая «спасти государство» отстранением Павла от престола и передачей власти в руки наследника великого князя Александра, который, как он надеялся, установит в России конституционный образ правления.

Де Рибас, разделявший планы Панина, скоро умер, и вице-канцлер стал подыскивать другого сообщника. Его чутьё безошибочно указало ему на барона фон дер Палена, как на наиболее подходящую фигуру. По его рекомендации Павел сделал Палена генерал-губернатором Петербурга. В этой должности Пален в короткое время сумел завоевать полное доверие Павла; в 1800 году царь назначил его ещё и первоприсутствующим в коллегии иностранных дел и сделал главным директором почт.

Теперь, имея в руках высшую военную власть в столице и контролируя деятельность полиции, заговорщики решили действовать. Прежде всего следовало добиться согласия великого князя Александра на государственный переворот.

В переговорах с великим князем заговорщики проявили поистине дьявольскую ловкость. Пален рассказывал: «Я зондировал его на этот счёт, сперва слегка, намёками, кинув лишь несколько слов об опасном характере его отца. Александр слушал, вздыхал и не отвечал ни слова». Но расчёт оказался верен — великий князь ничего не сказал отцу об услышанных намёках и не пресёк крамольные разговоры в самом начале. Тем самым заговорщики как бы получили моральное право на дальнейшие шаги.

Убедившись в относительной безопасности, они открыто высказали Александру свои мысли. Дело было представлено так, что «пламенное желание всего народа и его благосостояние требуют настоятельно, чтобы он был возведён на престол рядом со своим отцом в качестве соправителя, и что сенат, как представитель всего народа, сумеет склонить к этому императора без всякого со стороны великого князя участия в этом деле». Александр возмутился этим замыслом и ответил, что «вполне сознает опасности, которым подвергается империя, а также опасности, угрожающие ему лично, но что он готов все выстрадать и решился ничего не предпринимать против отца». Однако содержание разговора вновь осталось тайной от Павла.

Пален сделался смелее. Имея по роду службы почти ежедневные сношения с Александром, который являлся военным губернатором Петербурга, он все чаще заговаривал с ним о необходимости переворота, пугая его, что революция, вызванная всеобщим недовольством, должна вспыхнуть не сегодня-завтра, и тогда уже трудно будет предвидеть её последствия. «Я, — вспоминал Пален, — так льстил ему или пугал его насчёт его собственной будущности, представлял ему на выбор — или престол, или же темницу и даже смерть, что мне наконец удалось пошатнуть его сыновнюю привязанность и даже убедить его установить вместе с Паниным и со мною средства для достижения развязки…»

Вообще в Палене заговор обрёл настоящего вождя, хладнокровного, властного, циничного, скрытного, неразборчивого в средствах. В отличие от Панина он преследовал в заговоре только личные цели, хотя впоследствии и был не прочь подчеркнуть, что «совершил величайший подвиг гражданского мужества и заслужил признательность своих граждан», и был сторонником физического устранения Павла. Глядя на его портреты, невозможно представить, что этот крупный, широкоплечий человек, с высоким лбом и открытым, приветливым, почти добродушным лицом в течение трёх лет готовил цареубийство, ежедневно уверяя жертву в своей преданности и вооружая сына против отца. Современники отзывались о нем, как об умном, проницательном человеке, усвоившем шутливое отношение к жизни, всегда жизнерадостном и беззаботном. Если верно, что между убийцей и жертвой порой возникает какая‑то мистическая близость, какое‑то непонятное, глубинное соответствие натур, то следует признать, что Пален как нельзя более подходил на роль убийцы Павла и что именно вышеперечисленные его качества, которые так нравились царю в людях, позволили ему осуществить задуманное.

Говоря о странных на первый взгляд указах Павла, не следует забывать, что многие из них намеренно искажались заговорщиками, во главе которых стоили не кто-нибудь, а государственный канцлер Никита Панин и генерал-губернатор Петербурга граф фон дер Пален, то есть лица, державшие в своих руках внешнюю политику страны и внутренний порядок в столице. Пален позже сам с удовольствием откровенничал о том, какими средствами он вызывал недовольство царём. Так, воспользовавшись одной из светлых минут в настроении Павла, он выпросил у него амнистию всем высланным из столицы офицерам. Таким образом он вернул в Петербург своих сообщников — свергнутого фаворита Екатерины графа Платона Зубова и его братьев Николая и Валериана, и генерала Беннигсена. Остальных опальных офицеров он распорядился не пускать в город и они, оставшись без куска хлеба, возвратились назад, кляня Павла на все лады и сея смуту по всей России. Судя по всему, Пален приложил руку и ко многим другим несправедливостям, совершенным якобы Павлом. Недаром конец 1798 года, когда генерал-губернатор находился в отъезде, современники отметили как наиболее спокойный период царствования Павла.

Имя Павла I неотделимо от истории Михайловского дворца — самой знаменитой постройки его царствования. Неувядаемый интерес к этому таинственному зданию понятен: ведь в истории едва ли найдётся другой памятник, строительство которого было бы так густо замешано на мистических совпадениях.

Искренняя вера Павла в сны и предзнаменования подтверждена многими современниками. Постройку дворца также связывали с одним странным происшествием, о котором говорил тогда весь Петербург. В 1796 году часовому, стоявшему у старого Летнего дворца императрицы Елизаветы Петровны, явился архангел Михаил и велел передать государю, чтобы тот возвёл на этом месте церковь. Когда Павлу доложили об этом, он произнёс загадочные слова: «Я знаю». Что послужило поводом для такого ответа, осталось неизвестным, но только Павел с неимоверной быстротой приступил к постройке нового дворца, названного в память этого чудесного события Михайловским замком. Внутри него была построена домашняя церковь во имя архистратига Михаила.

Строительство было закончено за четыре года. 8 ноября 1800 года, в день святого архистратига Михаила, дворец был освящён, и царь впервые обедал здесь вместе с семьей. Наспех законченное здание было почти непригодно для жизни. Сырость пронизывала собою все. Печи не могли согреть и осушить воздух. Густой туман клубился по коридорам. Бархат, которым были обиты комнаты, плесневел, углы большой залы, несмотря на два камина, сверху донизу были покрыты льдом. Но Павел все равно был в восторге от нового жилища.

Напоследок царя посетило ещё два видения. Накануне смерти ему привиделось во сне, что на него надевают парчовый кафтан, такой узкий, что он закричал от боли. А вечером 11 марта 1801 года, отправляясь спать, царь увидел себя в зеркале с шеей, скошенной на сторону.

Спустя полтора часа две колонны заговорщиков по 60 человек каждая вломились в Михайловский замок. Все они были сильно навеселе от страха, многие едва держались на ногах. На выходе Пален напомнил им: «Господа, чтобы приготовить яичницу, необходимо разбить яйца».

Проводником второй колонны, во главе которой находился Беннигсен и братья Зубовы, был адъютант Преображенского полка Аргамаков, ежедневно подававший Павлу рапорт и потому знавший все тайные ходы дворца. С фонарём в руке он повёл заговорщиков сначала в Летний сад, потом по мостику — в дверь, сообщавшуюся с садом, далее по лесенке, которая привела их в маленькую кухоньку, смежную с прихожей перед спальней царя. Здесь, сидя и прислонившись головой к печке, безмятежно спал камер-гусар. По пути колонна Зубовых и Беннигсена сильно поредела, теперь с ними оставалось только четыре человека, которые со страху набросились на спящего гусара; один из офицеров ударил его тростью по голове, и тот спросонья поднял крик.

Заговорщики пришли в замешательство и остановились, ожидая, что их немедленно схватят. Четырёх офицеров простыл и след, Платон Зубов стоял, едва живой, не в силах сделать шагу. Беннигсен схватил его за руку: «Как, князь? Вы довели нас до этих дверей и теперь хотите отступить? Мы слишком далеко зашли. Бутылка откупорена, её надо выпить, идём!» (Видимо, вследствие обильного ужина, всех заговорщиков в эту ночь посещали гастрономические метафоры.)

Его хладнокровие ободрило Зубовых; они направились в спальню царя. Но здесь их ожидало новое, ещё более сильное потрясение: кровать Павла была пуста! Уже считая себя мертвецами, Зубовы и Беннигсен принялись шарить по комнате и вдруг за одной из портьер, — той, которая прикрывала дверь, ведущую в комнату императрицы, они обнаружили бледного Павла, стоявшего перед ними в одной ночной рубашке. (Дверь в спальню императрицы оказалась закрытой по приказу самого Павла: таким образом он своими руками устроил себе ловушку.)

Держа шпаги наголо, заговорщики объявили: «Вы арестованы, ваше величество!»

В эту минуту вошёл один из офицеров и шепнул Зубову на ухо, что его присутствие необходимо внизу, где опасались прибытия Преображенского полка, солдаты которого были привязаны к Павлу. Князь Платон вышел. Между тем комната стала наполняться офицерами из числа тех, кто входил во вторую колонну. Павел недоуменно смотрел на них.

— Арестован? Что это значит — арестован? — только и мог сказать он.

Один из офицеров закричал на него:

— Ещё четыре года тому назад следовало бы с тобой покончить!

— Что я сделал? — слабым голосом возразил Павел.

Взяв у него бумагу с подписью об отречении, Беннигсен направился к дверям, сказав царю: «Оставайтесь спокойным, ваше величество, — дело идёт о вашей жизни!» Но, выйдя в коридор, он снял с себя шарф и отдал одному сообщнику со словами: «Мы не дети, чтоб не понимать бедственных последствий, какие будет иметь наше ночное посещение Павла для России и для нас».

Офицеры, оставшиеся в комнате, всячески поносили того, от кого натерпелись столько страху, но никто ещё не осмеливался коснуться его. Мертвецки пьяный граф Николай Зубов (зять Суворова), человек атлетического сложения, прозванный «Алексеем Орловым из рода Зубовых», подал пример другим, ударив царя в левый висок массивной золотой табакеркой. После этого ничто не могло удержать пьяную толпу, озверевшую от недавнего испуга. Царя повалили на пол и набросили ему на шею шарф Беннигсена. Однако Павлу удалось просунуть руку между шарфом и шеей. Выпучив глаза, он хрипел:

— Воздуху!.. Воздуху!..

В этот момент он заметил красный мундир одного из офицеров, который носили конногвардейцы, и, думая, что это великий князь Константин, их полковник, распоряжается его убийством, завопил:

— Пощадите, ваше высочество, пощадите из сострадания! Воздуху, воздуху!..

Это были последние его слова. Судьбе было угодно, чтобы он умер, виня в своей смерти того из сыновей, который не имел к ней никакого отношения.

Даже тогда, когда заговорщики убедились, что Павел мёртв, многие всё ещё продолжали стягивать петлю, а другие, обезумев, принялись пинать труп. В это время Беннигсен, слышавший шум и вопли, раздававшиеся из спальни царя, спокойно разгуливал по галерее со свечой в руках, рассматривая висевшие на стенах картины.

История эта стара, как мир: Минотаврам вовеки суждено погибать в воздвигнутых для них Лабиринтах.

Наутро подданные империи узнали, что император Павел Петрович внезапно скончался накануне от апоплексического удара.

Павел Петрович был прежде всего человеком очень трагической судьбы. Ещё в 1776 году он писал в частном письме: «Для меня не существует ни партий, ни интересов, кроме интересов государства, а при моем характере мне тяжело видеть, что дела идут вкривь и вкось и что причиною тому небрежность и личные виды. Я желаю лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое».

Мне хотелось бы закончить цитатой из размышлений поэта Владислава Ходасевича: «Когда русское общество говорит‚ что смерть Павла была расплатой за его притеснения‚ оно забывает‚ что он теснил тех‚ кто раскинулся слишком широко‚ тех сильных и многоправных‚ кто должен быть стеснён и обуздан ради бесправных и слабых. Может быть‚ это и была историческая ошибка его. Но какая в ней моральная высота! Он любил справедливость — мы к нему несправедливы. Он был рыцарем — убит из-за угла. Ругаем из-за угла…».

Державный сфинкс

Русский сфинкс, коронованный Гамлет, двуликий Янус — как только не называли императора Александра I, одну из самых загадочных фигур русской истории. Он удивлял современников и позднейших историков. Любимый внук Екатерины II — и страстный её порицатель; ученик либерала Лагарпа — и друг Аракчеева, консерватора из консерваторов; сторонник конституции — и учредитель военных поселений; самолюбивый самодержец, тоскующий по частной жизни и республиканскому устройству; большой политик, принёсший так мало пользы России, — вот основные противоречия этой личности, в загадочной психологии которой мы попытается разобраться.

Судьба с детства определила ему неблагодарную роль человека, на которого другие возлагают свои надежды. Он вырос заложником открытой вражды между его бабкой — Екатериной II и отцом — цесаревичем Павлом Петровичем, которому императрица отказывала в праве наследовать престол. Сразу после рождения Александр был изъят из родительских покоев и помещён в одной из комнат на половине императрицы, чтобы воспитать из него настоящего наследника просвещённой Фелицы[48]. «Я оставлю России дар бесценный — Россия будет счастлива под Александром», — мечтала Екатерина.

Она приступила к делу воспитания внука во всеоружии просветительной философии и передовых педагогических теорий того времени с целью взрастить его в принципах естественной добродетели. «У меня, — писала она одному из своих заграничных корреспондентов, — только две цели в виду: одна — раскрыть ум (Александра) для внешних впечатлений, другая — возвысить душу, образуя сердце».

Но поначалу Екатерина основное внимание сосредоточила на укреплении здоровья внука и приучении его с малолетства к перенесению всяческих физических невзгод, как того требовали Локк и Руссо. Сразу после крестин Александра поместили в большой прохладной комнате, где температура не превышала 15 градусов; помещение ежедневно проветривали. Ребёнок лежал на кожаном матрасе в железной кроватке на ножках, во избежание поползновений нянек покачать его. Взрослые не должны были понижать голоса, находясь в комнате, которая к тому же была обращена окнами к Адмиралтейству, чтобы заранее приучить ухо младенца к пушечным выстрелам. Императрица заставляла Александра спать не в определённые часы, а по обстоятельствам. Купали его ежедневно — сначала в тепловатой, потом и в холодной воде. Строго-настрого было запрещено пеленать ребёнка и надевать на него чулки; одежду Александра составляли рубашечка и жилетка, не стеснявшие движений.

Когда внук подрос, Екатерина собственноручно составила для него «Азбуку изречений», где Александр мог прочитать, что «по рождению все люди равны, и только познания производят между ними бесконечное различие» и что «римский император Тит плакал, в который день не учинил какого ни на есть добра». К этим изречениям были добавлены «Выборные российские пословицы»: «Всуе законы писать, когда их не исполнять»; «милость хранитель государства» и т. п. Одна из них позднее особенно пригодится Александру: «На зачинающего Бог!»

«Бабушкина азбука» стала настольной книгой не только Александра, но и множества других русских детей. В 1781 году она была издана в Петербурге: тираж в 20 тысяч экземпляров разошёлся за две недели!

Результаты бабушкиного воспитания сказались очень скоро. «У него слезы на глазах, — умилялась императрица, — когда он думает или видит, что у него ближний в беде».

Этим Екатерина занялась сама, написав на досуге «Записки касательно Российской истории» (популярных исторических книг тогда ещё не было). Из-под её пера вышел вполне добросовестное сочинение. Императрица ко всякому делу подходила серьёзно. Она изучила летописи, составила их свод, старалась отыскать в исторических событиях нравственный смысл, в котором многие тогдашние западноевропейские историки и философы отказывали России, внушить внукам любовь к родной истории. Даже тёмным явлениям русской жизни она умела придать какой-то светлый, отрадный колорит — свойство порочное в историке, но полезное и, более того, необходимое в педагоге.

В целом получился весьма замечательный документ, Екатерина по праву гордилась им. В её кабинете всегда лежало несколько экземпляров этого сочинения, которые государыня охотно дарила своим приближенным и иностранным послам.

Продолжить образование великого князя был приглашён известный в то время писатель и «философ», швейцарец Фредерик-Сезар Лагарп — ходячая либеральная книжка, по язвительной характеристике В. О. Ключевского. Республиканские взгляды наставника Александра нимало не смутили императрицу, которая заверила его: «Будьте якобинцем, республиканцем, чем вам угодно. Я вижу, что вы честный человек, и этого мне довольно». Личная порядочность и благородный образ мыслей Лагарпа и в самом деле были вне сомнений.

Лагарп, по его собственному признанию, был преисполнен ответственности перед великим народом, которому готовил властителя. Сохранилось двенадцать томов его лекций по всемирной истории — обширнейший курс во славу разума, блага человечества и природного равенства людей и в посрамление деспотизма и рабства во всех их видах. Он стремился внушить великому князю мысль, что и самодержавный правитель может использовать свою неограниченную власть во благо подданных, если будет прислушиваться к голосу разума и гражданского чувства.

Молодость никогда не забывает того, кто даёт ей первые уроки любви и ненависти. «Я всем ему обязан», — всякий раз повторял Александр позднее, когда речь заходила о Лагарпе. Швейцарец, в свою очередь, отзывался о своём воспитаннике в самых восторженных словах, находя в нем драгоценные задатки высоких доблестей и необыкновенных дарований. «Ни для одного смертного природа не была столь щедра, — писал Лагарп. — С самого младенчества замечал я в нем ясность и справедливость в понятиях». До последнего дня своей жизни он считал, что Александр — исключительная личность, которая является раз в тысячу лет.

Учить великого князя русской словесности, истории и нравственной философии было поручено Михаилу Никитичу Муравьеву, образованному и доброму человеку, автору многих сочинений либерально-сентиментально-дидактического направления. Ни в чем не отставая от Лагарпа, он читал десятилетнему ученику свои собственные идиллии о любви к человечеству, законе, свободе мысли и давал ему переводить на русский язык Руссо, Гиббона и других писателей европейского Просвещения.

Благодаря такому воспитанию, Александр смолоду в задушевных разговорах выражал ужас от одной мысли, что ему придётся быть самодержавным монархом: «Я никогда не привыкну царствовать деспотом». Наследственную монархию он полагал «установлением несправедливым и нелепым, ибо неограниченная власть все творит шиворот-навыворот». Единственным его желанием, признавался он Лагарпу, было «предохранить Россию от поползновения деспотизма и тирании». Он клятвенно обещал спасти несчастное отечество от этих бед путём установления «свободной конституции» и «утвердить благо России на основании непоколебимых законов». Лагарп вспоминал, что никогда не слышал от Александра слова «подданные», но лишь «соотечественники», «сограждане». Однажды, уже после того, как во Франции король Людовик XVI стал простым «гражданином Капетом», Александр выступил при бабушкином дворе с публичной речью в защиту равенства. «Требование равенства между людьми — справедливо, — заявил он, — и напрасно французские дворяне беспокоятся лишением сего достоинства, поскольку оно состоит в одном названии».

Князь Адам Чарторийский, содержавшийся в Петербурге на положении почётного заложника и близко сошедшийся с Александром, в первой же беседе с великим князем (весной 1796 года) имел возможность познакомиться со всем кругом его либеральных воззрений. Александр порицал внешнюю политику своей бабки, оплакивал несчастную участь Польши и выражал своё восхищение великим Костюшко. «Он признался мне, — вспоминал князь Адам, — что ненавидит деспотизм везде, в какой бы форме он не проявлялся, что любит свободу, которая, по его мнению, равно должна принадлежать всем людям; что он чрезвычайно интересуется французской революцией; что, не одобряя этих ужасных заблуждений, он все же желает успеха республике и радуется ему». Александр поделился с князем Адамом своей заветной мечтой — увидеть установление повсюду на земле республиканского правления и заявил, что передача верховной власти должна зависеть не от случайностей рождения, а от голосования народа, который в состоянии выбрать себе наиболее способного правителя.

Зная все это, стоит ли удивляться тому, что в юности у Александра была только одна религия — религия «естественного разума»? Лагарп был убеждённым атеистом, чрезвычайно враждебно относившийся к христианству, которое для него целиком олицетворялось в исторических грехах папства. Немногим больше религиозного чувства Александр мог почерпнуть и в наставлениях своих официальных духовных учителей. Его законоучителем и духовником был назначен протоиерей Андрей Афанасьевич Самборский, проведший почти полтора десятка лет заграницей, в Англии, где он приобрёл изрядную образованность и светские манеры.

Его европеизм простирался до того, что он брил бороду и носил светский костюм. Христианство отец Андрей понимал в духе просвещённых прелатов того времени — как средство водворения между людьми чистых, приятных отношений, и только; учил великого князя «находить во всяком человеческом состоянии своего ближнего. Тогда никого не обидите, и тогда исполнится закон Божий». Наставления его имели оттенок довольно плоского морализаторства и совершенно не затрагивали глубинных потребностей духа. Александр позднее вспоминал: «Я был, как и все мои современники, не набожен».

Ему нужно было пережить две трагедии — личную, гибель отца, и народную — 1812 год — для того, чтобы открыть в своём сердце мистические глубины и начать задумываться над тем, что означает быть христианским государем.

А пока что уделом Александра был сентиментальный романтизм, с его беспредметной чувствительностью. Как выразился позднее (1829) «Московский Телеграф», «тогда находили удовольствие в том, чтобы плакать, и когда плакали, то были веселы». Великий князь умилялся до слёз и от сентиментально-дидактических идиллий Лагарпа, и при виде «красот природы» — полевого цветка, сельского пейзажа или молодой «поселянки» в нарядном платье. В разговорах и в письмах друзьям он делился своей мечтой — сельские занятия, простая, уединённая жизнь на какой-нибудь ферме, в уютном далёком уголке: «Я сознаю, что не рождён для того сана, который ношу теперь, и ещё менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим способом… Мой план состоит в том, чтобы, по отречении от этого неприглядного поприща (я не могу ещё положительно назначить время сего отречения), поселиться с женою на берегах Рейна, где буду жить спокойно частным человеком, полагая своё счастье в обществе друзей и в изучении природы» (письмо к Кочубею, 10 мая 1796 года).

Конечно, к осуществлению этого плана не было сделано никаких приготовлений. Тем не менее, это писалось искренне, в мечтательном чаянии этой утешительной иллюзии.

Впоследствии лицо Александра ещё не раз оросится слезами — в частных беседах и на публике. Но не следует обманываться: за сентиментальными вздохами и потоками слез не скрывались ни мягкосердечие, ни тем более дряблость воли. Александр ни разу не усомнился в своём праве ради государственной пользы распоряжаться жизнью своих «сограждан». Так, все разговоры о вреде военных поселений он оборвёт жестокой фразой: «Они будут во что бы то ни стало, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова». И по крайней мере часть этого расстояния действительно была вымощена означенным материалом. Однако этот и несколько других примеров жестокости, которые история числит за Александром, не могут опровергнуть того факта, что расчётливая бесчеловечность была ему чужда. Гораздо чаще в подобных случаях он старался услышать голос совести, и его знаменитое «Не мне карать», сказанное в ответ на представленный генерал-адъютантом Васильчиковым доклад о тайных обществах, полностью разоблачающий заговорщиков, тому порука.

Что до пресловутой слабости воли Александра или даже полного её отсутствия, о чем так много писали мемуаристы и историки, то это не более, чем обман зрения, причиной которого была необыкновенно развитая осторожность, выработанная им за годы придворной жизни. В семейном кругу его не зря называли кротким упрямцем. Тот, кто был обманут мягкой обходительностью и уклончивостью Александра, обыкновенно очень быстро получал возможность почувствовать стальной костяк его характера. Как заметил шведский посланник Стединг: «Если его трудно было в чем-нибудь убедить, то ещё труднее заставить отказаться от мысли, которая однажды в нём превозобладала». Конечно, Александр не мог сказать вместе с Наполеоном: «Я не принимаю ничьих условий». Напротив, ему слишком часто приходилось под давлением обстоятельств брать на себя стесняющие обязательства. Зато он мог с полным правом заявить, что, в конце концов, отбросил все навязанные ему условия.

По замечанию одного из придворных педагогов, генерал-майора А. Я. Протасова, Александр ещё в юности усвоил несколько правил, которым неуклонно следовал всю жизнь: рано вставать, быстро одеваться, соблюдать умеренность в еде и питье, быть ласковым с людьми, не позволяя, впрочем, им фамильярности, никогда не говорить с окружающими о своих горестях и неудачах, постоянно работать над собою, развивая свои познания.

Последнее качество было тем более полезно, что образование Александра вышло скорее блестящим, чем основательным. Преподавание Лагарпа и Муравьева не давало ему ни точного научного знания, ни даже привычки к умственной работе — то были, скорее, художественные сеансы артистов от педагогики. Несмотря на все хлопоты царственной бабки (а может быть, именно благодаря ему), в его воспитании и образовании был допущен заметный пробел. Было сделано все, чтобы затруднить его знакомство с действительностью.

А между тем отец и бабка предъявляли на него свои права, навязывая ему выбор между Эрмитажем и Гатчиной, то есть требовали от него того, что противоречило всему его предыдущему воспитанию — определить свои отношения с действительностью. Александр смолоду привык жить на две жизни. Командуя одним из гатчинских батальонов, великий князь каждую пятницу с шести утра изучал жёсткие, бесцеремонные казарменные нравы. А возвращаясь вечером в столицу, он сбрасывал забрызганную грязью гатчинскую форму, над которой в Зимнем потешались, как могли, и в модном светском костюме являлся в Эрмитаж, где вокруг императрицы собиралось самое изысканное общество, умевшее говорить о самом скандальном деле с отменным остроумием и не выходя из границ благопристойности. Этот внезапный переход из одного мира в другой ни на минуту не затруднял его: от казарменного непечатного лексикона он с лёгкостью переходил к изящным французским каламбурам.

В гатчинском дворце тоже было своё остроумие и своё злословие. Павел Петрович открыто осуждал правление матери, называя его узурпацией, и при всяком удобном случае пенял Александру его свободомыслием. И, случалось, что тем же вечером Екатерина II рассуждала с Александром о правах человека, читала ему французскую конституцию, комментируя отдельные статьи, и разъясняла причины революции.

Как ни старалась Екатерина уберечь внука от влияния Павла, в одном отношении Александр получился вылитой копией своего отца. Восторженный поклонник просветительной философии вырос страстным любителем фронта. Его отличало дотошное внимание к мелочам военного быта, хотя и совсем иного рода, чем у Наполеона. Александр был большой ценитель военной эстетики, что, впрочем, было вполне в духе той эпохи. Требования, предъявляемые им к армии, заключались, прежде всего, в безукоризненном внешнем виде солдат и офицеров, чёткости строевых линий, безупречном выполнении военных упражнений. В этом он не терпел никаких отклонений от устава. Одно из первых его распоряжений по армии после вступления на престол касалось маршировки, во время которой предписывалось делать шаг в один аршин и таким шагом по 75 шагов в минуту, а скорым по 120.

Гатчинские учения повредили и здоровью великого князя. В шестнадцать лет он уже был близорук; а в 1794 году к этому прибавилась глухота в левом ухе. По собственным словам Александра, это произошло оттого, что на одном из артиллерийских учений он стоял слишком близко к батарее.

С годами увлечение солдатской «танцевальной наукой» обернулось у Александра настоящей «парадоманией». Генерал С. А. Тучков в своих записках рассказывает, что государь целые часы мог проводить в манеже, «качаясь беспрестанно с ноги на ногу, как маятник», и повторяя: «раз-раз» — в то время, как солдаты маршировали.

Впрочем, он мог со знанием дела обсудить с военными и более серьёзные «профессиональные» темы. Так, гвардейский офицер Я. О. Отрощенко вспоминал об одном своём разговоре с Александром в 1807 году: «Когда я был в передовом карауле с моей ротой, приехал верхом Государь император… Государь, увидев на мне французскую саблю, спросил: „Разве лучше сабля?“ „Надёжнее шпаги, Ваше Величество“. Он приказал мне подать саблю; я вынул из ножен и, взяв за клинок, подал ему; он взял, посмотрел и опять мне отдал, говоря: „тяжёл эфес“. Действительно, у наших сабель был перевес при ударе к месту прикосновения, и раны делали жестокие, а у французов перевес был в эфесе. Французский же эфес защищал ручную кисть, а у наших сабель этого не было».

