Владимир Егоров

Загадка Куликова поля, или Битва, которой не было

ОТ АВТОРА

Как-то мельче и мельче становится наша история. В обоих смыслах: измельчается и мелеет. Да и как не измельчиться, если умельчилась сама страна после того как осыпались с нее «союзные» республики, словно плохо закрепленные кули с перегруженного воза на проселочном ухабе. И как не обмелеть, если, глядишь, в истоках ее уже не полноводный овеянный легендами Дунай, не могучий назначенный историками «путем из варяг в греки» Славутич или хотя бы мелкая и промозглая, но привольно безбрежная Ладога, а сухие обглоданные конскими табунами монгольские степи. И Россия уже не Русь-матушка, «Третий Рим», собирательница земель русских, а злокозненная Московская Орда, поработившая пол-Европы и до самого упора не пускавшая эту полу-Европу в распростертые объятия чадолюбивого НАТО. И уже Александр Невский не великий полководец, спасший Отчизну от полчищ позарившихся на ее несметные богатства алчных папских приспешников, а тать в нощи, воровски отнявший добычу у ватаги шведских озорников; не святой воитель, отстоявший исконную веру отцов, а беспринципный интриган, торговавший родиной оптом и в розницу. Вот и Дмитрий Донской вовсе не благословленный на ратный подвиг святым радонежским старцем защитник Русской земли, а исторгнутый из лона православной церкви ханский сатрап, на совести которого десятки тысяч христианских душ, погубленных ради того, чтобы не подверглась сомнению его лояльность хозяину-чингизиду.

Плюрализм, господа, плюрализм. Плюралистов развелось — плюнуть некуда. А прочтешь очередное плюралистическое творение — так ведь хочется, ох, как хочется! Однако ничего, запьешь пивком и за другого плюралиста садишься. Потому как нет альтернативы. Ибо всякого нормального человека время от времени вдруг возьмет да посетит неуемное желание прознать, что же все-таки у нас на самом деле в прошлом-то, черт возьми, творилось. А где прознаешь? Не в учебниках же, не в энциклопедиях советских. Вот и приходиться, плюясь, читать их, плюралистов. А они и рады. Строчат себе — ничего у них святого. На саму Куликовскую битву, едва ли не единственное светлое пятно в нашем непроглядном татарско-империалистическом прошлом, можно сказать, покушаются!

Вот и славненько, вот и почитаем…

Часть I

СЦЕНАРИИ

Сценарий первый

«РУСИ ЗАЩИТНИК»

Очень может быть, нынешним младшим поколениям не довелось познать классику представлений советского периода о Куликовской битве. Может быть, склероз и сквозняки перестройки выветрили эту классику из дальних закоулков памяти старших поколений, когда-то запихнутую туда школьной программой и пролежавшую мертвым грузом в силу невостребованности истории, как и прочих школьных предметов, в буднях советской действительности. Поэтому уместно будет хотя бы вкратце напомнить и старым и малым классический сценарий советского времени: «Руси защитник».

В свете марксистской исторической науки ко времени Мамаева побоища — последней четверти XIV столетия — уже полтора века стонал народ многострадальной Руси под тяжким татаро-монгольским гнетом, а многочисленные удельные князья вместо того, чтобы объединиться и совместными усилиями сбросить ненавистное иго, продолжали раздирать Русь княжескими междоусобицами и грызться за ярлыки на великие княжения. Самое великое из великих княжений и самый желанный ярлык — уже не Киев, разоренный в княжеских распрях и окончательно добитый Батыем. Прежняя столица Киевской Руси потеряла всякое политическое и духовное значение, а ведущую роль на северо-востоке бывшей Киевской Руси давно перехватил Владимир-на-Клязьме — официальная столица самого сильного в прошлом из Залесских княжеств. Но и Владимир уже далеко не пуп Русской земли. В великом княжестве Владимирском на законном основании обладателя ханского ярлыка заправлял московский князь Дмитрий Иванович и с успехом делал это из своей вотчины, Москвы, превратив ее де-факто в столицу великого княжения. Надо полагать, богаты, многолюдны и притягательны стали новые стольные грады на Клязьме и Москве-реке, судя по тому, что даже назначенные Константинополем русские митрополиты не засиживались на своей захолустной и бедной киевской кафедре, а норовили перебраться во Владимир, а там и в Москву, где кипела настоящая жизнь, где сформировался новый русский политический и экономический центр и обретался столичный бомонд.

В борьбе за великокняжение и соответствующие ему привилегии с Московским постоянно соперничали другие великие княжения северо-восточной Руси: Тверское, Суздальское, Рязанское и Смоленское. В этой шедшей с переменным успехом борьбе без правил ко времени Куликовской битвы обозначилось преимущество Москвы и личное первенство ее великого князя Дмитрия Ивановича. Однако эти преимущество и первенство не распространялось на основного соперника Москвы в «собирании русских земель» — великое княжество Литовское и, соответственно, главного противника верховного московского владыки — великого литовского князя Ольгерда Гедиминовича. В долгой истории их противоборства, вошедшего в историю как первый период московско-литовских войн или попросту Литовщины, Ольгерд трижды ходил на Москву в 1368, 1370 и 1372 годах, в то время как московские князья о походах на литовскую столицу Вильню, современный Вильнюс, даже не помышляли. Результатом этих войн, в целом не выявивших явного победителя, стал договор о «вечном мире». Мир оказался не таким уж вечным, и сразу после смерти Ольгерда в 1377 году, непосредственно накануне Мамаева побоища, Москва начала прибирать к рукам так называемые Верховские княжества на Брянщине — захваченные Литвой остатки бывшего великого Черниговского княжения. В 1379 году московское войско совершило поход к Стародубу Брянскому и Трубчевску, в результате чего тамошний князь Дмитрий Ольгердович пошел в услужение к своему московскому тезке и наряду с другими брянскими князьями да боярами через год оказался действующим лицом Куликовской битвы.

У самой этой битвы имелась некоторая предыстория. Татары устраивали набеги на Русь практически ежегодно, поскольку даней им, как водится, не хватало. Те выплачивались по разным причинам нерегулярно и, как водится, в гораздо меньших объемах, чем хотелось бы ордынским правителям. Потому ханы и мурзы вместо того чтобы делиться своими «скромными» доходами с рядовыми нукерами, посылали тех на «подножный корм» на русские земли. Нукеры неплохо подкармливались, а заодно поддерживалась боевая форма их военачальников. За три предшествовавших Куликовской битве года летописи фиксируют три крупных ордынских вторжения.

В 1376 году татары разграбили одно из Верховских княжеств, Новосильское, по современной географии где-то на северо-востоке Орловской области. Весьма вероятно, что в то время Новосиль находился в вассальной зависимости от Москвы. По крайней мере, достоверно известно, что московский князь Симеон Гордый в конце 40-х годов XIV в. купил у своего тезки, новосильского князя, некую волость Заберегу, а в конце 60-х годов Дмитрий Иванович «поменял» неудобного ему новосильского князя Ивана Семеновича, слишком явно ориентировавшегося на Литву, на лояльного Москве его брата Романа. Так что защищать Москве в Новосиле было чего. Потому на защиту Новосильцев от татар вроде бы даже вышло московское войско, но до столкновения однако дело не дошло, татары успели ретироваться раньше. А может быть москвичи не слишком-то спешили. Факт сам по себе интересный, так как Куликово поле находится в общем и целом по дороге из Москвы в Новосиль. Впрочем, принадлежало ли само легендарное поле Новосильскому, Пронскому или какому другому княжеству, сказать нелегко. Плоховато в те времена было с картографией. Границы княжеств явно не маркировались, «государственная» принадлежность определялась исключительно иерархией вассалитета — штукой весьма капризной. В соответствии с этой иерархией великое княжество Московское состояло из нескольких не всегда смежных лоскутов, одним из которых, возможно, был Новосиль. Другой лоскут-эксклав — Белозерское княжение, превосходящее по размеру собственно московскую метрополию в несколько раз, — был отделен от Московского Ярославским, Ростовским и Суздальским княжествами. При такой политической географии стоило, например, удельному князю Кашинскому объявить себя вассалом не тверского, а московского князя, как незримая граница между великими княжествами Тверским и Владимирским тут же сдвигалась на сотню километров к востоку. И наоборот. А метания смоленских князей между Литвой и Москвой мгновенно перемещали виртуальную литовско-московскую границу туда-сюда на пару-тройку сотен километров.

Однако вернемся к татарским набегам. В следующем 1377 году ордынцы полностью разорили Нижегородское и Рязанское княжества. Еще через год, в 1378-м, вновь вторжение в рязанские пределы. На сей раз объединенная рать Московского и Пронского княжеств под общим руководством Дмитрия Ивановича наголову расколошматила татар на реке Воже, правом притоке Оки, то есть на исконно рязанской земле. Здесь тоже есть пара любопытных моментов в увязке с будущим Мамаевым побоищем. Во-первых, москвичи и рязанцы выступили союзниками, а не врагами, как полагалось бы по сценарию «Руси защитник». Во-вторых, победоносное сражение имело место при впадении в Вожу ее притока Мечи, тезки другой Мечи (ныне Красивой Мечи), притока Дона, текущей по соседству с Куликовым полем.

Наконец после двухгодичного затишья, понадобившегося для латания прорех и сбора всех бывших в его распоряжении сил, вплоть до генуэзских наемников, рассвирепевший Мамай лично повел на Москву всю Орду. Мало того, он еще сговорился с двумя великими князьями, рязанским Олегом и литовским Ягайлом. Встреча союзников «антимосковской коалиции» должна была произойти в верховьях Дона, куда Мамай и пришел в конце лета 1380 года. Узнав об этом, Дмитрий Иванович тут же объявил срочную всеобщую мобилизацию и, собрав в Коломне ко дню Успения Богородицы войска всех вассально зависимых от него княжеств, без промедления с огромным войском (по разным оценкам, от ста десяти тысяч до полумиллиона штыков, то бишь копий), двинулся навстречу Мамаю, успев получить от Сергия Радонежского благословение на битву и в придачу двух иноков: Пересвета и Ослябю. Подойдя к Дону, Дмитрий Иванович, вопреки советам малодушных, решительно форсировал водную преграду, и туманным утром на Рождество Богородицы его войско построилось в боевые порядки на Куликовом поле при впадении в Дон его правого притока, речки Непрядвы. Перед битвой были приняты два важных тактических решения: уничтожить за собой переправы и оставить в ближайшей роще конный засадный полк под командованием Владимира Андреевича Серпуховского и служилого волынского князя Дмитрия Боброка. Между прочим, еще два литовских князя, Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, братья неторопливо поспешавшему на помощь Мамаю Ягайлу, командовали соответственно правым флангом и резервным полком московского войска.

Перед самым сражением главнокомандующий, великий князь Московский Дмитрий, почему-то поменялся доспехами с неким Михаилом Бренком и пошел в бой простым воином. Битва началась поединком монаха Пересвета с татарином Челубеем, в котором оба богатыря пали мертвыми, одновременно пронзив друг друга копьями. По ходу сражения наступающие татары уничтожили московский передовой полк, но не смогли ни прорвать центр, ни потеснить правый фланг русских войск. Зато им удалось опрокинуть фланг левый, и они зашли в тыл основным русским силам, но были остановлены резервным полком и, неожиданно для себя попав под стремительную атаку засадного, дружно ударились в бегство. Свежая засадная конница преследовала удирающего врага пятьдесят километров до самой Мечи. Разгром врага был полным, но и собственные потери огромными. Восемь дней московское войско «стояло на костях», хороня погибших. Сам Дмитрий Иванович храбро бился в первых рядах, был тяжело ранен, с трудом отыскан среди трупов, но остался жив, а вместо него погиб облаченный в княжеские доспехи и оставленный при знамени Михаил Бренок.

Быстрый сбор войск, решительный марш-бросок к Дону и немедленное вступление в бой позволили московскому войску опередить союзников Мамая. Ягайло совсем чуть-чуть не успел к Мамаеву побоищу и, узнав о победе Дмитрия, в страхе повернул назад всего в одном переходе от Куликова поля. О рязанском войске толком ничего не известно, однако бытует мнение, что оно тоже было при деле: то ли совместно с литовцами, то ли само по себе грабило обозы победителей на их обратном пути в Москву.

Куликовская победа положила начало освобождению Руси от татаро-монгольского ига и стала важной вехой в исторически прогрессивном процессе объединения русских земель вокруг Москвы. Благодарный русский народ дал князю Московскому и великому князю Владимирскому Дмитрию Ивановичу почетное прозвище Донской, а его двоюродному брату Владимиру Андреевичу Серпуховскому — уважительное Храбрый.

Эта вкратце пересказанная российско-советская классика складывалась в русской дореволюционной исторической, а затем развивалась в советской академической науке и в целом выглядит довольно стройно. Еще бы, столько маститых историков трудилось. Тем не менее есть в ней несколько очевидных прорех и остающихся без ответа вопросов.

Во-первых, какова все-таки была численность московского войска и, другой связанный с этим вопрос, какие княжества внесли в него свой мобилизационный вклад? Академическая наука эти вопросы так и не решила: слишком противоречивы и несопоставимы по этим вопросам летописные данные. Но даже наименьшая и наиболее ходовая в учебниках численность войск — сто десять тысяч — более чем сомнительна. Великое княжество Московское вместе с большим, но слабозаселенным Белозерским и прочими зависимыми и союзными княжествами, даже включая те, участие которых в Куликовской битве маловероятно, вряд ли могло наскрести, да еще в пожарном порядке, такие силы. И вряд ли можно обеспечить стотысячному войску переправу через приличную реку за один день. Однако все московское войско форсировало Дон за одну ночь, да еще успело к утру уничтожить переправы и построиться в боевые порядки. Еще хуже ситуация с войском Мамая, тут вообще никаких данных, только домыслы и обычные страшилки о «несметной татарской рати».

Во-вторых, как понять тактику обеих сторон? Ладно, допустим, что войско Дмитрия действительно было очень большим, что заранее предвидевшему нападение Дмитрию удалось быстро собрать все находившиеся под его рукой в полной боеготовности силы. И тогда тем более нереальным выглядит поход всего наличного войска к черту на кулички, то бишь Куликово поле, с полным оголением тылов. Если верить летописям, Дмитрий Иванович в 1380 году уже имел немалый собственный боевой опыт и весьма искушенных в стратегии и тактике военачальников. Как могли они, зная о сговоре Мамая с Олегом и Ягайлом, увести все боевые силы далеко на Дон и тем самым оставить совершенно беззащитной свою родную землю перед литовцами и рязанцами? А с другой стороны, столь же необъяснимым выглядит бездействие последних в столь удобный момент. Ягайло вместо того, чтобы безнаказанно разгуляться и поживиться в оставленных без присмотра московских пределах, в которые, кстати говоря, трижды успешно проходил его отец, неспешно ведет свое войско к Дону, а другой Мамаев союзник, Олег Рязанский, и вовсе в критический момент откровенно бьет баклуши.

В-третьих, как понять Мамая? Он договорился о совместных действиях с Олегом и Ягайлом, он почти месяц болтался в верховьях Дона, ожидая подхода союзников и вдруг, когда как минимум Ягайло уже был на подходе, когда после месячного ожидания ждать осталось всего-то один день, вдруг сломя голову в одиночку бросился в бой с громадным московским войском. Не считать же, право, идиотом человека, сумевшего своим умом, своей хитростью добиться верховодства в Орде, человека, под дудку которого долгие годы плясали многие монгольские ханы.

В-четвертых, как понять Ягайла? Допустим, он не хотел довольствоваться малым, безнаказанным грабежом московской земли, а решил радикально разделаться с основным соперником в «собирании земель русских» и уже потом с позиции силы по-своему решать территориальные споры с Москвой. Поэтому, соблюдая договор, со всем своим войском шел-таки к месту рандеву с Мамаем. Понятно, что большое войско не может двигаться без разведки и передового охранения. Например, Дмитрий до и во время похода к Дону высылал несколько глубоких разведок в Дикое поле и о сближении с Мамаем тоже узнал заранее от ближних дозоров. Ягайло не мог не знать, что лишь переход отделяет его от места противостояния Мамая и Дмитрия. Куликовская битва из-за густого утреннего тумана началась в районе полудня, и конница Ягайла вполне успевала ночным маршем к началу сражения, а к его концу, вполне вероятно, подошли бы и пешие литовские полки. Наконец, учитывая размеры потерь московского войска, Ягайло даже с небольшими силами вполне мог напасть на его остатки после завершения Мамаева побоища. Усталые и к тому же разбросанные на пять десятков километров из-за преследования татар до Красивой Мечи, они вряд ли смогли оказать Ягайлу какое-либо реальное сопротивление. Вместо всего этого Ягайло черепашьим шагом ползет к Дону, позволяя Дмитрию собрать войска и обогнать его, а потом вдруг пренебрегает уникальной возможностью разделаться с обессиленным врагом, неожиданно поджимает хвост и драпает обратно в Литву, отважившись лишь украдкой пограбить какие-то московские обозы.

В-пятых, как понять самого Дмитрия? Гениальный полководец, великолепным маневром получивший возможность бить врагов поодиночке, вдруг перед решающей битвой оставляет войско без командования, идет сражаться простым воином и растворяется в общей массе. Бывает, конечно, что полководец в критический момент сражения сам ведет в атаку свои дрогнувшие полки и личным примером воодушевляет воинов, как это сделал, например, Наполеон на Аркольском мосту. Но бросать войско на произвол судьбы перед началом битвы — такого в истории ни за великими, ни за мелкими полководцами не числится. Тем более не пристало прославленным полководцам отсиживаться в кустах. А по версии «Сказания о Мамаевом побоище» Дмитрий Иванович, переодевшись простым воином, в прямом смысле отсиживался всю Куликовскую битву в кустиках ближней дубравки. Столь же трусливо он повел себя через два года во время нашествия на Москву нового ордынского хана Тохтамыша. Казалось бы, над Ордой за последние годы одержано две крупные победы на Воже и Непрядве плюс успешный рейд на Волгу в Болгарское ханство «под дых» Золотой Орде. Авторитет Дмитрия среди князей северо-восточной Руси непререкаем; в строю главный военачальник и гроза ордынцев Боброк Волынский, командовавший походом на Волгу и «устраивавший полки» на Воже и Непрядве. Вроде бы все идет к тому, что надо закреплять успех, сбрасывать ненавистное иго. Но… Тохтамыш сжигает Москву без малейшего сопротивления со стороны Дмитрия, позорно удравшего аж в Кострому, полностью разоряет московские и рязанские земли, после чего спокойно удаляется с трофеями восвояси.

В-шестых, как понять московский народ? За что он был так благодарен Дмитрию, за что дал ему почетное прозвище Донского? Великий князь в донской битве сражался рядовым воином, войском не командовал и, следовательно, прозвание его Донским вообще не имеет никакого смысла. С другой стороны, если исходить из того, что он был организатором и вдохновителем дальнего похода за Дон, то именно он ответственен за то, что на Куликовом поле зазря полегли десятки тысяч кормильцев русских семей, а единственным видимым результатом народного подвига стало новое разорение московской и рязанской земель Тохтамышем. В такой ситуации скорее можно было бы ожидать, что «благодарный» народ дал бы Дмитрию уничижительно издевательское прозвище Костромского в память о том, как он отсиживался, испугавшись Тохтамыша, в заволжской глухомани. Заметим, даже православная церковь долго, очень долго отказывала Дмитрию Донскому в святости, в отличие, например, от Александра Невского. Донской был канонизирован только… через шестьсот (!) лет после смерти, уже в наше время, в 1988 году.

Итак, шесть вопросов. А сколько ответов?

Авантюрный поход всеми силами за Дон сценарий «Руси защитник» объясняет военным гением Дмитрия Донского, который сумел все предвидеть, разумно рискнуть и не дать соединиться союзным силам. Ну что ж, гений так гений; победителей, как говорится, не судят. Хотя история, дама своенравная, не брезгует судить и победителей.

Непротивлению Тохтамышу есть два толкования. По одному из них, кстати, более позднему, Дмитрий поспешил в Кострому «собирать войска». Но почему-то не собрал. За два года до этого в считанные дни поставил под копье против Мамая сотни тысяч бойцов, и ни в какие тмутаракани ему для этого ехать из Москвы не пришлось, а тут вдруг свет сошелся на Костроме. Другое толкование, более старое и восходящее еще к каким-то летописям, списывает трусливое поведение Дмитрия на «нежелание» воевать подвластных ему удельных князей. Вот так вот случилось, что всех их, которые в общем-то и заняты были только войнами, если не считать охот да пиров, вдруг дружно одолело нежелание заниматься своим главным делом, единственным, которое они умели делать. Как-то не верится. Можно понять, когда артачится один какой-нибудь чем-то обиженный или обделенный феодал. Но когда не желают подчиняться все, то тут что-то не так. Значит, неправда не только то, что «Куликовская победа положила начало освобождению Руси от татаро-монгольского ига», но и то, что она «стала важной вехой в процессе объединения русских земель вокруг Москвы». Не положила, не стала.

По остальным вопросам сценарий «Руси защитник» и вовсе хранит скромное молчание. Этих вопросов как будто не существовало, из чего можно сделать вывод, что и ответа на них тоже не имелось. Да и действительно, какое может быть объяснение, например, отказу Дмитрия от командования войском и переодевание в одежду рядового воина? Никакого. Никто его и не нашел. Или какое можно найти оправдание позорному бегству в Кострому? Тоже, казалось бы, никакого. Ан, нет, оказывается, при большом желании какое-то все же можно! Но оно порождает целый новый «уточненный» сценарий Мамаева побоища, к которому мы и переходим.

Сценарий второй

«ХАНСКИЙ САТРАП»

Есть расхожее мнение, даже убеждение, что русскому человеку всенепременно подавай царя. Несподручно ему жить без властной руки самодержца — менталитет не позволяет. Потому всякая демократия у нас обречена изначально и ни к чему путному никогда не приведет. Может, оно и вправду так — благо смехотворных, кабы не печальных, примеров того, чем кончались демократические игрища в России, предостаточно. Так уж повелось на Руси еще с самого первого царя, с Гороха. Впрочем, про гороховые времена можно только гадать, а вот что со времен царя Косаря, он же кесарь, он же византийский император, так это точно. На Руси могли быть свои князья и даже великие князья, славные и почитаемые, получившие хвалебные прозвища и приобщенные к лику святых, но царь, прямой наследник римских кесарей, был один — в Константинополе. Однако после захвата в 1204 году византийской столицы крестоносцами и провозглашения Латинской империи Романии православная Византия фактически перестала существовать, подчинившись папе. Возможно образовавшийся вакуум верховной власти, сразу светской и духовной, привел бы Русь к переосмыслению ее взаимоотношений с Византией и уже тогда, в XIII веке, естественно побудил бы ее постепенно встать на путь полного суверенитета и автокефалии. Но к тому времени Киевская Русь уже фактически рассыпалась, и множеству мелких феодальных суверенитетов было не до одного большого и универсального. А всего через треть века после падения Византии, когда этот факт еще только-только осмысливался на Руси, навалилось на нее татаро-монгольское иго и как-то само собой заместило византийского кесаря в политической иерархии новым «царем» — ордынским ханом. И хотя русских митрополитов по инерции, но откровенно нехотя, еще принимали из Константинополя, ярлыки на княжения стали выпрашивать, с подобострастными поклонами и подношением богатых подарков, у ордынских правителей. По мере того как роль и авторитет константинопольских назначенцев на Руси быстро падали, роль и значение держателей ханских ярлыков столь же уверенно росли.

Основным более-менее регулярным источником доходов золотоордынских ханов была дань с покоренных земель, которую в конце XIV века собирали уже не ханские баскаки, от случая к случаю и с кого придется, а местные правители, поголовно со всего населения на вполне регулярной основе. Собственно, ярлыки на великие княжения и нужны были в первую очередь для того, чтобы получить эту доходную привилегию — к рукам сборщика дани всегда чего-нибудь да прилипнет. Резкое усиление Москвы при держателях ярлыков от Ивана Калиты до Дмитрия Донского наводит на мысль, что могло прилипать и по-крупному. Другим источником ханских доходов, эпизодическим, зато потенциально безразмерным, были набеги на сопредельные земли со всеми сопутствующими «развлечениями»: тотальным грабежом, массовыми убийствами, разгульными изнасилованиями и, наконец, растянувшимся от горизонта до горизонта обозом с награбленным добром и караваном бренчавшего кандалами полона.

Вторая половина XIV века в Золотой орде отметилась ханской чехардой, которую летописи именуют «великой замятней». За полтора столетия, прошедшие со смерти Чингисхана, его потомство изрядно расплодилось и перепуталось. Многочисленные прямые и не очень потомки Потрясателя вселенной усердно соревновались в том, кто большему числу соперников устроит фирменную секир-башку. В мутной водице этой замятии, густо окрашенной кровью претендентов на ханский трон, успешно выловил свою «золотую рыбку» темник Мамай, сумевший взять бразды правления Ордой в свои руки и уверенно державший их при быстро меняющихся ханах. Не пришедшиеся ему по душе, кстати сказать, сменялись особенно быстро. Хотя Мамай был зятем хана Бердибека и фактическим властителем Золотой Орды, формально занять ханский трон он не имел права, так как эта привилегия по завещанию Чингисхана принадлежала только его прямым отпрыскам. Зятья были не в счет. Из-за этого досадного препятствия Мамаю приходилось сажать на трон ему угодных и смещать ставших неугодными ханов из числа кровных чингизидов, благо вследствие плодовитости последних трудностей с выбором Мамай не испытывал. Собственно, именно Мамай успешно поддерживал в Орде «великую замятию» к своей выгоде долгие годы.

Политические игры, позволившие Мамаю двадцать лет продержаться на вершине властной пирамиды Орды, он столь же успешно распространил и на северо-восточную Русь. Будучи де-факто правителем Орды, Мамай от имени марионеточных ханов раздавал ярлыки на великие княжения и по классическому принципу «разделяй и властвуй» передавал ярлык то одному, то другому князю, не позволяя, с одной стороны, долго прикармливаться и слишком усиливаться ни одному из них, а с другой, — поддерживая между ними постоянную конкурентную вражду. Русские князья, традиционно чтившие царя и привыкшие беспрекословно исполнять царскую волю, подчинялись решениям Мамая. Но в случае с великим князем Московским вдруг нашла коса на камень. В 1371 году, когда Мамай отдал ярлык на великое Владимирское княжение Михаилу Тверскому, Дмитрий Иванович, доселе владевший ярлыком, подчиняться новому решению ордынского правителя отказался, в Орду на поклон не поехал и через посла передал Мамаю, что князя Михаила на княжение во Владимир не пустит. С чего заартачился Дмитрий? Сие неизвестно. Сценарий «Руси защитник» вроде бы подразумевал, что почувствовал свою силу князь Московский и великий князь Владимирский, посмел дать отпор Орде. При таком раскладе естественным продолжением новой политики Дмитрия Ивановича выглядят и рейд московского войска в казанское ханство с перенаправлением его дани из Орды в Москву, и заданная ордынцам трепка на реке Воже, и, наконец, апофеоз сопротивления Орде — Куликовская битва. Вот только трусливое бегство от Тохтамыша в Кострому никак не укладывается в эту «новую политику». Любопытная получается картинка: крымских и казанских ханов колошматим в хвост и в гриву, а от Тохтамыша, только заслышав о его приближении, драпаем во все лопатки. Такой вот странный, на первый взгляд, переход на личности. Но именно на личностях ордынских правителей и основывается следующий сценарий — «Ханский сатрап».

Авторы этого сценария как раз обращают внимание на то, что Мамай при всем своем реальном могуществе не был и не мог быть ханом. Худороден был по ордынским меркам. Стало быть, после возникновения прямого конфликта между ним и Тохтамышем русские князья должны были отвернуться от Мамая. Ему приходилось подчиняться, точнее даже не ему, а его силе, но только поневоле и как временщику. А вот Тохтамыш, тот был чингизидом по крови и, стало быть, настоящим ханом по ордынским законам. Таким образом, для чтящих ордынский закон Рюриковичей Мамай был узурпатором, а Тохтамыш — истинным «царем». Такому поклониться не грех, а долг чести, такому сам Бог велел подчиняться радостно и служить преданно. Вот потому-то Дмитрий Донской Мамаю платить дань отказывался, самого Мамая и его мурз бил почем зря, а Тохтамышу высылал богатые дары и помыслить не смел поднять против него оружие. Вот потому-то, когда дело дошло до открытого противостояния Мамая с Тохтамышем, Дмитрий естественным для него образом взял сторону «царя» и выступил против Мамая, то есть пошел не против угнетателя русского православного народа и не против душившего Русь татарского ига, а только против узурпатора в помощь законному претенденту на ханский трон. Вот потому-то он, когда узнал, что «истинный царь» идет на Москву, перечить ему не посмел и удалился от греха подальше в заволжскую тмутаракань — далекую Кострому.

Вот как выражена квинтэссенция данного сценария у советского историка М. Тихомирова{1}: «После разгрома Мамая на престол сел Тохтамыш, и Дмитрий с почетом послал ему дары. Тохтамыш — союзник Дмитрия, воевавшего не против Орды, а против Мамая, Орде не подчинявшегося. Так что не было сепаратизма русских князей против великой империи, но борьба за единство Орды против узурпатора. Дмитрий не за свободу Руси боролся, а за единство Орды». Такой вот уточненный сценарий нашего времени, вероятно поспособствовавший запоздалой канонизации «борца за единство Орды» Дмитрия Донского, а возможно, именно для инициации процесса канонизации и писанный. Однако разрешает ли сценарий «Ханский сатрап» рожденные классикой сомнения, отвечает ли на шесть наших поставленных выше вопросов? Увы, нет. На самом деле абсолютно ничего не объясняет этот новомодный сценарий, только добавляет новые вопросы.

Если Дмитрий Донской на Куликовом поле бился за «царя» против узурпатора, то почему не в роли верного царского вассала, великого князя Владимирского, а рядового воина? Если Дмитрий Донской пошел на Куликово поле против Мамая за Тохтамыша, то почему Тохтамыш вместо благодарности московскому князю за более чем ощутимую помощь разорил всю его вотчину и сжег его столицу, а ярлык на великое княжение передал Ягайлу? Если Дмитрий считал Тохтамыша своим сюзереном, то почему, узнав, что повелитель сподобился нанести визит в его владения, не вышел навстречу с приличествующими случаю выражением преданной покорности и подарками, а шкодливо сбежал из дома в далекую Кострому? Нет, не вяжутся концы с концами в сценарии «Ханский сатрап», не вяжутся куда больше, чем в классике. Там по крайней мере можно худо-бедно объяснить разорение Москвы Тохтамышем простым наведением хозяином порядка в новом доме после победы над Мамаем. Царство завоевано, теперь надо лично пройтись по нему, посмотреть что к чему, за что боролись, понять, чем дышат подданные. А что касается разорения Москвы, так это любя: вроде того как мать, разняв драчунов сыновей, дает забияке в наказание ремня и ставит его в угол, а пострадавшему отвешивает для острастки символический подзатыльник. Вот таким «подзатыльником», чтобы не забывал, кто в доме хозяин, и могло стать сожжение Москвы. По тогдашним меркам пустяк. Забияке-то Мамаю пришлось не в пример хуже.

Итак, сценарий «Ханский сатрап» все основные вопросы по-прежнему оставляет без ответа. Более того, он добавляет еще один, седьмой, вопрос: почему все-таки Тохтамыш сжег Москву, то есть вместо благодарности за объективную неоценимую помощь в борьбе с Мамаем за верховенство в Орде, решил наказать Дмитрия Донского? Если сценарий «Руси защитник» подразумевает, что Дмитрий был наказан за свободолюбие, патриотизм и первые смелые попытки освободиться от власти Орды, то модный и, пожалуй, доминирующий в последнее время сценарий «Ханский сатрап» полностью дезавуирует это объяснение, не предлагая ничего взамен. Образующийся вакуум, которого, как известно, природа не терпит, ищущая мысль в соседней Беларуси заполнила еще одним, оригинальным и весьма отличным от двух первых, сценарием.

Сценарий третий

«ЯГАЙЛОВ ВАССАЛ»

О великом княжестве Литовском русские и советские историки писали, а российские и сейчас пишут мало и неохотно. Между тем в свое время это было самое большое и сильное суверенное государство Восточной Европы, прибравшее к рукам все западные и южные земли бывшей Киевской Руси. На современной политической карте оно накрыло бы территории Литвы, Беларуси, большей части Украины и западные области Российской Федерации. В отличие от князей северо-восточной Руси литовские князья не были вассалами ордынских ханов, успешно воевали с Ордой и не только отстояли свою независимость, но со временем ощутимо продвинули пределы тогдашней Литвы на юг, заодно оттяпывая одно за другим западные удельные княжества у Москвы и Рязани. В результате Литва конца XIV века лишь чуть-чуть не дотягивала до двух морей: на севере Балтийского, а на юге Черного. Восточные рубежи Великого княжества Литовского гуляли по землям Брянского и Смоленского княжеств, которые то прочно подпадали под Литву, то переметывались к Москве, то на короткий период обретали видимость независимости.

Великое княжество Литовское практически вычеркнуто из российской истории, Россия о нем знать не желает. Зато его, как одеяло, тянут на себя и перетягивают друг у друга Литва и Беларусь. Обе считают себя единственными полноправными наследниками и полны решимости приватизировать его славное прошлое. А заодно и чужое — для вящей славы то ли Великой Древней Литвы, то ли Древней Великой Беларуси. И конечно не мог пройти мимо Куликовской битвы один из самых активных и плодовитых «историков извечной Беларуси» главный редактор «Аналитической газеты «Секретные исследования» В. Деружинский, публикующийся в своей газете под несколькими псевдонимами, что, понятное дело, создает видимость обширности авторского коллектива. В частности, в статье «ВКЛ и Куликовская битва», опубликованной под псевдонимом В. Ростов, он дает свой весьма отличный от всех привычных сценарий этих событий.

Основа этого сценария — тезис, что Дмитрий Иванович был вассалом не ордынских правителей, а… великого князя Литовского Ольгерда Гедиминовича. Тут, пожалуй, стоит привести оригинальную цитату. Итак, слово Деружинскому: «Все российские историки удивительно слабы на память и «дружно забывают» факт, который заставляет совершенно иначе взглянуть на Куликовскую битву. А именно: в 1373 году (за 7 лет до битвы) Ольгерд бескровно захватил Москву в состав ВКЛ [Великое княжество Литовское. — В.Е.], всадил в кремлевскую стену свое копье — как знак теперь вечной принадлежности Москвы ВКЛ, а также подарил москвичам пасхальное яйцо как символ единства. Таким образом, Дмитрий Ольгердович являлся для Московского княжества «генерал-губернатором», куратором новой территории ВКЛ (так как вотчина Дмитрия Ольгердовича — Брянщина — и лежала погранично с Московским княжеством). И Дмитрий Донской был его вассалом».

Вообще-то, слово факт в общепринятом понимании — это «знание в форме утверждения, достоверность которого строго установлена». Не знаю, кем строго установлен «дружно забытый» российскими историками факт, что Ольгерд «бескровно захватил Москву в состав ВКЛ» (русский язык цитаты оставляю без комментария, все-таки писал иностранец из далекой Беларуси). Русские летописи такого «факта» не знают. Согласно им, только в первых двух походах Ольгерд доходил до стен Московского кремля, но взять его не смог. И свое копье вряд ли сумел бы в них всадить, даже будь он богатырем сродни Илье Муромцу — в то время кремлевские стены были уже каменными. Конкретно в 1373 году он этих каменных стен даже не видел. Пасхальное яичко, как известно, дорого к Христову дню. Но на Пасху никакому Ольгерду, никаким татарам и вообще никому не могло придти в голову идти походом на Москву — в весеннюю распутицу, на которую приходятся пасхальные праздники, добраться до нее было делом совершенно невозможным. Тем более чистой воды выдумка про «генерал-губернаторство и кураторство» над Москвой Дмитрия Ольгердовича. Кстати говоря, если Дмитрий Ольгердович был генерал-губернатором Москвы, то есть всего лишь представителем Ольгерда, то тогда московский князь был все же вассалом последнего, а не своего тезки. Так что начало у Деружинского явно неудачное. Но кто на самом деле знает, что происходило под каменными московскими стенами в те далекие годы?! В крайнем случае спишем заявление Деружинского на небрежность (он вообще пишет весьма небрежно) и эмоциональность и не будем спешить выплескивать мутную водицу его зачина под куст: вдруг там еще отыщется жизнеспособное дитятко.

Продолжение полоскания истории в корыте Деружинского ожидаемо выявляет двух важных действующих лиц: литовских князей Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. Столь же ожидаемо утверждение нового сценария, что этим князьям великой державы, самого́ княжества Литовского, даже в голову не могла бы прийти мысль служить какому-то «мелкому московскому князьку». Так что на Куликовом поле они были никакими не служилыми князьями, а полноправными и полномочными представителями своей великой литовско-белорусской родины. За нее они сражались с Мамаем, ей и только ей беззаветно служили всю свою жизнь и за нее же впоследствии дружно сложили свои головы. А ведь, черт возьми, и правда сложили! Дружно. В 1399 году войско всей Литвы, усиленное поляками, союзными Литве татарами и даже крестоносцами, было наголову разбито на реке Ворскле преемниками Мамая. Его главнокомандующий великий князь Литовский Витовт успел вовремя дать деру, а множество прочих удельных князей, включая обоих героев Куликовской битвы, Андрея и Дмитрия Ольгердовичей, унести ноги не успели. Это действительно факт, факт исторический, с ним не поспоришь.

По сценарию «Ягайлов вассал», в Куликовской битве против Мамая воевало не Московское или великое Владимирское, а великое Литовское княжество. Но воевало как раз за Москву (внимание, первая в истории битва за Москву!), которую Ольгерд «прихватизировал» в 1373 году и право на владение которой отстаивали в 1380-м на Куликовом поле его сыновья. Именно потому в битве приняли участие и даже верховодили в ней литовские князья Дмитрий и Андрей Ольгердовичи. А их братишка Ягайло вел к Дону войска на помощь вовсе не Мамаю, а своим родственничкам, но, узнав, что те сами разгромили супостата, за невостребованностью помощи вернулся восвояси. Сомнительное поведение Дмитрия Донского на поле боя, а именно переодевание и пережидание сражения в близлежащем леске, Деружинский объясняет, во-первых, нежеланием воевать за чуждые ему интересы Литвы, а во-вторых, подготовкой «алиби» на случай победы Мамая: дескать, воевать не хотел, сам не дрался, это все нехорошие литовцы, они заставляли. Так что в тот раз Москву для Литвы братья Ольгердовичи отстояли даже без личного участия московского князя и помощи братца Ягайла, а вот через два года от Тохтамыша не уберегли, и она снова вернулась в Орду под руку верного слуги Тохтамыша князя Дмитрия, незаслуженно прозванного Донским.

Но это все были цветочки. Теперь главное — ягодки, так сказать.

Далее Деружинский выдвигает очень интересное предположение, правда, у него облаченное в форму категорического утверждения, что в 1382 году в Москве произошло народное восстание против Дмитрия Донского. Восстание возглавил внук Ольгерда литовский князь Остей, вероятно «наместник генерал-губернатора» Москвы Дмитрия Ольгердовича. Изгнанный восставшими из города мнимый герой Куликовской битвы в страхе пред народным гневом бежал без остановки до самой Костромы, откуда слезно умолил Орду о помощи: как-никак ордынский хан лишился важного улуса, а жизнь его преданнейшего московского слуги оказалась в опасности. Вняв мольбе незадачливого князя и осознавая опасность оставить мятеж без наказания, Тохтамыш лично отправился на усмирение мятежной Москвы, вырезал всех бунтовщиков, включая главного из них, Остея, и вернул Дмитрию Донскому московский улус, а заодно и должок за Мамая.

Вот такой сценарий белорусского боевика. Как боевику и положено: много шуму, все в дыму… Чтобы отсеять киношные эффекты и слегка прояснить ситуацию, прокрутим пленку еще раз в замедленном повторе.

