Гром Елена

Неправильная училка

Неправильная училка

Пролог

Я вздохнула, закрыв свою дверь на кафедру и посмотрев на часы, ужаснулась. Девять вечера, а завтра вставать в шесть утра, чтобы снова час тащиться до метро. А еще ехать домой. Времени ни на что не хватает. Наверное, я зря взяла так много групп и дополнительные занятия. Но мне нужны эти деньги и очень нужно защитить докторскую. Осталось совсем чуть — чуть и добьюсь своей цели, еще немного и мой малыш будет со мной.

— Аврора Михайловна, — я вздрогнула, услышав этот голос. Он словно дьявольская сущность, соблазн, которому невозможно противостоять. Идеальный в своей порочности. Одним словом. Распутин. Я думала он оставил меня в покое. Ладно, думала до звонка Веры, которая сказала, что он приехал ночью и разбудил ее с Романовским. Но я надеялась, что хотя бы сегодня… Зря…

Он отталкивается от стены и пружинистым шагом идет ко мне. Именно так приближаются тигры. Незаметно, из тени, нападая на жертву внезапно. И мне очень хочется стать его жертвой. Внутри все кипит только от одного взгляда на это совершенное тело, изгиб губ и ведьминские зеленые глаза, что он пытается прикрыть челкой. А футболка не скрывает литых мышц. Он немного взъерошен, словно только сейчас встал с кровати.

— Вы меня напугали, Распутин. Что вы делаете здесь в такое время. Пары давно закончились.

— Вот и я думаю. Пары давно закончились, а Аврора Михайловна все еще здесь, наверное, ищет приключений на свой идеальный зад, — его рука совершенно незаметно проходится по моей попке, наглухо закрытой юбкой, но даже через нее проносится ворох мурашек. Но я строго бью его по руке и усмехаюсь.

— Вас, Распутин, должны волновать не мои части тела, какими бы они не были. А сдача моего предмета. Мы ведь с вами знаем, что ваш богатый папочка больше вам не поможет.

Черт, сосет под ложечкой, потому что не папочка, а декан уже напомнил мне, что Распутин сдал почти все, кроме моего предмета. И почему я не даюсь. Может быть боюсь, что он оставит меня в покое. И больше не будет преследовать. Бред же с одной стороны… А с другой…

С этим своим преимуществом, я вскидываю подбородок и делаю шаг вперед, чтобы гордо удалиться, и прекратить дышать с ним одним воздухом, который с каждой секундой становится все гуще. Но вдруг голову разрывает адская боль. Этот подонок просто схватил меня за пучок и дернул назад. Я вскрикнула, вскинув руки выше головы, и вдруг оказалась прижата к стене.

Черт, как же больно. Но стоит его лицу приблизиться, как у боли появляться союзник, стягивающее пленкой низ живота — возбуждение… Сука… Отпусти!

Я хотела закричать, даже открыла рот, но его ладонь крепко-накрепко зажала мне его, пока вторая полезла под юбку. Я дергалась, скорее ради приличия, потому что его пальцы на моем теле, даже его кулак в моих волосах не казались чужими. И я бы даже сыграла в его игру, но следующие слова вынудили меня распахнуть глаза шире и прислушаться.

— Я ведь просто хотел помириться, Аврора. Даже чертов букет принес, но ты решила, что я недостаточно хорош для тебя. Или может недостаточно фотогеничен?

Господи, откуда у мажора мозги! Я начинаю сопротивляться, но он только сильнее прижимает меня к стене. Вдавливает в нее. Он смотрит то на грудь, часто вздымающуюся от шибко бьющегося сердца, то на губы, что я сжимаю.

— Училка по немецкому языку, что может быть эротичнее. Откуда в тебе столько этой фальшивой морали. Я начал копать, — нет, нет, только не это, пожалуйста! — Пробил по базе. Было сложно, но я нашел кое-что на тебя, Аврора Михайловна.

Не смей! Не смей!

— Я нашел твой грязный маленький секрет, и теперь, училка, ты не только поставишь мне пятерку по экзамену, напишешь за меня дипломную работу. Ты еще будешь выполнять все мои грязные фантазии. Камеры у меня нет, но, надеюсь, и без нее ты отсосешь мне достаточно глубоко.

— Сука, — вою я, понимая, что он все знает, что может все рассказать, даже показать те злосчастные ролики, о которых я узнала слишком поздно, из-за которой я впервые в жизни хотела совершить убийство. А теперь, спустя несколько лет, правда снова вылезла наружу. Что ему от меня нужно? Минет. Ладно. Я даже дам трахнуть себя, только чтобы он больше никогда ко мне не подходил. — Платон, стой.

Он уже расстёгивает ремень, а я в панике глаза скашиваю, никого нет. Но ведь могут прийти, могут потом доложить. Он вытащил свой огромный член и уже водил им головкой по моим губам. Черт, он уже на грани…

Глава 1.

*** Аврора ***

Я была настроена как никогда позитивно. Даже солнце в этот день улыбалось и грело щеки. А все почему. Потому что мне предстояло получить работу. Приличную работу, к которой я так долго шла. Не спала ночами, учила материал, писала на заказ дипломные, зарабатывая на учебу и верила, верила, что и мне в этой жизни улыбнется удача.

Поднявшись из метро я взглянула на вуз, где мне предстояло теперь работать. Огромный, он возвышался над домами, словно начальник, с которым сегодня мне предстояло познакомиться. Его описали мне как умудрённого опытом декана, строго и прозорливого. И я очень надеялась, что он не будет задавать много вопросов, ему меня порекомендовали очень уважаемые люди.

Возле лучшего вуза страны было пусто и тихо. Да и рано еще. Семь утра. Странный выбор времени для собеседования, но я рада, что у меня есть время перевести дух и повторить речь, которую я так долго репетировала. Мне нужна эта работа, мне нужны деньги, которые они собираются платить и это единственное место, где такое важное значение имеет немецкий язык. Именно его я знаю так хорошо.

Зайдя в пустое кафе я натолкнулась на светящийся взгляд лощеного мужчины, и была крайне разочарована, когда поняла, что это тот, кто мне нужен. Чернов. Он махнул мне рукой и встал из-за своего стола.

— Аврора Михайловна? Очень приятно. — декан факультета управления и финансов лучшего вуза страны приятно улыбается. Жмет мне руку и предлагает присесть за столик напротив. И тут я понимаю, что он хочет выбить мне почву из под ног. Понять бы еще зачем. — Чернов Виктор Александрович. Я позволил себе заказать вам чай.

— Очень приятно, — сажусь я, одергиваю и без того длинную юбку. Куда уж ниже, думается. Но хочется и во все паранджу надеть. Просто он так смотрит. Они все всегда так смотрят, словно на мне не приличный жакет из секонд хенда, а как минимум откровенная комбинация.

— Кстати, можете называть меня просто Виктор.

Он конечно симпатичный со своими карими глазами и короткой стрижкой. Приличный с виду мужчина. В костюме с иголочки, но он ему словно тесен. Вернее, как будто он привык носить что — то более простое. Но, несмотря на его радушие, я даже не попыталась улыбнуться. У меня с давних пор на красивых мужчин аллергия. Стойкая и хроническая.

— Я бы предпочла называть вас согласно вашему положению, а вас попрошу обращаться ко мне согласно моему.

Чернов тут же улыбнулся, но прекратил, поняв, что я не шучу. С мужчинами всегда так. Им нужно сразу очертить границы дозволенного, иначе они будут тянуть руки. И не важно, как при этом женщина будет одета. Хоть в паранджу.

— Я понял. Соблюдаем субординацию, — вдруг заговорил он на немецком, и я не осталась в долгу.

— Да, так будет лучше всего. Все-таки я иду в ваш вуз не развлекаться и развлекать, а чтобы преподавать.

Зачем я это сказала. А вдруг он подумает что — то не то. А вдруг он что — то знает. Хотя ерунда. Про мое прошлое никто не может знать. И для Чернова я просто еще один преподаватель, еще один винтик в огромном механизме, где учат отпрысков богатых папашек или одаренных детей.

Он кивнул, задал несколько простых вопросов о моем образовании, моих преподавателях и докторской, что я начала писать, а потом вдруг выдал.

— Прекрасно, — обрадовал он меня. И я уже готова была бежать в отдел кадров, как вдруг он выдал. — А можно еще услышать что — то о вас. Личное.

— Личное? — глупо, но я думала, что уже прошла собеседование. — Но все есть в резюме. Да и я рассказала вас все о своем…

— Знаю, знаю. Но я хотел бы знать, чем вы, например, занимались в Германии. Все-таки Европа, туда не просто уехать. А вы жили там… Сколько?

— Четыре года. Я была замужем, — разговор мне нравится все меньше и меньше.

— И все? — не показалось, или он подмигнул.

— Этого мало? Или можете быть вы ждете грязных немецких подробностей моего замужества? — например того, кем оказался мой муж, и что он заставил меня делать. Но об этом никто не должен узнать, я и сама бы с удовольствием это забыла… — Знаете что, я пожалуй пойду. Мне кажется вы позвали меня не для того, чтобы взять на работу, а для того, чтобы поиздеваться. Я прекрасно понимаю, что у меня ноль опыта в образовании и что у закончила вуз заочно и что у меня только аспирантура, а не профессиональное. А может быть дело в том, что я слишком молода…

— И красива, — подсказал Чернов, зля меня еще больше.

— Да. И красива. Но это не значит, что я позволю смеяться надо мной. Я слышала про ваш факультет и знаю, что там принято не учить студентов, а проводить время, получая деньги, но я планирую стать лучшей, я планирую завоевать уважение, не потому что у меня третий размер груди, а потом что я отличный специалист и психолог. Лучше преподавателя, чем я, вы не найдете. Но если вы планируете спросить, видела ли как снимаются немецкое кино или принимала ли в этом участие, то я лучше пойду.

Я встала, но он вдруг рявкнул.

— Сядьте, Аврора Михайловна. Я вас услышал. Теперь послушайте меня. Плакать не будете?

— Нет.

— Я издеваюсь над вами из праздного любопытства. И точно не потому что хочу затащить вас в постель. На моем факультете учатся уроды и подонки, считающие, что весь мир принадлежит им. И во многом они правы. А вы, — он посмотрел на меня внимательно. — Выглядите как актриса тех самых немецких фильмов. Слишком красивая, слишком яркая и это, как я понимаю, при отсутствии макияжа. Мне нужен специалист вашего уровня, и я бы никогда не взял вас на работу, не имейте вы тех навыков, которые прописаны в вашем резюме. И в которых я убедился сам. Но вы должны понимать, что каждый день вы будете сталкиваться с сотнями сальных мужских взглядов, и сотнями завистливых женских. Вы будете подвержены анализу, вас мысленно разденут и поимеют во всех позах и вы не имеете права дать слабину, вы не имеете права демонстрировать эмоции, даже если вас на них специально собираются вывести. Понимаете.

— Кажется, да, — а он мне нравится все больше. И весь его лощеный вид, скрывает весьма грубого мужчину, который просто умело подстраивается. — Да, я понимаю.

— Вы уверены, что справитесь?

— Нет, но я обязана это сделать. Мне нужна приличная работа и приличный заработок.

— И?

— И мне не нужны связи со студентами или преподавателями…

— Почему?

— Что? — я даже опешила.

— Почему вам так нужна эта работа, почему государственный вуз.

— Потому что это единственный способ забрать сына из детского дома.

— Почему вам его не отдают?

— Меня лишили родительских прав, как только я вернулась с ребенком в Россию. Муж бывший постарался.

— Ладно, меня это не касается. Мне нужно, чтобы вы выполняли свои обязанности и только их.

— Понимаю. Можете не сомневаться, самое важное для меня справиться. И еще я хочу защитить докторскую на основе вашего вуза. Это же можно?

— О, даже нужно. Докторов иностранных наук у нас очень мало. Тогда добро пожаловать, Аврора Михайловна. Можете с утра занести документы в отдел кадров.

— Спасибо, спасибо, Виктор Александрович, — улыбнулась я, а он вдруг нахмурился.

— И не улыбайтесь. Никогда.

— Да, — поджала я губы. — Конечно.

Глава 2.

Когда собеседование закончилось, я вздохнула свободнее. Мне прямо сейчас хотелось пойти к директрисе детского дома, где держали моего Леву и рассказать, что я не просто нищеброд— студент с темным прошлым, а преподаватель государственного вуза. Но пока я не закрепилась, пока не получила об этом справку, ребенка мне не видать. Помимо этого нужно будет получить докторскую и нормальное жилье, которое устроит службу опеки. И только после этого, я смогу видеть малыша не за воротами по выходным, а каждый день— сама забирать из садика, сама воспитывать. Быть с ним рядом.

Преисполненная энтузиазма я спешила в метро, чтобы скорее добраться домой и подготовиться к первому дню на рабочем месте. Помимо обдумывания метода обучения, я купила еще пару закрытых рубашек, темных жилетов, юбок в пол и обязательно очки с обычными стеклами. Придется немного поиграть роль Кати Уваровой из всеми известного сериала, но студенты должны меня уважать. Они должны понимать, что я прихожу к ним не развлекать, а учить.

Но даже я не понимала в тот день, насколько это сложно сдерживать толпу по сути подростков, которые никак не могли выйти из пубертатного периода. Слыша очередной очень остроумный прикол от старшекурсниа на тему немецкой училки, я лишь могла закатывать глаза. Я смотрела на эти наглые рожи и удивлялась. Ведь они по сути мои ровесники, но я чувствую себя неизмеримо старше. А может быть потому, что я все это прошла? Клубы, крутые тачки, секс, запрещенные вещества. Я все это видела, я жила в этом всем с юности.

Когда попадаешь в плохую компанию и проникаешься ее идеями, не думаешь что это плохо. Ты просто живешь по правилам тех людей, с которыми общаешься. Вот и я также. Мой бывший муж Алекс, или просто Леха, был одним из них. Таким же веселым, легким на подъем, заряжал всех своей энергией, очень хотел заработать много денег.

Я была уверена, что он моя судьба, и шла за ним куда угодно, пробуя все, что он мне предлагал. Даже когда речь зашла о мигрировании в другую страну, я легко бросила первый курс универа и поехала в абсолютно чужую страну, имея за плечами лишь желание во всем угождать Алексу. С ним я не думала, Просто пускалась с ним во все тяжкие, изучая новые и новые грани жизни. Я не сразу поняла, к чему это ведет. Я не сразу поняла, в какую ловушку попала, пока Алекса не забрали в тюрьму первый раз. Пока к нам не пришли бандиты. А когда поняла, уже было поздно. Беременную он меня не отпустил, да и я еще надеялась на счастье. С ребенком одной сложно в принципе и я не хотела уходить, а когда родился Лева, Алекс начал меня шантажировать. И побег на родину не помог, он и здесь меня достал.

— Вам не понравилась моя шутка? — отвлек меня от мыслей студент Ольховский Митя. Вечно веселый, вечно рыжий. Он тусовщик и балагур и приходит сюда провести время, а не учиться.

Я специально демонстративно достала блокнот, куда записывала все шутки про немецкую училку, а набралось таких уже с пол сотни. Я бросила методику строгой училки, которая просто дает материал и требует зазубривания. Не сразу, но я поняла, как заставить этих мажоров полюбить свой предмет.

— Это, которая про училку, которая случайно включила не тот обучающий фильм, или про ту, которая перепутала ручку двери с пробкой?

Все заржали, а Ольховский начал подглядывать, что там у меня. Я спокойно показала.

— Вы что, записывайте? Все наши шутки?

— Ну конечно, когда вы наконец покинете эти скучные стены, я выпущу книгу анекдотов про саму себя и стану такой же богатой как вы. И конечно напишу вам благодарности в эпиграфе.

Они заржали-девчонки, пацаны, группа старшекурскников, которым осталось всего несколько месяцев до «дембеля». Но несмотря на шутки и приколы, они смогли если не выучить мой предмет на зубок, то хотя бы понять основные принципы языка.

— Вот, кстати, правда, вы три месяца с нами, а мы так и не знаем…

— Какой размер груди у вас, — заголосил кто — то.

— А еще вы не знаете, как пригласить на свидание немецкую девушку.

— Мы просто покажем немецкую тачку. Знаете какой мне папаша БМВ купил недавно?

— Там этого добра и без вас хватает. И более качественного, а не китайскую подделку, собранную под Брянском.

Девчонки то засмеялись, а парни нахмурились.

Это была горькая правда. В России очень много подделок, продаваемых дороже, чем в той же Германии.

— Вы только представьте, вы в Германии, в одном из самых крутых ночных клубов. И там вы видите раскрепощенную, на все готовую самочку. Дымов, что ты ей скажешь?

Он выдал какую-то чушь на немецком и не забыл поглумиться излюбленным: Я,Я…

— Она пошлет тебя куда подальше. Запиши в точности, что ты ей должен сказать. На немецком, — уточнила я, и все стали записывать, а я довольная улыбалась, хоть и не показывала это. А когда закончили, и я продиктовала то, что ответит девушка, кто-то опять решил выступить.

— А есть фул?

— Фул — это что?

— Ну что вы, Аврора Михайловна! Фул-это полный видос какой-нибудь порнушки, фрагмент которой мелькает в сети.

— Буду знать.

— Кстати, я тут немного импровизировал, — принес мне свои каракули Ольховский, не забыв подмигнуть. Иногда мне кажется, они реально думают, что смогут затащить меня в койку. Наивные.

— Не то, Ольховский. Вот эти слова написаны неправильно, значит вы их так и выучите. Девушка тебя не поймет, а так как в Германии они максимально раскрепощены, то сорвется ваш самый лучший секс жизни.

Они снова заржали, как вдруг дверь распахнулась с громким стуком, ударившись о стену. Все головы повернулись на звук, и я не стала исключением.

Глава 3.

В какой — то момент мне даже показалось, что пришел черт собственной персоной. Волосы торчали в разные стороны, разве что рогов не было видно. Чёрную кожанку явно поваляли в грязи или пепле, тут кому как видится. Белые некогда фирменные кросовки тоже были грязными, это все, не говоря уже о дырке в штанах. Не будь он красив, как дьявольский сын с его этими изогнутыми в вечной усмешке губами, я бы подумала что он— бомж. На улице такому субъекту я бы обязательно кинула монетку. Ведь всегда есть те, кому хуже, чем тебе.

В какой-то момент мне даже могло показаться, что этот черт пришел по мою душу, потому что, стоя здесь, в храме знаний, я чувствовала себя распутницей, надевшей одеяние монахини. И от того, что я это надела, монахиней я не стала, мое прошлое всегда будет со мной. И кажется, что сейчас именно этот парень, кем бы он не был поднимет палец и скажет всем, кто я на самом деле. Именно он пустит в унитаз мою здесь двухмесячную работу. Он, тот, кто шатаясь заходит в аудиторию, держится за стену и поднимается на самую последнюю парту, довольно громко стукнувшись о стол головой.

Все головы повернулись обратно ко мне, кто — то хохотнул, кто — то возмутился. Только я все еще прибывала во власти своих страхов.

— Молодой человек! — крикнула я, прочистив горло, и решила выяснить, кто же это портит атмосферу на моей паре. Вышла из-за кафедры и стала подниматься, довольно громко топая низкими каблуками. — Попрошу объяснить, по какому праву вы здесь находитесь.

— Аврора Михайловна, — рядом садится Ольховский. — Это Распутин. Он, как вам сказать, здесь только числится. Представьте себе, что это-мебель, и не обращайте внимание.

— Мебель значит, — вздыхаю я, чувствуя острый запах перегара. К алкоголю у меня еще большее отвращение, чем к сексу и мужчинам в принципе. — Вы только потом передайте этой тумбочке, что мой экзамен он будет сдавать лично у ректора. Потому что я мебель не экзаменую.

С этим я отворачиваюсь и хочу гордо проследовать к своему месту, продолжать давать материал, как вдруг слышу хриплый, низкий, проникающий под самую кожу баритон.

— Тумбочка-это твоя задница, училка.

Я даже поворачиваю голову, чтобы взглянуть в глаза этому нахалу. И тут же жалею об этом. Я никогда не видела таких глаз, они словно всю твою суть наружу вытаскивают, Раздевают, привязав к позорному столбу, и секут на глазах у всех за мысли, за чувства, за грехи. Благо контакт длится всего несколько секунд, потому что мажор тут же падает на стол лбом, от невозможности держать на весу тяжелую голову.

Я отворачиваюсь так быстро, как могу, потом возвращаюсь за кафедру и спокойно произношу:

— На чем мы остановились?

— На лучшем сексе, которым вы поможете нам заняться.

Заржали почти все и атомосфера стала не такой тяжелой. Я больше не смотрела в тот угол, я хотела забыть этот взгляд и очень надеялась, что мажор пришел первый и последний раз.

— Немецкие девушки терпеть не могут мужчин с акцентом, потому что немецкий язык для них лучшая прелюдия. Так что, учитесь Дымов, и будет вам лучший секс, — усмехаюсь я, но стараюсь не улыбаться открыто. С такими как они только ирония. С такими как они только сарказм.

Я задаю задание — выучить несколько диалоговых фраз и, может быть, даже разыграть по ролям. Они конечно поржали, но как ни странно такая методика обучения работает лучше всего. Тесты они уже пишут не на двойки.

Когда аудитория опустела, осталась занята только одна парта, и я посмотрела туда снова. Еще раз. Он лежал в той же позе, даже не двигаясь. И к своему греху я даже понадеялась, что он таким и останется. И больше не будет на меня смотреть.

— Аврора Михайлоайна, — в коридоре меня позвал Чернов. Он за эти два месяца со мной почти не общался. В отличие от коллектива, который принял меня с радушием и давал очень ценные советы. Один из них помог. Не зацикливаться на програме, а быть креативнее.

— Добрый день.

— Спешите?

— Нет, нет, Слушаю вас.

— Хотел поговорить с вами о вашей методике. Все — таки она несколько нестандартна.

Я напряглась всем телом, но лицо осталось неподвижно. Я не стала оправдываться или говорить, что это было случайно. После череды шуток про немецкие фильмы я поняла, что именно они помогут мне привить этим мажорам интерес к моему языку.

— Уволите меня? — этот вопрос вырвался сам собой, я чувствовала как петля стягивается на шее. И взгляд Чернова тоже не предвещал ничего хорошего.

Глава 4.

— Нет, нет, что вы, — успокоил меня Виктор Александрович и даже рассмеялся. — Методика работает, дети действительно заинтересованы предметом, да и посещаемость улучшилась. Я просто хочу вас предостеречь, чтобы вы не велись на их провокации.

— Не буду конечно.

Внешне я конечно оставалась спокойной, но если бы собеседник, да и вообще кто-угодно заглянул в мою голову, то они бы увидели скачущую от радости маленькую меня.

Именно так я радовалась, когда с работы приезжал папа. Это было редко, так как он работал на вахте в другом городе, но всегда очень радостно. Пока в какой — то момент не перестал приезжать. Он прислал короткую записку матери, что остается с той своей, другой семьей. И ни одного слова мне. Ни одного слова о дочери. Наверное, именно в тот момент в мои двенадцать все изменилось, в тот момент я потеряла не просто ориентиры в жизни, а разучилась визжать от радости. Может быть поэтому так долго не уходила от мужа, боялась снова быть брошенной. Боялась сойти с ума от одиночества как мама, резко ударившаяся в религию.

— Ну и отлично, — декан уже хочет пройти мимо, как вдруг мы оборачиваемся оба на шум. Из моего кабинета наконец выползает это чудо. Нет, он конечно идет на своих ногах, но ощущение, что он как тля, пытается зацепиться за стену.

Я не успеваю отвернуться, как он цепляет взглядом меня. Да так крепко, что я с трудом могу пошевелиться.

— Распутин, вам нужна помощь? — спрашивает Чернов. Какая помощь. Ему нужен отрезвитель. А лучше капельница и честный труд. Судя по его виду тяжелее смартфона он ничего в руках не держал.

— Себе помоги, красавчик, — парень улыбается, и я вижу ровный ряд белых зубов, только в моем воображении они уже заострились и впились мне в шею. Пойду ка я от греха.

В этот момент слышу грохот и вздох Чернова.

Ругаю себя, но торможу и смотрю как декан факультета лучшего вуза страны помогает поднять богатую пьянь.

Он усаживает его на диван, которые расставлены в каждом коридоре, а тот тут же засыпает.

— Это нормально? — не выдерживаю я. — Все мои студенты балагуры и идиоты, но все они приходят трезвые и уважают так или иначе это место или себя, А это… Может быть стоит его отчислить.

Чернов поднимается и чешет затылок.

— Ну будь это обычный вуз, а Распутин сын обычного бизнесмена, тогда да, можно было бы и отчислить.

— А что, отец у мальчика необычный бизнесмен? — складываю руки на груди. Я на многое готова, чтобы этот парень не учился на моих занятиях, чтобы не мелькал перед глазами и не лез ко мне под кожу. И я сама не могу понять своего страха и отвращения перед ним.

Тут я вскрикиваю, потому что что — то, а именно клешня этого парня, грубые пальцы дергают ткань моей юбки, что была в зоне его доступа.

— Давай я сниму с тебя эту уродскую тряпку и покажу какой у меня в штанах мальчик.

Я пытаюсь вырвать ткань, но кажется проще ее отрезать, так он в ней вцепился. Чернов приходит на помощь, а Распутин тут же засыпает.

— Давайте оставим его здесь, — уводит меня Чернов, придерживая талию. Но все то время, что мы отдаляемся от наглого мажора, я чувствую спиной его прожигающий взгляд, буквально секущий и рассекающий одежду плетьми позора.

Невольно оборачиваюсь перед самым поворотом, а он не спит, а делает бедрами волнообразные движения, явно имитируя что — то крайне неприличное. Я тут же отворачиваюсь, стараясь не поддаться панике. И это пошлое чудо будет на моих парах?

— Виктор Александрович, вы же видели!

— Я все вижу, Аврора Михайловна. Но Распутин наследник самого крупного металлургического комбината в стране. По факту он самый богатый папенькин сынок в нашем вузе, а его отец довольно частый наш спонсор.

— Ну все. Теперь все ему должны кланяться в ноги только за то, что он родился в удачной семье?

— По факту да, но скажу вам по секрету, что его отец настоятельно просил быть с парнем построже, и сделать все, чтобы он начал по-настоящему учиться. Не знаю насколько это реально, учитывая, что за четыре года, он появлялся здесь раз десять, но вдруг случиться чудо.

Единственное чудо, которого я желаю, чтобы на следующее занятие этот наследник не пришел.

Глава 5.

Он не появлялся два дня. За которые помимо дополнительной работы и кропотливой подготовки к занятиям, я решала бытовые проблемы. Вроде попытки справиться с текущим краном и органами опеки, которая пришла именно в тот момент, когда вся квартира была затоплена.

В общем неделя не самая лучшая, а единственный лучик счастья, мелькнувшей в этой тьме — это Лева, который несмотря не на что, всегда был рад меня видеть. Но это пока ему два года, гораздо сложнее будет объяснить, почему мы не живем вместе, когда он подрастет. Я лишь надеюсь, что к этому времени все наладится.

Каждый раз у меня обливается кровью сердце, потому что я не могу просто его забрать, просто взять на ручки маленькое тепло и убежать куда подальше.

Следующие занятия у старшего курса у меня в пятницу, и я готовилась к нему основательно. Нашла интересную тему, которую вся группа точно захочет изучить. И если честно совсем забыла про мажора Распутина. Даже убедила себя, что это была разовая акция. И одиннадцатого посещения не будет. Два дня же его в вузе не было. Значит и сегодня может не быть.

Так что настроение, несмотря не на что, было отличное, разве что погода подкачала. Дождь лил с самого утра, неприятный, холодный, по-осеннему мерзкий. Я поднималась из метро медленно, прекрасно понимая, что зонт меня не спасет.

Ну ничего, осталось перебежать дорогу, и я буду в теплом кабинете, готовиться к занятию и пить черный кофе.

Я спокойно захожу на пешеходный переход, но тут кто — то отскакивает, потому что на последние секунды зеленого сигнала светофора несется чёрная, тонированная акула. Именно так я называю эти немецкие иномарки. Более того, она колесом задевает небольшую лужу, аккурат брызгая в меня и тех, кто стоял рядом.

Я даже пошевелиться не могу, настолько ошеломлена и расстроена. Но делать нечего, удлиненный пиджак и зонт сдержали часть потока, но настроение смылось вместе с каплями, стекающими с пиджака.

Я наконец перехожу пешеходный и вижу на парковке ту самую акулу. Моему возмущению нет предела, и я впервые в жизни хочу отчитать незнакомца, ведь в конце концов он студент. Не важно чей. Но стоит мне сделать шаг к машине, а двери открыться, как я застываю каменным изваянием. Даже дышать перестаю. Это черт побери Распутин. Все в той же кожанке, но судя по твердому шагу и улыбке прохожей девушке уже трезвый. Да еще и сигаретой в зубах.

Я отворачиваюсь, про себя обещая этому лихачу самые сложные задания на своем экзамене и стою ровно столько, чтобы он зашел внутрь и не заметил меня в таком виде. Только потом поднимаюсь на кафедру, где мой конфуз конечно замечают.

— Аврора Михайловна, все нормально? У вас нет зонта? — причитает наша вечная сплетница Ольга Дмитриевна. Она пухлая, шумно дышашая мама одиночка, у которой кроме любимого сыночка и социологии радостей в жизни нет. Ее не очень любят студенты, потому что она нудновата на мой взгляд. Просто темы по своему предмету выбирает самые наискучнейшие. О личной жизни своих коллег она рассказывает гораздо охотнее.

— Из лужи обрызгали. Ничего, высохнет.

— Ну во-от…

Она суетится, делает мне кофе, и я благодарно улыбаюсь. На месте уже и Чернов. Коротко махнув всем рукой, тут же убегает по делам. И еще несколько довольно приветливых, но молчаливых преподавателей.

— Окатили из лужи? — поднимает брови Георгий Андреевич и я киваю. — Не удивлюсь, если кто — то из наших мальчиков на своих машинках.

Он преподаватель экономики. Терпеть не может своих студентов и это у них взаимно. Но порой ставит зачеты просто так, чтобы не слышать, как он выражается «Той чуши, что они несут».

Выпив кофе, я понимаю, что нужно спешить на занятие, но пиджак оказывается мокрым, и я его снимаю, оставаясь в одной тонкой рубашке. На вид, все прилично, но чувствую без пиджака себя голой.

Но делать нечего, и я иду на занятие. Парни и девушки уже в сборе, и ради уважения, даже встают, приветствуя меня.

Я не могу не улыбнуться, хотя и делаю это не слишком широко.

— Вы сегодня решили, наконец, нас порадовать и сняли с себя один слой? — Ольховский подмигивает, а я закатываю глаза.

— Это разовая акция, так что можете не обольщаться.

Я быстро пробегаю взглядом фамилии, замечая в журнале Распутина, квадратики которого всегда стоят пустые. Проверяю присутствующих и приступаю к занятию. Он приехал, но не пришел. Какая прелесть. День становится все лучше и лучше.

— Сегодня я приготовила для вас кое — что особенное.

— Особеннее лифака, который можно увидеть сквозь рубашку.

— Гораздо, Ольховский. Гораздо. Сегодня я предложу вашему вниманию самые популярные темы фильмов для взрослых.

Аудитория загудела, но весь вой перебивает грубый, немного хрипловатый голос сбоку, от которого по телу проходит дрожь страха, словно я не в аудитории, а в темном лесу, от которого не знаешь, чего ждать. Не знаешь, какие чудовища бродят во тьме.

— Какие, однако, интересные темы, а я и не знал.

Он стоит расслабленно, безразлично, прислонившись к косяку. Буквально пожирает меня взглядом с ног до головы. Даже трезвый и в чистой белой футболке под кожанкой он все равно выглядит пугающе. Настолько, что я готова перекреститься.

— Вы опоздали, Распутин. Я такое не приветствую.

— Москва, пробки, — он делает шаг внутрь.

Лжец.

— Не стоит обманывать преподавателя, Распутин. Я видела вас пол часа назад, очевидно пробки были по дороге на второй этаж?

— Точно. Из моих поклонниц. Судя по вашим стоящим соскам мы следующая.

Подобная вопиющая наглость просто оглушает. Рубашка мокрая, но я не знаю, как он смог разглядеть там что — то. Я прекрасно понимаю, что теперь каждый студент будет смотреть на мою грудь и демонстративно надеваю мокрый пиджак. Рискую заболеть я сохраняю свою гордость.

— Выйдите, Распутин. Лимит моего терпения уже исчерпан.

— О, очень интересно узнать, что будет за этим лимитом.

— Все, что вам нужно обо мне знать, это то, что я буду принимать у вас экзамен, — зачем он делает шаг ко мне. — Это единственная информация вам доступная. выйдите и закройте дверь с той стороны. Живо!

— А ты не слишком охреневшая для училки в рубашке за пять копеек?

— Я — преподаватель, Распутин, и имею право выгнать вас с занятия. Хотя бы только за ваше неуважительное обращение. Хотя бы за хамство.

— А ты еще не заслужила моего уважения.

— Благо мне это не нужно. Все просто, или вы выходите, или я заканчиваю занятие прямо сейчас.

Тут ребята загудели, начали орать на Распутина, чтобы тот свалил и не мешал им познавать прекрасные темы немецких фильмов. Да, придя раз в полгода, авторитет явно не заслужишь. И я гордо задрала голову, прекрасно понимая, что сегодня выбора у него нет.