В молодости он мнил себя полководцем, однако его попытки лично противостоять Наполеону на поле боя закончились для русской армии тяжёлыми поражениями. «Тактический его глазомер был окончательно и бесповоротно испорчен на гатчинском плацу», — замечает военный историк Керсновский. Но стратегические дарования Александра I бесспорны: «После Петра I он, конечно, самый одарённый в этом отношении из наших государей». Ему принадлежат несколько блестящих военных идей: перехода Ботнического залива по льду в Шведскую войну 1808–1809 годов, захвата линий отступления Наполеона в 1812 году; при его личном участии был выработан «Трахтенбергский план», переломивший исход кампании 1813 года в пользу союзных войск, а в 1814 году по настоянию Александра был совершён блистательный бросок на Париж, решивший судьбу войны и самого Наполеона.

Екатерина, в свою очередь, передала внуку умение побеждать людей чарующей обходительностью и любезностью. Александр умел сразу найти подход к людям, внушить им симпатии и даже восторг. Чары его действовали безотказно как на женщин, так и на мужчин. Сама располагающая внешность Александра, вызывавшая у современников мысли об «ангеле во плоти», и ласковые манеры с первого взгляда подчиняли людей его обаянию.

Фрейлина графиня Шуазель-Гуфье отметит «грациозную любезность» Александра, его «умелую почтительность», «величественный вид», «бесчисленное множество оттенков» в голосе, изящные «позы античных статуй», «глаза безоблачного неба». «Сущий прельститель», — скажет о нем Сперанский. «Привлекательная особа, очаровывающая тех, кто соприкасается с ним», — повторит то же Наполеон в пору их политического «романа». И уже на святой Елене вновь подтвердит: «Царь умён, изящен, образован; он легко может очаровать…».

Многие из очарованных Александром впоследствии разочаровались в нём. Обвинения в лицемерии и двуличии, высказанные в той или иной форме в его адрес, — почти что общее место в мемуарах современников. Между тем это не совсем справедливо. Александр не двоедушничал, он был скрытен, осторожен и — артистичен. Артист не лжёт, ощущая себя вечно изменчивым Протеем, многоликим никем, — такова его природа. В пользу искренности Александра в его отношениях с людьми (разумеется, вне политики) говорит то, что он умел не только очаровывать, но и очаровываться, не только привязывать, но и сохранять привязанность.

Главный изъян бабушкиного воспитания состоял в том, что со стороны Екатерины было сделано все, чтобы рассорить и столкнуть его с отцом, доведя их отношения до высшей степени подозрительности и недоверия. Попытка Екатерины передать ему престол в обход Павла, предпринятая императрицей накануне своей смерти, вызвала у Александра нервный срыв и приступ панического желания «спастись в Америку».

Пятью годами позже его заставили пережить настоящий кошмар, когда всеми правдами и неправдами он был вовлечён в заговор 11 марта. В переговорах с ним заговорщики проявили поистине дьявольскую ловкость и коварство. По словам главы заговорщиков губернатора Петербурга фон дер Палена, дело было представлено Александру так, что «пламенное желание всего народа и его благосостояние требуют настоятельно, чтобы он был возведён на престол рядом со своим отцом в качестве соправителя, и что сенат, как представитель всего народа, сумет склонить к этому императора без всякого со стороны великого князя участия в этом деле». Имея по роду службы почти ежедневные сношения с Александром, Пален пугал его, что революция, вызванная всеобщим недовольством от правления Павла, должна вспыхнуть не сегодня-завтра, и тогда уже трудно будет предвидеть её последствия. «Я, — вспоминал Пален, — так льстил ему или пугал его насчёт его собственной будущности, представлял ему на выбор — или престол, или же темницу и даже смерть, что мне наконец удалось пошатнуть его сыновнюю привязанность…»

Конечно, от двадцатитрехлетнего молодого человека можно было ожидать большей проницательности, но ведь Пален возглавлял полицию и поэтому у Александра были веские причины верить ему. Впрочем, по большому счету, он был игрушкой в чужих руках. Пален с циничной откровенностью признавался: «Но я обязан, в интересах правды, сказать, что великий князь Александр не соглашался ни на что, не потребовав от меня предварительно клятвенного обещания, что не станут покушаться на жизнь его отца; я дал ему слово: я не был настолько лишён смысла, чтобы внутри взять на себя обязательство исполнить вещь невозможную; но надо было успокоить щепетильность моего будущего государя, и я обнадёжил его намерения, хотя был убеждён, что они не исполнятся. Я прекрасно знал, что надо завершить революцию или уж совсем не затевать её, и что если жизнь Павла не будет прекращена, то двери его темницы скоро откроются, произойдёт страшнейшая реакция, и кровь невинных, как и кровь виновных, вскоре обагрит и столицу, и губернии».

Признание это проливает свет на истинные роли сторон. Вина Александра состояла в том, что он хотел быть успокоенным и дал себя успокоить.

Для него началась череда страшных дней, завершившаяся тем, что в ночь на 11 марта 1801 года заговорщики, возбуждённые вином и только что совершенным убийством, вошли в его спальню и обратились к нему: «Дело сделано, Ваше Величество!» В этот момент, всё поняв, Александр, по его собственным словам, почувствовал, словно «меч вонзился в его совесть».

Убийство императора Павла I вызвало в Петербурге всеобщее ликование. «Все чувствовали какой-то нравственный восторг, — писал очевидец, — взгляды сделались у всех благосклоннее, поступь смелее, дыхание свободнее». Какой-то ополоумевший от радости поручик носился по улицам верхом, размахивая шляпой и крича: «Умер! У-у-ме-ер!» В воздухе висело ожидание каких-то необыкновенных перемен.

Болезненная, экзальтированная радость, царившая в этот и последующие дни на улицах Петербурга, воспринималась им, как смех ада. Позже Александр говорил, что должен был в эти дни скрывать свои чувства от всех; нередко он запирался в отдельных покоях и предавался отчаянию, безуспешно пытаясь подавить глухие рыдания. Гибель отца он воспринимал и как свою нравственную смерть, чувствуя вместо души — больное место. «Я самый несчастный из людей», — признавался он шведскому послу Стедингу.

От князя Адама Чарторийского не укрылось, что 11 марта «как коршун», вцепилось в совесть Александра, сковав «самые лучшие, самые прекрасные его свойства…». На первых порах царствования — и единственный раз за всю жизнь — он испытал полный паралич воли. «Я не могу исполнять обязанности, которые на меня возлагают, — говорил он жене. — Могу ли я царствовать? Не могу. Предоставляю мою власть тому, кто её пожелает». Его жена Елизавета Алексеевна пыталась успокоить и ободрить Александра. По воспоминаниям фрейлины Головиной, «она умоляла его быть энергичным, посвятить себя всецело счастию своего народа и смотреть на свою власть как на искупление».

Весь Петербург облетели слова молодого Царя, сказанные им во время погребения Павла в Петропавловском соборе 23 марта 1801 года: «Все неприятности и огорчения, какие случатся в моей жизни, я буду носить, как крест».

Так началось его пробуждение к действительности.

Вынужденный, хотя и невольно, переступить на пути к престолу через труп отца, Александр остро нуждался в таких поступках и действиях, которые могли бы явить миру светлые стороны его натуры. Для него жизненно важно было показать, что, отказавшись от добровольного изгнания и надев обагрённую кровью порфиру, он царствует не для самого себя, а для блага миллионов своих подданных, которым он обязан даровать свободу, что жизнь его имеет нравственный смысл, пускай и трагический.

С такими мыслями и чувствами Александр взялся за искоренение главного недостатка, которым страдал русский государственный порядок; этот недостаток он называл «произволом нашего правления». В «интимном кружке»[49] молодого государя готовилась настоящая «революция сверху». Положено было преобразовать отдельные части администрации и эти отдельные реформы завершить «уложением» (французского слова constitution по привычке избегали), «установленным на основании истинного народного духа» (записки П. А. Строганова).

Сама личность молодого, красивого, любезного и либерально настроенного императора вызывала обожание у его подданных. «Молодая Россия, — свидетельствует современник, — была без памяти влюблена в молодого Александра. Все им гордились, и все им любовались». Обществу нравилось видеть государя, гуляющего по столице пешком, без всякой свиты и украшений, и приветливо отвечающего на поклоны встречных. Нравилось, что нигде в Европе нет правительства, так свободолюбиво настроенного, так искренне стремящегося к благу и справедливости.

Как известно, исполнение этого грандиозного плана ограничилось частными преобразованиями. Казематы Петропавловской крепости враз опустели — и причём надолго. Из ссылки и из-под ареста были освобождены сотни людей. Были уничтожены виселицы, до тех пор украшавшие площади больших городов. Священников освободили от телесных наказаний. Полиции было предписано соблюдать законность. Частным лицам дозволено было открывать типографии. Возобновились заграничные вояжи и торговля иностранными книгами. В газетах исчезли объявления о продаже крестьян и дворовых. Была отменена пытка, «дабы, — как гласил царский указ, — самое её название, стыд и укоризну человечеству наносящее, изглажено было навсегда из памяти народной».

Из более основательных преобразований упомянем учреждение министерств, оказавшееся самым жизнеспособным начинанием Александра; указ о «вольных хлебопашцах», положивший начало отмене крепостного права; реформу Сената, едва не обернувшаяся «ограничением самодержавной воли монарха». К сожалению, они так и не сложились в систему. Причину охлаждения императора к проекту внутреннего переустройства современники видели в наследственных самодержавных инстинктах молодого государя или в тех или иных недостатках его характера. Например, по мысли Жозефа де-Местра, Александр был «слишком философ», чтобы заниматься черновой домашней работой, которая не сулила сделать его великим человеком.

Однако вероятнее другое. Придворная, дворянская Россия, убившая его отца, вызывала у Александра отвращение и нежелание что-либо делать для неё, а другой России он ещё не знал. Сказывалось и юношеское честолюбие, подогретое всеобщим восхищением и неосторожными намёками иностранных дипломатов на то, что величие молодого монарха, который горит желанием «улучшить положение человечества», крайне нежелательно «для некоторых равных Александру по могуществу, но бесконечно ниже его стоящих по мудрости и доброте», то есть для Наполеона. Теперь взгляды Александра все чаще устремлялись за Вислу. Его манила широкая европейская сцена — там собралась более культурная, более тонкая публика, там аплодисменты звучали громче.

Вот так в начале XIX века на разных концах европейского континента встали друг напротив друга два человека, внутренне готовые сыграть роль «Агамемнона Европы», «Царя царей». Кто из них с большим правом мог претендовать на это звание? Вопреки устоявшему мнению, Наполеон вовсе не был великаном, поверженным пигмеями. По крайней мере, в русском Царе он нашёл достойного и благородного противника, который, в конце концов, вчистую переиграл его как в дипломатической игре, так и на поле брани.

Летом 1805 года в Тильзите завязывается роман молодого царя с Наполеоном.

В 1805 году Россия присоединилась к коалиции европейских стран, выступившей против наполеоновской Франции. Действия союзников не были согласованы, что позволило Наполеону захватить стратегическую инициативу. В декабре он одержал свою самую блестящую победу — под Аустерлицем. Однако кампания 1807 года продемонстрировала неослабную мощь русской армии. 3 февраля произошло кровопролитное сражение у Прейсиш-Эйлау, в котором командующий русской армией генерал Леонтий Беннигсен стяжал славу первого европейского полководца, устоявшего против Наполеона. Сражение закончилось «вничью», не принеся решительного успеха ни одной из сторон. «Вы были жестоки под Эйлау», — позднее скажет Наполеон Беннигсену при личной встрече. Однако вскоре русская армия потерпела полный разгром под Фридландом.

После этого Александр I и Наполеон вступили в переговоры о мире. Местом встречи двух императоров был выбран город Тильзит на Немане (сейчас это Советск в Калининградской области). Утром 13 июня по приказу французского императора на середину Немана был отбуксирован плот с двумя павильонами, обтянутыми белым полотном. На их фронтонах зелёной краской были выведены огромные буквы А и N, равные по величине и обращённые соответственно к русскому и французскому берегам.

Беседа императоров продолжалась один час пятьдесят минут. На берег Александр сошёл первым европейским монархом, пожавшим руку «корсиканскому чудовищу». Александр проявил себя незаурядным дипломатом. Несмотря на ряд невыгодных для России уступок, Тильзитский мирный договор в целом сохранил статус России как великой европейской державы. По сути, Александр и Наполеон договорились о разделе сфер влияния в Европе между Россией и Францией. «Это, несомненно, самый способный из царствующих монархов», — так оценил Наполеон дипломатические способности Александра.

Наполеон отдавал должное способности Александра очаровывать людей, говоря, что будь он способен подчиняться непосредственному впечатлению, русский Царь всецело завладел бы им. В то же время он чутко уловил изменчивую сущность российского Протея; его характеристика Александра является, быть может, самой меткой из всех, которые пытались дать Царю современники. «Рядом со столькими дарованиями и с необыкновенной обворожительностью, — сказал Наполеон после тильзитских встреч, — во всём существе Александра есть, однако, что-то неуловимое, что даже и определить трудно иначе, чем сказав, что у него во всех отношениях чувствуется недостаток чего-то. И самое странное при этом то обстоятельство, что никогда нельзя предвидеть заранее, чего именно в данном случае не хватит, и не хватающий кусочек при этом видоизменив до бесконечности». Возможно, это был намёк на гениальность особого рода — неуязвимую ущербность. Ахиллесова пята Александра, если можно так выразиться, перемещалась по всему телу, ускользая от нацеленных в неё стрел.

После кровопролитной войны последовало пять лет не менее ожесточённой «дружбы» двух императоров. Они встретились ещё раз в 1809 году в Эрфурте. Наполеон искал у царя помощи против Австрии. Но это свидание было уже встречей людей, которые не доверяли друг другу. 2 октября Александр и Наполеон, выехав вместе из Эрфурта, простились на веймарской дороге и расстались навсегда; им суждено было увидеть друг друга вновь лишь на поле боя, через стекло зрительной трубы, сквозь дым орудий.

Отечественная война 1812 года изумила прежде всего само русское общество. За отчизну готовы были драться и умереть, но такой чудесной и скорой победы над лучшим полководцем мира не ожидал никто. Помощь свыше казалась наиболее разумным объяснением случившегося. Недаром на памятной медали в честь окончания войны были выбиты слова: «Не нам, не нам, а имени Твоему». Победа над Наполеоном представлялась современникам необъяснимым чудом.

Чтобы вполне оценить опасность, которая угрожала тогда нашему отечеству, надо принять во внимание соотношение сил. Мы привыкли к тому, что Россия превосходит по численности любую страну Европы и обычно думаем, что так было и в прошлом. Но в начале XIX века демографическая ситуация была совершенно другой. Французская империя с её 70-миллионным населением была тогда гораздо более населённой страной, чем бескрайняя Российская империя, в которой проживало около 41 миллиона человек, причём армия комплектовалась только из русского населения. Поэтому Наполеон с полным правом мог рассчитывать на успех.

Общая численность сформированной им Великой армии достигала 678 000 солдат и офицеров. В ней разговаривали на 12 европейских языках. Помимо этих корпусов, Наполеон располагал ещё полумиллионом солдат, расквартированных во Франции, Италии и Испании. Таким образом, всего он поставил под ружьё 1 178 000 человек.

Этой армаде Александр I мог противопоставить 400 000 человек, из которых в основных боевых действиях приняло участие всего 175 000, разделённых к тому же на две армии. С военной точки зрения поражение России было предрешено.

12 июня 1812 года Наполеон дал приказание форсировать Неман — границу Французской и Российской империй. Солдатам Великой армии было зачитано воззвание, которое заканчивалось словами: «Россия увлечена роком!». В конце воззвания Александра к русской армии стояло: «На зачинающего Бог!» Россия в этой войне была слабой, но вместе с тем правой стороной.

Под давлением своего окружения Александр не стал вмешиваться в действия командующих армий и уехал из штаба в Москву.

Посещение Александром Москвы имело важные последствия — для хода войны, для всего русского общества и для самого Царя. Он увидел народ, готовый постелить себя под копыта его коня, увидел, с каким энтузиазмом богатые и бедные несут пожертвования на вооружение и обмундирование для войск. С приездом Александра в Москву война приняла характер народной.

В Москве Александр увидел мощь русского народа, материальную и духовную, которая ранее была скрыта от него. Отныне его восторженное состояние росло с каждым днём. Он испытал нечто вроде Божественного откровения о своём отечестве и своём народе и, значит, о самом себе. Так, по крайней мере, Александр объяснял себе это настроение и впоследствии неоднократно говорил и писал о душевном перевороте, произошедшим с ним в Москве летом 1812 года.

Вступление французской армии в Москву укрепило Александра в религиозных переживаниях. Впоследствии он признавался прусскому епископу Эйлерту: «Пожар Москвы осветил мою душу и наполнил моё сердце теплотою веры, какой я не ощущал до тех пор. Тогда я познал Бога». Он начал читать Библию — по иронии судьбы, вначале по-французски, так как ни у кого из его окружения не оказалось русской Библии.

Между тем злой рок преследовал самого Наполеона с самого первого его шага по русской земле. Сначала ему не удалось помешать соединению двух русских армий под Смоленском. Затем были Бородино, где он остался победителем без победы, и Москва, превратившая Великую армию в сборище мародёров. Была народная война, против которой оказался бессильным его гений полководца. В конце концов Наполеон оказался выкинут из России, не потерпев формально ни одного поражения.

В военном окружении Александра был разработан план окружения французской армии на Березине — невероятно сложный и искусный, ибо требовалось свести в одно место и в одно время три армии. Но у Кутузова другой взгляд на цели войны. Фельдмаршал полагал, что выгоду от падения Наполеона получит Англия. Поэтому Кутузов фактически дал Наполеону золотой мост.

В начале декабря генерал Дюма (отец знаменитого писателя), командующий французскими частями на неманской переправе, увидел на другом берегу горстку измождённых людей со знаменем Империи. «Кто вы?» — крикнул он высокому человеку в эполетах. «Арьергард Великой армии, — прозвучало в ответ. — Я маршал Ней». К тому времени от Великой армии остался лишь призрак. Наполеон вывел из ледяного ада всего 18 000 человек. Вся верная ему Европа оказалась погребена в русских снегах. На смену ей шла другая Европа — антинаполеоновская. Нашествие неудержимо разворачивалось на запад.

Поражение в России не вызвало немедленного падения Наполеона. Весной следующего года к нему подошли резервы из Франции, Италии и Испании, и он снова стоял в Германии с полумиллионной армией. Летом он одержал ряд побед. Казалось, его звезда снова разгорается.

Однако теперь он был в роли обороняющегося. Австрия, Пруссия и другие страны Европы одна за другой присоединялись к победоносному русскому царю. Совет шведского короля Бернадота (бывшего французского маршала), данный Александру и лёгший в основу Трахтенбергского плана, — бить наполеоновских маршалов, не вступая в сражение с Наполеоном, — привёл к блестящим результатам.

В октябре 1813 года Наполеон потерпел первое в своей военной карьере поражение на поле битвы. Трёхдневная «битва народов» под Лейпцигом стоила жизни 130 тысячам человек, в том числе 50 000 французов и 22 000 русских. Александр вёл себя геройски. В первый день сражения Наполеон сильно надавил на центр союзников. Царь стоял на виду у противника и отказывался уехать в более безопасное место. По его приказу в дело пошла гвардия и спасла положение.

Но военный гений Наполеона ещё не угас. В феврале 1814 года он успешно сдерживал наступление союзников по земле Франции. Победы следовали одна за другой — через каждые три дня. Преследуя разбитых пруссаков фельдмаршала Блюхера, Наполеон вышел в тыл русской армии. Но этим он оставил без прикрытия Париж. Александр великолепно воспользовался промахом великого полководца. Совершив трёхдневный бросок, 100-тысячная русско-австрийская армия 18 марта вышла к Парижу со стороны Монмартра. «Это прекрасный шахматный ход! — воскликнул Наполеон, узнав об этом манёвре. — Я никогда бы не поверил, что генералы коалиции способны на это!»

Французскую столицу оборонял 40-тысячный корпус маршала Мармона. Ожесточённый бой кипел весь день. И весь день в Париже шли переговоры с парламентёром Александра графом Орловым, которому к вечеру удалось уговорить Мармона капитулировать.

Кто владеет Парижем, тот владеет всей Францией — это аксиома французской политики. Вскоре после падения столицы пал и Наполеон, не дошедший до Парижа сорока верст. Подписав под давлением своих маршалов отречение от престола, он сдался на милость Александра и был сослан на остров Эльбу.

Теперь Александр больше всего желал, чтобы Париж не постигла участь Москвы. В этом заключалась его месть и, если угодно, его тщеславие. Французы оценили благородство русского царя, который сделался среди них популярнее вернувшегося на престол Людовика XVIII. Парижанки ввели в моду «Александровские букеты», состоявшие из цветов, первых буквы которых составляли имя русского государя.

Шёл Великий пост и Александр предавался благочестивым размышлениям. 10 апреля, в день Светлого Христова Воскресенья, Париж увидел необычное зрелище. Александр повелел устроить публичное русское богослужение — так сказать, апофеоз русской славы. На площади Согласия, где был казнён Людовик XVI, был воздвигнут алтарь, вокруг которого встали семь русских священников из полкового духовенства, в богатых одеяниях. С утра на бульварах и улицах Парижа выстроилось около 80 тысяч человек союзной армии, в основном русские. Толпы любопытных теснились вокруг Тюильри и по набережной Сены.

Александр с союзниками прибыли к полудню, и богослужение началось. «И вот, — вспоминал Александр, — при бесчисленных толпах парижан всех состояний и возрастов, живая гекатомба наша вдруг огласилась громким и стройным русским пением… Всё замолкло, всё внимало!.. Торжественная была эта минута для моего сердца; умилителен и страшен был для меня момент этот. Вот, думал я, по неисповедимой воле Провидения, из холодной отчизны Севера привёл я православное моё русское воинство для того, чтобы в земле иноплеменников, столь недавно ещё нагло наступавших в Россию, в их знаменитой столице, на том самом месте, где пала царственная жертва от буйства народного, принести совокупную, очистительную и вместе торжественную молитву Господу. Сыны Севера совершали как бы тризну по короле французском. Русский Царь по ритуалу православному всенародно молился вместе со своим народом и тем как бы очищал окровавленное место поражённой царственной жертвы. Духовное наше торжество в полноте достигло своей цели; оно невольно втолкнуло благоговение в самые сердца французские… Мне даже было забавно видеть, как… многочисленная фаланга генералов французских теснилась возле русского креста и друг друга толкала, чтоб иметь возможность скорее к нему приложиться. Так обаяние было повсеместно: так оторопели французы от духовного торжества русских».

В Париже Александр пережил ещё одно крушение иллюзий. При обсуждении будущего государственного устройства Талейран настоял на реставрации Бурбонов.

— Мы все роялисты, все французы — роялисты. Да, вся Франция — роялисты!

Среди тех, кто призывал к восстановлению монархии, был Руже де Лиллем, автор «Марсельезы». Теперь он сочинил торжественную оду русскому царю, в которой восклицал:

Героем века будь и гордостью Творенья!

Наказаны тиран и те, кто зло несут!

Народу Франции дай радость избавленья,

Верни Бурбонам трон, а лилиям — красу!

Нация, провозгласившая великие идеи свободы, равенства и братства, сама просила о возвращении тирании. Это преисполнило Александра презрения к французам, и к людям вообще.

В 1815 году, после знаменитых «Ста дней», закончившихся поражением Наполеона при Ватерлоо, Александр решил обезопасить Европу на будущее от подобных потрясений. Вторично войдя с русской армией в Париж, он объявил о создании неслыханного раньше политического договора между европейскими государствами. «Священный союз» должен был соединить государства и народы актом, основанном на непреложных истинах Божественного учения, стать для них своего рода политическим Евангелием. Сам Александр называл этот документ «актом богопочтения».

Царь собственноручно написал все три основные статьи договора, которые обязывали европейских монархов к следующему: во-первых, пребывать в братской дружбе и управлять подданными в духе братства для охраны правды и мира. Во-вторых, почитать себя членами единого христианского народа. В-третьих, пригласить все державы к признанию этих правил и к вступлению в Священный союз (последнее, правда, не распространялось на папу римского и турецкого султана). 25 декабря 1815 года акт о создании Священного союза, подписанный тремя крупнейшими государствами континентальной Европы — Россией, Австро-Венгрией и Пруссией, был обнародован. Это немедленно сказалось на двух новых провинциях Российской империи — Польши и Финляндии, которым Александр даровал конституционные хартии.

Священный союз обеспечил Европе тридцатилетие мира и спокойствия и впервые сплотил её в единое целое. Благодаря ему европейская дипломатия стала использовать такие понятия, как «политика европейского равновесия» и «политика европейской безопасности», которые до сих пор сохраняются в дипломатическом обиходе.

Все современники единодушно свидетельствуют, что Александр возвратился из-за границы другим человеком. «Образ мыслей его и жизни, — пишет Михайловский-Данилевский, — изменился до такой степени, что самые близкие люди, издавна его окружавшие, говорили мне, что по возвращении его из Парижа они с трудом могли его узнать. Отбросив прежнюю нерешительность и робость, он сделался самодеятелен, твёрд и предприимчив и не допускает никого брать над собой верх… Опыт убедил его, что употребляли во зло расположение его к добру; язвительная улыбка равнодушия явилась на устах, скрытность заступила место откровенности и любовь к уединению сделалась господствующей его чертой…»

А вот что пишет князь П. А. Вяземский. «Александр в последнее десятилетие уже не был и не мог быть Александром прежних годов. Он прошёл школу событий и тяжких испытаний. Либеральные помыслы его и молодые сочувствия болезненно были затронуты грубой действительностью. Заграничные революционные движения, домашний бунт, неурядицы, строптивые замашки Варшавского сейма, на который ещё так недавно он полагал лучшие свои упования, догадки и более чем догадки о том, что и в России замышляют что-то недоброе, все эти признаки, болезненные симптомы, совокупившиеся в одно целое, не могли не отразиться сильно на впечатлительном уме Александра… Он вынужден был сознаться, что добро не легко совершается, что в самих людях часто встречается какое-то необдуманное, тупое противодействие, парализующе лучшие помыслы, лучшие заботы о пользе и благоденствии их… Тяжки должны быть эти разочарования и суровые отрезвления. Александр их испытал».

Александр чувствовал огромную усталость, он был сломлен непосильными требованиями, предъявленными к нему историей (из заграничных походов он привёз седые волосы). Французская революция, гений Наполеона были вызовом, обращённым к нему временем, на который он так и не нашёл удовлетворительного ответа. Революционные преобразования казались ему разрушительными и гибельными, либеральные реформы несвоевременными. Отныне он искал не смелых реформаторов, а прежде всего исправных делопроизводителей, не умников, а дельцов.

В 1816 году наметилась ещё одна черта жизненного уклада Александра — отныне большую часть времени он проводил в путешествиях. Так, в 1817 году он проехал больше 14 тысяч вёрст.

В дороге царь вёл размеренный образ жизни. Просыпался в восьмом часу, в постели пил чай, потом надевал белый халат, молился и начинал, не торопясь, одеваться. Когда подавали воду для умывания, звал Волконского, своего адъютанта. Проехав вёрст 30–40, обедал с большим аппетитом. После кофе сразу трогался в путь. Вёрст через 60 ему подавали чай; этот же напиток он пил по прибытии на ночлег. Таким образом, за сутки Александр принимал пищу всего один раз.

Возвратившись из поездок, Александр жил анахоретом, выбрав своей летней резиденцией Царское Село. Дни проходили однообразно. Александр вставал в восьмом часу; постелью ему служил сафьянный тюфяк, расстеленный прямо на полу, подушкой — жёсткий кожаный валик, набитый сеном. Одевался с помощью одного лакея. Его повседневный костюм состоял из военного сюртука и фуражки. В половине девятого он заканчивал свой туалет и принимал министров, приезжавших для доклада из Петербурга.