Захват Ольгердом Москвы в 1372 или 1373 годах не факт, но и вещь не невозможная. Летописи об этом не факте молчат, а в пользу такой возможности говорит только признаваемое российскими историками руководство обороной Москвы от Тохтамыша каким-то молодым литовским князем Остеем. Абсолютно ничего об этом князе не известно кроме невразумительной ремарки, что он якобы был внуком Ольгерда{2}. Может быть и правда был. В те времена князья, тем паче великие и вдобавок еще одной ногой застрявшие в язычестве, хотя формально и дважды-трижды крещенные, жен и наложниц имели во множестве, а детей от них во многих множествах. Дети Ольгерда, в частности, исчислялись десятками. Про внуков и говорить нечего. Вся эта орава вовсе не была обязана скопом служить своему общему деду. Просто в качестве примера: внуками Ольгерда были дети Владимира Серпуховского, женатого на дочери Ольгерда. Нет никаких оснований сомневаться в удивительной для тех времен преданности Владимира Андреевича двоюродному брату, московскому князю, по крайней мере во времена Мамаева побоища. Судя по нашим летописям, Владимир — единственный князь, который сумел во время нашествия Тохтамыша организовать хоть какой-то отпор ордынцам. Почему бы не поучаствовать в этом отпоре и его сыновьям? Мы не знаем, был ли Остей сыном Владимира Серпуховского, но ясно, что если сыновья серпуховского князя могли воевать против Тохтамыша, то защищать от того Москву вполне мог бы и кто-либо из их двоюродных братьев, внуков Ольгерда, без всякой связи с княжеством Литовским. В продолжение темы, безусловно внуками Ольгерда были дети Андрея Полоцкого и Дмитрия Трубчевского, а по одной из версий внуком Ольгерда (по другой версии племянником) был и главный полководец московских войск Дмитрий Боброк-Волынский, одержавший немало побед во славу Москвы и ее великого князя Дмитрия Ивановича. Не Ольгерда. Не Литвы.

Что касается беззаветной службы братьев Андрея и Дмитрия Ольгердовичей своей родине Великому княжеству Литовскому, то здесь мы имеем дело с откровенной подменой понятий. В Средние века феодалы в принципе не служили государствам и странам. И гибли не за Русь, Орду или Литву. Они, будучи вассалами другого феодала, служили исключительно и только лично своему сюзерену. Поэтому для обоих Ольгердовичей после смерти отца, когда стало ясно, что великокняжение им не светит, альтернатива в служении могла стоять только так: служить Ягайлу, Кейстуту или Дмитрию Московскому. Чтобы понять их выбор, надо вспомнить политическую ситуацию в Литве перед Куликовской битвой.

При жизни Ольгерд фактически делил власть в Великом княжестве Литовском с братом Кейстутом. После смерти Ольгерда в соответствии с завещанием почившего великим князем был объявлен его любимый сын Ягайло. Это, разумеется, не понравилось Кейстуту, считавшего себя, по еще действовавшему в то время лествичному праву, законным преемником верховной власти в Литве. Кейстут осенью 1379-го, а Ягайло весной 1380 года, заключают сепаратные договоры с Тевтонским орденом и целиком и полностью сосредотачиваются на междоусобной войне друг с другом, которая завершились тем, что молодой Ольгердович обманом пленил и задушил дядю, а заодно едва не расправился с его сыном Витовтом. В сентябре 1380 года, когда взаимная вражда была в самом разгаре, обоим было совершенно не до московского князя и Мамая. Кроме того, у нового великого литовского князя помимо Кейстута остались другие соперники в борьбе за литовский трон и, тем самым, объективно его враги. Ягайло был старшим сыном от последней жены Ольгерда, тверской княжны Ульяны, но его сводные братья от предыдущей жены были, естественно, старше и, надо думать, не без оснований рассчитывали унаследовать великокняжение раньше Ягайла. Не получив его, они не могли не счесть себя обманутыми и обделенными. Самым старшим из детей Ольгерда был Андрей Полоцкий, которому к моменту смерти отца было уже под пятьдесят и который владел самым большим и богатым в Литве Полоцким княжеством. После оглашения завещания Ольгерда Андрей даже предпринял неудачную попытку силой захватить Вильню и отобрать великокняжение у Ягайла. Сложнее с Дмитрием Трубчевским. По разным источникам, он был сыном Ольгерда то ли от первого, то ли от второго брака и, соответственно, то ли родным, то ли сводным братом Андрею и соответственно наоборот, сводным или родным Ягайлу. Андрей Ольгердович лишился самого богатого в Литве полоцкого княжества и законного, по его мнению, права на великокняжение. Дмитрий Ольгердович, которому достались не самые богатые Трубчевск и Стародуб, тоже имел основания считать себя обделенным. Кроме того, весьма вероятно, что его просто-напросто перекупил московский князь, пообещав вожделенный Брянск и вдобавок к нему Переяславль-Залесский в кормление.

Нетрудно представить себе отношение этих двух братьев к своему обидчику Ягайлу, братской любви к которому вряд ли впоследствии добавило убийство Ягайлом их дяди Кейстута и почти удавшееся покушение на двоюродного брата Витовта. Так что на сказочку о том, что Андрей и Дмитрий Ольгердовичи встали насмерть на Куликовом поле за родную Литву, а их брательник Ягайло спешил к ним на помощь, мы не поведемся. Такое развитие событий, мягко говоря, маловероятно. Так же маловероятно и их служение Кейстуту: признание того великим князем Литовским при живом его сыне Витовте автоматически делало в будущем призрачными шансы всех Ольгердовичей на великокняжение. А вот служили ли братья московскому князю, мы не знаем, но летописи утверждают, что служили. Летописям, особенно в таких вопросах, верить надо с осторожностью. Но, с другой стороны, я бы на месте старших Ольгердовичей наверное пошел бы служить именно Дмитрию Ивановичу: московский князь был для них естественным союзником и чуть ли не единственной опорой в борьбе с Ягайлом и Кейстутом. Другое дело, что союз с московским князем не оправдал их надежд. В конечном счете, Андрею и Дмитрию Ольгердовичам все же пришлось придти на поклон к Витовту, но уже после смерти Дмитрия Донского, поскольку, во-первых, сюзеренитет не переходит автоматически от отца к сыну, во-вторых, сын Донского, Василий Дмитриевич, оказался князем слабым, неспособным продолжить дело отца, в частности борьбу с Витовтом, сделавшим Василия своим зятем, а в-третьих, Витовт к тому времени вошел в Литве в такую силу, что Ольгердовичам практически уже ничего не светило. Лишившись сильного сюзерена, смирившись и отказавшись от надежд на великокняжение, они, в конце концов, подались под руку Витовта и бесславно погибли на Ворскле. Но все это случилось потом. В 1380 году, весьма вероятно, они все-таки были вассалами московского князя.

Тут, правда, есть небольшой нюанс. Если верить Деружинскому, то ни один литовский князь на одном поле не присел бы по нужде с каким-то «московским князьком». Однако летописи с Деружинским не согласны. Как мы уже знаем, литовский князь Дмитрий Боброк служил московскому тезке долго и верно. Ягайло, может быть, не стал бы служить Дмитрию Ивановичу, но породниться с ним не считал зазорным. Сразу после начала смуты в Литве, вызванной смертью и завещанием Ольгерда, его вдова Ульяна спешно попыталась устроить брак своего сыночка Ягайла с дочерью Дмитрия Ивановича. Вряд ли она стала бы хлопотать о зяте из числа мелких князьков в тот критический момент, когда ее сыну нужна была реальная поддержка в борьбе за литовский престол. Кроме того, выглядит весьма вероятным, что, породнившись с московским князем, Ульяна хотела нейтрализовать наметившийся союз с ним Андрея и Дмитрия Ольгердовичей. Женитьба Ягайла на дочери Дмитрия{3} приняла реальные очертания после Куликовской битвы, но зависла из-за разгрома Москвы Тохтамышем. А потом жениху подвернулась другая партия, показавшаяся ему более выгодной, и Ягайло, видимо твердо настроившийся разом решить все внутриполитические проблемы Литвы выгодной женитьбой, ее не упустил: брак с польской княжной Ядвигой в совокупности с католическим крещением принесли ему корону Польши. Однако факт остается фактом. Вряд ли было бы возможным сватовство Ягайла, великого князя Литовского и будущего короля Польши, к дочери какого-то незначительного князька. И еще одна «техническая» ремарка о незначительности Московского княжества в конце XIV века. Археологически подтверждаемая площадь московского кремля того времени (28 га), уже успевшего тогда обзавестись каменными стенами, была больше площади так называемого Нижнего замка Вильни, каменные стены у которого появились полувеком позже.

Есть еще одна историческая реальность, никак не укладывающаяся в сценарий «Ягайлов вассал». В 1381 году, то есть сразу после своего воцарения, но до похода на Москву, Тохтамыш выдал ярлык на великое княжение Ягайлу. Собственно, Ягайло не был в подчинении у Орды и в ярлыке не нуждался. Но этот символический акт стал его важной дипломатической победой над Кейстутом и залогом как долгой нежной дружбы лично между Ягайлом и Тохтамышем, так и особых отношений Золотой Орды с Литвой, а затем и Речью Посполитой. Поэтому неудивительно, что изгнанный Тимур-Кутлугом Тохтамыш впоследствии нашел убежище не где-нибудь, а в Великом княжестве Литовском. В 1399 году он участвовал в упомянутом сражении Литвы против Тимур-Кутлуга на Ворскле на литовской стороне. Потомки Тохтамыша окончательно осели в Литве, и татарскую конницу в составе литовских войск, атакой которой началась Грюнвальдская битва 1410 года, вел в бой его сын Джелал ад-Дин. Судя по всему этому, если бы Тохтамышу в 1382 году действительно пришлось решать спор за Москву между Дмитрием Донским и Ягайлом, он вряд ли последовал бы в этом деле сценарию Деружинского.

Нет, не был великий князь Владимирский вассалом своего без пяти минут зятя Ягайла и тем более удельного князя Дмитрия Ольгердовича. Нет, не отнимал Тохтамыш Москву у Ягайла, чтобы вернуть ее Дмитрию Донскому. Нет, отнюдь не братскими были отношения между Ягайлом и братьями, Андреем с Дмитрием. Не случайно при создании одной из поздних расхожих версий Куликовской легенды ее авторы поместили Андрея командовать правым флангом московского войска, а Дмитрия — резервом, ведь именно на правый фланг и резервный полк должен был бы обрушиться Ягайло, подоспей он вовремя и ввяжись с ходу в битву.

А вот о восстании московского люда против Дмитрия Донского и усмирении его Тохтамышем стоит поразмыслить.

Между прочим, также отталкиваясь от московского восстания, А. Быков и О. Кузьмина{4} выдвигают предположение, что в 1382 году Тохтамыш вовсе не имел целью разорять Москву. Наоборот, в союзе с Дмитрием Ивановичем и Кейстутом Гедиминовичем он выступил против Ягайла Ольгердовича, вознамерившись, в конце концов, подчинить себе всю юго-восточную часть великого княжества Литовского, то есть западные княжества бывшей Киевской Руси, сохранявшие независимость от Орды. Восстание в Москве не только лишило Тохтамыша основного союзника, московского князя, но и заставило, изменив планы, заняться усмирением восстания. В итоге до Ягайла дело так и не дошло, Тохтамыш был вынужден ограничиться восстановлением порядка в Москве и разорением земли Олега Рязанского — зятя и союзника Ягайла. Тоже заслуживающая внимания версия. Вот только слабо верится, чтобы Кейстут при всей остроте его противостояния с Ягайлом согласился бы помогать ордынцам в порабощении Литвы и, следовательно, вошел в сговор с Тохтамышем и Дмитрием. В остальном — вполне возможный сценарий развития событий.

Как бы то ни было, существенно, что в обоих вариантах рассматриваемого сценария центральное место занимает московское восстание. Но было ли оно? Ставя себя на место москвичей, я бы всерьез задумался о том, чтобы дать под зад своему князю. Хроника 70-х годов XIV века для Москвы — сплошные войны. Их непомерно много даже для никогда не отличавшихся особым миролюбием великих княжеств. Дмитрий Иванович без передыха воюет с Ордой, Волжско-Камской Булгарией, Литвой, Тверью, Рязанью/Суздалем, Смоленском, Брянском. Успехов больше, чем неудач, но что с этих успехов имеют простые москвичи кроме все новых и новых рекрутских наборов и дополнительных поборов на содержание войск? Зато последствия всех неудач они ощущают на собственной шкуре. Ольгерд в 1368 году так разоряет московские земли, что летописи вопиют: «Такого зла, как от литовцев, и от татар не было». А ведь это было писано еще до нашествия Тохтамыша, дотла выгоревшей Москвы и ее поголовно вырезанного населения. Если к этому добавить десятки тысяч зря сложенных на Куликовом поле голов кормильцев московских семей, то станет совершенно очевидно, что любить своего князя москвичам было не за что. Награждать почетными прозвищами тем более. А ненавидеть и от безысходности поднять против него мятеж — причин предостаточно.

Собственно, московское восстание — не домысел. Летопись прямо говорит о мятеже в Москве во время приближения к городу Тохтамыша. Правда, в летописной трактовке восстание началось после и вследствие бегства князя и митрополита (Дмитрий бежал в Переяславль-Залесский и без остановки дальше в Кострому, Киприан — поближе, но зато во враждебную Москве Тверь). Но тогда непонятно (и летописи об этом молчат!), против кого москвичи подняли мятеж. Против кого бунтовать-то, если всего начальства след простыл? Вот и возникают естественные сомнения: не поменяли ли редакторы летописей местами причину и следствие? Не дали ли дружно князь со всей семьей и митрополитом стрекача как раз из-за вспыхнувшего в городе мятежа? Если это так, то в такое время власть в городе мог прибрать к рукам кто угодно, хоть литовский, хоть китайский князь, лишь бы не подручный Дмитрия Донского. И если восстание на самом деле имело место и было направлено против него, теоретически Дмитрий, наверное, мог обратиться из «костромской эмиграции» к Тохтамышу за военной помощью против мятежников. Единственно, что настораживает, так это личное отсутствие Дмитрия при наводящем порядок в Москве Тохтамыше. В любом из двух сценариев, что «Ханский сатрап», что «Ягайлов вассал», в которых Тохтамыш освобождает Москву то ли от захвативших ее литовцев, то ли от мятежных москвичей, его преданный вассал Дмитрий по логике вещей должен быть при царе-освободителе, подобострастно и деятельно ему помогать, а не сидеть поджав хвост в далекой Костроме. Однако в наших летописях вместо Дмитрия Донского рядом с Тохтамышем мельтешат и помогают ему взять город какие-то нижегородские князья. Так что даже единственная разумная ниточка в сценарии «Ягайлов вассал» до конца не вяжется, если, конечно, не считать Дмитрия Московского патологическим трусом. Но, чтобы комплексно оценить этот сценарий, в заключение посмотрим, как он отвечает на наши вопросы.

Как ни странно, сценарий «Ягайлов вассал», в котором ничто ни с чем толком не вяжется, тем не менее на некоторые вопросы дает вполне разумные ответы. Если с Мамаем воевало Великое княжество Литовское, то ему выставить стотысячное войско было более реально, чем Московскому. Полностью снимается проблема оголения и беззащитности московских тылов перед Литвой, поскольку они превращаются в собственные литовские тылы. Находит хоть какое-то объяснение трусливое поведение Дмитрия Донского на Куликовом поле: подневольный князь был вынужден воевать за Литву, но не хотел ни руководить войсками, ни погибать за чужие интересы. И еще один, очень важный момент. Понятно, что в сценарии Деруминского как раз Мамай должен был спешить покончить с московским войском, руководимым Андреем и Дмитрием Ольгердовичами, пока не подошли основные литовские силы. Но ведь, по нашим летописям, как раз Мамай и начал эту битву, чуть-чуть опередив находившегося на подходе Ягайла! Наконец, после Куликовской битвы в благодарность за помощь в разгроме своего главного врага именно литовскому князю Тохтамыш выдал ярлык на великое княжение. Таким образом, в целом сценарий «Ягайлов вассал» дает намного больше ответов, чем два предыдущие. Хотя и ему не удается снять все вопросы.

Непонятным остается, почему Тохтамыш отдал усмиренную Москву непокорному Дмитрию Донскому, а не своему соратнику Ягайлу, дружба с которым в дальнейшем пройдет самую суровую проверку временем? К тому же зачем, усмиряя московское восстание, татары убили литовского наместника Остея? Если Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, полные братской любви, были союзниками Ягайла, тем более непонятно, почему Ягайло повернул назад в одном переходе от Куликова поля, почему не захотел повидаться с братьями, обняться, поблагодарить, разделить радость победы? Ну и, разумеется, по-прежнему нет ответа, за что московский князь получил свое почетное прозвище: пресмыкался перед Тохтамышем, воевать с Мамаем не хотел, боем не руководил, вообще в битве не участвовал, был изгнан москвичами из города. Однако же с почетом прозван ими Донским.

В целом роль великого княжества Литовского в событиях на Куликовом поле и два года спустя в Москве по-прежнему неясна, но возможно какую-то роль Литва в этих событиях все же сыграла. Однако лично Ягайлу, целиком поглощенному жизненно важной для него борьбой с Кейстутом, в 1380 году было не до конфликта Мамая с Дмитрием Московским. Вряд ли он в критический для себя момент пошел бы со всем войском на помощь любому из них и даже своим братьям, оставив столицу и свое великокняжение на милость Кейстуту. Но идея восстания московского люда против своего князя в 1832 году, по-моему, заслуживает самого пристального внимания, которое, надеюсь, ей в конце концов все же уделят профессиональные историки. А может быть и нет, так как теперь им в лице Дмитрия Донского придется покуситься не только на героического князя, но и православного святого.

Что ж, поглядим. А мы в коротком перерыве, пока в киноаппарате меняется пленка, заглянем в буфет и, подкрепившись, перейдем к следующему сценарию.

Сценарий четвертый

«КОСТРОМСКОЙ ХАН»

Следующий сценарий обязан своим рождением академику А. Фоменко, и в силу моды на его Новую хронологию достаточно известен. Поэтому вряд ли есть нужда пересказывать его здесь во всех подробностях. Достаточно обозначить основные моменты.

Сама Новая хронология — это, возможно, отражение нашего ускоряющегося темпа жизни. В бытовой суете, когда по необходимости переделать за день кучу дел счет времени порой идет на минуты, непросто отрешиться от привычного ритма и, оглядываясь на далекое прошлое, оперировать веками и тысячелетиями. Нам, привыкшим к тому, что за день, да что там за день — за час, можно успеть сделать так много, невозможно даже мысленно заполнить прошедшие тысячелетия тем скудным материалом, что имеется в распоряжении историков. Интуитивно кажется, что всего содержимого учебника древней истории едва-едва хватит на век-другой. И совершенно непонятно, зачем нашим предкам понадобились многие тысячелетия для столь скромных свершений. Действительно, всю историю мира нетрудно сжать в десятки и сотни раз, не меняя в учебниках ни одного слова, а всего лишь аккуратно подправив в них даты. По большому счету, этим и занялся Фоменко, а попутно воплотил в своей Новой хронологии давнюю идею вечного календаря.

Вероятно, эта идея родились из удивительной свойственной нашему мироустроению повторяемости всего и всея. Особенно наглядно и доступно она проявляется в регулярном чередовании фаз луны и сезонных изменений. В этом чередовании изощренный человеческий ум усмотрел и более сложные календарные циклы. Например, в юлианском календаре соотнесение дней недели дням месяцев в точности повторяется с периодом 28 лет, а в григорианском полный цикл растягивается аж на четыре столетия. Так же циклично, в вековом масштабе, крутится история в Новой хронологии, замыкая витки бесконечной спирали событий в нечто наподобие ленты Мебиуса. Из-за этой цикличности в определенных проекциях происходят всякого рода совмещения и наложения. Одно из частных совмещений Новой хронологии напрямую затрагивает нашу тему и радикально решает проблему взаимоотношений между великим князем Московским Дмитрием Ивановичем и золотоордынским ханом Тохтамышем. Точнее, она ее вообще устраняет. Дело в том, что укорочение всемирной истории у А. Фоменко попутно сокращает общее число действующих на ее сцене персонажей, в результате чего оказывается, в частности, что Дмитрий Донской и Тохтамыш — это вообще одно и то же лицо. Из такого неожиданного совмещения проистекают многие удивительные вещи.

Во-первых, в Новой хронологии бедолаге Мамаю не пришлось напрягаться и выдерживать с полугодичным перерывом две тяжелейшие битвы: осенью 1380 года на Дону с Дмитрием-Тохтамышем и весной 1381 года на Калке с Тохтамышем-Дмитрием. Впрочем, легче ему от этого, по-видимому, не стало. Во-вторых, чтобы в 1382 году Тохтамыш-Дмитрий не сжег Москву Дмитрия-Тохтамыша, то есть свою собственную столицу, авторам Новой хронологии пришлось постулировать, что никакой Москвы тогда еще не было, и Куликовская битва состоялась как раз в том чистом поле, впоследствии названном Куликовым, где Тохтамыш-Дмитрий в ознаменование победы над Мамаем заложил будущую столицу России. В-третьих, князь Дмитрий-Тохтамыш во время Куликовской битвы и нашествия на свою собственную несуществующую Москву еще не был московским князем, удирать из Москвы в Кострому не мог да и не имел в этом нужды, будучи ордынским ханом с резиденцией в Костроме. А заварушка, завершившаяся Мамаевым побоищем, была просто-напросто феодальной разборкой соседских князей, рязанского да литовского, и ханов, костромского да крымского, которые в великом историческом предвидении поцапались за пустое место, на котором предстояло возникнуть будущей столице России.

Можно по-разному относиться к этому новохронологическому перевертышу истории, но все же полезно выслушать наиболее интересные аргументы А. Фоменко. В их числе если не главными по качеству, то безусловно доминирующими по количеству служат примеры практически полной идентичности топонимики Куликова поля и старой Москвы. Вот сухой перечень наиболее ярких параллелей.

Место битвы — Куликово поле на Дону и исторический район Кулишки в центре Москвы. Если верить Фоменко, эти Кулишки в летописях, в частности Архангелогородском летописце, прямо названы Куличковым полем: «И принесоша икону и сретоша Киприян митрополит со множеством народу, на поле на Куличкове, иде же ныне церкви каменна стоит во имя Сретенья Пречистая, месяца августа, в 26 день». По упомянутой церкви Сретенья получила свое имя московская улица Сретенка, начинающаяся неподалеку от местности, носившей историческое название Кулишки со свойственной московскому говору фрикативным размазыванием аффрикаты ч. На этих самых Кулишках-Куличках, у южного выхода метро «Китай-город», и сейчас стоит другая церковь — Всех Святых, — построенная не кем-нибудь, а Дмитрием Донским и не просто так, а, по преданию, как раз в память павших в Куликовской битве.

Ставка Мамая во время битвы — Красный холм на Куликовом поле, где ныне находится музейно-мемориалыный комплекс Куликовской битвы, и Красный холм в Москве, на том же, что и Кулишки, левом берегу Москвы-реки, чуть ниже по течению в районе Таганской площади. В наши дни в столице этот топоним сохраняется в названиях Краснохолмской набережной и Краснохолмского моста.

Сборный пункт войск — город Коломна и загородная резиденция московских князей и царей Коломенское, ныне музей-усадьба в черте Москвы. К моменту Куликовской битвы Коломенское существовало уже почти полвека и в качестве княжеской резиденции вполне могло быть местом сбора войск. Приверженцы Новой хронологии справедливо обращают внимание на некоторую путаницу в наших летописях, в частности, войска вроде бы собираются в Коломне, но в донской поход отправляются все же из Москвы.

Место смотра собравшемуся войску, который Дмитрий Иванович устроил перед походом на Дон, — Девичье поле в Коломне и одноименное поле в Москве. Московское Девичье поле между Хамовниками и Лужниками давно и плотно застроено, но оно обозначено на старых картах, по нему были названы стоящий поныне на его бывшем дальнем конце Новодевичий монастырь и проходящая вдоль монастыря Новодевичья набережная.

Последняя перед битвой стоянка Мамая — Кузьмина Гать и московский район Кузьминки в десяти-двенадцати километрах от Красного холма и не более чем в пятнадцати, то есть на расстоянии одного пешего перехода, — от исторических Кулишек.

Отдельно сто́ит остановиться на Чурове и Михайлове. В «Задонщине» есть такое странное замечание: «У Дона стоят татары поганые, Мамай-царь у реки Мечи, между Чуровым и Михайловым». Ни по Красивой Мече на Куликовом поле, ни по рязанской Мече, притоке Оки, таких населенных пунктов нет и никогда не было. Зато по городу Москве вдоль Третьего транспортного кольца в районе Татарского (!) кладбища протекает река Чура, которую можно считать тезкой Мечи. А. Бычков{5} очень тонко подмечает, что древнерусское слово ЧУРА в значении «граница», «межа» точно соответствует древнецерковнославянскому (то есть, книжному, которым пользовались монахи-летописцы) МЕЂА. Слова МЕЋА [ме́джя] и МЕЧА [ме́чя] и писались и произносились почти одинаково, различаясь лишь звонкостью-глухостью аффрикаты, передаваемой соответственно зеркально схожими буквами «джервь» (ћ) и «червь» (ч). В этом контексте А. Фоменко предполагает, что близ места впадения Чуры в Москву-реку вероятно было какое-то сельцо Михайлово, от которого остались на современной карте Москвы между улицей Орджоникидзе и Третьим транспортным кольцом семь Михайловских проездов. Правда, про Чуров и в здешних краях ничего не ведомо, но уж коли где-либо существовали городок Чуров или сельцо Чурово, то где ему еще стоять кроме как на реке Чуре? А тут еще и приток Чуры речка Кровянка. Странное и страшное название, но не для места Куликовской битвы. Фоменко справедливо напоминает, что в наших летописях после Куликовской битвы реки несколько дней кровью текли. Не от того ли Кровянка?

На самом деле список соответствий названий тульского Куликова поля и московских Куличков у авторов Новой хронологии гораздо длиннее приведенного здесь и включает достаточно спорные созвучия и явно притянутые за уши весьма условные похожести. Но не будем придираться к авторам Новой хронологии. В конце концов, любое созвучие, даже стопроцентное, само по себе не может быть доказательством. Однако у Фоменко для перенесения места Мамаева побоища с Дона на Москву-реку есть и более серьезные основания, а в споре с адептами сценария «Руси защитник» — более сильные козыри.

Главный аргумент всех противников Куликовской битвы в ее классической интерпретации — отсутствие осязаемых следов битвы на Куликовом поле у Непрядвы. Несмотря на давние усилия многих поколений профессионалов и любителей, в последнее время вооруженных современной техникой, вплоть до миноискателей и навигаторов GPS, находки на предполагаемом месте битвы обескураживающе ничтожны и не превосходят «археологического фона» Муравского шляха, на котором традиция располагает место побоища и по которому веками ходили туда-сюда на рать наши предки и их противники. Особенно странно отсутствие на предполагаемом поле битвы массовых захоронений, что прямо противоречит утверждениям летописей о громадном войске, тяжелейшей битве, огромных потерях и восьмидневном «стоянии на костях» после победы для похорон погибших. Вот тут-то А. Фоменко и достает из рукава свои козыри, крыть которые профессионалам пока, похоже, нечем.

То, что веками искали российские и советские археологи на берегах Дона, авторам Новой хронологии с ходу удалось найти… в Москве в районе Крутицкой набережной! О захоронении каких-то участников Куликовской битвы у церкви Рождества Пресвятой Богородицы на нынешней территории завода «Динамо» вроде бы было известно с XVIII века. Больше того, в 1870 году в этой церкви было установлено чугунное надгробие Пересвету и Ослябе, но даже чугун не пережил революционных бурь начала двадцатого века. Поскольку церковь стоит на Крутицкой набережной, в которую ниже по течению Москвы-реки переходит Краснохолмская набережная, то есть, в непосредственной близости от московского Красного холма и, следовательно, места Мамаева побоища по Новой хронологии, авторы последней не поленились лично обследовать эту церковь и, пусть случайно, но обнаружили в ней массовое захоронение XIV века. Это дало им основание предположить, что церковь построена как коллективная усыпальница непосредственно у места Мамаева побоища, произошедшего согласно летописям в день Рождества Богородицы, отчего церковь и получила свое название. На самом деле, как утверждают ортодоксальные историки, она была построена гораздо раньше в монастырском качестве, а за год до Куликовской битвы после переноса монастыря на новое место чуть севернее осталась простой церковью. Однако это не меняет существа дела: и в старой, и в новой ипостаси церковь вполне могла быть использована для погребения погибших воинов и получить свое название по дню сражения и славной победы над Мамаем.

Таким образом, имеется факт, мимо которого нельзя пройти просто так: на Куликовом поле в устье Непрядвы массовых захоронений нет, а при московской церкви Рождества Пресвятой Богородицы они есть. Да еще какие! Здесь, пожалуй, лучше всего передать слово А. Фоменко и Г. Носовскому: «Не успели мы войти на площадку перед церковью, как наше внимание привлек огромный дощатый ящик, уже опущенный в свежую могилу и приготовленный к погребению… присутствовавшие при этом церковный староста и рабочие охотно рассказали нам следующее. Оказывается, вся земля вокруг церкви в радиусе около ста метров и на глубину несколько метров буквально забита человеческими черепами и костями. Более того, площадь захоронения возможно даже больше, но выяснению этого мешают заводские постройки, плотно обступившие церковь… еще при постройке завода был обнаружен целый слой из костей. Эти древние кости тогда выкапывались в огромных количествах и просто выбрасывались…»

Скелеты неплохо сохранились, что позволило авторам открытия выявить две интересные особенности захоронения. Во-первых, массовость погребения подчеркивалась полным беспорядком в расположении скелетов. Тела не укладывали, а сбрасывали в ямы как попало. Во-вторых, отдадим должное наблюдательности Фоменко и Носовского, сохранившиеся у скелетов зубы выглядели вполне здоровыми, что в Средневековье могло быть только у очень молодых людей. Это хороший аргумент в пользу того, что в ямах хоронили не почивших естественной смертью стариков, не всех без разбору жертв какой-то эпидемии, а только молодых, чему может быть лишь одно рациональное объяснение — речь идет о братской могиле павших в бою воинов. Кроме того, рядом с костями в земле были найдены каменные надгробные плиты без надписей, но одного и того же образца и размера и с одним и тем же рисунком, чрезвычайно напоминавшим воинский щит. Плит было несколько, но существенно меньше, чем скелетов. И ни одного гроба. Следовательно, речь действительно идет об одновременном воинском захоронении в нескольких братских могилах, причем захоронении настолько массовом, что хоронили без гробов в навал, а могилы отмечали стереотипными плитами.

По утверждению А. Фоменко и Г. Носовского, ранее вызванные на место обнаружения костей археологи определили время захоронения XIV веком, то есть примерно временем Куликовской битвы. Однако самим захоронением почему-то не заинтересовались. Равно как никого не интересуют находящиеся там же предполагаемые могилы Пересвета и Осляби. Но это не наша проблема, хотя за державу привычно обидно. Наша же задача — поискать в сценарии «Костромской хан» ответы на поставленные ранее вопросы.

Этот сценарий также полностью снимает вопрос об оголенных московских тылах. В нем золотоордынский хан Тохтамыш-Дмитрий не уводил свои войска на далекий Дон, а встретил неприятеля в своей родной орде, на берегу Москвы-реки. И тут уже не столь важно, противостоял ли ему только Мамай или с ним были Олег Рязанский, Ягайло Литовский и кто угодно еще, включая китайского императора. Это детали. Новохронологический сценарий и находки у церкви Рождества Пресвятой Богородицы даже могли бы дать хотя бы приблизительную оценку размера войска Дмитрия-Тохтамыша, которое в качестве ордынского действительно могло быть очень большим, но только при сразу нескольких условиях. Во-первых, археологи должны заинтересоваться костями в земле завода «Динамо» у церкви Рождества Пресвятой Богородицы и получить к ним доступ. Во-вторых, эта находка действительно должна оказаться массовым захоронением рубежа 70-х и 80-х годов XIV века. Как мы помним, Дмитрий Иванович воевал непрерывно, и братские могилы москвичи копали тоже, надо думать, не покладая рук всю вторую половину XIV столетия. В-третьих, скелеты должны достаточно хорошо сохраниться, чтобы можно было оценить их общее число.

К сожалению, Новая хронология не проясняет, почему хан Тохтамыш-Дмитрий полез в сечу рядовым нукером. Поступок совершенно не свойствен князьям и тем более невероятен для золотоордынского хана. По-прежнему непонятно, почему Дмитрий-Тохтамыш в русском народе напрочь потерял второе имя, вместо которого получил намертво приклеившееся к нему прозвище Донского. Наконец, голова совсем идет кругом от осознания того, что в 1382 году золотоордынский хан в лице Тохтамыша-Дмитрия собственной персоной руководил штурмом несуществующей Москвы и одновременно в лице Дмитрия-Тохтамыша отсиживался в своей стольной Костроме, отрядив для связи с самим собой нижегородских беков.

Чтобы как-то остановить головокружение, глубоко вздохнем и нырнем в очередной сценарий.

Сценарий пятый

«ТАЮЩИЙ АЙСБЕРГ»

В высокотемпературной лихорадке ограниченной гласности и безграничного плюрализма вся классическая история России словно тает и постепенно растворяется всеобщей критикой всего и всея подобно тающим льдам Арктики и Антарктики в нашу эпоху глобального потепления. Казавшийся несокрушимым айсберг классического сценария Куликовской битвы «Руси защитник» буквально разваливается на куски. От него уже откололись глыбы других сценариев, о которых речь шла выше, но центральный монолит до сих пор пытается сопротивляться глобальному историческому потеплению, цементируемый государственной идеологией, полуофициально признающей день Куликовской битвы всенародным праздником, государственными наградами, среди которых набор памятных медалей «Куликовская битва» и орден РПЦ «За служение отечеству» (святых великого князя Дмитрия Донского и преподобного Сергия игумена Радонежского), и наконец авторитетом православной церкви, хоть и с огромным опозданием, но принявшей Дмитрия Донского в сонм благоверных святых. Некогда девственно белоснежные склоны ледяного гиганта активно разъедают ручейки талой воды, вследствие чего они теряют былой глянец и, по мере того как льдина айсберга кружится в головоломных водоворотах истории, поворачиваясь к нам то одним, то другим боком, нашему взору предстают самые разные, порой не слишком приглядные картины, набросанные разводами проступающей на талом льду вековой грязи.

Первый ручеек с тающего айсберга, вроде бы робкий, но предвещавший страшное половодье межнационального конфликта прожурчал в Татарстане. Российские татары тоже хотят иметь свое славное прошлое и, в частности, ищут его в истории Золотой Орды, стремясь выставить ее исторической и духовной предшественницей нынешнего Татарстана. Разве можно отказать им в этом праве? Как ни верти, Казанское ханство входило в Орду и стало одним из ее преемников. Между тем тонкая материя отношений татар и русских, двух основных национальных и конфессиональных составляющих российского народа, отчетливо затрещала по всем швам при первой же попытке узаконить дату Куликовской битвы в качестве общероссийского праздника. Татары обиделись. Естественно, у них не было ни малейшего желания праздновать поражение и унижение своих предков или, если хотите, тех, кого они хотят считать своими предками. У российского руководства на сей раз хватило политической мудрости идею всенародного куликовского праздника спустить на тормозах, но дискуссия в обществе активно продолжается. В этой дискуссии татарская ученая мысль родила для необходимости пересмотреть роль и значение Куликовской битвы в истории России рациональное обоснование, которое кратко, но четко выразил ректор Российского исламского университета Р. Мухаметшин: «Многие историки сошлись на том, что Куликовская битва не является событием, внесшим кардинальные изменения в будущее российского государства. Это было одно из рядовых военных столкновений в рамках феодальной междоусобицы». Таким образом, факт битвы не отрицается, ее географическое место вообще не дискутируется, но радикально пересматривается историческое место и роль в истории России. Куликовской битве отказывается в чем-либо национально-освободительном и вообще национальном — так, рядовая драчка феодальной междоусобицы. Между прочим, в целом созвучно сценарию «Костромской хан», если не заостряться на географических координатах этого внутриордынского междусобойчика.

Говоря о крупных сражениях Средневековья, нельзя не признать, что российская и советская историография не может похвастаться объективностью и непредвзятостью оценок их значения. Достаточно вспомнить Окуневское и Кондурчинское сражения. Наверняка большинство читателей о таких слыхом не слыхивали.

Наши летописи настолько обходят молчанием битву на реке Окуневке близ Мозыря, что даже доподлинно не известен год, когда она состоялась. Западнорусские летописи относят ее то ли к 1259-му, то ли к 1270-му или 1271-му, то ли к 1275-му или 1276 году. Также точно не ясно, кто возглавлял татар: темник Балаклай или хан Курдан. Ни то, ни другое имя не встречаются в других источниках, если не считать Хронику Быховца, в которой титул казанского хана балтавар прописан как балаклай. Так что достоверными имеющиеся данные об Окуневском сражении назвать вряд ли можно. Тем не менее, согласно западнорусским летописям, на Литву пришло объединенное татарское войско Заволжской, Ногайской, Казанской и Крымской орд. Возможно, здесь мы имеем дело со свойственным нашим летописям преувеличением численности татарских войск, но, если дыма не бывает без огня, то сила на Литву навалилась немалая. К тому же, владимирский летописец, вскользь упоминая какой-то ордынский поход примерно того же времени на Литву, вроде бы включает в татарское войско неких «русских князей», из чего можно предположить, что в походе принимали участие, добровольно или по принуждению, войска Владимиро-Суздальского княжества. Этой силе Литва противопоставила свое объединенное войско, в котором под общим командованием Новогрудского князя Тройняты Скиримонтовича собрались князья Карачевский и Черниговский, Туровский и Стародубский, Киевский и Друцкий, Луцкий и Волынский. Вряд ли Окуневскую битву можно назвать, как это делает Е. Макаровский{6}, битвой народов — народов как таковых в ней принимало участие раз-два и обчелся, зато перечислено несколько орд и, самое главное, много русских княжеств с обеих сторон ордынско-литовского пограничья. Так что, судя по имеющимся данным, это была крупная битва, возможно не уступавшая по масштабу той же Куликовской по сценарию «Руси защитник», но, в отличие от нее, действительно освободившая от татарского ига значительную часть тогдашнего Великого княжества Литовского и прежней Киевской Руси, территориально соответствующую нынешней юго-восточной Беларуси.

Сражение 18 июня 1391 года на реке Кондурче в нынешней Самарской области между Мавераннахром и Золотой Ордой или, в персонифицированном виде, между Тамерланом и Тохтамышем, вне сомнений было одним из величайших сражений своего времени. Эта трехдневная битва, в которой, по некоторым оценкам, с обеих сторон принимало участие до четырехсот тысяч человек, вроде бы не должно было остаться незамеченным в северо-восточной Руси, которая фактически входила в Золотую Орду, тоже, весьма вероятно, принимала участие в битве на стороне Тохтамыша и, соответственно, была в числе потерпевших там сокрушительное поражение. Однако ни наши летописи, ни российская историография внимания этому событию не уделили. Может быть, именно вследствие поражения, а может быть, из-за того, что на самом деле никак эти сражение и поражение не отразились на Руси. Просто в очередной раз сгинули на чужбине непонятно за что русские ратники, а в Золотой Орде сменился хан — вполне рядовые события. В большей степени сражение на Кондурче затронуло, как ни странно, Великое княжество Литовское, куда Тохтамыш бежал после череды поражений, последовавших за кондурчинским, и тем самым втянул его в войну с Ордой Едигея и Тимур-Кутлуга. Эта война, как мы знаем, закончилась для Литвы форменной катастрофой на Ворскле.

Предание гласности этих двух и других так же замолчанных нашей историографией сражений неизбежно принизило бы Куликовскую битву. Однако некогда огромный куликовский айсберг продолжает успешно таять и вдали от вод Окуневки и Кондурчи.