Он лукаво улыбнулся и развернулся на сто восемьдесят градусов, и, черт дернул, меня выстрелить ему в спину.

— Только не жалуйтесь никому, что бедная учительница вас третирует.

Он ставит руку на стену, растопыривая пальцы, и поворачивает только лицо.

— Мне то хотя бы есть кому пожаловаться, а вот что будешь делать ты, училка, когда тебя начну третировать я.

Глава 6.

С этим он и выходит, давая мне вздохнуть спокойно. И я даже улыбаюсь с облегчением, приступаю к занятию, но его слова не выходят у меня из головы. И какая часть меня пугает больше — непонятно. То, что он начнёт меня третировать. Или то, что мне действительно не к кому будет обратиться. Да я и не буду обращаться, не привыкла жаловаться, прекрасно помня, что за жалобы прилетает еще похлеще.

Следующие занятия проходят спокойно, но после я нервничаю, потому что пытаюсь найти свою сумку и не могу. В ней ничего особенного, лишь мой старый ноут, который уже приказал работать, но фурычит, и дипломная работа на заказ, которую еще не доделала. Пока ищу, судорожно вспоминаю, сохранила ли свои наработки.

— Может вы дома забыли, — предлагает Чернов, сам уже собираясь, но я качаю головой.

— Я редко что — то забываю. А работу хотела доделать в кафе рядом с вузом, чтобы тут же распечатать.

— Найдется, — улыбается Чернов и выходит с кафедры. Я же продолжаю поиск и иду по аудиториям, где была. Могла взять с собой и там оставить. Глупая дура.

— Аврора Михайловна! — слышу как меня зовут.

— Ольховский, не до тебя.

— Вы потеряли? — он держит в руках мою сумку, а я чуть не плачу от радости

— Конечно я! Откуда она у вас? — хочу забрать, но он за спину убирает. — Открывали ноутбук?

— Не удержался. Ничего криминального, хотя дипломные работы на заказ…

— Ольховский, вы мне нравитесь все меньше.

— Этого я не переживу. Наоборот, думал, что может бы познакомимся поближе. В целях моего перевоспитания.

— Моя задача дать вам материал, а не перевоспитывать. Ноутбук отдайте, и мы забудем этот инцидент.

Ольховский вздыхает, но сумку отдает и, пожав плечами, удаляется. Я тут же сажусь на ближайший диван и открываю компьютер, проверяя все ли на месте.

— Попади мне в руки твой ноут, я бы так просто его не отдал. — я застываю, слыша голос в ухо. Даже голову не поворачивая, замечаю, как Распутин присел на подлокотник, его потертые фирменые джинсы, руку, возле моего плеча с квадратными, но очень ухоженными ногтями. Сегодня от него не несет алкоголем, и я чувствую его личный мужской запах. Странный, обволакивающий. Не так должен пахнуть пацан его возраста. И точно не так раскованно себя вести с преподавателем.

Хлопаю крышкой и демонстративно молча убираю ноут в сумку. Нельзя отвечать на его провокации, и тем более нельзя поддаваться желанию щелкнуть его по носу и тем более поворачивать голову и смотреть в бездну его глаз.

Я встаю и иду подальше, но разве он отпустит меня просто так.

— Аврора. — издевательское. — Михайловна.

Он обходит меня, но я смотрю куда угодно. Переносица, челка, глаза, пара странных морщинок возле губ, которых быть не должно.

— Я пришел в вуз учиться и не потерплю того, кто будет вставлять мне палки в колеса или тем более пытаться поднять свой авторитет за счет моего унижения.

— Я не пыталась ничего поднять. Я лишь требую к себе уважения.

— И чем же я его не проявил?

— Вы, как минимум опоздали, а потом нагло врали мне в лицо. Вы тыкаете мне, даже не пытаясь называть на вы. Вы пришли на мое занятие пьяным и оскорбили меня. Если я все это спущу на тормозах, каждый студент вашего элитного вуза будет считать, что имеет право со мной так обращаться. А у меня нет времени учить вас манерам, студент Распутин. Поэтому могу сказать лищь одно: «Хотите у меня экзамен, занимайтесь или идите жаловаться».

Я почти не дышала, пока произносила эту речь, особенно когда пару раз взгляд его дикий зацепила. Он пугает меня. Пугает тем, как сильно привлекает. Таких парней нужно держать подальше от особей женского пола. Именно с такими, девушки готовы забыть все правила, которые впитывали с молоком матери. Именно такие дьяволы умеют развратить даже самую невинную особу. Хорошо, что я не невинная.

— Мне кажется, тебя просто никогда качественно не имели, вот ты и стала такой стервой. Но мужское внимание привлекает декольте, а не стервозные команды и ультиматумы.

Я от его слов даже дар речи потеряла. Шагнула назад, как от пощечины. Я с ним нормально, а он мне гадости говорит.

— Что ты невинную из себя строишь. Можем прямо сейчас поехать ко мне и решить твою проблему.

Более того, он схватил меня за воротник рубашки и начал тянуть к себе. Нагло, бесцеремонно.

— Отпустите. Сейчас же отпустите

— Просто я не планировал тратить время на учебу, так что проблему экзаменов придется решить прямо сейчас.

Я не выдерживаю, дергаю рукой, давая ему хлесткую пощёчину. И я совершенно не знаю, чего ждала в ответ. Но точно не того, что он дернет рукой и схватит меня за волосы.

— Запомни, училка, есть единственный человек, от которого я снесу приказы, и это не ты. Так что поставишь мне зачеты, экезамены и все что я скажу, иначе я буду на твоих занятиях и каждое из них превращу в ад.

От боли сводит зубы, но все, что я могу сделать— это царапать его твердую руку, пытясь отцепить его от себя. Он отпускает меня резко, роняя на пол и тут же удаляясь, оставляя меня одну, посреди пустого коридора. Сбоку слышатся шаги, я быстро забираю сумку и забегаю в ближайший туалет. Смотрю на себя в зеркало и остервенело переделываю сбитый в хлам пучок.

Если пойдет хотя бы малейший слух, что я ему уступаю, что я хоть кому — то уступаю, то не видеть мне Левы. Не видать мне докторской. Сейчас, когда моя карьера только началась, я обязана поставить зажравшегося урода на место, пусть даже каждое мое занятие превратится в ад.

В этот день, не смотря на мандраж и волнение после стычки с Распутиным, я всё-таки доделала работу и спокойно взяла следующий заказ. Обычно выходные я провожу дома за работой, подготовкой докторской или езжу к сыну, чтобы просто побыть с ним некоторое время.

Но в этот раз, помимо всего этого, я зачем — то залезла в сеть, чтобы посмотреть, кто такой этой Распутин и что у них за семья. Глава семейства— Борис, на вид не самый симпатичный мужчина, и сын явно пошел в очень красивую мать. Я не могу сказать, что на фото с мероприятий, она выглядит счастливой, скорее чуть зашуганной, тогда понятно, потому что она вряд ли сильно принимала участие в его воспитании. Зато дочь Мира выглядит, как лучик солнышка, рядом с мужем и приемным сыном в их семье. Понятно, инцест дело семейное. Еще есть дочь Миры-Настя. Рядом с весьма симпатичным мужчиной постарше ее лет на десять-пятнадцать. И конечно сын Бориса Александровича — Платон. Суля по статье, лучший в классе, выдающийся хоккеист, забивший больше всего голов в своей команде. От его вида, даже через фото по телу мурашки. Я даже не знала, как его зовут. Вид у него на последнем мероприятии, как у подбитой собаки, словно ему сказали, что он женится на старой, толстой женщине и жить ему с ней в деревне Кукуево в самой глуши Сибири. В общем то нормальная семья, странно что он такой неадекватный.

Голова после его рук до сих пор болит.

Я закрываю вкладку. Буду решать проблемы по мере их поступления. Уже хочу спать лечь пораньше перед завтрашними занятиями, но лезу в сеть, довольно быстро находя аккаунт Платона Распутина. И кто бы мне ответил, зачем. Словно просмотр его полуголых фоток с самими разными девушками, даст мне понять его психологию. Словно увеличение тех мест, где видны его мышцы, может мне помочь с ним справиться. Хотя спору нет, над своими телом он работает лучше, чем над манерами. Чего только кубики эти стоят, а руки с реками вен, по каждой из которых хочется провести языком, понять, какая на вкус его кожа, потому что его естественный запах сильно волнует. Наверное, не было еще девушки, которая бы ответила отказом на его предложение провести вместе время. Таким, как он, не отказывают. И он это прекрасно знает, пользуясь спокойно и своей внешностью, и положением. Не уважая никого. Он считает, что выше всех и вся в этом мире, а тут я, как раздражающая муха. Ему ничего не стоит прихлопнуть меня. Но вот только мухи умеют кусаться. Очень и очень больно.

Глава 7.

Следующие несколько недель я дышала вполне себе спокойно. Давала ребятам новый материал, довольно ловко маневрируя острыми темами взрослого кино и учебным материалом, отбивалась от назойливого внимания студентов, которых мой внешний вид скорее заставлял издеваться только сильнее. Мои мысли подтвердил и Чернов, как-то подвозив меня после работы.

— Мне кажется, вы своими внешним видом только провоцируете студентов на шуточки. Ничего плохого не хочу сказать, но вам же самой некомфортно в этом старческом одеянии. И оно явно не помогает избежать внимания. Более того, привлекает лишнее. Многие считают, что вам есть, что скрывать, — мы стояли на светофоре в пробке. Было еще светло и Чернову было по пути. Я не стала отказываться доехать до дома с комфортом, а не толкаться в метро в пятницу.

Сердце стучит сильнее, в голове хаос, рожденный страхом, что однажды все вскроется.

— Но вы сами говорили, что стоит одеваться скромнее и не улыбаться..

— Да, я помню, — он вдруг неловко засмеялся. — Если честно, вы только не обижайтесь, просто я спроецировал на вас собственные фантазии.

Я поджала губы, ожидая продолжения.

— Вы понравились мне, и в чем бы вы не были одеты, все равно будет казаться мне чересчур откровенным, а ваша улыбка-сексуальной.

— Я даже не знаю, как реагировать.

— Поцеловаться? — смеется он, а я только глаза шире делаю. — Шучу я, шучу. У меня давно девушка появилась. Но в тот момент я был давно один, а тут вы.

— Виктор Сергеевич.

— В общем, я это к тому, что одевайтесь, как вам комфортно. Без перегибов я бы сказал.

Я даже улыбнулась его словам. Если честно, меня и самой начали напрягать эти длинные юбки и блузки в шею. Порой смешки студентов были и из-за внешнего вида. Было бы неплохо показать им, какой я могу быть училкой.

Я подняла взгляд и заметила торговый центр, где есть пару дешёвых отделов одежды.

— Остановите здесь, я пройдусь по магазинам.

— О, вот это я понимаю разговор. Да и новый год скоро, пора себя порадовать. Как, кстати, дела с сынишкой.

— Защита в марте, я очень надеюсь, что мне его отдадут, как только я стану доктором иностранных наук.

— Обязательно напишу на вас рекомендацию. У вас все должно получиться. И ваше прошлое не должно влиять на настоящее и будущее.

Я настолько растрогалась, что потянулась к Чернову и крепко его обняла.

— Спасибо, что вы меня поддерживаете, для меня это очень важно.

В этот момент в окно машины стучат, и мы видим парня в шапке и его дьявольскую белозубую улыбку.

Чернов тут же тушуется, открывает окно. Я уже и забыла про Распутина. Более того, надеялась его больше никогда не увидеть. Он словно забыл про существование вуза.

— Какие люди, Виктор Сергеевич. У вас странные вкусы. Или тянет на бревна?

Я не стала это слушать, пусть разбирается сам.

— Спасибо, что подвезли.

— Подвезли, да ладно, можешь не лукавить.

Распутин, я действительно подвозил Аврору Михайловну, слышу за собой. А ты бы вместо того, чтобы шататься, пошел бы готовиться.

Я застыла, сжимая кулаки слишком сильно. Нет, нет, молчите.

Ну так у тебя завтра экзамен по немецкому. У Авроры Михайловны.

— Да что вы говорите. А во сколько сее замечательное событие. Ни за что не пропущу.

Я просто пошла дальше, не поддавалась желанию посмотреть ему в лицо. Я привыкла смотреть на картинки, которые он выставляет в сети. Там он улыбается и часто представляется мне счастливым. Нормальным. И картинка Платона Распутина нравится мне гораздо больше, чем он сам.

В магазине я таки покупаю себе новую рубашку и юбку, а еще поддаюсь желанию и беру новое нижнее белье. Красивое, с кружевами, которое не носила уже три года. С тез самых пор, как приехала в Россию. С тех самых пор, как у меня отобрали Леву. Узнав всю правду о своем браке, я взяла ребенка и пересекла границу, думая, что уж мама меня приютит. Мама мне поможет. Но моя верующая мама даже слушать меня на стала, ведь я ослушалась ее. Я уехала в страну разврата и вернулась оттуда без мужа. Я поселилась в крохотной комнатке в общежитии, радуясь, что теперь свободна, тут же восстановилась на учебе, стала работать переводчиком в сети. Немецкий у меня действительно был хороший. Но муж в отместку написал на меня заявление в консульство и ко мне пришли с проверкой. В тот день малыш упал с кровати и ударился головой. Это сильно подпортило дело, и на меня завели административку за плохое обращение с ребенком. Я отбивала все пороги, я кричала и ругалась, чтобы мне вернули моего малыша. Но в итоге меня выгнали из квартиры и потребовали оплату за учебу. А еще дали совет, пока не устроюсь на приличную работу и не получу статус, ребенка мне не видать. Так и вижусь с малышом по выходным и часто провожу праздники. В чем мне действительно повезло, так это в том, что муж не планирует забирать Леву, как мне сказали, такая опасность существует.

После бессонной ночи я надеваю новые вещи и готовая к бою, иду на экзамен. И по началу все хорошо, но потом заявляется Распутин. Посреди ответа Ольховского, развязно берет билет со стола и сбивает Ольховского со стула.

— Ты охренел? — орет тот вставая, но Распутин словно не слышит.

— О, ты приоделась? Меня ждала.

— Пошел вон, Распутин! — вскочила я и указала на дверь.

— Я пришел сдавать экзамен, — он сказал это на чистом немецком, что я даже опешила, но тут же взяла себя в руки и тоже заговорила на этом языке.

— Я не приму у вас экзамен, хотя бы за то, что вы не появились на моих занятих ни разу, хотя бы за то, как вы посмели без стука и уважения войти ко мне в кабинет. И точно не приму экзамен за избиение моего студента.

— Избиение? Не смеши меня.

Ольховский стоял, не шевелясь, под моим взглядом, потом посмотрел на остальных ребят, которые ему кивнули. Они встали на мою сторону, и я как никогда была счастлива. Особенно, когда Ольховский тоже заговорил на немецком. Плохом, но сносном.

— Еще как избил. Оскорблял преподавателя и избил меня.

Распутин стиснул челюсти и оперся руками на стол, посмотрел мне в глаза.

— Бери ношу по себе, чтобы не падать при хотьбе, сука.

С этим он и вышел, хлопнув дверью.

Сначала было молчание, оно очень тяготило, а потом кто — то сказал.

— Аврора Михайловна, а если мы удачно сдадим экзамен, вы сводите нас на выставку Гюмберга.

Я слышала о ней. Он пишет весьма откровенные картины, но все в рамках приличия.

Но это предложение вызвало улыбку, я немного успокоилась.

— Только если без троек.

Позже мне сказали, что Распутину в ту неделю не поставили ни одного экзамена, и я была счастлива.

— Его отчислят? — это было некрасиво с моей стороны, но я не удержалась от вопроса, когда мы уже собирались домой.

— Если бы, Аврора. Его обязали посещать занятия ежедневно до конца года, и тогда он все исправит.

— Стой, стой. Как исправит? А если я откажусь.

— Ну ты можешь подольше его помурыжить, но в конце года все равно хоть тройку, но поставить должны будете.

— Только потому что он Распутин?

— Да, только поэтому.

Я злилась и бесилась, понимая, что как бы то ни было, проиграю. И решила для себя быть выше ненависти. Если он будет посещать, если с ним не будет проблем, то и я не буду, как он выразился стервой.

Когда я вышла с работы, то сразу пошла в сторону метро, в голове уже были мысли о том, что купить Леве на Новый год. У них будет утренник, и мне разрешили в нем поучаствовать в виде снегурочки. Я стала замечать, что отношение заведующей детского дома ко мне поменялось. И это не могло не радовать.

Не успеваю я закончить переходить пешеходный переход, как прямо передо мной появляется огромная чёрная машина.

Хочу обойти, но вдруг дверь открывается, и пара человек в чёрных масках буквально затаскивают меня внутрь. И как бы я не кричала, бесполезно. Меня толкают на пол, поворачивают на живот и стягивают руки пластиковым креплением, а в рот суют кляп. От страха у меня сводит внутренности. Единственная мысль, что плещется на краю сознания, что я больше никогда не увижу Леву.

Глава 8.

***Платон***

Член проникал все глубже. Еще. Еще. Я дернул за волосы и заставил девку прогнуться, чтобы всадить сильнее, грубее, жестче. Она кончила, сквиртуя, а я отбросил ее на кровать. Ненавижу это дерьмо.

— Что? Платон? Ты уходишь? — блондинка имени которой я даже не спросил, прикрыла пизду, словно скромная. Пиздец. Да что все бабы, как сговорились. На*уй играть невинных, когда сами меркантильные твари, которые просто ищут крышу побогаче. И училка новая такая же. Не зря же с деканом трется. Зачем только одевается, как замухрышка непонятно. Там по титькам видно, что она давно и прочно не целка.

— Ухожу, — собираю шмотки и сразу выхожу за дверь, шокируя в подъезде какую-то бабку. Мне последнее время на все наплевать.

Ну а что? Скоро я женюсь на тридцатилетней кошёлке Ингрид, только потому что один раз разозлился и забыл вовремя высунуть.

Теперь она беременна моим спиногрызом и постоянно давит на меня своим положением. Еще и отцу моему в уши льет.

Словно беременность делает женщину больной и беспомощной. И теперь мой влиятельный папаша вынуждает меня на ней жениться. Или учиться. Словно я там чего — то не знаю. Я даже появляться там не буду. Все равно в конце все поставят, а вот выполнит отец ли свое слово или придумает еще какую-нить хуйню, не ясно.

Выхожу, кутаясь в пальто, осматривая этот старенький район, где в одном кафе и подцепил телку. Они всегда на меня смотрели как на чудо природы. Хотя вот Ингрид сначала игнорила, словно не текла по мне как сука. Вот и училка такая же. Имя то еще какое дебильное. Аврора. Додумались же.

Иду к тачке, которую бросил на дороге и случайно вижу тачку декана. А там…. Ну кто бы мог подумать-училка с ним обнимается.

Странное ощущение, но под ложечкой засосало. Хотя чего удивляться, я и так знал, что он ее трахает. Да все об этом говорят. Как бы еще на работу приняли преподавателя без опыта, закончившего вуз по заочке. Говорят, она в немецком шарит. Но говорить: «Я,Я декан», может любая.

Стучу по стеклу и тут же вижу ее испуганный взгляд, словно застал ее за минетом. У нее взгляд такой. Монашки реально. Я бы не отказался увидеть ее на коленях.

Они что — то мямлют про то, что он ее просто подвозил, но судя по испуганным глазам училки, этим дело не ограничилось.

— Распутин, я действительно подвозил Аврору Михайловну. А ты бы вместо того, чтобы шататься, пошел бы готовиться.

Готовиться? А чего я там не знаю. А вот не знаю, почему у училки, что уже стоит спиной такая реакция. Руки в кулаки сжаты, спина прямая.

— А по какому поводу должна быть подготовка?

— Ну так у тебя завтра экзамен по немецкому у Авроры Михайловны.

— Да что вы говорите, — ну точно приду. Просто поржать и смотреть, как натягиваются скулы этой гордой телки. — А во сколько сее замечательное событие. Ни за что не пропущу.

На утро я еле просыпаюсь, но на экзамен прихожу. И я даже планирую ответить и поразить училку своими знаниями, а потом где — нибудь зажать ее и посмотреть, как сильно у нее трусы мокнут от моего немецкого. Но стоит мне открыть дверь, как я застываю. Училка не училка не поймешь. И дело даже не в рубашке, под которым ясно вижно кружева, а в улыбке, которой она озаряет этого пидора Ольховского. Нет, у него конечно были бабы, но это все прикрытие, чтобы папаша— тиран не спалил.

Может она и мне так улыбнется? Но нет. Стоит мне сесть на место рыжего, столкнув его со стула посреди ответа, как он начинает голосить, а училка смотрит на меня как на падаль. И это злит. Я может учиться хочу, а она даже не пытается меня заинтересовать.

— Пошел вон, Распутин! — вскочила она, тряхнув сиськами.

— Я пришел сдавать экзамен, — на чистом немецком между прочим сказал. И удивил, она даже губки свои раздвинула, но тут же сжала, сощурив глаза.

— Я не приму у вас экзамен, хотя бы за то, что вы не появились на моих занятих ни разу, хотя бы за то, как вы посмели без стука и уважения войти ко мне в кабинет. И точно не приму экзамен за избиение моего студента.

— Избиение? Не смеши меня. — ржу, смотря на рыжего, который так и лежал на полу. Вот утырок.

Ольховский поднялся, смотря на меня, потом на других и что интересно, все кивнули. Вот оно что, за училку встали стеной. Забыли уже как я им кокса покупал и на Ибицу возил. И эта пизда тоже стоит, словно Жанна Дарк перед пожаром. Она для них как висящая на елке конфетка, которую нельзя съесть. Посмотрим, что они скажут, когда конфетку вскроют и покажут, что вместо шоколада там гавно.

— Бери ношу по себе, чтобы не падать при хотьбе, сука.

Я решил проучить ее, цепанул несколко знакомых ребят, который подогнали мне фургон. И уже в конце ее рабочего дня она связанная лежала на полу, брыкаясь и мыча.

— А тебе точно помощь не нужна? — спросил Олег, постоянно посматривая назад, как она извивается, как задралась юбка, демонстрируя дешманское белье. — Можем по очереди.

— Да не буду я ее насиловать. Тогда я с отцом вообще не договорюсь. Так, проучу мальца, — торможу ему, где он сказал. — Так что выметайся.

— Ты фургон то завтра верни.

— Скажу адрес, где оставлю, — говорю и вижу, как Олег на училку пялится. Она все еще извивается как уж. Жопа, кстати, что надо. Иногда я жалею, что не сын какого-нибудь бандюги, и нужно следить за репутацией, что есть семья, бизнес и вообще. Порой хочется отчудить, как сегодня. А у меня отец приличный бизнесмен, которого знают все влиятельные люди страны, да и мира многие. И мне предстоит занять его место.

Принц блять. И никто не спрашивает, надо ли мне это. Управлять стальным гигантом в сибири, который кормит всю страну.

Новость, что мне придется уже в скором времени стать приличным и чинно восседать с сукой женой и спиногрызом реально рвет башню. И это в двадцать один год. Все ебанулись.

Олег остается на остановке, а мы с училкой едем дальше, за город. Она перестает брыкаться где — то минут через сорок.

Торможу в лесу, до города добраться можно, но сложновато. Иду назад и сажусь рядом с училкой. Аврора. Вижу ее трусы, и рука на автомате тянется тронуть задницу. Но стоит ее коснуться, как она начинает снова брыкаться и что — то мычать в кляп. Интересное зрелище, возбуждающее. Я умудряюсь стянуть повязку с ее глаз, но кляп не трогаю. И умей ее взгляд прожигать, я бы сгорел заживо. Она даже в таком положении, взглядом пытается командовать, показать свое превосходство. Даже с задранной до сисек юбкой.

Но это только подстегивает решение унизить ее прямо сейчас. Дать понять, что с таким ублюдком, как я, лучше не связываться.

Я смотрю на ее с усмешкой и встаю, демонстративно расстегивая ремень на брюках.

— Я тоже могу дать вам пару уроков, Аврора Михайловна.

***

В ее глазах столько возмущения, столько презрения, что это даже заводит. Ведь я прекрасно понимаю, что это все игра. На самом деле она течет как сука. И я могу конечно ошибаться, но лучше проверю. Но для начала, продемонстрирую сегодняшний предмет для обучения.

Снимаю штаны с боксерами, вытягивая из них член. Сажусь на сидение, проводя по члену несколько раз рукой, делая его максимально твердым и упругим. Второй рукой подтягиваю училку за волосы, бью по щеками, чувствуя как наказание нахалки становится все желаннее. А все ее глаза. В них только холодное пламя ненависти, как плетка хлещет по нервам. И это лучшее, что я видел в жизни. Это искреннее, настоящее что — то. Никакого притворства, только чистая, мать его, злость. Я даже ради интереса лезу в ворот ее новой модной рубашки, грудь просто отменная, достаю ее прямо из лифака. Ткань мне, кстати, не нравится, эти сиськи достойны настоящего материала. Ниже, к плоскому животу, прямо в трусы. А там сухо. Из пизды не течет, чтобы я там себе не придумал. Сухо как в Сахаре. Соски стоят, а внизу сухо.

Я даже руку выдернул, тут же представил, как с члена слезает кожа, стоит мне его туда запихнуть. А во рту у этой фригидной суки скорее всего шипы.

Странно, но это отбивает все желание трахать. Более того, страшно перед ней член показывать. Я тут же его заправляю. За руль сажусь и выезжаю из чертового леса. Еду обратно, матерясь и посматривая в зеркало заднего вида. Она больше не дергается, просто сидит и смотрит в одну точку. И мне в первые в жизни дико интересно, о чем она думает. Презирает меня, ненавидит, задается вопросом: почему не возбудилась. И еще интереснее как ее декан трахает. На сухо? Или он еще способен кого — то возбудить? За этими мыслями не замечаю, как доезжаю до города и торможу возле обочины. Возвращаюсь к училке, а она смотрит на меня волком, назад пятится.

— Даже если ты кому — то об этом расскажешь, тебе никто не поверит, хотя бы потому что следов у тебя нет, как и свидетелей. А я естественно все буду отрицать. Понимаешь?

Она кивает. Умная девочка.

— Сейчас я развяжу тебя. Вытащу кляп и посажу в такси. Заплачу. Ты скажешь, куда тебя отвезти.

Она недоверчиво щурится, а я пожимаю плечами.

— Мне лишние проблемы не нужны. Мне еще экзамен у тебя сдавать.

Она не реагирует, вообще ни одним нервом на лице. Просто смотрит прямо на меня, как зайчонок перед волком, когда уж бежать некуда.

— Слышишь?

Она снова кивает. Я подсаживаюсь ближе, ощущая сквозь запах страха, ее собственный. Ни духов тебе, ничего, лишь оттенки цитрусового шампуня. Люблю апельсинки.

Развязываю ей руки, на самом деле ожидая от ее чего угодно. Даже яйки сжимаются от страха, что она их коленом ударит, но стоит ей полностью освободиться. она подбирает свои туфли и сама открывает дверь фургона.

— Я такси хотел тебе вызвать, — жадно смотрю на ее задницу, скрытую трусами. Она тянет вниз юбку, поправляет блузку.

— Не надо — только и слышу сиплый ответ и смотрю, как она надевает туфли и пошатываясь, шагает вперед, не забыв взять брошенные на пол фургона сумку для ноута и рюкзачок.

Я резко закрываю дверь и выдыхаю, словно по канату прошел. Ну и отлично. Чем меньше времени я проведу с ней, тем лучше.

В эту ночь я поехал в клуб, прямо на фургоне, снял в клубе девчонку и ебал ее на том месте, где извивалась и лежала училка. Девчонка попалась с длинными черными волосами, и я натягивал их, как натягивал шалаву на член, слушая громкие крики. И только один вопрос меня волновал во время секса. А как стонет училка.

Глава 9.

***Аврора***

Я вернулась в свою комнату почти убитой. Просто скинула туфли, сняла одежду и упала на кровать. Проспала наверное часов двенадцать, иногда вскакивая и размахивая руками. Меня словно грязью облили с головы до ног. Липкой такой, неприятной. Очень знакомой. Словно меня окунули в прошлое, мол смотри, помни, как однажды ты влипла в такие же отношения. Хотя какие отношения. Меня использовали, использовали мои чувства, и сегодня пытались сделать тоже самое. Я еще думала, что могу хотеть этого мажора? Да я его ненавижу. Теперь я это понимаю очень ярко. С утра я очень долго принимала душ, драла свою кожу мочалкой, словно могла стереть его прикосновения. Тогда надо было выжечь себе сетчатку глаза, чтобы не вспоминать вид его полового органа-огромного, исперещеного венами и крупной темно-розовой головкой. Он был пугающим и возбуждающим. И возненавидела я Распутина, и себя просто за мысли, что могу возбудиться, что снова могу стать порочной, что снова могу захотеть заниматься сексом.

Я даже к сыну не смогла сходить, мне кажется, что он может учуять этот запах, которым пропиталась моя кожа. Запах Распутина, который теперь всегда со мной. Так, что я даже набрызгалась какими-то духами в ближайшем парфюмером магазине перед тем, как пойти на работу. А пока приближалась, думала о стратегии поведения. В одном он прав, ему ничего не будет. На мои жалобы мне только посмеются в лицо, так что остается только одна линейка поведения. Безразличие. К тому, что произошло. К его великой персоне. Я не буду его замечать, но и экзамена он не увидит. Для меня он навсегда останется пустым местом. Именно с этой мыслью я жила все новогодние каникулы, помимо того, что упорно писала диссертацию, почти не выходила из дома. Я была даже счастлива, что это все произошло перед каникулами. В самый Новый год, после посещения детского дома и участия в детском утреннике, я осталась одна праздновать Новый год. И перед самыми курантами, когда я открыла шампанского и глушила его в одиночку, вдруг на телефон мне пришло смс. Я даже удивилась. Первая мысль: декан решил поздравить, а вторая, что мама вспомнила обо мне. Но номер был незнакомый, а содержание заставило меня всю задрожать от гнева.

«Выходи снегурочка, Дед Мороз пришел прощение просить. Выгляни в окно».

Я невольно сжала челюсти от гнева. Он серьезно думает, что это все игра? Что вот так просто можно попросить прощения за похищение человека? А самое главное— зачем ему вообще прощения просить?

Я посмотрела на того Деда Мороза, а затем просто задернула штору и заблокировала незнакомый номер телефона. А затем забралась под одеяло, строя планы на дальнейшую жизнь.

За праздники я написала диссертацию, это стоило мне нескольких килограмм и множество часов без сна. Но зато я знаю, что как только я сдам защиту этой диссертации, мой малыш будет со мной.

Собираться на работу после праздников было сложно, ведь я знала, что так или иначе увижу его. И будет очень сложно сохранять хладнокровие. Так что я снова по максимуму затянула волосы, надела закрытый наглухо пиджак, а под него водолазку.

— Аврора Михайловна, — вы сеголня настроены воинственно, — заметил Виктор, встретив меня в холле вуза. Я на мгновение прикрыла глаза. Что — то похоже я начинаю испытывать ненависть ко всем представителям мужского пола. — Как провели каникулы?

— Отлично! Я наконец дописала диссертацию и решила больше не обращать внимание на сынков влиятельных людей.

— Знаете, что я вам скажу. Наш Распутин, — наш, о боги. — сегодня на занятиях с самого утра. Трезвый, вежливый. Не знаю, что с ним произошло, но надеюсь, так будет всегда.

— Мы можем только надеяться, — хмыкаю я и иду на кафедру, чтобы снять пальто и подготовиться.

Подготовиться не к занятию, а морально к тому, что я его увижу, морально к тому, чтобы не убить его.

Я еще зашла в туалет, смыла остатки гневной краски с лица и выдохнула. Осталось всего пара минут, пора собраться и вспомнить, что я уже пережила одно унижение гораздо худшее, чем было до праздников, так что нужно просто поднять нос выше и смотреть только вперёд, где цель, что была блеклой, стала ярче.

Перед аудиторией я застыла, собралась с духом и толкнула дверь.

***

Он был в аудитории. Я даже не стала искать глазами, просто почувствовала его взгляд на себе. За пару секунд вернулась в фургон, где он меня унизил и тут же пришла в себя. Я не могу себе позволить показывать слабость, я даже не могу позволить себе показать, что помню этого ублюдка.

— Аврора Михайловна, каникулы вроде были, а вы выглядите так, словно занимались с нами по ночам индивидуально, — приветствует меня Ольховский, а я криво усмехаюсь и сажусь за стол, кивнув Мироновой на первой парте.

— Раздай, пожалуйста, новые рабочие тетради, — она всегда готова пройтись по рядам и вильнуть задницей. А сейчас здесь самый богатый принц на селе, чего бы не вильнуть. — Ну что ж, рада всех видеть. Надеюсь, ваши каникулы прошли веселее моих.

— А чем вы занимались, — этот голос. Я на автомате повернула голову, словно по команде.

Он сидел рядом с Ольховским, в середине, окруженный девчонками. Быстро же Ольховский переобулся.

— Ну если это тайна…

— Никакой тайны. Я писала диссертацию. Ее тему мы, кстати, тоже как — нибудь разберем. Ну а прежде, чем мы приступим к излюбленным немецким темам, — ребята застучали по столу ладонями, а девочки закатили глаза, но на скамейках заелозили. — Мы проведем небольшой проверочный тест.

