Мэри Хиггинс Кларк

Соглядатай

Глава 1

Пэт медленно вела машину по узким улочкам Джорджтауна. Затянутое тучами небо потемнело, в свете уличных фонарей поблескивали фары автомобилей, оставленных на подъездных дорожках; рождественские гирлянды окрасили всеми цветами радуги снежные сугробы, покрытые корочкой наста. Мирное спокойствие городка навевало мысли о старой доброй Америке прежних времен. Пэт свернула на Эн-стрит, проехала еще один квартал, сосредоточенно разглядывая таблички с номерами домов, миновала перекресток. Должно быть, этот, подумала она, милое родное гнездо.

Остановившись у обочины, Пэт некоторое время сидела в машине. Перед ней был темный большой дом, единственное неосвещенное здание на улице. Она едва различала его очертания. Большие окна первого этажа наполовину скрывали ветки буйно разросшегося кустарника.

После девятичасовой поездки из Конкорда мышцы Пэт ныли от напряжения, и все-таки ей хотелось оттянуть момент, когда придется открыть парадную дверь и войти в дом. «А все этот проклятый телефонный звонок, — подумала она, — я напрасно приняла его всерьез».

За несколько дней до ухода с Бостонского телевидения ей позвонила телефонистка коммутатора:

— Тут какой-то чокнутый требует, чтобы его соединили с вами. Может, мне остаться на линии?

— Да, пожалуйста.

Пэт взяла трубку, назвала себя и услышала тихий мужской голос:

— Патриция Треймор, вы не должны приезжать в Вашингтон. Вы не должны делать программу, восхваляющую сенатора Дженнингса. И, наконец, вы не должны останавливаться в том доме.

Тут Пэт услышала, как телефонистка ахнула.

— Кто вы? — спросила она резко.

От слов неизвестного, произнесенных тем же тягучим, глухим голосом, у нее неприятно повлажнели ладони.

— Я ангел милосердия, избавления и… возмездия.

Позже Пэт пыталась отмахнуться от этого происшествия — мало ли ненормальных звонит на телестудию! — но тревога не оставляла ее.

О ее переходе в студию кабельного телевидения «Потомак» и планах создания серии передач под названием «Женщины в правительстве» сообщили многие газеты. Пэт внимательно изучила публикации, проверив, не промелькнуло ли где-то упоминание о доме, где она собиралась поселиться, и убедилась, что ее нового адреса никто не сообщал.

Самую подробную заметку напечатали в «Вашингтон трибюн»:

«Очаровательная Патриция Треймор, обладающая проникновенным хрипловатым голосом и прекрасными карими глазами, великолепно дополнит созвездие ведущих кабельной телесети „Потомак“. Ее биографические очерки о знаменитостях, сделанные на бостонском телевидении, дважды выдвигались на премию „Эмми“. Пэт наделена волшебным даром располагать к себе людей, вызывать их на откровенность. Герои ее программ потрясающе искренни. Первую передачу новой серии мисс Треймор посвятит Абигайль Дженнингс — сенатору от штата Виргиния. По сообщению Лютера Пелхэма, в программе собираются рассказать об основных событиях личной и общественной жизни сенатора. Вашингтон затаив дыхание ждет, когда передача выйдет в эфир, и гадает, удастся ли Пэт Треймор растопить ледяную стену, которой окружила себя прекрасная леди-сенатор».

Мысль о звонке таинственного незнакомца не давала Пэт покоя. Неизвестный явно понизил голос, говоря о том доме.

Кто же мог знать о ее доме?

Пэт озябла. Она только сейчас поняла, что двигатель в машине выключен уже несколько минут. Мимо торопливо просеменил прохожий с портфелем. Он замедлил было шаг, заметив девушку в машине, но тут же снова прибавил ходу.

Надо двигаться, пока кто-нибудь не позвонил в полицию и не сообщил о подозрительной личности, с неведомой целью торчащей на улице, подумала она.

Железные ворота в решетчатой ограде дома оказались открытыми. Пэт остановила машину на подъездной дорожке и открыла сумочку. Вот и ключи.

Поднявшись на крыльцо, она остановилась перед дверью, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Казалось бы, в это мгновение она должна была испытывать совершенно особое чувство. Но ей просто хотелось поскорее попасть в дом, затащить чемодан и приготовить себе кофе с сандвичем. Пэт повернула ключ, толкнула дверь, нащупала выключатель и зажгла свет.

На первый взгляд в доме было удивительно чисто. Пол в прихожей был покрыт плиткой и блестел как полированный; люстра сверкала. Но, присмотревшись, Пэт заметила, что краска на стенах выцвела и над плинтусами появилась сетка трещинок. Большую часть мебели, по всей вероятности, придется выбросить или отдать на реставрацию. Но это не пугало Пэт — завтра привезут новую мебель из мансарды конкордского дома.

Пэт медленно брела по первому этажу. Вот столовая, где принимали гостей, — большая светлая комната, первая дверь налево. Когда Пэт было шестнадцать, она приезжала в Вашингтон со школьной экскурсией. Тогда она улизнула от подруг — специально, чтобы взглянуть на этот дом, но в тот раз она не обратила внимания на размер комнаты. С улицы же дом казался небольшим.

Стол потрескался, на буфете красовались безобразные пятна, как будто слуги, подавая горячие блюда, ставили их прямо на дерево. Но Пэт знала, что прекрасный, украшенный тонкой резьбой гарнитур эпохи короля Якова переходил в ее семье из поколения в поколение, и его необходимо отреставрировать, сколько бы это ни стоило.

Она заглянула в кухню и библиотеку, но не стала там задерживаться, а сразу двинулась дальше. В свое время газеты описали планировку дома в мельчайших подробностях. Гостиная была последней комнатой справа. Когда Пэт приблизилась к двери, у нее перехватило дыхание. Не спятила ли она, решив вернуться сюда, попытаться восстановить в памяти события, которые любой нормальный человек постарался бы поскорее забыть?

Гостиная оказалась закрытой. Пэт взялась за ручку двери и неуверенно повернула ее. Дверь распахнулась. Пэт провела рукой по стене и нашла выключатель. Прекрасная просторная комната с высокими потолками, изящной каминной полкой над белым кирпичным камином, глубокая оконная ниша. Мебели здесь не было, если не считать предметом обстановки концертный рояль — массивный дорогой инструмент красного дерева, стоявший в алькове справа от камина.

Камин.

Пэт шагнула к нему.

Руки и ноги внезапно задрожали, лоб и ладони покрылись испариной. Ей стало трудно дышать, комната закружилась перед глазами. Она бросилась к застекленной двери в дальнем углу гостиной, несколько раз лихорадочно дернула ее и, наконец, рывком открыв обе створки, пошатываясь, вышла на занесенную снегом веранду.

Пэт судорожно вдыхала морозный воздух, чувствуя, как он обжигает легкие. Ее била дрожь, Пэт обхватила себя руками, пытаясь унять ее. Пол под ногами снова стал двигаться, и пришлось прислониться к стене. Из-за головокружения ей казалось, что темные силуэты голых деревьев раскачиваются вместе с ней.

Снег на веранде доходил до лодыжек. Пэт ощутила, что холод и сырость проникают в туфли, но решила, что не вернется в комнату, пока не справится с головокружением. Лишь через несколько минут она сочла, что чувствует себя лучше. Старательно закрыв двери, она заперла их на оба замка, постояла в нерешительности, потом медленно повернулась и, преодолевая внутреннее сопротивление, снова двинулась к камину. Осторожно провела рукой по шероховатой поверхности оштукатуренного кирпича.

Обрывки и осколки воспоминаний переполняли ее, кружились перед ее мысленным взором, словно обломки затонувшего корабля в пучине водоворота. Весь прошлый год ее настойчиво преследовал один и тот же сон — будто она снова стала маленькой девочкой и снова оказалась в этом доме. Всякий раз она просыпалась в мучительном страхе, ей хотелось кричать, но не удавалось проронить ни звука.

Но одновременно со страхом ее охватило пронзительное чувство утраты. А ведь правда скрыта где-то в этом доме.

* * *

Именно здесь это и произошло. В мозгу Пэт замелькали сенсационные заголовки репортажей из газетных архивов:

«ВИСКОНСИНСКИЙ КОНГРЕССМЕН ДИН АДАМС УБИВАЕТ КРАСАВИЦУ ЖЕНУ И КОНЧАЕТ С СОБОЙ. ВРАЧИ БОРЮТСЯ ЗА ЖИЗНЬ ИХ ТРЕХЛЕТНЕЙ ДОЧЕРИ».

Пэт читала эти репортажи столько раз, что запомнила их наизусть.

«Скорбящий сенатор Джон Ф. Кеннеди прокомментировал трагедию так: „У меня это не укладывается в голове. Дин был одним из моих лучших друзей. По его поведению совершенно не было видно, что он находился на грани нервного срыва. Насколько я его знал, он вообще не был способен совершить насилие“.

Что же довело известного конгрессмена до убийства жены и самоубийства? Ходили слухи, что в семье у него разлад и дело близится к разводу. Может быть, Дин Адамс потерял голову, когда жена приняла окончательное решение оставить его? Должно быть, они боролись за пистолет — на оружии найдены отпечатки пальцев обоих супругов. Трехлетнюю дочь обнаружили у камина с трещиной в черепе и сломанной правой ногой».

Вероника и Чарлз Треймор не скрывали от Пэт, что они ее удочерили. Но только когда она заканчивала школу и заинтересовалась своим происхождением, ей рассказали правду о гибели родителей. Потрясенная Пэт узнала, что ее настоящая мать была сестрой Вероники.

— Ты целый год лежала в коме. Врачи даже не надеялись, что ты выживешь, — рассказывала Вероника. — А когда ты наконец пришла в сознание, то была совсем как младенец, тебе пришлось всему учиться заново. Моя мама — твоя бабушка — послала в газеты некролог, чтобы избавить тебя от скандальной известности, которая в противном случае преследовала бы тебя всю жизнь. Мы с Чарлзом жили тогда в Англии и удочерили тебя, а друзьям сказали, что ты из английской семьи.

Пэт помнила, как расстроилась Вероника, узнав о желании приемной дочери поселиться в джорджтаунском доме.

— Тебе нельзя туда возвращаться, — уговаривала она Пэт. — Ох, лучше бы мы его продали! Ты сделала себе имя на телевидении, и неужели теперь хочешь поставить под угрозу все, чего достигла, вороша прошлое?! Ты непременно встретишь там людей, которые знали тебя ребенком, и они-то, как дважды два, сообразят, кто ты на самом деле.

Но дочь настаивала, и Вероника поджала губы.

— Мы сделали все, что было в наших силах, лишь бы ты могла начать жизнь заново. Поступай, как знаешь, только потом на жалуйся, что мы тебя не предупреждали.

— Пойми, — взмолилась Пэт, — докапываться до правды — моя работа. Я говорю о хорошем и дурном в жизни посторонних людей. Как же мне работать со спокойной душой, не выяснив, что произошло в моей собственной семье.

* * *

Пэт прошла на кухню и взяла телефонную трубку. Даже в детстве она обращалась к приемным родителям по именам, а в последние несколько лет практически перестала называть их мамой и папой. Хотя временами чувствовала, что им это неприятно. Но сейчас ей захотелось нарушить традицию.

— Привет, мам. Я уже добралась, цела и невредима. Дорога была легкой.

— Куда это ты добралась?

— В Джорджтаун. Я в нашем старом доме. — Вероника хотела, чтобы Пэт остановилась в отеле и подождала, пока прибудет мебель. Не давая ей возможности выразить неудовольствие, Пэт поспешно продолжила: — Так действительно удобнее. У меня будет время установить в библиотеке свое оборудование и собраться с мыслями перед завтрашним интервью с сенатором Дженнингс.

— Как ты себя чувствуешь? Не нервничаешь?

— Нет, абсолютно. — Пэт представила себе худое, обеспокоенное лицо Вероники. — Забудь обо мне и готовься к круизу. Вещи уже собрала?

— Ну конечно! Пэт, мне не нравится, что ты останешься одна на Рождество.

— На меня свалится куча дел, когда я приступлю к работе над программой, так что вряд ли я вообще вспомню о Рождестве. Кроме того, мы чудесно отпраздновали его заблаговременно. Ладно, мне пора принести багаж из машины. Целую вас обоих. А ты вообрази, будто у вас второй медовый месяц, и заставь Чарлза целыми днями заниматься любовью.

— Ох, Пэт! — воскликнула Вероника с укоризной — и тут же рассмеялась. Но все-таки, прежде чем повесить трубку, она успела дать еще один совет: — Запирай двери на два замка!

Застегнув куртку, Пэт выскочила на заснеженный двор и следующие десять минут перетаскивала в дом чемоданы и картонки. Коробка с бельем и одеялами была тяжелой и неудобной; по пути на второй этаж Пэт приходилось то и дело отдыхать. Всякий раз, поднимая тяжесть, она чувствовала неуверенность из-за правой ноги — боялась, что та вот-вот подвернется. Картонку с тарелками, сковородками и разной бакалейной мелочью пришлось за отсутствием полок взгромоздить на кухонный стол. «Будем надеяться, что грузчики с мебелью приедут завтра вовремя», — мелькнула у нее мысль. Правда, она давно привыкла не возлагать особых надежд на «железные» сроки контор по доставке.

Она как раз закончила развешивать одежду и успела заварить кофе, когда зазвонил телефон. Звонок, казалось, взорвал тишину дома. Пэт вздрогнула и поморщилась — несколько капель кофе брызнули ей на руку. Она поспешно поставила чашку на стол и потянулась к трубке.

— Патриция Треймор.

— Привет, Пэт.

Она попыталась внутренне собраться, стараясь говорить дружелюбно, ничем не выдавая своих истинных чувств.

— Привет, Сэм.

Сэмюэль Кингсли. Конгрессмен от 26-го округа Пенсильвании, человек, которого она любит всем сердцем. Вот и вторая причина, заставившая ее переехать в Вашингтон.

Глава 2

Сорок минут спустя, когда Пэт сражалась с застежкой ожерелья, перезвон дверного колокольчика возвестил о прибытии Сэма. Пэт переодевалась в темно-зеленое шерстяное платье с атласной тесьмой (Сэм однажды сказал, что зеленый цвет удивительно идет к ее каштановым, с рыжинкой волосам.)

Снова тренькнул колокольчик. Непослушные пальцы никак не могли справиться с застежкой, и в сердцах она бросила ожерелье в сумку. Торопливо спускаясь по лестнице, Пэт изо всех сил старалась успокоиться, напоминая себе, что за долгие восемь месяцев, прошедшие после смерти жены, Сэм ни разу не позвонил.

В самом низу лестницы Пэт поймала себя на мысли, что старается щадить правую ногу. Когда-то Сэм заметил, что она прихрамывает, и стал настойчиво просить ее проконсультироваться с врачом. Чтобы прекратить подобные разговоры, Пэт в конце концов была вынуждена рассказать ему правду о причинах своей хромоты. Она еще немного помедлила в холле, потом открыла дверь.

Сэм почти заполнил дверной проем. В свете уличного фонаря поблескивали серебряные пряди в его темных волосах. Вокруг глаз орехового цвета появились новые морщинки. Взгляд настороженный, но улыбка все та же — теплая и понимающая.

Они постояли, испытывая неловкость: каждый ждал, что другой начнет первым и задаст тон встрече, которой предшествовала столь долгая разлука. Наконец Сэм торжественно вручил хозяйке дома подарок, который прятал за спиной, — метлу.

— В моем округе живут аманиты. По одному из их обычаев, в новое жилище полагается принести новую метлу и соль. — Сэм полез в карман и достал солонку. — Чтобы дом был хлебосольным.

Он шагнул через порог, положил руки ей на плечи и, нагнувшись, поцеловал в щеку.

— Добро пожаловать в наш город, Пэт! Я рад твоему приезду.

Вот так приветствие, подумала Пэт. Старые друзья встретились вновь, Вашингтон слишком мал, чтобы можно было уклониться от встречи с бывшей возлюбленной, и потому гораздо проще сразу явиться к ней с визитом и расставить точки над i. «Ну что ж, голубчик, — усмехнулась она про себя, — продолжим игру, но на сей раз я намерена победить».

Она поцеловала его, надолго прижавшись к его губам, и непринужденно улыбнулась:

— Откуда ты узнал, что я здесь? Установил в доме подслушивающую аппаратуру?

— Не угадала. Абигайль сообщила мне, что завтра ты должна появиться в ее офисе. Я позвонил на «Потомак» и узнал номер твоего телефона.

— Понятно.

В голосе Сэма, когда он назвал имя сенатора Дженнингс, прозвучали едва уловимые интимные нотки. У Пэт сжалось сердце. Не желая, чтобы Сэм заметил выражение ее лица, она опустила голову и принялась рыться в сумке. Достав ожерелье, протянула его Сэму со словами:

— Тут такая застежка, с которой не справился бы и сам Гудини. Может, ты попробуешь?

Сэм застегнул ожерелье, и Пэт ощутила тепло пальцев, коснувшихся ее шеи.

— Ладно, с этим разобрались! Могу я теперь совершить экскурсию по дому? — спросил Сэм.

— Здесь пока не на что смотреть. Даже мебель — и ту привезут только завтра. Через несколько дней все будет выглядеть совсем иначе. Кроме того, я умираю с голоду.

— Насколько я помню, это твое обычное состояние. — Теперь в глазах Сэма заискрилось веселье. — Меня всегда поражало, как такому маленькому созданию удается поглощать столько мороженого со сливочной помадкой и булочек с маслом и тем не менее не прибавлять ни унции…

«Замечательно, Сэм, — подумала она и потянулась к вешалке, чтобы взять пальто. — С ходу приклеил мне ярлык малышки с чудовищным аппетитом!»

— Куда отправимся? — спросила она вслух.

— Я заказал столик в «Мэйсон Бланш» — там хорошо кормят.

Пэт вручила ему свое пальто и невинным тоном осведомилась:

— Надеюсь, у них приличный выбор детских лакомств?

— Что? А, понимаю. Ну прости, я ведь хотел сделать тебе комплимент.

Он заботливо поддерживал девушку под локоть, пока они шли к машине.

— Пэт, ты опять прихрамываешь? — В его голосе прозвучала тревога.

— Самую малость. Я вся одеревенела в дороге.

— Поправь меня, если я ошибаюсь: ведь этот дом принадлежит тебе?

О своих родителях Пэт рассказала ему в ту ночь, что они провели вместе. Сейчас она лишь рассеянно кивнула, вспомнив вечер в мотеле «Эбб Тайд» на мысе Код. Запах океана, и они вдвоем в ресторане. Их пальцы переплетены, оба таинственно улыбаются как все влюбленные. Увы, та единственная ночь положила конец их отношениям. Утром, после тихого и печального завтрака, по дороге в аэропорт они все обсудили и пришли к выводу, что не имеют права друг на друга. Жена Сэма, уже прикованная к инвалидному креслу, не заслуживала лишних страданий. «А скрыть от нее, что я увлечен другой женщиной, мне не удастся», — сказал тогда Сэм.

Пэт заставила себя вернуться к действительности:

— Посмотри, как здорово! Эта улица напоминает мне рождественскую открытку.

— В это время любая улица Джорджтауна выглядит как на рождественской открытке, — отозвался Сэм, не давая увести себя от темы. — Нет, Пэт, не дело ты задумала. Не следует ворошить прошлое. Откажись от своей затеи.

Они остановились у машины, Сэм открыл дверцу. Пэт устроилась на сиденье, подождала, пока он сядет за руль и запустит мотор, и наконец ответила:

— Я не могу поступить иначе, Сэм. Что-то в этой истории по-прежнему тревожит меня. И пока не выясню, что именно, не успокоюсь.

Сэм притормозил у знака «Стоп» в конце квартала.

— Ты хоть понимаешь, чего добиваешься, Пэт? Неужели ты хочешь вновь и вновь вспоминать ту ночь, чтобы когда-нибудь сказать себе: нет, мой отец не хотел меня ранить, не собирался убивать мою мать; это был роковой несчастный случай? Поверь, от этого тебе станет только хуже! Зачем терзать себя лишней болью?

Пэт повернула голову и всмотрелась в его профиль. Волосы Сэма кое-где поседели, да и лицо нельзя было назвать красивым — чересчур угловатое. И все же его черты были бесконечно дороги Пэт. Она с трудом преодолела желание приникнуть к плечу Сэма и прижаться щекой к его мягкому шерстяному пальто.

— Сэм, ты когда-нибудь страдал морской болезнью? — спросила она.

— Раз или два, наверное. Вообще-то я бравый моряк, а что?

— Я тоже. Но, помню, как-то летом мы с Чарлзом и Вероникой возвращались с прогулки на яхте и попали в шторм. Почему-то тогда качка подействовала на меня ужасно — не помню, чтобы когда-нибудь мне было хуже, чтобы я чувствовала себя более жалкой и беспомощной. Так вот, потом мне не раз хотелось пережить это состояние вновь, чтобы преодолеть болезнь. Нечто подобное происходит со мной и сейчас, понимаешь? Эти обрывки воспоминаний не дают мне покоя.

Сэм вырулил на Пенсильвания-авеню.

— Каких воспоминаний?

— О звуках… Мимолетных образах… Обычно они какие-то смутные. А иногда, особенно в момент пробуждения, становятся удивительно отчетливыми, но, стоит мне попытаться за них ухватиться, как они тут же тают. В прошлом году я даже пробовала вызвать их при помощи гипноза, но не вышло. А между тем я читала, что некоторым удается в подробностях вспомнить события, происходившие с ними чуть ли не в двухлетнем возрасте. Один ученый утверждает, будто лучший способ вернуть память — это воспроизвести соответствующую обстановку. К счастью — или к несчастью, — у меня есть как раз такая возможность.

— И все-таки я считаю, что это плохая затея.

Пэт уставилась в окно. Готовясь к приезду в Джорджтаун, она изучила план города и теперь проверяла себя. Но машина ехала слишком быстро, а на улице было слишком темно, и ничего нельзя было разобрать.

Добираясь до ресторана, они молчали. Метрдотель «Мэйсон Бланш», здороваясь, расплылся в улыбке и проводил их к столику.

— Как обычно? — спросил Сэм, когда они уселись.

Пэт кивнула, близость любимого опьяняла ее. Наверно, он всегда выбирает это место. Интересно, скольких женщин он сюда приводил?

— Два «Чивес ригалз» со льдом, содовой и лимонным соком, пожалуйста, — заказал Сэм. Он подождал, пока метрдотель отойдет, и сказал: — Ну ладно, а теперь расскажи мне, как ты жила эти годы. И ничего не пропускай.

— Трудная задача. Дай-ка я минутку подумаю. — Пэт с радостью вычеркнула бы из жизни первые несколько месяцев после того, как они решили расстаться. Она не любила вспоминать о тех днях, когда жила в тумане полнейшей безнадежности и горя. Она предпочла бы рассказать о своей работе, об удачной передаче про женщину, недавно избранную на должность мэра Бостона (шедевр, которому уже прочили национальную премию «Эмми»), о своем заветном желании сделать программу про сенатора Дженнингс…

— Почему именно про Абигайль? — спросил Сэм.

— Потому что, на мой взгляд, пришло время выдвинуть женщину на пост президента страны. Через два года выборы, и Абигайль Дженнингс может возглавить список кандидатов. Ты только вспомни ее послужной список: десять лет в Белом доме, третий срок в сенате, она член комиссии по международным отношениям, работает в бюджетной комиссии. К тому же она — первая женщина, ставшая помощником руководителя группы большинства в сенате. И разве сессия конгресса тянется до сих пор не потому, что президент надеется: а вдруг сенатор Дженнингс протащит-таки бюджет, который предложила администрация?

— Да, это правда. И более того, она это сделает.

— А что о ней думаешь ты сам?

Сэм пожал плечами.

— Она прекрасный работник. Чертовски хороший работник. Но умудрилась отдавить мозоли многим шишкам. Когда Абигайль рассержена, ей все равно, на ком, где и как срывать гнев.

— Полагаю, это относится к большей части мужчин на Холме.

— Возможно.

— Нет, точно.

Официант принес меню. Они сделали заказ, причем оба выбрали салат «Цезарь». С ним у Пэт было связано еще одно воспоминание. В тот последний день, проведенный с Сэмом, Пэт решила устроить пикник и спросила, какой взять салат. «Цезарь, — ответил Сэм не задумываясь, — и побольше анчоусов, пожалуйста». — «Как ты можешь есть эту гадость?» — удивилась она. «К ним нужно привыкнуть, тогда и почувствуешь вкус». Она попробовала анчоусы и решила, что они и в самом деле хороши.

Сэм тоже помнил этот эпизод и, вернув официанту меню, прокомментировал:

— Я рад, что ты не изменила анчоусам. — Он улыбнулся. — Но вернемся в Абигайль. Признаться, я поражен, что она поддержала твою идею насчет программы.

— Честно говоря, я сама до сих пор удивляюсь. Три месяца назад я написала сенатору письмо. А перед этим перерыла уйму материалов о ней и пришла в восторг. Ты знаешь что-нибудь о ее прошлом?

— Она из Виргинии. Заняла в конгрессе место мужа после его гибели. Одержима работой.

— Вот-вот. Именно такой все ее и представляют. Но Абигайль Дженнингс родом с севера штата Нью-Йорк, а совсем не из Виргинии! Она победила на конкурсе красоты «Мисс штат Нью-Йорк», но отказалась поехать в Атлантик-Сити на конкурс «Мисс Америка», потому что получила стипендию в Рэдклифе и не хотела терять год. Ей было всего тридцать, когда она овдовела. И она так любила своего мужа, что уже двадцать пять лет не вступает в брак.

— Ну, пускай замуж она и не выходит, но ведь и в монастырь не удалилась…

— Я не очень-то осведомлена о ее личной жизни, но, судя по информации, которую удалось собрать, все свое время она посвящает работе.

— Совершенно верно.

— Так вот, я написала сенатору, что хочу сделать программу, которая создала бы у зрителей впечатление личного знакомства с героем передачи. Я вкратце изложила идею и получила в ответ ледяной отказ. Однако пару недель назад мне позвонил Лютер Пелхэм, он специально приехал в Бостон, чтобы пригласить меня на обед и предложить перейти работать к нему на студию. За обедом он сообщил, что сенатор показала ему мое письмо и что он сам уже давно вынашивает идею о серии передач под названием «Женщины в правительстве». Сказал, что знаком с моими работами и считает, что я просто создана для претворения этой идеи в жизнь. Кроме того, он предложил мне должность ведущей в семичасовой программе новостей. Можешь себе представить, что я почувствовала. Пелхэм, наверное, самый знаменитый комментатор страны, телесеть «Потомак» по масштабу не уступает тернеровской, деньги огромные. И вдобавок ко всему я должна начать серию с документального фильма о сенаторе Дженнингс. Причем Пелхэм настаивал, чтобы я приступила к работе как можно скорее. Я до сих пор теряюсь в догадках, почему сенатор изменила свое решение.

— Ну, на этот вопрос ответить легко. Похоже, вице-президент вот-вот подаст в отставку. Он болен гораздо серьезнее, чем многие полагают…

Пэт положила вилку и ошарашенно уставилась на Сэма.

— Ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, что осталось меньше двух лет до президентских выборов, а это второй срок у президента. Возможно, он решил осчастливить всех женщин страны, назначив одну из них вице-президентом.

— Но это значит… Если сенатор Дженнингс станет вице-президентом, то перед президентскими выборами почти наверняка выдвинут ее кандидатуру.

— Придержи коней, Пэт, ты слишком торопишься. Я сказал только, что в случае отставки вице-президента у Абигайль Дженнингс или у Клер Лоуренс появится чертовски хороший шанс занять его место. Клер — что-то вроде Эрмы Бомбек нашего сената. Очень популярна, очень умна, превосходный законодатель, она прекрасно подходит на эту должность. Но Абигайль в сенате дольше. К тому же и президент, и Клер со Среднего Запада, а к этому наверняка привяжутся критики администрации. Так что скорее всего президент предпочел бы назначить Абигайль. Но он не может игнорировать тот факт, что Абигайль недостаточно знают в стране. И она нажила могущественных врагов в конгрессе.

— Значит, по-твоему, Лютер Пелхэм хочет, чтобы благодаря моей передаче люди увидели Абигайль в другом свете — более земной, более человечной?

— Судя по тому, что ты мне сейчас говорила, так и есть. Думаю, он намерен обеспечить рост ее популярности. Они уже много лет в приятельских отношениях, и, конечно, он будет счастлив увидеть своего человека в кресле вице-президента.

Размышляя над услышанным, Пэт молча принялась за еду. Безусловно, эти сведения объясняют неожиданное предложение Лютера и его спешку.

— Э-эй, Пэт, ты не забыла обо мне? — наконец подал голос Сэм. — Почему ты не спрашиваешь, чем я занимался эти два года?

— Я следила за твоей карьерой, — ответила Пэт. — Даже выпила за твое переизбрание. Хотя и не сомневалась в успехе. Когда умерла Дженис, я написала тебе десяток писем, но все порвала. Считается, что я неплохой стилист, но выходило все как-то не так… Наверное, тебе было очень плохо.

— Да. Когда я понял, что ей недолго осталось, старался каждую свободную минуту проводить с ней. Надеюсь, со мной ей было легче.

— Конечно. — Пэт помолчала, потом собралась с духом и спросила: — Сэм, почему ты так долго ждал, чтобы позвонить мне? И вообще, позвонил бы когда-нибудь, если бы я не приехала в Вашингтон?

Голоса посетителей, тихий звон бокалов, соблазнительные запахи, обшитые деревянными панелями стены и перегородки матового стекла — все куда-то уплыло, пока она ждала ответа.

— А ведь я тебе звонил, — сказал он. — Много раз. Но у меня хватало силы воли положить трубку, прежде чем начинал звонить твой телефон. Пэт, когда я повстречал тебя, ты была почти помолвлена. Я все испортил…

— С тобой или без тебя — я все равно не вышла бы за Роба. Он чудесный парень, но этого недостаточно.

— Он блестящий молодой адвокат с прекрасным будущим. Не будь меня, ты стала бы его женой. Мне сорок восемь, Пэт, а тебе двадцать семь. Через три месяца я стану дедушкой. Ты же наверняка захочешь иметь детей, а у меня просто не хватит сил поднять новую семью.

— Понимаю. Могу я задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Ты любишь меня или просто пытаешься найти оправдание?

— Я люблю тебя, но хочу дать тебе возможность повстречать ровесника.

— А ты еще не повстречал свою ровесницу?

— У меня ни с кем нет близких отношений.

— Понимаю. — Пэт удалось улыбнуться. — Ну что ж, раз мы все обсудили, не пора ли заказать знаменитый приторный десерт, который мне положено поглощать в неимоверных количествах?

Сэм явно испытал облегчение. Неужели опасался, что она станет навязываться? Впрочем, выглядит он каким-то издерганным. Куда исчезла жизнерадостность, которой он так и лучился несколько лет назад?

Часом позже, когда они подъехали к дому, Пэт вспомнила, что собиралась обсудить еще кое-что.

— Сэм, на прошлой неделе мне в студию позвонил какой-то псих. — И она рассказала о звонке неизвестного. — А вам в конгрессе часто угрожают?

Сэм вроде бы не особенно встревожился.

— Бывает, хотя и не так часто. Никто не воспринимает это всерьез. — Он чмокнул ее в щечку и, усмехнувшись, добавил: — Слушай, а не рассказать ли о твоем психе Клер Лоуренс — вдруг это она пытается через тебя запугать Абигайль?

Пэт постояла в дверях, глядя вслед удалявшейся машине, потом закрыла дверь и задвинула засов. Гулкая пустота дома усиливала чувство опустошенности.

В глаза бросилось белое пятно на полу. Она присмотрелась: простой белый конверт — должно быть, в отсутствие хозяев его сунули под дверь. Имя Патриции Треймор было выведено жирными печатными буквами с резким наклоном вправо. Наверное, это послание из конторы управления недвижимостью, попыталась успокоить себя Пэт, но знала, что ошибается. Обратный адрес и название фирмы в левом углу отсутствовали. Да и конверт — самый что ни на есть дешевый.

Пэт медленно разорвала его и вытащила листок. «Я ПРЕДУПРЕЖДАЛ, ЧТОБЫ ВЫ НЕ ПРИЕЗЖАЛИ», прочла она.

Глава 3

Будильник зазвонил в шесть утра. Пэт быстро вылезла из-под одеяла Бугристый матрас не располагал к крепкому сну. И ночью она то и дело просыпалась, прислушивалась к шорохам в старом доме и к глухому реву, с которым включался масляный обогреватель. Да и записка… При всем желании ее нельзя было считать глупой выходкой безобидного эксцентрика. Кто-то явно следил за ней.

В транспортном агентстве обещали, что грузчики прибудут в восемь. Пэт собиралась поручить им перенести в библиотеку картотечные шкафы, которые стояли в подвале.

Внизу было грязно, цементные стены и полы покрывали пыль и копоть. Посреди подвала много лет назад аккуратно сложили садовую мебель. Кладовая находилась справа от котельной. Массивный навесной замок на ее дверях почернел от оседавшей годами сажи.

Отдавая Пэт ключи, Чарлз предупредил:

— Я не знаю, что именно ты там обнаружишь. Твоя бабушка распорядилась, чтобы все личные вещи из кабинета Дина переслали в дом. У нас так и не дошли руки разобрать их.

Сначала ей показалось, что ключ вообще не повернется — замок, конечно, проржавел. Она медленно повернула ключ и почувствовала, что замок поддается. Дверь открылась.

Из кладовой пахнуло плесенью. Два стандартных картотечных шкафа обросли таким толстым слоем пыли и паутины, что Пэт не смогла понять, какого они цвета. Несколько тяжелых картонных коробок, сваленных как попало, громоздились рядом со шкафами. Пэт стерла ладонью пыль с коробок и прочла наклейки: «Конгрессмен Дин Адамс, книги», «Конгрессмен Дин Адамс, личные вещи», «Конгрессмен Дин Адамс, памятные подарки». Вкладыши повторяли надписи на коробках: «Конгрессмен Дин Адамс, личное».

— Конгрессмен Дин Адамс, — произнесла Пэт вслух и еще раз медленно повторила имя отца.

«Забавно, — подумала она. — Я никогда не думала о нем как о конгрессмене. Я связывала его лишь с этим домом. Интересно, что он представлял собой как политик?»

Она никогда не видела даже любительских снимков отца, только официальные фотографии, появившиеся в газетах после гибели родителей. Вероника показывала ей семейный альбом со множеством фотографий Рени — в детстве, в юности, на первом профессиональной концерте, с маленькой Пэт на руках. Нетрудно догадаться, почему в семье матери не сохранили ничего, что напоминало бы о Дине Адамсе.

В связке, которую вручил ей Чарлз, были ключи от всех шкафов. Пэт уже хотела открыть первый, но внезапно расчихалась. И тут она поняла, что с ее стороны будет форменным безумием разбирать документы в подвале. Глаза здесь непрестанно слезились от пыли. «Подожду, пока все это не перенесут в библиотеку; но сначала придется протереть шкафы и стряхнуть пыль с коробок», — решила она.

Это была тяжелая, изнурительная работа еще и потому, что в подвале не оказалось раковины. Пэт поплелась на кухню, принесла ведро горячей мыльной воды, через несколько минут она вернулась к крану с водой и губкой, почерневшими от грязи.

В последний раз она спустилась в подвал с ножом, старательно отскоблила наклейки с коробок, потом вынула вкладыши из рамок выдвижных ящиков и удовлетворенно осмотрела результаты своей работы. Шкафы — как выяснилось, оливково-зеленого цвета — преобразились. Они будут неплохо смотреться у восточной стены библиотеки, подумала Пэт. Коробки можно отправить туда же. Никто не будет сомневаться в том, что они прибыли не из Бостона. Снова влияние Вероники, усмехнулась Пэт с иронией, когда вспоминала ее слова: «Никому ничего не рассказывай, Пэт. Подумай о будущем. Когда-нибудь ты выйдешь замуж, и вряд ли твоим детям будет приятно узнать о том, что их мать хромает из-за своего отца, который едва не убил ее».

Как только Пэт привела себя в порядок после уборки, прибыл фургон с вещами. Грузчики быстро втащили мебель в дом, раскатали ковры, распаковали фарфор и хрусталь, перенесли наверх вещи из кладовой. К полудню они уехали, явно довольные чаевыми.

Оставшись одна, Пэт направилась в гостиную. Комната разительно изменилась. Огромный, четырнадцать на двадцать футов, восточный ковер с чудесным узором из абрикосов, зелени, лимонов и клюквы на черном фоне совершенно преобразил ее. У одной из стен стоял зеленый бархатный диванчик, перпендикулярно к нему, вдоль другой стены, располагалась софа, обитая золотистым атласом. Высокие кресла с подголовниками, из одного комплекта с софой, занимали место у камина. Слева от двери на веранду возвышался монументальный бомбейский сундук.

Обстановка комнаты довольно точно воспроизводила прежнюю. Пэт прошлась по ковру, коснулась крышки стола, чуть подвинула стул и лампу, пробежала рукой по обивке расчехленной мебели. Что она чувствует? Она не могла бы описать это точно. Во всяком случае, не страх, хотя она только что заставила себя пройти мимо камина. Но тогда что? Ностальгию? По чему? Возможно ли, что обстановка дома всколыхнула в ней смутные воспоминания о счастливых часах, проведенных в этой комнате? Если так, что еще нужно сделать, чтобы вернуть их?

* * *

Без пяти три Пэт вышла из такси перед зданием сената. После полудня резко похолодало, и Пэт была рада оказаться в теплом вестибюле. Охранник проверил ее металлоискателем и показал, как пройти к лифтам. Несколько минут спустя Пэт уже беседовала с секретаршей в приемной Абигайль Дженнингс.

— Сенатор Дженнингс освободится через несколько минут, — объяснила молодая женщина. — У нее встреча с избирателями. Это ненадолго.

— Я подожду. — Пэт выбрала кресло с прямой спинкой и огляделась. Бесспорно, у Абигайль Дженнингс был один из самых удобных офисов. Угловое расположение и окна на две стороны создавали ощущение воздушности и простора. Низкая перегородка отделяла стол секретаря от комнаты ожидания. Коридор справа вел к многочисленным персональным кабинетам. Стены приемной украшали последние фотографии сенатора, а на маленьком столике у кожаного дивана лежала стопка брошюр, которые разъясняли отношение сенатора Дженнингс к тем или иным законопроектам, обсуждавшимся в конгрессе.

Наконец Пэт услышала знакомый голос с едва уловимым южным акцентом — сенатор выпроваживала посетителей.

— Я счастлива, что вы смогли выкроить время и навестить меня. Жаль только, что сейчас у меня так много работы…

Посетители — прилично одетая пожилая пара — рассыпались в многословных благодарностях.

— Помните, как во время сбора средств на избирательную кампанию вы приглашали заходить в любое время? Так вот, я сказал: «Вайолет, мы в Вашингтоне. Почему бы нам не нанести визит сенатору?»

— Вы уверены, что не сможете освободиться к ужину? — обеспокоенно спросила посетительница, перебивая мужа.

— Я бы очень хотела, но, боюсь, ничего не получится.

Пэт наблюдала, как Абигайль Дженнингс подвела своих гостей к внешней двери, открыла ее и медленно закрыла, вынуждая их выйти. Здорово проделано, подумала она и почувствовала, как участился ее пульс.

Миссис Дженнингс повернулась и несколько мгновений стояла молча, предоставляя журналистке возможность рассмотреть себя получше. Пэт уже забыла, что сенатор была очень высокой женщиной — около пяти футов девяти дюймов. Серый твидовый костюм обрисовывал ее фигуру: широкие плечи, плоский живот, тонкую талию. Легкие, грациозные движения, огромные, невероятной синевы глаза с зеленым отливом. Казалось, Абигайль Дженнингс сознательно пренебрегает косметикой, чтобы подчеркнуть свою природную красоту. Если не считать нескольких тонких морщинок вокруг глаз и рта, то можно было бы сказать, что она выглядела точно так же шесть лет назад.

— Здравствуйте, — сказала сенатор, стремительно подходя к Пэт и бросив укоризненный взгляд на секретаршу. — Синди, почему вы не предупредили меня, что мисс Треймор уже здесь? — Впрочем, недовольное выражение тут же исчезло с ее лица. — Ладно, ничего страшного. Заходите пожалуйста, мисс Треймор. Могу я называть вас просто Пэт? Лютер высоко отзывался о вашем таланте и так живо вас описал, что у меня возникло ощущение, будто мы давно знакомы. Кроме того, я видела несколько передач, которые вы сделали в Бостоне. Они великолепны. В письме вы упомянули, что мы с вами уже встречались. Наверное, это было в тот день, когда я выступала с речью в Уэлсли?

— Совершенно верно. — Пэт последовала за Абигайль в кабинет и огляделась. — Ой, как здесь красиво! — не удержавшись, воскликнула она.

На длинном письменном столе орехового дерева стояла изысканно разрисованная японская лампа, а рядом — египетская, явно дорогая статуэтка кошки и золотая ручка на подставке. Бордовое кожаное кресло, широкое и удобное, с изогнутыми подлокотниками и узорными шляпками гвоздей — вероятно, работа мастеров середины семнадцатого века. Пол покрыт восточным ковром с ярким узором; на стене позади стола — флаги Соединенных Штатов и Виргинии. Голубые шелковые занавеси на окнах скрадывали унылость ненастного зимнего дня.

Сенатор, по-видимому, осталась довольна реакцией Пэт.

— Некоторые мои коллеги полагают, что бедная обстановка и захламленность кабинета — лучшее свидетельство их деловых качеств, по крайней мере в глазах избирателей. Ну а я просто не могу работать в беспорядке. Для меня очень важна гармония. В такой атмосфере я более работоспособна.

Она сделала паузу.

— Примерно через час в сенате начнется голосование, так что, на мой взгляд, лучше сразу перейти к делу. Лютер сказал вам, что на самом деле мне отвратительна идея этой программы?

При этих словах Пэт почувствовала себя как рыба в воде. Ей часто приходилось преодолевать сопротивление будущих героев передач, не желающих, чтобы посторонние вторгались в их личную жизнь.

— Да, сказал, — призналась она. — Но я надеюсь, что вы все-таки останетесь довольны результатом.

— Именно поэтому я и согласилась обдумать ваше предложение. Буду совершенно откровенна: я предпочитаю работать с вами и Лютером, а не дожидаться, пока другая телесеть состряпает собственную версию, без моего ведома и согласия. Но все равно я жалею о старых добрых временах, когда политик мог просто заявить: «Я настаиваю на своем сценарии».

— Эти времена прошли. По крайней мере для тех политиков, которые чего-то стоят.

Сенатор потянулась к ящику стола и достала портсигар.

— Я никогда не курю на людях, — заметила она. — Лишь однажды — единственный раз, представляете? — какая-то газета напечатала мою фотографию с сигаретой в руке, и я получила десятки раздраженных писем от избирателей из моего округа. Родители возмущались, что я подаю дурной пример их детям. — Она протянула руку с портсигаром через стол. — Вы не хотите?..

Пэт покачала головой.

— Нет, благодарю вас. Отец просил меня не курить до восемнадцати лет, а когда я повзрослела, мне расхотелось пробовать.

— И вы не дымили тайком где-нибудь за гаражом или в туалете?

— Нет.

Сенатор улыбнулась.

— Это обнадеживает. Сэм Кингсли разделяет мое великое недоверие к журналистской братии. Вы знакомы с ним, не правда ли? Он заверил меня, что в смысле умения держать слово вы отличаетесь от большинства телевизионщиков.

— Очень любезно с его стороны, — заметила Пэт, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. — Сенатор, я полагаю, что кратчайший путь к взаимопониманию — откровенность. Расскажите мне, почему идея программы вам так неприятна. Если я буду знать заранее, что вы считаете недопустимым, мы сэкономим массу времени.

Лицо Абигайль Дженнингс приняло задумчивое выражение.

— Почему-то ни один репортер не удовлетворен информацией о моей личной жизни. Я овдовела в тридцать один год. После смерти мужа заняла его место в конгрессе, потом меня избрали в сенат. Возможно, поэтому меня не покидает чувство, будто мы с мужем по-прежнему вместе. Я люблю свою работу, она в каком-то смысле заменяет мне семью. Но, разумеется, я не могу со слезами на глазах поведать миру о первом школьном дне маленького Джонни, потому что у меня никогда не было детей. В отличие от Клер Лоуренс я не могу сфотографироваться с армией внуков. И, предупреждаю вас, Пэт, я не допущу, чтобы в вашей программе фигурировала фотография, где я красуюсь в купальнике, туфлях на шпильках и в короне из фальшивых бриллиантов.

— Но вы же были «Мисс штат Нью-Йорк». Нельзя просто отмахнуться от этого факта.

— Вы полагаете? — синие глаза сенатора полыхнули огнем. — А вам известно, что вскоре после смерти Вилларда какая-то газетенка напечатала фотографию, сделанную в момент коронации, и снабдила ее подписью: «А главный приз — место в конгрессе?» Губернатор едва не изменил свое решение назначить меня на должность Вилларда до конца срока. Только Джек Кеннеди смог убедить его, что я работала бок о бок с мужем с первого дня его избрания. Если бы Кеннеди не имел такого влияния, я скорее всего здесь сейчас не сидела бы. Нет, благодарю вас, Пэт Треймор. Никаких фотографий с того конкурса! Лучше начните передачу с тех времен, когда я училась на последнем курсе Ричмондского университета, с замужества и участия в первой предвыборной кампании Вилларда. Именно тогда началась моя жизнь.

«Нельзя же притворяться, — подумала Пэт, — что первых двадцать лет твоей жизни просто не существует, и зачем это нужно?» Вслух же она сказала:

— Я нашла одну старую фотографию, где вы сняты перед вашим домом в Эйпл-Джанкшене. Я хотела использовать ее в рассказе о вашей юности.

— Пэт, я никогда не утверждала, что это мой дом. Я говорила, что жила там. В действительности моя мать работала у Сондерсов экономкой, и у нас была маленькая квартирка в задней части дома. Пожалуйста, не забывайте, что я — сенатор от Виргинии. Семья Дженнингсов занимала видное положение на виргинском побережье еще во времена короля Якова. Свекровь до конца жизни называла меня «янки, укравшая Вилларда». Я приложила огромные усилия, чтобы меня считали Абигайль Дженнингс из Виргинии и забыли про Абигайль Форстер из глубинки штата Нью-Йорк. Давайте оставим все как есть, ладно?

В этот момент в дверь постучали. В кабинет вошел молодой человек лет тридцати, с серьезным узким лицом. Серый костюм в мелкую полоску подчеркивал его худобу. Редеющие светлые волосы, аккуратно зачесанные на макушку, не могли скрыть намечающуюся лысину. Очки без оправы только добавляли молодому человеку солидности.

— Сенатор, там уже собираются голосовать. Только что звонили в колокол, — сообщил он.

Абигайль порывисто встала.

— Пэт, мне очень жаль. Кстати, это Филипп Бакли, мой помощник. Они с Тоби подготовили для вас кое-какие материалы — газетные вырезки, письма, фотоальбом, даже несколько любительских кинофильмов. Может быть, вы сначала просмотрите их, а побеседуем потом?

Пэт ничего не оставалось, как согласиться. Она решила поговорить с Лютером Пелхэмом. Авось совместными усилиями им удастся убедить Абигайль, что с ее стороны нехорошо саботировать программу. Раздумывая об этом, Пэт вдруг непроизвольно отметила, что Филипп Бакли внимательно ее изучает. Действительно ли в его взгляде проскальзывает некая враждебность, или ей только показалось?

— Тоби отвезет вас домой, — торопливо продолжила Абигайль. — Где он, Фил?

— Я здесь, сенатор. Не злись и не выпрыгивай от ярости из юбки.

Это веселое замечание исходило от огромного пожилого мужчины с бочкообразной грудной клеткой, при первом же взгляде на которого Пэт решила, что перед ней — бывший боксер-профессионал. Крупная мясистая физиономия; под маленькими, глубоко посаженными глазками набрякли мешки. На нем был темно-синий костюм, в руках — форменная фуражка.

Пэт поймала себя на том, что никак не может оторвать глаз от его рук: это были самые огромные руки из тех, что она когда-либо видела. Перстень с огромным квадратным ониксом подчеркивал толщину его пальцев.

«Не выпрыгивай из юбки». Неужели он действительно это сказал? Ошеломленная Пэт перевела взгляд на миссис Дженнингс. Но та смеялась.

— Пэт, это Тоби Горгон. Он по дороге сам расскажет вам, в чем заключаются его обязанности. Я до сих пор так и не смогла это выяснить, хотя мы вместе уже двадцать пять лет. Он тоже из Эйпл-Джанкшена, и после меня он — лучшее, что произросло в этом городишке. Ну, мне пора. Пойдем, Фил.

Они ушли.

Сделать эту программу будет дьявольски трудно, подумала Пэт. Она заготовила для сегодняшней встречи три страницы вопросов, а затронуть удалось только один. Но этот Тоби знает Абигайль Дженнингс с детства, и сенатор только что с невероятной снисходительностью стерпела его немыслимую дерзость. Может быть, он поможет ей?

Пэт успела дойти лишь до приемной, когда дверь распахнулась, и сенатор Дженнингс влетела в комнату в сопровождении Филиппа. Ее дружелюбие исчезло, словно его и не было никогда.

— Тоби, слава Богу, что ты еще здесь, — начала она далеко не ласковым тоном. — С чего ты взял, что я должна приехать в посольство к семи?

— Так вы сами мне сказали, сенатор.

— Даже если я действительно так говорила, разве тебе не положено дважды свериться с моим расписанием?

— Да, сенатор, — кротко ответил Тоби.

— Я должна быть там в шесть! — рявкнула Абигайль. — Приготовь машину к семнадцати сорока пяти.

— Сенатор, вы опоздаете на голосование, — напомнил Тоби. — Лучше бы вам поторопиться.

— Я бы опаздывала повсюду, если бы не проверяла тебя по десять раз. — С этими словами она ушла, хлопнув дверью.

Тоби рассмеялся:

— Что ж, пожалуй, и нам пора в путь, мисс Треймор.

Пэт молча кивнула. Она попыталась представить, что кто-нибудь из слуг обращается к Чарлзу и Веронике так же фамильярно и столь же беспечно воспринимает выговор, и не смогла. Чем же объяснить такие непринужденно-дружеские отношения между Абигайль Дженнингс и ее буйволоподобным шофером?

Пэт решила во что бы то ни стало раскрыть эту тайну.

Глава 4

Тоби ловко вел серый «кадиллак» по переполненным улицам, в сотый раз проклиная адские мучения, на которые обрекает водителя вечерний Вашингтон. Туристам во взятых напрокат автомобилях невдомек, что на многих вашингтонских улицах с четырех пополудни вводится одностороннее движение, и они устраивают веселую жизнь всякому порядочному парню, вынужденному крутить баранку в это время суток.

Тоби посмотрел в зеркало заднего вида и остался доволен. Эта Патриция Треймор — то, что надо. А ведь потребовались усилия трех человек — его самого, Фила, Пелхэма, — чтобы уговорить Эбби дать согласие на эту программу. И теперь Тоби Горгон чувствовал даже большую, чем обыкновенно, ответственность за результат эксперимента.

Конечно, Эбби нельзя винить за ее сегодняшнюю нервозность. Сейчас лишь один шаг отделяет ее от того, к чему она стремилась всю жизнь, — немудрено, что бедняжка нервничает. Тут глаза Тоби встретили в зеркале взгляд Пэт. До чего обаятельная улыбка у этой девчонки! Он слышал, как Сэм Кингсли рассказывал Абигайль, что Пэт Треймор обладает даром вызывать людей на откровенность. Наверное, так и есть — ее собеседники и сами не замечают, как начинают выбалтывать то, чем не собирались делиться ни с одним человеческим существом.

Пэт размышляла, какой подход нужен к Тоби, и решила, что лучше действовать прямо. Когда машина остановилась у светофора на авеню Конституции, девушка подалась вперед.

— Тоби, должна признаться, в первый миг я решила, что ослышалась, когда вы посоветовали сенатору не выпрыгивать из юбки, — начала она, улыбнувшись.

Шофер с усмешкой посмотрел ей в глаза.

— Да, зря я ляпнул это. Вообще-то обычно я себе такого не позволяю. Но Эбби здорово переволновалась из-за этой вашей программы, да еще нужно идти на голосование, а там репортеры облепят ее и примутся выспрашивать, отчего она не была на обсуждении вместе с другими деятелями своей партии. Вот я и решил, что, если она на минутку расслабится, это пойдет ей на пользу. Только не поймите меня превратно: я очень уважаю сенатора. И не беспокойтесь насчет взбучки, которую она мне устроила, — Эбби забудет о ней через пять минут.

— Вы вместе выросли? — осторожно полюбопытствовала Пэт.

Зажегся зеленый свет, и машина плавно двинулась вперед. Тоби ловким маневром перестроился на правую полосу перед микроавтобусом и только после этого ответил:

— Ну, это не совсем так. Все детишки в Эйпл-Джанкшене ходят в одну школу — за исключением, конечно, тех, кто посещает приходскую. Но Эбби на два года старше меня, так что в одном классе мы никогда не учились. Потом, когда мне исполнилось пятнадцать, я начал подрабатывать садовником в богатой части города. Наверное, Эбби рассказала вам, что жила в доме Сондерсов.

— Да.

— А я работал на той же улице, поблизости от их дома. Однажды я услышал крик Эбби. Старый придурок из дома напротив вбил себе в голову, что ему нужна сторожевая собака, и купил немецкую овчарку. Ну и зверюга была, скажу я вам! Ну так вот, этот кретин оставил калитку открытой, а собака выскочила на улицу в тот момент, когда Эбби вышла из дому. Овчарка бросилась прямо на нее…

— И вы ее спасли?

— Конечно. Я закричал и отвлек внимание псины. Жаль только, что сдуру я бросил грабли; собака едва не разорвала меня в клочья, прежде чем я добрался до ее шеи. Ну а потом, — в голосе Тоби зазвучала гордость, — потом сторожевой собаки не стало…

Пэт незаметно вынула из сумки диктофон и нажала кнопку записи.

— Теперь я понимаю, почему сенатор испытывает к вам такие теплые чувства, — прокомментировала она. — Японцы считают, что, спасая человеку жизнь, мы берем на себя ответственность за его дальнейшую судьбу. Как, по-вашему, это верно? Судя по вашим словам, вы считаете себя причастным к жизни Абигайль.

— Не знаю, что и сказать… Может быть, ваши японцы и правы, а может, все дело в том, что она сбрасывает передо мной свое высокомерие. — Тут машина остановилась. — Извините, мисс Треймор. Мы должны были проскочить этот светофор, но тип, который едет впереди, читает уличные указатели.

— Ничего страшного. Я не тороплюсь. Так сенатор сбрасывает перед вами высокомерие?

— Я сказал — «может быть». А вообще-то забудьте эти слова. Сенатор не любит, когда я треплю языком об Эйпл-Джанкшене.

— Держу пари, она сама охотно рассказывает о том, как вы ее спасли, — задумчиво проговорила Пэт. — Могу представить, что испытала бы я, если бы на меня напала собака, а кто-то встал между нами.

— О, Эбби была благодарна, будьте уверены! У меня была разодрана рука, и она обмотала ее своим свитером, а потом потащила меня к врачу и даже хотела остаться со мной, пока меня зашивали. После этого она стала моим другом на всю жизнь.

Тоби оглянулся на пассажирку.

— Другом, — повторил он с ударением, — не подружкой. Эбби не из моей лиги. Да вы, наверное, и сами это заметили. Даже намека никогда не было на что-то такое. Просто временами она приходила в сад, где я работал, и мы болтали. Она ненавидела Эйпл-Джанкшен, как и я. А когда я завалил английский, она стала со мной заниматься. У меня никогда не хватало мозгов на книжки. Покажите мне любую машину — я разберу ее на части и вновь соберу за две минуты, но не просите меня разобрать предложение! Ну а потом Эбби поступила в колледж, а я переселился в Нью-Йорк и женился. Только ничего хорошего из этого не вышло. Я взялся перевозить наркотики для одного букки[1] и едва не влип. Потом устроился шофером к гомику из Лонг-Айленда. К тому времени Эбби вышла замуж, ее муж стал конгрессменом. Однажды я прочел в газете, что она попала в аварию, потому что их шофер был пьян. И я подумал: «Какого черта!» Я написал ей, и через две недели ее муж взял меня на работу. Это случилось двадцать пять лет назад. Ну, мисс Треймор, какой у вас номер дома? Мы уже на Эн-стрит.

— Три тысячи, — ответила Пэт. — Угловой дом в конце следующего квартала.

— Угловой?.. — здоровяк водитель был явно ошеломлен, и ему не удалось этого скрыть.

— Да, а что?

— Я часто возил туда Эбби и Вилларда Дженнингса на вечеринки. Дом тогда принадлежал одному конгрессмену по имени Дин Адамс. Он застрелил жену и покончил с собой. Вы не слышали об этом?

Пэт, надеясь, что ее голос звучит спокойно, ответила:

— Дом снял адвокат моего отца. Он упоминал, что много лет назад там произошла трагедия, но в подробности не вдавался.

Тоби притормозил у обочины.

— Как быстро все забывается. Адамс пытался убить даже свою дочь — она умерла позже. Очаровательная малышка! Ее звали Кэрри, насколько я помню. Что поделаешь! — Он покачал головой. — Я на минутку поставлю машину у гидранта. Авось копы не успеют спохватиться, пока я вернусь.

Пэт потянулась к ручке дверцы, но Тоби опередил ее. Проворно выскочив с водительской стороны, он обошел машину и помог журналистке выбраться на тротуар.

— Осторожнее, мисс Треймор. Здесь скользко.

— Да, я вижу. Благодарю вас. — Пэт порадовалась рано сгустившимся сумеркам — при дневном свете лицо могло бы выдать ее. Возможно, мистеру Горгону и не хватало мозгов на школьную премудрость, но наблюдательности ему не занимать — в этом у Пэт сомнений не было.

Думая о доме, Пэт мысленно всегда возвращалась к той ночи. Хотя, конечно же, можно было вспомнить и о другом: здесь устраивали вечеринки, принимали гостей. Абигайль Дженнингс пятьдесят шесть лет. Виллард Дженнингс был на восемь лет старше. Отцу Пэт было бы сейчас немногим больше шестидесяти. Все они были ровесниками в те вашингтонские дни… Ей безумно хотелось расспросить его о Дине и Рени Адамс, об «очаровательной малышке Кэрри», но она не доверяла собственной выдержке и решила не рисковать.

Тоби открыл багажник, достал две объемистые и, по-видимому, тяжелые коробки и, подхватив их небрежным движением, вошел в дом следом за Пэт. Она провела его в библиотеку и указала место рядом с коробками из кладовой. Она благословляла свою предусмотрительность, благодаря которой соскоблила с коробок наклейки с именем отца.

Но Тоби не обратил внимания на обстановку библиотеки.

— Мне лучше не задерживаться, мисс Треймор. В этом ящике, — он показал рукой, — вырезки из газет, фотоальбомы и всякое такое. В другом — личные письма избирателей. Если вы прочтете их, вам сразу станет понятно, какую помощь оказала им Абигайль. Здесь есть и пленки с любительскими фильмами, снятыми в основном еще при жизни ее мужа. Буду рад прокрутить их вам в любое время и рассказать, кто есть кто и что происходит.

— Дайте мне время во всем разобраться, а уж потом вы от меня не отвертитесь. Спасибо вам, Тоби. Уверена, вы окажете неоценимую помощь. И скажу по секрету, что в итоге мы соорудим нечто такое, от чего сенатор будет счастлива.

— В противном случае нам всем достанется по первое число. — Мясистая физиономия шофера расплылась в добродушной ухмылке. — Всего хорошего, мисс Треймор.

— Почему бы вам не обращаться ко мне просто Пэт? В конце концов называете же вы сенатора Эбби.

— Я единственный, кто ее так называет. Она этого терпеть не может. Но как знать? Вдруг мне когда-нибудь выпадет шанс спасти и вашу жизнь.

— Не медлите ни мгновения, если подвернется такая возможность. — Пэт протянула руку, которая утонула в его огромной лапище.

Когда Тоби уехал, она долго стояла в дверях, погруженная в раздумья. Надо как можно скорее научиться скрывать свои чувства при упоминании имени Дина Адамса. Сегодня ей повезло, потому что Тоби вспомнил о нем, пока они находились в спасительной темноте автомобиля.

Из тени противоположного дома за отъездом Тоби следил еще один наблюдатель — высокий, очень худой старый человек; его серебряные волосы являли странный контраст с неестественно гладким лицом. Сунув костлявые кулаки в карманы слишком узкого пальто, он с угрюмым любопытством разглядывал Пэт, застывшую в освещенном дверном проеме. Он не опасался, что его заметят, — белые хлопчатобумажные брюки, белые носки, белая обувь на каучуковой подошве сливались со снежными сугробами, наметенными вдоль дома.

Эта женщина все-таки приехала. Он видел, как разгружали машину прошлым вечером. Значит, несмотря на его предупреждение, все-таки она решила исполнить задуманное. Сейчас ее привез сенаторский автомобиль, а в тех коробках, вероятно, какие-нибудь архивные материалы для репортажа. И она поселилась в этом доме!

В мозгу вспыхнуло воспоминание о далеком утре: мужчина, лежащий на спине, зажатый между кофейным столиком и софой; широко открытые незрячие женские глаза; волосы маленькой девочки, слипшиеся от засохшей крови…

Человек еще долго стоял неподвижно после того, как Пэт закрыла за собой дверь. Стоял и смотрел, словно не мог оторвать взгляд от дома.

Пэт жарила на кухне отбивную, когда зазвонил телефон. Она не ждала звонка от Сэма, но… с улыбкой протянула руку к трубке.

— Алло?

— Патриция Треймор?

— Да, это я. Кто говорит? — Но она уже узнала этот тягучий приглушенный голос.

— Вы получили мое письмо?

Пэт попыталась придать голосу спокойную доброжелательность:

— Я не понимаю, почему вас так огорчает моя работа. Объясните мне.

— Забудьте о вашей программе, мисс Треймор. Я не хочу наказывать вас. Не вынуждайте меня. Но вы должны помнить Слово Господне: «А кто соблазнит одного из малых сих, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и утопили его во глубине морской».

Связь оборвалась.

Глава 5

Это просто дурацкая выходка, убеждала себя Пэт. Какой-нибудь доморощенный проповедник, вбивший себе в голову, что женщине положено возиться на кухне, а не заниматься общественной деятельностью. Она вспомнила одного типа из Нью-Йорка, который частенько маршировал по Пятой авеню с плакатом, исписанным библейскими цитатами о женском долге повиноваться мужу. Безобидный чудак. Звонивший, видимо, из той же категории. Пэт не хотела верить, что за угрозами незнакомца кроется что-то более серьезное.

Они принесла ужин в библиотеку и за едой просматривала материалы, которые предоставила ей Абигайль. Восхищение Пэт этой женщиной росло с каждой прочитанной страницей. Абигайль Дженнингс не преувеличивала, говоря, что работа заменяет ей семью. Ее избиратели и есть ее семья, подумала Пэт.

Утром у Пэт была назначена встреча на телестудии, поэтому около полуночи она отправилась спать. Ее спальня, как и комнаты для гостей, находилась на втором этаже. К ней примыкали гардеробная и ванная комнаты. Чиппендэйловская мебель с изящной инкрустацией удивительно подходила к комнате. Высокий комод идеально вписался между стенными шкафами, гардероб с большим зеркалом занял нишу, а кровать с резным изголовьем расположилась вдоль стены напротив окна.

Многократные походы в подвал во время мытья картотечных шкафов сказались на больной ноге, и привычная ноющая боль обострилась. Но несмотря на сильную усталость, Пэт долго не могла заснуть. «Думай о чем-нибудь приятном!» — приказала она себе, продолжая ворочаться с боку на бок, и насмешливо улыбнулась в темноте. Она решила думать о Сэме.

* * *

Административное здание и студия кабельной телесети «Потомак» находилось сразу за Фэррагут-сквер. Войдя внутрь, Пэт вспомнила слова редактора отдела новостей Бостонского телевидения: «Конечно, вам нужно соглашаться на это предложение, Пэт. Работа с Лютером Пелхэмом — шанс, который предоставляется раз в жизни. День, когда он перешел из Си-би-эс на „Потомак“, был самым черным днем для спутникового телевидения».

Во время обеда с Лютером в Бостоне Пэт поразили жадные взгляды, которые кидала на него публика в ресторане. Ее тоже нередко узнавали в Бостоне, и бывало, что люди подходили к ее столику попросить автограф. Но тут было по-другому: практически каждый посетитель ресторана буквально пожирал Лютера глазами.

— Вы знаете какое-нибудь место, куда мы могли бы пойти, не опасаясь сразу же стать центром внимания? — спросила у него Пэт.

— Счастлив признать, что таких мест осталось очень немного. Но скоро и у вас появится та же проблема. Через полгода люди начнут преследовать вас на улицах, а половина молодых женщин в Америке станет подражать вашему чудесному грудному голосу.

Преувеличение, конечно, но лестное. После того, как Пэт во второй раз назвала его «мистер Пелхэм», он перебил ее:

— Пэт, мы теперь в одной упряжке. У меня есть имя. Пользуйтесь им, пожалуйста.

В тот вечер Лютер Пелхэм был очарователен, но тогда он предлагал ей работу. Теперь он стал ее боссом.

Когда Лютеру доложили о приходе Пэт, он сам вышел в приемную, чтобы встретить ее. Он держался подчеркнуто сердечно; знакомый, хорошо поставленный голос дышал теплотой.

— Счастлив видеть вас, Пэт. Пойдемте, я познакомлю вас с нашей бандой.

Он провел ее по отделу новостей и представил сотрудникам. За приветливостью в оценивающих взглядах новых коллег читалось любопытство. Пэт догадывалась, о чем они думают — хватит ли ей пороху справиться с делом. Но в целом у нее сложилось приятное впечатление. «Потомак» быстро превращалась в ведущую кабельную телесеть страны, и в отделе новостей кипела бурная деятельность. Молодая женщина за столом отбирала важнейшие события часа; специалист по военным вопросам диктовал на магнитофон свой еженедельный обзор; штатные журналисты редактировали материал, полученный из телеграфных агентств. Пэт прекрасно знала, что внешнее спокойствие служащих — необходимая маска. Каждый человек на телевидении живет в постоянном напряжении, в готовности к непредвиденным событиям, в вечном страхе упустить какую-нибудь сенсацию.

Лютер еще раньше разрешил Пэт работать дома — пока все не будет готово к съемкам, нет необходимости приезжать в студию. Сейчас он показал Пэт маленькую клетушку, которую ей выделили для работы в офисе, а потом повел в свой личный кабинет — просторную угловую комнату, обшитую дубовыми панелями.

— Располагайтесь поудобнее, Пэт, — пригласил он. — Мне нужно ответить на один звонок.

Пока он говорил по телефону, Пэт воспользовалась случаем, чтобы рассмотреть своего нового шефа повнимательнее. Лютер Пелхэм, безусловно, обладал запоминающейся внешностью. Ухоженная седая шевелюра, чистая, гладкая кожа, проницательные темные глаза. Из-за тонкого носа с горбинкой и узких кистей рук с длинными пальцами, нетерпеливо постукивающих по письменному столу, он напоминал ей огромную хищную птицу. Пэт знала, что Пелхэм недавно отпраздновал свое шестидесятилетие (о приеме, который миссис Пелхэм устроила по этому случаю в их доме в Чеви-Чейз, взахлеб рассказывали все колонки светской хроники). Наконец он повесил трубку.

— Ну и как, выдержал я испытание? — Его глаза весело блеснули.

— На пять баллов!

— Рад слышать. Если бы я не произвел на вас впечатления, меня бы это обеспокоило. Ну а теперь позвольте вас поздравить — вы покорили Абигайль во время вчерашней встречи.