Представление учеными Татарстана Мамаева побоища как локальной феодальной разборки по-своему развили два профессиональных российских археолога: начальник Верхне-Донской археологической экспедиции Государственного исторического музея М. Гоняный и руководитель Военно-исторического отряда этой экспедиции, непосредственно проводивший изыскания на Куликовом поле, О. Двуреченский. По их сценарию, оба участвовавших в Куликовской битве войска были конными и относительно небольшими. В московском войске — никакого народного ополчения, только воины-профессионалы: княжьи служилые люди и какие-то «городовые полки». Авторы обосновывают свой сценарий скоростью движения московского войска от Коломны до Куликова поля. По их мнению, за 24 дня марша (с 15 августа по 8 сентября) пешком или на повозке сложно преодолеть такое расстояние. Наверное, у археологов какая-то своя арифметика, которая с общечеловеческой явно не в ладах. На самом деле московское войско прошло, согласно одним источникам, приблизительно полтысячи километров (от Москвы до Куликова поля) за 24 дня, а по другим — порядка 200 километров (от устья Лопасни до Дона) за 11 дней, что в обоих случаях дает средний дневной переход около двадцати километров. Реально пешком в день можно проходить в полтора-два раза больше. Как видим, темп марша — отнюдь не галоп, он вполне пешеходный и еще оставляет пехоте достаточно времени на привалы и отдых. Так что войско Дмитрия Донского не было обязано следовать сомнительной арифметике Гоняного с Двуреченским и вполне могло включать пеших ополченцев. Точно так же пехота, в том числе и генуэзская, вполне могла входить в состав Мамаева войска, ведь его сугубо конный характер доказывается по той же археологической арифметике и, самое поразительное, на основании… все той же скорости движения московского войска! Дальше больше. Если на коней оба войска были дружно посажены хоть с каким-то, пусть липовым, основанием, то их численность — от пяти до десяти тысяч как с той, так и с другой стороны — М. Гоняный и О. Двуреченский называют откровенно с потолка, но зато вполне в русле концепции о типичной феодальной разборке местного значения с типовым для того времени числом ее участников. На том же потолке их не стесняемое классическим сценарием воображение рисует картину боя: «Битва длилась три часа… Однако три часа непрерывно рубиться невозможно… Пятнадцать минут — вот нормальная продолжительность схватки. Скорее всего было именно так — слетались сто на сто или пятьдесят на пятьдесят всадников, рубились, кто-то падал, и разъезжались, на смену им выезжали другие». Эдакая картинка рыцарского турнира, словно вышедшая из-под пера В. Скотта. Не хватает только трибун со зрителями и прекрасной леди Ровены, чей поцелуй стал бы наградой победителю и лучшим бальзамом на раны. К этому остается только добавить предположение, что такой сценарий родился у археологов Куликова поля как прямое следствие бесплодности их многолетних личных усилий по поиску на нем ощутимых следов великого побоища.

Вот так громада куликовского айсберга со стотысячными ратями истаяла у М. Гоняного и О. Двуреченского до небольшой льдины-ристалища, дрейфующей в сильно потеплевших водах альтернативной истории с решившими потешиться конными дружинами и экипажем Военно-исторического отряда Верхне-Донской археологической экспедиции в качестве зрителей. Этот небольшой оставшийся на льдине экипаж под гордо реющим российским триколором из последних сил защищает останки некогда великой святыни: «Вот только не надо спрашивать, была ли битва! Эту любимую тему псевдоисториков оставим без комментариев. Достаточно сказать, что следы этой битвы обнаруживаются во многих памятниках культуры, в том числе далеких от России: на Ближнем Востоке (в сказаниях о Тимуре), на Балканах (в сербском народном эпосе). А перекрестная ссылка всегда правдива, потому что источники друг от друга не зависят». При всем уважении к археологии и сострадании к дрейфующим на тающих льдинах археологам, откровенного вранья мы им не простим — еще как зависят!

Неужели Гоняный с Двуреченским будут всерьез утверждать, что какие-то акыны, авторы «Сказаний о Тимуре» и непонятно каким образом забредшие на Дон сербы были очевидцами побоища? А если не были, то какова цена всех этих «следов далеких от России памятников культуры»? Да грош им цена в базарный день. Весьма показательный пример «правдивости перекрестной ссылки» дает хроника Дитмара Любекского, не акына, заметим себе, не бродячего серба, а «профессионального историка» своего времени — монаха-хрониста, практически современника Куликовской битвы. В своей хронике он пишет: «В то же время была там великая битва у Синей Воды между русскими и татарами, и тогда было побито народу с обеих сторон четыре сотни тысяч; тогда русские выиграли битву. Когда они хотели отправиться домой с большой добычей, то столкнулись с литовцами, которые были позваны на помощь татарами, и взяли у русских их добычу, и убили их много на поле».

На Синюхе (Синей Воде) в 1362 году великий князь Литовский Ольгерд разбил объединенное войско западных ордынских улусов. То есть сражение имело место между литовцами и ордынцами. Спрашивается, как могли русские победить в битве, в которой не участвовали? Как могли быть литовцы позваны на помощь татарам, если именно они и воевали против этих самых татар? Численность войск каждой из сторон в той битве, по современным оценкам, не превышала двадцати пяти тысяч человек. Откуда взялись четыре сотни тысяч убитых? Очевидно, что Дитмар «слышал звон, не зная где он» и в своей хронике смешал и свалил в кучу битву на реке Синюхе и Куликовскую, причем, по крайней мере в отношении последней, вне всякого сомнения, пользовался московскими летописными данными, откуда и сотни тысяч побитого народу, и призванные на помощь татарам литовцы, и ограбление ими русских обозов. Ничего удивительного в этом нет. Судя по количеству дошедших до наших дней письменных материалов о Куликовской битве, они в древности были весьма многочисленны и популярны. Их копировали отечественные летописцы, переписывали иностранные хронисты, пересказывали сказители и перепевали акыны. Многие из них были творческими личностями и вносили свой авторский вклад самого разного свойства в устные и письменные предания. Но никого из них на Куликовом поле, конечно же, не было, а единственным источником их вдохновения были все те же наши летописи.

Двуреченский безусловно вправе оставить скользкую и действительно любимую «псевдоисториками» тему реальности Куликовской битвы без своих комментариев. Особенно если возразить «псевдоисторикам» попросту нечего. Самым лучшим подтверждением реальности Мамаева побоища именно на Куликовом поле были бы археологические находки, однозначно подтверждающие факт сражения, в первую очередь братские могилы. Но именно этим археологи, включая копающихся как раз на этом самом поле Гоняного с Двуреченским, похвастаться не могут. Титанические усилия профессионалов и энтузиастов-любителей дали пока что более чем скромный улов. Гора упорно раз за разом рождает мышей. Вот и в 2009 году археологическая экспедиция Государственного музея-заповедника «Куликово поле» на четырех гектарах исследованной мемориальной территории нашла только 18 предметов снаряжения и вооружения, отнесенные к XIV–XVII векам. Сколько из них приходится на время Куликовской битвы и какая их часть могла бы быть как-то с ней связана, скромно не уточняется.

Отдадим должное сценарию «Тающий айсберг» — он снимает почти все нелицеприятные вопросы, на которые был бессилен ответить классический сценарий. Пусть численность московского войска взята с потолка, но она вполне реальна для Московского княжества того времени. Уход небольшой конной дружины к черту на кулички, то бишь Куликово поле, не оголял тылы и радикально не снижал боеспособность оставшихся защитников городов. В маневренном конном бою управление большими массами войск весьма затруднительно, поэтому Мамаю не нужны были никакие союзники, он их и не ждал. В такой «турнирной» схватке стратегия и тактика не играют особой роли, и Дмитрий Иванович вполне мог принять в ней личное участие, не теряя общего оперативного руководства боем. Потеряв судьбоносность, эта локальная битва перестала оказывать влияние на историю, а перестав влиять на дальнейшие события, в свою очередь, потеряла связь с разорением Москвы Тохтамышем. Два разделенные двумя годами локальных события оказываются просто никак не связанными между собой. По-прежнему непонятна только одна мелочь: чем Дмитрий Иванович заслужил почетное прозвание Донского?

Очевидное достоинство сценария «Тающий айсберг» не столько исторического, сколько политического свойства. Он устраняет предмет взрывоопасного спора между двумя основными народами и конфессиями России. Единственный же недостаток — это, по существу, упразднение Куликовской битвы как великого подвига русского народа и основания для присвоения московскому князю почетного прозвища.

Пустячок?

Сценарий шестой

«МОКРОЕ МЕСТО»

В последнее время тающая льдина былого айсберга сценария «Руси защитник» неожиданно наперекор естественному течению времени начала дрейф в прошлое. Для начала российский историк А. Журавель{7} передвинул Куликовскую битву с традиционно ей приписанного 1380-го на 1379 год и привел для такой передвижки сразу пять аргументов.

Во-первых, несвойственная ордынским правителям двухгодичная задержка с реакцией на вожский разгром 1378 года. По сложившейся в Орде практике Мамай должен был бы наказать Москву немедленно в том же, в крайнем случае следующем, то есть 1379 году. Вместо этого он осенью 1378 года ограничился разорением рязанских земель, а отмщение главному врагу, Дмитрию Московскому, почему-то отложил еще на два года. Во-вторых, хронометраж обмена посольствами между восшедшим на престол Тохтамышем и Дмитрием Ивановичем. Анализ Журавелем наших летописей дает не двух, а трехлетний интервал между Мамаевым побоищем и разорением Москвы Тохтамышем 1382 года. Обратный отсчет вновь приводит к 1379 году. В-третьих, гибель Мамая, по ордынским источникам, где-то весной-летом 1380 года. По золотоордынской хронологии, Тохтамыш разбил Мамая весной 1380 года, тот после поражения бежал в Феодосию и был там убит. Следовательно, если Дмитрий Донской бился с Мамаем в начале осени, а именно на день Рождества Богородицы, как утверждают наши летописи, то он успевал это сделать не позже 1379 года. В-четвертых, освящение церкви Успения Богородицы на реке Дубенке Сергием Радонежским 1 декабря 1379 года. Согласно летописям, эту церковь Дмитрий Донской заложил во исполнение обета после победы в Куликовской битве. Таким образом, либо, по общепринятой хронологии, Сергий освятил ее за год до закладки, либо, по единственно разумному объяснению, Мамаево побоище и закладка церкви состоялись в 1379 году. Наконец, в-пятых, датировки в «Сказании о Мамаевом побоище» этого самого побоища. В разных списках «Сказания» встречаются годы и 1380-й, и 1379-й. Еще больший разброс наблюдается в днях недели. В разных источниках битва происходит в среду, пятницу, субботу и воскресенье. Такая же неразбериха и с другими промежуточными датами: сбором и смотром войск в Коломне, выходом в поход, переправой через Оку.

В связи с этими нестыковками А. Журавель приводит примеры других неверных датировок в наших летописях и объясняет их тем, что они были проставлены задним числом по прошествии многих лет и получены пересчетом с помощью специально составлявшихся для этого таблиц{8}. Однако даже таблицы не избавляли летописцев от ошибок. В отношении же конкретно Куликовской битвы Журавель идет еще дальше и предполагает, что «Сказание о Мамаевом побоиице» специально вводит нас в заблуждение в угоду православной церкви и ее тогдашнего предстоятеля митрополита Киприана. Дело в том, что некоторые редакции относительно поздно написанного «Сказания» представляют Киприана вдохновителем похода и духовным наставником Дмитрия Донского. Но на самом деле по причинам, к которым нам еще придется вернуться, Киприана в Москве в 1379 году вообще не было, появился он там не ранее весны 1380 года. Поэтому авторы «Сказания», чтобы ввести митрополита Киприана в число действующих лиц, вынужденно перенесли Куликовскую битву, реально состоявшуюся осенью 1379 года, на следующий год и задним числом скорректировали дни недели, не учтя небольшой нюанс — високосность 1380 года, — из-за чего и возникли многочисленные ошибки с днями недели.

Что ж, может быть, А. Журавель и прав. Но, по большому счету, так ли уж важно, состоялась ли Куликовская битва осенью 1380 года или годом раньше? В большинстве случаев для истории и нас, глядящих на исторические события с расстояния в несколько веков, не столь принципиален сдвиг того или иного события на год-другой вперед или назад. Однако последствия оказались совсем другими и далеко не безобидными, когда наша тающая льдина, набрав ход, продрейфовала навстречу течению времени еще один годик и ненароком заплыла в год 1378-й.

А. Петров, ученый секретарь Отделения историко-филологических наук РАН, как-то мимоходом заметил{9}: «Переписчик Рогожского летописца допустил ошибку именно в заголовке к рассказу о Куликовской битве, перепутав его с… «побоищем иже на Воже»». На это скромное замечание, которому, вероятно, сам автор не придавал особого значения, неожиданно последовало развернутое «возражение» писателя Н. Бурланкова{10}, суть которого сводилась к тому, что никакой ошибки летописец не допускал, потому что никакой Куликовской битвы вообще не было, а было именно и только побоище на Воже 1378 года, события которого оказались позже перенесены на выдуманную Куликовскую битву. Разумеется, такое «возражение» секретарь отделения РАН не мог оставить без внимания{11}, назвав его «историографическим абсурдом». Но при всей резкости высказываний и авторитете их автора, никаких содержательных возражений Бурланкову А. Петров так и не привел. И этот факт заставляет нас более внимательно присмотреться и к сценарию Н. Бурланкова, и к самой Вожской битве.

Битва на Воже 11 августа 1378 года стала едва ли не первой реальной крупной победой набиравшей силы Москвы в полевом сражении с ордынцами. Значение этой победы трудно переоценить. Во-первых, она показала, что татар можно бить в открытом бою. Во-вторых, она обозначила лидера сопротивления Орде среди северо-восточных русских княжеств и их князей. Наконец, в-третьих, она значительно укрепила не только личный авторитет Дмитрия Московского в княжеской среде, но и его позиции в отношениях с клерикальными кругами тогдашней Руси. Последнее, вероятно, требует пояснений.

После смерти митрополита Алексия в феврале 1378 года Дмитрий Иванович пожелал поставить новым предстоятелем Русской православной церкви верного ему человека, своего духовника архимандрита Михаила, и не признал назначенного из Константинополя митрополитом болгарина Киприана, причем до такой степени, что летом 1378 года не пустил его во Владимир и Москву. Киприан однако опрометчиво решил настоять на своих законных правах и, понадеявшись на митрополичий иммунитет, отправился-таки в логово врага, но на подъезде к Москве был пойман и совсем не деликатно выдворен обратно в Киев. Злые языки поговаривали, что при этом существенно пострадали и сам митрополит, и находившаяся при нем митрополичья казна. Возмущенный Киприан по всей форме предал Дмитрия Московского анафеме и отлучил от церкви. Отлучением противостояние не закончилось, и неприглядная война за митрополичью кафедру продолжалась как на Руси, так и в Константинополе, прихватив заодно и Литву, фактическим митрополитом которой стал Киприан. В эту борьбу оказался косвенно вовлеченным Сергий Радонежский. Игумен Троицкого монастыря сначала продвигал на освободившееся со смертью Алексия место митрополита свою креатуру — суздальского епископа Дионисия — и категорически отказался поддержать протеже Дмитрия Ивановича. Позже в конфликте Дмитрия с Киприаном он, верный церковной иерархии и подчиняясь решению Константинополя, встал на сторону последнего, что привело к окончательному разрыву отношений Сергия с московским князем. Таким образом, Дмитрий Иванович вышел на Вожскую битву будучи проклятым русским митрополитом и находясь в ссоре с Троицким игуменом. Разумеется, при таком положении дел вряд ли могла идти речь о каком-то духовном напутствии и благословении на битву отлученного от церкви князя, тем более лично Киприаном или Сергием Радонежским. Своей сокрушительной победой на Воже Дмитрий, помимо прочего, как будто доказал Киприану и Сергию свою правоту «Божьим судом». И это подействовало! Киприан снял анафему с Дмитрия, был допущен в Москву и вел себя тише воды, ниже травы вплоть до нашествия Тохтамыша, а Сергий Радонежский как ни в чем не бывало освящал заложенные великим князем церкви и крестил его детей.

Н. Бурланков обращает внимание, что битва на Воже достаточно полно отражена в наших летописях, написанных по горячим следам, вполне соответственно своему значению и последствиям. Однако, удивительное дело, спустя несколько лет летописцы о ней как будто напрочь забывают. Вплоть до того, что среди многочисленных произведений, посвященных Мамаеву побоищу, его предтеча и своего рода «репетиция» — побоище на Воже — упоминается единственно в Краткой летописной повести да и то мельком! По мнению Бурланкова, это происходит потому, что обе битвы сливаются воедино и постепенно выдуманная Куликовская битва замещает в отечественной истории реальную Вожскую, разрастаясь в масштабе и значении по мере мифологизации.

Весьма действенным аргументом в пользу того, что никакой Куликовской битвы не было и что она — некий дубликат битвы на Воже, выступает все та же хронология событий по арабским хроникам, согласно которой Тохтамыш побеждает Мамая и захватывает его улус весной 1380 года, после чего следы Мамая теряются где-то в Феодосии и он физически не может воевать с Дмитрием Донским осенью того же года. Как мы помним, по этой причине А. Журавель уже сдвинул Куликовскую битву на год назад, и Бурланкову осталось лишь слегка подтолкнуть тающую льдину в том же направлении.

Другой весомый аргумент — пресловутое отсутствие ощутимых следов побоища на Куликовом поле несмотря на давние и старательные археологические и любительские изыскания. Пытаясь спасти Куликовскую битву, пусть и в неком деградированном виде локальной феодальной стычки, археологи, в частности уже знакомые нам М. Гоняный с О. Двуреченским, объясняют отсутствие существенных находок на Куликовом поле дороговизной в те времена вооружения, особенно железного, которое победители не бросали на поле боя, а тщательно собирали и уносили с собой. Пусть так, но трупы-то не уносили! Не говоря уже о том, что это физически невозможно и никогда не практиковалось, традиция прямо говорит о многодневном стоянии «на костях» для похорон павших. Но на Куликовом поле нет не только железа, но и костей. В то же время массовое захоронение примерно того же времени, как мы помним, есть в Москве у церкви Рождества Пресвятой Богородицы. Даже если А. Фоменко неправ и это останки участников не Куликовской битвы, а каких-то других сражений, может быть защитников Москвы от Ольгерда или Тохтамыша, все равно наличествующая братская могила XIV века — реальное свидетельство какого-то большого сражения того времени. Жаль только, мы не знаем какого. Зато мы знаем, свидетельством какой битвы должны были бы быть массовые захоронения на Куликовом поле. Беда только, что их там нет как нет.

Конечно, можно надеяться, что археологам просто не везло, и братские могилы когда-нибудь будут найдены чуть ли не под Красным холмом рядом с мемориалом Куликовской битвы. Что ж, тогда придется вернуться к этой теме, а пока археологам не улыбнулось их копательское счастье, сценарий Бурланкова вполне имеет право на рассмотрение наравне с другими. Тем более, что в его пользу говорят отнюдь не только ордынские хроники и отсутствие братской могилы на берегах Непрядвы. Н. Бурланков приводит не такой уж короткий перечень других аргументов в обоснование своей версии.

За всю долгую историю противостояния Москвы с Ордой, и до и после Куликовской битвы, московские владыки, если отваживались защищать свой город, встречали ордынцев только и исключительно на Оке. Даже окончательное, действительно положившее конец татаро-монгольскому игу «стояние на Угре» целым веком позже Куликовской битвы не выпадает из этого правила. Единственное уникальное исключение — авантюрный поход Дмитрия Донского на Дон, в котором, как мы уже видели, все участники, следуя сценарию «Руси защитник», ведут себя страннейшим образом, порождая те самые вопросы, дать ответы на которые классический сценарий оказался неспособен. К ним Бурланков добавляет еще одно справедливое наблюдение. В 1380 году не только Дмитрий Иванович идет в Дикое поле со всеми силами, бросив на произвол судьбы свою беззащитную перед Олегом и Ягайлом вотчину, но и Мамай тоже надолго уводит все свое войско далеко на север, более чем опрометчиво оставив в своем лишенном защиты тылу Тохтамыша, уже захватившего Сарай и готовящегося к нападению на крымскую резиденцию Мамая.

Далее, ни в одном документе нет описания пути московского войска к Дону, хотя путь неблизкий, а сам поход, как уже отмечалось выше, уникален в истории противостояния с Ордой. Единственный упоминаемый в «Сказании о Мамаевом побоище» промежуточный пункт — какой-то никому не ведомый Березуй, на котором происходит встреча Дмитрия Ивановича с братьями Ольгердовичами.

Зато в противовес Дмитрию есть кое-какие намеки на путь к Куликову полю Мамая, и путь этот весьма странен. Вместо того, чтобы просто придти к своему союзнику Олегу Рязанскому и, дождавшись другого союзника, Ягайла Литовского, совместно ударить на Москву, Мамай долго шатается вдоль Воронежа на донском левобережье, потом уходит на верхний Дон, зачем-то переправляется через него и, плюнув на союзников, в одиночку вступает в бой с московским войском на правом донском берегу.

С реками в источниках о Куликовской битве есть головоломная обойденная молчанием в классическом сценарии путаница. С одной стороны, Мамай договаривается о встрече с союзниками на Оке в конце августа, с другой — ждет Ягайла на Дону в сентябре, но в итоге не встречается ни с Олегом, ни с Ягайлом ни на Оке, ни на Дону. Непрерывно путаются Москва-река, Ока и Дон в плачах жен и вдов московских воевод в «Задонщине». Наконец, река, на берегах которой произошла сеча, в какой-то летописи, причем из самых подробных, называется не Непрядвой, а вроде бы Направдой. Похоже, что в самых ранних дошедших до нас летописных материалах она и вовсе зовется Непрой, то есть Днепром. Ко всему этому добавляется поразительное совпадение: в непосредственной близости к полям обеих битв, Куликовской и Вожской, протекают реки с одинаковым названием Меча. Не лучше ситуация и с городами. На Дону нет помянутых в «Задонщине» городов Чурова и Михайлова, между которыми, согласно «Задонщине», появился Мамай, зато города Щуров и Михайлов имелись на Рязанщине, причем первый из них стоял непосредственно на Оке напротив Коломны, а место Вожской битвы находится как раз посередке между ними.

Перечни погибших в. широко известной Куликовской битве сильно разнятся в разных источниках. Весьма вероятно, что они формировались намного позже по мере внесения в них имен родоначальников, действительных или чаще мифических, фамилий «новых московских», вылезших «из грязи в князи» и спешно стряпавших свои якобы древние родословия. Поскольку про битву на Воже летописи быстро забыли, в летописное сообщение о ней фиктивные имена якобы погибших никто не добавлял. В результате в нем осталось только два имени, причем один из двух, помянутых как павшие на Воже — Дмитрий Монастырев, — умудрился повторно погибнуть на Куликовом поле.

В известных источниках о Куликовской битве со временем трансформируется роль рязанцев и их великого князя Олега. В более ранней «Задонщине» Олег Рязанский предупреждает Дмитрия Московского о нашествии Мамая, а в число потерь на поле боя включены семьдесят рязанских бояр. То есть рязанцы явно на стороне Москвы и вносят самый весомый вклад в победу. В более поздней Летописной повести и особенно в «Сказании о Мамаевом побоище» Олег Рязанский становится союзником Мамая и, тем самым, врагом московского князя, но в большинстве списков «Сказания» тем не менее сохраняется эпизод с Олеговым предупреждением Дмитрию о нашествии Мамая. Такая трансформация роли Олега и рязанцев вкупе с их необъяснимым поведением во время событий на Куликовом поле вполне объясняется, если принять, что речь изначально шла о битве на Воже, в которой Олег Рязанский соблюдал доброжелательный нейтралитет, а прончане, то есть «не олеговы» рязанцы, и вовсе были союзниками Дмитрия. Лишь впоследствии, когда, с одной стороны, выдумывалась Куликовская битва, а с другой, в который раз обострилась борьба между Москвой и Рязанью вплоть до военных столкновений, Олег Рязанский у летописцев «переметнулся» на сторону Мамая. Но все же как-то не до конца.

В итоге Н. Бурланков реконструирует события 1378 года следующим образом: «Мамай (или тот же Бегич) разоряет Нижний Новгород. Воевода Бегич с сильным войском… идет берегом Оки на Москву… Олег оповещает Дмитрия об угрозе и просит помощи. Дмитрий… встречается с Сергием, и тот благословляет его на войну с татарами».

Небольшая ремарка. Непонятно упорное стремление Бурланкова сохранить благословение Сергия Радонежского. Снявши голову, по волосам не плачут. Если Куликовской битвы вообще не было, то непонятно, зачем так цепляться за маловероятное и совершенно нерелевантное игуменское благословение на нее. Однако, возвращаем слово Бурланкову. «Дмитрий собрал войско на Коломне и двинулся навстречу татарам по левому берегу Оки. Недалеко от впадения Вожи в Оку… Дмитрия настигает вестник Олега, и князь созывает совет. Одни советуют остаться на этом берегу, ибо, если переправиться, то Ока отрежет войско от родной земли, и, вздумай татары обойти их, они не успеют на помощь своим городам. От Сергия прибывают посланники, нагнав князя на этом берегу Оки (может быть, Пересеет и Ослябя. Впрочем, рассказ о послах мог быть и позднейшей вставкой). Дмитрий решает положиться на волю Божью и переправиться, поскольку в этом случае они смогут навязать татарам сражение, а, останься они на левом берегу, татары могли обойти их или вовсе уйти и вернуться через некоторое время. Кроме того, правый берег Оки крутой, и, если татары его займут, они будут в лучшем положении. Войско переправляется. Бегич, возможно, направлявшийся к этому же месту на броды, получает донесение о переправе русских. Перед ним выбор. Он может идти к Коломне или Лопасне, но тогда он рискует подвергнуться тыловому удару. Он решает принять бой. Русские строят полки на берегу Вожи, возле впадения в нее реки Мечи, примыкая к Воже левым крылом (или в небольшом отдалении), ниже по течению Вожи ставится засадный (иногда его называют сторожевым) полк — на случай, если татары подойдут не с той стороны, откуда их ждут. Татары появляются на правом берегу Мечи, более высоком. Русские находятся в отдалении, чтобы татарские стрелы не долетали. Наконец, татары переправляются, и начинается бой; после долгой битвы вступают свежие силы русских, и татары бегут, опрокинутые в речку Мечу. («Духу южну потянувшу сзади нам» — на Куликовском поле на Дону южный ветер в спину Засадному полку потянуть никак не мог. Но если развернуть карту на 90 градусов, как и должно быть в битве на Воже, то все становится на свои места.) Войско славит Богородицу и всех святых; собирает погибших и торжественно возвращается в Москву; их встречают, как древних героев».

К аргументам Н. Бурланкова позволю себе добавить еще одно соображение, тоже наводящее на размышление. Удивительно, что судьбоносная для Руси битва случилась точно на день Рождества Богородицы (8 сентября по старому стилю) — один из главных православных праздников. Такое совпадение подозрительно само по себе. Но сомнения многократно усиливаются вторым столь же удивительным совпадением. Получив известие о приближении Мамая, Дмитрий Иванович назначает сбор войск на Успение Богородицы (15 августа по старому стилю). Таким образом, вся кампания проходит точно между двумя двунадесятыми православными праздниками, связанными с рождением и кончиной Божьей Матери — издревле заступницы Руси и избавительницы от всяческих нашествий. Традиция обращения к заступничеству Богородицы при приближении врага ведет свое начало еще из Византии, где для защиты стен Константинополя их обходили с Влахернской иконой Божьей Матери. В Москве эта традиция нашла яркое выражение как раз в конце XIV века, когда сын Донского Василий Дмитриевич перенес в Москву Владимирскую икону Божьей Матери для защиты города от Тамерлана. Заметим, что как раз в это время начали формироваться известные нам письменные источники о Куликовской битве.

Отдельная проблема, даже целый пласт проблем, с широко известным благословением на битву Сергия Радонежского и участием в подготовке к ней митрополита Киприана. Роль Сергия тоже меняется по мере формирования окончательной версии «Сказания о Мамаевом побоище». Вообще не упомянутый в «Задонщине», в Летописной повести он посылает грамоту со своим благословением вдогонку московскому войску, а в «Сказании» уже лично благословляет Дмитрия на ратный подвиг и даже отдает ему двух своих монахов. Здесь тоже наглядно проступает процесс формирования мифа, как и в случае с митрополитом Киприаном. С учетом того, что пребывание Киприана осенью 1380 года в Москве весьма спорно, а на Сергия московский князь имел большой зуб, скорее всего оба церковных иерарха были приобщены московскими летописцами к делу задним числом, с одной стороны в обоснование благоверности Дмитрия Донского, а с другой — во славу Православной церкви.

В общем, как-то получается, что от некогда огромного и блистающего священной белизной, а ныне окончательно растаявшего монолита айсберга «Руси защитник» остается одно мокрое место. Зато это мокрое место радикально снимает все вопросы, оказавшиеся не по зубам сценарию «Руси защитник». Не был, не ходил, не участвовал. На нет и суда нет. Даже не решаемая другими сценариями проблема прозвания Дмитрия Донским тут решается в новой плоскости восприятия. Современники Дмитрия Ивановича даже не подозревали, что великий князь Московский и Владимирский был еще и Донским. Но после того как монах Кирилло-Белозерского монастыря Евфросин, известный своим «творческим» переписыванием летописей, поименовал Куликовскую битву «Задонщиной», последующим летописцам-соавторам Куликовского мифа прозвать Донским ее главное действующее лицо, что называется, сам Бог велел. Но додумались до этого, судя по всему, только в XVI веке.

Часть II

СЦЕНКИ

АВАНСЦЕНА

Большинство из нас, простых смертных, по простоте душевной полагают, что в далеком нашем прошлом все было и происходило именно так или хотя бы в основном так, как изложено в учебниках истории. На самом деле это, мягко говоря, не совсем так, а зачастую и вовсе не так.

Что было, то было. Но история — это не то, что было и как было, а наше представление о том, что и как было. Или иногда вообще наша фантазия о том, что вроде бы было, а на деле вовсе и не было или было вовсе не так. Эти представления и выдумки формируются учебниками в школе и художественной литературой после школы или вместо школы. Лишь немногие, профессионально занявшиеся историей, добираются до специальной литературы. Но даже из них не все утруждают себя копанием в первоисточниках. Их можно понять. Читать, например, наши летописи — занятие донельзя занудное и, как правило, малоинформативное. А чтобы ознакомиться со старинными подлинниками из Халифата или Поднебесной, вообще надо сначала выучить древние арабский и китайский языки. Зато те немногие упорные и преданные, кто сумел заставить себя выучить, посидеть и проштудировать, стали некими монополистами в праве на их интерпретацию и, тем самым, создание своей оригинальной истории, чтобы потом вольно или невольно навязать ее читателям в своих ученых трудах. Таких упорных действительно немного. Известных российских «первоисториков» можно пересчитать по пальцам одной руки: В. Татищев, Н. Карамзин, Н. Костомаров, С. Соловьев, В. Ключевский. В крайнем случае можно задействовать вторую руку, тогда пальцев точно хватит. Именно труды этой пятерки-десятки читают профессионалы, ленящиеся копаться в первоисточниках, но пишущие популярные учебники истории и исторические статьи энциклопедий. Что же, таким образом, мы имеем на самом деле?

Пусть некий монах-летописец внес в свою летопись текст, описывающий какое-то событие. Безвылазно живя в своей келье, он не был его очевидцем. Запись, как правило, делалась понаслышке, пройдя через третьи-пятые руки, обычно спустя многие месяцы, а то и годы после события. В результате в летописи появился некоторый оригинальный текст {Л}, отразивший восприятие и понимание описываемого события летописцем. Таким образом, уже текст {Л} — это личная интерпретация некого летописца где-то когда-то произошедшего события с учетом как неполного знания, так и его монашеского статуса, а нередко и личных симпатий и антипатий. Веками множество монахов-переписчиков копировали текст {Л}, внося свое понимание (или непонимание!) переписываемого, давая ему свою интерпретацию, свойственную их времени и нравам, и просто делая ошибки, в результате чего через века до нас дошли уже другие тексты в несколько различающихся копиях {К_1}.. {KN}. Далее один из текстов {К} попался на глаза какому-нибудь неленивому ученому-историку, имевшему терпение поломать голову и умение расшифровывать написанные архаичным корявым языком и плохо сохранившиеся письмена. Этот неленивый ученый что-то понял, что-то непонятое додумал сам, все вместе переосмыслил по-своему, после чего вписал в свою «Историю» уже некий текст {И} своим языком и со своим пониманием и своей трактовкой в собственном контексте описываемого. Если текстов {К} и их исследователей было более одного, то соответственно появилось несколько авторских изложений, несколько разных интерпретаций {И_1}…{ИМ}. Затем наступила очередь составителя учебника. Он прочел и сравнил эти несколько разнящиеся интерпретации {И_1}…{ИМ} и либо выбирал одну наиболее ему лично понравившуюся, либо, что тоже бывает, так как в этом вроде бы и заключается его «научная работа», скомпилировал из них свою собственную интерпретацию, свой текст {У}. А теперь спрашивается: что общего у текста {У} с начальным текстом {Л}? Понятно, что во многих случаях ничего или очень мало, не говоря уже об адекватности текста {У} собственно описанному в нем событию древности.

Предположение касательно изначальных ошибок летописцев, конечно, умозрительно, но, думаю, мало кто усомнится в том, что во времена, когда не только мобильных телефонов, но и обычной почты еще не было, оперативно получать полную и достоверную информацию было невозможно, особенно монастырским затворникам. Достаточно очевидно и то, что вся информация воспринималась и усваивалась монахами через фильтры православия, действующих монастырских уставов и книжных традиций. Поэтому стоит ли удивляться, что есть немало косвенных, зато вполне объективных археологических опровержений многих «событий» наших летописей. Чего стоит хотя бы всем известное летописное «призвание варягов» в 862 году в Новгород, который возник, как показали долгие и тщательные археологические раскопки, только спустя целое столетие после вошедшего во все энциклопедии и учебники «призвания»! Есть и вполне очевидные примеры создания исторических легенд «первоисториками». С одним из них я знакомил читателя в авторском расследовании «Читая «Повесть временных лет»». Речь о так называемом «пути из варяг в греки», выдуманном кем-то из российских первоисториков. В это, может быть, сейчас уже трудно поверить, но нет в наших летописях такого пути! На самом деле в «Повести временных лет» говорится о неком безымянном водном пути вокруг всей Европы, одним из этапов которого, никак не связанным с Днепром и Волховом, был загадочный морской этап «из варяг в греки», контекстно явно привязанный к Черному морю. Кстати, археологически торговый путь по Днепру начинает действовать только в середине X века, тоже на целый век позже первых летописных дат, связанных с Днепром, Киевом и самим «путем из варяг в греки».

В плане иллюстрации сказанного выше заинтересованному читателю наверно было бы небезынтересно понаблюдать, как последовательно, шаг за шагом, могла сформироваться одна из самых известных fantasy отечественной истории — миф о Куликовской битве. Нет, нет, я не утверждаю, что этот миф именно так и формировался, но постараюсь показать вполне реальную возможность, как он мог бы возникнуть буквально на пустом месте, и предоставлю читателю самому решать, насколько предлагаемый мной сценарий рождения такого мифа возможен и вероятен. А попутно — оценить степень достоверности наших нынешних представлений об этой битве, основанных на летописях и их интерпретации официальной историей, и, экстраполируя, достоверность всей российской истории, какой ее изучают в школе. Для этого нам придется отвлечься от всех документов уровней {И} (историки-основоположники) и {У} (составители учебников) и заглянуть прямо в источники уровня {К}, то есть непосредственно в дошедшие до нас летописные материалы.

О Куликовской битве нам известно из четырех основных источников, объединяемых общим названием Куликовского цикла: «Задонщины», Летописной повести о Куликовской битве в кратком и пространном изложениях, а также «Сказания о Мамаевом побоище». Не входят в Куликовский цикл, но содержательно примыкают к нему «Слово о житии и преставлении Дмитрия Ивановича, царя русского» и житие Сергия Радонежского. Отечественная историческая наука не выработала единого взгляда на время возникновения произведений Куликовского цикла, но наиболее распространено представление, что по крайней мере написаны они были в вышеперечисленном порядке. Именно в этом порядке мы их и пролистаем, а заодно прихватим и «Слово о житии и преставлении» Дмитрия Донского, названного в житии ни много ни мало русским царем.

Сценка первая

«ДВА «СЛОВА»»

Хотя самый ранний источник, повествующий о Куликовской битве, принято называть «Задонщиной», так он называется только в одном-единственном из ранних дошедших до нас списков, найденном в Кирилло-Белозерском монастыре. Другие ранние тексты носят название «Слово о великом князе Дмитрии Ивановиче и о брате его князе Владимире Андреевиче, как победили супостата своего царя Мамая», и это не случайно. Исследователи «Задонщины» единодушны во мнении, что она является подражанием «Слову о полку Игореве», потому неудивительно, что произведение изначально тоже было подражательно названо «Словом о…». Чтобы не путать два «Слова», оригинал и подражание, сохраним за «Задонщиной» это прочно вошедшее в обиход название, а для «Слова о полку Игореве» будем использовать тоже устоявшуюся аббревиатуру СПИ.

Говоря об оригинале и подражании, следует оговориться: существует мнение, что наоборот СПИ было написано в подражание «Задонщине», то есть оно — поздняя подделка, а не произведение XII века. Но это скорее проблема СПИ, чем «Задонщины», и мы на нее отвлекаться не будем. Первичность и аутентичность СПИ современными исследователями достаточно обоснованы, и, следуя общепринятому мнению, мы тоже будем исходить из того, что СПИ — оригинальное произведение, а «Задонщина» — подражание ему.

Хотя время создания «Задонщины» точно не установлено, фигурирующие у историков предположительные даты укладываются в довольно узкий диапазон. Самая поздняя дата — начало XV века, а самая ранняя — непосредственно после битвы, вплоть до того, что «Задонщина» была написана чуть ли не на поле боя во время «стояния на костях» как победная хвалебная песнь.

В некоторых списках «Задонщины» ее автором назван Софоний Рязанец, но против такой атрибуции имеются и серьезные возражения, так как в других списках автор поминает Софония отнюдь не как самого себя. Мы не будем встревать в научный спор, в любом случае об этом Софонии толком ничего не известно. По одним предположениям он был брянским боярином, по другим — рязанским иноком. В конце концов, многие историки молчаливо приняли некий компромисс считать Софония бежавшим с Брянщины боярином, постригшимся в монахи где-то на Рязанщине. В частности, А. Журавель{12} полагает, что Софоний мог бежать из Брянска в Рязань через Новосиль в смутные для Брянского княжества времена поочередного его завоевания то Литвой, то Москвой в период с 1359 по 1370 год. На мой взгляд, брянский боярин Софоний вполне мог быть автором исходного текста, собственно «Слова», которое представляет собой, вслед за СПИ, типичный пример «дружинного эпоса». Сочиненный боярином текст изначально мог исполняться на пирах устно как былина, а потом его при случае записал с соответствующей ссылкой на автора какой-то безымянный грамотный монах. Или сам Софоний, ставший монахом. Какая нам разница? На самом деле некоторая разница есть. Для нас неважно имя автора, но имеют значение его социальный статус и место написания им «Задонщины».

Что ж, после такого вступления самое время приступить к чтению, чтобы составить собственное представление об источниках отечественной истории. Поскольку, как уже говорилось выше, чтение древних произведений — дело скучнейшее, мы оживим его, читая выборочно и слегка вразбивку. Кроме того, вообще пропустим без ущерба для дела сомнительного качества лирику и бессодержательные подражания СПИ.

Итак, берем книгу в руки и… вопреки опасениям сразу погружаемся в занятный водевиль. «Задонщина» без всяких запевов, заделов и предисловий берет с места в карьер и начинается сообщением великого князя московского Дмитрия Ивановича, на тот момент еще не Донского, своим воеводам о нашествии Мамая: «Пришла к нам весть, братья, что царь Мамай стоит у быстрого Дона, пришел он на Русь и хочет идти на нас в Залесскую землю».

Странно уже то, что об этом событии великий князь информировал своих воевод-собутыльников на пиру у некого Микулы Васильевича. Как будто не о беде великой, а о радостном событии поведал князь между тостами. Вот уж воистину на Руси нет повода не выпить! Однако, что у трезвого на уме, у того… язык его — враг его. Лишку сболтнул спьяну великий князь, по существу признал замалчиваемый советскими и российскими историками факт, что подвластная ему Залесская земля — Москва и великое княжество Владимирское — это, как бы помягче выразиться, не совсем Русь. Настоящая Русь, Русская земля, по словам самого с трудом вяжущего лыко Дмитрия, она там, у быстрого Дона, где стоит Мамай. И автор «Задонщины», вторя великому князю и развивая его мысль, уточняет, что она еще дальше — у славного Днепра, над которым возвышаются горы Киевские: «Пойдем, братья, в северную сторону — удел сына Ноева, Афета, от которого берет свое начало православный русский народ. Взойдем на горы Киевские, взглянем на славный Днепр, а потом и на всю землю Русскую».