Все тут же застонали, а я даже улыбнулась. Как все быстро меняется.

Пока они писали, я видела, что, несмотря на идеальное знание немецкого разговорного, Распутин списывает у Ольховского. А потом бурно пытается участвовать в процессе урока. Тянет руку, выкрикивает ответы, но общаться ни с ним ни с переобувшимся Ольховским, я не хочу. Более того, в конце урока, проверив тест, я торможу обоих. Не при всех-унижать— это прерогатива Распутина.

— Мальчики, а оценку, я так понимаю тоже делить на двоих?

— Не понял, — напрягся Распутин, а Ольховский раскраснелся, что не очень хорошо, учитывая его цвет волос.

— Работы идентичны. В том числе ошибки.

— Тебе ебет, что они идентичны — грубит Распутин, но я смотрю на Ольховского.

— Мне очень жаль, что самый мой способный студент будет скатываться, потому что общается не с теми. Нужно понимать, что немецкий — это не только разговор со шлюхами, это умение поставить и записать самые сложные фразы. А у вас, если не ошибаюсь, Ольховский, автомобильный бизнес именно с ФРГ.

— Верно.

— Какие подробности, может и обо мне расскажешь? — снова его голос, но я улыбаюсь Ольховскому.

— А тест вы написали хорошо. На сегодня зачтём.

— Только ему?

— Только ему, — поднимаюсь из-за стола и выхожу из аудитории, с ожогами спины от его взглядов.

Он не получит от меня ни одной положительной отметки, даже если декан будет валяться у меня в ногах. Эти мысли меня приободрили, даже есть захотелось. Так что во время перерыва я пошла в то самое кафе, где проходило мое собеседование. Заказала себе суп, второе, чай.

— Кофе, я так понимаю, ты обпилась в каникулы, потому что вид у тебя как у вампира перед охотой, — поднимаю взгляд и вижу Распутина, который совершенно бесцеремонно плюхается напротив меня и так же бесцеремонно забирает кусок огурца из моего салата.

***

— А что ты вся напряглась? — усмехается он, а я тарелку к нему толкаю. Наверное, встать сразу будет как — то невежливо, истерично. В конце концов тут и преподаватели вуза, и студенты. Шум такой, что нас вряд ли услышат. Но за Распутиным не заржавеет унизить меня при всех.

— Было бы с чего напрягаться, Распутин.

— Думала обо мне? — его взгляд не такой, как на паре, в нем нет злости, лишь нахальство и бахвальство. Как же он себя любит. А еще девушек. Только сегодня обсуждали его очередной роман. Так что ему нужно от меня, помимо зачета?

— Да. Надеялась больше никогда тебя не увидеть.

Его взгляд мгновенно изменился. Стал колючим, почти небрежным. Он даже пожал плечами, собираясь вроде как покинуть поле битвы.

Не знаю, чего он ждал, наверное, что его внимание это как манна небесная. Он внезапно сел обратно, а мое колено оказалось зажато в его жестких пальцах.

Он наклонился и совершенно спокойно, тихо начал говорить, словно в транс меня погружая.

— Все-таки нужно было тебя выебать, чтобы хоть немного уважения имела к тем, кто выше тебя по классу.

Боль становилась невыносимой, но подавать вид — это привлечь внимание, и я через силу улыбалась.

— Уважение к кому? К индивиду, который кроме как запугивать и махать свидетельством о рождении ничего не может? Ты сам то чего добился, кроме симпатичной мордашки. Но увы, даже в самом красивом туалете может пахнуть дерьмом.

В этот момент напрягла другую ногу и силой ударила его по лодыжке.

— Ой, прости, рефлекс сработал, — даже улыбнулась и встала из-за стола, сетуя на то, что даже поесть не удалось. В момент запястье обожгло касанием, и я опустила взгляд, пока Распутин его поднял.

— Не боишься?

— А чего мне бояться? Того, что ты меня трахнешь? Так не целка вроде. Убьешь? Только потом объясняй, почему у меня в завещании написано, что ты мне угрожал.

— Блефуешь. — усмехнулся он даже как то по — доброму. И конечно он прав, но узнать об этом не сможет.

— А ты проверь, — козел. Пытаюсь вырваться, но он только сильнее улыбается. И наверное со стороны это выглядит как минимум странно.

— А я ведь помириться пришел. А ты меня опять из себя вывела.

— Ну так пей успокоительное, чтобы из себя не выходить и отпусти уже, смотрят.

Дергаю сильнее, а он резко пальцы разжимает. Меня качает и я чуть не падаю.

— Аврора Михайловна, ну что же вы, пить в разгар рабочего дня.

Ну скотина. А если кто — то поверит?

Оборачиваюсь, находя взглядом Ольгу, она только подмигивает, и я понимаю. Глупость. Если бы я пила, то как минимум бы уже учуяли запах. Но страшно представить какую еще подставу может мне приготовить этот придурок.

Не смотря на Распутина, беру свое пальто и выхожу на улицу, окунаясь в зимнюю прохладу. Холодно. А на пуховик тратится не хочется. Еще и поесть не успела. Урод. Ненавижу!

Добежала до вуза, привела мысли в порядок, даже забежала в туалет, потому что места, где он касался еще горели, а щеки… Боже! Ну почему, почему я не могу реагировать на него спокойно, почему он просто не оставит меня в покое.

Времени все меньше и я иду на кафедру, чтобы забрать материалы и пойти к третьему курсу. Благо они еще не такие наглые как пятый. Возвращаюсь и вижу на своем столе пакет.

— Ольга, вы принесли? — спрашиваю женщину, она тоже спешит на выход.

— Нет, какой-то студент занес, сказал, что нужно передать Авроре Михайловне.

Она уже уходит, а я к пакету. Оттуда запах просто божественный. Мясо, хлеб и овощи. Желудок в узел сворачивает, и я поддаваясь неясному желанию таки развязываю пакет, вижу в точности свой заказ. Но его не успели принести, и я не оплатила…. Черт. Распутин. Больше некому. И точно, в тот же момент с незнакомого номера сообщение приходит.

«Так мною любовалась, что поесть забыла»

Глава 10.

Есть это я, конечно, не стала. Оставила прямо на столе, а когда рабочий день закончился, взяла и вынесла на ближайшую свалку. Еще бы он это видел, чтобы понял, что мне от него ничего не надо. И он от меня ничего не дождется, особенно зачета.

Его телефон я не вносила в контакты, но странное дело: подрывалась каждый раз, когда слышала звук вибрации. Сама себя корила, сама не понимала, а чего я, собственно, жду. И еще больше возненавидела себя за свой укол в сторону девки, с которой он сел на моей паре. Маша Реброва. Симпатичная пустышка, которая наверняка не ломается, если ее кормит такой, как Распутин.

— Распутин, а зачем я тут распинаюсь, может быть, с Марией продемонстрируете, что такое настоящее немецкое кино.

Все поворачиваются в их сторону, Реброва краснеет, но продолжает противно хихикать, а Распутин лишь усмехается. Хватает ее за конский хвост и в губы впивается. Но ни на мгновение не прекращает при этом смотреть на меня.

По телу разливается горячая волна. Я не целовалась сколько? Даже с мужем в последние месяцы наших отношений о романтике речи не шло.

Но, несмотря на мокрые трусы и желание расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, я все равно лишь усмехаюсь

— Слабовато, Распутин, я даже не возбудилась.

— Уу, — послышалось с разных мест, но Распутин даже не отреагировал. Оторвался от раскрасневшейся Марии и хотел что-то сказать.

В этот момент прозвенел звонок, и я посетовала на то, что не успела раскрыть тему занятия до конца и задание дать. Ну да ладно. Лучше поскорее уйти от колючего взгляда и скрыться хотя бы в туалете.

Я спешу на выход, коротко прощаюсь и бегу в ближайший туалет, чтобы хотя бы просто ополоснуть лицо и сменить гигиеничку. Открываю сумочку, слыша, как дверь открывается. Но внимания не обращаю и иду в сторону кабинки. В этот же момент ощущаю сильный толчок в спину. Вскрикиваю и буквально налетаю на унитаз. Мне даже думать не надо. Я уже знаю, кто это. Запах этот его резкий буквально заполняет все вкусовые рецепторы. Я хочу развернуться, чтобы ударить ублюдка, но меня буквально придавливает к стене сильное тело, не позволяя не то что двигаться, а даже вздохнуть. Ну не трахнет же он меня прямо здесь, кто угодно войти может.

— Ты что творишь, скотина! — пытаюсь шипеть, но на губы ложится тяжелая рука, а дыхание обжигает. Черт, черт, черт. Нужно в руки себя взять, нужно сопротивляться. Но чем сильнее он давит сзади, демонстрируя стояк, тем сильнее мне хочется расслабиться. Начинаю протестовать, только когда его руки забирается за пояс юбки и колгот, прямо в трусы.

— Ну уж нет, отпусти немедленно, я на тебя заявление накатаю.

— Давай, — жестокий, холодный голос, кажется, проникал в каждую клетку. — Расскажи о том, как кончила в кабинке туалета, пусть все завидуют.

— Но я не, — зачем-то сказала и тут же задохнулась от ощущения пальцев в своей промежности. Они жалили клитор, трогали складочки, проникали внутрь, растягивая меня, вынуждая задыхаться от нехватки воздуха. Волна наслаждения поднялась от живота к груди и вернулась, вынуждая буквально захлебнуться стоном от того, как удовольствие распирало меня изнутри. — Сволочь, ненавижу

Он вытащил пальцы, а я смогла повернуться, от бессилия сползая по стенке, уперев колени в унитаз. Посмотрела на него, а он смотрел на влагу, что тянулась между его пальцами. Еще больше осталось в трусиках, которые можно теперь только выкинуть.

— Убирайся, урод. Не подходи ко мне.

— Да ладно, я просто пришел убедиться, что ты та еще пиздаболка, — опустился он рядом со мной на корточки, ну почему никто не заходит в туалет, почему, твою мать.

Он вдруг облизнул каждый палец, а я смотрела и не верила своим глазам. Это выглядело ужасно пошло, но вместо тошноты я ощущала новую грань безумия. Зачем он это делает. Почему я на это смотрю.

— Вкусная училка.

— Да пошел ты, — хочу вырваться, но он толкает меня обратно, нажимает на горло и прижимается к моим губам. И я уже не думаю о Маше, в которую он совал свой язык, только о вкусе собственной влаги, которая заполнила мой рот.

Он отпустил меня резко, оставив сидеть в той же позе, и тут же вышел, не сказав ни слова. Даже руки не помыл. Просто ушел ровно в ту секунду, когда прозвенел звонок.

Глава 11.

Теперь я реально боялась. Боялась, что теперь это будет повторяться каждый день, что теперь он будет меня преследовать, что он будет меня шантажировать. Но больше всего я боялась, что не смогу ему отказать, что снова и снова буду подвергаться этому эротическому искушению, тонуть в его власти, становиться его игрушкой. И что мне будет это нравиться.

Но мои страхи или ожидания не оправдались. Платон не пришел ни на следующий день, ни через неделю. В какой-то момент мне даже стало казаться, что все, что произошло в этом туалете, кабинку которого я стала посещать довольно часто, мне приснилось. Я даже имела неосторожность узнать про судьбу своего студента у декана, но тот только пожимал плечами. Мол, вернется.

Я даже расслабилась, начала немного приходить в себя, все увереннее заходить в вуз и в нашу группу, надеясь лишь на то, что он больше не появится. Даже решила для себя, что, если он придет только в последний день своего обучения, я ему гордо поставлю экзамен. Заслужил, что ни говори.

И обиду на то, как легко он оставил меня в покое после случая в туалете, я затолкала как можно глубже, стараясь вообще об этом не думать. Вот даже вечером, когда сыночка навестила, дела все были сделаны, а в комнате можно задохнуться от чистоты, я не думала про туалет. Почти не думала. Только сидела на диване, еле-еле сдерживая пальцы, которые так и норовили коснуться промежности даже сквозь короткие, уже заношенные шорты. И в тишине ночи единственное, что может спугнуть память, которую подгоняет возбуждение, это стук в дверь. Громкий такой, способный как минимум заставить вскочить и броситься к сумочке, где с момента похищения находится баллончик.

Стук повторился, и я, держа перцовый баллончик впереди себя, стала подбираться к двери. Это было общежитие, в котором помимо меня жило много народу, но еще никто из них не стучался ко мне в дверь в полночь.

— Кто там?

В ответ лишь молчание, а ручка двери начала дергаться.

— Кто там?

— Это я, открывай.

Я задохнулась, узнав голос Платона. Две недели его не было даже близко к вузу, и почему — я не знала, а тут он вовсе завалился ко мне домой. Стучит в дверь.

— Аврора…

Я не могла произнести и слова, просто молчала и держала перед собой баллончик.

— Аврора, блять, я же и дверь могу выбить.

Он может. Я поспешила открыть дверь, но не распашку.

— Что вам нужно, Распутин, ваши долги по курсовой и зачеты мы можем обсудить…

Договорить не успела, он просто толкнул дверь, ударив меня в плечо и вошел, да еще так, словно эту комнату я снимала у него и мне пора выметаться.

— Да уж. Тебе так мало платят? — осмотрел он комнату в двенадцать квадратных метров так, словно тут как минимум бегали тараканы. И мне даже обидно стало. Я тут прибралась только что, и мне казалось, что тут уютно.

— Моя зарплата не вашего ума дело, вам стоит покинуть, — начала говорить и снова не успела. Он закончил осмотр и повернулся ко не. Оценивающе взглянул на мои шорты, майку и нагло улыбнулся.

— Что вы здесь забыли.

— Ну что ты как не родная, обиделась, что не звонил? Отец умотал в отпуск с мамой, пришлось делами заняться.

— Меня совершенно не волнуют ваши дела, Распутин! — закричала я. — Уходите, или я вызову полицию.

Взгляд из добродушного мгновенно превратился в колючий и злой. Энергия раздражения окатила меня с ног до головы. Я сделала шаг в сторону, но он тут же поймал меня и дернул за волосы.

— Серьёзно? Я, блять, к тебе из аэропорта мчусь, сказать, как скучал по твоей сладкой пизденке, а ты полицию вызвать решила.

— Мне больно, — закричала я, пытаясь оторвать от него свою руку. — Уходите, Платон, меньше всего я хотела, чтобы вы по мне скучали и по моим частям тела.

— Ну вот сейчас отсосешь тогда мне по-быстрому, а потом я пойду и дальше не скучать.

— Да пошел ты, — перехожу на «ты» и пытаюсь ударить его, но он толкает меня на колени и нависает сверху. И вместе с болью по телу начал распространяться жар. По венам потекла похоть, потому что я знала, что стоит мне сдаться в его власть, мне мгновенно станет хорошо. И это осознание испугало ее больше. Не надо, не надо меня целовать.

— Аврора, блять,

Михайловна, давай ты не будешь меня злить и просто сделаешь, как я сказал, — стал наклоняться он к моему лицу, а я, больше ни секунды не думая, брызнула ему баллончиком в лицо.

Он тут же отпустил меня и прижал к глазам пальцы.

— Ебнутая дура! Я же ослепну!

Он часто дышал, а я наконец поднялась.

— От перца еще никто не становится слепым, — выдохнула, чувствуя себя более уверенно. Подошла и усадила идиота на стул, единственный во всей комнате. Еще тут была односпальная кровать, подобие кухни и стол конечно.

— Ты меня убить хотела.

— А ты меня изнасиловать, снова.

— Ты кончила, — усмехнулся он и снова застонал, а я нашла в холодильнике молоко и вылила чуть на тряпочку, которой начала протирать его глаза. — Бля, кайф.

Он поморгал, уже готовый к подвигам, и хотел взять меня за запястье.

— Распутин, раз с вами все в порядке, то убирайтесь.

— Точно обиделась, что не звонил. Да я бы тотчас примчался, а надо было работать.

— Меня это не касается. Уходите, иначе я напишу на вас заявление и отправлю не в полицию, а вашему отцу. Думаете, он будет рад такому раскладу.

Вот это и было его слабое место. Он тут же чаще задышал, а улыбка с его лица спала.

— Попробуй только выкинуть что-то в подобном духе, пожалеешь.

— Тогда и вы прекратите вести себя со мной как с подружкой. Я ваш преподаватель и ваша задача сдать мне зачет. Уходите немедленно!

Он только хмыкнул на мою тираду, пару мгновений буравил меня взглядом, а когда сделал шаг, я снова подняла баллончик.

— Ты мне оргазм должна, — только и сказал он перед тем как уйти.

Я выдохнула и опустилась на свою кровать. Общение с этим человеком отнимает все мои силы.

И тут я увидела букет, брошенный у двери.

Я не видела его, точно не видела, как он его заносил. Но факт остается фактом. Десяток полных, красных бутонов лежали на полу, даже не связный, словно он торопился и купил сколько было…

Глупо, но я почему-то улыбалась. Ещё глупее было собрать их все и поставить в кастрюлю, потому что вазы у меня не было.

Глава 12.

***Платон***

Бомбит так, словно мне только что сказали, что я проиграл в этой чертовой гонке за жизнь. Нет, это же надо, я уставший, как собака, с цветами, при параде, из аэропорта к ней, а ей срать. Отсосать обломалась, хотя две недели назад в туалете стонала как шлюха. Моя шлюха.

Впервые в жизни возненавидел наш комбинат, на котором приходилось тусоваться почти круглосуточно. И если бы тусоваться. Такое ощущение, что после отъезда отца в отпуск, специально все начало разваливаться. То договор не тот подписали, то оборудование не довезли, то на угольной шахте воровать начали. И я бы отцу сразу позвонил, он бы примчался и все решил, любой вопрос, только зайдя в помещение. И после трех дней ада я даже набрал его номер, но вспомнил слова училки, что без отца я никто и меня переклинило. Я сжал зубы, пересилил природную лень и начал ебашить. Так, как никогда в жизни. А когда отчитывался отцу и видел в его глазах гордость, то сам горел изнутри. У меня получилось. Я смог справиться без наставления отца, словно пошел сам. В голове столько планов сразу родилось, столько идей и почему то всеми ими хотелось поделиться именно с ней. С той, что считает меня папенькиным сынком.

А что по итогу?

Еду, неудовлетворенный, затраханный работой и злой как собака. Сворачиваю к первому же клубу и снимаю телку. Сзади почти как училка. Так что, если закрыть глаза можно даже представить, что это она обхватывает губами член, втягивает его и стонет, пока я хватаю ее волосы, не такие, волосы, и натягиваю до самых гланд. Она пытается отдышаться, но плевать, я кончить хочу, не от своей руки и мыслей об училке, а от горячего тугого ротика, пизденки сладкой или задницы узенькой.

Телка задыхается, тушь вместе со слюной стекает по подбородку, и я, чтобы не видеть ее лица, задницей разворачиваю. Вскрываю презерватив, раскатываю по члену и сразу вставляю. Она мокрая, теребит себе горошину, а мне плевать, кончит ли. Главное, наконец получить ту самую разрядку, о которой я две недели дрочил в душе. Но все не то. Даже оргазм растекается по телу неприятным осадком, потому что не та, блять, телка. Училку хочу. Ее вкус, ее стоны, ее мольбы не торопиться или наборот быть грубым. Какая она будет в постели. Какая она будет, когда я наконец посажу ее на мой член, туда, где ей самое место.

Телке бросаю пару купюр, потому что старалась, а она орет мне вслед, что не шлюха. Все они так думают, а по итогу. Чем круче телка выглядит, тем больше в нее вложено, значит еще больше она будет требовать от тебя.

Заваливаюсь спать в свою квартиру, а на утро меня будит звонок Ингрид. Брать трубку не хочется от слова совсем. Да и голова от выпитого трещит, она вроде как мать моего будущего отпрыска, а значит у меня должна просыпаться совесть. Вот нехуя. Но я все равно отвечаю.

— Да?!

— Платон. Ты в Москве?

— Ну и?

— Мне надо, чтобы ты свозил меня в больницу. На узи. Заодно на сына посмотришь.

— Вызови такси, — только и говорю, бросая трубку. Тру виски и встаю с постели, бросая взгляд на часы. Пора на учебу. Сделать то, о чем мы договорились с отцом. Сдать этот чертов диплом и больше никогда не вспомнить про это учебное заведение.

Отец, несмотря на все мои заслуги, напомнил о нашем договоре. И похуй, что я вкалывал и пропустил дохуя. Договорюсь сам. Только вот думаю, училка будет сопротивляться, ну а как же. Ведь тогда я от нее отстану.

Телефон снова разрывается чередой звонков от Ингрид и ее сообщений, но я просто иду в душ и после сразу одеваюсь в институт. Даже не опоздал. Ну всего то две пары пропустил, и выругиваюсь, потому то одна из них была как раз моей училки. Надо расписание взять. Чем не повод увидеться. Но не получается. Моя училка уже убежала, а мне пришлось как примерному ученику высиживать остальные пары.

Экономика. Ну тут вообще просто. Вряд ли старичок, пиджак у которого еще советского пошива, знает про экономику больше меня. Так что я спокойно подхожу и просто отвечаю на все его каверзные вопросы, благодаря чему зачет мне обеспечен. Таким макаром я сдаю еще пару долгов. Но в зачетке все еще висяк по иностранному. И это надо решить. Чисто из принципа. А еще надо уже затащить Аврору в койку и продемонстрировать, что язык может быть не только иностранным. Только вот эта зараза готовится к докторской и в вузе не появляется уже несколько дней, за которые мне выносят мозг преподаватели, Ингрид и собственный извращенный мозг, решивший вдруг, что трахать он хочет только одну училку. Я ведь и домой к ней наведывался, но она словно испарилась. Я даже дверь в ее комнату взломал и ночевал в этой чертовой лачуге, но она так и не появилась. Это подбешивало. Терпеть не могу загадки, а она, сука, самая сложная.

Пришлось написать одному пареньку, который мог достать любую информацию о человеке. В том числе, где он, а конкретно она, обитает в данный момент.

Он позвонил через сутки, за которые я разве что пол блока не скурил, читая лекции училки, которые мне скинул Ольховский. Так ведь и умом тронуться можно.

— Платон, ты тут? — с Гришей мы познакомились на первом курсе. Он пытался снять телку, хотя был задрот задротом. Да и вообще девственником. И именно я подсказал, что бабы ведутся не только на внешность и статус, но еще информацию. Узнай, что нравится телке, и она будет твоя. И почему я сам забыл про это.

— Давай, Гриш, адрес мне ее говори.

— Я ее переписку взломал, она за городом. Тут короче рублевка. Дом принадлежит Романовскому Александру, но чаще там проживает его сын. Андрей.

Меня как током. Эта тварь трахается с Романовским? С младшим или старшими. Встречал обоих на разных сходках по бизнесу и деньгам. Старший тот еще извращенец. А младший бычара правильная. Не пьет, не курит, может и не трахается. Тогда что там делает Она!?. Убью сука.

— Адрес, Гриша, — цежу сквозь зубы.

— Да скинул я тебе уже, но тут еще есть инфа, — он вдруг прокашлялся. — Интересная. Надо?

Еще более интересная, чем любовник с рублевки?

Я даже с кровати встал и сигарету выбросил в мусорное ведро. Четкий бросок.

— Спрашиваешь. Рассказывай.

***

Я долго смотрел в экран, пытаясь переварить всю инфу. Скажи мне об этом кто — то на улице, я бы челюсть сломал. Но это Гриша. А самое главное это сеть.

Читая инфу о Облак Авроре Михайловне, я буквально плавился от гнева. Сука, сука, блядская сука!

А чего она строит из себя неизвестно кого, если просто-напросто снималась в домашней порнухе, пусть и со своим тогдашним мужем? А теперь снимается с Романовским?!

Ссылку Гриша мне прислал, и я даже включил, но вместо возбуждения то, что я увидел, вызвало стойкую тошноту.

И не потому, что на видео был не я, а потому, что она, как шлюха, которая подалась в монашки, пыталась обмануть всех своим чопорным видом.

Еще и гордую из себя строит. Сука.

Блядь, ну какая же всё-таки она сука!

Ребенка своего в детский дом зачем сдала? Чтобы блядь в русском порно сниматься?

И как часто она это делает. Сколько мужиков ее уже трахало?

Вопросы сыплются один за одним, башка трещит, а бренди, который я выпил залпом, не помогает забыться. Я по новой набираю номер училки, но я как обычно в черном списке. Она вообще не берет с незнакомых. Тварь. Сейчас она вообще тусуется в доме какой — то шлюхи олигарха. Тоже надеется себе богатенького буратино найти.

А я чем плох? Сука.

Остаться дома было выше моих сил и я поперся в особняк к этим шлюхам. Хочется сниматься в порно? Значит будет у меня личная видеостудия. Я ради такого дела даже куплю отличное оборудование.

А может она прямо сейчас с кем — нибудь трахается.

Такси довозит меня прямо до особняка Романовского.

Я подошел к воротам и нажал на звонок, чувствуя, что последний бокал был лишним. Если я сейчас увижу ее в объятиях этого красавчика, убью. Обоих!

— Аврора! Выходи! — заорал я, когда на звонок никто не ответил. — Аврора, блядская сука! Иди сюда!

Спустя минут пять моих отчаянных криков, когда горло изнутри словно пленкой стянуло, лязгнул замок и на порог вышел таки Романовский. В голове сразу порно крутится, как он трахал именно так, как хотел бы я. Гнев поднимается во мне резко, наполняет кровь адреналином. И накидываюсь на этого сладенького, бросая его на асфальт.

— Трахал ее, убью, тварь! Аврора! — он что удивительно отбивается, губу мне разбивает, в солнечное сплетение пытается дать. Ублюдок.

— Псих! Нет тут никакой Авроры! — орет он мне, зажимая шею.

— Врешь, тварь!

— Андрей! — слышу голос и резко вскидываю голову. Не Аврора. Брюнетка, но младше. Намного. — Андрей, давай вызовем охрану! Отпусти его, придурок!

Акцент у нее странный, как будто немецкий.

— Ну что, убедился? Или думаешь у нас тройничок? — скидывает меня Андрей Романовский и сам вскакивает.

И тут до меня доходит. Немецкий акцент. И Аврора из Германии приехала. Поднимаюсь и смотрю на телку, которая смотрит на своего Андрея как на бога. И я точно знаю, что это не его жена.

— Ты знаешь Аврору?

Она щурит глаза, хмурится.

— Она уже уехала.

— Алина, зайди в дом.

— А что вам нужно от Роры?

— Алина, блять, зайди в дом! — заорал он, но она сделала несколько шагов назад, кивнув.

— На работу, — расхохотался я и меня тут же стошнило. Тот бокал точно был лишний. И вся бутылка.

— Андрей, может ты его отвезешь?

— На такси доедет, вон оно еще его ждет, — помогает мне добраться до машины сын Романовского. Насколько я знаю, он женится. Забавно, как в нашем мире все сложно. Если ты родился в семье богатой семьи, то как минимум должен соответствовать. — Ну что вылупился. Доедешь?

— А жена знает, что ты не такой правильный, как все думают?

Я почти не вижу его лица, лишь вижу как сжались губы, а скулы стали острее.

— Едь к своей Авроре, а нас не трогай, урод, — сплевывает он кровь. Нормально я его приложил.

Пока едем в такси, я засыпаю, а толкает меня мужик с переднего сидения, когда уже солнце встало.

— Подъем, парень, у меня смена, а с тебя три тысячи за ночлег.

Я протираю глаза, пытаясь справиться с лютой головной болью. Размял шею, кинул водиле деньги наличкой и вышел возле своего дома.

Время шесть утра, она еще дома, и я могу заехать прямо туда. Но прежде, чем вести с ней беседы, а вернее попытаться не убить, нужно в себя прийти и душ принять. Чтобы предложить ей сделку, от которой она отказаться уже не сможет.

Глава 13.

***Аврора***

Я вздохнула, закрыв свою дверь на кафедру и посмотрев на часы, ужаснулась. Девять вечера, а завтра вставать в шесть утра, чтобы снова час тащиться до метро. А еще ехать домой. Времени ни на что не хватает. Наверное, я зря взяла так много групп и дополнительные занятия. Но мне нужны эти деньги и очень нужно защитить докторскую. Осталось совсем чуть — чуть и добьюсь своей цели, еще немного и мой малыш будет со мной.

— Аврора Михайловна, — я вздрогнула, услышав этот голос. Он словно дьявольская сущность, соблазн, которому невозможно противостоять. Идеальный в своей порочности. Одним словом. Распутин. Я думала он оставил меня в покое. Ладно, думала до звонка Алины, которая сказала, что он приехал ночью и разбудил ее с Романовским. Но я надеялась, что хотя бы сегодня… Зря…

Он отталкивается от стены и пружинистым шагом идет ко мне. Именно так приближаются тигры. Незаметно, из тени, нападая на жертву внезапно. И мне очень хочется стать его жертвой. Внутри все кипит только от одного взгляда на это совершенное тело, изгиб губ и ведьминские зеленые глаза, что он пытается прикрыть челкой. А футболка не скрывает литых мышц. Он немного взъерошен, словно только сейчас встал с кровати.

— Вы меня напугали, Распутин. Что вы делаете здесь в такое время. Пары давно закончились.

— Вот и я думаю. Пары давно закончились, а Аврора Михайловна все еще здесь, наверное, ищет приключений на свой идеальный зад, — его рука совершенно незаметно проходится по моей попке, наглухо закрытой юбкой, но даже через нее проносится ворох мурашек. Но я строго бью его по руке и усмехаюсь.

— Вас, Распутин, должны волновать не мои части тела, какими бы они не были. А сдача моего предмета. Мы ведь с вами знаем, что ваш богатый папочка больше вам не поможет.

Черт, сосет под ложечкой, потому что не папочка, а декан уже напомнил мне, что Распутин сдал почти все, кроме моего предмета. И почему я не даюсь. Может быть боюсь, что он оставит меня в покое. И больше не будет преследовать. Бред же с одной стороны… А с другой…

С этим своим преимуществом, я вскидываю подбородок и делаю шаг вперед, чтобы гордо удалиться, и прекратить дышать с ним одним воздухом, который с каждой секундой становится все гуще. Но вдруг голову разрывает адская боль. Этот подонок просто схватил меня за пучок и дернул назад. Я вскрикнула, вскинув руки выше головы, и вдруг оказалась прижата к стене.

Черт, как же больно. Но стоит его лицу приблизиться, как у боли появляться союзник, стягивающее пленкой низ живота — возбуждение… Сука… Отпусти!

Я хотела закричать, даже открыла рот, но его ладонь крепко-накрепко зажала мне его, пока вторая полезла под юбку. Я дергалась, скорее ради приличия, потому что его пальцы на моем теле, даже его кулак в моих волосах не казались чужими. И я бы даже сыграла в его игру, но следующие слова вынудили меня распахнуть глаза шире и прислушаться.

— Я ведь просто хотел помириться, Аврора. Даже чертов букет принес, но ты решила, что я недостаточно хорош для тебя. Или может недостаточно фотогеничен?

Господи, откуда у мажора мозги! Я начинаю сопротивляться, но он только сильнее прижимает меня к стене. Вдавливает в нее. Он смотрит то на грудь, часто вздымающуюся от шибко бьющегося сердца, то на губы, что я сжимаю.

— Училка по немецкому языку, что может быть эротичнее. Откуда в тебе столько этой фальшивой морали. Я начал копать, — нет, нет, только не это, пожалуйста! — Пробил по базе. Было сложно, но я нашел кое-что на тебя, Аврора Михайловна.

Не смей! Не смей!

— Я нашел твой грязный маленький секрет, и теперь, училка, ты не только поставишь мне пятерку по экзамену, напишешь за меня дипломную работу. Ты еще будешь выполнять все мои грязные фантазии. Камеры у меня нет, но, надеюсь, и без нее ты отсосешь мне достаточно глубоко.

— Сука, — вою я, понимая, что он все знает, что может все рассказать, даже показать те злосчастные ролики, о которых я узнала слишком поздно, из-за который я впервые в жизни хотела совершить убийство. А теперь, спустя несколько лет, правда снова вылезла наружу. Что ему от меня нужно? Минет. Ладно. Я даже дам трахнуть себя, только чтобы он больше никогда ко мне не подходил. — Платон, стой.

Он уже расстёгивает ремень, а я в панике глаза скашиваю, никого нет. Но ведь могут прийти, могут потом доложить. Он вытащил свой огромный член и уже водил им головкой по моим губам. Черт, он уже на грани…

— Платон, не здесь же,

— Здесь, сука, я хочу трахнуть тебя именно здесь, — он надавливает мне на щеки, всовывая палец между пересохших губ, а я задыхаюсь и чувствую, как скапливается сладкая влага во рту, как стекает по подбородку, как намокает ворот рубашки. На, черт тебя, дери!

Кусаю палец и тут же получаю новый рывок за волосы.

— Еще раз укусишь, будешь сосать без зубов.

— Да послушай ты, — совсем свихнулся, в его глазах ни грамма разума. — Если нас сейчас увидят, весь смысл шантажа сойдет на нет, понимаешь. Я и так буду опозорена. Платон, твою мать.

Он головой трясет, рукой проводит по лицу и на меня смотрит, словно не видит.

— А когда в порнухе снималась, не думала о позоре?

Я бы могла сейчас ему все рассказать, но слышать в его голосе смех и недоверие противно будет. Только хуже сделала..