С 11 до 12 царь присутствовал на разводе. Позавтракав в первом часу, при любой погоде ехал на прогулку или шёл гулять пешком. К трём часам возвращался к обеденному столу. Обедал государь всегда один; его пищу в течение дня составляли почти исключительно фрукты из оранжереи; особенно налегал он на землянику.

В десять часов вечера царь ложился спать. Военный оркестр под его окнами ещё в течение часа играл меланхолические мелодии, потом жизнь в Царском Селе замирала до утра.

В Царском Селе имелась ферма по образцу голландских хозяйств, где выращивались лучшие образцы тирольских коров, а также украинские и холмогорские бурёнки; было здесь и стадо мериносов. Александру нравилось воображать себя фермером. Он лично вёл счётную книгу в великолепном переплёте, куда скрупулёзно вписывал приплод, и чрезвычайно гордился своей одеждой из шерсти собственных овец.

Даровав конституцию Польше, царь медлил с продолжением преобразований в России. Внутренняя и внешняя обстановка казалась ему неподходящей для либеральных реформ.

Не умея претворить республиканские мечты в жизнь, Александр бережно хранил их в своей душе на протяжении всей жизни.

Сам он сознавал, что внутри империи им сделано гораздо меньше, чем на дипломатическом поприще. В 1824 году он говорил: «…когда подумаю, как мало ещё сделано внутри государства, то эта мысль ложится мне на сердце, как десятипудовая гиря».

За несколько дней до кончины, нисколько не рисуясь, он сказал начальнику Главного штаба Дибичу: «А всё-таки, что бы ни говорили обо мне, я жил и умру республиканцем».

Александр все глубже погружался в религиозные размышления. Он признавался графине Софье Ивановне Соллогуб: «Возносясь духом к Богу, я отрешился от всех земных надежд. Призывая к себе на помощь религию, я приобрёл это спокойствие, этот мир душевный, который не променяю ни на какие блаженства здешнего мира».

Такая направленность мыслей неизбежно должна была побудить его смотреть на заговор против него как на искупление за 11 марта. Вот почему он ответил на доклад о существовании в России тайных обществ: «Не мне карать».

В конце июля 1825 года придворные врачи заявили, что императрица Елизавета Алексеевна, супруга Александра I, должна провести зиму в южном климате. Выбор царя пал на Таганрог, где для их величеств был приготовлено жилище — каменный, одноэтажный дом, с помещением для прислуги.

Александр выехал из Каменноостровского дворца на рассвете 1 сентября, без провожатых. Позднее современники и очевидцы припомнили много роковых совпадений и предзнаменований. Так, по пути царь завернул в Невскую лавру и помолился у раки святого Александра Невского. Таким образом, последнее, что видел Александр I, оставляя Петербург, был гроб. Когда же 13 сентября он прибыл в Таганрог, лейб-медик Виллие в этот день записал в своём дневнике: «Здесь кончается первая часть путешествия» и сделал надпись: «finis» («конец»).

Смерть следовала за Александром по пятам. Уже в Таганроге, во время одной из поездок за городом, на ухабистой дороге из царской коляски выпал сидевший рядом с царём фельдъегерь, который сломал себе шею и умер на месте.

Затем пришёл черед и самого Александра. Первые признаки недомогания он почувствовал 28 октября, однако больше двух недель отказывался от всяких лекарств. Врачи определили у него горячку. Кризис наступил утром 14 ноября, когда Александр рухнул в обморок во время бритья. Растерявшиеся врачи принялись растирать ему виски одеколоном, и только с приходом Елизаветы Алексеевны Александра перенесли в его кабинет и уложили на диване, встать с которого ему было не суждено.

Александр I умер 19 ноября в 10 часов 47 минут утра. Его внезапная смерть вдалеке от столицы сильно повлияла на дальнейшую историю России. Уезжая в Таганрог, он оставил неопубликованными документы, касающиеся престолонаследия, и эта неясность в столь важном государственном вопросе стала одной из причин восстания 25 декабря 1825 года на Сенатской площади.

Гроб с забальзамированным телом Александра I был доставлен в Петербург 13 марта 1826 г. и захоронен в Петропавловском соборе.

Возможно, Александр и не был великим человеком в том смысле, который обыкновенно вкладывается в это понятие, но нельзя не видеть, что, живя в великую эпоху, он сумел совершить великие дела и вознести Россию на такую ступень славы и могущества, на какой ей не доводилось стоять ни до, ни после его царствования.

Он взял Париж, он основал Лицей.

А. С. Пушкин

Русская тишина

Много раз замечал: стоит нашим спортсменам начать «рвать рубаху на груди» и бахвалиться до начала матча (футбольного, хоккейного, боксёрского и т. д.), то всё — пиши пропало, проиграют как пить дать. Эта мода — бить себя пяткой в грудь, говорить гоп, пока не перепрыгнул, и «накручивать» себя на победу — пришла к нам недавно с Запада. Но ведь спокон века русские готовились к поединку иначе — в тишине и сосредоточении. Мы не устрашали врага, мы разговаривали с Богом.

Академик А. М. Панченко, в одном из своих интервью, отметил «поразительно похожие сцены» в произведениях русской литературы разных эпох. В качестве примера он привёл описание ночи перед битвой в «Сказании о Мамаевом побоище» и лермонтовском «Бородине».

Суровая тишина русского стана противопоставляется шумному ликованию ордынцев, уверенных в своей победе. Не на праздник вышли русские люди, а на смертный бой за отчизну:

«И, обратившись на полки татарские, слышит стук великий, и клич, и вопль, как на торгу или на строительстве города… И обратился на полки русские — там великая тишина».

О такой же ночи вспоминает старый солдат из «Бородина»:

И вот на поле грозной сечи

Ночная пала тень.

Прилёг вздремнуть я у лафета,

И слышно было до рассвета,

Как ликовал француз.

Но тих был наш бивак открытый…

«В действительности, — говорит Панченко, — это невероятно: громадные русские армии и на Куликовом, и на Бородинском поле не могли пребывать „в тишине великой“. Эти поразительно похожие сцены порождены национальной топикой, равно актуальной и обязательной для автора „Сказания о Мамаевом побоище“ и автора „Бородина“, хотя между ними пролегли четыре столетия».

Но тут уважаемый академик, похоже, ошибается. Тишина в русском лагере — это не метафора, а реальность. Обратимся к воспоминаниям очевидцев Бородина.

Повествуя о подготовке 25 августа к генеральному сражению, подпоручик Гавриил Петрович Мешетич противопоставляет мёртвую тишину в лагере русских, приготовившихся «к падению за Отечество», суматохе в лагере неприятеля, который «ночь провёл в шумном веселии, увеличил огни»:

«Россияне начали приготовляться к падению за Отечество молитвою, утро было проведено в церковной палатке, поставленной в центре армии, в слушании литургии и в знаменовании в чудовный образ Божией Матери Смоленской, привезённой армиею с собою из Смоленска, и почти до вечера входило к ней на поклонение всё воинство. Неприятель этот день провёл в некоей суматохе, колонны с артиллериею переходили с места на место, стрелки то открывали огонь, то стихали, вообще заметно было некое волнение; с вечера почти и всю ночь провёл в шумном веселии и кликах, увеличил огни и на левом их фланге выставил даже ярко пылающий маяк. Русской же стан ночь покрыла мёртвою тишиною, даже огней подле их бивак видно не было»[50].

Подобный же контраст между «расположением духа обеих сторон» отражён в записках А. Н. Муравьёва — будущего декабриста, а в то время офицера арьергарда 1-й Западной армии:

«25 августа был день покоя, для нас и для французов, день торжественный, в который обе неприятельские стороны готовились к ужаснейшему бою на следующий день. Кое-где, вдали и впереди, слышна была пушечная пальба, и, по словам некоторых, это были картечные выстрелы, пускаемые, собственно, налицо Наполеона, объезжавшего и осматривавшего расположение своего войска и нашего, где это возможно ему было… Мы, со своей стороны, были довольно покойны; наши главнокомандующие Барклай и Багратион объезжали и поверяли также своё расположение и переставляли, где нужно оказывалось, разные части своих войск. Но разительно было расположение духа обеих сторон: неприятель, возбуждаемый прокламациями своего вождя, разложил большие огни, упивался чем кто мог и кипел против нас яростью; наши же, напротив, также озлобленные на французов и готовые наказать их за нашествие на Отечество наше и разорение, ими причиняемое, воздерживались, однако, от излишества в пище и питьё, которого было у нас много поблизости от Москвы, и молили Бога о подкреплении их мужества и сил и благословения в предстоявшей отчаянной битве. Князь Кутузов велел по нашим линиям пронести икону Божией Матери, спасённую войсками из Смоленска. Повсюду служили перед нею молебны, чем возбуждалось религиозное чувство в войсках…»[51].

Послушаем и Фёдора Николаевича Глинку, адъютанта генерала Милорадовича («Очерки Бородинского сражения (Воспоминания о 1812 годе)»):

«После дня, слегка пасмурного, и вечера, окроплённого холодноватым дождём, после жаркой целодневной перестрелки за право пить воду в Колочи настал тёмный холодный вечер, настал канун битвы Бородинской. Из всех явлений 1812 года канун Бородина сохранился, конечно, у многих в памяти. Все ожидали боя решительного. Офицеры надели с вечера чистое бельё; солдаты, сберегавшие про случай по белой рубашке, сделали то же. Эти приготовления были не на пир! Бледно и вяло горели огни на нашей линии, темна и сыра была с вечера ночь на 26-е августа; но ярко и роскошно чужими дровами освещал себя неприятель.

Удвоенные костры, уставленные в несколько линий, пылали до самого Колоцкого монастыря. Эти не наши огни, стоя огненными полками, сквозили сквозь чащи лесов и кустарников, румянили наше небо и бросали какой-то кровавый отблеск на окрестности ямистые, тёмные.

Рокот барабанов, резкие звуки труб, музыка, песни и крики несвязные (приветный клик войска Наполеону) слышались у французов. Священное молчание царствовало на нашей линии. Я слышал, как квартиргеры громко сзывали к порции: „Водку привезли; кто хочет, ребята! Ступай к чарке!“ Никто не шелохнулся. По местам вырывался глубокий вздох и слышались слова: „Спасибо за честь! Не к тому изготовились: не такой завтра день!“ И с этим многие старики, освещённые догорающими огнями, творили крестное знамение и приговаривали: „Мать пресвятая Богородица! помоги постоять нам за землю свою!“ К утру сон пролетел над полками».

P. S.

Шумное, праздничное настроение во французском лагере отмечается и очевидцами с «той» стороны:

«У нас царила шумная радость, вызванная мыслью о битве, исход которой никому не казался сомнительным. Со всех сторон перекликались солдаты, слышались взрывы хохота, вызываемые весёлыми рассказами самых отчаянных, слышались их комически-философские рассуждения относительно того, что может завтра случиться с каждым из них. Горизонт освещали бесчисленные огни, довольно беспорядочно разбросанные у нас, симметрично расположенные у русских вдоль укреплений; огни эти напоминали великолепную иллюминацию и настоящий праздник»[52].

Однако, кажется, никто из французских участников битвы не оставил описания русского лагеря (кроме мимолётных замечаний).

В Лондоне хорошо, а на Дону лучше

После победы над Наполеоном большой знаменитостью в России и заграницей был донской казак Александр Григорьевич Землянухин[53] (иногда его фамилию пишут как Зеленухин) из Нагавской станицы. Свою службу он начинал ещё с Суворовым, вместе с которым он катался по крутым швейцарским горкам, но слава настигла Землянухина уже в 60-летнем возрасте. К тому времени он был награждён орденом св. Георгия Победоносца и многими медалями, в том числе заграничными. Вместе с ним служили двое его сыновей.

В марте 1813 года Александр Григорьевич Землянухин был послан из Гамбурга к русскому посланнику в Лондоне графу Ливену. В его лице англичане чествовали всех славных сынов Дона, о которых имели весьма смутное и романтическое представление. Несколько тысяч англичан, собравшихся на пристани, встретили его восторженным криком: «ура, казак!» Эти возгласы сопровождали Землянухина во время всего пребывания в Лондоне. На улицах ему беспрерывно жали руку и пытались делать подарки. Но от денег казак отказывался, говоря: «Наш батюшка царь наделил нас всем, мы ни в чём не нуждаемся, сами в состоянии помогать бедным. Спасибо за ласку вашу!»

Таково было приказание атамана Платова — отказываться от всех английских подарков, у нас-де самих всего достаточно. Эти слова Землянухина были приведены во всех английских газетах, после чего уже никто не предлагал ему денег. Землянухин не принял даже от принца-регента тысячи фунтов стерлингов, около 24 тысяч рублей на русские ассигнации — целое состояние по тому времени.

Землянухина возили в театр, где он сидел в парадной ложе между первыми сановниками; в антрактах спектакля восторженные овации ему не умолкали. Поэт Дитчер сочинил в честь Землянухина военную песню, опубликованную позднее в переводе в журнале «Сын Отечества»:

Ура! Горят, пылают селы.

Седлай коней, казак!

Ура! мечи отмщенья стрелы,

Где скрылся лютый враг.

Багрово зарево являет

Грабитель алчный, где бежит,

Пожар кровавый освещает,

Где вслед за ним казак летит.

Наш Бог и гетман поборают,

Ура! вперёд, казак!

Ни глад, ни бой не устрашают,

Падёт пред нами враг!

Ужасным гладом истомленный,

Трепещущ, бледен, полунаг,

Бежит позором покровенный

А вслед за ним летит казак,

Пылая яростью, отмщает

Горящую Москву!

Грозу и ужас низвергают

На вражию главу!

Во гневе небеса чернеют,

Где убегает враг,

Но там, где вихри не успеют,

Там наш разит, ура, казак!

Вся лондонская знать желала видеть у себя гостем казака, все пили за него и за здоровье русских воинов — «победителей злодея вселенной».

В распоряжение Землянухина предоставили триста конных гвардейцев и заставили показывать перед ними все военные приёмы донцов. На это зрелище съехалось множество зрителей из всех городов Англии. Выступление казака привело всех в восторг, народ неистово кричал: «виват Донское войско!». Землянухина просто закидали подарками.

Британская газета «Morning Chronicle» приводила описание внешности Землянухина: «Рост казака около шести футов; он сильного и коренастого телосложения, и хотя у него суровая воинственная наружность, но лицо довольно выразительное и доброе… Борода у казака длинная, кудрявая и седая; волосы на голове менее седы, зачёсаны назад, на шее около шести дюймов длины; а на лбу острижены коротко и ровно. Одежда его состоит из синего кафтана и шаровар, сшитых из толстого сукна и широких сапогов с круглыми носами. Руки казака необыкновенной ширины и с короткими пальцами, но он с большим искусством владеет оружием, состоящим из пистолета, ружья, сабли и длиннейшей пики, и по-видимому, вовсе не чувствует их тяжести».

Оружие Землянухина (шашка и пика, сразившая 39 французов) были взяты в Британский национальный музей. Взамен принц-регент Георг в знак особенного уважения приказал сделать для казака новую стальную складную пику, два пистолета, ружье, саблю, трость с выдвигающейся подзорной трубой и конскую сбрую. Все предметы были изящно отделаны и богато украшены.

Некоторые из дам просили у него волос из бороды или с головы. По словам Землянухина, не имей он законной жены и будь немного моложе, его непременно женили бы. Желающих было хоть отбавляй.

Ему давали дом и землю, чтобы он мог остаться жить в Лондоне, но все предложения Землянухин отверг. Он отвечал, что хочет умереть у себя в хате, где живёт его старуха и где протекает тихий Дон. Мечта его сбылась.

Спор князя Вяземского и графа Толстого об одном эпизоде из истории войны 1812 года

Выход в свет «Войны и мира» принёс автору романа-эпопеи не только звание первого русского писателя, но и весьма нелицеприятную критику относительно правдивости исторических описаний. В частности, князь Пётр Андреевич Вяземский строго отчитал графа Льва Николаевича Толстого за многие погрешности, в том числе за клевету на исторический образ императора Александра в четвёртом томе «Войны и мира», посвящённом событиям Отечественной войны 1812 г. и, в частности, приезду государя в Москву:

«А в каком виде представлен император Александр в те дни, когда он появился среди народа своего и вызывал его ополчиться на смертную борьбу с могущественным и счастливым неприятелем? Автор выводит его перед народом — глазам своим не веришь, читая это, — с „бисквитом, который он доедал“. „Обломок бисквита, довольно большой, который держал государь в руке, отломившись, упал на землю. Кучер в поддёвке (заметьте, какая точность во всех подробностях) поднял его. Толпа бросилась к кучеру отбивать у него бисквит. Государь подметил это и (вероятно, желая позабавиться?) велел подать себе тарелку с бисквитами и стал кидать их с балкона…“ (цитата неточна, Вяземский, скорее, своими словами передаёт общий смысл эпизода. — С. Ц.).

Если отнести эту сцену к истории, то можно сказать утвердительно, что это басня; если отнести её к вымыслам, то можно сказать, что тут ещё более исторической неверности и несообразности. Этот рассказ изобличает совершенное незнание личности Александра I. Он был так размерен, расчётлив во всех своих действиях и малейших движениях, так опасался всего, что могло показаться смешным или неловким, так был во всем обдуман, чинен, представителен, оглядлив до мелочи и щепетливости, что, вероятно, он скорее бросился бы в воду, нежели бы решился показаться пред народом, и ещё в такие торжественные и знаменательные дни, доедающим бисквит. Мало того: он ещё забавляется киданьем с балкона Кремлёвского дворца бисквитов в народ — точь-в-точь как в праздничный день старосветский помещик кидает на драку пряники деревенским мальчишкам! Это опять карикатура, во всяком случае совершенно неуместная и несогласная с истиной. А и сама карикатура — остроумная и художественная — должна быть правдоподобна. Достоинство истории и достоинство народного чувства в самом пылу сильнейшего его возбуждения и напряжения ничего подобного допускать не могут. История и разумные условия вымысла тут равно нарушены»[54].

Между прочим, Вяземский, в отличие от Толстого, был современником Отечественной войны и участником Бородинского сражения. Однако Лев Николаевич не признал справедливости этого обвинения, поскольку в документах и мемуарах порылся основательно, и в письме к Бартеневу оправдался:

«Везде, где в книге моей действуют и говорят исторические лица, я не выдумывал, а пользовался известными матерьялами, из которых у меня во время моей работы образовалась целая библиотека книг, заглавия которых я не нахожу надобности выписывать здесь, но на которые всегда могу сослаться. Князь Вяземский… обвиняет меня в клевете на характер И[мператора] А[лександра] и в несправедливости моего показания. Анекдот о бросании бисквитов народу почерпнут мною из книги Глинки, посвящённой Государю Императору…»

Действительно, список прочитанных Толстым источников весьма велик.

Вот опись книг из Яснополянской библиотеки:

1. Богданович М. История Отечественной войны 1812 года, по достоверным источникам. П. 1859–1860 г., 3 тома.

2. Давыдов Денис. Разбор трёх статей, помещённых в записках Наполеона. М., 1825 г.

3. И… Р… Походные записки артиллериста. М. 1835 г.

4. Глинка С. Записки о 1812 годе. М. 1836 г.

5. Избранные черты и анекдоты государя императора Александра I. М. 1826 г.

6. Исповедь Наполеона аббату Мори и пр. ПТБ., 1813 г.

7. Шишков А. Краткая и справедливая повесть о пагубных Наполеона Бонапарта помыслах и пр. П. 1814 г.

8. Липранди И. Кому и в какой степени принадлежит честь Бородинского дня. М. 1867 г.

9. Михайловский-Данилевский. Описание первой войны с Наполеоном. П. 1844 г.

10. Михайловский-Данилевский. Описание второй войны. П. 1846 г.

11. Foy. Histoire de la guerre de la Peninsule sous Napoleon. Bruxelles.

12. Lanfrey. Histoire de Napoleon.

13. Thiers. Histoire de Napoleon.

14. Ковалевский. Граф Блудов и его время. П. 1866 г.

15. Краснокутский А. Взгляд русского офицера на Париж. П. 1819 г.

16. Давыдов. Сочинение, издание 4-е. М. 1860 г. 3 тома.

17. Жихарев С. Записки современника с 1805 по 1819 г., часть I. П. 1859 г.

18. Зотов Р. Леонид, изд. 2-е. ПТБ. 1840 г.

19. Лобрейх фон Плуменек. Влияние истинного свободного каменщичества во всеобщее благо государств. М. 1816 г.

20. Лопухин. Записки некоторых обстоятельств жизни и службы. М. 1860 г.

21. Михайловский-Данилевский. Описание похода во Францию. П. 1845 г.

22. Михайловский-Данилевский. Записки 1814 и 1815 года. 1834 г.

23. Михайловский-Данилевский. Примечание о французской армии. П. 1808 г.

24. Скобелев. Подарок товарищам. П. 1833 г.

25. Сперанский. Дружеские письма к П. Г. Масальскому. П. 1862 г.

26. Шишков А. Краткие записки, ведённые во время пребывания при императоре Александре I.

27. Штейнгель В. Записки касательно похода ополчения. СПБ.

28. Щербинин М. П. Биография ген. — фельдм. кн. Воронцова. П. 1858 г.

29. Dumas A. Napoleon. 1840.

30. L'Empire ou dix ans sous Napoleon. Paris. 1836.

31. Erckmahn-Chatrian. Le conscrit de 1813. Paris. 1865.

32. Marmont. Memoires. Paris. 1857.

33. De-Meneval. Napoleon et Marie-Louise. 1843.

34. Карпавов. Растопчинские афиши.

35. Корф. Жизнь графа Сперанского.

36. Историческое описание мундиров.

37. Историческое описание вооружения и одежды российских войск.

38. Письменное наставление Наполеона своему историографу.

39. Париж во время вступления государя императора в 1814 г.

40. De Las Cases. Memorial de Sainte-Helene.

41. Napoleon I. Monologues…

42. Бонапарте. На о. св. Елены.

43. Русский архив за 1866, 68, 69 гг.

Но память всё-таки подвела Льва Николаевича. На самом деле эпизода о бисквитах у первого ратника московского ополчения — Сергея Глинки — нет. А есть вот что:

«Благовест продолжался. Государь двинулся с Красного крыльца. Двинулось и общее усердие. На каждой ступени, со всех сторон, сотни торопливых рук хватало за ноги государя, за полы мундира, целовали и орошали их слезами. Один кричал: Отец! Отец наш! Дай нам на себя наглядеться! Другие восклицали: Отец наш! Ангел наш!

…На Красном крыльце во время государева обеда происходил непрерывный прилив и отлив народа. Государь обращал взоры к зрителям и дарил их улыбкою приветливою. Июля 13-го Пётр Степанович Валуев, находясь в числе приглашённых к обеду и привыкнув говорить с государем голосом сердечным, сказал: „Государь, смотря на вас и на народ, взирающий на вас, скажешь: что общий отец великого семейства — народа русского вкушает хлеб-соль среди радостной, родной своей семьи“»[55].

Вот это-то вкушение хлеба-соли преобразилось под пером Толстого в следующую картину:

«Толпа побежала за государем, проводила его до дворца и стала расходиться. Было уже поздно, и Петя ничего не ел, и пот лил с него градом; но он не уходил домой и вместе с уменьшившейся, но ещё довольно большой толпой стоял перед дворцом, во время обеда государя, глядя в окно дворца, ожидая ещё чего-то и завидуя одинаково и сановникам, подъезжавшим к крыльцу, к обеду государя, и камер-лакеям, служившим за столом и мелькавшим в окнах.

За обедом государя Валуев сказал, оглянувшись в окно:

— Народ все ещё надеется увидать ваше величество.

Обед уже кончился, государь встал, доедая бисквит, и вышел на балкон. Народ, с Петей в середине, бросился к балкону.

— Ангел, батюшка! Ура! Отец!.. — кричали народ и Петя; и опять бабы и некоторые мужчины послабее, в том числе и Петя, заплакали от счастья.

Довольно большой обломок бисквита, который держал в руке государь, отломившись, упал на перила балкона, с перил на землю. Ближе всех стоявший кучер в поддёвке бросился к этому кусочку бисквита и схватил его. Некоторые из толпы бросились к кучеру. Заметив это, государь велел подать себе тарелку с бисквитами и стал кидать бисквиты с балкона. Глаза Пети налились кровью, опасность быть задавленным ещё более возбуждала его, он бросился на бисквиты. Он не знал зачем, но нужно было взять один бисквит из рук царя и нужно было не поддаться. Он бросился и сбил с ног старушку, ловившую бисквит. Но старушка не считала себя побеждённою, хотя лежала на земле: старушка ловила бисквиты и не попадала руками. Петя коленкой отбил её руку, схватил бисквит и, как будто боясь опоздать, опять закричал: „ура“! уже охрипшим голосом.

Государь ушёл, и после этого большая часть народа стала расходиться.

— Вот я говорил, что ещё подождать, — так и вышло — с разных сторон радостно говорили в народе».

Ссылка Льва Николаевича на С. Глинку в письме к Бартеневу заставляет думать, что в то время, когда Толстой писал эту сцену, он был убеждён, что живописует материал, почерпнутый из аутентичного источника, точнее его воображение к тому времени уже так поработало над отрывком из Глинки, что придало всей придуманной им сцене характер исторического документа. Память человеческая способна ещё не на такие подвохи, недаром говорится: врёт, как очевидец. Но, стало быть, прав и Вяземский: представленная Толстым картина искажает характер и образ Александра I до самой настоящей карикатуры — причём, не только на государя, но и на весь патриотический подъём, которым сопровождался приезд императора в Москву.

P. S.

Эйхенбаум относил Толстовский парафраз к месту из А. Рязанцева «Воспоминания очевидца о пребывании французов в Москве в 1812 г.» (М., 1862): «…император, заметив собравшийся народ, с дворцового парапета смотревший в растворенные окна на царскую трапезу, приказал камер-лакеям принести несколько корзин фруктов и своими руками с благосклонностью начал их раздавать народу».

Чернильный век

Эпоху Николая I историки дружно окрестили царством бюрократизма. Действительно, взойдя на престол по трупам дворянской декабристской вольницы, Незабвенный искал социальной опоры уже не в дворянском классе, а в бюрократическом сословии.

При нём все дела размножившихся центральных учреждений велись канцелярским порядком. Ежегодно из центра в губернии, канцелярии и палаты поступали миллионы бумаг, по которым необходимо было чинить исполнение. В начале царствования Николай I ужаснулся, узнав, что только по ведомству юстиции произведено во всех служебных местах около 3 млн дел. Но уже в 1842 году министр юстиции отчитался перед государем, что во всех служебных местах империи накопилось 33 млн нерешённых дел, которые изложены по меньшей мере на таком же количестве писаных листов.

Этот непрерывный бумажный поток наводнял местные учреждения, отнимал у них всякую возможность обсуждать дела. Общество и его интересы отодвинулись перед чиновником далеко на задний план. В результате местная администрация видела свою задачу не в том, чтобы исполнить предписание, а стремилась только «очистить бумагу», то есть придать бумажному отчёту опрятный вид сделанного дела. Чем больше развивался такой механизм, тем меньше оставалось у правительства возможности следить за действием его частей. Таким образом, руководство делами уходило с центра вниз, и каждый министр мог только, посмотрев на всю эту громадную машину государственного порядка, махнуть рукой и предоставить все воле случая.

Из летописи российской бюрократии:

«Административная машина того времени была так отлично налажена, что управляющему краем было чрезвычайно легко. Петербург поважнее Казани, да и то в старые годы градоправители его не находили никаких затруднений в исполнении своих многосложных обязанностей.

— Это кто ко мне пишет? — спросит, бывало, петербургский губернатор Эссен, когда правитель канцелярии подаст ему бумагу.

— Это вы пишете.

— А, это я пишу. О чём?

Узнав, о чем он пишет, государственный муж подписывает бумагу.

Бывали администраторы более беспокойные, как, например, Эриванский губернатор князь Андроников. Этот всё сомневался, не обманывает ли его правитель канцелярии, и придумал способ, посредством которого удостоверялся, что его не обманывают.

— Скажи правду, это верно? — спрашивал он правителя канцелярии, подносившего ему бумаги к подписанию.