Как видим, автор «Задонщины» не терял время на княжеском пиру, мед-пиво пил, и по усам его текло, и мимо рта не проливалось. Сразу желая показать читателю, что с ним не заскучаешь, в первом же тосте несет захмелевший автор занятную околесину. По какой немыслимо странной ассоциации, едва заслышав о Мамае, стоящем у Дона, зовет он не куда-нибудь, а на киевские горки, да еще при этом в северную сторону?! Однако никто из присутствующих на пиру удивления не высказывает: что ж, против Мамая — так против Мамая, в Киев — так в Киев, на́ полночь — так на́ полночь. Нам-то, мол, что — люди служивые, привычные. Тут главное — точнехонько сориентироваться, а то все вокруг как-то кружится, кружится… Где там ковш Большой Медведицы? О, кстати, о ковшах. Как там у классика? «Ковши круговые, запенясь, шипят»… Правильно, чего им зря шипеть? Еще ковшик-другой на посошок и — на север, на север, на север!.. Плевать, что Киев в противоположной стороне, да и, вообще-то, как и ныне, за границей, в «незалежном» Великом княжестве Литовском. Да хоть бы за девятью морями. Нам после одного-другого пенного ковшика и море по колено.

Так и ушел бы князь с собутыльниками воевать с Мамаем к белым медведям, да, к счастью, прочие князья русские, не званные к хмельному застолью и сохранившие головы более трезвыми, проявили большую осведомленность и в географии, и в текущем международном положении: «К славному городу Москве съехались все князья русские и говорили таково слово: «У Дона стоят татары поганые, Мамай-царь у реки Мечи, между Чуровым и Михайловым, хотят реку перейти и с жизнью своей расстаться нам во славу»». Итак, по словам более трезвых и лучше ориентирующихся в географии князей, у реки Мечи стояли трое: Мамай и два населенных пункта, Чуров и Михайлов. Что за Меча, что за пункты? От захмелевшего автора объяснений не дождешься. Другое дело А. Фоменко, его объяснение мы уже знаем. Но оно не единственно возможное.

К делу отношение могут иметь две реки с таким названием: Меча, приток Вожи, близ которой Дмитрий Иванович громил татарского темника Бегича в 1378 году, и Меча (ныне Красивая Меча), приток Дона, где, как считается, произошла Куликовская битва 1380 года. Казалось бы, что за вопрос, конечно речь о второй, притоке Дона, текущем близ Куликова поля. Да вот, смущают Чуров и Михайлов. Существовали ли в конце XIV века какие-то поселения на Красивой Мече? Неизвестно. Край далекий, неведомый, непонятно кому принадлежащий, постоянно живущий под угрозой разорения то ордынцами, то литвинами, то московитами. Вряд ли там в конце XIV века вообще было какое-либо постоянное население. Вот как оценивал заселенность тех краев советский историк М. Тихомиров{13}: «К югу от Оки, вплоть до Черного моря, лежала обширная полупустыня. Даже в конце XIV века [т. е. как раз во время Куликовской битвы. — В.Е.], спустя 150 лет после первых татарских погромов, путешественник, плывший по Дону, не увидел здесь поселений». Может быть суждение о полупустыне несколько преувеличено, но крупных постоянных населенных пунктов, которые могли бы служить ориентирами, в Подонье, по-видимому, действительно к концу XIV века не осталось.

Правда, вроде бы где-то в тех местах в XIII веке существовало то ли поселение, то ли какое-то временное пограничное рязанское укрепление, основанное князем Михаилом Всеволодовичем и якобы получившее по основателю название Чуры Михайловы. Но в последней четверти XIV века Подонье уже не было рязанским, и в нем от всех Михайловых и прочих чур ничего не осталось. Однако смутная память о единственном географическом ориентире в тех краях, возможно, могла породить сразу два фантома: Чуров и Михайлов. В любом случае, вряд ли можно сомневаться, что во времена Мамаева побоища на Красивой Мече ни Чурова, ни Михайлова и никаких других населенных пунктов не было. А вот на другой Мече, притоке Вожи на севере Рязанского княжества, городки наверняка стояли. Но не Чуров и не Михайлов.

Города Чурова нет на карте нашей родины. Но существовал такой городок Щуров на правом берегу Оки у впадения в нее Москвы-реки, ныне это заокский район Коломны. А в сотне километров к югу на берегах притока Оки речки Прони стоит город Михайлов, райцентр Рязанской области. И, что поразительно, место Вожской битвы у впадения рязанской Мечи в Вожу действительно находится примерно посередке между двумя этими городами, к тому же всего-то в нескольких километрах от северо-западной окраины Рязани! Жаль только, что, согласно нашим энциклопедиям, Михайлов возник только в середине, а Щуров и вовсе лишь в конце XVI века. Следовательно, в «Задонщине» речь идет не о них. А о чем? Да Бог (и, разумеется, А. Фоменко) его знает, если, конечно, «Задонщина» писана в XIV, а не в XVI веке! Однако, считается, что в XIV, причем почти сразу после Мамаева побоища, которое было…

Кстати, а что там по этому поводу в самой «Задонщине»? А в «Задонщине» вот что: «А от Калкской битвы до Мамаева побоища сто шестьдесят лет». Сражение на Калке имело место в 1223 году. Следовательно, если верить «Задонщине», Мамаево побоище произошло в 1383-м, в крайнем случае с учетом особенностей древнерусского счета лет{14} — в 1382 году. Однако традиция приурочивает Куликовскую битву к 1380 году, а другие даты, возникшие в альтернативных сценариях, как мы уже видели, еще более ранние. Получается, автор «Задонщины» после хорошего застолья не очень-то ориентируется не только в пространстве, но и во времени. Впрочем, чего с него взять — поэт. А великому князю Дмитрию Ивановичу, не поэту, чтобы одолеть не какого-нибудь там Бегича, а конкретно Мамая, никак нельзя было плюнуть на все и попировать еще пару-тройку лет — тогда пришлось бы ему воевать уже с другим супостатом, так как, согласно нашей летописной традиции, не прожив и года после поражения в Куликовской битве Мамай отправился к своим татарским праотцам. А в 1382 году другим супостатом оказался бы Тохтамыш, воевать с которым Дмитрию, как мы знаем, было почему-то не с руки.

Но вернемся к идущим своим чередом событиям на княжеском пиру. После того как трезвым князьям удалось растолковать Дмитрию, что собирать поход следует не на север, а на юг и не на Днепр, а на Дон, великий князь, в свою очередь, начал вразумлять видимо еще менее «врубающегося» двоюродного братца: «И сказал князь великий Дмитрий Иванович: «Брат, князь Владимир Андреевич, пойдем туда, прославим жизнь свою, удивим земли, чтобы старые рассказывали, а молодые помнили! Испытаем храбрецов своих и реку Дон кровью наполним за землю Русскую и за веру христианскую!»».

Ничего не ответил брату Дмитрию брат Владимир. Видимо, был «не в кондиции». Он вообще в «Задонщине» мало говорит и абсолютно ничего не делает, хотя поминается и в изначальном названии, и регулярно по тексту вслед за двоюродным братом. Вместо того чтобы, опорожнив «на посошок» ковшик-другой, спешить в зеленую дубраву со своим засадным полком, которому предстоит решать исход Куликовской битвы, он терпеливо и молча выслушивает длинные монологи великого князя Московского и пару раз в ответ поет ему невразумительные краткие дифирамбы. Если проводить параллель со СПИ, роль Владимира Серпуховского Храброго очень близка роли Буйтур Всеволода Курского, хотя, как мы еще увидим, эту роль в «Задонщине» на всякий случай, как в хорошем театре, дублирует младший Ольгердович.

В отличие от двоюродного брата Дмитрий Иванович показал себя деятельным князем и тут же, за столом, развернул агитацию среди соратников и вербовку их для похода на Дон. Но с какой целью? Какие аргументы он выдвинул для похода? Какими высокими идеалами руководствовался? Защищать родную московскую землю? Спасать свой народ от злых ворогов? Ни хрена подобного! Цель донского похода он формулирует отнюдь не возвышенно: прославиться, удивить мир, войти в историю. Впечатление чуть сглаживает заимствованный из СПИ стереотипный рефрен «за Русскую землю», дополненный в «Задонщине» еще и христианской верой, в результате чего получилось, что христианской вере требуются кровавые человеческие жертвы, целая река крови! В том, что слова о Русской земле — не более чем поэтическое заимствование из СПИ, сомневаться не приходится. Мы уже видели, что даже сам Дмитрий Иванович свою Залесскую землю Русью не считал. Так что, если без экивоков, то в принципе мотивы похода Дмитрия ничем не отличаются от мотивов Игоря Новгород-Северского: все то же желание испить шеломом Дону великого, добыть воинам честь, а себе славу. Правда, к этому добавляется еще не свойственная северскому князю кровожадность. Дмитрий жаждет целые реки крови, одного Дона ему мало: «Быть стуку и грому великому на речке Непрядве, меж Доном и Днепром, покрыться трупами человеческими Куликову полю, потечь кровью Непрядве-реке!». Существенный момент: Непрядва и Куликово поле названы уже в «Задонщине». Сразу вместе. Далее по тексту Непрядва встречается еще восемь раз, и все восемь в устойчивом обороте «на поле Куликовом, на речке Непрядве». Эта былинно избыточная устойчивость уже сама по себе наводит на мысль о поздней обработке текста. И действительно, судя по дошедшим до нас спискам «Задонщины», в изначальном тексте вместо Непрядвы была просто Непра, то есть Днепр, и место Куликовской битвы локализовалось где-то в междуречье Дона и Днепра, заметим себе, опять-таки дословно вторя СПИ. Ох, уж эти мне поэты! Вот и ломай теперь голову, настоящие ли слова Дмитрия Ивановича цитирует «Задонщина» и на самом ли деле она называет точное место битвы с Мамаем именно на реке Непрядве или все это не более чем вольные поэтические перепевки СПИ с последующими интерполяциями переписчиков?

Между тем действие «Задонщины» продолжает разворачиваться и завлекать читателя. Волею автора на сцену для очередного диалога выступает следующая пара братьев, на сей раз не двоюродных, а то ли родных, то ли сводных. «Молвит Андрей Ольгердович своему брату: «Брат Дмитрий, два брата мы с тобой, сыновья Ольгердовы, а внуки мы Гедиминовы, а правнуки мы Сколомендовы. Соберем, брат, любимых панов удалой Литвы, храбрых удальцов, и сами сядем на своих борзых коней и поглядим на быстрый Дон, напьемся из него шлемом воды, испытаем мечи свои литовские о шлемы татарские, а сулицы немецкие о кольчуги басурманские!»». Оказывается, братья Ольгердовичи тоже оказались на великокняжеском пиру и с самого начала были втянуты в «Задонщину» вместе с Куликовым полем и Непрядвой, но без всяких Березуев. Кстати, коли уж затронуты Гедиминовичи, хочется сделать небольшое отступление.

«Задонщина» — единственный документ, упоминающий имя пращура Гедиминовичей некого Сколоменда. Именно оттуда этот Сколоменд перекочевал в энциклопедии. Но в самом древнем Кирилло-Белозерском списке «Задонщины» вместо Сколоменда прописан «прадед» Сколдимер, которого в более поздних списках переписчики превратили в Сколоменда. А сам Сколдимер вполне мог оказаться просто поэтической выдумкой автора «Задонщины», который прадедом русских князей считает некого Владимира Киевского — то ли Крестителя, то ли Мономаха: «И вот князь Дмитрий Иванович и брат его, князь Владимир Андреевич, помолившись богу и пречистой его матери, укрепив ум свой силой, закалив сердца своим мужеством, преисполнившись ратного духа… и помянули прадеда своего, великого князя Владимира Киевского». Но, поскольку династия Гедиминовичей не столь древняя, то для нее приходится выдумывать «параллельного» Владимиру предка. Для поэта плевое дело! Не от того ли первоначальное имя «прадеда» Сколдимера подозрительно созвучно имени Владимира: Володимер — Сколодимер?

Ну да ладно, бог с ними, сколдимерами-сколомендами. Нам интереснее их «правнуки». Так вот, эти самые «правнуки», они же дети великого князя литовского Ольгерда, готовы присоединиться к походу Дмитрия с той же самой единственной целью поразмять кости да испить шеломом Дону. Но в отличие от Дмитрия Ивановича Андрей Ольгердович даже не пытается прикрыться красивыми словами о Русской земле и христианской вере. Полностью солидарен со старшим братом и Дмитрий Ольгердович: «И сказал ему Дмитрий: «Седлай, брат Андрей, своих борзых коней, а мои уже готовы — раньше твоих оседланы. Выедем, брат, в чистое поле и сделаем смотр своим полкам, — сколько, брат, с нами храбрых литовцев. А храбрых литовцев с нами семьдесят тысяч латников»».

Тут не обойтись без небольшого пояснения. Фигурирующие в русских текстах «Задонщины» литовцы Ольгердовичей на самом деле литвины Великого княжества Литовского, которых желательно не путать с современными литовцами, жителям ныне суверенной республики Литва. Термин литвин означал жителя великого княжества Литовского независимо от его этнической принадлежности и в этом смысле полностью эквивалентен, например, термину россиянин. Литвинами были представители многих народов и нескольких конфессий, но абсолютное большинство среди них составляли православные, говорившие на западных диалектах древнерусского языка.

После такой оговорки можно снова перечитать призыв Дмитрия Ольгердовича. Вероятно тот за буйным весельем малость подзабыл, что и года не прошло, как из-за конфликта со сводным братом Ягайлом и под прямым военным давлением Москвы подался он из своей трубчевско-стародубской вотчины в Московию, что нет уже у него никаких храбрых литовцев, а на Куликово поле он мог выйти только с переяславскими полками, поскольку получил на московской службе в «кормление» Переяславль-Залесский. Никаких литовцев не было и у Андрея Ольгердовича, который по причине все того же раздора с Ягайлом был изгнан последним из своего вотчинного Полоцка. Формально Андрей вроде бы оставался псковским князем, но на самом деле Псков, достаточно независимый и от Литвы, и от Москвы, а потому приглашавший на княжение то Рюриковичей, то Гедиминовичей, а то и вовсе ливонских рыцарей, именно Андрея Ольгердовича не слишком-то жаловал ни в качестве литовского, ни в качестве московского назначенца. Так что доподлинно неизвестно, мог ли быть Андрей на Воже и Непрядве с псковским войском или каким-то другим. Но уж точно не с литовцами и даже не с литвинами. Попутно насчет семидесяти тысяч: через тридцать лет на судьбоносную для него Грюнвальдскую битву все Великое княжество Литовское, включая хоругви Пскова и Брянска, смогло выставить лишь около половины этого количества «храбрых литовцев».

Пока пары братьев подговаривают да подзадоривают друг друга, бессовестно привирая численность своих сил, Мамай не дремлет: «Вот уже заскрипели телеги меж Доном и Днепром, идут хинове на Русскую землю!». Практически дословная цитата из «Слова о полку Игореве», но именно вследствие этой дословности получилось, что Мамай, уже стоявший у быстрого Дона на Русской земле, вновь пошел на нее же. Вот так и получается: Дмитрий направляется из Москвы в Русскую землю прямиком на север, а Мамай из Русской земли упорно не хочет идти к Москве, а все крутится по этой самой Русской земле кругами, кругами…

Хотя «Задонщина» напичкана темами, сюжетами и перепевами из СПИ, больше таких вот точных цитат в ней на самом деле практически нет. Впечатление такое, что автор «Задонщины» знал СПИ чуть ли не наизусть и цитировал его по памяти, либо не имея при себе оригинал, либо просто ленясь копаться в нем. А может быть, щадил ветхий двухсотлетний пергамен? Возможно конечно, что он добросовестно и дословно переписывал цитаты из какого-то списка СПИ, который текстуально отличался от найденного Мусиным-Пушкиным, но все же хочется верить, что классику зубрили не только в советских школах и, главное, с лучшим результатом.

Как бы то ни было, «Задонщина» оказалась той самой давно отмеченной литературоведами забавной смесью отсебятины и подражаний СПИ, зачастую без достаточного понимания оригинала, как, например, в следующем отрывке: «Тогда гуси загоготали и лебеди крыльями заплескали… то поганый Мамай пришел на Русскую землю и воинов своих привел… вороны неумолчно грают, а галки по-своему говорят, орлы клекочут, волки грозно воют, а лисицы брешут, кости чуя… А уж соколы, и кречеты, и белозерские ястребы рвутся с золотых колодок из каменного города Москвы, обрывают шелковые путы, взвиваясь под синие небеса, звоня золочеными колокольчиками на быстром Дону, хотят ударить на несчетные стада гусиные и лебединые, — то богатыри и удальцы русские хотят ударить на великие силы поганого царя Мамая». Автору «Задонщины», хоть и «поэту», недоступны тонкие аналогии поведения половецких орд и их тотемных животных, так блестяще, как показал Г. Сумаруков{15}, обыгранные в СПИ, вследствие чего текст «Задонщины» воспринимается уже не просто как подражание, а как бездарная пародия, в которой заимствования из СПИ грешат стилистическими огрехами, а отсебятина и вовсе полна содержательных несуразностей. Этих несуразностей много, вот лишь один, но весьма яркий пример: «Тогда князь великий Дмитрий Иванович вступил в золотое свое стремя, сел на своего борзого коня и взял свой меч в правую руку, и помолился Богу и Пречистой Его Матери». Ну как поэту обойтись без золотого стремени, борзого коня и острого меча в деснице, то есть правой руке? Да вот незадача, как-то неуместен меч во время молитвы. Более того, он ужасно неудобен! Христианская молитва обязательно сопровождается крестным знамением, которое совершается правой рукой со сложенными определенным образом перстами. Хотелось бы посмотреть, как, молясь, совершал это знамение Дмитрий с мечом в деснице!

Однако молитва молитвой, а дело делом. На Бога, как говорится, надейся, а сам не плошай. Дмитрий не плошает — к боевому походу, оказывается, все давно уже готово: «А воеводы у нас надежные… а пути им известны, а переправы для них наведены, и все как один готовы головы свои положить за землю за Русскую и за веру христианскую». Мало того, что пути на Куликово поле известны московским воеводам, так уже и переправы наведены. Выходит, давно готовился Дмитрий. Что-то становится непонятным, кто на кого войной идет: Мамай на Дмитрия и Залесскую землю, но кругами по донским степям, или Дмитрий на Мамая прямиком, но через Арктику?

Самое же удивительное, что при таких диспозициях и маневрах каким-то необъяснимым (и не объясненным в «Задонщине») образом противоборствующие рати все-таки встретились и вступили в бой: «А бились сутра до полудня в субботу на Рождество святой Богородицы». «Задонщина» полностью опускает сбор московского войска и его долгий путь на Куликово поле. Зато в ней зафиксированы не только место и год, но и точный день битвы: угораздило Дмитрия сразиться с Мамаем в один из двунадесятых православных праздников — Рождество Богородицы!

И здесь, «на поле грозной сечи», в большой православный праздник наступает черед развлекать публику третьей паре братьев, Пересвету и Ослябе. Но, поскольку они на самом деле вообще никакие не братья и даже не родственники, а просто земляки, брянские бояре, то автор «Задонщины» походя превращает их в братьев во Христе, чернецов, из-за чего его последователям-летописцам и историкам пришлось изрядно покрутиться, совмещая в их лицах бояр с монахами, следуя по проторенной автором «Задонщины» дорожке. Надо отдать летописцам должное, они не только выкрутились, но и приплели к этой парочке самого́ Сергия Радонежского.

Но это их проблемы, а мы поглядим, чем же занят новоявленный чернец Пересвет, которого традиция обязывает начать битву смертельным поединком с Челубеем? «Поскакивает Пересвет на своем борзом коне, золочеными доспехами сверкая, а уже многие лежат посечены у Дона великого на берегу». Оп-ля! Оказывается, в «Задонщине» никакой Пересвет не единоборец, начавший битву поединком с богатырем-татарином и павший в ней первой благородной жертвой. Сеча, судя по множеству павших, уже давно идет, а он жив-здоров и даже в бой не вступал — все поскакивает да посверкивает, к тому же, поскакивая, умудряется других поучать, разумеется, лишь чуть перефразированной цитатой из СПИ: «Лучше нам убитыми быть, нежели в плен попасть к поганым татарам!». Понятно, лучший способ не попасть в плен — держаться от врага подальше да агитировать идти в бой других. Нет, не зря автор превратил Пересвета в монаха — из него получился неплохой проповедник. А из другого новоявленного чернеца Осляби вышел заправский прорицатель: «И говорит Ослябя-чернец своему брату старцу Пересвету: «Брат Пересвет, вижу на теле твоем раны тяжкие, уже, брат, лететь голове твоей на траву ковыль, а сыну моему Якову лежать на зеленой ковыль-траве на поле Куликовом, на речке Непрядве, за веру христианскую и за землю Русскую, и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича»». Если Ослябя был точен в прогнозе, то Пересвет, хоть и с задержкой, все-таки честно выполнил свой воинский долг. Только погиб он не от пронзившего грудь копья Челубея, а от чьего-то меча, срубившему проповеднику буйну головушку. Подробностей мы, увы, не узнаем.

Поразительно, но «Задонщина» ничего (!), абсолютно ничего (!!) не рассказывает о ходе сражения, она просто лаконично констатирует факт победы: «В тот же день, в субботу, на Рождество святой Богородицы, разгромили христиане полки поганых на поле Куликовом, на речке Непрядве». Столь же лаконично, как будто специально для синодика, перечислены павшие предводители московского войска: «Полегли побитые погаными татарами князья белозерские, Федор Семенович и Семен Михайлович, да Тимофей Волуевич, да Микула Васильевич, да Андрей Серкизович, да Михаила Иванович и много иных из дружины».

До сих пор нам были известны только четыре московских командира: сам Дмитрий Иванович, его двоюродный брат Владимир Андреевич и братья Ольгердовичи, Андрей и Дмитрий. Теперь список пополняется белозерскими князьями и отдельными персоналиями, которых явно мало для великой судьбоносной битвы за землю Русскую, за веру христианскую. Потери до неприличия ничтожны, и спохватившийся автор или, быть может, более поздний переписчик исправляет промашку в предоставленном великому князю воеводами длинном списке павших: «Нет, государь, у нас сорока бояр московских, двенадцати князей белозерских, тридцати новгородских посадников, двадцати бояр коломенских, сорока бояр серпуховских, тридцати панов литовских, двадцати бояр переяславских, двадцати пяти бояр костромских, тридцати пяти бояр владимирских, пятидесяти бояр суздальских, сорока бояр муромских, семидесяти бояр разянских, тридцати четырех бояр ростовских, двадцати трех бояр дмитровских, шестидесяти бояр можайских, тридцати бояр звенигородских, пятнадцати бояр угличских».

Вот так из одной крайности в другую. Теперь «уточненные» абсолютные цифры потерь командного состава раздуты до неприличия. Остается надеяться, что хотя бы их относительные величины как-то отражают размеры и значения отдельных городов и княжений великого Владимирского и соседних княжеств того периода. С этой точки зрения самым могучим компонентом объединенного московского войска оказываются… рязанцы. Между прочим, здесь «Задонщина» ничем себе не противоречит, в ней совершенно нет темы предательства Олега Рязанского, нет его и среди действующих лиц. Зато доблестные рязанские бояре валом привалили к московскому князю и дружно полегли на поле боя под татарскими саблями. Впрочем, так и должно было бы быть, если бы битва состоялась, следуя тексту «Задонщины», около Рязани, в устье Мечи притока Вожи, между городами Щуровом и Михайловом. Вторым по значимости вклада в победу городом неожиданно и необъяснимо оказывается Можайск. Ноздря в ноздрю, но почему-то за чертой призеров финишируют вотчины Дмитрия Ивановича и Владимира Андреевича Москва и Серпухов. Лишь в семерку вошли формальная столица великого княжения Владимир и предыдущая столица Ростов. Любопытно, что, уже второй раз, перечисление начинается с белозерских князей, коих полегло ни много, ни мало целая дюжина! Это притом что остальные города представлены боярами и посадниками, не считая непонятно откуда взявшихся «литовских панов». Может быть у этого феномена есть очень простое объяснение: один из самых ранних списков «Задонщины» обнаружен в белозерском Кирилловом монастыре. Видимо в отличие от волхвов, которым «княжеские дары не нужны», язык православных монахов был не так уж «правдив и свободен» от воли местных феодалов.

После приведения размеров потерь в соответствие с декларируемым масштабом сражения автор «Задонщины» вновь обращается к СПИ за эмоциональной оценкой итогов битвы и понесенных утрат: «И в ту пору по Рязанской земле около Дона ни пахари, ни пастухи в поле не кличут, лишь вороны не переставая каркают над трупами человеческими, страшно и жалостно было это слышать тогда; и трава кровью залита была, а деревья от печали к земле склонились». Внимание, по мнению автора, выраженному, как водится, словами из СПИ, место сражения находилось не за тридевять земель в диком половецком поле, а неподалеку на соседней Рязанской земле (между Щуровом и Михайловом?). Тем более удивительна следующая сентенция великого князя: «И сказал князь великий Дмитрий Иванович своим боярам: «Братья, бояре и воеводы, и дети боярские, здесь ваши московские сладкие меды и великие места! Тут-то и добудьте себе места и женам своим»». Ничего себе! Московский князь откровенно призывает своих бояр и воевод захватывать рязанские земли! А те как будто только того и ждали. «И тогда, как соколы, стремглав полетели на быстрый Дон. То ведь не соколы полетели: поскакал князь великий Дмитрий Иванович со своими полками за Дон, а за ним и все русское войско». Словно золотоискатели, столбящие участки и устраивающие гонки на собачьих упряжках в северных рассказах Дж. Лондона. До Мамая ли тут!

Итак, оставшиеся в живых и, похоже, даже не принимавшие участия в битве бояре, воеводы и дети боярские сломя голову умчались столбить участки на Рязанщине. Непонятно, включились ли в гонку дети геройски павших в сражении бояр и воевод, но их жены точно оказались ни при чем, и им осталось лишь оплакивать свою вдовью долю: «Жена Микулы Васильевича Марья рано поутру плакала на забралах стен московских, так причитая: «О Дон, Дон, быстрая река, прорыла ты каменные горы и течешь в землю Половецкую. Принеси на своих волнах моего господина Микулу Васильевича ко мне!»… «Москва, Москва, быстрая река, зачем унесла на своих волнах ты мужей наших от нас в землю Половецкую»». Даже оплакивая свою долю, воеводские вдовы не забывают тщательно подражать Ярославне из СПИ. Потому ничего удивительного, что Дон в «Задонщине» — быстрая река, прорывшая каменные горы. Очевидно, что это не настоящий тихий Дон, а все тот же песенный Дунай из плача Ярославны, то есть опять же бездумный перепев темы из СПИ. В итоге Москва-река оказывается в плаче московских и коломенских вдов притоком то ли Дона, то ли Дуная.

Пока идет дележ участков на Рязанщине, можно подвести первые итоги. Что же говорит нам «Задонщина» — самое раннее и потому, надо полагать, самое достоверное письменное свидетельство великой битвы? Попробуем вкратце резюмировать ее содержание, опустив лирику и несущественные «неисторические» детали.

То, что Мамай намеревался идти в Залесскую землю, мы узнаем из голословного утверждения Дмитрия Ивановича. На деле Мамай «гуляет по Дону», как «казак молодой», и непохоже, чтобы он куда-то спешил. Выглядит это так, будто великий князь, пользуясь оказией — появлением Мамая вблизи рязанского пограничья — под хмельком подначивает своих засидевшихся за пирами воевод вспомнить, за что жалование получают, размять плечи богатырские, добыть князю славы, а себе участки под дачи — не зря же дороги мостили да переправы наводили. Князья и воеводы вынужденно включаются в игру, начинают подзадоривать друг друга и в конце концов, пока хмель не выветрился, отправляются на Куликово поле в устье Непрядвы. Там недолго думая, не теряя время на поединки и всякую стратегию да тактику, быстренько побеждают Мамая и начинают делить промеж собой рязанские наделы. Тем временем воеводские вдовы выходят на московские и коломенские забрала и оплакивают свою долю, как учила Ярославна, но почему-то их не поддерживают вдовы в Рязани и Можайске, хотя именно рязанских и можайских бояр с воеводами полегло на Куликовом поле более всего.

Собственно и все, больше ничего о Куликовской битве из «Задонщины» мы не узнали. Нет там ни состава и численности обеих противоборствовавших сторон, ни пути московского войска на Куликово поле, ни сговора Мамая с Олегом Рязанским и Ягайлом Литовским, ни благословения Сергия Радонежского, ни переодевания Дмитрия, ни его прозвания Донским, ни поединка Пересвета с Челубеем, ни победной атаки засадного полка, ни «стояния на костях», вообще ни словечка о ходе самой битвы! Подробные данные о боярских потерях настолько фантастичны, что, конечно, никто их всерьез не воспринимает. Тогда зачем, спрашивается, вообще было писать это пустое и неинформативное, ничего в себе не содержащее кроме неумелых подражаний СПИ произведение? Очень важный вопрос, которым почему-то не задавались отечественные историки. Может быть потому, что ответ крайне прост, но ужасен в своей неудобоваримости.

Всякому, кто не поленится прочитать «Задонщину» и возьмет на себя труд непредвзято оценить прочитанное, станет совершенно очевидно, что это художественное произведение, написанное, по всеобщему признанию, в подражание СПИ. Никаким боком не летопись. Обязательно ли в художественном (хотя и не чересчур высокохудожественном) произведении должна присутствовать фактологическая основа? Нет, не обязательно. Фантазия — естественное свойство человека, выделившее его из животного мира. Можно сказать, что человек начал фантазировать с момента своего появления на Земле. А записывать свои фантазии и мечты — как только научился писать. Наверняка дошедшие до нас зафиксированными на бумаге утопия «Государство» Платона и «Божественная комедия» Данте были далеко не первыми фантазиями человечества. Справедливо заметил А. Бушков{16}: «Мы отчего-то совершенно упускаем из виду, что фантастическая литература — не изобретение последних двух-трех столетий. Вне всякого сомнения, она существовала уже гораздо ранее, чего упорно не хотят признавать «фундаменталисты», считающие любое сообщение древних авторов святой истинной правдой…». С этим трудно не согласиться. К жанру fantasy по исторической тематике можно отнести и «Иллиаду» Гомера, и, что я не устаю повторять, «Повесть временных лет» Нестора.

Сценка вторая

«ДВЕ ПОВЕСТИ»

Летописная повесть о Куликовской битве дошла до нас в двух основных изложениях: кратком и пространном. Долгое время краткий вариант считался сокращением пространного, но в результате исследований М. Салминой, в конце концов, утвердилось первородство именно Краткой повести. Теперь она датируется началом XV века, в то время как Пространная повесть — его серединой. Если исходить из этих датировок, то при написании Краткой повести еще могли быть в числе живых участники или хотя бы очевидцы самой битвы. Пространная повесть писалась уже тогда, когда, с учетом продолжительности жизни в Средние века, «ветеранов Куликовской битвы» бесполезно было искать даже днем с огнем. Тем не менее, мы уделим внимание обеим Повестям в порядке их создания. Но сначала позволим себе небольшое лингвистическое отступление.

Чешский язык, один из первых письменных славянских языков, нормально жил и развивался наряду с другими собратьями до начала XVII века. Затем в силу исторических причин он стал на своей родине, чешской и моравской земле, уступать сначала латыни, а потом и вовсе оказался на грани исчезновения вследствие засилья немецкого языка, особенно при Габсбургах в период вхождения Чехии в Австро-Венгрию. Только в XIX веке усилиями энтузиастов началось его возрождение на основе сохранившихся в деревнях диалектов разговорной речи. Но разговорная речь — это разговорная речь, а для литературного языка пришлось искусственно восстанавливать целые пласты лексики, что было сделано, в основном, заимствованием из классического старочешского. Вследствие этого современный чешский язык — один из самых «архаичных», сохранивший, пусть и искусственно, значительную долю древних слов. В эту долю входит слово pověst.

Чешская pověst (звучит как по́вьест) имеет несколько значений, в том числе и типичные для русского языка «повесть», «повествование», имея в виду последовательное изложение каких-то имевших место событий и действий. Но есть у чешской повести и другие, как раз заимствованные из старочешского языка, значения, и они несколько неожиданны: «сказание», «легенда» и даже «слух», «сплетня». Вне всякого сомнения, в древности родственные языки были гораздо ближе друг к другу, чем современные. В Киевской Руси без переводов понимали моравские и болгарские книги. Поэтому не будет большим риском предположить, что и в древнерусском языке слово повесть имело в сравнении с современным языком иные оттенки значения, более соответствующие чешскому. В частности, я неоднократно об этом писал и продолжаю настаивать, что «Повесть временных лет» ни в коем случае не повесть в нашем сегодняшнем понимании повести как повествования о каких-то реальных событиях и уж тем более не летопись. Это именно собрание сказаний, легенд и даже слухов, то есть действительно повесть, но в значении, которое это слово имело во времена Нестора — собирателя этих сказаний, легенд и слухов. Трудно сказать, когда из русского ушли эти не свойственные современному языку и даже режущие слух значения слова повесть. Но весьма вероятно, что они еще были в ходу во времена написания Летописной повести о Куликовской битве, раз таковые все еще сохранялись двумя веками позже в чешском языке. И это совершенно необходимо иметь в виду при чтении Летописных повестей, чем мы, наконец, и займемся.

Сначала о Краткой повести и, соответственно, вкратце, так как она действительно недлинна: вся умещается на двух страницах. На них повторяются некоторые основные моменты из «Задонщины». Дмитрий Иванович тоже получает, хотя и не на пиру, весть о намерениях Мамая «пленить всю землю Русскую», после чего, собрав «многие вои», без лишних разговоров почему-то сразу «переезжает Оку». Там, в Заочье, Дмитрий получает еще одну весть, что Мамай стоит у Дона, после чего становится непонятным, какого рожна он, еще не зная, где находится и что делает Мамай, сразу рванул за Оку. Тем не менее, новое известие вновь подвигает Дмитрия на форсирование водной преграды, и он столь же решительно уходит за Дон. Здесь на правом берегу Дона в устье Непрядвы на большом поле, которое однако в Краткой повести нигде не называется Куликовым, но тоже точно в день Рождества Богородицы происходит «зело крепкая брань и злая сеча», длившаяся целый день, в которой пало «бесчисленно воинов» с обеих сторон.

Новых данных помимо уже известных из «Задонщины» в Краткой повести не так уж много, но они все же есть. Есть единственная во всем Куликовском цикле прямая ссылка на Вожскую битву: Мамай разгневался на великого князя Дмитрия Ивановича и восхотел «пленить его землю» за то, что тот на Воже побил много его «друзей, любовниц и князей». Может быть, князей да друзей ордынский правитель и простил бы (какие у ханов друзья? А князья, те и вовсе сплошь конкуренты), но за любовниц кто-то должен был ответить! Для наказания обидчика Мамай собрал «многие рати», а именно «всю землю половецкую и татарскую», причем конкретно в качестве половцев и татар в войске Мамая названы фряги, черкасы и ясы. Прямо-таки татарско-половецкий интернационал, в котором ни одного татарина и ни одного половца! Кроме того, в стане врагов Дмитрия Ивановича вдруг появился Ягайло с «литовскими ратями», но пока без Олега Рязанского.

Если в «Задонщине» река Меча упомянута лишь вскользь, как место сосредоточения войск Мамая перед битвой, то в Краткой повести она уже стала тем рубежом, до которого гнали разбитых ордынцев, но пока еще без указания расстояния до этой Мечи от поля боя.

Поскольку Краткую повесть вероятно писал не знаток СПИ, романтик и лирик, а вполне ординарный приземленный монах, в ней московский князь идет на бой не для того, чтобы размять плечи молодецкие и похлебать шлемом донской водицы, а «за свои вотчины», но более всего «за святые церкви, православную веру и всю Русскую землю». Еще один весьма и весьма существенный момент Повести: победа достается Дмитрию отнюдь не его полководческим талантом, не самоотверженностью и героизмом русских воинов, а исключительно «Божьей помощью». Это сто́ит запомнить.

Вместо фантастических потерь сотен безымянных русских бояр и воевод из разных княжеств в Краткой повести появился вполне конкретный список полегших в битве московских воевод, в котором всего семь имен, правда, с добавкой «и многие другие». В числе этих семи бояр-воевод оказался некий Александр Пересвет, ничего общего не имеющий ни с Троицким монастырем и Сергием Радонежским, ни вообще с монашеством.

Возвратившись с богатой добычей в Москву, Дмитрий Иванович получил третью весть, что Олег Рязанский, оказывается, все-таки не остался в стороне и втихаря посылал помощь Мамаю да еще какие-то мосты разметал. Каким-то непонятным образом Дмитрий и его воеводы в спешке не заметили отсутствия мостов во время марш-бросков за Оку и за Дон, не приметили и рязанцев среди врагов на поле боя, поэтому до третьего известия и не подозревали о коварстве Олега. Зато теперь, легко поверив то ли вестникам, то ли клеветникам на слово, Дмитрий решил было наказать соседа. Но тут какие-то срочно прибывшие к Дмитрию рязанские бояре били челом и отговорили его от похода на Рязань, поскольку, дескать, Олег, испугавшись праведного гнева московского князя, куда-то удрал «вместе с княгиней, детьми, боярами и думцами своими». Дмитрий не стал разбираться, что за «рязанские бояре» прибыли к нему (хотя такое расследование напрашивалось, коли Олеговы бояре и думцы якобы удрали невесть куда вместе со своим князем), он просто воспользовался ситуацией и посадил на великое княжество Рязанское своего наместника. Может быть для того и была грамотно организована третья весть? Московское наместничество в Рязани во времена Дмитрия Донского ничем документально не подтверждено, первые московские наместники появились на рязанской земле только во второй половине XV века. Так что, похоже, здесь автор Повести либо перенес в прошлое современное ему положение дел, либо просто слегка приврал. В истории борьбы Москвы с Рязанью к моменту Мамаева побоища была пара эпизодов, которые могли в той или иной мере если не оправдать, то хотя бы объяснить такое вранье. В 1301 году первый московский князь Даниил, младший сын Александра Невского, захватил Коломну, принадлежавшую в то время Рязани, и действительно посадил там своего наместника. Но это в Коломне, не в самой Рязани. А в начале 70-х годов при прямом вмешательстве Москвы великим князем Рязанским ненадолго сумел стать пронский князь Владимир Дмитриевич. Хотя удельное Пронское княжество искони считалось принадлежащим Рязани, его князья, долго тягавшиеся за великокняжество с рязанскими, в тот период явно тяготели к поддерживавшей их Москве. Тот же Владимир Пронский, который, не исключено, был сыном Дмитрия Боброка-Волынского, принимал под руководством предполагаемого отца участие в отражении нападения Ольгерда на Москву в 1372 году, а его преемник, Даниил Пронский, — в битве на Воже 1378 года под началом Дмитрия Ивановича, причем, конечно же, совершенно независимо от великого князя Олега Рязанского.

Кончается Краткая повесть убийством Мамая, воцарением Тохтамыша и сопутствующими такому событию «многими дарами царю» от русских князей.

Таким образом, Летописная повесть в кратком изложении в основном пересказывает сюжет «Задонщины» лишь с добавлением некоторых незначительных деталей: ссылки на Вожскую битву, сомнительного состава войска Мамая, короткого списка погибших в бою воевод, выдуманного московского посадничества в Рязани и введения в число противодействующих Дмитрию Ивановичу лиц Олега Рязанского. Все эти «детали» имеют нулевую историческую ценность, не говорят ничего существенного о самом сражении и подготовке к нему, вообще главным образом отражают реалии не столько времен Куликовской битвы, сколько времени написания Повести, то есть десятилетия спустя. Кстати, сама Куликовской битва в Повести ни разу не названа, оставшись безымянной, что заставляет с осторожностью отнестись к этому названию и в «Задонщине». Из-за такой скудости и ненадежности информации надежды остаются только на пространный вариант.