— Ты можешь думать, что хочешь.

— Прогресс на лицо, Уже на ты. Ладно, пошли, — дергает он меня и тащит по коридору, а я снова вырываюсь.

— Платон, черт тебя дери. Мы должны выйти не вместе, иначе….

— Шантаж потеряет смысл, потому что ты и так будешь опозорена, — кривляется он и руки в карманы джинсов сует. Волосы бы его причесать, а то сейчас он похож на тасманского дьявола, который только что кружился в вихре. — Я буду в машине. И попробуй не прийти. Найду и выебу. И мне плевать, что именно ты будешь в этом время делать.

— Поняла?

— Да поняла я, иди уже.

Он поплёлся на выход, а я дождалась статуей, когда он скроется за поворотом и прислонилась к стене. По голове бегали приятные муражки, словно после холодной улицы, я зашла в тепло, а на лице невольно, совершенно бездумно играла улыбка. Он не сдаст меня, потому что не захочет упустить шанс потрахаться с порнозвездой по его мнению. Он уже идет на поводу моих желаний, иначе я бы сосала прямо здесь. Облизываю губы, чувствуя солоноватый вкус его кожи.

Вопрос лишь в том, как теперь на этом сыграть.

Глава 14.

Вместо того, чтобы направиться прямиком к машине Платона и пойти на поводу его шантажа, я прошу охранника Саныча открыть мне черный ход, причем даже не вру, когда сообщаю, что меня ждет назойливый поклонник. Спешу на метро, слушая спокойный ритм своего сердца и пытаясь понять, какую тактику поведения выбрать с Распутиным. В конце концов он просто мальчишка, которому очень нужна определенная игрушка, и к моему несчастью ею стала я. Потому что, не обращала на него внимания или не пала жертвой его убийственного обаяния?

Наверное, надо просто переспать с ним и он оставит меня в покое. Все просто, только я все равно бегу на метро, стараясь отсрочить неизбежное. Спешу домой закрыться. Не хочу сегодня, подумаю обо всем завтра. Один день подождет, не обломается.

На губах невольно возникает улыбка, потому что он стоит там, возле вуза и ждет, когда я наконец выйду. Вот только улыбка сползает так же быстро, как появилась, когда я замечаю его машину возле подъезда своего дома. Застываю в арке, оставаясь в тени и не могу пошевелиться. Хотела ведь выиграть день, но сейчас прекрасно понимаю, что мои игры будут только сильнее злить его. И в итоге обыкновенный секс может получиться актом насилия. Он это может, бесспорно.

Наверное поэтому я вместо того, чтобы переждать или снова поехать к Алинке, шагаю вперед, как на плаху, честное слово. И как он добрался сюда так быстро?

Платон курит в окно, сложив свои ноги в фирменных кроссовках в открытое окно. Я замечаю его острый взгляд через боковое зеркало и сразу застываю, борясь с желанием повернуть назад и сбежать. Рвануть, стуча каблуками в тишине ночи, слушая как эхо разносится по стенам двора — колодца.

Но Платон уже убирает ноги, заводит двигатель и сдает назад. Кажется, сейчас он собьет меня прямо здесь, но я не могу двинуться, словно принимая этот страх как наказание за побег. Он тормозит не касаясь меня пары сантиметров, потом поворачивает и паркуется удобнее для тех, кто захочет покинуть парадную. Тут же выходит и направляется прямиком ко мне. Я пытаюсь улыбнуться, но его лицо словно окаменело.

— Ключи мне от своей халупы давай, — протягивает он руку, а я начинаю копаться в сумочке, как назло не находя их. Полминуты, минута. Его лицо напряжено и даже моя неловкая улыбка не помогает. Он просто вырывает у меня сумку, вываливает все на асфальт и тут же подцепляет ключи пальцами.

— Пошли, — тут же рывком к парадной, но я упираюсь.

— Дай мне собрать.

— Потом.

— Сейчас! — кричу я в темноту, а он рывком ко мне за волосы и лицом к лицу.

— Вздумаешь еще раз сбежать или наебать меня, с тобой начнет знакоство не мой член, а мой ремень, — расширяю глаза, прекрасно понимая, что он не врет. Киваю и облизывая губы, прошу.

— Дай собрать. Я быстро.

Он отпускает, но вместо того, чтобы дать мне собрать разбросанное, делает это сам, буквально за пару мгновений, запихивая все обратно. Поднимается, хватает меня за запястье, и мы вместе идем к парадной. Замешательство у входа, но Платон быстро справляется с ключом, и мы поднимаемся по лестнице на самый последний этаж, входим в квартиру, которую когда — то можно было назвать коммунальной, но теперь это скорее хостел, где часто сменяются гости, а я свою мини комнату выкупаю за копейки. В комнату дверь он открывает быстрее, и я начинаю реально паниковать, пытаться придумать, как успокоить его, потому что от дрожи в его руке колотит и меня.

Стоит нам только попасть в комнату, как он запирает ее, и, снимая кроссовки, начинает расстегивать ремень. Вот так сразу.

— Платон…

— Аврора, я на взводе. Не снимешь шмотки сама, разорву к хуям.

Он сдергивает ремень, который падает на пол тяжелой пряжкой, сдергивает чёрную футболку, демонстрируя действительно идеальное тело. Ничего лишнего, все поджарое, подтянутое, совершенное, словно само яблоко, которое буквально заставили съесть Еву в раю. Вот и я сейчас понимаю, что моя жизнь после этой ночи круто изменится, и спокойствия, хотя бы его иллюзии, больше не будет. Потому что сам дьявол сегодня посетил меня.

— Аврора, будет еще время насмотреться, раздевайся! — уже нетерпеливо шипит он и сдергивает последний элемент одежды, а я просто вспыхиваю, словно застигнутая врасплох. Поднимаю руки к пуговицам, но пальцы как назло не слушаются. — Серьезно?

Он поворачивается, впивается взглядом в то, как медленно я расстёгиваю пуговицы пальто, ударом убирает мои руки в секунду расправляется с проблемой. А рубашку на груди и вовсе рвет, несмотря на мои протесты.

— У меня другой нет! — кричу я, но он уже заносит мне руки за спину и расстёгивает лифчик, мои проблемы его не интересует, хотя.

Он сглатывает, смотря на мою грудь. Поднимает короткий взгляд в глаза.

— Куплю я тебе рубашек, нашла тоже из-за чего ныть, — под его жадным, голодным взглядом я просто дрожу, пытаясь на автомате прикрыть грудь. Никто никогда не рассматривал меня так пристально. От чего соски на груди заныли и стали похожими на камушки. — Не смей от меня закрываться.

Его руки тут же отбросили мои, накрыли грудь, почти полностью ее закрывая.

— Никогда не смей от меня закрываться.

Его голос как урчание тигра, его ладони — это какая — то изысканная пытка, от которой хочется теснее свести ноги, между которыми неожиданно становится мокро. Но не успеваю и подумать о том, как сильно тянет низ живота, как я оказываюсь на кровати, на спине. Платон нависает сверху, одной рукой снова принимаясь мять мою грудь, вызывая рой противоречивых эмоций, а другой поднимать юбку все выше, скользя пальцами по капрону, в котором затянута моя нога. Черт, черт, он так близко. На меня наваливается неизбежность происходящего, от чего я просто начинаю паниковать и пытаться убрать с себя его руки.

— Все, Платон, все я сказала, можешь говорить, кому угодно что угодно, но не трогай меня.

Но ему уже все равно, он тут же наваливается сверху, подавляя любые попытки сопротивления, берет меня за шею, другой рукой грубо вклиниваясь между бедер.

— Не пойдет, сучка.

Его губы обрушиваются на меня как цунами. Эффект просто разрушающий, без возможности восстановления, потому что я теряюсь, в его твердых губах, в его руках, которыми он делает мне больно, в его запахе, который кажется впитался в мою кровь, навсегда меня отравляя. Я не хочу это чувствовать, однажды чувство зависимости меня погубило и вот снова. Опять, к парню, для которого я просто игрушка, с которой сейчас наконец позабавится. Он снова и снова целует меня, играя языком глубоко во рту, словно демонтируя, как мне нужно будет принимать его член, Его пальцы уже на сосках, сжимаются, оттягивают, шлепают до вскрика в губы. Его рот, мгновение спустя, берет один из них и жадно всасывает, вынуждая мое тело изогнуться. Его руки жадно задирают юбку, рвут капрон, вжимая пальцы между ног, пропитывая и без того мокрую ткань, порочной влагой.

— Сука, какая же ты мокрая, — хрипит он, забираясь пальцами в трусики и собирая соки, которые он тут же демонстрирует мне. — Открой рот и слижи все.

— Платон, — только и выдыхаю, стыдливо опуская взгляд от этой пошлости, но и противиться не могу, подчиняясь его приказу и прекрасно зная, что сделаю все, что он сегодня попросит, дам так, как он хочет, чтобы завтра он даже не посмотрел на меня. Чтобы больше у него не возникло желания меня трогать? Зачем трогать уже использованную тряпку?

Глава 15.

***Платон***

— Да, да, облизывай их. Теперь соси, соси, мать твою, — меня просто ломает, как хочется вместо пальцев вставить член, который сейчас кажется разорвется. Она моя, она в моих руках, беспомощная сексуальная сука, которая скоро будет стоять на коленях и умолять меня дать ей член. Будет глотать и захлебываться, будет делать для меня все. Я засунул в сладкий ротик почти четыре пальца, растягивая сочные губы, смотря на то, как она старается, как слюна течет по ее подбородку.

— Ну хватит. — все-таки выплевает она мои пальцы, за что тут же получает легкий шлепок по лицу. Раскрывает глаза от ужаса, а я сверху нависаю.

— Хватит будет только когда я тебе скажу, сука, — провожу пальцами по тесно сжатым губам. Обиделась, ничего, обида пройдет, когда будешь визжать от оргазма как сука. Пусть даже имитировать, плевать, главное поскорее стянуть с нее шмотки и просто трахать до потери пульса.

Дергаю Аврору ниже, наслаждаясь видом порванных колгот, кажется у меня будет новый фетиш, потому что выглядит это похлеще чулок. Блядь, мне хочется просто порвать ее, а я пялюсь на то, как вздрагивает ее плоский живот, как намокает и без того мокрое белье. Я раздвигаю ее ноги как можно шире, мельком смотря во все еще обиженные глаза. Но пусть не притворяется, ей все это нравится, она кайфует так же, как и я, наверняка матерясь, что я еще не в ней. Скоро, дрянь такая, скоро я покажу тебе, кто отныне твой новый режиссер. Только свою порнуху теперь ты будешь показывать только на мне. Я вожу пальцами по мокрым трусикам, потом просто начинаю их снимать, скатывая вместе с колготами по ногам, которые специально для этого поднял над своей головой. И снова ноги по сторонам, и взгляд в центр ее безнравственности и порочности. Сглатываю, чувствуя, как во рту собирается сладкая слюна, хочется на вкус попробовать это розовое совершенство. Оно похоже на те воздушные безе, которые мне не разрешали брать со стола, пока обед не доем. А теперь я вырос и могу есть их сколько угодно, могу даже прямо сейчас опустить голову и слизать сок, который источают лепестки. Больше не думая, впиваюсь губами, слышу почти визг и ее пальцы в моих волосах. Противно от самого себя, что делаю это, просовывая язык во влагалище, но и остановиться не могу, продолжая глотать терпкую влагу. Языком скольжу по клитору, ожидая взрыва от Авроры, тут же сдираю с себя трусы, начиная подрачивать. Сука, как же кайфово, но я знаю, как сделать еще лучше. Я поднимаюсь резко, порывисто, тут же направляю член в самый центр, тут же чувствую как его буквально тисками сжимает, стискиваю зубы, но вид кончающей Авроры буквально парализует. Никогда не думал, что баба может делать это настолько красиво, закусывая в кровь губу, выгибаясь и сминая в кулаках старенькую простынь. Она открывает глаза, а меня засасывает, размазывает, и я слепо начинаю толкаться в нее, еле двигаясь, потому что в ней, сука, так тесно. Задаваться вопросом, сколько мужиков у нее было— не хочу, хочу просто трахать ее, пока мозг не откажет.

Внутри рождается гнев, потому что я хотел трахнуть ее и завтра забыть суку, которая влезла в мой мозг и разложила свои вещи. Так не должно быть. И в ней не должно быть так охуенно. И она не должна так мягко стонать. И этот звук не должен щекотать мои нерные окончания. Блядь, как же хочется разорвать ее на части, стереть в пыль, чтобы она не существовала, чтобы вытравить ее из себя. Вжимаю руки в тонкую талию, толкаюсь чаще, еле сдерживаюсь, чтобы не кончить прямо сейчас. Но она так просто не отделается. За эту ночь я возьму все, что хочу.

Толкаюсь все чаще, а потом резко выхожу и переворачиваю ее на живот, шлепая по выпяченному заду.

— И вот скажи, что тебе это не нравится. — шиплю на ухо, прикусывая мочку и раздвигая сладкие булочки, концом в складки упираюсь.

— Не думала, — задыхается она, прогибается, когда давлю на поясницу. — Что мое мнение тебя интересует.

Толкаюсь в тугое тепло, тут же задыхаясь от захвативших нутро ощущений. Черт, как же кайфово. Как горячо и узко.

— А ты постарайся, чтобы заволновало, — хриплю, поднимаясь. Ставлю суку на четвереньки, обхватываю волосы и тяну на себя, толкаясь на полную длину. — Поработай попкой.

Это единственное, что поможет мне просто не затрахать ее до смерти, как хочется просто долбиться и не думать не о чем.

Она насаживается на болт сама, активно подмахивает, шумно дыша и сладко постанывая, а я пальцами одной руки держу волосы, помогая ей, другой глажу гитарный изгиб спины. Но мой взгляд направлен на то, как идеально сталкиваются в одной точке наши тела, как ее плоть натягивается на мою, сводя с ума, околдовывая похлеще самой отборной наркоты. Хочется застыть в этом моменте, хочется смотреть, как розовые влажные губки елозят по члену, словно вытягивая из меня все жизненные силы, делая меня своим рабом. Нет уж, я не буду рабом этой суки, я докажу ей, кто здесь главный. Отталкиваю дрянь от себя, прекрасно зная, что она не кончила, хотя и была на грани. Она возмущенно сопит, отползает к подушкам, а я только с члена смазку ее стягиваю. За ноги к себе дергаю и размазываю влагу по ее твердым соскам. Тут же впитываю это все губами, но прикусываю, тут же слыша визг.

— Больной! — кричит она, пытается оттолкнуть, но я только усмехаюсь.

— Ты только сейчас это поняла? — дергаю ее за соски, сжимая титьки и протаскивая член в тесное пространство. — Возьмись здесь.

Она подчиняется, делая глаза круглыми, словно никогда этим не занималась, а я трахаю ее охуенные сиськи, чувствуя ее запах, который кажется уже въелся в меня.

— Язык вытащи, сейчас будешь глотать мою спермы.

И это реально так, еще пару резких движений, и ее язык, лицо обрызганы белесыми густыми каплями. Еще один, сука, фетиш, потому что даже такой она не выглядит грязной, она выглядит моей блядью. И будет только моей, пока я этого хочу.

Она слизывает капли с губы и хочет подняться, но я толкаю ее обратно.

— Лежи так, схожу в ванную и вернусь.

— Но мне надо умыться.

— А я разве разрешал?

Поднимаюсь и иду к раковине, чтобы сполоснуть член, потом слышу в спину.

— И как ты до сих пор не умер от СПИДа, если даже не думаешь о защите.

Я не кончал в нее, но ее слова вызвали во мне жгучую злость, что гейзером взметнулась в теле. Она напомнила мне о моей ошибке. Из-за которой я теперь связан на всю жизнь с одной меркантильной сукой.

Оборачиваюсь и смотрю на это идеальное в своей порочности тело с гладко выбритой пиздой.

— Ты права, че это я. Нельзя быть таким неосторожным. Теперь буду трахать тебя только в зад, — иду к ней и вижу, как ее глаза наполняются страхом. И мне черт возьми это не нравится. Я хочу видеть там только похоть, но и обратно отступать не могу.

— Платон, нет, я никогда…

— Вот только пиздеть не надо. Все порноактрисы привыкшие к анальному сексу, — несмотря на сопротивление, дергаю ее к себе, разворачиваю на живот и надавливаю на поясницу, толкая палец в тугое колечко. Как же, сука, туго.

Глава 16. Аврора

— Стой, стой! — мой крик эхом от тонких стен. Главное, чтобы полицию не вызвали. — Больно! Платон. Пожалуйста!

Он тормознул движение пальца, чуть ослабил давление на поясницу, и я выдохнула с облегчением. Что угодно только не это. Смогла перевернуться, заглянуть ему в глаза-там было столько презрения, смешанного с какой — то больной одержимостью, что мне страшно стало. У меня мало времени, если он захочет вставить мне в зад, мои крики вряд ли его остановят.

— Думаешь на меня действуют эти ваши штучки? Слезки, глазки, сама нарвалась. Где у тебя смазка?

— Нет у меня. Я вообще это никогда не делала, — тараторю, хотя и понимаю, что не поверит.

— Харе цену себе набивать, — он снова хочет меня на живот развернуть, но я к нему, руки на шею, целую в губы. Жесткие, злые. Кажется сейчас он ненавидит всех женщин, а отыграться решил на мне. Целую кадык, рукой провожу по напряженному члену.

— Решила показать, как сосать умеешь? Давай.

Сосать умею плохо, муж вечно бесился, но довести до оргазма точно смогу. Опускают поцелуями по идеальному телу, даже немного жалея, что у меня так мало времени на изучения каждой впадинки. Но сейчас нужно его успокоить, хотя сама раззадорила его этой защитой, напрягла и чуть не поплатилась. Провожу пальцами по стальной поверхности влажного члена, удивительно, как он в меня влез, но в другое отверстие — даже думать не хочу. Лучше в рот. Тем более, от одного вида во рту постыдно много слюны. Целую самый кончик. Платон дергается, а я поднимаю голову. Неправильно?

Он хочет что — то сказать, но застывает, так и смотря мне в глаза, руку только поднимает, в волосы мне вплетает, и как будто дрожит. А я больше не жду, запах такой, что внизу живота сводит. Открываю рот с мыслью, что с самого начала была права, Платон — моя погибель, а я так смачно ее принимаю, еще и причмокиваю, продолжая смотреть на то, как ходят желваки по лицу Платона, как челюсти сжаты, как глаза молнии мечут. Он великолепен в своем возбуждении, и это только сильнее возбуждает. Одна ночь, верно, и сегодня я попытаюсь взять все, что смогу. Открываю рот шире, поглаживая губами вдоль всей длины. До самой мошонки, которую легонько касаюсь пальцами и обратно, чуть сжимая плоть у головки. Он втягивает воздух шумно, напряженно, а я ликую, понимая, что ему нравится. Настолько нравится, что он даже грубость не проявляет. Разворачивается и падает на кровать. Отрываюсь на мгновение, вопросительно смотря в глаза. Но Платон был бы не Платоном, если бы не сказал.

— Чего застыла, продолжай.

Ну а я и не против. Облизываю ствол по всей длине, беру в рот, но получается не слишком глубоко. Но зато я активно работаю головой, теперь чувствуя языком каждую выпуклую венку, как до этого ощущала их стенками своего влагалища. Рот уже неменет, но кажется Платон кайфует от процесса, потому что даже не помогает мне рукой, которая так и находится в волосах.

— Чет ты какая-то слабенькая для порнозвезды, — усмехается он, но в глазах уже нет злости, только шальная сладость, от которой голова кружится. Он тянет меня на себя, целует всего несколько мгновений и тут же насаживает на свой кол. Резко, без предупреждения. Я ахаю от неожиданности и наполненности, дрожу всем телом, понимая, как близок оргазм. Мычу ему в губы, а он даже не планирует тормозить, вбивает сразу на полную длину, сохраняя жетскую и невыносимую для чувств амплитуду. Его пальцы на бедрах, держат в одном положении, пока его член пытается словно насквозь меня пробить. Оргазм накрывает резко, вынуждая заверещать, забиться в жестких пальцах, но они только сильнее фиксирут, пока его член, как отбойный молоток, продолжает механически меня пронзать. Снова и снова. Я бы попросила пощады, его зубы цепляют мою губу, и слышу, как он тихо произносит.

— Не дергайся.

Снова и снова, резко и жестко. Внутри уже хлюпает, чувствую, что ужасно много влаги вытекло из меня, но он словно робот продолжает дёргать бедрами, не давая мне даже двинуться с места. Я начинаю отбиваться, цапараю его шею, прошу пощады, но бесполезно. Внутри живота вдруг новый взрыв, и я просто падаю на него, чувствуя, как он замирает внутри лишь на короткий миг, а потом меня толкают в сторону. Он нависает сверху, удерживает член в одном положении и брызгает мне на грудь горячими каплями спермы. Сглатываю, смотря на Платона, ему в глаза. И вижу, что это далеко не конец.

— Собирайся.

— К-куда? — не поняла я, не желая даже шевелиться.

— Ко мне поедем, я все равно хочу твою жопу сегодня, а там хоть смазка есть.

— Нет, — сажусь и колени поджимаю. — Я не поеду.

И дело не в анальном. Я не хочу продолжения, он какой — то одержимый.

— И ты уже два раза кончил, я больше не хочу.

— А причем тут твои желания. Это ты решила быть приличной училкой, так что придется отработать.

— Да пошел ты! Я тебе не шлюха, чтобы отрабатывать, — кидаю в него подушкой, он только откидывает ее рукой. — У нас был уговор, я его выполнила. Ты кончил— значит секс был! Все! Уходи!

Я даже вскакиваю, а он уже рядом, слишком близко, осматривает мое истерзанное тело, вдруг рукой раскатывает свою же сперму по моей груди. Псих, не иначе.

— Про срок не было и речи. Я буду тебя трахать, пока я этого хочу. А сегодня я хочу еще.

— Нет!

— Нет?

— Нет! Я не буду твоей подстилкой! У меня есть работа, обязанности!

— Не пойдешь сейчас со мной — уже завтра весь универ будет знать о твоем прошлом.

— И ты пойдешь на это?

— Когда я чего — то хочу, то я иду на что угодно, — усмехается он и отходит к двери. — Я дам тебе минут десять собраться. Все — таки вид у тебя заебанный. Жду в машине, Аврора. И лучше не зли меня. Ты же не для того бросала порно, чтобы стать опозоренной.

Он не мог не оскорбить, а я села там, где стояла и думала о том, что было и будет. Он не оставит меня в покое. И сейчас это квартира, а завтра он потребует отсосать ему при ректоре. И вряд ли внемлет голосу разума. Господи, как я могла в это вляпаться. Через неделю защита докторской, но кто мне даст ее защитить, если узнают, что я сплю со студентом или того хуже, узнают о видео с моим участием. В этот момент я даже не знаю, кого хочу убить больше— мужа, который все это долгое время выкладывал в сеть, даже не сообщая мне, или Платона, у которого на этом фоне поехала крыша.

Я еще минуты три сижу, а в голове крутится одно: «Когда я чего — то хочу, то я иду на что угодно».

А я чего хочу больше всего?

Сына хочу растить. Рядом с ним быть. А не участвовать в порномарафоне, когда слово против сказать нельзя. Потому что маленькая и слабая, и потому что все мужики почему-то думают, что лучше знают, от чего женщины удовольствие получают.

Осматриваю комнату, в которую больше не собираюсь возвращаться. Собираю свои немногочисленные пожитки и закрываю дверь, оставляя ключ под половиком. Там все равно брать нечего. Спускаюсь по лестнице, сажусь в машину к Платону и ожидаемо вижу ухмылку. Он конечно знал, что я приду. Только вот не знает, что будет дальше.

— Далеко ехать?

— Нет, — только и отвечает он, а я сжимаю в руках сумку и жду подходящего момента. Он предоставляется даже слишком быстро. Пара улиц и мы тормозим на светофоре. Я тут же тянусь к шее Платона, и он дает себя поцеловать, вкусить пряный аромат его кожи. Последний раз.

— Тебе уже не терпится, да? — новая ухмылка, а я тянусь рукой к замку на машине и тут же выскакиваю, слыша яростный крик — Куда!

Но я уже бегу в сторону домов, между которыми такие приятные темные улочки. Влетаю между ними, петляя и двигаясь не оборачиваясь, нахожу взглядом метро и тут же ныряю туда. Лишь на миг оборачиваюсь и не вижу Платона. Спускаюсь в метро и прыгаю в первый попавшийся поезд. Сейчас не важно, куда. Важно, куда подальше. Заберу сына и с помощью Алины скроюсь в глуши России. Благо она очень большая. Будет сложно, но лучше так, чем рисковать всем, вступив в скандальную связь с сыном олигарха.

Глава 17.

***Платон***

Дыхание не сбилось ни на секунду, к физическим нагрузкам я привык, но она все равно смогла убежать. Догнать поезд, в который она впорхнула на последних секундах, нереально, как и выяснить, на какой станции она сошла. Зачем? Завтра ведь все равно встретимся в вузе, неужели она не понимает, что будет только хуже. Но не на следующий, не через день она в вузе не появилась. Декан уже сообщил, что готовят приказ о ее вынужденном в связи с прогулами увольнении, но я притормозил процесс. Уволиться и вернуться на родное поприще она всегда успеет. Но пока я об этом думал внутри сидела назойливая мысль, почему она вообще решила изменить жизнь. Порноактрисы, если они популярны, неплохо зарабатывают. Зачем вообще было ехать в Россию. Голова болела нещадно, было стойкое ощущение, что я где — то проебался. Пазлы не складывались. И я приехал обратно к ней в комнату, в которой все еще были ее вещи, но не все. Зубная щетка, паспорт, все самое необходимое она забрала с собой. Я покопался в комнате и странное дело нашел много детских рисунков. У нее же ребенок. Она же его кинула… Или нет? Тогда зачем отдала в детский дом, если хранит рисунки. Или совесть замучила? А может она к нему поехала. Звоню корешу и выясняю, где находится приют ее пацана. Еду туда. Чем черт не шутит. А пока еду, просматриваю вторую сотню сообщений от Ингрид. Ее тошнит, ей плохо, она хочет лечь на сохранение. Я-отец и обязан ей помогать. Обязан, да. Что — то женщин детьми в моей жизни стало чересчур много. Я не собирался в двадцать лет семьей обзаводиться. От слова совсем. Удаляю все разом, продолжая периодически набирать Аврору, но похоже она просто выбросила телефон в мусорку, потому что гудки продолжали идти, а потом абонент оказался вне зоны действия сети.

Хмурюсь, потому что на подъезде к приюту стояла полицейская машина. Вышел и пока курил, узнал, что пропал ребенок, которого хотели сегодня усыновить.

— А кто пропал то?

— Да, парниша один. Два года. Говорят его мать нерадивая украла.

Поперхнулся дымом, который загорчил в горле. Совпадение.

— А зовут как?

— Миша.

— Михаил Облак?

— Он, а ты откуда знаешь?

— От верблюда, — разворачиваюсь и к тачке валю. Совсем ебанулась? Зачем было впихивать сюда ребенка, чтобы потом его украсть? Где нестыковка то?

Хочу позвонить корешу и все выяснить. Но сначала связываюсь с одним знакомым подполковником, надеюсь отец не сразу мне пизды даст за самовольство, и объявляю Аврору в розыск, но как шпионку, фамилия у нее подходящая. Так ее искать будут живее.

Под ложечкой сосет, потому что спасибо она мне явно не скажет, но сейчас не это важно.

— Чел. А что там с ребёнком, почему он в детском доме?

— Ну так у нее права отобрали за аморальное поведение.

— За порнуху?

— Ну вроде как, но не уточняется. Есть заявление ее мужа.

А как муж терпел то ее работу? Или может он сам. Пока еду, открываю файл с видео и начинаю листать. Горло стягивает колючей проволокой ревности просто от того, как он ее целует, как раздевает идеальное тело, порой даже против ее воли. И наигранное «Не хочу, Герман» кажется уже не таким наигранным. Да и мужик, судя по всему, один и тот же. Голова кружится, и я резко сворачиваю вправо на обочину, выхожу и припадаю спиной к машине, скуривая сигарету за сигаретой. Он мог снимать это все без ее разрешения? Мог, я сам таким баловался в школе. Девки конечно сами в штаны лезли, зато потом можно было использовать их по собственному усмотрению. И уже никто из них не пытался завести со мной отношения.

И почему-то мне это казалось нормальным, а вот мужа Аворы хочется сломать, причем каждую конечность по отдельности, долго мучать и смотреть, как он корчится от боли.

Куда она могла деться? Снова с подругой своей связаться? Точно.

Сел в машину и рванул на Рублевку, где и жила это вобла.

Пока еду, начинает названивать отец. Вчера я проигнорил его, и сегодня дикое желание сделать тоже самое. Наверняка, уже напели о том, что я сделал.

— Да, пап?

— Развлекаешься?

— Не понимаю тебя?

— Хуйню мне не неси! Какого хрена ты звонишь моему другу и просишь его от меня.

— Значит так надо было! А мне позвонить, почему я должен выглядеть как идиот.

— Ну вот не надо. Ты можешь из любой жопы выкрутиться, а мне реально надо было.

— Вот оно что? А может тебе к матери твоего ребенка надо?

— Не начинай. Все у нее зашибись, да и ребёнка еще нет. Все, мне надо…

— Будешь так себя вести, заберу свои слова обратно, и женишься на ней как миленький, — меня колотит, хочется педаль газа вжать и на полной скорости въехать в столб, чтобы завтра отец винил себя за идиотизм чистой воды.

— Хочешь сделать бедную женщину несчастной, валяй. Как только ты станешь пиздаболом, отец, у тебя не будет родного сына. Попросишь мать родить еще одного. Понял?! — ору я в трубку и телефон вырубаю. Вот так всегда. Если ты не будешь слушаться, если ты не будешь послушным, если ты не будешь вести себя нормально. У меня всегда было ощущение, что я рожден только для одной цели— быть сыном. Не другом. Не братом, не человеком в конце концов, а именно идеальным сыном четы Распутиных. А что хочу я, никогда никого не волновало. Но сейчас я хочу увидеть рядом Аврору, и пусть хоть сам дьявол ставит передо мной стену. Вдребезги разобьюсь.

Скорость я прибавляю, долетаю до нужного дома, который в свете дня выглядит ещё более прилично. Странно держать любовницу в таком месте. Больше похоже на родовое гнездо. Из ворот выходит охранник.

— Привет, девушка здесь живет, где она?

— Уехала же она. Несколько часов назад села в машину и смотались.

— Она одна уехала?

— Нет, с подругой и каким-то малышом.

Понятно. Опоздал. Мог ведь немного быстрее соображать. Сразу надо было сюда ехать.

И где теперь их искать.

— Номера машины помнишь?

— Конечно, — кивает, — Но говорить не положено.

Я вскидываю брови, готовый всадить толстяка мордой в стальные двери ворот, но лишь приветливо улыбаюсь и достаю пару купюр.

Машина конечно принадлежит Романовскому младшему. Но она уже брошена под селом возле станции, где девушки очевидно и сели на поезд. Без билетов. Очень интересно, зачем любовнице Романовского ехать с Авророй, а самое главное — знает ли это Андрей?

Еду к нему в офис, быстро просматриваю некоторые детали из досье Авроры, которые упустил изначально. У нее есть мать, она живет в деревне ближе к Калужской области. Туда рванула?

Приезжаю в офис Романовского. Он у нас тот еще надутый индюк. Женатый, правильный. Но как же без любовницы. Интересно, а отец и жена знают о маленьком грязном, но весьма аппетитном секрете?

Меня запускают к нему через несколько минут. Это тебе не завод, где все шумит, даже уши закладывает. Это офис, где все одеты с иголочки, а руки никто марать не привык.

Особенно этот Андрей

— Распутин, я рассчитывал тебя больше не увидеть.

— Зря. Скажи мне, где твоя шлюха? — сразу и в лоб. Времени размусоливать нет. Не успеваю сориентироваться, как правильный и всегда спокойный Романовский бьет мне в нос.

***

— Получил? Я думал ты покрепче будешь? — Андрей обходит меня и снова за стол свой садится.

— Покрепче. Просто не ожидал, что ты телку свою защищать будешь.

— Обязанность мужчины защищать свою женщину.

— Или двух, — усмехаюсь я, поднимаясь.

— Или двух, — поднимает он взгляд и вдруг стреляет на вылет. — Так тебя кто интересует. Аврора. Или Ингрид.

Подловил, ничего не скажешь. Только в отличие от него я не собираюсь перед кем — то держать ответ.

— Она укатила с твоей женщиной, на твоей машине, а потом они бросили тачку возле железнодорожной станции и исчезли.

Его лицо словно маской застывает. Вена на лбу дергается.

— Чушь. Алина никуда бы не уехала без меня, тем более не бросила бы машину. И с Авророй твоей я запретил ей общаться.

— Ух, какая послушная.

— Да, блять, послушная.

— Ну и чего ты мне тут доказываешь, звони ей.

Он плюхается обратно в кресло, начинает набирать номер и ждать, постукивая ручкой по столу. Раздражает.

— Ну?

— Заткнись. — тут в кабинет входит его секретарь с какими-то документами. — Вышла вон!