— Верно, Ваше Превосходительство.

— Взгляни на образ, побожись!

Тот взглянет на образ, побожится; князь Андроников перекрестится и подпишет»[56].

Настоящими двигателями этого порядка стали низшие чиновники, которые «очищали» бумаги. Недаром сам Николай I однажды обмолвился, что Россией правит не император, а столоначальники.

Увеличенный бумагооборот отнюдь не улучшил исправности и отчётности учреждений. Под покровом канцелярской тайны совершались дела, которые даже в наше чиновничье время кажутся сказками. В конце 20-х — начале 30-х годов XIX века производилось одно расследование о некоем откупщике. Дело это вели 15 специально назначенных секретарей, не считая писцов, и с течением времени оно неимоверно разрослось. Один экстракт дела, приготовленный для доклада, изложен был на 15 000 листах. Велено было, наконец, эти бумаги собрать и препроводить из Московского департамента в Петербург. Для перевозки наняли несколько десятков подвод и, нагрузив на них сотни томов дела, отправили этот караван в Петербург. Однако по пути все до последнего листы, подводы и даже извозчики пропали без вести, так что никакой исправник, никакой становой не могли ничего сделать, несмотря на строжайший приказ Сената.

Столь развитой правительственный механизм требовал множество чиновничьих рук. К концу царствования Николая I число чиновного люда в присутственных местах достигло 60 тыс. человек (примерно 1 чиновник на 1200 человек населения), увеличившись за несколько десятилетий больше, чем в 2,5 раза, каковой рост вызвал настоящий ужас у современников. Именно с этого времени русская литература и печать начали свой крестовый поход против чиновничества.

Эта чиновничья армия поглощала колоссальные средства казны. Сверх окладов, за особые заслуги чиновникам раздавали из казённых земель аренды. Арендная сумма за 12 лет (обыкновенный срок аренды) равнялась 750 млн руб., и это было только добавочное вознаграждение! Кроме того, чиновникам раздавали за заслуги в собственность незаселённые, но доходные казённые земли и угодья. До 1844 года таких земель было роздано свыше миллиона десятин. Вот чего, по меткому замечанию В. О. Ключевского, стоило государству содержание администрации, которая умела терять дела, изложенные на нескольких сотнях тысяч листов.

P. S.

Ужаснувшись по заведённому порядку николаевскому бюрократизму, обратимся в заключение к нашему благословенному времени.

В современной России, «социальном государстве», каждые 102 россиянина содержат одного чиновника. «Коэффициент бюрократизации» государства и общества по сравнению с николаевским временем увеличился более чем в 10 раз.

Русский вояж Александра Дюма

(15 июня 1858 года — 2 марта 1859 года)

Париж — Кёльн — Берлин — Штеттин — Санкт-Петербург — Финляндия — Валаам — Санкт-Петербург — Москва — Нижний Новгород — Казань — Саратов — Царицын — Астрахань — Кизляр — Дербент — Баку — Тифлис — Поти — Марсель.

Русская тень скользнула по улицам Виллер-Котре туманным февральским утром 1814 года, когда под окнами дома, где жило семейство Дюма, промчался отряд бородачей в мохнатых шапках, широких штанах с лампасами и с длинными пиками наперевес. Будущему писателю было 12 лет. Сквозь неплотно прикрытые ставни он видел, как на пороге своего дома выстрелом из пистолета был убит сосед-чулочник, замешкавшийся в дверях.

Ночью Дюма приснился кошмар. Детский страх перед казаками забудется только 44 года спустя, после встречи с ними в астраханских степях.

Дюма много путешествовал. Почти в каждом его романе можно встретить впечатления и описания стран, городов и маршрутов, почерпнутые из личного опыта. «Путешествовать, — писал он, — значит жить во всей полноте этого слова… значит дышать полной грудью, радоваться всему, предаваться творчеству как настоящему твоему делу, искать в земле никем не тронутые залежи золота, а в воздухе — никем не виданные чудеса…» («Впечатления о путешествии в Швейцарию»).

Его писательское кредо гласило: «Есть одна вещь, которую я совершенно не способен сделать: книга или драма о местах, которых я не видел». И всё же порой он совершал воображаемые путешествия в те страны, куда не мог добраться физически. Таковы, например, его «Впечатления о поездке в Океанию» и «Впечатления о поездке в Бразилию», где он никогда не бывал.

Россию писатель тоже впервые посетил в своём воображении.

В 1840 году вышел роман Дюма «Записки учителя фехтования», основанный на фактах из жизни декабриста И. А. Анненкова. Необыкновенно точным описанием Петербурга книга была обязана мемуарам О. Гризье и других европейских путешественников, побывавших в России.

Но вместо того, чтобы приблизить Россию к писателю, роман отдалил его встречу с ней. Император Николай I счёл книгу опасной, и пока он был жив, Дюма числился в России persona non grata.

Перемены наступили только после восшествия на престол Александра II, который провозгласил курс на либеральные реформы. Декабристы получили амнистию, цензурные строгости были смягчены.

Страстью к путешествиям Дюма наделил и своего любимого героя — графа Монте-Кристо. В 1858 году писатель встретился с ним наяву. Это был граф Г. А. Кушелев-Безбородко, владелец громадного состояния, меценат, литератор, завзятый турист, коллекционер знаменитостей и возможный прототип князя Мышкина из романа Ф. М. Достоевского «Идиот». Он предложил Дюма сопровождать его в Петербург и взял на себя путевые издержки и хлопоты по получению визы.

15 июня 1858 года Дюма выехал из Парижа и уже 22-го числа сошёл по трапу парохода на Английскую набережную у Николаевского моста в Петербурге. Город с первого взгляда очаровал его: «Я не знаю, есть ли в мире какой-нибудь вид, который мог бы сравниться с развернувшейся перед моими глазами панорамой…».

Остановившись в усадьбе Кушелева-Безбородко, писатель начал знакомство с городом. В его распоряжении были дрожки, кучер и несколько русских слов: naprava — à droite, naleva — à gauche, pachol — va, stoi — arrêtez, damoi — à la maison.

Поэзия белых ночей привела Дюма в восторг: «Ничто на свете… не поможет вам представить себе июньскую ночь в Санкт-Петербурге — ни перо, ни кисть. Это какое-то наваждение… Всё вокруг вас жемчужное, переливается опаловыми отсветами, но не так, как бывает на рассвете или в сумерках: свет бледный, и всё же в нём нет ничего болезненного, он озаряет предметы сразу со всех сторон. И ни один предмет не отбрасывает тени. Прозрачные сумерки, не ночь, а лишь отсутствие дня; сумерки, но все предметы вокруг легко различить, словно наступило затмение солнца, но в душе нет смятения и тревоги, как бывает во всей природе при затмении; лишь освежающее душу молчание, радующий сердце покой, тишина, к которой всё время прислушиваешься: не раздастся ли ангельское пение или глас Божий!»

Визит литературной знаменитости вызвал в городе ажиотаж. «Весь Петербург в течение июня месяца только и занимался г-ном Дюма, — писал в журнале „Современник“ И. И. Панаев. — О нём ходили различные толки и анекдоты во всех слоях петербургского общества: ни один разговор не обходился без его имени, его отыскивали на всех гуляньях, на всех публичных сборищах, за него принимали бог знает каких господ. Стоило шутя крикнуть: „Вон Дюма!“ — и толпа начинала волноваться и бросалась в ту сторону, на которую вы указывали. Словом, г-н Дюма был львом настоящей минуты». В сентябре А. И. Герцен сетовал: «Со стыдом, с сожалением читаем мы, как наша аристократия стелется у ног Дюма, как бегает смотреть „великого курчавого человека“ сквозь решётки сада, просится погулять в парк к Кушелеву-Безбородко».

В 1858 году Николаевская железная дорога (Петербург — Москва, 645 км) уже была построена. Время в пути составляло 26 часов. 4 августа в 10 часов утра поезд доставил Дюма на Николаевский вокзал. Больше месяца писатель прожил в Москве, в доме французской актрисы Женни Фалькон, вышедшей замуж за графа Д. П. Нарышкина. «Очаровательный особнячок, объединённый с основной виллой живой изгородью и садом, полным цветов».

В день приезда Дюма отправился осматривать Кремль. «Кремль, который я увидел в тот вечер, — вспоминал он, — в нежном сиянии, окутанный призрачной дымкой, с башнями, возносящимися к звёздам, словно стрелы минаретов, — показался мне дворцом фей, который нельзя описать пером. Я вернулся изумлённым, восхищённым, покорённым, счастливым».

Но вообще его впечатления от древней русской столицы двоились: он называл её то великим восточным городом, то «большой деревней», «ибо Москва со своими парками и лачугами, своими озёрами и огородами, воронами, что кормятся рядом с курами, хищными птицами, парящими над домами, скорее огромная деревня, нежели большой город».

Конечно, Дюма не был бы собой, если бы ограничил своё знакомство с Россией только двумя столицами. Его манила Волга, южные степи, Кавказ…

18 сентября он отправился в Калязин, где сел на пароход до Нижнего Новгорода. Ему не терпелось посетить знаменитую Нижегородскую ярмарку — грандиозное создание инженера А. Бетанкура. «Перед нами открылось такое зрелище, что я ахнул от удивления». Это был настоящий ярмарочный город площадью 500 тыс. кв. м, включавший в себя Главный дом, боковые административные корпуса, 48 торговых корпусов и пристань. Через Оку был переброшен полукилометровый мост — длиннейший на то время в России.

В Нижнем Новгороде Дюма ожидал сюрприз. Местным губернатором был Александр Николаевич Муравьёв, участник декабристского «Союза благоденствия», прошедший через сибирскую ссылку. В губернаторском доме писателя ждала встреча с графом и графиней Анненковыми — Иваном Александровичем и Прасковьей Егоровной (Полиной Гебль), — которые послужили прообразами героев его романа «Учитель фехтования». Они долго и оживлённо беседовали. Полина показала Дюма необычную семейную реликвию — браслет с крестом, выкованный А. А. Бестужевым-Марлинским из кандалов Анненского. Браслет был заклёпан на её руке как символ вечности их союза.

Путешествуя по России, Дюма неоднократно сталкивался со свидетельствами популярности «Учителя фехтования». В Нижнем Новгороде он обнаружил на ярмарке продавца платков с изображением сцены из романа, «а именно — нападение волков на телегу, в которой ехала Полина».

По поводу цензурного запрета «Учителя фехтования» Дюма передаёт в своих записках следующий анекдот: «Княгиня Трубецкая, подруга императрицы, жены Николая I, рассказывала мне, как однажды царица пригласила её в отдалённую комнату своей половины, чтобы вместе прочитать мой роман.

Как раз в это время вошёл император Николай. Г-жа Трубецкая, выполнявшая роль чтицы, быстро спрятала книгу под диванной подушкой. Император подошёл и, стоя перед своей августейшей супругой, которая дрожала более, чем обычно, произнёс: „Вы читаете, мадам?“. — „Да, Ваше Величество“. — „Сказать вам, какую книгу вы читаете?“

Императрица молчала. „Вы читаете роман г-на Дюма `Учитель фехтования`“. — „Как вы догадались, Ваше Величество?“ — „Право, не трудно было догадаться, это последний роман, который я запретил“».

В Нижнем Новгороде писатель провёл три дня, а затем отплыл в Казань и далее — в Саратов, Царицын, Астрахань, а откуда — на Кавказ. На Кавказе он посетил Кизляр, Дербент, видел в Баку разлившуюся по морю горящую нефть, в Тифлисе слушал итальянскую оперу, взбирался на вершины гор, осматривал монастыри и храмы, присутствовал на богослужении огнепоклонников, наблюдал похоронную церемонию мингрелов, встречал вместе с шиитами «мухаррам» — первый месяц мусульманского календаря.

Всюду его ожидал горячий приём, а в Дагестане его даже короновали «императором литературы». Война на Кавказе ещё продолжалась, и Дюма старался быть справедливым к обеим сторонам. Побывав в перестрелке с чеченцами, писатель отдал должное и великолепной кавалерийской выучке казачьего конвоя, и храбрости горцев.

Путешествие казалось ему нескончаемой восточной сказкой: «Я здесь путешествую, как принц. Русское гостеприимство такое же потрясающее, как и уральские золотые прииски». Писатель восхищался русским гостеприимством, но предупреждал: «Никогда не заглядывайтесь на вещь, принадлежащую русскому человеку: сколько бы она ни стоила, он вам её непременно подарит!»

Увлечение экзотикой сменялось в нём искренними попытками понять — не умом, так сердцем — эту необъятную загадочную страну. Это было нелегко, ведь «в России ничего не делается так, как в других странах».

И однако же, на страницах его путевых очерков встречаются меткие наблюдения, не потерявшие и ныне своей актуальности.

Вот, например, весьма злободневное замечание: «Я останавливаюсь на мосту и смотрю на крепость. Прежде всего в глаза бросается то, что колокольня Петропавловского собора одета в леса: её реставрируют. Вот уже год, как поставили леса, и они будут стоять ещё год, два, а возможно, и три. В России это называется „подновление траченого“, но можно перевести и как „присвоение растраченного“. В России невозможно, как говорят у нас в народе, поужаться в тратах; здесь всякая трата неизбежно переходит в растрату, и, однажды начав, здесь никак не могут остановиться».

Или вот ещё, как будто взятое из вчерашней газеты: «В России, как и везде, но больше, чем где бы то ни было, благотворительные заведения имеют целью прежде всего содержать известное число чиновников. Те, для кого они были основаны, — это уж во вторую очередь, если очередь вообще до них доходит».

Следующая российская задачка никем не решена до сих пор: «Россия — страна неразрешимых арифметических задач. Повар императора, например, получает сто рублей в месяц, и из этих ста рублей он должен платить своим помощникам. У него их двое: первый получает сто пятьдесят рублей, второй — сто двадцать!».

Вот ещё знакомая картина: по пути в Елпатьево экипаж, в котором ехал Дюма, безнадёжно увяз в рыхлом песке. Причина в том, что строители дороги «забыли проложить настил из сосен».

Если в ХХ веке СССР был «страной Советов», то для Дюма Российская империя — это «страна советников»: действительных, тайных, статских, коллежских, надворных, титулярных. Результат, впрочем, один: «Россия — страна, в которой советников больше, чем где бы то ни было, и которая меньше всех прислушивается к советам».

Порой его охватывала вполне русская тоска бесконечных просторов: «Именно безлюдье особенно поражает и более всего удручает в России».

Из забавных наблюдений упомянем попытку писателя разобраться в тонкостях российского сквернословия: «Ассортимент ругательств столь же разнообразен, как и обороты речи, выражающие нежную любовь; никакой другой язык так не приспособлен к тому, чтобы поставить человека намного ниже собаки.

Заметьте к тому же, что это нисколько не зависит от воспитания. Благовоспитанный и утончённый аристократ выдаст „сукина сына“ и „твою мать“ с той же лёгкостью, как у нас произносят „ваш покорный слуга“».

Из Астрахани в Кизляр Дюма сопровождал казачий конвой, любезно предоставленный гетманом астраханских казаков генералом Н. П. Беклемишевым. Оказавшись в южнорусских степях наедине с персонажами своих детских кошмаров, писатель нашёл, что казаки вовсе не так уж страшны и «на поверку оказались очень симпатичными людьми».

До самого последнего дня пребывания в России он так и не узнал, что всё это время находился под тайным полицейским надзором. Начальник Третьего отделения собственной Его Величества канцелярии князь В. А. Долгорукий получал подробные отчёты с мест от градоначальников и полицмейстеров. Подозревали, что французский писатель склонен к «хитрому разведыванию расположения умов по вопросу об улучшении крестьянского быта и о том значении, которое могли бы приобрести раскольнические секты в случае внутреннего волнения в России».

«Благонамеренные» издания и вовсе костерили французского гостя на чём свет стоит. Писали, что традиционное русское радушие больше похоже на раболепство перед иностранцем. Не чурались и откровенного издевательства над Дюма и его сочинениями. В этом отношении всех переплюнул журнал «Иллюстрация», который в большой статье, печатавшейся в № 26–30 (1858), выставил Дюма литературным подёнщиком и плагиатором. Более того, по мнению автора, пожелавшего остаться неизвестным, Дюма «убил литературу, (…) искажая историю, составляя произведения, раздражающие, неизящные, лишённые значения. Он испортил вкус публики, которая уже не замечает красот языка, скучает истиной… Это, может быть, слишком строго, но потомство будет ещё строже нас».

Дюма повезло, что он не понимал по-русски, иначе его впечатления от путешествия вряд ли были бы такими восторженными.

Потомство всё же смягчило приговор «Иллюстрации». Путевые очерки Дюма («Впечатления о поездке в Россию») впервые были полностью переведены на русский язык и изданы в 1993 году. С тех пор в России у них появились миллионы читателей.

Знакомство Дюма с Россией и Кавказом закончилось в г. Поти. 1 февраля 1859 года он поднялся на палубу парохода «Великий князь Константин», который взял курс на Марсель. Месяц спустя писатель сошёл по трапу в марсельском порту, облачённый в грузинский национальный костюм и с кривой восточной саблей на боку. Следующая его заграничная поездка состоялась в мае 1860 года, когда он устремился в Палермо — навстречу победоносным войскам Гарибальди.

В Россию Дюма больше не вернулся.

Последний часовой русской государственности

«Каждое утро я начинаю с того, что благодарю Бога за то, что Он даровал мне ещё один день жизни. Каждый раз, как я выхожу из дому, я мысленно прощаюсь со своими, потому что я никогда не могу быть уверен в том, приеду ли я сам домой, или же меня привезут»[57], — признавался друзьям российский премьер-министр Пётр Аркадиевич Столыпин. Эти слова можно считать ключом к пониманию всей его трагической жизни — не только последнего крупного государственного деятеля, верившего в высокое предназначение России и пытавшегося прояснить Божий замысел о ней, но и просто христианина.

…5 сентября 1911 года в Киеве, в частной хирургической клинике доктора Маковского, скончался от ран Пётр Аркадиевич Столыпин. В тот день, едва ли не впервые за истёкшее столетие, русское общество было потрясено смертью не военного героя, не великого учёного, художника или мыслителя, а смертью государственного чиновника, то есть человека, в глазах «передового общественного мнения» не только бесполезного, но и безусловно вредного для «общества». Стекались народные толпы для прощания с телом покойного, над гробом сходились в яростной схватке ораторы и журналисты, и как-то незаметно живой образ Петра Аркадиевича растворялся в потоке слов…

26 апреля 1906 года, в день вступления на пост министра внутренних дел, он, бывший провинциальный губернатор, писал своей жене Ольге Борисовне: «Оля, бесценное моё сокровище. Вчера судьба моя решилась! Я министр внутренних дел в стране окровавленной, потрясённой, представляющей из себя шестую часть мира, и это в одну из самых трудных исторических минут, повторяющихся раз в тысячу лет. Человеческих сил тут мало, нужна глубокая вера в Бога, крепкая надежда на то, что Он поддержит, вразумит меня…»[58]

В том же году на одном из заседаний Государственной думы в ответ на очередной призыв «разрушить до основания старый мир» Столыпин дал такую образную картину своих взглядов: «Мне рисуется волшебный круг, из которого выход, по-моему, такой: применять существующие законы до создания новых, ограждая всеми способами и по мере сил права и интересы отдельных лиц. Нельзя сказать часовому: „У тебя старое кремнёвое ружье; употребляя его, ты можешь ранить себя и посторонних; брось ружье“. На это честный часовой ответит: „Покуда я на посту, покуда мне не дали нового ружья, я буду стараться умело действовать старым“».

Противники Столыпина часто припоминали ему эти слова, обвиняя в нежелании заменить «старое ружье новым». Но для Столыпина важнее было не то, каким оружием он обороняется, а то, что он обороняет. А это была тысячелетняя русская государственность, на страже которой сменилось не одно поколение его предков.

В начале жизни

Своих предков Пётр Аркадиевич знал с XVI века и видел их дела, запечатлённые в судьбе Отечества. Род Столыпиных занесён в родовые дворянские книги по Пензенской и Саратовской губерниям. Первым в летописи упоминается Григорий Столыпин (конец XVI века). Его потомки в ХVIII веке уже принадлежали к высшим слоям дворянства. Алексей Емельянович (1748–1810) в браке с М. А. Мещериновой имел пятерых сыновей и пятерых дочерей, среди них — Александр — адъютант А. В. Суворова, Николай — офицер, растерзанный толпой во время Севастопольского бунта 1830 года, Аркадий — сенатор, друг М. М. Сперанского (1772–1839) — выдающегося государственного деятеля и реформатора.

Сын Аркадия Алексей служил лейб-гусаром, дружил с М. Ю. Лермонтовым и был описан им под прозвищем «Монго». Поэт состоял со Столыпиными в родстве, его бабушка Елизавета — одна из пяти дочерей Алексея Емельяновича Столыпина. Другой сын Аркадия, Дмитрий, генерал, писатель, экономист, был одним из немногочисленных в России последователей О. Конта, занимался вопросами крестьянского хозяйства и видел корень всех его зол в крестьянской общине, сторонником разрушения которой он являлся. От дяди и унаследовал эту идею Пётр Аркадиевич.

Отец Петра Аркадиевича — Аркадий Дмитриевич Столыпин (1822–1899) выбрал военную карьеру, дослужился до чина генерал-адъютанта, принимал участие в венгерской, крымской и русско-турецкой кампаниях, за что был отмечен орденами и высочайшим рескриптом. В мирное время выполнял обязанности обер-камергера, заведующего придворной частью в Москве, писал популярные книжки для народа по истории России. Не был чужд Аркадий Дмитриевич и изящных искусств: на одной из художественных выставок 1860-х годов он представил два скульптурных произведения — «Голова Спасителя» и «Медаль статуи Спасителя», выполненные по изображениям Иосифа Флавия, что говорит об искренней религиозности, вовсе не типичной для эпохи нигилизма. Влиянием отца во многом объясняются будущие реформы П. А. Столыпина в области свободы вероисповедания, сочетающиеся со строгим следованием православным традициям.

Род Столыпиных имел герб, высочайше утверждённый и внесённый в Х часть «Общего Гербовника»: в щите, имеющем в верхней половине красное поле, а в нижней голубое, изображён одноглавый серебряный орёл, в правой лапе держащий свившегося змея, в левой — серебряную подкову с золотым крестом. Щит держат два единорога. Под щитом девиз: Deo spes mea («Уповаю на Бога»).

Мать Петра Аркадиевича — Наталья Горчакова была представительницей ещё более древнего рода, ведущего родословную от Рюрика. От её брака с Аркадием Дмитриевичем Столыпиным появился на свет 2 апреля 1862 года маленький Пётр. Это произошло в подмосковной усадьбе Середниково, здесь же Пётр Столыпин был крещён и провёл детство. (Ныне в середниковской усадьбе, что неподалёку от Крюково, — санаторий, рядом действующий храм во имя святителя Алексия.)

Пётр получил великолепное образование в европейском духе: знал три европейских языка, владел ораторским искусством, любил театр и музыку (на одном из представлений его и настигла много лет спустя пуля террориста). От европейского стиля мышления он перенял либерализм политических взглядов. От русской же почвы, от семейных традиций в плоть и кровь Петра Аркадиевича вошли идея служения Отечеству и престолу, истинная церковность.

Несомненное влияние на юношу оказали родство с М. Ю. Лермонтовым, дружба отца с Л. Н. Толстым, а в зрелые годы и личная переписка Петра Аркадиевича с великим писателем.

Образование довершила Виленская гимназия и физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета, который Столыпин закончил в 1884 году с отличием. Высокую оценку знаниям студента дал один из профессоров университета — Д. И. Менделеев.

По окончании учёбы Пётр Аркадиевич женился на Ольге Борисовне Нейдгарт, девушке из семьи, имевшей немалые связи при дворе. Любовь к жене Столыпин носил в сердце все отпущенные ему годы и не осквернил это чувство ничем. «…Поддержкой, помощью моей будешь ты, моя обожаемая, моя вечно дорогая. Все сокровища любви, которые ты отдала мне, сохранили меня до 44-х лет верующим в добро и людей. Ты чистая моя, ты мой Ангел Хранитель», — признавался он Ольге Борисовне в одном из писем 1906 года[59]. От их брака родились на свет пять дочерей и сын.

Из всех возможностей, открывающихся перед молодым человеком из знатной фамилии, Столыпин выбрал раз и навсегда государственную службу. После непродолжительной службы в министерстве внутренних дел и ведомстве земледелия и государственных имуществ он вместе с семьей переехал в родовое имение Колноберже близ станции Кейданы в Ковенской губернии, пожалованное его отцу из числа конфискованных польских имений. Здесь Пётр Аркадиевич занял должность уездного предводителя дворянства (в западных областях эту должность занимали по назначению).

Стоит ли в расцвете сил оставлять столицу и хоронить свою молодость в глуши? Вряд ли подобные сомнения приходили в голову новому предводителю. Его занимали жгучие вопросы землеустройства и просвещения. Столыпин организовал сельскохозяйственные общества (вид кооператива), сберегательно-пенсионные кассы для рабочих, народные дома с ночлежными отделениями, библиотеки, в которых проводились театрализованные представления, народные балы и показывались в качестве заграничной новинки кинофильмы. Местное население, в том числе и поляки, относились к Столыпиным дружелюбно и уважительно, ведь отец Петра Аркадиевича не захотел пользоваться имением бесплатно и уплатил бывшим владельцам его стоимость, да и сам Пётр Аркадиевич оказался культурным помещиком с просвещёнными взглядами.

Скудость сохранившихся исторических документов, освещающих этот период жизни Столыпина, не позволяет целостно охарактеризовать мировоззрение молодого Петра Аркадиевича. С полной уверенностью можно сказать лишь о следующем. Поколение, к которому он принадлежал, постепенно отказывалось от социалистических идей 1860–70-х годов в пользу национально-государственного и христианского идеалов. После реформ Александра II Россия твёрдо встала на путь развития гражданских прав и свобод и создания правового государства с сохранением сильной централизованной власти. Цареубийство 1 марта 1881 года породило в этом поколении глубокое отвращение к анархическим методам борьбы за политические свободы. Верность самодержавному монарху и недоверие к политическим авантюрам либеральной интеллигенции стали непоколебимыми убеждениями Столыпина, что позже особенно ярко проявилось в его отношениях с кадетами.

Добавим к этому, что официальная идеология при Александре III была сильно окрашена в славянофильские тона. Крепли буржуазия и купечество, в страну бурным потоком вливался иностранный капитал, а официальная печать твердила, что Россия остаётся национальной монархией чуть ли не допетровского типа. Вопрос о том, как органически соединить интернационализацию России, пробуждающееся национальное сознание на окраинах с русскими началами государственной жизни, станет главным для Столыпина.

Впоследствии его политические взгляды будут развиваться, облекаясь в новые формы, зачастую противоречащие самим себе, и эти метаморфозы могут поставить в тупик, если не учитывать главного: все политические теории служили лишь обрамлением столыпинского кредо — государственного порядка и мира в стране. Поколение, к которому принадлежал Пётр Аркадиевич, было воспитано в традициях Православия, в традициях благоговейного отношения к семье, Отечеству, любви к людям. Насилие как средство в достижении целей для него было неприемлемо.

В 1899 году Столыпин назначается Ковенским губернским предводителем дворянства. Похоже, что он, если и не счастлив, то вполне доволен жизнью, службой, семьей. А между тем кончался век, и «красное колесо» российской истории уже начинало набирать роковые обороты.

Гродненское губернаторство

Император Николай II ощутил вулканические толчки под российским престолом лишь в 1905 году. «Все революции происходят оттого, что правительства вовремя не удовлетворяют назревшие народные потребности», — напишет в мемуарах С. Ю. Витте[60], министр финансов с 1892-го и председатель совета министров в 1905–1906 годах. Но Витте был слишком умён и осторожен, чтобы напрямую влиять на государя. Ему и без того было, что предъявить истории, не зря годы конца ХIХ — начала ХХ века назвали «эпохой Витте».