Пространная повесть о Куликовской битве начинается с того, что неизвестно откуда, неизвестно куда и неизвестно зачем «пришел ордынский князь Мамай с единомышленниками своими, и со всеми прочими князьями ордынскими, и со всеми силами татарскими и половецкими, наняв еще к тому же войска бесермен, армен, фрягов, черкасов, и ясов, и буртасов». Такая неопределенность с местом действия, никак не свойственная летописанию и куда бо́льшая, чем в кратком изложении, в совокупности с «князем Мамаем» и «прочими князьями ордынскими» невольно сразу настораживает и порождает сомнения в достоверности Пространной повести. Сомнения усугубляются уже следующей фразой, в которой «собрался с Мамаем, единомыслен с ним и единодушен, и литовский князь Ягайло Ольгердович со всеми силами литовскими и польскими». Упомянут и Олег Рязанский: «С ними же заодно Олег Иванович, князь рязанский». Даже если бы Ягайло действительно намеревался помочь Мамаю, не могло у него быть никаких «польских сил». Кревская уния Литвы и Польши, благодаря которой Ягайло теоретически мог бы получить в свое распоряжение какую-то помощь из Польши, была заключена только через пять лет после Куликовской битвы, а «все польские силы» поступили в распоряжение Ягайла вместе с польской короной еще год спустя. Знакомая картина: «летописец» вновь переносит в описываемое прошлое современную ему международную обстановку. Таким образом, Пространная повесть где-то просто повторяет, как в случае с Олегом, а где-то и развивает, как в случае с Ягайлом, сюжет Краткой повести, аранжируя его выдуманными подробностями сообразно реалиям XV века. Но при этом прослеживается вполне определенная направленность аранжировки, при которой вообще никакие реалии не имеют значения.

Хотя Пространная повесть повторяет утверждение Краткой, что Мамай «люто гневался из-за своих друзей и любимцев, из-за князей, убитых на реке Воже» (с заменой любовниц на любимцев), сам Мамай тут же опровергает это утверждение, и совершенно иначе формулирует цель своего похода: «Христианство погубим, церкви Божии сожжем и кровь христианскую прольем, а законы их изничтожим». Как видим, ни слова о мести, конкретно Москве и московском князе. Забыты и любовницы, и любимцы. Все поглотила приписываемая Мамаю автором Пространной повести цель вторжения — беспощадная, огнем и мечом, борьба с христианством, с православной церковью. Но эта цель входит в явное противоречие с выбранными Мамаем средствами: помощниками в задуманном Мамаем истреблении христианства и православия выступают два великих княжества, Рязанское и Литовское, населенные в основном христианами, такими же православными, как и жители великого Владимирского княжества! Это вопиющее противоречие автор Пространной повести пытается сгладить, объявив Ягайла «нечестивым», а Олега «хитрым сотонщиком, сообщником дьявола, отлученным от Сына Божия, помраченным тьмою греховной и не хотящим уразуметь». Оба объявления не комментируются автором, поэтому придется нам сделать это за него. Что касается «нечестивости» Ягайла, то он был крещен, причем дважды: по православному обряду с именем Яков и по католическому с именем Владислав. И уж тем более абсолютно необоснован навет на примерного христианина, князя-инока Олега Ивановича. Если уж на то пошло, во время Куликовской битвы «сообщником дьявола», отлученным «от Сына Божьего» лично действующим митрополитом Всея Руси, был как раз московский князь, а не рязанский. Нет, что ни говори, все-таки мы вновь читаем «повесть по-чешски». Только этим можно объяснить, почему в фантастическом Зазеркалье Пространной повести «нечестивый» Ягайло и «сообщник дьявола» Олег соглашаются губить церкви, лить кровь христианскую, для чего сговорились «собраться у Оки-реки в Семенов день [1 сентября по Юлианскому календарю. — В.Е.]» и совместно с Мамаем пойти «на благоверного [еще раз напомню: на тот момент преданного анафеме митрополитом всея Руси! — В.Е.] князя».

И чем дальше в леса Повести, тем больше наломанных дров и несуразиц. Автор рубит с плеча, не обращая внимания на разлетающиеся во все стороны щепки: «Олег же, отступивший уже от Бога, так как злой сговор учинил с погаными, послал к князю Дмитрию с лживой вестью: «Мамай идет со всем своим царством в мою землю Рязанскую на меня и на тебя, а знай и то, что идет на тебя и литовский Ягайло со всеми силами своими»». Зачем предупреждать врага? В чем лживость вести-предостережения Олега? Остается только пожимать плечами. Далее, Дмитрий Иванович, получив предупреждение Олега, идет в соборную церковь Богородицы и молится там «обливаясь слезами». Хороша картинка — плачущий князь! Вместо того, чтобы срочно скликать воевод и начинать мобилизацию войска, великий князь отправляется молиться и лить слезы. Наконец, после многословной молитвы, обращенной к Господу и Богородице, он призывает Владимира Серпуховского, князей и воевод идти против «окаянного, и безбожного, и нечестивого, и темного сыроядца Мамая за правоверную веру христианскую, за святые церкви, и за… всех христиан, живых и усопших». Обратим внимание: не за родину, даже не за вотчины зовет соратников на бой Дмитрий, а за веру, за церкви. Таким образом на фоне череды несуразиц все ярче проявляется основная идея Пространной повести: на цитадель истинного православия — Московское княжество — дружно ополчились все противники веры христианской, по совместительству все соседи, но у православной веры, святых церквей и всех христиан есть надежный защитник, ибо все враги бессильны против «скипетра Царя Небесного — неодолимой победы» и «Авраамовой доблести». Целиком и полностью полагаясь на этот скипетр, Дмитрий Иванович вместо того чтобы командовать сбором войск, вновь раз за разом обращается в молитвах к Богу, свободно оперируя при этом словами Ветхого завета: «Господи; прислушайся к мольбе моей, Боже, на помощь мне поспеши! Пусть устыдятся враги, и посрамлены будут, и узнают, что имя Твое — Господь, что Ты — один Всевышний во всей земле!»

В Пространной повести великий князь вообще не собирает свои войска, не мостит переправы, не разрабатывает план кампании. Он целиком и полностью вручает свою судьбу и судьбы подданных Богу и все время отдает молитвам и слезному плачу. Так в непрестанных молитвах и обильных слезах наступает Рождество Богородицы, день битвы. «Наутро же в субботу рано, месяца сентября в восьмой день, в самый праздник Богородицы, во время восхода солнца, была тьма великая по всей земле, и туманно было то утро до третьего часа. И велел Господь тьме отступить, а свету пришествие даровал. Князь великий собрал полки свои великие, и все его князья русские свои полки приготовили, и великие его воеводы облачились в одежды местные». Поскольку все отдано в руки Бога, Всевышний назначает время сражения, сначала наслав тьму, а потом повелев ей отступить. Только после этого русские князья наконец изволят собрать свои полки, но лишь для того, чтобы те полюбовались на переодевание великих воевод в какие-то «местные одежды». Однако переодевание оказывается напрасным, воевать все еще нельзя ввиду небольшого препятствия: отсутствует противник, до которого необходимо добираться Бог знает куда. Поэтому Богу ничего не остается кроме как быстренько двинуть в поход и лично повести московское войско: «И… пошли за Дон, в дальние края земли, и скоро перешли Дон… Князя, перешедшего за Дон в поле чисто, в Мамаеву землю, на устье Непрядвы, вел один Господь Бог, и не отвернулся Бог от него». Итак, в Пространной летописной повести московское войско только в день битвы собирается и идет «за Дон, в дальние края земли», в безымянное чистое поле в земле Мамая и тут же, ведомое Богом, сходу форсирует Дон у устья Непрядвы, где его ожидают объединенные силы неприятеля: «Ведь на него поднялись три земли, три рати: первая — татарская, вторая — литовская, третья — рязанская». Пространность изложения наконец-то позволила на одном безымянном поле в устье Непрядвы противопоставить войску Дмитрия Ивановича во главе с переодетыми воеводами сразу всю антимосковскую коалицию: и ордынцев, и литовцев, и рязанцев. Складывается впечатление, что на сей раз лентяй Ягайло все-таки успел к началу боя, да и Олег не ограничился разметыванием мостов. Разумеется, Дмитрия это обстоятельство нисколько не пугает, он свое дело знает туго: «Однако же он всех их не убоялся, не устрашился, но, верою в Бога вооружившись, силою святого креста укрепившись и молитвами Святой Богородицы оградившись, Богу помолился, говоря: «Помоги мне, Господи, Боже мой, спаси меня милостью Своею, видишь, как умножилось число врагов моих… все народы обступили меня, но именем Господним я противился им»». Заметим, Пространная повесть не называет число сражающихся, но упоминает о «бесчисленном множестве» воинов, покрывшем поле «верст на десять». Множество врагов столь бесчисленно и впечатляюще, что Дмитрий Иванович уже не помышляет о победе и в своих беспрестанных молитвах молит Бога только о личном спасении.

Теперь вроде бы самое время описать ход сражения, дать хоть какой-то фактический материал о событиях на безымянном поле боя — как-никак редакция-то Повести уже не краткая, а пространная. Что же она нам пространно сообщает?

«В урочный час сперва начали съезжаться сторожевые полки русские с татарскими. Сам же князь великий напал первым в сторожевых полках на поганого царя Теляка, называемого воплощенным дьяволом Мамая. Однако вскоре после того отъехал князь в великий полк… И, воззрев на небо с мольбою и преисполнившись скорби, сказал словами псалма: «Братья, Бог нам прибежище и сила»». В трактовке Пространной повести Дмитрий Иванович лично ведет свое войско на татар (околачивавшиеся ранее на поле литовцы и рязанцы куда-то пропали и в битве не участвуют) и даже первым нападает на «царя Теляка». По-видимому, нападение оказалось не слишком удачным, раз Дмитрий возвращается к Большому полку «преисполненный скорби» и вновь берется за дело, которое у него получается лучше: с мольбою воззревает на небо и скорбно поет псалмы. Такой вот московский Давид, не сумевший с наскока одолеть татарского Голиафа.

Любопытно, что в Пространной повести некоторые москвичи, не имевшие боевого опыта, в разгар битвы обращаются в бегство. Уникальный случай фиксации акта малодушия и дезертирства в собственном победоносном войске. Но, оказывается, и этот странный на первый взгляд эпизод подчинен все той же цели. Место дезертиров занимает небесное воинство: «Видели благочестивые…, как ангелы, сражаясь, помогали христианам, и святых мучеников полк, и воина Георгия, и славного Дмитрия, и великих князей тезоименитых — Бориса и Глеба. Среди них был и воевода совершенного полка небесных воинов — архистратиг Михаил». Неслабая поддержка, к тому же с некими огненными стрелами, от которых татары «падали, объятые страхом Божьим… А Мамай, в страхе затрепетав и громко восстенав, воскликнул: «Велик Бог христианский и велика сила Его! Братья измаилтяне, беззаконные агаряне, бегите не готовыми дорогами!» [В отличие от «Задонщины» здесь цитатами из СПИ неожиданно заговорил Мамай! — В.Е.] И сам, повернув назад, быстро побежал к себе в Орду. И, услышав об этом, темные его князья и властители тоже побежали. Видя это, и прочие иноплеменники, гонимые гневом Божьим и одержимые страхом, от мала до велика, обратились в бегство», как и в кратком изложении, до самой реки Мечи, где их «и добили — песня (в смысле Повесть) в том порука». Таким образом, в соответствии с общей концепцией Пространной повести выходит, что победу над Мамаем обеспечили не полководческий талант великого князя, не опытность его воевод, не героизм простых московских воинов, которые драпанули в критический момент с поля боя, а огненные стрелы небесной рати. Все в ту же дуду, что и в Кратком варианте, только гораздо громче и настойчивее.

По сравнению с Краткой повестью число поименно названных павших московских командиров в Пространной заметно возрастает. В частности, в их число вновь попал уже однажды убитый в сражении на Воже Дмитрий Монастырев, а про Александра Пересвета уточняется, что он был «прежде боярином брянским», но по-прежнему ни словечка не сказано про его монашество, ни про поединок с Челубеем.

Подводя итоги битвы, автор Пространной повести с удивительной на первый взгляд непоследовательностью забывает, что сам Дмитрий был занят у них главным образом молитвами, и вдруг повествуют нам, что у «великого князя все доспехи были помяты, пробиты, но на теле его не было ран, а сражался он с татарами лицом к лицу, находясь впереди всех в первой схватке». Но это кажущаяся непоследовательность тут же находит объяснение. Оказывается, это только лишний повод продемонстрировать всемогущество Бога и вставить пару цитат из Ветхого завета: «И много ударов нанесли ему по голове, и по плечам его, и по утробе его, но Бог защитил его в день брани щитом истины и оружием благоволения осенил главу его, десницею Своей защитил его и рукою крепкою и мышцею высокою спас его Бог, давший крепость ему. Итак, оказавшись среди многих врагов, он остался невредимым. «Не на лук мой уповаю, и оружие мое не спасет меня», — как сказал пророк Давид. — «Вышнего сделал прибежищем твоим, и не придет к тебе зло, и раны не будет на теле твоем, ибо заповедует своим ангелам хранить тебя на всем пути твоем и не устрашишься стрелы, летящей во дне»». Не зря, не зря молил Господа и проливал реки слез великий князь. Помогло, спасло. И опять все возвращается в привычное русло: «Князь же Дмитрий с братом своим Владимиром, и с князьями русскими, и с воеводами, и с прочими боярами, и со всеми оставшимися воинами, став в ту ночь на обедищах поганых, на костях татарских, утер пот свой и, отдохнув от трудов своих, великое благодарение вознес Богу, даровавшему такую победу над погаными, избавляющему раба Своего от оружия лютого». Ни шага без молений.

В завершение Повести автор, отвлекшись от Дмитрия с его бесконечными молитвами и благодарениями, вспоминает про Ягайла Литовского и Олега Рязанского. Вот тут-то и выясняется, куда делись литовцы. От них москвичей «Бог избавил, ибо не поспели немного к сроку, на один день или меньше». Вроде бы уже были на поле боя, но потом почему-то с него удрали, чтобы вернуться, но возвратиться по какой-то причине все-таки не успели. И тут не обошлось без Всевышнего. Вот только про «хитрого сотонщика» Олега Бог как-то забыл, и тот оказался предоставлен самому себе. «Поведали князю великому, что князь Олег Рязанский посылал Мамаю на помощь свои силы, а сам на реках мосты разломал. А кто с Донского побоища поехал восвояси через его отчину, Рязанскую землю, бояре или слуги, то тех приказал он хватать и грабить и обобранными отпускать». Далее слово в слово повторяется текст Краткой повести о челобитье рязанских бояр и московских наместниках в Рязани.

Также по Краткой повести освещена в пространном изложении печальная судьба Мамая. Он вновь собирает рать для мести Дмитрию Московскому, но вынужден с этим войском идти против некого царя с востока из Синей Орды Тохтамыша. Тохтамыш побеждает, Мамай бежит в Кафу, где и находит свой конец. Русские князья шлют подарки Тохтамышу.

Нет ни малейшего сомнения, что Пространную повесть писал не летописец, живо интересовавшийся современной ему жизнью и писавший Повесть из желания донести потомкам по возможности точную и подробную информацию о важных происходящих на родине и в мире событиях. Автор Пространной повести — монах, абсолютно оторванный о мира и реальности, ничего не знающий о действительной Куликовской битве, где бы и какой бы она ни была, а потому руководствующийся единственно имеющимся в его распоряжении «документами»: Краткой повестью о Куликовской битве и, вероятно, какими-то материалами житийного плана, речь о которых еще впереди. Цель писания — ни в коей мере не стремление передать потомкам правду о народном подвиге или доблести великого князя. Повесть писалась исключительно с целью прославления Бога, утверждения православной веры и возвеличивания русской церкви. Для автора любой сюжет, неважно реальный или выдуманный, — лишь средство продемонстрировать божественную силу и дать читателю назидание уповать исключительно на Бога, действовать мольбой и молитвой и даже побеждать на поле брани только и исключительно силой небесного воинства. Недаром Повесть напичкана цитатами из всегда находившегося под рукой автора Ветхого Завета и, несмотря на пространность, с «фактической» стороны целиком и полностью повторяет свою краткую предшественницу, не дополняя ее никакой конкретикой, но существенно разбавляя авторскими фантазиями вполне определенной направленности. Дополнительный текст пространного изложения Летописной повести представляет собой главным образом стереотипные описания плачей и молений вперемешку с назойливой дидактикой.

Итак, ни в одной из Летописных повестей мы на самом деле не находим ничего по-настоящему летописного, ничего существенного и конкретного о Куликовской битве: ни численности войск, ни описания далекого похода (в пространном изложении вообще скорее перелета буквально за несколько часов) на Дон, ни благословения Сергия Радонежского, ни переодевания Дмитрия, ни поединка Пересвета с Челубеем, ни хода и подробностей битвы, ни «стояния на костях». Более того, по сравнению с «Задонщиной» исчезли города Щуров и Михайлов, Куликово поле, братья Ольгердовичи и многое другое.

Единственный вывод, который можно сделать, прочитав обе Повести, очевиден и печален: ни краткий, ни пространный варианты Повести не являются описаниями некого действительного сражения и не сообщают нам никаких реальных данных о нем. Если Краткую повесть еще можно посчитать неким «летописным» осмыслением «Задонщины», попыткой воссоздать свойственное летописям описание великого судьбоносного сражения по художественному произведению, то Пространная повесть далека даже от этого. Пространность изложения оборачивается в ней лишь множественностью молитв и обилием пролитых великим князем слез. Единственная цель Пространной повести — показать величие и могущество христианской православной веры на материале Краткой повести, соответствующим образом отобранном и полностью целенаправленно переработанном в духе Ветхого завета. Победа над врагом, над неверными достигается не полководческим талантом, не героизмом воинов, а единственно слепой верой в Бога и преданием себя Его милости в беспрерывных молитвах и слезных мольбах о спасении. Для победы над Мамаем не требуются талантливые полководцы и мудрые воеводы, не нужны умелые бойцы и воинская доблесть — судьбу битвы все равно решает Господь Бог Своим небесным воинством и огненными стрелами, поражающими неверных.

Так в результате из одного фантома создался другой фантом с попутным порождением неких «летописных подробностей».

Сценка третья

«ЕЩЕ ОДНО «СЛОВО»

«Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя Русского» обычно не включают в число произведений Куликовского цикла, но оно совершенно необходимо для понимания вошедших в этот цикл «исторических» документов, в первую очередь Летописной повести.

Хотя ряд авторитетных исследователей прошлого, включая А. Шахматова, полагали, что «Слово о житии» появилось непосредственно после кончины Дмитрия Ивановича, а его автор присутствовал при погребении князя, более вероятным с учетом исследований В. Адриановой-Перетц и М. Салминой представляется все же появление этого произведения где-то в первой половине XV века. А слова «царя русского» в заглавии и обращения в тексте подвластных Дмитрию князей к нему как царю вообще дают возможность отнести произведение скорее к XVI веку. То есть в лучшем случае начальный вариант «Слова и житии» — примерный ровесник Краткой летописной повести. Может быть, он появился еще раньше, так как описание Куликовской битвы в нем даже более скудное, чем в летописи. Мамаеву побоищу посвящен всего один абзац: «И восприняв Авраамову доблесть, помолившись Богу и призвав на помощь святителя Петра, нового чудотворца и заступника Русской земли, пошел князь, подобно древнему Ярославу, на поганого, на злочестивого Мамая, второго Святополка. И встретил его в татарском поле на реке Дон. И сошлись полки, как сильные тучи, и заблистало оружие, как молния в дождливый день. Ратники же бились врукопашную, по долинам кровь текла, и вода Дона-реки с кровью смешалась. А головы татарские, словно камни, падали, и трупы поганых лежали подобно посеченной дубраве. Многие же благоверные видели ангелов божиих, помогавших христианам. И помог Бог князю Дмитрию, и родичи его, святые мученики Борис и Глеб; и побежал окаянный Мамай перед лицом его. Треклятый Святополк на гибель побежал, а нечестивый Мамай безвестно погиб. И возвратился князь Дмитрий с великой победой, как прежде Моисей, Амалика победив. И наступила тишина в Русской земле. И так враги его были посрамлены. Другие же страны, услышав о победах над врагами, дарованных ему Богом, все признали силу его; раскольники же и мятежники царства его все погибли». Весь фактический материал о сражении в «Слове о житии» — река Дон даже без Непрядвы и «татарское», пока еще не Куликово, поле. Все остальное — все те же молитвы, заступничество отечественных святых — митрополита Петра и князей Бориса и Глеба, — а также традиционно помогающие христианам Божьи ангелы.

В отличие от прочих «Слов» и «Повестей» мы не будем совместно читать все «Слово о житии» великого князя Дмитрия Ивановича. Не потому, что оно формально не входит в Куликовский цикл, а исключительно с учетом исчерпывающей характеристики, данной этому произведению В. Адриановой-Перетц{17}: «…церковная власть для канонизации или хотя бы местного прославления как святого светского лица, требовала от него не только общественно-государственных подвигов, но и выдающихся христианских добродетелей. По этим именно причинам поздние редакции княжеских житий XI–XIII вв. стремятся подогнать своих героев под общий тип «святого» — христианского подвижника, пользуясь для этого привычными шаблонами агиографического стиля за неимением реального биографического материала… Биография Дмитрия Донского, сложенная после его смерти, пошла по тому же пути стилизации героя Мамаева побоища в духе житийно-панегирической литературы конца XIV–XV вв. Всеми атрибутами святого оказался наделенным в этой биографии князь, не только не канонизованный, но и не причислявшийся никогда к местно почитаемым церковью деятелям… [Написано до канонизации Дмитрия Донского. — В.E.] Биография Дмитрия Донского положила начало новому типу исторических панегириков, которые характеризуются преобладанием в них элементов житийно-панегирического стиля и скупо подают исторические факты». Следуя принятым в Академии наук этике и стилю, Адрианова-Перетц скромно замечает, что рассматриваемое «Слово о житии» исторические факты «подает скупо». Более точно, хотя и не в академическом духе, следовало бы сказать, что жития в целом и «Слово о житии» Дмитрия Донского в частности вообще не подают никаких исторических фактов. Они им просто не нужны. Не та цель, не те средства. Именно поэтому бессмысленно читать «Слово о житии» в намерении выудить из него какую-либо информацию о Куликовской битве. И все же мы уделим некоторое внимание этому третьему «Слову» с совершенно иной целью.

Начальная «историческая» часть «Слова о житии» включает описания битв на Воже и на Куликовом поле, дифирамбы мужеству и прочим талантам Дмитрия Донского, подробный перечень христианских добродетелей почившего, а также плач вдовы князя. На первый взгляд, из этой части можно извлечь нечто стоящее, в частности некоторые дополнительные сведения о Куликовской битве и самом Дмитрии Донском, которых нет в других документах. Увы, это не так.

На деле «Слово о житии» оказывается не оригинальным произведением, а компиляцией ряда других текстов. Так, вся его «героическая» часть не только не содержит никакого фактического материала, но и оказывается простым подражанием житийной «Повести об Александре Невском». Касательно биографии и деяний Дмитрия, в «Слове о житии» не столько рассказывается о них, сколько передается их подвижническая суть и дается им обобщенная характеристика и оценка в свойственном житиям духе. Самое существенное для нас — описания битв, Вожской и Куликовской, — схематично кратки, взяты из соответствующих Летописных повестей и приукрашены типовыми штампами из паримий{18}. В частности, в качестве якобы описания Куликовской битвы в «Слово о житии» вставлено описание сражения XI века между Ярославом Мудрым и Святополком из паримийного чтения о святых Борисе и Глебе. Вставка настолько неаккуратна, что в ней даже сохранилось имя Святополка Окаянного: «И помог бог князю Дмитрию, и родичи его, святые мученики Борис и Глеб; и побежал окаянный Мамай перед лицом его. Треклятый Святополк [выделение мое. — В.Е.] на гибель побежал, а нечестивый Мамай безвестно погиб». Разумеется, и здесь победа досталась Дмитрию исключительно благодаря Божьей помощи, заступничеству святых Петра, Бориса и Глеба и участию в битве ангелов некого «тресолнечного полка». В отношении этого описания Адрианова-Перетц замечает: «…очевидно, что автор «Слова о житии» взял описание битвы из паримийного чтения и лишь одной деталью («Дон река кровью потекла, головы как каменья валились…») воспользовался из Летописной повести».

Даже плач вдовы Дмитрия княгини Евдокии в «Слове о житии», на первый взгляд кажущийся фольклорными причитаниями, на самом деле местами представляет собой почти дословное повторение плача Богородицы у Симеона Логофета{19}. Недаром в «исторической» части «Слова о житии» заметно ощущается библейский язык. В тексте фигурируют Авраам и Моисей, Саул и Давид, Амалик и Иов; можно встретить цитаты из притч Соломона и посланий апостола Павла.

В характеристике воинских подвигов Дмитрия Донского автор «Слова о житии» не пользуется какими-либо документальными свидетельствами, он просто копирует соответствующие описания «мужества» из «Повести об Александре Невском», а в восхвалении христианских добродетелей великого князя следует за традиционной житийной схемой, заменяющей реальную биографию святого необходимым для канонизации набором «фактов» о детстве, целомудрии в браке, подвигах благочестия, страданиях за веру, чудесах при кончине.

Таким образом, «Слово о житии» — не просто компиляционное произведение, но компиляция отрывков и цитат из богослужебных книг, абсолютно ничего общего не имеющих с реальной жизнью и действительными событиями биографии Дмитрия Донского. И все же «Слово о житии» полезно было затронуть для понимания событий 1380 года. Во-первых, в общем и целом благодаря «Слову о житии» мы узнаем истинное происхождение и истинную цену всех «исторических фактов», которыми нас угощает Пространная летописная повесть и особенно «Сказание о Мамаевом побоище». Во-вторых, в «Слове о житии» говорится о сражении с Мамаем на Дону, но не упоминаются ни Куликово поле, ни река Непрядва. Поскольку то же самое мы видим в Кратком варианте Летописной повести, можно предположить, что и поле, и река получили свои имена позже, ко времени создания Пространной редакции Повести и даже еще позже, так как в последней поле еще не называется Куликовым. В-третьих, интересны некоторые частности. Например, стоит обратить внимание, что в «Слове о житии» описания сражений на Воже и Непрядве практически не различаются, будучи безликими и лишенными конкретики. При этом Мамай замышляет свой набег на Москву перед битвой на Воже. То есть для автора «Слова о житии» Вожская и Куликовская битвы в историческом аспекте неразличимы.

А. Журавель{20} в своем исследовании «Слова о житии» делает два вывода. Во-первых, по его мнению, все приведенные в «Слове о житии» даты биографии Дмитрия Донского неверны. Во-вторых, он утверждает, что в нем не упомянута Куликовская битва! Здесь не место ни подтверждать, ни оспаривать эти парадоксальные выводы. В них можно усомниться, так как некая битва Дмитрия с Мамаем на Дону в «Слове о житии» точно фигурирует, но все же трудно пройти мимо заключения профессионального историка. Ничего себе биография, в которой ни одной верной даты и лишь мельком сказано о важнейшем с нашей точки зрения событии в жизни московского князя, по которому он получил свое бессмертное прозвище и благодаря которому стал известен потомкам! Да, конечно, мы понимаем, что «Слово о житии» не биография в современном понимании этого слова, а типичная агиография. Но и в этом случае ошибки в датах и принижение великого подвига благоверного князя по защите православной веры и церкви на Руси от «безбожного сыроядца Мамая» совершенно необъяснимы.

То есть, конечно, объяснимы, но только готовы ли мы принять единственно возможное в этом случае объяснение?

Сценка четвертая

«ЕЩЕ ОДНА «ПОВЕСТЬ»

«Сказание о Мамаевом побоище» — наиболее позднее, написанное более века спустя после описываемых событий, обширное и подробное произведение Куликовского цикла. Именно из него традиция, выраженная в сценарии «Руси защитник», взяла большинство подробностей Куликовской битвы. Поразительно, но, получается, источником основных данных о великом сражении стало произведение, жанр которого в само́м его названии определен как сказание, что абсолютно не соответствует придаваемому ему источниковедческому значению. Но еще удивительнее то, что вопреки устоявшемуся названию, в самом тексте «Сказания» произведение называется отнюдь не сказанием, а… опять же повестью! Вот его первые строки: «Начало повести (выделение мое. — В.Е.) о том, как даровал бог победу государю великому князю Дмитрию Ивановичу за Доном над поганым Мамаем…». Итак, произведение, которое в современной литературе повсеместно называется «Сказанием», на самом деле его автор называл повестью. Так что перед нами еще один пример того, как слово повесть поменяло свое значение в современном русском языке по сравнению с древнерусским. Отечественные историки, по существу молчаливо признавая за ним это утерянное в современном языке древнее значение, традиционно «переводят» название произведения словом сказание, с одной стороны, будучи не в силах отрицать явную его сказочность, а с другой, все-таки упорно пытаясь вложить в его содержание некий якобы реальный подтекст. Их иезуитская хитрость в том, что согласно «Литературной энциклопедии», сказание — «в настоящее время термин, не прикрепленный к определенному литературному жанру. Даже специалисты употребляют часто безразлично слова — сказание, легенда, предание, сага». Вот так вот: назвали сказанием, и понимай как хочешь, а с историков взятки гладки.

Что ж, видимо с надеждами прочесть о Куликовской битве хоть что-нибудь «летописное», отражающее некую реальность, придется расстаться. Делать нечего, будем читать повесть, именуемую сказанием, то есть, согласно «переводу», легенду, предание, сагу, а по значению исходного слова повесть — мифы, слухи и сплетни.

Но прежде чем окунуться в эту повесть-сказание (легенду, предание, сагу, миф, слух и сплетню), не могу не вернуться к еще одной повести, «Повести временных лет». Если откровенная фантастичность содержания «Повести о Мамаевом побоище» все же заставила историков, чтобы не краснеть, втихую подменить в ее названии слово повесть словом сказание, то в точь-в-точь такой же фантастике, таком же собрании преданий и легенд — «Повести временных лет» — почему-то слово повесть было заменено не на сказание, а на летопись, вследствие чего «Повесть временных лет» часто называют «Начальной летописью»! Видать, у отечественных историков повесть — что дышло…

Однако к делу.

Итак, после представления своего произведения как повести, автор дает вводную: «Хочу вам, братья, поведать о брани недавней войны, как случилась битва на Дону великого князя Дмитрия Ивановича и всех православных христиан с поганым Мамаем и с безбожными агарянами. И возвысил Бог род христианский, а поганых унизил и посрамил их дикость, как и в старые времена помог Гедеону над мадиамами и преславному Моисею над фараоном. Надлежит нам поведать о величии и милости Божьей, как исполнил Господь пожелание верных ему, как помог великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его князю Владимиру Андреевичу над безбожными половцами и агарянами». Уже первый абзац не оставляет сомнений в идеологической направленности «Сказания», абсолютно той же самой, что ясно прослеживается в Пространной летописной повести, с такими же симптоматичными ссылками на Ветхий завет. Битва на Дону в изложении «Сказания» тоже оказывается битвой за веру: поголовно все (!) православные христиане бились с Мамаем и агарянами, конечно же погаными и безбожными. Вселенский характер противостояния подчеркивается тем, что Мамай «перешел… великую реку Волгу со всеми силами, и другие многие орды к великому воинству своему присоединил». На самом деле даже в самых масштабных описаниях Куликовской битвы во всех имеющихся источниках в ней на стороне «всех православных христиан» не участвовали как минимум рязанцы, литвины и тверичане, не говоря уже о греках, болгарах, сербах и иже с ними. На самом деле Мамай не переходил Волгу, так как в его подчинении был только ее западный берег и северное Причерноморье с Крымом, а на восточном волжском берегу уже полностью властвовал и готовился к схватке с Мамаем за ордынский трон Тохтамыш. Так что за Мамаем стояла только западная половина Золотой Орды, но в «Сказании» он ведет с собой «многие орды безбожных агарян». Таким образом Куликовская битва с самого начала приобретает апокалиптический характер, что по существу уничтожает последний шанс извлечь из «Сказания» хоть какие-то реальные данные о сражении.

Идеологический подтекст «Сказания» может быть не столь довлеющ, как в Пространной повести, но достаточно силен, чтобы местами полностью подчинять себе повествование. Он заставляет автора «не заметить» фактическое исключение из числа «всех православных христиан» противопоставленных им Дмитрию православных рязанцев и литвинов. Более того, у него Олег Рязанский, по всем известным летописным данным примерный христианин, ушедший к концу жизни в монастырь, добровольно изъявляет желание помочь Мамаю в поношении христианской веры и осквернении православных церквей да еще склоняет к тому же великого князя Литовского{21}. То есть, рязанский князь оказывается не просто союзником Мамая, а инициатором «антихристианской» коалиции.

Вообще отношения между действующими лицами «Сказания» весьма запутаны. Стоит обратить внимание на сентенцию, вложенную автором «Сказания» в уста врагов Дмитрия Ивановича: «Помышляли же про себя Олег Рязанский и Ольгерд Литовский, говоря так: «Когда услышит князь Димитрий о приходе царя, и о ярости его, и о нашем союзе с ним, то убежит из Москвы в Великий Новгород, или на Белоозеро, или на Двину, а мы сядем в Москве и в Коломне»». Видимо бегство Дмитрия Ивановича от Тохтамыша в Кострому осталось в народной памяти и отразилось в приведенной цитате. Но интересна цитата и другим. Она явно выставляет Олега и Ольгерда завистливыми врагами Дмитрия. Но… далее по тексту «Сказания» рязанский и литовский князья неожиданно оказываются вовсе не врагами, а близкими друзьями московского князя: «Государь же князь великий Дмитрий Иванович — добрый человек — образцом был смиренномудрия, невесной жизни желал, ожидая от Бога грядущих вечных благ, не ведая того, что на него замышляют злой заговор ближние его друзья».

Неувязки и противоречия множатся в «Сказании» с катастрофической быстротой и ничуть не смущают его автора, озабоченного совсем иным. Последователен и настойчив он только в проведении основной идеологической линии, той же самой, что и в обеих Летописных повестях. Эта линия проявляется даже в бытовых мелочах. В «Сказании» Дмитрий Иванович, прослышав про нашествие Мамая, не поднял весело заздравную чару, как в «Задонщине», а «сильно опечалился… из-за нашествия безбожных. И, став пред святою иконою Господня образа, что в изголовье его стояла, и, упав на колени свои, стал молиться и сказал: «Господи!.. Лишь на тебя надеясь, Господи, и вознесу печаль мою… И ныне, Господи, Царь, Владыка, не до конца прогневайся на нас, знаю ведь, Господи, что из-за меня грешного, хочешь всю землю нашу погубить; ибо я согрешил пред Тобою больше всех людей. Сотвори мне, Господи, за слезы мои, как Иезекии, и укроти, Господи, сердце свирепому этому зверю!». Пирушки, веселое точение ляс и взаимное подзадоривание в подпитии «Задонщины» безоговорочно сменяются молитвами и покаянными слезами Пространной летописной повести.

В контексте общей направленности «Сказания» в числе действующих лиц впервые в произведениях Куликовского цикла появляется митрополит Киприан. Вопреки действительному положению дел в 1380 году, автор «Сказания» помещает его в Москву, чтобы Дмитрий Иванович мог лично посетить владыку. Но не за благословлением на трудную святую битву, как следовало бы ожидать, идет великий князь к митрополиту, он идет… с покаянием. Покаявшись в грехах своих, просит князь у митрополита совета и получает его вполне в духе общей направленности произведения: «…вам надлежит, князьям православным, тех нечестивых дарами удовлетворить хотя бы и вчетверо. Если же и после того не смирится, то Господь его усмирит, потому что Господь дерзким противится, а смиренным благодать подает». Смиренный Дмитрий в поисках отнюдь не войск и вооружения для отражения нашествия, а личного спасения и благодати слушается митрополита и посылает Мамаю посольство с золотом «сколько удалось собрать». Но от посольства вместо утешительных известий приходит сообщение, что с Мамаем объединились Олег и Ольгерд. Что делает Дмитрий? Конечно, вновь бросается к митрополиту и на сей раз получает обещание Божьей помощи, после чего, наконец, начинаются приготовления к битве, хотя и по-прежнему вперемежку с «утешениями в Боге».

Приготовления к битве, надо признать, профессиональны. Во-первых, Дмитрий Иванович посылает дальнюю разведку для добычи «языка» и выяснения планов Мамая. Во-вторых, назначает сбор всех войск в Коломне на Успение Богородицы. В плане же «утешений в Боге» Дмитрий Иванович с Владимиром Андреевичем совершают вояж в Троицкий монастырь к его игумену Сергию Радонежскому. Это выглядит странным не только потому, что, как мы сегодня знаем, в 1380 году Дмитрий был в ссоре с Сергием, но и просто как демонстративное нарушение субординации. Нуждался ли великий князь в благословении всего лишь игумена, если он уже поимел таковое от самого митрополита? Впрочем, опять же как мы знаем сегодня, на самом деле в то время митрополита в Москве не было, он в Киеве копил злобу на великого князя Московского, уже преданного им анафеме. Тем не менее, в «Сказании» к Сергию князья едут, получают от него еще одно благословение и двух воинов-монахов, Пересвета и Ослябю. Похоже, последние понадобились автору «Сказания», чтобы еще раз подчеркнуть верховенство воли Божьей над земной ратной суетностью. Сергий, напутствуя командированных на рать монахов, вручил им «вместо оружия тленного нетленное — крест Христов, нашитый на схимах, и повелел им вместо шлемов золоченых возлагать его на себя». Все та же тема: победить может только Христово небесное воинство, а защитить — только символы православной веры. Для полноты картины заметим, что Дмитрий, исполняя совершенно непонятную и никак не объясняемую просьбу Сергия, держит факт посещения Троицкого монастыря в глубокой тайне ото всех.

Но вот после всех этих приготовлений московская рать выходит навстречу татарам. Однако Дмитрий не верит в свое войско. В соответствии с рекомендациями митрополита он все надежды возлагает на небо: «Когда же наступил четверг 27 августа, день памяти святого отца Пимена Отшельника, в тот день решил князь великий выйти навстречу безбожным татарам. И, взяв с собою брата своего князя Владимира Андреевича, стал в церкви святой Богородицы пред образом Господним, сложив руки на груди, потоки слез проливая, молясь… И затем приступил к чудотворному образу Госпожи Богородицы, который Лука-евангелист написал, и сказал: «О чудотворная Госпожа Богородица, всего создания человеческого заступница… Не отдай же, Госпожа, городов наших в разорение поганым половцам, да не осквернят святых твоих церквей и веры христианской. Умоли, Госпожа Богородица, сына своего Христа, Бога нашего, чтобы смирил Он сердца врагам нашим, да не будет рука их над нами. И ты, Госпожа наша Пресвятая Богородица, пошли нам Свою помощь и нетленною Своею ризою покрой нас, чтобы не страшились мы ран, на Тебя ведь надеемся, ибо Твои мы рабы…» И потом пришел к гробу блаженного чудотворца Петра-митрополита и, сердечно к нему припадая, сказал: «О чудотворный святитель Петр… И теперь настало время тебе за нас молиться общему Владыке всех, Царю и милостивому Спасителю… И тебе ныне подобает о нас, грешных молиться, чтобы не нашла на нас рука смерти, и рука грешника не погубила нас». И, окончив молитву поклонился преосвященному митрополиту Киприану, архиепископ же благословил его, отпустил в поход против поганых татар; и, перекрестив ему чело, осенил его Христовым знамением, и послал богосвященный собор с крестами, и со святыми иконами, и со священной водой во Фроловские ворота, и в Никольские, и в Константино-Еленинские, чтобы каждый воин вышел благословенным и святою водою окропленным».

И это еще не все. Молитв самому Всевышнему, Богородице и чудотворцу Петру-митрополиту мало. Мало и благословений митрополита Киприана и игумена Сергия. Дмитрию все неймется: «Князь же великий Дмитрий Иванович с братом своим, с князем Владимиром Андреевичем, пошел в церковь небесного воеводы архистратига Михаила и бил челом святому образу его, а потом приступил к гробам православных князей, прародителей своих».