Пэт понравилась его манера вести разговор (шутливое замечание для начала и быстрый переход к делу), понравилось и то, что он не стал тратить время на вступление.

— Сенатор — поразительная женщина. Думаю, что это подтвердит каждый, кому довелось с ней встретиться. — Пэт сделала паузу и добавила со значением: — Хотя я не имела счастья беседовать с ней долго.

Пелхэм махнул рукой.

— Знаю, знаю. Абигайль трудно ухватить за пуговицу. Именно поэтому я и попросил ее людей заранее подобрать для вас нужные материалы. Не рассчитывайте на особое содействие со стороны самой леди — она не слишком склонна к сотрудничеству. Я запланировал ваш выход в эфир на двадцать седьмое.

— На двадцать седьмое? Двадцать седьмое декабря?! — В голосе Пэт появились звенящие нотки. — Но это же означает, что мы должны все отснять, смонтировать и озвучить за неделю!

— Именно так, — кивнул Лютер. — И вы как раз тот человек, который способен это сделать.

— Но к чему такая гонка?

Лютер Пелхэм подался вперед, скрестил ноги и самодовольно улыбнулся:

— Дело в том, что это не обычная документальная программа. Пэт Треймор, вы имеете шанс помочь рождению королевы.

Пэт вспомнила вчерашний разговор с Сэмом.

— Вице-президент?

— Вице-президент, — подтвердил Пелхэм. — Рад, что вы держите нос по ветру. Так вот, прошлогодняя операция ему не помогла. Мои шпионы в больнице сообщили, что у него обширный инфаркт и, если он не хочет отправиться на тот свету, ему придется изменить образ жизни. Значит, он скорее всего подаст в отставку, и это время не за горами. Конечно, президент сделает вид, будто рассматривает несколько кандидатур, и даже поручит спецслужбам их проверить, чтобы порадовать своим беспристрастием все партийные фракции. Но у Абигайль самые высокие шансы. И мы должны выпустить в эфир такую передачу, которая заставит миллионы американцев послать президенту телеграммы в поддержку Абигайль. Вот какая у нас цель. И подумайте, как это может сказаться на вашей карьере.

Сэм говорил лишь о возможности отставки вице-президента и назначении Абигайль. Лютер Пелхэм явно считал и то, и другое почти решенным делом. Оказаться в нужном месте в нужнее время, стать свидетелем рождения истории — мечта каждого журналиста.

— Если слухи о состоянии здоровья вице-президента просочатся…

— Просочатся — слабо сказано, — ухмыльнулся Лютер. — Я выложу эту новость в сегодняшнем выпуске последних известий, включая сведения о том, что президент подумывает о назначении своим заместителем женщины.

— А на следующей неделе выйдет наша передача о сенаторе Дженнингс! Она ведь не очень хорошо известна среднему избирателю, и все захотят узнать о ней побольше.

— Точно! Теперь вы понимаете, зачем нужна спешка? Мы должны сотворить нечто совершенно умопомрачительное.

— Только вот… Если мы сделаем передачу такой пресной, как требует сенатор, вы не получите и дюжины телеграмм в ее поддержку, не говоря о миллионах. Я в этом уверена, поскольку заранее провела специальный опрос, чтобы выяснить отношение американцев к сенатору Дженнингс.

— И каковы же результаты?

— Пожилые люди сравнивают ее с Маргарет Чейз Смит. Они считают ее волевой, решительной, умной.

— И что в этом плохого?

— Все опрошенные отметили, что не знают Абигайль Дженнингс как человека. Ее считают слишком сухой и официальной.

— Продолжайте.

— Совсем другой подход у молодежи. Молодые люди обоего пола с воодушевлением отнеслись к известию, что сенатор когда-то победила на конкурсе красоты штата Нью-Йорк. Они хотели бы подробнее узнать об этом эпизоде ее биографии. А те избиратели, которые помнят, что сенатор Дженнингс родом с северо-востока, обижены, что она никогда не упоминает об этом. По-моему, замалчивая и то, и другое, сенатор делает ошибку. А мы усугубим эту ошибку, проигнорировав первые двадцать лет ее жизни…

— И все-таки она никогда не позволит вам рассказать об Эйпл-Джанкшене, — категорическим тоном заявил Лютер. — Так что давайте не будем попусту тратить время на уговоры. Абигайль призналась мне как-то, что, когда она отказалась от титула «Мисс штат Нью-Йорк», ее там чуть не линчевали.

— Лютер, она заблуждается. Неужели вы всерьез полагаете, будто кто-то в Эйпл-Джанкшене до сих пор осыпает Абигайль проклятиями за то, что она не поехала в Атлантик-Сити на конкурс «Мисс Америка»? Да я готова спорить, что едва ли не каждый в этом городе хвастает, что знал ее в те годы. А что касается отказа от титула, то подумайте сами: у кого не вызовет сочувствие рассказ о том, как юная Абигайль, шутки ради, приняла участие в конкурсе, а позже прониклась отвращением к самой идее шоу, где девушек выставляют напоказ, словно куски говядины на витрине? Конкурсы красоты теперь не в моде. Мы должны убедить сенатора изменить мнение, пока этого не сделал кто-нибудь еще.

Лютер забарабанил пальцами по столу. Рассудок и интуиция говорили ему, что Пэт права, но сенатор высказалась о том давнем конкурсе со всей определенностью. Предположим, они уговорят Абигайль включить в программу кое-какой материал о годах ее юности; а вдруг это приведет к неожиданным неприятным последствиям? Лютер был полон решимости стать той силой, которая протолкнет сенатора Дженнингс в вице-президенты. Конечно, партийные лидеры вытянут из Абигайль обещание не баллотироваться на пост президента в будущем году, но, черт побери, такие обещания даются только для того, чтобы их нарушать! «Потомак» будет продвигать Абигайль вперед и вверх, пока не придет день, когда она станет хозяйкой Овального кабинета — и этим будет обязана ему, Лютеру Пелхэму.

Он внезапно осознал, что молодая журналистка спокойно наблюдает за ним. Большинство людей, которых он брал на работу, не знали, куда себя девать во время первой личной беседы с боссом. Полная непринужденность Пэт вызывала у Лютера смешанное чувство досады и удовольствия. За две недели, которые прошли с тех пор, как он предложил ей работу, Лютер не раз ловил себя на мысли, что часто думает о ней. Она толковая девушка — при обсуждении контракта задала ему все необходимые вопросы; к тому же чертовски хороша собой — не просто смазливая девчонка, а настоящая красавица. У нее врожденный дар располагать к себе собеседника — качество, необходимое в профессии журналиста. Ее открытый взгляд, негромкий, чуть хрипловатый голос способны вызвать на откровенность кого угодно. А за всем этим чувствуется скрытая, волнующая сексуальность…

— Расскажите мне, как вы представляете себе передачу в целом, — потребовал Лютер.

— Сначала Эйпл-Джанкшен, — мгновенно откликнулась Пэт. — Я хочу съездить туда и посмотреть, что удастся найти. Может быть, сделаю несколько снимков города, дома, где она жила. Нам очень на руку то обстоятельство, что мать будущего сенатора была экономкой, а сама Абигайль училась в колледже и жила только на стипендию. Это же Американская Мечта, только на этот раз ее воплотила в жизнь женщина — национальный лидер.

Пэт вынула из сумки блокнот и, перелистав его, продолжила:

— Безусловно, нам следует сделать упор на первых годах ее замужества. Я еще не смотрела те пленки, но, похоже, мы найдем хороший материал о личной и общественной жизни Абигайль и Вилларда Дженнингс.

Лютер утвердительно кивнул.

— Кстати, в этих фильмах вы, вероятно, увидите много кадров с Джеком Кеннеди. Он был близким другом Вилларда Дженнингса. Я хочу сказать, когда Джек был сенатором, конечно. Виллард и Абигайль были частью докамелотовских времен.[2] Многие как-то не сознают этого. Вставьте как можно больше отрывков, где Дженнингсы и Кеннеди снимались вместе. Вы знаете, что после смерти Вилларда именно Джек сопровождал Абигайль на поминальную службу?

Пэт черкнула несколько слов в блокноте.

— У сенатора Дженнингс нет больше родственников?

— Наверное, нет. Я никогда не выяснял. — Лютер нетерпеливо потянулся к портсигару. — Никак не могу бросить эту отраву. — Он прикурил и на мгновение принял расслабленный вид. — Я всегда жалел, что не жил в Вашингтоне в те годы. Я считал центром событий Нью-Йорк и не ошибался. Но это были великие времена для Вашингтона. Хотя спятить можно, как подумаешь, сколько молодых политиков тех времен умерли не своей смертью. Братья Кеннеди убиты, Виллард погиб в авиакатастрофе, Дин Адамс покончил с собой. Вы слышали о нем?

— Дин Адамс? — Пэт придала голосу вопросительную интонацию.

— Он убил жену, — объяснил Лютер. — Потом застрелился. Едва не убил и дочь. Потом она все-таки умерла. Наверное, это к лучшему, а не то осталась бы умственно неполноценной. Он был конгрессменом от Висконсина. Никто так и не смог выяснить, почему он это сделал. Вероятно, внезапное помешательство. Если вам попадутся групповые снимки с ним или с его женой, вырежьте их. Ни к чему напоминать публике об этой истории.

Пэт надеялась, что ей удалось скрыть те чувства, которые вызвали у нее слова Пелхэма, и возобновила свой рассказ о плане, стараясь говорить бодрым, оживленным тоном.

— Сенатор Дженнингс была инициатором принятия законов о нарушении родительских прав. Я нашла в ее архивах пару чудесных писем и предполагаю навестить несколько семей, воссоединению которых она помогла. Мы могли бы выбрать одну из них для участия в передаче. Так мы переплюнем сенатора Лоуренс с ее внуками.

Лютер кивнул:

— Прекрасно. Передайте эти письма мне. Розысками займется кто-нибудь из моих ребят — пускай поработают ногами. Кстати, в вашем конспекте не упоминается дело Элеонор Браун. Я хочу непременно включить его в программу. Знаете, она ведь тоже из Эйпл-Джанкшен — они с Абигайль учились в одной школе. А впоследствии их школьная директриса попросила Абигайль дать этой Браун работу, когда ее поймали на магазинной краже.

— А мне кажется, что этот эпизод лучше опустить, — сказала Пэт. — Подумайте сами: сенатор дает осужденной девушке возможность начать новую жизнь. Пока все прекрасно. Но вскоре Элеонор Браун обвиняют в краже семидесяти пяти тысяч из фондов предвыборной кампании. Она клянется, что невиновна. И именно показания сенатора способствуют ее осуждению. Вы когда-нибудь видели фотографию этой девушки? Ей было двадцать три, когда ее отправили в тюрьму за хищение, но выглядела она на шестнадцать. Люди обычно сочувствуют тому, кто подвергся наказанию, пускай даже заслуженному, а цель нашей программы — заставить их полюбить Абигайль Дженнингс. В деле Элеонор Браун она сыграла не очень благовидную роль.

— Однако это дело покажет, что не все законодатели покрывают мошенников из своего окружения, — возразил Лютер. — А если вы хотите смягчить образ Абигайль, обыграйте тот факт, что благодаря ей девушка отделалась гораздо легче, чем любой из пойманных прохвостов, стянувших такую крупную сумму. И не думайте сочувствовать Элеонор Браун. В тюрьме она симулировала нервный срыв, ее быстренько перевели оттуда в психиатрическую больницу и, подлечив, выпустили под честное слово, после чего она благополучно смылась. Она просто хладнокровная мошенница. Продолжайте.

— Мне хотелось бы уже сегодня выехать в Эйпл-Джанкшен. Если там обнаружится что-нибудь стоящее, я позвоню вам, и мы договоримся о съемочной группе. И еще мне хотелось бы понаблюдать за работой сенатора, чтобы составить план съемок в ее кабинете, а через день-другой отснять несколько кадров, которые дадут зрителям представление о том, чем она занимается.

Лютер встал — сигнал, что встреча окончена.

— Хорошо, — одобрил он. — Слетайте в этот… черт, ну и название!.. Эйпл-Джанкшен. Посмотрите, удастся ли вам раздобыть стоящий материал. Но соблюдайте осторожность. Упаси вас Бог создать у аборигенов впечатление, что они попадут на экран. Если они вообразят себя участниками телепередачи, то сразу начнут сыпать громкими фразами и размышлять, в какой костюм облачиться. — Он скорчил обеспокоенную гримасу и прогнусавил: — Миртль, достань пятновыводитель. У меня на куртке пятно от подливы.

— Уверена, я найду там вполне приличных людей, — смягчив скрытый упрек улыбкой, Пэт направилась к двери.

Лютер стоял и смотрел ей вслед. Он отметил бордово-серый твидовый костюм, явно сшитый по авторской модели, бордовые кожаные туфли с маленьким золотым клеймом фирмы «Гуччи» и того же цвета сумку через плечо с торговым знаком «Барберри». Все это говорило о деньгах. Да, мисс Треймор явно из богатой семьи. Лютер с обидой вспомнил собственное детство на захолустной ферме в Небраске. У них в доме не было даже уборной, пока ему не исполнилось десять. Кто-кто, а он хорошо понимал Абигайль Дженнингс и ее нежелание воскрешать давнее прошлое.

Правильно ли он поступил, позволив девчонке настоять на своем? Абигайль разозлится. Впрочем, она рассердится еще больше, если эту поездку он попытается скрыть от нее.

Лютер повернулся к селектору.

— Соедините меня с кабинетом сенатора Дженнингс. — Тут он опять засомневался. — Нет, подождите, пока не нужно.

Лютер положил телефонную трубку и пожал плечами. Куда ни кинь — всюду клин…

Глава 6

Выйдя из кабинета, Пэт ощутила на себе любопытные взгляды, которые украдкой бросали на нее сотрудники. Она моментально нацепила на лицо загадочную полуулыбку и легкой походкой вышла из отдела новостей. Лютер держался очень сердечно; он рисковал навлечь на себя гнев Абигайль Дженнингс, санкционировав поездку в Эйпл-Джанкшен. Он выразил свою веру в способности Пэт, поручив ей подготовить программу в головоломные сроки. И все же…

«В чем же дело, — гадала она, испытывая необъяснимую тревогу. — Я ведь должна чувствовать себя счастливой…»

Стоял морозный ясный день, и Пэт решила пройтись пешком. До дома было несколько миль, но ей хотелось прогуляться. «Почему бы не признаться себе, что я расстроилась из-за разговоров о Дине Адамсе? — размышляла она. — Вчера — Тоби, сегодня — Пелхэм. Словно всех так и подмывает упомянуть о моем отце.

А что Лютер сказал обо мне? Ах да, он думал, девочка умерла, и посчитал, что это хорошо, поскольку в противном случае она выросла бы идиоткой».

«С умственным развитием у меня все в порядке, — думала Пэт, пытаясь увернуться от струи грязи, брызнувшей из-под колес какой-то машины. — И все-таки я неполноценна. По крайней мере — моя нога. И я ненавижу отца. Он убил мою мать и пытался убить меня».

Пэт приехала сюда, полагая, что желает лишь отыскать причину, которая довела отца до безумия. Теперь она лучше понимала свои побуждения. Она хотела дать волю гневу, в котором отказывала себе все эти годы.

Домой Пэт добралась без четверти час. Ей показалось, что атмосфера в доме изменилась, стала уютнее, теплее. Изящный мраморный столик и яркий мексиканский коврик отвлекали глаз от облупившейся краски в прихожей. Да и кухонные полки смотрелись гораздо веселее с расставленными на них жестяными баночками.

Пэт заварила чай, быстро приготовила сандвич и набрала номер аэропорта. Дозвонившись, она минут десять слушала убогий репертуар музыкальных записей, пока наконец служащий не взял трубку. Пэт заказала место на рейс 4-40 в Олбани и автомобиль напрокат.

До полета оставалось несколько часов, и она решила посвятить их разбору отцовских вещей.

Пэт медленно открыла первую коробку и обнаружила сверху пыльную фотографию высокого смеющегося мужчины с ребенком на плечах. Глазенки девочки блестели от восторга. В улыбке она протянула руки вперед, словно собиралась захлопать в ладоши. Оба — и мужчина, и девочка — без одежды, в плавках; за их спинами разбивается о берег волна. Судя по удлиненным теням на песке, день клонится к вечеру.

Папина дочурка, с горечью подумала Пэт. Малышка на фотографии, малышка, которой она была когда-то, безоглядно доверяла державшему ее человеку, верила, что он не даст ей упасть. Пэт положила фотографию на пол и продолжила разбор коробки.

Когда она закончила, весь ковер был устлан вещами из личного кабинета конгрессмена Дина Адамса. Большой фотопортрет матери за роялем. «Она была так красива, — с завистью подумала Пэт. — А вот я больше похожа на него». Целая пачка ее снимков в младенчестве и более старшем возрасте. Еженедельник в темно-зеленом кожаном переплете с золотым тиснением; потемневший от времени серебряный письменный прибор; вставленный в рамку диплом Висконсинского университета (бакалавр искусств, специальность — английская филология) с высшими оценками; диплом юридической школы Мичиганского университета, объявляющий Дина Адамса бакалавром права; благодарность от съезда высшего духовенства Епископальной церкви «за бескорыстную и неустанную работу в поддержку национальных меньшинств»; почетный знак «Человек года» от клуба «Ротари», Мэдисон, штат Висконсин. Отец, должно быть, обожал морские пейзажи — Пэт нашла несколько превосходных гравюр с парусными судами, летящими по бурным волнам.

Она открыла еженедельник. Почти на каждой странице поля были исчерчены завитушками и геометрическими фигурами. «Так вот от кого у меня привычка машинально рисовать, когда задумаюсь», — поняла Пэт.

Ее глаза то и дело возвращались к первой фотографии. Девочка на ней выглядела такой безмятежно-счастливой, а отцовские руки казались такими надежными…

Телефонный звонок разрушил чары. Пэт с усилием поднялась с пола, лишь сейчас осознав, что уже поздно и ей давно пора запихнуть все это в коробку и заняться сборами.

— Пэт?

Это был Сэм.

— Привет. — Она закусила губу.

— Слушай, я, как всегда, отчаянно тороплюсь — у меня через пять минут заседание комитета. В пятницу президент устраивает обед в честь нового канадского премьер-министра. Ты не хотела бы составить мне компанию? Я бы позвонил в Белый дом, чтобы тебя внесли в список приглашенных.

— Белый дом! Это было бы чудесно. Мне так хотелось там побывать. — Пэт судорожно сглотнула, пытаясь сдержать дрожь в голосе.

Тон Сэма изменился:

— Пэт, что-нибудь случилось? У тебя ужасно расстроенный голос. Ты ведь не плачешь, правда?

— О нет, конечно нет. Наверное, я просто замерзла.

Глава 7

В аэропорту Олбани Пэт взяла напрокат машину, изучила дорожную карту и с помощью администратора наметила маршрут до Эйпл-Джанкшена, который находился в двадцати семи милях к северо-востоку.

— Лучше не задерживайтесь, мисс, — предупредил клерк. — Сегодня ночью ожидается сильный снегопад.

— Вы не посоветуете, где там лучше остановиться?

— Если у вас дела в самом городишке, загляните в «Эйпл-мотель». — Он ухмыльнулся. — Конечно, это не Биг Эйпл,[3] так что никакой роскоши вы там не найдете. Насчет предварительного заказа тоже можете не беспокоиться, наплыва посетителей там не бывает.

Первые хлопья снега закружились в воздухе, когда Пэт остановила машину у входа в обшарпанное здание с мигающей неоновой вывеской «Эйпл-мотель». Как и предсказывал служащий гаража, на дверях горела табличка с надписью «Есть свободные номера».

За столом тесного загроможденного кабинетика сидел старый управляющий. Очки в проволочной оправе то и дело сползали с его длинного хрящеватого носа, лицо было изрезано глубокими морщинами, седые волосы росли пучками. При виде хорошо одетой посетительницы в выцветших слезящихся глазах отразилось удивление.

— У вас есть одноместный номер на ближайшую ночь или две? — спросила девушка.

Управляющий осклабился, обнажив стершиеся, желтые от табака зубы.

— На любой срок, мисс, и все, что пожелаете: одноместный номер для двоих и даже президентский люкс. — При последних словах он визгливо рассмеялся.

Пэт вежливо улыбнулась и заполнила регистрационную карточку, пропустив графу «цель приезда». Ей хотелось успеть немного осмотреться, прежде чем в городе поползут слухи о появлении столичной тележурналистки.

Клерк изучил карточку, и любопытство на его лице сменилось разочарованием.

— Я помещу вас в первый номер, — сказал он. — Лучше вам быть поближе к конторе на случай, если навалит столько снегу, сколько обещают. У нас тут имеется нечто вроде буфета. — Он указал рукой на три маленьких столика у задней стены. — Утром можно выпить соку и кофе с тостом, прежде чем приниматься за дневные труды. — Он смерил Пэт цепким взглядом. — Кстати, что привело вас в наши края?

— Дела, — ответила Пэт и поспешно добавила: — Я еще не ужинала. Вы не подскажете мне, где найти ресторан?

Старик, прищурившись, посмотрел на часы.

— Вам лучше поторопиться. «Лэмплайтер» закрывается в девять, а сейчас почти восемь. Выедете на шоссе, свернете налево и проедете два квартала, потом снова налево, на Мэйн-стрит. Ресторан будет по правую сторону. Вы его сразу заметите. Вот ключи от вашей комнаты… — он сверился с регистрационной карточкой, — мисс Треймор. Меня зовут Трэвис Блоджетт. Я хозяин мотеля. — В его голосе прозвучала гордость, смешанная со смущением.

Если не считать тускло освещенного кинотеатра, «Лэмплайтер» был единственным открытым заведением на те два квартала, что составляли деловой центр города. На входной двери красовалось написанное от руки меню, извещавшее о сегодняшнем фирменном блюде — мясе под маринадом и красной капусте, и цене — три доллара девяносто пять центов. Пэт прошла по выцветшему линолеуму в обеденный зал. На нескольких столиках поверх клетчатых скатертей лежали салфетки, под которыми без труда угадывались пятна, оставленные предыдущими посетителями. Пожилая чета в углу мерно чавкала над переполненными тарелками. Но запах, нужно признать, был восхитительным, и Пэт, ощутив его, сразу почувствовала, насколько она голодна.

К ней подошла единственная официантка — толстуха лет пятидесяти с лишним. Впрочем, улыбка на ее полном лице была открытой и дружелюбной.

— Вы одна?

— Да.

Официантка неуверенно огляделась, потом повела Пэт к столику у окна.

— Вот здесь вы сможете поесть и полюбоваться видом.

Посмотрев в окно, Пэт непроизвольно скривилась: ну и вид! Взятый напрокат автомобиль на грязной улице. Но ей тут же стало стыдно. Она одернула Лютера Пелхэма за его пренебрежительное отношение к местным жителям, а сама ведет себя ничуть не лучше.

— Выпьете что-нибудь? У нас есть пиво и вино. И наверное, мне лучше сразу принять у вас заказ — уже поздно.

Пэт заказала вино и попросила меню.

— О, не стоит тратить время на меню, — посоветовала официантка. — Возьмите мясо под маринадом, оно и вправду вкусное.

Пэт бросила взгляд в другую сторону. Очевидно, речь шла о том же блюде, которое поглощала пожилая пара.

— Если вы принесете мне половину такой порции…

Официантка весело улыбнулась.

— О, конечно. — Она заговорщически понизила голос. — Я всегда накладываю им полные тарелки. Они могут позволить себе обед в ресторане только раз в неделю, вот я и стараюсь накормить их получше.

Красное вино, хоть и местного розлива, оказалось довольно приятным, а еда — выше всяких похвал. Мясо, вымоченное в вине со специями, густая пряная подлива, острая капуста. Масло таяло на еще теплых булочках.

«Если бы я наедалась так каждый вечер, то уже не могла бы протиснуться в дверной проем», — решила Пэт. Тем не менее ужин заметно поднял ее настроение.

Когда девушка покончила с едой, официантка забрала ее тарелку и принесла кофейник.

— Я все смотрю, смотрю на вас… — начала она. — Скажите, а мы не могли где-то встречаться? Может быть, я видела вас по телевизору?

Самое время прозондировать почву, подумала Пэт и утвердительно кивнула.

— Ну конечно же! — воскликнула толстуха. — Вы — Патриция Треймор. Я смотрела ваши передачи, когда навещала двоюродную сестру в Бостоне. И я знаю, зачем вы здесь! Вы делаете программу про Эбби Форстер — я имею в виду сенатора Дженнингс.

— Вы ее знали? — быстро спросила Пэт.

— Знала ли я ее?! Еще бы мне ее не знать? Эх, а почему бы мне не выпить с вами чашечку кофе? — Вопрос был риторическим. Официантка взяла с соседнего столика чистую чашку и тяжело шлепнулась на стул напротив Пэт. — Мой муж — он здесь поваром — может и сам закрыть заведение. Сегодня выдался довольно спокойный вечер, но у меня все равно гудят ноги. Весь день носишься туда-сюда…

Пэт сочувственно покачала головой.

— Абигайль Дженнингс, хм… А-би-гайль, — задумчиво протянула официантка. — А вы собираетесь показать в своей программе кого-нибудь из Эйпл-Джанкшена?

— Не уверена, — честно призналась Пэт. — Вы близко знали Абигайль?

— Ну, не так чтобы очень близко. Мы учились в одном классе, но Эбби всегда скрытничала, нельзя было понять, что у нее на уме. Девчонки обычно всё друг дружке рассказывают, ходят стайками, у каждой бывает подруга. Но Эбби совсем не такая. Не помню, чтобы у нее когда-нибудь была близкая подруга.

— А как относились к ней другие девочки?

— Ну, знаете, как это бывает… Красоткам вроде Эбби всегда завидуют. И потом, у всех было такое чувство, что она считала себя выше нас, и это не прибавляло ей популярности.

Пэт посмотрела на собеседницу.

— А вы разделяли такое отношение к Абигайль, миссис…

— Стаббинс. Этель Стаббинс. В каком-то смысле, наверное, да, но я ее понимала. Просто Эбби хотела поскорее повзрослеть и уехать отсюда. Она не принимала участия ни в одной из наших затей и, помимо занятий, ходила только в дискуссионный клуб. И одевалась она совсем иначе, не так, как все мы. Мы ходили в дешевых свитерах и тряпочных мокасинах, а она носила накрахмаленные блузки и туфли на высоком каблуке. Ее мать работала кухаркой у Сондерсов. Думаю, Эбби очень переживала из-за этого.

— Я слышала, что ее мать была экономкой, — осторожно заметила Пэт.

— Кухаркой! — С ударением повторила Этель. — Они с Эбби жили в маленькой квартирке над кухней. Моя мать каждую неделю ходила к Сондерсам убирать, так что я точно знаю.

Итак, Абигайль Дженнингс допустила маленькую неточность. Пэт мысленно пожала плечами. Кому придет в голову осуждать сенатора Дженнингс за то, что она задним числом немного повысила в должности свою мать.

Работая на телевидении, Пэт часто сталкивалась с тем, что люди теряют всякое желание откровенничать, когда их слова фиксируются на бумаге или на пленке. Но сейчас она решила рискнуть.

— Вы не возражаете, если я запишу нашу беседу?

— Нисколько. Мне говорить погромче?

— Нет-нет, так — в самый раз. — Пэт достала диктофон и положила его на стол. — Расскажите об Абигайль, какой она вам запомнилась. Значит, по-вашему, она переживала из-за того, что ее мама работала кухаркой?

Миссис Стаббинс оперлась локтями на стол.

— Да уж, переживала. Если Эбби возвращалась домой и видела какого-нибудь незнакомого прохожего, она всегда сворачивала на дорожку, ведущую к парадному входу, чтобы казалось, будто она из семьи хозяев. А потом тихонько прокрадывалась к черному ходу. Мать часто бранила ее, но это не помогало.

— Эй, Этель! Уже девять.

Пэт подняла глаза. Рядом с ними стоял коренастый круглолицый мужчина. Он развязывал тесемки длинного белого фартука и подозрительно косился на диктофон.

Миссис Стаббинс быстро ввела своего супруга в курс происходящего и представила Пэт.

— Мисс Треймор, это мой муж Эрни.

Эрни явно обрадовала возможность внести свой вклад в интервью.

— Расскажи, как миссис Сондерс поймала Эбби у парадной двери и поставила на место, — предложил он. — Помнишь, она потребовала, чтобы бедняжка вернулась на тротуар и прошла вокруг дома к черному ходу?

— О да, — подхватила Этель. — Вот змея, правда? Мама призналась мне, что вначале пожалела Эбби, а потом, заметив выражение ее лица, испугалась. «У меня прямо кровь в жилах застыла» — так она сказала.

Пэт попыталась представить себе юную Абигайль, вынужденную идти к служебному входу по приказу хозяйки, и у нее опять возникло чувство, что она без разрешения вторгается в личную жизнь сенатора. Пожалуй, не стоит развивать эту тему, решила она и отказалась от любезного предложения Эрни выпить вина за счет заведения и задала следующий вопрос.

— Эбби — я имею в виду сенатора Дженнингс, — должно быть, очень хорошо училась, раз получила стипендию в Рэдклифе. Она была первой ученицей в классе?

— О, в английском, в истории, в языках за ней никто не мог угнаться, — заверила Этель. — Но что касается математики, физики или биологии — тут у нее соображалка не работала. Едва-едва тянула.

— Совсем как я, — улыбнулась Пэт. — Так, а теперь расскажите о конкурсе красоты.

Этель от души рассмеялась.

— В конкурсе на звание «Мисс Эйпл-Джанкшен» было четыре финалистки. Одна из них — перед вами. Хотите верьте, хотите нет, но тогда я весила сто восемнадцать фунтов и была чертовски хорошенькой.

— Ты и сейчас чертовски хорошенькая, дорогая, — вставил ее муж.

— Эбби победила с легкостью, — продолжала Этель. — Потом она поехала на конкурс штата. Вы не поверите, что здесь творилось, когда она заняла первое место! Конечно, мы знали, что Эбби красавица, но здесь все к ней уже привыкли. Город просто с ума сходил!

Официантка хихикнула.

— Должна сказать, в то лето Эбби постоянно давала пищу для сплетен. Здешний «Кантри-клуб» устроил традиционный бал в августе — это всегда крупное событие в жизни такого городишки, как наш. Туда съезжались отпрыски богатых семейств со всей округи. Никто из бедноты там отродясь не бывал. А вот Эбби Форстер на бал попала! Судя по тому, что я слышала, она выглядела словно ангел в белом маркизетовом платье, отороченном черными кружевами шантильи. И догадайтесь, кто ее привел? Джереми Сондерс! Он тогда только что вернулся домой после окончания Йельского университета и уже был практически помолвлен с Эвелин Клинтон. Джереми и Абигайль весь вечер держались за руки, и он без конца целовал ее во время танцев. На следующий день весь город гудел как улей. Моя мама говорила, что миссис Сондерс, должно быть, рвет на себе волосы — подумать только, ее единственный сынок влюбился в кухаркину дочь! А потом, — Этель пожала плечами, — потом все кончилось. Эбби отказалась от короны «Мисс штат Нью-Йорк» и уехала в колледж. Сказала, что ей никогда не получить титул «Мисс Америка», потому что она не умеет ни петь, ни танцевать, и актерских талантов у нее нет. А потому, мол, не имеет смысла выставлять себя напоказ в Атлантик-Сити, чтобы вернуться ни с чем. Представляете, как это воспринял народ в Эйпл-Джанкшене? Ведь к тому времени уже многие скинулись, чтобы собрать деньги ей на туалеты для конкурса «Мисс Америка». Все ходили как оплеванные.

— А помнишь, как Тоби отделал нескольких ребят, которые говорили, что Эбби залезла в карман ко всему городу? — добавил ее муж.

— Тоби Горгон? — быстро спросила Пэт.

— Он самый, — подтвердил Эрни. — Он всегда сходил с ума по Эбби. Небось знаете, о чем треплются мальчишки в раздевалках? Так вот, если кто-то из ребят отпускал при Тоби какую-нибудь шуточку в адрес Абигайль, бедняге очень скоро приходилось пожалеть о своей несдержанности.

— Тоби сейчас работает у сенатора, — сообщила Пэт.

— Кроме шуток? — Эрни покачал головой. — Что ж, передавайте ему привет от меня. И спросите, по-прежнему ли он просаживает деньги на скачках.

* * *

Лишь к одиннадцати Пэт вернулась в «Эйпл-мотель». Она быстро распаковала вещи — в комнате не было стенного шкафа, а только крючки на дверях, приняла душ, расчесала волосы и залезла с блокнотом в постель, подложив под спину узкие подушки. Нога, как обычно, побаливала. Пульсирующая боль шла от бедра к лодыжке.

Пэт просмотрела записи, которые сделала вечером. По словам Этель, миссис Форстер покинула дом Сондерсов сразу после бала и пошла работать поварихой в окружную больницу. Никто так и не узнал, ушла ли она от Сондерсов сама или ее уволили. Но на новой должности ей приходилось нелегко — еще и потому, что Фрэнси Форстер была очень тучной женщиной. «Вы считаете меня толстухой? — сказала Этель. — Посмотрели бы вы на Фрэнси Форстер!» Миссис Форстер давно умерла, и с тех пор ее дочь больше не появлялась в родном городе. Впрочем, и при жизни миссис Форстер мало кто видел, чтобы Абигайль навещала мать.

Джереми Сондерса Этель охарактеризовала весьма красноречиво: «Абигайль повезло, что она не выскочила за него замуж. Он никогда с неба звезд не хватал. Просто счастье, что он из богатой семьи, не то умер бы с голоду. Говорят, его отец назначил опекунов над наследством и даже не включил сына в число душеприказчиков. Джереми обманул его ожидания. Он всегда выглядел словно дипломат или английский лорд, а по сути, был пустышка пустышкой».

Миссис Стаббинс намекнула, что Джереми с годами пристрастился к выпивке, и посоветовала Пэт позвонить ему.

— Он, наверное, обрадуется случаю поболтать с новым человеком. А Эвелин большую часть времени живет с замужней дочерью в Вестчестере.

Пэт выключила свет. Завтра утром она навестит бывшую школьную директрису, которая просила Абигайль дать Элеонор Браун работу, и попытается договориться о встрече с Джереми Сондерсом.

* * *

Снег шел всю ночь. Утром высота его покрова достигла пяти дюймов, но к тому времени, как Пэт села лить кофе, снегоочистители и машины с песком уже пробились к мотелю.

При дневном свете Эйпл-Джанкшен производил еще более унылое впечатление, казался на редкость запущенным и непривлекательным. Половина магазинов была закрыта, а те, что работали, явно нуждались в капитальном ремонте. Рождественское убранство города ограничивалось гирляндой, висевшей поперек главной улицы. Дома в переулках тесно жались друг к другу, краска на стенах облупилась; машины, припаркованные у тротуаров, выглядели такими же дряхлыми. Казалось, в городе нет ни одного нового здания, ни жилого, ни административного; на всем лежала печать пустоты и заброшенности. Наверное, большинство молодых людей сбегают отсюда, как только повзрослеют, подумала Пэт, и трудно винить их за это.

Тут ей на глаза попалась вывеска «Еженедельник „Эйпл-Джанкшен“». Поддавшись порыву профессиональной солидарности, Пэт вошла в редакцию. Там работали двое — молодая женщина, чьи функции, по-видимому, заключались в приеме заказов на рекламу, и шестидесятилетний мужчина, производивший чудовищный грохот механической печатной машинкой. Последний оказался редактором и владельцем газеты; звали его Эдвин Шеферд. Он безмерно обрадовался возможности прервать свое занятие и поговорить с Пэт.

Хотя редактор не сумел добавить ничего существенного к тому, что она уже знала, он по собственной инициативе сходил в архив и принес два номера газеты, где сообщалось о конкурсах красоты — местном и нью-йоркском, — в которых победила Абигайль.

Во время своих изысканий Пэт уже видела фотографию Абигайль в короне и с лентой «Мисс штат Нью-Йорк» через плечо, но ее снимок со знаменем «Мисс Эйпл-Джанкшен» явился некоторым сюрпризом. Абигайль стояла на помосте в окружении остальных финалисток. Но какая разница в выражении лиц! Три другие девушки (Пэт узнала в одной из них юную Этель Стаббинс) выглядели взволнованными и счастливыми, а улыбка Абигайль была холодной, почти циничной, и в обстановке всеобщего ликования казалась совершенно неуместной.

— Тут еще есть снимок с ее мамашей, — сказал Шеферд и перевернул страницу.

Пэт ахнула: неужели Абигайль Дженнингс с ее тонкими чертами лица и изящной фигурой могла быть дочерью этой низенькой расплывшейся тетки? Подпись под фотографией гласила: «Гордая мать приветствует королеву красоты».

— Почему бы вам не взять с собой эти номера? — предложил Шеферд. — У меня есть другие экземпляры. Только не забудьте сослаться на нас, если используете что-нибудь в своей программе.

Отказываться было неудобно. «Можно представить, что будет, если я использую этот снимок», — размышляла Пэт, складывая газеты. Она поблагодарила редактора и быстро ушла.

Полмили вниз по Мэйн-стрит, и город разительно изменился. Дороги стали шире, на больших, ухоженных участках высились просторные особняки.

Сондерсам принадлежал бледно-желтый дом с черными ставнями. Длинная подъездная дорожка, изгибаясь дугой меж старыми деревьями, вела к ступеням портика. Изящные колонны напомнили Пэт архитектуру Маунт-Вернона. Маленький указатель отсылал разносчиков и посыльных к служебному входу в задней части здания.

Пэт остановила машину и поднялась по ступеням. Вблизи было заметно, что краска на стенах потрескалась, а металлические оконные рамы покрылись налетом ржавчины. Пэт нажала на кнопку и услышала слабый звук колокольчика где-то в глубине дома. Дверь открыла худая женщина в белом переднике поверх темного платья. В ее волосах блестели серебряные нити.

— Мистер Сондерс ждет вас. Он в библиотеке.

Джереми Сондерс, в темно-бордовой бархатной куртке и синих домашних брюках, расположился в высоком кресле у камина. У него был чрезвычайно благородный облик: правильные черты лица, волнистые, совершенно седые волосы. Но расплывшаяся талия и предательские мешки под глазами выдавали пристрастие хозяина к выпивке.

Джереми встал и оперся для поддержки на спинку кресла.

— Мисс Треймор! — Говорил он столь безукоризненно поставленным голосом, что это наводило на мысль о курсах ораторского искусства, которые он когда-то окончил. — Почему же вы не сказали мне по телефону, что вы — та самая Патриция Треймор?

— Разве это так важно? — улыбаясь, спросила Пэт.

— Не нужно скромничать. Итак, вы — журналистка, которая делает программу об Абигайль. — Он жестом пригласил ее занять кресло напротив. — Вы, конечно, выпьете со мной стаканчик «Кровавой Мэри»?

— Спасибо. — Пэт бросила взгляд на уже наполовину опустевший графин.

Служанка забрала у нее пальто.

— Благодарю вас, Анна. Пока все. Возможно, немного позже мисс Треймор составит мне компанию за ленчем. — В разговоре с прислугой манера Сондерса выспренно выражаться казалась еще более нелепой. Служанка молча вышла из комнаты. — Если вы не имеете ничего против, закройте, пожалуйста дверь, Анна! — крикнул он вслед. — Благодарю вас, дорогая.

Сондерс подождал, пока щелкнет замок, затем сокрушенно вздохнул:

— В наши дни невозможно найти хорошую прислугу. Не то что во времена, когда Форстер царила на кухне, а Эбби прислуживала за столом. — Казалось, эта фраза доставила ему удовольствие.

Пэт не ответила. В напыщенной болтовне этого человека чувствовалась какая-то озлобленность. Пэт села, приняла из рук Сондерса стакан и выжидательно на него посмотрела. Он приподнял бровь.

— Разве вы не пользуетесь магнитофоном?

— Пользуюсь. Но, возможно, вы предпочитаете говорить без него…

— Нет, что вы! Я как раз хочу, чтобы каждое слово нашей с вами беседы сохранилось для потомков. Возможно, когда-нибудь откроют музей Эбби Форстер — простите, сенатора Абигайль Дженнингс. Посетители смогут нажать на кнопку и прослушать рассказ о довольно бурном периоде ее созревания.

Пэт молча сняла с плеча сумку, достала диктофон и блокнот. У нее крепла уверенность, что сведения, которые ей удастся получить от Сондерса, будут совершенно непригодны для хвалебного репортажа о сенаторе Дженнингс.

— Вы следите за карьерой сенатора, — сказала она утвердительно.

— Затаив дыхание! Я безмерно восхищаюсь Эбби. С того самого дня, когда она, семнадцатилетняя девушка, предложила своей матери помогать на кухне, она завоевала мое глубочайшее уважение. Необыкновенно изобретательная личность!

— По-вашему, предложить матери помощь — значит проявить изобретательность?

— Нет, конечно нет. Если вы действительно хотите помочь матери. Другое дело, если вы предлагаете помощь только потому, что красивый юный отпрыск семейства Сондерсов вернулся домой из Йеля. Это несколько меняет картину, не правда ли?

— Вы имеете в виду себя? — Пэт неохотно улыбнулась. Саркастический тон и в то же время какая-то самоуничижительная манера поведения делали Джереми Сондерса не очень приятным собеседником.

— Вы угадали. Я время от времени вижу в газетах ее фотографии, но ведь им нельзя доверять, не правда ли? Эбби всегда превосходно получалась на снимках. Как она выглядит в жизни?

— Просто великолепно.

Сондерса, казалось, разочаровал ее ответ. Вероятно, он надеялся услышать, что сенатору не помешала бы пластическая операция, подумала Пэт. Ей трудно было представить, что Абигайль, даже в те далекие годы, могла увлечься Джереми.

— А как поживает Тоби Горгон? — полюбопытствовал Сондерс. — По-прежнему играет избранную когда-то роль добровольного раба и телохранителя Эбби?

— Тоби работает у сенатора, — ответила Пэт, — он, по-видимому, искренне предан ей, да и она, кажется, очень его ценит. — «Раб и телохранитель, — продолжила она про себя. — Довольно точное описание отношений Тоби к Абигайль Дженнингс».

— Полагаю, они, как и встарь, живут по пословице «рука руку моет»?

— Что вы имеете в виду?

Джереми небрежно махнул рукой.

— Да так, ничего особенного. Он, вероятно, уже поведал вам, как спас Эбби от клыков сторожевой собаки, которую держал наш эксцентричный сосед?

— Я знаю об этом.

— А он случайно не поделился с вами историей о том, как Абигайль обеспечила ему алиби на один прекрасный вечер, когда он, как подозревали, прокатился в украденном автомобиле?

— Нет, этой истории я не слышала, но, по-моему, обвинение в угоне с целью покататься нельзя считать особенно серьезным.

— Верно, но не в том случае, когда полицейская машина, преследуя позаимствованный автомобиль, теряет управление и сбивает молодую женщину с двумя детьми. По словам свидетеля, около машины крутился парень, похожий на Тоби. Но Абигайль поклялась, что в то время занималась с Тоби английским в этом самом доме. С одной стороны, слово Абигайль, с другой — неуверенные показания свидетеля. Обвинение так и не вынесли, а любителя прокатиться с ветерком так никогда и не поймали. Многие в городе считали, что участие Тоби в этом маленьком приключении более чем правдоподобно. Он всегда бредил техникой, а угнанная машина представляла собой новенькую спортивную модель. Так что было бы вполне естественным, если бы ему захотелось совершить на ней увеселительную прогулку.

— Значит, вы предполагаете, что Абигайль могла солгать ради него?

— Ничего я не предполагаю. Однако у здешнего народа длинная память, а горячие заверения Абигайль — под присягой, конечно! — широко известный факт. На самом деле Тоби тогда еще не исполнилось шестнадцати. А вот Абигайль в случае чего пришлось бы несладко. Ей-то было уже восемнадцать, и по закону ее могли обвинить в лжесвидетельстве. Впрочем, может быть, Тоби в тот вечер действительно зубрил падежи. Как у него с грамматикой?

— По-моему, нормально.

— Должно быть, вы не очень долго с ним беседовали. Ладно, расскажите мне подробнее об Абигайль. О ее неотразимом очаровании, притягивающем мужчин словно магнит. Кем она увлечена сейчас?

— Никем, — ответила Пэт. — По ее словам, она очень любила мужа и до сих пор верна его памяти.

— Гм, возможно… — Джереми Сондерс осушил очередной стакан. — Впрочем, судя по ее словам, у нее вообще нет никаких пятен в биографии — ни отца, упившегося до смерти, когда ей было шесть, ни матери, хлопотавшей над горшками и кастрюлями…

Пэт решила сделать последнюю попытку раздобыть материал, мало-мальски пригодный для репортажа о сенаторе.

— Расскажите мне об этом доме, — попросила она. — В конце концов ведь именно здесь Абигайль выросла. Его построил кто-то из ваших предков?

Джереми Сондерс явно гордился и домом, и предками. В течение следующего часа, прерываясь только для того, чтобы наполнить стакан или смешать новую порцию коктейля, он пересказывал историю Сондерсов едва ли не от «Мэйфлауера»[4] до наших дней. Сондерс должен был участвовать в этом историческом вояже, но заболел и приехал только через два года.

— И вот, — заключил Джереми, — сегодня я — последний представитель славной фамилии Сондерсов. — Он улыбнулся. — А вы необыкновенно благодарный слушатель, моя дорогая. Надеюсь, экскурс в прошлое был не слишком занудным?

Пэт улыбнулась ему в ответ.

— Нет, нисколько. Предки моей матери тоже были первопоселенцами, и я очень горжусь ими.

— Вы должны оказать мне ответную любезность и рассказать о вашей семье, — великодушно предложил Джереми. — Решено, вы остаетесь на ленч.

— С удовольствием.

— Я предпочитаю принимать пищу прямо здесь. Тут гораздо уютнее, чем в столовой. Не возражаете?

И гораздо ближе к бару, мысленно продолжила его фразу Пэт. Она надеялась, что вскоре ей снова удастся перевести разговор на Абигайль.

Но это произошло само собой — в ту минуту, когда она притворилась, что потягивает вино, которое по настоянию Джереми было подано к закуске.

— Эту стряпню необходимо чем-то запивать, — объяснил он Пэт. — Когда моя жена уезжает, Анна проявляет себя не с лучшей стороны. Не то что мать Эбби: Фрэнси Форстер могла по праву гордиться своими творениями — домашним хлебом, пирогами, суфле… А Эбби умеет готовить?

— Не знаю, — сказала Пэт и добавила доверительным тоном: — Мистер Сондерс, я не могу отделаться от ощущения, что вы сердиты на сенатора Дженнингс. А до прихода к вам я полагала, что одно время вы питали друг к другу нежные чувства.

— Сердит на Эбби? Сердит?! — теперь в его голосе звучала неподдельная злоба. — А вы бы не сердились на человека, который пожелал сделать из вас дуру и великолепно в этом преуспел?

Это был тот самый момент истины, ради которого репортеры берут интервью. Пэт умела ловить такие мгновения — мгновения, когда собеседник отбрасывает осторожность и начинает изливать душу.

Она внимательно вгляделась в лицо Джереми Сондерса. Сейчас этот лощеный перекормленный пьяница в нелепом одеянии действительно страдал. В его бесхитростных глазах, в складках безвольного рта отражались гнев и боль.

— Абигайль… — произнес он уже спокойнее. — Сенатор Соединенных Штатов от штата Виргиния. — Сондерс изобразил поклон. — Моя дорогая мисс Треймор, вы имеете честь беседовать с ее бывшим женихом.

Пэт безуспешно попыталась скрыть свое удивление.

— Вы с Абигайль были помолвлены?!

— В то последнее лето перед ее отъездом. Очень недолго, конечно. Как раз столько, сколько требовалось для ее гениального замысла. Абигайль победила в конкурсе красоты нашего штата, но у нее хватило ума понять, что победа в Атлантик-Сити ей не светит. Она мечтала добиться стипендии в Рэдклифе, но ее оценки по математике и естественным предметам не давали права на стипендию. Разумеется, Эбби не собиралась губить свои дарования в местном колледже. Перед ней встала неразрешимая проблема, и я до сих пор гадаю, не Тоби ли ее надоумил, как действовать в такой ситуации. Я тогда только что окончил Йельский университет, и мне предстояло заняться отцовским бизнесом. Однако эта перспектива меня не привлекала. Кроме того, я был почти помолвлен с дочерью лучшего друга отца. И эта перспектива прельщала меня еще меньше. А рядом, прямо в моем доме, была Абигайль, убеждавшая меня, что мы созданы друг для друга. И как-то глухой ночью Абигайль скользнула ко мне в постель. В итоге я купил ей прекрасное платье, повел на бал и даже сделал предложение. Мы вернулись домой и разбудили родителей, чтобы сообщить им радостную весть. Представляете себе сцену? Моя мать, которая получала удовольствие, унижая Абигайль, едва не сошла с ума, почувствовав, что все ее планы в отношении единственного сыночка рушатся. Через двадцать четыре часа Абигайль уехала из города с заверенным чеком на десять тысяч долларов, полученным от моего отца, и чемоданом, набитом туалетами, которые преподнесли ей в дар жители города. Дело в том, что ее уже приняли в Рэдклиф. Ей недоставало только денег, чтобы приступить к занятиям в этом великолепном институте. Я поехал туда следом за ней. Абигайль со всей определенностью подтвердила, что характеристика, которую ей дал мой отец, абсолютно верна. Отец до самого смертного часа не мог забыть, какого дурака я тогда свалял. Моя жена Эвелин вот уже почти тридцать лет выходит из себя, стоит ей услышать имя Абигайль. Что касается матери, то она не смогла отказать себе в единственном маленьком удовольствии и выставила Фрэнси Форстер за дверь — и, что называется, плюнула против ветра. С тех пор у нас больше не было приличной кухарки.

Когда Пэт на цыпочках вышла из комнаты, Джереми Сондерс спал, свесив голову на грудь.

Было почти без четверти два. Небо опять заволокло тучами. В любую минуту снова мог начаться снегопад. По пути к дому мисс Лэнгли, бывшей школьной директрисы, Пэт размышляла, как следует охарактеризовать ту давнюю Абигайль Форстер, если принять на веру версию Джереми Сондерса. Молоденькая шлюха? Хладнокровная интриганка? Лгунья? Ни одно из этих определений не вязалось с репутацией кристально честного человека, которой так гордилась сенатор Абигайль Дженнингс.

Глава 8

В четверть второго Маргарет Лэнгли решилась отступить от своего правила и заварила в кофейнике свежий кофе, хотя знала, что скоро ее начнет мучить изжога.

Когда Маргарет бывала чем-то расстроена, она всегда уходила в свой кабинет искать утешения в бархатистых зеленых листьях вьющихся по окну растений. После завтрака она перечитывала любимые сонеты Шекспира, и тут неожиданно позвонила Патриция Треймор. Она попросила разрешения навестить Маргарет.

При мысли о предстоящем визите журналистки мисс Лэнгли слегка поежилась. Это была сутулая семидесятилетняя женщина. Завитые седые волосы она собирала в небольшой пучок на затылке. Длинное, несколько лошадиное лицо можно было назвать некрасивым, если бы не отпечаток доброжелательности и мудрости, смягчавший его резковатые черты. Она закалывала кофточку булавкой, которую ей подарили в школе в день ухода на пенсию. Булавка была сделана в виде маленького лаврового венка, оплетающего число 45 — столько лет она проработала учительницей и директором.

В десять минут третьего Маргарет начала надеяться, что Патриция Треймор передумала, но как раз в эту минуту за окном показался маленький автомобиль, медленно ползущий по дороге. Водитель притормозил у почтового ящика. Наверное, разглядывал номер дома. Маргарет неохотно направилась к входной двери.

Пэт извинилась за опоздание.

— Я выбрала не тот поворот, — объяснила она, с благодарностью приняв приглашение выпить кофе.

Тревога Маргарет понемногу улеглась. Вопреки опасениям, в гостье было что-то очень милое — и в облике, и в той старательности, с которой она вытирала ноги, прежде чем ступить на натертый пол. Красивая девушка — шелковистые каштановые волосы, глубокие карие глаза. Маргарет почему-то ожидала, что журналистка окажется напористой и агрессивной, и теперь воспряла духом, поняв, что ошиблась. Может быть, Патриция Треймор выслушает ее и встанет на сторону Элеонор? Разливая кофе, Маргарет начала именно с этого.

— Понимаете… — начала она и сама удивилась тому, как пронзительно и нервно звучит ее голос. — Вся беда в том, что, когда пропали эти деньги в Вашингтоне, люди уже считали Элеонор закоренелой воровкой. Мисс Треймор, вы когда-нибудь слышали, сколько стоила вещь, которую она якобы украла в магазине?

— Кажется, нет.

— Шесть долларов! Девочке сломали жизнь из-за шестидолларового флакончика духов! Мисс Треймор, вам никогда не случалось выйти из магазина и только потом сообразить, что вы держите в руках вещь, которую собирались купить?

— Несколько раз, — призналась Пэт. — Но никого не судят за магазинную кражу из-за взятой по рассеянности шестидолларовой безделушки.

— Как видите, судят. По городу в то время прокатилась волна магазинных краж. Владельцы магазинов были в ярости, и окружной прокурор поклялся, что в назидание остальным как следует накажет первого, кто попадется.

— И Элеонор оказалась первой?

— Да. — На лбу мисс Лэнгли выступили бусинки пота. Встревоженная Пэт заметила, что лицо старой учительницы посерело.

— Мисс Лэнгли, вам нехорошо? Может быть, принести воды?

Та отрицательно покачала головой.

— Нет, сейчас все пройдет. Просто надо подождать минутку… — Они помолчали. Щеки мисс Лэнгли снова порозовели. — Уже лучше. Наверное, это от волнения. Я всегда переживаю, когда говорю об Элеонор. Понимаете, мисс Треймор, судья решил преподать урок другим воришкам и отправил ее на месяц в исправительный дом для несовершеннолетних. После этого она изменилась. Разительно. Некоторые люди не могут вынести подобного унижения. А ей никто, кроме меня, не верил. Я разбираюсь в молодых людях. Элеонор не была нахальной. Она никогда не жевала в классе резинку, не разговаривала, когда выходил учитель, не списывала контрольных. И не только из благонравия. Просто она была робкой.

Пэт чувствовала, что Маргарет Лэнгли что-то недоговаривает. Она подалась вперед и дружелюбно сказала:

— Мисс Лэнгли, в этой истории есть что-то еще, о чем вы не хотите рассказать.

У Маргарет задрожали губы.

— У Элеонор не хватало денег, чтобы заплатить за духи. Она объяснила, что собиралась отнести их продавцу. Она хотела попросить его завернуть их и отложить до ее возвращения. В тот день ее пригласили на день рождения, и она выбирала подарок. Но судья не поверил ей.

«Я бы тоже не поверила», — грустно подумала Пэт. Она не могла принять объяснение, которое казалось убедительным Маргарет Лэнгли, и с чувством острой жалости наблюдала за старой учительницей, прижавшей руку к груди, чтобы унять сердцебиение.

— Эта милая девчушка часто приходила сюда вечерами, — продолжала мисс Лэнгли. — Она понимала, что я единственный человек, который полностью ей доверяет. Когда она окончила школу, я написала Абигайль и попросила ее найти работу для Элеонор.

— Разве не правда, что сенатор предоставила Элеонор такую возможность, а та украла деньги из фонда предвыборной кампании? — осторожно спросила Пэт.

Лицо Маргарет стало очень усталым, голос — безжизненным.

— Я находилась в годичном отпуске,[5] когда это случилось. Путешествовала по Европе. Когда я вернулась, все уже было кончено — Элеонор осудили и отправили в тюрьму. У нее произошел нервный срыв, после чего ее перевели в психиатрическую палату тюремной больницы. Я регулярно писала ей, но она так и не ответила. Потом, насколько я поняла, Элеонор освободили досрочно из-за ухудшения здоровья, но поставили условие, что она дважды в неделю будет посещать клинику как амбулаторная больная. Однажды, девять лет назад, она просто исчезла.

— И вы больше никогда не слышали о ней?

— Я… э… нет… — Мисс Лэнгли встала. — Прошу прощения, вы не хотите еще кофе? Кофейник почти полный. Я бы выпила чашечку. Вообще-то мне нельзя, но я все равно выпью. — Она с вымученной улыбкой удалилась на кухню.

Пэт выключила магнитофон; вывод напрашивался сам собой: она что-то знает об этой девушке и не может заставить себя солгать.

— Что вам известно о нынешнем положении Элеонор? — осторожно спросила Пэт, когда мисс Лэнгли вернулась.

Учительница поставила кофейник на стол и подошла к окну. Не повредит ли она Элеонор, если будет излишне откровенной? Не укажет ли на след, который может привести к ее любимице?

Одинокий воробей пролетел мимо окна и с унылым видом устроился на обледеневшей ветке. Маргарет приняла решение: она доверится Патриции Треймор, покажет ей письма, расскажет о своих сомнениях. Она повернулась, встретила взгляд журналистки и увидела в ее глазах не профессиональный интерес, а искреннее участие.

— Я хочу вам кое-что показать, — произнесла мисс Лэнгли, вышла из комнаты и вскоре возвратилась со сложенными листками писчей бумаги.

— Я дважды получала весточки от Элеонор, — сказала она. — Это письмо, — она протянула Пэт листок, — написано в день предполагаемой кражи. Прочтите его, мисс Треймор, просто прочтите.

Кремовая почтовая бумага сильно потерлась на сгибах, видно, письмо перечитывали много раз. Пэт взглянула на дату: написано одиннадцать лет назад. Она быстро пробежала глазами строчки. Элеонор выражала надежду, что мисс Лэнгли получает удовольствие от путешествия по Европе; сама Элеонор получила повышение, новая работа ей нравится. Она посещает курсы живописи в университете Джорджа Вашингтона, и преподаватель очень ею доволен. Она только что вернулась из Балтимора. Ей надо было сделать наброски морского пейзажа, и Элеонор выбрала Чисэпикский залив. Один абзац мисс Лэнгли подчеркнула:

«Еще чуть-чуть, и я бы туда не попала. Мне пришлось бежать в офис по поручению сенатора. Она забыла бриллиантовое кольцо и просила посмотреть, не убрал ли его кто-нибудь в сейф. Однако кольца там не было, а я едва не пропустила автобус».

И это — доказательство? Пэт с недоумением покачала головой. Она подняла голову и встретила полный надежды взгляд Маргарет Лэнгли.

— Неужели вы не понимаете? — воскликнула Маргарет. — Элеонор писала мне в тот самый вечер, когда была совершена кража. Зачем же ей нужно было выдумывать эту историю?

Пэт не нашлась, как смягчить свой ответ:

— Возможно, она пыталась обеспечить себе алиби?..

— Если вы думаете об алиби, то не станете писать человеку, до которого письмо может дойти только через несколько месяцев, — заявила мисс Лэнгли. Потом она вздохнула: — Ну что ж, я потерпела неудачу. Надеюсь только, что у вас хватит милосердия не ворошить эту историю. Элеонор, видимо, пытается как-то наладить свою жизнь. Она столько натерпелась, неужели ее нельзя оставить в покое?

Пэт посмотрела на второе письмо, которое Маргарет по-прежнему держала в руке.

— Она писала вам после исчезновения?

— Да. Шесть лет назад пришло вот это.

Пэт развернула листок. Письмо было напечатано на самой что ни на есть дешевой бумаге, некоторые буквы не пропечатались:

«Дорогая мисс Лэнгли! Пожалуйста, не расстраивайтесь из-за моего молчания. Мне лучше не поддерживать связь с прежними знакомыми. Если меня найдут, то снова посадят в тюрьму. Клянусь, я не дотрагивалась до этих денег. Я очень сильно болела, но сейчас мне уже лучше. Я пытаюсь начать новую жизнь. Некоторые дни бывают удачными, и я почти верю, что скоро поправлюсь и все опять будет хорошо. Но иногда я не нахожу себе места от страха, что кто-нибудь узнает меня. Я часто о Вас вспоминаю. Люблю Вас и скучаю».

Дрожащая подпись Элеонор разительно отличалась от твердого и красивого каллиграфического почерка, каким было написано первое послание.

Пэт пришлось использовать свой недюжинный дар убеждать людей, чтобы уговорить Маргарет Лэнгли отдать ей на время эти письма.

— Мы планируем включить рассказ об этом деле в программу, — призналась она. — Но даже если Элеонор узнают и кто-нибудь донесет на нее, нам, возможно, удастся добиться, чтобы решение о ее досрочном освобождении восстановили. Тогда ей не нужно будет скрываться всю оставшуюся жизнь.

— Я бы так хотела увидеть ее снова, — прошептала мисс Лэнгли, и в глазах ее заблестели слезы. — Она мне почти как дочь. Подождите, я сейчас покажу вам ее фотографию.

На нижней полке книжного шкафа лежали стопками школьные выпускные альбомы.

— У меня тут все сорок пять, за каждый год, что я проработала в школе, — объяснила Маргарет. — Но выпуск Элеонор я держу наверху. — Она перелистала страницы. — Здесь ей семнадцать лет. Правда, хорошенькая?

У девушки на фото были чудесные дымчатые волосы и кроткие невинные глаза. Под фотографией стояла подпись:

«Элеонор Браун. Увлечения — рисование; профессиональные устремления — секретарь; внешкольные занятия — церковный хор; любимый вид спорта — роликовые коньки. Прогноз на будущее: станет правой рукой руководителя компании, рано выйдет замуж, родит двоих детей. Любит вечеринки и французские духи».

— О Господи, как ужасно все сложилось! — воскликнула Пэт.

— Вот именно, — подтвердила мисс Лэнгли. — Потому я и хотела, чтобы она уехала отсюда.

Пэт покачала головой, и ее взгляд упал на другие альбомы.

— Подождите, — попросила она, — у вас случайно нет альбома с Абигайль?

— Конечно, есть. Сейчас посмотрим… он должен быть где-то здесь.

Скоро мисс Лэнгли отыскала нужный альбом. На выпускной фотографии у Абигайль были длинные, до плеч, волосы, причесанные «а-ля паж». Губы чуть тронуты послушной улыбкой, в огромных глазах — непроницаемое спокойствие. Пэт прочла подпись под фотографией:

«Абигайль Форстер (Эбби). Увлечения — посещение законодательного собрания штата; профессиональные устремления — политика; внешкольная деятельность — дискуссионный клуб. Прогноз на будущее: станет членом законодательного собрания штата от Эйпл-Джанкшена. Любимое развлечение — хорошая книга».

— Член законодательного собрания, — рассмеялась Пэт, — это великолепно!

Через полчаса она покинула мисс Лэнгли, унося альбом с фотографией Абигайль. Садясь за руль, Пэт решила попросить прислать сюда съемочную группу — пускай отснимут несколько кадров города: Мэйн-стрит, дом Сондерсов, школу и шоссе с автобусом на Олбани. На этом фоне сенатор Дженнингс кратко расскажет о своем детстве, о рано пробудившемся интересе к политике. Отрывок завершится демонстрацией фотографии Абигайль в роли «Мисс штат Нью-Йорк». Затем — крупным планом снимок из выпускного альбома, а за кадром в это время звучит голос сенатора, рассказывающей о решении поехать в Рэдклиф вместо Атлантик-Сити — самом важном решении в ее жизни.

С неведомым прежде неприятным ощущением, что она занимается созданием фальшивого образа героини, Пэт объехала город, намечая места съемок. Потом расплатилась в «Эйпл-мотеле», вернулась в аэропорт Олбани, сдала взятую напрокат машину и с облегчением поднялась на борт самолета, державшего курс на Вашингтон.

Глава 9

Самолет, слегка вздрогнув, приземлился и плавно покатил по посадочной полосе.

Вашингтон прекрасен в любой час, в любое время года, думала Пэт. Ночные прожекторы, высвечивающие Капитолий и памятники, усиливали ощущение сказочной красоты и величия, неподвластных времени. Ей казалось, что прошло много дней с тех пор, как она уехала отсюда.

Едва открыв входную дверь, Пэт услышала телефонный звонок и поспешила снять трубку. Это был Лютер Пелхэм. В его голосе звучало нетерпение:

— Пэт, наконец-то я до вас добрался! Вы не соизволили сообщить, где остановились в Эйпл-Джанкшене. А когда я наконец вычислил это, вы уже улизнули.

— Простите. Мне следовало позвонить вам сегодня утром.

— Ладно, ладно. Завтра Абигайль выступит с большой речью перед окончательным голосованием по бюджету. Она предлагает вам провести весь день в ее офисе. Ее команда начинает работу в шесть тридцать.

— Договорились. Завтра в шесть тридцать я буду у нее.

— Как провели время на родине героини?

— Интересно. Думаю, мы сумеем отснять материал, который не вызовет у сенатора раздражения.

— Хотелось бы услышать подробности. Я как раз отобедал в «Жокей-клубе» и через десять минут могу быть у вас. — В трубке раздался щелчок.

Пэт едва успела переодеться в слаксы и свитер до приезда шефа. Библиотека была захламлена материалами сенатора, и Пэт провела Пелхэма в гостиную, предложила ему выпить и, получив согласие, пошла за бокалами. Когда она вернулась, Пелхэм изучал подсвечник на каминной полке.

— Прекрасная работа, — похвалил он. — И вообще в этой комнате все прекрасно.

В Бостоне у Пэт была ничем не примечательная однокомнатная квартира, такая же, как у многих других молодых людей, начинающих свою карьеру. Ей никогда не приходило в голову, что дорогая мебель и прочие аксессуары этого дома могут вызвать повышенный интерес.

Она надеялась, что ее реплика прозвучит достаточно небрежно.

— Мои родные собираются переехать в кооперативную квартиру. У нас вся мансарда забита семейным барахлом, и мама сказала: «Либо ты забираешь это сейчас, либо никогда».

Лютер расположился на диване и взял бокал, который она перед ним поставила:

— Могу сказать только, что в ваши годы жил в общежитии ХАМЛ.[6] — Он похлопал ладонью по диванной подушке рядом с собой. — Садитесь и расскажите мне все о нашем городке.

«О нет, — подумала Пэт. — Со мной у вас этот номер не пройдет, мистер Пелхэм». Проигнорировав любезное приглашение, она уселась в кресло через стол от дивана и приступила к отчету о своих изысканиях в Эйпл-Джанкшене.

— Может быть, Абигайль и вправду была самой красивой девушкой в тех краях, — заключила Пэт, — но определенно не самой популярной. Теперь я понимаю, почему она так настораживается, едва речь заходит о ее юности. Джереми Сондерс будет поливать ее грязью до самого смертного часа. И она права, что не хочет привлекать внимание к конкурсу красоты: старожилы снова заговорят о своих кровных двух долларах, которые выложили, чтобы она приоделась для поездки в Атлантик-Сити. «Мисс Эйпл-Джанкшен»! Подождите, я покажу вам фотографию.

Лютер присвистнул, увидев газетное фото.

— Невозможно поверить, что эта толстуха — мать Абигайль. — Он задумался. — Ну, хорошо. Стало быть, у сенатора действительно есть веские основания, чтобы забыть Эйпл-Джанкшен и все, что с ним связано. А я-то думал, вы скажете мне, что откопали какой-то особенный материал, представляющий интерес для широкой публики!

— Мы урежем этот кусок до кости. Фоновые кадры города, школы, дома, где она росла; потом интервью с директором школы, Маргарет Лэнгли — о том, как Абигайль ездила в Олбани, чтобы послушать дебаты в законодательном собрании. В заключение покажем фотографию из школьного альбома. Это не много, но все-таки лучше, чем ничего. По крайней мере зрители убедятся, что сенатор не высадилась из летающей тарелки уже в двадцатилетнем возрасте. Надо уговорить ее принять такой сценарий. Ведь в конце концов она согласилась сотрудничать с нами. Надеюсь, вы не обещали, что она будет полностью контролировать нашу работу?