Он продолжает звонить, стреляя в меня гневными взглядами, а я все смотрю на телефон. Или ее найдут, или мы сейчас вместе с этим мужиком рванем к матери Авроры, раз он тоже нихуя не знает.

— Алло! Алина! — да ладно? Трубку взяла? О, какой у него взгляд победоносный, но не долго. — Где ты?

Он отворачивается, ломает пальцами карандаш и слушает, слушает.

— Да не реви! Сейчас приеду. Нет, ругать не буду.

Но скорее всего выебет. Я несколько месяцев назад уже помог одной паре, теперь с собой разобраться.

Романовский младший поворачивается, хватает с кресла пиджак и кидает мне, пока шагает к выходу.

— Ты свою в розыск объявил?

— Есть такое, — иду за ним и смотрю на телефон. Точно, несколько сообщений о том, что Аврору нашли вместе с ребенком на границе с Калужской областью. Точно к матери ехала. — погнали на моей.

Он хмурится пока мы стоим на парковке, но наверное понимает, что моя тачка выжмет из себя как минимум двести, в отличие от его внедорожника, а мы с ним очень торопимся. Кивает и мы садимся, чтобы поехать.

Мысли об Авроре я как будто заморозил, поставил на паузу. Нужно все выяснить, а еще узнать, какого хрена она мне не сказала, что хочет забрать сына и не может. За определённую плату я бы мог помочь. Промурыжил бы конечно, но помог. А насчёт видео. Если она реально не знала — это пиздец. Мужу ее бывшему пиздец.

Башка начинает гудеть, и я набираю скорость, смотрю мельком на координаты, звоню по каналам и требую. Чтобы к Авроре никто не прикасался, а мгновение подумав, добавляю:

— И к Алине.

— Хм, спасибо, — слышу после паузы. — Хотя эта девчонка себя в обиду никому не даст.

— Да и Аврора тоже.

Мы переглядываемся и усмехаемся. Я достаю сигареты, предлагаю ему, и он, недолго думая, берет у меня одну.

— А твоя то чего сбежала?

— Вот и собираюсь это выяснить, — напрягается он всем телом, и я замолкаю. Допытываться и что — то выяснять я не собираюсь. Своих тараканов навалом.

Мы набираем скорость и за час добираемся до места назначения. Это старенькое здание полицейского участка, и я сразу захожу внутрь. Хочу говорить спокойно, выяснить куда посадили Аврору и как с ней обращались, но вдруг слышу шум, детский плач и голос своей Авроры.

— Не отдам!

Глава 18.

***Аврора***

Я так надеялась, что как только мы сядем в электричку, начнется долгожданная свобода. И смогу вдохнуть ее полной грудью, улыбнуться чисто и искренне. Но стоило нам оказаться на большом вокзале, чтобы приобрести билеты в сторону Новосибирска, как нас скрутили. Я так боялась, что они отберут Мишку, а они начали предъявлять какие-то нелепые обвинения в шпионаже.

Я сначала даже выдохнула. Разберутся и отпустят. Только разбирались они часа три, за которые малыш так извёлся и начал плакать, что я просто не знала, что с ним делать. Вода кончилась, еда тоже, уснуть он просто не мог в такой обстановке. В итоге пришли тетки из отдела по делам для несовершеннолетних и выяснилось, что никаких документов на малыша у меня нет. Зато есть заведённое на меня два года назад дело. Они начали вежливо просить передать сына, но я как с цепи сорвалась. Начала кричать и отбиваться.

Еще никогда я не чувствовала себя хуже, еще никогда мне не было так за себя стыдно, еще никогда я не чувствовала себя настолько матерью, как сейчас, потому что понимала, после этого я просто больше не увижу сына.

— Что здесь нахуй происходит! — орет тот, кого я рассчитывала больше никогда не увидеть. Сейчас вся моя злость и ненависть сконцентрировались именно на нем. Это из-за его появления в моей жизни мне пришлось сделать этот шаг, все из-за него!

Меня уже держали двое, сына пыталась вырвать эта жирная баба на каблуках. Именно такую сцену застал Платон и ещё один с ним.

— Вы кто такой? — быкует один из ментов.

— Отставить, лейтенант.

— Не понял, у нас же был приказ, — напомнил тот, кто держал меня справа, а я наконец вырвалась.

— Да отпусти ты ребёнка. Жирная сука! — подходит Платон и буквально отталкивает от меня женщину.

— Я буду жаловаться!

— Марья Петровна, пойдёмте, я вам все объясню, — начал канючить глава отделения полиции, в котором нас держали. Я же смотрю только на Платона. А он на Мишку, который продолжает истошно орать, цепляясь за меня руками.

— Остальных тоже забери, — орет Платон, и усатый дядька начинает всех торопить. Алинка продолжает ко мне жаться, пока ее локоть не обхватывает мужчина в мятом пиджаке. Андрей, точно.

— Чего встала, пойдем…

— Я не оставлю Аврору.

— Они разберутся.

— Я не оставлю Аврору!. И вообще я ушла от тебя, разве не понятно.

— Давай, блядь мы это обсудим за дверью, — тянет он ее на себя и под возмущенное сопение все-таки уводит.

Алинка кидает на меня виноватый взгляд, а я просто падаю на стул, продолжая укачивать ревущего от перенапряжения сына. Глажу его голову, чуть укачиваю под пристальным взглядом Платона. Я даже не знаю сколько проходит времени, пока сын наконец замолкает. Платон морщится, подходит к окну, распахивает и тут же закуривает. Не решаюсь даже говорить, что при малыше делать этого не стоило.

— Ты вот скажи, Аврора, ты когда такой тупой стала?

— Я не тупая. — говорю сквозь зубы. Он не имеет права. Не имеет!

— Тупая, если вместо того, чтобы попросить у меня помощи, решила просто сбежать и стать преступницей.

Я открываю рот, чтобы возмутиться. Потом закрываю. Я даже не подумала, что он в принципе способен мне помочь. Я думала он — просто сын богатого отца, который способен только угрожать.

Но вместо того, чтобы оскорбить его, спрашиваю.

— И ты бы помог, просто так?

Он сжимает челюсти.

— Может и не просто так, но неужели мой член хуже тюремной камеры, а? Или шанс вообще сына своего не увидеть. Как ты вообще допустила, чтобы он оказался в приюте.

— Потому что приехала в вашу долбанную страну, потому что здесь все оказывается пиздец какие моралисты, потому что у меня выбора не было!

— Не ори, он только уснул. Второй раз я этот вой не выдержу.

— Тебя никто и не просит.

— Блядь, Аврора! — он выкидает сигарету и подлетает ко мне, Но тормозит из-за малыша. Наверняка бы вцепился в меня. А сейчас просто засунул руки в карманы, словно сдерживая себя, и смотрит мрачно, зло. — Ну ты откуда такая борзая, а? Иногда, только иногда нужно просто быть бабой, которой нужна помощь, а свою феминистскую херню засунуть в задницу.

— Тебе?

— Моя задница давно в твоем полном распоряжении, а ты по стране бегаешь. Ну и куда бы ты рванула, к матери, которая тебя выгнала?

— В Новосибирск.

— Пиздец. Жопу морозить?

— Да какое тебе дело до моей жопы?!

— Я представь, каждый день этот вопрос себе задаю, — выдаёт он, трет лицо и с пренебрежением смотрит на малыша. Да уж, он явно не любит детей. — Тебя не трогали?

— В смысле?

— Больно тебе никто не сделал?! — нетерпеливо орет, но тут же успокаивается.

— Нет, нет вроде. Просто выходить не давали, а Мишка голодный был.

— Ясно, — он поднимает сумку с принадлежностями для ребенка, с брезгливостью сует туда детскую кружку и закидывает на плечо. — Погнали.

— Куда. — я даже не знаю, что теперь от него ждать.

— А тебе не похуй ли? Или здесь хочешь остаться, сына лишиться?

— Ты меня снова шантажируешь!

— Я еще даже не начинал. Шевелись, давай, — поднимает он меня за локоть, от чего по телу мурашки дурацкие бегут. Я его ненавидеть должна, ведь он сам — автор ситуации. Но, черт возьми, от облегчения, что он здесь, что он помогает, голова кружится.

— Ты реально сможешь мне помочь? — спрашиваю тихо, пока мы идём по отделению на выход.

— Завтра получишь документы на своего пацана.

Я даже торможу, но не хочу радоваться, просто поджимаю губы, чтобы не начать улыбаться. Вопрос лишь в том, что он хочет взамен.

— А что получишь ты?

— Я получу самый долгий минет в своей жизни, правда, Аврора?

Ну конечно. Благородство — это не про него. Но ради сына и возможности быть с ним, я готова на все.

— И все? Только минет?

— Это только начало, Аврора. Живее.

Он подталкивает меня к машине, возле которой ругаются Андрей с Алиной. Мы с ней тут же садимся сзади, а мужчины — спереди. Переглядываемся и вздыхаем. А сколько было планов. А теперь что? Ну у меня будет сын, ладно, а у неё опять отношения, из которых ей никогда не вырваться. Теперь то Андрей точно запрет ее и уже не даст свободы.

Глава 19.

Я прижимаю к себе Мишку, посматривая то на притихшую Алинку, то на Распутина, который за час дороги не сказал ни слова, только стиснул зубы, когда я попросила не гнать под двести километров. Он бросил на меня лишь взгляд, но скорость снизил до ста.

Теперь я не знаю, что от него ждать. Ну ладно, я никогда не знала. Он говорит, что хочет помочь с сыном, и требует за это полный доступ к моему телу. И обзывает дурой, потому что не пришла к нему раньше. Но разве я могла даже подумать, что он будет за меня впрягаться. Или даже за мое тело. Решить вопрос с полицией — это тебе не крутой тачке разъезжать, тут нужные реальные связи. Причем не только его отца, но и личные Платона.

— И что, нас просто так отпустили? — все — таки не выдержала Алина. Она еще та болтушка. Но рядом с ней всегда бьет положительной энергетикой. Может быть, поэтому, когда она попалась мне на улице, сбежавшая от своих опекунов, я не смогла не приютить ее.

— А ты бы хотела в камере посидеть пару суток, — злится Платон, теснее сжимая руль и еле — еле сдерживая себя, чтобы не втопить сильнее.

— Нет конечно, просто непонятно, почему тогда ты не помог Авроре раньше, зачем вообще потребовалось…

— Алина, — предупреждаю, но поздно. Скорость уже набрана и остановиться резко — это убить себя.

— А может быть потому, что Аврора как идиотка молчала, что ей требуется помощь?

Ах вот как?

— А когда мне было говорить? Когда ты меня шантажировал или когда обзывал сукой, потому что считал, что я чуть ли не порнозвезда.

— Ты не очень старалась меня переубедить?

— И еще больше передо тобой унижаться?! Ты бы в жизни мне не поверил! Как вообще можно было подумать, что я сама сдала свего ребенка в детский дом?! Тебя растили звери?!

— Меня растили нормальные родители, а у тебя проблемы с русским, если даже не попыталась дать понять, что тебе нужна помощь! Ради, блядь сына!

— Ну точно, и сейчас, чтобы растить сына, я должна тебе отсасывать по команде, а не жить спокойно под Новосибирском.

— У тебя блядь защита докторской, какой нахуй Новосиб! Уж ради одного минета можно и прогнуться.

— Платон, — прерывает наш спор Андрей. — Притормози— ка здесь, мы дальше такси уже возьмем.

Платон тормозит слишком резко, от чего Мишка пугается и открывает глаза с громоким ревом.

— Да блядь!

Андрей выходит из машины, открывает дверь Алине, а та быстро целует меня в щеку и торопится выйти за ним. Я прижимаю к себе сына, легонько укачивая.

— Один минет?

Платон тут же срывается с места и спокойно вписывается в поток на Мкаде.

— Одним не обойдешься. Ты и так всю душу из меня вытрясла.

— Я не собиралась этого делать. Я просто хотела вернуть сына.

— Но сказать мне об этом забыла, — он замолкает, а мне сказать нечего. Наверное, потому что я прокручивала в голове вариант развития событий, скажи я правду о себе. Только вот беда, как я вообще могла сказать ему что — то. Он настолько чудной, что даже, переспав с ним, я чувствую лишь страх, словно нахожусь возле открытой клетки с тигром, совершенно не зная, разморит ли его на солнце и он просто уснет там, где лежит, или он, чуя запах мяса, рванет догонять.

Следующий час Мишка то ноет, то хнычет, мы тормозим, чтобы он сделал свои дела, потом тормозит все-таки купить попить малышу, и Платон не смотрит на Мишку, но стоически ходит рядом, оплачивая все причуды двухлетнего сорванца.

После магазина и увидев, что Платон в принципе успокоился, решаюсь спросить

— Платон, куда мы едем.

— Пока ко мне. Потом найду тебе квартиру.

— Это не обязательно, я ведь могу и сама.

— Да, чуть срок тебе не впаяли. Сама она, — фыркает он и тормозит возле высоток на берегу Москвы-реки. Забирает из машины покупки, а я открываю двери и смотрю во двор. Странно так. Огромный дом на несколько тысяч квартир и маленький островок для детской площадки, где дети пытаются не убиться друг об друга.

Глава 20.

— Не нравится? — закрывает Платон машину, пока я удерживаю сына.

Он смотрит то на площадку с самым явным отвращением, какое только возможно, потом на меня. Лицо конечно меняется, но я уже все поняла.

— Просто удивилась, что такая площадка маленькая.

— Как по мне её вообще здесь быть не должно, вечно выходишь и какой-нибудь спиногрыз тебе в рожу мяч кинет. А ответить нельзя, мамашки развоняются.

Это звучало не как шутка, а скорее, как ненависть ко всем детям на земле. Я невольно сильнее прижала к себе сына, осознавая сейчас очень чётко. Как только Распутин устанет от меня, я буду держаться от него как можно дальше. Нельзя находится рядом с человеком, который настолько явно проявляет отрицательное отношение к детям. Этого я нахлебалась с мужем. Он просто делал вид, что сына не существует и мог трахать меня даже когда ребёнок проснулся и орал.

— Ну че встала? Погнали.

Я киваю и иду за ним, захожу в лифт, подтягивая свою сумку. Платон грубо её забирает, стараясь вообще на меня не смотреть.

Я не хочу простить у него помощи, больше чем он уже сделал для меня, но сейчас спорить не хочу. Тем более, когда от него буквально веет негативом.

Мы наконец выходим из душной кабины и доходим до квартиры, единственной на весь огромный этаж.

У меня разве что рот не открывается, когда мы попадаем внутрь. Огромные окна в пол, пространстве, на котором можно спокойно вместить футбольную команду.

Пройдя чуть вперёд можно увидеть огромный кожаный диван полукругом. Сбоку помещение с кухней, в котором судя по виду никто никогда никто не готовил. Все настолько стерильно чистое, что есть сомнение, а можно ли здесь ходить без бахил. И как я объясню малышу двух лет, что трогать здесь ничего нельзя?

— Там спальня, — идет Платон, толкает одну из трех дверей и кидает сумку на огромную кровать. На меня все еще не смотрит, просто идет на выход. — Уложи пацана и ко мне.

Не просьба, а приказ. Я поджимаю губы, оставаясь одна. Нет, я конечно все понимаю. За его помощь я буду делать все, что он скажет. Тут даже можно признаться себе, что мне обязательно понравится, но я могу приходить по его вызову, а не лить эту грязь на голову сына, который будет через стенку. Он может встать в любой момент, может зайти и увидеть, чем мы занимаемся. Вряд ли Платона будет сильно волновать его психологическое состояние, у него одна цель попользоваться уже куклой, которую он себе купил.

Сына конечно уложить не получается, он голодный, а одним творожком не наешься. Мне опять дико неудобно, но я выхожу в гостиную. Платон ждет меня на кухне, выкладывая что — то из пакетов. Я даже не слышала, что он уходил.

— Спит? — поднимает он взгляд, а я качаю головой.

— Он голодный. Мы сейчас сходим, поедим и вернемся.

— Ага и снова ищи вас по всей стране. Я купил тут всего по-немногу. Сам жрать хочу. Так что давай уже корми его и укладывай.

— Ладно, — киваю и иду за сыном, а вслед мне летит.

— И прекрати делать из себя великовозрастную мученицу! Могла бы и спасибо сказать?

Серьезно? Спасибо?! Ну почему, почему он постоянно выводит меня на эмоции, почему именно рядом с ним мне хочется рвать и метать как дикой кошке.

— Спасибо?! А на кой мне говорить тебе спасибо? Если я все равно еще не оплатила за твою помощь?

Платон бросает нож на разделочную доску и шагает ко мне. Злой, беспощадный и такой чертовски красивый, что дух захватывает. А я так устала, что сил даже, чтобы попятиться нет. Ни на что сил нет. Он поднимает руку резко, словно как для удара и вжимается в мой лоб, стискивая на затылке волосы.

— Я много прошу, скажи мне? Может требую тебя в порно сняться или на улицу голой выйти. Я блять урод, с которым тебе противно нормально потрахаться без твоего нытья, какой я плохой?

— Ты не урод, конечно, — только и отвечаю, хотя внутри все от возмущения узлом закручивается.

— Тогда какого хрена я за тобой как сайгак бегаю. Ты хоть понимаешь, что я вообще ни за кем никогда не бегаю.

Я закрываю глаза, не в силах его смотреть. Понимаю. Наверное, поэтому и бегу как можно дальше. Что сложного признаться в себе, что на подсознательном уровне мне хотелось стать его добычей, подчинить его себе, чтобы наконец быть любимой вот таким вот человеком, который может решить любую проблему.

Но ведь это глупая сказка, а я давно из них выросла. Мне просто нужно принять свою жизнь такой какая она есть, просто понять, что однажды интерес этого сложного человека ко мне иссякнет, тем более учитывая его отношение к моему сыну и детям в принципе. Он действительно мне помог, может быть я даже смогу защитить докторскую и восстановиться в вузе, может быть я наконец смогу жить не оборачиваясь назад. Благодаря тому, что Распутину захотелось меня трахнуть. Просто и без условий. Так чего я паникую, чего начинаю играть в игры, правил которой никогда не смогу узнать?

Быстро стрельнув взглядом на дверь комнаты, где Мишка сидит в телефоне я сползаю на пол и расстегиваю джинсы Платона. Смотрю на застывшее в изумление выражение лица и быстро достаю все его объемную плоть в свои руки. Вбираю в рот прежде чем смогу подумать и стараюсь взять как можно глубже. Сжимаю губами, стараясь дышать через нос, чувствуя, как пальцы на затылке только сильнее сжимаются.

— Ты не последовательна, — вжимает он меня в себя, так что я носом касаюсь паха. Но в этот момент вибрация телефона в заднем кармане Платона добирается и до меня. — Ну что за дерьмо….

Выпускаю с громким чавкающим звуком и смотрю в лицо Платона. Он с мученскими выражением лица достает телефон и смотрит на экран. Могу только предположить, что звонит кто — то очень неприятный ему. И тот, на вызов которого он не может ответить.

— Мне нужно уехать.

— Мне точно стоит здесь оставаться? Квартира слишком большая.

— Зато будет где трахать тебя.

Он шумно дышит, сжимая челюсти. Потом заправляет член в штаны и поднимает меня к себе, сразу накидываясь на губы. Не успеваю даже осознать происходящее, а он уже отпустил меня и прошел к двери. Затем оставил на тумбочке карточку.

— В пакетах все есть, заеду после девяти.

Он уходит, но странное дело, дышать становится тяжелее. Словно мне дали вдохнуть опиум, а теперь выгнали на свежий воздух.

Дурацкое чувства. Но я душу его в зачатке, чтобы, когда все закончится попрощаться с Платоном без сожалений. А то, что все закончится сомневаться не приходится.

— Спасибо, — говорю в закрытую дверь и иду на зов Мишки, у которого очевидно чувство голода победило желание смотреть мультики.

Глава 21.

***Платон***

Срываюсь в весеннюю прохладу, заметив что оставил куртку в квартире. Тут же замерзаю и бегу до тачки. Прыгаю туда и только тогда нажимаю: принять вызов отца, который долбит последние полчаса. Хорошо еще наряд спецназа не прислал. Он может, как однажды, когда я загулял на шестнадцатилетие.

— Да?

— Ты в край охуел! — заорал он тут же, словно готовился заранее. — Ты чего там устроил!?

— Смотря, что именно, ты имеешь ввиду. И чего орешь, словно у тебя завод отбирают.

Тот замолкает, но это спокойствие обманчиво. Мама вседа умела утихомирить его ярость, порой одним касанием, а я наоборот вечно углей подбрасываю.

— Значит так, сейчас приедешь на квартиру и расскажешь, что за шлюху ты разыскиваешь по всей стране, и почему она теперь живет в квартире, которую я покупал для тебя!

— Она не шлюха, — все, что я могу сказать.

— Вот приезжай и расскажи мне.

— Давай завтра, па.

— Сейчас! Иначе снова отправишься в Усть— Горск и будешь с мужиками угли таскать.

— Я и так там окажусь, — бросаю трубку, ненавидя отца сейчас, как никогда. Он всегда сука помыкал мною, считая, что раз я единственный сын олигарха, то должен усраться и жопу его целовать в благодарность, потому что у него в этом возрасте ничего не было, а я на всем готовом.

Срываюсь с места, бросая последний взгляд на площадку. Передергивает. От мысли о том, что скоро у меня появится ребёнок, который мне на хер не сдался, становится не по себе. Еще и у Авроры ребенок. Словно проклятие какое — то. Сжимаю пальцы вокруг руля, вспоминая, как она взяла в рот, как губы кольцом плотно член сжали. Он тут же поднимается и требует к себе внимания, а мне остается только сжать челюсти и ждать вечера, когда я не буду бояться, что пацан выйдет из комнаты, увидит все и еще, не дай бог, папой меня назовёт.

Приезжаю в квартиру к отцу, где всегда пусто, потому что живут они здесь крайне редко. На пороге меня встречает мама. И порой я ненавижу ее больше отца, потому что она ничего не может ему противопоставить, потому что она лишь приложение к миллионам, которыми он ворочает. Она милая, добрая, но порой кажется что абсолютно пустая. Аврора другая, с ней всегда на грани, с ней хочется разговаривать, и она может ответить, могла. Сегодня она была больно покладистой. И это в ней, черт возьми, мне тоже нравится.

— Чай будешь? Покушать, — она целует меня в щеку, а я отнекиваюсь.

— Не, меня же на ковер вызвали, а не чаи распивать.

— Милый, прости, ты же знаешь…

Отмахиваюсь от матери и иду в кабинет отца. Он как обычно решает важные рабочие вопросы, а потом видит меня и моментально прощается.

— Сядь, сын. Тебе вот чего не хватает. Телок? Чего ты эту херь в семью тащишь?

— Я вроде как привел Аврору в свой дом, если конечно ты не пиздел и реально считаешь эту квартиру моей.

Нет конечно. У меня своего ничего нет. Все взятое взаймы. Интересно, а старик не боится, что я его хлопну. Не только у меня возникает такое желдание. Распутин старший не умеет договариваться и всегда находит причину для конфликта. То что он еще не сидит, единственная заслуга матери, она как-то умеет управляться с его гневом. Хотя понятно как.

На столе лежит папка, а на ней фотка Авроры, та самая из досье Гриши. Заебись.

— Предлагаю тебе новую сделку, сын.

— Валяй.

— Я не трогаю твою девку, а ты спокойно женишься на Ингрид, играешь в примерного отца ровно два года, а потом тихонько разводишься. Эту. — он наверное тоже думает, что она в порно снималась. Как и я думал. — Молжешь оставить при себе, раз тебе так нравится в грязи валяться.

Я не хотел жениться на Ингрид, хотел вообще забыть, что меня что — то с ней связывало, но отец может расправиться с Авророй по щелчку пальцев. Щелк, и она снова в Германии под своим мужем. Щелк, и она будет подметать полы, а ее сына никто больше никогда не увидит. Да и я прекрасно осознаю, что через пару месяцев желание быть с ней исчерпает себя, а ссориться с отцом и оставаться без штанов не хочется.

Брак? Да я и так понимал, что он меня уже женил.

— Сразу после рождения ребенка, иначе твоя Ингрид будет кутаться не в свадебное платье, а в ткань белую.

— Заодно и тест

повторим, а то всякое бывает, — быстро соглашается он, и на этом я считаю разговор исчерпанным. Встаю. И к выходу иду. А мне в спину летит. — Чай будешь.

— В жопу себе чай свой засуньте.

Отец молчит, мать тоже провожает меня с глазами полными слез, а я сбегаю по лестнице и иду на паркову, где машину бросил, сажусь и газую обратно. Еще нет девяти, а еще я голодный как черт. Заезжаю в магазин и покупаю планшет. Пусть пацан хоть чем-то будет занят. Приезжаю в квартиру и звоню, не решаясь открыть дверь ключом. Аврора открывает, удивлённо поднимая брови.

— Пацан где?

— Уснул. Ты чего ключом не открыл… — не успевает она договорить, а я дёргаю пояс халата на себя и впиваюсь в ее губы, сразу поднимая над полом. Несу в третью спальню и закрываю дверь, сразу прижимая к ней Аврору. Смотрю ей в глаза и вижу, как за черным зрачком спряталась радужка, теперь там лишь темнота и страсть, и сейчас я хочу в ней раствориться.

Глава 22.

***Аврора***

Наверное, мне нужно начать сопротивляться, но я так рада, что он вернулся, что рядом, что сил на борьбу не остается. Только хочется ноги шире раздвинуть, пока он ширинкой своею трется.

— Хочешь меня? — спрашивает, задыхается, халат мой почти рвет. — Скажи, что хочешь, Аврора.

— Хочу, — и ведь не вру. Руки сами тянутся к его футболке, вытаскивают ее из ремня, тянут выше. Он сам подцепляет ее, снимает через голову так эффектно, что у меня во рту пересыхает. У него такое тело, что слюной можно захлебнуться. И кажется сейчас я могу рассмотреть его без спешки. Надеюсь.

— Потому что сына спас?

Да, да, это очень важно, но ведь мы оба знаем, что дело не только в этом.

— Не только, Платон, — словно под гипнозом, провожу кончиками ногтей покаменному прессу, по напряженной руке, что кулак вжимает около моей головы.

— Не только, — повторяет он глухо. Почти как песня с твоих сочных губ. Знаешь, что я хочу с ними сделать, Аврора? — вторая рука касается моего рта, обрисовывает контур, а я языком подцепляю палец, он тут же оказывается внутри, а глаза Платона закатываются. — Чеееерт, сука. Да, хочу, чтобы член так же сосала. Будешь сосать мой член?

— Ты даешь мне выбор? — раздвигаю ноги шире, обнимаю его бока, скольжу по ним, чувствуя, как моя дрожь к нему перетекает, сжигает нас до тла.

— Не хочу, вдруг ты передумаешь.

Это было настолько предсказуемо, что мне захотелось засмеяться. А может быть сказался тяжёлый день и ослепляющее счастье — ведь сын теперь со мной. И можно сколько угодно ругаться, но проще признать, что я действительно сейчас счастлива. И что может быть лучше, чем мужчина, который кажется на тебе помешан. Особенно такой красивый.

Платон слушает мой смех, на мгновение прикрывает глаза, касается моих губ и шепчет в них.

— Нет, я точно тебе не дам выбора, — дергает свою ширинку, а я со смехом помогаю ему стянуть брюки, помогаю избавиться от фирменных боксеров, сразу обхватывая тяжелый член. Я даже сглатываю, потому что теперь в этом нет насилия, теперь я хочу добровольно ощутить его в себе. Но мой романтический настрой, гляделки и прелюдия сейчас явно лишнее. Потому что на лице Платона настоящее безумие, потому что он просто бьет меня по руке, сам крепно сжимая себя и приставляя к влажным донельзя лепесткам, елозя по ним, раскрывая, протискиваясь внутрь. Наблюдать за этим казалось ужасно пошлым, но таким притязательным. Платон протискивался внутрь, но ему было тяжело.

— Не хочу с тобой резинки, — на мгновение замер он, — начни принимать таблетки.

Блин, я не подумала, но он уже был внутри, шумно выдыхая.

— Ладно.

— Сука, какая же ты узкая.

— Больно? — царапаю его плечи, а он только силится, дергая бедрами и достигая самой глубины

— Охуенно, детка. Мне в тебе просто охуенно.

Он закидывает ноги к себе на спину и начинает двигаться. Сначала глубоко и медленно, давая мне не только привыкнуть к своему размеру, словно я могла забыть это за сутки, словно смакуя каждый сантиметр плоти, которая скользила друг о друга, словно пытаясь трением создать огонь. Но вскоре ласки и развратный шепот закончился. В следующий миг он ускорился, начал не просто толкаться в меня на скорости, а буквально вбивать в кровать, выбивая громкие стоны. Я задыхалась, я стонала, я цеплялась за него, словно именно он не дает мне упасть в пропасть, словно только его тело помогает мне держаться на плаву. Господи, его толчки таки сильные, жёсткие, отточенные, словно самый правильно настроенный механизм.

Прекрасный в своем совершенстве, словно отлаженный лучшими мастерами, словно созданный для того, чтобы дарить мне удовольствие. Потому с каждым толчком, из глубины поднималось нечто такое, незнакомое мне раньше, мне хотелось плакать, смеяться, кричать, вырываться из крепких рук, которыми он фиксировал мое тело. Господи, помоги, господи, как выдержать его напор и силу. Как не задохнуться от удушающего наслаждения, которое кажется убивает меня изнутри. В какой— то момент меня начинает трясти, по телу снова и снова прокатываются импульсы, наполняя меня каким — то незнакомым светом. Я даже зажмуриваюсь, выгибаюсь, вскрикнув так громко, что закрывает уши. Платон дергается последний раз и наваливается на меня всем своим весом. Придавливает, часто дышит и кусает вдруг в шею.

— Эй! — словно от дремы просыпаюсь. — Больно!

— Хочу снова в тебя, — словно в доказательство он вытаскивает совершенно твёрдый член и укладывает его мне на живот, стаскивая презерватив. Помню муж всегда это делал в ванной, словно вор. А Платону нечего стесняться. Он не их тех, кто вообще парится насчет удобства или неудобства. — Пойдем в ванную.

Говорить, что у меня ноги ватные, бессмысленно. Стоит подняться на ноги, как я валюсь назад, а Платон успевает меня подхватить, еще и поржать.

— Не смешно.

— Еще как, неходячая. Наверное, надо дать тебе отдохнуть.

— Гениальная мысль.

— Обещаю завтра дать тебе поспать, хмыкает он, подхватывает меня на руки и несет в ванную. Я еще днем удивилась ее размерам. Впрочем, последние несколько часов меня удивляет все.

Мы залезем в душевую. Он настраивает воду, а я закрываю стеклянную дверь. Мы оборачиваемся одновременно, смотрим друг на друга. Не скрываясь. Обнаженные. Уязвимые как никогда. Он принял меня в свою жизнь со всем моим прошлым, пусть даже таким вот нестандартным способом, наверное и мне пора принять его таким, каков он есть. Грубым, непримиримым, вспыльчивым, но таким потрясающе справедливым.

Он опускает взгляд, касаясь кажется каждого уголка моего голого тела, а я наблюдаю за тем, как перекатываются его мышцы, как поднимается и опускается его грудь. Как член, чуть упавший, вновь поднимает свою голову, готовый к новому раунду. Я облизываю губы и медленно шагаю к нему, объявляя о своей полной капитуляции.

— Я знал, что ты не устоишь, — шутит он, но лицо остаётся самым что ни на есть серьезным.

— Просто заткнись, — усмехаюсь я и опускаюсь на колени, принимая в руки Платона-младшего, обмываю его со всех сторон, чувствуя, как во рту скапливается сладкая слюна, а нос щекочет истинно мужской запах.

Я поднимаю глаза, облизывая только головку.

— Сосала раньше_ — спрашивает Платон, накручивая уже мокрые волосы на руку.

— Да.

Лучше честно.

Он стискивает челюсти, наверное мечтая, чтобы я досталась ему совсем целочкой. Но увы, малыш, ты уже смирился с моим неприглядным прошлым.

— Глубоко?

Я осматриваю его крупный член, который в рот вряд ли влезет целиком.

— У моего мужа был такой размер, что наверное, это считалось глубоким минетом.

Он хмыкает от удовольствия, притягивая меня к себе ближе.

— Ну тогда давай проверим, как хорошо принимает твоя глотка.

— Платон, ты можешь выражаться не так грубо, — сдвигаю я брови, а он смеется.

— Не соблаговолит ли моя леди занять свой рот чем-то более полезным, чем разговоры.

— Как скажите, милорд, — хохочу я. Уже открываю рот, а Платон вдруг меня поднимает, разворачивает спиной и резко со всей дури врезается в мое влажное лоно. — Ты что!

— Ты когда смеёшься, у меня крышу рвет. Боялся не выдержать и рот твой порвать, — и Платон не обманывает, начинает двигаться резко, почти жестоко, сжимая мое тело до жгучей боли, до треска костей и моих криков. Он чертыхнулся только в последний момент, когда понял, что кончил мне на спину. — Блядь, бесишь.

— Я виновата. Завтра же схожу гинекологу, чтобы ты больше не обвинял меня в своих ошибках, — хочу мимо пройти, но он меня за шею удерживает. Усмехается у самых губ. — Ну из нас ты вроде училка, значит должна быть мудрее.

— Только вот экхмен по сексу мне никогда не сдать, а ты круглый отличник.