Наконец, помолившись всем заступникам и получив полный комплект благословений, московское войско вышло к Коломне тремя дорогами, зачем-то прихватив с собой «купцов-сурожан десять человек как свидетелей» с поименным перечислением этих «свидетелей» непонятно чего. В Коломне войско конечно же «Архиепископ же коломенский Геронтий со всем своим клиром встретил великого князя в воротах городских живоносными крестами и со святыми иконами, и осенил его живоносным крестом».

Дмитрий устраивает смотр войск на поле у Девичьего монастыря и назначает полкам воевод. В этих назначениях, не играющих никакой роли, так как перед битвой все будет без объяснения причин полностью переиграно, знаменателен только один факт. Третьим по рангу военачальником московского войска после самого Дмитрия Московского и Владимира Серпуховского оказывается Глеб Брянский. Так начинают выходить на передний план Куликовской битвы брянцы — «бренки», как называл их А. Журавель.

Далее происходит нечто весьма странное: «Князь же великий, распределив полки, повелел им через Окуреку переправляться и приказал каждому полку и воеводам: «Если же кто пойдет по Рязанской земле, — не коснитесь ни единого волоса!»». Во-первых, причем тут «если»? Очевидно, что путь следования войска в любом дальнем походе оговаривается заранее, и командованию было точно известно, пойдут ли полки в соответствии с принятой диспозицией по рязанской земле или нет. Во-вторых, если предполагалось идти по Рязанщине, то есть с учетом всей предыстории — вражеской земле, то как можно поверить, что войску запрещено было грабить неприятеля и мародерствовать на вражеской территории? Вся история войн, в особенности средневековых, вопиюще противоречит такой вероятности. Да и вообще, голод — не тетка. Питаться войску чем-то надо.

Однако пора, пора в дорогу! «И, взяв благословение от архиепископа коломенского, князь великий перешел, реку Оку со всеми силами». Но архиепископское благословение (уже третье по счету после митрополичьего и игуменского) благословением, а подстраховаться помощью святых заступников тоже не помешает: «А сам государь князь великий, в пути будучи, призывал родственников своих на помощь — святых страстотерпцев Бориса и Глеба».

«Сказание» впервые дает хоть какие-то, хоть и фантастические, сведения о действиях Олега Рязанского и Ольгерда Литовского во время похода Дмитрия к Дону.

Олег «…начал остерегаться… и с места на место переходить с единомышленниками своими, так говоря: «Вот если бы нам можно было послать весть об этой напасти к многоразумному Ольгерду Литовскому, узнать, что он об этом думает, да нельзя: перекрыли нам путь. Думал я по старинке, что не следует русским князьям на восточного царя подниматься, а теперь как все это понять? И откуда князю помощь такая пришла, что смог против нас трех подняться?»». И тут выясняется, что не иначе как в Троицком монастыре окопался рязанский резидент, так как тщательно скрываемое ото всех посещение Дмитрием Сергия Радонежского — никакая не тайна, о нем уже давно знают в стане врага: «Отвечали ему бояре его: «Нам, княже, сообщили из Москвы за пятнадцать дней до сего, — но мы побоялись тебе передать, — о том, что в вотчине его, близ Москвы, живет монах, Сергием зовут, весьма прозорлив он. Тот сверх меры и вооружил его, и из своих монахов дал ему помощников»».

В свою очередь Ольгерд «…собрал литовцев много и варягов, и жмуди и пошел на помощь Мамаю. И пришел к городу Одоеву, но, прослышав, что князь великий собрал великое множество воинов, — всю русь и словен, да пошел к Дону против царя Мамая, — прослышав также, что Олег испугался, — и стал тут с тех пор недвижимо, и понял тщетность своих помыслов, о союзе своем с Олегом Рязанским теперь сожалел, метался и негодовал, говоря: «… теперь побуду я здесь, пока не услышу о московской победе»». Вот такая многослойная чушь. Автор, книжник-затворник, ничего не знает о настоящей битве и фабрикует подробности, заимствуя готовые штампы из известных ему произведений. Так из «Повести временных лет» попадает классика о регулярном сборе Вещим Олегом, Владимиром Крестителем и Ярославом Мудрым «словен, чуди, всей руси и многих варягов» для походов на Киев, причем «словене» и «вся русь» логично достаются Дмитрию Московскому, а остаток — «варяги» и «жмудь» (вместо чуди) — Ольгерду.

Тем временем в заварушке решают принять участие Андрей и Дмитрий Ольгердовичи. Разумеется, исключительно по Божьему промыслу: «В то же время прослышали князья Андрей Полоцкий и князь Дмитрий Брянский, Ольгердовичи, что великая беда и забота отяготили великого князя Дмитрия Ивановича Московского и все православное христианство от безбожного Мамая. Были же те князья отцом своим, князем Ольгердом, нелюбимы из-за мачехи их, но ныне Богом возлюблены были и святое крещение приняли… И посылает князь Андрей к брату своему, князю Дмитрию, тайно письмо небольшое, в нем же написано так: «Знаешь, брат мой возлюбленный, что отец наш отверг нас от себя, но Отец наш Небесный, Господь Бог, сильней возлюбил нас и просветил святым крещением, дав нам закон Свой, — чтобы жить по нему, и отрешил нас от пустой суеты и от нечистой пищи; мы же теперь чем за то Богу воздадим? Так устремимся, брате, на подвиг благой для подвижника Христа, источника христианства, пойдем, брате, на помощь великому князю Дмитрию Московскому и всем православным христианам… Не сомневайся же, брат, будто отцу мы противиться будем, ведь вот как евангелист Лука передал слова Господа нашего Иисуса Христа: «Преданы будете родителями и братьями и умрете за имя Мое; претерпевший же до конца — спасется!»». Существует мнение, что Ольгерд вместо Ягайла был вставлен в «Сказание» его автором не по незнанию, а вполне сознательно. Действительно, с Ягайло у Дмитрия Московского отношения были скорее родственные, чем враждебные — все-таки Ягайло чуть не стал зятем Дмитрия. И до серьезной конфронтации между ними как великими князьями дело как-то не доходило. А вот долгое противостояние Дмитрия и Ольгерда, включая три похода последнего на Москву, могли стать хорошим основанием для подмены имени великого князя Литовского в «Сказании». Кроме того, как мы видим по тексту, подмена Ягайла на Ольгерда сильно драматизирует участие в Куликовской битве на московской стороне Андрея Полоцкого и Дмитрия Трубчевского. Теперь они выступают не против сводного брата-узурпатора, а поднимают руку на родного отца! И это, разумеется, подается в «Сказании» как подвижничество во имя Христа.

После соединения с Ольгердовичами на таинственном Березуе Дмитрию двое разведчиков доставляют «языка», который сообщает, что: «Уже царь Кузьмине гати стоит, но не спешит, поджидает Ольгерда Литовского да Олега Рязанского; руководствуясь сведениями, полученными от Олега, о твоих сборах царь не ведает и встречи тобою не ожидает; через три же дня должен быть на Дону». Итак, Мамай стоит на какой-то Кузьминой Гати и не спешит, поджидая союзников, но через три дня должен оказаться на Дону. В контексте данного известия историками рассматривались три Кузьмины Гати: на Цне под Тамбовом, на Воронеже у Липецка и на Красивой Мече. Если речь идет о любой из двух первых, то от них до Куликова поля большому войску хода не меньше недели; и то, если идти маршем, а не стоять, кого-то поджидая. Если же речь об урочище Кузьмина Гать на Красивой Мече, то, наоборот, о каких трех днях речь? Мамай-то уже на Дону, уже перешел с его левого берега на правый, и ему до Куликова поля всего один переход! Нет, не хотят вязаться с реальной географией даже те скудные «подробности», что появляются в «Сказании».

Далее, после совещания, московское войско переходит на правый, западный берег Дона, и начинается расстановка полков. Поначалу этим вроде бы занимаются Дмитрий Иванович с Владимиром Андреевичем и обоими Ольгердовичами, но тем не менее, в конце концов, полки почему-то оказываются расставленными все же не ими, а лично Боброком-Волынским: «Некий воевода пришел с литовскими князьями, именем Дмитрий Боброк, родом из Волынской земли, который знатным был полководцем, хорошо он расставил полки, по достоинству, как и где кому подобает стоять». Великий же князь «увидев свои полки достойно устроенными, сошел с коня своего и пал на колени свои прямо перед большого полка черным знаменем, на котором вышит образ Владыки Господа нашего Иисуса Христа, и из глубины души стал взывать громогласно: «О Владыка-Вседержитель! Взгляни проницательным оком на этих людей, что Твоею десницею созданы и Твоею кровью искуплены от служения дьяволу… И ныне, Господи Иисусе, молюсь и поклоняюсь образу Твоему святому, и Пречистой Твоей Матери, и всем святым, угодившим Тебе, и крепкому и необоримому заступнику нашему и молебнику за нас, тебе, русский святитель, новый чудотворец Петр! На милость Твою надеясь, дерзаем взывать и славить святое и прекрасное имя Твое, и Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков! Аминь!»».

Мимоходом отметим, что, если на Куликовом поле и присутствовали братья Ольгердовичи, то Дмитрий Боброк пришел туда не с ними. Женатый на сестре Дмитрия Ивановича, он уже много лет успел послужить и нижегородскому князю, и шурину в Москве. Так что, как видим, и откровенным враньем «Сказание» не брезгует.

Хотя Боброк-Волынский представлен главным организатором войска на Куликовом поле, основную его заслугу автор «Сказания» видит совсем не в правильной расстановке полков, а в «мудрых» наставлениях великому князю: «Призывай; княже, Бога на помощь!», «…только Бога призывай и не оскудевай верою!», «каждому воину прикажи Богу молиться и святых Его угодников призывать на помощь… и крестом осенить себя: это ведь и есть оружие на противников, которые утром свидятся с нами». Трудно, конечно, представить такие наставления главнокомандующему перед боем из уст заслуженного воеводы, но такие мелочи, как мы уже не раз замечали, автора «Сказания» не смущают. Цель оправдывает средства.

Тут же в «Сказание» вставлен весьма любопытный эпизод, начинающийся словами: «В ту же ночь некий муж, именем Фома Кацибей, разбойник, поставлен был в охранение великим князем на реке Чурове за мужество его для верной охраны от поганых». Так и быть, оставим в стороне такую мягко говоря странность, как наличие в московском войске разбойников, которым доверяют нести боевое охранение, и ограничимся рекой Чуровой. К таинственному городу Чурову «Задонщины» добавляется столь же таинственная одноименная река. А может быть, не такая уж и таинственная. Современная география знает речку Чурову, но не в районе Куликова поля и вообще не в бассейне Дона, а как правый приток Шексны, той самой Шексны, в истоке которой стоит Белозерск, а неподалеку Кирилло-Белозерский монастырь, монах которого Евфросин во второй половине XV века «творчески» правил и «Задонщину», и, весьма вероятно, Летописную повесть. Так вместе с дюжиной вымышленных белозерских князей на Куликово поле затесался былинный белозерский разбойник с татарским прозвищем.

Далее «Сказание» кратко сообщает, что Дмитрий Московский решил сам дополнить устроение полков своего волынского тезки и «отослал князь великий брата своего, князя Владимира Андреевича, вверх по Дону в дубраву, чтобы там затаился полк его, дав ему лучших знатоков из своей свиты, удалых витязей, твердых воинов». Но, видимо, не слишком доверял великий князь брату и «еще с ним отправил знаменитого своего воеводу Дмитрия Волынского и других многих». После этого осталось только вдохновить войско на битву: «Когда же князь великий пересел на лучшего коня, поехал по полкам и говорил в великой печали сердца своего, то слезы потоками текли из очей его: «Отцы и братья мои, Господа ради сражайтесь и святых ради церквей и веры ради христианской, ибо эта смерть нам ныне не смерть, но жизнь вечная; и ни о чем, братья, земном не помышляйте, не отступим ведь, и тогда венцами победными увенчает нас Христос-Бог и Спаситель душ наших»». Само собой, вновь агитация за веру и святые церкви, вновь упование исключительно на Бога.

На этом, похоже, функции главнокомандующего оказываются исчерпанными, и приходит время переодевания: «Укрепив полки, снова вернулся под свое знамя черное, и сошел с коня, и на другого коня сел, и сбросил с себя одежду царскую, и в другую оделся. Прежнего же коня своего отдал Михаилу Андреевичу Бренку и ту одежду на него воздел, ибо любил его сверх меры, и знамя свое черное повелел оруженосцу своему над Бренком держать. Под тем знаменем и убит был вместо великого князя». Интересно, что за «царские одежды» были на Дмитрии в то время, когда он агитировал своих воинов биться «ради церквей и веры»? И вот такая она царская любовь «сверх меры» — подставить вместо себя на верную смерть любимчика, кстати сказать, еще одного, судя по прозвищу, брянца.

Во время переодевания (небыстрая, надо полагать, это была процедура) Дмитрий получает грамоту от Сергия Радонежского с довольно странным текстом: «Великому князю, и всем русским князьям, и всему православному войску — мир и благословение!». Благословение, ладно, пусть уже и четвертое по счету, не помешает. Но мир, мир-то при чем? Почему-то никому не приходило в голову, что такая «грамота» должна по сути дела восприниматься как последняя попытка Сергия, продолжающего линию Киприана на мир с Мамаем, предотвратить побоище. Если, конечно, сама «грамота» радонежского старца имела место в действительности. Однако в «Сказании» грамота Сергия наоборот подхлестывает Дмитрия, и он, как водится, обильно прослезившись, первым рвется в бой, но не предводительствуя своим войском. Войско ведут другие воеводы, вероятно в соответствии с устроением Дмитрия Боброка: «Правой руки полк ведет Микула Васильевич с коломенцами, а с левой руки полк ведет Тимофей Волуевич с костромичами». Интересно, что передовым полком командуют на пару какие-то неизвестные истории князья, братья Дмитрий и Владимир Всеволодовичи. У этих выдуманных личностей обращает на себя внимание совпадение имен с именами основной Куликовской пары «братьев», князей Московского и Серпуховского, а также очевидная параллель с князем Владимиром (в крещении Дмитрием) Всеволодовичем, считающимся исторически первым (в районе 1213 года) московским князем.

В «Сказании» бой начался, как и положено, поединком Пересвета с безымянным печенегом «пяти сажен высота его и трех сажен ширина его», а затем сошлись основные силы: «И сошлись грозно обе силы великие, твердо сражаясь, жестоко друг друга уничтожая, не только от оружия, но и от ужасной тесноты под конскими копытами испускали дух, ибо невозможно было вместиться всем на том поле Куликове: было поле то тесное между Доном и Мечею». Стоит отметить, что бой происходил на тесном поле между Доном и Мечей. Так как от Куликова поля до Красивой Мечи на самом деле полсотни километров, то, ясное дело, география «Сказания» вновь не хочет согласоваться с реальной географией донского правобережья.

Шесть часов продолжается сеча. «Когда же настал седьмой час дня, по Божьему попущению и за наши грехи начали поганые одолевать. Вот уже из знатных мужей многие перебиты, богатыри же русские, и воеводы, и удалые люди, будто деревья дубравные, клонятся к земле под конские копыта: многие сыны русские сокрушены. И самого великого князя ранили сильно, и с коня его сбросили, он с трудом выбрался с поля, ибо не мог уже биться, и укрылся в чаще и Божьею силою сохранен был». Наконец-то мы узнаем некоторые подробности битвы. Вообще-то шесть часов непрерывного боя не выдержит никто. Не выдержали его ни простые воины, ни великий князь. Войско подалось под натиском татар, а раненый Дмитрий вообще сбежал с поля боя и спрятался в чаще. Но в восьмом часу побоища «ветер южный потянул из-за спины нам, и воскликнул Волынец голосом громким: «Княже Владимир, наше время настало и час удобный пришел!»». Тоже любопытный момент. Если южный ветер подул в спину нашему засадному полку, то он прятался не в дубраве к северо-востоку от поля боя, как принято в классическом сценарии «Руси защитник», а где-то на юге, прямо в тылу у татар, за Красным холмом. Нонсенс? Пожалуй, если бы не маленький нюанс: по версии Н. Бурланкова, о которой шла речь в сценарии «Мокрое место», во время битвы на реке Воже именно южный ветер должен был бы дуть в спину засадному полку, одновременно выполнявшему роль боевого охранения и ударившему в тыл ордынцам как раз с юга.

И вот тут-то Мамай «увидев свою погибель, стал призывать богов своих: Перуна и Салавата, и Раклия и Хорса и великого своего пособника Магомета». Интересно, этой тарабарщине мы тоже должны верить? Впрочем, она сама по себе весьма симптоматична, и у нас еще будет повод к ней вернуться. А пока не будем отвлекаться от сражения, в котором «…повернули поганые, и показали спины, и побежали. Сыны же русские, силою святого духа и помощью святых мучеников Бориса и Глеба, разгоняя посекли их, точно лес вырубали — будто трава под косой ложится за русскими сынами под конские копыта». Конечно, как можно преследовать разбитого и удирающего врага без помощи святых мучеников? «И многие погнались за ними и не догнали; потому что кони их утомились, а у Мамая свежи кони его, и ушел он от погони». Что ж, и святые мученики, оказывается, не всесильны.

По окончании битвы все, оставшиеся в живых стали дружно искать великого князя. «Два же каких-то воина отклонились на правую сторону в дубраву… и набрели на великого князя, избитого и израненного всего и утомленного, лежал он в тени срубленного дерева березового». В общем, если без экивоков, прятался Дмитрий Иванович, лежа за поваленным березовым стволом. Когда его нашли, поначалу то ли от страха, то ли с устатку (ну да, вроде бы раненый был) еле языком ворочал: «Едва проговорил: «Что там, — поведайте мне»». Но, как только узнал великий князь, что наша взяла, тут же, откуда силы взялись, быстренько встал на ноги и начал бодро говорить соответствующую моменту речь, а там и, как ни в чем ни бывало, вскочил на коня и продолжил ораторствовать уже верхом.

Войско победителей стояло «…за Доном на поле боя восемь дней, пока не отделили христиан от нечестивых. Тела христиан в землю погребли, нечестивых тела брошены были зверям и птицам на растерзание». Итак, восемь дней хоронили павших воинов, и вот уже почти восемь веков никак не найдут на Куликовом поле этих массовых захоронений. При похоронах был произведен подсчет потерь, которые оказались совершенно отличными от данных Летописных повестей: «Нет у нас, государь, сорока бояр московских, да двенадцати князей белозерских, да тринадцати бояр-посадников новгородских, да пятидесяти бояр Новгорода Нижнего, да сорока бояр серпуховских, да двадцати бояр переяславских, да двадцати пяти бояр костромских, да тридцати пяти бояр владимирских, да пятидесяти бояр суздальских, да сорока бояр муромских, да тридцати трех бояр ростовских, да двадцати бояр дмитровских, да семидесяти бояр можайских, да шестидесяти бояр звенигородских, да пятнадцати бояр угличских, да двадцати бояр галичских, а младшим дружинникам и счета нет; но только знаем: погибло у нас дружины всей двести пятьдесят тысяч и три тысячи, а осталось у нас дружины пятьдесят тысяч», из чего следует, что первоначальная численность объединенного московского войска составляла триста три тысячи человек.

Судьба Мамая и поведение рязанского и литовского князей в «Сказании» кратко пересказаны по Летописным повестям.

Подводя промежуточный итог, надо сказать, что «Сказание» можно было бы поделить на две части, возможно, написанные разными авторами. В первой части, в основном переписанной вероятно каким-то далеким от жизни затворником-монахом с некого варианта Летописной повести, нет абсолютно ничего кроме горьких слез и непрерывных молений великого князя. Вторая же часть, оперирующая военной терминологией, напичканная многими подробностями и конкретными именами князей, воевод и бояр, и, соответственно, вероятно писанная более светским автором, послужила фактической основой для создания мифа о Куликовской битве по сценарию «Руси защитник». Но именно мифа, несмотря на кажущееся обилие фактических данных, ибо данные эти противоречат либо «Задонщине», либо Летописным повестям, либо реальной географии Куликова поля, либо, наконец, просто здравому смыслу и потому ни в коей мере не являются действительными историческими фактами. Если верить «Сказанию» как летописи и полагать, что оно описывает нам реальную Куликовскую битву, то нам придется признать, что:

— великим князем Литовским в 1380 году был Ольгерд, а не Ягайло;

— Мамай шел на Москву из заволжских степей, а не из Крыма;

— Дмитрию Донскому удалось собрать коалицию всех православных народов;

— в Белозерском княжестве в 1380 году была целая дюжина разных князей;

— Ольгерд Литовский был еще жив в 1380 году;

— он с Олегом Рязанским были близкими друзьями Дмитрия Московского;

— тем не менее организатором антимосковской коалиции был Олег Рязанский;

— митрополит Киприан в 1380 году каким-то чудесным образом оказался в Москве;

— в войске Ольгерда были варяги, а в войске Дмитрия словене;

— Боброк Волынский не был старым заслуженным московским воеводой и зятем Дмитрия Донского, а пришел на Куликово поле из Литвы вместе с Андреем и Дмитрием Ольгердовичами;

— от Куликова поля до реки Мечи не пятьдесят километров, а Меча непосредственно ограничивает тесное Куликово поле, по которому к тому же протекает несуществующая и никогда не существовавшая там река Чурова;

— во время сражения Дмитрий Донской подставил вместо себя двойника, а сам спрятался от греха подальше в лесной чаще;

— засадный полк прятался не в дубраве на северо-восток от Куликова поля, а где-то в тылу у татар и ударил им в тыл с юга;

— Мамай верил в Перуна, Хорса и… даже Геракла;

— численность войска Дмитрия Донского превышала триста тысяч ратников.

Любому здравомыслящему человеку очевидно, что гроша ломаного не стоят все «исторические факты», которыми пичкает нас «Сказание». Соответственно та же цена построенному на них сценарию «Руси защитник».

Часть III

ОЦЕНКИ

Негатив

ЧЕГО БЫТЬ НЕ МОГЛО

Даже если Куликовская битва на самом деле имела место, с учетом наших сегодняшних знаний о ней нет сомнения, что она сильно, очень сильно мифологизирована. Обобщая результаты исследований многих энтузиастов, профессионалов и любителей, можно смело утверждать, что целый ряд важных деталей Мамаева побоища и ассоциированных с ним событий, вошедших во все учебники и энциклопедии по сценарию «Руси защитник» и появившихся в последнее время по другим сценариям, преувеличены и приукрашены без меры, а многие «факты» — просто-напросто придуманы. Более того, по совокупности всех известных сценариев даже можно допустить, что выдумана и сама Куликовская битва.

Оценку вероятности Куликовской битвы как исторического факта начать стоит с того, что объективно, с учетом тогдашней «международной обстановки», всем участникам «антимосковской коалиции» затевать большую военную кампанию против Москвы было сильно не с руки.

Мамаю реально противостоял сильный и опасный противник, законный претендент на ордынский трон — Тохтамыш. К 1380 году он уже подчинил себе всю восточную половину Орды, именуемую в наших летописях Синей Ордой, и вовсю готовился к походу на западные подконтрольные Мамаю улусы. Насколько серьезна была опасность показало уже ближайшее полугодие: весной 1381 года (если не годом раньше, то есть еще до Куликовской битвы!) Тохтамыш разбил Мамая и объединил под своей властью всю Золотую Орду. Организуя поход на Москву, Мамай по существу начинал войну на два фронта и, тем самым, сам совал голову в петлю. Но Мамай не был ни самоубийцей, ни авантюристом, тому порукой вся долгая история его фактического правления в Орде. Одно дело — рядовой грабительский набег для пополнения казны и материальных ресурсов в преддверии войны с Тохтамышем, вроде того, что он совершил на рязанские земли осенью 1378 года, и совсем другое дело — большая война с уводом главных сил далеко в северные края прямо накануне генерального сражения с основным врагом в собственных пенатах. Столь опрометчивый поступок совсем не в духе опытного политика Мамая. Не мог он так поступить, и, скорее всего, не поступал.

70-е годы XIV века прошли в борьбе переяславль-рязанских и пронских князей за великое княжение Рязанское. Пронским князьям в начале десятилетия даже удавалось на недолгий срок получить ярлык на великокняжение, но и будучи формальными вассалами Олега Рязанского, они тем не менее стремились проводить самостоятельную политику наперекор своему сюзерену. На рубеже 60-х и 70-х годов пронцы совершенно самостоятельно и независимо от Рязани участвовали в отражении нашествий на Москву Ольгерда, а в битве 1378 года на Воже громили татарского мурзу Бегича совместно с Дмитрием Московским. В этом сражении, которое происходило, заметим себе, всего в нескольких километрах от Рязани (в то время Переяславля-Рязанского), Олег Рязанский участия не принимал, тем не менее, в том же году ни за что, ни про что «получил по шапке» от татар. Мог ли он в этих условиях брататься с Мамаем и выступать против Дмитрия Московского, все время ощущая затылком дыхание его сильного союзника и своего опасного соперника Даниила Пронского? Маловероятно. Исторически более достоверным представляется подчеркнутый нейтралитет Олега в столкновениях Орды и Москвы. Именно его мы видели за пару лет до Куликовской битвы в сражении на Воже, его же мы видим спустя два года после нее во время нашествия Тохтамыша. Разумеется, летописное замечание о предательстве Олега Рязанского и указании им Тохтамышу бродов — очередной чистой воды вранье и навет на рязанского князя; татары и сами прекрасно знали все нужные им дороги и броды на Рязанщине, в частности на Оке. А вот разорение рязанской земли Тохтамышем при возвращении из-под Москвы, признаваемое летописями, прямо говорит против союзнических в то время отношений Олега с Ордой.

Если можно с достаточными основаниями сомневаться в участии рязанцев в союзе с Мамаем, то не лучше ситуация и с Литвой. В XV–XVI веках, когда создавались произведения Куликовского цикла и формировался миф о Мамаевом побоище, Золотая Орда, великое княжество Литовское и великое княжество Владимирское (к тому времени уже, читай, Московское) образовывали некий геополитический треугольник, в котором все враждовали со всеми и в то же время теоретически каждый мог объединиться с каждым против третьего. Именно эту современную им реальность и отражают авторы Летописных повестей и «Сказания». Но в конце 70-х годов XIV века политическая ситуация была иной. Треугольник еще не образовался. Великое княжество Владимирское, вассал Золотой Орды, только готовилось отвоевать свой угол, а более-менее на равных противостояли друг другу только Орда и Литва. Линия противостояния проходила по всей бывшей Киевской Руси: практически вся нынешняя Беларусь и Украина были под Литвой, почти вся нынешняя европейская территория России — под Ордой.

В призывах Дмитрия, встать за землю Русскую, за веру христианскую, которыми пестрят Летописные повести и «Сказание», есть пикантный момент. В конце XIV века большая часть Русской земли, имея в виду территорию бывшей Киевской Руси и ареал преимущественного исповедания православной веры в Восточной Европе, находится в великом княжестве Литовском, и, следовательно, с не меньшим основанием должен был идти на то же самое Куликово поле за ту же самую землю Русскую и веру христианскую против Мамая его предполагаемый союзник великий князь Литовский Ягайло. В этой связи нельзя не затронуть еще один миф, якобы Литва вообще и Ягайло в частности были орудиями католической церкви и Запада в борьбе против Москвы. На самом деле в то время Литва воевала на три фронта: и против Золотой Орды, и против Московского княжества, и против Тевтонского ордена, главным образом как раз против последнего. Орден действительно был авангардом католической экспансии, но, в первую очередь, экспансии на Литву. Собственно Литва в узком смысле в то время была языческой, но если говорить о великом княжестве Литовском, то львиная доля его населения была православной. Сам Ягайло был крещеным, в разное время и по православному, и по католическому обряду, вследствие чего имел три имени: языческое Ягайло, православное Яков и католическое Владислав. Его такое положение вещей, судя по всему, нисколько не смущало, поскольку Ягайло, насколько мы его знаем, мало интересовался вопросами веры, зато, будучи до мозга костей политиком, порой не брезгующим откровенным политиканством, худо-бедно защищал подвластную ему русскую землю, равно как и литвинскую, и жемайтскую, и польскую, — достаточно припомнить Грюнвальдскую битву 1410 года. Правда, к сожалению, представление большинства россиян об этом сражении весьма туманно, и в этом тумане как-то не вырисовывается фигура главнокомандующего «нашими», то есть противостоящими Тевтонскому ордену силами. А командовал ими тот самый Ягайло, к тому времени польский король Владислав II. Однако во время Куликовской битвы году Ягайло не был польским королем, да и великим князем Литовским был лишь номинально.

После ухода из жизни Ольгерда в 1377 году Ягайло формально, по завещанию усопшего, стал великим князем Литовским, но фактическим верховным властителем Литвы оставался младший брат Ольгерда Кейстут, еще при жизни Ольгерда деливший с ним власть и сохранявший большой авторитет среди литовской знати. Первые четыре года после смерти отца все усилия Ягайла были направлены на борьбу с дядей. Именно к этому периоду относятся лихорадочные поиски союзников: сватовство Ягайла к дочери Дмитрия Донского и тайный сговор с Тевтонским орденом против Кейстута, которому, правда, более искушенный в политике дядя успешно противопоставил свой собственный тайный договор с магистром ордена. Накал борьбы между дядей и племянником в 1380 году характеризуют события следующего года: в 1381 году Кейстут сверг Ягайло с литовского трона, а еще годом позже свергнутый племянник возвратил себе верховную власть, попросту вероломно удушив дядюшку. В смертельном взаимном противостоянии, когда малейшая ошибка сулила не только поражение и потерю трона, но и гибель, ни Ягайло, ни Кейстут не могли себе позволить какие бы то ни было внешнеполитические авантюры и большие войны с соседями. Действительно, пятилетка после смерти Ольгерда — самый спокойный период для соседей Литвы. Если не считать Куликовской битвы. Но именно поэтому ее считать бы и не следовало. Ни Ягайло, ни Кейстут на Куликово поле скорее всего не пошли бы. Не до того было.

Таким образом, в 1380 году весьма маловероятен сам по себе поход Мамая с большим войском на северные границы в то время, когда реальная смертельная угроза надвигалась на границы восточные. Столь же невероятным выглядит выступление в союзе с татарами Литвы и Рязани. Геополитическая обстановка рубежа 70-х и 80-х годов в Восточной Европе никак не способствовала созданию такого антимосковского союза и, главное, каким-либо активным военным мероприятиям против Москвы. Всем трем предполагаемым участникам такого союза было не до нее и всего великого княжества Владимирского. Своих забот был полон рот. И, конечно, совершенно не выдерживает критики приписываемая «Сказанием» Олегу Рязанскому роль организатора сговора с Мамаем и Ягайлом (в некоторых версиях «Сказания» и вовсе с уже почившим к тому времени Ольгердом, что лишь подчеркивает его надуманность и тенденциозность).

Имеющиеся источники по Куликовской битве, включая рассмотренные нами выше, позволяют проследить генезис мифа о роли в ней Олега Рязанского. Самое раннее произведение, «Задонщина», о нем вообще не заикается, а рязанские бояре в ней — самый многочисленный и самый пострадавший в битве контингент войска Дмитрия Донского. То есть рязанцы, хотя и без своего великого князя, в «Задонщине» безусловно на московской стороне. Заметим, что это отражение реального положения дел для сражения на Воже. Но уже в Летописных повестях вся Рязань неожиданно переметывается на татарскую сторону, а в «Сказании» Олег Рязанский и вовсе оказывается не просто союзником Мамая, а организатором всей антимосковской коалиции и, видимо в объяснение такой метаморфозы, еще и вероотступником. Судя по тому, что известно об Олеге Ивановиче из других источников, здесь мы имеем дело с откровенной клеветой.

Отношения между Рязанью и ее младшим соседом Москвой всегда были соседскими, то есть напряженными, а временами откровенно враждебными. Это не нечто необычное, не исключение. Вся история Средних веков — история войн, в подавляющем большинстве войн между соседями. Действительно, попробуй повоюй с перуанскими инками. Далековато будет, несподручно. С соседями — другое дело, тут, что называется, сам Бог велел. Относительно молодое, но быстро крепнувшее московское княжество росло не в пустыне, а отвоевывая в жестокой борьбе территории и города у всех своих соседей. Одним из первых его «приобретений» стала Коломна, силой захваченная у Рязани и так и оставшаяся постоянным яблоком раздора между княжествами. В ответ Олег Рязанский захватил земли по нижнему течению Лопасни, и возвращать их себе Дмитрию Московскому пришлось с помощью ордынцев. Не добавляли дружественности в отношениях между соседями и постоянные интриги Москвы против Рязани при посредстве пронских князей. В периоды обострения конкурентной борьбы между Москвой и Рязанью, московские летописцы, не слишком стесняясь, превращали Олега Рязанского, действительно опасного соседа и серьезного претендента на ведущую роль в подвластной Орде части Руси, в носителя всех мыслимых пороков и зла, едва ли не в исчадие ада, вплоть до того, что бессовестно приписали ему союз с Мамаем и отступничество от веры.

И все же при всем том, что отношения между Москвой и Рязанью, а равно и лично между Дмитрием и Олегом Ивановичами, были отнюдь не братскими, трудно поверить, чтобы Олег стал организатором союза с Мамаем против Дмитрия. Конечно, между Москвой и Рязанью объективно существовали противоречия и даже враждебность. Действительно, у Рязани были серьезные претензии к Москве из-за Коломны, Лопасни и «пронского фактора». Но разве это соизмеримо с тем, какой колоссальный урон постоянно несла Рязань от ордынцев? Рязанское княжество территориально было ближайшим к Мамаевой Орде княжеством северо-восточной Руси, там было больше всего татарских баскаков и, соответственно, самые зверские поборы; рязанские земли чаще других, накануне Куликовской битвы — буквально ежегодно, подвергались разорению татарским набегами. Нет, враждебность к Москве не шла у рязанцев ни в какое сравнение с ненавистью к Орде. И страхом перед ней. Из-за этого страха и бессилия Олег Рязанский мог, да что там, был вынужден по возможности ублажать татар и сохранять лояльность Мамаю или хотя бы ее видимость. В конфликтах между Ордой и Москвой естественным для него был бы осторожный нейтралитет. Именно его мы наблюдаем в Вожской битве. Сражение происходило едва ли не на окраинах Рязани, в нем участвовали пронские дружины, но не войска великого князя Рязанского. Олег ничем не помог Бегичу, но и не воспрепятствовал прончанам принять участие в битве на московской стороне. В «благодарность» за такой нейтралитет Мамай в том же году совершил карательный рейд не на вотчину своего главного обидчика Москву, а на рязанские земли. Вряд ли это добавило Олегу любви к Мамаю и тем более организаторской инициативы для союза с ним.

Целиком выдумано вероотступничество Олега Рязанского. А. Быков и О. Кузьмина{22} убедительно показывают, что Олег в течение всей своей жизни являл собой пример государственной мудрости, мог служить образцом рыцарства и доблести, всегда был хранителем веры и традиций. Что же касается конкретно отношения к вере и церкви, то, в отличие от Дмитрия Московского, отлученного от церкви и очень долго не принимаемого ею в лоно святых, Олег Рязанский незадолго перед смертью принял схиму и ушел в монастырь, а сразу после кончины фактически почитался благодарными рязанцами не только как во всех смыслах великий рязанский князь, но и как местный православный святой.

Конечно, хотя все высказанные соображения делают саму вероятность Куликовской битвы в 1380 году ничтожно малой, все же не сводят ее к абсолютному нулю. Неисповедимы пути Господни, порой непредсказуема суетность властей предержащих, наконец, в те времена могли действовать какие-то неизвестные нам геополитические факторы, которые оказались способны заставить Мамая, Ягайла и Олега вопреки всем обстоятельствам и объективным препятствиям все же очертя голову ринуться на Куликово поле. Поэтому нам придется последовать туда вслед за Мамаевой ратью, согласно традиции, интернациональной и бесчисленной.

Никакой она не была интернациональной. Состав войска Мамая, пришедшего на Куликово поле, — не более чем распространенный в летописях того времени штамп, за которым не стоит ровным счетом ничего. Достаточно сравнить текст Летописной повести с другими современными ей летописями. Например, в пространной редакции Повести утверждается, что: «Пришел ордынский князь Мамай… со всеми силами татарскими и половецкими, наняв еще к тому же войска бесермен, армен, фрягов, черкасов, и ясов, и буртасов». А вот текст из чуть более ранней летописи 1346 года о море в Золотой Орде{23}: «Был мор силен на бесермены, и на татары, и на ормены, и на обезы, и на жиды, и на фрязы, и на Черкассы, и на всех тамо живущих». В обоих текстах повторяются и местами дословно совпадают «тамо живущие» бесермены, армены/ормены, фряги/фрязы и черкасы/черкассы. Эти совпадения наглядно показывают, что автор Летописной повести, ничего не зная о действительном составе и численности войска Мамая, ничтоже сумняшеся, привычно вставил в свое творение типовой перечень, своего рода литературный штамп, всего лишь исключив из него жидов, которых действительно непросто представить себе в числе наемников, но добавил, от себя или из другого типового, но расширенного списка, половцев и буртасов. И эта добавка тоже симптоматична: и те и другие для конца XIV века — очевидный анахронизм. Половцы и буртасы, как самостоятельные этносы, к тому времени уже были поглощены татаро-монголами и растворились в общетюркском населении Золотой Орды. И уж совсем невероятно присутствие в войске Мамая армян, ни из самой далекой Армении, ни даже из более близкой и довольно многочисленной колонии армян в Волжской Булгарии, которая в то время уже контролировалась Тохтамышем. Как тут не вспомнить варягов у Ольгерда и словен у Дмитрия, перекочевавших в «Сказание» из глухой древности «Повести временных лет»! Именно из-за явных нелепостей и анахронизмов полностью список этнических составляющих войска Мамая из Летописной повести историками приводится очень редко. Различные интерпретаторы Куликовской битвы выбирают из него те компоненты, которые более удобны для их концепции. Особенного внимания в войске Мамая удостоились фряги, под которыми обычно понимают крымских генуэзцев, некую наемную генуэзскую пехоту.

К рубежу 70-х и 80-х годов XIV века действительно города южного побережья Крыма контролировалось Генуей, в то время как весь равнинный Крым входил в Мамаеву Орду. Отношения между этой Ордой и Генуей были далеко не безоблачными и уж никак не союзническими. Ордынские татары регулярно покушались на сулившие хорошую добычу богатые приморские города, генуэзцы, построив во всех основных приморских городах мощные крепости, частично сохранившиеся вплоть до наших дней, более-менее успешно противостояли этим покушениям. Кроме того, конкретно на год Мамаева побоища приходится пик противостояния Генуи и Венеции: морские битвы при Анцио в 1378 году, у Полы и Кьоджи в 1379 году, у побережья Апулии в 1380 году. В том же году, году Куликовской битвы, обе республики окончательно измотали и обескровили друг друга в череде сухопутных сражений, и лишь на следующий год между ними был заключен, наконец, Туринский мир. Вновь видим ту же картину: не до Мамая и бесконечно далекой Руси было Генуе в 1380 году, когда стоял вопрос в прямом смысле о выживании самой Генуэзской республики! Теоретически, конечно, можно предположить, что Мамай нанял генуэзцев для похода против Дмитрия Московского, но на самом деле ни отношения между Генуей и Ордой, ни международное положение Генуи в 1380 году не дают для такого предположения ни малейшего основания. Максимум речь могла бы идти о наемниках из Каффы (нынешней Феодосии) и других генуэзских крымских факторий как отдельных частных лицах, то есть ничтожной кучке авантюристов, не способной кардинально повлиять ни на численность Мамаева войска, ни на результат Куликовской битвы по сценарию «Руси защитник».