— Нет, конечно, не обещали, но определенное право вето у нее есть. Не забывайте, Пэт, что мы не просто делаем передачу о сенаторе — мы делаем ее вместе с Абигайль. Только потому, что согласились на это условие, мы получили доступ к ее личному архиву, а это весьма существенно.

Пелхэм встал.

— Раз уж вы настаиваете, чтобы между нами был этот стол… — Он обогнул стол, подошел к Пэт вплотную и положил свои руки на ее плечи. Она вскочила, но недостаточно быстро. Пелхэм притянул ее к себе.

— Вы изумительная девушка, Пэт. — Он приподнял ее подбородок, прижался губами к ее губам и настойчиво провел по ним языком.

Она пыталась вырваться, но Лютер держал ее мертвой хваткой. С большим трудом ей все-таки удалось упереться локтями ему в грудь.

— Отпустите меня.

Он улыбнулся.

— Пэт, почему бы вам не показать мне весь дом?

Его намерения были совершенно очевидны.

— Уже довольно поздно, — сказала Пэт, — но по дороге к выходу можете заглянуть в библиотеку и столовую. Хотя я бы предпочла, чтобы вы подождали, пока я развешу картины и прочие украшения.

— А где ваша спальня?

— Наверху.

— Мне хотелось бы взглянуть на нее.

— Честно говоря, мне бы хотелось, чтобы вы смотрели на второй этаж этого дома так же, как на самый известный женский салон времен нашей зеленой юности в Нью-Йорке. Помните, там была табличка: «Джентльменам вход воспрещен».

— Я бы предпочел, чтобы вы сейчас не шутили, Пэт.

— А я, напротив, предпочла бы свести этот разговор к шутке. В противном случае мне придется выразить свою мысль иначе. Я не сплю с начальством — ни на работе, ни после работы. Ни сегодня. Ни завтра. Ни в будущем году.

— Понятно.

Пэт вышла в коридор, Пелхэм двинулся следом. В прихожей она вручила ему пальто.

Одеваясь, Пелхэм одарил ее кислой улыбкой.

— Некоторые люди, страдающие вроде вас бессонницей, иногда перестают справляться со своими обязанностями, — заметил он. — И скоро приходят к выводу, что были бы гораздо счастливее где-нибудь на забытой Богом телестудии в глухой провинции. Вы не выяснили, в Эйпл-Джанкшене есть кабельная станция?

* * *

Ровно без десяти шесть Тоби Горгон вошел через черный ход в дом сенатора Дженнингс. Просторная кухня была увешана всякой хитроумной утварью для приготовления самых изысканных блюд. В представлении Абигайль «отдохнуть» означало провести вечер за стряпней. В итоге появлялось шесть-семь видов различных закусок, запеченная рыба или мясо в горшочках. Иной раз она изобретала полдюжины разных соусов, пекла печенье или пироги, таявшие во рту. Потом она прятала эти шедевры кулинарного искусства в морозильник, а если принимала гостей, то никогда не сознавалась, что готовила сама. Ей была ненавистна любая ассоциация со словом «кухарка».

Ела Абигайль очень мало. Тоби знал, что ее преследует образ матери, бедной старой Фрэнси, этой бочкообразной пародии на женщину с оплывшими слоновьими ногами, которые лишь с великим трудом удавалось втиснуть в какую-нибудь обувь.

У Тоби была квартирка над гаражом. Почти каждое утро он приходил сюда, в кухню, ставил кофейник, выжимал свежий сок из апельсинов или грейпфрутов. Потом, доставив сенатора в офис, он возвращался, плотно завтракал и, если Эбби не нуждалась в его услугах, шел искать партнеров для покера.

Абигайль Дженнингс вошла в кухню, на ходу прикалывая к лацкану жакета золотую брошь в виде полумесяца. Она была в пурпурном костюме — этот цвет особенно удачно оттенял синеву ее глаз.

— Ты потрясающе выглядишь, Эбби.

Мимолетная улыбка скользнула по лицу сенатора и мгновенно исчезла. Тоби знал, что всякий раз, когда Эбби готовится произнести большую речь в сенате, она от беспокойства не может найти себе места и раздражается по малейшему поводу.

— Давай-ка не будем терять время на кофе, — бросила Абигайль.

— У нас куча времени, — заверил Тоби. — Я отвезу тебя туда к шести тридцати. Спокойно пей свой кофе. Знаешь ведь, какой злюкой ты становишься без него.

Когда чашки опустели, Тоби составил их в раковину, понимая, что Эбби взъярится, если он потратит лишнюю минуту на мытье посуды.

Ровно в шесть тридцать «кадиллак» въехал на служебную стоянку. В пути Тоби успел заметить, что даже с учетом предстоящего выступления Эбби выглядит необыкновенно напряженной. Похоже было, что она не выспалась, хотя легла накануне довольно рано.

Он услышал, как Абигайль вздохнула и щелкнула застежкой портфеля.

— Раз уж до сих пор не знаю, о чем говорить, лучше мне вообще забыть об этой речи, — пробормотала она. — А если мы не примем этот чертов бюджет сегодня, сессия не закончится и к Рождеству. Но я все равно не позволю им урезать социальные программы.

Тоби наблюдал в зеркало заднего обзора, как она наливает кофе из термоса. Ему показалось, что хозяйка не прочь поболтать.

— Хорошо отдохнули ночью, сенатор? — Время от времени, даже когда они бывали наедине, он использовал это официальное обращение, тем самым показывая, что, несмотря на шутливый тон, место свое он знает.

— Нет. Я уже почти заснула, а потом вспомнила об этой телепрограмме. Я сглупила, когда позволила себя уговорить. Еще не раз придется об этом пожалеть — печенкой чувствую.

Тоби нахмурился. Он испытывал почтение к пророческим способностям хозяйской печенки. А ведь он еще умолчал о том, что мисс Треймор поселилась в доме Дина Адамса. Эбби суеверна и по-настоящему перепугается, она наверняка сочтет такое совпадение дурным знаком. Сейчас не время испытывать ее самообладание. Хотя рано или поздно ему придется поставить ее в известность — все равно это выплывет наружу. Тоби уже и сам начинал думать, что они дали маху с этой программой.

* * *

Пэт поставила будильник на пять утра. Она давно поняла, что для успешной работы ей необходима полная ясность сознания, какую могут дать лишь несколько часов полноценного ночного сна. До сих пор была памятна жгучая досада, когда, примчавшись сломя голову на интервью с губернатором Коннектикута, она обнаружила, что забыла блокнот со своими тщательно подготовленными вопросами.

После ночевки в «Эйпл-мотеле» собственная кровать показалась Пэт особенно широкой и удобной. И все же спала она плохо — мысли то и дело возвращались к неприятной сцене с Пелхэмом. Многие из телебоссов считают заигрывания с молоденькими и хорошенькими сотрудницами своей приятной обязанностью, чем-то вроде ежедневной тренировки для поддержания формы, и некоторые из них бывают весьма мстительны, когда нарываются на отказ.

Пэт быстро оделась, выбрав черное шерстяное платье с замшевым лифом. За окнами опять сгустились тучи, предвещая ненастный день. Оконные стекла на северной стороне дома дребезжали от ветра, который со свистом проникал в щели.

Пэт вышла на лестничную площадку. Сквозняк усилился. На сей раз завывание ветра напомнило Пэт детский плач.

Я бежала вниз по лестнице. Я была очень напугана и плакала…

Мгновенная слабость заставила ее ухватиться за перила. Началось, подумала она лихорадочно. Это возвращается.

По пути в офис сенатора Пэт чувствовала себя одинокой и несчастной. Она не могла избавиться от всепоглощающего страха, который захлестнул ее после этого мимолетного воспоминания.

Почему ей до сих пор так страшно?

Что она видела той ночью?

* * *

Филипп Бакли уже ждал Пэт. В полумраке кабинета его очки поблескивали еще более настороженно-враждебно, чем прежде. «Чего он боится? Похоже, считает меня британской шпионкой в лагере колониальных войск», — подумала Пэт.

Не удержавшись, она сообщила мистеру Бакли о своем впечатлении.

Тот ответил ледяной улыбкой.

— Если бы я считал вас британской шпионкой, вы бы и на милю не приблизились к колониальному лагерю, — заявил он. — Сенатор появится здесь с минуты на минуту. Может быть, вы пожелаете взглянуть на расписание? Это даст вам некоторое представление о ее загруженности.

Пока Пэт читала список посетителей, Бакли заглядывал в текст через ее плечо.

— Думаю, нам придется отложить встречу по меньшей мере с тремя из этих людей… Итак, вы просто посидите в кабинете сенатора и понаблюдаете за ее работой. Так вы сможете решить, какие эпизоды ее рабочего дня следует включить в передачу. Разумеется, если ей понадобится обсудить какие-нибудь конфиденциальные вопросы, вас попросят удалиться. Я поставил для вас стол в ее личном кабинете, чтобы ваше присутствие не слишком бросалось в глаза.

— Вы предусмотрели все, — сказала Пэт. — А как насчет чудесной широкой улыбки? Вы должны будете продемонстрировать нечто подобное перед камерой, когда мы начнем снимать.

— Я приберегу свою улыбку до тех пор, когда увижу окончательно отредактированную версию программы, — сухо пообещал Бакли, но немного расслабился.

Абигайль Дженнингс вошла в кабинет через несколько минут.

— Я рада, что вы здесь, — обратилась она к Пэт. — Мы не смогли связаться с вами, и я уже забеспокоилась, не уехали ли вы куда-нибудь.

— Мне передали ваше приглашение вчера вечером.

— Хм. Лютер не был уверен, сможет ли вас разыскать.

«Ах вот оно что — сенатору не терпится узнать, где я пропадала…» — пронеслась мысль у Пэт, но она не собиралась раньше времени раскрывать свои карты.

— Но уж теперь я стану вашей тенью, по крайней мере до конца работы над программой, — заверила она сенатора. — Вам, вероятно, еще успеет надоесть моя физиономия.

Абигайль никак не откликнулась на шутку.

— Я должна иметь возможность быстро связаться с вами, если потребуется. Лютер говорил, что вы хотели обсудить со мной некоторые вопросы. С моим расписанием дело обстоит так, что я часто до последней минуты не знаю, когда выпадет свободная минутка. Ну а теперь — за работу.

Пэт последовала в личный кабинет сенатора, где Абигайль сразу же погрузилась в изучение текущих дел. Один из докладов, положенных ей на стол, поступил слишком поздно, и сенатор резким тоном потребовала объяснений.

— Я должна была получить его еще на прошлой неделе.

— Мы не успевали собрать цифровые данные, — смущенно ответил Бакли.

— Почему?

— Просто не хватило времени.

— Когда не хватает времени в течение дня, то нужно использовать еще и вечера, — отрезала Абигайль. — Если кто-то из моих сотрудников собирается работать лишь от звонка до звонка, то пусть сообщит мне об этом.

В семь часов начался прием. Уважение Пэт к сенатору Дженнингс росло по мере того, как она следила за разговором с каждым новым посетителем. Лоббисты[7] от нефтяной промышленности; борцы с загрязнением окружающей среды; представители Совета ветеранов, требующие увеличения пособий… Совещание по подготовке нового билля о жилищном строительстве. Представитель финансовой инспекции об освобождении от налога лиц со средним доходом. Делегация граждан преклонного возраста, протестующих против сокращения бюджета в сфере социального обеспечения.

Когда собрался сенат, Пэт проводила Абигайль и Филиппа Бакли до палаты. Пэт не была аккредитована на время сессии, а следовательно, не могла занять место в журналистской ложе и направилась на балкон для гостей. Она видела, как сенатор с непринужденной улыбкой вошла в зал, на ходу приветствуя коллег, чья внешность оказалась на удивление разнообразной. Здесь были долговязые и коротышки, болезненно-тощие и тучные, кто-то с буйной шевелюрой, кто-то с аккуратной стрижкой, а кто-то — лысый. Несколько человек выглядели как университетские профессора. Женщин, кроме Абигайль, среди сенаторов было только двое: Клер Лоуренс из Огайо и Филлис Хольцер из Нью-Хэмпшира — независимая кандидатка, неожиданно для всех одержавшая победу над своими именитыми соперниками на выборах.

С особым интересом Пэт наблюдала за Клер Лоуренс. Младший сенатор от Огайо появилась на заседании в темно-синем вязаном костюме-тройке, уютно облегавшем ее ладную фигуру. Короткие, с проседью, волосы, вьющиеся от природы, мягкой волной обрамляли угловатое лицо. Пэт отметила то явное удовольствие, с которым коллеги приветствовали миссис Лоуренс, и взрывы смеха, сопровождавшие ее реплики. Клер Лоуренс относилась к тем редким людям, чьи остроумные замечания подхватываются на лету; ее быстрый ум помогал разрядить атмосферу в самых горячих схватках, и при этом она отнюдь не сдавала своих позиций.

Пэт написала в блокноте слово «юмор» и подчеркнула его двумя чертами. Абигайль справедливо считали серьезной и непреклонной. Неплохо бы включить в программу несколько забавных эпизодов, гармонично вплетая их в канву фильма.

Длинный настойчивый звонок призвал законодателей к вниманию. Старший сенатор от Арканзаса занял председательское место, принадлежащее заболевшему вице-президенту, и после краткого обсуждения процедурных вопросов предоставил слово старшему сенатору от Виргинии.

Абигайль встала и без намека на нервозность надела очки для чтения. Простая гладкая прическа подчеркивала изящество линий ее профиля и шеи.

— Всем вам хорошо известны библейские строки: «Господь дал, Господь и взял; да будет благословенно имя Господне», — начала она. — До недавнего времени наше правительство расточительно и необдуманно раздавало средства направо и налево. А теперь настойчиво пытается их отобрать у ранее облагодетельствованных людей. Но лишь немногие благословляют его за это. Конечно, коррекция социальных программ необходима. Но сейчас нам пора дать оценку тому, что уже сделано. Я убеждена, что пришло время реставрировать многие программы. Слово «потребитель» этимологически связано со словом «требовать». Безусловно, никто из вас, достопочтенные коллеги, не будет спорить с тем, что каждый человек в этой стране имеет законное право требовать пищи и крова…

Абигайль была великолепным оратором.

Она говорила больше часа, и аудитория наградила ее продолжительными аплодисментами. Когда сенаторы разошлись на перерыв, руководитель группы большинства поспешил к Абигайль с поздравлениями.

Пэт и Филипп подождали, пока сенатор наконец вырвется из толпы коллег и зрителей, окружавшей ее плотным кольцом, и вместе отправились в офис.

— Неплохо вышло, не правда ли? — самодовольно спросила Абигайль. Тон ее не оставлял ни малейшей возможности для отрицательного ответа.

— Великолепно, сенатор, — мгновенно откликнулся Филипп.

— Пэт? — Абигайль выжидательно на нее посмотрела.

— Я чуть не расплакалась от досады, что не могу записать ваше выступление, — честно призналась Пэт. — Было бы замечательно включить в программу отрывки из этой речи.

Они пообедали в кабинете сенатора. Себе Абигайль заказала только яйца вкрутую и кофе, но даже столь скромную трапезу она не могла завершить спокойно: ее то и дело отрывали срочные телефонные звонки. Одна из звонивших была добровольной помощницей Абигайль еще в прошлую избирательную кампанию.

— Конечно, Мэгги, — говорила Абигайль в трубку. — Нет, ты мне не помешала. Ты же знаешь, для тебя у меня всегда найдется время. Чем я могу помочь?

Пэт заметила, что лицо сенатора посуровело, а лоб прорезали морщинки озабоченности.

— Значит, в больнице тебе велели забрать мать, хотя она не может приподнять голову с подушки?.. Так. У тебя есть на примете какой-нибудь интернат для престарелых?.. Ждать шесть месяцев… Понятно. И что, по их мнению, ты будешь делать все это время? Мэгги, я тебе перезвоню.

Она резко опустила трубку на рычаг.

— Такие вот фокусы доводят меня до бешенства. Мэгги одна растит троих детей, вкалывает по субботам на второй работе, а теперь ей говорят, что она должна забрать домой дряхлую, прикованную к постели мать. Филипп, разыщи Арнольда Притчарда. И меня не волнует, ушел он обедать или нет. Срочно найди!

Притчард был изловлен уже через пятнадцать минут.

— Арнольд, рада тебя слышать… Замечательно, что у тебя все в порядке… Нет, у меня не все в норме. Откровенно говоря, я здорово расстроена…

Через пять минут Абигайль завершила разговор словами:

— Да, я согласна. Уиллоуз подойдет. Это достаточно близко, и Мэгги сможет навещать мать, не тратя на поездку все воскресенье. Я знала, что могу положиться на тебя, Арнольд. Проследи, чтобы старушку нормально устроили… Да, отправь в больницу машину «скорой помощи»… Сегодня. Спасибо тебе, для Мэгги это будет большим облегчением.

Положив трубку, сенатор подмигнула Пэт.

— Это та сторона моей работы, которую я люблю, — призналась она. — Вообще-то у меня нет времени звонить Мэгги лично, но я все-таки позвоню… — Она быстро набрала номер. — Мэгги, еще раз привет. Ну, все в порядке…

«Мэгги будет гостьей нашей программы», — решила Пэт.

От двух до четырех заседал комитет по охране окружающей среды. Во время слушания одного дела Абигайль заспорила с выступавшим, цитируя при этом данные из своего доклада.

— Сенатор, ваши цифры совершенно неверны, — заявил ее оппонент. — Думаю, что у вас устаревшие, неподтвержденные сведения.

Клер Лоуренс тоже присутствовала на заседании комитета.

— Может быть, я смогу помочь? — предложила она. — Я располагаю информацией, которая несколько меняет картину…

Пока Клер Лоуренс зачитывала свои данные, Пэт наблюдала за Абигайль. Та откинулась на спинку кресла, сжимая и разжимая кулаки.

Позади сенатора сидела серьезная молодая женщина — видимо, ее референт. Абигайль несколько раз оборачивалась и бросала на нее убийственные взгляды. Девушка явно сгорала от стыда, лицо ее пылало, губы дрожали.

Едва Клер Лоуренс замолчала, как Абигайль поднялась с места.

— Господин председатель, я хотела бы поблагодарить сенатора Лоуренс за помощь и принести извинения за неточность моих данных, отнявших у комитета драгоценное время. Обещаю вам, что это не повторится.

Она снова повернулась к своей помощнице, и Пэт прочитала по губам сенатора: «Вы уволены». Девушка выскользнула из кресла и, глотая слезы, покинула зал. Пэт мысленно застонала — ведь заседание снимают для телевидения! Любой телезритель, несомненно, посочувствует несчастной девушке.

Как только заседание закончилось, Абигайль помчалась обратно в свой офис. Там уже знали о случившемся. Секретари и помощники во внешнем кабинете боялись поднять глаза, когда сенатор, хлопнув дверью, ворвалась в комнату. Виновница инцидента стояла лицом к окну и тщетно пыталась скрыть слезы.

— Зайдите ко мне, Филипп, — бросила Абигайль. — Вы тоже, Пэт, если желаете получить исчерпывающее представление о нашей работе.

Она села за письменный стол. Если не обращать внимания на некоторую бледность и жестко поджатые губы, то можно было бы сказать, что она была совершенно спокойна.

— Итак, Филипп? — произнесла миссис Дженнингс.

Даже Филиппу Бакли изменило его обычное самообладание. Он судорожно сглотнул слюну и начал объяснять:

— Сенатор, я только что выяснил все у наших сотрудниц. Несколько дней назад от Эйлин ушел муж. По словам других девушек, она была в ужасном состоянии. Эйлин с нами уже три года, и вы знаете, что она — одна из наших лучших референтов. Может быть, дать ей отпуск, пока она не придет в норму? Эйлин любит свою работу…

— Вот как? Настолько любит, что выставила меня идиоткой на заседании да еще в присутствии тележурналистов? С ней все ясно, Филипп, чтобы через пятнадцать минут и духу ее здесь не было! И поверьте, вам еще повезло, что и вас не увольняют заодно — за то, что вы вовремя не отследили ситуацию. Масса толковых людей мечтает о том, чтобы работать вместе со мной. Вы полагаете, что при этом я стану терпеть в своем окружении тупиц?

— Нет, сенатор, — пролепетал Филипп.

— Здесь второго шанса не предоставляют. Я предупреждала об этом персонал?

— Да, сенатор.

— Тогда идите и делайте то, что я сказала.

— Да, сенатор.

Ого, подумала Пэт, неудивительно, что этот парень так осторожничает. Тут она осознала, что сенатор смотрит на нее.

— Итак, Пэт, — спокойно сказала Абигайль, — теперь вы считаете меня людоедкой? — Она ждала ответа. — Моим людям известно: если у них появились проблемы, мешающие работе, об этом следует доложить и попросить отпуск. Соблюдение правила помогает предотвратить неприятности вроде сегодняшней. Когда кто-то из моего персонала допускает ошибку, это бьет по мне. Я отдаю своей работе слишком много времени и сил, чтобы рисковать ею из-за чьей-то глупости. И поверьте моему опыту: если человек оступился один раз, он оступится и второй. А сейчас… О Боже! Я уже должна стоять на ступеньках перед входом! Меня попросили сфотографироваться с отрядом скаутов.

Глава 10

Без четверти пять в дверь сенаторского кабинета робко постучала секретарша.

— Мисс Треймор к телефону, — прошептала она.

Звонил Сэм. Его веселый, сердечный голос сразу поднял настроение Пэт, заставив отвлечься от неприятного эпизода с увольнением помощницы Абигайль.

— Привет, Сэм. — Пэт почувствовала на себе цепкий взгляд сенатора.

— Мои шпионы донесли, что ты на Холме. Как насчет ужина?

— Ужин… Вряд ли, Сэм, я должна сегодня работать допоздна.

— А еще ты должна есть. Ты сегодня обедала? Наверняка Абигайль угощала тебя яйцами вкрутую?

Пэт чуть не прыснула. Сенатор явно прислушивалась к ее ответам.

— Ну ладно, если только ты не против поужинать пораньше и побыстрее.

— Прекрасно. Подъеду за тобой к зданию сената через полчаса.

Пэт повесила трубку и подняла глаза на Абигайль.

— Вы до конца просмотрели материалы и фильмы, что мы вам передали? — осведомилась та.

— Нет еще.

— Только частично?

— Если честно, то пока я их совсем не смотрела, — призналась Пэт. «О Боже, какое счастье, что я работаю не у вас, леди», — мысленно добавила она.

— Я думала пригласить вас на ужин к себе домой, чтобы обсудить кое-какие фрагменты отснятых фильмов.

Снова пауза. Пэт ждала.

— Но раз вы еще не занимались этими материалами, пожалуй, я лучше сегодня почитаю. — Абигайль улыбнулась. — Сэм Кингсли — один из самых завидных женихов в Вашингтоне. Я не знала, что вы так близко знакомы.

— Ну не так уж близко. — Пэт надеялась, что ее ответ прозвучал достаточно непринужденно. Пытаясь скрыть свои чувства от внимательных глаз Абигайль, она посмотрела в окно. На улице почти стемнело. Окна кабинета выходили на Капитолий. Светящееся, увенчанное куполом здание в обрамлении синих шелковых штор окна кабинета сенатора походило на живописное полотно. — Как красиво! — воскликнула Пэт.

Абигайль повернула голову и проследила за ее взглядом.

— Да, действительно, — согласилась она. — Этот вид все время напоминает мне о том, ради чего я здесь. Вы и представить себе не можете, какое удовлетворение испытываешь при мысли о том, что благодаря моим сегодняшним усилиям за старой женщиной будут ухаживать в приличном интернате, а люди, которые едва сводят концы с концами, получат немного лишних денег.

Когда Абигайль Дженнингс говорила о своей работе, от нее, казалось, исходила почти ощутимая волна энергии. Было понятно, что она верит в каждое свое слово.

И все-таки Пэт не могла отделаться от мысли, что сенатор слишком быстро выкинула из памяти девушку, уволенную всего несколько часов назад…

* * *

Торопливо спускаясь по ступенькам к машине, Пэт поежилась от холода. Сэм наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Как поживает великий режиссер?

— Режиссер немного устал, — ответила Пэт. — День сенатора Дженнингс трудно назвать спокойным.

Сэм усмехнулся.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Мы с Абигайль работали над несколькими законопроектами. Двужильная дамочка.

Влившись в поток транспорта, он свернул на Пенсильвания-авеню.

— Я решил отвезти тебя в «Бабушкин уголок» в Джорджтауне, — сообщил он. — Там тихо, превосходная кухня и от твоего дома недалеко.

В ресторане было почти пусто.

— Вашингтон не ужинает без четверти шесть, — с улыбкой заметил Сэм, когда метрдотель предложил им выбрать столик.

За коктейлем Пэт рассказала о перипетиях сегодняшнего дня, включая сцену в зале заседаний. Сэм присвистнул.

— Паршивая реклама. Ошибка служащего всегда плохо сказывается на репутации его шефа.

— Неужели даже такие мелочи влияют на решение президента? — удивилась она.

— На решение президента может повлиять абсолютно все. Один промах порой стоит карьеры. Ну вспомни сама: если бы не Чеппеквиддек, Тед Кеннеди мог бы сегодня быть президентом. Когда ты занимаешь такой пост, для тебя нет мелочей. Чудо еще, что Абигайль удержалась после того скандала с пропажей денег из избирательного фонда. Если бы она попыталась выгородить свою помощницу, ее репутация как политика была бы подорвана. Как звали ту девушку?

— Элеонор Браун. — Пэт вспомнила слова Маргарет Лэнгли: «Элеонор не могла украсть. Она слишком робкая». — Но эта девушка утверждала, что невиновна.

Сэм пожал плечами.

— Пэт, я четыре года был окружным прокурором, и знаешь, что я тебе скажу? Девять из десяти преступников клянутся, что они невиновны. И по крайней мере девяносто девять из ста — лгут.

— Но остается один, действительно невиновный, и его осуждают несправедливо, — возразила Пэт.

— Такое случается крайне редко. Ну как, ты еще не умираешь с голоду?

За полтора часа, проведенные вместе, Сэм заметно расслабился.

«Я стала бы тебе хорошей женой, Сэм, — подумала Пэт, — я сумела бы сделать тебя счастливым. Ты боишься заводить детей, потому что из-за болезни Дженис растил Карен в одиночку. Со мной все будет по-другому…»

— Ты уже привыкла к новому дому? Тебе там нравится?

Поколебавшись, Пэт все-таки решила рассказать о подброшенной записке и втором телефонном звонке неизвестного.

— Но ты ведь сам говорил, что это, вероятно, какой-то шутник, — закончила она.

Сэм не ответил на ее попытку улыбнуться.

— Я действительно сказал, что на случайный звонок в бостонскую студию можно не обращать внимания. Но если грозили уже дважды в течение последних трех дней… Как ты думаешь, каким образом этому мерзавцу удалось разузнать твой адрес?

— А как его узнал ты? — спросила Пэт.

— Позвонил на «Потомак» и сказал, что я твой друг. Секретарша сообщила номер телефона и твой новый адрес. Кроме того, она доложила мне, когда ты приезжаешь. Честно говоря, я был немного удивлен той легкости, с какой она выдала мне столько сведений.

— Она получила от меня разрешение. Я ведь собиралась работать над программой дома, а ты не представляешь, сколько доброхотов звонит в редакцию после объявления о подготовке очередного телеочерка. Делятся воспоминаниями, рассказывают всякие анекдоты из жизни героя. Жаль было бы лишиться такого материала. Конечно, мне и в голову не приходило опасаться кого-то.

— Тогда и этот подонок мог добраться до тебя тем же путем. Кстати, записка у тебя с собой?

— Да, была в сумке. — Пэт нашла записку и отдала Сэму, радуясь, что может наконец от нее избавиться.

Сэм, сосредоточенно хмурясь, осмотрел листок со всех сторон.

— Сомневаюсь, можно ли из этого что-нибудь выжать, но все-таки покажу ее Джеку Карлсону из ФБР. Он эксперт и, по-моему, почерковед. А тебе, если тот негодяй позвонит снова, лучше сразу класть трубку.

В восемь тридцать он отвез Пэт домой.

— Надо бы установить на фонари временное реле. Подкладывать записки при свете будет уже не так просто — могут и заметить.

Пэт подняла глаза. Лицо Сэма снова стало серьезным, морщинки возле губ стали резче.

«Тебе всегда приходилось беспокоиться о Дженис, — подумала она. — Я не хочу, чтобы теперь ты беспокоился еще и обо мне».

Она попыталась вернуть непринужденность, с которой они общались во время ужина.

— Спасибо за то, что был моей «скорой помощью». Тебя уже пора назначать председателем больничного комитета.

Сэм улыбнулся; тревога в его глазах на мгновение растаяла.

— Матушка всегда учила меня проявлять учтивость по отношению к самым хорошеньким девочкам в городе. — Он сжал ладонями ее руки. С минуту они стояли молча, потом Сэм наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Рада, что ты не повторяешься, — пробормотала Пэт.

— Что?

— В прошлый раз ты поцеловал меня под правым глазом, а сейчас под левым.

— Доброй ночи, Пэт. Запри дверь.

* * *

Едва она добралась до постели, как затрезвонил телефон.

Борясь со страхом, Пэт несколько секунд колебалась, снимать ли трубку.

— Патриция Треймор слушает, — собственный голос показался ей хриплым и напряженным.

— Мисс Треймор, я — Лайла Тэтчер, ваша соседка из дома напротив. Я знаю, что вы только что приехали, но не могли бы вы сейчас зайти ко мне? Я должна сообщить вам нечто весьма важное.

Лайла Тэтчер, Лайла Тэтчер… Ну конечно же! Экстрасенс, написавшая несколько бестселлеров по ясновидению и прочим паранормальным явлениям. С полгода назад газеты превозносили ее способности до небес — после того, как она помогла полиции в розыске пропавшего ребенка.

— Что ж, я приду, — неохотно согласилась Пэт, — но, боюсь, всего на минутку.

Она перешла улицу, увязая в тающем снежном месиве, и пыталась подавить чувство тревоги.

Она совершенно не хотела слышать то, что собиралась поведать соседка.

Глава 11

Служанка, открывшая дверь, провела Пэт в гостиную. Девушка не знала, как выглядит миссис Тэтчер, и приготовилась увидеть экзотическую фигуру в восточном одеянии и тюрбане. Но к женщине, поднявшейся ей навстречу, больше всего подходило определение «уютная». Маленькая, пухленькая, седовласая, с блестящими умными глазками и теплой улыбкой.

— Патриция Треймор? — приветствовала она девушку. — Я очень рада с вами познакомиться. Добро пожаловать в Джорджтаун. — Она подала гостье руку и окинула ее долгим, изучающим взглядом. — Представляю себе, как вы сейчас загружены из-за этой программы. Я уверена, что она окажется замечательной. Вы поладили с Лютером Пелхэмом?

— Да, все прекрасно.

— Надеюсь, это надолго. — Лайла Тэтчер носила очки на длинной серебряной цепочке; продолжая говорить, она нервно похлопывала ими по руке. — У меня самой всего несколько минут — через полчаса деловая встреча, а утром я должна успеть на первый рейс в Калифорнию. Потому-то и решила вам позвонить. Совесть не позволяет мне улететь, не предупредив вас. Вам известно, что двадцать три года назад в доме, который вы арендуете, произошло убийство и самоубийство?

— Мне говорили об этом.

— И это вас не беспокоит?

— Миссис Тэтчер, многим домам в Джорджтауне уже лет по двести. И в каждом из них, безусловно, кто-то умер.

— Это совсем другое дело. — Хозяйка заговорила быстрее, и в ее голосе появились нотки нервозности. — Мы с мужем поселились здесь за год или около того до трагедии. Я помню, как сказала ему в первый раз, что чувствую тьму, сгущавшуюся над домом Адамсов. Временами она исчезала, но потом возвращалась и становилась все более плотной. А между тем сами Адамсы казались мне прелестной парой. Дин Адамс был прямо-таки неотразим — знаете, он принадлежал к тем мужчинам, которые вызывают у всех симпатию с первого взгляда. Рени была совсем другой — спокойной, сдержанной, скрытной. Думаю, ей не очень подходила роль жены политика, и это, конечно, сказывалось на их браке. Но она очень любила мужа, и оба они обожали дочь.

Пэт слушала, боясь пошевелиться.

— За несколько дней до своей гибели Рени сказала мне, что собирается вместе с Кэрри вернуться в Новую Англию. Мы стояли перед их домом, и я не в силах описать, какое отчетливое предчувствие беды вдруг нахлынуло на меня в ту минуту. Я пыталась спасти Рени, говорила ей, что если решение принято, то не надо откладывать отъезд. Но она не послушалась, а потом было уже поздно. С тех пор и до этой недели у меня ни разу не появлялось ни намека на беспокойство в связи с этим домом. Но теперь ощущение близкой беды вернулось. Не знаю почему, но я чувствую темноту, окутывающую вас. Вы не можете переехать оттуда? Вы не должны там оставаться!

— А помимо ощущения зловещей ауры вокруг дома у вас есть какая-нибудь причина, чтобы беспокоиться за меня? — осторожно спросила Пэт.

— Да. Три дня назад моя служанка заметила на углу мужчину подозрительного типа. Потом она увидела следы на снегу вдоль торца нашего дома. Мы решили, что здесь побывал бродяга, и известили полицию. А вчера утром после снегопада следы появились вновь. Оставивший их, кто бы он ни был, подходил вон к тому рододендрону, дальше не ходил. Если укрыться за кустом, то можно незаметно наблюдать за вашим домом…

Миссис Тэтчер обхватила себя руками, словно ей внезапно стало холодно, и вперила в журналистку внимательный взгляд. Вдруг глаза ее расширились; словно ей открылась какая-то неведомая истина. Когда гостья через несколько минут попрощалась, пожилая дама была явно расстроена. Она буквально заклинала Пэт покинуть роковой дом.

* * *

«Лайла Тэтчер узнала меня, — решила Пэт. — Это совершенно очевидно».

После визита к соседке она сразу отправилась в библиотеку и налила себе изрядную порцию бренди.

— Так-то лучше, — пробормотала она, ощутив, как по телу разлилось тепло.

Она старалась не думать о темноте за окном. Хорошо по крайней мере, что полиция предупреждена о бродяге и будет настороже. Взяв себя в руки, Пэт начала размышлять. Миссис Тэтчер просила Рени уехать. Допустим, мать послушалась бы ее, вняла предостережению — предотвратило бы это трагедию? Следует ли Пэт последовать совету гадалки и немедленно переехать в отель или снять квартиру?

— Нет, не могу, — вслух сказала она. — Я просто не могу.

Времени на подготовку передачи осталось совсем мало, и сейчас немыслимо тратить его на переезд. Пэт верила, что Лайла Тэтчер обладает даром предвидения, но это еще не означало, что она может предотвратить беду.

«Если бы мама уехала в Бостон, папа, вероятно, последовал бы за ней, — бесстрастно думала Пэт. — Если кто-то захочет найти меня, он своего добьется, даже если я сменю жилье. В каком-то смысле даже неплохо, что миссис Тэтчер узнала меня. Она тревожилась о моих родителях. Она помнит меня ребенком. Ладно, покончу с программой, и можно будет поговорить с ней, расспросить поподробнее о том, что здесь происходило».

А сейчас требовалось поскорее заняться личным архивом сенатора и отобрать материал для передачи.

Бобины с пленками были как попало брошены в одну из принесенных Тоби коробок. К счастью, их снабдили наклейками, и Пэт начала сортировать катушки. Политическая деятельность, избирательные кампании, речи… Наконец, она нашла любительские фильмы, снятые родными и близкими сенатора. Они-то интересовали ее в первую очередь. Пэт начала с пленки, помеченной: «Виллард и Абигайль. Свадебный прием в Хиллкресте».

Она знала, что скромное бракосочетание произошло незадолго до того, как Виллард Дженнингс окончил юридический факультет Гарварда. Эбби в то время училась на предпоследнем курсе в Рэдклифе. Через несколько месяцев после свадьбы Виллард баллотировался в конгресс, и Абигайль помогала ему в организации избирательной кампании. Потом она завершила образование после перевода в Ричмондский университет. А здесь, очевидно, был запечатлен прием в родовом поместье Дженнингсов в Виргинии.

…Панорама празднично украшенного сада. Среди зелени — столики под разноцветными зонтами. Дамы — в летних платьях и роскошных широкополых шляпах, мужчины — в темных смокингах и фланелевых брюках. Между столиками снуют слуги. На открытой террасе — ошеломляюще юная и прекрасная Абигайль в белом шелковом платье, рядом с худощавым молодым человеком в очках. Справа от нее женщина лет пятидесяти — очевидно, мать Вилларда Дженнингса. На ее аристократическом лице напряженное, мрачное выражение. По мере того как гости постепенно шествуют мимо, она представляет им невестку, умудряясь ни разу не взглянуть на новобрачную.

Как тогда высказалась Абигайль? «Свекровь всегда считала меня янки, укравшей ее сына»? Да, похоже, сенатор не преувеличивала.

Пэт переключила внимание на Вилларда Дженнингса. Он был чуть выше ростом, чем Абигайль. Светлые волосы, худое доброе лицо. В его манере держаться, в улыбке, с которой он пожимал руки и целовал в щечку дам, ощущается какая-то подкупающая застенчивость.

Из них троих только Абигайль в этот день, похоже, чувствовала себя совершенно непринужденно. Улыбалась, милостиво кивала очередному гостю и протягивала руку, демонстрируя свои перстни.

Как жаль, что нет звука, подумала Пэт.

Наконец представлен последний гость. Виллард и Абигайль поворачиваются друг к другу. Мать Вилларда смотрит куда-то в сторону, но лицо ее кажется скорее озабоченным, нежели сердитым.

И вдруг она улыбается. На террасе появляется высокий человек с каштановыми волосами; он обнимает миссис Дженнингс-старшую, отпускает, снова обнимает и только потом поворачивается к молодоженам.

Пэт подалась к экрану. Когда лицо мужчины полностью попало в кадр, она остановила проектор.

Гость, прибывший последним, был ее отцом.

Как он молод! Ему не больше тридцати. Пэт проглотила подкативший к горлу комок. Ей кажется или у нее действительно сохранилось смутное воспоминание о нем — таком, каким она его сейчас увидела? Широкие плечи Дина Адамса заполнили экран.

Он похож на юного бога, подумала Пэт.

Черточку за черточкой изучала она отцовское лицо, застывшее на экране. Удивилась было, почему он без мамы, потом сообразила, что в то время Рени была еще студенткой Бостонской консерватории, мечтавшей не о замужестве, а о музыкальной карьере.

Дина Адамса тогда только-только избрали в конгресс от штата Висконсин, и он еще не утратил необычайно здоровый вид и открытый взгляд уроженца Среднего Запада, проводившего большую часть жизни под открытым небом.

Пэт нажала на кнопку, и фигуры ожили. Дин Адамс шутливо приветствовал Вилларда, Абигайль протянула ему руку. Отец, не обратив на этот жест никакого внимания, поцеловал ее в щеку. Потом что-то сказал Вилларду, и все они рассмеялись.

Камера следовала за ними, когда они спускались по каменным ступенькам с террасы. Затем они присоединились к гостям. Дин Адамс вел под руку старшую миссис Дженнингс. Хозяйка и гость оживленно беседовали, и было ясно, что они относились друг к другу с большой симпатией.

Когда фильм закончился, Пэт перемотала пленку, отметив части, которые можно включить в передачу. Виллард и Абигайль разрезают свадебный пирог; поднимают бокалы; танцуют первый вальс… Начало фильма использовать нельзя — там свекровь явно проявляет неудовольствие. Ну и, конечно, не могло быть и речи о кадрах с Дином Адамсом.

Что чувствовала в тот день Абигайль? Пэт могла только догадываться. Перед ней распахнул двери прекрасный кирпичный особняк, поздравить ее явился весь цвет аристократии Виргинии, а она лишь несколько лет назад ютилась в комнате для прислуги в доме Сондерсов.

Дом Сондерсов. Мать Абигайль, Фрэнси Форстер. Где она была в тот день? Может быть, отказалась приехать на свадебный прием дочери, понимая, что среди этих людей будет выглядеть неуместно? Или Абигайль решила все за нее?

Один за другим Пэт просматривала остальные ролики, отснятые в поместье Дженнингсов. Постепенно она справилась со смятением, охватывавшим ее всякий раз, когда в кадре появлялся отец. Даже не глядя на наклейки, было легко установить последовательность, в которой снимались эти фильмы.

Вот хроника первой избирательной кампании: Абигайль и Виллард, взявшись за руки, идут по улице, приветствуя прохожих… Абигайль и Виллард осматривают строящийся дом.

Голос диктора: «… Виллард Дженнингс, баллотирующийся в конгресс на место, освободившееся после отставки его дяди, конгрессмена Портера Дженнингса, в сегодняшней речи торжественно поклялся, продолжая семейную традицию, беззаветно служить интересам избирателей».

Интервью с Абигайль: «Каковы ваши впечатления от медового месяца, посвященного баталиям избирательной кампании?» Ответ: «Я счастлива, что смогла помочь мужу в ответственный период, когда он делает первые шаги на поприще общественного деятеля».

Выговор Абигайль уже иной — в ее речи заметны отчетливые признаки южного акцента. Пэт произвела в уме быстрые подсчеты: выходило, что к тому времени Абигайль прожила в Виргинии меньше трех месяцев.

Всего в коробке оказалось пять катушек с фильмами, посвященными избирательным кампаниям. Пэт просмотрела их в нужной последовательности и отметила, что Абигайль с каждым разом играла все большую роль в предвыборной борьбе. Зачастую ее речь начиналась словами: «Мой муж отстаивает ваши интересы в Вашингтоне. В отличие от многих других он не позволяет себе пренебрегать работой в конгрессе ради самовосхваления и погони за голосами. Я рада, что мне предоставлена возможность немного рассказать вам о нем».

Тяжелее всего было смотреть фильмы о светских раутах в поместье. «35-летний юбилей Вилларда». Вместе с Абигайль и Виллардом позируют две молодые пары — это Джон и Джеки Кеннеди, а также Дин и Рени Адамс… И те, и другие — молодожены…

Пэт впервые увидела кадры со своей матерью. На ней было бледно-зеленое платье, темные волосы свободно ниспадали на плечи. Рени держалась чуть скованно, но лицо ее вспыхивало счастьем, когда она с улыбкой смотрела на мужа. Пэт не смогла заставить себя остановить кадр и облегченно вздохнула, когда сцена закончилась. Через несколько кадров Дженнингсы снова позировали вместе с четой Кеннеди, но на этот раз без родителей Пэт. Она сделала пометку в блокноте, с горечью подумав: «Отличный эпизод. Докамелотовские дни минус упоминание о конгрессмене Дине Адамсе и убитой им жене».

Последний просмотренный фильм запечатлел похороны Вилларда Дженнингса. Он был смонтирован из официальной кинохроники. Вначале был показан общий план Национального кафедрального собора. Приглушенный голос диктора: «Похоронный кортеж приближается к дверям собора. Видные политики, коллеги и друзья покойного конгрессмена собрались, чтобы отдать последние почести законодателю из Виргинии, погибшему в авиакатастрофе во время чартерной поездки в Кливленд, где он должен был прочитать цикл лекций. Конгрессмен Виллард Дженнингс и пилот Джордж Грэни скончались мгновенно.

Молодую вдову сопровождает сенатор Джон Фитцджеральд Кеннеди из Массачусетса. Рядом с матерью покойного миссис Стюарт Дженнингс, Дин Адамс из Висконсина. Сенатор Кеннеди и конгрессмен Адамс были самыми близкими друзьями Вилларда Дженнингса».

Пэт наблюдала, как Абигайль выходит из первого автомобиля. Ее лицо спокойно, светлые волосы скрыты под черной вуалью. Черный костюм простого покроя, нить жемчуга на шее.

Молодой сенатор от Массачусетса поддерживает ее локоть.

Мать Вилларда была явно убита горем. Когда ей помогли выйти из лимузина, взгляд старой дамы упал на прикрытый флагом гроб. На лице миссис Дженнингс отразилась непередаваемая мука, она заломила руки и, закрыв глаза, затрясла головой, словно отказываясь поверить в реальность происходящего. Отец Пэт взял ее под руку, и траурная процессия медленно двинулась к собору.

Пэт решила, что на сегодня с нее хватит. Было уже ясно, что «по-человечески интересный материал», который она искала, представлен в старых домашних фильмах в избытке. Она погасила свет в библиотеке и вышла в коридор.

Там гулял сквозняк, хотя окна в библиотеке были закрыты. Пэт заглянула в столовую, на кухню и в холл. Везде все было закрыто и заперто.

Но откуда-то дуло.

От плохого предчувствия дыхание Пэт участилось. Она поднесла ладонь к закрытой двери в гостиную. Из щели тянуло холодом. Пэт нажала на дверную ручку, и порыв ледяного ветра ударил ей в лицо. Она торопливо потянулась к выключателю.

Застекленная дверь на веранду была распахнута настежь. На ковре валялся вырезанный кусок стекла.

И тут Пэт увидела ЭТО.

У камина лежала тряпичная кукла. Правая нога ее была вывернута, а белый передничек побурел от крови. Опустившись на колени, Пэт молча уставилась на куклу. Чья-то умелая рука подрисовала на румяной физиономии линии — вниз от углов рта, обозначив морщины на лбу и слезы на щеках. В результате стандартная улыбка тряпичной красавицы преобразилась в горестную гримасу.

Пэт прижала руку к губам, чтобы удержать крик отчаяния. Кто тут был? Зачем? Вдруг она заметила полускрытый окровавленный передником листок бумаги — он был приколот к кукольному платью. Пэт потянулась к нему — и вздрогнула, ощутив, что прикоснулась в пятну крови. Та же дешевая писчая бумага, те же печатные буквы с небольшим наклоном:

«ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. ПРОГРАММА, ПРОСЛАВЛЯЮЩАЯ АБИГАЙЛЬ ДЖЕННИНГС, ВЫЙТИ НЕ ДОЛЖНА».

Что-то скрипнуло, и Пэт вскочила. На миг ей показалось, что кто-то стоит на веранде, но в следующую секунду она поняла, что ошиблась: просто резкий порыв ветра качнул дверь. Пэт рывком захлопнула ее и повернула засов. Она, конечно, понимала, что это бесполезно: рука, вырезавшая стекло, безо всяких усилий откроет его. А вдруг взломщик и сейчас где-то здесь, прячется за деревьями?

Не в силах унять дрожь, она набрала номер полиции.

— Немедленно направляю патрульную машину, — сказал дежурный, когда Пэт объяснила, в чем дело, и добавил: — Не волнуйтесь, они скоро приедут, а преступник, я думаю, не рискнет задерживаться.

В ожидании полиции Пэт перечитала записку. Уже в четвертый раз ей велят отказаться от программы. Внезапно в ней проснулось подозрение: а не разыгрывают ли ее? Кто поручится, что она не стала объектом мистификации, цель которой — сделать передачу о сенаторе предметом сплетен и досужих домыслов?

Взять, например, обезображенную куклу. Пэт ужаснулась, увидев ее, но только из-за своих личных воспоминаний. А вообще-то это самая обыкновенная тряпичная кукла с безвкусно раскрашенным лицом. При ближайшем рассмотрении она кажется скорее нелепой, чем страшной. Даже окровавленный передник может быть всего лишь средством пощекотать нервы обывателей.

«Будь я репортером, который возьмется освещать это происшествие, непременно дала бы ее фотографию на первой полосе», — подумала девушка.

Вой полицейской сирены подстегнул Пэт. Она быстро отколола записку и положила ее на каминную полку. Помчавшись в библиотеку, выдвинула из-под стола картонку и швырнула туда куклу. Длинно, настойчиво зазвенел колокольчик. Пэт судорожными движениями развязала грязный кукольный передник, стянула его и, еле справляясь с волнением, запихнула поглубже в коробку. Без него кукла напоминала обиженного ребенка.

Пэт снова задвинула картонку под стол и поспешила впустить полицейских.

Глава 12

На подъездной дорожке стояли два полицейских автомобиля с мигалками на крышах. Через минуту подъехала третья машина.

Только бы не пресса, взмолилась про себя Пэт. Но это были именно представители прессы.

Полиция сфотографировала вырезанное стекло, осмотрела следы на веранде и в саду, наследила в гостиной и даже кое-где рассыпала порошок для снятия отпечатков пальцев.

Записка вызвала недоумение.

— Она была к чему-то приколота, — заметил детектив. — Где вы ее нашли?

— Прямо здесь, у камина. — Ответ был достаточно близок к истине.

Репортер — он работал в «Трибюн» — попросил разрешения взглянуть на записку.

— Я бы не хотела предавать ее гласности, — начала Пэт, но тот уже завладел листком.

— А что значит «последнее предупреждение»? — спросил детектив. — Вы получали и другие?

Опустив упоминание об «этом доме», Пэт рассказала о двух телефонных звонках и о послании, которое обнаружила в первый вечер под дверью.

— Здесь нет подписи, — констатировал детектив. — Где другая записка?

— Та тоже была не подписана. Я ее не сохранила.

— Но по телефону он назвался карающим ангелом?

— Он сказал: «Я ангел милосердия, избавления, карающий ангел», — что-то вроде этого.

— Похоже, совсем чокнутый, — прокомментировал детектив и впился в нее пронзительным взглядом. — Занятно, что он взял на себя труд вломиться в дом. Почему просто не сунул конверт под дверь, как в прошлый раз?

Пэт не ответила — она в смятении наблюдала за репортером, что-то строчащим в блокноте.

Наконец полиция удалилась. Все поверхности в гостиной были в пятнах светлого порошка; двери на веранду намертво закрепили проволокой, чтобы их нельзя было открыть, пока не вставили новое стекло.

О сне теперь не хотелось даже думать, и Пэт решила навести порядок в гостиной. Она старательно пылесосила ковер, но никак не могла избавиться от воспоминания об искаженном лице тряпичной куклы.

Девочка вбежала в комнату… и споткнулась… Девочка упала на что-то мягкое, и ее руки коснулись чего-то мокрого и липкого… Она посмотрела вверх и увидела…

«Что я увидела? — ожесточенно спрашивала себя Пэт. — Что я тогда увидела?!»

Ее руки без участия сознания стирали жирный порошок, полировали замшевой тряпицей темное дерево столов, приподнимали антикварные безделушки, отодвигали стулья…

Что же я увидела?

Она начала расставлять мебель по местам. Нет, не так, этот столик нужно поставить в простенок, лампу — на рояль, а кресло-качалку возле французского окна.

Только закончив, она поняла, что делает.

Кресло-качалка. Грузчики поставили его слишком близко к роялю.

Она бежала по коридору и пронзительно кричала: «Папочка, папочка!..» Она споткнулась о тело матери. Мать истекала кровью. Она посмотрела вверх, а потом…

А потом — темнота…

Было уже почти три часа. Пэт больше ни о чем не могла думать. Она чувствовала себя совершенно измученной, нога разболелась. Сейчас ее хромота бросилась бы в глаза каждому. Пэт отнесла пылесос на место и потащилась наверх, в спальню.

* * *

В восемь утра ее разбудил телефонный звонок. Это был Лютер Пелхэм. Даже спросонья Пэт поняла, что он в ярости.

— Пэт, я так понял, что к вам кто-то влез прошлой ночью. У вас все в порядке?

Она несколько раз зажмурила и быстро открыла глаза, пытаясь стряхнуть остатки тяжелого сна.

— Да.

— Вы сделали первую страницу сегодняшней «Трибюн». А каков заголовок! «Жизнь телеведущей под угрозой». Позвольте зачитать вам первый абзац: «После серии странных угроз, полученных известной тележурналисткой Патрицией Треймор за последние две недели, произошло вторжение в ее джорджтаунский дом. Угрозы были связаны с ее работой над документальной программой „Сенатор Абигайль Дженнингс. Биографический очерк“. Передача должна выйти в следующую среду, ее готовит студия кабельного телевидения „Потомак“».

Как раз такая реклама сейчас необходима Абигайль!

— Сожалею, — пробормотала Пэт. — Я пыталась не допустить репортера к записке.

— А вам не пришло в голову позвонить вместо полиции мне? Честно говоря, я считал вас более сообразительной, чем вы оказались этой ночью. Мы могли нанять частных детективов, охранника, который присматривал бы за вашим домом. Угрожал-то, наверное, какой-то чокнутый, а теперь весь Вашингтон сгорает от любопытства: кто и почему так ненавидит Абигайль?

Он прав, подумала Пэт и повторила:

— Сожалею. Но когда вы обнаруживаете, что у вас в доме побывал какой-то псих, и опасаетесь, что он спрятался в шести футах от вас, на веранде, то, по-моему, звонок в полицию — вполне естественная реакция.

— Ладно, бесполезно обсуждать это, пока мы не определили размер ущерба. Вы видели фильмы Абигайль?

— Да, и отобрала несколько чудесных кусков для монтажа.

— Вы не говорили Абигайль о поездке в Эйпл-Джанкшен?

— Нет.

— Думаю, если вы все-таки достаточно сообразительны, то вообще не скажете ей об этом! Хватит с нее и того, что случилось с вами!

Не попрощавшись, Пелхэм бросил трубку.

* * *

По давно укоренившейся привычке Артур ежедневно ровно в восемь шел в булочную за горячими рогаликами, а на обратном пути покупал газету. Но сегодня он поступил наоборот. Ему так не терпелось узнать, есть ли в газете что-нибудь о взломе, что сначала он направился к газетному киоску.

Есть — и на самой первой странице! Он прочел сообщение, наслаждаясь каждой фразой, потом нахмурился. Репортер ни словом не обмолвился о тряпичной кукле Энн. По замыслу Артура, кукла должна была послужить и напоминанием о насилии, совершенном в этом же доме, и предостережением, что оно может повториться.

Он купил два рогалика с маком и направился обратно, к покосившемуся дому в трех кварталах от булочной, и поднялся в свою мрачную квартиру на втором этаже. Всего в полумиле отсюда проходила Кинг-стрит с дорогими ресторанами и роскошными магазинами, но этот район был убогим и запущенным.

Дверь в спальню Глории была открыта, и Артур заметил, что она уже одета в ярко-красный свитер и джинсы. Недавно у нее появилась новая приятельница — бесстыжая девица; она учила Глорию пользоваться косметикой и даже уговорила ее остричь волосы.

Глория не повернулась, хотя наверняка слышала, что кто-то вошел. Артур вздохнул: в последнее время Глория от него отдалилась, замкнулась в себе, а иногда даже проявляла нетерпение, когда он обращался к ней. Вот, например, вчера вечером он начал рассказывать, что старой миссис Родригес трудно глотать лекарства, и ему, Артуру, приходится растирать таблетки, а потом давать ей немного хлеба, чтобы перебить горечь. Не дослушав, Глория перебила его: «Отец, можем мы хоть раз в жизни поговорить о чем-нибудь, кроме дома для престарелых?» А потом ушла в кино с кем-то из девушек с работы.

Артур положил рогалики на тарелку и разлил кофе по чашкам.

— Завтрак на столе, — объявил он.

Глория торопливо вошла в кухню. Она уже надела пальто и держала под мышкой сумку, словно ей не терпелось поскорее уйти.

— Доброе утро, — ласково приветствовал ее Артур. — Моя девочка сегодня такая хорошенькая.

Глория даже не улыбнулась в ответ.

— Как фильм? — поинтересовался он.

— Нормально. Послушай, не покупай мне больше рогаликов и булочек. Я буду завтракать на работе, как все.

У Артура упало настроение — он очень любил завтракать с Глори. Должно быть, дочь почувствовала, что он огорчен, потому что выражение ее лица смягчилось.

— Ты так добр ко мне, — сказала она, и ее голос прозвучал немного печально.

После ухода Глории Артур долго сидел, уставившись в пространство.

Прошлая ночь его измотала. После стольких лет оказаться в том самом доме, в той самой комнате, уложить куклу Глории именно на то место, где когда-то лежал ребенок… Когда Артур пристроил куклу у камина, подогнув правую ногу под тряпичное туловище, на мгновение ему почудилось, что стоит обернуться — и он снова увидит распростертые на полу тела мужчины и женщины…

Глава 13

После звонка Лютера Пэт встала, сварила кофе и занялась сценарием передачи. Она решила сделать два варианта: один, который включал бы экскурс в детство и юность Абигайль в Эйпл-Джанкшене, и другой, начинающийся со свадебного приема. Чем больше Пэт размышляла, тем более справедливыми казались ей гневные слова Пелхэма. Ему стоило таких трудов уговорить Абигайль на сотрудничество, а тут эта скандальная «реклама»! «Хорошо хоть я догадалась спрятать куклу», — подумала Пэт.

В девять часов она отправилась в библиотеку прокрутить оставшиеся фильмы. Лютер прислал смонтированные отрывки материалов о деле Элеонор Браун. Вот Абигайль выходит из зала суда после вынесения приговора и преисполненным сожаления голосом делает заявление для прессы:

— Это очень печальный для меня день. Надеюсь только, что у Элеонор все-таки достанет порядочности признаться, куда она спрятала деньги. Эти средства предназначались на ведение моей избирательной кампании, но, что гораздо важнее, это был дар людей, которые верят в поставленные мной цели.

Какой-то репортер спрашивает:

— Скажите, сенатор, следует ли считать заведомой ложью заявление Элеонор Браун о том, что ваш шофер позвонил ей и попросил поискать ваше кольцо?

— Мой шофер в то утро возил меня на собрание в Ричмонд. Кольцо было у меня на пальце.

Потом — фотография Элеонор Браун, крупный план, подробно высвечивающий каждую черточку ее бесцветного незапоминающегося лица.

Фильм завершался сценой лекции, которую Абигайль Дженнингс читает студентам колледжа. Тема — общественное доверие; лейтмотив — ответственность законодателя за действия подчиненных.

Второй отрывок, тоже смонтированный Лютером, был скомпонован из выступлений сенатора на слушаниях по безопасности авиаперевозок. Абигайль требовала ужесточить нормы безопасности. Она несколько раз ссылалась на тот факт, что стала вдовой, когда ее муж доверил свою жизнь неопытному пилоту и поднялся в небо на устаревшем самолете.

В конце каждого отрывка Лютер наметил «двухминутную дискуссию между сенатором Д. и Пэт Т.».

Пэт закусила губу — оба отрывка совершенно расходились с ее замыслом. «Что стало с моим творческим контролем над передачей? Получается какая-то стандартная, наспех сверстанная поделка, а точнее говоря — халтура», — подумала она.

Чтобы хоть как-то исправить положение, она взялась за письма избирателей к Абигайль, но тут зазвонил телефон. Это был Сэм.

— Пэт, я уже видел газету… и сразу позвонил в бюро жилищной аренды нашего района… — Сэм жил в Уотергейт-Тауэрс. — В общем, они предлагают на выбор несколько квартир с помесячной оплатой. Я хотел бы, чтобы ты сняла себе другое жилье, пока этого типа не поймают.

— Сэм, я не могу. Ты ведь знаешь, в каком я цейтноте. Я вызвала слесаря, он заменит замки. Полиция будет присматривать за домом. К тому же здесь все мое оборудование. — И Пэт решительно сменила тему: — Меня больше волнует вопрос, как мне одеться к обеду в Белом доме?

— Ты в любом платье выглядишь прекрасно. Абигайль тоже собирается пойти. Мы встречались сегодня утром.

Вскоре позвонила сама миссис Дженнингс. Она выразила Пэт сочувствие в связи со взломом, а после нескольких ничего не значащих фраз перешла к тому, что ее волновало, раскрыв истинную цель своего звонка.

— К несчастью, одно лишь предположение о том, что вас преследуют из-за этой передачи, неминуемо вызовет поток сплетен. Я просто жду не дождусь, когда вы доберетесь до победного конца, Пэт. Думаю, что, как только программа выйдет в эфир, угрозы прекратятся, даже если они исходят от какого-нибудь шутника. Вы просмотрели пленки, которые я вам дала?

— Да, — ответила Пэт, — чудесный материал, и я уже выбрала отрывки для передачи. Но хотелось бы попросить вас прислать ко мне Тоби. Он помог бы мне уточнить имена участников событий и некоторые подробности происходящего.

Договорились, что Тоби подъедет в течение часа. Когда Пэт повесила трубку, у нее уже сложилось впечатление, что сенатор воспринимает ее как обузу.

Тоби приехал минут через сорок пять.

— Жаль, что меня здесь не было, когда этот шутник проник к вам, Пэт. Я бы сделал из него отбивную, — заявил он.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

Усадив его за стол в библиотеке, Пэт включила проектор.

— Это старый конгрессмен Портер Дженнингс, — сказал Тоби, отвечая на ее первый вопрос. — Он поклялся, что не уйдет в отставку, если его преемником будет не Виллард. Небось сами знаете этих виргинских аристократов — они же уверены, что весь мир принадлежит только им. Но к чести его будет сказано, старик не пошел против своей невестки и поддержал Абигайль, когда она решила стать преемницей Вилларда. Мать Вилларда, эта старая грымза, из кожи вон лезла, чтобы не позволить Абигайль попасть в конгресс. А между нами говоря, Эбби стала куда лучшим конгрессменом, чем был Виллард. Тому не хватало агрессивности.

В ожидании Тоби Пэт проглядела газетные вырезки о деле Элеонор Браун. Дело выглядело слишком уж простым. Элеонор сказала, что шофер позвонил ей и передал просьбу Абигайль зайти в офис избирательной кампании, а потом в подвале многоквартирного дома, в кладовке Элеонор, обнаружили пять тысяч долларов.

— Как вы думаете, неужели Элеонор Браун действительно рассчитывала выкрутиться, придумав эту неубедительную историю? — осведомилась Пэт.

Тоби откинулся на спинку кожаного кресла, положил ногу на ногу и пожал плечами. Пэт заметила у него в нагрудном кармане сигару и, хотя не выносила табачного дыма, предложила ему закурить.

Шофер радостно ухмыльнулся, отчего на его откормленной физиономии появились многочисленные складки.

— Премного благодарен. При сенаторе я не смею даже затянуться в машине, сколько бы ни приходилось ее ждать — ее раздражает запах дыма.

Он раскурил сигару и с наслаждением вытянул ноги.

— Так как насчет Элеонор Браун? — напомнила ему Пэт.

— Сдается мне, — доверительным тоном начал Тоби, — она просто не думала, что пропажа так скоро обнаружится. Сейчас-то законы на этот счет ужесточились, ну а тогда вполне можно было держать большие деньги в конторском сейфе по нескольку недель и даже больше.

— Но семьдесят пять тысяч наличными…

— Мисс Треймор… Пэт, вы себе не представляете, сколько фирм и компаний поддерживают в ходе выборов обе стороны, чтобы наверняка оказаться в одной команде с победителем. Конечно, нельзя совать наличные сенатору в служебном кабинете. Это незаконно. Поэтому какая-нибудь важная птица является к сенатору с визитом и дает ему или ей знать, что хочет пожертвовать крупную сумму. Потом беседует о том о сем с помощником сенатора и передает деньги где-нибудь на нейтральной территории. Сенатор их и в глаза не видит, но знает о существовании этого взноса. Деньги идут непосредственно в фонд избирательной кампании, а поскольку это наличные, то в случае победы на выборах никто из посторонних не узнает, какие суммы фигурировали. Вы понимаете, о чем я?

— Понимаю.

— Не истолкуйте мои слова превратно — все происходит в рамках закона. Так вот, Фил собрал несколько крупных пожертвований для Абигайль, и, конечно, Элеонор об этом знала. Возможно, у нее был дружок, который хотел сорвать крупный куш и нуждался в оборотных средствах. А поскольку пропажа денег так быстро обнаружилась, ей пришлось изобрести эту сказочку.

— На мой взгляд, она не производит впечатления столь искушенной девицы, — заметила Пэт, вспомнив фотографию Элеонор в выпускном альбоме.

— Ну, как сказал обвинитель, в тихом омуте черти водятся. Не хочу торопить вас, Пэт, но я скоро могу понадобиться сенатору.

Зазвонил телефон.

— Я быстро. — Пэт сняла трубку. — Патриция Треймор слушает.

— Как поживаете, моя дорогая?

Пэт сразу узнала этот четкий голос и преувеличенно вежливый тон.

— Добрый день, мистер Сондерс. — Тут она с запозданием вспомнила о знакомстве Тоби с Джереми Сондерсом и увидела, что «раб и телохранитель» вскинул голову. Связал ли он это имя с известным ему человеком из Эйпл-Джанкшена?

— Я пытался дозвониться вам вчера вечером, — мурлыкал Сондерс (на этот раз Пэт могла бы поклясться, что он трезв).

— Вы не оставили сообщение на автоответчике.

— Записанное послание может услышать постороннее ухо. Вы не согласны?

— Одну минуту, пожалуйста. — Пэт взглянула на Тоби. Тот задумчиво дымил сигарой и, казалось, совершенно не обращал внимания на разговор. Может, он все-таки не соотнес эту не столь уж редкую фамилию со своим знакомым, которого не видел тридцать пять лет?

— Тоби, это личный звонок. Не могли бы вы…

Он встал, прежде чем она договорила.

— Мне выйти?

— Нет, Тоби. Просто повесьте здесь трубку, когда я сниму на кухне. — Она намеренно дважды назвала его по имени, чтобы Сондерс не начинал говорить, пока не убедится, что на линии только Пэт.

Тоби взял трубку со скучающим видом, но мысль его работала не предельных оборотах. Он был уверен, что на том конце провода — Джереми Сондерс. Зачем этот ублюдок звонит Пэт Треймор? Говорила ли она с ним раньше? Абигайль подскочила бы до потолка, узнай она об этом. Сквозь разделявшие их сотни миль слышалось дыхание собеседника журналистки.

Вот пустобрех вонючий, подумал Тоби; если он только попробует очернить Эбби…

Раздался голос Пэт:

— Тоби, не могли бы вы положить трубку?

— Конечно, Пэт, — весело отозвался Тоби и не без тайного сожаления опустил трубку на рычаг.

— Тоби? — недоверчиво прозвучало на другом конце провода. — Только не говорите мне, что водите дружбу с Тоби Горгоном.

— Он помогает мне разобраться с некоторыми материалами биографии для передачи, — приглушенно объяснила Пэт.

— Ах да, конечно. Ведь он постоянный спутник нашей выдающейся государственной деятельницы, не так ли? — саркастически отозвался Сондерс. — Пэт, я звоню, поскольку пришел к выводу, что благодаря комбинации водки и вашего сочувствия проявил некоторую несдержанность. Я решительно настаиваю, чтобы вы считали нашу беседу совершенно конфиденциальной. Моей жене и дочери вряд ли доставит удовольствие переданный на всю страну рассказ о юношеском увлечении их мужа и отца.

— Я и не намеревалась цитировать ваши откровения, — отрезала Пэт. — Может, кто-нибудь из «Миррора» и любит посплетничать о чужой личной жизни, но только не я.

— Ну вот и славно. У меня словно гора с плеч свалилась. — Тон Сондерса стал дружелюбнее. — Недавно в клубе я встретился с Эдвином Шефердом, и он рассказал мне, что дал вам экземпляр своей газеты с фотографией Эбби. Я и позабыл о ней. Надеюсь, вы с пользой для дела распорядитесь снимком «Мисс Эйпл-Джанкшен» и ее обожаемой матушки. Такое фото стоит тысячи слов!

— Честно говоря, я другого мнения, — холодно ответила Пэт. — А сейчас, мистер Сондерс, прошу извинить — меня ждет работа.

Она повесила трубку и вернулась в библиотеку. Тоби по-прежнему сидел в кресле, но что-то в нем изменилось. Свойственное ему грубоватое добродушие исчезло; Тоби стал угрюм и молчалив и почти сразу откланялся.

Оставшись одна, Пэт распахнула окна, чтобы выветрился дым сигары, но несносный запах, казалось, пропитал все в комнате. Неожиданно Пэт осознала, что снова дергается от каждого звука. Острый приступ тревоги заставил ее закрыть окна.