— Я подтяну тебя. Скоро станешь мастером своего дела.

— А потом отправишь покорять новые вершины? — сама не знаю, зачем спросила, хотя уже поняла, что сглупила.

— Попробуй только, Аврора. Ты моя, запомни это.

— Остаётся только ждать, когда тебе самому это надоест.

Он смотрит слишком серьезно. А потом резко выходит из душа, оставляя меня одну с моими не слишком приятными мыслями. Я еще долго стою в душе, мою голову, тело, думая, что наверное зря заговорила на эту тему. Ну вот какая мне разница, когда это закончится? Но меня это волнует. Даже сильнее всего остального. Я заворачиваюсь в полотенце и хочу пойти в спальню к сыну, но меня тормозит голос в темноте.

— Он спит, я проверил, иди сюда.

— Здесь три кровати, нам необязательно тесниться на одной, — я не хочу, чтобы сын нас заметил. Даже мельком. — Я лучше к сыну.

— Лучше ко мне. Я тебя с утра разбужу, он ничего не увидит. Хватит думать, Аврора, я хочу спать и хочу с тобой.

Я вздыхаю, скидываю полотенце и ныряю к нему под бочок. Странное дело, но все еще ощущая себя, как никогда счастливой, наверное потому что представляю, что именно так должен заканчиваться вечер нормальной семьи. Смешно. Насколько это понятие от меня далеко и никогда даже не приблизится. Не с таким любовником.

Глава 23.

Утро выдается суматошным. Платон до последнего не отпускает меня из постели, а когда я все-таки иду к сыну, чтобы помыть его и покормить, тоже выходит на кухню. Смотрит на Мишку хмуро, но не уходит, а смотрит как я хлопочу и съедает все, что приготовила.

— Ты докторскую собираешься защищать?

— Не знаю, — вопрос удивляет. Я вообще забыла об этой части жизни. Но если он напоминает, значит хочет чтобы у меня было что — то после того, как он из моей жизни уйдет наконец. — Собираюсь конечно. Если меня еще не уволили.

— Не уволили.

— Опять твой папа постарался?

Он отрывает взгляд от тарелки. Смотрит отчужденно, а я уже жалею о своем выпаде. Мне бы благодарной быть, а я…

— Допустим. Хочешь и ему дать? В благодарность?

— Платон.

— Ну а чего ты постоянно в меня этим тыкаешь. Тебя что не устраивает.

— Прости, я не хотела! Я просто даже представить не могу, как ты это все ему объясняешь!

— Тебе и не надо. Занимайся сыном, докторской, но помни, что каждую ночь я у тебя. И попробуй только хоть раз на головную боль пожаловаться.

Он бросает вилку, которой с таким удовольствием ел омлет и уходит так быстро, что я не успеваю сказать ему и слова. А может и не хочу. Может я сознательно ставлю между нами стену, потому что потом будет очень больно, когда однажды ночью он просто не придет получить свою плату. Потому что я уже знаю насколько зависима от его зависимости мною. Черт, фигня получается.

— Мам… — зовет сыночек и я ему улыбаюсь. Главное, что Мишка со мной. И за это я бесконечно благодарна и Платону, и его отцу. Правда, как возвращаться в вуз, я же не могу брать с собой Мишку, а няня или частный садик-это очень дорого, если честно у меня денег даже на проезд нет. Но эти вопросы как-то чересчур быстро решаются, когда приезжает курьер от известного банка, чтобы сфотографировать меня и отдать карту, на которой по его словам, уже зачислена нужная сумма. А позже приезжает другой курьер с телефоном и ноутбуком. Пока я играю с сыном, квартиру посещают новые и новые люди, привозящие предметы роскоши от Платона. И я опять должна быть благодарна, а меня от злости колотит, потому что Платон ничего не сказал, потому что он словно откупается от меня, от общения со мной, от общения с моим сыном, превращая наши отношения в товарно-денежные. Я получаю все материальные блага, а он пользуется моим телом. Ладно, хочет так-будет так. Только потом пусть не просит полежать с ним. В конце концов шлюхи не лежат с клиентами, они выполняют четко определённые обязанности. Перед тем как подготовится к встрече с Платоном, я сделала все текущие дела, нашла частный садик для Мишки, позвонила на работу, выяснила, что меня действительно ждут, а я просто была в оплачиваемом отпуске перед защитой докторской, уложила Мишку спать пораньше, перед этим взяв его погулять и зайдя в единственный магазин нижнего белья. Я купила все самое развратное, чёрное, с чулками и подвязками. Кажется, так одеваются шлюхи. Затем приняла душ и подняла наверх волосы. Платон явился в десять, открыл дверь своим ключом, скинул ботинки. Это все я слышала из спальни, в которой вчера мы ночевали. Я легла как можно соблазнительнее, если только возможно лечь соблазнительно с тем, что творится у меня в душе. Дурацкая обида, что он ни разу не позвонил за весь день, а просто присылал своих курьеров беспокоила как зубная боль. Жить можно, но рационально мыслить почти нельзя. Дверь открылась, и я затаила дыхание, чуть напрягая мышцы всего тела.

— Мой господин пришел, желает ли он взять свою наложницу.

Платон нахмурил брови, осмотрев мой наряд, потом посмотрел на лицо и, не сказав ни слова, завалился спать. Я даже опешила.

— Платон? — нет, я реально в шоке, я же думала, он правда будет приходить каждую ночь и брать меня. Наверное даже настроилась на это. А что теперь? — Платон ты уже устал от меня?

Блин, сама не понимаю почему так этого боюсь. Он же мне вообще не нравится. Заносчивый, грубый, самодовольный и порой жестокий. До сих пор помню, как он дрочил на меня в кузове машины, когда вывез в лес. А теперь лежу и переживаю, чтобы это не была последняя ночь вместе.

— Платон?

Я толкаю его в плечо, а он даже не реагирует. Он реально спит? Серьезно? Мне даже смешно становится. Ну как так-то? Чем он таким занимался весь день, что даже не среагировал на мой сексуальный наряд. Я пошла переоделась, раз такое дело, проверила сына и легла обратно к Платону. Глупо, но я вздохнула и сняла с него сначала носки, потом расстегнула ремень и стянула джинсы, оставляя его в темно-синих фирменных боксерах. Рубашку я расстегнула, упиваясь видом мускулистого торса, наверное впервые разглядывая его так долго. У него была поросль в основном на плоском животе и ниже. Кажется, он не парился на этот счет, да и мне нравилось смотреть, как стрелка словно показывает на самое мужественное в его теле.

— Детка, я даже сквозь сон чувствую твой голод, но вряд ли смогу сделать сегодня хоть что — то, — он схватил меня за руку и потянул на себя. А потом просто повернулся и вжал меня в свой бок, даже не открывая глаз. Как так-то?

— Устал? — всю обиду как водой смыло.

— Как собака. Отец потащил на автомобильный завод в Тольятти, чтобы нам там рассказали, что делают с нашим металлом. Как будто он не знал.

— А зачем потащил? Это ты летал туда получается?

— Получается. Да ему же надо показать, какой он важный человек. Никогда не понимал, как мужики в его возрасте могут быть такими неуверенным, им все время нужно самоутверждаться. — пока он говорил, я терлась носом в его грудь, буквально глотая вкус и запах, которые стали такими знакомыми и родными.

— Или он просто хотел наказать тебя.

— Не без этого. — Он вздохнул, повернулся на спину и открыл глаза, пока я чертила кончиками пальцев рисунки по его животу. Он чуть вздрагивал и напрягался. Блин, мне бы поспать ему дать. Сжимаю руку в кулак, но он возвращает. — Почему остановилась?

— Ты устал, а я тут сидела весь день и еще и обижалась, представляешь?

— Даже так? А я не в курсе.

Я давлюсь смешком, потому что чаще всего так и бывает. Женщина от безделья себя накручивает, а потом вываливает все это на мужа, который ни сном, ни духом.

— От тебя столько курьеров приходили, что я подумала, что ты меня покупаешь и хочяешь обозначить наш формат отношений.

— Пффф. — он вдруг поворачивается ко мне, нависает сверху и рукой тянет мою сорочку наверх, почти царапая ногу огрубевшей кожей пальцев. Но черт, хочется выгнуться как кошке. — И ты решила сыграть в путану, которая ждет своего господина?

— Только не смейся.

— Да не, не смешно. Ты еще поди решила, что после секса пойдёшь к себе, как самая приличная шлюшшка.

— Ну. — почему он надо мной, почему он трется об мой живот закрытым боксерами членом, а мне хочется улыбаться. — Вообще-то да.

— А что мне надо сделать, чтобы в твоей голове не возникало такой хуйни?

— Ты мог просто позвонить и сказать, что они все придут.

— Я сегодня столько говорил по телефону и вживую, что просто не догадался.

— Смс?

— Как вариант. Буду тебе писать, а ты слать свои сиськи.

Сиськи. Блин, эта фраза срабатывает как триггер, и я закусываю губу, чтобы не сморозить глупость, но все равно грустно улыбаюсь и шепчу.

— Чтобы ты их сливал в сеть?

Платон хмурится, а потом фыркает.

— Кстати, сегодня разговаривал с одним человечком. Больше в сети нет видео с тобой и твоим мужем гандоном.

— Правда? — я поверить не могу. Улыбаюсь как дурочка, обнимаю Платона крепко— крепко, потому что это, не считая сына, лучшее, что можно было для меня сделать. Ведь это получается мне вообще нечего бояться. Мне хочется сделать для него все. И сейчас, и потом. Я целую его твердые скулы, спускаюсь ниже, вылизываю кадык и шепчу как безумная.

— Спасибо, спасибо, спасибо.

Черчу дорожку по груди вниз, словно вырисовывая руну любви, словно пытаясь околдовать этого парадоксального человека, умоляю его никогда не бросать меня. И пусть это все глупость и однажды его отец заставит его жениться на равной себе, а сейчас он только мой. Сейчас он со мной, а большего мне и не надо.

— Платон, — он упирает руки в кровать, смотрит, как я сползаю. В самый низ, как пальцы замирают у резинки боксеров, чтобы оттянуть вниз, чтобы достать наконец твёрдый, просящийся наружу член.

***

— Мне не нужно столько вещей, украшения, духи, что там еще сегодня притащили.

— Да? А что тебе нужно?

Ответить на этот вопрос просто, но как же сложно выговорить простое.

— Ты. Ты мне нужен. И не нужно меня покупать, я и так твоя с потрохами. Сам ведь знаешь. — шепчу поспешно, вытаскиваю член, что радостно прыгает мне в руку, я потихоньку его глажу, ощущая пульсацию плоти и вибрацию собственного тела.

— Не знаю. Покажи, — хрипит он и одной рукой по волосам моим проводит, гладит лицо, большим пальцем задевая губы, раскрывает их. Я облизываю его палец, чуть прикусываю, А Платон на мгновение глаза закрывает. Пока он это сделал, я просто беру член у основания и облизываю его от самого верха от яиц, налитых и тяжелых. Черт, такой запах, что голову кружит. Этого я ждала весь день, этого хотела, показать Платону, что мне нужны дополнительные подарки, что мне нужно, чтобы он просто рядом был. Иногда вспоминал обо мне. Иногда приезжал, даже когда надоем. Что — то я совсем сегодня расклеилась. Завтра обязательно стану снова строгой училкой, гордой и когда-нибудь неприступной, но сегодня для этого самоуверенного мальчишки мне хочется просто сосать. И я вместо того, чтобы сглотнуть, растягиваю слюну по всей длине и беру в рот так глубоко, как могу. Платон не двигается, позволяя мне самой руководить процессом, а я смотрю на то, как свет из окна подсвечивает острые черты его лица, на то, как он теряется в ощущениях, пока мой язык и рот активно работают. Теряюсь сама, когда он опускает голову и наблюдает за мной, смотрит как мои губы плотно держат его член, как скользят по нему все чаще. Долго-долго, пока челюсть не начинает ныть. Я глазами прошу помощи, но он отрицательно качает головой, и я впервые понимаю, как может нравиться именно процесс, а не развязка. Выпускаю член, чтобы отдохнуть, задираю его высоко и касаюсь языком мошонки, вылизываю ее до чиста, снова возвращаюсь к члену. Но через пару минут сдаюсь, а Платон еще и глумится, пока тянет меня наверх, тут же закидывая мои ноги себе на плечи. Трогает влажные складки, словно проверяя насколько я сама готова.

— Слабачка.

Ответить я не успеваю, потому что он резко и с размаху засаживает член по самые яйца, нападая на мои губы, но лишь за тем, чтобы завыть в них, пока я выгибаюсь от пронзивших меня ощущений. Я ведь даже не поняла насколько стала мокрой, пока сосала. Застывает, чтобы сказать.

— Хочу кончить в тебя.

— Платон.

— Найди время дойти до аптеки. — легонько двигается он, словно пробуя меня на вкус.

— Надо менструации дождаться.

— Блин. — он роняет голову мне на грудь. — Хочу это увидеть.

— Что? — не поняла я.

— Твою ментру. Ну ты поняла.

— Ты больной? — смеюсь я, хотя после очередного движения внутри становится не до смеха. А где — то в глубине души даже страшно.

— А я думал, что ты уже поняла, что болен тобою, Аврора. Ну так что, покажешь?

— Ну… Наверное, если хочешь, — шепчу я, обнимаю его за шею и получаю новый толчок в самое нутро, черт, это так приятно.

— Я хочу все, что касается тебя, Аврора, — новый толчок, только сильнее, а у меня пальцы сводит. И еще один. И еще. Все чаще. Уже без слов. Глаза в глаза, потому что гораздо больше скажут тела, словно идеально созданные друг для друга.

Глава 24.

Утром первым делом я засобиралась в поликлинику, мне нужно было сдать сыну единственный анализ, чтобы его взяли в частный детский сад. Сын уже ел кашу, когда из спальни вышел заспанный Платон. Хмуро взглянув на Мишку, он плюхнулся на стул и умудрился под столом ущипнуть меня за ногу.

— Эй…

— А чего в такую рань? Пары не раньше десяти вроде. Я смотрел твое расписание.

— Я еще не вышла на работу, — напоминаю. — И мне нужно зайти в поликлинику, чтобы взять анализ на энтеробиоз.

— Даже спрашивать не хочу, как он берется. А чем тебя клиники не устроили. Быстро и в очереди стоять не надо.

— Мне неудобно. Думаю, уж такие мелочи я могу сделать и в бесплатной клинике. Вчера с директором садика мы договорились, что результат я принесу, когда все будет готово.

— Мм, все равно фигня какая — то, — он трет лицо ладонями, с удивлением взирает на тарелку, которую я поставила перед ним. — Это что за каша?

— Манная, Платон. Не верю, что ты такую не ел в детстве. Мама наверняка тебе готовила.

— Мама редко готовит. Но манную помню, правда ел последний раз лет в десять. Вкусно хоть, — он вдруг обращается к Мишке, а тот уплетает уже вторую тарелку, да так шустро, что я уже который раз думаю, ел ли он вообще что — то в своем приюте. Малыш волчонком смотрит, пододвигает тарелку к себе, словно вопрос Платона— попытка ее отобрать.

— Он не говорит еще?

— Мало. Но ему только два. Я и не жду чудес. Ты ешь давай. Не надо спрашивать что — то из вежливости. В трусы ко мне ты уже залез.

— Хм, и то верно. Просто он ест так, словно его вообще не кормили никогда.

— Ну у них там стол же общий. Кто успел, тот и съел.

— И ты так спокойно говоришь об этом, — Платон даже глаза округлил.

— А что я могла сделать?! — словно у меня выбор был! — Я делала все что могла, чтобы поскорее забрать его. И давай закроем эту тему.

— Ладно, — бухтит, упирая взгляд в кашу и за один присест съедает всю тарелку. — Сейчас джинсы натяну и поедем.

Смотрю на задницу в черных боксерах.

— Мы и сами можем.

— Мне все равно в ту сторону.

— Но ты даже не знаешь в какую.

— Аврор, ты можешь быть не такой душной? Сказал-отвезу, значит отвезу.

Он уходит, а я иду к себе и невольно улыбаюсь. Забавный он. Зачем врать, если хочешь просто сделать доброе дело. Мы одеваемся за полчаса. Я сама стараюсь особо не выпендриваться, но все равно надеваю юбку — карандаш, черные лодочки на квадратном каблуке и белую блузку, в вырез которой можно заглянуть, если постараться. И Платон старается. Пока Мишка не видит, он резко лезет туда рукой, до приятой боли сжимая грудь. Я бью его по руке, но все равно улыбаюсь.

— А что это на нем? Нормальных вещей нет? — ох уж эти понты. Вчера я купила самое необходимое.

— Платон, — уже бесит. — Мы здесь два дня. Я не знаю этого района и купила самый минимум.

— Я же дал денег, Аврор.? Или тебя учить деньги тратить?

— Училка здесь я, — пытаюсь снизить градус. — Со временем куплю все, что нужно, не бухти, как старичело.

— Ладно, — смотрит он хмуро на спортивные штаны моего мальчишки. Я все куплю. Теперь у моего мальчика будет только самое лучшее. И я обязательно верну все Платону, все до последней копейки. Чтобы не чувствовать себя обязанной, когда его тяга ко мне закончится. — Погнали.

Мы все вместе спускаемся на подземную парковку, где почти сразу подходим к машине. Платон то и дело поглядывает назад, словно боится, что я убегу. Смешной. Куда я теперь от него. Ладно деньги. Но как отплатить ему за то, что он вернул мне сына. Сжимаю маленькую ручку, вижу с каким восхищением он смотрит на машину Платона. Вчера он был в шоке, вряд ли что — то осознавал. И сказал наверное первое полноценное за последние пару дней.

— Касивая масинка.

— Да уж, — усмехается, услышавший комплимент Платон. Открывает нам сам дверь, а мы прыгаем на заднее сидение. Не успеваю поймать малыша, а он уже вперед лезет, за руль. Платон как раз дверь переднюю открывает. — Ээ, тебе рановато, пацан. Ты когда вырастешь, у тебя все равно круче будет.

Вряд ли Мишка осознает полный смысл фразы, но я все равно злюсь, потому что смысл понимаю я. Не стоит давать сыну обещаний. Не стоит дарить ему веру в то, что у него никогда не будет. Если только он не станет сам бизнесменом, вроде отца Платона. Иначе, откуда взять деньги на машину за двадцать миллионов. Но я потом об этом с Платоном поговорю, а пока просто ругаю Мишку, что за руль садиться нельзя.

— Отец посадил меня за руль лет в десять. Мы гоняли по Усть — Горску.

— Думаю для вас это нормально, но я не считаю это правильным.

— Ну конечно, — настраивает Платон зеркало заднего вида так, чтобы меня видеть. — Ты же у нас правильная училка.

Причем говорит он это так, что сразу ясно, что ночью это понятие относилось к кому угодно, только ни ко мне. Он словно что — то пробуждает во мне, что — то дикое, неправильное, порочное, но такое приятное. А как еще объяснить, что после трех оргазмов вчера, мне хотелось еще. Больше. Сильнее. Даже когда спать при этом хотелось невыносимо. Словно, если я упущу сегодня, завтра уже не будет. Даже сейчас, рядом с сыном я думаю о том, что этот день закончится. Начнётся ночь. Наше с Платоном время.

Сначала он привозит нас в клинику, где нас обслуживают за несколько минут. А потом мы едем в частный детский сад. Перед тем как выпустить нас он делает несколько звонков и на все мои вопросы просто отмахивается.

— Платон, твою мать!

— Все нормально, в саду отличные условия и адекватные воспитатели, — говорит он после нескольких минут игнора.

Серьезно?

— Ну ты даешь, — бешусь, открывая рывком дверь, тяну Мишку на себя, а он умудряется увернуться и махнуть Платону. Тот словно на автомате машет в ответ. Знаю, что детей он не любит и постараюсь ограничить их контакты. Может тогда Платон подольше побудет со мной?

Пока я отвожу малыша в садик, где ребята гуляют на своей огороженной площадке, Платон выходит из машины и закуривает. Я могу даже не оборачиваться. Мне достаточно пристального взгляда в спину и хлопка двери, и звука открывающейся зажигалки.

Воспитательница, с которой я вчера уже пообщалась— Маргарита Петровна встречает меня с улыбкой.

— Вы даже раньше. Привет, Миш.

Он конечно не здоровается. Волчонком смотрит на других ребят. А мне вдруг страшно становится, что он может подумать, что я снова его бросаю. Он цепляется мне в ноги и начинает бормотать так часто, что я еле улавливаю его лепет. Хотя общий смысл и так понятен.

— Малыш, — неловко отрываю его от себя. Очень надеюсь, что он поймет. — Я вечером приеду. Я приеду за тобой.

Над нами тень, смотрю в сторону и вижу фирменные кроссовки Платона. Не вовремя.

— Я больше никогда тебя не оставлю, Миш. Я хоть раз нарушила обещание? — смотрю в его маленькое лицо. В заплаканные синие глаза. Я не хочу его оставлять, но мне нужно на работу. — Чтобы мы смогли с тобой жить вместе. Мне нужно работать, пойми.

Он даже кивает и я крепко — крепко его обнимаю. Поднимаю взгляд и вижу, что воспитательница во все глаза пялится на Платона. Плевать, главное чтобы за сыном моим смотрела

— Не переживайте, ему здесь будет хорошо.

— А если ему не будет хорошо, то плохо будет вам, — слышу угрожающий тон и вздыхаю. Нашел же время показывать гонор.

— Он шутит, — поднимаюсь и передаю Мишку Маргарите. — Просто переживает.

— Ну конечно. Первый сын — это всегда переживательно.

Пока Платон ничего не ответил, оттаскиваю его к машине.

— Ну и чего ты папочку включил?

— А ты против?

— Против, Платон. Мишка хоть и маленький, но может понять все неправильно. А как я потом ему объясню, куда делся классный папа? — сажусь машину, не дожидаясь его реакции. Но она следует чуть позже, после того, как мы отъехали от сада. Он неожиданно и резко обхватывает мой конский хвост, накручивает его себе на пальцы и тянет к себе.

— Не пробуй даже от меня избавиться, Аврора. Ты мне обязана, помнишь?

— Платон, мне больно!

— Помнишь?

— Да помню я! Я не пытаюсь, не пытаюсь, просто ты же…

— Хрен тебе, а не свобода и новый добрый папочка для Миши. Я не потерплю другого мужика рядом с тобой. Ты моя! — рычит он мне в губы, пока я стону от боли. Но стоит его губам по-зверски впиться в мои, как я сама цепляюсь за него, как за плот в бушующем океане. Отвечаю на поцелуй, чувствуя как он переходит с насилия на ласку, гладит затылок, но держит крепко, словно вырваться могу. Словно хочу.

***

Я сама вцепилась в него, прикусила губу. Тут же чувствуя металлический вкус во рту. Одна рука Платона сильно сжала мне затылок, а другая грудь. Он мял рубашку, а я пыталась вспомнить, что мне нужно на работу, выглядеть прилично. Кажется произнесла это вслух.

— Пять минут, иначе сдохну, — получаю в ответ и тут же его руки опускаются мне на спину.

Юбка сейчас тоже помнется. — Стой, стой. — пытаюсь оттолкнуть его, но куда там. Он дикарь, просто рвет мешающие ему вещи и дергает меня на себя. Отъезжает назад, чтобы облегчить нам путь к самому главному.

— Ты мне юбку порвал, — целую его так жадно, словно этой ночью не было ничего, словно мы впервые вместе после долгого перерыва, чеееерт. Как же сладко.

— Я тебе новую куплю, детка. Я тебе все куплю, только не тормози, а. Не ломайся, как российский автопром, — подпевает он современной песне, а я только вздыхаю, потому что куда уж с таким, как он ломаться.

Он рукой нетерпеливо дергает свой ремень, рычит от нетерпения. А я только посмеиваюсь, руки его отбрасываю и сама все делаю, пока его руки возятся с моей блузкой. Стягивают ее с плеч, кусают чуть ниже ключицы.

— Сожрать тебя хочу, пиздец.

— Так я ж не против, — улыбаюсь я.

Чувствую как похоть по венам растекается. Правила и догмы отправились на покой.

Сейчас хочется быть такой же бешеной как он.

Хочется быть развратной и кричать, на этой темной парковке за тонированными стеклами. Запахи кожи, тел, его шампуня смешиваются в какой — то безумный коктейль, опьяняя, голову кружа.

Хочется, чтобы он всегда таким вот был. Помешанным на мне. Хотя умом то понимаю, что все это рано или поздно закончится.

Достаю его дико твердый, чуть пульсирующий член, провожу по нему ногтями, слышу сдавленный стон

Платон откидывает голову назад, закрывает глаза.

— Ты меня убиваешь, блядь. Ведьма.

Он подлезает руками под мою задницу, рвет колготки, трусы просто в сторону отводит. Нужно напомнить про презерватив, но сейчас его член такой крупный, манящий, с чертовой влажной головкой, что я просто смотрю на него. Теряюсь в ощущениях, приподнимаю бедра под давлением сильных рук и жадно вбираю в себя этот инструмент похоти и разврата.

Чувствую, как тугие вены царапают мягкие стенки, как тяжело пробирается член до самого конца. Господи…

Открываю рот в немом крике, когда это все — таки происходит. Мне хочется застыть в этом ощущении навечно. Мы словно одни во вселенной, словно нет ничего более важного, кроме чувственного контакта тел, такого порочного, такого правильного.

Я хочу начать двигаться, но получаю ощутимый шлепок по заднице.

Дурацкая боль, какая-то приятная, от чего по нейронам удовольствие молотками долбит, сметая последние мысли о том, что правильно, а что нет. С ним все неправильное становится правильным.

Хочу дернуться снова и снова получаю шлепок. Да, хватит!

Он смотрит прямо на меня и вдруг шлепает сильнее. Чееерт.

Я чувствую, как низ живота горит. Как натягивается тетива струны желания. Стенки влагалища на каждый хлопок, словно стягивают член тканью, выжимают его досуха.

— Нравится, сучка?

— Нет конечно, — задыхаюсь я, смотря в темные глаза и видя в них отражение себя. Безумной. Растрепанной, и пожалуй сексуальной.

Да, с ним я ощущаю себя именно такой, с ним мне хочется быть красивой. Для него. Ради него.

— Точно? — дергает он бедрами одновременно с ударом, а я просто ложусь ему на грудь, комкая ткань футболки, царапаю ногтями каменный пресс.

Как же хочется его себе забрать.

Вот такого, бешеного, неправильного, но очень справедливого. Мотаю головой и получаю новый удар.

Внутри все пульсирует, член во мне еле-еле двигается, скованный моими спазмами. Кажется еще немного и кончу. — Аврора…

— Заткнись и просто трахай меня, — уже не могу терпеть это напряжение. Тогда Платон просто фиксирует мои бедра, начинает двигаться резко и беспрерывно, с каждым сильным ударом выбивая из меня дух, стон, крик, свое имя.

Сильнее, жестче, работая как станок, он стремительно доводит меня до оргазма, а я кричу, дергаюсь от оргазма, буквально сжигающего меня до тла. Пока вдруг он не отталкивает меня на руль, и открыв глаза, я вижу, как летит струя прямо на меня. Черт. Лицо, волосы, все запачкано. А Платон часто дышит, сдаивая последние капли.

— Ты — придурок, как мне теперь быть?

— Ты сейчас прям вот охуенная, малыш. Хочется такой тебя запечатлеть и никому не показывать.

— Не показывай, Платон. Никому.

— Никому, Аврора, он прижимает меня к себе, целуя, наплевав на собственную сперму.

Склеиваемся еще минут на пять, просто катая языки друг по другу, пока я не устала и не напомнила заново, что мне нужно на работу, а ему все-таки получить свой злосчастный диплом.

— Поставишь мне экзамен, училка? — смеется он, вылизывая мои губы и елозя еще твердым членом по моему животу.

— А ты сомневался? — целую его.

Он везет меня обратно домой, где мы принимаем душ и переодеваемся. Теперь я прям радуюсь, что у нас подземная парковка и есть возможность ни с кем не встречаться, пока добираемся до квартиры.

Уже спустя час я умудряюсь оказаться в кабинете декана, жму ему руку с улыбкой, готовая выйти на работу.

Мне дают возможность защитить — таки докторскую в следующее воскресенье, и я возвращаюсь на пары, где мои студенты даже плакат приготовили к моему возвращению.

Они улыбаются, хлопают в ладоши, рядом с Платоном, который озорно мне улыбается. Это ли не счастье? — думаю про себя, когда вместо пары разбираем с ребятами последний немецкий артхаус на чисто немецком языке. Скоро уже весна совсем разыграется и можно будет снять пальто, попускать с Мишкой кораблики по лужам. Погулять с Платоном.

Пара заканчивается, а он проходит мимо меня и только подмигивает. Странное чувство разочарования стреляет в ногу прямо на бегу. Дурочка. Размечталась. О чем? О том, что мы с Платоном заживем счастливой семейной жизнью, может быть даже заведем своего ребенка. Выходя из аудитории, я замечаю, как он удаляется в компании парней.

Обида плеткой жжет.

Мне дико хочется его окликнуть. Но напоминаю себе, что это он имеет право что — то от меня требовать — я нет.

Я ни на что не имею право.

Даже позвонить и спросить, куда он собрался.

Даже вечером не могу узнать, почему он не пришел домой ночевать и даже не предупредил об этом.

Глава 25.

***Платон***

— Наша то училка вся цветет, — перешептываются пацаны, ловя каждое слово моей Авроры.

— Так может она не такой строгой стала?

— Предлагаю проверить и пригласить ее с нами выпить?

— Откажет поди…

— Так мы сейчас девчонок подговорим, типа в кафе сходить, а там можно и в клубешник завалиться…

Киплю пиздец, как, слушая эту ересь. Уговорить на кофе запросто, а потом подсыпать что — нибудь и трахнуть на всю компанию. Это уже было. Хочется каждому языки вырвать, но палиться и подставлять Аврору точно не стоит. Так что план у меня другой.

— Ну и сколько вы будете уламывать ее? Еще разноется потом, жаловаться начнет. Может лучше в стрипак? Я угощаю.

— О — о, — не то, чтобы парни не могли себе позволить сходить в элитный стрип— клуб, но со мной они уже года два никуда не ходили и прекрасно помнят, как я умею зажигать и отрываться. Особенно знают, что только я могу достать самую лучшую дурь. — Угощаешь, угощаешь?

— А то. Давайте сразу после пары. На экономике все равно ловить нечего.

И не важно, что время то еще только три.

Когда пара заканчивается, я подмигиваю разрумянившейся Авроре и усилием воли заставляю себя шагать дальше.

Все дальше и дальше. Меня ломает. Хочу обернуться. Рвануть к ней и запереться в кабинете.

Делать все то, о чем эти пацаны могут только мечтать.

И я уделяю много времени парням, даю им возможность взять себе самых лучших московских телочек, но не забываю отомстить за пахабные мысли о моей Авроре. Достаю им лучший кокс, а потом натравливаю на них ментов. Им конечно ничего не будет, но ночь в кутузке проведут, чтобы не повадно было.

Сам из тачки наблюдаю, как парней в машину пихают, завожу свою и собираюсь ехать домой.

Тут же мой телефон начинает пиликать и я жопой чую как мне судьба решила за мою пакость ответить.

Бросаю взгляд на экран, выругаюсь.

Чем ближе роды, тем чаще она названивает. Словно ее истерики помогут меня привязать. Трубку брать не хочется, но долбанная совесть, или просто угрозы отца в отношении Авроры берут свое, и я отвечаю.

— Чего тебе? Доставка сегодня не работает?

— Платон, скорая уже едет, я хотела сказать, — она ревет. Просто на разрыв. — У меня кровь. Я так боюсь.

Я лишь на секунду представил Аврору и то, как она прижимает к себе пацана, представил ее на месте Ингрид, которая, судя по голосу, прониклась наконец ребенком. И мне то как раз удобнее, чтобы его не стало. Но в отличие от отца, я пока не заморал душу убийствами, поэтому просто разворачиваю машину на двойной сплошной и бросаю в трубку.

— Не паникуй, я уже еду.

— Ты правда приедешь? Ты будешь со мной?

— Буду, куда я блядь денусь.

Я реально плевательски относился к защите, если телка была проверенная Откуда мне было знать, что эта сука не предохраняется. Но самое дурацкое, что с Авророй мне на это реально посрать. Она еще может от меня уйти, теперь ей дороги все открыты, а вот если она залетит, то хрен куда от меня денется.

Приезжаю к Ингрид, когда ее уже пакуют в скорую, прыгаю вместе с ней и конечно слышу вопрос.

— А вы кем пациентке приходитесь?

— Тебе какое дело? Работу свою делай, — огрызаюсь я, а Ингрид, сейчас распухшая как никогда, улыбается и за руку меня берет.

— Не ругайтесь, — говорит на ломаном русском. — Это отец ребенка, мой муж.

Ну еще не муж и надеюсь, никогда им не стану, но на вопросительный взгляд фельдшера, киваю. Еду вместе с ними в клинику, где мне приходится провести с истеричной Ингрид всю ночь. Ее оставляют на сохранение, а на утро мне звонит отец. На удивление довольный.

— С ребенком как?

— Да вроде целый… — и меня холод пробирает. — Откуда ты знаешь? Следил?

— Не, в сети информация всплыла. Так что теперь тебе не отвертеться…

Глава 26.