В рамках этого сценария-официоза в советское время существовал, да и сейчас продолжает весьма активно муссироваться еще один миф, миф о неком крестовом походе против Руси в XIII–XIV веках, согласно которому не столько Мамай нанимал генуэзцев для своего похода против Москвы, сколько Католическая церковь и лично Папа организовали целый ряд крестовых походов против православной Руси, в том числе в 1380 году натравливали на нее Мамая при посредничестве Генуи. В русле этого мифа, о чем уже говорилось выше, наряду с Мамаем якобы использовалась Литва. Ничем, абсолютно ничем этот миф не подтвержден. В специальном посвященном данной теме исследовании Е. Назарова{24} делает вывод: «Никаких булл или других документов об объявлении крестового похода ни против Руси в целом, ни против Новгорода или Пскова, историками не найдено». Тема «Крестового похода против Руси» хорошо исследована Д. Лялиным{25}. Подтверждая отсутствие документальных свидетельств планирования Крестового похода против Руси, он справедливо указывает, что такой поход был вообще невозможен: «Объявление похода на Русь вообще звучало бы странно, поскольку никакой единой Руси на тот момент не существовало, Русь состояла из целого ряда независимых государств-княжеств, отношения с которыми у западных государств и у Святейшего престола складывались по-разному В некоторых буллах довольно позднего времени иногда говорится о борьбе с русскими, но всегда имеются в виду те русские, которые воевали на стороне язычников (например, литовцев) или татар, а не какое-либо из русских княжеств». То есть, Ватикан мог как-то поддержать военные акции, направленные против тех русских княжеств, которые выступали совместно с ордынцами против католических Польши и Венгрии, но никак не тех, которые воевали против Орды.

В отношении «крестового дранг нах остен» показательно замечание Лялина о Невской битве, которая обычно рассматривается апологетами антирусских Крестовых походов как одно из главных сражений, предопределившее провал всей папской кампании и обеспечившее Александру Невскому признание как борцу за веру и канонизацию как православного святого. Об этом якобы «главном сражении» дружно молчат все западные источники, чего не могло бы быть, если бы вторжение было частью всеобщего спланированного Ватиканом Крестового похода против Руси или хотя бы Новгорода и Пскова. Никак не соответствуют размаху ватиканских крестовых походов и масштабы Невской битвы: как известно, по сведениям Псковской летописи, в великом сражении с новгородской стороны погибло… всего 20 человек! Более того, свете последних данных не вытягивает на роль апофеоза великого противостояния православия и католицизма даже само Ледовое побоище — тоже безмерно преувеличенная и мифологизированная стычка между возвращавшейся с разбойного рейда на земли Тевтонского ордена дружиной Александра и ее преследователями, желавшими вернуть награбленное. Кстати говоря, стычка эта, судя по всему, имела место вовсе не на льду, а на берегу Чудского озера.

Весьма характерно, что ни один источник Куликовского цикла не уделяет внимания неблизкому пути огромного московского войска за Дон. Не считая мельком помянутого «Сказанием» таинственного Березуя, в произведениях Куликовского цикла у всего этого дальнего похода обозначены только две реперные точки: Коломна да устье Лопасни.

Березуй, где якобы встретились основные силы Дмитрия Донского и дружины братьев Ольгердовичей, так и не был однозначно идентифицирован. Известный истории князь Василий Иванович Березуйский, успешно защитивший в 1370 году Волоколамск от Ольгерда, связан не с Березуем, а с городом Березуйском, который во времена Куликовской битвы был центром небольшого удельного княжества на северо-востоке смоленской земли, то есть как раз на московско-литовском пограничье, но при всем при том, увы, все же слишком далеко не только от Куликова поля, но и всех мыслимых путей к нему из Москвы. Есть еще один микротопоним, так называемый Березуйский овраг, который мог бы иметь отношение к делу, но как-то не привлек внимание исследователей. Овраг находится в городской черте нынешней Калуги, которая к моменту Куликовской битвы была небольшим городком, отнятым, как и Березуйск, в конце 60-х годов XIV века Москвой у Литвы и, соответственно, тоже лежавшем на московско-литовском пограничье, но гораздо ближе к Куликову полю и на пути к нему.

Помимо естественного, но не оправдавшего ожиданий географического толкования Березую нашлось остроумное языковое: дескать, тут мы имеем дело с простой опиской, и вместо «на березуе» следует читать «на березе», то есть на берегу, имея в виду берег Дона. Может быть, «береговое» объяснение сошло бы в качестве чисто лингвистического, но оно не выдерживает критики в историческом плане. Сегодня мы точно знаем, что Дмитрий Ольгердович не мог самостоятельно придти на донские берега. Ко времени Куликовской битвы он уже год как покинул свой Трубчевско-Стародубский удел и служил московскому князю, имея в ленном владении Переяславль-Залесский. Если он ходил на Куликово поле, то во главе переяславльского войска и, следовательно, вместе с основными московскими силами. Андрей Ольгердович в 1380 году номинально оставался псковским князем, правда, доподлинно не известно, признал ли его своенравный Псков, в то время более тяготевший к Литве, чем Москве. Но даже если Андрей Ольгердович фактически владел Псковом, его самостоятельный поход оттуда на Дон через всю враждебную Литву был со всей очевидностью невозможен. Чисто гипотетически его дружина могла соединиться с какими-то готовящимися к походу смоленскими войсками как раз у Березуйска, но встреча Дмитрия Донского с обоими Ольгердовичами на мифическом Березуе у реальных донских берегов, как ни верти, — нечто из области фантастики. Ее быть не могло.

Коломна и устье Лопасни — места сбора войска Дмитрия Ивановича и его переправы через Оку по сценарию «Руси защитник» — такие же типичные штампы летописных описаний давней борьбы Москвы и Рязани, как и буртасы с фрягами Мамаева войска в летописной этнографии Золотой Орды. Именно город Коломна и земли у впадения Лопасни в Оку были основными спорными территориями и постоянным предметом кровавой распри между Рязанским и Московским княжествами. Обе территории не раз переходили из рук в руки, пока окончательно не закрепились за Москвой. Очевидно, что после включения летописцами Олега Рязанского в гипотетический антимосковский блок вслед за ним в Летописные повести и «Сказание» сами собой потянулись Коломна с Лопасней, тесно связанные с его именем и реальными событиями противостояния Москвы и Рязани. К Куликовской битве они имеют отношения не больше, чем сам Олег Рязанский.

У великого похода Дмитрия Донского есть еще одна, никем не упоминаемая, каверзная проблемка. Каким бы путем московское войско ни шло на Дон, где бы и как бы ни переправлялось через Оку, проходило бы или не проходило через Коломну, Лопасню и Березуй, оно было обязано переправиться через Дон. Ночью. За одну сентябрьскую ночь наведя переправы, а потом уничтожив их за собой. И к рассвету уже построиться в боевые порядки на другом берегу. Как это могло сделать в XIV веке трехсоттысячное (или пусть даже стотысячное) войско — вот задачка, которую не мешало бы решить нашим историкам и военным теоретикам. Задачка, по моему дилетантскому разумению, и на взгляд любого нормального человека, решений не имеющая.

Не лучше обстоит дело и с хождением на Куликово поле Мамая. По разным источникам Куликовского цикла, промежуточными пунктами этого «хождения по мукам» были берега Воронежа, Приочье «между Чуровом и Михайловом» и, наконец, Куликово поле, на которое он пришел с юга по правобережью Дона. Если трассу этого маршрута нанести на карту, то мы получим написанную справа налево размашистую букву И, правый верхний угол которой перечеркнет всю Рязанщину, а левый верхний упрется в Куликово поле. Никто вразумительно не смог объяснить этот замысловатый маршрут, хотя на самом деле объяснение ему может оказаться очень простым. Скорее всего, мы вновь имеем дело с традицией и штампами. Если летописцы не имели ни малейшего понятия о реальном пути на Куликово поле московского войска, то тем более ничего они не могли знать о странствиях Мамая. Но, как и в остальных похожих случаях, это их нисколько не смутило. В ход снова пошли наработанные стереотипы и типовые маршруты движения татарских войск на Рязань по рекам Воронежу, Верде и Паре. Отсюда и настойчиво повторяющееся в «Задонщине» и Летописных повестях указание на Оку как место встречи союзников, хотя никакой встречи так и не произошло, а Мамай в гордом одиночестве каким-то непонятным образом оказался на правобережье Дона. Эту неувязку гениально и вполне в духе создаваемого произведения решил еще автор «Задонщины», у которого Мамай вместе со своей бессчетной ратью по щучьему велению, по авторскому хотению, в одно мгновение перенесся с Мечи, притока Оки «между Чуровом и Михайловом», на другую Мечу, приток Дона неподалеку от Куликова поля. Тот же прием повторил и даже усовершенствовал автор «Сказания». У него Мамай столь же легко и практически мгновенно, переместился из Кузьминой гати на Воронеже в Кузьмину Гать на Красивой Мече, вследствие чего он, и вовсе миновав Рязанщину, так и не повстречался с главным организатором совместного предприятия Олегом Рязанским.

Итак, пусть какими-то загадочными способами, используя фантастические «нуль-переходы», но оба противника добрались, наконец, до Куликова поля, которое «Задонщина» и «Сказание» называют полем грозной сечи. Только Летописные повести скромно оставляют место сражения безымянным. Может быть, не зря.

Почему-то никого не удивляет, что некое поле, ничем не выделявшееся и к тому же находившееся «за границей», в дальних степных пределах, возымело собственное имя. Это совсем не характерно для средневековой географии. Что-то не приходит на ум больше ни одного другого примера полевого имени собственного, если не считать локальные конкретно очерченные городские топонимы вроде Девичьего поля в Москве или Коломне. Разумеется не в счет такое глобальное понятие как Дикое или Половецкое поле — скорее в значении всего кочевнического мира, противопоставленного оседлой Руси, чем географически конкретного указателя. Как-то не принято было у наших предков персонально именовать поля в качестве неких беспредельных географических пространств. Леса — изредка именовали, но и леса отнюдь не всякие. Собственными именами в древности наделялись главным образом покрытые лесами водоразделы. История знает, например, Герцинский лес, который объединял цепь водораздельных хребтов от Судет до Карпат. «Повесть временных лет» называет Оковский лес: «Днепр же вытекает из Оковского леса и течет на юг, а Двина из того же леса течет, и направляется на север, и впадает в море Варяжское. Из того же леса течет Волга на восток и впадает семьюдесятью устьями в море Хвалисское». Здесь тоже речь о большой лесистой возвышенности, водоразделе бассейнов сразу не только трех больших рек — Волги, Днепра и Западной Двины, — но заодно и трех морей: Каспийского, Черного и Балтийского. Таких лесов было раз, два — и обчелся. А вот что до персонально поименованных полей, то едва ли не единственное уникальное исключение — Куликово поле. С чего бы? И почему именно Куликово?

В поисках ответа сначала ознакомимся с этимологическим экскурсом историка А. Петрова{26}: «Большинство современных ученых сходятся на том, что речь идет просто о «кулиге». По Далю — это «ровное место, чистое и безлесое» [но Куликово поле в классическом сценарии «Руси защитник» вовсе не было чистым и безлесым! — В.Е.], а по «Словарю русского языка XI–XVII веков» — «участок земли на берегу реки (в излучине, по плесу), используемый как сенокосное угодье» [тоже никак не про Куликово поле в сценарии «Руси защитник»! — В.Е.]. Причем надо заметить: в самых ранних летописных рассказах ни о каких «куликах» или «кулигах» вовсе нет ни слова, сеча просто «локализуется» у точки впадения Непрядвы в Дон. Только в «Задонщине» впервые читаем: «…сужено место межь Доном и Непра, на поле Куликове»». Впервые? Но ведь именно «Задонщина» считается самым ранним произведением Куликовского цикла! Правда, все входящие в него произведения многократно переписывались и переделывались, и теперь уже никто не знает, в какой момент появилось в «Задонщине» Куликово поле вместе с речкой Непрядвой. Зато известно, что в некоторых, предположительно более ранних, редакциях «Задонщины» река зовется и Непрой (Днепром), и Неправдой. Это невольно наводит на мысль, что автор «Задонщины» имел в виду не реальный приток Дона Непрядву, а некую эпическую абстракцию, «невзаправдашнюю» реку сродни Стиксу и Эридану греческой мифологии. Или, что безусловно, было ему ближе, Каяле СПИ.

Упомянувши Каялу, хочется на ней немного остановиться и вновь залезть в этимологические дебри со словарем М. Фасмера, в котором Каяла — «река на юге Руси, СПИ. Из тюрк, kajaly «скалистая»; ср. тур., азерб., крым. — тат., кыпч., уйг., чагат. kaja «скала», шор., леб., саг. kajaly' «скалистый, каменистый» (Радлов 2, 91)… Рашоньи… ссылается на название реки Каялы в [бывш.] Оренбург, губ. Менее вероятно происхождение из *kajanly от тур. kajan «водопад». Популярное сближение с каяться — по народн. этимологии». Обычно народная этимология — всего лишь повод улыбнуться. Но в данном случае ситуация иная. Сколько копий сломано в спорах об этой Каяле, но до сих пор так и не удалось выяснить, что же это за река! Так может быть самое простое объяснение, что не было ее в природе, этой Каялы? Даже в трактовке Фасмера. Откуда взяться каменистым рекам, а тем более водопадам, в бассейне «тихого Дона»?! Да, каменистая Каяла вполне уместна на южном Урале в Оренбургской губернии, но никак не на нижнем Дону. Не логичнее ли предположить, что автора СПИ (еще раз напоминаю, литературного произведения!) вообще не должно было интересовать, на какой реке произошла роковая битва, да и текла ли там вообще какая-то река. Она совершенно не существенна по сюжету и развитию действия. Скорее всего, появление реки в месте роковой битвы войска Игоря — не более чем дань традиции, все тот же литературный штамп: большинство известных боевых столкновений получили собственные имена по названиям рек, близ которых происходили. Таковы битвы на Стугне (1093), Калке (1223), Неве (1240), Синюхе (1362), Пьяне (1377), Воже (1378), Кондурче (1391), Ворскле (1399) — ряд можно продолжать бесконечно. Не логично ли предположить, что, следуя традиции и идее произведения, автор СПИ выдумал реку с «говорящим» названием: с одной стороны, соответствующим месту действия и обстановке своим тюркским обликом, а с другой, — символическим производным от древнерусского слова каять. Тут мы вновь вынуждены обратиться к Фасмеру: «окаять «порицать», укр. каяти кого «упрекать», ст. слав, каę сę, кати сę «каяться», болг. кая се, сербохорв. кajamu «(ото)мстить», словен. kajati «порицать», чеш. katise «каяться, раскаиваться в ч.-л.», польск. kajać się, в-луж. kać so, н-луж. kajaś se «каяться»». Итак, глагол каять у наших предков означал «порицать, упрекать», а в возвратной форме каяться — то же, что и в современном языке, то есть «порицать, упрекать себя». Таким образом, название реки Каялы, хотя и выдумано автором СПИ, но само по себе не случайно; оно — символ и апофеоз проходящего красной нитью через все произведение порицания героя автором, и место прозрения и раскаяния самого Игоря.

В этом плане автор «Задонщины», во всем подражая СПИ, следует тем же путем. Так возникают река Неправда «меж Непрой и Доном» и Куликово поле — поле где-то у черта на куличках, на речке Неправде. Эпичность обоих названий, Куликова поля и реки Неправды, еще была очевидна автору Летописной повести, почти современнику «Задонщины», и, может быть, поэтому он не назвал в своей Повести поле Куликовым, а реку Неправду заменил реальным известным ему притоком Дона Непрядвой. Более отдаленные во времени от «Задонщины» и Летописных повестей авторы «Сказания» эклектически соединили Непрядву Летописной повести с Куликовым полем «Задонщины», и с их легкой руки это сочетание, как и прочие «подробности» Куликовской битвы прочно вошло в «Сказание» и летописную традицию, в частности заставив переписчиков задним числом подправить тексты «Задонщины».

Следующий выдуманный эпизод и исторический анахронизм «Сказания» — печенег-поединщик. В конце XIV века северное Причерноморье уже более трех веков не знает никаких печенегов. Негде было взять такового Мамаю. Наглядно надуманность печенега подчеркивается неопределенностью его имени. Хотя в самом «Сказании» татарский поединщик безымянен, в разных более поздних вариациях он получает имя то Челубея, то Темир-мурзы, то Таврула. Впрочем, и национальность и имя в данном случае не главное. Важнее то, что ордынцы в крупных сражениях вообще не практиковали никаких поединков. Этому противоречила сама татаро-монгольская тактика, исключавшая статическое противостояние войск друг против друга на поле боя. Ордынцы с ходу, по возможности неожиданно, атаковали противника и в случае неудачи столь же стремительно обращались вспять, провоцируя его на погоню и заманивая в заранее расставленные западни. Так они побеждали на Калке, так они побеждали на Ворскле, именно так они встретили на мифической Каяле героя СПИ. Не зря первые произведения Куликовского цикла, «Задонщина» и Летописные повести, ничего не говорят о поединке. Он был выдуман значительно позже и успел попасть только в «Сказание».

«Сказание» — вообще единственный источник информации не только о невероятном поединке Пересвета с печенегом, но и всех остальных подробностей собственно сражения. Но если выдуман поединок, то не могут ли быть выдуманными все остальные эпизоды побоища? Увы, могут. Хотя автору «Сказания» совсем не обязательно было все детали сражения высасывать из пальца. Вот, например, объяснение появления в «Сказании» некоторых «фактов» А. Петровым{27}: «Ряд «загадочных» эпизодов Куликовской битвы становится более понятным, если обратиться к их литературным, а не историческим источникам. Так, в тексте «Сказания о Мамаевом побоище» находим влияние не только популярных священных текстов, «Жития Александра Невского», русской «Повести» о походе Ивана III на Новгород в 1471 году, но и — особенно — отечественной редакции «Сербской Александрии», средневекового романа о подвигах Александра Македонского. Любопытно, что две популярнейшие воинские повести — «Сказание» и «Александрия», нередко встречаются вместе в одних сборниках [вот так — летопись и роман в одном сборнике! Весьма показательно. Что ж, именно таково место наших «летописей». — В.Е.]. Например, до сих пор существует убеждение: исход Мамаева побоища предрешила вылазка Засадного полка во главе с Владимиром Андреевичем, князем Серпуховским. Авторам ранних источников ничего не известно об этом эпизоде. А вот «Александрии» — известно: «Александр же, сие слышав, Селевка воеводу с тысящью тысящ воинства посла в некое место съкрытися повеле»… А вот еще одно «разоблачение». Сравните эпизод перевоплощения-переодевания Александра и одного из его ближайших «воевод» Антиоха: «…а Антиоха мниха воеводой вместо себя поставил, на царьском престоле посадил, а сам [Александр] как один из подчиненных Антиоху предстоял» — и фрагмент из «Сказания». В последнем идет речь об обмене доспехами перед Куликовской битвой между Дмитрием и неким Михаилом Бренком, который в княжеских одеждах и «царской приволоке» остался под великокняжеским стягом, где и обрел смерть. В данном случае говорить о большой текстуальной близости «Александрии» и «Сказания» не приходится, но сюжетное влияние — налицо. И для самых недоверчивых — последнее доказательство. Если вы читали «Сказание о Мамаевом побоище», то, вероятно, заметили, каких странных богов призывает темник на помощь во время бегства. «Безбожный же царь Мамай, видев свою погыбель, нача призывати богы своа Перуна и Раклиа и Гурса и великого своего пособника Махмета». Перун и Гурс (Хоре) — славянские языческие божества. Махмет, естественно, соотносится с мусульманским пророком Мухаммедом… А вот кто такой Раклий? Перечисление столь разнородных богов — очень редкое явление в русской литературе и находит аналогию опять-таки только в тексте «Александрии» — в рассказе о посещении Александром Македонским царства мертвых с перечислением представителей греческого языческого пантеона — Геракла, Аполлона, Гермеса… Геракл в русской версии именуется Раклием. Смысл перечисления этого разношерстного пантеона в указании на «идолопоклонство» и «басурманство» врага, о котором говорится, что он «эллин, идолопоклонник и иконоборецъ, злой христьанскый укоритель». Способ же воплощения этой идеи автор «Сказания» подглядел в любимой им «Александрии»».

Итак, из «Сербской Александрии», еще раз подчеркиваю, средневекового романа, в «Сказание», которое у нас воспринимается как летопись и служит основой сценария «Руси защитник», пересажены и успешно прижились засадный полк, с заменой Александра Македонского на Дмитрия Московского и Селевка на Владимира Серпуховского, а также переодевание и обмен одеждой перед боем, где роль Александра опять выполняет великий князь, а Антиоха — несчастный Михаил Бренок. Вот только пантеону призываемых «эллином и иконоборцем» (то есть православным греком, приверженцем иконоборчества?! — В.Е.) Мамаем во время бегства богов, в котором наряду с Перуном и Хорсом оказался даже Геракл, почему-то места в сценарии не нашлось. А напрасно. Достоверность этого эпизода в «Сказании» ничуть не ниже достоверности сцен засады и переодевания.

Дотошные исследователи раскопали источники и других откровений «Сказания», в частности конкретных имен князей, бояр, воевод, рядовых дружинников и даже купцов, на первый взгляд вообще непонятно зачем взятых с собой Дмитрием в поход на Дон. Все это позднейшие вставки в текст «Сказания», позволившие удревнить родословные возникавших в XVI–XVII веках новых звучных фамилий, причем не только княжеских да боярских, но и купеческих, вглубь аж до XIV века.

Из-за многочисленных вставок текст «Сказания» оказался весьма вариативен. До нас дошло восемь (!) редакций «Сказания», а их варианты вообще трудно поддаются исчислению. Нетрудно догадаться, что эти многочисленные варианты во многом противоречат друг другу. В частности, относительно роли в куликовской эпопее митрополита Киприана.

Согласно одной из редакций «Сказания», так и именуемой Киприановской, митрополит, хотя и с оговорками, но все же собственноручно благословил Дмитрия Московского на ратный подвиг и проделал это, судя по тексту Киприановской редакции, в Москве. На самом деле, насколько мы знаем, в 1380 году Киприана в Москве не было, так как Дмитрий Иванович неугодного ему митрополита в Москву не пускал. После неудачной попытки прорваться во Владимир и Москву, изрядно помятый и ограбленный московской стражей Киприан предал Дмитрия анафеме и благоразумно отсиживался в Киеве. О каком тут благословении могла идти речь? Впрочем, никто всерьез и не воспринимал ни киприановское благословение, ни саму Киприановскую редакцию, написанную в конце первой трети XVI века митрополитом Даниилом, то есть редакцию очень позднюю и со всей очевидностью тенденциозную. А вот благословение Сергия Радонежского общеизвестно и почитается не подлежащим сомнению фактом. Однако, вероятнее всего, его тоже не было.

История с Сергиевым благословением имеет свой генезис. Первое упоминание Сергия Радонежского в связи с Куликовской битвой возникает в наших летописях только через сто лет после самой битвы. Сначала в Пространной летописной повести появляется благословляющее послание, полученное Дмитрием уже на Дону накануне сражения: «И тогда приспела грамота от преподобного игумена Сергия, от святого старца благословенного». Позже, в «Сказании», добавляется красочный эпизод личного благословения Дмитрия на бой Сергием Радонежским в стенах Троицкого монастыря. А. Меленберг{28} убедительно показывает, что не было никакого личного благословения, да и благословляющая грамота Сергия вдогонку ушедшему войску тоже маловероятна. На основании документов того времени Меленберг делает вывод, что «Сергий Радонежский и круг его собеседников и сотаинников из подмосковных монастырей, вне всякого сомнения, поддерживали анафемствование великого князя». То есть, в раздрае между Киприаном и Дмитрием Сергий Радонежский, неважно, подчиняясь ли церковной иерархии или по зову сердца, но держал сторону митрополита. В ответ, как повествует летопись под 1379 годом: «И печаль была о сем великому князю… и негодование на Дионисия, еще же и на преподобного игумена Сергия». То есть в то время размолвка у великого князя и троицкого игумена была серьезной, а недовольство друг другом взаимным. Кроме того, не надо забывать, что на тот период Дмитрий был отлучен от церкви. Так что и от Сергия князь даже по формальным признакам не мог получить благословения. Ни устного, ни тем паче письменного.

Такое положение дел уже признано даже нашей исторической наукой. Вот что, например, пишет А. Петров{29}: «Положа руку на сердце следует признать: мы не располагаем достоверными сведениями о каком-либо участии святого Сергия в подготовке куликовских событий. Источники, подробно излагающие эту легенду, весьма поздние (то же «Сказание»). Сам факт идиллических отношений между Сергием и князем не укладывается в логику их разлада, реально просматривающегося за скупыми строками документов: примерно в эти годы игумен не крестил сыновей государя, хотя до этого и после примирения Сергий постоянно участвует в крестинах княжеских наследников».

Итак, вырисовывается довольно четкая картина того, чего на самом деле не было:

— вопреки расхожим «теориям», не было никакого Крестового похода против Руси и, тем более, против Москвы ни с привлечением Литвы и Мамая, ни без них;

— почти наверняка не было никакого сговора Мамая ни с Ягайлом Литовским, ни с Олегом Рязанским;

— с уверенностью можно утверждать, что не было благословений ни митрополита Киприана, ни игумена Сергия Радонежского;

— не было красочного поединка Пересвета ни с печенегом, ни с Челубеем, ни с Темир-мурзой, ни с Таврулом;

— не было нашествия несметной многонациональной рати Мамая ни с генуэзцами, ни с армянами, ни с прочими печенегами.

Скорее всего, не было самого́ далекого похода Дмитрия Донского на Куликово поле с огромным войском, всеми наличными силами Москвы, и, соответственно, безответственным оголением тылов. Между прочим, это громадное войско, которому вроде бы было запрещено грабить по дороге рязанское население, надо было кормить и фуражировать в течение всего похода на Дон и обратно.

Что же теперь остается от самой Куликовской битвы? Имело ли место в действительности это судьбоносное сражение, участие в котором было не нужно и даже чрезвычайно опасно всем ее предполагаемым участникам и которое ничего не дало ни одному из них? Состоялось ли оно на Куликовом поле в устье Непрядвы, где археологи и энтузиасты-любители ищут-ищут и никак не находят никаких следов великого побоища? Участвовал ли в нем Дмитрий Московский, если даже в его собственном житии казалось бы важнейшее событие биографии — Куликовская битва — помянута вскользь и смешана с Вожской? Можно ли верить летописным деталям этого якобы исторического события, если одни из них привнесены как расхожие литературные штампы, другие явно заимствованы из художественной литературы того времени, а третьи откровенно выдуманы много-много позже?

Ответ, вроде бы, напрашивается однозначный: поскольку ничего осязаемо исторического от славного побоища не остается, естественнее всего предположить, что никакой Куликовской битвы вообще не было!

Но это естественное предположение сразу же порождает новые недоуменные вопросы. Неужели все-все от начала и до конца выдумано? Как такое вообще могло случиться? Почему этой выдумке поверили и посчитали ее действительным историческим событием? Наконец, что же было на самом деле?

Увы, последнее мы вряд ли когда-либо узнаем. Но представить себе вероятное развитие событий мы в состоянии. Конечно, то, что читатель найдет ниже, будет всего лишь одной из многих возможностей, одним из ряда допустимых сценариев, но теперь уже не очередным сценарием Мамаева побоища как такового, их и так наплодилось более чем достаточно, а сценарием создания мифа о нем, который представляется наиболее разумным с учетом всего того, что мы теперь знаем о Куликовской битве. А равно и того, чего мы о ней не знаем, но должны были бы знать, будь она тем, чем почитается в отечественной истории.

Позитив

ЧТО БЫТЬ МОГЛО

Может быть, рассуждать о Куликовской битве и пытаться восстановить истинную картину событий того времени вообще бессмысленно, если верна мысль писателя А. Бушкова{30}: «Чем глубже мы отступаем в прошлое, тем вариативнее становится история. Проще говоря, если некоторые события семнадцатого столетия имеют однозначное толкование, то иные исторические факты, относимые к веку тринадцатому, могут (да что там, просто обязаны!) иметь несколько вариантов истолкования… Отступая в прошлое, мы наконец достигаем точки, где многовариантность, как бы поточнее выразиться, перестает работать. За этой точкой ни о какой исторической достоверности, ни о какой вариантности говорить уже не приходится. Одни только сказки». Это как в физике элементарных частиц: по мере уменьшения размеров «элементарных» частиц и расстояний между ними, с некоторого порога наши привычные представления о них и их свойствах теряют смысл. Бессмысленно рассуждать о цвете протона, форме кварка и траектории движения электрона. Похоже, так же бессмысленно рассуждать о неких «событиях» древности, окунаясь в отечественную летописную историю. И все же история — не физика элементарных частиц. В ней нет альтернативных методов описания и адекватных математических абстракций, которыми пользуются физики за порогом привычного восприятия. Но в истории тоже остается свойственная человеку неутолимая жажда познания, стремление к раскрытию сокрытых тайн бытия. Поэтому уже не один век на Куликовом поле идут концептуальные баталии и столкновения самых разных мнений и гипотез о Мамаевом побоище. В наше постперестроечное время в их многообразии появились и такие, которые вообще отказывают Куликовской битве в праве числиться среди реальных событий прошлого.

Как мы уже знаем, Мамаево побоище полагает неким фантомом, историческим дубликатом Вожской битвы писатель Н. Бурланков. С весьма весомыми аргументами. Но в своих смелых выводах Бурланков не так уж и одинок, чему подтверждением нижеследующий краткий обзор мнений на этот счет целого ряда профессиональных историков и литературоведов, которые тоже признавали или готовы были признать, хотя и в различной степени, мифичность самого Мамаева побоища.

Хотя А. Соловьев{31} не решился открыто признать Куликовскую битву художественным вымыслом, его анализ истории создания «Задонщины» прямо наводит на такую мысль: «Софоний не пользовался никакими летописными данными [выделение мое. — В.Е.]. Ему было достаточно слухов, устных рассказов о великой победе, в самой общей форме, с довольно неточным перечислением имен нескольких убитых бояр и оплакивавших их жен. Под непосредственным впечатлением победы, что обещало Русской земле полную независимость и открывало надежды на возвращение родного Брянска, Чернигова, Киева, Софоний и написал свое хвалебное «Слово», пользуясь готовым несравненным образцом — бережно вывезенной им из Брянска рукописью «Слова о полку Игореве». Надо заметить, что в картине боя нет никаких подробностей. Автор знает только, что в начале боя русским пришлось тяжело, но затем они все же победили; что погибли многие воеводы, а также брянские бояре, Пересвет и Яков Ослебятин. Соответственно он изображает бой в самых общих чертах, используя, как умеет, образы и целые вставки из СПИ. В частности, разделяет плач Ярославны между московскими и коломенскими боярынями, перепутав имена их и их мужей. Он не упоминает ни рязанского, ни тверского князя, чтобы не нарушать картину единодушия русских князей. Он не называет даже опасного Ягайла, может быть, потому, что рассчитывает на его подчинение «государю всея Руси», как уже подчинились его братья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи». Действительно, еще раз вспомним, в «Задонщине» нет картины боя, нет никаких деталей, вообще ничего реального. «Наши» просто оказались на Дону, у устья Неправды/Непрядвы и победили Мамая. Ни слова о том, как великий князь Московский и Владимирский с приближенными и союзниками оказались на поле боя и что они там делали. Главные герои «Задонщины» бестелесны и бездушны. Какие-то реальные человеческие черты проступают только у двух из них, Пересвета и Осляби, — очевидных alter ego Софония: в прошлом брянских бояр, а непосредственно во время действия — монахов. Вопреки утверждению Соловьева, Софонию, чтобы написать «Задонщину», не нужны были ни слухи, ни устные рассказы «о великой победе, в самой общей форме». Ничего он не внес в свое произведение из этих мнимых рассказов: ни описания дальнего похода, ни устроения полков, ни картин самой битвы, ни ее результатов. Убитые бояре совершенно разнятся и по числу, и по именам во всех произведениях Куликовского цикла, со всей очевидностью они вставлялись туда много-много позже Софония во имя удревления родословий «новых русских» всех эпох и времен. А жены начали оплакивать этих якобы убитых бояр, наоборот, задолго до не то что их гибели, но и рождения, еще во времена создания СПИ.

Следующую цитату из И. Палия{32} даю с небольшими комментариями по ходу цитирования: «О ней [Куликовской битве. — В.Е.] написаны горы популярной литературы, но, тем не менее, эта битва является фактом, наименее изученным в нашей исторической науке. До сих пор нет ни одной монографии, ни одной работы, содержащих критический разбор источников и научный анализ событий, ей предшествовавших, и самой Куликовской битвы. [Если это так, то разве это не поразительно?! И после этого историки обижаются, что разного рода дилетанты лезут со своими немытыми рылами в их огород! — В.Е.] Первым произведением, в котором нашли своё отражение события битвы, стала, как считают, «Задонщина» — поэтическое произведение, созданное, возможно, по следам событий. В «Задонщине» нет точного изложения событий. Произведение несёт в себе элементы вымысла и преувеличения. [Не знаю, где там Палий нашел преувеличения. Кроме откровенного вымысла «Задонщина» несет только вставки из СПИ. — В.Е.] Самый древний рассказ о битве сохранился в своде, получившем название "Рогожский летописец" (40-е годы XV века), и в Симеоновской летописи (вторая четверть XV века). То есть летописцы черпают свои сведения из литературного произведения [выделено мною, а надо было бы еще трижды подчеркнуть! — В.Е.]… Таким образом, «Сказание» и «Задонщина» — это национальный эпос победившего Великого княжества Московского, в некотором смысле подобный, скажем, «Илиаде»». Про эпос — в самую точку! Вот только уместно ли сравнение с «Илиадой»? Скорее уж с древнерусскими былинами Киевского цикла о славных баталиях и шумных пирах великих князей.

На фантастичность Куликовской битвы прямо указывают А. Быков и О. Кузьмина{33}: «Изначально оформленная автором в письменной форме, вероятно «Задонщина» какое-то время оставалась «Словом», то есть литературным произведением местного ранга, пока не пришла пора восхваления новопреставленного великого князя Дмитрия Ивановича. И тут, конечно же, московские биографы и агиографы благоверного князя не могли пройти мимо такого благодатного сюжета. Их усилиями литературное произведение быстро превратилось в агиографию и летопись. Правда, труд агиографов надолго остался втуне — православная церковь все же не спешила канонизировать отлученного от нее князя, зато труды московских летописцев намертво въелись во все основные русские летописи. Фантастика превратилась в нарративистику». То есть то, что мы считаем летописями, нашей историей, есть просто средневековая фантастика, созданная коллективным творчеством автора «Задонщины», агиографами Дмитрия Донского и прославлявшими своего патрона московскими летописцами.

А вот авторитетное, авторитетнее некуда, мнение академика Д. Лихачева{34}: «Автор «Задонщины» имел в виду не бессознательное использование художественных сокровищ величайшего произведения древней русской литературы — «Слова о полку Игореве», не простое подражание его стилю (как это обычно считается), а вполне сознательное сопоставление событий прошлого и настоящего, событий, изображенных в «Слове о полку Игореве», с событиями современной ему действительности». Возьму на себя смелость прервать и уточнить академика: не сопоставление, нет в «Задонщине» никаких сопоставлений, а есть перенос событий далекого прошлого из СПИ во время ее автора. Но вернем, с извинениями за проявленную смелость, слово Лихачеву: «Древнерусская литература не знает стилистических подражаний… Особенности стиля того или иного произведения могли вызывать попытки заимствовать готовые формулы, отдельные выражения и образы, но не творческое их воспроизведение. «Задонщина» — это не творческая стилизация, а механическое подражание [выделено мной. — В.Е.]». Я не так силен в словесной эквилибристике и не знаю, в чем разница между стилистическим подражанием, творческим воспроизведением и творческой стилизацией, но не могу не согласиться с заключительными словами академика: «Задонщина» — это безусловно механическое подражание. По моему глубокому убеждению, ее автор, механически подражая СПИ, не сопоставлял события прошлого и настоящего, сопоставления ему просто не по зубам. Он, создавая свое художественное произведение, в основном копировал текст СПИ, а для привнесения в него некого фиктивного настоящего лишь слегка подправлял заимствованный текст соответственно событиям недавнего прошлого. На самостоятельное оригинальное творчество Софоний был, похоже, просто не способен. Однако плох солдат, который не хочет стать генералом. Безусловно уступая в таланте автору СПИ и вынужденно скатываясь на механическое ему подражание, весьма вероятно в качестве некой сверхзадачи Софоний тем не менее ставил себе цель в конечном счете хоть в чем-то превзойти в своем произведении блистательный оригинал.

Эта сверхзадача творца «Задонщины» было тонко ухвачена О. Сулейменовым{35}. Указывая на стремление ее автора не только сравниться с автором СПИ, но и переплюнуть его, если не в художественных достоинствах, то хотя бы в чисто внешних атрибутах, Сулейменов как бы воспроизводит рассуждения Софония при написании «Задонщины»:

— СПИ повествовало о битве русских со степняками на подходах к Дону, а его повесть, то есть «Задонщина», будет о битве за Доном;

— СПИ рассказывало о поражении русских от степняков, а его повесть будет о победе над ними;

— героем СПИ стал малоизвестный удельный князь Игорь, а героем его повести будет сам великий князь Дмитрий.

Однако даже не признававший авторитетов О. Сулейменов, всегда отличавшийся острым чутьем на всякую даже незначительную фальшь, любую еле заметную текстовую нестыковку, не смог отрешиться от устоявшейся «очевидности» самого́ факта сражения. По существу уже назвав причину, подвигнувшую автора «Задонщины» взяться за перо, он тут же дезавуирует ее в своем гипотетическом сценарии создания «Задонщины» Софонием: «Может быть, Софоний обследовал анналы как раз с такой практической целью — найти книгу нерелигиозного содержания, чтобы использовать ее пергамент для своих работ. После прочтения Софонию приходит мысль написать подобную вещь, но другого, современного содержания. Жар куликовского события еще не остыл в сознании». Нет, нет и нет! Если бы Софония вдохновлял «жар куликовского события», то он бы описал в первую очередь это событие, оно должно было бы стать центральным в произведении. На самом деле ничего этого мы не видим. В «Задонщине» совершенно нет этого «куликовского события». Есть безусловное подражание СПИ во всем, есть масса почти дословных цитат из СПИ и перепевов основных тем, но про саму битву абсолютно ничего не сказано. Нет, не мог написать такую «Задонщину» автор, вдохновленный событием, жар которого еще не остыл в его сознании. Все-таки самоцелью, самоценной и самодостаточной, для Софония было не увековечение некого реального события, его в произведении и нет, а создание художественного произведения по образцу и подобию СПИ, но осовремененного действующими персонажами, причем произведения не только не хуже, но в чем-то и лучше, в его понимании, оригинала.

И в завершение обзора вновь слово историку-профессионалу. Вот как представляет А. Петров{36} процесс завершения формирования мифа о Мамаевом побоище и роли в нем московского князя: «В судьбоносном 1480 году, при стоянии на Угре, когда великий князь готовился окончательно покончить с игом, ростовский архиепископ Вассиан описывал ему в послании, как «достойный хваламъ князь Дмитреи, прадедъ твой… в лице ставь против окаянного и неразумного волку Мамаю». И вот примерно в туже пору в фундамент Куликовской мифологии закладывается основной камень — «Сказание о Мамаевом побоище»». Спрос рождает предложение. Спустя целое столетие появилась нужда в произведении о героическом противостоянии ордынскому игу, и на свет Божий выходит «Сказание»! Более-менее законченный вид оно и вслед за ним весь сценарий «Руси защитник» начали приобретать только во времена знаменитого «стояния на Угре». Но даже после этого, замечает Петров, Дмитрий Иванович все еще никакой не Донской; «Московский князь Дмитрий Иванович далеко не сразу стал прославленным героем, «Донским» победителем — первое упоминание этого прозвания мы находим только в «Степенной книге» и разрядных книгах рубежа XVI–XVII веков». Последняя точка (может быть правильнее было бы говорить о восклицательном знаке) в долгой истории создания мифа была поставлена по прошествии боле двух веков от гипотетической даты Мамаева побоища, когда уже никто не мог помнить ничего реально с ним связанного.

В качестве резюме уместно привести выразительное высказывание А. Быкова и О. Кузьминой{37}: «Летописи пишутся под диктовку победителей. Современники, прочитав явную ложь в официальных документах, посмеются над убогостью и нелогичностью текста. А историки, через 500 лет прочитав этот же текст, примут его за чистую монету. И герой превратится в предателя». Это они об Олеге Рязанском. А победитель татар на реке Воже превратится в Донского. Это уже я о Дмитрии Московском.