* * *

Вернувшись в офис, Тоби прямиком направился к Филиппу.

— Как дела?

Филипп воздел очи горе.

— Сенатор рвет и мечет из-за этой статьи. Только что устроила жуткую головомойку Лютеру Пелхэму — за то, что он уговорил ее участвовать в программе. Она бы сегодня же послала к чертям эту затею, если бы о передаче уже не объявили в прессе. А как дела у Пэт Треймор?

Тоби не хотелось вдаваться в подробности, и он вместо ответа попросил Филиппа выяснить, кто сейчас является владельцем дома Адамсов. Потом он постучал в дверь кабинета Абигайль.

Сенатор выглядела спокойной — даже слишком спокойной. Перед ней лежал дневной выпуск «Трибюн».

— Ты только полюбуйся на это. — Она хлопнула по газете ладонью.

Знаменитая колонка вашингтонских сплетен начиналась словами:

«Острословы на Капитолийском холме уже заключают пари по поводу личности неизвестного, который угрожает Патриции Треймор — тележурналистке, работающей над передачей о сенаторе Дженнингс. Предлагается масса кандидатур, и это неудивительно, если учесть, что прекрасная леди-сенатор из Виргинии завоевала среди своих коллег репутацию чрезвычайно взыскательной и нелицеприятной особы…»

Не успел Тоби дочитать фразу до конца, как Абигайль Дженнингс с перекошенным от гнева лицом сгребла газету со стола и, скомкав, швырнула в мусорную корзину.

Глава 14

Сэм Кингсли щелкнул последней кнопкой на рубашке и надел галстук-бабочку. Взглянув на часы на каминной полке, он решил, что времени еще хватит и на скотч с содовой.

Из его уотергейтской квартиры открывался прекрасный вид на Потомак. Боковое окно гостиной смотрело на Центр имени Кеннеди. Иногда вечерами, когда Сэм поздно возвращался с работы, он шел туда и успевал на второй или третий акт какой-нибудь из любимых опер.

После смерти Дженис не было смысла содержать большой дом в Чеви-Чейзе. Дочь жила в Сан-Франциско, а отпуск они с мужем проводили в Палм-Спрингс у его родителей. Сэм предложил Карен забрать фарфор, серебро, антикварные безделушки и мебель, а остальное продал. Хотелось начать все с самого начала, и он надеялся, что новая обстановка поможет преодолеть опустошение и усталость, овладевшие им после болезни и смерти жены.

Держа бокал, он подошел к окну. Воды Потомака сверкали в свете прожекторов Центра имени Кеннеди. Потомакская лихорадка… Он-то уже переболел ею, как и большинство приезжих. Интересно, устоит ли перед ней Пэт?

Он страшно тревожился за Пэт. Его друг из ФБР, Джек Карлсон, высказался без обиняков:

— Сначала ей позвонили, потом положили под дверь записку, затем снова телефонный звонок и, наконец, проникновение в дом. Сам можешь догадаться, что будет дальше. Мы имеем дело с совершеннейшим психом, готовым в любую минуту сорваться с катушек. Наклонные печатные буквы выдают его с головой. И сравни эти записки: они написаны с промежутком в несколько дней, а некоторые буквы на второй практически неузнаваемы. Он явно приближается к критической точке. И как ни крути, а подталкивает его к ней твоя Пэт Треймор.

Его Пэт Треймор. В те последние месяцы перед смертью жены Сэму удалось изгнать Пэт из своих мыслей, и он благодарил за это Бога. Им с Дженис удалось отчасти вернуть былую близость. Она умерла, уверенная в незыблемости его любви.

Похоронив жену, он чувствовал себя выжатым, разбитым, старым. Слишком старым для двадцатисемилетней женщины и всего того, что подразумевает совместная жизнь с ней. Ему хотелось покоя.

Но неожиданно он узнал, что Пэт приезжает работать в Вашингтон, и решил позвонить ей, чтобы пригласить в ресторан. Избегать ее в Вашингтоне не было никакой возможности, да Сэм и не хотел ее избегать, а потому не собирался дожидаться случайной встречи в присутствии посторонних. Лучше назначить встречу самому.

Очень скоро он понял, что чувство, зародившееся когда-то между ними, не исчезло, а все еще тлеет и готово вот-вот вспыхнуть с новой силой. Мало того, он осознал и то, что Пэт этого хочет.

Но чего хочет он?

— Не знаю, — произнес он вслух. В голове набатом звучало предупреждение Джека: «Предположим, что с Пэт что-нибудь случится…»

Зачирикал домофон.

— Ваш автомобиль у подъезда, сэр, — сообщил швейцар.

— Благодарю вас, сейчас выйду.

Сэм поставил полупустой бокал в бар и сходил в спальню за смокингом. Быстрые движения выдавали его нетерпение — через несколько минут он увидит Пэт.

* * *

Собираясь на обед в Белом доме, Пэт достала из гардероба изумрудно-зеленое атласное платье с бисерной вышивкой. Когда-то Вероника настояла, чтобы она купила этот наряд к балу в Бостоне. Теперь Пэт была довольна, что уступила тогда ее уговорам. Ради такого случая она могла дополнить платье бабушкиными изумрудами.

— Нет, ты все-таки не тянешь на молоденькую репортершу, — шутливо заметил Сэм, помогая ей сесть в лимузин.

— Сомневаюсь, можно ли считать это комплиментом.

На Сэме поверх смокинга было темно-синее кашемировое пальто с белым шелковым шарфом. Как назвала его Абигайль? «Один из самых завидных женихов в Вашингтоне»?

— По крайней мере задумано было как комплимент. Тебе больше не звонили? Записок не присылали?

— Нет. — Пэт еще не рассказала ему о кукле, но не хотела делать это сейчас, опасаясь испортить вечер.

— Это хорошо. И все же я вздохну свободнее, когда твоя программа будет выпущена.

— И не ты один.

По пути к Белому дому Сэм поинтересовался ходом работы. Пэт с досадой махнула рукой.

— Так себе. Пелхэм одобрил выбранные мной отрывки фильмов, и сценарий мы закончили. Но вот с рассказом о детстве сенатора ничего не получается. Я опять просила Лютера убедить Абигайль включить этот материал в передачу, но он ни в какую. То, что было задумано как биографический очерк, он превращает в хвалебную песню, в набор трескучих фраз. Для меня это закончится откровенной профессиональной неудачей.

— Ты ничего не можешь изменить?

— Могу только уволиться. Но я приехала сюда не затем, чтобы сбежать через неделю. Что-нибудь да придумаю.

Машина остановилась перед светофором на перекрестке Восемнадцатой улицы и Пенсильвания-авеню.

— Сэм, здесь раньше не было отеля?

— Да, когда-то здесь стоял старый «Роджер Смит». Его снесли лет десять назад.

Когда я была маленькой, меня привезли сюда на рождественский утренник. Я была в красном бархатном платье, белых колготах и новых черных туфлях-лодочках. А потом уронила на платье шоколадное мороженое и разревелась. А папа сказал: «Ты не виновата, Кэрри».

Сэм подъехал к северо-западным воротам Белого дома и пристроился в хвост вереницы машин. Гости по очереди притормаживали у поста возле ворот для проверки. Наконец и машина Сэма поравнялась с вежливым охранником, который, сверившись со списком приглашенных, нашел их имена и пропустил лимузин за ограду.

В мраморном фойе играл военно-морской оркестр; официанты разносили шампанское. Среди гостей Пэт то и дело замечала знакомые лица кинозвезд, сенаторов, министров, видных общественных деятелей и театральных примадонн.

— Ты здесь когда-нибудь бывала? — полюбопытствовал Сэм.

— В шестнадцать лет, со школьной экскурсией. Нам рассказывали, что когда-то Абигайль Адамс вон в той комнате — она теперь называется Восточной — сушила белье.

— Ну, теперь тут не стирают. Пойдем-ка. Если хочешь сделать карьеру в Вашингтоне, полезно кое с кем познакомиться.

Минуту спустя Сэм уже представлял Пэт дружелюбному толстяку, который оказался пресс-секретарем президента.

— Похоже, мисс Треймор, вы вытеснили нас с первых полос, — с вежливой улыбкой заметил Брайан Сэлем.

Значит, вторжение в ее дом обсуждалось даже в Овальном кабинете.

— Полиция нашла какие-нибудь зацепки?

— Я не знаю, но все сходятся на том, что действует какой-то ненормальный.

— Господь свидетель, Брайан тоже повидал на своем веку письма от разных сумасшедших. Кто только не пишет президенту! — добавила супруга пресс-секретаря — сухощавая сорокалетняя дама с проницательными глазами.

— Конечно, — с готовностью согласился ее муж. — Любой человек, занимающий высокий общественный пост, неизбежно становится кому-то поперек дороги. Чем больше у него власти, тем сильнее ополчаются на него какие-то люди или группы людей. А Абигайль Дженнингс занимает весьма жесткую позицию по некоторым взрывоопасным вопросам. Кстати, вот и она. — Сэлем неожиданно ухмыльнулся. — Не правда ли, она великолепна?

И действительно, сенатор Дженнингс как раз входила в Восточную комнату. В этот вечер ее красота блистала в полную силу. На ней было абрикосового цвета платье с корсажем, расшитым жемчугом; юбка-колокол подчеркивала осиную талию и стройность фигуры. Волны мягких волос обрамляли безупречно вылепленное лицо, а бледно-голубые тени, умело наложенные на веки, усиливали яркость поразительно синих глаз.

Это была совсем другая Абигайль — радостная, возбужденная, женственная. В ее смехе появились обольстительно-бархатистые нотки. Приветствуя восьмидесятилетнего посла, она лишь на одно мгновение задержала руку, положенную на локоть старичка.

Интересно, гадала Пэт, все ли женщины в этой комнате сейчас чувствуют себя так же, как я — внезапно потускневшими и никому не интересными?

Абигайль идеально рассчитала время своего появления — через мгновение военно-морской оркестр заиграл бравурное «Да здравствует вождь!», и на лестнице, ведущей в личные президентские покои, показались нынешний хозяин Белого дома и его жена; вслед за ними шли премьер-министр Канады с супругой. После того как замерли последние звуки «Да здравствует», раздались первые аккорды канадского национального гимна.

Гости выстроились в очередь и стали по порядку подходить к встречающим. Когда Пэт и Сэм приблизились к президенту и первой леди, у Пэт учащенно забилось сердце.

Первая леди в жизни оказалась куда привлекательнее, чем на фотографиях. У нее было удлиненное лицо со светло-ореховыми глазами, в льняных волосах пробивалась седина. Блестевшие от возбуждения глаза смотрели уверенно и доброжелательно, а широкая улыбка открывала безупречные зубы. После взаимных приветствий жена президента сообщила Пэт, что в детстве мечтала работать на телевидении.

— Но вышло так, — рассмеялась она, взглянув на супруга, — что едва я сняла венок из маргариток, как обнаружила, что уже замужем.

— У меня хватило сообразительности заявить свои права, пока другие не опередили, — благодушно отозвался президент. — Рад познакомиться с вами, Пэт.

Крепко пожав руку журналистке, глава могущественнейшего государства последовал к очередному гостю.

— Хорошие люди, — сказал Сэм, беря у официанта бокал шампанского. — И президентом он был совсем не плохим. Даже не верится, что его второй срок на исходе. Он еще не стар, ему нет и шестидесяти. Интересно, чем он будет заниматься остаток жизни?

Пэт все смотрела на первую леди.

— Хотелось бы мне сделать передачу и о ней. По-моему, она чувствует себя на удивление комфортно в своей нынешней роли.

— Ее отец был послом в Англии, а дед — вице-президентом. Представители их рода уже много лет не знают, что такое бедность, их дети получают образование в лучших учебных заведениях Америки. Когда появляешься на свет в такой семье, поневоле приобретаешь на всю жизнь уверенность в себе.

Столы в парадной столовой были уставлены лиможским фарфором. Бледно-розовые дамасские скатерти, салфетки с узорчатым орнаментом и ветки папоротника в низких хрустальных вазах довершали картину праздничной роскоши.

— К сожалению, мы не можем сесть вместе, — предупредил Сэм, — но у тебя, кажется, хороший столик. И обрати, пожалуйста, внимание, куда посадили Абигайль.

Сенатору Дженнингс предложили место за главным столом, между президентом и канадским премьером.

— Какая жалость, что у меня нет с собой камеры, — пробормотала Пэт.

Она бросила взгляд на первые пункты меню: заливная семга, каплуны по-королевски и рис под горящим коньячным соусом.

Соседом Пэт оказался председатель Объединенного комитета начальников штабов. Кроме него за ее столиком разместились ректор колледжа, драматург — лауреат Пулитцеровской премии, епископ и директор Линкольн-центра. Пэт поискала глазами Сэма и увидела его за президентским столом, напротив Абигайль Дженнингс. Они улыбались друг другу. Пэт отвернулась, почувствовав болезненный укол в сердце.

Незадолго до конца обеда президент обратился к присутствующим с просьбой поминать в молитвах серьезно заболевшего вице-президента.

— Напряжение многолетней работы по четырнадцать часов в день нанесло его здоровью гораздо более серьезный урон, чем это можно было предположить, — добавил он.

После такого признания все окончательно уверились, что вице-президент уже никогда не вернется к своим обязанностям. Усаживаясь на место, президент улыбнулся Абигайль. Эта улыбка напоминала что-то вроде молчаливого благословения.

* * *

— Ну как, понравилось? — спросил Сэм по дороге домой. — Этот драматург за твоим столиком, кажется, совершенно тобой очарован. Сколько раз он приглашал тебя танцевать — три или четыре?

— Столько же, сколько ты приглашал леди сенатора. А как вышло, что ты оказался за одним столом с президентом? Это ведь великая честь, да?

— Да, это место всегда считалось почетным.

Между ними возникло какое-то странное отчуждение. Внезапно вечер утратил свое очарование. Какова истинная причина любезности Сэма? Для чего он добился приглашения для нее? Чтобы познакомить с важными вашингтонскими персонами? Может быть, он просто чувствует себя обязанным помочь ей здесь на первых порах, прежде чем навсегда исчезнет из ее жизни? Эти вопросы мучили Пэт.

Он подождал, пока девушка откроет дверь, но отказался зайти чего-нибудь выпить.

— У меня завтра тяжелый день. В шесть утра улетаю в Палм-Спрингс — обещал провести там рождественские каникулы с Карен и Томом. А ты не собираешься на Рождество в Конкорд?

Ей не хотелось говорить ему, что Вероника с Чарлзом отправились в круиз по Карибскому морю.

— Мне придется заняться работой.

— Тогда давай отпразднуем Рождество после выпуска передачи. И тогда же я вручу тебе подарок.

— Это было бы чудесно. — Пэт надеялась, что ее голос звучит так же ровно и дружелюбно, как его. Нельзя допустить, чтобы Сэм понял, какой несчастной она себя чувствует.

— Ты была сегодня восхитительна. И ты бы очень удивилась, если бы узнала, сколько гостей говорили о тебе.

— Надеюсь, все они были моими ровесниками. Спокойной ночи, Сэм. — Она толкнула дверь и вошла в прихожую.

— Проклятие, Пэт! — Он шагнул следом и, обняв, повернул ее, чтобы видеть лицо девушки. Жакет соскользнул с плеч Пэт и упал на пол. Сэм прижал ее к себе.

Она обвила руками его шею, провела по воротнику пальто, коснулась прохладной кожи под шарфом и зарылась пальцами в густые волнистые волосы на затылке.

— Любимый, — прошептала она, — я так по тебе скучала.

Сэм вздрогнул, словно его ударили, резко выпрямился и отступил на шаг. Пэт смятенно уронила руки.

— Сэм…

— Прости меня, Пэт… — Он вымученно улыбнулся. — На мою беду, ты чертовски привлекательна. Да и на свою тоже…

Несколько долгих мгновений они стояли, молча глядя друг на друга. Вдруг Сэм схватил ее за плечи.

— Неужели ты считаешь меня мерзавцем, способным начать с того, чем у нас все тогда кончилось? Я не собираюсь подкладывать тебе такую свинью, Пэт. Ты прелестная молодая женщина. Через полгода отбоя не будет от молодых перспективных поклонников, добивающихся чести обеспечить тебе ту жизнь, какой ты заслуживаешь. А у меня все в прошлом. На последних выборах я едва не потерял свое кресло. И знаешь, что сказал мой соперник? Он заявил: «Пришло время для свежей крови. А у Сэма Кингсли она слишком застоялась. Давайте дадим ему отдохнуть — он так в этом нуждается».

— И ты ему поверил?

— Поверил, потому что это правда. Последние полтора года болезни Дженис вытянула из меня все. Я чувствую себя пустым и разбитым, мне трудно принимать решения по самым пустяковым вопросам. Даже выбор галстука стоит мне больших усилий. Но, слава Богу, одно решение я еще в состоянии принять: я не намерен снова вносить сумятицу в твою жизнь.

— А ты подумал, какой хаос вносишь в мою жизнь тем, что отказываешься в нее вернуться?

Они смотрели друг на друга, не скрывая печали.

— Я просто не могу позволить себе поверить в это, Пэт, — произнес он наконец и медленно пошел к машине.

Глава 15

Глория очень изменилась. Она стала укладывать волосы по утрам, купила себе новую, более нарядную одежду. А недавно даже купила сережки, сразу несколько пар. Прежде Артур никогда не замечал, чтобы ее интересовала бижутерия.

Теперь она отказывалась от бутербродов, которые он давал ей с собой на работу, говорила, что лучше где-нибудь пообедает.

— Одна?

— Нет, отец.

— С Опал?

— Не знаю. Какая разница? — в ее голосе прозвучала незнакомая нетерпеливая нотка.

Глория больше не хотела ничего слушать о его работе. Артур несколько раз пытался рассказать ей, как кашляет и задыхается старая миссис Гиллеспи даже с дыхательным аппаратом, как тяжко ей живется, ведь надежды на облегчение нет. Глория прежде с сочувствием слушала рассказы о его пациентах, соглашалась, когда он говорил, что лучше бы милосердные ангелы поскорее забирали таких больных на небо. Ее участие помогало Артуру выполнять его миссию.

Именно тревожные мысли о Глории лишили Артура обычной осторожности. Вручая Господу миссис Гиллеспи, он допустил ошибку. Артур полагал, что старушка спит, но, когда он выдернул из розетки вилку дыхательного аппарата и склонился над ней в молитве, миссис Гиллеспи открыла глаза. Она поняла, что он делает. Ее подбородок задрожал, и она прошептала: «Пожалуйста, о пожалуйста… Пресвятая Дева, помоги мне…» Артур наблюдал, как выражение ужаса на ее лице сменилось смертной мукой, потом глаза стали пустыми и остекленели.

А миссис Харник видела, как он выходил из комнаты миссис Гиллеспи.

Обнаружила бездыханную миссис Гиллеспи сестра Шиэн. Она почему-то не приняла смерть старой женщины за волю Божию — напротив, настояла, чтобы дыхательный аппарат проверили и убедились, что он работает нормально. Позднее Артур видел ее с миссис Харник. Та была очень возбуждена и, разговаривая с сестрой, то и дело показывала на палату миссис Гиллеспи.

Все в клинике любили Артура, за исключением сестры Шиэн. Она всегда придиралась к нему, одергивала, обвиняла в том, что он превышает свои полномочия.

«У нас есть штатные священники, — то и дело выговаривала она Артуру. — Утешать людей — не ваша обязанность».

Если бы Артур заранее выяснил, что в тот день дежурит сестра Шиэн, он бы и близко не подошел к миссис Гиллеспи. Но его одолевала тревога из-за программы о сенаторе Дженнингс, и он просто не был в состоянии все обдумать спокойно.

Четыре раза он предупредил Патрицию Треймор, чтобы та отказалась от работы над программой.

Пятого предупреждения не будет.

* * *

Пэт не спалось. Целый час она беспокойно металась по кровати, потом сдалась и потянулась за книгой. Но мозг решительно отказывался воспринимать биографию Черчилля, которую она заблаговременно приготовила в качестве снотворного средства.

В час ночи Пэт опять закрыла глаза. В три часа она спустилась вниз подогреть молока. Девушка оставила свет в прихожей включенным, но все равно на лестнице было темно, и ей пришлось ухватиться за перила в том месте, где ступеньки поворачивали.

Она часто сидела на этой ступеньке, откуда ее не было видно из прихожей, и наблюдала, как собираются гости. У нее была голубая ночная рубашка в цветочек. Она надела ее и в ту ночь…

Она сидела здесь, а потом испугалась и побежала обратно в спальню…

А потом…

— Я не помню, — произнесла она вслух. — Не помню.

Даже горячее молоко не помогло ей заснуть.

В четыре часа она снова встала и принесла из библиотеки почти законченный сценарий.

Программа начнется со сцены в студии. Пэт и сенатор беседуют на фоне увеличенной фотографии Абигайль и Вилларда Дженнингс, встречающих гостей на свадебном приеме. Миссис Дженнингс-старшую из ролика вырезали. Во время демонстрации кадров из фильма о приеме Абигайль расскажет, как студенткой Рэдклифа познакомилась с Виллардом.

«По крайней мере мне удалось протащить хоть какое-то упоминание о Северо-Востоке», — подумала Пэт.

Потом — монтаж об избирательной кампании Вилларда; за кадром Пэт беседует с Абигайль о том, как появилось и развивалось ее увлечение политикой. Фильм, сделанный на приеме в честь тридцатипятилетия Вилларда, передаст атмосферу докамелотовских лет с Кеннеди.

Затем хроника похорон. Абигайль в сопровождении Джона Кеннеди. Кадры с ее свекровью, приехавшей в отдельной машине, придется вырезать.

Следующая сцена — Абигайль принимает присягу в конгрессе. Она все еще в трауре, лицо бледное и серьезное.

Дальше пойдет материал о хищении денег из фонда избирательной кампании и выступление Абигайль на суде. Следующий эпизод — речь сенатора в поддержку законопроекта о безопасности воздушных перевозок.

Она говорит чересчур резко и безапелляционно, размышляла Пэт, а потом зритель увидит фотографию этой испуганной девчушки, Элеонор Браун. А что до безопасности авиалиний, то во всем обвинять погибшего пилота по меньшей мере бестактно…

Но Пэт знала, что не сумеет убедить Лютера внести какие-либо изменения в этот сценарий.

На следующий день после Рождества они отснимут Абигайль в ее кабинете, вместе с персоналом и тщательно отобранными посетителями. Конгресс наконец разъехался на каникулы, и съемки должны пройти гладко.

Хорошо еще, что Лютер дал согласие на включение эпизода, снятого в домашней обстановке с друзьями. Без него программа получилась бы совсем сухой и официальной. По замыслу Пэт, отрывок должен начаться кадрами с Абигайль, накрывающей стол для рождественского ужина. Гостями будут выдающиеся вашингтонские деятели и несколько человек из штата сенатора — те, кто не может встретить Рождество с семьей.

Заключительная сцена — сенатор в сумерках возвращается домой с папкой под мышкой. И голос Пэт за кадром: «Подобно миллионам одиноких американцев сенатор Абигайль Дженнингс нашла свое призвание, свое счастье в любимой работе, она заменила ей даже семью».

Эту строку Лютер сочинил сам.

В восемь часов Пэт позвонила боссу и снова принялась убеждать его в необходимости включить в программу кадры о годах юности сенатора.

— То, что мы делаем, получается скучно, — настаивала она. — Если не считать смонтированные отрывки из ее домашних фильмов, то это обычный агитационный коммерческий ролик.

Лютер перебил ее.

— Вы просмотрели все фильмы?

— Да.

— А как насчет фотографий?

— Их совсем немного.

— Позвоните и узнайте, не могут ли они прислать еще. Нет, лучше я сам позвоню. Вы теперь не очень высоко котируетесь в кабинете сенатора.

* * *

Через час с Пэт связался Филипп Бакли и пообещал прислать Тоби с несколькими фотоальбомами ближе к полудню.

— Сенатор надеется, — добавил он, — что вы сумеете найти там интересующие вас фотографии.

Пэт положила трубку и побрела в библиотеку. До приезда Тоби оставалось много времени, она успеет просмотреть оставшиеся вещи отца. Пэт вытащила из-под стола коробку, и ее взгляд упал на куклу, которую она бросила сюда позавчера ночью.

Пэт взяла игрушку и поднесла ее к окну, чтобы получше рассмотреть. Чья-то умелая рука навела тени под черными пуговичными глазами, дорисовала брови, придала вышитым губам трагический изгиб. При дневном свете кукла выглядела даже трогательно. Что она должна символизировать?

Пэт отложила игрушку и начала доставать из коробки связки писем, документов, фотоальбомы. Рассортировав их, она села, скрестив ноги, на ковер и погрузилась в изучение семейного архива.

Любящие руки сохранили маленькие кусочки детства Дина Адамса — рисунки, тетрадки, фотографии. Табели успеваемости были аккуратно подобраны по годам. Пэт с интересом просмотрела отметки. «Пятерки с плюсом». Самая низкая оценка — «четыре с плюсом».

Он родился и вырос в пятидесяти милях от Милуоки. Пэт нашла фотографию дома, на фоне которого были сняты родители отца. Мои бабушка и дедушка, подумала Пэт и осознала, что даже не знает их имен. Она перевернула одну из карточек: «Ирен и Уилсон с шестимесячным Дином».

Пэт взяла связку писем. Резиновая ленточка, которой была перехвачена пачка, лопнула, и письма рассыпались по ковру. Пэт быстро собрала и стала читать.

«Дорогая мама!

Спасибо тебе. Кажется, эти слова — единственное, чем я могу отблагодарить тебя за все жертвы, которые ты приносила годами, чтобы я мог окончить колледж и юридическую школу. Я знаю все о платьях, которые ты себе не купила, об отпусках, которые ты всегда проводила дома. Когда-то давно я обещал тебе стать похожим на папу. Я сдержу свое обещание. Я очень люблю тебя. И прошу: не забудь сходить к доктору. Мне очень не нравится твой кашель.

Твой любящий сын Дин».

Под письмом лежало извещение о смерти Ирен Вагнер Адамс, отправленное шесть месяцев спустя. Глаза Пэт затуманились слезами сочувствия к молодому человеку, так любившему свою мать. Она тоже испытала на себе эту щедрую любовь.

Ее ручонка, скрывшаяся в его ладони. Ее восторженные вопли, когда он возвращался домой. «Папочка! Папочка!» Она взмывает в воздух, и сильные руки подхватывают ее на лету. Она катается на трехколесном велосипеде по дорожке перед домом… Колено, проехавшееся по гравию… Его голос: «Не плачь, Кэрри, сейчас все пройдет. Давай-ка как следует промоем ранку… Какое мороженое мы с тобой выберем!»

В дверь позвонили. Пэт сгребла фотографии и письма в кучу, вскочила и тут же поморщилась от резкой боли в ноге. Когда она второпях попыталась запихнуть бумаги обратно в коробку, добрая половина выскользнула у нее из рук. Снова звонок, на этот раз более настойчивый. Пэт заметалась по комнате, подбирая рассыпавшиеся письма и снимки, бросая их к остальным. Уже в дверях она вдруг вспомнила, что забыла спрятать фотографии родителей и тряпичную куклу. Вдруг Тоби войдет сюда и увидит их! Пэт поскорее сунула все в картонку и затолкала ее под стол.

Тоби уже собирался позвонить в третий раз, но в эту секунду Пэт распахнула дверь — и невольно отшатнулась, когда его массивная туша заполнила дверной проем.

— А я уж было собирался махнуть на вас рукой! — с деланной веселостью заявил шофер.

— Не советую махать на меня рукой, Тоби, — холодно отозвалась Пэт. Тоби смотрел на нее с недоумением, и Пэт, проследив за его взглядом, заметила, какие грязные у нее руки. Она вспомнила, как только что убирала со лба волосы, значит, лицо тоже перепачкано.

— Судя по вашему виду, вы лепили из грязи куличи. — В бульдожьих глазах Тоби мелькнуло подозрение. Он был явно озадачен. Тоби поправил пакет под мышкой, и огромный перстень с ониксом на толстом пальце снова бросился в глаза Пэт. — Куда отнести это барахло, Пэт? В библиотеку?

— Да.

Шофер последовал за ней, причем держался так близко, что Пэт это было неприятно. К тому же она слишком долго просидела с поджатыми ногами, и правая совсем онемела. Пэт старалась двигаться осторожно, но нога не слушалась.

— Э, да вы хромаете? Упали в гололедицу или что-нибудь в этом роде?

Ничего-то от тебя не скроешь, мрачно подумала Пэт и сухо произнесла:

— Поставьте коробку на стол.

— О'кей, — согласился Тоби. — Я сразу назад, а то сенатор взбесится. Не думайте, что Абигайль доставило удовольствие перерывать весь дом в поисках этих альбомов. Не надо меня провожать, я сам найду выход.

Пэт подождала, пока захлопнется входная дверь, и пошла задвинуть засов. Когда она доковыляла до прихожей, дверь отворилась снова. Стоявший за ней Тоби явно не ожидал увидеть Пэт, но быстро преодолел смущение и ухмыльнулся:

— Этот замок не удержит никого, кто знает сюда дорогу. Вы уж не ленитесь, запирайте дверь на засов. — И он зашагал к машине.

Дополнительный материал, присланный сенатором, оказался мешаниной из газетных вырезок и восторженных писем избирателей. Большинство снимков было сделано на официальных мероприятиях и не представляло интереса. Небрежно листая альбом, Пэт выронила несколько фотографий, и они разлетелись по ковру.

Последние страницы, впрочем, привлекли ее внимание: вот, например, увеличенное фото молодых Абигайль и Вилларда на скамье у озера. Сценка выглядела весьма идиллически — примерно так изображали влюбленных на миниатюрах викторианской эпохи.

Она отобрала еще несколько снимков, которые могли пригодиться при монтаже, и нагнулась за упавшими фотографиями. Под одной из них лежал сложенный листок писчей бумаги. Пэт развернула его и быстро пробежала глазами:

«Билли, дорогой, ты был великолепен на сегодняшних слушаниях. Я так горжусь тобой! Я люблю тебя безмерно и с замиранием сердца думаю о нашем будущем, о жизни и работе с тобой. О, мой милый, вместе мы действительно изменим этот мир».

Письмо было датировано тридцатым мая. Неделей позже Виллард Дженнингс погиб в авиакатастрофе.

Какое потрясающее завершение программы! Оно сразит любого, кто считает Абигайль холодной и бездушной, — только бы удалось уговорить Лютера включить текст этой записки в программу! Как он звучит вслух?

— «Билли, дорогой, — прочла Пэт, — ты был великолепен…»

Ее голос сорвался.

«Что со мной?» Пэт внезапно почувствовала раздражение и твердым голосом начала снова:

— «Билли, дорогой, ты был великолепен…»

Глава 16

Двадцать третьего декабря в два часа дня сенатор Абигайль Дженнингс сидела в библиотеке своего дома и вместе с Тоби и Филиппом Бакли смотрела выпуск новостей. На экране вице-президент Соединенных Штатов объявлял о своем решении подать в отставку.

Впившись ногтями в подлокотники кресла, Абигайль вглядывалась в посеревшее лицо смертельно больного человека, который, откинувшись на подушки, говорил удивительно сильным голосом:

— Я хотел отложить этот шаг до начала будущего года, однако теперь считаю своим долгом отказаться от должности, поскольку у президента нашей великой страны должна быть сильная поддержка в лице полноценного заместителя. Я благодарен президенту и своей партии за доверие, которое они оказали мне, дважды избрав на этот высокий пост. Я признателен народу Соединенных Штатов за предоставленную мне возможность послужить ему.

Президент с глубоким сожалением принял отставку своего старого друга и коллеги. В ответ на вопросы журналистов, подумал ли он о новом заместителе, глава государства сказал: «У меня есть несколько идей на этот счет», но отказался пока обнародовать кандидатуры на этот пост.

Тоби присвистнул:

— Ну, Эбби, свершилось!

— Сенатор, помяните мои слова… — начал Филипп.

— Замолчите и слушайте! — рявкнула Абигайль.

После завершения сцены в больничной палате на экране возник Лютер Пелхэм.

— Мы переживаем судьбоносный момент, — произнес он в качестве вступления. Затем, вкратце напомнив слушателям историю института вице-президентства в США, Пелхэм перешел к сути: — Многие считают, что пришло время отдать эту должность женщине… Женщине, обладающей необходимым опытом и компетентностью. Выберите ее, господин президент.

Абигайль хрипло рассмеялась:

— Намекает…

Через несколько секунд раздался телефонный звонок.

— Это, должно быть, репортеры. Меня нет, — предупредила она.

Час спустя пресса все еще осаждала дом сенатора. В конце концов Абигайль согласилась дать интервью и, сохраняя внешнее спокойствие, сообщила, что занята приготовлениями к рождественскому ужину, на котором соберутся ее друзья. На вопрос, ожидает ли она, что именно ей предложат должность вице-президента, Абигайль в шутливом недоумении пожала плечами:

— Ну не думаете же вы в самом деле, что я отвечу на такой вопрос?!

Но как только сенатор закрыла за собой дверь, выражение ее лица изменилось. Сейчас даже Тоби не осмеливался пересечь черту отчужденности, которую она незримо провела между ними.

Позвонил Пелхэм, чтобы согласовать расписание съемок. Абигайль взяла трубку, и ее резкий голос разнесся по всему дому:

— Да, видела. Хотите знать, что я по этому поводу думаю? Если бы надо мной не висела дамокловым мечом ваша чертова программа, я, вероятно, получила бы эту должность немедленно, как говорят, на блюдечке с голубой каемочкой. Я всегда считала, что это идиотская затея! Только не надо рассказывать, что вы всего лишь хотели мне помочь! Вы просто рассчитываете на мою признательность, и мы оба об этом знаем.

Выплеснув накопившееся раздражение, сенатор заговорила тише, и Филипп с Тоби обменялись взглядами.

— Что случилось? — спросил Филипп. — Что ты откопал?

— На прошлой неделе Пэт Треймор ездила в Эйпл-Джанкшен. Она заходила в редакцию местной газетенки, взяла несколько старых номеров. Кроме того, навестила Сондерса — типа, который вздыхал по Эбби в молодости, — и просидела у него несколько часов, причем он болтал вовсю. Потом она виделась с бывшей школьной директрисой, которая знала Эбби. Сондерс звонил Пэт даже сюда, в Джорджтаун. Я как раз был у нее в тот момент.

— Кто-нибудь из этих людей может навредить сенатору?

Тоби пожал плечами:

— Всякое может быть. Ты разузнал что-нибудь о доме?

— Кое-что. Мы добрались до компании по недвижимости, которая арендовала его много лет. Недавно дом хотели снова сдать, но банк, в ведении которого находится имущество наследников, сообщил, что кто-то из родственников собирается использовать дом, поэтому он не будет сдаваться в аренду.

— Кто-то из родственников? — переспросил Тоби. — Кто именно из родственников?

— Полагаю, Пэт Треймор, — с сарказмом сказал Филипп.

— Ты со мной не умничай, — огрызнулся Тоби. — Я хочу знать, кто владеет домом сейчас и какие это родственники его используют.

* * *

Пэт со смешанным чувством огорчения и тревоги смотрела репортаж об отставке вице-президента. После выступления Лютера диктор сообщил, что, по мнению специалистов, президент едва ли назовет имя преемника ушедшего на покой члена команды до Нового года.

«А мы выпускаем программу в эфир двадцать седьмого», подумала Пэт.

Как и предсказывал Сэм, когда они впервые встретились в Вашингтоне, Пэт, возможно, приложит руку к выбору первой женщины — вице-президента.

Пэт прошлой ночью спала беспокойно, а теперь ее и днем не переставая терзали сомнения. Действительно ли она так отчетливо помнит отца и мать или ей, растревоженной фильмами и фотографиями, это только кажется? Эпизод с разбитой коленкой и покупкой мороженого имел место в действительности, в этом Пэт была уверена. Но слышала ли она сердитые голоса и истеричные рыдания? Пыталась ли она заглушить их, зарываясь в подушку, или это только игра воображения?

Пэт преисполнилась решимости разобрать отцовские вещи до конца.

Она упорно просматривала письмо за письмом, и в ее душе росло смятение. Упоминание о Рени меняли давно сложившийся образ матери. Особенно поразили Пэт письма бабушки. В одном из них, отправленном за шесть месяцев до трагедии, она прочла:

«Рени, дорогая, тон твоих писем очень беспокоит меня. Если у тебя снова появились приступы депрессии, немедленно обратись к специалисту».

И это писала бабушка, заявившая во время судебного разбирательства, что Дин Адамс был неуравновешенной личностью!

Пэт нашла письмо отца, написанное матери за год до смерти:

«Дорогая Рени!

Меня очень расстроило твое решение провести все лето в Нью-Хэмпшире. Ты же знаешь, как сильно я буду скучать по тебе и по Кэрри. Поверь, мне совершенно необходимо поехать в Висконсин. Почему бы вам не составить мне компанию? Я понимаю, что мамин старый рояль едва ли тебя устроит, но мы могли бы взять напрокат „Стейнвей“. Прошу тебя, родная. Сделай это ради меня».

Пэт чувствовала себя так, словно она отдирает бинт, присохший к ране, — чем дальше, тем болезненнее процедура. Ощущение боли, душевной и даже физической, обострилось до предела.

В одной из картонок оказались елочные украшения и гирлянды разноцветных фонариков. При их виде у Пэт появилась идея купить небольшую рождественскую елочку. А почему бы и нет? Интересно, где сейчас Вероника с Чарлзом? Пэт заглянула в план их маршрута и определила, что завтра корабль прибывает в Сент-Джон. Может быть, на Рождество удастся связаться с ними по телефону?

Разбор почты стал приятной передышкой. Пэт получила кучу открыток и приглашений от бостонских друзей: «Приезжай хотя бы на один день, если сумеешь вырваться»; «С нетерпением ждем твою программу»; «На это раз ты обязана получить „Эмми“!»

Одно письмо было переправлено со студии кабельного телевидения в Бостоне. На полоске с обратным адресом Пэт прочла:

«Кэтрин Грэни, 22 Балзам-плейс, Ричмонд, Виргиния».

Грэни, Грэни… Пэт пыталась вспомнить, кому принадлежало это имя. Так это же фамилия пилота, который погиб вместе с Виллардом Дженнингсом!

Письмо оказалось коротким.

«Дорогая мисс Треймор!

Я узнала, что Вы планируете подготовить и провести программу о сенаторе Абигайль Дженнингс. Мне посчастливилось увидеть несколько Ваших чудесных документальных работ, и из уважения к Вам я считаю своим долгом предупредить Вас, что программа об Абигайль Дженнингс может стать предметом судебного иска. Настоятельно прошу: не давайте миссис Дженнингс разглагольствовать о причинах гибели ее мужа. Ради собственного блага не позволяйте ей утверждать, будто причиной трагедии была ошибка пилота. Этот пилот, мой муж, погиб в той же аварии. И, поверьте мне, образ безутешной вдовы, в который вошла сенатор, — самая злая насмешка над погибшими, с которой мне доводилось сталкиваться. Если у Вас возникнет желание обсудить со мной это письмо, позвоните мне по номеру 804-555-6841».

Пэт подошла к телефону и набрала номер. Она насчитала с десяток длинных гудков и уже собиралась повесить трубку, когда услышала торопливое «алло». На звонок ответила сама Кэтрин Грэни. Ее голос тонул в шуме, словно она говорила не из квартиры, а из какого-то учреждения.

— Давайте встретимся завтра, — предложила миссис Грэни, когда Пэт выразила желание увидеться с ней. — У меня антикварный магазин, и сегодня у нас распродажа.

Они условились о времени, и миссис Грэни торопливо объяснила, как до нее добраться.

Днем Пэт отправилась за покупками, но прежде всего зашла в художественный салон и оставила там одну из старых морских гравюр, которые переслали из отцовского офиса. Пэт попросила вставить ее в новую раму. Эта вещица будет ее рождественским подарком Сэму.

— За неделю управимся, мисс. Прекрасная гравюра. Стоит больших денег, если вы, конечно, хотите ее продать.

— Не хочу.

Потом Пэт отправилась в специализированный магазин рядом с домом и заказала продукты к рождественскому ужину, включая небольшую индейку. В цветочной лавке она купила веточки омелы и еловую гирлянду для каминной полки. Запаслась она и елкой — правда, маленькой, но очень свежей и пушистой.

К вечеру Пэт закончила приготовления к празднику. Елку она поставила у веранды, а веточки омелы разделила на две части: одну поместила на круглый низкий столик у дивана, а другую — на столик для коктейля, перед креслом.

Пэт развесила все картины. Ей пришлось угадывать, куда какую поместить, но даже после того, как все было закончено, ей казалось, что в гостиной чего-то не хватает.

Огонь, наконец сообразила она. Здесь всегда горел огонь!

Пэт разожгла камин, потом приготовила омлет и салат и принесла поднос в гостиную. Сегодня она собиралась посмотреть телевизор, отдохнуть и расслабиться. Она чувствовала, что слишком торопит события. Пусть память возвращается исподволь, без нажима. Пэт ожидала, что обстановка гостиной покажется враждебной, но, несмотря на ужас, пережитый далекой ночью, комната выглядела уютной и мирной. Может быть, потому, что с ней связаны и счастливые детские воспоминания?

Пэт включила телевизор и увидела на экране президента с супругой, поднимающихся на борт «Эйр форс-1».[8] Они направлялись домой, чтобы встретить Рождество в семейном кругу. Даже на летном поле репортеры продолжали интересоваться предстоящим назначением вице-президента.

— Я сообщу вам, кто она или он, к Новому году, — крикнул президент с трапа. — Счастливого Рождества!

Она!

Была ли это случайная оговорка? Конечно, нет.

Через несколько минут позвонил Сэм:

— Пэт, как дела?

— Прекрасно. Ты видел только что президента по телевизору?

— Видел. Что ж, значит, осталось всего две кандидатуры. Получается, что он взял на себя обязательство назначить на этот пост женщину. Я собираюсь позвонить Абигайль. Она, должно быть, сгорает от нетерпения.

Пэт приподняла бровь:

— Я бы точно превратилась в пепел, будь на ее месте. — Она теребила кисточки на поясе халата. — Как погода?

— Жарко, как в пекле. Честно говоря, я предпочел бы встретить Рождество там, где лежит снег.

— Тогда не стоило уезжать. Я ходила за елкой и здорово продрогла.

— Какие у тебя планы на Рождество? Ты будешь у Абигайль на ужине?

— Да. Удивляюсь, как это тебя не пригласили.

— Меня пригласили. Знаешь, мне, конечно, приятно повидаться с Карен и с Томом, но… все-таки это семья Карен, а не моя. И за обедом мне то и дело приходится прикусывать язык, чтобы не наорать на какого-нибудь самодовольного осла, увлеченно перечисляющего ошибки, которые допустила нынешняя администрация.

Пэт не устояла перед искушением:

— А мать Тома пытается свести тебя со своими подружками, кузинами и прочими незамужними дамами?

Сэм рассмеялся:

— Боюсь, что так. До Нового года я тут не останусь, вернусь через пару дней после Рождества. Тебе больше не угрожали?

— Даже не молчали в трубку… Я скучаю по тебе, Сэм, — добавила она.

Последовала пауза. Пэт представила Сэма — обеспокоенного, мучительно подбирающего верные слова. Она вспомнила их последний совместный завтрак. Тогда, два года назад, ему тоже пришлось взвешивать каждое слово.

— Сэм?

В его голосе явственно ощущалась скованность:

— Я тоже скучаю по тебе, Пэт. Ты очень много для меня значишь.

Обтекаемая формулировка, ничего не скажешь!

— А ты — мой самый близкий друг…

Не дожидаясь ответа, Пэт повесила трубку.

Глава 17

— Отец, ты не видел мою тряпичную куклу?

Артур улыбнулся Глории, надеясь, что она не заметит его замешательства.

— Нет, куклу не видел. А разве ее нет в стенном шкафу?

— Нет. Не могу понять… Отец, ты уверен, что не выбросил ее?

— Зачем мне ее выбрасывать?

— Не знаю. — Глория поднялась из-за стола. — Я пройдусь по магазинам, куплю что-нибудь к Рождеству. Я ненадолго. — Она тревожно поглядела на него, потом спросила: — Отец, ты здоров? Последние несколько дней ты кричишь по ночам. Даже у меня в комнате слышно. Тебя что-то беспокоит? Ты ведь больше не слышишь этих голосов, правда?

Артур прочитал страх в ее глазах. Не следовало рассказывать Глории о голосах. Она ничего не поняла — хуже того, теперь она начала его бояться.

— О нет. Я пошутил, когда говорил о них. — Он не сомневался, что Глория ему не поверит.

— Ты все время звал во сне миссис Гиллеспи. Это та женщина, которая недавно умерла у тебя в клинике?

После ухода Глории Артур долго неподвижно сидел за кухонным столом. Обвив худыми ногами ножки стула, он погрузился в тяжелые раздумья. Пару дней назад сестра Шиэн и доктора интересовались, не заходил ли он к миссис Гиллеспи.

— Да, я был у нее, — признался он. — Хотел убедиться, что у нее все в порядке.

— Сколько раз вы к ней заходили?

— Один. Она спала.

— Миссис Харник и миссис Друди считают, что видели вас. Но миссис Друди утверждает, что это было в пять минут четвертого, а миссис Харник уверена, что видела вас позже.

— Миссис Харник ошибается. Я заходил туда только один раз.

Они должны поверить ему. Миссис Харник то и дело погружается в фантазии и грезы.

Зато иногда она бывает очень проницательна.

Спохватившись, Артур опять стал просматривать газету. Вчера он возвращался домой на метро. На платформу спустилась старая женщина с хозяйственной сумкой. Она тяжело опиралась на палку. Артур собирался подойти к ней, чтобы поднести сумку, но в это время на станцию с ревом влетел поезд. Толпа хлынула вперед, и молодой парень с учебниками под мышкой едва не сбил пожилую даму с ног, прорываясь к свободному месту.

Артур помог ей войти в вагон, и двери тут же закрылись.

— С вами все в порядке? — участливо спросил он.

— Да, благодарю вас. Но я так испугалась — думала, что упаду. Молодые люди теперь так невнимательны. Не то что прежде.

— Они жестоки, — тихо поправил Артур.

Молодой человек вышел на Дюпон-сёркл и перебрался на другую платформу. Артур последовал за ним и ухитрился встать у парня за спиной, когда тот остановился на самом краю платформы. Когда показался поезд, Артур шагнул вперед и толкнул парня так, что одна книжка у юноши выскользнула. Молодой человек инстинктивно дернулся, чтобы подхватить ее, и на миг оказался в положении неустойчивого равновесия. Столкнуть его под поезд не составило никакого труда. И книжка, и молодой человек приземлились на рельсы одновременно.

Да, вот оно, третья страница: «Девятнадцатилетний студент погиб в метро». Автор заметки посчитал происшествие несчастным случаем. Кто-то из стоявших рядом пассажиров видел, как у студента выпала книжка. Он наклонился за ней — и полетел вниз, потеряв равновесие. Кофе, который собирался выпить Артур, остыл. Ничего, он еще успеет сварить себе новую порцию, а потом пойдет на работу.

В доме для престарелых столько беспомощных стариков, нуждающихся в его заботе, а он никак не может выбросить из головы Патрицию Треймор!.. Это из-за нее он потерял осторожность с миссис Гиллеспи. Завтра он скажет Глории, что будет работать допоздна, а сам вернется к дому Патриции Треймор.

Придется ему забраться туда второй раз.

Глория должна получить обратно свою куклу.

* * *

Двадцать четвертого декабря в десять утра Пэт выехала в Ричмонд. Из-за горизонта выползло золотистое солнце, но воздух оставался очень холодным. Рождество обещало быть морозным.

Свернув с автострады, Пэт трижды выбирала неправильный путь и под конец здорово разозлилась. С четвертой попытки ей удалось найти Балзам-плейс — тихую улицу, застроенную уютными коттеджами в тюдоровском стиле. Дом под номером 22 был заметно выше соседних, а перед ним, на газоне, красовалась резная деревянная вывеска: «Антиквариат».

Кэтрин Грэни — энергичная худощавая женщина лет пятидесяти с небольшим — уже ждала в дверях. У нее были зоркие голубые глаза и волевое лицо; в прямых, коротко остриженных волосах пробивалась седина. Она крепко пожала руку журналистке.

— У меня такое чувство, будто мы давно знакомы. Я довольно часто делаю закупки в Новой Англии, и всякий раз, когда представляется возможность, смотрю ваши программы. — Таковы были первые слова миссис Грэни.

Нижний этаж дома занимал магазин. Стулья, столы, диваны, лампы, картины, восточные ковры и фарфор — все было снабжено ценниками. На буфете времен королевы Анны стояли изящные статуэтки, а прямо перед ним дремал старый ирландский сеттер.

— Я живу наверху, — объяснила Кэтрин Грэни. — Вообще-то магазин сегодня закрыт, но всегда находится какой-нибудь растяпа, который в последнюю минуту обнаруживает, что забыл купить подарок… Вы ведь выпьете кофе, не правда ли?

Пэт сняла пальто и огляделась:

— У вас тут собраны чудесные вещицы…

— Я стараюсь. — Миссис Грэни казалась польщенной. — Мне нравится отыскивать старый хлам и возвращать ему былую красоту. У меня в гараже даже есть мастерская. — Она разлила кофе из шеффилдского кофейника и протянула Пэт. — Приятно жить в окружении красивых вещей. Смотрите-ка, ваши каштановые волосы и золотистая блузка замечательно подходят к обивке этого дивана!

— Благодарю, вас. — Пэт понравилась эта славная разговорчивая женщина. Весь облик хозяйки свидетельствовал о честном и открытом характере, и Пэт решила сразу перейти к цели визита. — Миссис Грэни, вы, наверное, понимаете, что ваше письмо выглядит… несколько странно. Скажите, почему вы не связались напрямую с дирекцией телесети, а обратились ко мне?

Кэтрин Грэни отхлебнула кофе.

— Как я уже говорила, мне довелось посмотреть несколько ваших передач. Это на редкость добросовестные и интересные работы, и я не думаю, что вы способны сознательно проповедовать ложь. Вот почему я обратилась к вам. Я не хочу, чтобы Абигайль Дженнингс снова трепала имя Джорджа Грэни и сетовала на «ошибку пилота» в связи с гибелью Вилларда. Мой муж был высококлассным профессионалом, он мог летать на чем угодно, лишь бы крылья были.

Пэт подумала об уже смонтированных отрывках, присланных Пелхэмом. Сенатор действительно обвиняла пилота, но называла ли она его имя? Этого Пэт не помнила, но зато в ее памяти всплыли некоторые подробности аварии.

— Разве в ходе расследования на было установлено, что ваш муж летел слишком низко? — спросила она.

— Самолет летел слишком низко и врезался в гору. Конечно, мне следовало вмешаться сразу же, когда Абигайль Дженнингс принялась использовать катастрофу для саморекламы. И вообще шумиху вокруг безопасности полетов подняли исключительно ради того, чтобы привлечь внимание прессы к ее персоне.

— Так почему же вы не вмешались немедленно?

— На то были причины. Во-первых, через несколько дней после аварии у меня родился ребенок. Но главное — я не хотела проявлять бестактность по отношению к матери Вилларда.

— К матери Вилларда?

— Да. Видите ли, Джордж часто летал с Виллардом Дженнингсом. Они стали добрыми друзьями. Старшая миссис Дженнингс знала об этом, и когда самолет пропал, она пришла ко мне — ко мне, а не к невестке. Мы сидели вместе и ждали, ждали… Как это было ужасно!.. Ну а потом она выделила приличную сумму на образование моего сына. У меня было оружие против Абигайль Дженнингс, но я не хотела причинять лишнюю боль матери Вилларда. Мы обе мучились подозрениями, но скандала, связанного с гибелью сына, она бы не пережила.

— Так каким же оружием вы могли воспользоваться? — спросила Пэт.

— Я могла подорвать доверие к Абигайль. Виллард был несчастен в браке. Кроме того, он никогда не хотел посвящать жизнь политике. В день гибели он даже собирался объявить, что не будет выставлять свою кандидатуру на очередной срок. Дело в том, что ему предложили пост ректора в одном из колледжей, а его всегда привлекала академическая карьера. В то утро между ним и Абигайль произошла в аэропорту безобразная ссора. Она умоляла его не объявлять об отставке, а он сказал ей — это слышали и я, и Джордж: «Абигайль, тебя это никоим образом не касается. Между нами все кончено».

— Получается, что Абигайль и Виллард находились на грани развода?

— Вот именно. Ее поза благородной вдовы с самого начала была чистой воды притворством. Мой сын, Джордж Грэни-младший, стал военным летчиком. Он никогда не видел отца. Но я больше не допущу клеветы на моего покойного мужа. Выиграю я процесс или проиграю — не важно, зато люди узнают, что Абигайль Дженнингс всю жизнь была фальшивкой.

Пэт тщательно подбирала слова:

— Миссис Грэни, я, безусловно, сделаю, что смогу, чтобы имя вашего мужа в передаче не порочили. Но должна сказать, я просмотрела личный архив сенатора, и у меня создалось впечатление, что Абигайль и Виллард очень любили друг друга.

Кэтрин Грэни презрительно фыркнула:

— Хотела бы я посмотреть на выражение лица старой миссис Дженнингс, если бы она это услышала! Вот что я вам скажу: поезжайте обратно через Хиллкрест. Сделайте небольшой крюк, это около мили, и посмотрите на поместье Дженнингсов. А потом сами решайте, насколько надо ненавидеть свою невестку, чтобы не оставить ей ни клочка земли, ни гроша.

Спустя пятнадцать минут Пэт смотрела сквозь решетку высоких железных ворот на прекрасный особняк, возвышающийся на гребне заснеженного холма. Как вдова Вилларда Абигайль имела все основания рассчитывать на наследство и здесь, и в конгрессе. А вот разведенная жена оказалась бы парией. Если верить Кэтрин Грэни, трагедия, о которой с таким чувством говорила Абигайль, на самом деле стала для нее подарком судьбы.

Глава 18

— Здорово смотрится, Эбби, — благодушно заметил Тоби.

— Да, надо бы сфотографировать, — согласилась сенатор.

Они любовались рождественской елкой в гостиной Абигайль. В столовой уже были составлены столы для рождественского ужина а-ля фуршет.

— Завтра утром здесь наверняка будут крутиться репортеры, — сказала миссис Дженнингс. — Выясни, когда начинается утренняя служба в кафедральном. Я хочу заглянуть туда.

Абигайль не собиралась упустить ни единой мелочи. С тех пор как президент сказал «я назову ее», Абигайль не находила себе места.

— Моя кандидатура предпочтительнее, — повторяла она то и дело, словно пытаясь убедить себя в грядущем успехе. — Клер — его землячка, это минус для нее. Ох, если бы мы только не связались с этой проклятой программой!

— Она может принести пользу, — успокаивал Тоби, хотя в душе и сам сомневался в этом.

— Тоби, в этом был бы какой-то смысл, если в я баллотировалась на выборную должность. Но мне не верится, что президент, посмотрев эту чертову передачу, подпрыгнет и закричит: «Она-то мне и нужна!» А теперь, возможно, он решит выждать, не последует ли отрицательной реакции на программу, и только потом объявит о своем решении.

Тоби знал, что хозяйка права, и попытался хоть как-то ее успокоить:

— Не переживай. Все равно отступать некуда. О передаче уже объявили.

Миссис Дженнингс долго раздумывала, кого следует пригласить на Рождество. В окончательный список вошли два сенатора, три конгрессмена, член верховного суда и Лютер Пелхэм.

— Какая жалость, что Сэм Кингсли уехал в Калифорнию! — посетовала она.

К шести часам все было готово, и миссис Дженнингс сунула в духовку гуся, которому предстояло украсить завтрашний стол. Густой приятный аромат скоро распространился по дому, напомнив Тоби запахи кухни Сондерсов в те дни, когда они учились в школе. В том доме всегда что-то жарилось или пеклось, постоянно возбуждая аппетит. Фрэнси Форстер была отличной поварихой, этого у нее не отнимешь.

— Ну, Эбби, наверное, мне пора.

— Важное свидание, Тоби?

— Не слишком важное. — Официантка «Стекбургера» уже ему поднадоела. Как и все они, рано или поздно.

— Увидимся утром. Разбуди меня пораньше.

— Договорились, сенатор. Желаю хорошо выспаться. Завтра ты должна выглядеть сногсшибательно.

Тоби вернулся к себе, принял душ, натянул слаксы, рубашку и спортивную куртку. Малышка из «Стекбургера» дала ему понять, что не намерена сегодня возиться на кухне. Для разнообразия он поведет ее куда-нибудь пообедать, а потом они заглянут к ней на квартиру выпить по рюмочке на сон грядущий.

Вообще-то Тоби не доставляло удовольствия тратиться на еду. Лошадки привлекали его куда больше.

Он надел темно-зеленый галстук и посмотрел в зеркало. В это время зазвонил телефон.

— Спустись на улицу и раздобудь мне экземпляр «Нэшнл миррор», — потребовала Эбби.

— «Миррор»? Зачем?

— Ты слышал, что я сказала? Немедленно отправляйся и принеси газету! Только что звонил Филипп. На первой странице номера красуются «Мисс Эйпл-Джанкшен» и ее очаровательная мамаша. Кто откопал эту фотографию? Кто?!

Тоби стиснул телефонную трубку. Пэт Треймор заходила в редакцию газеты в Эйпл-Джанкшене… Джереми Сондерс звонил Пэт Треймор…

— Сенатор, если кто-то пытается подложить нам свинью, я сверну ему шею.

* * *

Пэт вернулась домой в полчетвертого, предвкушая, как соснет часок-другой до вечера. Вчерашние хлопоты — походы по магазинам, украшение елки, возня с картинами — не прошли бесследно для ее ноги, и привычная ноющая боль давала о себе знать все настойчивее.

Но не успела она закрыть за собой дверь, как раздался звонок. Звонила миссис Тэтчер.

— Как я рада, что поймала вас, Пэт! Я следила за домом, все боялась вас пропустить. Что вы делаете сегодня вечером?

— Ну, вообще-то… — Захваченная врасплох, Пэт не смогла сразу придумать отговорку.

Миссис Тэтчер не позволила ей договорить.

— Отложите дела. Посол по традиции приглашает на сочельник гостей. Я сказала ему, что хотела бы привести вас — ведь в конце концов теперь вы наша соседка. Он пришел в восторг.

Восьмидесятилетний посол в отставке по праву считался одним из самых выдающихся государственных деятелей старшего поколения. Редкий официальный гость Вашингтона, приезжая сюда с визитом, упускал случай навестить старика.

— Мне очень приятно. Спасибо, что подумали обо мне, — тепло поблагодарила Пэт.

Положив трубку, она поднялась в спальню. Гости посла наверняка будут разодеты в пух и прах. Пэт решила надеть черный бархатный костюм с отороченными соболем рукавами.

У нее еще оставалось время принять ванну и немного вздремнуть.

Нежась в горячей воде, Пэт заметила, что уголок светло-бежевых обоев отошел от стены. Под ним можно было рассмотреть веджвудскую лазурь. Пэт вылезла из ванны и отогнула край обоев.

Да, именно это она и помнила — чудесный фиолетово-лазурный рисунок.

А на моей кровати было кремовое атласное стеганое покрывало… и голубой ковер на полу спальни.

Она машинально вытерлась и накинула махровый халат. В спальне было прохладно, в углах сгущались вечерние тени.

На всякий случай Пэт поставила будильник на полпятого. Очень скоро ее одолела дрема.

Сердитые голоса… одеяло, натянутое поверх головы… громкий звук… еще один громкий звук… ее босые ноги шлепают по лестнице…

Пэт разбудил настойчивый звон будильника. Она потерла лоб, вспоминая размытые образы сна. Вероятно, рисунок старых обоев сыграл роль спускового крючка в ее памяти. И как назло этот сон-воспоминание так резко оборвался!

Она медленно встала и подошла к зеркалу. Ее лицо походило на бледную напряженную маску. От скрипа половиц в коридоре сердце ухнуло вниз, и Пэт резко обернулась, обхватив руками горло. Но, конечно, звук был лишь порождением старого дома, живущего незримой жизнью.

Миссис Тэтчер зашла за ней ровно в пять. Когда стояла в обрамлении дверного проема, она была похожа на пожилую фею с розовыми щечками и белоснежными волосами. Серебристо-серая норковая шубка и рождественский букетик, приколотый к широкому воротнику, придавали ее наряду праздничный вид.

— У нас есть время выпить стаканчик шерри? — спросила Пэт.

— Думаю, да. — Лайла бросила взгляд на изящный мраморный столик и зеркало в мраморной раме. — Мне всегда нравились эти вещицы. Приятно увидеть их снова.

— Вы меня узнали, — сказала Пэт утвердительно. — Я поняла это в тот вечер, когда мы познакомились.

Она провела гостью в комнату и выставила на столик для коктейлей графин с шерри и тарелку с печеньем. Лайла задержалась на пороге гостиной.

— Да, вы проделали здесь большую работу. Насколько я помню, много лет назад комната выглядела так же. Этот чудесный ковер, этот диван. Даже картины, — пробормотала она. — Неудивительно, что я так встревожена. Пэт, вы уверены, что поступаете мудро, пытаясь восстановить здесь все?

Они уселись, и Пэт разлила шерри по бокалам.

— Не знаю, мудро ли я поступаю, но убеждена, что это необходимо.

— Что вы помните?

— Немного. Клочки… обрывки. Никакой целостной картины.

— Я звонила тогда в больницу, справлялась о вас. Вы не приходили в сознание несколько месяцев. Потом вас увезли, а нам дали понять, что, если вы и выкарабкаетесь, то останетесь неполноценной. А потом появился некролог.

— Вероника — сестра моей матери — и ее муж удочерили меня. Бабушка не хотела, чтобы меня всю жизнь преследовала эта скандальная история… Да и их тоже.

— И поэтому они изменили вам имя?

— У меня двойное имя — Патриция Кэрри. Полагаю, что Кэрри — это идея отца. А Патрицией меня назвали в честь бабушки с материнской стороны. Во избежание неприятных случайностей решено было воспользоваться моим первым именем.

— И Кэрри Адамс превратилась в Патрицию Треймор. Что вы надеетесь разыскать здесь? — Миссис Тэтчер пригубила шерри и поставила бокал.

Пэт встала и сделала несколько шагов к роялю. Потянулась к клавишам, потом отдернула руку.

Миссис Тэтчер внимательно наблюдала за ней.

— Вы играете?

— Только ради удовольствия.

— Ваша матушка играла постоянно. Впрочем, вы, конечно, знаете…

— Да. Вероника рассказывала мне о ней. Видите ли, сначала я просто хотела понять, что здесь произошло. Потом осознала, что с тех пор, как себя помню, я ненавижу отца. Ненавижу за то, что он сделал со мной, за то, что отнял у меня мать. Думаю, я надеялась найти здесь какое-нибудь указание на его ненормальность, болезнь, не знаю, что именно… Но постепенно в памяти стали восстанавливаться всякие мелочи, и я поняла кое-что еще. Моя личность сформировалась бы совсем по-другому, если бы всего этого, — Пэт указала на место, где обнаружили тела, — если бы всего этого не случилось. Мне необходимо найти звено, которое связало бы ребенка, которым я была, с личностью, которой я стала. Я потеряла здесь часть самой себя. У меня было столько предвзятых представлений, когда я сюда приехала!.. Моя мать — ангел, отец — чудовище. Вероника намекала, что отец разрушил музыкальную карьеру матери, а потом и ее жизнь. Но так ли это? Мать вышла замуж за политика, а потом отказалась делить его заботы, жить интересами его работы. Разве это честно? И в какой мере я провоцировала раздор между моими родителями? Вероника сказала однажды, что этот дом оказался для нас слишком маленьким! Когда мать садилась за рояль, я просыпалась и начинала плакать.

— Провоцировала раздор… — задумчиво повторила миссис Тэтчер. — Боюсь, Пэт, что сейчас именно это вы и делаете. Вы приводите в действие то, что лучше было бы не трогать. — Она внимательно посмотрела на Пэт. — Похоже, вы полностью оправились от травм.

— На это потребовалось много времени. Когда я наконец очнулась, мне пришлось всему учиться заново. Я не понимала слов, не умела держать ложку. До семи лет ходила с шиной на ноге.

Миссис Тэтчер вдруг бросило в жар, хотя секунду назад ей было холодно. Даже не пытаясь разобраться в причинах своего состояния, она внезапно поняла: эта комната еще не до конца выполнила свое зловещее предназначение. Трагедия, разыгравшаяся здесь двадцать лет назад, еще не завершилась.

Миссис Тэтчер встала.

— Давайте не будем заставлять посла ждать, — произнесла она скороговоркой.

Она смотрела в лицо Пэт и видела высокие скулы и чувственный рот Рени, широко посаженные глаза и каштановые волосы Дина.

— Ну, Лайла, вы изучали меня достаточно долго, — заметила Пэт. — На кого из них я похожа?

— На обоих, — честно ответила Лайла. — Но больше, по-моему, на отца.

— Слава Богу, не во всем. — Ее жалкая попытка улыбнуться потерпела полную неудачу.

Глава 19

Артур, незаметный в густой тени кустов и деревьев, наблюдал за Пэт и Лайлой через прозрачные двери веранды. Он испытал горькое разочарование, увидев освещенный дом и машину на подъездной дорожке. По всей видимости, сегодня ему не представится возможности отыскать куклу, а он так хотел, чтобы Глория получила ее к Рождеству. Артур пытался разобрать, о чем говорят женщины, но до него долетали лишь отдельные слова. И гостья, и хозяйки были одеты, как будто собирались куда-то пойти, и Артур решил подождать. Он жадно вглядывался в лицо Патриции Треймор. Оно было таким серьезным, таким обеспокоенным! Вняла ли упрямица его предостережениям? Ради нее самой он надеялся, что да.

Через несколько минут женщины встали. Они уходят! Артур бесшумно прокрался вдоль дома и через мгновение услышал звук открывавшейся входной двери. Они прошли мимо машины. Значит, направляются к кому-нибудь из соседей или в ближайший ресторан. Ему придется поторопиться.

Артур быстро вернулся к веранде. Патриция Треймор оставила свет включенным, и он сразу разглядел новый сложный замок на застекленных дверях. Он не сможет пробраться внутрь, даже если вырежет стекло. Но Артур предвидел такую возможность и заранее наметил запасной маршрут. Рядом с верандой росла ольха — старое развесистое дерево, на которое легко забраться. Его толстая верхняя ветка достигала окна второго этажа. В прошлый раз, когда Артур проник в дом, чтобы подбросить куклу, он заметил, что створка этого окна закрыта неплотно — видимо, немного перекосилась на петлях. Похоже, открыть ее не составит труда.

Через несколько минут Артур ступил на подоконник и бесшумно спрыгнул на пол. Он напряженно вслушался в тишину дома. Чутье подсказывало, что это нежилая комната — очень уж гулко звучали здесь его шаги. Артур осторожно включил фонарик. Комната была пуста. Затем он открыл дверь в коридор, не сомневаясь, что, кроме него, в доме никого нет. Откуда же начинать поиски?

Сколько беспокойства доставила ему эта кукла! Его чуть не застали в лаборатории, когда он брал пробирку с кровью. Просто непостижимо — как это он забыл о привязанности Глории к своей тряпичной игрушке? Ведь он много раз прокрадывался ночью в ее комнату — просто посмотреть, спокойно ли она спит, — и она всегда сжимала куклу в руках…

У Артура никак не укладывалось в голове, что он снова, уже второй раз за неделю, оказался в этом доме. В памяти до сих пор стояла картина того давнего трагического утра: «скорая помощь», полыхающие мигалки, вой сирен, визг покрышек на подъездной дорожке. Тротуар, заполненный людьми, соседи в пальто, наброшенных поверх дорогих пижам и халатов; полицейские автомобили, перегородившие Эн-стрит, и повсюду — копы.