Витте хорошо понимал, что стремительно развивающаяся промышленность в России — это ещё полдела. Не менее важно преобразование крестьянского хозяйства. Крестьянская община, в которой земледельцы столетиями совместно владели землёй, обрабатывали и обустраивали её, платили налоги и несли повинности по строительству, извозу и набору в армию, стала мешать развитию крестьянских хозяйств, сковывая их экономическую инициативу.

По предложению Витте особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности разработало реформу, названную впоследствии «столыпинской». Витте сильно переживал, что его программа осталась невостребованной, и потом с обидой заметил: «Столыпин меня обокрал». Дело, конечно, в другом: все выдающиеся умы чувствовали необходимость перемен в русской деревне. Но правительство непоправимо опаздывало. Несколько лет спустя и Столыпин, в свою очередь, умолял: дайте России ещё двадцать лет. Увы, уже не было и десяти…

В 1902 году Петра Аркадиевича назначили гродненским губернатором. Отныне к его должности добавляется эпитет «самый молодой»: губернатор, затем — министр, затем — председатель совета министров.

В должности гродненского губернатора Столыпин председательствовал в губернском комитете по нуждам сельского хозяйства. Пётр Аркадиевич указывал на «главнейшие факторы улучшения сельскохозяйственной промышленности губернии»: расселение крестьян на хутора, устранение чересполосицы, переход к хуторскому хозяйству, мелиоративный кредит. Старые способы землеустройства могут кончиться «экономическим крахом и полным разорением страны», предупреждал он[61].

Однако в голосе губернатора слышались и административные нотки: «Ставить в зависимость от доброй воли крестьян момент ожидаемой реформы… это значит отложить на неопределённое время проведение тех мероприятий, без которых нет ни подъёма доходности земли, ни спокойного владения земельной собственностью». Но тем не менее на выступление князя Святополк-Четвертинского («Нам нужна рабочая сила человека, нужен физический труд, а не образование», которое ведёт к «государственному перевороту, социальной революции и анархии») Столыпин даёт резкую отповедь: «Бояться грамоты и просвещения, бояться света нельзя. Образование народа, правильно и разумно поставленное, никогда не приведёт его к анархии… Распространение сельскохозяйственных знаний зависит от общего образования. Развивайте его по широкой программе… и вы дадите большую обеспеченность земледельческому классу, самому консервативному в каждой стране»[62]. Для Столыпина крестьянин — хозяин и хранитель земли, он верил в него и доверял ему.

Работа в министерстве земледелия, в сельскохозяйственных комитетах, личный опыт помещика сделали для Столыпина понятными крестьянские нужды. Впоследствии он очень дорожил этим опытом: «Пробыв около десяти лет у дела земельного устройства, я пришёл к глубокому убеждению, что в деле этом нужна продолжительная черновая работа… Разрешить этот вопрос нельзя, его надо разрешать» (из выступления в Думе 10 апреля 1907 года).

В западных областях Столыпин близко познакомился с национальным вопросом. Отличительной чертой администрации этих областей был демократизм. Если во внутренних губерниях чиновник, выдвигающий на первый план интересы крестьян, становился нетерпим на службе, то здесь дело обстояло наоборот. Причиной тому было преобладание среди поместно-дворянского сословия польских помещиков. Их отношение к власти можно охарактеризовать как вежливое недоверие, корректное, но холодное, с примесью лукавства. Поэтому естественной опорой администрации были православные крестьяне — великорусы, малороссы, белорусы, которые составляли большинство населения. Поддержка крестьян и недоверие к полякам-дворянам — такой была традиционная политика русского правительства в западных областях. В объединяющем значении православного населения для многонационального Российского государства Столыпина убеждали не теоретические рассуждения, а сама действительность.

Здесь же Пётр Аркадиевич познакомился с еврейским вопросом. Витте отмечал в мемуарах[63], что никогда ещё в России не было столько антисемитов, как на рубеже веков. Ограничения против евреев, вводимые в административном, а не законодательном порядке, а с другой стороны, рост политического правосознания русского общества, формирование крупного еврейского коммерческого капитала революционизировали еврейство. Еврейская молодёжь составляла 70–80 % террористов боевой эсеровской организации. Вся тяжесть ограничений ложилась на плечи среднего и беднейшего еврейства и не мешала состоятельным евреям делать карьеру (в основном в адвокатуре и печати) и заниматься коммерцией. Одновременно эти ограничения обернулись невиданным источником взяточничества для части администрации. У Столыпина не было сомнений в том, что при всех национально-религиозных противоречиях необходимо постепенно уравнять евреев в правах с другими подданными Российской империи, но сделать это ему не дали ни черносотенное дворянство, ни евреи-революционеры.

Саратовское губернаторство

В 1903 году Столыпин стал саратовским губернатором — назначение очень ответственное (губерния слыла «красной») и поэтому, видимо, отнюдь не случайное.

В этой губернии в селе Столыпино находился опытный хутор А. Д. Столыпина. Губернатор интересовался его успехами, пропагандировал среди крестьян культурное хозяйствование. Принимал он участие и в деятельности местных благотворительных обществ. Саратовский отдел попечительства государыни императрицы Марии Фёдоровны о глухонемых избрал Столыпина своим почётным членом. Во время холерной эпидемии в Царицыне в 1904 году губернатор лично осматривал госпитали.

Череда ежедневных дел по благоустройству губернии и благотворительности не могла скрыть от молодого губернатора разрушительную работу революционеров, которые давали о себе знать погромами и поджогами усадеб, убийствами.

Твёрдая позиция губернатора пришлась не по вкусу как левым (например, П. Н. Милюков, признавая Столыпина не самым дурным из губернаторов, все же назвал его адептом крестьянских экзекуций), так и правым, обвинившим его в том, что ни в одной другой губернии не было сожжено столько помещичьих усадеб и что Столыпин водит дружбу с «красными» и даже защищает их от народного негодования.

Поводом для подобных обвинений служила обычно так называемая «балашовская история»[64], оглашённая на одном из заседаний Думы. В Балашове на один из обычных земских митингов напали черносотенцы. Появившийся Столыпин вывел земцев под эскортом казаков в безопасное место, но при этом из толпы полетели камни, одним из которых был задет сам Пётр Аркадиевич, а казаки избили земцев нагайками, причём оскорблению подвергся и председатель управы Н. Н. Львов, шедший возле Столыпина. Позже и черносотенцы, и земцы усмотрели в таком успокоении двусмысленность и потакание противникам — каждый своим.

В другой раз кадеты упрекнули Столыпина в том, что среди сожжённых в губернии усадеб оказалось уж очень много принадлежащих оппозиционным деятелям, а черносотенцы — в том, что он приказал открыть огонь по погромщикам усадеб. Люди с узкими партийными интересами не могли понять государственной позиции Петра Аркадиевича, не признававшего ни за одной партией права посягать на личные и имущественные права людей, чьё спокойствие он призван был охранять данной ему властью. Своими действиями Столыпин утверждал единственный принцип самодержавного правления — монаршая воля руководствуется исключительно общенародными интересами.

Ясное ощущение своего предназначения и решение положиться на Промысл Божий никогда не покидали Столыпина. При этом в самые опасные минуты мужество Петра Аркадиевича, его хладнокровие среди бушующей толпы, решительность в усмирении страстей отмечались единодушно. Вот лишь несколько эпизодов из его жизни 1905–1906 годов.

Во время одной из поездок по губернии засевший в кустах недалеко от просёлка террорист выстрелил по коляске губернатора, к счастью, мимо. Столыпин немедленно выскочил из коляски, бросился к стрелявшему и задержал вооружённого злодея, что называется, голыми руками.

В другой раз, уже в Саратове, Столыпин на улице лицом к лицу столкнулся с боевиком и подставил грудь навстречу револьверу: «Стреляй!» Палец террориста окаменел на спусковом крючке… Несомненно, что уверенность в правоте своего дела, обаяние личности Столыпина оказывали непостижимое воздействие на «идейных» убийц, сковывали их волю [65].

«Новое время» от 6 сентября 1911 года сообщило о таком случае из саратовского периода жизни Петра Аркадиевича. Во время бунта в одном селе трёхтысячная толпа бросилась на станового и, без сомнения, растерзала бы его, если бы находившийся рядом Столыпин один не преградил путь всей массе озверевших людей криком: «Меня бей, а не его, он здесь по моему приказу!» Толпа отхлынула, а Столыпин завёл с людьми беседу и урезонил их.

Сам тон Петра Аркадиевича действовал на людей безотказно. Кроме того, Столыпин знал цену агитаторам, играющим на чувствах толпы, и не боялся их. Людей без чести и совести Столыпин презирал. Когда в одном из уездов приезжие агитаторы-эсеры подняли бунт среди крестьян и заперли местных помещиков в избе, Столыпин явился на выручку не только без войск, но даже без охраны — один. Он смело прошёл в толпу, к агитаторам. В наступившей тишине губернатор не спеша вытер платком лоб, снял форменное пальто и протянул его близстоящему агитатору: «Подержи-ка, братец… Жарко у вас здесь». Агитатор машинально принял пальто, и по толпе пронёсся восхищённый шёпот: «Как лакею отдал…» Через некоторое время мужики выдали зачинщиков, а незадачливый агитатор так и проходил за губернатором с пальто в руках. Больше в этом селе бунтов не было[66].

В другой раз, заметив, что по улицам Саратова вдоль маршрута его обычных прогулок расставлено много городовых, Столыпин вызвал к себе полицмейстера: «Вы думаете, что они спасут меня? Смерть — воля Божия! У нас в Саратове состав полиции и так невелик…»[67].

Стараясь действовать уговорами и убеждением, Столыпин не останавливался и перед крутыми мерами. По свидетельству Витте, уже будучи министром, он настаивал на применении войск для подавления крестьянских бунтов. И тот же Витте в «Воспоминаниях» отмечает любопытную деталь: революционеры считали Столыпина «либеральным губернатором» и не вынесли ему в тот момент смертного приговора (все покушения «губернаторского» периода — местная самодеятельность фанатиков). Так, в кабинете Столыпина молодая эсерка убила генерала-адъютанта Сахарова, прибывшего с инспекцией из Петербурга. Террористка имела полную возможность оборвать жизнь и Петра Аркадиевича, но не сделала этого.

Несравненно суровее эсеров относились тогда к Столыпину левая печать и Дума. Есть примеры целых парламентских расследований по некоторым фактам деятельности Столыпина в Саратове.

На заседании Думы 15 июня 1906 года депутат Аникин приводил примеры борьбы Столыпина с «прогрессивным крестьянством»: разрушение артелей, аресты, угрозы. Но свидетельствам Аникина нельзя полностью доверять, так как он лицо не беспристрастное. Столыпин отказался утвердить его в земской должности за то, что тот вёл с крестьянами разговоры о земле. «Это вы можете говорить мне, Столыпину, а крестьянам этого говорить нельзя», — привёл Аникин слова Петра Аркадиевича. Надо думать, в этих артелях под прикрытием просвещения народа занимались революционной агитацией.

Если по отношению к крестьянам Столыпин применял быстрые и решительные меры, то в борьбе с земским революционным движением он предпочитал блокаду и постепенную нейтрализацию. Что бы покончить с митингами в Саратове, Столыпин не стал привлекать полицию, а взял подписку с владельцев домов в том, что они не будут предоставлять помещения митингующим. Митинги перенесли за город, и, конечно, люди с положением уже на них не ходили. Скоро они выродились в хулиганские сходки молодёжи, и тогда один наезд казаков прекратил их навсегда.

На посту саратовского губернатора Столыпин приобрёл авторитет и известность. В октябре 1905 года его кандидатура на пост министра внутренних дел обсуждалась в кабинете Витте (другим кандидатом был П. Н. Дурново). Вскоре Пётр Аркадиевич получил телеграмму с предложением ехать в Петербург и занять этот пост. Столыпин не очень обрадовался предложению и сказал родным, прощаясь с ними на вокзале: «Интересно знать, откуда исходит это предложение? Если из совета министров, то я постараюсь немедленно вернуться обратно, если же из Царского Села, то, конечно, я останусь там»[68]. Пётр Аркадиевич не вернулся в Саратов: предложение исходило от высочайшего имени.

Думский период

Май-июнь 1906 года — последние месяцы перед «эпохой Столыпина». Сразу же по вступлении в должность министра внутренних дел он разослал циркуляр губернаторам: «Самое зоркое наблюдение за малейшими признаками нарождающейся смуты… Правительство не намерено… держаться взглядов партийных и не отклонится от начал строго государственных»[69].

А в это время в Таврическом дворце уже бушевали депутаты I Думы. Дума была создана как представительный орган с правом законодательной инициативы при дальнейшем утверждении её решений выборным Государственным советом и государем. Депутаты I Думы требовали признать их единственной законной властью в стране, амнистировать террористов, распустить кабинет министров. Дума наступает, требует, грозит… Представителей правительства не слушают, гонят с трибуны. Правительство в ужасе: на глазах рушились государство, монархия. Дума открыто назвала себя «Думой народного мщения».

8 июня Столыпин первый раз занял место на думской трибуне. Он говорил с депутатами корректно, оказывая им уважение по закону, но сохраняя и своё достоинство. Дума удивлена: оказывается, министры тоже умеют говорить.

Ораторские способности Столыпина общепризнаны. Вот как говорил об этом даре Петра Аркадиевича член Думы Н. Д. Сазонов: «Нужно было его видеть в пылу открытого боя, на думской кафедре, чтобы понять и оценить оратора. Он и с врагами боролся по-рыцарски — в открытую. В глубоком молчании, при всегда наполненном зале слушали его красивую, мощную и удивительно сжатую речь. Все вперёд знали, что не услышат ни одного лишнего, пустого слова. Его ораторский талант был чистый дар Божий, это был самородок»[70]. По воспоминаниям Н. Д. Красильникова, столыпинские речи «изложены чистым русским языком… Они расширяют взгляд читателя на современную действительность, они знакомят его с идеалами русской государственности»[71]. В. В. Шульгин отмечал: Столыпин не жестикулировал и обращался как бы не к депутатам, а «говорил для России»[72].

Наиболее примечательную речь в I Думе Столыпин произнёс 8 июня 1906 года в ответ на запрос о провокации. Он высказался за «порядок, необходимый для развития самых широких реформ», говорил о том, что исключительные методы управления временны, но необходимы. «Недомолвок не допускаю и полуправды не признаю», — высказал Пётр Аркадиевич свою позицию.

Все же Столыпин чувствовал себя в Петербурге ещё новичком; на заседаниях совета министров он больше отмалчивался. Министры обсуждали вопрос: распускать Думу или нет. В мемуарах Милюкова имеются сведения о переговорах по этому поводу Столыпина и представителей кадетской партии 24 июня 1906 года на столыпинской даче. Из разговора Милюков понял, что план Столыпина состоял в роспуске Думы авторитетным правительством «народного доверия», а не тогдашним кабинетом И. Л. Горемыкина. Но кадеты отвергли предложение о сотрудничестве и потребовали создания полностью кадетского правительства. И. В. Гессен приводит слова Милюкова, обращённые к Столыпину: «Если я дам пятак, общество готово будет принять его за рубль, а вы дадите рубль, и его за пятак не примут»[73].

К сожалению, эту позицию ка деты сохранили до февраля 1917 года. Все призывы Столыпина к сотрудничеству оставались гласом вопиющего в пустыне. Реформаторские силы в России не смогли найти общий язык, что впоследствии стало одной из причин разрушительной революции (к этой мысли пришли В. В. Шульгин, А. И. Солженицын и многие другие политики, историки и публицисты).

Видя свою неудачу с кадетами, Пётр Аркадиевич вступил в переговоры с самой сильной правой партией — Союзом объединённого дворянства (председатель А. А. Бобринский), стоявшим за «облегчение для крестьян перехода к пользованию землёй на правах полной собственности» (Всеподданнейший адрес государю дворянского съезда). Кроме того, союз требовал роспуска Думы, введения скорорешительных судов, прекращения переговоров с кадетами и изменения избирательного закона в пользу дворянства. К 1907 году Столыпин выполнит эту программу, хотя и не без колебаний и лишь после того, как убедится в бесплодности своих усилий привлечь левые силы к созидательной деятельности.

Окончательно на позиции роспуска Думы Столыпин встал в конце июня, после разговора с государем. Этот шаг готовился самым тщательным образом, правительство всерьёз было испугано угрозами Думы поднять народное восстание, если она будет распущена. Роспуск Думы приравнивался правительством к прыжку в неизвестность, и Николай II, отдавая этот приказ, благословил Столыпина иконой.

Утром в воскресенье 9 июля Таврический дворец был занят войсками. Кабинет Горемыкина, выполнив роль громоотвода, подал в отставку, а ещё накануне Столыпин был назначен председателем совета министров.

Около ста депутатов попытались привести думские угрозы в исполнение и уехали в Финляндию, где выпустили так называемое Выборгское воззвание, в котором призвали население бойкотировать правительство, не платить налоги и не давать рекрутов в армию, но всё обошлось сравнительно тихо. Левые инспирировали солдатские мятежи в Свеаборге, Кронштадте и Ревеле, которые были быстро подавлены.

Столыпин, узнав о Выборге, презрительно усмехнулся: «Детская игра!», но свои козыри использовал сполна: все эти депутаты были лишены избирательных прав, их исключили из местных земских обществ. Партия кадетов была обезглавлена.

Месть левых последовала мгновенно. 12 августа 1906 года в полдень к даче Столыпина на Аптекарском острове подъехал экипаж, в котором сидели генерал, жандармский офицер и человек в штатском. Столыпин принимал посетителей, приёмная была забита людьми. Вновь прибывшие пожелали пройти на приём, но швейцар, заметив некоторые неточности в форме одежды военных, что-то заподозрил и не пропустил их. Подозрительная троица начала силой рваться в приёмную. На шум вышли два офицера из охраны Столыпина. И тогда в открытые двери приёмной полетела бомба… Страшный взрыв разрушил дачу почти до основания. Больше пятидесяти человек было убито и искалечено, среди них женщины, грудные дети…

Столыпин находился в кабинете. Его письменный стол был подброшен взрывом, сам же он каким-то чудом не получил даже ссадины. Его первой заботой были дети. Он поспешил к своей старшей дочери Наташе, четырнадцатилетней девушке, которая очнулась на груди солдата окровавленная и искалеченная. Первые её слова были: «Что это, сон?» У неё оказались перебиты кости обеих ног, Столыпин с трудом отговорил врачей от немедленной ампутации. Потом Наташа долго не могла ходить даже на костылях. Был ранен в бедро и трёхлетний сын Столыпина Аркадий, и тоже с переломом. Отец присутствовал при операции и наложении повязок. Он был потрясён и бесконечно повторял: «Мои бедные дети, мои бедные дети!» Мог ли он рисковать их жизнью? И всё же он скажет: «Дети, никогда не прячьтесь, когда в вас стреляют».

Преступление партии максималистов вызвало бурю возмущения в обществе. Столыпин получил тысячи сочувственных телеграмм со всей страны, среди них и эту: «Не нахожу слов, чтобы выразить своё негодование. Слава Богу, что Вы остались невредимы. От всей души надеюсь, что Ваши сын и дочь поправятся скоро, как и остальные раненые. Николай». Царь предложил деньги на лечение дочери. Столыпин ответил резко: «Ваше Величество, я не продаю кровь своих детей»[74].

До конца своих дней Столыпин глубоко переживал трагедию на Аптекарском острове и, если речь заходила об этом покушении, неизменно крестился, вспоминая, какой ценой была спасена его жизнь. Для него это было знамение, обязывающее ко многому.

Невиданная ранее вакханалия революционного террора вскоре захлестнула всю страну. Сообщения о кровавых оргиях эсеров приходили чуть ли не каждый день. Можно с уверенностью утверждать: террор вёлся против устоев русского православного государства, против самих физических и нравственных основ его существования. В 1906–1907 годах террористы убили 4126 и ранили 4552 должностных лица и несколько тысяч рядовых граждан, случайно оказавшихся на месте покушения[75].

Для террористов не было ничего святого. Во имя «борьбы с режимом» стреляли по крестным ходам, убивали священнослужителей во время литургии. В Знаменском кафедральном соборе Курска бомба была заложена под Курскую Коренную икону Богоматери. Нести и исповедовать слово Божие вновь надо было ценой своей жизни. Так, 28 мая 1908 года мученически погиб Экзарх Грузии архиепископ Никон (Софийский), выдающийся деятель Русского Православия.

Но вызвать террором паралич власти революционерам не удалось. Ответ Столыпина был твёрд: «Там, где аргумент — бомба, там, конечно, естественный ответ — беспощадность кары». Далеко не все депутаты Думы признавали за правительством право обороняться, в сознание людей активно внедрялась мысль, что любое убийство, и даже просто наказание революционера — безусловное преступление. На заседании Думы 13 марта 1901 года Столыпин доказывал: «…Повторяю, обязанность правительства, святая обязанность — ограждать спокойствие и законность, свободу не только труда, но и свободу жизни; и все меры, принимаемые в этом направлении, знаменуют не реакцию, а порядок, необходимый для развития самых широких реформ».

Несмотря на очевидность столыпинских аргументов, в левой печати и Думе развернулась целенаправленная травля действий премьер-министра. Пётр Аркадиевич ответил на неё знаменитыми словами: «…Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли, и мысли, все они сводятся к двум словам, обращённым к власти: „Руки вверх“. На эти два слова… правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: „Не запугаете!“»

Современники вспоминали, что эти слова словно вдохнули новые силы в упавших духом, они показали, что есть надежда на прекращение кровавого кошмара. Например, близко знавший Столыпина епископ Холмский и Люблинский Евлогий (Георгиевский, 1868–1946) писал: «Эти знаменитые два слова: „Не запугаете!“ — отразили подлинное настроение Столыпина. Он держался с большим достоинством и мужеством. Его искренняя прекрасная речь произвела в Думе сильное, благоприятное впечатление. Несомненно, в этот день он одержал большую правительственную победу…»[76].

25 августа 1906 года в газетах появился закон о военно-полевых судах. Особые суды из офицеров в течение двух суток после поимки преступника должны были проводить расследование и суд над убийцами и вооружёнными грабителями, а смертный приговор приводить в исполнение в течение 24 часов.

Столыпин понимал, какая ответственность ложилась на его душу, и тем не менее шёл на это. В письме к Николаю II он писал: «Тяжёлый, суровый долг возложен на меня Вами же, Государь. Долг этот, ответственность перед Вашим Величеством, перед Россиею и историею диктует мне ответ мой: к горю и сраму нашему, лишь казнь немногих предотвратит море крови»[77].

Из борьбы с террором Столыпин вышел победителем. К концу его премьерства террористические акты стали единичным явлением. Но чтобы сбить волну терроризма 1906–1910 годов, военно-полевым судам пришлось вынести 3825 смертных приговоров. Казни подлежали только прямые убийцы; изготовителям бомб, к примеру, жизнь сохранялась[78]. Сегодня уже ясно, что так называемая столыпинская реакция была единственно возможным ответом на действия революционеров.

К несчастью, в действиях военно-полевых, как и любых других скорорешительных судов, случались непоправимые ошибки. И не всех критиков Столыпина следует причислять к демагогам. Многие из них были озабочены именно существенными нарушениями законов. Так, Витте отмечал, что за одинаковые преступления военные суды в разных губерниях выносили различные виды наказаний, что зачастую казнили мужчин и женщин, взрослых и несовершеннолетних и за политическое преступление, и за ограбление на пять рублей винной лавки. По настоянию Столыпина председателями судов становились даже не военные юристы, а строевые офицеры, и это роняло звание офицера в глазах людей. Витте считал, что военно-полевые суды отменили само понятие смертной казни, превратив её в простое «убийство правительственными властями».

Справедливости ради следует сказать, что Столыпин остался верен своим словам о том, что «временная мера — мера суровая, она должна сломить преступную волну… и отойти в вечность», ибо длительное применение исключительных мер «вредит нравственности народа». Военно-полевые суды действовали в течение восьми месяцев; их заменили военные суды, но и они прекратили своё существование в 1909–1910 годах, то есть значительно раньше, чем угасли последние вспышки террора.

Провидение хранило Столыпина. После взрыва на Аптекарском острове очередной охотник за жизнью премьера поступил в охрану Зимнего дворца и добился назначения на дежурство к подъезду, из которого обычно выходил Столыпин. Лишь по случайности премьер вышел в тот вечер, когда планировалось покушение, из другого подъезда, а террорист вскоре был изобличён.

В 1909 году Столыпин, несмотря на предупреждения охраны, совершил полет на биплане капитана Мациевича, который накануне обещал эсерам разбиться вместе со своей жертвой. Перед тем как сесть в аэроплан, Пётр Аркадиевич сказал начальнику охраны, что не верит, будто русский офицер способен на преступление, и действительно, в этот раз Мациевич благополучно посадил машину на землю, а разбился через два дня, уже в одиночку, чтобы избежать мести «товарищей» за невыполнение задания.

Ни одно покушение не заставило Столыпина всерьёз задуматься о личной безопасности, а тем более сложить оружие. Он отказался надевать специальный доспех, могущий спасти его от пули, и только носил в портфеле стальной лист, которым, как он считал, можно было прикрыться как щитом. Пётр Аркадиевич был готов к мученической смерти. История сохранила его слова: «Я понимаю так: смерть — как расплата за убеждения»[79].

Убеждения его были таковы: «Было бы величайшей ошибкой видеть в ограждении государства от преступных покушений единственную задачу государственной власти, забывая о глубоких причинах, породивших уродливые явления. Оградить порядок и решительными мерами охранить население от революционных проявлений и вместе с тем напряжением всей силы государственной идти по пути строительства, чтобы создать вновь устойчивый порядок, зиждущийся на законности и разумно понятой истинной свободе»[80].

От своих предшественников на посту премьер-министра Столыпин получил тяжёлое наследие. В начале августа 1906 года 82 из 87 губерний России находились на особом положении: революция растекалась на множество самостоятельных ручейков с примесью уголовного элемента. Дума не пожелала обсудить ни одного из насущных вопросов. Реформы приходилось сочетать с исключительными мерами.

При вступлении в должность премьера Столыпин отправил губернаторам циркулярную телеграмму, в которой говорилось: «Правительство проникнуто новым намерением способствовать отмене и изменению в законодательном порядке законов устаревших и не достигающих своего назначения. Старый строй получит обновление»[81].

Столыпин приступил к делу с неслыханной энергией, отводя на сон лишь несколько часов (он ложился спать в четыре часа утра, а в девять начинал новый рабочий день). На основании статьи 87-й основных законов Российской империи, позволявшей правительству издавать законы в период роспуска Думы, он за пять месяцев после роспуска I Думы сумел создать новое законодательство.

24 августа 1906 года была обнародована программа правительства, намечавшая коренные преобразования во всех областях российской жизни. Она была призвана сделать через двадцать-тридцать лет из России «государство без проблем». Реформе подлежали армия, полиция, центральная администрация, волостное самоуправление, суды, социальное страхование и охрана труда рабочих, землеустройство, национальные отношения, народное просвещение, политическая жизнь. Отдельно выделялось указание на подготовку к созыву Всероссийского Поместного церковного Собора.

Обновление российской жизни могло состояться лишь при наличии объединяющей идеи, способной сплотить общество, разделённое к началу века не только сословными, но и классовыми, профессиональными, политическими противоречиями. Возникновение партий, профсоюзов и, главное, представительной Государственной думы не позволяло больше самодержавию опираться на традиционную идеологию абсолютной монархии. В то же время партийные склоки в Думе показывали, что консенсус — объединяющий принцип западных демократий — был неприменим к политической жизни России, где даже называющие себя либеральными партии практиковали революционные методы борьбы. Механическому сосуществованию самодержавия с новыми учреждениями следовало придать органическую связь, не порывая с тысячелетней традицией русской государственности.