Дурное семя. Это дурацкое словосочетание я слышал уже не раз в этой клинике. Ещё когда маленький был, лечился здесь часто. То бронхит, то пневмония, то еще краснуха… Такое ощущение, что я собрал все детские болячки.

Наш врач Иннокентий Романыч ведёт нашу семью очень давно. Ещё со времён, когда мой отец был одиноким бизнесменом и частенько ловил пули…Однажды даже потерял возможность ходить, а мама вроде как выхаживала его. Чем не сказка. А еще Романыч принимал роды у всей нашей ненормальной семейки. Моей мамы, когда появилась на свет Мира, у нее спустя двадцать лет, тоже не без осложнений. Со мной вообще туго было. Обвитие всего тела. Еле спасли. А теперь этот мужик, уже заслуженный врач, которого мой отец сделал дико богатым принимает экстренные роды у Ингрид. Сохранение не помогло. Я даже уйти не успел, как у нее началось какое — то там отслоение плаценты. Ее тут же повезли в операционную, мимо меня.

— Ты только не уходи…

— Не уйду…

— Молись за него, Платон. Я уверена, мы сможем быть счастливыми.

— Все будет хорошо, береги силы, — кивну я Романычу и он повез ее на каталке дальше — бледную, измученную, — а я сжимал кулаки и пытался не молиться, чтобы эта проблема решилась прямо сейчас. Фатально. Плохо, но этот ребенок не принесет счастья никому, так может лучше, чтобы его не стало?

И снова я мельком услышал это грязное выражение. Дурное семя. Многие медсестры поговаривают, перешептываются. Это про меня и мужиков нашей семьи. Это про отца. Ни один ребенок нашей семьи не родился нормально… Иногда кажется, что нашей семьи, о сохранении которой так печется отец, не должно было и вовсе существовать.

Вопрос в том, достоит ли убийца иметь семью? А достоин ли сын убийцы?

Верчу в руках телефон, собираясь с силами, чтобы набрать Аврору. А что ей сказать?

Выговориться? Объяснить почему не хочу становиться отцом в двадцать два года?

Вчера только все наладилось, а теперь снова война.

Потому что Аврора обязана мне и быть со мной при любом раскладе, но захочет ли… Добровольно. Я хочу, чтобы захотела добровольно…

От размышлений меня отвлекают шаги.

Я бы узнал их и закрытыми глазами.

Мать подходит и обвивает меня лозой. Маленькая, хрупкая, даже в свои шестьдесят. До сих красивая. Почему-то кажется, что Аврора будет такой же в эти годы.

— Сынок, как ты? Мы выехали, как только узнали, — она отстраняется, протягивает мне термос с кофе. Сама его делает. Очень вкусный. — Иннокентий выходил?

— Нет ещё. Спасибо. Отпиваю сладкий кофе, но благодарности к матери не чувствую. Не знаю… Мне стыдно, но я никогда не ощущал ее участия в своей жизни. Последние счастливые воспоминания кончаются лет в пять.

Она никогда не защищала меня, никогда не говорила ни слово против отца. Никогда с ним не ругалась. Если бы я не знал, что она моя мать, если бы не был похож на нее как две капли, мог бы решить, что она приведение.

Лишь образ женщины, которой должна стать мать.

Аврора настоящая мать, она готова ради своего сына на все…

А на что готова моя мать ради своих детей?

Отец в стороне, с кем0то по телефону разговаривает. Потом подходит и просто встает рядом. Мы ещё пол часа в оглушительной тишине находимся. На мой телефон мне поступают звонки от сестры, племянницы. Даже близнецы звонят, но я не беру трубку, все пытаясь набрать сообщение Авроре Только вот все время стираю текст, так и не находя слов.

От раздумий отрывает Кеша, как часто врача называет отец. Родители к нему сразу, а я в стороне держусь. Вижу, что все нормально с ребенком, но порадоваться не могу.

— Мальчик у вас. Совсем маленький. Прямо ка Платон когда — то, — ты еще заплачь, блять…. — Вытащили. Но мальчик очень слаб, требует дополнительного ухода. Я оставлю его и мать пока здесь. Можете к нему пройти, госпожа Ингрид отдыхает.

— Как же хорошо, — выговаривает Мать, а отец руку врачу жмет. Ну что, тот купит себе еще один майбах.

— Ну что, я пошел… — поднимаю руку, давая знак, что мне надо идти.

— Зайди к сыну, — тут же тормозит меня отец голосом. Приказ. Я до сих пор дергаюсь, когда слышу его. Как пацан на ковре у директора.

— Он может вообще не мой, — шокирую врача, не иначе. Но мне плевать, уйти скорей отсюда хочу.

— Зайди к сыну! — Отец просто берет меня за ухо. При всех. Как пацана. А мне вломить ему хочется.

— Нет, я сказал…

— Со своей шлюхой успеешь увидится…живо… — шипит он мне, а руку его отбиваю… Ударить хочу, но мама как обычно его защищает.

— Платон, не надо!

Я даже на маму смотреть не стал, отошел подальше, руки в кулаки сжимая….

— Я ухожу. Чтобы не усугублять.

— Я думал, ты не хотел, чтобы она внезапно пропала…

— Нашел уязвимое место, да? — усмехаюсь я зло. — Жаль у тебя их нет, я бы с удовольствием посмотрел, как тебя нагибают…

Удар в челюсть пришелся с правой.

Мне не привыкать, я и ответить могу, но крик мамы «Платон, не надо» спасает больницу от побоища.

Я все пытаюсь понять, а что я здесь делаю, почему ещё не плюнул на многомиллионное наследство, на отца, который играет мной в симс. На мать, которой на меня плевать?

— Если тебе нужен очередной больной отпрыск, усынови его, а на Ингрид женись, уверен мама снесет и это…

— Платон!

Но мамин крик уже в спину, как и папино требование вернуться.

На выходе из больницы меня тормозят волкодавы отца…

— Платон Борисович, не положено вас отпускать.

— Да ну. Ну так попробуйте остановить меня так, чтобы на мне не осталось ни царапины… Сами, знаете, что было с Волховым… — Никто его больше не видел, после того как тот вывернул мне руку когда я пытался сбежать в шестнадцать…

Парни напрягаются. Пропускают, а я, кивнув, выхожу на улицу, прыгаю в тачку.

Лечу по городу.

Туда, где можно выспаться, туда, где Аврора…

Вот только выспаться не выйдет, отец скорее всего уже отправил к ней своих людей…

Глава 27.

***Аврора***

Я собирала Мишку в садик то и дело поглядывала на дверь, телефон, стул на котором он сидел. Я не знаю, чем это объяснить, но по спине тонкой змейкой полз страх. Страх, что Платон никогда сюда не вернется или что придет, но скажет, что ему гораздо интереснее тусить с пацанами. А как еще объяснить его отсутствие, нежелание мне позвонить и сказать хоть что — то. Но гораздо хуже, что я настолько не уверена в своей роли в его жизни, что не могу позвонить сама. Просто не имею на это право. У нас нет с ним будущего, но и сама отрезать все и уйти в никуда я не могу. Да и как уйдёшь, когда сердце даже в такой недолгой разлуке с ним ноет и болит, словно зуб, который давно пора лечить. Возможно, уже не излечишь и пора его вырвать? Просто уйти от Платона не оборачиваясь, и надеяться, что однажды я все забуду. Забуду его жестокость, переросшую в зависимость. Забуду, как сама стала зависимой от его касаний, от его голоса, от его тела, которое он никогда не стеснялся мне демонстрировать. Все части тела.

Да, пожалуй стоит уйти. Если он так просто списал меня со счетов, то и мне не стоит ждать подаяния. Лучше прямо сейчас собрать то немногое, что у меня есть и просто съехать, оставив ключи консьержу.

Именно эти мысли прерывает звонок в дверь, а затем яростный стук.

— Мишка! Платон пришел, — радость патокой разлилась по венам, я не просто вскочила со стула, на котором кормила его, я взлетела и понеслась к двери. Ну подумаешь, погулял с друзьями. Он молодой, ему можно. В конце концов он не обязан проводить со мной всю ночь. Да и звонить не обязан.

Быстрый взгляд в зеркало под стук и трель звонка. И почему ключами не открыл? Улыбаюсь. Какой же он все— таки нетерпеливый.

Я открываю дверь и ахаю, когда вижу на пороге не Платона.

— Андрей? — я его узнала. Он напряженный и торопится.

— Ты уже оделась? Давай живее.

— Куда, — отступаю. Ничего не понимаю. — Куда живее.

— Аврора. Сейчас нужно не задавать вопросов, а ехать со мной. Но быстрее.

— А Платон? А куда мы поедем?

— Платон приедет уже туда, но нужно торопиться— он разговаривал со мной медленно, словно пытался донести важную мысль, как решается элементарный пример. Дважды два. Только вот в моей голове никак не складывалось четыре.

— А садик, а докторская. — начало меня трясти. Все ведь только налаживаться начало. — Да и куда я поеду?

Андрей, закатив глаза, прошел в комнату и быстро подхватил мою сумку, кивая на Мишку.

— Если хочешь, чтобы он не вернулся в детский дом, поехали!

— Ты мне угрожаешь!

— Да не я! Аврора! — он потерял терпение и начал орать. Если честно, не завидую Алине, если ее любовник так срывается. — Ну!

— Ладно, ладно, — странно уходить с кем — то вот так. Андрей даже двери не дал закрыть. Более того, не дал спуститься по лестнице. Мы стали подниматься выше, а в спину я стала слышать громкие шаги по лестнице. — Что происходит? Где Платон?

— Тихо! — Андрей вдруг затащил нас в подсобку, где хранятся принадлежности для уборки и набирают воду. — И пацана уйми.

Я погладила Мишку по голове и включила ему на телефон мультик, который моментально зомбирует.

Я часто дышала, пыталась не издавать ни звука. Но в голове ураганом метались мысли, мне хотелось сесть и понять, что происходит. Кто был внизу на лестнице. Почему мы прячемся, почему нам нужно бежать.

Спустя несколько минут мы все-таки спустились на парковку, но едва дошли до нужной машины, я увидела свет фар и несколько крупных мужчин, которые бежали в нашу сторону.

— Держись, — только и рявкнул Андрей, который сумел вытащить нас без потерь в этом лабиринте. Но мне было так страшно, что я не выдержала.

— Объясни, что происходит!

— Платон объяснит.

— Нет, я требую чтобы ты объяснил прямо сейчас! Иначе я выскочу на светофоре!

Как только я об этом сказала, двери заблокировались, а Андрей прибавил скорость. Он вез нас из города, а я ревела белугой. Я не хотела уезжать, я хотела на работу, я хотела свою устаканившуюся жизнь.

***

Мы ехали всего ничего, но я за этот час я возненавидела и Андрея, и Платона, и себя. Себя особенно. За мягкотелость.

Зачем я связалась с Платоном?

Почему не дождалась когда мне вернут Мишку?

А вернули бы?

А что теперь?

Я вечно в подвешенном состоянии. Вечно в неведении о том, как он Распутин поступит со мной завтра. Хочется столько вопросом задать, но я прижимаю к себе Мишку и тихонько напеваю его любимые "Белые кораблики".

Мы в итоге заехали в какую — то глушь. Здесь стояли домики, которые только начинали строиться. Работали строители в некоторых, но в основном было пустынно. И тихо.

И вот проехав по пустынным улицам, мы остановились у недостроенного двухэтажного домика.

— Выходите.

Андрей помог нам выбраться, помог пройти в дом и показал, где включается генератор.

— Центрального электричества пока нет, но это нам и на руку. Этого поселка нет на карте. Никто здесь искать не будет

— Андрей, — спускаю я Мишку с рук, чтобы осмотреться. — Пожалуйста, объясни кому и зачем нужно меня, нас, искать?

— Платон просил ничего тебе не объяснять. Он приедет сегодня ближе к вечеру. С продуктами. Вот его и мучай вопросами.

— Это из-за него? — говорю ему в спину. Теперь та змейка, что стекала по спине, обвилась вокруг шеи, я просто задыхаюсь. — Ответь!

— Аврора. Вы странные. Вы — женщины. Неужели сложно понять, что ввязываясь в отношения с сыном влиятельного, не совсем адекватного человека, всегда приходится разгребать последствия… — мне кажется он говорил не только о нас. — Мы блять, не в сказке живем. Это долбанная реальность, в которой ХЭ это сдохнуть, чтобы избежать проблем.

Я закусываю губу, чтобы не закричать ему в след на нервах. "Я не ввязывалась, у меня выбора не было!"

И кажется я поняла это ещё у первую нашу встречу. Поняла насколько глубоко увязну в этом сложном, противоречивом мальчишке.

Настолько глубоко, что когда он появляется тем же вечером уставший, с пекетами — когда Мишка уже уснул — я вместо сотни вопросов, мучавших меня последние несколько часов, просто лечу в его обьятия.

Принимаюсь жадно расцеловывать его лицо, впитывать в себя его запах, его энергетику, демонстрировать насколько я все таки бессильна рядом с ним. Обыкновенная тряпка, готовая быть с ним где угодно. Даже в этой глуши. Даже рискуя жизнью.

Жмусь у нему все ближе, хочу стать единым целым.

Стягиваю в кулаках его волосы, словно боюсь что он окажется сном.

Пакеты в его руках падают, а руки принимаются нагло шарить по моему дрожащему от волнения телу.

Но вдруг голову стягивает от боли, Платон дёрнул меня за волосы и хрипло спросил.

— Любишь меня?

Задай он этот вопрос в любой другой день, в любое другое время, я бы ответила что не готова ответить, но сейчас он здесь. Возможно последний раз пришел ко мне. Возможно уже завтра я останусь одна, а возможно это сон. Так что не смею врать…

— Люблю.

— Тогда пообещай, что будешь со мной. И в радости, и в горе, и в нищете.

— Платон, что происходит?

— Пообещай, Аврора! Прямо сейчас или не пизди, что любишь…

— Я не вру, — глотаю слезы, повторяя клятву, будто подписывая себе смертный приговор… — Я люблю тебя. Я буду с тобой. В радости, в горе, в нищете.

Глава 28.

Мы ещё долго смотрели друг другу в глаза. Впитывали образы, делились чувствами, эмоциями, что переполняли. Впервые мы занимались любовью ментально. Это просто чудесно. Ещё никогда я не была так близка к небесам.

Я не ощущала ничего, кроме ошеломляющей невесомости, когда наши губы соприкоснулись — его твердые, сухие, мои мягкие, мокрые от слез.

Лишь на мгновение он прерывается, чтобы узнать.

— Пацан че? — режет конечно это его «пацан», словно он не хочет его к себе приближать, но сейчас это кажется не важным. Завтра помучаю себя на эту тему.

— Спит, спит, — шепчу ему. Обнимаю, прижимаюсь всем телом.

— Заебись. Иди сюда…

Обогрев в доме я поставила только в спальне, где положила Мишу, но сейчас мне не холодно. Сейчас мне очень жарко.

Огонь сладкий, ласковый охватывает все тело. Хлещет словно веником в русской бане. Везде, где касаются его руки, особенного там, куда спускаются его губы.

Жалящие поцелуи в шею сопровождаются шорохом одежды, которая тут же улетает в сторону.

Платон почти грубо стаскивает с меня кофту, юбку, с приятным треском рвет колготки. Молча, методично, словно поставил перед собой задачу, как можно скорее освободить меня от одежды.

Но и я не остаюсь в долгу. Порывисто стягиваю его футболку, открывая для своего удовольствия любимое тело, кубики. Царапаю их ногтями, целую плоские соски, чувствуя, как идеальное тело сильнее напрягается. Чувствую, как меня саму несет, как между ног все ноет и горит. Хочу его. Сейчас хочу.

Нетерпеливо дёргаю за пряжку ремня, но кажется сильно тороплюсь, потому что Платон тормозит мои руки, тихонько усмехаясь.

— Тише, тише малыш. Он никуда теперь от тебя не денется. Ты сама подписала себе пожизненный эротический приговор.

— Приведи его уже в исполнение…

Платон подхватывает меня под бедра. Такой сильный. Мне даже держаться не надо. Но я все равно цепляю его за шею, царапаю тугую кожу, словно наказывая его за свою боль. Ведь после таких признаний я не смогу без него. Никогда.

Платон относит меня в совершенно темную спальню, последнюю по коридору, где нет ни отопления, ни света. Только лунный заглядывает в окно, обволакивая наши возбужденные тела.

Мне хочется его поскорее в себя, но он решил меня помучать.

— Тише, тише малыш, нам некуда торопиться. Иначе весь процесс займет секунды.

— А что делать? — спрашиваю и тут же вскрикиваю, когда он бросает меня на заправленную кровать. — Платон..

— Поиграем для начала, — жадно вылизывает он мое тело взглядом, пальцы его тянутся к той самой пряжке, медленно, словно играя он ее расстегивает. Достает ремень и щелкает им по своей же ладони. Я уже напрягаюсь всем телом, но Платон откидывает ремень в сторону и снимает с себя штаны. Полностью. Обнажая орудие наслаждения. Оно заточенное, оно великолепное. Направленное прямо на меня. Во рту скапливается слюна. Сажусь на кровати и сама тянусь к нему пальцами, но Платон снова сжимает их в руке и головой качает.

— Не так.

— Затем разворачивает меня так, что голова оказывается на краю. Я понимаю, чего он хочет, но снова ошибаюсь. Вместо того, чтобы просто вставить свой член мне в рот, он заворачивает меня в рогалик, поднимая мои ноги выше головы.

— Платон! Я же не акробатка.

— У тебя отличная растяжка, малыш. Теперь просто расслабься и играй с головкой. В рот ее не бери.

— А если возьму, — облизываю губы, смотрю на его порочное лицо снизу-вверх.

— А если возьмешь, оставлю в таком положении до утра.

— Жестоко… — хихикаю я и достаю язык, касаясь прозрачной капельки на самом концу головки. Смех тут же пропадает, как только я чувствую его горячее дыхание у себя между ног. Он дует прямо туда, раскрывает влажные складки, проходится пальцем от клитора до ануса. Я сглатываю от страха, когда его палец нажимает на последний. — Платон… Я…

— У тебя вроде дело было, — по щеке бьет головка и я снова принимаюсь ее вылизывать, чувствуя, как между ног все пульсирует. Судя по ощущениям Платон раскрывает щель и спускает туда ниточку слюны. Господи… А зачем толкает язык, не на секунду, не убирая палец от моей попки. Извращенец он конечно. Я раньше и не знала, что можно заниматься сексом в

такой позе. Я не знала, что есть такие позы.

Но к неудобству быстро привыкаешь, особенно когда все твои нервные окончания заняты пронизывающим удовольствием. Когда терпкий запах мужского возбуждения вынуждает забыть обо всем реальном, погружая тебя все глубже в омут распутства.

Хотя с Распутиным и не могло быть иначе. И я знала это. Знала, что именно он подарит мне этот порочный мир, где безумная поза сменяет безумную позу, где член, доводит меня до оргазма одним проникновением, где сперма становится не объектом смущения, а самым вкусным блюдом, которые глотаешь вместе со слезами и просишь еще. В мир, где просыпаешься среди ночи и сама находишь вялый член, чтобы поиграть с ним, как с игрушкой, поднять его. А когда получается— радуешься, как маленькая. Потому что в следующий миг оказываешься прижатой к кровати и распятой этой самой игрушкой.

Глава 29.

На утро наш рай закрывается на тяжелый засов, а ключ теряется. Потому что врывается господин быт. Мишка заболевает, тепла все — таки не хватило, а дозвониться Андрею Платон не может. Злится, нервничает, хотя я и сказала, что Мишка быстро выздоровеет. Но сама уже не уверена, когда к обеду малыша начинает тошнить.

— Так, я до деревни дойду, тут недалеко должно быть.

— А почему не на машине?

— Потому что, Аврора, я ее оставил, как и все, что у меня было. Потому что выбрал тебя. Если ты этого вчера не поняла, — злится он, а я за шею обнимаю, целую, даю понять, что я рядом, что никуда не денусь.

— Да не волнуйся ты так, — усмехается он, натягивая куртку. — Я же не совсем без денег. Просто схожу до аптеки и куплю из продуктов чего там надо. Ты только список напиши.

Я быстро делаю, как он просит, а сама еще долго слежу за тем, как он отходит от дома. Не могу не смотреть. Я всегда думала, что такие, как он, беспомощные, а оказалось, что вполне себе самостоятельный. И конечно он не хочет общаться с Мишкой, но я этого и не жду.

Потом правда вспоминаю, что из-за Мишки так и не узнала, что там творится с его отцом. Понятно только, что они поругались, и что Платон отказался от всех благ в мою пользу. И мне конечно это дико приятно, но пугает до одури. Это ведь получается ответственность за его будущее на мне. А если я не вывезу? А если он не сможет смириться и будет меня обвинять?

Весь день мучила себя подобными мыслями. Пока с Мишкой возилась, пока готовила суп и второе, в надежде дождаться Платона на ужин. Пока читала все, что есть в пыльных коробках, которые перевезли сюда, черт знает, когда.

Интересно, чей это дом?

Ближе к девяти вечера, когда Мишка наконец засыпает, возвращается Платон. Волновалась я конечно сильно, но каждый раз вспоминала наши клятвы и успокаивала себя, что он точно меня здесь не бросит.

Не бросил. И видеть его просто счастье. Оно заполняют каждую клеточку моего тела, наполняет меня силой, надеждой и стыдно признаться — возбуждением.

Платона не узнать. Белая рубашка стала почти черной, а на руках пятна, но лицо спокойное. В руках пакеты, которые он ставит на пол.

— Продукты и лекарства. А еще шмотки мне дали, а то на стройке это дерьмо быстро превратится в негодность, — он кивает на себя и раздеваться начинает.

— Стройка? — не понимаю, но помогаю раздеться. Стянуть грязь с идеального, пропитанного потом тела. — Вода есть? В душ бы надо, воняю как свинья.

— Да, конечно, — спешу включить душ и приготовить второе полотенце, других у меня нет. Машинки здесь тоже нет, так что придется стирать руками.

Платон появляется на пороге в одних фирменных боксерах, но тут же снимает и их. На меня почти не смотрит, а я обижаюсь конечно, хотя и вижу, как дико он устал. Он полоскает лицо под струями, а я ужасно рада, что есть хороший душ. Он такой красивый. Смотреть, как по его телу спускаются игривые капли одно удовольствие.

— Платон, — тихонько зову, а он моет голову с моим гелем для душа, который я успела схватить и потом только на меня смотрит. Не забыв изо рта струю воды спустить. — Поговори со мной. Пожалуйста.

— Давай завтра, Аврор. Пожрать есть что?

— Пожрать конечно есть, — злюсь я. Весь день ждала, а он будет меня завтраками кормить? — Но услышать, что происходит, я хочу именно сейчас.

— Серьезно? Решила меня попилить? Я весь день на стройке как проклятый вспахивал, и вместо улыбки и ужина слышу требования. Заебись, начали семейную жизнь. И где он, тот рай в шалаше? Может поэтому муж…

— Лучше закрой рот, — отрезаю, бросаю полотенце в раковину и ухожу. Прибавляю отопление и иду ложиться к сыну. Слышу, как гремит на кухне посуда, слышу, как несколько раз Платон выругивается. А спустя полчаса дверь спальни открывается.

— Аврор, спишь?

Не отвечаю. Сейчас я видеть его не хочу. Словно я тащила его в эти отношения, словно я хотела чтобы моя жизнь перевернулась вверх дном. Слезы обжигают щеки, и я отворачиваюсь, чтобы не видеть как мужской силуэт сияет в свете проеме.

Отрубаюсь почти мгновенно, а на утро выхожу, надеясь, что сегодня настроение Платона получше. Да и мне в свете дня кажется, что я зря на него наехала. Могла ведь и подождать.

Но на кухне было пусто, части вещей — рабочих — тоже не было. А вчерашний ужин съеден подчистую. Даже супа не осталось.

Ладно, приготовлю еще. Все равно заняться здесь нечем.

Весь день мы с Мишкой лечимся, играемся, придумываем сказки, гуляем по огороженной территории. Несколько раз мне кажется, что рядом проезжает машина, и в такие моменты я завожу Мишку в дом. Мне страшно. Особенно от не знания того, почему мне должно быть страшно. Что может сделать отец Распутина? Не зверь же он в конце концов. Вряд ли заставляет сына жениться ради бизнеса, там, как всем известно у него и так полный порядок.

Тогда в чем дело. И почему Платон упорно молчит.

Он, кстати, возвращается ровно во столько же. Мишка правда еще не спит. Так что после душа мы ужинаем вместе. Платон упорно не разговаривает. Даже малышу уделяет больше внимания, чем мне. Бесит это конечно. Некрасиво ревновать к собственному ребенку, но мне так и хочется закричать, что вообще — то здесь есть еще и я.

В итоге мы снова расходимся по разным комнатам и только на третий день ночью меня будят прикосновения к ногам и спине. Ничего не понимаю, еле разлепляю веки, чтобы понять, что происходит.

Оказывается, Платон просто несет меня в другую комнату. А я вместо того, чтобы сопротивляться, цепляюсь за него руками. Он укладывает меня на кровать и просто ложится рядом. Мы лежим неподвижно и просто молчим. Мне так хочется, чтобы он начал говорить первым. А он и начинает, только не говорить.

Его рука тянется от моей лодыжки к колену, обводит его, доходит до бедра. А потом он резко разворачивает меня к себе и сверху наваливается. Не успеваю опомниться, как его твердыня заполняет меня до упора. Сильно, жёстко так, как нужно. Он словно наказывает меня. Долбит так, что кровать стучит о стену.

Руками тело сжимает, целует до крови, до пятен в глазах. Его член как свая, которая с каждым ударом словно хочет забиться в меня навсегда. Господи, я уже дугой выгибаюсь, не в силах напряжение терпеть. Кончить хочется, а что — то мешает.

— Платон, — стону ему в рот, за лицо пальцами берусь, в глаза осоловело сморю, но каждый толчок принимаю с вскриком. Господи, какая я стала развратная. Как мне хочется снова и снова чувствовать его в себе. — У нас все хорошо?

— Навсегда, помнишь? — он убирает мои руки с лица и на шею себе закидывает. Туда же тянет мои ноги, начиная двигаться совершенно под другим углом. А я уже теряюсь в ощущениях и в этом грубом, резким, но таком искреннем «навсегда». Струна напряжения рвется, оргазм плавит меня, а из глаз текут слёзы. Мне так хорошо, что его страсть, с которой он продолжает в меня вколачиваться, я принимаю с наслаждением. Особенно когда он меня заставляет сосать свой член. Буквально насаживает рот все глубже, пока я задыхаться не начинаю. Он кончает с ревом, заполняя горло таким количеством спермы, что кажется, я могу захлебнуться.

А потом ложится, притягивает меня к себе и через минуту засыпает. Я даже спросить ничего не успеваю. Но уже не злюсь. Тело вибрирует после оргазма, после его оргазма, и я просто лежу и улыбаюсь как идиотка.

Ладно, потом спрошу. Должен же у него быть хоть один выходной.

Глава 30.

Но проходит неделя, а выходного все нет. Каждый день по одному и тому же сценарию. Утром завтрак, вечером ужин, ночью секс. Он все время на работе, и я понимаю, зачем это нужно. Я терпеливо жду, когда он сам захочет со мной поговорить, объяснить, но Платон продолжает упорно молчать, словно делая это специально.

В один из дней я, конечно не выдерживая, кормлю его ужином, но прикоснуться к себе не даю.

— Что?

— Нет, это ты мне скажи — что? Сколько нам еще здесь торчать?

— А что? Нищета тебя больше не устраивает?

Я осматриваю чудесный дом, кровать, в какой я никогда не спала. Да, этот жилой район частных домов пуст, но надо признаться, что я еще никогда не жила с таким комфортом.

— У тебя странные представления о нищете, Платон. Дом чудесный, есть что поесть, но мне надо понимать, почему мы вообще здесь прячемся?

— Мы не прячемся, — опять вранье…

— Тогда что мешает тебе найти такую же работу в городе?! И снимать жилье там? Я бы тоже могла работать. Ты понимаешь, что я просрала докторскую степень? Ты понимаешь, что меня опять уволили с работы, ты понимаешь…

— А ты понимаешь, что взяла за яйца сына Распутина, серьёзно думаешь, что тебе дадут хоть где-то работать? — орет он. — А может ты думаешь, что тебе дадут нормально жить? Ты хоть немного своим куриным мозгом осознаешь, кто мой, блять, отец? Кто он? Знаешь, какое мое первое воспоминание о нем? Он ударил мою няню, от которой я убежал в лес. То есть я даже не помню, как бежал по лесу, но помню, как она кричала. А когда мне было семь, я потерялся на металлургическом комбинате и увидел, как отец закидывает неугодного ему партнёра в печь. И никто, никто его тогда не сдал.

Я слушала эту отповедь с замиранием сердца, не могла поверить, что такое существует в реальности, хоть от бывшего мужа слышала о разных методах ведения дел в бизнесе. Я подошла к Патону и взяла его за голову руками. Его трясло, и я хотела успокоить его.

— Почему ты не говорил… Что он такое…

— Я ещё много тебе не сказал по одной причине: я не хочу тебя потерять. У меня, блять, такое ощущение, Аврор, что я только дышать начал. А до этого слово возле той самой печи сидел всю жизнь. На грани.

— Я просто хотела знать причину нашего с тобой здесь пребывания. Андрей ничего не сказал, ты тоже. Телевизора здесь нет. Интернета тоже. Тебя нет. Я конечно с Мишей. Но еще немного и я свихнулась бы. Но теперь хотя бы причины стали ясны.

— Даже книг нет? — вздыхает Платон и к себе меня прижимает. Он такой высокий, в его объятиях так хорошо. Но все равно теперь очень страшно. Что в любой момент в этот дом могу закатить печь. Как его родные живут рядом с таким человеком? Как выдерживают постоянный контроль и страх быть убитыми за проступок.

— Не-а. Из развлечений только секс с тобой, — смеюсь и тут же лечу на кровать. С визгом. Счастливая. Что хоть ненадолго можно забыть о реальности в сильных руках молодого мужчины. А он словно развлекать меня пытается, придумывает новые и новые позы.

— Платон, не надо меня развлекать, — тяну его на себя, и сама расстёгиваю ремень. — Просто трахни меня и ложись спать. А то у нас каждая ночь как гонка на выживание.

— Надоел секс? — усмехается он, мягко целуя меня в губы.

— Между ног болит уже все. Давай я так, — переворачиваю его на спину и стекаю по идеально твёрдому животу. Целую каждый кубик, смотрю в немного ошалелые глаза. Да уж, инициатива в наших отношениях не моя прерогатива, но иногда можно попробовать. — Хочешь, возьму в рот?

— Ты еще, блять, спрашиваешь, — он садится и за волосы меня хватает, но я руку его отталкиваю.

— Дай я сама, — явно такая перспектива его не устраивает.

— Я же сдохну от перевозбуждения.

— Я чуть-чуть, ладно? — оттягиваю его боксеры и тут же получаю по щеке пружиной твердой головки. Горячей. Гладкой. Твердой. Касаюсь язычком самого центра, вкушая прозрачную солоноватую капельку, смотря, как пульсирует его плоть в моих руках.

Платон все порывается схватить меня, но я толкаю его на подушки, заставляя лежать и не двигаться. Потому что хочу в полной мере почувствовать, что такое делать минет. Он вечно не дает мне ничего сделать. Сразу тянет вверх и вторгается, чтобы скорее испытать разрядку.

Возбуждаюсь только от того, как скольжу языком по венкам на твердой плоти, достигаю мягкой мошонки, прокрытой легкой порослью. Платон дергается, подушку на лицо опускает и воет в нее.

— Аврора, блять, я не могу.

— Терпи, — шепчу ему в член, обхватывая его рукой у основания. А потом беру в рот сразу и глубоко, стараясь создать плотными сжатием вакуум и начиная двигать головой как можно чаще. Только чувствую руку на своей голове, как вонзаю ногти в бедра. Патон в голос рычит, но на подушки откидывается, кулаки сжимает, бьет по кровати, пока я активно работаю языком, принимая член как можно глубже. Но Платон, конечно, не выдерживает. Поднимается резко, нажимает на голову так, что член входит в самое горло. Я вонзаю ногти ему в ногу до выступившей крови, но ему хоть бы хны. Он держит мне голову, пульсирует внутри меня, обильно заливая спермой.

Отпускает и смотрит, как остатки стекают по подбородку, а я утираю слезы.

— Ублюдок, просила же.

— Прости, малыш. Однажды я обязательно выдержу эту пытку твоим ротиком.

— Значит, вообще никакого больше минета.

— Ну вот еще, — сморит он мне вслед, а я иду к ванной, поднимаю его брошенную рубашку. — Аврора.

— Спи, давай, — закрываюсь в ванной, стираю вещи руками и только через час позволяю себе лечь под бочок к Платону. Он прижимает меня крепче и шепчет в висок.

— Завтра найду способ связаться с Андреем. Привезут книг, игрушек для пацана и стиральную машинку.

— Это ты так извиняешься? — шепчу радостно. Господи, стиральная машинка!

— Это я так говорю, что хочу повторения сегодняшней пытки… — поднимает он мою голову к себе за подбородок и смотрит в глаза. В темноте почти не разглядеть, но я все равно вижу какое серьезное у него лицо. — Люблю тебя.

— А я тебя.