Артур и его напарник, тоже санитар «скорой помощи» из джорджтаунской больницы, вбегают в дом. В дверях стоит молодой полисмен.

— Не спешите, ребята, — говорит он. — Вы им уже не поможете.

Мужчина лежит на спине, пуля прошила ему висок. Должно быть, умер мгновенно. Между ним и женщиной валяется пистолет. Она упала ничком, коврик под ней пропитался кровью. Она молода, не старше тридцати. Темные волосы рассыпались по плечам, желтый шелковый халат обвивает стройное тело.

Артур склонился над маленькой девочкой: глубокая рана на голове; волосы и ночная рубашка перепачканы кровью. Правая нога неестественно вывернута, сломанная кость проткнула кожу.

Артур наклонился еще ниже.

— Жива, — прошептал он.

Вокруг начинается кутерьма. Кто-то устанавливает капельницу. «Первая группа, отрицательный резус!» — требует врач, и ему подают склянку с кровью. Маленькое неподвижное личико накрывают кислородной маской, на сломанную ногу накладывают шину. Артур помогает бинтовать голову девочки, легонько касается ладонями ее лба; рыжие локоны обвиваются вокруг его пальцев. Кто-то говорит, что малышку зовут Кэрри.

— Если будет на то воля Господня, я спасу тебя, Кэрри, — шепчет он.

— Она не слышит, — бурчит врач, отталкивая Артура.

Полицейский фотограф щелкает камерой, снимая девочку, трупы, комнату. На ковре мелом обводят контуры тел.

Еще тогда у Артура возникло чувство, что этот дом — вместилище зла, место, где были погублены два невинных цветка — молодая женщина и ее малышка-дочь. Однажды он показал зловещий дом Глории и рассказал о том страшном утре.

Маленькая Кэрри пролежала в палате интенсивной терапии джорджтаунской больницы два месяца. Артур заглядывал к ней, как только появлялась возможность. Она так и не пришла в себя, В конце концов он понял, что ей не суждено выжить, и стал искать способ вручить ее Господу. Но прежде чем успел что-то предпринять, девочку перевели в клинику близ Бостона, а спустя некоторое время Артур узнал из газеты о ее смерти.

У его сестры в детстве была кукла. «Давай заботиться о ней вместе, — предложил он. — Представим себе, что она заболела, а я буду ее лечить». Тяжелая мозолистая рука отца хлестнула его по лицу. Из носа брызнула кровь: «Вылечи лучше себя, неженка!»

Артур начал поиски куклы со спальни Патриции Треймор. Он открыл гардероб и осмотрел полки снизу доверху. Куклы не было. Артур разглядывал дорогую одежду, и в его душе закипал гнев. Шелковые блузы, кружевное белье, платья и костюмы — все словно с журнальных обложек. Глория носит джинсы и свитера из дешевых магазинов и с распродаж, а подопечные Артура в доме престарелых вообще ходят во фланелевых рубахах и бесформенных халатах!

Но одно из платьев Патриции Треймор — коричневая шерстяная хламида с веревочным поясом — заинтересовала его. Оно напоминало монашеское облачение. Артур вынул платье из шкафа и приложил к себе. Потом повесил хламиду на место и принялся обследовать нижние выдвижные ящики. Куклы там тоже не оказалось. Вероятно, она где-то в другом месте, если вообще до сих пор не выброшена. Продолжая поиски, Артур заглянул в стенные шкафы пустых гостевых спален и спустился на первый этаж.

Патриция Треймор оставила свет в прихожей, включенную лампу в библиотеке, а в гостиной горела даже гирлянда на рождественской елке! Она греховно расточительна, негодующе подумал Артур. Просто безнравственно расходовать впустую столько энергии, когда старики не могут себе позволить обогреть свои дома. А елка уже успела высохнуть. Если ее коснется огонь, она вспыхнет как факел.

Одна елочная игрушка упала с ветки; он подобрал ее и повесил на место. В гостиной явно некуда что-либо спрятать, быстро понял Артур и двинулся дальше.

Последней комнатой, которую он обследовал, стала библиотека. Картотечные шкафы заперты на ключ — вероятно, она положила куклу именно сюда. Но тут под письменным столом Артур заметил картонную коробку и интуитивно почувствовал, что кукла спрятана в ней. Ему пришлось повозиться, чтобы вытащить картонку, но когда он открыл крышку, сердце радостно подпрыгнуло: драгоценная кукла Глории лежала сверху!

Передник пропал, но Артур не стал терять время на его поиски. Он снова обошел все комнаты и проверил, не осталось ли где следов его присутствия. Он не дотрагивался до выключателя, не касался дверных ручек. Богатый опыт, приобретенный в клинике и в доме престарелых, научил его осмотрительности. Конечно, если Патриция Треймор хватится куклы, она поймет, что здесь кто-то побывал. Но скорее всего в ближайшие несколько дней пропажа останется незамеченной.

А уйдет он тем же путем, каким пришел — через окно второго этажа.

* * *

В просторном доме посла внимание Пэт прежде всего привлекла великолепная коллекция картин, изысканно смотревшихся на фоне белых стен.

Перед застекленной верандой высилась рождественская елка с серебряными украшениями.

Обеденный стол был заставлен изысканнейшими закусками: икра, осетрина, ветчина, заливная индейка, салаты и горячие бисквиты. Два официанта осторожно наполняли бокалы гостей шампанским.

Посол Карделл, невысокий элегантный старик, учтиво приветствовал Пэт и представил ее своей сестре, Ровене ван Клиф, которая жила вместе с братом.

— Я — младшая сестренка, — уточнила миссис ван Клиф, подмигнув Пэт. — Мне только семьдесят четыре, а Эдварду уже восемьдесят два.

Гостей собралось человек сорок. Лайла, понизив голос, называла Пэт самых знаменитых:

— Британский посол сэр Джон Клеменс с супругой… Французский посол… Дональд Арлен — его вот-вот назначат главой Международного банка… Высокий мужчина у камина — генерал Уилкинс. Его прочат на пост командующего войсками НАТО… Сенатор Уитлок не со своей супругой.

Лайла познакомила Пэт с соседями. Пэт с удивлением обнаружила, что моментально стала центром внимания. Есть ли у нее какие-нибудь подозрения о том, кто именно ей угрожал? Не кажется ли ей, что президент собирается назначить сенатора Дженнингс вице-президентом? Легко ли работается с сенатором? Скоро ли выйдет в эфир ее программа?

Джина Баттерфилд, журналистка, ведущая колонку в «Вашингтон трибюн» подобралась поближе к их группе и жадно слушала ответы Пэт.

— Как странно, что кто-то забрался в дом и оставил записку с угрозами! — воскликнула журналистка. — Но вы, кажется, не принимаете всерьез это происшествие?

Пэт попыталась казаться беззаботной:

— Мы все считаем это чьей-то дурацкой шуткой. Обидно, что пресса раздула из мухи слона. К тому же это несправедливо по отношению к сенатору.

Баттерфилд покровительственно улыбнулась:

— Милочка моя, вы в Вашингтоне! Нельзя рассчитывать, что столичные журналисты оставят без внимания такой лакомый кусок! Вы, похоже, настроены оптимистично, но лично я здорово расстроилась бы, если бы кто-то вторгся в мой дом и стал угрожать расправиться со мной.

— Тем более что он вломился в этот дом, — встряла еще одна доброхотка. — Вам рассказывали о трагедии Адамсов, которая там когда-то разыгралась?

Пэт сосредоточенно разглядывала пузырьки в бокале шампанского.

— Да, я слышала эту историю. Но ведь это произошло очень давно, не правда ли?

— Стоит ли сейчас говорить об этом? — вмешалась миссис Тэтчер. — Ведь сегодня сочельник.

— Подождите-ка минутку, — быстро сказала Джина Баттерфилд. — Адамс… Конгрессмен Адамс. Вы хотите сказать, что Пэт живет в том доме, где он покончил с собой? Как же пресса упустила такую важную деталь?

Пэт почувствовала осторожное прикосновение к своей руке — Лайла хотела предостеречь ее. Неужели выражение лица выдает ее?

К их группе подошел посол.

— Пожалуйте к столу, дорогие гости, — пригласил он.

Пэт повернулась, собираясь последовать за ним, но тут услышала, как журналистка обратилась к другой гостье:

— Вы жили здесь, в Джорджтауне, когда погибли Адамсы?

— Ну конечно, — ответила женщина. — Всего через два дома от них. Тогда еще была жива моя мать. Мы довольно хорошо знали чету Адамс.

— Я тогда еще не переехала в Вашингтон, — пояснила Джина Баттерфилд, — но, конечно, до меня доходили разные слухи. А что, подоплека этого дела так и не выплыла наружу?

— Разумеется, — с готовностью отозвалась собеседница Джины. — Мать Рени, миссис Скайлер, примадонна из Бостона, сообщила прессе, что Рени считала свой брак ошибкой и собиралась развестись с Дином.

— Пэт, может быть, нам все же стоит что-нибудь съесть? — миссис Тэтчер решительно увлекла ее к столу.

— Разве Рени добивалась развода? — донесся до них новый вопрос Джины.

— Сомневаюсь, — фыркнула ее собеседница. — Да она с ума сходила по Дину, ревновала его даже к работе. Это было сущее наказание — наблюдать за ними на приемах и вечеринках, она сидела, как манекен, рта никогда не открывала. А уж эти ее ежедневные восьмичасовые упражнения на проклятом рояле! В теплые дни мы все на стенку лезли, слушая ее игру. И уж поверьте, великой пианисткой она не была! Исполнительница из нее вышла бы весьма посредственная.

«Не верю, — подумала Пэт, — не хочу верить. О чем еще спрашивает журналистка? Кажется, о репутации бабника, которой пользовался Дин Адамс».

— Дин был чертовски привлекателен, женщины так и вились вокруг него. — Соседка пожала плечами. — Мне тогда было всего двадцать три, признаюсь, и я совсем потеряла голову! Он обычно прогуливался по вечерам с Кэрри, и я взяла себе за правило случайно сталкиваться с ними каждый раз, но все напрасно… Думаю, нам лучше присоединиться к остальным. Я просто умираю от голода.

— А конгрессмен Адамс действительно был очень неуравновешенным человеком? — спросила Джина.

— Конечно нет. Эти слухи стала распространять мать Рени. И уж поверьте мне, она отлично знала, что делает! Вспомните: на пистолете были отпечатки пальцев Рени. Мы с мамой всегда считали, что это именно она стреляла в ту ночь. А что касается Кэрри… Знаете, костлявые пальцы пианистки могут обладать недюжинной силой! Я бы не удивилась, узнав, что она сама ударила бедную малышку…

Глава 20

Потягивая светлое пиво, Сэм бесцельно разглядывал толпу в теннисном клубе Палм-Спрингс. Он повернул голову и, поймав взгляд дочери, улыбнулся. Карен унаследовала масть матери: темный загар только подчеркивал белокурый цвет ее волос. Ее ладонь покоилась на руке мужа.

Томас Велтон Сноу-младший очень приятный парень, подумал Сэм. Правда, семья его, на взгляд Сэма, была чересчур уж светской и скучноватой, но он искренне радовался удачному замужеству дочери.

За время пребывания в Калифорнии Сэма успели представить нескольким необычайно привлекательным дамам средних лет — вдовам, соломенным вдовам и просто одиноким женщинам, делающим карьеру. Любая из них была бы не прочь избрать себе спутника жизни, но эти знакомства вызывали у Сэма лишь растущее нетерпение. В глубине души усиливалось ноющее болезненное ощущение неуместности своего присутствия здесь.

Но где, ради всего святого, теперь его место?

В Вашингтоне — вот где. Он был рад возможности побыть с Карен, но ему быстро опостылели новые знакомства, все эти люди, которых она считала такими славными.

«Моей дочери двадцать четыре года, — думал Сэм. — Она замужем и счастлива. Она ждет ребенка. А мне совсем ни к чему знакомиться со всеми сорокалетними дамами Палм-Спрингс, мечтающими о замужестве».

— Папочка, ты не мог бы перестать хмуриться?

Карен привстала, наклонилась через стол, поцеловала его и снова уселась рядом с мужем, который тут же обнял ее за плечи. Сэм окинул взглядом их сияющие лица. Через день-другой они пресытятся его обществом.

— Родная, — доверительно обратился он к Карен. — Помнишь, ты спрашивала, не думаю ли я, что президент назначит заместителем Абигайль Дженнингс, а я ответил: «Не знаю». Наверное, я слукавил. Думаю, она самый вероятный кандидат.

После этих слов все присутствующие буквально впились в него глазами.

— Завтра вечером сенатор устраивает рождественский ужин у себя дома; там, конечно, будут корреспонденты. Думаю, в телепрограмме про Абигайль Дженнингс вы увидите фрагменты этого приема. Она просила меня приехать. Если ты не возражаешь, я приму ее приглашение.

Его выслушали с пониманием, и свекор Карен тут же попросил прислугу принести расписание авиарейсов. Если Сэм завтра вылетит из Лос-Анджелеса восьмичасовым утренним рейсом, то будет в национальном аэропорту в половине пятого по времени восточного побережья. Как интересно получить приглашение на ужин, который снимают для телевидения! Все они будут с нетерпением ждать выхода программы в эфир.

Только Карен сидела молча. Потом она рассмеялась и сказала:

— Брось трепаться, папочка. До меня дошел слушок, что сенатор Дженнингс положила на тебя глаз.

Глава 21

В девять минут десятого Пэт и миссис Тэтчер ушли с приема. Они молча брели по улице, и только у самого дома миссис Тэтчер тихо произнесла:

— Не могу выразить, как я сожалею, Пэт…

— Что в словах этой женщины правда, а что — досужие домыслы? Я должна знать. — В ушах Пэт все еще звучали обрывки фраз: «… истеричка… костлявые руки… бабник… мы думаем, она сама ударила бедную малышку…» — Мне просто необходимо выяснить, как это произошло, — твердо сказала она.

— Пэт, эта женщина — злобная сплетница. Она отлично понимала, что делает, когда затеяла разговор о прошлом в присутствии журналистки из «Вашингтон трибюн».

— Она, конечно, ошибается, — произнесла Пэт без всякого выражения — монотонно и вяло.

— Ошибается?

Они стояли у калитки Лайлы. Пэт посмотрела через улицу на свой дом. Несмотря на свет, горевший на нижнем этаже, дом казался мрачным и пустым.

— Видите ли, я кое-что вспомнила. Теперь я абсолютно уверена, что, когда в ту ночь вбежала в гостиную, я споткнулась о тело матери. — Пэт повернулась к Лайле. — Многообещающая наследственность, правда? С одной стороны, истеричка-мать, которая, очевидно, считала меня обузой, с другой — спятивший отец, который пытался меня убить. Просто сердце радуется…

Лайла промолчала. Дурное предчувствие вновь напомнило о себе. Она вздохнула:

— Ох, Кэрри, как бы я хотела вам помочь!

Пэт сжала ее руку.

— Вы и так помогаете мне, Лайла.

* * *

В библиотеке призывно мигал индикатор автоответчика. Пэт перемотала пленку и прослушала сообщение: «Говорит Пелхэм. Сейчас семь двадцать. У нас кризис. Как только попадете домой, невзирая на время, позвоните сенатору Дженнингс, 703-555-0143. Встретимся там. Это приказ».

У Пэт внезапно пересохло горло. Она набрала номер. Занято. После трех попыток она наконец прорвалась. Трубку снял Тоби.

— Тоби, это Пэт Треймор. Что случилось?

— Многое. Где вы?

— Дома.

— Хорошо. Мистер Пелхэм пришлет за вами машину. Минут через десять.

— Тоби, что произошло?

— Мисс Треймор, возможно, вам придется кое-что объяснить сенатору. — Он положил трубку.

Через полчаса служебная машина Пелхэма, доставившая Пэт, остановилась перед домом Абигайль Дженнингс. По дороге девушка терялась в догадках, но все они сводились к одному неутешительному выводу: произошло нечто такое, что еще больше расстроило Абигайль или поставило ее в неловкое положение, и это нечто вменят в вину ей, Пэт.

Мрачный как туча Тоби, открыл дверь и провел Пэт в библиотеку. Собравшиеся молча сидели за круглым столом, словно на военном совете. В тягостную, гнетущую атмосферу совершенно не вписывались веточки омелы, украшавшие камин.

Миссис Дженнингс, напоминавшая в эту минуту мраморного сфинкса, смотрела куда-то сквозь Пэт. Справа от сенатора расположился Бакли; длинные жидкие пряди его волос были в беспорядке и больше не скрывали аккуратную плешь на макушке.

Щеки Лютера Пелхэма покрывали багровые пятна. Он явно был на грани апоплексического удара.

«Это даже не суд, — подумала Пэт. — Это инквизиция. Моя вина кажется им доказанной. Но в чем я провинилась?»

Не предложив Пэт сесть, Тоби опустил свою тяжелую тушу на последний свободный стул.

— Сенатор, — начала Пэт, — очевидно, случилось что-то ужасное, и столь же очевидно, что это как-то связывают со мной. Не угодно ли кому-нибудь объяснить мне, в чем дело?

В центре стола лежала газета. Бакли схватил ее и сунул чуть ли не в лицо Пэт.

— Где вы раздобыли эту фотографию? — процедил он.

Пэт посмотрела на первую полосу: «Нэшнл миррор». Броский заголовок кричал: «СТАНЕТ ЛИ „МИСС ЭЙПЛ-ДЖАНКШЕН“ ПЕРВОЙ ЖЕНЩИНОЙ ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТОМ?» На огромной фотографии красовалась Абигайль в короне «Мисс Эйпл-Джанкшен» в обнимку со своей матерью.

Увеличенный снимок с безжалостной четкостью являл миру непомерные габариты Фрэнси Форстер. Необъятное тело распирает цветастый ситец дешевого платья; рука, обхватившая Абигайль, — в складках жира; гордая улыбка приковывает внимание к двойному подбородку.

— Вы уже видели эту фотографию! — рявкнул Филипп.

— Да. — Пэт вспомнила угрюмое замечание Абигайль о том, что она потратила больше тридцати лет, пытаясь вытравить Эйпл-Джанкшен из своей жизни. Как, должно быть, ужасает ее случившееся!

Забыв про остальных членов судилища, Пэт обратилась к сенатору.

— Не считаете же вы в самом деле, что я имею какое-то отношение к появлению этой фотографии в «Миррор»?

— Послушайте, мисс Треймор, — вмешался Тоби, — не пытайтесь лгать. Я выяснил, что вы шныряли по Эйпл-Джанкшену и среди прочего откопали старые номера местной газетенки. Я был рядом с вами, когда вам звонил Сондерс. — От добродушия Тоби не осталось и следа.

— Я сообщил сенатору, что вы отправились в Эйпл-Джанкшен вопреки моему приказу, — прогремел Пелхэм.

Пэт поняла предупреждение — не следует говорить, что Лютер санкционировал ее поездку в Эйпл-Джанкшен. Но какое это теперь имеет значение! Сейчас самое важное — Абигайль.

— Сенатор, — снова начала Пэт, — я понимаю, что вы сейчас должны чувствовать…

Ее слова произвели эффект взрыва. Абигайль вскочила:

— Да неужели?! Мне казалось, я выразилась достаточно ясно, но придется повторить еще раз: я ненавижу каждую секунду своей жизни в этом вонючем городишке! Лютер и Тоби наконец-то соизволили посвятить меня в вашу бурную деятельность в этой дыре, так что теперь я знаю — вы виделись в Джереми Сондерсом. Что он вам наболтал, этот ничтожный паразит? Что его мать указывала мне на черный ход? Что моя мать была кухаркой? Держу пари — уж он-то распустил свой поганый язык!.. Да, я считаю, что фотографию обнародовали вы, Пэт Треймор. И знаю почему. Вас стесняют рамки, в которые вас поставили, и вы полны решимости переписать мою биографию на свой лад. Вам нравятся сказки о Золушках — я же помню, вы намекали на это в своем письме. А когда я, как последняя дура, позволила себя уговорить, вы решили сделать все по-своему. Вы хотели, чтобы все наперебой стали говорить о неповторимом, трогательном, пикантном шедевре Патриции Треймор. И плевать вам, что ваше безрассудное своеволие может стоить мне всего, чего я добилась в жизни.

— Неужели вы полагаете, что появление этой фотографии в прессе может способствовать успеху моей карьеры? — Пэт переводила взгляд с одного лица на другое. — Лютер, сенатор видела сценарий?

— Да.

— А альтернативный сценарий?

— Забудьте о нем.

— Что еще за альтернативный сценарий? — вскинулся Бакли.

— Версия, согласиться с которой я уговаривала Лютера. Уверяю вас, там нет ни единого упоминания ни о конкурсе красоты, ни об этой фотографии. Сенатор, в каком-то смысле вы правы: я действительно хочу сделать эту передачу по-своему, но из самых лучших побуждений. Я всегда безмерно восхищалась вами. Когда я вам писала, то не имела ни малейшего понятия о том, что вас могут назначить вице-президентом. Но я пыталась заглянуть в будущее и предполагала, что вы станете ведущим кандидатом на следующих президентских выборах.

Пэт сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и снова ринулась в бой:

— Я была бы очень признательна, если бы вы перечитали мое первое письмо. Я и сейчас готова подписаться под каждым своим словом. Ваша единственная проблема состоит в том, что простые американцы считают вас холодной и далекой от их реальной жизни. Эта фотография — хороший тому пример. Вы явно стыдитесь ее. Но посмотрите на выражение лица вашей матери — она так гордится вами! Да, она чересчур полная — это вас беспокоит? Миллионы американцев страдают от лишнего веса, а среди людей, принадлежавших к поколению вашей матери, их было еще больше. Будь я на вашем месте, я говорила бы любому, кто меня спросит, что приняла участие в этом конкурсе ради мамы. Что хотела порадовать ее своей победой. В мире не найдется матери, которую такие слова оставят равнодушной. Лютер покажет вам и другие предложения по программе. И вот что еще я скажу вам: если вас не назначат вице-президентом, то вовсе не из-за этой фотографии, а из-за вашей реакции на нее — из-за того, что вы стыдитесь своего прошлого! А теперь я попрошу шофера отвезти меня домой, — объявила Пэт и, сверкнув глазами, повернулась к Пелхэму: — Можете позвонить мне утром и сообщить, нуждаетесь ли по-прежнему в моих услугах. Доброй ночи, сенатор.

Она направилась к двери, но ее остановил возглас Лютера:

— Тоби, оторви свой зад от стула и приготовь кофе. Садитесь, Пэт, и давайте начнем расхлебывать эту кашу.

* * *

Домой Пэт добралась только в половине второго. Она переоделась в ночную рубашку и халат, приготовила чай, принесла его в гостиную и примостилась на диване.

Глядя в пространство, она перебирала в уме события дня. Если принять на веру рассказ Кэтрин Грэни, трогательная история о великой любви Абигайль и Вилларда Дженнингса — ложь. Если правда то, что она услышала на приеме у посла, то ее мать была истеричкой. Но если верить Абигайль Дженнингс, то все, что рассказал Джереми Сондерс, — злобные измышления отвергнутого ухажера.

Наверное, он и отослал фотографию Абигайль в «Миррор». Пакость такого рода как раз в его духе.

Пэт допила чай и встала. Нет смысла ломать себе над этим голову. Она подошла к елке, чтобы выключить гирлянду, но рука ее замерла на полпути. Когда они с Лайлой пили шерри, Пэт показалось, что одно из украшений соскользнуло с ветки и упало на пол.

Ошиблась, подумала она, пожала плечами и отправилась спать.

Глава 22

Рождественским утром в девять пятнадцать Тоби стоял у плиты в кухне дома сенатора и ждал, когда закипит кофе. Он надеялся, что успеет выпить чашечку в одиночестве, до появления Эбби. Несмотря на близкие отношения, которые связывали их с детства, он не мог предсказать, в каком настроении она будет сегодня — прошлая ночь была сущим кошмаром. За долгие годы, что Тоби работал у Абигайль, он только дважды видел ее настолько взбешенной и старался не вспоминать об этом.

После ухода журналистки Эбби, Пелхэм и Фил просидели больше часа, пытаясь прийти к какому-то решению. Вернее, Эбби кричала на Пелхэма, снова и снова повторяя, что, по ее мнению, Пэт все-таки работает на Клер Лоуренс — и неизвестно еще, не с ведома ли Пелхэма.

На этот раз, по мнению Тоби, Абигайль малость перегнула палку. У него не укладывалось в голове, как Пелхэм смог проглотить это обвинение, но позже Фил Бакли обстоятельно объяснил ему, в чем дело:

— Пелхэм — звезда первой величины на телевидении. Ворочает миллионами. Но Лютеру уже шестьдесят, и ему до смерти все надоело. Теперь он мечтает стать вторым Эдвардом Р. Марроу. Марроу увенчал свою карьеру должностью директора информационного агентства США. Пелхэм спит и видит в этом кресле себя. Престиж огромный, и не надо выпрыгивать из штанов в погоне за рейтингом. Сенатор обеспечит ему эту синекуру, если он поможет ей стать вице-президентом. Пелхэм знает, что виноват. Ведь это он уговорил ее сделать программу, а пока его затея принесла Эбби одни неприятности.

С последним утверждением спорить не приходилось — нравится им это или нет, но ущерб сенатору нанесен. Теперь они вынуждены будут включить в программу рассказ об Эйпл-Джанкшене и конкурсе красоты, иначе ее воспримут как фарс.

— Вы не можете игнорировать эту проклятую обложку «Миррор», — твердил Пелхэм, обращаясь к Абигайль. — Газету читают четыре миллиона американцев, и Бог знает, через сколько еще рук она проходит! Фотографию перепечатает каждая бульварная газетенка страны. Вы должны решить, что будете говорить журналистам.

— Что буду говорить?! — взорвалась Эбби. — Я скажу им правду: мой отец был алкоголиком; он умер, когда мне исполнилось шесть, и это единственный достойный поступок в его жизни. Еще я могу сообщить, что моя жирная мать обладала кругозором посудомойки и пределом ее мечтаний в отношении дочери был титул «Мисс Эйпл-Джанкшен» и умение хорошо готовить. Не правда ли, идеальная биография для вице-президента? — И она залилась слезами ярости. Абигайль никогда не была плаксой, Тоби помнил только те самые два случая…

Ему пришлось вмешаться.

— Эбби, послушай меня. Ты влипла с этой фотографией Фрэнси, так давай возьми себя в руки и последуй совету Пэт Треймор.

После этих слов Эбби успокоилась — она всегда доверяла ему.

Тоби услышал шаги Абигайль в коридоре. Он с беспокойством ждал ее появления. Пелхэм одобрил ее намерение показаться на рождественской службе в кафедральном соборе и посоветовал надеть что-нибудь фотогеничное, но не роскошное. «Оставьте ваши соболя дома», — сказал он.

— Доброе утро, Тоби. Счастливого Рождества. — В ее приветствии явственно слышалась саркастическая нотка, но голос звучал спокойно, и Тоби понял, что Абигайль снова обрела свойственное ей хладнокровие.

— Счастливого Рождества, сенатор. — Он обернулся. — Эге, ты великолепно выглядишь!

Миссис Дженнингс надела ярко-красный прогулочный костюм — длинный двубортный пиджак и плиссированную юбку.

— Выгляжу, как помощница Санта-Клауса. — Абигайль фыркнула, но не столько сердито, сколько шутливо. Она приняла из его рук чашку и подняла ее, словно намереваясь произнести тост. — Справимся и с этим, правда, Тоби?

— Можешь не сомневаться!

* * *

Пресса ждала ее у входа в собор. Как только Абигайль вышла из машины, корреспонденты телевидения бросились к ней с микрофоном:

— Счастливого Рождества, сенатор!

— Счастливого Рождества, Боб.

Эбби — умница, размышлял Тоби. Не зря она взяла себе за правило запоминать имена журналистов и телевизионщиков, какими бы мелкими сошками они ни были.

— Сенатор, вы идете на рождественскую мессу в Национальный кафедральный собор. С какой просьбой вы бы хотели обратиться к Всевышнему в этот праздничный день?

Абигайль задумалась, потом серьезно ответила:

— Боб, я думаю, все мы молим о мире, не так ли? А еще мне хотелось бы помолиться о голодных. Как было бы чудесно, если бы каждый человек на Земле — мужчина, женщина или ребенок — мог сегодня сесть за праздничный стол! — И, одарив репортера улыбкой, она присоединилась к толпе, вливавшейся в собор.

Тоби вернулся в машину.

Замечательно, мысленно похвалил он Абигайль и потянулся под сиденье за программой бегов. В последнее время лошадки были к нему не слишком благосклонны. Пора бы удаче повернуться к нему лицом.

Служба длилась час и пятнадцать минут. Когда Абигайль вышла из собора, ее поджидал другой репортер. Его вопросы были потруднее:

— Сенатор, вы видели обложку «Нэшнл миррор» на этой неделе?

Тоби как раз огибал «кадиллак», собираясь открыть дверцу перед леди сенатором. Он затаил дыхание в ожидании ответа. Удастся ли Эбби справиться с собой?

Она улыбнулась счастливой, теплой улыбкой:

— Да, конечно.

— Что вы думаете об этом, сенатор?

Эбби рассмеялась:

— Я была поражена. Должна сказать, я больше привыкла, что обо мне пишут в «Конгрешнл рекорд». Внимание, которое «Миррор» уделил моей персоне, явилось для меня полнейшей неожиданностью.

— Публикация этой фотографии не огорчила вас, сенатор?

— Конечно нет. С чего бы? Как, наверное, большинство из нас, в этот день я вспоминаю о дорогих мне людях, которых больше нет со мной. Этот снимок напомнил о маминой радости в тот день, когда я победила в конкурсе. Я приняла в нем участие, чтобы доставить ей удовольствие. Понимаете, она рано овдовела и вырастила меня одна. Мы были очень, очень близки.

Губы Абигайль задрожали, глаза увлажнились. Она поспешно опустила голову и нырнула в машину. Тоби решительно захлопнул за ней дверцу.

* * *

Пэт вернулась с утренней службы и сразу заметила мигающую лампочку автоответчика. Перемотав пленку, она прослушала запись.

Первые три звонка были зафиксированы, но сообщений никто не оставил. Затем она услышала раздраженный голос Сэма: «Пэт, никак не могу тебя застать. Я на борту самолета, который держит курс на округ Колумбия. Увидимся вечером у Абигайль».

Вот так сюрприз! Сэм собирался провести неделю с Карен, а теперь почему-то несется домой. Очевидно, Абигайль вызвала его — как одного из самых близких друзей — на свою рождественскую вечеринку. Похоже, что между ними действительно что-то есть. Правда, Абигайль на восемь лет старше, но ей ни за что не дашь пятидесяти шести. Да и мало ли мужчин женятся на женщинах старше себя?

Следующее послание оставил Пелхэм: «Продолжайте работать над второй версией сценария. Жду вас сегодня в доме сенатора в четыре часа. Если кто-нибудь из газетчиков позвонит вам по поводу обложки „Миррор“, утверждайте, что никогда не видели этой фотографии».

Потом позвонила женщина. Она начала тихим, неуверенным голосом:

«Мисс Треймор… э, Пэт… вы, наверное не помните меня. (Пауза.) Конечно, не помните, ведь вы встречаетесь со столькими людьми… (Пауза.) Кажется, мне нужно поторопиться. Это Маргарет Лэнгли. Директор… то есть бывший директор… средней школы в Эйпл-Джанкшене…»

Она не уложилась в положенное время, и автоответчик отключился. Пэт от досады закусила губу.

Но, оказывается, мисс Лэнгли сделала еще один звонок. На этот раз она торопливо проговорила: «Позвоните мне, пожалуйста, по номеру 518-55-2460». Затем, после долгой тягостной паузы она неожиданно выпалила: «Мисс Треймор, я получила сегодня весточку от Элеонор».

Пэт быстро набрала номер. Мисс Лэнгли ответила после первого же гудка.

— Мисс Треймор, представляете себе — после стольких лет я услышала голос Элеонор! Я как раз только вернулась из церкви, а тут зазвонил телефон, и она произнесла «алло» своим милым застенчивым голосом. Мы обе расплакались.

— Мисс Лэнгли, где Элеонор? Чем она занимается?

Последовала пауза; затем Маргарет Лэнгли заговорила, осторожно подбирая слова:

— Элеонор не сообщила мне, где она. Сказала только, что ей гораздо лучше, и она не хочет всю оставшуюся жизнь провести в бегах. Она решила пойти в полицию. Элеонор понимает, что ее отправят обратно в тюрьму, ведь она нарушила условие досрочного освобождения — сменила место жительства. Еще она сказала, что на этот раз будет рада, если я смогу ее навестить.

— Пойти в полицию?! — Пэт вспомнила потрясенное беспомощное лицо Элеонор Браун после оглашения приговора. — И что вы ей посоветовали?

— Я попросила ее позвонить вам. Я подумала, может, вы сумеете добиться, чтобы ее снова отпустили под честное слово. — Голос Маргарет Лэнгли сорвался. — Мисс Треймор, пожалуйста, не допустите, чтобы эту девочку снова посадили в тюрьму.

— Я постараюсь, — пообещала Пэт. — У меня есть друг, конгрессмен. Он должен помочь нам. Мисс Лэнгли, прошу вас, ради Элеонор, скажите мне, как с ней связаться?

— Но я действительно не знаю.

— Если она позвонит опять, попросите ее найти меня, прежде чем она обратится в полицию. Тогда ее позиция при ведении переговоров будет гораздо сильнее.

— Я знала, что вы поможете ей. Я сразу поняла: вы — хороший человек. — Тон Маргарет Лэнгли стал бодрее. — Знаете, мне было так приятно, когда позвонил этот замечательный человек Пелхэм и пригласил меня принять участие в вашей программе. Кто-то из съемочной группы придет ко мне завтра взять интервью.

Так, значит, Пелхэм принял и это предложение.

— Я очень рада, — произнесла Пэт, пытаясь говорить с энтузиазмом. — Не забудьте, пожалуйста, передать Элеонор мою просьбу.

Глава 23

Проходя по коридору, Артур почувствовал что-то неладное и мгновенно насторожился. На первый взгляд, обстановка в доме престарелых казалась мирной и даже праздничной. На игральных столиках, укутанные ватным снегом, стояли рождественские елочки и горели электрические свечи; на дверях палат красовались прикрепленные клейкой лентой рождественские открытки. В комнате отдыха работал стереопроигрыватель, звучала музыка. Но что-то было явно не так.

— Доброе утро, миссис Харник. Как вы себя чувствуете?

Маленькая сгорбленная старушка брела по коридору, опираясь на палку. Она посмотрела на Артура исподлобья, не поднимая головы.

— Держись от меня подальше, Артур, — продребезжала она. — Я рассказала им, как ты выходил из комнаты Аниты, и я точно помню, когда это было.

Он коснулся руки миссис Харник, но она отшатнулась.

— Конечно, я заходил в комнату миссис Гиллеспи. Мы были друзьями.

— Ничего подобного. Она тебя боялась.

Артур изо всех сил старался сдержать гнев.

— Ну что вы, миссис Харник…

— Я знаю, что говорю. Анита хотела жить. К ней собиралась приехать дочь, они не виделись два года. Анита говорила, что ей все равно, когда умирать, только сначала она должна повидать Анну-Марию. Неправда, что она просто перестала дышать. Я так им и сказала.

Старшая медсестра, Элизабет Шиэн, сидела за столом в коридоре. Артур ненавидел ее строгое лицо и сине-серые глаза, которые становились стальными, когда сестра Шиэн сердилась.

— Артур, прежде чем вы приступите к своим обязанностям, будьте любезны зайти в кабинет.

Он последовал за сестрой в административный кабинет — там родственники будущих пациентов оформляли документы, чтобы отделаться от своих стариков. Но сегодня здесь не было посетителей, за исключением круглолицего молодого человека в плаще и туфлях, которые не мешало бы почистить. У него была дружелюбная улыбка и приятные манеры, но Артура все это не могло ввести в заблуждение.

— Детектив Барротт, — представился посетитель.

Директор клиники, доктор Коул, тоже находился в кабинете.

— Присядьте, Артур, — предложил он, стараясь говорить непринужденным тоном. — Благодарю вас, сестра Шиэн, вы можете идти.

Артур выбрал стул с прямой спинкой и сел, не забыв сложить руки на коленях и принять немного озадаченный вид, словно не имел ни малейшего представления, зачем его сюда вызвали. Ему далось это легко — он не раз репетировал перед зеркалом.

— Артур, в прошлый четверг умерла миссис Гиллеспи, — начал детектив Барротт.

Артур кивнул и изобразил печаль. Неожиданно он испытал благодарность к миссис Харник.

— Знаю. Я так надеялся, что она проживет немного дольше! Ее собиралась навестить дочь, с которой они не виделись два года.

— Вы знали об этом? — спросил доктор Коул.

— Конечно. Миссис Гиллеспи рассказала мне.

— Понимаю. Мы не знали, что она с кем-то обсуждала визит дочери.

— Доктор, вы же помните, сколько времени требовалось, чтобы накормить миссис Гиллеспи. Иногда во время еды она отдыхала, и мы болтали.

— Артур, вы рады, что миссис Гиллеспи умерла? — прямо спросил детектив Барротт.

— Да, рад, что она ушла из жизни до того, как рак причинил ей еще большие страдания. Она бы страшно мучилась. Я прав, доктор? — и он посмотрел на доктора Коула, как бы ожидая поддержки.

— Возможно, — неохотно согласился врач. — Конечно, никому не известно…

— Но я хотел, чтобы она дожила до приезда Анны-Марии. Мы с миссис Гиллеспи часто молились об этом. Она просила меня почитать одну молитву из требника святого Антония. Там есть молитвы, которые годятся для особых случаев.

Детектив Барротт внимательно изучал его лицо.

— Артур, вы заходили в комнату миссис Гиллеспи в прошлый четверг?

— О да, я заглядывал к ней как раз перед обходом сестры Краус. Но миссис Гиллеспи сказала, что ей ничего не нужно.

— Миссис Харник утверждает, что видела, как вы выходили из комнаты миссис Гиллеспи около пяти часов. Это правда?

Артур поразмыслил, прежде чем ответить:

— Нет, я не заходил к ней в комнату. Я только заглянул и убедился, что она спит. У нее была тяжелая ночь, и я беспокоился, все ли в порядке. Миссис Харник видела, как я заглянул в комнату.

Доктор Коул с явным облегчением откинулся на спинку стула.

Голос детектива Барротта смягчился.

— Но в прошлый раз вы говорили, что миссис Харник ошиблась.

— Тогда меня спрашивали, не заходил ли я в комнату миссис Гиллепси дважды. Я ответил «нет», потому что так и было. Но потом я припомнил, что заглядывал к ней. Так что мы с миссис Харник оба правы.

Доктор Коул теперь улыбался.

— Артур — один из самых заботливых наших служащих, — сказал он. — Я уже говорил вам об этом, мистер Барротт.

Но детектив не ответил на улыбку.

— Артур, а другие санитары тоже молятся вместе с пациентами, или, кроме вас, этим никто не занимается?

— О, думаю, кроме меня — никто. Видите ли, когда-то я учился в семинарии. Я собирался стать священником, но заболел и вынужден был изменить своему призванию. Но в каком-то смысле я до сих пор считаю себя духовным лицом.

Глаза детектива Барротта, внимательные и сочувствующие, побуждали к откровенности.

— Сколько вам было лет, когда вы поступили в семинарию, Артур? — спросил он доброжелательно.

— Двадцать. А проучился там до двадцати с половиной.

— Понятно. А скажите, Артур, в какой семинарии вы учились?

— В Колледжвилле, штат Миннесота. Община Святого Бенедикта.

Детектив достал блокнот и сделал пометку. Слишком поздно Артур осознал, что проявил излишнюю откровенность. А вдруг Барротт свяжется с общиной, и ему скажут, что Артур покинул семинарию по требованию духовного наставника после смерти отца Даминиана?

Весь день Артур пребывал в тревоге. Хотя доктор Коул разрешил ему вернуться к работе, он постоянно ловил подозрительные взгляды сестры Шиэн. Да и пациенты косились на него с откровенной неприязнью.

Артур зашел в палату мистера Томэна и столкнулся с его дочерью, которая объявила, что он «может больше не беспокоиться о папе». Она попросила сестру Шиэн прикрепить к отцу другого санитара.

Это была пощечина. Только на прошлой неделе мистер Томэн пожаловался Артуру, что у него не осталось больше сил бороться с болью. Артур утешил его: «Может быть, Господь скоро избавит вас от страданий».

С приклеенной к лицу безмятежной улыбкой Артур пересек комнату отдыха, чтобы помочь мистеру Вилану, который силился подняться на ноги. Он проводил мистера Вилана до туалета и обратно и, проходя по коридору, почувствовал, что у него начинается приступ головной боли. Знакомая слепящая боль, от которой перед глазами пляшут огоньки. Артур знал, что́ вскоре за этим последует.

Помогая мистеру Вилану устроиться в кресле, он бросил взгляд на телевизор. Экран затуманился, и сквозь мглу начало проступать лицо Гавриила, образ которого словно сошел с картины «Судный день». Архангел заговорил, обращаясь к нему одному:

— Артур, здесь тебе угрожает опасность.

— Я понимаю. — Артур осознал, что произнес это вслух, только когда мистер Вилан раздраженно зашипел на него.

Спустившись в раздевалку, Артур аккуратно уложил личные вещи, оставив в шкафчике запасной халат и старые туфли. Во вторник и среду он свободен от дежурства, но они могут догадаться, что он не вернется и в четверг, если по какой-то причине заглянут в его шкафчик и обнаружат, что он пуст.

Артур надел желто-коричневую спортивную куртку, приобретенную в прошлом году у Дж. П.Пенни. Она висела здесь на случай, если ему придется сводить Глорию после работы в кино или еще куда-нибудь, где принято появляться одетым нарядно.

Он сунул в карман плаща пару носков со спрятанными в них тремя сотнями долларов. Артур всегда держал под рукой некоторую сумму наличными — и здесь, и дома. Он жил в постоянной готовности сняться с места в любую минуту.

В раздевалке царил полумрак, было холодно. Вокруг — ни души; дирекция клиники постаралась отпустить на Рождество как можно больше персонала. Артур вызвался работать добровольно.

Он дрожал от негодования: как они смеют таким образом унижать его! Глаза Артура беспокойно блуждали по пустой комнате. Большая часть больничного инвентаря хранилась под замком в кладовой, но под лестницей был незапертый чулан, где держали всякую всячину — открытые флаконы и банки с чистящими средствами, щетки и тряпки для уборки. Артур подумал о людях, находившихся наверху, — о миссис Харник, обвиняющей его, о дочери мистера Томэна, велевшей ему держаться подальше от ее отца, о сестре Шиэн… Да как они смеют перешептываться у него за спиной, допрашивать его, оскорблять недоверием?!

Артур нашел в чулане полупустую банку со скипидаром, чуть ослабил притертую крышку и положил банку на бок. Скипидар стал медленно, по капле, стекать на пол. Рядом были свалены в груду мешки с мусором, приготовленные для уборщика.

Артур не курил, но всегда брал для Глории сигареты, забытые посетителями дома престарелых. Он вынул из кармана пачку «Салема», зажег сигарету и несколько раз затянулся, чтобы она не погасла. Потом развязал мешок с мусором и бросил туда окурок.

Он быстро прикинул: сигарета несколько минут будет тлеть, потом в мешке загорится мусор, затем огонь охватит другие мешки, вытекающий из банки скипидар довершит начатое. Пыльная ветошь в шкафу даст густой дым, и к тому моменту, когда больничный персонал бросится выводить из здания стариков, будет уже поздно. Пожар сочтут несчастным случаем, вызванным двойной небрежностью (непогашенный окурок и плохо закрытая банка скипидара) и роковым стечением обстоятельств (мусор не вынесли по случаю выходного дня). Правда, если все пойдет как надо, у полиции будет слишком мало улик для установления подлинной причины пожара.

Он завязал мешок, постоял немного на пороге раздевалки, потом торопливо покинул здание клиники и направился по пустынной улице к метро.

* * *

Когда Артур добрался до дома, Глория сидела, держа в руках книгу, на кушетке в гостиной. Ей очень шло домашнее платье из синей шерсти с длинными рукавами и «молнией» до ворота.

Она читала какой-то бестселлер из тех, что стоят около шестнадцати долларов — подарок девушек-сослуживиц. Сам Артур ни разу в жизни не купил книжку дороже доллара. Обычно они с Глорией заходили в букинистическую лавку, не торопясь отбирали литературу себе по душе и приносили домой сразу по шесть-семь книг. Им нравилось читать, устроившись вдвоем в гостиной. Но теперь потрепанные тома в засаленных обложках, которые когда-то доставляли им столько радости, выглядели бедными и жалкими по сравнению с этой книгой в глянцевом переплете, с новенькими хрустящими страницами.

Глория приготовила ему жареного цыпленка, клюквенный соус и тушеную баранину. Но разве это удовольствие — наслаждаться рождественским обедом в одиночку? А она отказалась составить Артуру компанию, заявив, что не голодна. Казалось, ее что-то беспокоит — Артур несколько раз ловил на себе ее взгляды, вопрошающие и тревожные. Они напомнили ему утреннюю встречу с миссис Харник. На лице старухи было то же выражение. Артур не хотел, чтобы Глория его боялась.

— А у меня для тебя подарок, — сообщил он. — Уверен, он тебе понравится. — Вчера он купил в большом магазине уцененных товаров кружевной белый передник для тряпичной куклы, и сейчас игрушка выглядела совсем как прежде, если не считать нескольких пятен на платье. Он попросил завернуть ее в яркую бумагу и перевязать ленточкой, как настоящий рождественский подарок.

— И у меня тоже, отец.

Они торжественно обменялись дарами.

— Ты открывай первая, — сказал Артур. Он хотел посмотреть на выражение ее лица. Она будет так счастлива!

— Ну-ка… Ох, отец! — Она вздрогнула. — Ты нашел ее! Какой хорошенький передничек. — Глория казалась довольной, но не такой беспечной и счастливой, какой он хотел ее видеть, а через минуту девушка и вовсе погрустнела. — Посмотри на эту горестную физиономию. Такой я когда-то представляла себя. Помню, как я ее раскрашивала. Я ведь тогда очень болела, правда?

— Ты снова будешь брать ее в постель? — вместо ответа спросил Артур. — Ты ведь для этого ее искала?

— О нет. Я просто хотела взглянуть на нее. А теперь посмотри, что я тебе подарила. Надеюсь, ты обрадуешься.

В свертке оказался бело-синий шерстяной джемпер.

— Я сама его связала, отец, — с гордостью призналась Глория. — Мог ли ты представить, что, взявшись за какое-то дело, я сумею довести его до конца? По-моему, я наконец повзрослела. Да и пора бы, как ты считаешь?

— Я люблю тебя такой, какая ты есть. Мне нравится заботиться о тебе, — заверил он ее.

— Но довольно скоро тебе не оставят такой возможности.

Оба знали, что она имеет в виду.

Артур понял, что настала пора посвятить ее в свои планы.

— Глория, — осторожно начал он, — меня сегодня попросили об одной очень важной вещи. В Теннеси есть несколько клиник для престарелых, испытывающих недостаток в работниках. Им необходима моя помощь по уходу за тяжелобольными пациентами, и мне предложили поехать туда.

— Переезд? Опять? — Казалось, эта перспектива расстроила ее.

— Да, Глория. Я занимаюсь богоугодным делом, и теперь моя очередь просить твоей помощи. Ты стала для меня великим утешением. Мы отправимся в четверг утром.

Артур был уверен, что до этого дня опасность ему не угрожает. После пожара наверняка будет царить неразбериха. В лучшем случае его личное дело погибнет в пламени. Но даже если огонь погасят и здание не сгорит дотла, полиции понадобится какое-то время, чтобы навести справки на прежних местах его работы и обнаружить значительные пропуски в его трудовой биографии. Еще сложнее будет установить причины, побудившие его уйти из семинарии. И когда детектив Барротт захочет задать ему еще несколько вопросов, они с Глорией будут уже далеко.

Глория долго молчала. Артур терпеливо ждал. Наконец она заговорила:

— Отец, если в среду мою фотографию покажут по телевизору, я пойду в полицию. Эту программу смотрит вся страна, а я не могу больше жить в вечном страхе, гадая, узнают меня или нет. В противном случае я поеду с тобой в Теннеси. — Губы у нее задрожали, и Артур понял, что она готова расплакаться.

Он подошел к ней и нежно потрепал по щеке. Он не мог сказать Глории, что единственная причина, из-за которой отъезд отложен до четверга, связана с этой самой программой.

— Отец, — вдруг выпалила Глория, — в последнее время мне казалось, что я могу здесь стать счастливой. Знаешь, по-моему, это несправедливо, что тебя все время гоняют с места на место.

Глава 24

В половине второго в дверь Пэт позвонила миссис Тэтчер. Она держала в руках небольшой сверток.

— Счастливого Рождества!

— Счастливого Рождества. Заходите. — Пэт искренне обрадовалась гостье. Лайла пришла в тот момент, когда она ломала голову, решая, сообщать ли Пелхэму о намерении Элеонор сдаться властям. И как поднять разговор о Кэтрин Грэни? Перспектива судебного преследования окончательно выведет Пелхэма из себя.

— Я только на минутку, — предупредила Лайла. — Мне захотелось угостить вас кексом с цукатами и орехами. Это мое коронное блюдо.

— Я рада вашему приходу — как-то непривычно встречать Рождество в полном одиночестве. Что вы скажете насчет стаканчика шерри?

— Я должна убежать от вас в четверть третьего, — сказала Лайла, посмотрев на часы.

Пэт провела ее в гостиную, достала тарелку, нож и стаканы, налила шерри и разрезала кекс.

— О! Чудесно! — восхитилась она, попробовав кусочек.

— Хорош, не правда ли? — улыбнулась Лайла. Она обвела глазами гостиную. — Вы кое-что здесь изменили.

— Я перевесила пару картин. Они висели не на своих местах.

— Вы что-нибудь еще вспомнили?

— Не много, — призналась Пэт. — Я работала в библиотеке. Потом что-то будто повлекло меня сюда. Как только я вошла, мне сразу стало понятно, что натюрморт и пейзаж надо поменять местами.

— А еще, Пэт? Вы что-то недоговариваете.

— Я очень нервничаю, — просто сказала Пэт. — И не знаю почему.

— Пэт, прошу вас, уезжайте отсюда. Снимите квартиру, номер в отеле… — Миссис Тэтчер умоляюще сложила руки.

— Не могу, — вздохнула Пэт. — Но я хотела попросить вас о помощи. Вы бывали здесь на Рождество? Расскажите об этом.

— В тот, последний, год вам было три с половиной, и вы уже по-настоящему могли оценить праздник. Родители без конца умилялись, глядя на вас. Это был действительно счастливый день!

— Временами мне кажется, что я его немного помню. Мне подарили куклу, и я пыталась научить ее ходить. Похоже это на правду?

— Вам действительно подарили в то Рождество куклу, которая «умела» ходить.

— Мама играла днем на рояле, да?

— Верно.

Пэт подошла к роялю и открыла его.

— Вы не помните, что именно она играла?

— Наверняка свой любимый рождественский гимн. Он называется «Рождественские колокола».

— Я знаю его. Вероника хотела, чтобы я тоже его разучила. Она говорила, что его просто обожала бабушка. — Пальцы Пэт медленно перебирали клавиши.

Когда растаяла последняя нота, миссис Тэтчер сказала:

— Да, очень похоже на игру Рени. Я говорила вам, что вы скорее напоминаете мне отца, но до этой минуты я не сознавала, насколько велико это сходство. Всякий, кто близко знал его, обязательно заподозрит родство.

* * *

В три часа дня съемочная группа телекомпании «Потомак» прибыла в дом сенатора Дженнингс, чтобы запечатлеть на пленку рождественскую вечеринку.

Тоби ястребиным взором следил за тем, как телевизионщики устанавливают оборудование в столовой и в гостиной. Он хотел убедиться, что они ничего не разобьют и не поцарапают. Ему было известно, как много значит для Эбби любая вещь в этом доме.

Пэт Треймор и Лютер Пелхэм приехали с интервалом в минуту. Пэт надела белое шерстяное платье, облегающее фигуру, и собрала волосы в пучок. Тоби никогда не видел ее с такой прической. Она очень изменила облик девушки, но что-то в нем показалось Тоби знакомым.

«Кого, черт побери, она мне напоминает?» — гадал он.

Журналистка выглядела спокойной, чего нельзя было сказать о Пелхэме: не успев войти, он тут же начал придираться к одному из операторов. Ну а хозяйка дома превратилась в сплошной комок нервов, и это тоже не способствовало созданию рабочей атмосферы. Она немедленно вступила в перепалку с Пэт. Журналистка просила накрыть на стол, чтобы снять, как сенатор украшает блюда и расставляет тарелки, — Абигайль же отказалась сервировать стол так рано.

— Сенатор, нам понадобится время, чтобы достигнуть того эффекта, к которому мы стремимся, — убеждала ее Пэт. — Лучше сделать это сейчас, пока не собрались гости. Если они будут стоять и наблюдать, наша задача намного усложнится.

— Я не позволю вам делать из моих гостей каких-то статистов! — вскинулась Абигайль.

— Тогда предлагаю начать съемку сейчас.

Тоби отметил, что девчонка не привыкла отступать. Она выведала у Лютера, что Абигайль сама готовит, и это привело к еще одной стычке: Пэт загорелась идеей снять Абигайль в кухне за работой.

— Сенатор, все думают, что вы заказываете угощение в ресторане, когда устраиваете прием дома. Если же станет известно, что вы все делаете сами, вы станете кумиром всех женщин, вынужденных каждый день торчать у плиты. Не говоря о любителях готовить ради собственного удовольствия.

Миссис Дженнингс решительно отвергла эту идею, но Пэт не сдавалась:

— Сенатор, цель нашей затеи — помочь простым американцам увидеть в вас понятного, близкого им человека.

В конце концов Тоби убедил Абигайль уступить.

— Давайте-ка, сенатор, покажите им себя во всей красе.

Абигайль отказалась надеть передник поверх модельных брюк и блузы, но едва она приступила к делу, ни у кого не осталось сомнений, что леди сенатор — первоклассная повариха. Тоби восхищенно наблюдал за тем, как Эбби раскатывает тесто для пирожных «ракушка», рубит ветчину на пирог с начинкой, заправляет салат из крабов… Он знал, что, когда Эбби стряпает, она забывает обо всем, кроме кухни. В движениях — никакой суеты, на столе — никакого беспорядка. Низкий поклон за это Фрэнси Форстер.

Но вот началась съемка, и Эбби немного расслабилась. После нескольких кадров Пэт сказала:

— Благодарю вас, сенатор. Уверена, мы получили то, что нужно. Материал выйдет великолепный. Теперь, если не возражаете, я попросила бы вас переодеться в костюм, в котором вы собираетесь принимать гостей, и мы сможем отснять фрагмент, когда вы будете украшать стол.

Тоби с интересом ждал, что наденет Абигайль — накануне она долго колебалась и никак не могла отдать предпочтение ни одному из костюмов. Когда Эбби вернулась в гостиную, он с удовольствием оглядел ее наряд: желтую атласную блузку, которая замечательно гармонировала с клетчатой юбкой из тафты. Волосы, уложенные в низкий свободный пучок, обрамляли лицо и шею Абигайль. Она подкрасила глаза немного ярче обычного и выглядела просто потрясающе. Казалось, от нее исходит сияние. Тоби знал, почему: звонил Сэм Кингсли и сообщил, что придет на прием.

Вне всяких сомнений, у Эбби есть виды на этого парня. От Тоби не укрылись ухищрения, с помощью которых она всегда оказывалась рядом с Кингсли за столом во время приемов и вечеринок. В этом Кингсли есть что-то напоминающее покойного Билли — наверное, именно поэтому Эбби так тянется к нему. Она же чуть не спятила, когда Билли умер, хотя на людях держалась, как всегда, молодцом.

Тоби знал, что Кингсли его не любит. Ну и пусть — все равно он задержится не дольше других. Эбби всегда оказывалась чересчур властной, и большинству мужчин либо надоедало подлаживаться под ее рабочий график и настроение, либо приходилось стать подкаблучниками. Тогда сама Эбби теряла к ним всякий интерес. А вот он, Тоби, навсегда останется в ее жизни, пока кто-нибудь из них не умрет. Эбби пропала бы без него, и она это знает.

Он наблюдал, как сенатор позирует у стола, и не смог подавить судорожный вздох. Сколько раз он грезил наяву о том, что могло бы быть, если бы в школе у него хватило ума направить свои способности на учение, а не на сомнительные делишки; если бы он стал инженером, а не мальчиком на побегушках; если бы он был таким красавчиком, как этот слизняк Джереми Сондерс, а не бугаем с грубой мясистой рожей. Тогда — кто знает? — когда-нибудь могла подойти и его очередь…

Но что толку мечтать? Тоби отогнал эту мысль и вернулся к работе.

* * *

Ровно в пять подъехала первая машина. Минутой позже в дом вошли удалившийся от дел верховный судья и его супруга.

— Счастливого Рождества, мадам вице-президент! — приветствовал хозяйку судья.

Абигайль сердечно поцеловала старика.

— Вашими устами да мед пить, — рассмеялась она.

Стали прибывать и другие гости. Приглашенные на вечер официанты разливали шампанское и пунш. («Приберегите пока виски, — наставлял Лютер. — Библейскому поясу[9] не понравится напоминание о пристрастиях высоких должностных лиц к выпивке».)

Сэм приехал последним. Абигайль сама открыла дверь и нежно поцеловала его в щеку. Лютер направил на них вторую камеру. У Пэт упало сердце. Сэм и Абигайль были потрясающей парой — оба высокие, стройные, подтянутые.

Пэт заметила, что все сразу ринулись к Сэму. «А я никогда не видела его среди коллег, — подумала она. — Я даже никогда не пыталась представить его в рабочей обстановке. Может быть, я повторяю ошибку моей матери?» Пэт знала, что ее родители познакомились во время отпуска, а через месяц поженились, не зная и не понимая по-настоящему, чем жил каждый из них. А потом начались раздоры…

«Только я не стала бы ссориться с тобой, Сэм. Мне нравится твой мир, и я готова принять его». Эта мысль успокоила Пэт.

Должно быть, Абигайль сказала что-то забавное. Все рассмеялись, Сэм улыбнулся ей.

— Какой чудесный кадр, Пэт, — восхитился оператор. — Немного сексуальный — ты понимаешь, о чем я? Никто никогда не видел ее с приятелем. Народу это понравится. — Оператор сиял.

— Весь мир обожает влюбленных, — отозвалась Пэт.

— Ну, довольно! — неожиданно объявил Лютер. — Дадим сенатору и ее гостям немного покоя. Пэт, утром вы должны быть в кабинете Абигайль Дженнингс. Снимаете ее, как договорились, в ходе рабочего дня. Я полечу в Эйпл-Джанкшен. — И он повернулся к девушке спиной, давая понять, что разговор окончен.

Было ли его отношение к ней результатом появления фотографии в «Миррор» или это месть отвергнутого мужчины? Время покажет.

Пэт проскользнула в коридор, а затем спустилась в каморку, где оставила пальто.

— Пэт!

Она обернулась.

— Сэм! — Он стоял в дверях и смотрел на нее. — О, конгрессмен, примите мои поздравления. — Она потянулась за пальто.

— Пэт, ты уходишь?

— Никто не приглашал меня остаться.

Он подошел ближе и взял у нее пальто.

— Что за история с обложкой «Миррор»?

Пэт рассказала.

— И кажется, сенатор от Виргинии считает, что фотографию этой газетенке подкинула я — незатейливый такой трюк, чтобы сделать программу по своему сценарию.

Сэм положил руку ей на плечо.

— А ты этого не делала?

— Похоже, это допрос?! — Неужели Сэм мог предположить, что она имеет какое-то отношение к обложке «Миррор»? Если так, он совсем ее не знает. «А может быть, — впервые подумала она, — человека, которого я люблю, просто не существует?»

— Пэт, я пока не могу уехать, но, думаю, где-то через часик удастся улизнуть. Ты домой?

— Да, а что?

— Я приеду, как только вырвусь отсюда, и мы сходим куда-нибудь поужинать.

— Все приличные рестораны к тому времени закроются. Оставайся, повеселишься в свое удовольствие. — Пэт попыталась отстраниться.

В этот миг совсем рядом раздался голос Тоби:

— Мисс Треймор, если вы дадите мне ключи, я подгоню вашу машину.

Они отскочили друг от друга, оба смущенные.

— Какого дьявола вы здесь делаете? — набросился на него Сэм.

Тоби ответил ему бесстрастным взглядом.

— Сенатор приглашает гостей к столу, мистер Кингсли, она велела мне позвать всех наверх. Миссис Дженнингс попросила отыскать вас.

Сэм все еще держал пальто Пэт. Она быстро забрала его.

— Я в состоянии добраться до машины самостоятельно, — сказала она, посмотрев на Тоби в упор. Его темная массивная фигура загораживала дверной проем. Пэт сделала движение к двери, но Тоби не сдвинулся с места.

— Вы позволите?

Тоби разглядывал ее с каким-то задумчивым выражением.

— О, конечно. Простите. — Он наконец шагнул в сторону, и Пэт бессознательно вжалась в стену, чтобы не коснуться его.

* * *

Пэт гнала машину на безумной скорости, изо всех сил стараясь не думать о том, как тепло Абигайль встретила Сэма. Без четверти восемь она добралась до дома. Радуясь своей предусмотрительности, благодаря которой приготовила индейку заранее, Пэт сделала сандвич и налила в бокал вина. Дом казался мрачным и пустым. Она включила свет в прихожей, в библиотеке, столовой и гостиной, потом воткнула в розетку вилку от елочной гирлянды.

Почему-то накануне гостиная производила более уютное впечатление. Сейчас она казалась холодной и неприветливой. Взгляд Пэт упал на блестящую нить «дождя», почти незаметную на ярко-оранжевом поле ковра. Вчера, когда они сидели здесь с Лайлой, Пэт показалось, что там лежало елочное украшение с обрывком мишуры. Вероятно, это была только мишура.

Телевизор был в библиотеке, и Пэт отнесла туда вино и сандвич. В восемь часов «Потомак» передавал новости. Интересно, покажут ли они Абигайль в церкви?

О да! Вот леди сенатор выходит из машины. Броский ярко-красный костюм оттеняет безупречную светлую кожу и волосы. Сколько теплоты и сердечности в ее глазах, когда она говорит о своем желании помолиться за голодных! Именно к такой Абигайль Пэт некогда относилась с благоговейным почтением.

— Позже сенатору Дженнингс задали вопрос о фотографии юной королевы красоты, которую поместил на обложке еженедельник «Нэшнл миррор». — Ведущий показал злосчастный снимок размером с почтовую открытку. — Со слезами на глазах сенатор вспомнила мать, по настоянию которой приняла участие в этом конкурсе. Телекомпания «Потомак» желает сенатору Абигайль Дженнингс счастливого Рождества! Мы уверены, что, если бы ее мама дожила до сегодняшнего дня, она безмерно гордилась бы успехами дочери.

— Боже милосердный! — Пэт вскочила и с остервенением щелкнула выключателем. — И Пелхэм имеет наглость называть это новостями! Неудивительно, что прессу обвиняют в предвзятости.

Она достала блокнот и начала лихорадочно записывать все противоречивые сведения о сенаторе, которые стали известны ей в последнее время:

Кэтрин Грэни утверждает, что Абигайль и Виллард собирались разводиться.

Сенатор Дженнингс говорит, что очень любила мужа.

Элеонор Браун украла семьдесят пять тысяч долларов из офиса избирательной кампании сенатора Дженнингс.

Элеонор Браун клянется, что не прикасалась к этим деньгам.

Джордж Грэни был первоклассным пилотом; его самолет тщательно проверили перед вылетом.

Сенатор Дженнингс заявляет, что Джордж Грэни не относился к профессионалам высокого класса, к тому же самолет был оснащен устаревшими приборами.

Добавить к этому нечего, думала Пэт, абсолютно нечего!

Было уже почти одиннадцать часов, когда дверной колокольчик возвестил о прибытии Сэма. В половине одиннадцатого Пэт уже была готова махнуть на него рукой, подняться в спальню, но потом сообразила, что Сэм позвонил бы, если бы передумал приехать. Она переоделась в свободную шелковую пижаму. В таком наряде удобно отдыхать, и в то же время он годится для близкого друга. Она умылась, потом слегка подкрасила веки, тронула губы помадой.

Незачем казаться серенькой мышкой, особенно сейчас, когда он только что расстался с королевой красоты, решила она.

Пэт быстро повесила в шкаф одежду, которую разбросала по комнате, вернувшись домой. «Интересно, а Сэм аккуратен? Я не знаю даже этого», — мысленно призналась она. Та единственная ночь, которую они провели вместе, не могла дать ей представления о его привычках. Они остановились в мотеле, и Пэт чистила зубы складной зубной щеткой, которую всегда носила с собой в косметичке.

— Жаль, что у меня такой нет, — посетовал Сэм.

Пэт улыбнулась его отражению в зеркале:

— У меня есть любимая строчка в романе «Нечаянный урожай». Помнишь, священник спрашивает Смита и Паулу, любят ли они друг друга настолько, чтобы пользоваться одной зубной щеткой? — Она ополоснула свою горячей водой, выдавила на щетину пасту и протянула Сэму: — Будь моим гостем.

Эта зубная щетка теперь лежала в бархатном футляре в верхнем ящике ее туалетного столика.

«Некоторые женщины засушивают в книгах цветы, другие перевязывают ленточкой письма, — думала Пэт, — а я храню зубную щетку…»

Она как раз спустилась в холл, когда колокольчик звякнул снова.

— Входите, входите, кто бы вы ни были.

Вид Сэма выражал раскаяние.

— Прости, Пэт. Я не смог выбраться раньше. А потом еще пришлось заехать домой, забросить чемоданы и взять свою машину. Ты уже собиралась ложиться?

— Вовсе нет. Если ты имеешь в виду мое одеяние, то официально оно называется «Пижама для отдыха» и, согласно брошюре Сакса, идеально подходит для вечернего приема нескольких близких друзей.

— Тогда будь поосторожнее с друзьями, которых ты принимаешь, — посоветовал Сэм. — Это очень соблазнительный наряд.

Пэт взяла у него пальто; оно еще хранило холод улицы.

Сэм наклонился и поцеловал ее.

— Выпьешь чего-нибудь? — Не дожидаясь ответа, Пэт повела его в библиотеку и молча указала на бар. Он налил в низкие бокалы бренди и протянул один ей.

— Полагаю, твой вкус не изменился?

Пэт кивнула и села в кресло напротив дивана, намеренно держась от него на расстоянии.

Заглянув домой, Сэм переоделся — теперь на нем был вязаный свитер с сине-серыми ромбиками. Узор подчеркивал синеву его глаз и блеск седины в темных волосах. Он расположился на диване. Пэт, взглянув на него, подумала, что его движения и углубившиеся морщинки вокруг глаз выдают усталость.

— Что там было после моего ухода?

— Примерно то же, что и при тебе. Хотя одно эпохальное событие все же произошло: позвонил президент и пожелал Абигайль счастливого Рождества.

— Позвонил президент?! Сэм, это значит?..

— Держу пари, сейчас он льет воду на обе мельницы. Скорее всего он позвонил и Клер Лоуренс.

— Ты хочешь сказать, что он еще не принял решение?

— По-моему, он все еще запускает пробные шары. Ты видела, как он отличил Абигайль на обеде в Белом доме на прошлой неделе. А на следующий вечер он и первая леди поехали на неофициальный ужин в честь Клер Лоуренс.

— Сэм, а обложка «Миррор» действительно может повредить Абигайль?

Он пожал плечами.