Соборность не случайно оказалась в поле зрения русских философов, политиков, государственных деятелей конца ХIХ — начала ХХ века. Европейский христианский мир переживал в то время острейший духовный кризис, связанный с переосмыслением понятия свободы, как светской, так и религиозной. Муравьиный коллективизм социализма, непреодолимое одиночество ницшеанского «сверхчеловека», сексуальные откровения З. Фрейда, видевшего в религии форму невроза, знаменовали конец эпохи, обожествившей человека, — эпохи гуманизма. Безбожный гуманизм бесчеловечен — так коротко сформулировал Н. А. Бердяев парадокс этого мировоззрения[82]. Политическим выражением кризиса гуманизма явились бесчисленные революции ХIХ века. С конца ХIХ века идея соборности в России стала достоянием не только собственно богословской и философской мысли, но и государственной. Представление о государстве как о живом организме, соподчинённые структуры которого равноценны, но не самодостаточны, делало в политической философии новый шаг к подлинному пониманию свободы.

Прежде чем Столыпину удалось воплотить эти идеи в жизнь, ему пришлось столкнуться с поборниками иного понимания политической свободы во II Думе, которая оказалась ещё более левой, чем первая. Когда Столыпин предложил кадетам осудить революционные убийства, обещая взамен отменить военно-полевые суды, Милюков ответил уклончиво, что поддержка кадетами террора — это «вопрос тактики», а «патриарх» кадетской партии И. И. Петрункевич откровенно заявил, что осуждение террора будет означать моральную гибель партии. Карты были открыты, но как красиво кадеты продолжали говорить с трибуны Думы о правах человека и правительственном терроре! Даже по свидетельству видного кадета А. С. Изгоева, II Дума представляла собой «удручающее зрелище гниения народного представительства»[83]. Единственной партией, поддержавшей программу Столыпина, стал «Союз 17 октября» (лидер А. И. Гучков). Роспуск Думы был неизбежен.

Дума практически отказалась от обсуждения аграрного вопроса, вопросов свободы вероисповедания и многих других. Социалисты брали в ней верх, сводя все выступления к критике и угрозам в адрес правительства.

В конце концов Столыпину пришлось отказаться от идеи создания в этой Думе сильного работоспособного центра. Возросшее давление со стороны крайне правых могло привести к отказу от Манифеста 17 октября 1905 года и полному запрещению Думы. Допустить победы реакции Столыпин не мог: это означало бы свёртывание всех задуманных им реформ. В этой сложной ситуации ему удалось сохранить равновесие, не качнувшись ни вправо, ни влево. Он пошел на роспуск Думы, но при этом провёл в жизнь новый избирательный закон, который должен был преобразовать новую Думу в действительно рабочий законодательный орган.

Левая печать сейчас же нарекла эти события «государственным переворотом 3 июня 1907 года». Этот термин до сих пор кочует по учебникам истории. Между тем акты 3 июня полностью отвечали правовым нормам законодательства Российской империи и не носили характера переворота. По сути, речь шла о новом этапе развития представительных учреждений. Столыпин наконец-то нащупал политическую линию, отвечавшую российским государственным началам. На фоне постепенного водворения законопорядка в стране, победы над массовым террором, угасания других революционных эксцессов стало необходимым и возможным приведение в соответствие политической системы и потребностей общественного развития.

16 ноября 1907 года Столыпин выступил с декларацией об историческом самодержавии. Фактически эта речь стала развитием идей выдающегося государственного деятеля М. М. Сперанского о русском конституционном монархизме и самодержавном правовом государстве. Столыпин подчёркивал, что только самодержавие «призвано в минуты потрясений и опасности для государства к спасению России и исторической правды». Но суть самодержавия, по его мысли, постоянно меняется, и нынешнее самодержавное устройство отличается от самодержавия эпохи Петра I и Екатерины II прежде всего тем, что Николай II даровал обществу представительные учреждения, обладающие правом законодательной инициативы. В то же время только один монарх продолжает нести груз ответственности перед Богом за судьбы Отечества. Поэтому в исключительных случаях он имеет право нарушить основные законы для спасения русских государственных начал, ибо сам же и даровал их обществу.

Столыпин отнюдь не стремился к насаждению произвола в государственной жизни. Он настаивал на том, что со временем подобных исключительных случаев будет всё меньше, но пока ещё Дума не имеет опыта государственной деятельности, и для сохранения государственности необходим «лёгкий нажим на закон», который не следует путать с деспотизмом, так как этот «нажим» осуществляется монархом. В самом деле, поток речей депутатов I и II Дум не вылился в созидательное законотворчество, а правительство напряженно работало. В это время Николай II издал 612 законодательных актов, и лишь 3 из них получили одобрение Думы.

Оппоненты Столыпина утверждали, что пока не даны исчерпывающие формулировки исключительных случаев, правительство может манипулировать своим правом как хочет. Но следует признать и правоту премьера: если можно разваливать государство, используя закон, то за чем нужен такой закон? Хорошо это или плохо, но это те самые «русские государственные начала», не учитывать которые трезвомыслящий политик не может.

Правильность предложенной Столыпиным политической линии подтвердилась на выборах в III Думу, где наконец образовался прочный центр умеренно-либеральных сил с октябристами во главе. Выборы показали, что общество трезвеет после кровавого похмелья революции. Столыпин с удовлетворением отметил в беседе с корреспондентом газеты «Волга», что новый строй есть «чисто русское устройство, отвечающее историческим преданиям и национальному духу»[84].

Понимая, что государственные формы неотделимы от их духовного содержания, он рассматривал Российскую империю прежде всего как государство православное. Но увлечение части интеллигенции каббалистикой, гностицизмом, теософией и прочими «духовными поисками» и, как следствие этого, критика Православной Церкви и непонимание её места в обществе и государстве вели к разрушению самобытного государственного устройства России.

Требование отделения Церкви от государства (понимаемое как отделение политики от нравственности) стало дежурным пунктом программы любой мало-мальски либеральной партии. Обсуждение законопроекта о свободе вероисповедания вызвало жаркие дебаты в III Думе. Левые депутаты стремились приравнять Российскую Православную Церковь к другим исповеданиям не столько в области формально-законодательной, сколько в самой возможности духовного влияния на русский народ. В ответ на это раздался звучный голос Столыпина: «Многовековая связь русского государства с христианской Церковью обязывает его положить в основу законов о свободе совести начала государства христианского, в котором Православная Церковь, как господствующая, пользуется данью особого уважения и особой со стороны государства охраной. Оберегая права и преимущества Православной Церкви, власть тем самым призвана оберегать полную свободу её начинаниям, находящимся в соответствии с общими законами государства. Государство же в пределах новых положений не может отойти от заветов истории, напоминающей нам, что во все времена и во всех делах своих русский народ одушевлялся именем Православия, с которым неразрывно связаны слава и могущество родной земли; вместе с тем права и преимущества Православной Церкви не могут и не должны нарушать прав других исповеданий и нравоучений… Отсюда, я думаю, вытекает, что отказ государства от церковно-гражданского законодательства… повёл бы к разрыву той вековой связи, которая существует между государством и Церковью, той связи, в которой государство черпает силу духа…»[85].

Столыпин предостерегал против формального понимания свободы совести: «Везде… во всех государствах, принцип свободы совести делает уступки народному духу и народным традициям и проводится в жизнь, строго с ними сообразуясь».

Когда законодательная комиссия по этому вопросу предложила провозгласить в самом законе свободу перехода из христианства в другие религиозные конфессии, Столыпин ответил, что это предложение должно быть подвергнуто «величайшему сомнению». «Народ наш усерден к Церкви и веротерпим, но веротерпимость не есть ещё равнодушие, — предупреждал он депутатов. — Вы будете руководствоваться, я в этом уверен… соображениями о том, как преобразовать… наш быт сообразно новым началам, не нанося ущерба жизненной основе нашего государства, душе народной, объединившей и объединяющей миллионы русских. Вы все, господа… бывали в нашей захолустной деревне, бывали в деревенской церкви. Вы видели, как истово молится наш русский народ… вы не могли не осознавать, что раздающиеся в Церкви слова — слова божественные. И народ, ищущий утешения в молитве, поймёт, конечно, что за веру, за молитву каждого по своему обряду закон не карает. Но тот же народ… не уразумеет закона, закона чисто вывесочного характера, который провозгласит, что Православие, христианство уравнивается с язычеством, еврейством (иудейством), магометанством. Господа, наша задача не состоит в том, чтобы приспособить Православие к отвлечённой теории свободы совести, а в том, чтобы зажечь светоч вероисповедной свободы совести в пределах нашего русского православного государства… Помните, что вероисповедный закон будет действовать в русском государстве и что утверждать его будет русский царь, который для слишком ста миллионов людей был, есть и будет царь православный»[86].

Дума одобрила ряд законопроектов, гарантировавших свободу вероисповедания, сооружение молитвенных зданий, образование религиозных общин, отмену связанных исключительно с исповеданием ограничений. Особую озабоченность Столыпин проявил по отношению к 15 миллионам старообрядцев, стремясь залечить раны, нанесённые русскому государству многовековым расколом. Были отменены ограничения для православных священнослужителей, лишённых сана.

Взгляды на государственное устройство и свободу совести, отстаиваемые Столыпиным в Думе, вытекали из подлинно христианского понимания свободы: нет и не может быть свободы политической без свободы внутренней, духовной. «Вначале гражданин, потом гражданственность», — любил повторять Столыпин. Государство призвано обеспечить духовное развитие своих подданных, если оно хочет быть государством христианским, ибо «без веры может обойтись деспотизм, но не свобода».

Провозглашая эти высокие принципы в государственной политике, Пётр Аркадиевич и в повседневной жизни старался им следовать. Талант государственного деятеля сочетался в нём со смирением простого прихожанина. Где бы ни бывал Пётр Аркадиевич по служебным и иным делам, он обязательно заходил в местный храм, радовался благоденствию приходов, помогал нуждающимся. В одном из писем жене Ольге Борисовне Столыпин рассказал о встрече со священником в селе Акшино, где был проездом: «Я с ним осмотрел церковь, которая в порядке, но церковная школа ужасно запущена… ввиду чего я обещал некоторое время продолжать присылку пятирублёвых взносов, чтобы привести школу в порядок»[87].

Отношения Петра Аркадиевича к окружавшим его людям были полны доброты и любви. Щедро делился он своей душевной силой, умел утешить и поддержать. «Ты пишешь про свой сон. Не душа твоя не готова для смерти, а шесть маленьких душ на твоём попечении и заботе, чтобы души эти не погасли»[88], — отвечает он Ольге Борисовне на её полное тревоги и смятения письмо.

Не в этом ли секрет обаяния его личности?

В результате взвешенной политики правительства начали проявляться первые признаки оздоровления русского общества. Именно с 1907 года быстро увеличиваются темпы роста промышленного производства, инженер становится заметной фигурой в обществе, поднимается благосостояние населения, русский сельскохозяйственный экспорт заполняет рынки Европы. Вспышки террора постепенно гаснут, в 1909–1910 годах распадается боевая организация партии эсеров, революционеры один за другим отправляются на «постоянное место жительство» за границу.

Ярким выражением духовного перелома в образованной части общества стал сборник «Вехи», вышедший в 1909 году. Он ознаменовал конец духовной эмиграции русской интеллигенции и возвращение её в лоно Православной Церкви и государства. Это событие высоко оценил Столыпин, внимательно следивший за общественным эффектом своих реформ. Он назвал «Вехи» «одним из первых духовных плодов тех начатков свободы, которые понемногу прививаются в русской жизни». Православие оказалось той благодатной почвой, на которой выросли религиозно-философские идеи русских мыслителей, определивших философский ренессанс ХХ века.

Другой важной победой Столыпина в период III Думы было одобрение ею аграрной реформы, которую Пётр Аркадиевич ставил во главу угла своей внутренней политики. Отстаивая свой взгляд на крестьянское землеустройство, он говорил: «Правительство желает поднять крестьянское землевладение, оно желает видеть крестьянина богатым, достаточным, так как где достаток, там, конечно, и просвещение, там и настоящая свобода… Но для этого необходимо дать возможность способному, трудолюбивому крестьянину, то есть соли земли Русской, освободиться от тех тисков, от тех условий жизни, в которых он в настоящее время находится. Надо дать ему возможность укрепить за собой плоды трудов своих и предоставить их в его неотъемлемую собственность… Была минута, и минута эта не далека, когда вера в будущее России была поколеблена, когда нарушены были многие понятия; не нарушена была в эту минуту лишь вера царя в силу русского пахаря и русского крестьянина!»[89].

Указ 9 ноября 1906 года, позволивший крестьянину выходить из общины и становиться индивидуальным и наследственным собственником земли, имел огромный успех. 13 % общинных земель перешли в индивидуальную собственность крестьян. Накануне революции Россия была готова превратиться в страну земельных собственников, которые быстро обогащались. В столыпинские годы Сибирь, ставшая местом переселения малоземельных крестьян, впервые стала поставлять на экспорт продукты сельского хозяйства — зерно, масло, яйца. Накануне февральской революции крестьянам на началах собственности и аренды принадлежало 100 % пахотной земли азиатской и 90 % европейской России.

Экономическая база революционных волнений в деревне была ликвидирована. Почему же в 1917 году крестьянство так охотно откликнулось на эсеровские и большевистские лозунги? Историкам ещё предстоит изучить этот вопрос. Мы же можем указать на социально-психологические и нравственные аспекты реформы.

Некоторые мифы, укоренившиеся в то время в головах людей, создавались усилиями революционной пропаганды. К ним относятся целые аграрные теории того времени, основанные на несостоятельном тезисе о засилье помещичьего землевладения в деревне, о мнимом малоземелье крестьян. Их авторы намеренно фальсифицировали факты, несмотря на реальное сокращение помещичьих земель и рост крестьянского землевладения (к 1918 году на одну дворянскую десятину приходилось 5,5 крестьянских против двух в 1894 году). Русскому «малоземельному» крестьянину, имевшему от 1 до 5 десятин, позавидовал бы любой крестьянин Германии или Дании[90].

Сложнее обстоит дело с мифами, коренящимися в народной психологии. К ним относятся прежде всего общинные традиции землепользования, на ломку которых пошел Столыпин. Он подчёркивал строго добровольный принцип выхода из общины, но этот принцип сталкивался с фактором времени. Грозные события 1905–1907 годов заставляли спешить, что приводило в ряде случаев к административным злоупотреблениям на местах, насильственному выделу из общины. Общину обязывали производить передел земли по требованию хотя бы одного человека. Это вело к полному пересмотру размера всех других полос и невозможности для общинников спокойно вести хозяйство. Ненависть общинников к крестьянам-собственникам подпитывалась и элементарной завистью, что приводило к поджогам хуторов и взаимной неприязни этих двух частей крестьянства.

Но, может быть, главная причина свёртывания реформы к лету 1917 года крылась как раз во внешне выигрышном лозунге опоры на «крепкого хозяина», сильного мужика. Это заявление шло вразрез с вековечными представлениями крестьян о царе как о защитнике слабых, подрывало монархическую идею в самом корне. Вместо защиты слабых власть теперь поддерживала право сильных. Это никак не вязалось с той «правдой для всех», о которой мечтали крестьяне. Интересно, что и Л. Н. Толстой в личной переписке со Столыпиным указывал ему на этот нравственный изъян реформы.

Экономическая правота столыпинской аграрной реформы сегодня очевидна. Но в ту эпоху ей пришлось столкнуться с ещё не отжившими мощными тенденциями народной психологии. Дождавшись Декрета о земле 1917 года, большинство крестьян повели себя как те тощие коровы, которые пожрали тучных, но сами от этого тучнее не стали (Быт. 41, 17–21). Революционизация общественного сознания происходит парадоксально: революция поджидала русское общество на пути от плохого положения к лучшему, когда части людей казалось, что реформы идут слишком медленно.

1909 год стал временем наивысшего взлёта и одновременно началом заката эпохи Столыпина. Справившись с революционными потрясениями, победив левую оппозицию, Столыпин столкнулся с крепнувшей в этих условиях правой реакцией со стороны влиятельных членов Государственного совета (В. Ф. Трепов, П. Н. Дурново) и «Союза русского народа», обвинявших его в опасном либерализме и заигрывании с Думой.

Оппозиция справа дополнялась открытой неприязнью к Петру Аркадиевичу императрицы Александры Фёдоровны. Причиной тому было столкновение премьера с Г. Распутиным.

В конце 1908 года петербургское охранное отделение узнало от дворцового коменданта Дедюлина о том, что на квартире фрейлины А. А. Вырубовой императрице был представлен «старец» Григорий Распутин — личность, охранке совершенно неизвестная и потому возбудившая подозрения. Слежка и сбор сведений о нём дали неутешительную информацию: хотя подозрения в террористических замыслах отпали, но выяснилось, что за «старцем» числятся кражи, разврат…

Узнав об этом, Столыпин был поражён, ведь во все эти смутные годы Пётр Аркадиевич ревниво оберегал монаршую честь от любых посягательств и подозрений. В 1909 году состоялся его личный разговор с государем, смущённым вмешательством премьера в его личную жизнь. Николай II пообещал, что встреч с Распутиным больше не будет.

Однако вскоре Столыпину сообщили, что Распутин не только не уехал, но, напротив, зачастил ко двору и, видимо, пользовался особым расположением государыни. Рискуя очень многим, Столыпин на свой страх и риск выдал агентам охранки разрешение на арест и высылку Распутина из столицы с условием ареста за пределами Царского Села. Первые старания агентов ни к чему не привели, но вскоре Распутин, не дожидаясь дальнейшего развития событий, исчез и через некоторое время объявился в Сибири, в родном селе.

А в 1911 году, после возвращения «старца» в Петербург, состоялась личная встреча премьера с Распутиным, на которой последний пытался гипнотизировать Петра Аркадиевича, но безрезультатно. После этой встречи Распутин был выслан в родное село, но вскоре объявился в Киеве, привезённый туда Вырубовой.

Борьба с политическими интригами и самоотверженное отстаивание авторитета августейшей фамилии от грязных посягательств всякого рода авантюристов дорого стоили Петру Аркадиевичу. По утверждению сотрудника «Нового времени» А. А. Пиленко, Столыпин говорил в 1910 году одному иностранному послу: «Мой авторитет подорван; меня подержат, сколько будет надобно, для того чтобы использовать мои силы, а затем меня выбросят за борт» (Московский еженедельник, 1910, 20 мар.). Столыпин, «честный часовой», оказался помехой и здесь, не пожелав, достигнув заветной цели, уйти со своего поста. Обстановка в стране стабилизировалась, на смену крестьянину-бунтарю шёл столыпинский «крепкий мужичок», атакующий дворянские поместья не наскоком, а экономической осадой, и с гораздо большим успехом. Столыпинские ревизионные комиссии против высокопоставленных воров и мздоимцев, думские расследования грозили окончательно закрыть для очень и очень многих сановников доступ к кормушке власти. Через его голову левые и правые протягивали друг другу руки, и уже никто не мог поручиться, с какой стороны будет нанесён роковой удар.

Сильнейшее сопротивление Государственного совета Столыпин встретил весной 1911 года при обсуждении законопроекта о введении земства в западных губерниях. Столыпинский вариант закона, обеспечивающий перевес на выборах русских кандидатов над поляками (которые составляли 2–3 % населения этих губерний), легко прошёл в Думе, но был отвергнут Государственным советом. Результаты голосования в Государственном совете страшно поразили Столыпина, придававшего огромное значение этому закону, который, по его замыслу, должен был служить прообразом новых государственных и межнациональных отношений, русских по духу и многонациональных по форме. Впервые Пётр Аркадиевич не смог сдержать чувств, тотчас уехал и подал прошение об отставке.

Разразился острейший правительственный кризис, продолжавшийся больше недели. Столыпина покинули все: правые и левые открыто выражали свою радость, часть министров поспешила перейти к министру финансов В. Н. Коковцову, которого прочили на пост премьера. А. И. Гучков, лидер октябристов и союзник Столыпина, демонстративно уехал на Дальний Восток. Реформатор впервые почувствовал вокруг себя абсолютную пустоту.

Пройдёт полтора года, и в речи, посвящённой памяти Столыпина, А. И. Гучков скажет: «Столыпин был искренним убеждённым сторонником народного представительства, которое он отстаивал от всех опасностей, грозящих ему справа и слева»[91]. Но это позже, а в те дни левая пресса глумилась над премьером. «Посмотрите, какая радость, какое карнавальное настроение», — писал М. Меньшиков в газете «Новое время» 10 марта. Причину ухода премьер-министра искали в правительственном расколе, в малодушии Столыпина, в его амбициях и политическом трюкачестве.

Среди всей газетной свистопляски трезвый, обвиняющий, но доброжелательный голос М. Меньшикова в «Новом времени» выглядел серьёзной попыткой проанализировать случившееся: «Конечно, если на всякую службу, в том числе и государственную, смотреть с точки зрения личных выгод, то отчего же не бросить службы, если она становится физически или нравственно тяжёлой? Но то, что прилично для мелкого обывателя, недопустимо для представителей высшего сословия… Отставка допустима, когда вас увольняют или когда болезнь и старость делают вас инвалидом. Но уходить самому во цвете сил и лет — это, как хотите, оставляет впечатление, что долг вами не выполнен до конца… Что было бы с воином, даже простым солдатом, если бы он запросился в отставку в разгар боя?»[92]

И воин вернулся на поле битвы.

Великие князья Александр и Николай Михайловичи обратились за помощью к императрице Марии Фёдоровне. Они указывали ей на радость левых, на то, что крамола вновь поднимает голову и что один Столыпин может справиться с террором и заговорами. Произошёл неприятный разговор императрицы с государем, после которого Николай II согласился выслушать условия Петра Аркадиевича.

Требования Столыпина походили на ультиматум: распустить на три дня Думу и Государственный совет и в это время на основании статьи 87-й провести закон о западных земствах; наиболее яростным противником Столыпина в Государственном совете В. Ф. Трепову и П. Н. Дурново до 1 января следующего года взять отпуск. Оба условия предполагали небывалый скандал и ставили государя в весьма щекотливое положение.

Тем не менее царь принял условия Столыпина, и Пётр Аркадиевич получил полномочия действовать по своему усмотрению. Это был неслыханный триумф, он победил по всем пунктам (закон о западных земствах без помех приняли уже после смерти Столыпина, значит, весной 1911 года его не утвердили из посторонних политических соображений).

Такого удара по основным законам не смогли вынести даже союзники премьера — октябристы. Дума и Государственный совет признали действия Столыпина противозаконными, а его объяснения неудовлетворительными. Тогда Дума была распущена окончательно.

В общественном мнении Пётр Аркадиевич превратился в «диктатора». По Петербургу поползли слухи, что царь не простил премьеру давления на высочайшую волю и готовит ему другое назначение.

Эпоха великих реформ прошла свой зенит и неумолимо катилась к закату. Все силы реформатора были отданы Отечеству. Теперь от него можно было потребовать только одно — жизнь.

Последние дни

Очевидцы утверждают, что после мартовского кризиса Столыпин стал неузнаваем, замкнулся в себе, его уверенность в своих силах была подорвана и сам он, видимо, чувствовал, что все кругом него, молчаливо или открыто, настроены враждебно. Пётр Аркадиевич говорил, что потерял сон, его нервы расстроены и всякая мелочь его раздражает. Врачи обнаружили у него болезнь сердца, и он получил у царя разрешение на отпуск, который провёл в Колноберже.

К завершению земской реформы на конец лета — начало осени 1911 года намечались торжества в Киеве, во время которых императору должны были представиться земские депутации с благодарственными адресами.

Пребывание в Киеве наводило Столыпина на печальные размышления. Премьера и бывшего вместе с ним министра финансов Коковцова игнорировали при составлении программы празднеств и даже не предусмотрели для них средств передвижения. Пётр Аркадиевич говорил Коковцову: «Мы с вами здесь совершенно лишние люди», а 31 августа сообщил ему, что охрана «пугает его» каким-то готовящимся покушением. Столыпин и раньше не доверял ей, как-то раз он даже обронил: «Если я буду убит, то это сделает кто-нибудь из моей охраны»[93], но вновь не принял никаких мер предосторожности.

1 сентября в девять часов вечера в Киевском оперном театре давали праздничный спектакль в присутствии императора. Театр белел дамскими платьями и кителями военных. Появление в ложе государя с великими княжнами Ольгою и Татьяною и наследником болгарского престола царевичем Борисом было встречено троекратным исполнением «Боже, царя храни» и криками «ура».

Ближе к полуночи, во втором антракте к Столыпину, сидевшему в первом ряду близ царской ложи, подошёл Коковцов с тем, чтобы проститься: ему надо было срочно ехать в Петербург. Столыпин грустно сказал: «Мне здесь очень тяжело и нечего делать» — и попросил Коковцова взять его с собой. Коковцов вышел из ложи, а Пётр Аркадиевич обернулся к наполовину пустому залу и встретился взглядом с молодым человеком возбуждённого вида, стоявшим в двух метрах от него и прикрывавшим карман афишкой. Через несколько дней умирающий Столыпин скажет В. В. Шульгину о своём убийце: «Он мне показался таким бледным и жалким, этот еврейчик, подбежавший ко мне… Несчастный, быть может, он думал, что совершает подвиг…»[94].

…Дмитрий Богров — террорист-анархист и провокатор охранного отделения быстро выхватил из кармана браунинг. Столыпин не отвернулся. Богров побледнел и два раза выстрелил.

От мгновенной смерти Столыпина спас орденский крест святого Владимира, раздробив который первая пуля изменила направление и, пробив грудную клетку и плевру, засела в печени. Другая пуля, пробив его правую руку, ранила в ногу концертмейстера. Столыпин сохранил присутствие духа. Он оперся на стол и стал расстёгивать китель. Увидев на груди расплывавшееся кровавое пятно, безнадёжно махнул рукой и опустился в кресло. Подбежавшим жандармам он приказал схватить преступника.

Государь сразу же после выстрелов вернулся в свою ложу. В этот момент Столыпин как будто что-то вспомнил, обернулся в его сторону и осенил крестным знамением царскую семью и себя, после чего потерял сознание. К нему уже спешили врачи, находившиеся в театре: профессор Рейн, Чернов, Оболенский, Маковский, хирург Галин и доктор Афанасьев. Они остановили кровотечение и вынесли раненого на носилках в карету скорой помощи. Здесь Пётр Аркадиевич очнулся и произнёс: «Передайте государю, что я рад умереть за него и за Родину»[95].

А в театре крики возмущения и негодования перемежались с исполнением национального гимна и пением молитвы: «Спаси, Господи, люди Твоя». Богрову выбили два зуба, разбили глаз и не растерзали окончательно лишь из-за вмешательства жандармов.

Было ли случайным убийство Столыпина? И да, и нет. Его твёрдая политика, конечно, толкала бы террористов на новые покушения. С этой стороны случайности нет — стреляли не в Столыпина, стреляли в Россию, в русскую государственность. Сам же Богров на допросе показал, что считает Столыпина главным виновником «реакции», то есть роспуска двух Дум, изменения избирательного закона, притеснения печати, инородцев и так далее, но подчеркнул случайность выбора цели своего покушения. В предсмертной записке родителям он написал, что всё равно когда-нибудь кончил бы тем же.

Анализируя причины покушения, П. Б. Струве писал в те дни: «В киевском преступлении общество не почувствовало ничего своего — и оно было право: тут „революция“ испарилась как общественное движение и превратилось в чисто личную авантюру современных сверхчеловеков. Как „революционный акт“ убийство П. А. Столыпина совершенно случайно. Не случайна в нем только та роль, которая выпала на долю так называемой охраны»[96].

Богров был типичным представителем «золотой молодёжи» Киева. Его отец был богатый еврей, присяжный поверенный, владевший многоэтажным домом на Бибиковском бульваре стоимостью в 400 тысяч рублей. Богров получил хорошее образование в Киевском и Мюнхенском университетах, увлекался спортом, шахматами. Видимо, рано вкусив все возможные удовольствия, он разочаровался в жизни и вступил в партию анархистов. Но вскоре он предложил свои услуги начальнику киевского охранного отделения Кулябко (на допросе объяснив этот шаг нуждой в деньгах) и был зачислен агентом с окладом в 100–150 рублей в месяц.