Таким образом, сегодня мы имеем довольно полную картину основных этапов формирования великого куликовского мифа. В подражание СПИ Софонием создается художественное произведение о некой гипотетической великой победе над Степью, над Ордой. После смерти Дмитрия Московского его агиограф, следуя агиографической традиции фиксировать все, что имеет отношение к предмету агиографии, и превращать в факты его биографии не только реальные события, но и, главное, чудеса и слухи о чудесах, вписывает в свое «Слово о житии» наряду с Вожской, также и Куликовскую битву, причем в его сознании, а как следствие и в «Слове о житии», они еще толком не разделены. Поскольку агиография в те времена не отделялась от летописания, а была его составной и важнейшей частью, хотя бы вследствие того, что писались одними и теми же монахами, этот новый «факт биографии» Дмитрия Ивановича естественным образом перекочевал в Летописные повести. Сначала, в краткой редакции Повести, почти не отличаясь от оригинала в «Слове о житии», со временем этот «факт» усилиями московских летописцев обрастает все большими подробностями и, наконец, через столетие в «Сказании» уже предстает развернутым мифом.

В целом картина достаточно ясная. Лишь предыстория формирования куликовского мифа все еще остается белым пятном, хотя на этом пятне все же смутно прорисовываются первые пока, может быть, еще неясные контуры. Попытаемся сделать их прорисовку.

Итак, жил-был во второй половине XIV века некий брянский боярин, поэт в душе и такой большой любитель книжной премудрости, что собирал не жалея сил и средств, по тем временам немалых, собственную библиотеку. Дело для рядового боярина совершенно невиданное, но ведь во все времена во всех сословиях встречались нетипичные представители, одни отмеченные сатанинским клеймом, другие — божественной печатью. Почему бы не найтись на всю Русь-матушку хотя бы одному-другому боярину-книголюбу? Вот и нашелся в XIV веке на Брянщине один такой книгочей, который собрал какую-никакую домашнюю библиотечку. Почему именно на Брянщине? Да кто его знает, но, заметим себе, брянская земля в XIV веке была отнюдь не захолустной окраиной и забытой провинцией, а прямой наследницей разоренной Батыем Черниговщины и, тем самым, одной из главных преемниц культурного наследия Киевской Руси. А ведь, как мы помним, именно с черниговской земли ушел в бесславный поход на Дон главный герой СПИ, и именно на черниговской земле СПИ и его герои должны были быть особо почитаемы.

Может быть в том числе и поэтому, когда однажды появилась в библиотечке нашего брянского боярина древняя книга под названием «Слово о полку Игореве», до такой степени пришлась она ему по сердцу, что выучил он эту книжку почти наизусть и возмечтал сам написать нечто подобное. И душа звала, и руки чесались, да вот беда — все не до того было: то дела, то попойки, то баталии; то с ордынцами, то с литвинами, то с московитами. Может быть даже во время долгих застолий пытался он напеть под перебор гуслей своим сотрапезникам какие-то отрывки, рождающиеся в хмельной голове, но утром, когда дрожащая рука тянулась не столько к перу, сколько к ковшу с рассолом, уже и вспомнить-то их было непросто, а там и вовсе выветривались они вместе с остатками хмеля. Так и не было бы боярину счастья, да несчастье помогло, — пришлось после очередного то ли ордынского, то ли литовского, то ли московского разорения бежать в чем мать родила на Рязанщину и ввиду отсутствия на чужбине средств к боярскому существованию перейти к существованию монашескому. Вот тут-то и осуществилась наконец давняя мечта нашего книголюба: в своей тихой монашеской келье при трезвом поневоле житье и благочестивом ничегонеделанье написал-таки бывший боярин свое собственное вожделенное «Слово» по образцу и подобию утерянного при бегстве с родины, но почти дословно сохраненного в памяти любимого СПИ. Ну, что касается подобия, то это, конечно, в меру способностей. Непросто, надо полагать, было дилетанту XIV века тягаться с профессионалом века XII. Хорошо удавались начинающему автору только цитаты из СПИ, которое он, благодаря трезвому уму и ясной еще памяти, помнил едва ли не наизусть. С остальным было сложнее.

Придумывать свой оригинальный сюжет начинающий писатель не стал, взял уже готовый из СПИ. Следуя в своем творчестве за высокочтимым предшественником, новоявленный монах тоже написал про дальний поход на Дон русских князей, возжелавших отведать донской водицы и, конечно же, всенепременно из шлема, чтобы там в Диком поле добыть войску почести, а князю славы и попутно отомстить нехорошим кочевникам за разорение и поругание родной земли. Оставалось только чуть подкорректировать эту канву с учетом реалий своего времени и найти замены действующим лицам среди современников.

Поскольку по задумке «Задонщина» должна была превзойти СПИ рангом главного героя, выбор на роль основного действующего лица был невелик. Реальным героем нового донского похода против кочевников, по задумке обязательно великим князем, мог быть либо Ольгерд Литовский, либо Дмитрий Московский: первый в исторически памятном прошлом нанес сокрушительное поражение татарам на Синюхе, второй — совсем недавно на Воже. Остальные князья от ордынцев все больше драпали, если вообще решались выйти на бой с ними в открытое поле. Не велик был выбор, но и не прост. Ко времени создания начальных вариантов «Задонщины» родная для ее автора Брянщина уже четверть века входила в великое княжество Литовское, и осваивающий перо бывший брянский боярин вполне мог лично участвовать под командованием Ольгерда в славной битве 1362 года на Синюхе. Однако где-то в районе 1383 года, когда, если верить его собственным словам, этот экс-боярин, а в то время уже рязанский инок Софоний записывал в своей келье «Задонщину», Ольгерда Литовского давно не было в живых. Из числа действующих князей оставался только Дмитрий Московский — на тот момент сильнейший из великих князей Залесской земли, всего пяток лет назад наголову разбивший татар на Воже, то есть не где-нибудь, а совсем рядышком на Рязанщине. О такой битве, хотя возможно не во всех подробностях, обитавший на Рязанщине монах не мог не знать. Как бы то ни было, в конечном счете автор «Задонщины» выбрал в качестве главного героя своего произведения Дмитрия Ивановича Московского. Помимо прочего такой выбор облегчал поиск замены другому герою СПИ, Буй-тур Всеволоду, на чью роль сам собой напрашивался Владимир Серпуховской. Правда, в отличие от Всеволода Владимир приходился главному герою не родным, а двоюродным братом, но нашему ли автору, поэту в душе, обращать внимание на такие мелочи? В «Задонщине» Владимир Серпуховской сразу превратился в брата Дмитрия Ивановича даже невзирая на разные отчества: «Стародавние дела и жалость Русской земли описал я по книжным сказаньям, а далее опишу жалость и похвалу великому князю Дмитрию Ивановичу, и брату его [выделено мной. — В.Е.], князю Владимиру Андреевичу». И далее по тексту «Задонщины» Дмитрий обращается к Владимиру исключительно по-братски: «И сказал князь великий Дмитрий Иванович: «Брат [выделено мной. — В.Е.], князь Владимир Андреевич, пойдем туда, прославим жизнь свою, удивим земли, чтобы старые рассказывали, а молодые помнили! Испытаем храбрецов своих и реку Дон кровью наполним за землю Русскую и за веру христианскую!»». Тем же отвечает Дмитрию благодарный Владимир. А как же иначе, все как в СПИ.

Сто́ит обратить внимание на то, что в «Задонщине» пара «братьев», Дмитрий Московский и Владимир Серпуховской, дублируется другой парой, на сей раз настоящих (или сводных) братьев, Андреем и Дмитрием Ольгердовичами. Не исключено, что вторая пара — некий «реликт» более ранних версий «Задонщины», в которых в качестве главного героя мог выступать Ольгерд Литовский. Кстати, эти ранние версии творения вполне могли родиться в голове будущего автора «Задонщины», тогда еще боярина, и спеты на княжеских пирах при жизни Ольгерда задолго до Куликовской и Вожской битв. Но не пропадать же добру, и всплывшие в памяти инока Софония старые «наработки» брянского боярина тоже нашли свое место в письменно зафиксированном тексте.

С противником Дмитрия Ивановича ситуация была потруднее: все-таки реальный прототип по реальной Вожской битве — какой-то мурза Бегич — это мелковато, ведь герою СПИ противостояли половецкие ханы. Великому же князю, по задумке, должен был противостоять не просто хан, а великий хан. Проблему автор «Задонщины» решил, не мудрствуя лукаво, небольшим творческим преувеличением, в результате которого противник Дмитрия Ивановича на Воже тоже вырос до ранга самого главного хана. Оставалось только дать ему имя. А среди быстро сменяющихся в тогдашней «ордынской замятие» верховных правителей, чьи имена едва успевали царапнуть скрижали истории, но вряд ли долетали до рязанских монашеских келий, единственным великим ханом, хорошо знакомым автору «Задонщины» и достойным стать супостатом главному герою, был Мамай. Или, конечно, Тохтамыш, если «Задонщина» писалась после 1382 года. Но, во-первых, хотя завершил свой труд в письменной форме Софоний около 1383 года, работа над ним, включая формирование сюжета и определение основных действующих лиц, началась вероятно много раньше. Во-вторых, вряд ли у Софония, да и у кого угодно, хватило бы наглости превратить Дмитрия Ивановича, трусливо отсиживавшегося в Костроме, когда ордынцы жгли Москву, в победителя Тохтамыша.

Проблемным был и выбор места битвы. Казалось бы, чем плоха Вожа: течет на рязанских просторах, приток река Меча у нее есть, да не за полсотни километров, как на Куликовом поле, а тут же, рядом с Рязанью, к тому же как раз между городами Щуровом с Михайловом? Да вот беда — герою «Задонщины», деваться некуда, вслед за прототипом СПИ всенепременно надо было снарядиться в дальний поход похлебать шлемом донской водицы. А Дон для брянцев-рязанцев конца XIV века — река совершенно неведомая. В те времена мало-мальски им были известны только самые верховья Дона, в недалеком прошлом, до Батыева разорения, окраинные северские земли, после оного отошедшие Брянскому княжеству, но временами частично прихватываемые Рязанью, а во времена написания «Задонщины» бесхозные, однако примыкавшие к самому западному из удельных рязанских Пронскому и самому южному из удельных брянских Новосильскому княжествам. Вот и пришлось послать великого князя Московского топать к единственной известной автору «Задонщины» переправе через Дон у устья Непрядвы, которой, вполне возможно, этот самый автор лично воспользовался во время своего поспешного бегства с Брянщины на Рязанщину.

Конечно, мы не знаем, имели ли место только что описанные гипотетические события на самом деле. Важно другое. Так или иначе где-то, судя по всему, в районе 1383 года могла появиться первая письменная запись «Слова о великом князе Дмитрии Ивановиче и о брате его, князе Владимире Андреевиче, как победили супостата своего царя Мамая». Может быть, называлась она тогда по-другому, может быть, текст ее существенно отличался от того, что мы сегодня называем «Задонщиной». Скорее всего, еще до первой письменной фиксации будущая «Задонщина» где-то как-то циркулировала в различных устных интерпретациях. Но широкую известность она приобрела именно как письменное произведение, которое многократно копировалась и переписывалось, из-за чего возникли многочисленные его «редакции», причем некоторые переписчики-редакторы, как было принято в те времена, не стеснялись корректировать его содержание. В частности, в стенах Кирилло-Белозерского монастыря «Задонщина» щедро пополнилась белозерскими князьями, которые стали играть чуть ли не ведущую роль в Мамаевом побоище. А московская редакция, отличить которую несложно по всенепременному сопровождению всех упоминаний Дмитрия Ивановича полным титулом великого князя, получила типично былинный зачин с великокняжеским пиром.

Вот так на пустом месте был заложен былинно-фольклорный фундамент будущего мифа. Затем отстраивать его на этом фундаменте принялись агиографы и летописцы. Причем не надо забывать, что жития в те времена считались историческими документами наравне с летописями, а авторы агиографий и житий, начиная еще с преподобного Нестора, соответственно числились летописцами.

Творению рязанского монаха Софония, в прошлом брянского боярина, повезло. Будучи положено на пергамен, оно довольно быстро приобрело популярность, стало, если можно так выразиться, бестселлером своего времени. «Задонщина» активно переписывалась и распространялась вероятно по всей Руси, о чем можно судить по количеству дошедших до нашего времени списков и «редакций». Особенно, надо полагать, популярной и востребованной она стала в столичных кругах, где грамотные читатели, с пиететом относившиеся к письменному слову, с немалым удивлением узнали, что их великий князь не только в пух и прах расколошматил татарского мурзу Бегича по соседству на Рязанщине, но и самому Мамаю, оказывается, умудрился вломить по первое число, да к тому же у черта на куличках в Задонье. Тут было чего пообсуждать и помусолить! Обсуждали, мусолили, привыкали. И привыкли. После этого мимо такого «широко известного факта» не смогли пройти ни автор жития Дмитрия Ивановича «царя русского», ни московский летописец, написавший Краткую летописную повесть. В итоге и в «Слове о житии», и в Краткой повести появилась Донская (пока еще не Куликовская!) битва, обозначился пока еще бестелесный скелет некого псевдособытия, на который в течение полутора веков нарастали телеса. Наросли, да еще какие пышные!

В основном живой вес тело Куликовского фантома набирало за счет инкорпорирования переписчиками в летописи и «Сказание» пространных цитат из всегда имевшегося у них под рукой Священного писания и расхожих типовых сюжетов из художественной литературы того времени. Трудились переписчики, плодились слезливые моления, крестные знамения и небесные заступники. В богоугодном рвении или в угоду своему церковному начальству копировавшие летописи монахи ввели целые новые темы, такие как благословения митрополита Киприана и игумена Сергия. Все кончилось тем, что в Пространной летописной повести у Дмитрия Донского за обильным литьем слез и непрерывным вознесением молитв Богородице уже не осталось времени на собственно сражение с Мамаем, вообще отошедшее на второй план.

Не вызывает сомнения, что главный вклад в начинку мифа мелкими, кажущимися реальными «фактами», внесли московские летописцы. Именно с их легкой руки в Пространной летописной повести и особенно «Сказании» появились детали, тесно связанные с Москвой, в первую очередь московские микротопонимы. Верно подмеченная А. Фоменко и Г. Носовским удивительная схожесть московской топонимики и топонимики в произведениях Куликовского цикла вызвана, скорее всего, не тем, что Куликовская битва происходила под стенами Москвы. Там она столь же невероятна, как и на Дону. Это московские летописцы, выдумывая все новые подробности Мамаева побоища, вольно или невольно вставляли в редактируемые ими тексты вместо полагавшихся по смыслу, но неизвестных им апеллятивов Подонья хорошо знакомые московские названия. Так география Куликовской битвы обогатилась Куликовым (Куличковым) и Девичьим полями, Красным холмом и Кузьминой гатью. Параллельно река Меча переименовалась с сохранением ее исходного смысла Межи, межевой реки, в московскую Чуру, вместе с которой были добавлены в «Задонщину» стоявшие на ней села Чурово и Михайлово. Кстати, оба названия, позднее исчезнувшие в Москве, могли сохраниться в некоторых редакциях «Задонщины» благодаря тому, что где-то в районе Красивой Мечи в XIII веке вроде бы имелось местечко Михайловы Чуры, а в XVI веке на Рязанщине появились города Щуров и Михайлов, причем рязанская Меча по удивительному совпадению действительно оказалась посередке между этими городами.

Определенный дух достоверности мифу придали внедрившиеся во все произведения Куликовского цикла конкретные фамилии, хотя и во всех разные, якобы реальных действующих лиц описываемых событий. Эти фамилии появлялись там постепенно в течение долгого времени, вероятно, вплоть до XVI–XVII веков. Они вставлялись в летописи и «Сказание» летописцами, надо думать, отнюдь не безвозмездно, чтобы удревнить до XIV века родословия новых княжеских, боярских и даже купеческих фамилий.

Вот так, постепенно, буквально на пустом месте, сформировался и разбух до величайшего события истории Великий куликовский миф.

Вероятно, вышеизложенный сценарий творения этого мифа не единственно возможный. И он, наверное, не может объяснить все и вся. Впрочем, ни один сценарий не способен ответить на все вопросы из-за принципа неопределенности далекого прошлого А. Бушкова. Да и надо ли отвечать на все вопросы? Ведь многие из них на самом деле могут оказаться нерелевантными. Например, непонятен и необъясним перманентно, напористо проступающий в Летописных повестях и «Сказании» оговор, другого слова не подберешь, великого князя Рязанского. Действительно, история взаимоотношений Дмитрия и Олега Ивановичей была долгой и далекой от идиллии. Но к первой половине XV века, когда «Задонщина» уже была написана и эпицентр формирования Куликовского мифа переместился на Летописные повести, острота противостояния между двумя соседними княжествами пошла на убыль, а в начале второй половины того же века оно и вовсе закончилось с окончательным подчинением Рязани Москве, закрепленным браками детей Олега Рязанского и Дмитрия Московского, а также внучки Олега и сына Владимира Серпуховского. Трудно понять, за что же авторы Летописной повести задним числом так ополчились на Олега Ивановича? Может быть, как допускают А. Быков и О. Кузьмина, дело в союзе, заключенном внуком Олега Рязанского с Витовтом в 1430 году и разбудившем старую, полувековой давности, вражду. Может быть, ответ тривиален, и все дело здесь просто в личных счетах одного из летописцев с Рязанью и ее князьями?

Столь же нерелевантной для Великого куликовского мифа может оказаться гипертрофированная роль в Куликовской битве брянцев, то есть выходцев из великого княжества Брянского. Не будем забывать, что автором «Задонщины» мог быть бывший брянский боярин. Недаром в самой «Задонщине» мы встречаем двух очень близких Софонию Рязанцу персонажей — Пересвета и Ослябю, — таких же, как и сам автор, принявших постриг бывших брянских бояр. Еще один связанный с Брянщиной персонаж Куликовского цикла — это князь Дмитрий Ольгердович, в свое время получивший от брата Ягайла в удел брянские города Трубчевск и Стародуб. Но Дмитрий Ольгердович совсем не брянец по происхождению, да и ко времени Куликовской битвы он уже ничего общего не имел со своим бывшим трубчевско-стародубским уделом. Ни Софоний, ни летописцы никак не акцентируют какую-либо причастность Дмитрия Ольгердовича к Брянску, они скорее связывают его со старшим братом Андреем или вообще Литвой.

Но, с другой стороны, еще один персонаж, вероятно брянского происхождения, появляется независимо от Софония в гораздо более позднем «Сказании». Это Михаил Бренок, переодетый великим князем и погибший под княжеским знаменем, чье прозвище А. Журавель{38} трактует как «брянец». Возможно, как и в случае с московской топонимикой, брянские персонажи суть следствие особой популярности Великого куликовского мифа не только в Москве, но и на Брянщине. Ничего удивительного, учитывая происхождение автора «Задонщины» и ее связь со СПИ. Кроме того, возможно тут отразилась объективно особая роль Брянщины, особенно так называемых Верховских княжеств, во взаимном противостоянии Орды, Литвы и Москвы. Вот что пишет об этом А. Соловьев{39}: «В первой половине XIV в. ничего не слышно о Чернигове, очевидно запустевшем, а упоминается лишь Брянск, ставший центром великого княжения. По соседству с ним, на верхней Оке, потомки черниговских князей создают ряд мелких «верховских» княжеств — в Карачеве и Звенигороде, в Козельске и Перемышле, в Новосили и Одоеве, Оболенске и Воротынске. Был в Брянске мятеж от лихих людей, смута великая и опустение города, после чего стал владеть Брянском великий князь литовский… В Брянске Ольгерд посадил одного из своих сыновей, но в 1375 г. великому князю Дмитрию служат князья Брянский, Новосильский, Оболенский и Торусский. Возможно, что этот князь Роман Михайлович Брянский — потомок Михаила Черниговского, покинувший Брянск из-за притязаний смоленского князя и перешедший на службу Москве… В 1378 г. старший сын Ольгерда, Андрей, покинув свой удел в Полоцке, сел во Пскове и перешел тоже на службу Москве. В 1379 г. он вместе с другим литовским князем Дмитрием Боброком-Волынским (женившимся на сестре Дмитрия Донского) взял Трубчевск и Стародуб у Литвы, и сидевший в Трубчевске брат его, Дмитрий Ольгердович, вышел из города с семьей и боярами, поехал в Москву и получил в кормление Переяславль».

Во второй половине XIV века Верховские княжества, находившиеся как раз на стыке между Ордой, Литвой, Москвой и Рязанью, соответственно оказались в эпицентре притязаний великих мира сего и стали объектом постоянных военных вторжений, погромов и разорений со всех сторон. В середине XIV века практически вся Брянщина, захваченная Ольгердом, вошла в великое княжество Литовское, и сын Ольгерда Дмитрий стал Брянским князем. После смерти Ольгерда за время противостояния Ягайла с Кейстутом, парализовавшим великое княжество Литовское, на брянском столе сумели восстановиться и даже приобрести видимость суверенитета местные князья, а Дмитрий Ольгердович был вынужден довольствоваться Трубчевском и Стародубом. В это же время, пользуясь внутренними проблемами Литвы, Дмитрий Московский и Олег Рязанский начинают «верховскую реконкисту», в результате которой Новосиль и Оболенск отходят к Москве, а Козельск к Рязани. Кстати, если Новосиль в 1380 году признавал суверенитет Москвы, то современное Куликово поле могло быть формально самой южной, выдвинутой в «Половецкое поле» точкой, находившихся под условным контролем Дмитрия Ивановича земель.

Вообще вся эта «верховская реконкиста» выглядела как семейное дело клана Ольгердовичей. В ходе этой «реконкисты» в 1379 году московское войско совершает блиц-рейд под Трубчевск и Стародуб, в результате которого тамошний князь Дмитрий Ольгердович сдал города без боя и отошел на Москву. Этот рейд был организован сыном и зятем Ольгерда: чуть ранее перешедшим на московскую службу Андреем Полоцким и вассалом Дмитрия Московского Владимиром Серпуховским. Но также зятем Ольгерда (и соответственно свояком Владимира Серпуховского) был Олег Рязанский, женатый вторым браком на какой-то Ольгердовне. Таким образом, на Верховских землях Брянщины дела политические завязались тугим узлом с внутрисемейными делами клана Ольгерда, и от этого узла веревочки тянулись в Литву, Москву и Рязань.

Бороться со стереотипами сложно. Трудно заставить себя поверить, что никакого Мамаева побоища вообще не было, что огромное количество разнообразной литературы от учебников до художественных произведений написано на самом деле ни о чем, что ни о чем нарисовано множество монументальных полотен панорамы битвы и предшествовавшего битве поединка. Мысль невольно ищет хоть какую-нибудь зацепку в прошлом. Едва ли не единственной такого рода документальной зацепкой в наших летописях может служить договор между Рязанью и Москвой 1381 года (такие договоры между князьями в те времена именовались докончальными грамотами). В этом договоре, текст которого был написан рязанской стороной, есть такое замечание: «А что князь великий Дмитрий и брат, князь Владимир, бились на Дону с татарами, от того времени что грабеж или что поиманые у князя у великого люди у Дмитрия и у его брата, князя Владимира, тому между нами суд общий». Эту любопытную фразу можно трактовать по-разному. Можно считать ее документальным подтверждением факта Куликовской битвы и ограбления московского войска рязанцами, но, по моему разумению, смысл у нее иной. На современном языке она звучала бы примерно так: «А что до того, что якобы великий князь Дмитрий и его двоюродный брат князь Владимир бились на Дону с татарами, а рязанцы ловили и грабили их людей, то мы ничего такого не знаем и готовы передать это дело общему (третейскому) суду». В принципе, так же, только не подвергая сомнению сам факт Куликовской битвы, трактуют эту фразу и А. Быков с О. Кузьминой, из книги которых{40} взята приведенная цитата. Они же отмечают, что требование вернуть пленных регулярно повторяется с московской стороны в других договорах вплоть до середины XV века, что уж и вовсе лишено было всякого смысла, и регулярно рязанская сторона в ответ только пожимает плечами, не понимая, о чем идет речь.

Тем не менее, если мы имеем действительный текст документа, писанного всего год спустя после Куликовской битвы, а не многократно переписанную и не раз исправленную и переправленную копию, что само по себе весьма и весьма вероятно, то следует признать, что либо Великий куликовский миф в каком-то виде существовал уже в 1381 году, либо все-таки где-то что-то было на самом деле.

Этим где-то чем-то мог бы быть некий поход московских войск в 1380 году, во время все той же компании «верховской реконкисты», например, на Одоев. Действительно, если москвичи с блестящим результатом сходили за год до этого к Трубчевску и Стародубу, то что мешало им повторить столь успешный поход примерно той же или даже чуть меньшей дальности, но поюжнее, к Одоеву? Политическая ситуация в следующем году не изменилась. Мамай и Тохтамыш по-прежнему были заняты подготовкой к решительному столкновению, вступившей уже в последнюю фазу, им было не до Москвы и каких-то там Верховских княжеств. В Литве продолжалась такая же смертельная схватка Кейстута с Ягайлом, парализовавшая активность обоих. Рязань, обескровленная подряд несколькими ордынскими разорениями и погрязшая во внутренних разборках, тоже на время перестала быть для Москвы предметом головной боли. К тому же дорога на Одоев была удачно прикрыта от Рязани союзным Москве Пронском. Нельзя не признать, что при таком положении дел, если Дмитрий Иванович имел намерения и смелость всерьез «пощипать» Орду и Литву, то рубеж 70-х и 80-х годов был объективно наиболее удобным и подходящим периодом для этого. Сражение на Воже и трубчевско-стародубский поход свидетельствуют о том, что Дмитрий и московское руководство это понимали и не сидели сложа руки: поочередно весомые удары были нанесены и Золотой Орде, и великому княжеству Литовскому. Подчинение Верховских княжеств стало бы одновременным ударом не только по Орде и Литве, но и по Рязани. В гипотетическом рейде на Верховские земли, вероятно, главной целью Дмитрия Ивановича должно было бы стать Новосильское княжество, в котором, как мы помним, Москва имела свою волость, то есть прямой шкурный интерес. В начале 70-х годов новосильские князья признавали московский суверенитет и принимали участие в военных походах Дмитрия Московского против Твери и Литвы. Но после татарского разорения Новосиля в 1375 году княжество захирело, его столица была перенесена в Одоев, московская власть явно пошатнулась. Объективно к 1380 году для Дмитрия Ивановича наступило благодатное время утвердиться в Новосильско-Одоевском княжестве и в Верховских землях в целом. После «прогулки» 1379 года по Брянщине до Трубчевска и Стародуба, в следующем году на очереди вполне мог стоять Одоев. И может быть не случайно именно Одоев всплывает в «Сказании» как тот рубеж, до которого, якобы, дошел и от которого повернул вспять Ягайло. Там, под Одоевом, могли вновь явственно качнуться в московскую сторону весы противостояния набирающей силы Москвы и погрязшей во внутренних склоках Литвы.

Разумеется, говоря о гипотетическом походе к Одоеву и Новосилю, как и в случае со Стародубом и Трубчевском, под ходившим в дальние пределы московским войском следует понимать не огромную трехсоттысячную рать, якобы вышедшую на Куликово поле. Для такого рода рейдов вполне достаточно было, как любили писать наши летописцы, «малой дружины», а пользуясь современной терминологией, ограниченного воинского контингента. Такой «ограниченный контингент», в отличие от многосоттысячного войска, и собраться быстро может, и дойти до цели, опять же пользуясь летописным выражением, «в борзе», и фуражироваться в походе без особых проблем.

Кто знает, может быть, такой блиц-поход в Верховские княжества и состоялся в 1380 году? В конце концов, служилым литовским князьям Дмитрию Волынцу да Андрею Ольгердовичу чем-то надо было заняться. В 1378 году они славно потрудились на Воже, в 1379 году столь же успешно под Трубчевском и Стародубом, а что им было делать на следующий год? Плюс ко всему среди воинственных князей на московской службе добавился еще один Ольгердович не при деле. Да и зять обоих Ольгердовичей, Владимир Серпуховской, тоже был не промах мечом помахать. К тому же не следует забывать, что серпуховским князем он, скорее всего, был лишь номинально. На деле, в 70-х годах его наследственный серпуховской удел вместе с Лопасней был захвачен Рязанью. Город Лопасня, современный Чехов, находится, как известно, между Москвой и Серпуховом, так что вотчина Владимира оказалась отрезанной от Москвы. Недаром в «Сказании» Дмитрий Иванович шлет весть о нашествии Мамая своему двоюродному брату вовсе не в Серпухов, как следовало бы ожидать, а в Боровск. Так что у номинального серпуховского князя, вынужденного перенести свою резиденцию в Боровск, были личные счеты с Рязанью и свояком, великим князем Рязанским. Кстати говоря, именно Владимир Андреевич вполне мог получить благословение Сергия Радонежского на какое-нибудь такого рода ратное дельце, благо он-то, в отличие от двоюродного брата, не был предан анафеме, да и Радонеж в то время, такая вот удача, находился как раз во владениях Владимира.

Так что поход 1380 года на Новосиль и Одоев, то есть за Дон, был не невозможен и даже, я бы сказал, вполне вероятен. Но имел ли он место он в действительности? Летописи молчат. Но в этом — молчать о том, что было, и расписывать то, чего не было — для наших летописей нет ничего необычного. А если такой поход состоялся, то московское войско из принципа действительно могло направиться туда через Коломну и Лопасню, в то время спорную с Рязанью территорию, ведь, судя по Вожской битве, московские войска в то время достаточно свободно разгуливали по рязанским землям, что могло быть следствием недавнего страшного разгрома рязанцев москвичами при Скорнищеве и постоянных разорений Рязанщины ордынцами. В этом случае путь московского войска пролегал мимо Тулы, которая в то время была, и это подтверждают все те же договоры между Москвой и Рязанью, доменом Тайдулы, вдовы ордынского хана Узбека, находившимся под прямым управлением татарских баскаков. И может быть, чем черт ни шутит, какая-то заварушка с местными татарами под Новосилем или по дороге к нему при обходе Тулы как раз произошла на донских берегах и попала в летописи, но в настолько гипертрофированном виде, что со временем превратилась в Куликовскую битву?

Как бы то ни было, того самого славного Мамаева побоища, как оно описано в учебниках и энциклопедиях, наверняка не было. Либо не было вообще ничего, либо, в крайнем случае, был какой-то малозначительный эпизод вроде гипотетического новосильско-одоевского похода, который после контаминации с действительно крупным событием того же времени — Вожской битвой — был безмерно преувеличен и мифологизирован. Всегда следует помнить, что его основа впервые появилась в художественном произведении, посвященном, что еще раз полезно подчеркнуть, вовсе не Мамаеву побоищу как таковому, а выдуманному его автором дальнему походу за Дон, в основных чертах подобному описанному в СПИ, но еще более масштабному и, главное, победоносному. Впоследствии отмеченное между делом в этом произведении «событие» победы над татарами попало в написанные московскими монахами агиографии уже как значительный «факт биографии» Дмитрия Ивановича. После чего, на основании совокупности письменных фиксаций этого «факта», появились и «летописные» фантазии, которые постепенно через столетия стали не подлежащим сомнению «историческим фактом», который продолжал обрастать в веках все новыми и новыми то выглядевшими реально, а то и вовсе фантастическими подробностями, пока не обрел современные формы.

Ныне этот «факт» официально узаконен не только учебниками и энциклопедиями, но и монументальным сооружением у устья Непрядвы на холме, задним числом по летописным указаниям названном Красным, который возвышается посередь русского поля, тем же задним числом названного Куликовым. Неявно он также узаконивается государственными и негосударственными наградами. В их числе еще дореволюционная памятная медаль 500-летия Куликовской битвы, почти забытый ныне советский орден Дмитрия Донского, современный российский орден «За служение отечеству» (святых великого князя Дмитрия Донского и преподобного Сергия игумена Радонежского) трех степеней и даже орден РПЦ Святого благоверного князя Дмитрия Донского также трех степеней. Вот и спрашивается: что теперь делать с кавалерами этих наград, если никакого Мамаева побоища вовсе не было? А ведь среди награжденных далеко не последние люди. Не говоря уже про государственные знаки отличия, орденом РПЦ Святого благоверного князя Дмитрия Донского в числе прочих награждены:

— Патриарх Всея Руси Алексий II;

— первый президент России Б. Н. Ельцин;

— бессменный президент Беларуси А. Г. Лукашенко;

— бывший мэр Москвы Ю. М. Лужков;

— губернатор Московской области, Герой Советского Союза Б. В. Громов.

А что делать с монументальными полотнами, изображающими панораму Куликовской битвы? Любой неленивый желающий легко может отыскать в Интернете множество таковых: помимо картин непосредственно с названием «Куликовская битва» А. Присекина, П. Рыженко и других более или менее известных художников, здесь же тесно примыкающие к ним по тематике «Утро на Куликовом поле» А. Бубнова, «Удар засадного полка в Куликовской битве» П. Попова и «Конец Куликовской битвы» В. Тараторина. Художественный образ Дмитрия Донского запечатлен на полотнах И. Глазунова, В. Маторина, Ю. Понтюхина, В. Рогачева, и этими именами перечень тоже наверняка не исчерпывается. Поединку Пересвета с Челубеем посвятили свои картины В. Васнецов, М. Авилов, К. Васильев, и этот ряд тоже может быть продолжен. И что самое характерное, если внимательно приглядеться ко всем этим полотнам, то поражает, что за очень редким исключением художники вовсе не пытались воплотить в красках некое историческое событие, то есть хотя бы то, что написано в наших летописях. Ничего подобного, они воссоздавали традиционные образы великой народной битвы за свободу и независимость Родины, талантливого и храброго полководца Дмитрия Донского и отважного воина-поединщика Пересвета. Ни на оном полотне не найти великого князя Дмитрия Ивановича, испуганно прижавшегося в дубравке к поваленной березке. Нет, он сам лично, а вовсе никакой не Михаил Бренок и даже не Дмитрий Волынец, с мечом в руке под княжеским знаменем ведет в бой свое войско. И это вовсе не относительно молодой, но рано растолстевший человек, каким был на самом деле московский князь во время Мамаева побоища, но зрелый муж, воплощающий идеал мужской красоты, мужественности и мудрости, каким обязан быть великий князь, великий воин и великий правитель Русской земли. Точно так же почти на всех полотнах Пересвет предстает пред нами могучим храбрым воином в полном боевом доспехе и со щитом на вздыбленном коне, плевавшем на наказ своего игумена Сергия идти в бой под защитой единственно Святого креста. То есть никак не историческая правда двигала кистями великих художников, в соответствии с традицией они создавали картины-символы во славу события-символа, коим давным-давно стала Куликовская битва.

Поэтому не стоит ожидать, что какие бы то ни было сильные аргументы и любые сколь угодно убедительные доказательства смогут полностью вымарать из отечественной истории это псевдособытие в его нынешнем символическом статусе. Слишком глубоко оно вросло своими корнями во все стороны жизни российского общества и будет стоять незыблемо, как монументальная колонна, водруженная в его честь на Красном холме Куликова поля. Но отрадно хотя бы то, что все же, несмотря на монументальность официоза и древность устоев сценария «Руси защитник» сегодня это многострадальное тысячу раз копаное-перекопаное поле превратилось в обширный виртуальный полигон, на котором схлестываются самые смелые ничем не ограниченные фантазии, и одновременно, если перевести греческое πολύγων на русский, многоугольником с огромным числом углов, причем и тупых, в которых плодится паутина самых различных мнений и оценок, и весьма острых, порой больно, хотя, надо признать, и не смертельно, царапающих официальную отечественную историю.

Январь 2011

Комментарии

1

М. Тихомиров. Куликовская битва 1380.

2

Если, конечно, это не Александр Андреевич Остей, московский наместник в Коломне, убитый в 1385 году Олегом Рязанским. Судя по отчеству, он мог быть сыном Андрея Полоцкого. Естественно, в этом случае он не был убит Тохтамышем, да и вряд ли возглавлял восстание против московского князя.

3

А. Кузьмин считал, что Софье, выданной два года спустя за сына Олега Рязанского, но, возможно, что Марии, которая впоследствии действительно стала женой сына Ульяны от Ольгерда, Лугвеня, родного брата Ягайла.

4

А. Быков, О. Кузьмина. Олег Рязанский.

5

А. Бычков. Ледовое побоище и другие «мифы» русской истории.

6

Е. Макаровский. Битва Куликовская, битва Окуневская… К легенде о 250-летнем татаро-монгольском иге.

7

А. Журавель. В 1380 году Куликовской битвы не было.

8

А. Журавель. К вопросу о датировке Куликовской битвы.

9

А. Петров. Туман над полем Куликовым.

10

Н. Бурланков. Куликовская битва или битва на Воже?

11

А. Петров. Перевернутая история.

12

А. Журавель. «Бренки» на Куликовом поле.

13

М. Тихомиров. Повести о Куликовской битве.

14

В древности на Руси был в ходу так называемый включающий счет лет, при котором некоторое событие, произошедшее в следующем от точки отсчета году, в том числе, например, через полгода, считалось произошедшим на второй год.

15

Г. Сумаруков. Кто есть кто в «Слове о полку Игореве».

16

А. Бушков. Россия, которой не было — 3. Миражи и призраки.

17

В. П. Адрианова-Перетц. Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя Русьскаго.

18

Паримия — в богослужебной практике православной церкви чтение из книг Священного Писания о пророчествах, празднуемых событиях или в память святых.

19

Симеон Логофет — византийский писатель второй половины X века.

20

А. Журавель. Хронологические данные в «Слове о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича».

21

Хотя в некоторых вариантах «Сказания» правильно для времени действия назван великий князь Литовский Ягайло, в других фигурирует умерший за три года до Куликовской битвы Ольгерд. В хрестоматийном изложении «Сказания» получил прописку Ольгерд, и наше изложение в дальнейшем будет следовать хрестоматии.

22

А. Быков, О. Кузьмина. Олег Рязанский.

23

Цитата из И. Гагина. Булгары на Куликовом поле.

24

Е. Назарова. Крестовый поход на Русь 1240 г. Организация и планы. Восточная Европа в исторической ретроспективе.

25

Д. Лялин. Крестовый поход на Русь.

26

А. Петров. Туман над полем Куликовым.

27

А. Петров. Туман над полем Куликовым.

28

А. Меленберг. Непрядва и неправда.

29

А. Петров. Туман над полем Куликовым.

30

А. Бушков. Россия, которой не было — 3: миражи и призраки.

31

А. В. Соловьев. Автор «Задонщины» и его политические идеи.

32

Иван Пазий. Каковы загадки Куликовской битвы?

33

А. Быков, О. Кузьмина. Олег Рязанский.

34

Д. Лихачев. «Задонщина». Великое наследие. Классические произведения литературы Древней Руси.

35

О. Сулейменов. Аз и я.

36

А. Петров. Туман над полем Куликовым.

37

А. Быков, О. Кузьмина. Олег Рязанский.

38

А. Журавель. «Бренки» на Куликовом поле.

39

А. В. Соловьев. Автор «Задонщины» и его политические идеи.

40

А. Быков, О. Кузьмина. Эпоха Куликовской битвы.

Content

Владимир Егоров
Загадка Куликова поля, или Битва, которой не было

ОТ АВТОРА

Часть I СЦЕНАРИИ

Сценарий первый «РУСИ ЗАЩИТНИК»

Сценарий второй «ХАНСКИЙ САТРАП»

Сценарий третий «ЯГАЙЛОВ ВАССАЛ»

Сценарий четвертый «КОСТРОМСКОЙ ХАН»

Сценарий пятый «ТАЮЩИЙ АЙСБЕРГ»

Сценарий шестой «МОКРОЕ МЕСТО»

Часть II СЦЕНКИ

АВАНСЦЕНА

Сценка первая «ДВА «СЛОВА»»

Сценка вторая «ДВЕ ПОВЕСТИ»

Сценка третья «ЕЩЕ ОДНО «СЛОВО»

Сценка четвертая «ЕЩЕ ОДНА «ПОВЕСТЬ»

Часть III ОЦЕНКИ

Негатив ЧЕГО БЫТЬ НЕ МОГЛО

Позитив ЧТО БЫТЬ МОГЛО

Комментарии