— Трудно сказать. Она немного переусердствовала, пытаясь создать образ южной аристократки в глазах местной братии. С другой стороны, ее подлинная история может вызвать сочувствие. Тут есть другая проблема: эта шумиха с угрозами тебе. Теперь все записные остряки на Капитолийском холме перемывают Абигайль косточки.

Пэт уставилась на нетронутый бренди. Неожиданно во рту у нее пересохло, на языке появился какой-то противный вкус. Когда на прошлой неделе к ней вторглись в дом, Сэм встревожился. Теперь он разделяет беспокойство Абигайль по поводу шумихи. Что ж, в каком-то смысле так даже проще.

— Если программа вызовет какие-нибудь нежелательные последствия для Абигайль Дженнингс, это может стоить ей должности вице-президента?

— Наверное. Ни один президент, а тем более теперешний, с его незапятнанным послужным списком, не захочет ставить под угрозу добрую славу своей администрации.

— Этого я и боялась. — Пэт рассказала ему об Элеонор Браун и Кэтрин Грэни. — Прямо не знаю, что теперь делать, — заключила она. — Может, надо предупредить Лютера, чтобы не затрагивал этих тем в программе? Если да, то ему придется объяснить сенатору причину.

— Абигайль сейчас меньше всего нужны дополнительные осложнения, — решительно заявил Сэм. — Она выглядела по-настоящему усталой, когда гости ушли.

— Когда гости ушли?! — Пэт подняла бровь. — Ты хочешь сказать, покинул ее последним?

— Она меня попросила остаться.

— Понимаю. — Пэт сникла. Ее подозрения подтвердились. — Значит, не следует ничего говорить Лютеру.

— Попробуй действовать по-другому. Если эта девушка…

— Элеонор Браун.

— Да. Если она тебе позвонит, убеди ее подождать, пока я не выясню, нельзя ли в данном случае достигнуть согласованного признания вины по поводу нарушения условий досрочного освобождения.[10] Тогда дело не получит широкой огласки. По крайней мере до тех пор, пока президент не объявит о своем решении.

— А как быть с Кэтрин Грэни?

— Я загляну в архив, поищу сведения об этой катастрофе. Скорее всего ее утверждения необоснованны. Как ты думаешь, могла одна из этих женщин угрожать тебе?

— Элеонор я никогда не видела, а что до Кэтрин Грэни, то я уверена: это не она. И потом, не забывай, голос был мужской.

— Да, верно. Он больше не звонил?

Взгляд Пэт упал на картонку под столом. Она поразмыслила, затем решила отказаться от намерения показать тряпичную куклу Сэму. Теперь ей уже не хотелось, чтобы он беспокоился о ней.

— Нет, не звонил.

— Хорошая новость. — Сэм допил бренди и поставил бокал на стол. — Думаю, мне лучше уйти. Сегодня тяжелый день, и ты, должно быть, совсем вымоталась.

Пэт ждала этой минуты.

— Сэм, сегодня по дороге домой меня преследовали тяжелые мысли. Хочешь, поделюсь с тобой?

— Конечно.

— Так вот, я приехала в Вашингтон, вынашивая три великих замысла. Я собиралась создать шедевр, достойный «Эмми», — передачу о чудесной, благородной женщине; хотела найти объяснение тому, что мой отец сделал со мной и мамой; мечтала разыскать тебя и осуществить воссоединение века. Но все вышло совсем не так, как я ожидала. Абигайль Дженнингс — хороший политик и сильный лидер, но ее трудно назвать чудесным человеком. Меня вовлекли в работу над этой программой потому, что мое изначальное представление об Абигайль устраивало Лютера Пелхэма. Кроме того, моя репутация на телевидении завоюет доверие к передаче, которая, по сути, является заурядным пропагандистским барахлом. А в биографии этой дамы такое изобилие нестыкующихся моментов, что меня это просто пугает. Далее. Я пробыла здесь достаточно долго, чтобы понять: моя мать вовсе не была святой, как меня приучили верить. И очень возможно, что именно она в ту ночь довела отца до умопомрачения. Это еще не вся правда, но я подобралась к ней достаточно близко… Теперь о нас с тобой, Сэм. Я должна принести тебе извинения. С моей стороны было непростительной наивностью вообразить, будто я была для тебя чем-то большим, чем просто любовница. Мне следовало уразуметь это уже по тому, что ты ни разу не позвонил мне после смерти Дженис. Что же, видно, я недостаточно сообразительна. Но ты не беспокойся, Сэм, я больше не собираюсь смущать тебя проявлением своей любви, тем более что тебя так привлекает Абигайль Дженнингс…

— У меня ничего нет с Абигайль Дженнингс.

— Нет есть. Ты, возможно, пока об этом и сам не знаешь, но я не ошибаюсь. Эта дама хочет тебя, Сэм. Это видно невооруженным глазом. Да и ты не урезал бы свой отпуск и не помчался бы по ее вызову через всю страну без всякой причины. Не надо щадить мое самолюбие. В самом деле, Сэм, все эти рассуждения об усталости, о том, что ты не в состоянии принимать решения, не очень убедительны. Забудем обо всем.

— Но я говорил тебе правду!..

— Тогда выбрось это из головы. Ты — красивый, сильный, здоровый мужчина, у тебя впереди двадцать или тридцать лет полноценной жизни. — Пэт выдавила улыбку. — Наверное, перспектива стать дедушкой немного шокирует твое эго.

— Ты закончила?

— Да.

— Тогда, если не возражаешь, я откланяюсь, — с пылающим лицом он поднялся с дивана.

Пэт протянула ему руку.

— Не вижу причин, чтобы нам не остаться друзьями. Вашингтон — маленький город. Главным образом по этой причине ты и позвонил мне тогда, не правда ли?

Сэм не ответил.

Пэт не без мрачного удовлетворения услышала, как он захлопнул за собой входную дверь.

Глава 25

— Тебя, вероятно, попросят сегодня вести программу «День», Эбби, — благодушно напомнил Тоби и глянул в зеркало заднего обзора, чтобы проследить за ее реакцией. Они ехали в офис. В шесть тридцать утра двадцать шестого декабря на улицах было еще темно и зверски холодно.

— У меня нет никакого желания вести программу «День», как, впрочем, и любую другую… — бросила Абигайль. — Тоби, я, наверное, похожа на черта. Я не сомкнула глаз прошлой ночью. Знаешь, президент позвонил мне… позвонил мне лично. Велел набраться сил за рождественские каникулы, потому что впереди тяжелый год. Что он хотел этим сказать?.. Тоби, я подобралась совсем близко. Кажется — протяни руку, и оно мое. Вице-президентство! Я уже чувствую его вкус. Ох, Тоби, ну почему я не послушалась внутреннего голоса? Зачем позволила Лютеру уговорить себя участвовать в этой программе? Где была моя голова?

— Не паникуй. За этой фотографией может последовать самая крупная удача в твоей жизни. Держу пари, что эта дурнушка, Клер Лоуренс, никогда не побеждала ни в одном конкурсе! Возможно, Пэт Треймор и права: обычному человеку ты кажешься чересчур… недоступной. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Они проехали по мосту, движение стало более интенсивным, и Тоби полностью сосредоточился на управлении машиной. Когда он снова глянул в зеркальце, Эбби по-прежнему сидела сложив руки на коленях.

— Тоби, я честно заработала эту должность.

— Я знаю, Эбби.

— Будет несправедливо, если я потеряю ее из-за того, что мне пришлось пробиваться наверх, используя зубы и когти.

— Ты получишь ее, сенатор.

— Не знаю. В Пэт Треймор есть что-то… что тревожит меня. Она ухитрилась содействовать двум скандальным публикациям только за одну неделю. Мне кажется, мы не все о ней знаем…

— Сенатор, Фил проверил ее. Она восхищалась тобой еще с колледжа. На последнем курсе написала о тебе очерк. Она играет за нас. Может быть, ее малость заносит, но все-таки она в нашей команде.

— Мы еще хлебнем с ней горя — помяни мое слово.

Автомобиль проскочил мимо Капитолия и подкатил к зданию сената.

— Я буду начеку, Эбби, и присмотрю за Пэт Треймор. Она не встанет у тебя на пути, обещаю.

Абигайль оперлась на его руку, выбираясь из машины, потом порывисто стиснула его пальцы.

— Тоби, обрати внимание на глаза этой девушки. В них что-то… что-то таится… словно…

Она не окончила фразу, но Тоби и этого было достаточно.

* * *

В шесть часов Филипп в офисе уже ждал Пэт и съемочную группу.

Помимо сонных охранников да уборщиц, в здании сената не было ни души. В кабинете Абигайль Пэт и оператор склонились над сценарием.

— Мы отводим на этот фрагмент только три минуты, — объясняла Пэт. — Зритель должен понять, что сенатор приезжает в пустой офис и приступает к работе раньше всех. Потом входит Филипп с подробным докладом… Дай в кадре ее календарь-ежедневник, но только чтобы не было видно даты… постепенно собираются служащие: секретари, помощники, консультанты; начинают звонить телефоны… Потом кусок с почтой; сенатор принимает посетителей, приехавших из ее штата; сенатор беседует с избирателями; входит и выходит Филипп с бумагами. Наша цель — создать эффект закулисного присутствия в офисе в обычной рабочий день.

Когда приехала Абигайль, все было готово к съемкам. Пэт объяснила свой замысел, Абигайль кивнула и вернулась в вестибюль. Заработали камеры, ее ключ повернулся в замочной скважине. Абигайль вошла в кабинет с озабоченным, серьезным видом, выскользнула из серого кашемирового плаща, который скрывал прекрасно скроенный, но неброский костюм в мелкую полоску, пробежала пальцами по волосам, снимая шляпку. Каждое ее движение, каждый жест дышали естественностью. Перед ними была женщина, которая заботится о своей внешности, но в настоящий момент поглощена более важными вопросами.

— Стоп! — крикнула Пэт. — Сенатор, это великолепно! Именно то, что я хотела. — Вырвавшееся восклицание прозвучало покровительственно, и она тут же поняла это.

Абигайль загадочно улыбнулась:

— Благодарю вас. Что теперь?

Пэт объяснила, как хочет снять сцену с почтой, Филиппом и посетительницей — Мэгги Саймс.

Съемка протекала гладко. Пэт быстро поняла, что Абигайль обладает врожденным умением держаться перед камерой. Полосатый костюм придавал ее облику представительность и деловитость, разительно контрастируя с тем женственным нарядом, который Абигайль надевала на рождество. Довершали картину скромные серебряные сережки в ушах и серебряная заколка на галстуке — тоненькая и простая.

Абигайль предложила дать общий план кабинета с двумя флагами — национальным и стягом штата Виргиния, а потом показать крупным планом рабочий стол с флагом США за ее спиной.

Пэт наблюдала, как сенатор выбирает из груды корреспонденции на столе письмо, написанное крупным детским почерком. Еще один театральный штрих, подумала девушка. Как умно с ее стороны! Потом вошла Мэгги — женщина, которой Абигайль помогла устроить в клинику мать. Абигайль быстро поднялась навстречу своей давней помощнице, порывисто поцеловала ее, подвела к столу — вся внимание, теплота, заботливость.

«Она действительно ей сочувствует, — убеждала себя Пэт. — Я же была здесь, когда она поместила мать этой женщины в дом для престарелых. Но сейчас в ее поведении столько лицемерия! Неужели все политики таковы? Или это я чертовски наивна?»

К десяти часам съемки закончились. Заверив Абигайль, что они получили все, что хотели, Пэт и телевизионная бригада собрались уходить.

— Мы закончим черновой вариант монтажа сегодня днем, — сказала Пэт режиссеру. — Вечером просмотрим его вместе с Лютером.

— По-моему, должно получиться здорово, — встрял оператор.

— Выйдет неплохое шоу. Это я признаю, — с некоторой горечью согласилась Пэт.

Глава 26

Всю ночь Артура преследовали широко открытые пустые глаза миссис Гиллеспи. Он проснулся усталый, с тяжелой головой. Встал, сварил кофе и собрался было пойти за рогаликами, но Глория остановила его.

— Я не буду есть, а ты отдохни после того, как я уйду на работу. Плохо спал сегодня?

— Откуда ты знаешь? — Артур сел за стол напротив Глории.

— Ты кричал. Неужели смерть миссис Гиллеспи так тебя беспокоит, отец? Я помню, ты часто рассказывал о ней…

Его кольнул страх. Вдруг они начнут расспрашивать о нем Глорию? Что она скажет? Ничего, что могло бы повредить ему, но откуда ей знать, о чем следует умолчать?

— Просто я очень расстроился от того, что она так и не повидалась перед смертью с дочерью. Мы с ней часто молили Господа, чтобы он не забирал ее до приезда Анны-Марии.

Глория залпом допила свой кофе и поднялась.

— Отец, ты должен взять небольшой отпуск и отдохнуть. По-моему, ты слишком переутомляешься на работе.

— Я прекрасно себя чувствую, Глори. Что я говорил во сне?

— Ты все время просил миссис Гиллеспи закрыть глаза. Что тебе снилось?

Глория смотрела на него почти испуганно. Что она знает, о чем догадывается? После ухода дочери Артур долго сидел, уставившись в свою чашку. Он пытался отогнать тревогу, стряхнуть неожиданно навалившуюся усталость, но воспоминание о разговоре с Глорией не давало ему покоя. Он решил прогуляться. Это не помогло. Пройдя несколько кварталов, Артур повернул обратно.

Добравшись до угла, Артур заметил, что у его дома царит оживление. У входа стоял полицейский автомобиль. Артур инстинктивно нырнул в парадное пустого дома напротив и принялся наблюдать за происходящим. За кем они приехали? За ним? За Глорией?

Он должен предупредить ее. Они условятся о встрече и снова уедут. У него есть триста долларов наличными и шестьсот на банковском счету в Балтиморе. Он положил их на другое имя. На первое время хватит, а потом он устроится на новое место. В больницах и в домах престарелых всегда отчаянно не хватает санитаров.

Артур осторожно прокрался назад, срезал путь до автомата, прошел через соседний двор и позвонил в контору Глории.

Она разговаривала по другому телефону.

— Позовите ее, — сердито сказал Артур девушке. — Это важно. Скажите, отец просит передать, что это очень важно.

Когда Глория взяла трубку, в ее голосе звучало нетерпение.

— В чем дело отец?

Артур рассказал. Он думал, Глория заплачет, испугается, но она не проронила ни звука, просто молчала.

— Глори?..

— Да, отец? — Голос был спокойным, почти безжизненным.

— Уходи немедленно. Ничего не говори, сделай вид, что тебе нужно в дамскую комнату. Встретимся в метро, на «Центральной», у выхода. Мы уедем прежде, чем копы объявят тревогу. Заберем деньги в Балтиморском банке и отправимся на Юг.

— Нет, отец. — Теперь Глория говорила твердо и уверенно. — Я больше не хочу прятаться. Спасибо тебе, отец. Больше тебе не придется из-за меня убегать. Я сама пойду в полицию.

— Глория! Нет, подожди. Может быть, все еще образуется!.. Обещай мне, что не пойдешь туда. Не теперь, прошу тебя!

Полицейский автомобиль медленно курсировал по кварталу; нельзя было терять ни минуты.

Как только Глория прошептала «обещаю», Артур повесил трубку и нырнул в подъезд. Полицейская машина проехала мимо. Артур сунул руки в карманы и медленно, словно его ноги одеревенели, направился к станции метро.

* * *

В половине одиннадцатого Абигайль снова села в машину. Но теперь это была совсем другая Абигайль — притихшая и задумчивая. Тоби открыл было рот, но что-то подсказало ему, что лучше помолчать. Пусть Эбби сама решит, хочет ли она облегчить душу.

— Тоби, я пока не в настроении возвращаться домой, — неожиданно сказала она. — Отвези меня в Уотергейт. Я могу позавтракать и там.

— Конечно, сенатор. — Он знал, почему Эбби выбрала этот ресторан — в том же здании живет Сэм Кингсли. Она, вероятно, позвонит ему и, если тот окажется дома, пригласит его выпить с ней кофе.

Все это прекрасно, но вчерашний разговор Кингсли с Пэт Треймор не давал покоя Тоби — это не обычная светская болтовня. Между ними, похоже, что-то есть — или было. Тоби не хотел, чтобы Эбби еще раз причинили боль.

Может, стоит намекнуть ей?

Он глянул через плечо и увидел, что Абигайль открыла пудреницу и придирчиво изучает свое лицо.

— Сегодня ты выглядишь бесподобно, сенатор.

Возле Уотергейтского комплекса швейцар открыл перед Абигайль дверцу автомобиля. Тоби обратил внимание на его широкую улыбку и уважительный поклон.

«Черт возьми, в Вашингтоне сотня сенаторов, но только один вице-президент; ты добьешься своего, Эбби», — подумал он.

Он отогнал машину на стоянку, где ждали своих чиновных пассажиров другие водители, и выбрался из нее, чтобы поболтать со знакомыми. Сегодня все разговоры вертелись вокруг Абигайль. Тоби услышал краем уха, как шофер министра говорил приятелю, что практически все уверены в предстоящем назначении сенатора Дженнингс.

Эбби, девочка, ты уже почти достигла цели! Тоби мысленно торжествовал.

Эбби пропадала больше часа, так что у него хватило времени на «Трибюн». Под конец он открыл раздел «Стиль», посвященный хронике светской жизни. Иной раз там помещали пикантные истории, которые он потом пересказывал Эбби — ей, как правило, было некогда читать городские сплетни.

Джина Баттерфилд была одной из самых популярных журналисток в Вашингтоне, а сегодня заголовок ее колонок шапкой накрывал сразу две страницы. Тоби скользнул по нему взглядом, потом перечитал еще раз, не веря своим глазам:

«МЕСТО ДЕЙСТВИЯ — ДОМ ПОГИБШИХ АДАМСОВ. КАК ОНО СВЯЗАНО С СЕНАТОРОМ АБИГАЙЛЬ ДЖЕННИНГС?»

Первые несколько абзацев вводили читателя в курс последних событий:

«Пэт Треймор, молодая восходящая телезвезда, приглашенная в кабельную телесеть „Потомак“ для создания программы о сенаторе Дженнингс, стала объектом преследования со стороны неизвестного злоумышленника. Она получила несколько предупреждений по телефону и угрожающие записки, одна из которых была подброшена прямо в ее дом. Неизвестный грозил ей расправой и требовал прекратить работу над программой о сенаторе.

На традиционном рождественском ужине в доме посла Карделла один из гостей сообщил обворожительной Патриции, что дом, который она арендует, двадцать четыре года назад стал местом кровавой трагедии, унесшей жизни супругов Адамс. Пэт утверждает, что ее не тревожит зловещая история дома, но другие гости, старожилы этого района, настроены не столь беспечно».

Ниже читателям напоминали подробности трагедии семьи Адамсов. Тут же были помещены фотографии из архива с улыбающимися Дином и Рени Адамс, а рядом — леденящий душу снимок завернутых в пластиковые мешки тел. Ниже — крупным планом — маленькая девочка в окровавленных бинтах. «ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ КЭРРИ АДАМС ПРОИГРАЛА СВОЮ БИТВУ ЗА ЖИЗНЬ», — сообщала подпись под фотографией.

Журналистка намекала на белые пятна в вердикте, вынесенном после дознания:

«Патриция Ремингтон Скайлер, мать погибшей, в своих свидетельских показаниях уверяла, будто конгрессмен Дин Адамс был неуравновешенным человеком, и заявила, что ее дочь собиралась развестись с ним. Но многие вашингтонские старожилы считают, что Дина Адамса обвинили напрасно и пистолет в ту ночь был в руках Рени. „Она была буквально одурманена им, — вспоминает один из их друзей, — а он не производил впечатление человека, отличающегося постоянством“. Быть может, ревность миссис Адамс достигла в ту ночь критической точки? Кто же был причиной той роковой вспышки? Двадцать четыре года спустя Вашингтон все еще не знает ответа на этот вопрос…»

Броская фотография Абигайль в короне «Мисс Эйпл-Джанкшен» сопровождалась таким текстом:

«Большинство биографических очерков о знаменитостях — это скучный, банальный материал, перепевы „сценария“ Эда Марлоу. Но программа о сенаторе Абигайль Дженнингс, которую все ждут с нетерпением, вероятно, получит самый высокий рейтинг популярности за неделю. У сенатора неплохие шансы стать первой женщиной — вице-президентом, и зрители надеются, что отснятый материал включает подробный рассказ о том, как известная политическая деятельница по дороге на Олимп власти мимоходом завоевала хрустальную корону королевы красоты. Но, конечно, интереснее было бы узнать, кто в Вашингтоне настолько ненавидит Абигайль Дженнингс, что даже стал угрожать тележурналистке, которой принадлежит идея программы».

Еще один текст был снабжен подзаголовком: «ДОКАМЕЛОТОВСКИЕ ГОДЫ». Он перемежался снимками, по большей части неофициальными:

«По странному совпадению, сенатор Абигайль Дженнингс одно время часто бывала в доме Адамсов. Абигайль и ее муж, покойный конгрессмен Виллард Дженнингс, были близкими друзьями Дина и Рени Адамс, а также Джона Кеннеди. Никто из них не мог предугадать, что роковая тень нависла над этим домом и их жизнями…»

Здесь были фотографии всех шестерых. Съемку проводили в саду джорджтаунского дома, в виргинском поместье Дженнингсов, на отгороженной территории Хианнис-Порта. Ниже поместили снимки Абигайль в трауре после смерти Вилларда.

Тоби издал свирепое рычание и смял газету, словно надеялся, что его страшная физическая сила уничтожит эти отвратительные страницы. Тщетное желание. Никуда они не денутся.

Ему придется показать газету Абигайль, и один только Бог знает, как она отреагирует. Она должна сохранить самообладание. От этого зависит все.

Когда Тоби подогнал машину к обочине, Абигайль уже стояла там с Сэмом Кингсли. Тоби собирался выйти, но Кингсли быстро открыл перед Абигайль дверцу и помог ей сесть в машину.

— Спасибо, что поддержал меня, Сэм, — сказала она. — Теперь мне гораздо лучше. Жаль, что мы не можем вместе пообедать.

— Вы обещали принять приглашение как-нибудь в другой раз.

Стремясь поскорее доставить хозяйку домой, Тоби вел машину так быстро, как только мог. Надо укрыть Эбби от чужих глаз, пока она не справится с новым потрясением.

— Сэм — просто чудо, — неожиданно обронила Абигайль, положив конец тяжелому молчанию. — Ты знаешь, как мне не везло все эти годы… Но, Тоби, что-то в нем безумно напоминает мне Билли. У меня появилось ощущение — просто ощущение, понимаешь? — что у нас с Сэмом может что-нибудь получиться. Это был бы для меня второй шанс…

Никогда раньше Эбби не говорила с ним об этом. Тоби посмотрел в водительское зеркальце. Абигайль, расслабившись, откинулась на спинку сиденья с нежной полуулыбкой на лице.

И он, сукин сын, должен отнять у нее надежду!

— Тоби, ты купил газету?

Лгать было бессмысленно.

— Да, сенатор.

— Дай посмотреть, пожалуйста.

Он протянул ей первый раздел.

— Нет, лучше вторую часть. Где она?

— Не сейчас, сенатор. — Машин на мосту было немного; еще несколько минут — и они дома.

— Что значит твое «не сейчас»?

Тоби не ответил, и повисла долгая пауза. Наконец Абигайль заговорила, но теперь уже совсем другим тоном:

— Там что-нибудь скверное?.. И это может повредить мне?

— Там нечто такое, что тебе совсем не понравится, сенатор.

Остаток пути они проделали в молчании.

Глава 27

Во время рождественских каникул Вашингтон обезлюдел. Президент уехал в свою личную резиденцию на юго-западе; конгресс временно распущен, университеты закрыты. Город погрузился в спячку в ожидании нового взрыва активности, который ознаменует возвращение главы государства, законодателей и студентов.

Пэт ехала домой по пустынным улицам, стараясь представить, что делает в Эйпл-Джанкшене Лютер. Наверное, пустил в ход самое неотразимое очарование, с которым обихаживал и ее. Как давно это было!

Затем Пэт вспомнила об Элеонор Браун. Позвонила ли она мисс Лэнгли еще раз? Элеонор Браун. Именно из-за нее Пэт все больше сомневалась в том, что правильно выстроила концепцию программы. Итак, каковы факты? Показания Элеонор противоречат показаниям Тоби. Действительно ли он тогда позвонил ей и послал в офис искать перстень сенатора? Абигайль подтвердила показания Тоби, утверждающего, что он никак не мог звонить Элеонор, поскольку в это время вез сенатора на собрание. И часть денег действительно обнаружили в кладовой, в подвале дома Элеонор. Но неужели это смехотворное алиби могло помочь ей выкрутиться?

«Хотела бы я увидеть стенограмму суда», — подумала Пэт.

Добравшись домой, она открыла блокнот и внимательно прочитала записи, сделанные накануне. К ним по-прежнему нечего было добавить. Пэт перевернула страницу и написала: «Элеонор Браун». Что говорила Маргарет Лэнгли об этой девушке? Пэт постучала ручкой по столу и, сосредоточившись, стала воспроизводить свои впечатления об их разговоре:

«Элеонора была робкой… Она никогда не жевала резинку в классе и не болтала, когда выходил учитель… Ей нравилось работать у сенатора… Незадолго до случившегося ее повысили… Она посещала художественный класс… Ездила в тот день в Балтимор делать наброски…»

Пэт дважды перечитала написанное. Девушка, хорошо справлявшаяся с ответственной работой, только что получившая повышение, оказалась настолько глупа, что спрятала украденные деньги в кладовой собственного дома!

Часть украденных денег. Львиную долю — семьдесят тысяч долларов — так и не нашли.

Девушка, настолько робкая, что не смогла убедительно выступить в собственную защиту.

У Элеонор в тюрьме произошел нервный срыв. Чтобы симулировать его, нужно быть превосходной актрисой.

Но она нарушила условие досрочного освобождения…

А что Тоби? Именно его показания опровергли версию Элеонор. Он поклялся, что никому не звонил в то утро. Сенатор Дженнингс подтвердила, что он был за рулем во время предполагаемого звонка.

Могла ли Абигайль солгать, выгораживая Тоби, и сознательно отправить ни в чем не повинную девушку в тюрьму?

Но предположим, что кто-то сымитировал голос шофера по телефону. В этом случае все трое — Элеонор, Тоби и сенатор — говорили правду. Кто еще знал о кладовой в подвале многоквартирного дома, где жила Элеонор? А что, если о ней было известно типу, угрожавшему по телефону, проникшему в собственный дом Пэт и оставившему куклу? Мог ли он быть фактором «икс» в истории с исчезновением денег из фонда избирательной кампании?

Кукла… Пэт отодвинула стул и потянулась к коробке, но внезапно передумала открывать ее. Вид плачущего кукольного лица тревожил ее. После того как программа выйдет в эфир, она выбросит куклу, если, конечно, не последуют новые угрозы. В противном случае придется показать изуродованную игрушку полиции.

На следующей странице Пэт вывела имя «Тоби», потом достала из ящика стола кассеты со своими интервью.

В то утро, когда они беседовали в машине Тоби не знал про магнитофон, и голос его звучал довольно невнятно. Пэт усилила звук, нажала «воспроизведение» и приготовилась записывать.

«…Может быть, Эбби сбросила передо мной свое высокомерие… Я работал на одного букмекера в Нью-Йорке и едва не угодил в беду… Я часто возил Эбби и Вилларда Дженнингса в тот дом на вечеринки… Очаровательная малышка, Кэрри…»

Теперь интервью с официанткой, Этель Стаббинс, и ее мужем Эрни. Они тоже что-то говорили о Тоби. Пэт быстро нашла нужное место: «Передайте ему привет. Спросите, по-прежнему ли он просаживает деньги на лошадях».

А вот и Джереми Сондерс. Пэт заново прослушала его язвительные замечания об угоне машины, рассказ о том, как Сондерс-старший откупился от Абигайль: «Я всегда считал, что Тоби приложил к этому руку».

Покончив с последней кассетой, Пэт перечитала заметки. «Если Элеонор сдастся полиции и ее вернут в тюрьму, — решила она, — я не оставлю это дело, пока не уверюсь в ее виновности или невиновности. И если я поверю в ее историю, сделаю все возможное, чтобы помочь. Даже если это и не понравится Абигайль Дженнингс».

Пэт побрела из библиотеки в фойе, а оттуда — к лестнице. Она глянула наверх и остановилась в нерешительности.

Ступенька за поворотом — вот где я сидела.

Повинуясь внезапному порыву, Пэт взбежала по лестнице, села на эту ступеньку, прислонила голову к перилам и закрыла глаза.

В прихожей стоял отец. Она глубже забилась в тень, чувствуя, что он сердится, что на этот раз он не будет смеяться, если найдет ее здесь. Она побежала обратно в постель.

Пэт торопливо поднялась наверх. Ее детская располагалась в бывшей комнате для гостей, в задней части дома, с окнами в сад. Теперь комната пустовала.

Она заходила сюда в первое утро, когда в доме суетились грузчики, но комната не вызвала у нее никаких воспоминаний. Теперь Пэт казалось, что она вспоминает кроватку с белым кружевным пологом, маленькое кресло-качалку у окна, музыкальную шкатулку, полку с игрушками.

«В ту ночь я вернулась сюда. Я испугалась, потому что папа был очень сердит. Гостиная — как раз под этой комнатой. Я слышала голоса; родители кричали друг на друга. Потом раздался громкий звук, и мама закричала: „Нет… Нет!“»

Мама закричала. После какого-то громкого звука. Успела ли она крикнуть после того, как в нее выстрелили, или закричала, когда поняла, что застрелила мужа?

Пэт затрясло, и она ухватилась за дверь, чтобы не упасть. Ладони стали влажными. Дыхание перемежалось короткими судорожными всхлипываниями. «Я боюсь. Но все уже позади. Это случилось давным-давно».

Она бросилась в коридор и сбежала по лестнице. «Я вернулась сюда, — думала она. — Я вспоминаю».

— Папочка, папочка, — произнесла она тихо.

В дверях гостиной она рухнула на колени. Ее окружили смутные тени, но они так и не обрели четких форм. Пэт закрыла лицо руками и разрыдалась:

— Мама, папочка, вернитесь!..

Она проснулась и увидела рядом незнакомую няньку. «Мама! Папочка! Хочу маму! Хочу папочку!» И они пришли. Мама качала ее на руках: «Кэрри, доченька, все хорошо». Папа гладил ее по голове, обнимал их обеих: «Ш-ш-ш, Кэрри, мы здесь».

Через какое-то время Пэт села и, прислонившись к стене, уставилась в пространство. Вот и еще одно воспоминание прорвалось через барьер. Она не сомневалась: это — подлинное. «Не важно, кто из них виноват, — лихорадочно твердила она про себя. — Я знаю, они оба любили меня».

Глава 28

Кинотеатр на Висконсин-авеню открывался в десять. Артур зашел в ближайший кафетерий скоротать время за чашкой кофе, потом побродил поблизости, пока не открылась касса.

Он любил ходить в кино, когда бывал чем-то расстроен. Обычно он выбирал место подальше, в последнем ряду, покупал большой пакет воздушной кукурузы и жевал, глядя невидящими глазами надвигающиеся фигуры на экране. Ему нравилось находиться среди людей, которые не замечают его присутствия. Здесь Артур мог спокойно подумать.

Он допустил ошибку, устроив поджог. В газете не упоминалось о пожаре. Выйдя из метро, Артур позвонил в клинику, и секретарша сразу сняла трубку. Он изменил голос:

— Это сын миссис Харник. Я слышал, у вас что-то горело?

— О, ничего страшного, сэр, огонь обнаружили почти сразу. Незагашенная сигарета в мешке с мусором. Мы даже не знали, что кто-то из гостей слышал об этом.

Несомненно, они заметили перевернутую банку со скипидаром. Никто не поверит, что она упала случайно!

И зачем только он упомянул о монастыре! Конечно, отец-настоятель может просто сказать: «Да, наши документы подтверждают: Артур Стивенс некоторое время жил у нас».

Предположим, они будут настаивать на подробностях. Тогда, вероятно, настоятель уточнит: «Он оставил семинарию по предложению своего духовного наставника».

«Нельзя ли поговорить с его духовным наставником?»

«Он скончался несколько лет назад».

Расскажут ли полиции, почему все-таки он получил приказ уехать? Даже если об этом умолчат, сыщики могут самостоятельно изучить документы клиники и узнают, сколько пациентов умерло за время его работы и за кем из них ухаживал он. Артур не сомневался: эти грубые люди не поймут, что он помогал старикам уйти из жизни из самых благих побуждений, желая избавить ближних от страданий.

Его уже дважды допрашивали, когда пациенты, находившиеся на его попечении, отдавали душу Господу.

— Вы рады, что они умерли, Артур?

— Я рад, что они наконец обрели покой. Я делал все возможное, чтобы они поправились или по крайней мере чувствовали себя достаточно комфортно.

Когда не оставалось никакой надежды, никакого спасения от боли, когда старики ослабевали настолько, что не могли даже стонать, когда доктора и родственники соглашались, что смерть была бы для несчастных Божьей милостью, тогда и только тогда Артур помогал им покинуть этот мир.

Знай он, что Анита Гиллеспи живет предвкушением встречи с дочерью, он бы охотно подождал. Мысль о том, что она умерла счастливой, принесла бы ему огромную радость.

Вот в чем вся беда. Миссис Гиллеспи боролась со смертью, не хотела смириться с ней. Она так испугалась именно потому, что не поняла: он лишь хотел помочь ей.

Наверное, эта тревога за Глорию сделала его таким невнимательным. Артур помнил вечер, после которого все пошло наперекосяк. Они вместе обедали дома и, разделив газетные странички, просматривали их за едой. Вдруг Глория закричала:

— О Боже милостивый!

Она читала телевизионную страничку «Трибюн» и увидела анонс программы о сенаторе Дженнингс. Сообщалось, что в передаче осветят основные вехи ее карьеры. Артур умолял Глорию не расстраиваться: он был уверен, что все образуется. Но она не слушала. Она разрыдалась.

— Может быть, это и к лучшему. Я не могу жить в страхе всю жизнь.

После того вечера ее поведение стало меняться.

Артур глядел вперед, ничего не видя на экране, и яростно жевал воздушную кукурузу. Когда-то его лишили счастья принять сан, но он дал себе клятву всю жизнь исполнять монашеские обеты: аскетизм, целомудрие и послушание. Он ни разу не нарушил клятвы, но ему было так одиноко…

Девять лет назад он встретил Глорию. Она сидела в приемной клиники, прижимая к себе тряпичную куклу, ожидая приема психиатра. Его внимание привлекла кукла. Что-то заставило его подождать эту девушку.

По дороге к автобусной остановке они разговорились. Артур объяснил ей, что он — священник, но оставил работу в приходе, чтобы помогать тяжелобольным. Девушка рассказала ему о себе, о том, как ее освободили под честное слово, о жизни в меблированных комнатах. «Там нельзя курить, и мне не разрешают даже поставить плитку, чтобы сварить кофе или суп», — сетовала она.

Они сходили за мороженым; стало темнеть. Девушка заметила, что уже поздно, и ее домохозяйка будет недовольна. Потом она заплакала и сказала, что предпочла бы умереть, лишь бы не возвращаться туда. И Артур отвел ее к себе домой. «Я буду заботиться о тебе, как о родной дочери», — пообещал он. Она и вправду была беспомощна, как ребенок, Артур отдал ей свою кровать, а сам спал на диване. Поначалу девушка только лежала и плакала. Несколько дней полицейские ищейки кружили у клиники, высматривая, не покажется ли она снова, но потом все, казалось, забыли о ней.

Вскоре они переехали в Балтимор. Именно тогда он попросил девушку говорить, что она — его дочь. «Все равно ты называешь меня отцом», — сказал он. И дал ей новое имя — Глория.

Глория постепенно стала поправляться. Но почти семь лет она выходила из дому только по вечерам и дрожала при виде полицейского.

Артур работал в нескольких домах для престарелых в районе Балтимора, но два года назад возникла необходимость уехать, и они перекочевали в Александрию. Глории нравилось жить неподалеку от Вашингтона, но она боялась столкнуться с кем-нибудь из знакомых. Артур убедил ее в необоснованности этих страхов. «Ни один человек из окружения сенатора никогда не сунется в наш район». Но все равно, когда бы Глория ни выходила из дома, она всегда надевала темные очки. Постепенно симптомы депрессии начали пропадать, лекарства, которые он носил ей из клиники, требовались все реже, и в конце концов Глория устроилась на работу машинисткой.

Артур доел воздушную кукурузу. Он не уедет из Вашингтона до завтрашнего вечера, пока не увидит программу о сенаторе Дженнингс. Он никогда не помогал людям покинуть этот мир, пока оставалась хоть какая-то надежда на излечение. А когда врачи оказывались бессильны, голоса ангелов подсказывали ему, что время настало. И теперь он не станет приговаривать к смерти Патрицию Треймор, пока не получит доказательства ее вины. Если она не упомянет в программе Глорию и не покажет ее фотографию, девушка будет в безопасности. Он договорится с ней о встрече, и они уедут вместе. Если Глорию ославят на весь мир как воровку, она сдастся полиции. Но только на этот раз она погибнет в тюрьме — в этом Артур не сомневался. Он повидал достаточно людей, утративших волю к жизни. Если это случится, Патриция Треймор будет наказана за свой ужасный грех! Он отправится к ней и свершит правосудие!

Номер три тысячи по Эн-стрит. Даже сам дом, где жила Патриция Треймор, был символом страдания и смерти.

Фильм закончился. Куда ему податься теперь?

Ты должен спрятаться, Артур.

— Но где? — Он понял, что произнес это вслух. Женщина, сидевшая перед ним, повернулась и окинула его любопытным взглядом.

Три тысячи по Эн-стрит. Отправляйся туда, Артур. Заберешься внутрь через окно. Подумай о стенных шкафах.

Перед его мысленным взором возник стенной шкаф в нежилой спальне. Он окажется в тепле и безопасности, если спрячется там за рядами полок. В кинотеатре зажегся свет, и Артур торопливо встал. Он не должен привлекать к себе внимание. Сейчас он пойдет в другой кинотеатр, потом в третий. А там и стемнеет. Где еще провести долгие часы до завтрашнего вечера, когда выйдет в эфир передача, как не в доме Патриции Треймор? Никому и в голову не придет искать его там.

Ты должен дать ей возможность оправдаться, Артур. Не спеши.

Голоса вновь зазвучали в его голове. «Я понимаю», — кивнул Артур. Если в программе не будет ссылок на Глорию, Патриция Треймор никогда не узнает, что он прятался в ее доме. Но если его девочку покажут по телевизору, Патрицию Треймор покарают ангелы.

И факел возмездия зажжет он, Артур.

Глава 29

В час дня служанка Лайлы Тэтчер вернулась из магазина. Лайла работала в кабинете над лекцией, которую собиралась прочитать на следующей неделе в Мэрилендском университете. Лекция посвящалась умению распознавать в себе дар парапсихолога и подчинять его своей воле.

Лайла склонилась над пишущей машинкой, когда служанка постучала в дверь.

— Что-то вы не кажетесь довольной, мисс Лайла, — заметила она с безмятежной фамильярностью прислуги, давно ставшей задушевной подругой хозяйки.

— Да я и не чувствую себя таковой, Ойда. Для человека, который пытается научить кого-то пользоваться своими парапсихологическими и духовными возможностями, я пребываю в прямо-таки неприличном смятении духа.

— Я принесла «Трибюн». Хотите посмотреть?

— Да, пожалуй, хочу.

Пятью минутами позже, закипая от гнева и не веря своим глазам, она читала на развороте статью Джины Баттерфилд. А через четверть часа она уже звонила в дверь Пэт.

Увидев девушку, Лайла сразу поняла, что Пэт недавно плакала.

— Я должна кое-что показать вам, — объяснила причину своего неожиданного визита Лайла.

Они прошли в библиотеку. Лайла положила газету на стол и развернула ее. Пэт увидела заголовок, и ее лицо стало мертвенно-бледным.

Она беспомощно пробежала глазами текст, взглянула на фотографии.

— Боже мой! Все подано так, словно это я разболтала о вторжении, о сенаторе, об этом доме, обо всем! Лайла, я просто не могу передать вам, какая буря разразится! Лютер Пелхэм вырезал из старых пленок все до единой фотографии моих родителей. Он боялся малейшего намека на связь между сенатором и, как он выразился, «шумихой вокруг дела Адамсов». У меня такое ощущение, будто на меня ополчилась какая-то злая сила. Не знаю, что теперь делать. Пытаться объяснить? Уволиться? — Пэт из последних сил сдерживала гневные слезы.

Лайла сложила газету.

— Я не берусь давать вам советы по поводу работы, Кэрри. Могу лишь сказать, что вам не следует это читать. Я должна была показать вам газету, но я забираю ее с собой. Не будет ничего хорошего, если вы начнете отождествлять себя со сломанной куклой, которой были тогда.

Пэт схватила ее за руку.

— Почему вы это сказали?

— Что сказала? Почему назвала вас Кэрри? Просто с языка сорвалось.

— Да нет, почему вы сравнили меня со сломанной куклой?

Лайла недоуменно воззрилась на нее, потом перевела взгляд на газету.

— Я просто повторила выражение из статьи. Вот, поглядите, — объяснила она.

В первой колонке Джина Баттерфилд поместила выдержки из старой публикации «Трибюн», посвященной трагедии семьи Адамсов:

«Шеф полиции Коллинз, комментируя ужасную сцену, сказал: „Мне много чего довелось повидать, но с подобным кошмаром я никогда не сталкивался. Когда я увидел бедную девчушку, похожую на сломанную куклу, то спросил себя, почему он не застрелил и ее? Это было бы милосерднее“».

— Сломанная кукла, — прошептала Пэт. — Тот, кто подбросил ее, знал меня тогда.

— Что подбросил? Сядьте, Пэт. Похоже, вы сейчас упадете в обморок. Я принесу воды. — Лайла стремительно вышла из комнаты.

Пэт откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза. Она просматривала газетные отчеты о трагедии и видела снимки, сделанные в тот момент, когда выносили тела, видела и свою фотографию — на носилках, в кровавых бинтах. Но соседство этих снимков с беззаботно улыбающимися молодыми лицами подействовало на нее куда хуже. Пэт не могла припомнить, читала ли она это высказывание. Должно быть, ей не попался на глаза номер, где его напечатали. Но эта фраза неоспоримо доказывает, что угрозы исходят от человека, знающего, кто она, от того, кто имел к ней отношение в те годы.

Вернулась миссис Тэтчер со стаканом холодной воды.

— Со мной все в порядке, — заверила Пэт. — Лайла, человек, забравшийся в тот вечер в мой дом, подбросил не только записку. — Она взялась за коробку, пытаясь вытащить ее из-под письменного стола, но та даже не сдвинулась с места. «Просто не верится, что это я так далеко ее засунула», — мелькнула мысль у Пэт. Сражаясь с коробкой, она рассказала Лайле о найденной кукле.

Лайла была потрясена: выходит, неизвестный взломщик оставил у камина куклу? Пэт угрожает опасность. Лайла чувствовала это всем существом и мучительно раздумывала, чем она может помочь девушке. Пэт по-прежнему угрожает опасность.

Пэт высвободила наконец картонку, открыла ее и пошарила в ней рукой. Лайла заметила, что удивление на ее лице сменилось тревогой.

— В чем дело, Пэт?

— Кукла. Она пропала.

— А вы уверены?..

— Я сама положила ее сюда. Кроме того, я рассматривала ее еще раз, на следующий день. Я сняла с нее передник. Его вид вызывал у меня дурноту, и я положила его на дно. Может быть, он еще здесь? — Пэт порылась в коробке. — Смотри, вот он.

Лайла воззрилась на скомканный кусочек белой материи, покрытый рыже-коричневыми пятнами, на болтающиеся ленточки пояса.

— Когда вы видели в последний раз куклу, Пэт?

— В субботу днем. Я положила ее на стол. Потом пришел шофер сенатора с фотоальбомами, и я снова спрятала куклу в коробку — не хотела, чтобы она попалась ему на глаза. — Пэт замолкла. — Постойте… Как раз в тот день произошел странный эпизод с Тоби, ну, с тем самым шофером. Он вел себя крайне бесцеремонно и все рыскал глазами по комнате. Я не сразу открыла дверь, услышав его звонок, и он, по-моему, был не прочь выведать, чем я занималась. Собравшись уходить, он сказал, что провожать его не надо. Я услышала, как за ним закрылась дверь, и решила пойти задвинуть засов. И знаете, Лайла, дверь неожиданно открылась. Он стоял на пороге, держа в руках что-то вроде кредитной карточки. Увидев меня, он страшно смутился и попытался представить дело так, будто бы он просто проверял замок, заботясь о моей безопасности. Еще посоветовал запирать засов. Он знал меня в детстве. Возможно, именно он и угрожает мне. Но почему?

— Мы должны немедленно позвонить в полицию, — решила миссис Тэтчер. — Пускай допросят шофера.

— Я не могу. Представляете, что подумает сенатор? К тому же это всего лишь мои домыслы. Но я знаю человека, который может проверить Тоби, не привлекая внимания. Все будет в порядке, — добавила она, заметив, что Лайла огорчилась. — Я держу дверь на запоре. Кроме того, если цель всех угроз — сорвать передачу о сенаторе, то уже поздно. Сегодня вечером мы снимаем последний эпизод — возвращение Абигайль домой. Завтра предстоит работа в студии, а вечером программа выйдет в эфир. А уж тогда всякие попытки запугать меня потеряют смысл. Знаете, я все больше склоняюсь к мысли, что ничего серьезного за всем этим нет.

К четырем часам Пэт должна была быть в студии. Она обещала Лайле позвонить Сэму Кингсли и попросить его проверить шофера сенатора. К неудовольствию соседки, Пэт настояла, чтобы та оставила ей газету.

— Я должна внимательно прочитать статью. Мне нужно точно знать, о чем там речь. Если вы унесете эту, я куплю другую.

Когда Лайла поднималась на крыльцо своего дома, поджидавшая ее служанка резко распахнула дверь.

— Я смотрела в окно, мисс Лайла, — объяснила она. — Вы так и не доели свой ленч, да и выглядели чересчур опечаленной, когда уходили.

— Говоришь, смотрела в окно, Ойда? — Миссис Тэтчер направилась в столовую и подошла к окну, выходящему на улицу. Отсюда был виден фасад и правая стена дома Пэт.

— Не получится… — пробормотала она. — Он влез через двери веранды, а их отсюда не видно.

— Что вы сказали, мисс Лайла?

— Ничего. Послушай, я собираюсь вести наблюдение и хочу поставить пишущую машинку на стол прямо перед окном.

— Наблюдение?

— Да. Если ждешь беды, надо быть бдительной.

— Вы считаете, что беда может приключиться с мисс Треймор? Думаете, этот бродяга появится снова?

Лайла устремила взор в сверхъестественную темноту, обволакивающую дом Пэт. Дурное предчувствие охватило ее с новой силой.

— Именно так я и думаю, — ответила она мрачно.

Глава 30

С того мгновения, как позвонил отец, Глория ждала появления полиции. Та не заставила себя долго ждать. В десять часов дверь конторы по продаже недвижимости открылась, и вошел мужчина лет тридцати с небольшим. Глория подняла голову и взглянула в окно: перед входом была припаркована полицейская машина. Ее руки, только что порхавшие над клавиатурой пишущей машинки, упали.

— Детектив Барротт, — представился вошедший и показал значок. — Я хотел бы поговорить с Глорией Стивенс. Она здесь?

Глория встала. Мысленно она уже слышала его вопросы: «Ваше настоящее имя Элеонор Браун? Почему вы нарушили условия освобождения? И как долго вы надеялись скрываться?»

Детектив Барротт направился к ней. У него было открытое круглое лицо и русые волосы; полицейский смотрел на Глорию с любопытством, но не враждебно. Она поняла, что он — ее ровесник. Возможно, поэтому он казался ей менее страшным, чем тот презрительно-безжалостный служитель закона, который допрашивал ее после пропажи денег.

— Мисс Стивенс? Не нервничайте. Не могу ли я поговорить с вами наедине?

— Мы можем пройти сюда. — Глория указала в сторону маленького личного кабинета мистера Скаллера. Перед столом босса стояли два кожаных кресла. Она примостилась на краешке одного из них, а детектив расположился в другом.

— Вы, кажется, испугались, — заметил он доброжелательно. — Вам не о чем тревожиться. Мы просто хотим побеседовать с вашим папой.

Побеседовать с ее папой? Отец!

Она нервно сглотнула слюну.

— Когда я уходила на работу, он был дома. Скорее всего он пошел в булочную.

— Он до сих пор не вернулся. Наверное, увидел полицейскую машину перед домом и чего-то испугался. Как вы считаете, мог он поехать к каким-нибудь родственникам или друзьям?

— Я… я не знаю. А зачем вы хотите встретиться с ним?

— Чтобы задать пару вопросов. Кстати, он не звонил вам сегодня?

Этот человек думает, что Артур — ее отец. Она его не интересует.

— Он… он действительно звонил. Но я разговаривала по другому телефону с боссом и не могла уделить ему внимание.

— Чего он хотел?

— Он… хотел встретиться со мной, а я сказала, что не могу.

— Где он собирался встретиться с вами?

Голос отца все еще звучал у нее в ушах: «Метро „Центральная“… выход на Двенадцатую и Джи-стрит…»

Где он сейчас? Похоже, попал в беду. Отец заботился о ней все эти годы. Она не может выдать его.

Глория осторожно подбирала слова:

— Я говорила с ним совсем недолго. Я… я только сказала, что не могу уйти из офиса и сразу повесила трубку. А что случилось?

— Ну, может быть, и ничего, — бодро заметил детектив Барротт. — Скажите, отец говорил с вами о пациентах, за которыми ухаживал?

— Да. — На этот вопрос было легко ответить. — Он очень трогательно заботится о них!

— Он когда-нибудь упоминал миссис Гиллеспи?

— Да. Она умерла на прошлой неделе, не так ли? Отец был сильно расстроен. Говорил что-то о ее дочери. Кажется, та собиралась навестить мать, но не успела. — Глория вспомнила, как отец кричал во сне: «Закройте глаза, миссис Гиллеспи. Закройте глаза!» А что, если он допустил какую-то оплошность, и теперь его обвиняют в смерти старушки?

— Он не изменился в последнее время? Может быть, стал нервным?

— Отец — добрейший человек. Он посвятил всю жизнь уходу за больными. А недавно его попросили поехать в Теннеси, чтобы помочь в местном доме престарелых.

Детектив улыбнулся:

— Сколько вам лет, мисс Стивенс?

— Тридцать четыре.

Он откровенно удивился.

— Ни за что бы не подумал. Судя по анкете в клинике, Артуру Стивенсу сорок девять. — Барротт сделал паузу, потом доброжелательно поинтересовался: — Он ведь вам не родной отец, правда?

— Когда-то он был приходским священником, но потом решил помогать больным. Когда мы встретились, я серьезно болела, родных у меня не осталось, вот он и взял меня к себе.

Сейчас он спросит ее настоящее имя. Но он не спросил.

— Понимаю. Мисс… мисс Стивенс, и все же мы хотели бы побеседовать с… э… отцом Стивенсом. Если он снова позвонит, не могли бы вы связаться со мной? — Он протянул ей визитную карточку. «ДЕТЕКТИВ УИЛЬЯМ БАРРОТТ» — было написано на ней. Глория чувствовала, что полицейский изучает ее лицо. Почему же он ничего не спрашивает о ней самой, о ее биографии?

Скоро он ушел. Глория неподвижно сидела в кабинетике, когда вошла Опал.

— Глория, что-нибудь случилось?

Опал — настоящая подруга, лучшая из всех, что когда-либо у нее были. Это Опал помогла ей снова почувствовать себя женщиной, вечно тормошила ее, приглашала на вечеринки и даже собиралась познакомить с другом своего приятеля. Разумеется, Глория отказывалась.

— Глория, что случилось? — повторила Опал. — На тебе лица нет.

— Ничего не случилось. Просто у меня разболелась голова. Как ты думаешь, я могу пойти домой?

— Конечно! Я закончу работу за тебя. Глория, если я могу что-нибудь для тебя сделать…

Глория взглянула на обеспокоенную подругу.

— Нет, больше ничего, но спасибо тебе за все.

Она пошла домой пешком. Мороз был небольшим, около пяти градусов, но сырой холод проникал сквозь пальто и перчатки. Квартира с потрепанной, взятой напрокат мебелью казалась необычно пустой, словно даже стены чувствовали, что жильцы сюда не вернутся. Глория подошла к стенному шкафу в коридоре и вытащила потрескавшийся черный чемодан, который отец купил с рук. Она уложила свои скудные пожитки, косметику и новую книжку, которую Опал подарила ей на Рождество. Чемодан оказался не слишком вместительным, и ей пришлось повозиться, чтобы защелкнуть замок.

Но она упаковала не все — оставалась еще тряпичная кукла. Когда-то психиатр в клинике для душевнобольных попросил ее нарисовать автопортрет. «Постарайтесь передать, какой вы себя видите, как себя чувствуете». Но у нее ничего не получалось, и тогда врач протянул ей куклу, взяв с полки, где лежало множество игрушек: «Может быть, попробуете на ней?» — предложил он.

Ей не составило труда подрисовать слезы, придать глазам испуганное выражение, изменить очертания рта. Улыбающееся лицо превратилось в маску боли.

— Неужто так плохо? — спросил доктор, когда она закончила.

— Наверное, даже хуже.

«Ох, отец, — думала она, — если бы я могла остаться здесь и дождаться твоего звонка! Но они отыщут меня. Этот детектив, наверное, уже наводит обо мне справки. Я не могу больше убегать. Пока мужество не оставило меня, я должна пойти в полицию. Может быть, тогда мне дадут меньший срок».

Но одно обещание она может выполнить. Мисс Лэнгли умоляла ее позвонить этой телевизионной знаменитости, Патриции Треймор, прежде чем предпринимать решительные шаги.

Она набрала номер, рассказала, что собирается сделать, и бесстрастно выслушала горячую просьбу Пэт.

В три часа она наконец вышла из дома. На улице стояла машина, а в ней сидели два человека невыразительной внешности.

— Вот эта девушка, — сказал один из них. — Значит, все-таки соврала, что не договорилась с ним о встрече. — В его голосе звучало сожаление.

Второй нажал ногой на педаль.

— Говорил же я, что она водит тебя за нос. Ставлю десять баксов, что она приведет нас к Стивенсу!

Глава 31

Пэт на предельной скорости неслась через город к ресторану на Висконсин-авеню. Она вновь и вновь перебирала в уме аргументы, способные убедить Элеонор Браун повременить с явкой в полицию. Конечно, она сумеет заставить Элеонор выслушать разумные доводы.

Пэт пыталась дозвониться до Сэма, но после пятого гудка бросила трубку и выбежала из дома. Теперь она мчалась в ресторан и гадала, сможет ли узнать Элеонор по школьной фотографии. Едва ли стоит окликать ее — скорее всего Элеонор сменила имя.

Едва Пэт вошла в ресторан, к ней приблизилась девушка, встречающая посетителей.

— Вы — мисс Треймор?

— Да.

— Мисс Браун ждет вас.

Элеонор сидела за угловым столиком и потягивала шабли. Она не очень изменилась со школьных времен. Конечно, Элеонор стала старше, не выглядела такой болезненно-худой и оказалась даже симпатичнее, чем ожидала Пэт, но, несомненно, это была именно Элеонор Браун.

— Мисс Треймор? Спасибо, что пришли.

— Элеонор, пожалуйста, выслушайте меня, — начала Пэт, садясь. — Мы можем найти вам адвоката и добиться, чтобы вас отпустили под залог. Тем временем мы что-нибудь придумаем. Совершенно ясно, что вы переживали острое нервное расстройство, когда сбежали, а значит, дело можно рассматривать под другим углом. И вообще в вашем деле много аспектов, которые мог бы использовать хороший адвокат.

К столу подошел официант с креветками на подносе.

— Я так давно мечтала о них, — пояснила Элеонор. — Хотите что-нибудь заказать?

— Нет. Ничего. Элеонор, вы поняли мою мысль?

— Да. — Элеонор обмакнула креветку в сладкий соус. — Ах, как вкусно! — Ее бледное лицо выражало решимость. — Мисс Треймор, я тоже надеюсь, что мне простят побег и не будут пересматривать постановление об условном освобождении. Но если все произойдет иначе, то я знаю, что теперь достаточно сильна, чтобы отбыть в заключении весь срок, к которому меня приговорили. Я смогу спать в камере, носить тюремную одежду, есть помои, которые там называют едой, мириться с унизительными личными обысками, с тоской. Зато когда я выйду оттуда, мне больше не нужно будет прятаться, и остаток жизни я посвящу поискам доказательств своей невиновности.

— Элеонор, но ведь деньги нашли у вас?

— Мисс Треймор, половина служащих в офисе знали об этой кладовке. Когда я переезжала с одной квартиры на другую, шесть или восемь человек помогали мне. Мы устроили вечеринку. Лишнюю мебель отнесли в кладовую. К тому же нашли только часть денег: выходит, семьдесят тысяч долларов попали в чей-то карман.

— Элеонор, вы утверждаете, что Тоби звонил вам, а он это отрицает. Вам не показалось странным, что вас попросили поехать в офис в воскресенье?

Элеонор отодвинула тарелку с креветочной шелухой.

— Нет. Видите ли, сенатор готовилась к выборам. Штаб избирательной кампании работал днем и ночью, рассылая массу писем. Миссис Дженнингс часто заглядывала туда и помогала с почтой, просто чтобы добровольцы чувствовали, что делают важное дело. В таких случаях она обычно снимала перстень — он был ей немного велик. Она действительно довольно небрежно с ним обращалась — несколько раз уходила без него.

— И Тоби, или кто-то, имитировавший его голос, сказал, что сенатор опять потеряла кольцо?

— Да. Я знала, что она была в субботу в офисе, помогала с почтой, поэтому сочла правдоподобной историю о забытом перстне. Я верю, что Тоби действительно вез ее на собрание, когда мне позвонили. Голос звучал приглушенно, и, кто бы ни говорил со мной, сказал он не много. Что-то вроде: «Посмотри, нет ли перстня сенатора в сейфе кампании, и дай ей знать». Я была раздосадована, потому что собиралась поехать в Ричмонд, рисовать с натуры, и даже буркнула: «Скорее всего она найдет его где-нибудь у себя под носом». Звонивший хохотнул и повесил трубку. Если бы Абигайль Дженнингс не рассуждала так упорно о втором шансе, который она мне предоставила, не намекала на мою судимость, возможно, к моим показаниям отнеслись бы более внимательно. Я потеряла одиннадцать лет жизни не по своей вине и не хочу терять больше ни дня! — Элеонор встала и положила на стол деньги. — Тут должно хватить. — Она нагнулась, подняла чемодан, потом обернулась к Пэт: — Знаете, что меня гнетет? Я нарушила обещание, которое дала одному человеку. Я жила у него, и он был очень добр ко мне. Он просил меня не ходить пока в полицию. Если бы я могла объяснить ему все! Но я даже не знаю, где он сейчас.

— Может быть, я позвоню ему от вашего имени попозже? Как его зовут? Где он работает?

— Его зовут Артур Стивенс. Кажется, у него какие-то неприятности на работе. Он не вернется туда. Ничего не поделаешь! Надеюсь, ваша программа будет иметь успех, мисс Треймор. Я ужасно расстроилась, когда прочла анонс. Я знала: если вы покажете хотя бы одну мою фотографию, я окажусь в тюрьме через двадцать четыре часа. Но зато благодаря угрозе разоблачения я поняла, насколько устала прятаться. И пусть это звучит безумно, но страх придал мне мужество и теперь я могу вернуться в тюрьму, чтобы однажды обрести настоящую свободу. Отец, я имею в виду Артура Стивенса, просто не мог меня понять. А теперь я лучше пойду, пока мужество не оставило меня.

Пэт беспомощно смотрела ей вслед.

Когда Элеонор вышла из ресторана, два неприметных человека, сидевшие за столиком у самых дверей, поднялись и последовали за ней.

Глава 32

— Эбби, все не так плохо, как могло бы быть.

За сорок лет знакомства Тоби не раз следил за сменой настроения Абигайль. Им довелось немало пережить вместе, но лишь третий раз в жизни он держал ее в своих объятиях — она безутешно рыдала.

— Почему ты не сказал, что она остановилась именно в этом доме?

— Не видел смысла.

Они сидели в гостиной Абигайль. По приезде домой Тоби показал ей статью и теперь пытался хоть как-то утешить хозяйку.

— Эбби, завтра эта газета будет устилать ведра с отбросами!

— Я не хочу ничего слышать о ведрах с отбросами! — завопила она в ярости.

Тоби налил изрядную порцию виски и заставил ее выпить.

— Давай, сенатор, возьми себя в руки. Может быть, в кустах прячется фотограф.

— Заткнись, дурак проклятый! — Но его наивное увещевание все-таки подействовало — злоба уступила место жалости к себе, и Эбби опять заплакала, но уже потише.

— Тоби, я чувствую себя героиней скандального бульварного романа. А тут еще эта фотография, Тоби, эта фотография! — Она, конечно, имела в виду совсем не обложку «Миррор».

Тоби прижал ее к себе и неуклюже похлопал по спине, в который раз испытывая боль от мысли, что он всего лишь поручень, за который хватаются в минуту внезапной слабости.

— Если кто-нибудь внимательно рассмотрит фотографию! Тоби, ты только взгляни на нее…

— Да кто станет себя утруждать?

— Тоби, эта девушка, Пэт Треймор… Как получилось, что она арендовала этот дом? Не может быть, что это просто совпадение.

— За двадцать четыре года дом сдавали двенадцати жильцам. Мисс Треймор — одна из клиенток. — Тоби постарался вложить в свои слова максимум убедительности. Он не верил тому, что говорил, но, с другой стороны, Филу еще не удалось раскопать ничего интересного, связанного с арендой. — Эбби, ты должна держаться изо всех сил. Тот, кто угрожает Пэт Треймор…

— Тоби, а откуда мы знаем, что угрозы действительно были? Откуда мы знаем, что это не чья-то расчетливая попытка скомпрометировать меня?

Эта мысль так поразила Тоби, что он отступил назад.

— Боже всемогущий! Эбби, ты считаешь, что она все придумала?

Телефонный звонок заставил обоих вздрогнуть. Тоби вопросительно посмотрел на Абигайль:

— Ты хочешь, чтобы я…

— Да. — Она закрыла лицо руками. — Мне наплевать, кто звонит. Меня нет.

— Резиденция сенатора Дженнингс, — произнес Тоби голосом вымуштрованного английского дворецкого. — Могу я передать сенатору ваше поручение? В данный момент она не может подойти. — Он подмигнул Эбби и был вознагражден подобием улыбки. — Президент!.. О, одну минуту, сэр. — Тоби зажал рукой микрофон. — Эбби, звонит президент…

— Тоби, я не могу…

— Эбби, ради Бога, это президент!

Абигайль прижала ладонь к губам, потом подошла и взяла трубку.

— Ну, если это опять твои шуточки!.. — Она поднесла трубку к уху. — Абигайль Дженнингс.

Тоби наблюдал, как меняется выражение ее лица.

— Господин президент! О, простите… Я так сожалею… Просматриваю кое-какие статьи… Простите… Да, сэр, конечно. Да, я смогу приехать в Белый дом завтра вечером… в восемь тридцать?.. Конечно, конечно. Да, эта программа отняла у нас много времени. Честно говоря, я неловко чувствую себя в роли телегероини… О, вы очень любезны… Сэр, вы имеете в виду?.. Я просто не знаю, что ответить… Конечно, понимаю… Благодарю вас, сэр.

Абигайль повесила трубку и ошалело уставилась на Тоби:

— Я не должна говорить об этом ни единой душе… Он объявит о моем назначении завтра вечером после программы. Сказал, что это неплохая мысль — дать возможность всей стране узнать меня поближе. Он посмеялся над обложкой «Миррор», сказав, что его мать тоже была толстухой, но я, по его словам, теперь гораздо красивее, чем в семнадцать лет. Тоби, я буду вице-президентом Соединенных Штатов! — Она истерически захохотала и бросилась к нему на шею.

— Эбби, ты этого добилась! — Он подхватил ее на руки и закружил. В следующий миг лицо миссис Дженнингс исказила тревога.

— Тоби, а вдруг что-нибудь случится?.. Ничто не должно помешать мне…

Он поставил ее на пол и накрыл обе ее ладони своей огромной рукой.

Она засмеялась, потом опять расплакалась.

— Тоби, я словно на американских горках. А все потому, что ты заставил меня выпить виски! Знаешь же, что я не умею пить. Тоби, ты только подумай: я — вице-президент!..

Ему пришлось разрядить обстановку.

— Позже мы отправимся кататься и заодно осмотрим твой новый дом, Эбби. Наконец-то у тебя будет особняк! Следующая остановка — Массачусетс-авеню, — сказал он ровным голосом.

— Заткнись, Тоби. Лучше приготовь мне чашку чаю. Я хочу принять душ, попытаюсь прийти в себя. Вице-президент! Боже мой, Боже мой!..

Он поставил чайник и, не потрудившись надеть пальто, вышел на улицу, к почтовому ящику у ворот. В нем лежала обычная макулатура — рекламные объявления, бланки с приглашениями принять участие в конкурсах. «Вы можете выиграть два миллиона долларов…» Девяносто девять процентов личной почты Абигайль проходило через офис.

А потом Тоби увидел это — голубой конверт с написанным от руки адресом. Личное письмо сенатору Дженнингс. Он глянул в левый верхний угол и почувствовал, как от лица отливает кровь.

Письмо отправила Кэтрин Грэни.

Глава 33

Сэм ехал по Седьмой улице. Он уже немного опаздывал на встречу с Ларри Саггиотисом из Национального управления безопасности транспорта.

Вчера вечером, расставшись с Пэт, он отправился домой и большую часть ночи провалялся в постели без сна. Гнев и раздражение постепенно сменились мрачными раздумьями о справедливости обвинений Пэт.

— Могу я помочь вам, сэр?

— Что? О, простите. — Сэм настолько погрузился в мысли, что не заметил, как добрался до вестибюля ФУА[11] и даже прошел через вращающиеся двери. На него с любопытством смотрел охранник.

Он поднялся на восьмой этаж и сообщил свое имя секретарше.

— Шеф примет вас через несколько минут, — сказала девушка.

Сэм устроился в кресле. Действительно ли между Абигайль и Виллардом в последний день его жизни произошла крупная ссора? Впрочем, если и так, это еще ничего не значит, решил он. Сэм помнил, как сам не раз грозился уйти из конгресса и заняться каким-нибудь прибыльным делом, чтобы обеспечить Дженис роскошную жизнь, которую та заслуживала. Дженис спорила с ним, нападала на него, и любому свидетелю их стычек пришло бы в голову, что они не выносят друг друга. Может быть, вдова пилота действительно наблюдала ссору Абигайль и Вилларда Дженнингс — бывают же черные дни, когда человеку становится противна его работа и он готов на все махнуть рукой. Возможно, у Вилларда был как раз такой день, а Абигайль не хотела, чтобы он сжигал за собой мосты.

Чтобы узнать о подробностях катастрофы, Сэм позвонил Джеку Карлсону из ФБР.

— Двадцать семь лет назад? — Джек присвистнул. — Ничего себе задачка! Не могу ничего обещать. Сейчас расследованием авиакатастроф занимается Национальное управление безопасности транспорта, а прежде — Управление гражданской авиации. Ладно, попробую выяснить.

Джек позвонил в половине десятого.

— Тебе повезло, — сказал он лаконично. — Большую часть докладов после десяти лет хранения уничтожают, но, когда дело касается видных личностей, отчеты о расследовании пересылают на хранение в Управление безопасности. Я связался с Ларри Саггиотисом, который там работает. Он ждет тебя в полдень…

— Извините, сэр. Мистер Саггиотис просит вас к себе.