Подоплёка дальнейших событий неясна и относится, к области загадок и гипотез. На квартиру Богрова явился некий член организации (имени его Богров не знал и описал лишь приметы), который известил его о том, что партия подозревает Богрова в провокаторстве и ему уже вынесен смертный приговор. Реабилитировать себя Богров может убийством Кулябки или какого-нибудь другого жандарма. Кто был этот человек и к чему он подталкивал Богрова — неизвестно. Богров почему-то не стал убивать Кулябко, а ввёл его в заблуждение тем, что обещал выдать террориста, якобы задумавшего убить во время киевских празднеств какого-то министра. Под этим предлогом Богрову удалось получил от Кулябки пропуск в театр, несмотря на строгое распоряжение не пускать туда «сотрудников».

По версии революционеров, руками Богрова через охранку действовали крайне правые придворные круги. К сожалению, следствие по делу Богрова было проведено чересчур скоропалительно, и уже в ночь с 11 на 12 сентября он был повешен в Лысогорском форте. А ещё через несколько дней Коковцов, теперь уже премьер-министр, узнал о том, что Николай II в ознаменование благополучного выздоровления наследника амнистировал Кулябко и других участников происшествия[97]. С тех пор все версии убийства Столыпина находятся в области предположений.

Богров относился к тому поколению революционной интеллигенции, которое обожествило уже даже не народ, не «массу», а свою личность, «сверхчеловека». Психологию таких людей точно обрисовал П. Эльцбахер в книге «Анархизм» (глава о младогегельянце и анархисте Максе Штирнере): «Я не признаю должного. У человека нет никакого призвания, никакой задачи, никакого назначения, как нет их у растения или у животного; у него есть только сила. Истины тоже нет. Истины — это фразы, формулы, пустые слова. Всякое признание чего-либо истинным есть рабство. Я один — истина, я больше истины, и она передо мною — ничто. Первая заповедь человека есть такое обращение к самому себе: я есмь господь бог твой. Вторая заповедь есть обращение к так называемому ближнему: ты — моя пища. Преступление возможно только против чего-либо священного, а так как нет ничего священного, то и преступления нет. Право — это неизлечимая болезнь, которою нас наградила иллюзия. Тот, у кого сила, стоит выше закона. Всё, что для меня хорошо, — на всё то я имею право. Вещь принадлежит тому, кто умеет её взять силою или не отдать другому. Каждый человек есть „единственный“, и он есть бог; он всё делает только для себя. Поэтому я — смертельный враг государства, ибо оно есть моё ограничение, моё рабство. Я совсем не отступаю перед собственностью, наоборот, я всегда смотрю на неё как на мою собственность. Всё, чем я могу завладеть, составляет моё имущество. Путь осуществления такого воззрения есть насильственное свержение существующего строя и убийство всех с нами несогласных. Власть над жизнью и смертью я объявляю моей».

…Последние дни Петра Аркадиевича прошли в частной хирургической клинике доктора Маковского. Раненый стойко переносил мучения, без жалоб и стонов. Только иногда врачи слышали от него: «Больно» или «Тоска меня одолевает». О своём убийце Столыпин не вспоминал, зато не раз справлялся о здоровье раненого музыканта. Пётр Аркадиевич находился в сознании, пожелал причаститься Святых Таин и вслух читал молитвы. Исповедовался и приобщался он, по словам его духовника отца Павла Левицкого, с глубокой искренней верой и благоговением, крестился здоровой левой рукой. Последней просьбой к духовнику были слова: «Батюшка, молитесь о моей супруге Ольге; мы хорошо с ней жили»[98].

В те четыре дня, которые Пётр Аркадиевич был при смерти, за него молилась вся Россия. 0б этом говорят сотни телеграмм, пришедших на его киевскую квартиру от архиереев, духовенства и прихожан малых Церквей (Православной, Старообрядческой, Католической, Лютеранской) и мусульманской религии. Среди множества подобных телеграмм сохранилась, кстати, одна — от прихожан церкви Чернобыля. Может быть, если бы молитва о выздоровлении Столыпина оказалась действенной, то через семьдесят пять лет не оказалась бы искалеченной земля Чернобыля…[99]

Утром 5 сентября консилиум врачей установил безнадёжность дальнейших стараний: Столыпин был обречён. Пульс угасал, и жизнь поддерживалась только возбуждающими средствами. Вскоре наступила агония. Отец Павел читал над умирающим отходную молитву. Он вспоминал, что сознание покинуло Петра Аркадиевича только перед самой смертью. Даже умирая, он говорил о России… Потом отец Павел услышал: «Зажгите все огни… Света… Света… Поднимите меня выше… выше…» — и умирающий испустил дух.

Когда родные вскрыли завещание Петра Аркадиевича, то прочитали в нём: «Я хочу быть погребённым там, где я буду убит». Какую же бездну мучений носил в своей душе этот человек!

Столыпин был похоронен в Киево-Печерской Лавре рядом с могилами двух других мучеников за Россию — Искры и Кочубея.

…Сразу же после похорон начался сбор пожертвований на сооружение памятника Столыпину, который был открыт 1 сентября 1912 года напротив Киевской городской думы. На пьедестале памятника были высечены слова Петра Аркадиевича, обращённые к революционерам всех мастей: «Вам нужны великие потрясения — нам нужна великая Россия». И ещё: «Твёрдо верю, что затеплившийся на западе России свет русской национальной идеи не погаснет и скоро озарит всю Россию». На лицевой стороне значилось: «Петру Аркадиевичу Столыпину — русские люди».

Газета «Киевлянин» в 1911 году сообщала, что крестьяне деревни Столыпино заложили храм в память мученической кончины Петра Аркадиевича Столыпина[100]. На крестьянские деньги и добровольные пожертвования возводился лучший памятник — храм.

Среди множества посмертных речей, статей, телеграмм, писем, книг, в которых личность Петра Аркадиевича наконец-то получила достойную оценку, бережно хранилось Ольгой Борисовной Столыпиной одно из самых дорогих писем — от крестьян села Крутца Саратовского уезда, пришедшее через три месяца после кончины Петра Аркадиевича: «Мы всегда пользовались его благосклонным к нам отношением и вниманием, вследствие чего у нас явилась возможность построить в нашем сельце новый благолепный храм, в котором мы всегда находим для себя величайшее духовное утешение, а также при его содействии и живом участии мы приобрели участок земли, принадлежавший Петру Аркадиевичу, — залог нашего благосостояния… Примите и от нас самое искреннее и задушевное сочувствие к Вам и соболезнование по дорогой, никогда не возвратимой утрате столь полезного и благородного деятеля, гражданина и искренно верующего христианина. Память о нем долго сохранится в нашем селении, пока стоит в нем Божий храм как постоянный свидетель добрых отношений к нам Петра Аркадиевича»[101].

Великая смута охватила Россию шесть лет спустя. Гибель Столыпина в Киеве — колыбели русской государственности — была одним из последних предостережений.

Под знаком Иова

Цареубийство всегда побуждает людей заняться поисками мистических знаков судьбы. И обыкновенно оказывается, что таковые были ниспосланы царственным жертвам в изобилии. В отношении Николая II существует уже целая литература, посвящённая предсказаниям и предзнаменованиям его трагической гибели. Разумеется, с исторической точки зрения это — макулатура, опровергнуть которую не составляет труда.

Разберём несколько примеров.

Ещё до революции 1917 г. в церковных кругах ходила следующая история. По преданию, в конце XVIII века монах Николо-Бабаевского монастыря Авель (В. В. Васильев) поведал императору Павлу I, что через некоторое время после него будет царствовать «Николай II — Святой Царь, Иову многострадальному подобный», который «на венец терновый сменит… корону царскую, предан будет народом своим».

Незадолго перед смертью Павел I приказал записать это предсказание и, положив в золотой ларец, хранить его в Гатчинском дворце сто лет. Обер-камерфрау М. Ф. Герингер (урожд. Аделунг) уверяла, что 12 марта 1901 г. император Николай II и императрица Александра Фёдоровна вскрыли ларец и прочитали письмо. После прочтения царь и царица сделались задумчивыми и печальными, а государь стал говорить о 1918 г. как о «роковом для него лично и для Династии».

Однако камер — фурьерский журнал не подтверждает факт посещения Николаем II Гатчинского дворца в марте 1901 года. День 11 марта царь и его семейство провели в Александровском Царскосельском дворце, слушали литургию, затем катались в экипажах, прогуливались в саду, а в 8 часов вечера сели за обеденный стол. Обращает на себя внимание заметка на полях страницы камер — фурьерского журнала: «Столетие со дня кончины в Бозе почивающего Императора Павла I. Никаких распоряжений со стороны Высочайшего двора не было и повесток о панихиде не рассылалось». На следующий день царь с утра принимал с докладами министров и генералов, а во второй половине дня снова развлекался по своему обычаю — гулял, катался и т. д. «Во время обеда играл придворный струнный оркестр». В общем, никакой патетики, никаких «дум чёрных на челе».

В Гатчину царь направился только 4 февраля — поохотиться[102].

Не менее широкое хождение получило предание о предсказании преподобного Серафима Саровского, в котором он предрекал: «Будет некогда Царь, который меня прославит, после чего будет великая смута на Руси, много крови потечёт за то, что восстанут против этого Царя и Самодержавия, но Бог Царя возвеличит».

Полковник Лейб-гвардии Финляндского полка Д. И. Ходнев утверждал следующее: «Незадолго до своей праведной кончины преп. Серафим Саровский вручил запечатанный пакет верующей и богобоязненной женщине, Е. И. Мотовиловой, наказав хранить его и передать тому Царю, который приедет в Саров „Особо обо мне молиться“. Через семьдесят лет, в 1903 году, этот пакет был вручён Государю во время прославления преп. Серафима Саровского, — открытия его св. мощей. Это была рукопись святого, в которой он подготовлял Государя к тяжким испытаниям. Тогда же и там же об этом устно поведала ему и блаженная Паша Саровская. Об этом рассказывал мой отец, который тогда, в 1903 году, командуя Фанагорийским гренадёрским генералиссимуса Суворова полком, был на охране Царя в Сарове при открытии мощей святого»[103].

Фактом, однако, является то, что ни император Николай II, ни императрица Александра Фёдоровна письма преподобного Серафима никогда не видели, хотя очень им интересовались. В 1906 году по высочайшему повелению архивные службы активно занимались поисками этого документа, но найти его не смогли (об этом околоцерковном мифе см. с сети: А. Стрижёв. «Чего не изрекал преподобный Серафим»).

То же самое можно сказать по поводу так называемого «Видения праведного Иоанна Кронштадтского»: «Смотрю — царский дворец. Вокруг него бегают псы, ярые звери и скорпионы, ревут, лезут, грызут зубами. А на троне, вижу, сидит Царь. Лицо бледное, мужественное, читает Иисусову молитву. Вдруг упал как труп. Корона спала. Помазанника звери потоптали…» и т. д. Даже протоиерей Геннадий Беловолов (директор музея-квартиры Иоанна Кронштадтского) замечает: «Ни в житии Кронштадтского пастыря, ни в каких-то других серьёзных изданиях текст видения не публиковался, и о нем нет никаких упоминаний»[104].

Тем не менее приходится признать, что все эти россказни и предания оказывали несомненное влияние на Николая II, на весь его психологический склад, развивая в нем фатализм и жертвенность. И здесь мы располагаем свидетельством человека, не доверять которому нет оснований — П. А. Столыпина. Французский посол в России Морис Палеолог пишет в своём дневнике от 20 августа 1914 года:

«Мы разговариваем об императоре; я говорю Сазонову:

— Какое прекрасное впечатление я вынес о нём на этих днях, в Москве. Он дышал решимостью, уверенностью и силой.

— У меня было такое же впечатление, и я извлёк из него хорошее предзнаменование… но предзнаменование необходимое, потому что…

Он внезапно останавливается, как если бы он не решался окончить свою мысль: я убеждаю его продолжить. Тогда, беря меня за руку, он говорит мне тоном сердечного доверия:

— Не забывайте, что основная черта характера государя есть мистическая покорность судьбе.

Затем он передаёт мне рассказ, который он слышал от своего beau frer'a Столыпина, бывшего премьер-министра, убитого 18 сентября 1911 г.

Это было в 1909 г., когда Россия начинала забывать кошмар японской войны и последовавших за ней мятежей. Однажды Столыпин предлагает государю важную меру внутренней политики. Задумчиво выслушав его, Николай II делает движение скептическое, беззаботное, движение, которое как бы говорит: „Это или что-нибудь другое, — не все ли равно“… Наконец, он заявляет грустным голосом:

„Мне не удаётся ничего из того, что я предпринимаю, Пётр Аркадьевич. Мне не везёт… К тому же человеческая воля так бессильна…“.

Мужественный и решительный по натуре, Столыпин энергично протестует. Тогда царь у него спрашивает:

— Читали вы „Жития Святых“?

— Да… по крайней мере, частью, так как, если не ошибаюсь, этот труд содержит около 20 томов.

— Знаете ли вы также, когда день моего рождения?

— Разве я мог бы его не знать? 6 мая.

— А какого святого праздник в этот день?

— Простите, государь, не помню.

— Иова Многострадального.

— Слава Богу, царствование вашего величества завершится со славой, так как Иов, смиренно претерпев самые ужасные испытания, был вознаграждён благословением Божиим и благополучием.

— Нет, поверьте мне, Пётр Аркадьевич, у меня более, чем предчувствие, у меня в этом глубокая уверенность: я обречён на страшные испытания; но я не получу моей награды здесь, на земле… Сколько раз применял я к себе слова Иова: „…Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня, и чего я боялся, то и пришло ко мне“».

Таким образом, 2 марта 1917 года Николай II не предавал ни государства, ни народа, и уж тем более не малодушничал, не трусил — он лишь подчинился Высшей воле, противиться которой он не находил возможным. Это ни в коем случае не оправдание, но и обвинение должно строиться на понимании истинных мотивов обвиняемого.

P. S.

Понятия «обвинение» и «оправдание» я употребляю исключительно в смысле исторической оценки личности и деяний последнего русского государя.

Расстрелянная мумия

1919 год, Митава… Толпа солдат выволакивает из душного и сухого склепа иссохшую мумию: зловещие мощи в коричневом бархатном кафтане, с алмазной звездой. Мертвеца прислоняют к стенке, звучит ружейный залп…

Такова легенда, мимоходом рассказанная Иваном Лукашем в очерке «Людовик в Митаве».

Речь идёт об останках герцога Бирона — всемогущего временщика Императрицы Анны Иоанновны.

Настоящая фамилия Эрнста Иоганна Бирона (1690–1772) была Бюрен, весьма распространённая среди прибалтийских немцев. Он был третьим сыном отставного польского офицера.

Бирон провёл бурную молодость. Он учился в Кёнигсбергском университете, но курса не кончил, зато успел два раза посидеть в тюрьме за участие в краже и неуплату штрафов. В 1719 году ночью на улице шумная толпа пьяных студентов столкнулась с городской стражей. В завязавшейся потасовке Бирон убил стражника. Спасаясь от тюрьмы, он бежал в Россию, поселился в Риге и нашёл покровителя в лице Бестужева-Рюмина.

Здесь его заметила Анна Иоанновна, племянница Петра I, в своё время выданная замуж за герцога Курляндского. Расторопный и толковый секретарь полюбился Анне, которая затем, заняв российский престол, тотчас вызвала Бирона из Курляндии и приблизила ко двору. В апреле 1730 года он получил чин обер-камергера.

Вот тогда-то Бюрен и поменял свою фамилию на Бирон, присвоив заодно титул герцога Курляндского. Бироны, кстати, это древний французский род, который Эрнст Иоганн зачислил в свои предки.

В Бироне Анна Иоанновна нашла своего избранника и повелителя. За десять лет, проведённые ею в России, она ни на один день не расставалась со своим фаворитом. Характерно, что они всюду ходили, взявшись за руки. Современники писали, что более дружной четы не бывало на свете.

Бирон был женат на фрейлине Анны, Бенигне Готлиб фон Тротта-Трейден. У них было трое детей: два мальчика и девочка. Ходили упорные слухи, что отцом родившегося в 1728 году Карла Эрнста был Бирон, а матерью Анна Иоанновна. Любопытно, что Бирон, его жена и императрица Анна составляли как будто единую семью. Анна Иоанновна даже не имела своего стола, а обедала только с семьей Бирона и даже в их апартаментах. Частенько они все вместе катались на санях, слушали орган в кирхе.

Генерал Манштейн вспоминает, что Бирон «своими сведениями и воспитанием, какие у него были, он был обязан самому себе. Он обладал здравым смыслом, и к нему можно применить поговорку, что дела создают человека. До приезда своего в Россию он едва ли знал даже название политики, а после нескольких лет пребывания в ней знал вполне основательно всё, что касается до этого государства…».

Всемогущий временщик был убеждён в том, что Россией следует управлять при помощи топора и верёвки. Наступило десятилетнее господство неметчины и унижения всего русского. Говоря витиеватым языком того времени, «хищный нетопырь засел в гнезде российского орла».

Бирон преследовал одну цель: выжать из страны побольше денег. Знаток и любитель лошадей, он тратил на конюшню 100 тысяч рублей в год, а на народное образование не выделялось и половины этой суммы. Говорили, что во дворце «курляндской канальи» пол вымощен золотыми рублями. Чтобы заткнуть рот недовольным, Бирон развязал настоящий террор против русского дворянства и духовенства. Число сосланных в Сибирь русских людей достигло 20-ти тысяч; из них тысяч 5 пропали без вести.

«Он (Бирон) имел несчастие быть немцем; на него свалили весь ужас царствования Анны, которое было в духе его времени и в нравах народа».

Александр Пушкин

Пушкинское замечание имело в виду социальные корни бироновщины. Поэт требовал не простого осуждения временщика, а изображения «всего ужаса царствования Анны», т. е. раскрытия причин, позволивших «деспоту непреклонному» (так назвал он Бирона в «Езерском»: V, 402) «согнуть Петрову Россию в бараний рог» (XVI, 65). Пушкин считал, что личность, характер должны быть объяснены историей.

Иноземная вакханалия закончилась осенью 1740 года, после смерти Анны Иоанновны. Регентство Бирона при малолетнем принце Иоанне Антоновиче не продлилось и месяца. Гвардия ждала лишь часа, когда тело Анны Иоанновны будет предано земле, чтобы свергнуть ненавистного курляндца. Солдаты открыто бранили офицеров, «зачем не начинают». В ночь с 7 на 8 ноября личный враг Бирона, фельдмаршал Миних, встав во главе гвардейских полков, арестовал его. Временщика сильно поколотили, завернули в одеяло, вынесли из дворца и отправили в Сибирь.

Местом ссылки Бирона стал сибирский Пелым, где для свергнутого временщика наскоро выстроили дом в четыре комнаты, обнесённый высоким забором. С ним обращались вполне сносно: выделили 15 рублей в день на содержание и оставили штат прислуги; по паре лакеев, поваров и горничных. Но все имущество его было конфисковано.

Настроение Бирона менялось от полной апатии до припадков бешенства.

Вернулся он из ссылки только спустя 20 лет, при Петре III — скорченный геморроидами, в сибирской заячьей шубке — и умер восстановленный в чинах и званиях.

Согласно его завещанию, он был «тихо и без роскоши» похоронен в подземелье Митавского дворца в родовой усыпальнице курляндских герцогов. Тело Бирона было забальзамировано.

Историк С. Н. Шубинский (1834–1913), посетив Митаву, оставил описание бальзамированных останков Бирона, облачённых в бархатный коричневый кафтан французского покроя, с нашитой Андреевской звездой на груди.

Другой очевидец отметил, что «тело герцога от времени высохло и было твёрдое, как кость. Лицо сохранилось удивительно хорошо; повреждён только, и то очень немного, нос: оконечность его, очевидно, оторвана, и оторвана недавно».

В Курляндии даже ходила легенда о некоем посетителе усыпальницы, который, подойдя к мумии Бирона, взял её за нос со словами: «Вот так и ты водил за нос моё Отечество!».

В 1914 году с Бирона сняли посмертную маску. Это было сделано как нельзя вовремя.

В 1919 году усыпальница пережила погромы, устроенные сначала солдатами армии Бермондта-Авалова, потом большевиками. Когда Бермондт жёг Митаву, тело Бирона валялось на обледеневшей земле перед пылавшим дворцом. Потом его снова унесли в кладовую.

Большевики в свою очередь расколотили все гробы в усыпальнице и всячески глумились над трупами. Бирона раздели, в руки всунули красный флаг… Расстрела как такового, кажется, всё-таки не было. Согласно одному свидетельству, дырку в черепе пробили, чтобы надеть на него немецкий шлем. Говорят, даже сохранилась фотография: высохший труп Бирона стоит во весь рост у стены: на голове немецкая каска, в провале рта — трубка, по бокам два хохочущих солдата.

«После освобождения Митавы гробница долго оставалась открытой, — пишет очевидец. — Спустя месяц „белые“ сложили опять все кости в гробы и совершенно замуровали гробницу»[105].

В годы Второй мировой войны с саркофага Бирона были сорваны бархатная обивка и отделка. Мумия всесильного фаворита лишилась части головы и руки. Из одежды на ней остались только туфель, брюки и остатки рубашки.

В таком виде он и хранится сегодня в Митавском дворце, ставшем филиалом Рундальского дворца-музея.

Русский герой французского Сопротивления

Васенин Н. М. в Советскую Армию был призван Мурманским ГВК 20.11.1939 г. Службу проходил в 271-м мотострелковом полку 17-ой мотострелковой дивизии. В январе-феврале 1940 г. участвовал в боях с белофиннами. Был ранен. С началом Великой Отечественной войны в составе того же 271-го полка в качестве командира взвода в бою под Минском был тяжело ранен и попал в плен к немцам. По излечении содержался в лагерях военнопленных. Будучи вывезен на территорию Франции, 8 октября 1943 года сбежал из плена и с 20 октября того же года до 2 сентября 1944 года служил во французском Сопротивлении в качестве командира боегруппы. Участвовал в боевых действиях против немецких оккупантов в департаменте Дром. Имел ранение.

Из справки КГБ[106]

Не зря существует выражение «сухой документ». И далеко не всегда оно соответствует понятию «историческая истина». Жизнь Николая Васенина — яркое тому подтверждение. Скупые строки официальных бумаг бесстрастно регистрируют вехи его жизненного пути, но им не дано претворить факты в судьбу, а значит, не под силу и поведать о славе, счастье, любви и душевной драме солдата последней Великой войны.

ЮНЫЕ ГОДЫ

Маленький Коля появился на свет в семье крестьянина Максима Васенина 5 декабря 1919 года — в самый разгар Гражданской войны. Васенины жили в селе Пышак Орловского уезда Вятской губернии[107]. По тогдашним понятиям они принадлежали к крепким «середнякам» — зажиточным крестьянам, имевшим большое хозяйство, с лошадьми и коровами, но не использовавшим наёмный труд. Васенины привыкли во всем обходиться своими силами — сами работали на земле, пасли скот, ткали одежду, скатерти, простыни, благо рабочих рук хватало. Николай был самым младшим, пятым ребёнком в семье и, подобно братьям и сёстрам, сызмала помогал по хозяйству. В домашнем быту Васенины тоже жили по старинке, патриархальным обычаем. Авторитет отца в семье был незыблем. От него юный Николай получил первый урок любви к родной земле. Однажды, когда он, расшалившись, бросил комок земли в чужой огород, отец взял его за руку и сказал: «Сын, что же ты делаешь? Это же земля! Землю береги!»

Отцовский завет не забылся.

Коллективизация выбила васенинский молодняк из крестьянской колеи. Николай, закончив семилетку, подался в Мурманск, где в конце концов поступил в морской техникум. Перед призывом в армию успел поработать судовым механиком. В ноябре 1939 года получил повестку из военкомата. Спустя десять дней началась война с Финляндией.

На войне и в плену

На фронт Николай Васенин попал, едва окончив курс молодого бойца. В январе 1940 года его определили пулемётчиком в 17-ю мотострелковую дивизию, воевавшую на Карельском перешейке. Здесь он принял боевое крещение, и вскоре был отправлен в тыл с тяжёлым ранением. Выздоровление заняло полгода. По выходе из госпиталя его направили на курсы среднего комсостава при штабе дивизии. Май 1941 года — успешная аттестация на звание лейтенанта. Вот только офицерские петлицы курсант Васенин получить не успевает — по радио звучит выступление Молотова и «Вставай, страна огромная!..».

В первые дни войны 17-я мотострелковая дивизия дислоцировалась в районе Полоцка. Васенин исполнял должность командира взвода связи 271-го стрелкового полка. Его сослуживец Антон Семяшкин вспоминал: «В мае-июне начали передислоцирование в сторону границы. Был приказ перейти на летние лагеря. И когда началась война, комдив воскликнул: „Чем же я буду воевать, подушками что ли?!“. Приказ основывался на словах Сталина: „Не поддаваться на провокации“. В результате ни один патрон, ни один снаряд не был отправлен вместе с нами, все осталось на складах. Не то, что воевать — застрелиться было нечем!»[108]

«Война — прополка людей», — говорил позднее сам Николай Максимович.

При отступлении 271-й полк попал в окружение под Минском. Шестого июля Васенин поднял свой взвод на прорыв. Солдатское счастье покинуло его во время атаки второго кольца окружения. Немецкая пуля угодила в живот… Когда Васенин очнулся, на лице у него был сапог — немецкий солдат проверял, жив ли…

Раненый боец без офицерских знаков отличия не вызвал у немцев интереса. Васенина вместе с другими военнопленными отправили в фильтрационный лагерь, а оттуда — в санитарный барак шталага № 4Б близ Мюльберга (в земле Бранденбург). Случилось чудо: он не только выздоровел, но и пережил страшную зиму 1941/42 года, ставшую последней для двух миллионов пленных красноармейцев, погибших от бесчеловечных условий содержания и в результате массовых казней.

На исходе второго года плена Васенина перевели в шталаг № 5, который находился в городе Вольфен (земля Саксония-Анхальт). Надзор за пленными здесь был не таким строгим, и Васенин при первой же возможности бежал. Целый месяц ему удавалось скрываться в самом центре Германии. Когда же его всё-таки поймали и препроводили в гестапо, там ему пришлось пройти через ад допросов «с пристрастием», сопровождавшихся избиениями. Впрочем, немцы в то время уже старались не расходовать зря рабочую силу. Еле живого Васенина вернули в лагерь и вскоре отправили во Францию прокладывать телеграфную линию связи.

Рабочая команда, к которой он был приписан, копала ямы под телеграфные столбы от города к городу: Верден — Лион — Саренберг. Французские Альпы запомнились Васенину как «горбатая страна, где одни собаки и виноградники, лозы в колючих проволоках, сложно бежать». И все же в октябре 1943 года, не зная французского языка и — его слова — «представляя страну по романам Гюго, Дюма и Мопассана», он вновь отважился на побег.

На этот раз ему повезло. После нескольких дней блужданий измождённого беглеца приютили жители коммуны Сен-Сорлин-ан-Валлуар (Saint-Sorlin-en-Valloire), в департаменте Дром.

Отряд Николя

Неофициальную власть в этих местах представлял капитан Жорж Моно — командир крупного отряда макизаров[109]. Ему понравился храбрый русский. На предложение вступить в ряды Сопротивления Васенин согласился без раздумий. Новому гражданину коммуны выправили документы на имя Николя Бутье (Boutié)[110]. Поначалу Васенину приходилось объясняться с местными при помощи жестов или рисунков. «Но мне язык легко дался, я много литературы читал», — с улыбкой вспоминал он.

Впрочем, для выполнения боевых заданий знания французского языка особо и не требовалось: «Кулаки были — слова не нужны». Схему операции чертили на бумаге, или просто на песке, выделяя населённые пункты, возле которых нужно было минировать дороги или атаковать немецкие гарнизоны. Оружием и боеприпасами макизаров снабжали англичане, сбрасывая все необходимое с самолётов. В отличие от советских партизан, люди Моно не скрывались в лесах. Днём они были мирными обывателями, фермерами, а ночью превращались в борцов с нацизмом, совершая диверсии в Лилле, Вердене, Гренобле, Марселе, Сен-Рамбере… Васенин жил в горах, в доме у одного крестьянина, помогая ему по хозяйству. Но с наступлением ночи он спускался в деревушку Сен-Сорлин, чтобы присоединиться к своим боевым товарищам.