Глава 31.

Платон не соврал.

Уже на следующий день в конце его рабочего дня приехали Андрей с Алиной.

И причем на каком-то фургоне. Кто бы мог подумать. Я сначала дико испугалась, даже за нож схватилась, когда за окном шум мотора услышала. Но голос Платона успокоил.

— Рор! Иди гостей встречай.

Нет, наедине с Платоном хорошо, да и сын не дает скучать, но как же я рада гостям. Я выбежала на крыльцо и радостно помахала, как всегда, красивой румяной Алине и как обычно серьезному Андрею. Выражение его лица вечно такое, словно он задачу решает.

Алина ко мне побежала обниматься, Мишку на руки тут же взяла. А мужики занялись стиральной машиной.

— А вы сами сможете ее установить? — не то чтобы я сомневалась, но все-таки людям, привыкшим за все платить сложно делать обыкновенные вещи, вроде сантехнических работ.

— Аврора, — Платон посмотрел так, словно прямо сейчас эту машинку на его спину на меня свалит. — Иди лучше жрать приготовь, а?

— Пойдем, пусть мужчины занимаются своими делами, а мы своими, — она опускает Мишку и несется в машину, где вытаскивает большую коробку. Андрей тут же ее отпихивает и сам берет ее.

— Хватит из себя самостоятельную строить.

— Не злись, Андрюш, ты же занят был.

Она пожимает плечами и идет в дом, где мы вместе распаковывает коробку с книгами и продуктами. Андрей к Платону пошел.

— Не знаю, что ты читаешь, собрала всего понемногу.

— Это прекрасно. Там кусок свинины? Может в духовке с картошкой запечь?

— Отлично. А я пока с Мишкой повожусь, не против?

— Только за, — киваю и начинаю заниматься готовкой с улыбкой слушая мирную болтовню Алины и Мишки. Тот радостно повизгивать и смеялся, пока она ему фокусы показывала.

— Как хорошо ты с ним ладишь, — улыбаюсь я, пока ставлю в духовку мясо с картошкой. — Хотя я ещё а прошлый раз заметила.

Их спальни слышится отборный мат, потом звон. Мы с Алиной переглядываемся, и я кричу:

— Помощь нужна?!

— Все нормально. — получаю в ответ натужное и мы с Алиной смеемся. Мишка подхватывает.

— Ты не представляешь, как я хочу своего ребенка. Ребенка от Андрея, — грустно вздыхает она и провожает взглядом убежавшего в комнату Мишку. Тот приносит ей рисунок. Один из многих, потому что особо заняться здесь кроме рисования нечем. — Ой, как красиво! Это мне, малыш? Спасибо!

— А что Андрей?

— Наверное это единственно из-за чего мы ругаемся, ну помимо его патологический ревности. Тогда я и уйти от него хотела из-за этого. Он женат же

— Я помню, ну так ты же не в брак его тянешь. Пусть сделает тебе ребенка, все равно ведь содержит.

— Ну так ему о том же твержу, а он мне начинает про карьеру свою, про ответственность, про жену… В общем тухляк. И прав у меня никаких. Сама ведь ему навязалась. Обещала не требовать ничего, а получается наглею.

— Так может уйти, найти другого мужчину? — предлагаю я осторожно… И на проем поглядываю. Вряд ли Андрей будет доволен таким предложением.

— Он мне столько дал, Аврора. Он спас меня, дал возможность учиться и развиваться… Я не стала шлюхой в каком-нибудь притоне… Да и пыталась ведь уйти, он потом меня неделю игнорировал, никогда ещё мне не было так плохо… Слушай, — она смахивает слезы и делает вид, что все прекрасно. — А у вас то как? С милым и рай в шалаше?

Я смеюсь и на стол накрываю.

— ой, Алина. Помнишь квартиру, в которой я с мужем жила. Вот где был шалаш, а такой дом, — рукой помещение обвожу. — я всем такой желаю. И…мужчину такого. Меня конечно напрягает, что Платон от Мишки на расстоянии держится, но это терпимо.

— А слушай, — щелкает она пальцами, собираясь что-то сказать, но тут заходят мужчины, промокшие до ниток.

— Что случилось? — наслаждаюсь я тем как футболка облепила развитые мышцы груди Платона. Он конечно замечает мой взгляд, челюсти сжимает словно, сдерживает себя

— Воевали с сантехникой. У нас есть что надеть?

Конечно, — этот хрип мой? –

— Тогда пойдем.

— Конечно. Алин, присмотри и салат сделай, мы быстро, — бегу скорее в спальню, открываю шкаф, чтобы сухое достать, чувствуя, как по спине скользит его взгляд. — Белая подойдет?

Платон не отвечает, всем мокрым телом ко мне прижимается, руками талию сдавливает. Дыхание перехватывает, а мурашки, бегающие по телу стремительно, становятся раскаленным желанием.

— Платон, у нас гости, а ты стояком ко мне жмешься.

— А не надо было на меня так смотреть, — шепчет он мне в шею. — Две минуты и пойдем к гостям.

Я даже не сопротивляюсь, но прошу, закидывая руки за голову.

— Тогда может хотя бы пойдем посмотрим на машинку.

— А что на нее смотреть? А-а! — догадывается он, разворачивает меня к себе и поднимает в воздух. Опускает только когда до ванной доносит и на машинку стиральную усаживает. Даже не утруждается меня раздевать, просто задирает длинную юбку до пояса и трусы в сторону отодвигает. Скользит головкой по влажным складкам, а я капли воды с его лица слизываю. Хочу его до безумия. Вот такого растрепанного, такого нетерпеливого. Платон направляет член прямо в меня и толкается, достигая крайней точки. Я шумно выдыхаю, но лишь мгновение, потому что в следующее мгновение рот мне затыкают настойчивые твердые губы, а движения внутри становятся грубыми и энергичными. Я вряд ли успею кончить, но это не помешает мне наслаждаться каждой секундой, пока член растягивает меня изнутри. Пока Платон отпускает напряжение дня, пока он находит во мне приют и свой дом. Я очень хочу быть его домом. Я хочу быть с ним всегда.

Платон кончает через пару минут, орошая мне живот.

— Я возмещу, — часто дышит он, целуя коротко в губы, а я хлопаю по машинке и улыбаюсь.

— Уже. Пойдем к гостям, а то придут проверять, чем мы тут заняты.

— Тестируем новинку, — усмехается Платон и ширинку застегивает. Мы как ни в чем не бывало выходим к Андрею с Алиной. Она возится с Мишкой, а Андрей за ней наблюдает. Кажется, он был бы не против ребенка. Но его держит его положение. Странно, что он не может отказаться от него как сделал это Платон.

Мы еще пару часов болтаем и смеемся за ужином. Алинка сама укладывает спать Мишку, а мы с Платоном танцуем под какой — то незатейливый ритм.

— Грустный город спит

И В ночи

Счастливый вид

Мы помолчим

И как от твоего сердца снова найти ключи

Тише стучи, душа свой разум ты включи

Градус сердца стремится ближе к нулю

Но эту песню для тебя я вновь спою — поет мне Платон, заглядывая в глаза, а мне так страшно становится, словно последний вечер с ним сегодня. И я конечно глупые мысли откидываю как можно дальше, словно мяч на футбольном поле, и очень надеюсь, что он не вернется. Потому что я не хочу, чтобы счастье заканчивалось. Я даже не хочу знать, зачем нам здесь прятаться. Пусть все идет своим чередом. Главное рядом с Платоном. Главное вместе.

— Спасибо за гостеприимство, — Алинка с Андреев решили уехать только утром. Так что я провожаю сначала на работу Платона, а потом и их. — Вы такие молодцы, что решились пойти против системы. Жаль не все так могут.

— Алина, не начинай. Садись в машину. До свидания, Аврора.

— И вам, Андрей. Спасибо за все.

Они отъезжают, а я еще долго машу им рукой, отгоняя от себя назойливое нехорошее предчувствие. И словно в подтверждение меня обухом по голове бьет до жути знакомый голос.

— Привет, жена.

Глава 32.

Перед глазами столько лет пронеслось. Юность, когда только влюбилась. Переезд этот и крики матери, что предаю. Потом беременность, Мишка, потом правда о том, что весь наш секс стал достоянием сети. Все от первого «Привет» до последнего «Сука, ты еще пожалеешь». И вот теперь, когда я поверила в любовь, в счастье прошлое снова решило преподать мне урок. Я не заслуживаю быть счастливой. А только расхлебывать последствия своих решений.

— Леша? — удивлению нет предела. Я невольно пячусь назад, глаза тру.

Как он здесь оказался? Как это чудовище смогло найти меня?

— Сколько раз я просил называть меня Алексом? Но я не злюсь.

— Да и с чего бы тебе злиться, если ты Леша, — смотрю по сторонам, но машины не вижу. — Как ты сюда добрался.

— По запаху своей любви конечно.

— А если правда? — он не выглядит самым влюбленным, а если присмотреться, то еще и потрепанным.

— Ну а сама как думаешь? Или рассчитывала со своим мальчишкой здесь вечно прятаться?

Я все понимаю. Отец Платона устал ждать. И скорее всего приезд Андрея стал ошибкой.

— Что ты хочешь? Что хочет он? — мельком замечаю, как на пороге играет Мишка. Голова начинает болеть, потому что мозг просчитывает варианты. Но не одного, где мы бы остались в безопасности.

— Не будь дурой, Аврора. Борис Александрович, вообще довольно справедливый человек. Он как это говорят, ратует за семейные ценности. И очень хочет, чтобы наша семья воссоединилась. Для этого он даже заплатил мои долги и выкупил кредит на дом. Помнишь, который ты так хотела? — помню. Красивый, маленький, двухэтажный. Я даже думала, как покрашу комнату для Мишки. Спросила у Леши, когда мы сможем этот дом купить, а он сказал, что денег нет. Я не поверила и полезла к нему в ноут. Узнала откуда поступления и увидела сайт, на котором был аккаунт с нашими хоум видео. Ненавижу.

— Помню! Я все помню, Алексей! — вложила всю ненависть и обиду за семейную жизнь. — Именно поэтому не хочу тебя больше видеть! Убирайся!

— А что, приятнее быть шлюхой богатого мажора, а не замужней женщиной.

— Что ты несешь, какой шлюхой? — меня потряхивает. Зачем он это все говорит? Сделать не больно? Доказать, что в жизни Платона я лишь временный пассажир?

— Ну а каким ещё может быть твой статус рядом с почти женатым мужчиной. Я почти не слушаю его, потому что кажется, что это бред сумасшедшего. Лучше посмотрю на мужчину, которого я думала, что любила. А он это использовал. И сейчас использует мои чувства. Только к другому человеку.

Алексей почти не изменился, все— такой же холеный, подкачанный. Раньше мне это нравилось, нравилась мягкость его натуры, которая в итоге оказалась лишь маской скользкого гада, жадного до легких денег.

— Аврора! — орет он. — Ты слышишь? Твой Платон скоро женится.

— Ты врешь. Ты нагло меня обманываешь, чтобы я вернулась.

— Ха… — Алексей усмехается весьма натурально, словно нашел мое больное место и теперь встал туда ногой. — Распутин женится. Отец заставит. Потому что, пока он развлекается с тобой в больнице лежит его недавно родившая девушка и больной сын, родившийся раньше срока. Об этом все социальные сети трубила, а ты где была все это время? В лесу? Без связи?

Я отрываю рот и закрываю как рыба на берегу, как попавшая в сеть. Ментально вырваться пытаюсь, уйти от реальности, уплыть в свое беспечное море, где мне было так хорошо.

— Это не может быть правдой, — слезы градом, я не хочу верить. — Ты как всегда придумываешь чушь, чтобы сделать мне больно!

— Я пытаюсь тебя образумить. Ты же знаешь кто у него отец, ты знаешь что он может с нами сделать, с нашей семьёй. С Мишкой.

Сволочь! Он о сыне только вспомнил?

— Семьёй? О какой семье ты говоришь? Твой сын был в детском доме! Ты его туда засунул!

— Я хотел, чтобы ты образумилась, — тушуется он, но не сдается. — Вернулась ко мне. А ты вообще под другого легла!

У тебя странные способы говорить о своей любви, у тебя странные способы содержать семью, чтобы там не было у Платона и даже если ты говоришь правду, я к тебе не вернусь, никогда.

— Долбанная сука, — шагает он ко мне. — Ты понимаешь, что нас обоих убьют, если мы не уедем в Германию?! Аврора!

Я убегаю в дом, подхватываю Мишку и закрываю дверь. Ровно за секунду до того как Алекс врезался в дверное полотно.

— Убирайся! Я не хочу тебя видеть!

— Дура! Его отец скоро приедет. Он дал тебе шанс уехать со мной, иначе…

Дальше слушать я не стала.

Закрыла электро-ставни на всех окнах и легла с сыном в самой дальней спальне, тихонько обнимаю его, часто-часто дыша.

И думаю, думаю, думаю.

Платон не мог со мной так поступить. Он не мог бросить больного ребенка.

Алекс врёт. Врёт, врёт.

А если правда? — закрадывается болезненная мысль, разъедающая нутро. — А если этот ребенок существует? И он его действительно бросил. Ведь я видела женщину рядом с Платоном на той фотографии.

Неужели она там лежит, страдает, а я тут развлекаюсь с ее мужчиной, мужчиной, который должен сейчас быть со своим сыном.

Глава 33.

*** Алина ***

Так уезжать не хотелось. Там, в этом доме, отрезанном от мира и цивилизации казалось что у нас есть шанс на счастье. Он был так нежен ночью, а утром застал за тем, что я пытаюсь сказать Авроре правду. Она моя подруга, я не могла больше молчать.

— Алина, ты головой какого хрена не думаешь…

— Ты же не говорил, что нельзя… — дую губы. Последнее время меня все чаще накрывает. Все чаще хочется расплакаться, но я лишь стискиваю зубы и терплю-терплю, потому что он спас меня. Потому что любовнице не положено возникать.

— А то не ясно, что если он Аврору прячет, то и про ребенка не сказал.

— Я поняла! — не выдерживаю. — Вообще больше слова от меня не услышишь.

Отворачиваюсь, руки на груди скрещиваю и на дорогу смотрю. Как хотелось бы и от Андрея подальше уехать. Далеко-далеко, где я смогу забыть эти девять месяцев, встретить мужчину своей мечты, родить от него ребенка, но самое главное — быть одной единственной…

— Да ты и так не особо разговорчива. — бурчит Андрей и руку мне на колено кладет.

Током сразу прошибает.

Как мне бы иногда хотелось говорить ему «нет», но он словно гипноз каждый раз ко мне применяет, и вот я уже глина, из которой он лепит, что хочет. Послушную, всегда готовую и молчаливую любовницу. Которая ничего не требует, ничего не просит, только вовремя позволяет пользоваться ее телом. К^н^и^г^о^е^д^.^н^е^т

И разница лишь в том, что он этого не хотел, я сама настояла. Буквально заставила его взять меня в любовницы, потому что не хотела стать игрушкой его извращенца — отца. Теперь вот мы ролями поменялись. Теперь он меня отпускать не хочет.

— Не дуйся, солнышко. Я же просто в их отношения вмешиваться не хочу. Сами должны разобраться.

— Согласна. Просто ляпнула, не подумав. Но вроде обошлось все.

— Да, обошлось, — говорит он медленно — медленно, смотря на дорогую иномарку, которая проносится мимо нас. Учитывая, что едем мы по не самой асфальтированной дороге, пыль после нее столбом стоит. И не успевает улечься, как за ней еще три машины пролетают. Джипы. Все словно с картинки журнала Форбс.

— А что за номер сто пятьдесят четыре? — смотрю в боковое зеркало, поймав взглядом зад этого дорогущего состава.

— Новосибирская область, — цедит сквозь зубы Андрей и разворачивается так резко, что меня к дверце прижимает. Затем телефон берет и номер набирает. Снова и снова. — Сука. Придется за ним ехать.

— За кем?

— За Платоном. Его папаша пожаловал.

— А как он узнал, где они…

— Скорее всего за нами следили, — вздыхает он и сворачивает на развилке в другую от коттеджного поселка сторону.

Через минут пятнадцать мы добираемся до стройки, где Андрей тут же вылетает из машины и бежит за ворота, а я смотрю на строителей, которые только фундамент закладывают для новых домов.

Не знаю, что и думать.

Страшно за Аврору, а ей даже позвонить не могу.

Я немного знаю про Распутина — старшего, я и видела то его всего лишь раз, когда он меня в борделе покупал, а потом еще раз, когда привез отцу Андрея в подарок за удачную сделку.

Неприятный тип, и меньше всего я бы хотела встать у него на пути. А Аврора встала.

Платон вместе с Андреем бежит к машине, и я, все понимая без слов, переваливаюсь на заднее сидение. Они прыгают в машину, и она буквально срывается с места.

— Как давно?

— Минут двадцать, Платон. Спешили как могли. Звонил..

— Да я телефон вырубаю, все боялся папаша вычислит.

— Зря нас позвал.

— Да уж, — Платон рубит рукой руль. — Он же не убьет ее?

Андрей оборачивается ко мне, а я к окну отворачиваюсь и глаза прикрываю. Потому что знаю, перед такими людьми, которые покупают живой товар, жизнь человека не значит ничего.

Глава 34.

*** Платон ***

Нужно было все решать быстрее. Моя самоуверенность который раз выходит мне боком. Словно я не знаю, кто такой мой отец. Словно я не знаю на что он способен.

Убить для него ничего не стоит.

Даже ту, кого я люблю.

Просто потому что она помешала его планам.

Паника захлестывает, скручивает внутренности, бьет прямо по вискам острой болью.

Быстрее, быстрее. Еще немного. Еще чуть-чуть по этому бездорожью и я буду на месте.

Мы доезжаем за считанные минуты, но приближаясь к заброшенной стройке я вижу густые черные клубы дыма.

— Андрей, это что пожар, — вскрикивает очевидную вещь баба Андрея, а я меня от злости колотит.

Он не мог так со мной поступить, не мог!

Когда мы подъезжаем дом уже охвачен пламенем. И неизвестно сколько еще сюда будут ехать пожарные.

Отец здесь, он стоит в окружении своих людей и смотрит на полыхающий дом ровно так же как смотрел, когда закидывал неугодных в свою печь.

Где-то вдалеке, сквозь пелену слез, вижу, как на машине подъехала ошеломленная мама.

Но смотреть не могу ни на кого, кроме как на дом, окна которого выбивает пламя.

Оно словно игривый ребенок рушит и ломает надежные стены.

Думаю не больше секунды. Всего мгновение, чтобы решить, что сейчас в условиях жизни и смерти для меня важнее всего.

Бегу в сторону дома, но меня дергает на себя отец. С нечеловеческой силой.

— Поздно, сын. Все уже решилось.

— Я тебе не сын! — бью со всего размаха, прямо по лицу. Впервые в жизни делаю то, что хотел так долго. Он отшатывается, а я забегаю на крыльцо в дом, выбивая деревянную дверь.

— Аврора! — кричу, пробиваясь сквозь всполохи пламени и густой туман дыма.

Прикрываю нос, хотя легкие уже заполненные едким ядом. Но думаю только об одном, пробираясь все дальше. Только бы жива была, остальное решим.

— Аврора!

— Платон! — слышу голос впереди и радость волной захлестывает. Бегу туда откуда звук доносится.

Я с силой, на адреналине откидываю падающие балки, чтобы пробраться к Авроре.

Она в ванной, моя умница. Открываю дверь и вижу, как они в глубокой ванной сидят с Мишкой, который прижался к матери, словно приклеился. — Платон, нам не выбраться.

— Платон! — оборачиваюсь и с удивлением вижу тонкую фигуру матери, которую еле узнать.

— Ты с ума сошла, куда полезла! — злость берет. Самим бы выбраться.

— Сама не знаю, куда, — ревет она, лицо все черное от копоти. Как выбраться вообще не знаю.

Плотные стены огня сжимают нас все крепче.

— Нельзя здесь оставаться. Здесь должен быть подвал, Платон. Мы можем оттуда выбраться в овощехранилице, они в этой части всегда соединяются.

— Ты уверена? Тебе откуда такие вещи знать? — ору.

— Ты удивишься сколько всего я знаю. Выбирайтесь, Аврора. Я не позволю вам здесь умереть.

Мама мочит полотенца и выдает нам всем обмотать лицо и нос, а затем мы вместе еле-еле пробираемся к подвалу, который завален балками.

Но мы с мамой, что удивительно довольно быстро убираем самую большую и умудряемся открыть двери.

Спускаемся и в потемках ищем нужную дверь. И хоть тут жарко до невозможности и скоро огонь может пробраться и сюда, мы находим выход. Дверь открывается тяжело. Благо щеколда закрыта была только с нашей стороны.

Уже на середине туннеля, я слышу не отчетливо голос отца. Он спустился за нами. Или за матерью….

Она замирает, а я смотрю на ее грязное, серьезное лицо.

— Мам, ты чего? Иди встреть его. Но помни, что я больше с ним иметь дел не буду.

— Знаю, малыш. Иди за Авророй. Им нужен воздух, а я вас догоню.

Мы пробиваемся все дальше по подземному коридору пока не оказываемся у двери, ведущий в подвал соседнего дома. Я с энтузиазмом открываю щеколду, как вдруг понимаю, что с той стороны дверь закрыта. Смотрю на Аврору, которая сильнее прижимает сына и начинаю биться об дверь плечом. Ногами. Всем чем угодно. Но сил все меньше, а дым уже повсюду. Меня колотит. Нет! Нет! Неужели все было зря?!

Умирать не хочется, а я только жить начал. Только мозгами начал шевелить.

— Аврора я сказать тебе хотел, — снимаю тряпку с лица и к себе прижимаю любимую и Мишку.

— Что? — откашливается она и ревет, тоже понимая, что спасения нет.

— Что отец давно женить меня хотел. Потому что я бабу одну обрюхатил. И я бы, наверное, женился потому что отца всегда слушаю, но появилась ты.

— Очень не вовремя, да? — грустно смеется она и сама меня целует. — Ты мне ничего не должен. И ты за мной пришел. В огонь пришел, Платон. Разве я могу злиться на тебя?

— Я не спас тебя. Мы сдохнем здесь.

— Не говори так. Всегда верь в лучшее

— Наивная ты моя. Иди сюда. Миха, ты как?

— Горло бо — бо, — кашляет пацан, а я киваю.

— У меня тоже. Но ты ведь мужик, все переживешь?

— Мужжиик…

Отличный мог вырасти пацан, а я бы, наверное мог стать неплохим отцом. Точно лучше, чем был мой.

И тут слышится лязг замка на двери, с другой стороны.

Аврора раскрывает глаза от радости мол «я же говорила» Дверь открывается и за ней Андрей. Он облегченно вздыхает и буквально сгребает нас с охапку, затаскивая внутрь.

— Я думал все уже…

— Я тоже. — обнимаю его крепко-крепко. — Как ты здесь оказался?

— Мать твоя сказала куда бежать. Она же за тобой рванула, где она?

— Отец тоже…

— Этого я уже не видел, к коттеджу побежал. Жесть, всего несколько минут, а как жизни перед глазами промелькнула.

— У меня тоже может поверить. Аврора иди с Андреем на вверх, а пойду гляну, где мать.

Она кивает и уходит, а я назад в коридор иду, почти полностью заполненный дымом. Еще пара метров и слышу яростный стук в дверь, словно балки железные бьюся друг об друга. И крик. Приглушенный, яростный, хриплый, больной.

— Нина!… Нина!… Открой!…. Открой…. Чертову…. дверь! Нина! Нина! Я же убью тебя… Убью…

Я побеждал на голос и увидел мать, которая сидела на коленях возле уже закрытой двери и содрогалась в рыданиях, даже не пытаясь открыть ее.

Я подошел ближе, и она услышала мои шаги. Обернулась, бросилась ко мне, обняла и потащила назад, яростно шепча

— Так лучше будет. Для всех лучше, Платон.

— Он умрет, мам. Ты жить с этим не сможешь?

— Тот, у кого нет души, давно мертв, Платон. Он хотел заживо сжечь мать с ребенком. Он давно похоронил себя. Пойдем, пойдем. Это будет мой грех, только мой грех.

Я последний раз взглянул на дверь, за которой больше не раздавалось ни звука. А сама она раскалилась до красна. Вздохнул едкий дым, понимая, что этот грех будет всегда и на моей душе.

Мы вышли наружу, люди отца теперь слушались Андрея и мою мать.

Скорая и пожарные были уже на подъезде, мы находились здесь и смотрели как они тушат пожар, как скорая выносит обгоревшее тело отца и двух его людей.

Я обнял мать, которой еще долго придется разбираться с последствиями своего поступка. Но впервые у меня было чувство, что я не сирота.

Впервые я понял, что у меня есть мать. Женщина, которая не просто меня родила, а женщина, которая меня любит.

Эпилог

— Как он? — это первое, что спросил Платон, когда мы попали в дом к Распутиным в Швейцарии. Хотя домом это назвать сложно, скорее домашняя клиника, где выхаживают выжившего Бориса Александровича. Он умудрился спрятаться от огня под ванной, хотя и получил ожоги самой высшей степени, но остался жив.

И хоть Платон не показывает и почти об этом не говорит, я знаю, что он рад, что отец выжил. Это видно по тому, как он сюда рвался. Они не общаются. Борис Александрович совсем ни с кем не говорит, но он все слышит и заботу о себе принимает. А это уже много значит.

— Сегодня пытался вставать. Сказал, что как только встанет, подаст на развод.

Сомневаюсь.

— Ты веришь в это?

— Верю, — пожимает плечами теперь уже моя свекровь. — Он либо убьет меня или разведется. Давайте не будем о грустном, в конце концов ко мне приехали внуки.

Она тискает подросшего Мишку, пока я несу в люльке Максима. Ингрид отказалась от больного ребенка, впрочем, Платон тоже не горел желанием за ним ухаживать. Но я как только увидела это маленькое личико поняла, что даже теста ДНК не нужно. И убедила уже тогда мужа, что он должен взять на себя ответственность за его жизнь. Теперь у нас семья, и каждый день мы сталкиваемся с трудностями, хотя бы потому что Платон все-таки взялся за управление комбинатом и вводит туда новые технологии, чтобы не сидеть там безвылазно. Так что взял на работу чудесную женщину Ольгу, и мы умудряемся еще и путешествовать.

Однажды встретили Лешу. Он тогда сбежал, как только увидел, что собирается сделать Борис Александрович. Он снова женился, только кажется на этот раз девушка не против сниматься в порно.

Платон очень сильно хотел его догнать, сделать ему больно, но я остановила его, сказав одну лишь фразу:

— Хватит с нас боли.

Пока мы возимся с детьми, Платон таки решается зайти к отцу и долго не выходит из кабинета — палаты. Мы даже беспокоиться начинаем. Но уже через час Нина зовет всех на ужин и инвалидную коляску катит сам Платон. Правда лицо у него при этом такое, словно он съел слизня. Как-то мы их пробовали в Тайланде.

Мы все усаживаемся за стол, и пока я вяжу на шее Макса слюнявчик, чувствую на колене тяжёлую ладонь Платона. Забавно, как он возмужал за эти три года.

— Пап, — Мишка уже принялся жевать. Иногда мне страшно, как быстро и хорошо он влился в роль маленького мажора, но Платон на это только плечами пожимает. Он даже запретил ему говорить, что он ему не родной. Я с одной стороны против лжи, а с другой к брату, который развивается очень медленно он относится очень хорошо, готов с ним возиться до потери пульса. — Мы в аквапарк пойдем? Я читал тут недавно открыли…

— Где ты читал…

— Он уже умеет читать?

— Да, мы недавно научились, — киваю я немного горделиво. Но меня смущает, что вместо детских книжек этот оболтус в красивом свитере читает новости.

— Какие вы молодцы. Мы обязательно сходим в аквапарк. Думаю и деда к нам присоединиться.

— Деду больше заняться нечем, — ворчит Борис и замечает мой пристальный взгляд. Мы никогда с ним не разговаривали. Никогда не обменивались даже словом. Может во мне еще свежа обида, а может он продолжает считать меня недостойной своего сына.

А с другой стороны он сидит со мной за одним столом, и чтобы не случилось раньше, сейчас мы действительно похожи на одну большую семью. Чуть позже к нам присоединяются Ярослав с Мирой. С ней мы подружились сразу. Ее просто невозможно не любить. Впрочем так же, как и Настю. Удивительно, как похожи мать и дочь. И насколько они близки.

Платон как-то поведал мне историю, что именно он был купидоном, который соединил Настю и ее мужа. Я поверила. Знала, что он и не на такое способен.

Вечером, когда все разошлись Платон еще долго молчал, смотря в потолок. Тяжело ему, а я не знаю как помочь.

— Вы поговорили, — кидаю удочку и жду.

— Да как… Больше обвинениями кидались. Он кичился, что только благодаря его сперме, я на свете живу и вообще всем ему обязан, а я про пожар вспомнил.

Новые сообщения

Аня

Аня 9:35

На этих словах он резко притягивает меня к себе, до хруста костей сжимает.

— Знала бы ты, как я тогда испугался.

— Вряд ли больше, чем я.

— Не вряд ли… Иди сюда, жена, — он тянет меня на себя, сорочку через голову снимает, оставляя меня беззащитно обнаженной. — Как бы я жил без этих сочных подружек.

Ну… Обычно они не такие и сочные, и кажется эта мысль пришла в голову Платону тоже.

Он резко поднимает взгляд, а я только улыбаюсь. Мы никогда не предохранялись. Знали, что однажды это случится и не обсуждали, что за три года все выстрелы были холостыми. У нас нет нужды страдать, что общих детей нет, но сейчас в его взгляде я вижу такую ослепляющую радость, что кажется голова кружится.

— Значит ты всё-таки переживал, — вздыхаю. Меня так бесит, что в их семье не принято делиться своими чувствами. Как бы я хотела это изменить.

— Еще как. Думал, может проклят. Ну… Сама знаешь за что.

— Перестань, — наклоняюсь и лицо в его ладони беру. — Ты самый лучший и уже доказал, что можешь быть отличным отцом.

— Если бы ты тогда не настояла, я бы его бросил. Я этого хотел.

— Но теперь то он рядом и ты любишь, как никто.

— Это ты меня любить научила, Аврора. Училка моя… Без тебя я так и остался бы пустым. Ты наполнила меня… Понимаешь, — он даже больно делает, словно пытаясь доказать свою точку зрения, а я киваю.

— А ты наполнил меня, — улыбаюсь, а сама рукой к члену тянусь, конечно же твердому. — Муж..

Ему не приходится говорить дважды. Он один из тех редких экземпляров, которые понимают даже полунамеки. Так что уже через мгновение я лежу на спине, а Платон натирает мне клитор головкой, смотря в глаза перед тем, как проникнуть до самого конца. Выбивая из меня весь воздух вместе с криком. Я никогда не привыкну к его размерам. Я никогда не смогу насытиться той страстью, что зажигается между нами. Я никогда не смогу отказаться от оргазмов, который прошибают меня током каждый раз с ним.

— Я так люблю тебя, — кончаю под серией жестких ударов и вижу как кончает он, стискивая челюсти.

— Я тоже… Тоже тебя люблю.

Ночью мы спим тесно прижавшись к друг другу, пока меня ближе к утру не будит звонок мобильного телефона. Я еле-еле вылезаю из жарких объятий, смотрю в кроватку, где спит Макс, а потом только отвечаю.

— Аврора? Привет! Это Алина…

Она давно живет с нами в одном городе и мы тесно общаемся.

— Детка, что случилось?

— Хотела спросить, не говорили ли вы что — то обо мне Андрею, — я тогда помогла ей скрыться от любовника. Хотя Платона тогда пришлось уговаривать. Долго.

— Нет, я точно не говорила, — поворачиваюсь к Платону, который только пожимает плечами. — Погоди.

— Он развелся и искал ее. А я ему обязан…

— Платон, но ты же обещал?!

— Да ладно тебе, у нее тоже никого нет. В конце концов пусть тоже трахаются на здоровье.

— Купидон недоделанный, — бешусь я и ухо к трубке прикладываю, чувствуя по шее горячее дыхание. — Отстань. Алина, это Платон проговорился. А что, Андрей тебе угрожает? Если что мы приедем…

— Да не надо. Просто было так странно его увидеть. Разбудила вас? Время не посмотрела.

— Ничего, Алин, ты если что, сразу звони.

— Спасибо, спасибо, дорогая. До встречи.

— До встречи, — Платон забирает телефон, разворачивает меня к себе и на руки поднимает. — Ты просто сволочь. Я же просила.

— Пойдем, буду зализывать свою вину, — несет он меня в ванную, где опускает на раковину и стягивает шорты. А я даже поругаться не успеваю, потому что его язык прижимается к моей промежности, и я, чтобы не упасть, хватаю его за волосы. Господи…

Поднимаю взгляд к потолку и мысленно благодарю небо за все испытания, потому что без них я бы не встретила Платона. Сложного, порой тяжелого, но моего.

Content

Гром Елена Неправильная училка

Неправильная училка

Пролог

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 17.

Глава 18.

Глава 19.

Глава 20.

Глава 21.

Глава 22.

Глава 23.

Глава 24.

Глава 25.

Глава 26.

Глава 27.

Глава 28.

Глава 29.

Глава 30.

Глава 31.

Глава 32.

Глава 33.

Глава 34.

Эпилог