Сэм встрепенулся. Похоже, секретарша уже давно пыталась привлечь его внимание. «Что-то я сегодня сплю на ходу», — подумал он и пошел за девушкой по коридору.

Ларри Саггиотис оказался крупным мужчиной, чья внешность вкупе с фамилией подтверждала его греческое происхождение. Они обменялись рукопожатиями, и Сэм изложил тщательно отредактированную версию, объясняющую его интерес к расследованию этой катастрофы.

Ларри уселся в кресло и нахмурился:

— Сегодня прекрасный день, не правда ли? — начал он. — Но в Нью-Йорке — туман, в Миннеаполисе — гололед, а в Далласе — проливной дождь. Тем не менее в следующие двадцать четыре часа сто двадцать тысяч коммерческих, военных и частных самолетов поднимутся в небо и приземлятся на территории нашей страны. Вероятность того, что какой-нибудь из них разобьется, ничтожно мала. Теперь представьте себе, что мы испытываем, когда самолет, проверенный перед вылетом опытным механиком и управляемый первоклассным пилотом, при стопроцентной видимости, средь бела дня, вдруг врезается в гору и разлетается на кусочки.

— Самолет Дженнингса?

— Самолет Дженнингса, — подтвердил Ларри. — Я только что просмотрел отчет. Что произошло? Мы до сих пор не знаем. В последний раз с Джорджем Грэни связывался авиадиспетчер Ричмонда. Сообщений о неполадках не было. Им предстоял обычный двухчасовой перелет. Но они так и не прибыли в аэропорт назначения.

— Но вердикт комиссии — ошибка пилота? — спросил Сэм.

— Вероятная причина — ошибка пилота. Это обычная формулировка, означающая, что истинную причину катастрофы установить не удалось. У Грэни была довольно новая машина — «сессна» с двумя двигателями; инженеры утверждали, что самолет находился в превосходном состоянии. А вдова Вилларда Дженнингса выплакала все глаза, рассказывая, в какой ужас ее приводят маленькие самолеты, и о жалобах мужа на жесткие посадки Грэни.

— Выдвигалась ли версия о чьем-то преступном замысле?

— Мистер Кингсли, в таких случаях всегда предполагают возможность преступления. Прежде всего мы пытаемся установить, как мог действовать злоумышленник. Но существует множество способов, которые позволяют им не оставить следов. Например, в наши дни, когда самолеты напичканы электроникой, достаточно спрятать в кабине сильный магнит, чтобы вывести из строя все приборы. Двадцать семь лет назад это было невозможно. Но если кто-то «поработал» с генератором злосчастной «сессны», например, перетер или перерезал провод, самолет мог полностью потерять управление, как раз пролетая над горой. А вероятность обнаружить хоть сколько-нибудь стоящие улики ничтожно мала. Другая возможность — топливный переключатель. У самолетов такого типа два топливных бака. Когда стрелка первого показывает, что бак пуст, пилот переключается на второй. Допустим, что прибор неисправен — тогда у пилота нет ни малейшего шанса использовать топливо второго бака. А если использовать кислоту? Некто, не желающий, чтобы самолет добрался до места, мог оставить на борту дырявый контейнер с этой дрянью. В багажном отсеке, под сиденьем — не имеет значения. Кислота разъест провода через полчаса, а значит — дело в шляпе. Но в этом случае хотя бы доказательства преступного замысла найти легче.

— Какая-нибудь из этих версий рассматривалась при слушании дела?

— Не удалось собрать достаточно обломков, чтобы играть в такие игры. Пришлось лишь искать мотив. В данном случае зацепиться было абсолютно не за что. Чартерная линия Грэни процветала: страховой договор в недавнем прошлом он не заключал. Конгрессмен получал такое маленькое жалованье, что просто диву даешься. Конечно, если ты из богатой семьи, то можешь и не гнаться за высокими заработками… Кстати, я уже второй раз запрашиваю копию этого отчета. На прошлой неделе приходила миссис Грэни.

— Ларри, я попытаюсь убедить сенатора Дженнингс не настаивать на старой версии причин аварии. Конечно, я еще изучу отчет сам, но ответьте мне на один вопрос: есть ли какие-либо основания предполагать, что Джордж Грэни был неопытным или небрежным пилотом?

— Абсолютно никаких, конгрессмен. У него безупречный послужной список. Он летал всю Корейскую войну в составе авиаполка, потом работал несколько лет на государство. Подобный полет был для него чем-то вроде детской забавы.

— А как насчет оборудования самолета?

— Оно было самым современным. К тому же машину осматривали хорошие механики.

— Значит, вдова пилота имеет веские причины негодовать, что вину за катастрофу возложили на Джорджа Грэни?

Ларри выпустил кольцо дыма размером с бублик.

— Еще бы! Более чем вескую!

Глава 34

В десять минут пятого Пэт наконец дозвонилась до Сэма из вестибюля студии «Потомак». Не упомянув о вчерашней ссоре, она рассказала ему про Элеонор Браун.

— Я не смогла ее отговорить. Она полна решимости сдаться полиции.

— Успокойся, Пэт. Я пришлю к ней адвоката. Ты долго еще пробудешь в студии?

— Не знаю. Ты читал сегодняшнюю «Трибюн»?

— Только заголовки.

— Обрати внимание на второй раздел. Журналистка, с которой я встретилась у посла, узнала, где я живу, и вытащила на свет Божий старую историю.

— Пэт, я буду дома. Приезжай, когда закончишь дела в студии.

Пелхэм ждал ее в офисе. Пэт думала, что получит взбучку из-за «Трибюн», но шеф повел себя довольно сдержанно.

— Съемки в Эйпл-Джанкшене прошли хорошо, — сообщил он. — Вчера выпал снег, и эта грязная дыра выглядела просто великолепно — этакий городок Американской Мечты. Мы сняли дом Сондерсов, школу с детским приютом перед ней и Мэйн-стрит с рождественской елкой. И даже прибили на здание муниципалитета доску: «Эйпл-Джанкшен, родина сенатора Абигайль Дженнингс».

Лютер выпустил через ноздри струи дыма.

— Эта пожилая леди, Маргарет Лэнгли, прекрасный типаж. Классическая старая учительница. Ее рассказ о целеустремленности юной Абигайль и сцена, где она показывает школьный альбом, — просто конфетка. Очень удачный штрих.

Слушая Пелхэма, Пэт не могла отделаться от ощущения, что идея съемок в Эйпл-Джанкшене каким-то образом стала считаться его идеей.

— Вы видели материал, смонтированный сегодня утром? — спросила она.

— Да. Неплохо, хотя вы могли бы уделить побольше внимания работе сенатора за письменным столом. Эпизод с рождественским обедом вышел превосходно.

— Вы, конечно, читали сегодняшнюю «Трибюн»?

— Да. — Лютер раздавил сигарету в пепельнице и потянулся за новой. Его тон изменился. На щеках появились предательские алые пятна. — Пэт, вы не могли бы выложить карты на стол и объяснить, зачем обнародовали эту историю?

— Зачем я — что сделала?

Сдержанность Пелхэма таяла, как дым его сигареты.

— Возможно, многие примут за совпадение появление массы сенсационных публикаций о сенаторе. Но я, признаться, не верю в подобные совпадения. Я согласен с тем, что сказала Абигайль после публикации ее фотографии в «Миррор». Вы с самого первого дня вынуждаете нас делать эту программу так, как это угодно вам. Да еще пускаетесь на всевозможные уловки, чтобы привлечь внимание публики к собственной персоне. В Вашингтоне уже не сыщешь человека, который не говорил бы о Пэт Треймор.

— Раз вы так считаете, то почему не отказываетесь от моих услуг?

— Надеетесь, что я подарю вам еще одну сенсацию? Ни в коем случае. Но не могли бы вы ответить на несколько вопросов, чтобы успокоить мое любопытство?

— Извольте.

— Помните, когда вы впервые появились в этом кабинете, я велел вам избегать любых упоминаний о конгрессмене Адамсе и его жене? Тогда вы уже знали, что сняли их дом?

— Да.

— Разве с вашей стороны не было бы естественным упомянуть об этом?

— А зачем? Я послушно вырезала из фильмов сенатора все до последнего запретные кадры, а это, между прочим, оказалось чертовски утомительным занятием. Вы когда-нибудь просматривали оригиналы?

— Просматривал. Работу вы проделали действительно большую. Но объясните мне, зачем кому-то угрожать вам? Любой, кто хоть немного знаком с нашим бизнесом, понял бы, что независимо от того, работаете над программой вы или кто-то другой, она все равно будет завершена.

Пэт ответила, постаравшись тщательно подобрать слова:

— По-моему, эти угрозы так и останутся угрозами. Не думаю, что кто-то действительно хочет расправиться со мной. Скорее, неизвестный просто решил испугать меня. Но все-таки я думаю, кто-то отчаянно не хочет, чтобы программа вышла в эфир, и считает, что, если я откажусь от проекта, работу с ней некому будет завершить. — Она выдержала паузу, потом добавила: — Этот человек не знает, что я простая пешка в кампании проталкивания Абигайль Дженнингс в вице-президенты.

— Вы намекаете?..

— Не намекаю, а утверждаю. Я как дура попалась на вашу удочку. Своими посулами и сладкими речами вы добились того, что я сломя голову примчалась сюда и за неделю сделала работу, на которую любому другому журналисту потребовалось бы месяца три, при этом еще позволила вам и сенатору всучить мне давно заготовленный и пережеванный материал. Если эта программа может хоть мало-мальски претендовать на объективность, то лишь благодаря отрывкам, которые я вам чуть ли не силой навязала. А шумиха, которая поднялась вокруг меня, лишь способствовала тому, что программа работает на сенатора. Но предупреждаю вас: когда все закончится, я намерена самостоятельно расследовать один-два момента.

— Например, какие?

— Например, дело Элеонор Браун — девушки, которую обвинили в присвоении денег из фонда избирательной кампании. Я видела ее сегодня. Она собирается сдаться полиции и вновь заявить, что не касалась этих денег…

— Элеонор Браун пойдет в полицию? — перебил Пелхэм. — Что ж, это нам даже на руку. Поскольку она нарушила условия освобождения, на поруки ее не выпустят.

— Конгрессмен Кингсли будет добиваться ее освобождения под залог.

— Напрасно, напрасно. Я позабочусь о том, чтобы она оставалась в тюрьме, пока президент не объявит о своем выборе. А после назначения Абигайль кого все это будет волновать? В конце концов Элеонор Браун судил суд. Мы расскажем об этом деле, как планировали, только добавим, что благодаря нашей передаче Элеонор Браун явилась с повинной. Тем самым мы выбьем из ее рук оружие, если она намерена воспользоваться им, чтобы устроить нам неприятности.

Пэт почувствовала себя предательницей.

— А я, как это ни покажется вам странным, считаю, что она невиновна. Более того, если удастся это доказать, я буду добиваться повторного суда.

— Элеонор Браун виновна, — отрезал Пелхэм. — Если бы это было иначе, то разве она бы сбежала? Наверняка припрятала семьдесят пять тысяч баксов и теперь хочет пожить чистенькой, спокойно тратя денежки. Не забывайте: суд присяжных единогласно признал ее виновной. Надеюсь, известные вам факты способны плохо отразиться на репутации сенатора?

Пэт рассказала ему о Кэтрин Грэни.

— Так она собирается подать в суд на телесеть? — против ожидания Лютер выглядел очень довольным. — И это вас встревожило.

— Если она начнет распространять слухи о семейной жизни Дженнингсов… хотя бы о том, что свекровь не оставила сенатору ни цента…

— То Абигайль завоюет горячее сочувствие каждой американки, которой приходится мириться с враждебностью свекрови. А что до семейной жизни Дженнингсов, то почему кто-то должен поверить Кэтрин Грэни, а не Тоби? Не забывайте, он работал у Вилларда вплоть до гибели Дженнингса и, уж конечно, лучше осведомлен о его отношениях с женой. И как насчет письма Абигайль к мужу, которое вы мне показали? Оно ведь написано всего за несколько дней до катастрофы.

— Это мы так считаем. А кто-нибудь другой может заметить, что там не проставлен год.

— Если вопрос только в этом, то не поздно вписать его и сейчас. Что-нибудь еще?

— Насколько мне известно, создать неблагоприятное мнение о сенаторе в глазах общественности могут только эти два момента. Готова дать честное слово.

— Ладно. — Лютер явно расслабился. — Вечером отправлю бригаду снимать возвращение Абигайль домой. Сцена окончания рабочего дня.

— Вы не хотите, чтобы я участвовала в съемке?

— Я хочу, чтобы вы держались как можно дальше от Абигайль Дженнингс, пока она не успокоится. Пэт, вы внимательно читали условия договора с нашей студией?

— Надеюсь.

— Значит, вы знаете, что мы имеем право расторгнуть контракт, выплатив оговоренную компенсацию. Честно говоря, я не поверил в сомнительную историю о злоумышленнике, желающем сорвать программу. Но я почти восхищаюсь вашей ловкостью, благодаря которой вы стали знаменитостью в Вашингтоне. Но самое занятное — вам удалось добиться этого, манипулируя фактами биографии женщины, вся жизнь которой отдана служению людям.

— А вы сами мой контракт читали? — в свою очередь полюбопытствовала Пэт.

— Я его составлял.

— Значит, вы помните, что мне предоставлена творческая свобода при работе над порученными проектами. А как вы считаете, выполнялось ли это условие в последние дни? — Пэт направилась к выходу и открыла дверь кабинета. Она не сомневалась, что все, кто был в этот момент в отделе новостей, навострили уши.

— Мы обсудим условия вашего контракта на будущей неделе, — сухо отозвался Пелхэм.

Это был один из немногих случаев в жизни Пэт, когда она хлопнула дверью.

* * *

Спустя четверть часа она назвала свое имя привратнику многоквартирного дома, где жил Сэм. Когда лифт остановился, Сэм уже ждал в холле.

— Пэт, ты выглядишь измученной, — заметил он.

— Так и есть. — Она посмотрела на него. Сэм надел тот же свитер с ромбиками, в котором был накануне. Пэт ощутила болезненный укол, снова отметив, как свитер оттеняет синеву его глаз. Сэм взял ее руку и повел вдоль длинного коридора.

Первым впечатлением от квартиры было удивление — Пэт никак не ожидала, что у Сэма подобная обстановка: темно-серая секционная мебель занимала центр комнаты. На стенах висело несколько неплохих гравюр и две превосходные картины. Пол был накрыт огромным — от стены до стены — паласом с черно-серо-белым рисунком.

Пэт почему-то представляла себе жилище Сэма совсем иным, более традиционным, что ли. Она ожидала увидеть здесь диван с подлокотниками, легкие стулья, многочисленные семейные безделушки. Восточный ковер, даже старенький и потертый, смотрелся бы лучше паласа.

Сэм поинтересовался, как ей нравится у него.

— Похоже на холл какого-нибудь мотеля.

В глазах Сэма запрыгали чертики.

— А ты определенно умеешь добиваться повторных приглашений, не правда ли? Я собирался вышвырнуть все подчистую, начать жизнь заново — и, разумеется, пока отложил этот решительный шаг. Согласен, уютным мое жилье не назовешь.

— Тогда зачем здесь оставаться? Неужели нет других вариантов?

— Ну, квартира-то сама по себе прекрасная, — непринужденно возразил Сэм, — но меня раздражает эта мебель. Старую я распродал, а какой именно должна быть новая — не знаю.

Это полушутливое замечание неожиданно обрело слишком большой вес.

— Конгрессмен, у вас случайно не найдется капелька виски для усталой дамы?

— Конечно, найдется. — Сэм направился к бару. — Побольше содовой, один кубик льда, чуть-чуть лимонного сока, если возможно, но не переживайте, если лимона нет. — Он улыбнулся.

— Уверена, я не такая зануда.

— Не зануда, разумеется, просто очень основательная девушка. — Он смешал напитки, поставил стаканы на столик. — Садись, непоседа. Как дела в студии?

— На следующей неделе скорее всего потеряю работу. Лютер убежден, что все неприятности подстраиваю я сама. Этакий рекламный трюк. Он даже выразил восхищение моей ловкостью.

— Полагаю, Абигайль придерживается той же точки зрения.

Пэт подняла бровь.

— Ты наверняка узнал бы об этом первый. Сэм, я вовсе не собиралась тебе звонить после вчерашнего так скоро. Я думала устроить хорошую трехмесячную паузу, мы бы оба как следует остыли и возобновили общение, встретившись как старые приятели. Но сейчас мне действительно необходима срочная помощь, и я ни в коем случае не могу обращаться за ней к Лютеру. Так что, боюсь, мне пришлось выбрать тебя.

— Я бы предпочел, чтобы, выбирая, ты руководствовалась другими соображениями, ну да ладно. Буду рад оказать тебе услугу.

Сэм изменился. Пэт чувствовала, что сегодня его нерешительность и растерянность пропали.

— Видишь ли, сообщая тебе о вторжении в дом, я кое-что опустила. — Стараясь говорить как можно спокойнее, она поведала о тряпичной кукле. — А теперь кукла исчезла.

— Получается, кто-то снова побывал у тебя без твоего ведома?

— Да.

— Тогда тебе больше ни минуты нельзя там оставаться.

Она не смогла усидеть на месте, встала и подошла к окну.

— Это не выход… Сэм, в каком-то смысле исчезновение куклы даже успокаивает. Вряд ли неизвестный действительно намеревался причинить мне вред. По-моему, он боится, что программа может каким-то образом ему повредить. И у меня есть несколько соображений на этот счет. — Пэт рассказала, на какие мысли навело ее знакомство с делом Элеонор Браун. — Если Элеонор говорит правду, то лжет Тоби. Если лжет Тоби, то сенатор его прикрывает, а это кажется невероятным. Но, предположим, существует третье лицо — тот, кто мог сымитировать голос Тоби. Он знал о кладовой в доме Элеонор и подбросил туда небольшую сумму, а ее сочли достаточной для того, чтобы обвинить девушку в краже.

— Но при чем здесь угрозы и кукла?

— Вероятно, этот человек встречал меня в детстве и, узнав во мне Кэрри Адамс, решил запугать, чтобы остановить работу над программой. Как тебе такое предположение? Кстати, Тоби знал меня, когда я была маленькой. В последнее время он стал относиться ко мне враждебно. Сначала я думала, все дело в публикациях о сенаторе, но как-то заметила, что он шарит глазами по библиотеке, словно что-то высматривает. Однажды сделал вид, что уходит, а сам потихоньку вернулся в дом. Он притворился, будто проверяет работу замка. Сказал, что в дом может попасть кто угодно, и посоветовал быть осторожнее. Тогда я приняла все за чистую монету, но, по правде говоря, Сэм, он очень меня беспокоит. Не мог бы ты проверить его и выяснить, были у него когда-нибудь неприятности с полицией или нет? Я имею в виду настоящие неприятности.

— Ну конечно, могу. Мне и самому никогда не нравился этот тип. — Сэм остановился у нее за спиной и обнял за талию. Пэт непроизвольно приникла к нему.

— Я соскучился по тебе, Пэт.

— С прошлой ночи?

— Нет, за два последних года.

— Я ведь могу и поверить. — На мгновение она позволила себе просто наслаждаться его близостью, потом повернулась и посмотрела ему в глаза. — Сэм, небольшая порция нежности ничего не изменит. Поэтому, если ты хочешь просто…

Он крепко прижал ее к себе. Они долго стояли так — два темных силуэта на фоне освещенного окна. В конце концов Пэт отстранилась, и Сэм не стал ее удерживать. Они снова посмотрели друг другу в глаза.

— Пэт, — сказал он, — все, что ты говорила ночью, правда. За одним исключением. Между мной и Абигайль абсолютно ничего нет. Ты можешь дать мне немного времени, чтобы обрести самого себя? Я не знал, что живу, словно зомби, пока снова не увидел тебя на прошлой неделе.

— Кажется, ты забыл, что мне тоже требуется время. Путешествие по закоулкам памяти оказалось не таким легким, как я думала. — Она через силу улыбнулась.

— Ты считаешь, что к тебе возвращаются воспоминания о событиях той ночи?

— Возможно, теперь я наконец действительно вспомнила, как это произошло. Но меня не особенно это радует. Я начинаю верить, что виновницей трагедии была мать. И мне в каком-то смысле еще тяжелее.

— А почему ты так решила?

— Сейчас важно не почему я так решила, а почему она могла сорваться. Ладно, еще денек, и мы явим миру передачу «Сенатор Абигайль Дженнингс. Биографический очерк». Вот тогда я примусь за настоящее расследование. Эх, если бы мы не пороли такую горячку! Господи, Сэм, там столько концов не сходится! И мне безразлично, что думает Лютер. Абигайль еще пожалеет, что решила упомянуть об авиакатастрофе. Кэтрин Грэни знает, что делает.

Пэт отклонила приглашение Сэма пообедать вместе.

— Сегодня у меня был ужасно тяжелый день. Чтобы вовремя попасть в офис сенатора, пришлось вставать в четыре. А завтра последние съемки. Лучше уж мне обойтись бутербродом и поскорее завалиться спать.

У двери Сэм снова задержал ее:

— Когда мне исполнится семьдесят, тебе будет сорок девять.

— А когда тебе исполнится сто три, мне будет восемьдесят два… Ты проверишь Тоби и дашь мне знать, когда выяснишь что-нибудь об Элеонор Браун?

— Разумеется.

Оставшись один, Сэм позвонил Джеку Карлсону и быстро пересказал то, что услышал от Пэт пару минут назад. Карлсон присвистнул:

— Ты хочешь сказать, что этот тип снова проникал в ее дом? Сэм, мы имеем дело с настоящим психом. Конечно, этого Тоби проверить тоже не помешает, но только сделай одолжение, достань образец его почерка, ладно?

Глава 35

Детектив Барротт был добрым. Он поверил, что она говорит правду. Но его напарник, который оказался постарше, отнесся к ней враждебно. Элеонор снова и снова отвечала ему на одни и те же вопросы.

Рассердилась ли она на Патрицию Треймор за подготовку программы, которая могла привести к ее аресту? Нет, конечно нет. Сначала она испугалась, а потом поняла, что не может больше прятаться и будет только рада, если все закончится.

Известно ли ей, где живет Патриция Треймор? Да, отец рассказывал, что мисс Треймор живет в доме Адамсов в Джорджтауне. Однажды, очень давно, он показал ей этот дом. Отец работал в джорджтаунской больнице, в бригаде «Скорой помощи», когда произошла та ужасная трагедия.

Не забиралась ли она в этот дом? Конечно нет. Зачем ей это нужно?

В камере Элеонор присела на краешек койки, недоумевая, как могла считать себя достаточно сильной, чтобы вернуться в этот мир. Стальные прутья и унизительная открытость туалета, ощущение захлопнувшейся ловушки и беспросветный мрак впереди.

Она легла на кровать и стала гадать, куда пропал отец. Неужели они предполагают, что он способен намеренно причинить кому-то вред? Это немыслимо. Отец — добрейший человек, он и мухи не обидит. Но он действительно ужасно нервничал после смерти миссис Гиллеспи.

Элеонор надеялась, что он поймет, почему она так поступила. Все равно полиция арестовала бы ее. Она не сомневалась: детектив Барротт собирается запросить данные на Глорию Стивенс.

Уехал ли отец? Скорее всего, да. Элеонор с растущим беспокойством вспомнила, как часто он менял работу. Где-то он теперь?

* * *

Артур пообедал в кафетерии на Четырнадцатой улице. Он взял тушеную говядину, лимонный пирог и кофе. Он насыщался неторопливо и основательно — кто знает, сколько дней пройдет, прежде чем он вернется к дому Патриции Треймор, заберется внутрь через верхнее окно и устроится в стенном шкафу комнаты для гостей. Он возьмет с собой несколько банок содовой. В кармане до сих пор лежат сдоба и два рогалика, те, что он купил утром. Хорошо бы еще пару банок сока и, пожалуй, немного арахисового масла и ржаного хлеба. Этого хватит, чтобы продержаться до завтрашнего вечера, пока он не увидит программу.

Придется потратить девяносто драгоценных долларов на миниатюрный черно-белый телевизор с наушниками. Иначе он не сможет посмотреть программу в доме Патриции Треймор, сидя в шкафу.

По дороге к дому он купит в аптеке таблетки кофеина. Ведь он не может позволить себе закричать во сне. Скорее всего она не услышит его из своей комнаты, но рисковать нельзя.

Сорок минут спустя Артур уже в Джорджтауне, в двух кварталах от дома Патриции Треймор. Здесь было тихо, даже слишком тихо. Сейчас, когда рождественские распродажи закончились, незнакомый человек легко мог привлечь внимание жителей района. Возможно даже, что полиция держит дом Патриции Треймор под наблюдением. Но то обстоятельство, что ее участок — угловой, облегчало задачу. К счастью, и соседний дом был погружен в темноту.

Артур проскользнул во двор неосвещенного дома. Деревянный забор, разделяющий участки, был невысок. Артур перебросил через ограду хозяйственную сумку, предварительно удостоверившись, что она упадет в сугроб, потом легко перелез сам.

Он прислушался. Ни единого звука. Машины мисс Треймор на подъездной дорожке нет, ни одно окно в доме не светится.

Карабкаться на обледеневшее дерево с хозяйственной сумкой на плече было трудно. Если бы не многочисленные ветки и сучья, он бы не удержался и упал. Рама примерзла, и Артуру стоило больших усилий поднять ее. Когда он перешагнул подоконник и ступил в комнату, от его шагов тяжело заскрипели половицы.

Несколько мучительных минут Артур постоял у окна — он был готов мгновенно выбраться из дома, спуститься по дереву и убежать. Но вокруг было абсолютно тихо, лишь время от времени урчали батареи.

Артур принялся обустраивать убежище в стенном шкафу.

К счастью, полки были не закреплены. Если их немного подвинуть на себя, снаружи будет казаться, что они касаются задней стенки, и никому не придет в голову, что за ними есть свободное пространство.

Артур нашел толстое стеганое одеяло и положил его на пол. Оно вполне заменит ему спальный мешок. Потом он выгрузил запасы продовольствия и переносной телевизор. Четыре королевские подушки на нижней полке полностью скроют его.

Через несколько минут приготовления были закончены. Теперь можно отправиться на разведку.

К несчастью, Патриция Треймор не оставила ни одной включенной лампы. Это означало, что ему придется довольствоваться только светом фонарика, причем держать его надо как можно ближе к полу, чтобы никто не заметил ни единого проблеска, если бросит взгляд на темные окна. Артур несколько раз прошелся туда-сюда между гостевой спальней и хозяйскими апартаментами. Он проверил все половицы и нашел одну, которая скрипела.

Ему понадобилось двадцать секунд, чтобы добраться от своего шкафа до комнаты Пэт. Артур крадучись вступил в комнату и подошел к туалетному столику. Он никогда еще не видел таких красивых вещиц. Расческа, зеркало, щетки — все было отделано чеканным серебром. Артур вынул пробку из флакона с духами и вдохнул терпкий аромат.

Потом он заглянул в ванную комнату, заметил ее белье на дверном крючке, осторожно до него дотронулся и сердито подумал, что такая одежда понравилась бы Глории.

Приезжала ли полиция к Глории на работу, допрашивала ли ее? Она, должно быть, уже дома. Артуру захотелось поговорить с ней.

Он пробрался к кровати, нашел на ночном столике телефон и набрал номер. После четвертого гудка он нахмурился. Глория говорила, что собирается пойти в полицию, но не могла же она нарушить данное ему обещание! Нет, конечно, она этого не сделала. Скорее всего она просто легла пораньше. Лежит и дрожит в ожидании завтрашней программы, гадает, покажут ли ее фотографию.

Артур поставил телефон на место и сел, сгорбившись, рядом с кроватью Пэт. Он уже соскучился по Глории. Пустота и тишина этого дома давили на него, заставив остро ощутить одиночество. Но он знал — голоса ангелов скоро придут к нему.

Глава 36

— Замечательно, сенатор, — сказал Лютер. — Сожалею, что мне пришлось попросить вас переодеться, но мы хотим создать у зрителя впечатление, будто съемки проводились в течение одного рабочего дня, поэтому нужен ваш вчерашний костюм.

— Все в порядке. Мне следовало самой догадаться, — кратко ответила Абигайль.

Они находились у нее в гостиной. Телевизионная бригада укладывала оборудование. Тоби заметил, что Абигайль не предложила Пелхэму выпить — стало быть, хочет поскорее избавиться от него.

Лютер, очевидно, понял намек.

— Поторапливайтесь! — рявкнул он на операторов, потом заискивающе улыбнулся: — Я знаю, у вас был трудный день, Абигайль. Но еще один сеанс в студии завтра утром, и мы закончим.

— Это будет счастливейший миг в моей жизни.

«Только бы Эбби смогла немного расслабиться!» — думал Тоби. Несколько часов назад они отправились на прогулку и пару раз объехали особняк вице-президента. Эбби даже пошутила по этому поводу: «Представляешь, что сказали бы репортеры, увидев, как я кружу здесь?» Но как только прибыла съемочная группа, она снова превратилась в комок нервов.

Пелхэм уже надевал пальто.

— Президент назначил на завтра пресс-конференцию. В десять вечера, в Восточном зале. Вы собираетесь там появиться, Абигайль? — поинтересовался он.

— Вообще-то я приглашена, — сказала она сухо.

— Выходит, мы прекрасно рассчитали время. Программа выйдет в эфир между шестью и семью, и зрителям не придется щелкать каналами, чтобы увидеть и то, и другое.

— Не сомневаюсь, что весь Вашингтон умирает от нетерпения. Лютер, я действительно ужасно устала.

— О, конечно. Простите меня. Увидимся завтра утром. В девять часов, если ничего не случится.

* * *

— Еще минута, и я бы спятила, — призналась Абигайль, когда они с Тоби наконец остались вдвоем. — А как подумаю, что все это пустая трата времени…

— Нет, сенатор, это не пустая трата времени, — не согласился Тоби. — Тебя еще должен утвердить конгресс. Конечно, ты получишь большинство, но разве плохо, если народ начнет слать телеграммы в твою поддержку? Эта программа сделает тебя всеобщим кумиром.

— В том случае, если из этой затеи вообще что-нибудь выйдет.

— Эбби, я нужен тебе сегодня вечером?

— Нет, я собираюсь лечь пораньше и почитать, пока не засну. Я ужасно вымоталась. — Она улыбнулась, и Тоби понял, что напряжение начинает ее отпускать. — Какую официантку ты преследуешь на этот раз? Или речь идет о покере?

* * *

Пэт добралась домой в полседьмого. Она включила свет в прихожей, но ступеньки за поворотом остались в тени. Неожиданно у нее в ушах зазвенели сердитые слова отца: «Тебе не следовало сюда приходить…»

В ту, последнюю, ночь раздался настойчивый звон дверного колокольчика; отец открыл дверь, и кто-то ворвался в дом, проскочив мимо нее; этот человек посмотрел наверх — вот почему она так испугалась. Папа сердился, и она боялась, что ее увидят.

Пэт положила дрожащую руку на перила.

«Я просто переутомилась, — подумала она, — да и день сегодня неудачный. Нужно успокоиться и приготовить ужин».

Она поднялась в спальню, быстро разделась и протянула руку за купальным халатом, висевшим на двери, но потом решила, что лучше надеть длинный восточный халат — в нем будет тепло и уютно.

Пэт села за туалетный столик, собрала волосы в хвост и нанесла на лицо крем. Она механически водила кончиками пальцев по коже, втирая крем вращательными движениями, как учил косметолог, на мгновение сжала виски, коснулась незаметного шрама у линии волос.

В зеркале отражалась мебель, стоящая в комнате; столбики кровати напоминали высоких подтянутых стражей. Пэт слышала, что, если мысленно нарисовать на лбу точку и долго смотреть на нее, можно загипнотизировать себя и вернуться в прошлое. Она целую минуту пыталась сосредоточиться на воображаемой точке, и внезапно у нее возникло странное ощущение, словно она наблюдает со стороны, как неведомая сила затягивает ее в какой-то туннель… И там, в этом туннеле, она была не одна. Пэт ясно ощутила чье-то присутствие…

Придет же в голову такая чепуха!

Пэт спустилась в кухню, приготовила омлет, кофе, тост и заставила себя поесть.

Кухня казалась удивительно теплой и уютной. Должно быть, они с родителями часто ужинали здесь. Кажется ей или у нее действительно сохранилось смутное воспоминание о том, как она сидела здесь, уютно устроившись на отцовских коленях? Вероника показывала ей их последнюю рождественскую открытку. На обороте было написано: «Дин, Рени и Кэрри». Пэт произнесла имена вслух: «Дин, Рени и Кэрри» — и у нее появилось ощущение, что в ритмике этой фразы есть какая-то неправильность.

Она ополоснула тарелки и поставила их в сушилку, намеренно оттягивая минуту, когда придется выполнить еще одну неприятную обязанность. Нужно внимательно прочесть газетную статью и выяснить, нет ли там новых неизвестных ей фактов о деле Дина и Рени Адамс.

Газета по-прежнему лежала на письменном столе в библиотеке. Пэт открыла разворот и заставила себя внимательно изучить каждую строчку текста. Многое она уже знала, но боли это не притупило… «На пистолете нашли отпечатки пальцев обоих супругов… Дин Адамс мгновенно скончался от пулевой раны во лбу… Рени Адамс, возможно, прожила еще несколько минут…»

Одна колонка была уделена сплетням, которые соседка с наслаждением пересказывала на вечере у посла: их брак, вне всяких сомнений, оказался несчастливым. Рени убеждала мужа уехать из Вашингтона, она с величайшим пренебрежением относилась к его работе, к непрерывной череде приемов и официальных церемоний, она ревновала мужа ко всем женщинам, которым он оказывал внимание…

Цитата из высказываний соседей: «Она была буквально одурманена им, а он не производил впечатление человека, отличающегося постоянством».

Ходили упорные слухи, что из пистолета стреляла Рени, а не Дин Адамс. Мать Рени пыталась прекратить эти разговоры. «Это не тайна, — заявила она на дознании, — это трагедия. Всего за несколько дней до убийства дочь сказала мне, что собирается вернуться с Кэрри домой и хлопотать о разводе. Думаю, это решение подтолкнуло его к насилию».

«Может быть, она и права, — подумала Пэт. — Я помню, как споткнулась о тело. Но почему я так уверена, что это была мама? А уверена ли я?»

Пэт стала разглядывать любительские снимки, которыми пестрила вторая страница. Виллард Дженнингс так похож на профессора! Кэтрин Грэни говорила, что он хотел уйти из конгресса и стать ректором колледжа. А Абигайль в молодости была ослепительно прекрасна. Среди фотографий Пэт обнаружила один нечеткий снимок. Она несколько раз возвращалась к нему, даже передвинула газету, чтобы на него падал свет.

Довольно неумелый снимок был сделан на пляже. Отец, мать и Абигайль в компании с двумя незнакомыми людьми. Мать поглощена книгой. Два незнакомца лежат на подстилках с закрытыми глазами. Камера захватила врасплох Абигайль и отца. Они сидели рядом и смотрели друг на друга. Что-то в позах, в выражении лиц неопровержимо свидетельствовало об их близости.

Пэт достала из стола увеличительное стекло и поднесла его к фотографии. Теперь она разглядела восхищение на лице Абигайль. Во взгляде отца читалась нежность. Их руки соприкасались.

Пэт сложила газету. Что значит эта фотография? Обычный флирт? Отец пользовался у женщин успехом и, вероятно, поощрял их внимание. Абигайль была прекрасной молодой вдовой. Наверное, за этим не кроется ничего серьезного.

В расстроенных чувствах Пэт всегда обращалась к музыке. Она перешла в гостиную, воткнула в розетку вилку от елочной гирлянды и, повинуясь внезапному порыву, выключила верхний свет. Потом села за рояль и некоторое время перебирала клавиши, пока не перешла к нежной мелодии «Патетической» Бетховена.

Сэм сегодня снова стал самим собой, таким она и помнила его — сильным и уверенным. Ему нужно время. Как и ей. Два года назад они чувствовали себя надломленными и виноватыми, но теперь все может пойти по-другому.

Отец и Абигайль Дженнингс. Что их связывало? Была ли она просто очередным его увлечением в веренице других? Отец слыл сердцеедом. А почему бы и нет? Красивый притягательный мужчина. Да и все популярные молодые политики того времени вели себя подобным образом. Взять хотя бы Кеннеди…

Элеонор Браун. Сумел ли адвокат добиться, чтобы ее отпустили под залог? Сэм так и не позвонил. «Элеонор невиновна, — говорила себе Пэт, — я уверена».

Теперь она играла «Грезы любви» Листа. Лист и Бетховен. Она неосознанно выбрала эти пьесы и в прошлый вечер. Может быть, их любила мама? Вероятно, она чувствовала себя так же — тоскливо и одиноко.

«Рени, выслушай меня. Прекрати играть и послушай». — «Я не могу. Оставь меня в покое». Голоса. Его — встревоженный и нетерпеливый, ее — подавленный.

Они так часто ссорились, думала Пэт. А после ссор мама играла часами. Но иногда, в хорошем настроении, она сажала меня рядом на скамеечку и говорила: «Нет, Кэрри, вот так. Поставь пальчики сюда… Она умеет находить ноты, которые я напеваю! У девочки врожденный слух!»

Руки Пэт сами открыли Мендельсона. «Опус 30, номер 3». Еще одна пьеса, навеянная страданием. Она встала. Хватит на сегодня музыки. Слишком много призраков живет в этой комнате.

Сэм позвонил как раз в тот момент, когда она поднималась по лестнице.

— Элеонор пока не выпустят. Боятся, что девушка снова сбежит. Похоже, человек, с которым она жила, подозревается в нескольких убийствах в доме для престарелых.

— Сэм, я не могу вынести мысли, что Элеонор снова в тюремной камере!

— Фрэнк Кроули, адвокат, которого я к ней послал, считает, что она говорит правду. Утром он получит судебную стенограмму. Мы сделаем для нее все, что сможем, Пэт. Хотя, боюсь, этого будет недостаточно… Как ты?

— Как раз собираюсь на боковую.

— Двери заперты?

— На засов и два замка.

— Хорошо. Пэт, у нас позади тяжелый день, пора расслабиться. Завтра вечером в Белом доме прием для узкого круга лиц. Президент сделает важное сообщение. Твое имя есть в списках приглашенных. Я проверил.

— Сэм, ты думаешь?..

— Я точно не знаю. Готов поставить на Абигайль, но президент ведет чертовски осторожную игру. Секретная служба до сих пор не взяла под охрану ни одного из возможных претендентов. А это можно расценить как намек. Насколько я понимаю, президент собирается держать всех в неведении до последней минуты. Но кого бы он ни назвал, мы с тобой все равно отправимся праздновать.

— Даже если ты не согласишься с его выбором?

— В настоящий момент мне плевать, кого он выберет. Меня волнует совсем другое: мы снова обрели друг друга, и я хочу отпраздновать это. Надеюсь наверстать потерянные годы. Знаешь, после того как мы расстались, я ужасно тосковал по тебе. И, чтобы не раскиснуть окончательно, принялся убеждать себя, что у нас бы ничего не вышло, даже будь я свободен. Спустя какое-то время я, наверное, поверил в собственную ложь.

Пэт рассмеялась, но ее голос немного дрожал. Она моргнула, смахивая неожиданно навернувшуюся слезу.

— Извинения приняты.

— И не стоит из-за сомнений растрачивать впустую наши жизни.

— Я думала, тебе потребуется больше времени, чтобы понять это.

— Как видишь, не потребовалось. — Теперь даже голос Сэма изменился — стал уверенным и сильным; таким она и помнила его все это время, когда бессонными ночами думала о любимом. — Пэт, я безнадежно влюбился в тебя в тот день на мысе Код. И ничто на свете не заставит меня отказаться от тебя. Я чертовски благодарен тебе, что ты меня дождалась.

— У меня не было выбора. О Господи, Сэм, это будет чудесно! Я так люблю тебя!

После того как они распрощались, Пэт долго стояла у телефона, держа трубку, словно снова могла услышать каждое произнесенное Сэмом слово. Наконец, все еще улыбаясь, она стала подниматься наверх. Внезапный скрип над головой напугал ее до умопомрачения. Пэт знала, что это за звук — так скрипела одна половица на лестничной площадке, когда кто-то наступал на нее.

«Не сходи с ума», — сердито приказала она себе.

Настенные бра с лампочками в форме язычков пламени тускло освещали коридор. Пэт направилась было в спальню, потом резко повернулась и пошла в заднюю часть дома. Она специально наступила на просевшую половицу и вслушалась в характерный треск. Готова поклясться, что слышала именно этот звук, подумала она. Пэт вошла в комнату, где когда-то стояла ее детская кроватка. Звук шагов эхом отразился от стен пустой комнаты. Тут было душно и жарко.

Дверь гостевой спальни была приоткрыта. Оттуда тянуло холодом. Пэт почувствовала сквозняк и прошла через комнату к окну. Между окном и верхней рамой образовалась приличная щель. Пэт попыталась закрыть окно до конца, но обнаружила, что шнур оборван. Так вот в чем дело! Вероятно, от сквозняка скрипнула дверь, пронеслась мысль, успокоившая девушку, и все-таки она открыла стенной шкаф и оглядела полки с бельем и постельными принадлежностями.

В своей комнате Пэт быстро разделась и забралась в постель. Просто нелепо так трястись, корила она себя. Думай о Сэме, о будущем.

Засыпая, Пэт снова почувствовала примерно то же, что ощутила, сидя вечером перед зеркалом: ей показалось, что она в доме не одна. Однако она не стала искать этому объяснение, поскольку слишком устала.

* * *

Облегченно вздохнув, Кэтрин Грэни перевернула табличку на дверях своего магазина — теперь он был закрыт. Для послерождественских дней торговля шла на удивление бойко. Покупатель из Техаса приобрел пару рудольштадтских фигурных подсвечников, несколько инкрустированных игральных столиков и ковер. Самая внушительная покупка дня.

Она погасила свет в магазинчике и поднялась на второй этаж, в свою квартиру. Слиго трусил за ней по пятам. Кэтрин еще с утра сложила в камине дрова. Теперь ей оставалось только поднести спичку к бумаге под растопкой. Слиго устроился на своем любимом месте.

Кэтрин отправилась на кухню и занялась ужином. На следующей неделе приедет Джордж, тогда-то она с радостью будет готовить роскошные блюда. А пока отбивной и салата более чем достаточно.

Джордж вчера звонил, чтобы пожелать счастливого Рождества, и сообщил радостную новость: его повысили в звании, теперь он майор.

— Двадцать семь лет, и уже дубовый листок! — воскликнула она. — Господи, вот отец бы тобой гордился!

Теперь у Кэтрин появилась еще одна веская причина не позволить Абигайль Дженнингс чернить имя Джорджа Грэни-старшего. Интересно, как отнеслась леди сенатор к ее письму?

Кэтрин просидела над ним весь сочельник и несколько раз переписывала набело, прежде чем отнести на почту. Ее послание напоминало ультиматум:

«Я вынуждена настаивать, чтобы вы воспользовались возможностью, которую дает эта программа, и публично признали, что следствие не располагало ни единым доказательством, свидетельствующим о вине моего мужа в происшедшей трагедии. А значит, не ошибка пилота стала причиной катастрофы. Вы достаточно долго порочили репутацию Джорджа Грэни и теперь обязаны не только прекратить нападки, но и восстановить его доброе имя. Если вы не выполните мое требование, я подам на вас в суд за клевету и сделаю достоянием гласности ваши истинные отношения с Виллардом Дженнингсом».

* * *

В одиннадцать часов Кэтрин села смотреть новости. В одиннадцать тридцать Слиго ткнулся носом ей в руку.

— Знаю, — простонала она. — Ладно, неси свой поводок.

Ночь была темной. Если вечером на небе кое-где проглядывали звезды, то сейчас его затянуло тучами. Кэтрин подняла воротник пальто, защищаясь от сырого ветра.

— Давай побыстрее, — сказала она Слиго.

Около дома проходила дорожка через лес. Обычно они со Слиго срезали здесь угол, а потом возвращались обратно, огибая квартал. Сеттер, натянув поводок, потащил ее к своим любимым кустам, но вдруг резко остановился и угрожающе зарычал.

— Пойдем, — нетерпеливо сказала Кэтрин. — Не хватало еще, чтобы ты погнался за скунсом!

Слиго бросился вперед. Потрясенная Кэтрин увидела, как из кустов показалась огромная рука и сдавила шею старого пса. Раздался треск костей, и безвольное тело Слиго упало на потемневший снег.

Кэтрин хотела закричать, но не успела. Рука, сломавшая шею Слиго, мгновенно взметнулась над ее головой… За секунду до смерти Кэтрин Грэни наконец поняла, что произошло в тот далекий день.

Глава 37

Утром двадцать седьмого декабря Сэм проснулся в семь. Он перечитал отчет о расследовании авиакатастрофы, в которой погиб Виллард Дженнингс, и позвонил Джеку Карлсону.

— Как у тебя дела с проверкой Тоби Горгона?

— В одиннадцать получу ответ на запрос.

— Может, пообедаем вместе? Хочу кое-что тебе рассказать.

Речь шла об одной фразе из отчета, которую Сэм подчеркнул: «Тоби Горгон, шофер конгрессмена, погрузил на самолет его багаж». Сэм собирался обсудить эту деталь с Джеком после того, как увидит личное дело Тоби.

Они договорились встретиться в двенадцать в ресторане, затем Сэм позвонил Фрэнку Кроули — адвокату, которого нанял для Элеонор Браун, — и пригласил его пообедать вместе с ними.

— Вы не могли бы захватить стенограмму суда над Элеонор Браун?

— Обязательно захвачу, Сэм.

Закипел кофе. Сэм налил себе чашку и включил радио. Девятичасовой выпуск новостей подходил к концу. Метеорологи пообещали переменную облачность и температуру около нуля. Потом диктор повторил основные события часа. Сэм слушал его вполуха — и вдруг замер.

«В Ричмонде, на лесном участке неподалеку от дома, обнаружено тело Кэтрин Грэни, владелицы хорошо известного в округе антикварного магазина. Рядом с ней лежал труп ее собаки со сломанной шеей. Полиция предполагает, что собака погибла при попытке защитить хозяйку».

Кэтрин Грэни убита! И именно теперь, когда собиралась затеять скандальный процесс против Абигайль.

— Я не верю, что это совпадение, — произнес Сэм. — Не верю, и все тут.

Все утро его терзали страшные подозрения. Несколько раз он подходил к телефону, собираясь позвонить в Белый дом, но в последний момент отводил руку. Что он скажет? Что Тоби Горгон не просто преданный слуга, шофер и телохранитель, каким представляется окружающим? Даже если Тоби совершил преступление, нет совершенно никаких доказательств, что Абигайль знала о его грехах.

Сегодня вечером президент объявит о назначении Абигайль на второй по значению пост в государстве. В этом Сэм не сомневался. Но сессия, на которой конгресс должен утвердить ее в должности, начнется только через несколько недель. Вполне хватит времени, чтобы провести тщательное расследование. «И на этот раз я прослежу, чтобы не осталось никаких белых пятен», — мрачно пообещал себе Сэм.

В нем крепла уверенность, что угрозы, полученные Пэт, исходят от Тоби. Если этот тип действительно что-то скрывает, то ему, ясное дело, не по нраву интерес Пэт к его прошлому.

Ну, если выяснится, что угрожал он!..

Сэм сжал кулаки. Сейчас он меньше всего походил на будущего старика, каким считал себя еще несколько дней назад.

* * *

Абигайль нервно сцепила руки.

— Нужно было выехать пораньше, — процедила она. — Мы вот-вот попадем в пробку. Прибавь ходу.

— Не волнуйся, сенатор, — успокоил ее Тоби. — Без тебя не начнут. Ты хорошо выспалась?

— Вообще не спала. Всю ночь в голове вертелась одна мысль: «Я стану вице-президентом Соединенных Штатов». Включи радио. Послушаем, что обо мне говорят…

Новости Си-би-эс только начинались: «Ходят настойчивые слухи, что на пресс-конференции, назначенной на сегодняшний вечер, глава государства назовет первую женщину — вице-президента Соединенных Штатов. По мнению осведомленных лиц, этой чести удостоится одна из двух выдающихся политических деятельниц — сенатор Абигайль Дженнингс или сенатор Клер Лоуренс».

«…Только что нам стало известно о трагическом совпадении: миссис Кэтрин Грэни, владелица антикварного магазина в Ричмонде, обнаруженная сегодня утром мертвой, была вдовой пилота, который двадцать семь лет назад погиб в авиакатастрофе вместе с конгрессменом Виллардом Дженнингсом. Абигайль Дженнингс начала свою политическую карьеру после смерти мужа, на чье место была назначена губернатором Виргинии до окончания выборного срока…»

— Тоби!

Он глянул в зеркало заднего обзора. Абигайль побледнела.

— Тоби, какой кошмар!

— М-да, паршиво…

Лицо Абигайль стало жестким:

— Никогда не забуду, как мать Вилларда отправилась к этой женщине и провела с ней немало времени, пока искали самолет. Она даже не соизволила поинтересоваться, что происходит со мной.

— Ну, теперь они снова вместе, Эбби. Смотри-ка, кажется, пробка рассосалась. Доберемся до студии вовремя.

Когда машина въехала на стоянку, Абигайль тихо спросила:

— Что ты делал прошлой ночью, Тоби? Играл в покер или ходил на свидание?

— Я встречался с малышкой из «Стекбургера». А почему ты спрашиваешь? Проверяешь? Может быть, вы хотите поговорить с этой женщиной, сенатор? — Теперь его тон был почти негодующим.

— Нет, конечно нет. В свободное время ты волен сколько угодно развлекаться со своей барменшей. Надеюсь, ты получил удовольствие.

— Получил. Тем более что у меня было не так много свободного времени в последние дни.

— Знаю. Я тебя ужасно загрузила, — заговорила она примирительно. — Просто…

— Просто что, сенатор?

— Ничего… Так, ерунда.

* * *

В восемь часов утра Элеонор повели на проверку на детекторе лжи. Она на удивление хорошо выспалась — особенно если сравнить эту ночь с той, что она провела в тюремной камере одиннадцать лет назад. Тогда Элеонор неожиданно начала кричать. «Вы испытали в ту ночь острый приступ клаустрофобии», — объяснил ей психиатр после нервного срыва. Но теперь она чувствовала себя по-другому: Элеонор охватил удивительный покой от того, что ей не надо больше прятаться и бежать.

Мог ли отец причинить вред тем старикам? Она рылась в памяти, пытаясь отыскать хотя бы один пример, когда ему изменила мягкость и доброта, но не могла припомнить ничего подобного.

— Вот эта дверь. — Надзирательница привела Элеонор в небольшую комнату рядом с блоком тюремных камер. Там уже сидел детектив Барротт и читал газету. Элеонор обрадовалась, что видит именно его — Барротт не считал ее лгуньей. Он поднял на девушку глаза и улыбнулся.

Даже когда вошел другой мужчина, чтобы закрепить на ней провода полиграфа, Элеонор не расплакалась, как в прошлый раз, на допросе после первого ареста. Она спокойно села в кресло и немного смущенно спросила, не возражают ли они, если она будет держать в руках куклу. Они не протестовали, хотя как будто удивились. Вошел мистер Кроули, ее адвокат. Этот чудесный человек отнесся к ней по-отечески. Элеонор пыталась вчера объяснить ему, что не может заплатить больше пятисот долларов, но он велел ей ни о чем не беспокоиться.

— Элеонор, вы все еще можете отказаться от проверки, — предупредил он ее; она ответила, что понимает это.

Сначала следователь, проводивший допрос, задавал простые, даже глупые вопросы о ее возрасте, образовании, любимых блюдах. Потом он перешел к другим вопросам — тем, которые Элеонор ожидала услышать:

— Вы что-нибудь украли?

— Нет.

— Даже в детстве, какую-нибудь мелочь вроде цветного карандаша или кусочка мела?

Когда Элеонор спросили об этом в прошлый раз, она разрыдалась: «Я не воровка, не воровка!» Но сейчас ей было гораздо легче отвечать на вопросы. Она представила себе, что разговаривает с детективом Барроттом, а не с этим безликим бесцеремонным незнакомцем.

— Я ни разу в жизни ничего не украла, — сказала она твердо. — Даже карандаш или кусочек мела. Я не смогла бы взять вещь, которая принадлежит другому.

— А как же флакон духов, который вы взяли в магазине, когда учились в школе?

— Я не крала его! Клянусь вам. Я забыла отдать его продавцу.

— Вы часто пьете? Каждый день?

— О нет. Иногда, бывает, выпью вина, но совсем немного. Меня от него клонит в сон. — Элеонор заметила, что детектив Барротт прячет улыбку.

— Вы взяли семьдесят пять тысяч долларов из офиса сенатора Дженнингс?

В прошлый раз, когда ее спросили об этом, у Элеонор началась истерика. Сейчас же она спокойно ответила:

— Нет, не брала.

— Но вы спрятали пять тысяч долларов в кладовой вашего дома?

— Нет.

— Тогда как, по-вашему, они туда попали?

Вопросы все сыпались и сыпались:

— Вы солгали, когда заявили, что вам звонил Тоби Горгон?

— Нет.

— Вы уверены, что это был действительно он?

— Так мне показалось. Если не он, то кто-то с таким же голосом.

А затем последовало невероятное:

— Вы знали, что Артура Стивенса подозревают в убийстве одной из его пациенток, миссис Аниты Гиллеспи?

Элеонор едва не потеряла самообладание:

— Нет, не знала. Я не могу этому поверить. — Но тут она вспомнила, как отец кричал во сне: «Закройте глаза, миссис Гиллеспи, закройте глаза!»

— На самом деле вы верите, что такое возможно. Это ясно видно по показаниям приборов.

— Нет, — прошептала она. — Отец никогда не смог бы причинить никому вреда. Он принимал страдания своих подопечных очень близко к сердцу.

— Вы считаете, он стремился прекратить их страдания?

— Не понимаю, о чем вы.

— Думаю, понимаете. Элеонор, Артур Стивенс пытался поджечь на Рождество дом престарелых.

— Это невозможно.

Элеонор побелела как смерть. В ужасе она уставилась на следователя, задавшего ей последний вопрос:

— Были ли у вас какие-нибудь основания подозревать, что Артур Стивенс — убийца-маньяк?

* * *

Ночью Артур глотал таблетки кофеина каждые два часа — не хватало еще заснуть и закричать во сне! Нервное напряжение не позволяло ему даже лечь. Согнувшись в три погибели, он сидел в стенном шкафу, уставившись в темноту.

Надо же было допустить такую оплошность! Когда Патриция Треймор вернулась домой, Артур приоткрыл дверцу шкафа и прислушался: до него донеслось урчание труб, когда она принимала душ, он слышал скрип лестницы, когда она спускалась на кухню. Потом ощутил запах кофе. Спустя какое-то время Патриция Треймор села за рояль. Артур решил выбраться из шкафа, сообразив, что, пока она играет, ему не грозит опасность быть обнаруженным. Он сел на верхнюю ступеньку и стал слушать музыку.

И тогда с ним вновь заговорили голоса. Они велели ему оставаться здесь, пока все не кончится, а потом найти другую клинику и продолжить выполнение возложенной на него миссии. Артур так глубоко погрузился в медитацию, что не заметил, как рояль замолчал. Он вообще не помнил, где находится, пока не услышал шаги Патриции на лестнице. Бросившись к убежищу, Артур в спешке наступил на просевшую половицу, и девушка, несомненно, заподозрила неладное. Он затаил дыхание, когда она открыла дверь стенного шкафа. К счастью, ей не пришло в голосу заглянуть за полки.

Только утром, когда она ушла, Артур наконец выбрался из шкафа, и то лишь на несколько минут. Он боялся, что может прийти уборщица и услышать его.

Медленно тянулось время. Потом голоса приказали ему взять из шкафа коричневую хламиду Патриции Треймор и надеть ее.

Если она предала Глорию, ему понадобится надлежащее одеяние, чтобы покарать грешницу.

Глава 38

В девять тридцать пять Пэт подъехала к зданию телекомпании «Потомак» и решила выпить в кафетерии кофе с булочкой. Она чувствовала, что еще не готова окунуться в наэлектризованную атмосферу студии, насыщенную раздражением и взрывоопасной нервозностью. Последний день съемок и монтажа всегда был самым трудным. После беспокойной ночи голова Пэт гудела, все тело ныло. Она помнила, что ей снились кошмары, один раз она даже закричала, но восстановить в памяти эти сны не могла.

По дороге на студию Пэт включила радио и узнала о смерти Кэтрин Грэни. Она не могла не думать об этой женщине. Как озарялось лицо миссис Грэни, когда она рассказывала о сыне, как нежно она поглаживала своего престарелого ирландского сеттера! Кэтрин Грэни непременно исполнила бы свое обещание и подала в суд на сенатора Дженнингс и на телесеть после выхода программы в эфир. Ее смерть избавляла Абигайль от этой неприятности.

Была ли Кэтрин Грэни случайной жертвой уличного грабителя? В сообщении говорилось, что вдова прогуливала собаку. Как ее звали? Слиго? Очень странно, что грабитель не побоялся напасть на женщину, вышедшую с такой крупной собакой.

Пэт отодвинула булочку. Ей больше не хотелось есть. Только три дня назад она пила кофе у Кэтрин Грэни, а теперь эта славная энергичная женщина мертва.

Когда Пэт пришла в студию, Пелхэм был уже на взводе — лицо покрыто пятнами, губы бледные, глаза бегали — он так и искал, к чему бы придраться:

— Я же просил избавиться от этих цветов! — орал он. — Мне плевать, что их только что принесли. Они выглядят мертвыми. Может здесь кто-нибудь сделать хоть что-то правильно? Этот стул слишком низок для сенатора! Он похож на табуретку доярки, черт бы вас побрал! — Тут Пелхэм заметил Пэт. — Ну наконец-то! Вы слышали новость об этой Грэни? Придется переделывать тот кусок, где Абигайль говорит о безопасности авиалиний. Она чересчур нападает на пилота, а это обязательно вызовет отрицательную реакцию, когда люди узнают, что его вдова стала жертвой преступника. Мы начинаем снимать через десять минут.

Пэт безмолвно уставилась на Пелхэма. Кэтрин Грэни была хорошим, достойным человеком, а единственное, что сейчас волнует их драгоценного босса, — осложнения в работе вызванные ее смертью. Ни слова не говоря, Пэт повернулась и направилась в гардеробную.

Абигайль Дженнингс сидела перед зеркалом с наброшенным на плечи полотенцем. Над ней хлопотала художница по гриму, легкими движениями наносившая пудру на лицо сенатора.

Абигайль сидела, крепко сцепив пальцы, впрочем, поздоровалась она с Пэт довольно сердечно.

— Вы, наверное, рады не меньше меня, что эта эпопея наконец завершилась, Пэт?

— Думаю, вы правы, сенатор.

Девушка-гример взяла баллончик с лаком для волос и проверила, нормально ли он работает.

— Не поливайте меня этой гадостью! — рявкнула Абигайль. — Я не хочу выглядеть, словно кукла Барби.

— Простите, — пробормотала девушка. — Я просто… большинство людей… — Она сникла и замолчала.

Пэт заметила, что Абигайль наблюдает за ней, глядя в зеркало, и отвела глаза.

— Нам нужно обсудить несколько вопросов. — Теперь тон Абигайль был деловым и напористым. — Я только рада, что мы переделаем фрагмент о безопасности полетов, хотя, конечно, смерть миссис Грэни — это ужасно. Но я бы хотела сделать акцент на необходимости улучшить оборудование маленьких аэропортов. Кроме того, мне кажется, нам следует подробнее поговорить о моей матери. Нет смысла обходить молчанием эту фотографию в «Миррор» и вчерашнюю статью в «Трибюн». И еще я считаю, что надо подчеркнуть мою роль в международных делах. Я заготовила для вас несколько вопросов.

Пэт положила щетку, которую вертела в руках, и повернулась к Абигайль.

— В самом деле?

* * *

Четыре часа спустя, перекусив бутербродами и кофе, они уже просматривали законченный фильм. Абигайль сидела между Филиппом и Лютером в первом ряду. Пэт устроилась чуть подальше, рядом с ассистентом режиссера. Позади всех нес свою одинокую вахту Тоби.

Программа начиналась с представления участников: Пэт, Лютер и сенатор сидят полукругом перед камерой. «Добрый вечер, и добро пожаловать на первую передачу нашей серии „Женщины в правительстве“»…

Пэт критически разглядывала себя. Ее голос звучал более хрипло, чем обычно; принужденная поза говорила о внутреннем напряжении. Зато Лютер держался совершенно естественно, и в целом начало вышло неплохим. Они с Абигайль хорошо дополняли друг друга. Сенатор очень удачно выбрала синее шелковое платье — оно подчеркивало ее женственность даже без всяких рюшек и оборок. Теплая улыбка, лучистые морщинки у глаз. Ни малейшего намека на жеманство в словах благодарности за лестные слова в ее адрес.

Сначала они обсуждали, каково быть старшим сенатором от Виргинии. Абигайль: «Эта работа требует невероятных усилий и приносит огромное удовлетворение». Подборка кадров из Эйпл-Джанкшена. Снимок Абигайль с матерью. В голосе Абигайль появилась нежность: «Мама столкнулась с проблемой, знакомой сегодня всем работающим женщинам. Она овдовела, когда мне было шесть лет. Мама не хотела оставлять меня одну, поэтому пошла работать экономкой. Она пожертвовала карьерой гостиничного администратора, чтобы встречать меня дома, когда я возвращалась из школы. Мы были очень близки. Помню, мама всегда стеснялась своего веса. У нее было что-то не в порядке с обменом веществ — думаю, многие знают, что это такое. Когда я пыталась уговорить ее переехать к нам с Виллардом в Вашингтон, она смеялась и говорила, что гора никоим образом не может пойти к Магомету. Она была очень веселой, милой женщиной». Тут голос Абигайль задрожал. Потом она объяснила, почему решила принять участие в конкурсе красоты: «Я хотела выиграть его для мамочки…»

Пэт поймала себя на мысли, что вновь невольно поддается чарам Абигайль. Даже сцена в доме сенатора, когда миссис Дженнингс обозвала мать жирной тираншей, казалась теперь нереальной. Но это же было, подумала Пэт. Просто Абигайль Дженнингс — превосходная актриса.

Клипы о свадебном приеме и первой избирательной кампании. Вопрос Пэт: «Сенатор, вы заканчивали учебу в колледже, только что прошел ваш медовый месяц, и вы тут же стали помогать мужу бороться за избрание в конгресс. Расскажите нам, что вы чувствовали тогда». Ответ Абигайль: «Это было чудесное время. Мы так любили друг друга! Я всегда мечтала работать помощницей какого-нибудь общественного деятеля, а оказаться у самых истоков его карьеры было захватывающе интересно. Видите ли, хотя это место в конгрессе всегда принадлежало Дженнингсам, Вилларду пришлось бороться по-настоящему. У него были очень серьезные конкуренты. Тот вечер, когда мы узнали, что избрали Вилларда… Я не могу его описать! Каждая победа в выборах — волнующее событие, но первая — незабываема».

Клип с Кеннеди на приеме по случаю тридцатипятилетия Вилладра Дженнингса… Абигайль: «Мы все были так молоды… В нашу компанию входили три или четыре пары, мы постоянно собирались вместе и разговаривали часами. Нас переполняла уверенность, что нам удастся изменить мир к лучшему. Теперь эти политики ушли… Я единственная из всей компании осталась в правительстве и часто вспоминаю о планах, которые Виллард, Джон и другие вынашивали в те далекие счастливые годы».

«И одним из этих „других“ был мой отец», — думала Пэт, глядя на экран.

Несколько сцен получились по-настоящему трогательными: Мэгги, пришедшая в офис поблагодарить сенатора за то, что Абигайль устроила ее мать в клинику для престарелых; молодая женщина, крепко прижимающая к себе трехлетнюю девочку и рассказывающая, как бывший муж похитил ребенка: «Никто не хотел помочь мне. Никто. А потом кто-то посоветовал позвонить сенатору Дженнингс. Она все уладит, уверяли меня…»

«Да, она все уладит», — мысленно согласилась Пэт.

В беседе с Лютером Абигайль завела речь о хищении денег из фондов избирательной кампании.

— Я очень рада, что Элеонор Браун решила искупить до конца свою вину перед обществом. Надеюсь только, что у нее хватит порядочности вернуть оставшиеся деньги или рассказать, кто помог ей потратить их.

Что-то заставило Пэт обернуться и в полутьме демонстрационного зала отыскать глазами грузную фигуру Тоби.

Он сидел в кресле, подперев подбородок руками; и одобрительно кивал. Пэт быстро повернулась к экрану, чтобы не встретить его взгляд.

Тем временем Лютер осведомился о взглядах сенатора на положение с безопасностью авиаполетов.

— Вилларда постоянно просили выступить в каком-нибудь колледже, и всегда, когда мог, он принимал эти приглашения. Он говорил, что колледж — это место, где у молодых людей начинают складываться зрелые представления о мире. Мы жили на его зарплату конгрессмена, приходилось быть очень экономными. Я овдовела потому, что муж нанял самый дешевый самолет, какой только сумел найти. Вам когда-нибудь доводилось знакомиться со статистикой по чартерным авиалиниям? Знаете, сколько летчиков покупает подержанные самолеты, чтобы заняться собственным бизнесом без начального капитала? Почти все они быстро отказываются от этой затеи — не хватает средств содержать самолеты в надлежащем состоянии. Мой муж погиб больше двадцати пяти лет назад, а я до сих пор борюсь за изгнание этих маленьких самолетов с перегруженных аэродромов. И в ходе сотрудничества с Американской ассоциацией пилотов я пыталась добиться ужесточения требований к профессиональным летчикам.

Абигайль ни разу не упомянула имени Джорджа Грэни, но все равно косвенно возложила на него вину за смерть Вилларда Дженнингса. Прошло столько лет, а она по-прежнему делает из погибшего пилота козла отпущения, недоумевала Пэт. Неожиданно она поняла, что программа получилась именно такой, какой была ею задумана. Абигайль Дженнингс предстала перед зрителями душевным человеком и ревностной поборницей справедливости. Но эта мысль не принесла Пэт удовлетворения.

Передача завершилась кадрами, где Абигайль в сумерках возвращается домой под комментарий Пэт: «Как и многих одиноких американцев, сенатора ждет пустой дом. Она проведет вечер за письменным столом, изучая новый законопроект».

Экран погас, загорелся свет, и все встали. Пэт наблюдала за реакцией Абигайль. Сенатор повернулась к Тоби. Он одобрительно кивнул, и тогда миссис Дженнингс с улыбкой облегчения посмотрела на Пэт.

— Несмотря на трудности, вы сделали замечательную передачу. Признаю: вы были правы насчет начала моей биографии. Простите, что я доставила вам столько неприятных минут. Лютер, а вы что думаете?

— Я думаю, вы обе произведете фурор. Ваше мнение, Пэт?

Пэт задумалась. Все довольны, и финал с технической точки зрения ее устраивает. Тогда что заставляет ее настаивать на дополнительной сцене? Письмо. Она хочет прочесть письмо, которое Абигайль написала Вилларду Дженнингсу.

— У меня есть одно замечание, — сказала она. — Особенность этой программы — ее личностный аспект. Мне не хотелось бы заканчивать ее на деловой ноте.

Абигайль нетерпеливо вскинула голову. Тоби нахмурился. Атмосфера в комнате неожиданно накалилась. В динамике раздался голос киномеханика:

— Ну что, закругляемся?

— Нет! Прокрути еще раз последнюю сцену! — рявкнул Лютер.

Комната снова погрузилась в темноту. Секунду спустя оператор запустил последний двухминутный фрагмент.

Все внимательно смотрели на экран. Лютер высказался первым.

— Мы можем это оставить, но, по-моему, Пэт права.