На первое задание он пошел с одним ножом — так Моно проверял новичков: добывать себе оружие им приходилось буквально голыми руками. «Выжил, да ещё с ружьём вернулся — значит, наш человек», — пояснял позже Васенин методы своего командира. Говорил без обиды, скорее с бравадой в голосе. Он всегда лез в самое пекло — и быстро стал своим в отряде. Доверие к нему французов было таково, что его назначили командиром боевой группы. Её так и называли — «Отряд Николя».

Под началом Васенина было полсотни человек, среди которых много русских, освобождённых или сбежавших из немецкого плена. С ними он принял участие в восстании местных макизаров против вишистского правительства, вспыхнувшем по призыву Шарля де Голля в июне 1944 года. Немцы бросили на подавление восстания 20 тысяч солдат. Повстанцам пришлось тяжело, но они не пали духом. Так, Васенину удалось при помощи переговоров склонить к сдаче карательный отряд, состоявший из 120 солдат — выходцев из среднеазиатских республик СССР, облачённых в немецкую форму

А спустя два месяца, когда на юге Франции высадились войска союзников, «Отряд Николя» лихим налётом захватил городок Сен-Рамбер-д’Альбон (Saint-Rambert-d’Albon). Васенин лично сорвал с ратуши немецкий флаг и сжёг его. Французские бойцы отряда устроили позорное наказание женщинам, которые имели связи с немцами: облили их мёдом и обсыпали золой.

Партизаны удерживали город в течение нескольких недель до подхода англо-американских войск, и все это время «месье Николя» исполнял обязанности коменданта. За освобождение Сен-Рамбер-д`Альбона Васенин был представлен к награде — Кресту бойца (учреждён в 1930 году для награждения тех, «кто с риском для своей жизни защищал Родину»; аналог советской медали «За отвагу»)[111].

На родине

С приходом англо-американских войск «Отряд Николя» прекратил боевые действия. В начале осени Васенина вызвали в освобождённый Париж, где уже работала советская военная миссия. Там ему наконец выдали советскую форму с лейтенантскими погонами и назначили начальником военно-учётного стола. В январе 1945 года перевели в Марсель на должность начальника штаба полка по организации и отправке советских граждан на родину.

Мысли о доме теперь не покидали его. В начале апреля Николай Максимович не выдержал и написал рапорт об отправке в СССР. Знал, конечно, что все бывшие военнопленные проходят жёсткую проверку в НКВД, но надеялся на свои боевые заслуги. Верность Родине хотел подтвердить на намечавшейся войне с японцами. Ходатайство его было удовлетворено, и уже 20 апреля сухогруз доставил его вместе с другими репатриированными в Одессу.

Перед выходом на берег лейтенант Васенин с гордостью надел мундир с Крестом бойца. Однако Родина встретила своих сыновей неприветливо. Офицер НКВД перед строем репатриантов сорвал с груди Васенина «буржуазную» награду и швырнул её в море. Ещё и пошутил мерзко: «Лучше бы ты проститутку с собой привёз, чем медаль». И хотя ничего компрометирующего в биографии Васенина проверяющие не нашли, военный трибунал приговорил «изменника Родины» к 15 годам ссылки. Мало ли, чего он там нахватался за границей…

До 1960-х годов Васенин работал на угольных и оловянных шахтах в Читинской области (посёлок Букачачу). Как сказано в документах, «находился в принудительной командировке». Жизнь ссыльного была не сахар: «Все время оборванный, голодный, урвать бы кусок покушать — хоть у собаки…». Смерть Сталина принесла некоторое послабление в содержании — Васенину разрешили жить в посёлке и выезжать на небольшие расстояния.

Тогда — то Николай Максимович обрёл семейное счастье. Его избранницу — обладательницу тёмных витых волос — звали Зина (Зинаида Васильевна). В 1944 году после окончания техникума она по воле сердца отправилась в Забайкалье, где с тех пор работала геологоразведчицей. Васенин покорил её сердце своим пением. «Ехали верхом на лошадях с прииска в трест, — вспоминала Зинаида Васильевна, — он по дороге запел. Ой, какой у него голос был! Потом пригласил в кино раз, другой… Там, в Читинской области, у нас и трое детей народились».

В последние годы ссылки Васенин занимал высокий и ответственный пост начальника электростанции. Тем не менее, по окончании срока ссылки жена уговорила его переехать на Урал, в её родной город Березовский. Клеймо изменника родины окончательно было снято с Николая Максимовича только в середине 1980-х годов, с началом «перестройки». В 2005 году власти Французской Республики наградили его Орденом Почётного Легиона — единственного из всех русских участников французского Сопротивления.

Сердечная тайна

Рассказы о Франции были для близких Николая Максимовича семейной легендой. Говорил он всегда о товарищах из отряда, изредка припоминал и свои подвиги.

Но в 2007 году, после смерти Зинаиды Васильевны, дети Николая Максимовича услышали историю, о которой их отец никогда прежде не упоминал — берег чувства жены.

Жанна Моно. Дочь капитана Жоржа Моно — вот о ком бережно хранил память все эти годы Васенин. Они познакомились в доме капитана, где весной 1944 года одна из комнат была отведена раненому Николя Бутье. Жанна ухаживала за ним. У неё были тёмные вьющиеся волосы, как у Зины, а вот цвет глаз Николай Максимович за давностью лет вспомнить уже не мог…

«Она поливала мою рану перекисью, та пенилась, закипала — и так же закипала наша любовь… Она лила-лила, а потом целовала, потом снова лила…».

Когда капитана Моно не было дома, влюблённые перебирались в комнату Жанны. Она играла на пианино Шопена, он — читал ей наизусть из «Евгения Онегина».

О том, чтобы открыться её отцу, не было и речи. Николай Максимович, крестьянский сын, отлично понимал, что такое мезальянс. Даже спустя десятки лет он говорил журналистам: «Подумайте сами: оборванец, единственное, что было, — винтовка да рваные штаны, сшитые из одеяла, и дочь самого капитана Моно! Люди бы просто подняли на смех!»[112]

Попросить её руки он отважился только в Париже, когда надел советскую офицерскую форму. Моно отказал без объяснения причин.

Несостоявшаяся встреча

После смерти Зины Николай Максимович сильно сдал, махнул на себя рукой… К жизни его вернули слова друга, Валерия Лобанова, владельца турфирмы: «Договоримся так: я нахожу тебе Жанну, а ты начинаешь лечиться».

Отныне все его мысли были о предстоящей встрече. Однажды, во дворе дома, он увидел женщину — она показалась ему вылитой Жанной. Едва сдержался, чтобы не окликнуть её.

Стараниями СМИ история ветерана из Березовского стала достоянием общественности. К поискам Жанны подключились десятки волонтёров. Но дело сдвинулось с мёртвой точки лишь после того, как глава Свердловской области Евгений Куйвашев познакомил с собранными архивными материалами о Васенине французского журналиста, сотрудника радио «Голос России» Лорана Браяра (Laurent Brayard).

Браяр перенёс расследование на территорию Франции. Весной 2013 года он посетил Сен-Сорлин и при помощи местной Ассоциации ветеранов вышел на след Жанны. Оказалось, что после отъезда Васенина в СССР она родила сына Пьера. Отцом его считается французский повстанец Брюне, погибший в 1944 году, до рождения ребёнка. «Но мне показалось, — делился своими впечатлениями Браяр, — что это сын Васенина, очень на него похож»[113]. По окончании войны Жанна вышла замуж за погибшего брата Брюне по имени Робер, который тоже воевал в отряде Сопротивления.

Что касается боевых товарищей Васенина из отряда капитана Моне, то к моменту приезда Браяра в живых оставался единственный из них — Марсель Марс. Однако и он скончался 17 марта 2013 года, как раз в те дни, когда Браяр пытался связаться с ним.

Жестокая судьба словно говорила всем участникам этой истории: «Слишком поздно». Ни Жанны Моно, ни Жанны Брюне уже давно не существовало — она лежала в пансионате для престарелых, разбитая болезнью Альцгеймера, и не узнавала даже собственного сына. Весной 2014 года её не стало.

Попытка воскресить прошлое привела в тупик. И все же Николай Максимович нашёл в себе силы на поездку тем же летом по местам боевой славы. В Сен-Сорлин его встретили как героя — были торжественные речи, историческая реконструкция боя макизаров с немцами, присвоение звания почётного гражданина. И свежая могила на сельском кладбище…

На родину он возвращался через Париж, как и тогда — в победном 1945-м.

«Увидеть Париж и умереть» — на этот раз знаменитая поговорка оправдалась. Николай Максимович Васенин умер 7 декабря 2014 года.

Возможно, счастливым.

Примечания

1

Потребность соотнесения частного со всеобщим была органично присуща христианскому религиозному сознанию, которое «было сориентировано на комплексное освоение действительности… Средневековый мыслитель частную конкретику переводил в глобальный масштаб обобщающих мировоззренческих характеристик. Так события современности осмысливались в контексте мировой истории, а оценки поступкам (в категориях абсолютного добра или зла) давались в соотнесении с вечностью» (Мильков В. В. Осмысление истории в Древней Руси. Спб., 2000. С. 6).

2

В книге пророка Даниила рассказывается, что Навуходоносор, царь вавилонский, увидел однажды странный сон, который смутил его дух. Ему приснился огромный и страшный истукан, голова которого «была из чистого золота, грудь его и руки его — из серебра, чрево его и бедра его медные, голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные». Вдруг с вершины горы «без содействия рук» оторвался камень и раздробил истукана в прах, а сам «сделался великою горою и наполнил всю землю». Тайный смысл этого видения Бог открыл Даниилу, который явился к недоумевавшему царю и объяснил, что его царство — «это золотая голова. После тебя восстанет другое царство, ниже твоего, и ещё третье царство, медное, которое будет владычествовать над всею землёю. А четвёртое царство будет крепко, как железо… А что ты видел ноги и пальцы на ногах частью из глины горшечной, а частью из железа, то будет царство разделённое… частью крепкое, частью хрупкое… И во дни тех царств Бог небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно, так как ты видел, что камень отторгнут был от горы не руками и раздробил железо, медь, глину, серебро и золото» (Дан., 2:1, 27–45).

3

Флоровский Георгий, протоиерей. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С. 6.

4

Аналогичные редакторские правки библейских фрагментов встречаются в «Слове» и дальше. Например, обращение Господа к евреям из книги пророка Исайи: «Послушайте Меня, народ мой, племя моё» (Ис., 51:4) — Иларион переделывает на: «Послушайте Мене, людие мои, глаголеть Господь» и т. д. Это свидетельствует о последовательной позиции автора «Слова».

5

Попутно заметим, что пресловутый прыжок человечества «из царства необходимости в царство свободы», который основатели марксизма чаяли от коммунистического будущего, был для Илариона свершившимся фактом.

6

Здесь Иларион словно предвосхищает исторический метод С. М. Соловьёва: «Не делить, не дробить русскую историю на отдельные части, периоды, но соединять их, следить преимущественно за связью явлений, за непосредственным преемством форм, не разделять начал, но рассматривать их во взаимодействии…».

7

Любавский М. К. Лекции по древней русской истории до конца XVI в. 4-е изд., доп. СПб., 2000. С. 84.

8

Васильевский В. Г. Труды. СПб. Т. I. 1908, с. 7–8.

9

Кузеев Р. Г. Происхождение башкирского народа. Этнический состав, история расселения. М., 1974. С 168.

10

См.: Бартольд В. В. История турецко-монгольских народов. Соч. М., 1968. Т. V. С. 209.

11

Кляшторный С. Г., Султанов Т. И. Казахстан: летопись трёх тысячелетий. Алма-Ата, 1992. С. 120–126.

12

По всей видимости, «книжный» этноним, который арабские авторы прилагали к группе племён монгольского происхождения, в конце VIII — начале IX вв. обосновавшихся в границах среднего течения Иртыша и смежных с юга областей. Отдельные орды кимаков зимовали на берегах Каспийского моря, и в «Шах-намэ» оно даже называется Кимакским морем.

13

Образ дерева играет значительную роль в мифологии кочевников. Иногда даже говорят об «одержимости» тюрков идеей дерева (Традиционное мировоззрение тюрков Южной Сибири. Знак и ритуал. Новосибирск, 1990, с. 43). Некоторые тюркские народности Южной Сибири носят имя какого-либо дерева, с которым себя ассоциируют. Дерево как родовое святилище почиталось и в Средней Азии у узбеков племени канглы.

14

Потапов Л. П. Из этнической истории кумандинцев // История, археология и этнография Средней Азии. М., 1968. С. 316–323.

15

Айт десенъиз, айтайым («Если просите, спою…»). Черкесск, 1971. С. 6.

16

См. его прим. на с. 387 в кн.: Дорн Б. Каспий. О походах древних русских в Табаристан // Записки Императорской Академии Наук. Т. 26. Кн. 1. СПб., 1875.

17

Расовский Д. А. Половцы // Seminarium Kondakovianum. Т. VII. Praha, 1935, с. 253; из новейших исследователей см., напр.: Плетнёва С. А. Половцы. М., Наука, 1990, с. 35–36.

18

Никитин А. Л. Основания русской истории. М., 2001, с. 430–431.

19

Скржинская Е. Ч. Половцы. Опыт исторического исследования этникона // Византийский временник. 1986. Т. 46, с 255–276; Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия в Средневековье. СПб., 2000, с. 38–87.

20

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1971. Т. 3, с. 142.

21

Скржинская Е. Ч. Русь, Италия, с. 81, 87.

22

См.: Плетнёва С. А. Половцы. М., 1990. С. 115.

23

Которыми, впрочем, половцы владели в совершенстве. По свидетельству рабби Петахьи, они «отлично стреляют из лука и убивают любую птицу на лету».

24

Древнерусская калька с тюркского «каракалпак» («чёрная шапка», характерный головной убор этих кочевников.

25

См.: Коринный Н. Н. Переяславская земля Х — первая половина XIII века. Киев, 1992. С. 123.

26

Тактики пассивной обороны придерживались и другие оседлые соседи степняков. В Византии её даже возводили в военную догму. В послании болгарского архиепископа Феофилакта к императору Алексею I Комнину говорится о невозможности, бессмысленности и крайней опасности преследовать кочевников (в данном случае — печенегов) в их собственной стране, где они могут легко нанести коварные удары.

27

Расовский Д. А. Печенеги, торки и берендеи на Руси и в Угрии // «Seminarium Kondakovianum». Т. VI. Прага, 1933. С. 18 и след.

28

См.: Будовниц И. У. Владимир Мономах и его военная доктрина // Академия наук СССР. Институт истории. Исторические записки. Т. 22. М., 1947. С. 94.

29

См.: Плетнёва С. А. Древности чёрных клобуков // Свод археологических источников Москва, 1973. С. 22; Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов, Г. А. Фёдоров-Давыдов, Москва, 1966. С.147.

30

Рассказ Ибн-ал-Биби о походе малоазийских турок на Судак, половцев и русских в начале XIII в. // Византийский временник. Т. 25. 1927. С. 56.

31

Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды т. II Москва-Ленинград, 1941. С. 33.

32

После возвращения из Казанского похода, в 1553 году, царь тяжело заболел (видимо, горячкой) и приказал написать завещание, в котором объявлял наследником своего годовалого сына Дмитрия. Но многие бояре, а также двоюродный брат государя Владимир Андреевич Старицкий отказались присягать малолетнему царевичу. Иван Грозный расценил эти события как измену, проистекавшую от тайного намерения бояр возвести на престол Владимира Андреевича.

33

Цветков С. Э. Царевич Дмитрий. Тайна жизни и смерти последнего Рюриковича. Марина Мнишек: исторический очерк. М., 2020.

34

В Троице-Сергиевой лавре хранятся две работы, авторство которых монастырское предание приписывает Ксении Годуновой. Работы эти относят к 1601–1602 годам, когда царевну сватали за принца Иоганна. Первая работа Ксении — покровец для изголовья гробницы Сергия Радонежского, на котором царевна-мастерица вышила рублёвскую «Троицу». Вторая работа — многофигурная красочная композиция, вышитая на бархате, предназначенном покрывать «жертвенник»: сидящий на троне Христос, рядом с ним расположились Богоматерь и Иоанн Предтеча, у ног их склонились Сергий и Никон Радонежские.

35

В историческом фильме «1612» плач Ксении был использован для создания саундтрека. Композитор Алексей Рыбников, исполнитель Zventa Sventana. На Ютубе есть в виде отдельного трека.

36

По материалам: Ключевский В. О. Алексей Михайлович (в курсе «Лекции по русской истории»); Панченко А. О русской истории и культуре. СПб., 2000. С. 17–21.

37

См.: Шубинский С. Н. Венценосный хирург // Исторические очерки и рассказы. СПб., 1869.

38

Вместе с тем Кампредон сразу познакомился со знаменитой скаредностью Петра I. В апреле он пишет: «Отведённый мне дом без мебели… Так что я вынужден был купить всё сам дорогою ценою…».

39

Хотя Франция официально согласится признать императорский титул Петра с большим запозданием — лишь в 1724 году.

40

В 1714–1724 годах Англия проводила враждебную России политику. Английский посол в России Уитворт доносил, что Петербург ни в коем случае нельзя оставлять за Россией, так как Англии невыгодно «отворить царю дверь к европейским дворам и торговле». Англия всячески мешала русско-шведским мирным переговорам и подняла газетную кампанию против царя, обвиняя его в намерении стать господином Европы. Пётр даже одно время намеревался высадить в Англии десант.

41

Ключевский В. О. Русская история. Полный курс лекций. Лекция 41.

42

В 1717 году, во время посещения Парижа, Пётр I вёл переговоры о браке Елизаветы и Людовика XV. Невесте на тот момент было 8 лет, жениху — 7.

43

Сегодня на его месте стоит особняк, построенный в 1826–1828 гг. архитектором А. А. Михайловым (современный адрес: Владимирский проспект, 12; в нем находится «Открытый театр», бывший театр им. Ленсовета). Мемориальная доска на доме № 9 по Исаакиевской площади, которая сообщает, что в этом доме, принадлежавшем Л. А. Нарышкину, в 1773–1774 гг. жил французский философ-энциклопедист Дени Дидро, установлена неверно. См.: Е. И. Краснова. Дидро в Петербурге. История одного поиска // История Петербурга. 2005. № 3. С. 68–71.

44

Строев А. Война перьев: Французские шпионы в России во второй половине XVIII века / А. Строев // Логос. 2000. № 3. С. 18–43.

45

В т. н. бартеневском списке содержится 88 вопросов Дидро; на 28 из них императрица не смогла ответить («Вопросы Дидро и ответы Екатерины Второй [о состоянии России]. (1773)» Примеч. П. И. Бартенева // Русский архив, 1880). Однако не так давно в Берлине была обнаружена более полная редакция рукописи Дидро. Это издание должно было впервые увидеть свет в 32-м номере журнала RecherchessurDiderotsurl’Encyclopédie за 2002 год (см.: С. Я. Карп. Вопросы Дидро Екатерине II о состоянии России: некоторые уточнения // Европейское Просвещение и цивилизация в России: [сб. ст.] / отв. ред. С. Я. Карп, С. А. Мезин. М.: Наука, 2004. С. 178–185.

46

Бильбасов В. А. Дидро в Петербурге. СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1884. С. 105–106.

47

Владимир Бабайкин // Местный спрос. 15 октября 2013 года.

48

Фелица (искаж. лат. felicia — «счастливая, успешная») — богиня добродетели в «Сказке о царевиче Хлоре» (1781), сочинённой Екатериной II для маленького Александра. После появления одноименной оды Г. Р. Державина (1782) это имя было перенесено на саму императрицу.

49

Иначе «Негласный комитет» — неофициальный орган при императоре Александре I в 1801–1803 гг., состоявший из его молодых сподвижников (граф П. А. Строганов, князь А. А. Чарторийский, граф В. П. Кочубей и Н. Н. Новосильцев).

50

Мешетич Г. П. Исторические записки войны россиян с французами и двадцатью племенами 1812, 1813, 1814 и 1815 годов.

51

Муравьёв А. Н. Автобиографические записки. Декабристы: Новые материалы. М., 1955. С. 190–196.

52

Из воспоминаний артиллерийского полковника Л. Гриуа // 1812 год по воспоминаниям современников-иностранцев. М., 1912. С. 119, 133–137.

53

Известие о казаке Землянухине впервые было опубликовано в журнале «Русский Вестник» за 1814 год, а затем в книге Якова Орлова «Памятник событий в церкви и отечестве» (Москва, 1818).

54

Вяземский П. А. Воспоминания о 1812 годе // Русский архив, 1869. Вып. I. С. 182–616.

55

Сергей Глинка. Записки о 1812 годе Сергея Глинки, первого ратника московского ополчения, СПБ., 1836. С. 14–15.

56

Эпоха Николая I / Под ред. М. О. Гершензона. М., 1911. С. 33–34.

57

Государственная деятельность председателя совета министров статс-секретаря П. А. Столыпина. СПб., 1911, ч. 3, с. 289.

58

Центральный Государственный исторический архив (ЦГИА) СССР, ф. 1662, оп. 1, д. 231, л. 87.

59

ЦГИА СССР, ф. 1662, оп. 1, д. 231, л. 87.

60

Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1927, т. 3, с. 159.

61

ЦГИА СССР, ф. 1662, оп. 1, д. 64, л. 32.

62

Там же, л. 36.

63

Витте С. Ю. Указ. соч., с. 173.

64

См.: Изгоев А. С. П. А. Столыпин. Очерк жизни и деятельности. М., 1912, с. 43.

65

Государственная деятельность председателя совета министров. С. 186.

66

Как умирают герои: памяти П. А. Столыпина. СПб., 1912, с. 56.

67

Государственная деятельность председателя совета министров. С. 201.

68

Государственная деятельность председателя совета министров. С. 199.

69

Изгоев А. С. Указ. соч., с. 55.

70

Государственная деятельность председателя совета министров. С. 83–84.

71

Красильников Н. Д. П. А. Столыпин и его деятельность в I, II и III Государственной думе по важнейшим вопросам. СПб., 1912, с. 10.

72

Государственная деятельность председателя совета министров. С. 83–84.

73

Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991, т. 1, с. 245.

74

Государственная деятельность председателя совета министров. С. 88.

75

Наше Отечество. М., 1991, т. 1, с. 238.

76

Государственная деятельность председателя совета министров. С. 308.

77

Как умирают герои. С. 64.

78

Наше Отечество. С. 238.

79

Государственная деятельность председателя совета министров. С. 289.

80

Центральный государственный исторический архив (ЦГИА) СССР, ф. 1662, оп. 1, д 122, л. 322.

81

Изгоев А. С. П. А. Столыпин: Очерк жизни и деятельности. М. 1912, с. 33.

82

Бердяев Н. Философия свободы. М., 1989, с. 27.

83

Изгоев А. С. Указ. соч., с. 36.

84

Волга, 1909. № 9.

85

Наш современник, 1990, N 3, с. 158.

86

Наш современник, 1990, № 3, с. 162.

87

ЦГИА СССР, ф. 1662, оп. 1, д. 230, л. 155.

88

Там же, л. 88.

89

Как умирают герои: Памяти П. А. Столыпина. СПб., 1912, с. 61.

90

См.: Бразоль Б. Л. Царствование императора Николая II (1894–1917) в цифрах и фактах. Нью-Йорк, 1958, с. 14.

91

ЦГИА СССР, ф. 1662, оп. 1, д 121, л. 31.

92

ЦГИА СССР, ф. 1662, оп. 1, д 122, л. 34.

93

Государственная деятельность председателя совета министров статс — секретаря Столыпина. СПб, 1911, ч. 3, с. 89.

94

Шульгин В. В. Сильный и добрый // Новое время, 1911, 6 окт.

95

Государственная деятельность. С. 91.

96

Русская мысль, 1911, № 10.

97

Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1990, т. 2, с. 153.

98

Государственная деятельность. С. 124.

99

ЦГИА СССР, ф. 1662, оп. 1, д 143, л 25, 70.

100

Государственная деятельность. С. 125.

101

ЦГИА СССР, ф. 1662, оп. 1, д 121, л. 34.

102

Семёнов В. А. 11 марта 1901 г.: миф или реальность (пророчества Авеля и Гатчинский дворец) // Гатчина сквозь столетия. URL: http://history-gatchina.ru/article/avel.htm

103

Православная Русь. 1967. № 10. С. 3–4.

104

URL: http://xn–80aaaabhgr4cps3ajao.xn — p1ai/-public_page_7984

105

Архив Гуверовского института, фонд С. П. Мельгунова. Кор.1. Д. 3. Л. 98.

106

Российская газета. 3 апреля 2013. URL: http://elib.uraic.ru/bitstream/123456789/4154/1/rg_ned_2013_073.pdf (дата обращения: 03.01.2017).

107

В наши дни село Пышак входит в состав Юрьянского района Кировской области РФ.

108

«Пережитые тогда отчаяние и счастье остались во мне навсегда» // Известия. 4 мая 2004. URL: http://izvestia.ru/news/289765 (дата обращения: 04.01.2017).

109

Участники французского Сопротивления, действовавшие в сельской местности.

110

Un vétéran russe à la recherche d’un amour perdu… dans la Drôme // En savoir plus. 07.03.2013. URL: https://fr.sputniknews.com/societe/201303071022563615-un-veteran-russe-a-la-recherche-d-un-amour-perdu-dans-la-drome/ (дата обращения: 05.01.2017). Интересно, что сам Васенин по прошествии лет уверял журналистов, что по-французски его звали Вутье (или Вуатье) — Глухонемой, что не соответствует действительности.

111

Награда нашла героя в 1990-е годы — пришла по почте.

112

Полина Иванушкина. «Я скажу ей „жевузем“». Эту фразу русский солдат берег для любимой 70 лет // Аргументы и Факты. № 34 20.08.2014. URL: http://www.aif.ru/society/people/ya_skazhu_ey_zhevuzem_etu_frazu_russkiy_soldat_bereg_dlya_lyubimoy_70_let (дата обращения: 07.01.2017).

113

Нина Исакова. Интервью с Лораном Браяром // Авиация СГВ. 07.12.2014. URL: http://www.sgvavia.ru/forum/150-4650-1 (дата обращения: 07.01.2017).

Content

Сергей Цветков
Русское тысячелетие

Рождение русской идеи

Русская княжна на имперском троне, или Замужем за сатанистом

Первый атеист на Святой Руси

Берестяная библиотека древней Руси

Русь и Великая степь

Русь и Хазарский каганат

Русь и печенеги

Половцы: история не сложившегося этноса

Москва — Третий Рим: эволюция смысла

Единожды предав

Князь Курбский

На царской службе

Бегство

Переписка с царём

На чужбине

Мемуары опричника

Изменник Кудеяр

Мазепа

Крымские этюды

Крымский полон

Приключения Ивана Мошкина

Херсонес — извлечение из небытия

«Америка — вечный должник России»

Первый Лжедмитрий: идентификация

Запретная тема

Что случилось в Угличе?

Если не Гришка, то кто?

Другие версии происхождения названого Димитрия

Царствие Бориса

Царствие Димитрия

Смерть

Первая русская поэтесса

Патриарх Смуты

Знатный боярин

Заговор против царя Бориса

Возле трона

Почему Алексей Михайлович — тишайший?

Первая российская мумия

Царь со скальпелем

Жак де Кампредон — первый полномочный представитель Франции в России

Екатерина II и Дидро: история одного философско-политического романа

Плодоносящее русское чрево

Магический реализм по-русски

Убитый и оболганный

Державный сфинкс

Русская тишина

В Лондоне хорошо, а на Дону лучше

Спор князя Вяземского и графа Толстого об одном эпизоде из истории войны 1812 года

Чернильный век

Русский вояж Александра Дюма (15 июня 1858 года — 2 марта 1859 года)

Последний часовой русской государственности

В начале жизни

Гродненское губернаторство

Саратовское губернаторство

Думский период

Последние дни

Под знаком Иова

Расстрелянная мумия

Русский герой французского Сопротивления

На войне и в плену

Отряд Николя

На родине

Сердечная тайна

Несостоявшаяся встреча

Примечания