— Это чудесная сцена, — запротестовала Абигайль. — Что еще вы собираетесь делать? Через несколько часов мне надо быть в Белом доме, и я не могу появиться там в последнюю секунду.

«Как мне убедить ее?» — гадала Пэт. По какой-то причине она отчаянно хотела прочесть письмо, начинающееся словами «Билли, дорогой…», и понаблюдать за реакцией Абигайль. Но та всегда настаивает на предварительном просмотре каждой строчки сценария перед началом съемки. Пэт заговорила, стараясь ничем не выдать своей заинтересованности.

— Сенатор, вы великодушно предоставили нам свои личные архивы. В последней связке, которую привез Тоби, я нашла ваше письмо. Мне кажется, оно позволит нам как нельзя лучше поставить заключительную сцену. Конечно, вы можете прочесть его перед съемкой, но, я думаю, сцена получится более естественной, если для вас в этом будет элемент неожиданности. В любом случае, если вам что-то не понравится, мы можем оставить прежний вариант концовки.

Абигайль, прищурившись, посмотрела на Лютера.

— Вы читали это письмо?

— Да. И согласен с Пэт. Но решать вам.

Она повернулась к Филиппу и Тоби.

— Вы просмотрели все, что отобрали для использования в программе?

— Да, сенатор.

Абигайль пожала плечами:

— Что ж, в таком случае… Я просто хотела удостовериться, что вы не прочтете письмо от какой-нибудь особы, утверждающей, что она стала «Мисс Эйпл-Джанкшен» через год после меня.

Все рассмеялись. «Она заметно изменилась, — подумала Пэт. — Стала увереннее в себе».

— Мы управимся за десять минут, — пообещал Пелхэм.

Пэт поспешила в гардеробную и торопливо нанесла свежую пудру на покрывшийся испариной лоб. «Что со мной происходит?» — недоумевала она.

Дверь открылась, и в комнату вошла Абигайль. Она порылась в сумке и достала пудреницу.

— Пэт, я не ошибаюсь — программа получилась чудесная?

— По-моему, да.

— А я так возражала против нее. Меня мучили ужасные предчувствия. Вы проделали колоссальную работу и сотворили из меня просто очаровательную личность. — Она улыбнулась. — Я смотрела фильм и думала, что давно так себе не нравилась.

— Я рада. — Перед Пэт снова была женщина, которой она восхищалась.

Через несколько минут они снова расположились перед камерой. Пэт сидела, прикрывая рукой письмо, которое собиралась прочесть. Заговорил Лютер.

— Сенатор, мы хотим поблагодарить вас за искренность и откровенность, которая позволила нам познакомиться с вами поближе. Ваша жизнь, безусловно, вдохновит каждого, кто посмотрел эту передачу, и послужит примером, как трагедия может возвысить сильного духом. При подготовке программы вы передали нам много личных документов. Среди них мы нашли письмо, которые вы написали мужу, конгрессмену Вилларду Дженнингсу. Думаю, оно как нельзя лучше дает представление о вас, какой вы были тогда, и о вас теперешней. Вы позволите Пэт прочесть его прямо сейчас?

Абигайль склонила голову. На ее лице появилось вопросительное выражение.

Пэт развернула письмо и чуть охрипшим голосом начала читать:

— «Билли, дорогой. — У нее перехватило горло, во рту пересохло, и ей пришлось сделать невероятное усилие, чтобы продолжить. Она подняла глаза. Абигайль впилась в нее взглядом: краска отхлынула от ее лица. — Ты был великолепен на сегодняшних слушаниях, — охрипшим голосом продолжала Пэт. — Я так горжусь тобой! Я люблю тебя безмерно и с замиранием сердца думаю о нашем будущем, о жизни и работе с тобой. О, мой милый, вместе мы действительно изменим этот мир».

Снова вмешался Лютер.

— Эта записка датирована тринадцатым мая, а двадцатого мая конгрессмен Виллард Дженнингс погиб, и вам пришлось в одиночку менять наш мир к лучшему. Благодарим вас, сенатор.

Глаза Абигайль блестели, в уголках рта играла нежная полуулыбка. Она кивнула и сложила губы в ответное «благодарю вас».

— Стоп! — крикнул режиссер.

Лютер вскочил:

— Сенатор, это великолепно! Все будут… — Он оборвал себя на полуслове. Абигайль ринулась к Пэт и выхватила у нее из рук письмо.

— Где вы его взяли? — визгливо закричала она. — Что вы пытаетесь со мной сделать?

— Сенатор, я же говорил вам, мы можем это не использовать, — растерянно залепетал Лютер.

Пэт пожирала глазами лицо Абигайль, превратившееся в маску гнева и боли. Когда она видела такое же выражение на этом лице?

Чья-то тяжелая туша едва не сбила Пэт с ног. Тоби схватил Абигайль за плечи и принялся трясти ее. Он едва не кричал:

— Эбби, возьми себя в руки! Это великолепный конец для программы. Эбби, нет ничего плохого, если люди узнают, что ты писала в последнем письме к мужу.

— В моем… последнем… письме? — Абигайль прикрыла лицо рукой, словно хотела скрыть его выражение. — Ох, конечно… Простите… Просто это так неожиданно… Мы с Виллардом все время писали друг другу такие маленькие записки… Я рада, что вы нашли последнюю…

Пэт сидела, не в силах пошевельнуться. «Билли, дорогой… Билли дорогой…» — эти слова гремели у нее в голове барабанной дробью. Вцепившись в подлокотники, она приподнялась и встретила свирепый взгляд Тоби. И тут, неожиданно для самой себя, Пэт съежилась от ужаса и снова упала в кресло.

Шофер повернулся к Абигайль и с помощью Лютера и Филиппа вывел ее из студии. Один за другим гасли софиты.

— Эй, Пэт, — окликнул ее оператор. — Это ведь конец?

Пэт с трудом поднялась на ноги.

— Конец, — механически повторила она.

Глава 39

Всякий раз, когда Сэм сражался с какой-нибудь трудной задачкой, он старался выбраться из дому. Хорошая прогулка проясняла голову и помогала думать, а потому он решил пройти пешком несколько миль от своего дома до юго-западной части округа. Ресторан, где у него была назначена встреча, находился на Вашингтонском канале, и, шагая вдоль набережной, Сэм любовался изменчивым узором барашков на беспокойной воде.

Его переполняли воспоминания. Мыс Код. Носетский пляж. Они с Пэт бредут по берегу, ее ладонь покоится в его руке. Ветер рвет ее платье, треплет волосы. Невероятное ощущение свободы, словно во всем мире — только они двое, небо, ветер и океан. Следующим летом мы вернемся туда, мысленно пообещал себе Сэм.

Ресторан напоминал корабль, пришвартованный в доке. Наслаждаясь легкой качкой, Сэм торопливо поднялся по трапу.

Джек Карлсон уже сидел за столиком у окна и потягивал перье. Перед ним стояла пепельница с несколькими раздавленными окурками. Сэм извинился за опоздание.

— Это я пришел слишком рано, — коротко ответил Джек, подтянутый седовласый мужчина с ясными пытливыми глазами. Их дружба длилась уже больше двадцати лет.

Сэм заказал себе мартини с джином.

— Может быть, это успокоит или, наоборот, взбодрит меня, — объяснил он с потугой на улыбку и встретил изучающий взгляд Джека.

— Бывали времена, когда ты выглядел куда веселее, — прокомментировал Джек. — Сэм, почему ты попросил нас проверить Горгона?

— Просто по наитию. — Сэм напрягся. — Ты откопал что-нибудь интересное?

— Похоже на то.

— Привет, Сэм. — К столику подошел Фрэнк Кроули. Его обычно бледное лицо раскраснелось от холода, густые волосы растрепались. Он представился Карлсону, поправил очки в серебряной оправе, открыл портфель и достал пухлый конверт. — Мне повезло, что я все-таки попал сюда, — объявил он. — Я начал просматривать судебную стенограмму и потерял счет времени. — У столика остановился официант. — Мартини с водкой, — бросил Фрэнк. — Сэм, ты, кажется, единственный из моих знакомых предпочитаешь пить мартини с джином. — И, не дожидаясь ответной реплики, продолжил: — Соединенные Штаты против Элеонор Браун. Весьма занятное и поучительное чтиво. Все сводится к одному простому вопросу: кто из команды сенатора Дженнингс лжет — Элеонор или Тоби? Адвокат позволил Элеонор дать свидетельские показания, чтобы попытаться защитить себя. Это была с его стороны большая ошибка. Она упомянула о магазинной краже, и обвинитель раздул это дело до такой степени, что может показаться, будто она ограбила Форт-Нокс.[12] Свидетельские показания сенатора ничуть ей не помогли. Эта леди чертовски много разглагольствовала о втором шансе, который дала Элеонор. Я отметил наиболее существенные страницы. — И адвокат вручил конверт Сэму.

В свою очередь, Карлсон извлек из кармана другой конверт.

— Здесь информация на Горгона, которая тебя интересует, Сэм.

Сэм пробежал листок глазами, вскинул брови и стал читать еще раз, более внимательно:

«Эйпл-Джанкшен. Подозревался в угоне автомобиля. В результате полицейского преследования погибли три человека. Обвинение не предъявлено.

Эйпл-Джанкшен. Подозревался в букмекерских операциях. Обвинение не предъявлено.

Нью-Йорк. Подозревался в поджоге машины, приведшем к гибели подпольного ростовщика. Обвинение не предъявлено. Предположительно был связан с мафией. Возможно, расплачивался с карточными долгами, оказывая различные услуги гангстерской шайке.

Отличительная черта: исключительные способности к технике».

— Ничего не скажешь, светлая личность, — с сарказмом подытожил Сэм.

За обедом они обсуждали, сопоставляли и оценивали досье на Тоби Горгона, стенограмму суда над Элеонор Браун, отчет о расследовании авиакатастрофы и новость об убийстве Кэтрин Грэни. К тому времени, когда подали кофе, подвели итоги: Тоби, обладавший незаурядными техническими способностями, оставил чемодан в самолете Дженнингса за минуту до вылета — самолет разбился при загадочных обстоятельствах. Тоби — азартный игрок, который мог погрязнуть в долгах как раз тогда, когда исчезли деньги из офиса избирательной кампании.

— Сдается мне, что сенатор Дженнингс и этот тип, Тоби, обмениваются любезностями, — меланхолично заметил Карлсон. — Она обеспечивает ему алиби, а он таскает ей каштаны из огня.

— Никогда не поверю, что Абигайль Дженнингс сознательно отправила молодую девушку в тюрьму, — запротестовал Сэм. — И уж совсем невероятно, что она была соучастницей в убийстве мужа. — Он осознал, что они перешли на шепот: ведь речь шла о женщине, которая через несколько часов, возможно, станет вице-президентом Соединенных Штатов.

Ресторан опустел. Посетители, по большей части правительственные чиновники, торопились обратно в свои кабинеты. Вероятно, каждый из них за время обеда хоть раз вспомнил о предстоящей пресс-конференции президента.

— Сэм, я хорошо знаю людей вроде Тоби Горгона, — сказал Джек. — В основном они крутятся среди гангстеров. Такие люди преданы главарю. Они устраняют препятствия с его пути и в то же время заботятся о себе. Возможно, сенатор Дженнингс непричастна к делишкам Тоби. Но представь себе такую ситуацию: допустим, Тоби знал, что Виллард Дженнингс хотел оставить конгресс и развестись с Абигайль. Сам по себе Дженнингс не стоил и пятидесяти тысяч баксов — семейными деньгами распоряжалась маменька. Так что Абигайль сошла бы с политической арены, потеряла связь с друзьями Вилларда и вернулась к тому, от чего ушла — положение бывшей королевы красоты из захолустного городишки. И Тоби решил не допустить этого.

— Ты полагаешь, что она отплатила Тоби за это, подтвердив его показания в деле Элеонор? — спросил Сэм.

— Необязательно, — вмешался Фрэнк. — Вот, прочти показания сенатора на суде. Она признает, что они останавливались на заправочной станции приблизительно в то время, когда Элеонор кто-то позвонил. У них постукивал двигатель, и Тоби захотел его проверить. Сенатор клянется, что не выпускала шофера из виду. Но она скоро должна была произнести где-то речь и, вероятно, просматривала свои заметки. Она, возможно, видела, как он копался в моторе, открывал багажник и доставал инструменты. Но действительно ли она не сводила с него глаз? А много ли надо времени, чтобы опустить монетку в щель автомата, набрать номер и произнести пару фраз? Я бы выбросил ее показания в мусорную корзину. Но даже если допустить, что мы правы, я все-таки не могу понять, почему Тоби выбрал именно Элеонор.

— Ну, это как раз просто, — сказал Джек. — Он знал о ее судимости, знал, как чувствительна девушка. Не будь того эпизода с флаконом духов, пропажу денег расследовали бы по всем правилам. Тоби попал бы в число подозреваемых, полиция откопала бы его досье. Он, конечно, сумел бы и на этот раз выкрутиться, отделавшись еще одной пометкой «обвинение не предъявлено», но сенатор под давлением своей партии была бы вынуждена избавиться от него.

— Если мы на верном пути, — заключил Сэм, — то Кэтрин Грэни погибла слишком своевременно, чтобы можно было приписать нападение на нее случайному убийце.

— Если Абигайль Дженнингс сегодня вечером назначат вице-президентом, а потом выяснится, что ее шофер убил миссис Грэни, разразится грандиозный скандал.

Все трое погрузились в мрачные раздумья о том колоссальном ударе, который, возможно, будет нанесен по престижу президента.

— Одно меня радует, — сказал Сэм. — Если мы докажем, что Тоби написал эти записки и его арестуют, я перестану тревожиться за Пэт.

— Если ваши люди хорошенько надавят на него, — Фрэнк Кроули кивнул Джеку, — то, может быть, всплывет правда о краже из фондов избирательной кампании. Посмотрели бы вы, как эта бедная девчушка проходила сегодня утром тест на детекторе лжи, как клялась, что в жизни не украла ни кусочка мела! У меня просто сердце разрывалось. Она не выглядит и на восемнадцать, не то что на тридцать четыре. Тюрьма ее чуть не убила. Девять лет назад, после нервного срыва, психиатр дал Элеонор куклу и попросил разрисовать ей лицо — показать, как она себя чувствует. Элеонор до сих пор таскает эту куклу с собой. При взгляде на ее рожицу просто мурашки по коже бегут. Она выглядит, как побитый ребенок.

— Кукла! — воскликнул Сэм. — У нее есть кукла? Случайно не тряпичная?

Фрэнк изумленно кивнул, и Сэм подал официанту знак принести еще кофе.

— Боюсь, мы пошли по ложному следу, — устало сказал он. — Давайте начнем все сначала.

Глава 40

Тоби налил «манхэттен» в охлажденный стакан для коктейля и поставил его перед Абигайль.

— Выпей, сенатор. Тебе это необходимо.

— Тоби, где она взяла это письмо? Где она его взяла?!

— Не знаю, сенатор.

— Его не могло быть в бумагах, которые отнес ты. Я ни разу не видела его после того, как написала. Что ей известно? Тоби, если она сможет доказать, что я была той ночью в их доме…

— Не сможет… И никто не сможет. Что бы она ни откопала, веских доказательств у нее нет. Больше того, она оказала тебе услугу — это письмо вызовет к тебе всеобщее сочувствие. Вот увидишь.

Но никакие доводы на Абигайль не действовали. В конце концов Тоби пришлось прибегнуть к тому единственному, который срабатывал всегда.

— Доверься мне! Не беспокойся об этом. Разве я тебя когда-нибудь подводил?

Она немного успокоилась, но все равно была сама не своя. А через несколько часов ее ждут в Белом доме.

— Послушай Эбби, я приготовлю тебе что-нибудь поесть, а ты тем временем должна прикончить два «манхэттена». После этого прими горячую ванну и часок вздремни. Потом надень свой самый лучший наряд. Сегодня у тебя великий день.

Тоби понимал Абигайль. У нее действительно была причина для беспокойства — даже множество причин. Он сам едва не потерял голову, когда Пэт Треймор начала читать это письмо. Но как только Пелхэм сказал: «Через неделю вы потеряли мужа», — Тоби понял, что все в порядке.

Эбби едва все не погубила. Но, к счастью, он снова оказался рядом и помешал ей совершить ужасную ошибку.

Миссис Дженнингс потянулась за стаканом.

— Пей до дна, — сказала она, и губы ее сложились в подобие улыбки. — Тоби, еще чуть-чуть, и мы его получим, это самое вице-президентство.

— Все верно, сенатор.

— Ох, Тоби, кем бы я без тебя стала?

— Членом законодательного собрания от Эйпл-Джанкшена.

— Да, конечно. — Абигайль попыталась улыбнуться.

Он сидел на пуфике напротив кушетки и смотрел на нее. Распущенные волосы падали ей на плечи. Сейчас она выглядела не больше, чем на тридцать. Какая она тоненькая! Стройная, какой и должна быть женщина. Не какой-нибудь там мешок с костями, нет. Ее тело гладкое и упругое.

— Тоби, ты, похоже, задумался. Это что-то новенькое!

Он ухмыльнулся, радуясь, что ее отпускает.

— Это ты у нас умная. Я предоставляю тебе думать за двоих.

Она быстро допила коктейль.

— Значит, с программой все в порядке?

— Говорю же тебе… Зря ты взбесилась из-за этого письма. Считай, что Пэт Треймор оказала тебе любезность.

— Я знаю… Просто…

От «манхэттена» ее развезло. Он должен заставить ее немного поесть.

— Эбби, расслабься. Я принесу сюда поднос.

— Да… Это неплохая идея. Тоби, ты отдаешь себе отчет, что через пару часов я стану вице-президентом Соединенных Штатов?

— Конечно, сенатор.

— Разумеется, это парадная должность. Нечто вроде свадебного генерала. Но если я буду хорошо работать, никто не сможет обойти меня в следующем году, когда будут выбирать кандидата в президентское кресло. А именно этого я и собираюсь добиться, Тоби.

— Знаю, сенатор. — Тоби снова наполнил стакан. — Я приготовлю тебе омлет, а потом ты часок отдохнешь. Сегодня твой вечер, Эбби.

Тоби встал, не в силах видеть внезапно изменившееся выражение ее лица: на нем отразились глубокая печаль и тоска. Ему вспомнился тот день, когда Эбби принесли извещение об отказе в получении стипендии в Рэдклифе. Тогда она пришла к дому, где он стриг газон, показала ему письмо, потом села на ступеньку крыльца, обхватила ноги и опустила голову на колени. Ей было восемнадцать лет. «Тоби, я так хочу поехать туда! Я просто не могу всю жизнь гнить в этом вонючем городишке. Не могу…»

И тогда он предложил ей обратить внимание на это ничтожество, Джереми Сондерса.

Неужели теперь кто-то снова пытается разрушить ее надежды?

Тоби пошел на кухню и принялся готовить. Но мысли были далеко: он пытался представить, как изменится его жизнь, когда Эбби поднимется на следующую ступеньку, и только один-единственный шаг ей останется сделать, чтобы стать президентом.

Его отвлек телефонный звонок. Звонил Фил.

— Сенатор в порядке?

— В порядке. Слушай, я готовлю ужин и…

— Я раздобыл информацию, которая тебе нужна. Угадай, кто владелец дома Пэт Треймор?

Тоби ждал.

— Сама Пэт Треймор, вот кто. Домом распоряжались по доверенности много лет, с тех пор как девочке исполнилось четыре года.

Тоби беззвучно присвистнул. Эти глаза, эти волосы, весь ее облик… Как же он раньше не догадался? Из-за своей тупости он чуть не прошляпил самое главное.

— Ты слышишь меня? — раздраженно спросил Филипп. — Я говорю…

— Я понял тебя. Теперь держи рот на замке — чего сенатор не знает, о том у нее голова не болит.

Вскоре Тоби вернулся в свою квартирку над гаражом. По его настоянию Абигайль согласилась посмотреть программу в постели. В восемь часов он подгонит машину, и они поедут в Белый дом.

Тоби дождался начала программы, потом тихо ушел к себе. Его машина, черная «тойота», стояла на подъездной дорожке. Тоби принялся толкать ее, пока не выкатил на улицу. Эбби незачем знать о его отсутствии.

Оставалось меньше полутора часов, чтобы прокатиться до дома Пэт Треймор и обратно.

А больше ему и не потребуется.

Глава 41

Пэт проехала Массачусетс-авеню, перевалила через мост Буффало и въехала в Джорджтаун. У нее начиналась мигрень — тупая боль пульсировала в висках. Она вела машину автоматически, едва замечая светофоры.

Вскоре Пэт добралась до Тридцать первой улицы, повернула за угол и через минуту остановилась у своего крыльца. Она поднялась по ступенькам, нащупала в сумочке ключ, открыла замок, толкнула дверь и оказалась в тишине темной прихожей.

Закрыв дверь, она бессильно оперлась на нее. Пальто давило на плечи. Пэт сняла его и отшвырнула в сторону. Она подняла голову и уперлась взглядом в ступеньку за поворотом лестницы.

Там сидела девочка. Девочка с длинными темно-рыжими волосами. Она подпирала ладошками подбородок и с любопытством смотрела вниз.

«Я не спала, — вспоминала Пэт, — я услышала звонок дверного колокольчика и пошла посмотреть, кто пришел. Папа открыл дверь, и кто-то пронесся мимо него. Он рассердился. Я побежала обратно в постель. Услышав первый выстрел, я не сразу спустилась вниз. Продолжая лежать в постели, я позвала папу… Но он не пришел. До меня донесся еще один громкий хлопок, и только тогда я побежала в гостиную. А потом…»

Ее била дрожь. Пэт юркнула в библиотеку, налила в первый попавшийся стакан бренди и быстро выпила. Почему Абигайль Дженнингс так потрясло это письмо? Она впала в ярость, затем гнев сменился паникой и отчаянием…

Почему?

Этому нет никакого разумного объяснения.

«И почему я так расстроилась, когда читала письмо? Почему я расстраиваюсь всякий раз, когда читаю его? И Тоби смотрел на меня с такой лютой ненавистью… А как он кричал на сенатора! Он не успокаивал ее, нет. Скорее, он хотел ее о чем-то предупредить. Но о чем?» Пэт мучительно искала ответы на эти вопросы.

Она свернулась калачиком в углу дивана, обхватив руками колени. «Я часто сидела так, когда папа работал за этим столом», — вспоминала она.

«Ты можешь остаться здесь, Кэрри, только обещай не шуметь».

Почему воспоминания об отце стали такими яркими? Пэт отчетливо видела его перед собой, но не такого, как на старых пленках. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и барабанил пальцами по столу, пытаясь сосредоточиться.

Вчерашняя газета все еще лежала на столе. Повинуясь внезапному порыву, Пэт подошла к столу и внимательно перечитала статью Джины Баттерфилд. Ее глаза то и дело возвращались к фотографиям отца и Абигайль Дженнингс на пляже. Их, несомненно, окружала аура интимности. Что это — обычный летний флирт или нечто большее? А если бы мама подняла глаза и перехватила его взгляд?

«Почему я так напугана? — недоумевала Пэт. — Наверно, из-за того, что очень плохо спала прошлой ночью». Горячая ванна и недолгий отдых помогут ей успокоиться. Пэт медленно поднялась в свою комнату. И снова у нее появилось странное зловещее ощущение, что за ней следят. Но Пэт вновь мысленно отмахнулась от этой мысли.

Как только она вошла в свою комнату, зазвонил телефон. Это была Лайла.

— Пэт, с вами все в порядке? Я очень беспокоюсь. Мне не хотелось вас тревожить, но я должна… Я чувствую, что вы в опасности. Вы не могли бы переночевать у меня? Приходите прямо сейчас.

— Лайла, я думаю, ваши ощущения связаны с тем, что у меня вот-вот наступит прорыв в воспоминаниях о той ночи. Сегодня во время съемок последней сцены кое-что произошло, и, мне кажется, это сработало как детонатор. Но вы не волнуйтесь. Какова бы ни оказалась правда, я справлюсь.

— Пэт, послушайтесь меня. Вам нельзя оставаться в этом доме!

— Но только здесь я смогу собрать осколки памяти воедино.

«Лайла нервничает из-за этих дурацких угроз, — лежа в ванне, убеждала себя Пэт. — И боится, что я не смогу вынести правды». Выбравшись из ванны, Пэт накинула махровый халат и села за туалетный столик. Она распустила волосы и принялась их расчесывать. Несколько дней подряд она собирала их в пучок, но Сэм как-то говорил ей, что ему больше нравится, когда она распускает волосы. Сегодня вечером она так и сделает.

Пэт легла в постель и приглушила радио. Она не надеялась быстро заснуть, и все же вскоре задремала. Но мозг ее продолжал работать — внезапно она очнулась от того, что имя Элеонор как молния разорвало мрак ее забытья. Часы у кровати показывали шесть пятнадцать. Через пятнадцать минут начнется программа.

По словам мисс Браун, побудительным мотивом, заставившим ее сдаться полиции, явился страх перед тем, что ее узнают. В настоящий момент ее содержат под стражей. Мисс Браун по-прежнему настаивает на своей невиновности в краже, за которую ее осудили. Полиция утверждает, что все девять лет после побега Элеонор Браун прожила у санитара Артура Стивенса. Он подозревается в серии убийств в доме для престарелых, и прокуратура уже выписала ордер на его арест. Этого религиозного фанатика окрестили «Ангелом дома престарелых».

Ангел дома престарелых! Когда тот тип звонил в первый раз, он назвался ангелом милосердия, избавления и возмездия. Пэт резко села в постели и схватила трубку телефона. Она лихорадочно набрала номер Сэма, выждала десять… двенадцать… четырнадцать звонков, прежде чем наконец положила трубку. Как же до нее сразу не дошел смысл слов Элеонор, когда та говорила об Артуре Стивенсе?!

Он просил Элеонор не ходить в полицию! Чтобы спасти ее, он пытался помешать выходу программы.

Могла ли Элеонор знать о его угрозах? Нет, она наверняка была не в курсе, решила Пэт. Надо будет сообщить об этом ее адвокату, прежде чем обращаться в полицию.

Было уже двадцать пять минут шестого, когда Пэт выбралась из постели. Торопливо спускаясь по лестнице, она гадала: где сейчас Артур Стивенс? Знает ли он об аресте Элеонор. Сможет ли посмотреть программу? Обвинит ли ее, Пэт, в том, что фотографию Элеонор вновь увидит вся страна? И кого он обвинит в том, что Элеонор не сдержала обещания и сдалась полиции?

В гостиной Пэт включила яркий верхний свет, зажгла электрические свечи на рождественской елке и только после этого подошла к телевизору. Комната по-прежнему казалась неуютной и безрадостной, несмотря на то, что в ней зазвучали бодрые голоса дикторов. Устроившись на диване, Пэт внимательно смотрела на экран. Шестичасовые новости закончились, поползли титры.

Она хотела посмотреть на результаты своей работы в одиночестве. В студии она больше следила за реакций остальных. Внезапно Пэт осознала, что боится увидеть ее еще раз. Но этот страх не имел ничего общего с волнением творца, представляющего миру свое новое детище.

В подвале загудела печь, и Пэт подпрыгнула как ужаленная. «Этот дом сведет меня с ума», — мрачно подумала она.

Программа началась. Пэт критически разглядывала сидящую полукругом троицу — сенатора, Лютера Пелхэма и себя. Фон выбрали удачно. Лютер был прав, когда приказал заменить цветы. Абигайль держалась пред камерой совершенно естественно. Трудно поверить, что перед съемкой она была готова взъяриться по любому поводу. Материал об Эйпл-Джанкшене смонтировали отлично. Реминисценции Абигайль о детстве и юности трогательны и по-человечески интересны. Но все это ложь, угрюмо подумала Пэт.

Фрагменты фильмов об Абигайль и Вилларде: свадебный прием, вечеринки в поместье, первая избирательная кампания Вилларда. Абигайль нежным голосом делится воспоминаниями о муже: «Мы с Виллардом… мы с мужем…» Занятно, что она ни разу не назвала его Билли.

Просматривая еще раз кадры старых фильмов, Пэт поняла, что образ молодой Абигайль почему-то кажется ей хорошо знакомым. Он пробуждал воспоминания, которые не имели ничего общего с событиями на экране. Просто какое-то наваждение…

Объявили рекламную паузу.

Отрывок об Элеонор Браун и хищении денег из фонда избирательной кампании последует после перерыва.

* * *

Артур слышал, как Патриция Треймор спускалась по лестнице. Он осторожно выбрался из шкафа, на цыпочках подкрался к двери и прислушался к приглушенному бормотанию телевизора внизу. Он боялся, что она позовет друзей, чтобы посмотреть программу в их обществе, но девушка была одна.

Впервые за все эти годы он испытывал восторг, ощутив на себе то одеяние, которое ему предназначено носить самим Господом. Повлажневшими от волнения ладонями Артур разгладил мягкую темную ткань. Эта женщина осквернила даже священные одежды. Какое она имеет право носить облачение избранных?

Вернувшись в свое убежище, Артур надел наушники, включил телевизор и настроил его.

Чуть раньше он подключился к кабельной антенне, поэтому четкость не оставляла желать лучшего. Преклонив колени, словно перед алтарем, Артур молитвенно сложил руки и впился взглядом в экран.

* * *

Мисс Тэтчер тоже сидела перед телевизором. Рядом стоял поднос с нетронутым ужином. Предчувствие близкой и неотвратимой беды усилилось, когда Лайла увидела на экране Пэт.

«Пророчество Кассандры, — подумала она с горечью. — Пэт все равно не послушает меня. Она должна немедленно выбраться из этого дома, или ее ждет страшный конец. Еще более ужасный, чем та смерть, что приняли ее родители».

Лайла видела Сэма Кингсли лишь однажды, но он сразу понравился ей. Она чувствовала, как этот человек дорог Пэт. А что, если она поговорит с конгрессменом Кингсли и поделится своими опасениям с ним? Может быть, ей удастся убедить его забрать Пэт к себе, пока темная аура, окутывающая ее дом, не рассеется?

Лайла отодвинула поднос, встала и потянулась к телефонному справочнику.

* * *

Из ресторана Сэм сразу отправился в свой офис. У него было назначено несколько встреч, но он никак не мог сосредоточиться ни на одной из них. Его мысли все время возвращались к разговору за обедом.

Втроем они выстроили целое дело против Тоби Горгона, но Сэм достаточно долго проработал прокурором, чтобы знать: обвинение, основанное на косвенных уликах, в руках умелого адвоката рассыплется, как карточный домик. Да что там адвокат — даже кукла разрушила все их построения. Если Тоби не подстраивал авиакатастрофу, если он не замешан в краже денег из фонда избирательной кампании, если Кэтрин Грэни стала жертвой случайного уличного грабителя, то Абигайль Дженнингс является именно тем, за кого все ее признают: безупречным и достойным кандидатом на второй по значимости государственный пост. Но чем больше Сэм думал о Тоби, тем тяжелее становилось у него не душе.

В двадцать минут седьмого он наконец освободился и сразу же позвонил Пэт. Занято. Сэм быстро запер стол и стал собираться — он хотел попасть домой вовремя, чтобы посмотреть программу.

Телефонный звонок прозвучал, когда он уже был в дверях. Шестое чувство велело ему взять трубку.

Звонил Джек Карлсон.

— Сэм, ты один?

— Да.

— У нас есть кое-какие новости в деле Кэтрин Грэни. Ее сын нашел черновик письма, которое она написала сенатору Дженнингс. Письмо, по всей вероятности, было доставлено адресату вчера. Это впечатляющая улика. Миссис Грэни собиралась разрушить образ сенатора Дженнингс как безутешной вдовы, потерявшей любимого мужа, и подать на нее в суд за клевету, если в ходе передачи сенатор не возьмет обратно свои заявления об ошибке пилота.

Сэм присвистнул:

— Ты хочешь сказать, что Абигайль Дженнингс успела получить это письмо?

— Вот именно. Но это еще не все. У соседей миссис Грэни прошлой ночью была вечеринка. Мы взяли у них список гостей и всех их опросили. Одна парочка пришла поздно, около четверти двенадцатого. Ребята заблудились — никак не могли найти улицу — и решили справиться о направлении у типа, который садился в машину в двух кварталах от дома Кэтрин Грэни. Он поспешил от них отделаться. Машина — черная «тойота» с номерами штата Виргиния. Наши свидетели описали этого человека — он очень похож на Горгона. Девушка даже запомнила массивный черный перстень у него на руке. Мы вызываем его на допрос. Как ты думаешь, не пора ли позвонить в Белый дом?

— Абигайль должна немедленно обо всем узнать, — сказал Сэм. — Я еду к ней. Надо дать ей возможность самой отвести свою кандидатуру. Если она откажется, я лично позвоню президенту. Даже если Абигайль не имела представления о том, чем занимается Тоби, она все равно несет за него моральную ответственность…

— Сомневаюсь, что эта дама когда-либо беспокоилась о моральной ответственности. Если бы Эдгар Гувер был жив, она никогда бы не подобралась так близко к креслу вице-президента… Ты видел вчерашнюю статью в «Трибюн» о ее великой дружбе с конгрессменом Адамсом и его женой?

— Видел.

— А что ты думаешь о слухах, будто роковая ссора произошла из-за другой женщины? Я только перешел на работу в Бюро, когда разразился этот скандал, но когда прочел статью, что-то шевельнулось в подсознании. По какому-то наитию я поднял досье Адамса и обнаружил там докладную записку о новоиспеченном члене конгресса по имени Абигайль Дженнингс. Факты указывают на то, что именно она была этой «другой» женщиной.

* * *

Как Абигайль ни старалась, ей не удавалось расслабиться. Мысль о том, что через несколько часов ее объявят новым вице-президентом Соединенных Штатов, была слишком волнующей, чтобы думать об отдыхе.

Мадам вице-президент, «Эйр форс-2»[13] и особняк на территории бывшей морской обсерватории. Обязанность председательствовать в сенате и представлять президента по всему миру. Через два года президентские выборы. «Я выиграю их, — пообещала себе Абигайль. — Голда Мейр, Индира Ганди, Маргарет Тэтчер. Абигайль Дженнингс. Звучит ничуть не хуже».

В свое время кресло в сенате знаменовало огромный рывок вперед. В тот вечер, когда ее избрали, Лютер сказал: «Ну, Абигайль, вы стали членом самого элитарного клуба в мире».

А сегодня она сделает еще один гигантский шаг вверх и станет вторым лицом государства.

Абигайль решила надеть костюм-тройку: шелковую блузку с юбкой и вязаный жакет — все в розово-серых тонах. Она будет отлично смотреться на телевизионных экранах.

Вице-президент Абигайль Дженнингс…

Шесть пятнадцать. Абигайль встала с шезлонга, подошла к туалетному столику и причесалась. Легкими движениями наложила тени, подвела глаза тушью. Щеки горели от возбуждения — румяна сегодня не понадобятся. Абигайль решила переодеться заранее, чтобы после программы отрепетировать свою речь и лишь после этого отправиться в Белый дом.

Она надела костюм, украсила жакет золотой брошью с бриллиантом. Самый большой экран был у телевизора, стоявшего в библиотеке, и Абигайль решила пойти туда.

— В эфире передача из серии «Женщины в правительстве». Оставайтесь, пожалуйста, с нами, — услышала она голос диктора.

Заснеженный Эйпл-Джанкшен казался милым провинциальным городком — под белым покрывалом запущенность и обветшалость зданий почти не бросалась в глаза. Абигайль задумчиво рассматривала дом Сондерсов. Она помнила, как миссис Сондерс приказала ей спуститься со ступенек парадного и пройти по дорожке к черному ходу. Ну что ж, Абигайль заставила эту злобную ведьму дорого заплатить за свою ошибку.

Если бы Тоби не придумал, как раздобыть денег на Рэдклиф, где бы она была сейчас?

Сондерсы были должны мне эти деньги, сказала она себе. Двенадцать лет унижений в их проклятом доме стоили большего!

Просматривая кадры свадебного приема, фрагменты времен первой избирательной кампании, съемку похорон Вилларда, она вспомнила, как ликовала, когда Джон Кеннеди решил попросить губернатора назначить ее на место Вилларда.

Звон дверного колокольчика испугал Абигайль. Она никого не ждала. Неужели кто-нибудь из репортеров настолько обнаглел, что позволил себе ломиться в ее дом? Абигайль попыталась не обращать внимания на этот звук, но он превратился в назойливую трель, и она все-таки поспешила к двери.

— Кто там?

— Сэм.

Абигайль открыла. Конгрессмен Кингсли был мрачен как туча, но она едва взглянула на него.

— Сэм, почему ты не смотришь программу? Пойдем. — Она схватила его за руку и потащила в библиотеку. На экране Лютер интересовался ее мнением об усилении безопасности авиалиний.

— Абигайль, мне нужно поговорить с тобой.

— Сэм, ради Бога! Ты что, не дашь мне спокойно посмотреть передачу обо мне самой?

— Дело не терпит отлагательств. — Под аккомпанемент телевизора Сэм рассказал, зачем пришел. Абигайль слушала и взгляд ее становился все более недоверчивым.

— Ты хочешь сказать, что Тоби мог убить эту Грэни? Да ты сошел с ума!

— В самом деле?

— У него было свидание. Его официантка может подтвердить, что была с ним.

— Два свидетеля точно описали Тоби. А письмо, которое послала тебе Кэтрин Грэни, и стало мотивом для убийства.

— Какое письмо?

Они уставились друг на друга, и ее лицо побелело.

— Твою почту сначала просматривает Тоби, не так ли, Абигайль?

— Да.

— И вчера, конечно, именно он достал ее из ящика?

— Да.

— И что он принес?

— Обычный мусор. Подожди минутку. Ты не смеешь обвинять Тоби за его спиной. Предъяви обвинения, глядя ему в глаза.

— Тогда позвони ему, пусть придет сюда. Все равно его вот-вот вызовут на допрос.

Сэм наблюдал за Абигайль, когда она набирала номер, и бесстрастно отметил изысканность и красоту ее костюма.

«Оделась для визита в Белый дом по случаю назначения», — подумал он.

Абигайль несколько секунд прислушивалась к длинными гудкам.

— Похоже, Тоби отлучился на время. Но он где-то здесь, поскольку знает, что я вот-вот позвоню. — Ее голос увял, потом стал чрезмерно оживленным. — Сэм, ты не можешь верить тому, что сказал. Это Пэт Треймор тебя науськивает. Она с самого начала старалась мне навредить.

— Пэт Треймор не имеет никакого отношения к тому, что Тоби Горгона видели неподалеку от дома Кэтрин Грэни.

В этот момент на экране Абигайль объясняла свое отношение к нормам безопасности в авиации: «Я овдовела потому, что мой муж нанял самый дешевый самолет, какой только мог найти…»

Сэм кивнул в сторону телевизора:

— Этого заявления хватило бы, чтобы Кэтрин Грэни отправилась завтра утром в редакцию какой-нибудь газеты, и Тоби это знал. Абигайль, если президент созвал сегодняшнюю пресс-конференцию, чтобы представить тебя как вице-президента, ты обязана позвонить ему и попросить отложить назначение, пока все не прояснится.

— Ты понимаешь, что говоришь?! Да какое мне дело до того, что Тоби видели в двух кварталах от дома убитой женщины? Что это доказывает? Может быть, в Ричмонде живет его пассия или там действует подпольный карточный клуб. Скорее всего Тоби просто не отвечает на звонки. И зачем только я впустила тебя!

Чувство надвигающейся опасности захлестнуло Сэма. Вчера Пэт говорила ему, что Тоби стал относиться к ней враждебно, и она нервничает, когда он рядом. Абигайль несколько минут назад сказала, что Пэт пытается навредить ей. Наверняка так считает и Тоби. Сэм схватил Абигайль за плечи:

— Есть ли у Тоби основания предполагать, что Пэт представляет для тебя угрозу?

— Сэм, прекрати! Отпусти меня! Просто он, как и я, был огорчен, когда поднялась шумиха в связи с этими угрозами. Но в конце концов все обернулось к лучшему. Он даже считает, что Пэт оказала мне любезность.

— Ты уверена?

— Сэм, где твой здравый смысл? Тоби никогда не видел Пэт Треймор до прошлой недели.

Тоби никогда не видел Пэт Треймор до прошлой недели!

Но ведь это неправда — Тоби знал Пэт, когда она была маленькой. Мог ли он узнать ее? «Прости меня, милая, — подумал Сэм. — Но я должен ей это сказать».

— Абигайль, Пэт Треймор — дочь Дина Адамса, Кэрри.

— Пэт Треймор — Кэрри? — Глаза Абигайль расширились от ужаса. Потом она оправилась от потрясения. — Это вздор! Кэрри Адамс давно умерла.

— Говорю тебе, Пэт Треймор — это Кэрри Адамс! Мне сказали, что у тебя был роман с ее отцом и ты могла стать детонатором роковой ссоры. Пэт начала вспоминать фрагменты той ночи. Есть у Тоби причины бояться за тебя или за себя, если она сумеет восстановить всю картину трагедии?

— Нет, — отрезала Абигайль. — Мне все равно, вспомнит ли она, что видела меня. В том, что случилось, моей вины нет.

— А Тоби — как насчет Тоби? Где был он?

— Она не видела его. Он сказал мне, что, когда вернулся за моей сумочкой, она уже была без сознания.

Смысл ее слов громом обрушился на обоих. Сэм побежал к двери. Абигайль на подкашивающихся ногах — за ним.

* * *

Артур смотрел, как Глорию в наручниках выводят из зала суда после оглашения вердикта «виновна». Вот ее показали крупным планом. Ошеломленное лицо лишено выражения, боль и непонимание в глазах. По щекам Артура покатились слезы. Закрыв лицо руками, он слушал, как Лютер Пелхэм рассказывал о нервном срыве Глории, условно-досрочном освобождении по состоянию здоровья и ее исчезновении девять лет назад. А затем, не веря своим ушам, Артур понял, что произошло самое ужасное: «Вчера, сославшись на невыносимый страх перед возможностью быть узнанной, Элеонор Браун сдалась полиции. Сейчас она содержится под стражей и ожидает перевода в федеральную тюрьму, где будет находиться до окончания срока наказания», — произнес Пелхэм.

Глория сдалась полиции! Она нарушила обещание! Нет, она была вынуждена нарушить это обещание, потому что была уверена: эта передача неизбежно приведет ее к аресту. Артур знал, что никогда больше не увидит свою духовную дочь.

Голоса ангелов, гневные и негодующие, взывали к возмездию. Артур внимал им, стиснув кулаки. Когда голоса смолкли, он сорвал наушники. Не потрудившись сдвинуть полки, чтобы скрыть свое убежище, он поспешил к лестнице и спустился вниз.

* * *

Застыв в неподвижности, Пэт впилась глазами в экран. Там она только что начала читать письмо: «Билли, дорогой…»

— Билли, — прошептала она. — Билли…

Пэт жадно всматривалась в потрясенное лицо Абигайль Дженнингс. С какой силой она стиснула руки, прежде чем железное самообладание помогло ей снова овладеть собой, чтобы нежно улыбнуться и продемонстрировать всей стране глаза, полные печали.

Теперь Пэт не сомневалась, что когда-то уже видела лицо Абигайль, искаженное мукой.

«Билли, дорогой…» «Билли, дорогой…»

— Ты не должна называть маму «Рени».

— Но папочка зовет тебя «Рени»…

Как Абигайль набросилась на нее, когда остановились камеры!

«Где вы его взяли? Что вы пытаетесь со мной сделать?»

Затем раздался крик Тоби: «Все в порядке, Эбби. Нет ничего плохого в том, что люди услышат твое последнее письмо к мужу».

К мужу. Вот о чем он пытался предупредить ее.

Снимок Абигайль и отца, сделанный на пляже; их руки соприкасаются.

Это Абигайль позвонила в дверь в ту ночь, это она пронеслась мимо отца с искаженным от горя и гнева лицом.

— Ты не должна называть маму «Рени» и не должна называть папу «Билли».

Дин Билли Адамс. Ее отец, а не Виллард Дженнингс, — вот кто такой Билли!

Письмо! Она обнаружила его на полу библиотеки в тот день, когда впопыхах прятала личные бумаги отца от Тоби. Оно выпало из ее архива, а не из архива Абигайль.

Абигайль была здесь в ту ночь. Она и Дин Адамс — Билли Адамс — были любовниками. Ускорила ли она трагическую развязку?

Маленькая девочка съежилась в постели, закрыла ладонями уши, чтобы заглушить сердитые голоса.

Выстрел.

Папочка! Папочка!

«И тогда я бросилась вниз. Я споткнулась о мамино тело. Там, в гостиной, был кто-то еще. Абигайль? О Боже, могла ли Абигайль Дженнингс находиться там, когда я вбежала в комнату?»

Дверь на веранду была открыта.

Раздался телефонный звонок, и в то же мгновение погасла люстра. Пэт вскочила и, услышав шорох, стремительно обернулась. Освещенный мигающими огоньками рождественской елки, на нее бросился призрак — высокая тощая фигура монаха с неестественно гладким лицом, серебряными волосами и горящими бирюзовыми глазами.

* * *

Тоби ехал в направлении Джорджтауна, то и дело поглядывая на спидометр. Сегодня вечером ему не светит получить штраф за превышение скорости. Он подождал, пока начнется программа, и только потом уехал. Тоби знал, что эти полчаса Абигайль проведет у телевизора. Если же она позвонит ему после передачи, он может сказать, что возился в гараже, осматривал машину.

А ведь его с самого начала беспокоило сомнение: казалось, что он где-то встречался с Пэт Треймор. Было в этой девушке что-то неуловимо знакомое. Двадцать с лишним лет назад он не стал проливать слез, когда прочел, что Кэрри Адамс «скончалась от ран». Конечно, трехлетнего или четырехлетнего ребенка в суд не вызовешь, но все равно ее смерть была ему на руку.

Эбби оказалась права: Пэт Треймор копала под них с самого начала. Но это ей даром не пройдет.

Тоби въехал в Джорджтаун, на Эн-стрит, повернул на Тридцать первую, доехал до Эн-стрит, свернул направо. Он знал, где припарковать машину. Ему уже приходилось делать это прежде.

Земельный участок Пэт растянулся на полквартала. Тоби оставил свою «тойоту» за ближайшим углом и вернулся назад. Не обращая внимания на замок калитки, он лихо перемахнул через забор и растаял в тени деревьев.

Как Тоби ни старался, он не мог отогнать воспоминание о другой ночи в этом доме: он тащит Эбби на улицу, зажимая ей рот, чтобы не кричала; как укладывает ее на заднее сиденье машины и слышит стон: «Там моя сумка…» И Тоби возвращается…

Медленно пробравшись под деревьями к дому, Тоби обошел его и оказался на веранде, в двух шагах от двери. Вытянув шею, он осторожно заглянул внутрь.

Кровь застыла у него в жилах. Пэт Треймор лежала на диване со связанными руками и ногами, с кляпом во рту. Подле нее, спиной к двери, стоял на коленях священник или монах и зажигал свечи в серебряных канделябрах. Какого дьявола этот тип собирается делать? Мужчина обернулся, и у Тоби появилась возможность разглядеть его получше. Это был не настоящий священник — то, что Тоби впотьмах принял за сутану, оказалось чем-то вроде халата. Выражение лица лжемонаха напоминало Тоби одного соседа, который много лет назад слетел с катушек.

Сквозь стекло было слышно, как этот псих орет на Пэт Треймор. Тоби прислушался.

— Ты не вняла моим предупреждениям! Ты сама сделала выбор!

Предупреждения! А они-то решили, что Пэт Треймор выдумала эту историю с телефонными звонками и вторжением. Но если это все-таки правда, то…

Незнакомец отнес подсвечники к рождественской елке и поставил их под нее.

Он хочет поджечь дом! Пэт Треймор окажется в ловушке. Значит, все, что остается сделать ему, Тоби, — это сесть в машину и поехать домой.

Тоби вжался в стену. Незнакомец направился к дверям веранды. А что, если и его тело потом обнаружат? Всем известно, что Пэт Треймор угрожали. Если дом сгорит, а ее найдут вместе с этим типом, поймут, что он преследовал ее, на этом история закончится. И никаких тебе расследований, никаких разговоров о том, что кто-то видел чужую машину, припаркованную по соседству.

Тоби услышал щелчок замка. Облаченный в халат незнакомец открыл дверь веранды, потом повернулся — бросил последний взгляд на свою жертву. Тоби беззвучно придвинулся и встал у него за спиной.

* * *

Глядя на титры, завершающие программу, миссис Тэтчер снова набрала номер конгрессмена Кингсли. И опять безуспешно. Ей никто не ответил. Тогда она решила еще раз позвонить Пэт. После дюжины звонков Лайла положила трубку и подошла к окну. Машина Пэт по-прежнему стояла на подъездной дорожке. Лайла была уверена, что девушка дома. Женщина напряженно всмотрелась в темноту, и ей показалось, что она видит красноватое сияние в окне дома Пэт.

Может быть, позвонить в полицию? Но возможно, что Пэт как раз сейчас приблизилась к разгадке, и опасность, которую ощущает Лайла, не физического, а духовного свойства? Пэт отчаянно стремилась понять, почему кто-то из родителей так жестоко с ней обошелся. А если правда была еще страшнее, чем она думала?

Как поступит полиция, если Пэт откажется открыть дверь? Никто не станет вламываться в дом только потому, что у ясновидящей дурные предчувствия. Миссис Тэтчер по опыту знала, с каким презрением полицейские часто относятся к экстрасенсам.

Она стояла у окна, ощущая беспомощность и глядя на черные тучи, которые обволакивали дом напротив.

* * *

Двери веранды. Они были открыты в ту ночь. Она подняла голову и бросилась к человеку, которого увидела. Это был Тоби, ее друг. Он часто качал Кэрри на коленях и дарил деревянных лошадок. Вдруг он высоко поднял ее и… бросил.

Тоби… Это был Тоби.

Сейчас он стоял на веранде позади Артура Стивенса…

Артур почувствовал чье-то присутствие и резко обернулся. В ту же секунду Тоби ударил его ребром ладони по горлу. С приглушенным криком, больше похожим на всхлип, Артур влетел в комнату и рухнул у камина. Глаза его закатились, голова безвольно свесилась.

Тоби вошел в гостиную. Пэт съежилась при виде огромных толстых ног в черных брюках, массивного тела и мощных рук.

Он склонился над ней.

— Ты все знаешь, не так ли, Кэрри? Как только я тебя вычислил, сразу понял, зачем ты здесь крутишься. Я сожалею о том, что случилось той ночью, но я должен был позаботиться об Эбби. Она сходила с ума по Билли. Когда Эбби увидела, что твоя мать застрелила его, она потеряла сознание. Если бы мне не пришлось вернуться за ее сумкой, клянусь, я бы тебя не тронул. Я просто хотел, чтобы ты заткнулась на время. Но сейчас ты копаешь под Абигайль, и мне снова придется заставить тебя замолчать. И сделать это сейчас мне будет гораздо легче, Кэрри. Все знают, что тебе угрожали. Я и не рассчитывал, что мне так повезет! Теперь этого психа найдут рядом с тобой, и у полиции не возникнет никаких вопросов. Ты задавала слишком много вопросов — тебе об этом известно?

Тут еловые ветки вспыхнули, с треском посыпались искры. К потолку поднялись клубы дыма.

— Через несколько минут от этой комнаты ничего не останется, Кэрри. Ну, мне пора возвращаться. Сегодня у Эбби великий день. — Он похлопал Пэт по щеке. — Прощай.

Пламя уже охватило все дерево. Когда Тоби закрыл за собой двери веранды, начал дымиться ковер. От едкого дыма запершило в горле, глаза неудержимо слезились. Она вот-вот задохнется. Перекатившись на край дивана, Пэт упала на пол и стукнулась лбом о ножку столика для коктейлей. Всхлипнув от боли, она, извиваясь, поползла к коридору. Из-за того, что руки и ноги были связаны, она двигалась едва-едва. Кое-как ей удалось перевернуться на спину. Упираясь руками в пол, она из последних сил перемещалась вперед. Тяжелый махровый халат мешал ей, ноги беспомощно скользили по ковру.

На пороге гостиной Пэт замерла. Если она сумеет закрыть дверь, это позволит выиграть время и преградить путь огню.

Пэт перевалилась через порог, ободрав кожу на запястьях. Скрючившись, она просунула плечо между дверью и стеной, толкнула изо всех сил и услышала, как лязгнула защелка. Коридор уже наполнился дымом. Если она ошибется дверью и попадет в библиотеку, у нее не останется ни единого шанса.

Чтобы не отклониться в сторону, Пэт нащупала плинтус и дюйм за дюймом поползла к входной двери.

Глава 42

Миссис Тэтчер сделала еще одну безуспешную попытку дозвониться до Пэт. На этот раз она попросила телефонную станцию проверить номер. Телефон работал нормально.

Она не могла больше ждать. Там, несомненно, происходит что-то ужасное. Лайла набрала номер полиции. В конце концов можно сказать, что она заметила какого-то подозрительного бродягу рядом с домом. Но когда дежурный сержант взял трубку, Лайла не смогла произнести ни слова — горло сдавило от удушья, ноздри вдохнули едкий запах дыма, запястья и лодыжки пронзила боль. Сержант нетерпеливо повторил свое имя, и к Лайле наконец вернулся голос.

— Три тысячи по Эн-стрит, — истошно закричала она. — Патриция Треймор умирает! Патриция Треймор умирает!

* * *

Сэм гнал машину, не обращая внимания на светофоры. Он надеялся, что полицейские, возмущенные нарушением правил дорожного движения, обеспечат ему эскорт. Рядом с ним, прижимая к губам ладони, неподвижно сидела Абигайль.

— Абигайль, я хочу знать правду. Что случилось в ночь гибели Дина и Рени Адамс?

— Билли обещал получить развод. В тот день он позвонил мне и признался, что не сможет сделать это… что решил попытаться спасти свой брак… Он сказал, что не в силах оставить Кэрри… Я думала, что Рени в Бостоне, и поехала к нему… Рени обезумела, когда увидела меня. Она каким-то образом узнала о нас… Билли хранил в столе пистолет. Она схватила его и направила на себя… Билли пытался вырвать у нее пистолет… раздался выстрел… Сэм, это был какой-то кошмар. Он умер на моих глазах!

— Так кто же убил ее? Кто?

— Она покончила с собой. — Абигайль зарыдала. — Тоби понял, что стряслась беда. Он видел все с веранды и вытащил меня из комнаты, и затем усадил в машину. Сэм, я была в шоке. Я не понимала, что происходит. Последнее, что я помню, — Рени стоит над телом и держит пистолет. А Тоби… Ему пришлось вернуться за моей сумкой. Сэм, клянусь тебе, я слышала второй выстрел до того, как он вошел в дом. Я ничего не знала о Кэрри. Только на следующий день Тоби сказал, что девчонка, должно быть, спустилась сразу после нашего ухода, и Рени оттолкнула ее, чтобы она не помешала ей выстрелить. Но Тоби не знал, что Кэрри серьезно ранена.

— Пэт помнит, как споткнулась о тело матери.

— Нет. Это невозможно. Она не могла…

Под визг покрышек они свернули на Висконсин-авеню.

— Ты всегда верила Тоби, — напустился на Абигайль Сэм. — Потому что хотела ему верить. Так тебе было удобнее. Ты действительно поверила, что авиакатастрофа — несчастный случай, Абигайль? Своевременный случай? Ты верила Тоби и тогда, когда подтвердила его показания после похищения денег?

— Да… да…

Улицы были забиты пешеходами. Толпы посетителей вливались в рестораны. Сэм остервенело давил на клаксон. Он промчался по Эн-стрит, пересек Тридцать первую, свернул на Эн-стрит и ударил по педали тормоза. Их швырнуло вперед.

— О, мой Бог, — прошептала Абигайль.

Пожилая женщина, взывая о помощи, молотила кулаками по парадной двери дома Пэт. Под завывание сирены к ним неслась полицейская машина.

Дом был объят пламенем.

* * *

Тяжелой рысцой Тоби пробежал через двор. Все, дело сделано, и никаких концов… Нет больше вдовы пилота, ополчившейся на Абигайль. Нет больше Кэрри Адамс с ее воспоминаниями о событиях давно минувшей ночи.

Нужно поторапливаться, пока Эбби не хватилась его. Она должна приехать в Белый дом вовремя.

Кто-то завопил: «На помощь!» Должно быть, заметили дым. Тоби услышал полицейскую сирену и прибавил ходу.

Он как раз добежал до забора, когда мимо пронеслась машина и тут же повернула за угол. Раздался визг тормозов, хлопнула дверца, и Тоби услышал мужской крик:

— Пэт!

Сэм Кингсли! Нужно немедленно сматываться отсюда. Вся задняя часть дома начала оседать. Кто-нибудь может увидеть его.

— Не в эту дверь, Сэм! Назад… Назад!

Тоби упал с забора. Эбби. Это голос Эбби. Она бежала вдоль торца дома, направляясь к веранде. Тоби кинулся ей наперерез.

— Эбби, ради Бога, держись отсюда подальше.

Ее глаза были дикими. Запах дыма пропитал вечерний воздух. Боковое окно лопнуло, и пламя с ревом вырвалось наружу.

— Тоби, где Кэрри? — Она ухватилась за лацканы его пиджака.

— Я не понимаю, о ком ты говоришь.

— Тоби, тебя видели у дома миссис Грэни прошлой ночью.

— Эбби, заткнись! Прошлым вечером я ужинал со своей подружкой. Ты видела, как я вернулся домой в половине одиннадцатого.

— Нет, не видела.

— И все-таки ты видела меня, Эбби.

— Значит, это правда… То, что рассказал мне Сэм…

— Эбби, не копай под меня. Я забочусь о тебе. Ты заботишься обо мне. Так было всегда, и ты об этом знаешь.

Мимо пронеслась еще одна полицейская машина с включенной мигалкой.

— Эбби, я должен убираться отсюда. — В голосе Тоби не было страха.

— Кэрри в доме?

— Это не я устроил пожар. Я вообще до нее пальцем не дотронулся.

— Она там?

— Да.

— Ты кретин! Тупой самонадеянный кретин! Вытащи ее сейчас же! — Она замолотила кулаками по его груди. — Ты слышишь меня? Спаси ее! — Пламя вырвалось, пробив крышу. — Делай, что тебе говорят! — закричала Абигайль.

Несколько секунд они стояли, испепеляя друг друга взглядами. Потом Тоби, сдавшись, пожал плечами и неуклюже побежал по заснеженному газону через сад, обратно к веранде. Когда он вышиб ногой дверь, на улицу с воем ворвались пожарные машины.

Его обдало невыносимым жаром. Сняв пиджак, Тоби обмотал голову и плечи. «Она лежала на диване, где-то справа от двери… Это все потому, что она дочка Билли, — думал он. — Я сделал это ради тебя, Эбби. Но теперь нам не выкрутиться…»

Тоби добрался до дивана, провел по нему рукой. Он ничего не видел. Кэрри здесь не было.

Тоби попытался ощупать пол рядом. Над головой раздался страшный шум и что-то угрожающе затрещало. Нужно выбираться отсюда — дом может рухнуть в любую секунду.

Тоби, спотыкаясь, двинулся к дверям. Единственным ориентиром служил поток холодного воздуха. Вдруг на него обрушился кусок штукатурки. Тоби потерял равновесие и упал. И тут его руки коснулись человеческого тела. Он ощупал лицо. Это не она, а тот псих.

Тоби с трудом поднялся и почувствовал, что пол под ногами содрогнулся. В следующее мгновение рухнул потолок.

На последнем дыхании он прошептал: «Эбби!» Хотя знал, что на этот раз даже она ему не поможет…

* * *

Отталкиваясь руками и извиваясь, Пэт дюйм за дюймом продвигалась по коридору. Половицы становились нестерпимо горячими, едкий дым жег глаза и кожу. Сейчас она уже не могла определить, где плинтус, и не знала, где находится. Все бесполезно. Она сгорит заживо.

И тогда она услышала голос… голос Лайлы, зовущей на помощь… Пэт изогнулась и поползла на звук. Грохот в задней части дома сотряс пол. Стены рушатся. Пэт почувствовала, что теряет сознание… Ей суждено умереть в этом доме.

Пэт боролась с темнотой, затапливающей сознание, и в этот момент услышала какофонию ударов, звук расщепляющегося дерева. Кто-то пытается выломать дверь, похоже, она почти добралась до входа! Струя холодного воздуха. Столбы пламени и дыма, гудя, устремились в пролому… Сердитые мужские крики:

— Слишком поздно. Туда нельзя!

Вопль Лайлы:

— Помогите ей, помогите!

Отчаянное, яростное:

— Пропустите меня! — Это Сэм.

Сэм… Сэм… Кто-то пробегает мимо… Сэм выкрикивает ее имя. Из последних сил Пэт поднимает ноги и ударяет ими по стене.

Он оборачивается. В свете пламени замечает ее, подхватывает на руки и выбегает из горящего дома.

* * *

Улицу заполнили пожарные машины и патрульные автомобили. Потрясенные зеваки жались друг к другу. Застыв, словно статуя, Абигайль стояла рядом с машиной «скорой помощи». Над Пэт склонились врачи. Опустившись на колени возле носилок, Сэм гладил ее руку. Бледная, дрожащая Лайла никак не могла оторвать глаз от девушки.

— Пульс приходит в норму, — сказала медсестра.

Пэт зашевелилась, попыталась сдернуть кислородную маску.

— Сэм…

— Я здесь, милая.

Абигайль дотронулась до его плеча, и он поднял голову. Ее лицо почернело от копоти, костюм, который она надела для приема в Белом доме, помялся и испачкался.

— Я рада, что Кэрри жива, Сэм. Позаботься о ней как следует.

— Это я и собираюсь сделать.

— Хочу попросить какого-нибудь полисмена подвезти меня к телефону, хотя я еще не знаю, как скажу президенту, что собираюсь покончить с карьерой политика. Дайте мне знать, чем я могу помочь Элеонор Браун.

Абигайль медленно побрела к ближайшему полицейскому автомобилю. Кто-то из зевак узнал ее, из толпы посыпались изумленные восклицания. Перед сенатором расступились люди. Кто-то захлопал, кто-то завопил: «Ваша программа замечательная, сенатор! Мы любим вас! Мы хотим, чтобы вы стали вице-президентом!»

Подойдя к машине, Абигайль обернулась и с вымученной улыбкой заставила себя в последний раз ответить на приветствия своих избирателей.

Глава 43

Двадцать девятого декабря в девять часов вечера президент вступил в Восточный зал Белого дома, где с минуты на минуту должна была начаться пресс-конференция, отложенная два дня назад.

— Я все гадаю, зачем это мы здесь собрались, — словно невзначай заметил глава государства, подойдя в микрофону. Зал взорвался смехом.

Президент выразил сожаление по поводу преждевременной отставки своего заместителя, потом перешел к главному:

— Есть много выдающихся законодателей, способных с успехом заменить меня, если по какой-то причине я буду вынужден оставить свой пост досрочно. Однако, заручившись горячим одобрением лидеров всех фракций правительства, я предлагаю кресло вице-президента человеку, который займет уникальное место в истории нашей страны. Леди и джентльмены, с огромным удовольствием представляю вам первую женщину — вице-президента Соединенных Штатов Америки, сенатора от Висконсина Клер Лоуренс!

Все присутствующие под гром аплодисментов вскочили с мест.

* * *

Тесно прижавшись друг к другу, сидя на кушетке в квартире Сэма, Пэт и Сэм смотрели по телевизору пресс-конференцию.

— Интересно, видит ли это Абигайль? — вслух подумала Пэт.

— Думаю, да.

— А знаешь, ведь она не нуждалась в сомнительной помощи Тоби — она могла всего достичь сама.

— Ты права. И это самое грустное во всей истории.

— Что с ней теперь будет?

— Она уедет из Вашингтона. Но не сбрасывай ее со счетов. Абигайль сломить непросто. Она непременно начнет бороться за свое возвращение. И добьется своего — на сей раз без помощи этого головореза.

— Она сделала столько хорошего, — печально заметила Пэт. — Во многих отношениях она действительно была той женщиной, которую я себе представляла.

Они дослушали до конца благодарственную речь Клер Лоуренс, потом Сэм помог Пэт встать.

— Знаешь, с опаленными бровями у тебя невероятно изумленный вид. — Он нежно прикоснулся к ее лицу. — Ты рада, что выписалась из больницы?

— Еще бы!

Он едва не потерял ее. И как только ему могло прийти в голову, что он может жить без этой девушки? Пэт смотрела на него доверчиво, но с некоторой тревогой.

— Что будет с Элеонор? — спросила она. — Ты ничего не сказал, а я боялась спрашивать.

— Я не собирался ничего от тебя скрывать. Исправленные показания Абигайль вкупе со всем прочим, что мы имеем на Тоби, полностью реабилитируют Элеонор. А как ты? Что ты чувствуешь по отношению к родителям теперь, когда знаешь правду?

— Я рада, что стрелял не отец. Жалею маму. Счастлива, что ни один из них не причинил мне вреда той ночью. Я стала лучше понимать людей. По крайней мере надеюсь, что это так.

— Подумай вот о чем: если бы твои родители не встретились когда-то, ты не появилась бы на свет, и я был бы обречен провести остаток своей жизни в доме, похожем на… как ты тогда выразилась?.. на вестибюль мотеля?

— Вроде того.

— Что ты решила насчет работы?

— Не знаю. Лютер, кажется, искренне хочет, чтобы я осталась. Наверное, из-за того, что программу хорошо приняли. Он просит меня подумать о сценарии передачи, посвященной Клер Лоуренс, а впоследствии рассчитывает добраться и до первой леди. Это могучий соблазн. Он клянется, что обеспечит мне полный творческий контроль над моими проектами. А если ты будешь рядом, то вряд ли он станет ко мне приставать.

— Пусть только попробует! — Сэм обнял Пэт и заметил проблеск улыбки в ее глазах. — Иди сюда. Тебе всегда нравилось смотреть на воду. — Они подошли к окну. Ночь была пасмурной, но Потомак блестел в лучах прожекторов Центра имени Кеннеди. — Никогда не думал, что мне доведется такое пережить — увидеть горящий дом и узнать, что ты в нем, — сказал он, еще крепче прижал ее к себе и поцеловал. — Я не могу без тебя, Пэт. Ни теперь, ни завтра, ни через двадцать лет. И я не собираюсь больше тратить время впустую. Что ты скажешь насчет медового месяца в Кэнил-Бей на следующей неделе?

— Побереги деньги — я предпочитаю вернуться на мыс.

— В «Эбб Тайд»?

— Ты угадал. Но только учти, — она подняла на него глаза, и ее улыбка стала сияющей, — на этот раз мы полетим домой одним самолетом!

Примечания

1

Букки — букмекер (сленг.). — Здесь и далее примеч. перев.

2

Камелот — замок короля Артура: здесь, видимо, — окружение президента Кеннеди. Докамелотовские времена — годы, предшествующие правлению Кеннеди.

3

Биг Эйпл — Большое Яблоко, шутливое название Нью-Йорка.

4

«Мэйфлауер» — корабль, на котором в Америку прибыли первые поселенцы из Англии.

5

Отпуск, предоставляемый преподавателям раз в семь лет для научной работы и повышения квалификации.

6

ХАМЛ — Христианская ассоциация молодых людей.

7

Лоббисты — представители контор и агентств, монополий, различных организаций при законодательных органах США, оказывающие воздействие на законодателей и чиновников в пользу принятия того или иного решения.

8

«Эйр форс-1» — личный самолет президента США.

9

Библейский пояс — Юг и Средний Запад США.

10

Договоренность между судом и подсудимым о том, что последний признается в совершении менее тяжкого преступления и получит минимальное наказание, а суд обязуется не рассматривать более тяжкое обвинение.

11

ФУА — Федеральное управление авиации.

12

Форт-Нокс — место хранения национального золотого запаса США.

13

«Эйр форс-2» — название личного самолета вице-президента США.

Content

Мэри Хиггинс Кларк
Соглядатай

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Примечания